Ник Харкуэй

Гномон

© Copyright © Nick Harkaway 2017

© Ефрем Лихтенштейн, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Тому,

моему сыну

Вау

Впервые громко заданный вопрос в обратном, нежели прежде, порядке и явился сигналом надвигающейся революции.

Рышард Капущинский. Император [1]

DCAC:/

3455 6671 1643 2776 6655 5443 2147

7654 5667 7122 7543 1177 7666 5543

2511 7656 7711 2331 6542 2111 7776

6543 6221 7671 1223 4427 6533 2221

7671 1223 4427 6533 2221 7671 1223

4427 6533 2221 1177 6547 3321 7122

3345 5317 6443 3322 2117 6514 4322

3445 5677 5321 6655 [. .]

Мысли на экране

– Смерть подозреваемого, находившегося под арестом, – говорит инспектор Нейт, – очень серьезное дело. Все до одного сотрудники программы «Свидетель» сегодня переживают личное поражение.

Она смотрит прямо в камеру, ее искренность физически ощутима. Микродвижения мускулов вокруг рта и глаз анализирует десяток разных программ, оценивающих настроение, и выражение лица подтверждает ее слова. Разумеется, более сложные алгоритмы высматривают признаки ботокса и биоэлектрических стимуляторов, которые могли бы помочь ей изобразить болезненную честность, но никто не ожидает обнаружить подобное – и не обнаруживает.

Бегущая строка на экране показывает результаты онлайн-голосования: 89 % считают, что Свидетель не виноват. Среди остальных львиная доля уверена, что виной всему преступная халатность, но не злой умысел. Личные данные Нейт еще лучше: ее назначили расследовать это дело потому, что показатели неподкупности и беспристрастности у нее самые высокие в базе. В фокус-группе все, кроме самых болезненных параноиков, полагаются на добросовестность Нейт.

Это очень хороший результат, даже несмотря на то, что у Свидетеля и так очень высокая поддержка в обществе. Как бы там ни было, общественность продолжит обсуждать дело Дианы Хантер – что вполне ожидаемо, – пока его не затмит новое убийство.

* * *

Девяносто минут назад: Мьеликки Нейт смотрит на свое утреннее отражение в зеркале и чувствует головокружение от неуверенности. Такое состояние приходит порой, когда видишь собственное лицо со стороны и не можешь его понять. Она повторяет свое имя, тихо, с растущим напором; слышит звук, но не может связать его с личностью, которую чувствует. Она не стала кем-то другим: другой набор слогов или черт не подошел бы лучше. Само посредство телесности и наименования, необходимость быть представленной в биологии и языке не подходит ей в это бессвязное мгновение. Она понимает, что видит лишь остаточный след сна, но это не развеивает ее уверенность – клеточную, неприятно ощутимую в крови и плоти, – что-то пошло не так.

Нейт права. Через несколько минут она примется за работу, и день неизбежно направит ее к запутанному Алкагесту. Всего несколько часов отделяют ее от первой встречи с жутковатым костистым Лённротом, чуть больше недели – от потери веры во всё, во что она верила прежде. Сбрасывая шлепанцы и ступая под душ, находя в животном деле ухода за собой растущее понимание собственного тела и его места в процессе, который и есть она, Мьеликки ступает не только на белый потрескавшийся кафель кабинки, но и на дорогу, что поведет ее без задержек и проволочек к точке кризиса: окончаниям и апокатастасису. Сейчас она это предчувствует, исходя из своих ограниченных знаний в этой точке потока еще не случившихся событий, и это знание столь важно, что его эхо докатывается даже сюда, собирается в спутной струе Чертога Исиды и самого сложного и святого убийства в истории преступности. Сознание Нейт этим утром бледнеет, ибо робко касается собственного продолжения во времени, и это касание делает ее почти – но важнее всего, что не совсем – провидицей. Вместо пророческого видения инспектор получает мигрень, и это мелкое различие позволяет ей занять место в узоре, который рано или поздно приведет ее ко всему, описанному выше, но самым судьбоносным – смертоносным – образом ко мне.

* * *

Я вижу свои мысли на экране

Утром Нейт проснулась как почти каждый день, под треск бессовестно устаревшей техники. Жилье, которое Система выделяет сотрудникам ее ранга, представляет собой просторную квартиру с одной спальней в историческом здании на площади Пикадилли. Старинная неоновая конструкция прямо под окном барахлит и трещит при включении: предсмертный хрип рекламы ХХ века. Нейт уже подала жалобу, но не ждет скорых изменений. Современные машины чересчур совершенны; установлено, что очевидный технический промах в таком хорошем районе успокаивающе влияет на людей и вызывает чувство удовлетворения, которого хватает на несколько дней: придает человечность стране, живущей под управлением компьютера. С цифрами не поспоришь.

Теперь, закончив свое официальное заявление, она прислушивается к гудению неоновых ламп. Подойдя ближе к окну, явственно чувствует, как волоски на руках встают дыбом от статического электричества, но знает – это лишь психосоматическая иллюзия. Нейт возвращается к столу, проводит пальцами по лбу, щекам и носу. От яркого света софитов зудят глаза.

А вот и ее новое дело – MNEITH-GNOMON-10559. Имя выглядит идиотским, пока не разберешься, в каких рамках оно присвоено. Рамки – все для оформления документов и работы следователя. В первую очередь, нужно отметить, что это ее дело, поэтому название начинается с ее имени. Настоящий идентификационный номер указан в конце – 10559, но люди дают вещам имена, а не номера; таким образом Свидетель может контролировать имя, не раскрывая тайны следствия. В данном случае слово «ГНОМОН» случайным образом выбрано из списка. «Дело Хантер» было бы проще, но может найтись преступление, где будет фигурировать другой человек по фамилии Хантер, их не следует смешивать. ГНОМОН нужен, чтобы избежать путаницы: неоспоримое и уникальное наименование. Кроме того, это слово, кажется, обозначает старинный геометрический инструмент для построения правильных углов, квадратный металлический угольник. Как следствие, оно обозначает нечто перпендикулярное всему остальному, например вертикальную часть солнечных часов. Такое имя кажется Нейт подходящим, и это чувство щекочет, будто песок в ботинке. Дело Хантер и вправду стои́т особняком. Она сказала об этом в интервью, но данный сегмент находится в вещании одного канала, TLDR, и пока никто не открыл этот файл. TLDR – фактически архив, существующий на пожертвования довольно состоятельных людей, которые верят в необходимость архивизации.

Инспектор просматривает вводные материалы дела: Хантер – бодрая, упрямая и сварливая пожилая дама с круглыми щеками и дурными манерами, какие, наверное, были в моде, когда ей исполнилось двадцать.

– Вы желаете пройти процедуру устного собеседования, которая может устранить необходимость прямого расследования?

– Не желаю.

– Вы желаете сделать заявление?

– Заявляю, что я не пойду на это по доброй воле. Я считаю это необоснованным вторжением – и очень грубым.

– Мы считаем своей приоритетной задачей относиться к вам с максимальным уважением и заботой, пока вы находитесь у нас. Все сотрудники в рамках исполнения служебных обязанностей будут обращаться с вами предельно вежливо.

Она вздыхает:

– Тогда запишите в протокол, что я – женщина в полном расцвете сил, и эти силы жестоко ограничены властями, которые умирают от жажды и требуют, чтобы я одарила их водами памяти.

– Записано, – сообщает техник, оставшийся равнодушным к внезапному поэтическому обороту.

Инспектор что-то слышит в его голосе: заносчивая бабка, допрос которой наверняка не даст ничего, кроме обычной для старой перечницы мизантропии, вызывает легкое раздражение.

– О да, – соглашается Хантер. – Все записано.

Входят медики, и Хантер обмякает, так что им приходится уложить ее на каталку: старомодное пассивное сопротивление, бессмысленная враждебность. Вдруг она кричит, и медики чуть ее не роняют. Санитары заметно мрачнеют, а она над ними смеется. Ее зубы кажутся ослепительно белыми на фоне темной кожи.

В конце концов ее усаживают в кресло, в вену на тыльной стороне ладони входит игла. Хантер хмурится и усаживается поудобнее, будто готовится к скучному и долгому спору, который она тем не менее намерена затеять.

Инспектор прикасается к клеммам и вздрагивает, когда сознание мертвой женщины накладывается поверх ее собственного: Диана Хантер, покойная. Чем пахнет ее жизнь? Шестьдесят один год, в разводе, детей нет. Училась в Мадригальской академии, затем в Бристольском университете. По профессии администратор, позднее – автор нескольких обскурантистских романов в жанре магического реализма; некоторое время наслаждалась славой, затем ушла в затворничество, далее была всеми забыта. Самая успешная книга – «Сад безумного картографа», в которой читателю предлагается распутать не только загадку, над которой бьется главный герой, но и другую, якобы скрытую в тексте, будто подсказка к гигантскому кроссворду. Самая знаменитая книга – последняя, «Quaerendo Invenietis», изданная чрезвычайно малым тиражом и ставшая своего рода городской легендой со всеми вытекающими последствиями. В «Quaerendo» якобы скрыта сокровенная тайна, опасная для здравого рассудка, или настоящее рабочее заклинание, или душа ангела, или дух самой Хантер. Если прочесть книгу в нужном месте и в нужное время, случится конец света или, может быть, его новое начало, или древние боги вырвутся наконец из своей темницы. Первокурсники с гуманитарных факультетов жадно вгрызались в доступные фрагменты текста, думая, что прикасаются к роковому космическому откровению. Было напечатано всего сто экземпляров «Quaerendo», которые теперь стоят баснословно дорого. И Хантер сумела каким-то образом заставить каждого покупателя пообещать никогда не сканировать ни строчки, так что даже сейчас нет электронного варианта текста; по сути, никакого нет.

Поднялся невиданный ажиотаж, и Хантер стала широко известна в узких кругах. Потом все стихло – когда разные люди прочли книгу, а она не остановила течение времени и даже с ума никого не свела. Иными словами, инспектор склоняется к мысли, что Диана Хантер произвела на свет высокоученую и совершенно бессмысленную чепуху, а затем утомилась от этого и ушла на покой. С тех пор ее вклад в великую английскую литературу ограничился стопкой ворчливых и ругательных писем в местную газету. Если она на самом деле являлась опасной террористкой, прикрытие у нее было самое безупречное и совершенное во всей долгой и грязной истории шпионажа. Вероятнее, она стала одинокой жертвой «идеального шторма» в море алгоритмов, но все равно, хоть это и маловероятно, нельзя исключать вариант, что она не та, кем кажется.

Нейт начинает все сначала.

Я вижу свои мысли на экране

Первая мысль Дианы похожа на острие рыболовного крючка, и Нейт инстинктивно хочет отшатнуться. Шесть неприметных слов заставляют ее сжать зубы, словно в ожидании удара. Фраза на удивление ясная и сильная, будто готова к тому, чтобы ее произнесли. Видимо, Хантер осознанно записывала сообщение. Тогда вопрос: кому? Инспектору Нейт, как следователю? Или воображаемому историку? Почему тон, ясный повествовательный душок мыслей Дианы вызывает тревогу в той части сознания инспектора, которая отвечает за профессиональное недоверие ко всем внешним проявлениям?

Наверное, это подозрительно из-за профессионализма. Нет никаких упоминаний о том, что Диана Хантер прошла особый курс подготовки, который позволил бы ей проявлять такую связность мысли. Запись должна представлять мутное, но правдивое отражение ее настоящей личности: не граненый хрусталь, а скорее полупрозрачный студень, выхваченный из миски. До смерти Хантер собеседование имело минимальный приоритет; проверка ничтожной вероятности, основанной на прямом доносе, где использовалась точная формулировка из закона о доказательствах и уликах, а также некоторых дополнительных факторах, позволивших этой информации получить уровень надежности чуть выше допустимой погрешности. Таких случаев бывает двадцать – тридцать каждый месяц: в целях профилактики проводятся полные расследования, которые для подозреваемого ничуть не страшнее похода к стоматологу; разумеется, криминала не обнаруживают. По статистике, люди, прошедшие такое обследование, выходят наружу более счастливыми, организованными и продуктивными. Частично это объясняется последствиями нейромедицинского ухода после осмотра: что-то вроде сервисного тюнинга. Но, по большей части, это психологический момент. У всех есть секреты, даже теперь – невысказанные самообвинения, боязнь слабости и профнепригодности. Везучих подозреваемых взвешивают на беспристрастных весах и находят достойными. Этот процесс настолько благотворный, что инспектор Нейт сама подумывала обратиться с запросом на такой осмотр.

Но есть что-то неправильное в мысленном голосе Дианы Хантер, даже если инспектор пока не может точно сказать, что именно: какая-то диссинхронность, записанная в знаках, общее значение которых Нейт понимает, но не может уловить. Будто смотришь на красный треугольник и понимаешь, что это предупреждение об угрозе, но не можешь прочесть, что написано внутри.

Расплывчатость человеческого общения – одна из причин того, что в Системе до сих пор существует профессия инспектора Нейт. Статистический анализ и даже программируемая логика способны помочь машинному обучению, но компьютер теряется в диковинных и залихватских просторах человеческой иррациональности. Значение конкретного знака может различаться не только у разных индивидов, но и у одного – в зависимости от времени. Даже настоящие символы символизируют более одного понятия – гигантский неоновый знак у Мьеликки под окном, который омывает лондонскую площадь Пикадилли ностальгическим отблеском старой электрики, происходит из тех времен, когда получить прибыль было просто, а товары соревновались и исключали друг друга. Его собрали вручную в 1961-м, изобразили на нем название компании «Реальная жизнь», продававшей строительные материалы, ставшие ненужными с развитием новых технологий. Большинство товаров, которые продавались тогда в Лондоне, можно было подержать или потрогать и вообще постигнуть одними телесными чувствами. Поэтому неоновый знак – знамя ложной нормальности в эпоху, когда уже всё иначе.

Для человека вроде Дианы Хантер это значит, что Система основана на иллюзиях. Для инспектора Нейт это значит, что, каким бы рациональным ни стал образ жизни, людям все равно нужно искать и находить неожиданное утешение в острых углах реальности. Тут зайдет в тупик и самая изысканная аналитическая программа.

Мьеликки Нейт – восторженная сторонница Системы и программы «Свидетель». Первая – истинно народное правительство, избавленное от грубого вмешательства и посредничества всюду, где возможно: демократия в буквальном смысле, общество вечно идущего плебисцита. Второе – институт, который Британия, вероятно, более всех прочих стран желала отыскать, – идеальная полиция. Более пятисот миллионов камер, микрофонов и сенсоров, принимающих информацию отовсюду, и ни единый миг изначально не открывается никому из живых людей. Беспристрастный, самообучающийся алгоритм Свидетеля просматривает и классифицирует данные и ничего не предпринимает, если того не требует общественная безопасность. Свидетель не похотлив. Машину нельзя подкупить, чтобы получить фотографии известной актрисы в ванне и перепродать их «желтым» газетам. Ее нельзя взломать, вскрыть, отключить или испортить. Она видит, понимает и – изредка – действует, но в прочих случаях остается решительно невидимой.

В щелях, которые не могут охватить камеры, или там, где человеческое животное все еще дико и загадочно, появляются инспекторы – судебные правозащитники государства, построенного на тотальном наблюдении; люди, проверяющие и рассматривающие любое дело, которое превысило порог вмешательства. Большинство дел инспекторов касается случаев предумышленного насилия, деятельности организованной преступности и актов внутреннего и международного терроризма. Иногда случаются и убийства на почве страсти, но большинство из них удается предотвратить, как только проявляется первая дрожь дисфункционального поведения. Свидетель не оставит в стороне нарастающий шквал, известную динамику поступков, не будет прятаться за благопристойной завесой невмешательства в личные дела. Никто больше не живет, опасаясь тех, кого любит. Все равны, все на виду.

Так работает Система, в этом ее смысл. Все граждане понимают ее важность, и каждый вносит свою лепту времени и внимания в дело поддержки правосудия, управления государством, в каждодневную работу по созданию свободного и справедливого общества – и в итоге все выигрывают. Это страна, одновременно община и содружество, и этим – стабильностью, справедливым распределением благ, честным правосудием и, прежде всего, способностью предоставить гражданину личную безопасность на неслыханном прежде уровне – Система обеспечивает себе абсолютную верность инспектора Нейт. Из ее миропонимания идеально вытекает избранная профессия и сама жизнь.

Кстати, о профессии. Нейт поудобнее усаживается в кресле, легонько стучит костяшками по столешнице, бросает привычный взгляд на отметку в верхней части экрана: «Нейт М., детектив-инспектор (категория А)». Она не представляет, что толкнуло ее мать дать дочери финское имя, разве что глубокое и искреннее восхищение чемпионкой-лыжницей, которая лидировала на двух зимних олимпиадах подряд и принесла своей стране девять золотых медалей. «Детектив» – более важная часть; она означает, что Нейт может положиться не только на личное, но и на профессиональное наследие, традицию столь же сильную и старую, как знак «Реальная жизнь», обещавший дома для среднего класса, хорошие школы и овчарку в придачу. Она поступила в новую Национальную академию Свидетеля в Хокстоне, получила направление на ускоренный курс и три года проработала патрульным. На нее мочились пьянчуги, у нее на плече рыдали вдовы, ей призывно свистели строители. По результатам обучения Нейт попала в отдел тяжких преступлений. Она арестовывала наркоторговцев и нечистых на руку банкиров, обратила на себя внимание Системы и всей страны, когда выудила из мусорной корзины мелкую улику и пришла к тому, что затем получило название «Ограбление Картье». В тот же день Нейт подхватила след: высокотехнологичная банда с базой во Франции протаранила дверь в хранилище с драгоценностями и попыталась улететь обратно через Ла-Манш на сверхлегком самолете. Получив информацию от Нейт, средства активного противодействия Системы взяли под контроль навигационные устройства преступников и посадили всю банду на военный аэродром для последующего ареста. Из сетей ушел всего один преступник – специалист по обману систем наблюдения, известный под кличкой Вакса, который выбрал иную стратегию побега и получил убежище в посольстве дружественного государства. Незаконченность этого дела всегда тревожила инспектора Нейт, а Вакса от нечего делать иногда присылал ей издевательские сообщения.

После «ювелирного ареста» она вошла в самое сердце аппарата правосудия. Нейт не канцелярская крыса и не карьеристка. Рано или поздно ее доведут до высших должностей в Свидетеле по одной простой причине: она настоящий офицер полиции.

Нейт держит в руках контактные пульты интерфейса Свидетеля – свои основные инструменты. Как всегда, они кажутся ей очень мужскими, сексуализованными. Оба примерно десять сантиметров в длину, серо-черные, с серебристой полусферой на конце. Она расстегивает рубашку. Левый пульт считывает основные показатели жизнедеятельности и устанавливается на груди, у сердца. Правый она прижимает к виску. Такое устройство выбрано по многим причинам, но Нейт подозревает, что дизайн должен придавать инспектору за работой отдаленное сходство с героями старых черно-белых фильмов, которые пользовались двусоставными телефонами.

Короткие записи с менее сложными эмоциональными и когнитивными состояниями машина может просто накладывать в реальном времени поверх восприятия пользователя. Это быстрый и эффективный подход, но он порождает своеобразное раздвоение зрения, от которого многих – в том числе инспектора Нейт – начинает подташнивать. В любой ситуации, когда следователю необходимо хорошо узнать записанного человека или могут появиться важные нюансы, принято заливать сжатый файл целиком в локальную память в мозгу. Нейт представляет себе его последующую распаковку, будто цветок жасмина в чае раскрывается под действием горячей воды, или как разборку оригами, когда чужой разум восстанавливает первоначальную форму, насколько возможно, в новом физическом пространстве. Такой подход позволяет добиться большей близости с объектом, что полезно для важных дел вроде этого, однако он может испортить здоровый сон распаковкой. Чужая память, конечно, не способна захватить власть над сознанием следователя, как пассажир на заднем сиденье не может заставить машину ехать в Брайтон. В файле записан набор впечатлений, а не вирусная личность, что, впрочем, не останавливает лондонских киноделов от производства бесчисленных фильмов, основанных на таком сюжетном повороте – от ужастиков до комедий, но чаще всего склоняющихся к эротике.

И отнюдь не страх стать кем-то другим заставляет ее замешкаться, пусть всего на миг. Скорее желание поддерживать свой мозг в лучшей форме из возможных, так же, как она старается правильно питаться и высыпаться. Разумеется, Свидетель следит за поведением всех сотрудников, которые часто используют загруженную память, и не позволит случиться ничему плохому. Такие вещи намного спокойнее делать, когда у тебя есть идеальный старший брат, регулярно проверяющий твое состояние. Но, в отличие от настоящего брата, Свидетель не лезет в твою жизнь, он просто всегда здесь. Так что инспектор не слишком беспокоится, выбрав глубокое погружение. Нейт принимает Диану Хантер в свою голову, зная, что Свидетель ее защитит.

Свидетель совершенен, потому что видит все, и его восприятие не ограничивается стенками черепа. В редких случаях, когда необходимо, он может войти в мозг объекта путем хирургического вмешательства и считать правду из первоисточника. Это ключевая причина для существования инспекторов. Машина может выполнить процедуру, но она не живая. Неправильно, чтобы нечто мертвое правило живыми. В конечном итоге надзор нужен не потому, что Свидетель допускает ошибки, а потому, что за наблюдателем должен кто-то наблюдать. Система существует, чтобы служить людям, а не наоборот, и именно людям машина доверяет право – и обязанность – принимать все трудные решения.

Когда файл полностью загрузился в ее память и улегся там, инспектор Нейт отдает машине приказ заново начать воспроизведение и – как всегда, когда она прикладывает второй пульт к виску, – думает о Хамфри Богарте.

* * *

Я вижу свои мысли на экране

На самом деле тут больше одного экрана. Я ими окружена. В этой комнате каждая стена – экран, и техники могут их дополнительно делить, чтобы показывать разные изображения. Я вижу свои мысли, свое сознание со всех сторон – на всех экранах. Смотрю вниз, вдоль линии тела – обычно я ненавижу эту позу, потому что от нее у меня появляется какая-то бесконечность подбородков, – на экран за ногами: на нем данных меньше, чем на всех остальных. Слова бегут посередине, между записью ЭКГ и чем-то вроде эхограммы.

Один из техников кивает:

– Это она и есть. Эхограмма вашего мозга.

Думаю, он для меня упрощает. Его голос звучит так, как голоса взрослых, которые говорят с маленькими детьми о сложных взрослых вещах. Подозреваю, это больше похоже на МРТ, но уменьшенное и вложенное внутрь моей головы. Если меня привязали к креслу, это не значит, что я – дура.

Все это, разумеется, тоже появляется на экране, и техник выглядит виноватым. Мне приходит в голову, что он, наверное, милый парень при других обстоятельствах; он даже симпатичный, если вам нравятся ужасно застенчивые дружелюбные растрепы. Но я его ненавижу и хочу сделать ему больно. Он думает, что проявляет доброту, а на самом деле просто успокаивает совесть.

Он читает это, вздрагивает и отворачивается. Мне на миг становится стыдно, но я думаю: да пошел ты. Противоестественно, когда твои поверхностные мысли вот так выставляются напоказ. Противоестественно и жутко, но дает чувство освобождения. Если кто-то настолько груб, чтобы влезать в работу твоего мозга, отбросить вежливые паузы и социальные навыки, забраться в серое вещество, чтобы выудить оттуда секреты, так вам и надо – получите. И все равно я рада, что не думаю о сексе.

Ну вот, теперь я думаю о сексе. На крайнем справа экране мы все видим воспоминания о моем последнем оргазме. Поскольку это чисто визуальная подача, видно лишь, как потолок моей спальни мотается туда-сюда. Это неправильно. Я на это согласия не даю. Я не считаю такое вторжение законным и не принимаю аргумент, что происходящее – в интересах всего государства. И даже если бы это было в интересах народа, все равно для меня неприемлемо. Даже если что-то делается по закону, не значит, что это законно. Законы создаются по образу и подобию некоего идеала. Можно принять закон, не соответствующий данному образу, и тогда получится незаконный закон. Я считаю происходящее здесь абсурдным нарушением. Если выпадет шанс, я отомщу за то, что вы делаете, страшно отомщу. Это моя голова, и вам тут не место.

Техник, который пытался рассказать мне о сканировании мозга, читает это и перестает притворяться очаровашкой. Я дала ему повод видеть во мне врага. Под растрепанными волосами у него плоское как доска лицо, и еще он потеет. Даже воняет. Я вижу у него волосы в носу. С достаточной уверенностью могу заключить, что любовник он так себе. Надеюсь, жена ему изменяет с бомжами и приносит домой такие болезни, для которых еще названия не придумали. Надеюсь, у него собака умрет. Я знаю, что у него есть собака, потому что вижу шерсть на подвороте штанины. И узнаю грязь. Ее состав – настоящая подпись, глина и красноватая земля с примесью мелкого гравия встречаются всего в трех местах Лондона, но лишь в одном из них можно найти семена, которые прицепились к его носку. Как Шерлок Холмс я читаю улики и выстраиваю по реальности настоящего карту прошлого: теперь я знаю, где он выгуливает свою собаку.

(На самом деле нет.)

Это грязь, идиот. Но на миг он испугался, и это победа. Принято. Слышишь меня, жалкий ублюдок? Я тебя уделала. С этого стола. К которому я привязана. Вот какой ты сопляк. Ты жалкий доверчивый коротышка и не достоин моего внимания. Но это меня не удержит от того, чтобы страшно тебе отомстить.

(Я на самом деле отомщу.)

Теперь один из его коллег читает мои мысли у него из-за плеча и напоминает, что именно поэтому протокол предписывает не разговаривать с объектом. Я снова смотрю на картинки у себя в голове.

Слева идет трансляция с моего зрительного нерва. Будто в зеркальной комнате – я вижу то, на что смотрю, экран показывает изображение изображения, а в нем – изображение изображения изображения. Затем второй техник выставляет ладонь перед моим лицом.

– Не надо, – говорит он. – Обратной связью накроет.

– И что тогда? – спрашиваю я.

– Голова взорвется.

Сразу видно, это старая местная шуточка. Он подбадривает самого себя. Так говорит, потому что голова у меня не взорвется, потому что нет такого риска. Они ведь тут не пытками занимаются. Это совершенно простая следственная процедура. Исполняется по решению суда. В ней нет ничего аморального или даже особенно неприятного. Всё в порядке.

Не в порядке. Это вторжение. Это пытка, а вы – палачи. Все вы, те, кто читает это, видит это, чувствует это. Это не ваши чувства. Они принадлежат мне. Пошли вон из моей головы. Моей головы, головы женщины в этой комнате, не вашей, где бы вы ни были.

Они устали читать мои протесты и угрозы, поэтому ввели мне паралитик и завязали глаза. Теперь я просто говорю сама с собой в темноте. Они по-прежнему читают то, что я думаю, но я не вижу реакций, поэтому думать о них гадости гораздо менее приятно. Даже не могу угадать: вдруг они закрыли канал с моих речевых центров, и я просто сама себя извожу. Было бы обидно. Не люблю бессмысленных усилий и беспомощность.

Частичная сенсорная депривация меня тревожит, потому что это по-своему приятно. Должно быть страшно, оно и страшно, конечно, – против этого я особенно ничего не имею. Но это успокаивает, а в такое я не верю. У меня остались только запах, звук и тактильные ощущения, и, лежа тут, я начинаю чувствовать ритм всей комнаты. Начинаю узнавать движения воздуха, которые сопровождают тот или иной звук шагов; легкий налет пота и туалетной воды указывает на первого техника, второго или кого-то нового. Эта регулярность, интимность происходящего запускает в моторном отсеке моего мозга какой-то доставшийся от грызунов контур. Ничего не могу поделать: я расслабляюсь. В других условиях я бы даже испугалась, что могу ляпнуть что-то неуместное или самообвинительное, но об этом речи нет. Примерно через двадцать минут они считают все мое сознание в целях государственной безопасности. Выпотрошат меня как тыкву и оставят с тыквенной улыбочкой: широкой и беззубой ухмылкой идиота. Пойдут домой и скажут друзьям, что хорошо поработали. Поздороваются со своими родными, женами и детьми, а если в глухой ночи усомнятся в своей безгрешности, тут же заявят, что понимают, почему это было необходимо. Родные и близкие им скажут, что они молодцы, раз отважно принимают на себя ответственность, бессонные ночи и угрызения совести, чтобы остальные были в безопасности. Наверняка у палачей всегда так.

«Правосудие усовершенствовано, и Свидетель теперь повсюду». Так они говорят. И это работает. Все мы друг для друга прозрачны. Больше нет никаких секретов – и быть не может. Не должно быть секретов. Поэтому меня прочтут, как читают страницу книги. Если мне нечего скрывать – если Система допустила ошибку, чего почти никогда не происходит, – мне нечего бояться. Этот девиз выписан по-латыни на двери, а над ним колофон – топор в пучке прутьев, символ судейства со времен, по меньшей мере, Древнего Рима. В современности эту фразу приписывают Уильяму Хейгу, влиятельному консервативному политику прошлых лет – настоящему поборнику прав и правого мышления. Но я знаю, что еще это любимая максима Йозефа Геббельса. Защита – первый долг правительства. Говорят, за него и теперь поднимают бокалы – за Хейга, не Геббельса – в Админ-тауэре. Раз в год, на Рождество. За первого наблюдателя, крестного отца Свидетеля.

Касание машины, которым они откроют мой мозг, такое точное, что может прощупать рисовую бумагу, не надорвав ее. Может, они уже начали, а я и не знаю. Это медицинская технология, очень сложная и важная. Вообще, многие люди выходят из этой комнаты – точнее, из таких комнат, потому что их много, – более здоровыми, чем вошли. Здесь избавляются от незамеченных тромбов, удаляют раковые клетки, предупреждают иные горести. Если на страницах моего разума не найдется вины, последствий этот визит иметь не будет, кроме потраченного времени – нескольких часов. Когда моя мама была маленькой, людям приходилось исполнять обязанности присяжных в суде: целые дни уходили на непродуктивный разбор фактов и мотивов, а теперь эти вопросы закрыты. Упаси нас провидение от подобного! Свидетель бдит, машина все видит, доказательства внутри нас. Это более надежное правосудие, чем возня со свидетельскими показаниями. Вот и всё. Да еще и лечат в процессе – ситуация беспроигрышная.

В моем случае, как и почти во всех остальных, Свидетель не ошибся. Я – предатель Системы и общества, которое мы вокруг нее выстроили. Я спряталась от Свидетеля, что само по себе уже пример антиобщественного поведения и повод для более пристального внимания. Я брала чернила и бумагу, чтобы писать и отправлять личные сообщения; меняла одни вещи на другие, чтобы скрыть свои приобретения; оказывала услуги и получала их взамен, чтобы мои дела не попали в доступную базу данных. И я учила других этим навыкам: писать, прятаться, меняться, на глазок оценивать стоимость. Я призывала их использовать, защищала скрытность. Как мне не стыдно. Хуже того, я строила аналоговые системы коммуникаций – туго натянутая через улицу проволока с чашкой на каждом конце; голубиная почта; переговорные трубки. В сопротивлении я дошла до того, что у меня дома нет ни одной современной машины. Ни одного сенсорного экрана. Ни одного компьютера. Даже стиральной машинки нет. Увы, теперь даже стиральные машинки подключены к сети, как и все остальное. Они подсказывают, как сэкономить деньги, воду и электричество. Совсем недавно начали замерять качество воды. Разумеется, эти данные они пакуют анонимно и посылают на центральную станцию для анализа. Так Система может регулировать подачу воды и узнавать о любых опасных загрязнениях, прежде чем они станут угрозой для здоровья населения. Когда мой отец был маленьким, он выпил воду с примесью алюминия, и у него на языке выскочили волдыри – ошибка на местной водоочистной станции. Теперь такого не произойдет, даже в трубах установлены биосенсоры, которые отслеживают любую инфекцию и тут же подают сигнал тревоги. Но за все надо платить: реальность такова, что анонимность скрывает тебя не лучше, чем смешные накладные носы с усами, которые так любят на корпоративах. Если правильно разобрать данные, стиральная машинка может узнать о тебе много такого, что считается личным. Умеет по одежде определить, если ты слишком много пьешь, у тебя экзема, или ты принимаешь наркотики. Может даже узнать, что ты беременна. На рынок недавно вышла новая модель, снабженная обонятельными сенсорами, устроенными по модели носа какого-то особого вида свиней: они по запаху определяют ранние стадии рака и могут отправить пользователя к врачу. Волшебство, правда? Если бы эта информация автоматически не шла в местный медицинский фонд, чтобы там могли точнее оценить твои потребности в годовом измерении. Если бы они не продавали эти базы компаниям медицинского страхования. Если бы все не было так одержимо связано и соединено.

Когда-то и у меня имелись все эти приспособления: самоуправляемый автомобиль; офисное кресло, которое предупреждало, если я сидела в неправильной позе. А потом, шаг за шагом, я от всего избавилась. Не было одного рокового решения, просто медленный переход, смысла которого я не понимала, пока он не завершился. Я устала от голосов у себя в голове и глаз, глядящих мне через плечо. Теперь мои вещи ни с кем ни о чем не разговаривают, а в прихожей у меня прибиты специальные крючки, на которые гости могут повесить свои устройства, прежде чем войти. Весь дом работает как большая клетка Фарадея. Я сама провела провода и наверняка знаю, что все работает. Свидетель – солнце, а мой дом соткан из теней или, может, из сумерек.

Вместо электроники у меня книги: тысячи разложены по дому, почти все плоскости завалены ими. В прошлом году был дурацкий несчастный случай – двойная стопка переводной южноамериканской литературы обрушилась и завалила меня в постели.

Я разрешаю гостям одалживать книги и не записываю, кто что взял. Знаете, за четырнадцать лет у меня не украли ни одной! Потрясающе, что люди так хорошо себя ведут, если не записывать их в каталог. В значительном масштабе это не сработает, видимо; в большом мире полагаться на подобное глупо. За неким порогом это уже не личное доверие, осененное законами дружбы, а трагедия общества, и люди просто крадут. Говорят, так было всегда: нам нужно человечество получше, а не более справедливые законы. Надо научить людей думать иначе.

Не то чтобы я была против каталогов как таковых. Время от времени моя библиотека растет, если кто-то приносит картонную коробку с чердака или из подвала, и тогда я записываю все данные каждой книги на карточках и расставляю их по местам. Иногда я веду уроки для детей и учу их читать книги, которые с ними не разговаривают, и закрывать, когда устаешь, потому что страницы не отслеживают утомление читателя и не приказывают умному дому погасить свет, когда пора ложиться спать. Иногда я позволяю своим маленьким ученикам сидеть за полночь с фонариком под одеялом, но, конечно, так, чтобы они не знали, что это с моего разрешения. Дети шелестят страницами, прячутся и получают огромное удовольствие оттого, что нарушают мой закон. Я учу их читать и не подчиняться и считаю, что делаю доброе дело.

Да, знаю, я ведьма и занимаюсь черной магией. Корёжу хрупкое серое вещество беззащитных младенцев.

Кстати говоря, через несколько мгновений техники запустят металлические щупальца в мой мозг. Звучит ужасно, но на самом деле нет, разумеется. Волокна едва ли несколько атомов шириной укреплены магнитным полем, чтобы проскальзывать между клетками и по кровеносным сосудам, как мышиный выводок в поисках мамкиной сиськи. Они будут прижиматься к разным частям моего «я» и слушать. Поймают сигналы в моей голове с помощью хитозановых миничипов, тех же, что используются для лечения пострадавших от травм и связи между пилотом и самолетом. Они выучат язык моих нейронов, хотя точнее было бы назвать его диалектом, потому что, как выяснилось, когда мы с вами видим голубой цвет, все видят примерно одно и то же, к вящему разочарованию философов. Но, не поверите, мужчины и женщины по-разному обрабатывают восприятие глубины. Так что, если мужчина будет просматривать мой опыт, его, скорее всего, начнет мутить. Так ему и надо, но все равно это очень загадочно.

Сперва будут тестировать и подстраиваться, а затем прочтут страницы моего мозга. Весь процесс, говорят они, займет где-то полдня. Больше времени он никогда не занимал. Мы не настолько глубоки и плотны, чтобы содержать больше информации. Должна быть, наверное, единица измерения личности, в зависимости от времени. Сколько человеко-часов это займет? По ответу вы сможете понять, насколько я настоящая.

Где-то в собранном урожае они найдут то, что ищут. Утверждают, что я владею списком реакционеров и нежелательных элементов, и, наверное, я им владею в некотором смысле, просто не считаю его списком. Я считаю его своей жизнью. Все, кого я знаю, похожие на меня; те, кто решил не участвовать в сети обязательного плебисцита и банковских займов, кредитных карт и локативно-дискурсивных спаймов. Они – последний след или возрождение культуры аналоговых людей, которые не до конца верят, что такой образ жизни совершенен; которым не свободно, а тесно в мире, выросшем из нашей беспечности в той же степени, что из всех осознанных решений. Лишь немногие на самом деле протестуют или участвуют в акции гражданского неповиновения. Они носят протестные карты с указанием контактного номера адвоката, протекают между строк в законах. Уверена, что среди них есть и мелкие преступники: фальшивомонетчики, самогонщики и тому подобные. Когда я делюсь свечами и ранними изданиями Penguin-books, я не спрашиваю, как зарабатывают на жизнь члены моего книжного клуба. Загадка открывает путь мечте, а неуверенность – романтике, забвение дает дорогу прощению и даже искуплению. В моем доме очаг защищен от бесконечного дождя из внешнего мира. Как брак или свобода, это не вещь, а действие: процесс, который нужно создать, а не камень, на котором можно стоять.

Поэтому я здесь.

Система считает, что тот, кто такое говорит, может представлять потенциальную опасность для государства; отказник, за которым могут пойти люди, и, если их будет много, конец придет и Свидетелю, и Системе, а также благодатному, стабильному, всевидящему государству, в котором мы все живем. Пока нет серьезных признаков опасности: они – мы – лишь трещинки в стене, а поддержка и ремонт – одна из десяти заповедей любого хорошего инженера. Когда трещинки расширятся и вода начнет просачиваться через них, стену будет невозможно починить.

Суть в том, что через двенадцать часов Система получит имена и лица всех, кого я знаю, прямо из моей головы. На том моя роль закончится. Машина примет необходимые меры по улучшению моего благосостояния: разберется с физическими огрехами мозговых тканей; проверит, нет ли кровотечения или отека, которые могли бы мне угрожать; проведет превентивные и лечебные процедуры против социопатии, психозов, депрессии, агрессивного нарциссизма, садизма, мазохизма, низкой самооценки, недиагностированной нейроатипичности, дефицита внимания; иными словами, всех известных видов нашего сложного биологического аппарата, даже против вредного и отчуждающего когнитивного диссонанса и синдрома дезадаптации. (Вот его следует бояться – он может быть почти у каждого.)

Иначе говоря, через двенадцать часов я передам всех, кого люблю, в руки моих палачей, и все мы выйдем наружу улучшенными, исправленными, счастливыми и порабощенными. Пересотворенными по образу и подобию того, что я когда-то считала единственным способом избежать ужаса; того, что потом, благодаря смехотворной последовательности ошибок и заблуждений, стало само по себе ужасом.

Я, наверное, поблагодарю этих клевретов, уходя. Когда пойму, как важно попрощаться с тем, чем я была, мне будет приятно видеть, как дети жгут мои книги в знак моего счастливого возвращения в лоно общества – и они это сделают с радостью, после того как им тоже проведут терапевтические процедуры. Я, конечно, смогу снова их добыть, но подозреваю, что решительно депрессивный оттенок чтения документальной и научно-популярной литературы потеряет для меня привлекательность.

Они снимают повязку. Некоторые процессы требуют зрительной стимуляции. Я смотрю на комнату и экраны вокруг, на себя саму и на них, точно крыса посреди лабораторного стола в средней школе.

Алгиатрист говорит: «Три, два, один, пуск». И, погружаясь в темноту, я понимаю, что этот же человек присутствовал при рождении моей дочери.

Я думаю, ты мои мысли не получишь.

Эти слова появляются на экране, выписанные шрифтом sans serif.

* * *

Инспектор Нейт кладет пульты на подставки и, переждав минуту молча, в который раз повторяет ритуал, больше похожий на компульсивное расстройство психики. Над ее столом висит лист с распечаткой, содержание которого она время от времени меняет, чтобы не выучить наизусть. В прошлом месяце текст был викторианский и звучный:

Скрывался, как изгой,

За сердца окнами, где красны шторы…[2]

Рваный метр, смысл и лексикон сложны. Это тоже нужно: такой текст требует на время полного и нераздельного внимания. Внимания пробужденного сознания, критичного и резкого. Новый стих более манерный и меньше ей нравится. Впрочем, это, наверное, лучше для дела:

…и твой дух

Разлился посреди лобзаний и вина…[3]

Тщательно читая одно слово за другим с листа, она доходит до конца стихотворения, затем берет старый динамо-фонарик и энергично крутит ручку. Из треснувшей линзы Френеля льется слабый свет, и абрис трещины выступает на стене позади стола.

Нейт удовлетворенно кивает: хорошо. Текст неизменен, фонарик работает. Она переходит к последней фазе, подбрасывает старый теннисный мячик в воздух и, когда он – как всегда – падает, ловит его.

Эти три проверки предназначены для тех, кто учится узнавать и даже управлять течением своих снов. Текст нестабилен в воображении бессознательного: его невозможно прочесть, либо он меняется от вздоха к вздоху. Механические устройства и светильники часто не работают, а на законы физики – в частности, гравитацию – нельзя полагаться. Для инспектора Нейт, которая регулярно просматривает значительные объемы записанного опыта чужих сознаний, проверки одновременно позволяют убедиться в возвращении в настоящую реальность и почувствовать себя комфортно в собственной шкуре в конце рабочего дня. Она проходит эти тесты после каждой сессии и время от времени просто во время бодрствования. Чтобы все получилось, это должно войти в привычку: если проводить проверки, только когда думаешь, что видишь сон; никогда этого не сделаешь, если на самом деле видишь сон, но не знаешь об этом. Довольно легко опознать сон в ситуации, когда вдруг летишь после бокала шампанского с Клодом Рейнсом – хотя Нейт не часто снится, что она летает, и это ее беспокоит, потому что Фрейд настаивал, что такие сны говорят о сексе, – но намного труднее, когда отклонения мягче или достовернее: незнакомые и неуловимые привкусы фруктов; исчезающие маленькие миры, наполненные совпадениями до неизбежности; умение читать меню на незнакомых языках или побороть противника вдвое тяжелее тебя. Сновидение – хитрая штука, оно учится вместе со сновидцем.

Инспектор ждет еще немного, пока окончательно не свыкается с окружающей обстановкой. Для этого есть одобренные упражнения, рекомендующие представлять свое сознание как тягучую массу, которая по очереди тянется к рукам и ногам. Нейт считает их детскими и не очень эффективными. Еще раз взглянув на стихотворение, она решает, что этого достаточно, чтобы быть уверенной в своем теле, и идет делать кофе – неофициальное завершение ее ритуала. Она идет на кухню, набирает воды из крана с горячей. Мойка говорит ей – как всегда, – что температура воды 96 градусов Цельсия, идеальная для кофе, но опасная для человеческой кожи.

Инспектор Нейт обращается к Свидетелю и выясняет, что ни один из техников, участвовавших в опросе Дианы Хантер, никогда не принимал роды. Кроме того, у Хантер не было детей. Нейт вздыхает из-за такого проявления упрямой лжи. Через несколько мгновений эта старуха станет прозрачной. При отсутствии стратегической цели нужен и вправду отчаянный отказник, чтобы держаться до последнего.

Нейт подносит к носу кофейную гущу, вдыхает запах и морщится. Она не может себе позволить марку, которую любит, потому что та заоблачно дорогая, и покупает самый дешевый кофе, какой способна вынести. Называется он парадоксально – «Правда». На упаковке изображен владелец компании-производителя, симпатичный отставной футболист из Бенина. Бенинский кофе обычно хорош, но только не «Правда». Она пыталась к нему привыкнуть, но в итоге тоскует по этому вкусу, хоть и не перестала его ненавидеть. Это один из худших вероятных исходов, и Нейт остается лишь надеяться, что это временное явление.

Пока кофе заваривается, она поджаривает тост и намазывает его медом, как всегда с некоторым опасением думая о том, откуда взялась сладость. С другой стороны, если о таком задумываться, и молоко пить перестанешь, а затем начнешь интересоваться происхождением сыра или вина, а оказавшись в этом мыслительном поле, поймешь, что уже вся еда – мясная и растительная – приобрела оттенок поглощения чужой жизни, призрак непрошеного роста в собственном теле. Это старый, очень старый кошмар: что-то живое внутри, что-то касается внутренних поверхностей тела там, где не должно быть никого, кроме тебя; старый – и опровергнутый, поскольку человек – сумма многих частей, не исключая обширной флоры и фауны микроорганизмов-сожителей, необходимых для здорового баланса в кишечнике и крови. Нет единого организма, все мы – сеть или, если угодно, мозаика.

Кстати говоря, – вверху и внизу – пора голосовать. Облизывая пальцы, Нейт возвращается в другую комнату и ставит кружку с паршивым кофе на подставку, чтоб остыл.

* * *

Всех граждан в Системе призывают – но не заставляют – еженедельно тратить некоторое количество времени на голосование. Их полуслучайным образом распределяют по принимающим решения комиссиям на время сессии. В каждой такой комиссии обычно состоят около двухсот человек; они разбираются (коллективно или разбившись на подкомитеты) со всем – от запросов на предоставление убежища или распределения медицинской помощи до коммерческих споров. Это самая изысканная и демократичная система прямого управления в истории, и она требует искренней вовлеченности граждан. Чтобы такая государственная комиссия должным образом исполняла свои функции, каждый участник должен принимать собственное решение в свете личного опыта и взглядов без влияния других на этапе формирования, так что сессии поначалу проходят приватно и остаются анонимными до конца. Проблема представляется каждому участнику чуть-чуть иначе, формулируется именно так, чтобы привлечь его внимание и интерес, самосознание и альтруизм. В итоге выбор совершается с полным пониманием его значения и последствий.

В случаях, когда один из участников комитета обладает конкретными, важными для дела знаниями или опытом, ему могут присваиваться экспертные маркеры, указывающие на тему, по которой он может высказаться, однако значение, которое другие граждане придают таким меткам, варьируется в зависимости от их собственного восприятия. При наличии кворума комитеты могут привлекать к разбирательству неголосующих экспертов, чтобы получить дополнительную информацию или выяснить контекст. Затем вся гамма откликов усредняется по байесовскому методу. Безусловно, даже проигравшая сторона при таком разбирательстве не может не признать справедливость и взвешенность исхода, и, поскольку вердикты не обязаны опираться на предписанные формулы, но могут – в определенных пределах – проявлять творческий подход, окончательное решение тяжбы может оказаться выгодным обеим сторонам. Система – это воля плебисцита, а плебисцит достоверно отражает решения народа.

Нейт, как и другим следователям, нелегко выкраивать время, чтобы выполнять предложенную норму выборных часов. Иногда она берет несколько дней отгулов и уходит в запой. Общий счет ни на что не влияет в жизни гражданина, кроме, разве что, самооценки; единственный человек, который смотрит на Нейт осуждающе, когда она не укладывается в норму, это сама Нейт – хотя было установлено, что участие сотрудников правоохранительных органов на ранних этапах управления сказывается на исходе благоприятным образом, потому что именно им предстоит разбираться с проблемами, когда неудачный выбор приводит к местным неурядицам.

Сегодня необходимость голосовать вызывает у нее легкое раздражение и нетерпение, поэтому Система в ответ выдает крайне сжатые и точные данные и подчеркнуто благодарит инспектора за участие, несмотря на ее занятость. Нейт не попросят принять участие в разборе вопросов, которые, скорее всего, потребуют длительных дебатов или проведения дополнительных исследований. Ее определяют в комитет по иммиграции, где она быстро отказывает в праве на въезд двум подозрительным молодым людям с пестрой личной историей из страны, которая в целом – и небезосновательно – ассоциируется с организованной преступностью. Они предоставили бизнес-план по сотрудничеству с компанией грузоперевозок в районе Доклендс, и Нейт сразу отмечает эту фирму как требующую более пристального внимания. Третьего просителя, похожего на первых двух, она в конце концов впускает. Нейт подозревает, что он хочет убраться куда подальше из родного города и начать новую жизнь, поэтому рекомендует сразу несколько программ профориентации и обучения, получает удивленную и радостную благодарность от его юридического советника.

Следующее задание: четыре девушки были арестованы во время предумышленного уничтожения чужого имущества. Нейт хочет узнать причину. Она коротко опрашивает их порознь и вместе, получив на это разрешение от других членов комиссии и поборовшись немного за ведущую роль с неким специалистом по поведенческому развитию. В конце концов он с честью признаёт поражение, и Система назначает его заместителем Нейт, а потом он задает вопросы, которые инспектор впоследствии оценивает как более полезные, чем ее собственные. (Она присваивает ему метку, чтобы Система могла впоследствии привлекать его к рассмотрению дел, попадающих в соответствующую компетенцию.) Девушек признают находящимися «в неблагоприятной среде / отрицательной синергии» и разлучают, отсылая в разные части страны в рамках инициативы «Новое начало».

И наконец, тяжба за интеллектуальную собственность. В таких делах споры обычно ожесточенные, занимают непропорционально много времени комиссий и вызывают бесконечные философские споры, но в конечном итоге общее мнение склоняется к тому, чтобы художники и писатели могли творить с выгодой для себя в экономике, остающейся, по большей части, капиталистической, что требует поддержания некоего права собственности на созданные произведения. В данном случае некто создал игру, а кто-то другой разработал для нее сюжет, а теперь они поссорились. Это дело отнимает больше времени, чем первые два, и вызывает больше раздражения. Оно кажется банальным, даже пустяковым. Система мягко напоминает Нейт, что беспрепятственное экономическое развитие и творческий подход к правосудию – неотъемлемая часть рабочей рыночной демократии, основанной на прямом голосовании. Нейт подчиняется. Еще через пятнадцать минут она вдруг понимает, что спор здесь идет вовсе не о деньгах. Она делает запрос по закрытому каналу, проводит быстрый анализ и поднимает соответствующий флажок. Модератор дает ей слово.

– Я бы хотела предложить, чтобы истец и ответчик сейчас в полной мере описали личные чувства друг к другу.

Они так и делают, и выясняется, что они отчаянно хотят заняться друг с другом любовью. Нейт допускает даже, что это настоящая любовь. Бизнес – лишь подоплека, а в последнее время он пошел так хорошо, что стал мешать. Нейт хочется рвать на голове волосы или наложить на них штраф, но она решает, что для Системы определенно лучше признать важность романтических отношений. Инспектор предлагает другим членам комиссии вынести обоим предупреждение, чтобы они впредь не позволяли своим личным делам становиться вопросом государственного регулирования, посоветовать им взять небольшой кредит для найма новых сотрудников, а потом рекомендует уютный отель. Комиссия – как подозревает Нейт не без сдержанного смеха от мысли о том, что анонимный, но явно высокопоставленный офицер Свидетеля был вынужден заняться примирением этих самозваных Ромео и Джульетты, – принимает эти меры. Юридически влюбленных отправляют ворковать в более подходящее место.

Инспектор отвлекается на некоторое время, чтобы посмотреть, что пишет о ней пресса. Это не болезненный интерес и не гордыня, а упражнение в самоанализе. Ей важно понимать, как она выглядит со стороны, потому что оценка влияет на взаимодействие с широкой общественностью и, в свою очередь, на то, как она сама воспринимает тех, с кем нужно разговаривать. В целом, кажется, полис одобряет ее назначение на это дело и ожидает быстрого результата. Звучат отдельные голоса, утверждающие, что она слишком вовлечена в работу Свидетеля и поэтому ей нужно назначить помощников или куратора, а ничтожно малый процент высказавшихся считает, что следовало нанять независимого следователя или даже судью. Тем не менее, похоже, непосредственные работодатели ей доверяют.

Нейт просматривает еженедельную сводку по голосованиям: запросы на выделение фондов от разных департаментов, новые проекты, импортные и экспортные квоты. Сейчас на рассмотрении находится только один спорный вопрос: билль о наблюдении. И по его поводу у инспектора есть твердое убеждение. Такая решительность объединяет Нейт с остальными гражданами, хоть и не все разделяют ее мнение. Действующая демократия – ужасно раздражающая штука.

Несколько месяцев назад, принимая во внимание вероятные прорывы в технологиях в следующем десятилетии, Система поставила вопрос, приемлемо ли вживлять устройства постоянного доступа в черепа рецидивистам и компульсивным преступникам. Обсуждение привело к появлению законопроекта, который теперь выставлен на суд граждан.

Аргументы против вживления постоянного наблюдательного устройства сильны: это решительный идеологический и юридический шаг в сторону от концепции внешнего наблюдения к прямому и постоянному надзору за состоянием мозга; такой подход предупреждает будущие преступления, а не те, что готовы совершиться, и есть момент предвзятости, предосуждения человека. Если применить эту технологию здесь, она неизбежно войдет в обиход и в других областях, и последствия такого распространения тоже надо учитывать. И самое важное – подобное устройство подразумевает возможность корректировать работу мозга рецидивиста в реальном времени, а это своеобразная форма контроля над сознанием, неприемлемая для многих. Есть еще интуитивный аргумент (обладающий тем не менее заметной интеллектуальной поддержкой), который сводится к тому, что Система и Свидетель должны следить только за внешним миром, а границы тела следует чтить до момента, пока не появятся достаточные основания – например, в случае недобровольного сбора показаний, – и даже тогда подобные вмешательства должны быть настолько краткими, насколько возможно, и соответствующими ситуации по масштабам. С другой стороны, эта технология позволит людям, страдающим от тяжелых психических заболеваний, снова влиться в общество в полной уверенности, что они никому не причинят вреда, – такой терапевтический эффект сложно переоценить.

Есть и этический аргумент, который кажется инспектору Нейт веским. С точки зрения самоидентификации, Система обязана предоставлять гражданам лучшее из возможных сочетание личной безопасности и личной свободы и достигает этого, позволяя им в рамках закона оказывать на мир разрушительное воздействие, не ставя под угрозу безопасность большинства.

В целом взвешенно-либеральная позиция предлагает компромисс: строго ограниченная программа, в которой технология применяется исключительно с добровольного согласия пациента в сочетании с введением жесточайших технических и юридических ограничений против неуместных псевдомедицинских изменений в его мышлении. Инспектору сама эта идея не внушает доверия, но нельзя сбрасывать со счетов медицинское применение. В конце концов, она тоже подозревает, что всеобщее внедрение какого-то рода имплантов социально и коммерчески неизбежно. Преимущества постоянного доступа к Системе неисчислимы, а этика общества следует за его желаниями. Но все равно тут следует проявлять здравую осторожность.

Нейт отмечает свою позицию: твердо против широкого использования, но за ограниченные медицинские испытания – и отключается. Полное голосование займет неделю или больше, и свою позицию можно изменить до наступления крайнего срока, чтобы отразить эволюцию личного взгляда в свете общественного обсуждения вопроса. А пока, судя по всему, она в числе большинства, с невысоким уровнем поддержки полного запрета и примерно трети голосов за скорейшее полномасштабное и неограниченное внедрение.

Вот так, дело сделано. Личный долг перед государством исполнен, остался профессиональный. Нейт смотрит на часы и цокает языком: демократия отнимает море времени. Нужно торопиться, чтобы не опоздать на встречу с трупом Дианы Хантер.

* * *

Через некоторое время, прибыв на место, инспектор смотрит на тело Дианы Хантер и следит за тем, чтобы его не одушевлять. Трупы – естественные и неизбежные обитатели жутковатой долины, в которой неживое слишком похоже на живое. Тело не лежит на столе, его туда уложили. Глаза не смотрят, руки не сжимают. Это вещь, которая больше не действует сама. В трупе не сохраняется ни следа, ни остатков умершего, кроме воспоминаний, которыми наделяют его живые. Но все равно когда-то тело жило, а в его теперешней безучастности кроется некое злое предзнаменование.

Нейт оглядывается: ей не нравятся больницы. Сразу думаешь о несчастных случаях и болезнях, которыми можно случайно заразиться; от этих мыслей ей становится не по себе. Но еще меньше ей нравятся подвальные морги для безвременно умерших. Как бы ни старалась современная архитектура, каждая непустая ячейка здесь – провал Системы, которая не смогла спасти и защитить человека.

Она слышит шаги и оборачивается. Нейт знакома с патологоанатомом, но без подсказки Системы не может запомнить, как ее зовут, и тревожится, что это совсем невежливо. Нейт копается в собственной голове, гадая, не повредило ли механизмам памяти постоянное соприкосновение с записями чужих сознаний. Врачебное мнение по этому вопросу расплывчато, экспериментировать в данном направлении не рекомендуется.

Подходит патологоанатом. Нейт осознает, что в какой-то миг отключила личную телеметрию Свидетеля, так что имя женщины не высвечивается. Ну и ладно, она сама вспомнит. Лиза? Люси? Лара? Триза. Триза из Сент-Олбанса; бабушка по отцовской линии родилась на Окинаве; мать когда-то солировала в Альберт-холле. Любит танцевать, но парные танцы, не пьет, играет на фортепьяно. Триза Хинде. На груди Хинде – бейдж с изображением радуги. Несколько десятилетий назад оно означало бы ее сексуальную ориентацию, но теперь это просто вежливый знак для Нейт и всех других, что Хинде не нейротипична. Ее мозг попадает в особый пик современной медицинской таксономии, включающий некоторые проявления аутизма, разные особенности восприятия и обработки информации, такие как синестезия и структурная (но неприобретенная) сверхбдительность. Не совсем спектр в линейном смысле, скорее граф с несколькими осями. В случае Хинде это означает, что у нее есть великолепный набор инструментов для рассматривания, запоминания и анализа данных, поступающих от органов чувств, что делает ее великолепным патологоанатомом, однако ей не удается прокручивать перед внутренним взором заведомо ложные или просто выученные картины; она не любит угадывать имплицитное, как другие не любят подпиливать пилочкой ногти или разгрызать кусок льда. Такие особенности восприятия – одна из причин, почему Триза любит танцевать: ее понимание социальных и сексуальных сигналов, связанных с физической активностью, совпадает с общим и раздражает гораздо меньше, чем необходимость постоянно просить всех объяснять подтекст сказанного.

Когда Хинде не танцует, бейдж напоминает другим о контексте их взаимодействия. Это не предписывается и даже не рекомендуется Системой. Просто развитие возможности каждому узнать о другом что угодно через канал связи с Системой: вместо того чтобы люди сперва обижались, а потом смотрели ее данные и стыдились того, что не поняли или не вспомнили, что ее сознание немного другое, Хинде решила – как и многие другие в ее положении – заранее указывать на свои особенности. Исчезновение права на неприкосновенность частной жизни имеет множество преимуществ, и одно из них – отсутствие социальной неловкости. Инспектору такой исход кажется равно практичным и достойным.

– Истощение, – коротко бросает Хинде. – Непосредственная причина – инсульт, но тело измотано, будто она бежала несколько дней напролет. Бежала из последних сил, а не трусцой. Особенно мозг.

Она замолкает.

Инспектор возвращается к трупу. Рассеянным жестом указывает на голову и спрашивает:

– То есть опухоли нет?

Нейт надеялась на чисто физиологическую причину смерти. Пострадавший мозг мог бы объяснить такую тревожную ясность сознания Дианы Хантер, неприятную уверенность ее внутреннего голоса. Опухоль могла бы помешать дознанию – лишить женщину возможности сотрудничать, так исказить ее настроение, что она бы в штыки приняла саму эту идею, – и погубить ее в стрессовой ситуации. Отличное объяснение, но Хинде уже качает головой.

– И никаких метастазов?

– Нет.

– Врачебная ошибка, – предполагает Нейт.

Хинде не отвечает, потому что вопрос только подразумевается. На ее лице появляется напряжение, вызванное попыткой сообразить, как ответить. Нейт так стыдно, будто она только что громко пустила ветры. Инспектор быстро меняет формулировку:

– Это был несчастный случай? Преступная небрежность?

– Возможно. А возможно, и злонамеренная. Она умерла, потому что долго перенапрягалась. Реально ли это установить научно? Да. Есть ли состав преступления? Не ясно. Как я понимаю, они забрались в неизученную область. Вероятно, им не следовало так поступать. Возможно, она очень быстро перешла из нормы в состояние клинической смерти. Так бывает. Просчитывали для нее риски? Был ли такой риск соразмерен необходимости дознания? Или ее смерть была запланирована? Это все интересные, но не медицинские вопросы.

Хинде пожимает плечами: это уже не ее проблема. Потом переводит взгляд с тела на Нейт и обратно.

– Она похожа на вас, – замечает патологоанатом.

Инспектор по-новому смотрит на женщину на столе: лет на тридцать старше ее, темно-коричневая кожа бледнеет в морщинках, и она самым очевидным образом мертва. Хинде заботливо собрала ее заново, но следы малоинвазивной нейрохирургии и разных шунтов, стентов и имплантатов спрятать невозможно. Признаки работы самой Хинде, по большей части, укрыты скромным зеленым одеялом. И все равно что-то в этом есть. Похожая линия волос, но другой их тип. У обеих широкие рты, но разный изгиб губ. Точнее, у Хантер губы изогнуты: видимо, она часто улыбалась, и теперь мертвые мускулы принимают самую привычную при жизни форму.

– Не столько по лицу, – говорит Хинде, проследив ее взгляд. – По форме тела. Структуре скелета. Изгиб ребер, непропорциональные бедра. – На миг она замолкает. – Наверное, снаружи это неочевидно.

Нейт соглашается с последним утверждением и меняет тему.

– Если бы вы руководили дознанием, – спрашивает инспектор, – какие шаги вы предприняли бы, чтобы избежать такого исхода?

Хинде пристально смотрит на нее.

– Я – патологоанатом, – отвечает она так, будто говорит с ребенком. – Когда пациент попадает ко мне, такой исход – данность.

Они стоят по разные стороны от тела, но одинаково озадаченные.

* * *

Не нужно анализировать первые мысли в записи, чтобы понять, что Диана Хантер была настроена против Свидетеля и против самого общества, которое на него полагается. Философский аргумент, который Система выдвигает в свою защиту, – безопасность и расширение прав в обмен на полную личную прозрачность – прозвучал для нее неубедительно. Очевидно, она считала неумолимой ценностью право быть свободной от внешнего наблюдения. Разумеется, есть и другие подобные люди, некоторые из них даже остаются в Соединенном Королевстве под управлением Системы, ссылаясь на различные потребности, которые их привязывают к этой стране. Чаще всего проблем они не создают. Протестуют, голосуют, формируют маленькие замкнутые сети, из которых информация неизбежно вытекает наружу, и не хранят сколько-нибудь важных секретов. А настоящий отказник – тот, кто использует аналоговые и скрытые методы передачи информации между целеустремленными полувоенными группами. Это уже совсем другое дело, хоть и доселе почти неслыханное.

Инспектор раздумывает. Пока ее задача – узнать эту женщину. Кем была Диана Хантер? Если бы ей задали такой вопрос, что бы она ответила?

«Я – женщина в полном расцвете сил». Да, конечно, и все остальное звучит как цитата, но все равно похоже на правду. Что еще?

Но прежде этого – прежде всего, что содержится в записи допроса, который закончился ее смертью, – Диана Хантер как-то жила. Ела, пила, спала. Общалась с какими-то людьми и каждое утро просыпалась, чтобы увидеть одну и ту же картину, красивую или не очень. У нее были привычки и предпочтения, история, и все это сделало ее тем, чем она была.

Нейт подключает очки к глобальной сети, чтобы не пропустить ничего важного, а затем спускается по лестнице и выходит на улицу.

* * *

Лондон зимой, будто снимок на слишком долгой выдержке, выцветает до черно-белого. Нейт выходит в совершенную слепоту: ослепительный свет отражается от изморози, оконных стекол и покрытых глянцевыми красками автомобилей. Солнце висит так низко, что кажется, оно светит строго вдоль Пикадилли, так, что улица превратилась в белый тоннель. Безликие прохожие в одежде, покрытой радужными разводами оттого, что ее зрачки сужаются до минимума, текут мимо бесконечным безымянным потоком, отвоевывая пространство на тротуаре у туристов; кажутся не более материальными, чем узор волн, поглаживающих речное дно. Она оглядывается и видит сияющий проспект, рассеченный полосами непроглядной тени, толпу шагающих золотых статуй. Затем Нейт поворачивает за угол, в тень, и зрение вновь приспосабливается, швыряя в нее массу цвета и деталей: алые листья, голубое небо, серый камень, зеленую краску, человеческие лица с разными выражениями – от оживленного спора до молчаливого размышления. У края дороги ждут пассажиров роботизированные рикши, которые находятся под управлением центрального компьютера одной из таксомоторных компаний. Новые модели снабжены дождевыми пологами, которые можно опустить до самого пола, чтобы защититься от обычных теперь для Лондона паводков. Как всегда, они напоминают Нейт стайку пугливых рыбок у кораллового рифа.

Инспектор поднимает взгляд на новую городскую застройку: стальные спирали и стеклянные шпили Любеткина и его последователей, ставшие почти благовидными благодаря современным строительным технологиям, высятся над неоготическими пассажами из красного кирпича, словно мечта о будущем растет из углей и печей прошлого.

Нейт дожидается одного из новых трамваев и уезжает на юг.

* * *

В Лондоне осталось совсем немного откровенно плохих районов, но дом, который она ищет, стоит как раз на границе такого: уродливая долина жилых коробок в бруталистическом стиле, грязных, как умирающие зубы, сгрудившихся вокруг внутренних дворов, которым суждено стать лишь полем боя для местных банд. Нейт кажется, что главная проблема с ними не в проектировании, а в самом их предназначении – быть коробками для хранения лишних людей. Чувство бесполезности неглубоко ушло в камни, и жильцы ощутили его, как только увидели, куда попали. Проект постепенно выродился в череду заниженных ожиданий и приступов еле сдерживаемой ярости. Прошлый век поставил множество таких, медленно закипающих, котлов гнева; их жар впитался в землю и людей так глубоко, что даже Система не смогла сразу его ослабить. Недоброжелатели – такие, как объект ее теперешнего расследования, – указывали на такие районы, как на доказательство того, что Система стала не тем, чем обещала стать, но Нейт тоже учила историю и хотела бы попросить назвать общество, которое справилось лучше с наследием прошлого. Уж точно лекарство – не прежние, номинально представительские варианты демократии, которые, собственно, и породили этот ужас.

Дом стоит прямо над долиной, но смотрит в другую сторону. Инспектор ступает на мостовую и смотрит вслед уходящему трамваю. Минутный порыв требует немедленно побежать за ним, забраться внутрь и поехать до конечной. Трамвай – отдельный пузырь в пространстве, гордо отделенный от остального мира. Время внутри идет чуть иначе, и пассажиры внутри физически не могут взаимодействовать с людьми снаружи. Трамвайные рельсы – вторжение в будничное пространство другой физической зоны, хоть и настолько обычное, что мало кто осознаёт увиденное. Конечные станции, как и аэропорты, – стыки, перекрестки, места, где временной континуум растворяется в реальности консенсуса. Они находятся там, где заканчиваются рельсы, – на границе двух сил: предельно предельны. В таком сложенном месте, конечно, должны найтись ключи к любой загадке, выброшенные прибоем на берег человеческих поездок.

Нейт фыркает, поймав себя на посторонних мыслях – диалоге между бессознательным желанием сбежать и логикой, ставшей частью ее профессионального арсенала.

Она оглядывается, поворачивается к камерам на фасадах и фонарных столбах, высматривает слепые пятна – заложенные и непредусмотренные, ищет тайники, которые выбрала бы в детстве, чтобы играть в прятки; невысокие стены, где девочки-подростки судят состязания в показном удальстве среди молодых самцов. Выискивает обертки от гамбургеров и пластиковые бутылки, сигаретные окурки, иглы, выброшенные телефоны – все, что могло бы рассказать историю. Это, конечно, будет не та история, которую она хочет услышать, но все истории где-то пересекаются и в конце концов оказываются одной историей.

Инспектор чувствует проблеск внимания. Ее взгляд снова прочесывает все вокруг, пытаясь выхватить то, что почти наверняка существует лишь в ее голове. За что уцепилось подсознание, что пытается протолкаться в ее мысль? (Знак ограничения скорости. Общественный клуб, запущенный и покрытый метками граффити. Газетный киоск. Переполненный мусорный бак.) Расследование – это паутина, а не одна ниточка. Толпа, а не один человек. (Припаркованные машины. Велосипеды. Сломанный общественный терминал доступа в сеть. Кровь на мостовой: из носа, бытовая драка, точно ничего серьезного.) Какая ниточка из тех, что она видит, может под другим углом

оказаться частью сети? И какой сети? Кого в нее ловят? Нейт ходит туда-сюда, заглядывая под лавки и переворачивая мусор, точно хорошо одетая нищенка. Интересно, Хантер так делала? Она внимательно следила за тем, что ее окружало. Ей было не все равно. Она была здесь каким-то центром, так что – да, наверняка. Она ходила по этой брусчатке и видела то же самое: Хантер, которая писала гневные письма и возмущалась спонтанными ночными посиделками молодежи на лавочках напротив ее дома. Та же самая Хантер, которая давала этим же недовольным подросткам книги и, вероятно, подкармливала их. Есть тут противоречие? Или это хитрый обман? Либо просто человеческий характер? Люди непоследовательны.

Одинокий человек с собакой пристально на нее смотрит, а затем фотографирует и вывешивает в сеть с запросом о подозрительных действиях на улице. Свидетель немедленно присылает сообщение о том, что ее сфотографировали, а на его запрос отвечает благодарностью и кратким разъяснением ситуации. Уровень клинической паранойи заметно снизился относительно до-Системных показателей. Выяснилось, что многие случаи заболевания происходили от чувства собственной незначительности, глубокого, почти экзистенциального страха, что тот или иной образ жизни не имеет значения на фоне напора и гомона большинства или бесчеловечного равнодушия Вселенной. Система замечательна еще и тем, что для нее нет людей незначительных. Всякое действие, выбор, тревога, вопрос, даже смелое прозрение или идиотское подозрение – все примет и взвесит бесконечная и безмятежная машина. Отныне нет безмолвия, в которое проваливаются одинокие: Система искренне заинтересована в каждом.

Человек с собакой получает ответ и понимающе кивает ей. Он даже красивый, особой зрелой красотой. Она отмечает его пост, чтобы потом подумать. Можно его пригласить куда-нибудь выпить, если у него никого нет. Добросовестный мужчина с широкими плечами и хорошо воспитанной собакой. Пока они очень даже совместимы. Нейт приказывает машине провести фоновую проверку, чтобы убедиться, что он не асексуал. Поколебавшись, она приказывает Свидетелю скрыть результаты: раз он не опасен, не хочется совать нос. Если заранее все узнать о мужчине, на свидании и поговорить будет не о чем.

Он отворачивается и уходит следом за своим псом.

Нейт тоже поворачивает и осознает, что оказалась у дверей нужного дома. Она видит отражение улицы в окне и чувствует: это важный момент, своего рода Рубикон. Она пытается ухватить это чувство, но интуитивное прозрение уже нырнуло обратно в море ее мыслей. Нейт представляет себе, как большая рыбина уходит на глубину.

Инспектор разглядывает дом.

Дом Дианы Хантер стоит в самом конце улицы – отделанный штукатуркой таунхаус, к которому когда-то, наверное, прилегали другие такие же, но теперь он стоит в одиночестве среди заросшего кустарником сада. Это старая усадьба настолько подчеркнуто держит дистанцию с другими зданиями, что инспектор легко представляет себе, как она подбирает юбки с кринолином и отворачивает крыльцо от назойливых многолюдных верзил двадцать первого века. Это последний дом, за кустами мягкий склон резко уходит вниз, пока его не перегораживает забор из проволочной сетки, за которым виднеются заброшенные железнодорожные пути, а за ними – долина умирающих зубов.

Дом не такой и чопорный. Диана Хантер покрасила его в причудливое сочетание блеклых цветов: то ли нарочито пошла против его имперского духа, то ли просто не хватало краски. В результате получилась дружелюбная цыганская пестрота, будто гигантский пазл, который гостю предлагается сложить. Тяжелая деревянная дверь, приличная дверь приличного дома. Если Нейт и раздражает что-то в эпохе, в которой ей выпало жить, это массовое увлечение лами-

натом и пластиком в ущерб упругой и органической твердости дерева. Дверь должна быть частью дома, которая говорит о жизни, а не о сметке инженера. И эта дверь говорит о жизни громко и ясно, а ступени крыльца заметно вытерты. Здесь кипела торговля, и совсем недавно. Диана Хантер продавала и покупала.

При ближайшем рассмотрении на площадке обнаружились царапины и слой пыли: здесь дверь регулярно чем-то подпирали, чтобы впускать и выпускать множество людей. Такие метки бывают в деревенских клубах, а не в частных домах. А какой клуб будет стоять за околицей деревни? Клуб с дурной репутацией? Может, Хантер устроила бордель? Нет. Такое бы Свидетель не упустил. Что еще вытесняется на периферию? В наши дни, наверное, психотерапевт. И полицейский участок, вдруг понимает инспектор. Или дом ведьмы может так стоять, на самом краю, но все равно доступный всем, у кого есть в том нужда. Дом мудрой женщины.

Надежная дверь открывается бесшумно. Нейт почти ожидала услышать скрип, но петли недавно смазывали, и сама дверь повешена с достойным восхищения мастерством. Инспектор вносит коррективы в образ покойной владелицы дома. Эксцентричная – наверное; недружелюбная, ворчливая соседка – наверняка, но хорошо организованная, даже предельно тщательная – в тех областях, которые привлекли ее интерес.

Инспектор понимает, что по-прежнему стоит на пороге.

Затем – три шага внутрь, она останавливается и с оторопью чувствует, будто вернулась домой.

* * *

Нет одного признака, который делал бы этот дом таким тревожно знакомым. Дело не в старом зеленом ковре, пахнущем стариной, не в старомодной темноте, не в высоких потолках и резных галтелях над темно-лиловыми стенами; не в милом хаосе – так, наверное, выглядит искусство, если не прятать его за стекло. Все это на самом деле должно бы сделать дом Дианы Хантер тесным и слегка зловещим, но почему-то этого не происходит, будто сочетание антиминимализма и теней сотворило здесь храм утраченной хтонической идеи интерьерного дизайна. Тоска по дому становится ошеломительной до головокружения. Здесь ее место, в этой прихожей с книжными полками вдоль одной из стен, кустарным серебряным чайником на столике в углу, рядом с подставкой для зонтиков. Она пытается подобрать название этому чувству и вспоминает – Fernweh. Это по-немецки – тоска по месту, где никогда не был, горечь от разлуки с людьми, с которыми еще не познакомился.

Инспектор качает головой – слишком много поэзии – и оглядывается по сторонам, находит опору в своей работе.

Прихожую пропитал запах библиотеки: меланхолия, ученость, бумага и пыль. Ни следа запахов замкнутой старушки, пудры и старомодных духов. Зато от мебели пахнет пчелиным воском, масляной краской и скипидаром, но прежде всего и неумолимо – знанием. Это уже почти слишком, слишком показательно, будто декорации для фильма о Леонардо да Винчи или Альберте Эйнштейне. Здесь живет книжник. Нейт смотрит в коридор и видит: да, конечно, опять книги. Инспектор тянется к терминалу, чтобы открыть план дома из своих файлов, но вспоминает, что он не будет работать, потому что Хантер решительно и сознательно отрезала свое жилище от сети. Нейт все равно пробует, но изоляция полная. Она осматривает стены, пытаясь понять, где скрыта клетка – где под штукатуркой спрятан блокирующий связь каркас. Инспектор закрывает глаза и припоминает план: коридор ведет в гостевую ванную, заваленную мусором, – хотя теперь она уже не так уверена в этом суждении; кажется, тут ничто не является в прямом смысле слова «мусором». Что может упустить поверхностный взгляд молодого констебля в груде неописанного имущества Дианы Хантер? Например, картину Тициана, прислонившуюся к коробке с морскими узлами.

Нейт идет по коридору, касаясь книжных корешков. В конце ее ждет надбитый гипсовый бюст Шекспира в алькове. Инспектор опускает взгляд и находит с проказливой уверенностью выстроенные ровной шеренгой творения самой Дианы Хантер. Нейт просматривает названия, позволяя подсознанию выбрать, какую вытащить из строя: «Говорящий узел», «Расследования мистера Труппа», «Сад безумного картографа», «Пять кардиналов Z» и последняя «Quaerendo Invenietis». Инспектор делает в уме отметку, что вещи в доме должны считаться финансово ценными и охраняться соответствующим образом. Она снимает с полки выбранные тома, наверху стопки «Quaerendo», и неуклюже прижимает книги рукой к груди.

На миг она задерживается, разглядывает бюст. Сколото ухо, давно, и реконструкция выполнена великолепно, но не замаскирована. Нейт вновь оглядывается, понимая, что многие вещи здесь треснули или сломались, а потом их заново собрали. Окна, зеркала, половицы, плинтус. Корешки книг. Наверное, поэтому Хантер могла себе их позволить: все эти вещи выброшены страной, влюбленной лишь в новенькое и блестящее и, прежде всего, в вещи, которые рассказывают свою историю через электронные записи, а не вязью старых шрамов. Хантер готова впитывать прошлое через трещинки в стекле, отломанные бронзовые ножки и замененные когда-то линзы. Она готова чинить и использовать заново.

«Была», – поправляет себя инспектор. Была готова.

* * *

Прислонившись к стене, инспектор осматривает добычу. На обложке «Quaerendo Invenietis» золотом сверкает пятно в виде, как ей сперва кажется, птичьего контура, вероятно, орла или кондора, раскинувшего крылья на ярко-красном фоне. Странно, что названия нет, но, видимо, эта книга, изданная крошечным тиражом, должна быть и так известна покупателю. При ближайшем рассмотрении кондор оказывается не птицей, а ожерельем или юбкой с узором, намекающим на какую-то связь с Южной Америкой. В голову сразу приходит слово «аксолотль», но Нейт понимает: это нечто другое. В памяти вертятся имена, почерпнутые в детстве из походов в музей: Кетцалькоатль, Тлалок. Она ходила туда с дядей, ученым. Масатеки? Нет. Проще. Хитрее. Будь здесь сеть, она бы уже знала. Поставив клетку Фарадея, Хантер не просто жила на отшибе, а буквально вернулась к иному способу существования. Это в определенной степени отдалило ее от общества, сам факт такого выбора. Как человек, который никогда не путешествует, имеет принципиально другой жизненный опыт по сравнению с тем, кто проводит выходные в Барселоне. Насколько полным стало это разделение? Достаточно, чтобы Хантер возненавидела всю страну? Может, ее не по ошибке арестовали?

Инспектор открывает книгу и видит пустую страницу. Она цокает языком от такого невезения, пробует снова, опять видит белый разворот, еще один; затем понимает, что листает издательский макет, в котором нет текста. Досадно. Нейт открывает следующий том, другой и видит, что они все одинаковые. Инспектор чувствует колебания воздуха и с сухой иронией думает: уж не призрак ли это Дианы Хантер посмеивается? Она откладывает пустышки и осматривает полки в поисках менее обманчивых изданий.

Нейт продолжает искать и вновь чувствует сквозняк, на этот раз сильнее и явственнее. Если бы не идеальное состояние дома, можно было бы все списать на порыв ветра снаружи. Если бы она стояла не в коридоре, а в одной из комнат, скорее всего, ничего бы не ощутила. А здесь движение воздуха чувствовалось отчетливо: будто дверь где-то открылась и закрылась. Но это дом убитой, место преступления под охраной Свидетеля; она – инспектор при исполнении. Здесь не должно быть никого без ее прямого разрешения.

Будь это почти любой другой дом, Нейт могла бы просмотреть запись с местных камер за последние несколько часов и проверить, подходил ли кто-нибудь к усадьбе. Инспектор думает, не выйти ли на улицу, чтобы это сделать, но если она так поступит, а в доме останется улика, которую желает иметь преступник или хочет не дать ей получить, то Нейт рискует ее потерять. Если вызовет подмогу, тоже. Можно попробовать открыть окно и высунуться наружу. Инспектор представляет себе постыдную, тактически проигрышную картину и отвергает такое решение.

Она разматывает шарф и бросает его на пол. Никто из выпускников Хокстона не войдет на место вероятной схватки с готовой удавкой на шее. Наступая на внешнюю сторону стопы, она идет по ковру почти бесшумно, подбирается к кухне по коридору и останавливается. Опять сквозняк. Она чувствует, как половицы под зеленым ковром подаются, и понимает, что рано или поздно наступит на ту, которая скрипнет.

Кухню отделяет от прихожей нитяной занавес, пряди медного цвета опутывают множество мелких предметов: втулки, занавесочные кольца, вентили. Нейт касается его. Холодный, тяжелый. Она не сможет пройти внутрь без шума, поэтому даже не пробует. Все равно там пусто. Инспектор горбится, прислушивается, но не закрывает глаза. Люди, не привыкшие использовать свои чувства, ошибочно считают, что сосредоточиться на одном легче, если отказаться от остального. На самом деле все чувства взаимозависимы и подкармливают друг друга. Человека труднее услышать, если не видишь губ, труднее на ощупь отличить холодное от мокрого, если заткнуть нос.

Где-то справа, на том же этаже, раздается звук. У него нет четкой формы и названия, но какой-то шум был. Нейт цепляется за него, выпуская воздух через открытый рот. Если задерживать дыхание, услышишь только стук собственного сердца. Вот. Опять. Краем уха, но можно различить. Если расслабиться, фоновый шорох дома поглотит звук.

Мьеликки Нейт может часами стоять неподвижно. Ей не надоедает, мысли не разбегаются. Она не считает секунды и не гадает, что будет дальше. Внимательно впитывает все, что может принести новые данные, фиксирует изменения, и этого ей хватает. Трюку – погружаться в тишину, в которой другим людям невыносимо хочется заговорить, – она обучилась.

На кухне открыто окно, хотя не должно: стекло подпирает кусок фанеры, в такую щель может пролезть худой мужчина. Или худая женщина. Или ребенок. Может, в этом дело? Предприимчивый местный вор, который выбрал худшее время из возможного, или отважные влюбленные: заберитесь в пустой дом, напугайтесь как следует, займитесь любовью на ковре. Пока Нейт тихо пробирается по коридору к главной лестнице в поисках места, где лучше слышно, ей приходит в голову, что весь план дома будто нарочно составлен таким образом, чтобы создавать препятствия и слепые зоны. Куда ни брось взгляд, увидишь предмет, над которым стоит задуматься. Даже сейчас, когда она подозревает, что в дом проник опасный преступник, обстановка отвлекает. Картина на стене повешена идеально; тепло поблескивает, привлекая взгляд, масляная краска. Отводишь глаза и видишь стопку глянцевых записных книжек с обложками тех же оттенков – объяснения, истории работы. Тут месяцами можно ловить себя за хвост и ничего не найти, но так и было задумано. Нейт все труднее поверить, что женщина, создавшая это пространство, попалась бы на глаза Системе, если бы хотела остаться в тени.

Едва слышный скрип из гостиной. Не кашель, не всхлип, не стук шагов. Но Нейт уже в полной готовности, потому что это первый однозначный звук человеческого передвижения – целенаправленного и, похоже, вороватого. Инспектор ждет. В дверях никого нет. Шум не повторяется.

Нейт вооружена: в кобуре за спиной лежит мощный тазер. Инспекторы обычно не носят боевое оружие, и пистолет плохо подходит для схватки в тесном помещении. Если расстояние до противника меньше пятнадцати футов – а большинство столкновений в британских домах будут происходить именно на такой или меньшей дистанции, – им не хватает быстроты. Пуля же, выпущенная даже из маломощного пистолета, пройдет навылет и повредит другие вещи, например очевидца или газовую трубу. Тазер – компромисс, но не самый удачный, поскольку выстрелить можно всего два раза и пробойная сила ограничена. На крайний случай у нее есть телескопическая дубинка – нечто среднее между палкой и хлыстом. Разумеется, если она всерьез полагает, что ей грозит физическая расправа, надо немедленно выйти наружу, в поднадзорное Свидетелю пространство, и вызвать подмогу.

Но если она так поступит, может упустить шанс поговорить с человеком, который боится довериться полиции, а в такой необычной обстановке инспектор не может узнать, кто это, не встретившись с ним лицом к лицу. Учитывая характер Дианы Хантер, не стоит сомневаться, что в доме есть потайные входы и выходы.

С другой стороны, если Нейт вызовет констеблей, а внутри обнаружится только малолетняя девочка, которая ищет библиотечную книжку на память о своей любимой учительнице, выглядеть это будет жестоко. Мало того, что сотрудники Свидетеля совершили ошибку и позволили человеку умереть под арестом, еще и напугали школьницу во время расследования, призванного обосновать неизбежность этой смерти… ну уж нет.

Она – полиция, и она – Система. Она пойдет на обдуманный риск.

Второй нитяной занавес. На этот раз – в два слоя. Стук-постук. Такая же сорочья смесь примотанных предметов. Наперсток, кубик лего, пуговица. Тут проходит нить, тут обходит. Нейт чуть касается медных нитей, чтобы они легонько затрещали. Затем отступает на шаг и ждет.

Понимает, что и другой ждет, тоже вполне уверен в своем терпении. Уже решила войти, потому что это не похоже на попытку убийства. Процедура оставляет решение в ее руках.

Нейт входит.

Полумрак. Глаза приспосабливаются медленно. Книги, снова книги. Еще одна дверь сбоку, новый нитяной занавес. Хантер оптом купила; нет, конечно, их дети плетут. Игровая группа. Идеологическое внушение? Вряд ли. Просто очень старая и простая методика обучения – моторные навыки и сосредоточение, тихие вечера.

На стенах – павлиньи перья (значение: дурной глаз. Суеверие или издевка над наблюдателем. Шутка или бессознательный выбор?) и статуэтки. Теперь она повсюду видит глаза: бронзовые пустые глазницы пялятся на нее, стеклянисто поблескивают куклы. Резные маски ждут того, кто их наденет. В банке препарат какого-то растения, подписанный как воронец колосистый с маленьким значком «яд», – и снова глаза: белые круглые плоды с черными кружками зрачков на алых стеблях. Более жуткого растения она в жизни не видела, будто явилось прямиком из кошмаров про фермы, где выращивают органы.

За банкой – мужчина. Или женщина. Смотрит на нее и говорит:

– А, инспектор. Присаживайтесь.

* * *

Инспектор не садится.

– Как вы сюда вошли? – резко спрашивает она.

– Я – Лённрот, – следует ответ лица, все еще раздутого за банкой с препаратом так, что больше напоминает брюхо ската.

Нейт пытается одолеть незнакомое имя, ухватить его смысл как текст. «Лён рот» или «народ»? Явно не английское. Отсутствие сети сказывается, потому что Лённрот вздыхает и повторяет попытку:

– Вы ведь инспектор Нейт, да?

– Это закрытое здание, – отвечает инспектор. – Как вы в него проникли?

– Может, у меня есть ключ.

– А может, нет.

– Ну, тогда, наверное, я могу… – слишком широкая ухмылка – …проходить сквозь стены. – Легкий взмах руки развеивает подступающую скуку. – Регно Лённрот. Понимаю, имя довольно напыщенное, но тут уж не моя вина. Его можно перевести как «царство Красного Клена». Владения, увы, небольшие, зато лично мои. Прошу вас, инспектор, расслабьтесь. Клен – растение безобидное, если вы, конечно, не лошадь. Вы нашли ее дневники?

Странный запах, горький и жаркий, – черная сигарета в пепельнице: настоящий табак. Может быть незаконно – это частный дом, но, разумеется, не Лённрот им владеет. Кража со взломом, отягчающие обстоятельства: преступное курение?

Инспектор сдвигается очень медленно, чтобы рассмотреть собеседника. Впивается глазами – точнее, как положено сотруднику Свидетеля, на чье закрытое место преступления явилась неустановленная личность, неодобрительно и внимательно разглядывает. Она не может с уверенностью сказать, мужчина это или женщина. Может, и нет однозначного ответа. Тонкая, легкая фигура, красивые руки, узкие пальцы сложены домиком. Насмешливое выражение на андрогинном лице. То ли иронично-одобрительное, то ли издевательское. Лённрот носит черное: черный свитер, черный пиджак, черные брюки. Черные ботинки на кубинском каблуке. Черные волосы, слишком белая кожа. Почему-то думаешь о болезни или операции. Плечи квадратные, но стройные. Ушедшая на пенсию поп-звезда, готический вампир, владелец ночного клуба. Социопат. Актер по системе Станиславского. Оживший классический образ Уорхола. Ассоциации катятся по бледному лицу и уходят в никуда. Нет рамок. И нет связи с сетью, потому что дом превратили в клетку Фарадея. Впервые за всю свою взрослую жизнь инспектор понятия не имеет, с кем разговаривает.

– Дневники? – переспрашивает она.

Лённрот кивает:

– Дневники, записи, выписки. Молескины, исписанные зелеными чернилами. Маргиналии на полях «Над пропастью во ржи». Знаете, Иосиф Сталин обожал делать записи на полях. Его заметки в книге Нечаева – историческое открытие, которое ученые постыдно игнорируют. Да, ее дневники. Ее мысли. Записи, которые, если собрать их вместе, могут показать охват ее сознания. Знаете, где они?

– А вы?

– Очень хотелось бы. А вам бы лучше очень хотеть принести их мне.

– Почему это?

Широкие темные глаза смотрят прямо на нее с искренней заботой.

– О, потому что они опасны, инспектор. Крайне опасны для всего, что вы… Хм. Давайте скажем просто, что они опасны, и всё. Но я могу развеять эту угрозу. Я ведь вами восхищаюсь. «Ограбление Картье» – блестящая работа. Жаль, конечно, что с Ваксой не получилось, но искусство определяется своими недостатками.

Лённрот замолкает. Длинные пальцы поправляют рамку на каминной полке: грубый деревянный квадрат, обрамляющий портрет нарочито привлекательной женщины в очках по моде ХХ века, которая гордо стоит перед огромной стопкой чего-то, похожего на старинные перфокарты.

– Знаете, – шепчет Лённрот, – годами меня не покидала уверенность, что она играет Злую Ведьму. А теперь она здесь, в этом доме, смотрит на меня из своей рамки. Или это я смотрю на нее из своей?

Я вижу свои мысли на экране.

– Чем именно опасны? – спрашивает Нейт.

Неприятно гладкий лоб морщится, и инспектор понимает, что Лённрот хмурится.

– Не могу сказать наверняка. Нужно было закончить «для всего, что вы любите». Прошу прощения за неточность. Четкие формулировки могут ускорить наступление того самого кризиса, которого я всеми силами хочу избежать, прежде чем пойму, чем он разрешится. Итак: давайте лучше сойдемся на «опасны», и дело с концом. Не стоит сентиментальничать – это некрасиво. Кстати, вы не ответили на мой вопрос.

– Да, – соглашается Нейт. – Не ответила.

Лённрот сухо кивает. Инспектор проводит рукой по лицу, вручную делает снимок очками: Лённрот и портрет в деревянной рамке. Этот человек, этот предмет, эти отпечатки. Это место. Это время. Цепочка улик, связывающих неподнадзорный дом с миром, где все должным образом документируется. Ей и в голову не приходило, как страшно столкнуться с кем-то вне поля зрения Свидетеля. Что-то вроде свободного падения: пропадают кардинальные направления и теряются стороны света.

Белозубая улыбка становится шире.

– Нет, правда, вы просто великолепны, – говорит Лённрот. – Мне повернуться и подставить вам свою лучшую сторону?

Но длинное тело сгибается и опускается в высокое кресло красного дерева, бледные пальцы охватывают лица Дионисов, вырезанных на подлокотниках.

Нейт пожимает плечами и садится напротив, по другую сторону такого же столика.

– Что вы знаете о Диане Хантер?

– Она ясно видела вещи и не поддавалась заблуждениям. Умела глубоко мыслить, в том числе анализировать собственные ошибки. Она была еретичкой. Даже в смерти, как говорится, голова ее поет на водах. Она была замкнута и стара. Очень боюсь, что она может вызвать затруднения. С другой стороны, она может оказаться другом, с которым мы еще не познакомились. Впрочем, такие чувства часто вызывает автор, чьими книгами ты восхищаешься. Вы любите читать, инспектор?

– Нет. Это вы на нее донесли?

– Я люблю читать. Особенно дешевые детективы. Человеческое состояние точнее всего отражается и фиксируется попсой, как мне кажется. Уродливая бытовая похоть, противоречивые желания напрочь игнорируются более самоосознанными писателями, которые стремятся счистить шлак, чтобы открыть миру внутреннюю личность, а она существует, разумеется, только как сумма шлака. Например, мне было интересно внимательно изучить убийство в литературе. В сущности, как мне кажется, убийца – это ваш двойник, вывернутый наизнанку детектив. Вы сталкиваетесь с преступлением, только когда оно уже совершено, как сегодня. Осматривая тело, изучая характер умершего, его привычки и обиход, а также все материальные улики и более-менее очевидные мотивы, вы открываете лицо убийцы и вершите правосудие. Преступление, расследование, последствия. Убийца, наоборот, связан заказом на убийство. Последствия утверждены – плата и смерть. Затем убийца некоторое время изучает обиход и привычки жертвы, а потом, уже точно зная расположение органов в теле, воздействия ядов и ран, переломов и удушений, наносит удар и уходит. Заказ, подготовка, преступление. Смерть стоит, точно зеркало или центральная ось, между убийцей и следователем, но они, оба, по сути, вовлечены в одно и то же странствие, их взаимные роли зависят исключительно от направления движения. Если время течет в одном направлении, детектив вынимает нож из трупа. Если в другом, это он вонзает нож в бездыханное тело жертвы и совершает таким образом кровавый обряд воскрешения, который затем приходится завершать убийце – устраивать жестокую засаду, чтобы цель ушла целой и невредимой. Скажите честно, вы согласны?

Инспектор молчанием дает понять, что еще не получила ответа на свой первый вопрос.

Тонкая шея снова сгибается в знак понимания.

– Ладно. Нет, я не имею отношения к доносу. Вы, возможно, так и поступили бы, но это противоречит моему образу действий. Вы уже знакомы с Огненными Судьями?

– Если это приглашение на концерт, надеюсь, вы умеете принимать отказ.

Эти слова прозвучали прямо у нее в голове: дерзкий сыщик отмахивается от загадочной помпезности. Очень в духе этого разговора, но на сей раз Лённрот возмущается. Тонкие губы кривятся в знак оскорбленного достоинства. Под носом ни волоска. Женщина? Или мужчина, который очень много времени проводит перед зеркалом с бритвой? Электродепиляция? Алопеция? Темные космы могут оказаться париком. Или имплантатом. Ей хочется потрогать их и выяснить – профессионально: мысль о сексуальном контакте с этим человеком кажется запретной, не омерзительной или уродливой, но совершенно чуждой, как заняться любовью с книжным шкафом. Таинственная долина: место, где симуляция очень близка к реальности, чтобы чувствовать себя комфортно, но еще слишком далека от нее, чтобы их перепутать. Нейт думает, что все лицо может быть пересаженным, накладным. И что скрывается под ним?

Лённрот смотрит мимо нее и обращается к пустоте, будто с церковной кафедры. Видимо, воображаемые прихожане, каковы бы ни были их грехи, лучше слушают, чем полицейские, которые отпускают плоские шуточки.

– Согласно средневековой легенде, Огненные судьи – пять мужчин и женщин, живущих на земле, чья задача – открывать, буквально расшифровывать загадочный выбор Бога. Разоблачать и развеивать тайну сакрального. Как Орфей или Прометей, они – врата в небесный город, спинной хребет, связующий земной мир и горний. Вместе они – пространство, где тень на стене может на миг пожать руку того, кто ее отбрасывает. Или, быть может, наоборот. Быть может, убийца свят, а детектив грешен. – Лённрот вновь строго хмурится. – Столько всего зависит от угла зрения.

Инспектор понятия не имеет, что ответить, и опасается, что рассуждения о религии в широком контексте убийства и его символической важности могут привести к опасному безумию, поэтому выжидает немного и возвращается к сути дела.

– Но вы не знаете Диану Хантер.

Белый лоб вновь становится гладким.

– Теперь, смотря на ее дом, я сомневаюсь, что хоть кто-то ее знает. Выпить хотите?

И действительно, за время короткой паузы Лённроту удалось налить в стакан виски – без воды и льда. Длинные пальцы охватили его, лаская граненое стекло, как прежде холили резные подлокотники. Нащупали трещинку и поглаживают ее. Лённрот устало смотрит ей прямо в глаза, взглядом повторяя вопрос.

Частный детектив сказал бы «да», инспектор Свидетеля сказал бы «я на службе». Нейт говорит:

– Хантер разозлится, если мы выпьем весь ее скотч.

Это уже лучше, больше похоже на типичный чандлеровский диалог: странная смесь флирта, бравады и соучастия. Интересно, Лённрот напомнит ей, что мертвым нет дела до шотландского виски? Но ответ лишь:

– Разумеется.

Бутылка скользит к ней по полированной столешнице.

Инспектор наливает себе приличную порцию. Ей ведь необязательно выпить хоть глоток. Это бутафория, реквизит – для Лённрота так же. Она поднимает стакан, вдыхает. Лённрот опять лучится довольством, ухмылка не сходит с губ.

– Что до моего образа действий – вы ведь понимаете, что я имею в виду? Да, разумеется. Ладно. Вы беспокоитесь, что я – ваш противник и погибель в этом деле. Но я не злодей. Думаю, в конце концов мы с вами окажемся на одной стороне.

– На одной стороне чего?

– Дела, конечно. Но, возможно, и всего остального.

– И в чем ваш интерес?

– Во всем?

– В этом деле.

– Хорошо. Недавно мне поручили уладить кое-что с некой группой людей. Это личное дело – долг, который нужно отдать.

– Они называют себя Огненными Судьями?

– Увы, в этом отношении вы вполне правы. «Огненные судьи» день через день играют часовой сет в «Герцоге Денверском» на набережной. Новая волна, классический фьюжн. Чувствую, вам понравится. Нет, я ищу кого-то другого.

Инспектор пытается понять, означало ли это «да». Тонкая улыбка как бы говорит ей: раз ты проявила грубость, гадай сама.

– А когда вы их найдете, этих людей?

– Извините, но это тайна клиента. Скажу только, что, с одной стороны, я глубоко уважаю их работу, но меня беспокоит их конечная цель. Опять вопрос направления, видите? Их выбор определит и мою реакцию.

Огненные судьи. В обычной ситуации она уже поискала бы это словосочетание через очки, сравнила бы вторичные значения с контекстом. Но не в Фарадеевой клетке Дианы Хантер. Ладно, потом. Нейт представляет себе, как садится за свой стол и запускает поиск, чтобы точно не забыть это сделать.

Виски пахнет восхитительно. Она пьет. Глупо, конечно. Но если Лённрот хочет ее отравить, это, наверное, самое неэффективное покушение, какое она может вообразить.

– Среди этих людей была Диана Хантер?

– Тут все сложнее. Я полагаю, что в конечном итоге – и учитывая тот факт, что она мертва, это затасканное выражение обретает свою истинную важность, – нет.

– Но связана с ними.

– О да.

– И связана с вами.

– Вы не находите, что попросту все нынче связаны? Даже такой человек, как миссис Хантер. Инспектор, я за вас беспокоюсь. Я разрываюсь на части. Боюсь, это дело заведет вас в такие места, где вы не будете в безопасности.

– Какое рыцарское благородство.

– Считайте, что это профессиональная этика.

– Потому что вы – детектив.

– Или хитрый обманщик? Простите. Я ничем от вас не отличаюсь. Точнее, почти ничем. Вы – недвусмысленно явлены в обществе, в котором живете. Я же лишь подразумеваюсь. – Длинные пальцы поглаживают сигарету. – Где детектив, там и увеличительное стекло. Где стоит орга́н, будет и органщик.

На миг она слышит «обманщик».

– Так на кого вы работаете?

Вздох – вызванный, как ей кажется, вопиющей прямолинейностью.

– На определенном этапе, инспектор, вам придется задать себе один вопрос. Это длинный вопрос. Не тот, на который можно ответить или хотя бы сформулировать несколькими словами. Он выражается в этапах, ибо ответ на каждый раздел открывает врата к следующему. Истина в угловом моменте: узор откликов вокруг центрального ядра. Вы – женщина, которая счищает шелуху с луковицы. Каждая открывает ответ, исчезает, и появляется следующая. Все правдивы, и в каждой кроется намек на происхождение следующей, пока однажды взору не откроется целостность, и она окажется вовсе не такой, как предполагали отдельные части. «Я коснулся слона, и он похож на дерево». Понимаете? Наверняка вы уже это слышали. Но все начинается очень просто.

– Как?

– Вы спросите: «Убили они ее или нет?»

– Это и есть предмет моего расследования.

– Нет, нет. На данный момент вы ведете лишь собственное расследование. Ищите подходящую головоломку, что-то подозрительное: кровать, привинченная к полу; краденый гусь; бородатый лепидоптеролог.

– Ладно. В данном случае «они» – это кто?

Голова скашивается налево, затем направо, слишком медленно. Инспектор понимает, что Лённрот качает головой, но не умеет этого делать.

– Что бы вы сделали, если бы в процессе дознания узнали, что мир приближается к своему концу? Продолжили бы расследование или побежали на улицу голышом, чтобы провести последние часы существования в плотских радостях? Думаете, один вариант лучше другого?

– Миру не грозит скорый конец.

– Кто может сказать наверняка?

Нейт не отвечает, и через некоторое время Лённрот продолжает:

– Что ж, хорошо. «Они». Вечные «они» любого детектива. Враги. Казнокрады и отравители. Стеганография повсюду. Но вы спустились на круги своя и полагаете, что из нижнего мира выудите правду о Диане Хантер, но там найдете лишь духов и призраков. Если приведете их за собой в мир яви и не будете слишком строго испытывать их реальность, вам дадут повышение и назначат следующее дело. Если обернетесь и усомнитесь в них, они растают во тьме, а вы собьетесь с пути. Странствие может закончиться печально. Быть может, вы поймаете своего убийцу. Или просто убийцу. А может, не было никакой Дианы Хантер и никакого мира до вчерашнего дня, а завтра снова ничего не будет. Простите: я лишь хочу посоветовать вам отступиться и прекратить охоту.

Инспектор пожимает плечами с некоторым сожалением: она знает, что для этого слишком поздно.

– Вы прощены. И к тому же арестованы. У вас есть право на защиту и право подать апелляцию по поводу своего задержания в случайно избранный комитет равных. Я информирую вас о своем намерении обратиться за ордером на расследование вашего участия путем прямого считывания памяти и чувственных впечатлений. Вы можете ничего не говорить, но прямое словесное описание всех ваших действий может оказаться для вас более приемлемым и будет принято постольку, поскольку позволит обеспечить необходимый уровень общественной безопасности.

Идеальная бровь взлетает вверх, угольная на мраморе. И снова эта невыносимо спокойная улыбочка.

– Обменяемся последней парой вопросов в духе детективной коллегиальности? Так бы поступил Богарт.

Она чувствует напряжение в этом гамбите и сама себе удивляется, когда говорит:

– Один вопрос.

– А у меня их, похоже, два. Может, согрешим вдвойне?

– Один.

Вздох.

– Что ж, хорошо: как вы думаете, давно ли начался допрос Дианы Хантер?

Она отвечает без колебаний:

– Дела по дознанию всегда закрываются в течение двенадцати – восемнадцати часов. У людей просто нет больше данных в головах.

Уже отвечая, она поняла, что, если бы было так, Лённроту не пришлось бы задавать этот вопрос.

Лённрот кивает:

– Совершенно верно.

Нейт размышляет и говорит:

– Расскажите о дневниках.

– Набор записей, вероятно, для романа, который она так и не написала. Образы и личность. Понимание того, кем она была и как такой стала. Мне они ценны, но вам – куда меньше. Мелочи дороги коллекционеру.

Инспектор качает головой:

– Я думала, у нас честная игра.

– Ну, фраера всегда так думают.

Лённрот поднимается и протягивает обе руки, будто для наручников, но затем с неимоверной быстротой сокращает расстояние между ними. Нейт хватается за тазер, но сильная ладонь падает ей на плечо и зажимает нерв, потом другая охватывает ее голову. В следующий миг инспектор летит в стену. Она узнает репродукцию картины из серии «Собаки играют в покер» Кулиджа. Казалось бы, они должны быть повсюду, но Нейт вдруг понимает, что эта – первая, которую она увидела в жизни, а затем врезается в стену. Дом Дианы Хантер построен угнетающе надежно. В более современном жилище она пробила бы дыру в гипсокартоне, но только не здесь. Нейт сползает вниз по стене и болезненно падает на пол. Комнату загораживает огромная, смехотворно грозная тень. Кулак разбивает ей губы, а когда Нейт сворачивается клубком, чувствует, как на ее ноги и корпус обрушиваются удары ботинок, размеренные и сильные.

Больно, но она не умрет. Это уже понятно. Кости не ломаются. Избиение – тоже послание.

– По традиции, сыщика в первой главе должны отметелить, – с преувеличенным отвращением бросает Лённрот, – но мне все время кажется, что должен быть более легкий путь.

Снова удары ботинок. Наконец один из них приходится в затылок, что приносит своеобразную передышку.

* * *

Где-то на горизонте рокочет гром; инспектор сидит на скамейке в парке и кормит голубей. Обычно она этого не делает. Голубей считает чем-то вроде летучих крыс: кормить их – чрезвычайно антиобщественное деяние.

Рядом с ней на скамейке сидит другая женщина, и хотя Нейт не видит ее лица, интуитивно догадывается, что это Диана Хантер. Ее не тревожит соседство с мертвецом. Где-то очень далеко от холодных мокрых деревьев, запаха оживленной улицы и сырой листвы гром ударов напоминает ей, что это лишь сон, так что даже не нужны стихи или теннисный мяч.

Она встает и присматривается, но по-прежнему не может разглядеть лицо женщины, хотя обходит скамейку кругом; поэтому отводит любопытный взгляд, и дальше они кормят голубей вместе. «Лённрот ошибается, – думает она. – Не с убийцей в паре детектив, а с жертвой, чья смерть – своего рода долговой вексель, который приносят тем, кто не смог сберечь ее жизнь».

– Я – женщина в полном расцвете сил, – говорит ей Диана Хантер. – И с некоторыми возможностями. Ясно вижу и не поддаюсь заблуждениям.

– Да, – отвечает Нейт. – Мне так говорили.

Голуби взлетают и уносятся прочь, унося с собой мир, а потом она уже то ли ползет, то ли лежит на крыльце дома. Нейт нащупывает на очках тревожную кнопку, которую еще называют «Аве Мария», но пальцы неловкие, непослушные. Вылетает прогноз погоды на завтра, полицейская сводка по этой улице – уровень преступности низкий, молодцы, – и наконец вот он, сигнал тревоги. Она смотрит на сигнал подтверждения и видит цепочку сообщений о том, что помощь в дороге, кнопку нажимать не нужно. Свидетель присвоил ей статус «Нуждается в немедленной помощи» в тот же миг, как она выбралась из клетки Фарадея. Она это знала. Конечно, знала. В этом весь смысл. Свидетель всегда рядом. Хотя, если неподалеку тот мужчина с собакой, может, он захочет оказать помощь. Ответственный гражданин. Сильные руки.

Увы, он уже ушел на работу. Ну и ладно. Ступеньки тут очень удобные, хоть и каменные. Нейт чувствует, как подкатывает обморок лилово-коричневым маревом по краям глаз. Она сейчас потеряет сознание и, когда это произойдет, скорее всего, увидит сон о Диане Хантер, ведь файл-оригами разворачивается у нее в голове.

Она закрывает глаза и прекращает бессмысленную борьбу.

А в следующий миг чуть не вскрикивает, когда неожиданно видит акулу.

Человек, вода, акула

Нет никаких больших белых акул в Средиземном море.

На самом деле, я знаю, что есть. В Сицилийском проливе, где воды теплые и богатые. К вопросу о корабликах беженцев под Лампедузой: нет в Средиземноморье места хуже, чтобы добираться до берега вплавь, чем то, где они идут на дно. Но я ведь не в Сицилийском проливе, а на дайвинге неподалеку от Фессалоник. С девушкой по имени Черри, которая – после целой недели пневматического секса без лишних разговоров – вдруг необъяснимым образом решила, что будет моей женой. Может, акула ее съест.

Только она где-то далеко, пялится на развалины древнего храма, а акула тут, со мной.

Это, конечно, не большая белая акула, потому что в этой части Средиземного моря нет больших белых акул. Или почти нет. Может, одна-одинешенька, заблудилась-потерялась, бедняжка. Я пытаюсь увидеть в этом огромном теле беспомощность.

Никакая это не бедняжка, а гребаная большая белая акула!

Она не шевелится. Акулы должны шевелиться, чтобы не задохнуться. Им нужно, чтобы вода шла через жабры. Может, она дохлая.

Она шевелится в воде едва заметно, глаза-бусинки моргают. Акулы вообще моргают? Похоже, что моргнула. Может, это я моргнул.

«Профессиональная этика». Это ведь шутка, правда? Акула видит банкира в море, но не ест его. Почему? Профессиональная этика! Ах-ха-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха! Ха-ха.

Я настолько чокнутый, что думаю: если я ее сейчас сфоткаю, потом можно офигенно понтоваться. «Кстати, знаешь, кого я видел на дайвинге около Афона? Прямо на расстоянии протянутой руки? Белую акулу. Нет, я серьезно. Поплавали с ней чуток. А потом она свалила. Так и знал, что ты это скажешь, поэтому на, всасывай неотфотошопленный кадр, где я поглаживаю семиметровую торпеду зубастой смерти как бабушкину собачку. Стальные яйца? В задницу сталь. Знаешь, что Зевс говорит, друг мой? Что он говорит своим телкам, когда подкатывает к ним в образе лебедя? Он не говорит, мол, у меня стальные яйца. Он задирает голову, разводит руки и говорит: „Я – царь богов, сын Крона и Реи, повелитель грома и молнии! Я суть дворцы и власти, наслаждения и сокровища, похоть, что разгуливает вокруг в тесных плавках, но лучше этого всего, знаешь, что у меня есть? У меня яйца, как у Константина Кириакоса!“»

Да черт его дери, что мне еще делать? Если акула захочет меня сожрать, она легко с этим справится. Не смогу я ее ни обогнать, ни отогнать, ни подкупить, ни обмануть. Висит себе передо мной – самая большая тварь, какую я видел в жизни. Слон лишь рядом стоял. Только слоны – не хищники, а если ты хищник, сразу становишься больше: концептуальная масса. Да она и так здоровенная: от верхушки спинного плавника до грудного больше меня в полный рост. Это как если бы я лег на спину, и расстояние от задницы до пупка было бы больше твоего роста.

Есть в этом мгновении какое-то неуловимое совершенство: человек, вода, акула. Больше ничего. Я подплываю ближе и делаю снимок. (Живой. И я, и она. Пока.) Я ее не касаюсь на самом деле, конечно. Никаких вольностей. Чувствую движение под кончиками пальцев, дрожь, будто ветер под морем, и рот у меня раскрывается буквой О. Чуть загубник не выронил. Акула отдыхает в узком потоке морского течения, в реке посреди моря.

Она тут просто зависает, как и я. Это ленивая акула.

Глаза шевельнулись. Проблеск интереса, и вдруг я уже проснулся; никаких снов про судьбу и рок, первобытное товарищество с чудовищами. Я в воде, на расстоянии вытянутой руки от (большой белой акулы) огромного и, судя по всему, опасного животного.

Не паникуй.

Твою мать!

Не веди себя как добыча.

Мать!

Главное, чтобы сердце не колотилось.

Мать-мать. Мать-мать. Мать-мать. МАТЬ-МАТЬ. МАТЬ-МАТЬ. МАТЬ-МАТЬ.

Я с детства не молился. Моя мама – армянка, так что я даже не православный, меня в ее церкви крестили. Она говорит, мол, это самая древняя христианская церковь в мире, истинная наследница святого Петра, и в задницу Папу. Но сейчас я молюсь, и вовсе не Богу. Я пытаюсь пятиться: нельзя отворачиваться от акул, это засадные хищники. Без тени сожаления я роняю в глубину блестящие часы, которые вопреки здравому смыслу не снял с запястья перед погруженьем. Вижу, как акула одними глазами следит за их кувырканьем. Продолжаю пятиться в воде, пытаюсь припомнить, в какой стороне катер, и держу перед собой маленький водоустойчивый фотоаппарат, готовлюсь шарахнуть автовспышкой и тоже выбросить, чтобы отвлечь акулу. Это Sony, заоблачно дорогая камера из магазинчика в аэропорту; я купил ее со скуки. И вот как я молюсь:

«Не ешь меня. Пожалуйста. Я все, что хочешь, сделаю. Только не ешь меня».

Акула метнулась в воде. Скользнула мимо меня. Устремилась вниз, следом за искрой моих часов, до жути легко скрылась в воде. Она еще очень большая, когда становится неразличимой на фоне моря.

Жертва принята.

Фотоаппарат по-прежнему у меня в руках. Не хватило времени его бросить.

* * *

Когда история про акулу попадает в новости, я на несколько дней становлюсь местной знаменитостью. Хожу на ток-шоу и даю интервью в газеты. «Der Spiegel» отправляет ко мне корреспондента и девушку-фотографа. Я ее спрашиваю, не пробовала ли она себя в роли фотомодели, но, судя по всему, она это слышит не в первый раз и не ведется.

Но, по крайней мере, за все это время мне себе самому выпивку покупать не приходится, а засветившись в телеящике, легко завязывать разговоры в барах. Околосмертный опыт позволяет мне попрощаться с Черри. Я все переоцениваю в своей жизни. Я изменился. Закалился. Мне нужно время, чтобы все обдумать, сойти с ума, оправиться, напиться и протрезветь. Я – новый человек. Я позвоню ей, когда духовное странствие завершится.

Номер ее я не удаляю, но скорее себе в предостережение.

На частной вилле в Элунде для ускорения исцеления я устраиваю пенную вечеринку. Проекторы высвечивают на стенах мою фотографию с акулой, а гостям подают особый коктейль Кириакоса – с голубым Кюрасао и льдом в форме акульего плавника. Шестифутовая ледяная горка для спиртного выполнена в форме обнаженного ныряльщика – очень героического, но узнаваемого меня, который тянется, словно Бог на картине Микеланджело, чтобы благословить акулу. В баллоны на спине заливается фирменная водка, которая потом свободно вытекает через частично эрегированный член. Еще я привожу отряд безрассудных художников из Камберуэлла и плачу им, чтобы они изобразили ту же картину на голых животиках пяти девочек из «Crazy Horse». В полночь две художницы и танцовщица все-таки убеждают меня раздеться – слава Богу, я ходил на фитнес, тело у меня мускулистое под слоем жира, так что могу сказать, что выгляжу титаном, а не жирдяем, – а потом бреют начисто, с ног до шеи, прямо на кожаном диване и обмывают шампанским. С этого момента начинается настоящее веселье, оргия с оральным сексом и прочим, все отлично проводят время. Я лично совокупляюсь прямо на ледовой горке, реву и дергаюсь, когда задеваю яйцами тающий лед, ну и заднице холодно, зато моей партнерше очень нравится. Она вопит и стонет так, будто у нее никогда прежде в жизни не было оргазма, и мне это страшно нравится.

Знаешь, что Зевс говорит своим телкам? Он говорит… Ну да, я уже рассказывал.

Самая. Улетная. Вечеринка. В истории.

Только один мутный момент приключился. Ближе к утру, когда я уснул под одеялом из скульпторши с дредами и младшей менеджерши из рекламного бюро в Лондоне. Готов поклясться, что видел молодую женщину с короткими черными волосами и очень белой кожей. Платье цвета индиго идеальным каскадом катится по элегантной спине, чтобы приоткрыть два сантиметра обворожительных ягодиц, и вот она мне подмигивает, и глаза у нее совершенно черные, а во рту – акульи зубы.

* * *

Константин Кириакос, тусовщик. Всегда в компании минимум одной фотомодели. Всегда одет по случаю, всегда с шиком. Верно? Быстрые тачки, дорогие картины и шампанское. И, да, конечно, кокс, но, по большей части, – женщины и стиль.

Скажу тебе, вовсе не таким я был в школе. Веришь? Совсем не таким. Я стоял снаружи и заглядывал внутрь. Знаешь, чем это, в первую очередь, определяется у мальчишек в школе? Футболом. Я ни одного футбольного матча не видел, когда пришел, и, хоть я этого не знал, и остальные не знали, это значило, что я для всех остальных пацанов конченый. Я не умел говорить на всеобщем языке. Вот мой совет всем родителям: научите своего сына языку футбола, хотя бы азам, чтобы он мог начать переговоры с врагом.

Я не к тому, что никогда не сидел на трибунах. Я никогда не смотрел футбол даже по телевизору, потому что никто у нас дома не смотрел. Никому не нравилось. У моего отца болела нога, и по субботам он собирал пазлы у себя в кабинете. Мама считала профессиональный спорт жестоким и, может, даже грешным занятием. Поэтому я не знал, к примеру, что хоть игра номинально и бесконтактная, в ней полно толчков и столкновений. Когда играл в футбол, я думал, что все, кто так делают, жульничают, и не понимал, почему рефери не вмешивается. Более того, поскольку я боялся наказания и позора, связанных с жульничеством, сам так никогда не делал. А значит, не мог удержать мяч, поэтому другие пацаны решили, что я бесполезный, а учителя отнесли мою покорность на счет физической слабости и списали меня в утиль. Вместо того чтобы объяснить, что правила гибкие и могут по-разному трактоваться. Потому что все об этом знали. Мальчики – автоматически, генетически. То, что мне это неизвестно, никому просто не приходило в голову.

А потом оказалось, что мне дается математика – хорошо дается, и это стало еще одним поводом к отчуждению, потому что почти никому она не дается хорошо. И меньше всего – моему учителю.

– Покажи решение.

– Вот. (Думаю: «Ты что, идиот?»)

– Покажи решение.

Вот же оно. (Ну, где я пропустил хоть шаг?)

– Что это за число?

Это лунное число. (Что тебе сказать? Есть обычные числа и лунные, это – лунное число. Лунные числа позволяют упростить умножение в столбик.)

– Не делай так. Нельзя полагаться на то, чего не понимаешь. Нужно понимать, как это работает.

Но я знаю, как это работает. Ты не знаешь. Это разные вещи.

– Не груби. И никаких лунных чисел. Сделай все, как надо.

Я прожигаю его взглядом, и, конечно, от этого становится только хуже. Но ладно, если нельзя использовать лунные числа, можно взять ангельские. Ангельские числа не такие, как лунные. Это почти лунные числа, вывернутые наизнанку. С лунными числами больше надо держать в голове, зато все операции очень простые. С ангельскими все наоборот. Я не забываю выразить ответ в обычной записи и показать, как я работаю с ангельскими числами, каждый шаг, чтобы даже мой учитель понял.

Он не понял.

Зато разозлился и послал меня к директору, и профессор Космату, наверное, спасла мне жизнь, потому что меня исключили бы, а потом я бы стал работать у своего дяди и никогда не прикоснулся к настоящей математике, и, скорее всего, покончил бы с собой, когда умерла Стелла. Или даже никогда бы ее не полюбил, потому что никогда не встретился бы со Старушкой.

Я сижу перед кабинетом директора со своими ангельскими числами, жду, когда мне скажут, что я необучаем. Меня предупреждали: «Если ты не можешь учиться, как другие дети, и будешь всем мешать, Константин Кириакос, тебе придется уйти». Сижу и жду расстрельную команду. Мне десять лет. Фаталистическое отношение к безумию взрослых – одна из редких вещей, которые я разделяю с ровесниками.

А потом является провидение в виде худой, угловатой женщины, которая засунула руки глубоко в карманы пиджака, так что пластиковый пакет болтается на запястье. Ей лет за сто, так что можно предположить, что настоящий хронологический возраст – около сорока пяти. Она курит самокрутку с шелухой мускатного ореха, подмешанной к табаку, поэтому комната очень быстро пропиталась запахом сосисок и горелых сливок.

Старушка смотрит на меня. Бросает взгляд на мои бумажки. Приподнимает брови. Протягивает руку.

Почему бы и нет? На данном этапе – что может быть еще хуже? Я отдаю решение с грязным отпечатком большого пальца на белом поле слева, а она кивает и расправляет бумагу на колене. Садится и вздыхает, водружая на нос пару огромных очков с двухфокусными линзами. Ее глаза становятся огромными, как у совы.

Она просматривает мою работу. Видит красные чернила. Хмурится. Достает собственную ручку – зеленую – и перечеркивает одной линией все красное. Переворачивает страницу. Еще один росчерк зеленой ручки – прямое и открытое противоречие. Константин прав, а ты нет. Не прав, не прав, не прав… и не прав. Ставит простую галочку внизу, под моим заключением. А потом я слышу, как она что-то корябает; войлочный наконечник ручки поскрипывает и посвистывает. Она возвращает мне последнюю страницу, и я вижу:

ω2 = −5 − 12i

z2 − (4 + i) z + (5 + 5i) = 0

Думаю, тебе это ни о чем не говорит, да? Тогда просто вообрази, что она набросала великолепную полуфигуру в стиле Рембрандта и дала мне ее закончить.

– Скажешь, когда дойдешь до конца, – говорит она и проходит мимо меня в кабинет директора.

Я не обращаю внимания на течение времени, работаю, и вот – все готово. Я стучу в дверь кабинета и передаю свое решение Старушке. Она улыбается, благодарит меня и закрывает дверь. Не знаю, что еще делать, поэтому просто жду.

Я слышу, как они ругаются. По большей части речь идет обо мне, хотя иногда они переходят и на более общие темы, вроде того, стала ли школа раем для имбецилов или просто посредственностей, есть ли смысл в школах, если они такое дурное дерьмо впаривают детям, и соберется ли Старушка оторвать директору пустую голову, чтобы ею подтереться, или она просто пойдет и спасет «этого несчастного, темного Рамануджана» и «никогда больше не омрачит порога этого скудоумного образовательного притона».

– Он недисциплинированный.

– Конечно, недисциплинированный, если вы пытаетесь заставить его ползти вместе с остальными! Ты и спринтеров заставлял бы идти прогулочным шагом стометровку? А учеников, которые понимают толк в литературе, принуждал бы читать букварики вместе с теми, кому каждое предложение – смертная мука? Нет? Почему? А? Потому что он странными словами называет то, чего ты не понимаешь? Я то же самое делаю, недоумок. Гений ли он, увидим, но он точно непростой. Не пытайся подобрать слово, мне все равно, как ты это назовешь. Но, увидев его в деле, ты должен был это заметить или хотя бы предположить.

– Почему это?

– Потому что, – говорит она, и гневный рокот в голосе сменяется чем-то вроде усталости или холодной ярости, – ты себя называешь учителем.

Между ними возникает напряженная пауза.

– Ладно. Исключайте. Мы его примем.

– Вы примете? Кто это «вы»?

– Университет.

Так и было. Чистая правда.

* * *

Хватит с меня акул и секса на выживание, я поеду домой. Здравый смысл живет в Глифаде, а Глифада находится в Афинах, хотя по духу вовсе не Афины.

Перед тем как въехать, я разделил квартиру надвое и дверь между половинами всегда запирал. Приемная часть вполне соответствует общим ожиданиям: черные бархатные шторы, зеркальный бар, джакузи в центре одной из комнат, точно алтарь, в другой – утопленный в стене камин; толстые ковры и кожа; и настоящий зеркальный шар для дискотеки, потому что стыда у меня нет. И кровати, конечно, самых разных видов – излишества и декаданс, но ничего по-настоящему домашнего. Дверь во внутреннюю часть скрыта за тяжелым занавесом.

На моей личной половине все иначе: просто, чисто и желтовато-бело. Удобные диваны, купленные со скидкой на окружной; CD-плеер, который был старьем уже в 2000 году; посуда – разномастный дельфтский фаянс с трещинками; немного старых книг из университета. На завтрак у меня всегда есть хумус, тарамасалата и хлеб с кунжутом. Под кухонной стойкой – ящик белого итальянского вина с Помпейских холмов. У него вулканический привкус, и оно недорогое. Я покупаю полубутылки, чтобы пить в одиночестве и не напиваться. На все другие случаи у меня есть вода – «Бадуа», потому что холодная, она на вкус как обезболивающее, а иногда я делаю себе фруктовый фреш с имбирем.

Наконец дома. Кипит чайник. Стул пахнет пылью: дружелюбно и привычно.

На столике у стены фотография моей сестры до срыва – сейчас ей намного лучше; я видел ее с месяц назад, она уже почти в норме и язвительно смеется над психическим здоровьем остальных, наверное, вполне заслуженно. Рядом – моя мама улыбается на все тридцать два, и отец с рыбой, которую он поймал как-то летом. Третья – я сам, принимаю диплом от Старушки.

– В твоей работе есть мераки, Константин Кириакос. В ней твое сердце. Она и есть ты. Ты должен остаться тут, с нами, и заниматься ею. Богатства она тебе не принесет, но так будет лучше.

– А счастье принесет?

Я не думал. Столько всего произошло, просто хотелось знать.

– Может, и нет, – сказала она, – но все остальное железно не принесет.

Что ж, если мне суждено быть несчастным – или, по крайней мере, несчастливым, потому что математик знает разницу между отсутствием Х и его обратным знаком, – я выбрал такую форму несчастья. Решил, что буду богат и несчастлив, а не беден и несчастлив. Тогда я был убежден, что второе гораздо хуже, хотя с тех пор навидался, как самые богатые погружаются в такую пучину горя и ужаса, в какую без кучи денег не попадешь: сумасшедшие деньги приносят сумасшествие. С миллионами такое дело – ну, что ты купишь за миллион, чтобы заткнуть дырку в душе? Ничего. Я знаю. Я видел. Ничего нет. Ни все картины Эдварда Мунка, ни белые трюфели, ни «Бентли» ничего не дадут. Через год потребуется следующая подачка. Честное слово, это хуже, чем айфоны.

Может, пришла пора перемен. Может, этот Кириакос – не тот, кем я хочу быть в конечном итоге. В математике мы говорим о трансформациях. Это то, что нужно сделать с одной штукой, чтобы из нее получилась другая. Если взять квадрат и перекосить, получится параллелограмм. Это и есть трансформация. Интересно, какая трансформация сделает Кириакоса счастливым? Может, надо просто выйти из игры, пока я на вершине?

Нет. Ни слова о деньгах. Нельзя о них говорить здесь, на тихой половине квартиры. Никаких денежных дел, вспышек, самообмана, временных женщин – никакого вранья. Только Константин Кириакос и по-настоящему важные вещи. Как выяснилось, это совсем немного.

Я не откупориваю бутылку «Taburno Sannio», а сажусь на балконе и наблюдаю жизнь Афин. Люди на улице; мглистое небо превращается в берег моря, а затем в утес. Мне видится женщина в цепях на алтаре, ей угрожает дракон, и, может, он настоящий, или просто час пик и грузовики.

Не всегда легко быть греком. Даже в грязи под ногами прячутся боги.

* * *

В понедельник – снова на работу. Офисные разговорчики, пронизанные приятным привкусом зависти и ужаса. А правда все было так, как написали в газете? Вот такое чудо? Это само случилось, или я кому-то заплатил, чтобы все произошло? (Люди моего круга обычно убеждены, что все можно подстроить, а значит, всякое чудо, скорее всего, подстроено. Им не приходит в голову восхититься счастливым случаем или поклониться ему. Мне стоило бы расстроиться по этому поводу, но такие мысли я оставляю дома, в Глифаде.)

Да-да, видел акулу. А кто не видел? Что, правда никто? Только я, выходит? Ну, знаете, это был духовный опыт. Чувствую, будто крестился в водах Греции. Я теперь больше грек, чем когда-либо прежде. Я – соленая суть своего народа, кровь, что течет в его жилах. Я прикоснулся к чему-то особенному. Да, так и было.

К чему именно? Ну, раз вы спросили, к парочке роскошных танцовщиц из французского кабаре и одной даме из Лондона, у которой пирсинг в таких местах, что вы сильно удивитесь. Нет, ни в одной из них не было ни капли греческого, точнее, не было до того момента, пока я…

Слишком легко. Я – машина. Я – альфа-самец, да что там, я всем альфам альфа. Поэтому сегодня вечером, когда самые неторопливые газеты добрались до моего героического подвига, под градом лестного внимания со стороны самых высокомерных и хватких афинских дам я встречаюсь с патриархом Николаем Мегалосом из ордена бл. Августина и св. Спиридона. (Его называют патриархом, хотя этот титул обычно приберегают для князей разных ветвей христианской церкви. Николаю Мегалосу дозволено его носить по историческим причинам, очень любопытным, если вам на них не плевать, но лично мне – плевать. Поскольку его орден такой важный – и очень, очень богатый, я не могу понять, зачем им понадобились целых два святых. Википедия, правда, утверждает, что Августин умер от старости и едва ли творил чудеса, но его «Исповедь» знают все, а св. Спиридон известен преимущественно тем, что поджег собственную бороду, объясняя природу Святой Троицы. Возможно, два второстепенных святых ставят орден вровень, например, с францисканцами, которые прибрали настоящего мастака – парня, который говорил с птицами и исцелил, наверное, всех до единого жителей Тосканы.)

Орден может стать очень крупным клиентом, если мне удастся его заманить. Церкви – всегда солидные клиенты, если вообще пускаются в финансы, но этому ордену, видимо, достался один из даров, которыми древние императоры награждали любимчиков. Например, сеть алмазных копей или права на добычу полезных ископаемых во всем Марокко. Когда монахи обратили все это в деньги, я не имею понятия, но теперь орден – крошечное подразделение православного мира с деньгами, которые обычно бывают у создателей интернет-поисковиков или изобретателей новых способов контрабанды героина.

Я не буду встречаться с патриархом Николаем в своем офисе. Даже обычных сотрудников не возьму. Они не подходят: слишком молодые, торопливые и типичные представители моей профессии. Такая возможность появилась, видимо, потому, что этот патриарх – новый, и ему нужно разобраться с некоторыми инфраструктурными вопросами, прежде чем окончательно обратиться к жизни, полной глубокого духовного созерцания и пастырских забот. Старого патриарха сместили в результате церковного переворота, которых в Церкви, конечно, никогда не бывало и не будет. Поэтому я работаю в стиле, придуманном мной специально для религиозных организаций. Их представителей он вроде радует; пока они счастливы, продолжают вкладывать деньги, а я – получать свои комиссионные, большие комиссионные. Для таких встреч я использую похожий на пещеру офис в подвале, принадлежащий одному моему другу, человеку, который в качестве хобби завел виноградники. Комната обита потемневшими от времени деревянными панелями, пол выложен каменными плитами. Полукруглый письменный стол с настоящим пресс-папье: стойкий запах вечности. Мой кабинет в банке предназначен для мирских клиентов, динамика там, не подходящая персонажам типа Николая Мегалоса, и для меня тоже, когда я должен превратиться в подходящего для него банкира. Нет ничего хуже, чем встречаться с человеком, который обрядился, будто на торжественную службу, в комнате, где на стене висит шестифутовая девушка Патрика Нейджела.

Я сижу в полутьме и прислушиваюсь к скрипу старого дерева, далекому шуму дорожных работ и сигналам таксистов, перестуку высоких каблуков по полу над моей головой: к музыке того мира, который патриарх считает прахом. Я чувствую запах пчелиного воска и дуновение одеколона – не моего – и пота.

Когда одолженный в другом месте ассистент сообщает, что мой клиент прибыл, я встаю, еще раз на пробу протягиваю обе руки через стол. (Вот, черт. «Запиши, Петрос, мне нужно купить часы. И приглашай клиента».)

Петрос кивает и скрывается. Он и сам мог бы сойти за монаха. А на самом деле – швейцар из соседнего отеля. Хозяева уступают его мне, когда возникает необходимость.

В любом случае двойное рукопожатие не пойдет, не сегодня. Сегодня я – блудный сын, но не лишенный досто-

инств. Я – заплутавшая душа, и, хотя ее пока не нашли, определенно есть надежда, что в скором времени мне предстоит вернуться в лоно праведности. Вот нужная нота: честный, но не из паствы, ищу путь домой. Так что пойдем строго по формальностям.

Входит Мегалос.

Представьте себе шапку, как из научно-фантастического фильма, черную и по форме, будто веер. Подставьте под нее человека с лицом воинственного персидского царя и квадратной черной бородой. Оденьте его в черную рясу с бледно-голубым кантом, в тон глазам. На пальце – крупный бирманский рубин в перстне времен до Тридентского собора. Подпоясан он вервием с молитвенными узлами, свисающими до самого пола. Константин Кириакос, это патриарх Николай Мегалос, и, даже если ты с ним раньше говорил по телефону, теперь его видишь впервые после восшествия. На пальцах у него старые шрамы, а ногти неровные, будто он лодки строит. Может, в ордене бл. Августина и св. Спиридона есть тайный бойцовский клуб, как в современных банках.

Представляю себе, как Мегалос ревет, точно американский лось, и ломает о колено епископа Рима. Здоровенный ублюдок. Я и сам не худенький, но у этого парня под рясой ноги как Геркулесовы столбы. Он здоровяк и силач; есть большой живот и жирок на руках и ногах, но мускулы под ним тугие, как свиная отбивная. Плотник, соображаю я, вспомнив справку по Мегалосу. Он плотничает, подражая сами знаете кому.

Когда я это прочел, вообразил себе худосочного старичка, который занимается инкрустацией церковной утвари. А этот парень, похоже, ладит великанские тиковые двери для соборов.

Патриарх позволяет мне поцеловать кольцо, и в следующий миг мы обнимаемся, потому что большие деньги – это как семейное родство.

* * *

– Продовольственные облигации, – говорю я, когда мы покончили со «Спасибо, что пришли» и «Надеюсь, ваше недавнее испытание не слишком вас потрясло». Я не думал о своей акуле как об испытании, поэтому пришлось слегка поломать комедию, а затем перейти собственно к делу, то есть к продовольственным облигациям. – Это новые обеспеченные долговые обязательства. Сейчас туда текут офигительные деньги.

Я осознанно говорю просто, почти непристойно. Это дает моему новому клиенту возможность почувствовать свое моральное превосходство. Важно, чтобы Николай Мегалос чувствовал себя моральным авторитетом, потому что здесь он фактически в школе, и никто из тех, кто носит такие смешные шапки, очень давно не оказывался в роли младшего партнера в отношениях учитель-ученик. Но если я позволю себе ляпнуть нечто, за что придется извиняться, патриарх поедет домой, чувствуя, что на краткий миг принес святость в жизнь грешника и в то же время обрел важные знания и надежный финансовый совет в опасном разговоре. Эта близнецовая пара убеждений принесет ему счастье.

Всегда так с близняшками.

– Итак, возжелает ли орден бл. Августина и св. Спиридона наложить лапу на совершенно очуменный кусочек владений мамоны?

Прикрыть рот рукой – oh la la, faux pas! [4]

– Простите, Владыка, не хотел богохульствовать.

Николай Мегалос рокочет, как «Харлей», и я даже не сразу понимаю, что он так смеется.

– По форме это не богохульство, Константин Кириакос, а обращение к ложному богу, то есть ересь или язычество, в зависимости от того, кто это сделал. Но не волнуйся; обещаю, не так долго тебе гореть, если со временем признаешь истинную веру и Церковь. Сам блаженный Августин был великим грешником, прежде чем обрел себя.

– Благодарю, Владыка.

Бестолковый ты старый пердун.

– Милости прошу, Константин Кириакос. Но давай на время вернемся от моей премудрости к твоей: могу ли я указать на то, что обеспеченные долговые обязательства не слишком хорошо себя показали?

На самом деле ОДО вполне ничего, пока держишься правильных активов. То есть они по определению всегда мусорные, но можно чувствовать себя прилично, пока покупаешь хороший мусор, а не тот, что наделали позже, когда спрос был такой, что ребята решили наклепать мусорного мусора и отрейтинговать его на ААА, и когда каждый парень на селе и его родная тетя решили одолжить по десять миллионов баксов под залог лачуги в Эверглейдс. Головой надо думать: если идея предполагает халявные деньги, она плоха, потому что деньги – это математика, а математика не позволяет добавить что-то к одной стороне уравнения, не сводя баланс с другой. Но изначально ОДО не были адским бичом финансового апокалипсиса, которым потом стали. Финансы сами по себе – дело жестокое, и в этой жестокости – спасение. Настоящие катастрофы становятся возможны, только если приправить финансы политикой, потому что политики должны делать вид, будто им не плевать на людей.

– Даже если так, – говорю я Мегалосу, – локальных недостатков нет, то есть нет недостатков для ордена бл. Августина и св. Спиридона – если купите правильный транш и сойдете с поезда, прежде чем музыка закончится. Главное – все сделать вовремя.

Патриарх говорит, что все знает о важности вещей временных и бренных, и мы снова посмеиваемся. Мы такие остроумные.

Нет, серьезно, дело вот в чем: поначалу ОДО были отличной идеей, до определенной степени. Они брали преимущества у крупных заемщиков и распределяли их среди мелких, которые иначе не смогли бы себе позволить такие условия кредитования, собрав их вместе, и в пакете шли риски дефолта с возможностью прибыли. Главное было – выбирать правильных заемщиков, умных клиентов, которые способны расплатиться, но по каким-то причинам не могли иначе взять нормальный кредит. Честных бедняков, соль земли, для которых ставки, позволявшие им получить финансирование через ОДО, означали разницу между доступностью и непосильностью кредита.

Да, конечно, было небольшое осложнение с отмыванием денег, но будем честны, где его нет? В любом случае все отлично тикало.

– Понимаете, о чем я, Ваше Святейшество?

– Я не Папа, – мягко поправляет меня патриарх.

– Простите, Владыка. Я увлекся.

– Не волнуйся, сын мой. Все мы время от времени увлекаемся.

– Владыка, проблема в том, что не хватило высококачественных бедняков.

Брови патриарха чуть не добрались до края шапки.

Это правда – в строго финансовом смысле. Не так много добросовестных заемщиков, которых система почему-то упустила. Есть чуток, но недостаточно, потому что ссудные банки не бездельничают и не тупят, если им не приказать напрямую, но тут на сцену выходит политика. Рынок ОДО нагрелся, все хотели получить побольше таких ценных бумаг, не в последнюю очередь – правительство, которому тогда достались бы все лавры за бум в ценах на недвижимость и стабильный экономический рост. Исполнительные и довольные банки пошли и сделали новые долговые пакеты – более рискованные, а потом еще – уже откровенно токсичные активы, и все они рейтинговались, как и первая партия, а это такое чудесное чудо, что я в него всматриваться не рискну, чтобы случайно не обратиться в камень. В итоге возникли кредиты, которые не могли быть выплачены и структурированы так, что они и не должны были бы выплачиваться. Хочешь взять кредит на полмиллиона долларов под залог своей развалюхи и построить дом, который на самом деле не можешь себе позволить? Хочешь никогда по нему не платить, а просто оказаться должным полную сумму плюс проценты – сумму, которой никогда не будет стоить твой уродливый клоповник, – через сорок лет, когда ты уже почти наверняка окажешься на том свете? Милости просим, мы можем это устроить. Потому что деньги жили не в возвратности, а ушли в продажу рисков. На первых порах было не важно, насколько гнилой или надежный кредит. Важно лишь то, что кто-то хотел его купить и покупал.

Задним умом, наверное, даже самые ушлые американские коллеги дошли, что это не лучший способ делать деньги. Но тогда всем очень нравилось.

(Мне повезло: на проблему намекнул один парень из «Голдман Сакс», и я хорошо отхеджировался. Когда все посыпалось, я был застрахован от и до. Разбогатеть не разбогател, но мои клиенты тоже не потеряли денег, что в тот момент сделало меня чуть ли не гением. И, конечно, мы хорошо отыгрались потом на волатильности, когда все остальное стоило гроши.)

Но сейчас самое сладкое – это продовольственные облигации. Они получаются, когда пакетируют обязательства покупать или продавать те или иные продукты. Продавая продовольственные фьючерсы, мы снова помогаем ребятам, которые на самом деле выращивают еду, потому что деньги им нужны раньше, чем созреет урожай, чтобы этот самый урожай вывезти на рынок. Риски тоже есть: продовольственные рынки подвержены волатильности. Не стоит накапливать слишком много конкретной культуры, а то потом окажется, что нужно все разом продавать, когда ее полно на рынке, потому что созрел урожай. И, конечно, вы не хотите оказаться независимым государством, которому нужно импортировать зерновые, а все остальные предложили больше, и население голодает, так как плохие вещи могут случиться с правительством, допустившим такой оборот. Спросите Романовых, если найдете их останки.

В последнее время заговорили о том, чтобы регулировать подобные спекуляции, и это, наверное, не такая плохая идея. Хорошие правила – хорошие игры. Игры без правил вырождаются.

Тем не менее на уровне организаций финансовая индустрия не очень доверяет ограничениям со стороны правительств, где заседают харизматичные престарелые киноактеры, угоревшие наркоманы и эротоманы, а также профессиональные трепачи и вруны. Удивительное дело, правда? Так что уже готов обходной маневр: можно выдать производителю кредит под залог производимого товара. Потом производитель волен продавать его, кому захочет, учитывая риски падения цен, но получая преимущества от их взлета, пока продолжает выплачивать кредит и проценты. Вроде небольшое изменение на фоне рынка объемом почти в триллион долларов, но нужно помнить, что на планете живет семь с половиной миллиардов человек и только около пятнадцати сотен из них – миллиардеры. Есть еще прослойка богатых людей – плюс несколько сотен тысяч – и сумеречная зона состоятельных, тех, у кого богатства хватает на определенный образ жизни, это скорее геополитическое богатство, его не заложишь в банке; а практически все остальные бедны до нищеты. Что делает бедных (если их рассматривать как экономическую группу и в строго численном смысле) очень богатой прослойкой.

Так что дадим им денег, чтобы производить еду, верно? Но вы же не захотите ввязываться в такой проект, не разделив хотя бы часть рисков с другими, поэтому структура ОДО идеальна. Просто не нужно их прямо называть ОДО, а то вам помои на голову польются.

– По сути, это благодеяние. К тому же выгодное, – говорю я патриарху.

– Пока все не посыплется.

– В мире нет ничего вечного, – говорю я и воздеваю ладони к потолку. Мой тренер по культурной семиотике в бизнесе утверждает, что этот жест может означать беспомощность или честность и щедрость. – Либо выплывешь, либо потонешь.

Я вдруг чувствую в носу соленую воду, и часы снова падают куда-то вниз, только на этот раз за ними летит и моя рука. Матерь Божья! Мать-перематерь Божья! Да у меня же постакулье стрессовое расстройство! Мать!

Он заметил? Я что, выпучил глаза? Уписался или пытаюсь плыть по воздуху?

Нет. Кажется, нет. Я справлюсь, я себя знаю. Нужно укрепиться. Выжечь страх жизнью. Очистить все углы. Я и так сплю с ночником. Еще парочка вечеринок, и все наладится, плохие воспоминания перекроются хорошими, как компьютер перезаписывает ценную информацию: удаление одобрено министерством обороны, единицы и нолики. Кресты и Граали. Лингамы и йони. Секс, да? Просто секс, еще больше секса, и, наверное, этого хватит. Мать-перемать.

Мать-перемать. Матерная мать через мать, меня же почти сожрала гигантская морская тварь, она меня видела, но я отдал ей часы, и она здесь, в этой комнате, прячется за шапкой этого попа! Я точно знаю. Нельзя было спускаться в подвал, он слишком близко к уровню моря, а акулы живут в море. И это такая глупость, что я останавливаюсь. Что же, тварь пробьется через пол? Или из канализации вынырнет, как в идиотском ужастике? Мне что, девять лет? Ради всего святого, это чьи куцые яички? Я – Константин Кириакос. Я любую акулу могу убить.

Одними.

Только.

Моими.

Яйцами.

В выложенном каменными плитами подвале патриарх Николай выглядит слегка встревоженным, так что я опять посмеиваюсь и говорю, что это будет чрезвычайно привлекательный рынок, и чертова туча ублюдков на нем разбогатеет, и лучше, если эти миллионы евро потекут в закрома ордена блаженного и святого, а не в Landesbanken [5]? Потому что немцы, Владыка, просто одурели от этих бумаг.

– Тюльпанная лихорадка, – говорит патриарх.

Я понятия не имею, что это значит, поэтому киваю и говорю:

– Очень точно.

– Позволь рассказать тебе о том, во что я верю, Константин Кириакос?

– Пожалуйста, расскажите.

Пожалуйста, не надо.

– Я верю в Бога, разумеется, но и в нечто иное. Я верю в Грецию. Греция много страдала в последние годы, страдала за чужие грехи и частично за свои собственные. Наши грехи были грехами распущенности, а грехи Америки и остального мира – грехами увлеченности. Ими овладела радость нереального уравнения, возможности получить что-то из ничего, и в результате наша маленькая сонная страна оказалась во тьме. Но я верю, что грядет коренной

поворот, центр цивилизации уйдет из Флориды и Пекина, двинется по земному шару, пока вновь не окажется в Афинах, как некогда предсказал Платон. Из двенадцатой книги «О граде Божием» мы узнаём, что Платон верил в круговой космос. Он учил: Вселенная повторяется, и однажды он снова будет учить в Афинах, как учил в те дни. Такова доктрина апокатастасиса – возвращение к началу. Как я понимаю, в математической физике есть основания, поддерживающие такую модель.

Ага, понятно: тополог – человек, который не видит разницы между чашкой и пончиком. Я вынужден себе напомнить, что не надо умничать перед добрым клиентом, и киваю так, будто каждые выходные обсуждаю с приятелями космологическую теологию, и эта идея – моя любимая. А Мегалос не унимается:

– Я не верю в совершенное возвращение. Я не верю, что оно неизбежно. Мир не столь добр. Но я верю, что оно может состояться, если мы его схватим; и когда оно состоится, наша маленькая страна вновь обретет величие. Хребты наши вновь облачатся огнем. Хватит Греции разрываться на части!

Я некоторое время обдумываю эту многословную мудрость. Придаю лицу подходящее глубокомысленное выражение:

– Это и вправду было бы хорошо.

Мои слова повисают в пустоте, и вдруг я вижу священника в этом человеке: проблеск ревностной веры, которую он хранит глубоко в сердце.

Я сглатываю, и мы смотрим друг на друга через стол, вдыхая запах воска и прислушиваясь к жизни Афин у нас над головой. Мегалос коротко кивает, а затем тяжело вздыхает. Сияние в нем меркнет, и на поверхность вновь всплывает современный теолог.

– Я верю, что это вопрос практической теологии. В том мире, в которым мы ныне живем, теология – дисциплина спекулятивная. Она рассматривает лишь потусторонние предметы. Но для наших предков она была изучением общеизвестных истин. Ныне мы слышим «Сад Эдемский» и воображаем себе сад. Слышим «первородный грех» и представляем себе некое конкретное прегрешение, но грех наш не в действии, а в понимании. Ага. Ты сейчас похож на одного из моих послушников. Уж позволь мне закончить.

– Конечно.

Если мы сможем заполучить твои деньги, я готов все это слушать ежемесячно до конца своих дней. Кто знает? Может, пригодится, если мне встретится симпатичная монахиня.

– Доводилось тебе слышать о персидских Бессмертных?

Персидские Бессмертные. Да. Конечно. В голове у меня возникает картинка: люди в синих доспехах. Спарта, Фермопилы. Ужасный американский фильм.

– Элитное подразделение из десяти тысяч воинов. Когда один из них умирал, его замещал другой человек, поэтому говорили, что они вечны.

– Да! Именно. И в то же время самым основательным образом: нет. Ты попугайски повторяешь то, что тебе говорили, но твои учителя упустили суть, потому что сами вписаны в культуру письменного слова. Не в том дело, что, когда воин умирал, другого призывали стать Бессмертным и занять его место. Суть в том, что Бессмертный не может умереть, потому что место, роль, функция превыше самого человека. Когда падает мертвое тело, на его место приходит новое – и Бессмертный шагает дальше. Человек, который так живет, не сводится к сумме своих опытов и несовершенной человеческой памяти, но становится воплощением вечной сущности. Это не условность и даже не магия, а истина – столь же простая, как восход солнца. Но истинная Греция существует только в этом, ином, мире. Греция, в которой мы живем ныне, – лишь ее тень. Мы должны заново отыскать способ существования, в котором божественное можно найти повсюду, в котором мы живем в мире, где теология – буквальная истина. Если мы это сделаем, воистину вернемся во дни Платона и нашего величия.

Он улыбается, а я гадаю, отвисла у меня челюсть или нет, и видно ли по мне, что меня только что отымели в уши.

– Что ж. Чтобы так произошло, нам нужно многое, и среди прочего – неизбежно – богатство. И вот я здесь. Сундуки о́рдена должны наполниться и затем отвориться в должное время, дабы облегчить страдания бедных и выпестовать грядущую весну. Понимаешь?

– Понимаю.

– Так расскажи мне, Константин Кириакос. Честно.

Он откидывается на спинку кресла, и что-то в его позе говорит о том, что будь он другим человеком, вытянул бы сейчас ноги, вероятно, даже положил бы их на столешницу, а дурацкую шапку сбросил бы на землю. Интересно, он так иногда поступает? Расслабляется, чтобы почувствовать, как его тяжелая должность падает на пол.

– Что рассказать?

– Расскажи мне о своем катабасисе, разумеется.

Что же это такое?

– У меня их двое, но приплода добиться пока не получается.

Он хохочет и взмахивает рукой.

– Прости книжнику ученый жаргон. Катабасис – это путешествие Орфея в подземный мир за своей возлюбленной. И твое странствие завершилось лучше, чем его путь.

Опять у него в пузе рокочет – смеется. Ох, какой он затейник. Даю ему понять, что я так думаю. Ободренный, он наклоняется вперед:

– Прошу тебя, Константин Кириакос. Порадуй меня. Расскажи об акуле.

Ой. Ой! Так он фанат. Боже мой. Патриарх ордена бл. Августина и св. Спиридона торчит от звезд. Ладно, это я понимаю. Я протягиваю к нему руку, но затем собираюсь и сжимаю ладони в бессознательном молитвенном жесте.

– Она была так красива. И, по правде сказать, совершенно мной не интересовалась. Они ведь едят тюленей и тунца. Думаю, она заблудилась.

– Она?

– Чисто теоретически.

– Это очень орфично. Очень по-гречески. Не хватает только девушки, которую бы ты спас.

Что-то подзуживает меня сказать правду.

– Я был на дайвинге с одной женщиной, но, честно говоря, скорее, акула меня от нее избавила.

Мегалос усмехается: ох уж вы, грешники да ваши повадки!

Затем он вновь становится серьезным:

– А теперь? Как ты себя чувствуешь?

И опять правда лезет наружу:

– Акула была очень большая, Владыка, а я – такой маленький…

Барабанный бой.

– Наверное, это было самое духовное переживание в моей взрослой жизни.

И вот, вот, вот он протягивает мне руку через стол, хватает мою ладонь, принимает божественность моего опыта, касается ее, впивается в нее пальцами. Разводит мне пальцы, точно мясник, пробует суставы. Не мигая, смотрит мне прямо в лицо, пристально, изучающе. Я чувствую его ногти, так он сжал мою руку. Что такое важное он пытается найти в моей грешной плоти? Меланому ищет? Татуировку? Что он видит в моих глазах?

После долгого молчания он вздыхает и отпускает меня.

– Мы заключим сделку, – говорит патриарх.

О. Че. Шу. Ительно.

«Орел» приземлился, это один маленький шаг для человека, миссия выполнена.

Я снова смотрю на него: как могу, изображаю агнца, который поглядывает на стадо и думает, наверное, впервые в жизни: может, там мое место.

– Вы об этом не пожалеете, Владыка.

– Не пожалею, сын мой.

Вот такие мутные вещи священники говорят, будто актеры из фильмов про Крестного отца. Он молчит, затем улыбается:

– Хватит разрываться, Константин Кириакос.

Это он точно в следующую проповедь вставит. Сердцем чую. И очень искренне:

– Хватит разрываться, Николай Мегалос.

* * *

Я сижу в офисе уже около часа. Сегодня среда, а по средам я обычно заново утверждаю свой статус альфы, обнимая всех других мужчин. Несколько лет назад я по телевизору увидел программу о проблемных собаках. Ее показывали поздно ночью и по такому каналу, который смотришь обычно, только если ночуешь в отеле, после всякой ерунды. В нее налили, конечно, несколько баррелей фрейдистского психоанализа дурного поведения ротвейлеров, даже учудили собачий гипноз, чтобы проникнуть в их прошлые – волчьи – жизни. Гомеопатия для собак? Да. Акупунктура? Да. Массаж? Да. Целебные клизмы? Конечно! Почему бы и нет? (Потому что это чертова собака, кретины. Если она жизни не рада, а вы ей в задницу шланг засунете, это почти наверняка не улучшит ей настроение – совсем.)

А потом вдруг показали одного парня по имени Сэм, который раньше тренировал полицейских собак, и у него на всю эту чепуху не было времени. «Если пес знает, что ты главный, – сказал Сэм, – всё в порядке. Ты ему уделяешь время, кормишь его, тренируешь; это твой пес, ты его хозяин. Но если пес решит, что ты слабак, начнет тебя подламывать. Собаки не лапушки. Собаки – это собаки. Они животные. Им нужна четкая и понятная иерархия, иначе они путаются, а когда путаются, начинают мочиться на что попало, грызть что попало и сношать что попало, пока ситуация не прояснится. Вот и все. Такое дело. Есть только ты и пес, и кто-то из вас сверху». А потом он будто выглянул из экрана и произнес так, словно обращался только ко мне, честное слово: «На самом деле с людьми все обстоит примерно так же». И я сразу почувствовал, что он прав.

С тех пор я внимательно слежу за тем, чтобы вязать всех остальных в офисе по несколько раз в месяц. Я их обхватываю руками и заставляю себя чуток пронести. Если парень нормальной ориентации, пусть повыкручивается от контакта с моими гениталиями. После этого они все просто делают то, чего я хочу, вне зависимости от того, старше они меня или нет. Обалдеть, как эффективно. В теории, наверное, кто-то из них может мне врезать, но на практике до этого ни разу не дошло.

Особенно внимательно я слежу за тем, чтобы это проделывать с Гаррисоном. Формально Гаррисон – мой начальник, но лишь формально, потому что я – маг и волшебник, а он нет. Он специалист по расстановке галочек и тормоз для торопливой и неумеренной молодежи. По сути, Гаррисон следит за тем, чтобы никто не занимался ничем по-настоящему незаконным, а если кто займется, проследить, чтобы мы все потом могли твердо сказать, что ничего не знали, уволить нарушителя, и дело с концом. Он – предохранитель между миром и прибылями банка: если случится что-то совсем дерьмовое, Гаррисон сгорит лично, но банк уцелеет. Это его, конечно, настойчиво подталкивает к консерватизму, но, если я время от времени пристраиваюсь к его ноге, он розовеет и убегает – стыдливый, да еще англичанин, и женат на жуткой датчанке, которая распевает в машине религиозные гимны, когда везет его на работу. Стало быть, я могу просто жить, как хочу.

Где-то внутри Гаррисон очень хороший человек. Он безобидный, честный и знает свое дело. Никогда не приходил ни на одну из моих вечеринок и ни слова не сказал о том, что пишут о них «желтые» газетки. Он мало пьет и не принимает дурманящих препаратов. Достиг своего естественного потолка, но это его не беспокоит. Тут впору восхититься тем, насколько у него посредственная и обычная жизнь, и ему она, похоже, нравится.

Но есть в нем кое-что, что вызывает желание перднуть ему в рожу. Он уверовал, что стал крутым банкиром, опытным воротилой, и не хочет убирать со своего стола старый монохромный ЭЛТ-монитор, один из тех, что всюду стояли в восьмидесятые, когда он только вошел в бизнес. Этот был изготовлен IBM и загрязняет офис одним своим присутствием. И поскольку у Гаррисона на столе выскочил этот уродливый нарост, многие парни стали и свои дорогие компьютеры настраивать под такой же вид, будто это полезный инструмент. Он даже графики нормально не покажет, только цифры, так что выходит по факту текстовый монитор. Что дальше? Глашатая наймут, чтобы расхаживал по офису и зачитывал со свитка биржевые сводки? «Эх, Константин, тебе бы нужен такой, чтобы тебя не отвлекали твиттер и фейсбук».

Ничто не должно тебя отвлекать, младенец несмышленый. Когда работаешь, работай. Морпехов 6-го отряда спецназа ВМС США отвлекает твиттер? Нет. Почему? Потому что они сосредоточены. Потому что у них есть дисциплина. Они знают, что их действия имеют последствия. Люди умрут. Так вот тебе новость: с нами всё точно так же. Деньги – это жизнь. Бедность убивает. Если тебя твой собственный компьютер отвлекает, ты не годишься для этой работы.

Но нет. Гаррисон всех убедил, что надо бороться с тем, что тебя отвлекает, а не с привычкой отвлекаться. Типичная слабая логика англофонов. Так что у него на столе стоит дисплей прямиком из каменного века, на котором бегут столбиком цены, а летом у всех остальных вдвое мощнее дуют кондиционеры, потому что он греется как утюг. Да его можно счетчиком Гейгера вычислить, так фонит! Только здесь я не могу заставить его прогнуться, когда обнимаю за плечи и сильно прижимаю к груди. Почему именно это чудище для него стало камнем преткновения, не понимаю.

Гаррисон ушел на обед, так что я сижу за его столом, потому что мы обсуждаем стратегию, а переговорная занята.

Швейцарец Бруннер говорит об азиатском рынке недвижимости: мол, все мы должны обратить на него внимание. Я не обращаю внимания на Бруннера, потому что уже обратил внимание на азиатский рынок недвижимости и не думаю, что от него стоит ждать чего-то интересного.

И тут на пафосном монохроме старомодного дисплея Джима Гаррисона я вижу какой-то проблеск, почти волну. На секунду кажется, что проклятый драндулет наконец дает дуба под напором современности, и мир его праху. Но нет, черта с два. Что-то происходит в реальном мире, и это отражается на экране. Последняя цифра во всех столбцах вдруг меняется на 4, лишь на миг, одна за другой, сверху вниз, в алфавитном порядке. Для меня это как увидеть солнечное затмение или комету Галлея, которую я, кстати, видел, когда был маленьким, и собираюсь увидеть снова, когда стану стариком. Это редчайший и прекрасный математический каприз, который называется цепью Маркова: вроде осмысленная последовательность в потоке случайных чисел. Эта – особенно красивая, чудо природы, потребовавшее ошеломительного стечения совпадений. Будто в них вошла душа, невольно вздрогнешь и задумаешься. Четверка поднимается обратно вверх по столбику и задерживается в середине списка.

«Roscombe AG» – довольно крупная фармацевтическая компания. Она производит антациды, которыми все пользуются; это один из лидеров рынка паллиативных средств для ряда хронических заболеваний. Иными словами, уныло прибыльная и надежная компания. Если вдруг не изобретут новое революционное лекарство или ее не поймают на крупной афере, она будет существовать вечно. На экране я вижу, как меняется ее цена в евро:

91.750

91.754

91.740

91.450

94.750

41.750

91.750

Не сомневаюсь, где-то сейчас люди ошеломленно кричат: «Что за черт?!» Скорее всего, в Нью-Йорке. А 4 проплывает обратно слева направо и исчезает.

Это происходит едва ли за секунду. Ни один человек-трейдер не успел бы отреагировать за такое время, но за короткий миг акции «Roscombe» упали в цене почти вдвое. Кто-то мог сказочно разбогатеть, и кто-то, наверное, разбогател. Теперь есть уровень сделок, которые заключаются в мгновение ока, когда наши алгоритмы бьются с их алгоритмами за крошечные флуктуации. И да одержит победу лучший софт! Банки раскупили громадные склады и заброшенные здания вокруг бирж, чтобы сократить передачу данных на несколько миллисекунд, и набили их сверхсовременными компьютерами – в несколько этажей. Там нет офисов, только бесконечные чистые коридоры, по которым временами проходит дежурный охранник, да стойки с корпусами гудят, выискивая прибыльные транзакции. И в одном из таких зданий есть трейдер – автоматизированная система, которая только что отчалила в море, как пират с грузом золота. Вероятно, не один.

Эта 4 похожа на акулий плавник. Конечно. Что еще я мог увидеть? Для меня сравнение неизбежное. Я уже привык к одержимости, как к надоедливому, но привычному скрежету лифта в апартаментах, которые снимал на Манхэттене, даже начал получать от нее удовольствие. Человеческий мозг – устройство, предназначенное, чтобы во всем находить закономерности. Мы видим лица в тучах, мифы в звездах. В моем мозгу появилась выбоина в форме акулы, и все закономерности и вероятности, которые я вижу, принимают именно такую форму. Конечно, 4 – спинной плавник. А еще черные пуговицы и полумесяцы. И дирижабли, и суши, и даже бюстгальтер Мадонны. Если уйти примерно на двадцать два миллиона девятьсот тридцать одну тысячу цифр после запятой в числе π, можно найти восемь четверок подряд. Этому я тоже должен придать особое значение? Могу и в стакане виски усмотреть акулу или в тарелке с колокифокефтедес.

Через десять секунд «Roscombe AG» уходит под воду. Цена внезапно падает до 44.444 и больше не поднимается. Задерживается на этой позиции так долго, что даже люди могут заметить и начать действовать; затем резко – 4.444, потом – ряд пробелов. Дисплей шипит и гаснет, а я вижу, как что-то огромное, зеленовато-белое ныряет и скрывается в катодной серости.

– Что за черт?! – удивляется де Врие.

– Минуту молчания, – отвечаю я, поднимая руку.

– В память игрушки Гаррисона?

– В память «Roscombe AG». Да упокоится она с миром.

Все говорят: «Что?», – и бегут к другим мониторам, чтобы проверить. Я остаюсь на месте. «Roscombe» погибла. Через несколько секунд они кивают и бормочут: «Черт, что с ней случилось? Господи Иисусе».

Я знаю, что случилось. «Roscombe» играла на мелководье, и ее съела акула.

* * *

Я возвращаюсь к дому Стеллы – снова и снова, хоть мне здесь больше не рады. Поэтому обычно я прихожу только во снах.

Но вот я стою на пороге: не в первый раз за последние месяцы, но впервые за очень долгое время звоню. Через прихожую топает Косматос, хорошо знакомая недовольная пробежка по изношенному современному иранскому ковру. Широко распахивает дверь. Гневно смотрит на меня. Я вижу, как его рука отходит назад, будто чтобы показать мне на часы на стене у него за спиной. Я что, опоздал?

Он с размаху отвешивает мне пощечину и орет в лицо, выпучив глаза от горя; шум такой, будто портовая лебедка сломалась. Это длится довольно долго, крик то затухает, то разгорается. Я смотрю ему в рот. За рядом зубов вижу нёбный язычок. Чувствую его дыхание, густой запах кофе. Шум удивительно сложный. Если бы его нужно было выразить в графике, потребовалось бы трехмерное отображение компонент, чтобы правильно все показать. Из-за мокроты в глотке звук выстраивается в аккорд, и я вижу вокруг него цвета в воздухе.

Он наконец останавливается: истрепанный канат с треском проматывается в машине и ныряет в маслянистую воду у причала.

Косматос прислушивается к воцарившейся тишине, оглядывается. На улице стоят огорошенные люди: женщина, которая собирала лаванду у себя в саду, и молодая парочка на скамейке, мужчина с двумя собаками на прогулке. Бродяга с флейтой на углу.

– Заходи, – говорит Косматос. – Будь ты проклят, скотина, провались ко всем чертям. Но заходи. Потому что никто из них меня не простит, если я тебя прогоню.

Я вхожу в дверь, и оказывается, что я совершенно не готов к запаху внутри. Он не изменился. Пахнет ровно так, как пахло всегда. Припоминаю, что он сам готовил, и что курил трубку, табак из какого-то элитного лондонского магазина; что в прихожей пахло его помадой для волос, потому что кабинет располагался на первом этаже. Старушка и Стелла делили рабочую комнату на чердаке – им нравился вид, и там они могли перебрасываться неразрешимыми проблемами и шутками. У меня там тоже было местечко – глубокое кресло, никакого стола – в углу, и я считал себя самым привилегированным из смертных.

Они по-прежнему здесь. Я знаю. Я смотрю через прихожую в зал. Может, они поздно обедают. Тот же стол, темное дерево. Те же темно-зеленые гардины, те же темные стены. Та же миска в центре, и в ней фрукты. Декантер. Но накрыто на одного – его место. Он сидит за столом без них, и от этого, наверное, ему горше, или наоборот.

Я хватаюсь за притолоку и всхлипываю, а за спиной слышу эхо, тоскливый вздох одинокой кошки.

Косматос тоже плачет.

– Будь ты проклят, – шепчет он. – Навеки проклят, мелкий гаденыш. Я никогда не плачу. Я сюда прихожу каждый день, по сто раз, и никогда не плачу. Никогда их не вижу и не оборачиваюсь, будто они здесь, а потом ты здесь всего секунду, и я только и думаю, что они вот-вот вернутся и окажется, что это глупое недоразумение. Что они живы. Просто не на тот поезд сели. Чего ты… чего ты вообще здесь можешь хотеть?

Но моя фамилия не Смит. И не Джонс. Не Берг, не Мюллер. Я не северянин, не спокойный, не сдержанный. Я не разговариваю, когда меня одолевают чувства. Я – Кириакос. Я – Константин Кириакос, и хоть плевать мне хотелось на футбол, Церковь, корабли и Акрополь, но я – грек. Я уже обнял его, приподнял, будто вязанку дров, уткнулся лицом в плечо. И я тоже плачу. Мы – мужчины, так мы скорбим. Я чувствую его слезы на своей шее и не знаю, кто из нас трясется сильнее, – мы оба дрожим крупной дрожью. А потом, точно землетрясение, это мгновение заканчивается, и мы снова просто два человека, которые никогда особенно друг друга не любили, но обнимаются, хотя потом никогда в этом никому не признаются. Удар сердца – и уже не обнимаются.

– Чего ты хочешь? – повторяет Косматос.

– Помощи, – говорю я ему, потому что катарсис ведет к искренности, пусть и неразумной.

* * *

Он заваривает кофе. Я надеялся на чай.

– Садись.

Мы оба садимся – не в одержимой призраками столовой, а в маленькой кухне с яркими люминесцентными лампами и уродливым столиком с желтой пластиковой столешницей. Косматос наливает узо себе в кофе. Теперь понятно, почему его не беспокоит, что кофе дешевый, наполовину труха. Я ему позволяю плеснуть и мне ликера. Лакрица и скетос [6]. Неплохо. Хотя наоборот – очень плохо: омерзительно.

– Так что? – спрашивает Косматос.

Я не говорю, что свихнулся, или что мое постакулье стрессовое расстройство подпитывает математическую синестезию, так что я стал почти ясновидцем. Я не предполагаю, что моя акула настоящая, что я на ней женился или дал ей вечный обет. Я ему рассказываю то, что помню, и то, что видел, и не делаю различий между тем, что возможно и что нет. Он в таких вещах дока и вытащит меня обратно на сушу.

Только он не вытаскивает. Просто сидит, а я время от времени ловлю запах его дыхания и знаю, что это крошечные частички кожи из его рта.

– Часы, значит, – бормочет Косматос.

– Да.

– Золотые?

– Платиновые, – пожимаю плечами я.

Он смеется:

– Ну, конечно.

– А это важно?

– Все на свете важно. Математика должна была тебя этому научить. Бабочка топает ножкой, и буря бушует в Миссисипи. Рождение ребенка в Тунисе меняет массу планеты, она чуть смещается на орбите, и со временем этого хватает, чтобы комета прошла мимо. Или наоборот. Так же и с тобой. Что ты отдал своей акуле?

– Я же сказал.

– Идиот. Не часы – значение часов! Они переносят тебя с места на место с большой скоростью и удобством? Нет, это автомобиль. Значение часов – не перемещение. Можешь ты их использовать в битве? Можешь съесть? Можешь с ними совокупляться? Нет, нет, нет! Часы этого не подразумевают. Часы – сложный механизм, предназначенный… для измерения времени. Время! А у этих был платиновый корпус, то есть богатство и статус. Так?

– Так.

– Ты живешь в мире знаков, равно как и вещей. В этом мире Актеон вскормил свою похоть, взирая на купающуюся богиню Артемиду; а она накормила своих псов его мясом. Желание и голод: одно тело сливается с другим. Отцом Актеона был Арестей, тоже распутник, который в юности и страсти гнался за Эвридикой по лесу, где ее ужалила змея, и она умерла. Изо рта – смерть. Ее возлюбленный, Орфей, спустился в нижний мир, чтобы вернуть ее, – это, наверное, самый знаменитый катабасис из всех легенд. Он пел столь сладко, что бог мертвых позволил вывести Эвридику наверх. Изо рта – жизнь. Но он не смог совладать со своей любовью и слишком рано взглянул ей в лицо, так что ее вновь оторвало от него. Потом он овладел собой, отрекся от плотской любви, и его самого по этой причине разорвали и пожрали оскорбленные киконские женщины, поклонницы Диониса, змеиного бога – вновь змея, – которого младенцем сразили титаны, но потом он вновь родился, когда его еще бьющееся сердце вложили в тело женщины, Семелы. Киконские женщины, которые приняли в себя мясо Орфея, понесли, подобно Семеле; из их чресл явились чудовища, такие как Кит. Из смерти через глубокое и женское внутреннее таинство снова – жизнь. Кит-дракон осаждал Эфиопию и пал в битве с Персеем. Мертвое чудище стало островом Ферой, куда много лет спустя привезли старый череп Актеона. Того самого Актеона! Мы возвращаемся к началу. Из отверзтого рта Актеона – словно из головы Орфея, которая сладко пела, пока воды реки уносили ее в потоках живой крови, – вылетел рой пчел, чей мед исцелял все раны, кроме смертельных, а яд их нес надежнейшую смерть. Понимаешь? Колесо проворачивается, а дорога идет вперед и вперед. Рот – врата жизни и смерти. Мы желаем его, он нас пожирает, из него мы являемся. Боги не умирают, а трансформируются. Они разрываются, перековываются, убиваются, перерождаются, пожираются и выплевываются обратно. Долги наших легенд не отменяются, ибо семя их возрождения содержится в каждой расплате. Перейдем к тебе. Ты отдал время и богатство в обмен на жизнь. В рот бога бросил ты эти вещи. Ныне время и богатство возвращаются к тебе в новой форме, но в следующий миг будет и цена, а за ценой последует новая расплата. Что пожрано, рождается. Ты станешь богат, и ты падешь, и восстанешь, и падешь столько раз, сколько потребует рассказ. Тебя разорвут на куски, и ты возродишься. Поздравляю! Ты стал зеркалом мира. Такова судьба самой Греции в грядущие дни.

Без перехода, от мифологии – к политике. Я стараюсь не уходить в сторону.

– Я не хочу об этом говорить.

Правда не хочу. С Косматосом говорить о народе и государстве так же глупо, как обсуждать футбол с одним из тех идиотов, которые эмблему своей команды вытатуировали на плече.

– Что не так с Грецией? – тут же ощетинился и приготовился к бою Косматос.

– Мы разорены, – отвечаю я, зная, что он не это имел в виду. – Мы позволили американцам продать нам партию плохих свиней, и очень большую, а еще потратили полмиллиарда евро на сеть подключенных к интернету общественных туалетов, потому что чей-то шурин их производил. Как-то так. Кое-что из этого – наша вина, остальное – нет. Мы не очень любим платить налоги, и, если быть до конца честным, мы жили на несуществующие деньги с 1994 года, но это нас ничем не отличает от остальной Европы, кроме того, что, когда музыка стихла, нам не просто не хватило стула. Мы вообще торчали в дальнем углу, играли в доктора и медсестру с симпатичной девочкой с физфака. Когда Португалия сядет на задницу, мы станем прошлогодней новостью.

– Нет, – возражает Косматос. – Нет. Это дерьмо нам скармливают. Это не правда, и ты это знаешь… банкир.

Ну вот. Давай скажи вслух. Признай. Делая вид, что это нечто иное, ты сдаешь позиции. После смерти жены Косматос стал очень изощренным, высоколобым фашистом. Это одна из причин, по которым мы не часто видимся: меня от этого воротит. Будто смотришь, как человек сам себе лицо ножом кромсает. Старушка была бы вне себя от ярости. «Косматос! Бога ради. Найди себе какую-то бабенку. Правда – найди молодую и глупую докторшу с диссертацией по антропологии, которая поверит, что частотный контакт с твоим членом поможет ей постичь религиозный экстаз и природу культа дважды рожденных. Выставляй ее напоказ на вечеринках и позорь нашу семью. В идеале – голландку, которая без обиняков может говорить о минете. Это вполне респектабельные прегрешения для старого бездетного мужчины, у которого умерла жена. Но это… только не это. Это ниже твоего достоинства».

И правда, вера гопников ему не к лицу, но всегда была в нем. Это ошибка в коде или какое-то другое нарушение психологического баланса: единственное, к чему он не применяет мощь своего культурологического анализа. Наоборот, возводит вокруг нее стены и валы, защищает барочными конструкциями и заговорами, а себе не позволяет увидеть подтекст. Косматос-революционер, планирующий вознесение новой Спарты из башен академии.

После смерти Старушки эта вера завладела им целиком, точнее, той малой его частью, которая не является перекрестьем юнгианских практик алхимии, поэзии, теологии и символики. Я знаю, что лучше не спорить. Много лет назад он наполнился странным и ясным представлением о том, что Греция должна уверовать в собственную уникальность, создать особое представление о греческом, выстроенное на идее эвдемонии. «Мы должны стать героями! Должны верить, что мы – великая нация, чтобы великие решения стали для нас обыденными, должны действовать так, будто за нами наблюдают и нас вдохновляют языческие ангелы!» Но теперь эликсир замутился более понятной грязью, обычным доморощенным расизмом. У каждого, наверное, есть родственник-идиот, который за обеденным столом заявит, что «черномазые» на самом деле не понимают цивилизацию и к ней не приспособлены, или что «жиды» захватили все СМИ, поэтому лишь какая-нибудь слюнявая газетка или увешанный гифками рекламы сайт докладывает всю правду. Я когда-то прочел в одной книге, что сознание – сложная информационная петля, способная наблюдать себя саму. Что можно сказать о человеке, который оказывается на такое неспособен? Когда Косматос такой, он вообще личность или только глупый камень, который ходит и говорит, как человек?

Он качает головой:

– Нет, Константин. Нет. Это симптомы. Не в них беда, они – лишь следствие. Греция не разорена – она разорвана. На улицах полно нахлебников, а в коридорах власти – обманщиков. Африканцы, цыгане, хорваты. Банк Америки, немцы, китайцы. Они насилуют страны, как женщин и детей! Так или иначе, все едино. Сперва они открывают тут представительство, создают проблему, а потом единственный выход – дать им еще денег, чтобы они ее решили! Они здесь, чтобы спекулировать и богатеть на том кризисе, который сами сотворили и навлекли на нас. Они отнимут все, что пожелают, все, что у нас есть, и бросят нас, когда полетят дальше. Это не миграция, а роение. И не смей закатывать глаза! Ты с ними только и делаешь, что обедаешь!

Челюсть выехала вперед так, что подмывает врезать ему над чашкой мерзкого кофе. Но я просто делаю еще глоток. Кофе по-прежнему омерзительный, но все равно лучше национал-патриотического поноса Косматоса.

Вот что с ним сделала смерть. А каким глупцом меня сделало мое горе?

Косматос преисполнился напыщенным гневом:

– Все европейское сообщество выстроено на ущербной модели бытия! На груде лжи и невежества! Подонки в Брюсселе и Берлине спасают свои банки, а нас заставляют выносить их собственный мусор! О да, им легко говорить, мол, закон – это то, что написано, а текст международного договора нерушим и подлежит исполнению, а пока мы это терпим, это добродетель. Что с того, что страна горит в огне, а народ голодает? Что с того, что беднейшие в Европе вынуждены привечать тех, кого даже Африка выплюнула? Вот каков драгоценный закон, который мы должны исполнять. Это иудеохристианские представления, отфильтрованные немецким сознанием, и они фундаментально чужды нашему пониманию. Да они просто устарели! В цифровом веке ничего нельзя высечь на камне, и мы это понимаем. Снова пришло наше время, Константин. Истинно греческая жизнь – это поэзия, а не арифметика, поэтому ты всегда не в ладу с самим собой. Мы научимся жить символически, в единении со своими богами. И тебе тоже придется научиться.

Итак, подытожим: финансы – плохо, собрания поэтического клуба – хорошо; евреи – плохо, греки – хорошо; законы – плохо, боги и символы – хорошо. Иными словами, полная бочка поноса. Я страшно зол на себя за то, что пришел. Я ведь знал, что к этому идет, и предоставил ему аудиторию из-за своей слабости, ностальгии. Я пришел искать утешения у милых призраков, а нашел этого узколобого старика.

– Это чушь. Да… да, это чушь, Косматос. Но я хочу… не перебивай меня, пожалуйста. Я вежливо выслушал твою чушь, хоть ты и знаешь, что терпеть ее не могу. Я хочу знать, как она связана с моей акулой?

Мне хочется сказать, что я вообще не понимаю, зачем сюда пришел, но понимаю. Чтобы спрятаться. И эта проповедь – цена укрытия. И чтобы побыть со Стеллой, но ее цену заплатить невозможно.

– Ха! Чушь! В том-то и суть! У тебя в голове акула, которая пожирает целые корпорации, а потом испражняется деньгами. Понимаешь, что это значит?

– Самоочевидно, старый ты хрен, не понимаю, иначе не спрашивал бы.

Я уже слишком устал, чтобы притворяться. Но Косматос не обижается. Он в восторге, почему-то эта ситуация ему очень нравится. Он смеется:

– Это значит – революция! Свержение нынешнего, приближение апокатастасиса. Возвращение к началу. Ты подхватил бога, Константин. Не важно, что ты думаешь: мол, повреждение мозга или пришелец из космоса. Что бы ты себе ни наплел, пока исполняешь волю своей богини, твои враги падут, а ты вознесешься. Теперь для тебя есть лишь единственный закон. Ты становишься тем, чем мы все станем в новой Греции. Скоро ты даже замечать перестанешь, что исполняешь приказы своей повелительницы. Если пойдешь против нее, она тебя пожрет.

– Символически.

Он наклоняется вперед, так что меня обдает кислым запахом скетоса.

– Да. Символически. Ты привык к миру, где символы – вещи неосязаемые, как наследные титулы изгнанных монархов, хотя символы и слухи – главная ходовая валюта в твоем ремесле. Но в новой Греции символы станут наглядной правдой. Если тебя пожрет твоя акула, твое физическое тело разорвет на куски, которые она проглотит. С иудеохристианской точки зрения можно увидеть, как человек режет тело на куски и сбрасывает их в море с лодки. Можно увидеть, как безумная толпа зубами разрывает на куски труп. Но такой наблюдатель ошибется. Он увидит то, чего на самом деле нет, призрак неуместного образа жизни в мире. Образа чуждого и безжизненного, как сальный, сгоревший немецкий автомобиль, через раковину которого проросла трава, в поле, где пасутся могучие кони. Правда будет в том, что богиня тебя съела за то, что ты не был ей верен.

Я понимаю, что Косматос окончательно свихнулся. Я говорю:

– В новой Греции.

– Грядущая Греция, Константин, охватит весь мир: Греция – от Афин до Магадана, от Фессалоник до Кейптауна, от Корфу до Дарвина и Гуама. Не завтра, не в будущем году. Сейчас. Хватит Греции разрываться на части!

Когда так сказал Мегалос, я подумал, что это его собственное выражение, но, похоже, это новый расхожий лозунг у всех придурков.

Косматос вскакивает на ноги и протягивает руку:

– Пойдем! Я знаю людей, которые способны тебе помочь.

Он и вправду собирается меня куда-то вести. Люди, о которых он заговорил, – не люди вовсе, а призрачное безмолвствующее большинство, которое с ним согласно и всегда соглашалось. Это конкретные люди. Ну уж нет.

– У меня есть дела, – говорю я ему и не договариваю «какие угодно, где угодно, только не здесь с тобой».

Он хмурится, надувает щеки:

– Как хочешь. Делай, что тебе в голову стукнет.

Он провожает меня до двери.

Мы не обнимаемся.

* * *

Четыре дня спустя это происходит снова: недвусмысленные четверки. Монитор Гаррисона почил навеки, слава Богу, и при смерти драндулет выпустил какой-то очень ядовитый газ, так что Гаррисону не разрешили поставить другой такой же. Увы, остались эмуляторы – хитроумные программы, которые заставляют новую и дорогую машинерию вести себя, как старая и дешевая. Такое приложение можно поставить на iPad, и я почему-то это сделал, заразился, стал им пользоваться. У меня все остальное тоже работает, но планшет стоит на подставке, а по нему бегут зеленые циферки, как в кино с Киану Ривзом.

Четверки бегают вверх-вниз по столбику цен, потом задерживаются на полпути, будто размышляют. А затем исчезают. Приличная компания, на вид в отличном состоянии.

Я звоню подручному и говорю:

– Сливай «Couper-Seidel».

– Что?

– Сливай. Я в них разуверился. Немедленно.

Он так и делает.

– Господи. Это было дорогое удовольствие, Константин.

Я продолжаю думать. У «Couper-Seidel» есть три конкурента.

– Покупай, сколько сможешь «Juarez Industrial Copper» и «Ardhew Metallic».

Третий мне не нравится. Он шаткий.

– У кого долги «Couper»?

У всех есть долги. На всех есть управа. Он мне отвечает. Я их сбрасываю.

Через четыре минуты это происходит. Бруннер и де Врие пялятся у меня из-за плеча. Один слив «Couper-Seidel» спас нам примерно десять миллионов евро. Сброшенные долги вышли еще в 40 миллионов. Если мы сейчас обналичимся, прибыль по акциям «Juarez Industrial» и «Ardhew» принесет дополнительно около ста миллионов.

В чистейшем виде понта: в бизнесе, построенном на понтах, я только что совершил дело, на котором строят карьеры. Сегодня утром я был очень хорошим банкиром, теперь я – без пяти минут финансовый бог. Я вошел в особое пространство, отведенное мудрецам и пророкам, которые понимают, куда уходят деньги мира, прежде чем они туда потекут, – для таких, как Майкл Берри и Джордж Сорос, и для других, кто не хочет показываться широкой аудитории. Попадешь в этот клуб и почти автоматически – в другой, где полторы тысячи участников, действуя вместе, обладают большей властью, чем любая сила на земле. Это не заговор: концентрация связей и ресурсов не может не обладать солидным весом. Не нужны торжественные клятвы в верности, потому что это подразумевается. Просто богатство, но на таком уровне, что его уже можно считать эволюционным прорывом.

Я чувствую, что меня ждет: новое гражданство и членство в державе, которая принимает тебя, когда ты превращаешься в чистые деньги.

К концу месяца акула съедает еще три компании, и я уже ловлю себя на том, что жду этого – торчу перед монито-

ром, как влюбленный подросток, но это никогда не происходит, когда меня нет рядом. Она ждет. Точнее, как я повторяю себе, подсознательный процесс в моей голове, который во всю силу запустили мои бесчинства, страх, похоть и одержимость акулой, требует, чтобы я проводил определенное время, вглядываясь в цифры, прежде чем показать мне, что происходит.

Но я знаю, что это не так. Мне ничего не нужно делать, только пить кофе и ждать: я произвожу деньги так, как другие – мочу.

На эти деньги я покупаю предметы искусства. Сейчас искусство по многим параметрам – более надежное вложение, чем банки, если покупаешь правильных художников и в таком количестве, чтобы не выплачивать астрономическую комиссию. Это тоже бизнес на понтах, поэтому правила игры знакомые. Я подумывал о вине, но знаешь что? Мне не плевать на вино. Рынок не должен его зажимать и портить. Вино – старое и почтенное, эротичное и человечное. Я знаю, что в «Goldman» когда-то думали купить Бордо – не марку вина, а весь регион, чтобы контролировать поставки, – но отказались от этой идеи, что хорошо. Вино не должно стать фишкой в этой игре, как и продовольствие, здравоохранение или пресная вода. Есть вещи, которых нельзя касаться, и люди, не понимающие этого, не видят и разницы между законной добычей и незаконной: их надо сажать в тюрьмы.

Я нанимаю одну даму из Цюриха. Ее зовут Миранда, она специализируется на поиске и выкупе недооцененных произведений и приносит мне почти полную коллекцию какого-то стареющего рокера из Лондона, поиздержавшегося после громкого развода. Там полно южноамериканского народного искусства – в частности, чрезвычайно редкие

и недооцененные двенадцатиричные кипу [7], которые могут меня заинтересовать, – а также лучшие новые работы парня по имени Берихун Бекеле, который в семидесятых писал летающие тарелки. Должен признать, Миранда знает, что делает. Через несколько дней в «New York Times» появляется статья о нем. Судя по всему, он снова взлетел, взялся работать над новой компьютерной игрой, от которой все сошли с ума, хотя она еще не вышла. Заметка для себя: нужно купить. И еще – снять шляпу перед Мирандой, потому что цена на работы Бекеле удлинилась на пару нулей. Чудики из Силиконовой долины от него теперь в бешеном восторге.

Так что мы просто поворачиваемся и продаем бо́льшую часть Бекеле прямо в Калифорнию, но я прошу прислать мне что-нибудь на ее выбор, чтобы повесить у себя. «Что-то, что мне понравится, и что, по-твоему, мне подойдет». Первое, что я распаковываю, – кипу, «говорящие узелки», как их называют. Похоже, для инков это было одновременно ожерелье и налоговая декларация. Видимо, потому, что я по образованию математик, она вложила стопку бумаг, которые я не читаю, о том, как удивительно, что счетная система у них двенадцатиричная, а не десятичная, как у нас. Кипу, хоть кто-то его расправил наподобие крыльев кондора, больше похожи на неолитические стринги. Я их отсылаю обратно на хранение. Оказалось, что кипу – твердая валюта у коллекционеров, настоящая голубая фишка, так что это финансово неплохой выбор; просто не мое.

Потом из упаковочной пленки появляется очень эротичное изображение обнаженной японки, отдыхающей во дворике; затем – странное подражание Мондриану, которое мне не сдалось, но представляет собой отличный пример солидной современной картины, чтобы стоять с умным видом и поглаживать подбородок; наконец передо мной встает завернутое в коричневую бумагу семифутовое полотно, которое Бекеле написал в форме вызова Хартумской школе: крупными черными буквами поверх скотча написано название – «Гномон».

Это многоуровневая шутка. «Гномон» переводится как «знающий», это метко – и в смысле живописи, и по части моей финансовой магии, но оно же значит и что-то перпендикулярное, выступающее над поверхностью. Как можно было заметить, весь мир поклоняется моей эрекции. Миранду я представляю себе энергичной швейцарской блондинкой с ногами лыжницы, но она не признается, угадал ли я, и смеется, когда я предлагаю ей заказать перелет в Афины.

Бросаю взгляд на печатное описание – смешанная техника. Похоже, там есть настоящий металлический гномон, инструмент архитектора, приклеенный к деревянной доске, на которой написана картина.

Распаковывать предметы искусства даже лучше, чем новый телефон. Картины больше по размеру, они более материальные, от них надежно пахнет маслом и смолой, аж слюнки текут. Аккуратно орудуя ножницами, я «раздеваю» картину и отступаю на шаг. О да! У него ясный взгляд, у этого забытого паренька из Аддис-Абебы. Он прозревает время.

«Гномон» – это, разумеется, плавник, и Бекеле схватил облик акулы весьма точно, выписал выгнутую голову и тело – округлую, пулеобразную форму.

Она плывет в чернильном, электронном пространстве, а небо над ней покрыто цифрами катодово-зеленого цвета.

«Гномон» – это изображение моей акулы.

Сегодня я покупаю выпивку всему стрип-клубу. Танцовщица-израильтянка, единственная, какую я видел в жизни, бывшая танкистка, сидит голышом у меня на коленях и щебечет на ухо.

Она очаровательна. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким.

* * *

Теперь – в постель, но не для сна. Только не в компании танкистки Руфи, самой опасной подстилки в мире! Да и кому захочется каждую ночь видеть во сне белых призраков и бесконечные ряды острых зубов? Так не отдохнешь. Вероятно, разврат поможет, если потратить достаточно времени и денег. Я примеряю невоздержанность – больше, больше всего. Добрые афинские доктора с радостью пропишут состоятельному пациенту самые современные антидепрессанты и снотворное, но в последнее время я убедился, что лучшая защита все-таки естественная. Следующую неделю я пью «Арманьяк» из крестцовой ямки богатой наследницы и «Икем» – из яремной впадинки чемпионки по семиборью. Я устанавливаю столько плазменных экранов, сколько влезло во внешнюю часть квартиры, добываю предрелизный экземпляр безумной компьютерной игры Бекеле – она называется «При свидетеле», что-то вроде Лары Крофт в оруэлловском мире тотального наблюдения; мрачные, гипнотизирующие ландшафты, которые будто смотрят на тебя в ответ, – и устраиваю греческую вечеринку с горячими ваннами. Мы играем в марафон – задача: дойти до максимального уровня первыми в мире. Я понятия не имею, получится ли у нас, но все организовано с помпой и прессой, потому что такие затеи производят деньги, как коровы – коровьи лепешки. Я пьян и луплю по кнопкам так, словно это произведение игродельческого искусства – «Missile Command» из 1980-х, а потом случайно обнаруживаю пасхалку: фигурка моего персонажа пробирается в тайную дверь и оказывается в каком-то безумном центре управления – комнате, набитой секретами. Видимо, это показывает, что у меня «очуменные скиллы», потому что кто-то пишет эти слова на моем животе фиолетовой помадой и самбукой.

Гости радостно ревут, но я об этом не думаю, потому что уже бросил контроллер, чтобы взять бокал с выпивкой, а затем отвлекаюсь на разговор об алгоритмах и пользовательских интерфейсах с тремя лид-инженершами из берлинской компании по разработке ПО. Заметка: программистки – отличная компания, и они обалденно горячие штучки.

Краем глаза я вижу игру, мои гости играют и играют. В «При свидетеле» отовсюду смотрят камеры; дизайнер устроил эту жуткую штуку, когда игра просматривает твой календарь и последние мейлы, а потом о них спрашивает, если ты ее надолго бросаешь: слежка отыгрывается слежкой. Двум моим гостям приходится срочно уйти, когда система прерывает их спор об относительной жизнерадостности Дэвида Хассельхоффа и Эрики Элениак, и 21-футовый плазменный экран спрашивает, спят ли они друг с другом. Пардон, пардон, всем игристого! Нет, нет, шампанского. Что, у вас тут есть пузырьковая машинка? Тащите ее сюда!

Когда я очухался, в городе проходил конвент по рекламе, и, конечно, мы все всё знаем о рекламщицах; а потом – «Неделя моды», а затем – кинофестиваль. И если после долгого загула мужчина не слишком хорош как мужчина, пара недель такой жизни и шестнадцатилетнего в гроб уложит, уже не говоря о парне за тридцать с маниакально-акульим синдромом и умеренно слабым сердечно-сосудистым аппаратом, – современная наука готова ему помочь. Там, где раньше выписывали голубую таблеточку, теперь вживляют инжектор с обратной связью, маленький диспенсер в ягодичной мышце, который сам все делает. И можно настраивать время срабатывания и другие параметры через приложение с айфона. Я вывожу свой пароль на главный экран и предлагаю гостям выбрать уровень моего возбуждения, чем гарантирую себе еще одно появление во всех «желтых» газетках. Удовлетворение – для всех заинтересованных сторон – надежно гарантировано. Я – Робокириакос. От моих причиндалов исходит низковолновой импульс Траха, как сказал незабвенный Чарльз Дэнс.

Да. Он это правда сказал.

Я непобедим, в банке, как за каменной стеной. Акула плавает по рынкам, биржам и моим яйцам. Нет таких замков, которые я не могу взять штурмом. День за днем, ночь за ночью я вкладываю деньги Мегалоса и растущего числа других клиентов, и меня не остановить. Патриарх между тем большой человек, пусть и только в моральном плане. Сперва я его вижу на первой странице своей газеты: он продвигает какое-то трудовое соглашение. Потом в одиннадцатичасовых новостях он рассказывает о долге перед Родиной. Его слава оттеняется слухом, что он недавно очень выгодно вложил деньги с помощью нового, неназванного, консультанта.

Это всё мои яйца.

Мегалос процветает. Все покупают его товар – смесь гордыни и смирения, которая так идет священнику, и щепотки старой доброй нетерпимости к тем, кто не похож на нас. Теперь я уверен, что они с Косматосом, семиотически говоря, спят в обнимку. Используют одинаковые скрытые команды, одинаково скромно хвастаются, одинаково призывают к терпимости – так что нетерпимость вдруг начинает выглядеть вполне разумно. Он – самый шикарный монах Греции, и ни одно важное мероприятие не может без него обойтись. Даже Европа его любит и приглашает на дипломатические рауты, чтобы удержать в рамках. Потому что пока он готов пожимать руку немецкому министру бедности и социальной помощи и говорить об «африканской проблеме» в сдержанных выражениях; пока готов хвалить китайскую программу сокращения вредных выбросов в атмосферу, он все-таки один из них. Великий мыслитель, этот Николай Мегалос – объединитель правых работяг и правых богачей, представитель тех, кто мог бы иначе соскользнуть в менее приятные уголки политического спектра. Только его и на порог не пустили бы, если бы мои яйца не принесли ему богатства.

Да, мои яйца и всё, что к ним прилагается: даже когда акула не приплывает, я просто не могу ошибиться. Мое собственное богатство растет почти так же стремительно, как киборгизированный член. Если бы я знал, что беспробудное пьянство, бессонница и неистребимый запах секса на верхней губе сделают меня таким профессионалом, я бы ухайдокал себя в кому много лет назад. К счастью, я достаточно зрелый человек, чтобы ответственно относиться к своей суперсиле, так что мне не грозит сердечный приступ и на работу без штанов я не прихожу. Сейчас я руковожу пятью фондами сразу. У них разные цели, ограничения и приоритеты, а Мегалос, по сути, единственный крупный институциональный клиент, который остался в первоначальном фонде. Все остальные двинулись дальше и перешли в мои новые, более рискованные фонды. Мегалос не может пойти на такое, ему мешают давно выписанные запреты, так что лишь он сам да кучка мелких инвесторов, которых он привел, упорно держатся надежных вкладов. Для остальных я пляшу между острыми клинками экономики, точно девочка из «Cirque du Soleil». Ничто не может меня остановить. Офис – да что там, весь банк – знает, что я с собой делаю, но пока моя белая полоса не кончилась, мне никто не мешает. Не стоит лезть под ноги человеку на взлете. На самом деле, как ни странно, они – мой ремень безопасности. Пока я на взводе, мне позволяют кутить, но, как только ощутят слабость, подвинут меня и отправят на Kurort, как это называют немцы, – в уютный отель, чтобы питаться сырой морковью, просыхать и припоминать собственное имя.

Это не выход. В одном Косматос был прав: я не теряю свою акулу. Она пришла со мной на сушу при помощи какой-то безумной акульей магии – древней и дикой, нерушимой и вечной. Я связан с ней. Может, женился на ней посредством часов. Я уже говорил, что купил новые? Купил! Сперва пошел в «Watches of Switzerland», но самое дорогое, что у них нашлось, – TAG Heuer, смехотворная модель из углеродного волокна. Если мне нужен истребитель, я куплю именно его: не хочу носить часы в дизайне МиГа. В конце концов я выбрал Ulysse Nardin, потому что ассистент в Jaeger-LeCoultre чуть не заставил меня ждать, и хоть я предпочел бы заставить Breguet продать мне часы Марии Антуанетты, они никогда не выставят их на торги. Я знаю человека, который предложил им двадцать два миллиона долларов, но они отказались. Компания держит эту штуку, исключительно чтобы позлить нас. Думаю, однажды они подарят ее уличному беспризорнику, и от такого альтруистического антикапиталистического деяния мировая ось накренится и придет новая эпоха аналоговых часов. Так что парни из Breguet на самом деле коварные криптокоммунисты с акционистским уклоном. Или просто им никто не предложил столько, чтоб они продали свои безумные часики. Ладно. Nardin украшен таким количеством драгоценных камней, что циферблат из белого золота почти нельзя рассмотреть. Согласились сделать мне модель под заказ – с акулой, потому что «это же Кириакос».

Я их надеваю. Браслет жжет кожу. Сперва зудит, потом болит, а когда я их снимаю, на запястье ожег, будто руку сунул в огонь. Каждое звено отпечаталось. Часовщик в Nardin приходит в ужас и обещает нанести гипоаллергенное покрытие. Ничего подобного прежде не бывало – такого можно ждать лишь от недостаточно чистого золота. Он немедленно возьмет пробы.

В конце концов он рождает на свет новые часы, но история повторяется. Я не показываю ему нижнюю часть запястья, где застежка выжгла маленький треугольный плавник.

* * *

Я обедаю с богами.

Через четыре месяца я оказываюсь в Бильдербергском клубе. Повернуться нельзя, чтобы не пожать руку миллиардеру или главе государства. Не смогу ли я приехать в [подставить название разорившейся страны] и сформировать новый экономический план? Может, небольшой остров у побережья для личных целей поможет мне решиться? Я чувствую власть в своих случайных знакомых и коврах, по которым хожу в перерывах между встречами. Мне надо попасть в Мумбаи. В обычной ситуации я бы поручил компании, которая выпустила мою кредитку, разобраться с багажом, машиной, билетом первого класса и номером в шикарном отеле; привычное дело, о котором даже не задумался бы. Но не теперь. Теперь у меня звонит телефон: это Бен Тисдейл, инженер из Аризоны, который владеет половиной оптоволоконных кабелей в США и обеспечивает подключение всей Азии. Он – известный трансгуманист: находясь при смерти, Бен хочет засадить свое сознание в компьютер, а потом заморозить свой мозг – на случай, если от него что-нибудь останется. Он финансирует исследования жутковатых технологий, таких как прямой интерфейс человек-машина и искусственная телепатия. Держит патенты на изобретения, которые, вероятно, станут основой экономического роста в следующие сто лет.

– Эт’ Кирьякос?

– Да.

– Эт’ Бен Тисдейл. Говорят, ты собрался в Мумбаи.

Кто ему об этом сказал, он, конечно, не говорит. Да и не нужно. Если АНБ следит за всеми и всегда, делает это с помощью техники, которую производит Бен. Но ему достаточно просто спросить. Это же Бен Тисдейл.

– Да, у меня там дело. Вылетаю завтра.

– На фиг. Ты знаешь, каков риск разбиться на коммерческом рейсе?

– Заметно выше, чем на частном самолете.

– У м’ня не просто самолет. Купил «Аэробус». Раньше-то у м’ня был «Боинг», но в «Аэробусе» электроника мне больше нравится. И самый долгий безмоторный пролет был у «Аэробуса». И на Гудзоне он приземлился.

– Но в Хитроу без моторов приземлился «Боинг».

– Там сработал пилот, а не самолет. Просто невероятно. Как Королева его тут же не наняла, не понимаю.

– А кто его нанял?

– Я нанял, – говорит Бен Тисдейл. – Так тебя подбросить? Я собираюсь туда на пару дней.

Так что я лечу с Беном Тисдейлом. Выясняется, что не просто лечу: он сам – опытный авиатор и любит браться за штурвал на часок-другой во время долгих перелетов. Меня он сажает вторым пилотом, что, наверное, противозаконно, но снова – это же Бен Тисдейл. Национальные государства не могут арестовать Бена Тисдейла. Он сам себе – суверенная держава. Мы обсуждаем рестораны. Вино. Сигары. Машины. И только.

Он одалживает мне крыло своего дома на время визита. Я пытаюсь понять, чего он хочет. И понимаю – ничего. Ему просто любопытно. Он думает, что мы еще встретимся.

Сам он улетает в Красноярск, но договаривается с другом, чтобы тот подбросил меня домой.

– Азиатские деньги, – непонятно объясняет Бен. – Интересный парень.

Интересный парень выше меня – это нетрудно, – но очень худой. Его лицо избороздили морщины – такие глубокие, что трудно сказать, пятьдесят ему или семьдесят. У него «Боинг». Он считает, что в «Аэробусе» слишком много электроники, а она по своей природе склонна ломаться. Интересный парень говорит: «Знаете, что должно быть у самолета? Чистота цели. Чтобы он взлетал и летел до тех пор, пока вы не пожелаете его посадить. Остальное излишне». Компания «Боинг» это понимает, поэтому он покупает самолеты у них. Самолеты во множественном числе, потому что у него их несколько. На взлетной полосе нас ждут три, и он выбирает один случайным образом.

«Безопасность, – говорит он и трясет руками так, будто стреляет из автомата. – Всегда нужно соблюдать осторожность».

Я вслух интересуюсь, серьезно ли он опасается покушения. С того момента, как меня подобрал Тисдейл, я не видел особой охраны, но сейчас понял, что она должна быть со всех сторон и постоянно. Охрана надежная, но очень дорогая, а значит, незаметная и водонепроницаемая.

Интересный парень спрашивает меня, знаком ли я с объяснением гравитации, у которой пространственно-временной континуум представляется резиновым листом, где любой объект оставляет большее или меньшее углубление, меняя поверхность листа так, что остальные предметы катятся к нему благодаря уклону. Я признаю, что слыхал такое описание. «Мы, – говорит интересный парень, имея в виду Пятнадцать Сотен, – обладаем такой силой тяготения. Там, где наша гравитация касается другого, может произойти столкновение. Человек погибнет – или экономика. Если один человек знает о приближении другого, первый может предпринять шаги, призванные смягчить опасность, которую представляет другой, в том числе полностью ее нейтрализовать. И хотя так происходит редко, это не значит, что никогда». Он спрашивает, играю ли я в го. «Го, – продолжает он, – хорошая метафора, хоть такое определение не в полной мере оценивает красоту игры. Го – это го. В ней есть понятие, – тут он замолкает и взмахивает руками – ацуми. Это как стены замка. Плотность и контроль. Как масса для гравитации: возможность приводить другие вещи в движение самим фактом существования. Подобные явления можно выразить по-японски и по-английски. Хорошо, но не полно». Я спрашиваю, японец ли он. Интересный парень отвечает, что нет.

Больше он ничего не добавляет, и мне приходится признать, что я никогда не играл в го, и попросить его показать игру в действии.

И мы играем в го. Выясняется, что полное отсутствие опыта не делает меня скучным противником, потому что одно из отличий го от шахмат заключается в том, что там нет устойчивых дебютов. Есть ряд привычных форм, которые быстро приводят к уникальным ситуациям, и то, что кажется ошибкой, может стать поворотной точкой, чье существование и положение позволяет добиться чего-то значительного. Тут столько же личности и характера, сколько стратегии. Компьютерам чрезвычайно тяжело с ней разобраться. Даже самая простенькая шахматная машина способна одолеть большинство игроков, но до самого последнего времени лучшие симуляторы го с трудом выходили на уровень посредственных людей. Теперь все иначе, но благодаря другому шагу. Современный цифровой мастер го – фактически симуляция личности, чье сознание тем не менее касается только игры.

Мы играем, и некоторое время я думаю о том, каково это – знать бытие лишь через вытянутые черные и белые фишки, которые ложатся на абстрактное математическое поле. Восхитительное сочетание сложности и простоты: два цвета и сетка координат, но всего несколько ходов, и позиция обладает миллиардами возможностей.

Я наслаждаюсь игрой и не пытаюсь ее анализировать, делаю выбор на ходу. Интересный парень все равно побеждает, но суть не в соревновании.

Выиграв третью партию, он поднимает на меня взгляд:

– Я удивлен.

– Чем же?

– Я ожидал, что вы будете все время болтать.

Я говорю, что рад некоторое время побыть в тишине, потому что моя жизнь очень громкая. Это вызывает его одобрение.

– Моя жизнь тоже громкая, но эту неделю я приберег для себя: направляюсь в «Сотбис», чтобы купить картину. Пасторальный пейзаж с множеством кленов. В детстве мама говорила, что клен – символ любви и новых начинаний. Позднее, став юношей, я узнал, что он еще означает практичность и равновесие, то есть вещи почти противоположные любви. Дерево противоречий и двойственности, которое поворачивается к миру то одной стороной, то другой. Как я понимаю, мастерство живописца несравненное.

– И кто художник?

– Официально Тинторетто, но это подделка.

У меня снова появляется чувство, будто меня изучают, проверяют.

– Хорошая?

– Великолепная. Но в «Сотбисе» не подозревают. Полагаю, борьба за нее разгорится нешуточная.

– Но вы не собираетесь им говорить, что это подделка.

– И не подумаю.

В четвертой партии мне удается его на время прижать, и дыра на доске принимает форму акулы. Интересный парень цокает языком. «Китайцы не любят цифру 4,– говорит он. – Она шепчет о ловушке рождения, в которой кроется неизбежность смерти. Но это омофоны, а не полные синонимы. Тень в коде. Вы видите четверку?»

Я говорю ему, что для меня 4 имеет другое значение. Интересный парень усмехается:

– О да! Мегалодон!

Я смеюсь. Интересный парень приподнимает бровь. Я объясняю, что у меня есть клиент с похожим именем. Тут нет ничего предосудительного, потому что Николай Мегалос никогда не просил ни прямо, ни косвенно хранить в секрете решение ордена нанять мою фирму. Интересный парень хмурится. «Я о нем знаю», – говорит он, и мы снова погружаемся в молчание.

– Быть может, – произносит он в конце концов, – я куплю картину, а затем подарю кому-то. Такой изящный розыгрыш.

– Быть может, подделка написана поверх истинного шедевра, – отвечаю я.

Он разводит руками и признает, что все возможно.

Мы играем. Я размышляю о том, что, когда выяснится, что я летаю с Беном Тисдейлом и его кругом, ко мне повалят новые клиенты. Власть и влияние притягивают друг друга. Международные финансы определяются не в банковских комнатах для совещаний, а здесь – в приграничных, пороговых пространствах, сотканных из чистых денег. Власть живет в частных терминалах международных аэропортов, редких дворцах и универсальности; в том, чтобы ехать в одном лимузине с другим, потому что тебе никому ничего не нужно доказывать. Просто богатые говорят о других своих домах и обителях. Боги не говорят. Если им нужно какое-то помещение, они его приобретают, или кто-то им его предоставляет. Они не ведут учет государствам и недвижимости, потому что всюду чувствуют себя дома.

В шестой партии я делаю последний ход интуитивно, и, когда интересный парень резко моргает и хлопает в ладоши, понимаю, что сделал что-то правильно. Лик доски меняется и дрожит, когда мы выходим в эндшпиль. Я побеждаю. Интересный парень удовлетворенно цокает:

– Мёусю. И много киай.

Я улыбаюсь в ответ:

– По-гречески – мераки. Тут мое сердце.

– Да. Но это был и неожиданный ход.

Я набираюсь смелости, чтобы задать свой последний вопрос:

– Зачем вы покупаете подделку?

Он протягивает мне руку через стол:

– Потому что она прекрасна, Константин Кириакос.

Кожа у него очень сухая и жесткая. Рука рабочего человека. Мне становится стыдно за свои руки. Некоторое время он смотрит на меня, затем достает бумажник, из него – карточку. На ней красным напечатан длинный номер.

– Если попадете в беду, – говорит он. – Это мои ребята. По безопасности. «Иди хоть до края земли, но я удержу тебя в длани своей». Повторите.

Я повторяю.

– Хорошо.

Пилот просит нас приготовиться к посадке.

* * *

Я сижу за столом и не знаю, что делать.

Десять секунд назад все цифры на экране превратились в четверки.

444444444444

444444444444

444444444444

444444444444

444444444444

444444444444

Я проматываю ниже, но безуспешно – им нет конца. Потом я перезагружаю систему. Все то же. На миг я решил, что окончательно свихнулся, но затем понял, что еще нет. Потом я несколько секунд сидел и смотрел на экран, смотрю и теперь. Некоторые цифры выделены жирным шрифтом, другие – курсивом, остальные никак не обозначены. Из этого складываются странные формы и картины, будто заросли ламинарии. И тут я понимаю.

Понимаю, что это значит.

Рынок сейчас обвалится. Обрушится. Рухнет, как «Гинденбург». Катодно-зеленые пики и провалы бегут по экрану. В глубоких долинах между башнями водорослей скрывается акула, ждет, пока на дно опустятся трупы.

Не важно почему. Может, какой-нибудь идиот опять позволил электронным трейдерам взбеситься. Может, это просто ошибка и завтра все исправится, или золотой запас украли из Форт-Нокса, или по США нанесли ядерный удар. Или еще только нанесут. Не важно. Это случится, и я ничего не могу с этим поделать.

Правда. Ничего. Представь себе:

«Здравствуйте, это Константин Кириакос. Вы могли видеть меня на обложке „GQ“ в прошлом месяце. Ну да, это было немецкое издание. Не важно. Послушайте, я – финансовый гений. И что-то плохое творится с рынком, настолько плохое, что я думаю, это станет угрозой национальной безопасности вашей страны, как грязная бомба или что-то такое… Алло? Алло? Алло?..»

«Guten Tag, hier Constantine Kyriakos. Ich möchte etwas ganz wichtiges erzählen. Eine Katastrophe kommt. Gerade jetzt. Ja. Jetzt. Ich weiß nicht genau. Eine Katastrophe. Vielleicht finanziell. Es wird finanzielle Folgen haben. Ich – Hallo? Hallo?..» [8]

«Нихао…»

«Buenos días…»

«Привет! Послушайте, я уже звонил паре ваших коллег из Госдепартамента и Нацбезопасности, они повесили трубку, но вы должны меня выслушать: есть серьезная проблема, и я думаю, вам нужно поднять истребители. Я думаю, вам угрожает что-то… Ну, с того взял, что рынки обваливаются… Ну, еще нет, но обвалятся… Ну, оттуда знаю, что у меня в голове волшебная акула, и я вижу ее плавник в ценах акций, когда рынок катится ко всем чертям… Вы меня слушаете? Пожалуйста, не бросайте трубку! Алло?»

Да. Это не сработает. А если бы и сработало, что они могут сделать? Так я сам рискую запустить обвал, пытаясь его предотвратить.

Так что в ближайшие несколько минут я должен решить, кому жить, а кому умереть.

Пять фондов. С разными целями, ограничениями и подходами. Но все богатеют на моей безумной интуиции, набирают силу, конкурируют друг с другом. Я могу спасти три, может, даже четыре, но одному придется пойти на дно. Один должен умереть. Сочетание моих ходов точно кого-то погубит. Сегодня музыка денег в мире остановится, и кому-то не хватит стула. Вопрос – кому? В конечном итоге особого выбора нет. Первоначальный фонд не укладывается. Остальные лучше совместимы, у них похожая философия, хоть и разные активы, и мои новые клиенты – из Пантеона. Нельзя сливать Пятнадцать Сотен. Просто нельзя. Да они сами могли это подстроить, чтобы посмотреть, какой я сделаю выбор. Кажется невероятным, что правители мира угробят всю экономику на год, только чтобы проверить одного человека? Это потому, что ты не один из них, а принадлежишь к другому виду. Ты не из Пятнадцати Сотен; ты не просто другой, тебя практически не существует.

Так что я сбрасываю Мегалоса в самую глубокую пропасть, какую могу найти. Пусть мой первоначальный фонд пойдет купаться. В серной кислоте. Он ведь человек божий: бедность спасет его душу. И тут я понимаю, что вот-вот вознесусь на небеса. Скоро я перестану быть советником господ мира. Я стану одним из них – и, вероятно, окажусь почти на самой вершине.

Я звоню остальным своим клиентам, одному за другим, и предупреждаю их о том, что скоро произойдет, чтобы они могли обезопасить другие свои вклады и найти укромную гавань на время шторма.

* * *

Новости приходят через час. Я слушаю радио, чего уже почти никто не делает. События происходят медленно и спокойно, будто все только и ждали этого момента. Очередной банковский кризис? Тю. Ну и что? И так хуже некуда. Мы знали, что больше невозможно поддерживать британский жилищный пузырь. Опять. Мы знали, что продовольственные бонды – дерьмовая идея. Опять. Мы знали, что китайцы подпирают доллар, но не могут делать это вечно; что курс жэньминьби [9] по-прежнему искусственно сдерживается, а Конгресс опять увеличил кредитный потолок. Мы знали, что наши ошибки никуда не деваются, и что плывем в тазу, в котором все больше дыр, и что латки рано или поздно утянут нас на дно глубокого синего моря. Вопрос был лишь в том, какой именно идиотский, трусливый выбор запустит катастрофу. Но мы не понимали – даже я – при всех своих знаниях, что эта финансовая лажа означает что-то конкретное, практическое. Полгода назад правительство наконец приватизировало систему водоснабжения в Греции. Теперь выясняется, что купившие ее компании не могут заплатить рабочим или оплатить счета за электричество для опреснения и очистки. С сегодняшнего дня подача воды будет нормироваться: из крана удастся набрать только ничтожный объем на человека. И нет никакого способа проконтролировать затраты по дому или даже на одной улице. Кому придется доверять, зависит от случайного рисунка труб под асфальтом, от сети, которая знать не знает о социальном положении, классовых привилегиях и богатстве. В другом, лучшем мире это стало бы – хо-хо-хо – водоразделом для всего города и даже страны. Мы объединились бы. Люди заговорили бы о том времени, когда афиняне пили братчину сто лет подряд, и мы стали бы новой, цельной нацией. Но это был бы мир без телевизионных ток-шоу. Ведь их слюнявые мечты не интересуют. Они выбирают самых злоязыких и едких ребят, а потом сажают вместе на голубой диван. Отличное телевидение стоит на потасовках и подстрекательстве к беспорядкам. «Это вы, дрянные иностранцы, воруете у нас воду!» Заметка: надо скупить все станции, которые выставят на продажу, и уволить к чертям всех продюсеров.

Некоторое время все работает, как оркестр на «Титанике». Магазины выставляют свои запасы минеральной воды в картонных подносах, и люди их раскупают. Я пытаюсь купить весь запас, чтобы раздать другим, но менеджер мне не разрешает. «Если я все раздам, – говорит он, – люди подумают, что остальное тоже бесплатно, и явятся парни из плохих районов». Пожалуй, мне слегка стыдно за то, во что я вляпался, но откуда мне было знать. В очередях к оптовикам, где можно купить большие бутыли для офисных кулеров, люди приветствуют друг друга с вежливостью жертв нашествия инопланетян и ждут вестей о том, что все их сбережения пошли на дно вместе с каким-нибудь банком или, наоборот, им повезло приземлиться на крепкий камень посреди потока. Я мог бы им рассказать. Но молчу.

Я понимаю, что оказался здесь в силу привычки. Мне не нужно ничего такого делать. Нужно разобраться со своим новым миром, временно переселиться, но я в ловушке, наблюдаю со стороны за собой и своей страной. Я слишком увлечен зрелищем, чтобы занять пустующий трон. И вряд ли я когда-нибудь вернусь сюда и пойму что-нибудь, если вознесусь сейчас. Это последние мои часы в рядах обычного человечества. Они бесценны.

И удивительны. Приближается миг бунта, день хаоса. Мы все чувствуем, что беспорядки ждут где-то там, за холмами. Будто прогноз погоды: сегодня – ясно с обширными банкротствами, вечером – дождь; завтра – надвигается зона высокого давления, обильные дерьмопады, а на выходных – уличные беспорядки и горящие машины.

В разговорах со знакомыми из финансового сектора я вру, что тоже обеспокоен. Говорю, что нестабильность касается всех, сверху донизу, но на самом деле, когда туман развеется – если только мир не скатится в каменный век, а если и скатится, до некоторой степени тоже, – я окажусь даже богаче, чем был в начале катастрофы. У меня больше не будет работы в банке, но это меня не обеспокоит, потому что к тому моменту я стану сам владеть банками. Может, я куплю банк, на который сейчас работаю.

По очереди обмениваясь с товарищами дружеским ворчаньем, я вижу на их лицах тревогу. Они пришли сюда не для того, чтобы завести новых друзей или купить воды. Они изучают противника.

Вернувшись домой, я пакую чемодан.

Я все время жду, что придется сбрасывать звонки Мегалоса, мне даже запоздало стыдно за то, что ему и его святому ордену придется пожить в апостольской простоте и бедности, но он не пытается со мной связаться. Наверное, бросился на борьбу с кризисом, или его сместили, а новый босс ордена бл. Августина и св. Спиридона – настоящий христианин, набожный старик, только рад возможности повести свою паству обратно на божьи поля и трудиться во славу Господа. Настоящий бум начнется в секторе благотворительности. Почти всем к югу от Милана она потребуется, и всем к востоку от Цюриха. Любопытно, что Исландия справилась неплохо. Одно точно можно сказать об исландцах: они быстро учатся.

В международных новостях: Красный Крест призвал создать сеть продовольственных банков, а левая коалиция во Франции требует национализировать энергокомпании и всю транспортную инфраструктуру. Это очень плохая мысль с точки зрения сообщества финансистов и того, как они будут впредь относиться к Франции, но довольно хорошая с позиции спасения такого количества французов, сколько удастся спасти до конца зимы. Может, чокнутые коммунисты просто чуть раньше остальных поняли, насколько все будет плохо. Конечно, некоторые мои бывшие коллеги резко высказываются по этому поводу. Они еще не осознали, какой уровень отчаяния вызовет катастрофа, и твердят о том, как с гордостью выйти из затруднительного положения. Они скоро выйдут из дома, а на улице будут ждать люди, которые разожгут костер из их «Мазерати» и зажарят на нем их подстриженных собачек, чтобы потом съесть.

Наверное, я полечу на Багамы. Список стран, которых слабо коснется катастрофа, не велик, и почти ни в одной из них нет хорошей кухни и доброго вина. Куда длиннее список стран, куда в обычных обстоятельствах совсем не стоило ехать, но кризис их не коснется, или они его просто не заметят в череде прочих кошмаров. Я не собираюсь обращаться за видом на жительство в Норвегию, и я не хочу лететь в Афганистан, Колумбию или Западную Сахару.

Впрочем, я слегка одурел в квартире. И слишком долго не спал – это меня подводит, поэтому принимаю плохие решения. Нужно прочистить голову. Раздумывая, какой остров лучше, я отправляюсь на ежедневную пробежку. У меня есть личный тренер, Грант, и он из той породы американцев, которые живут по принципу «умри, но сделай». Он, наверное, просыпается утром, делает сотню отжиманий, выпивает огуречный шейк с морской травой и дозой бычьей спермы, а затем отправляется на короткий марафон. И кури в сторонке, Фидиппид, – для него это разминка. Он каждый год участвует в соревновании под названием «Ледвилл Трейл» и проходит маршрут до конца, что, судя по всему, удается немногим, а если постарается, приходит к финишу в первой тридцатке. Наверное, если я поеду на Багамы, нужно взять его с собой. Это, конечно, как брать с собой власяницу и вериги, но что поделать – нужно – значит нужно.

Грант задал мне домашнюю работу. Каждый день, когда мы с ним не встречаемся, я должен пробегать определенное расстояние. Если я не буду этого делать, не смогу выдержать его нагрузки, а они серьезные. И каждый день надо фиксировать время. Понятия не имею, с чего я взял, что это хорошая мысль, или сколько мне стоит эта мука, боль и тошнота, знаю только, что представитель моей страховой компании утверждает: это добавит мне десяток лет жизни и снимет несколько тысяч со страховых премий по моим договорам. Ладно. Должен признать, что я и вправду чувствую себя лучше, чем несколько месяцев тому назад.

Я бегу. Бегу полчаса, поворачивая куда придется, без особого маршрута. Выбираю трудные, крутые улицы, красивые улицы и те, что приведут обратно домой, а на тридцать пятой минуте слышу жужжание пчел.

Когда-то в детстве, еще в Фессалониках, я совершил ошибку и оказался слишком близко к рою. Пчелы меня не заметили, и я завороженно на них смотрел, а потом вдруг они меня заметили, и рой стал единой массой, которая поднялась, зарычала, потянулась ко мне руками и зубами, и я побежал. На этот раз, услышав гул, я сразу бегу, и, разумеется, одет для бега, так что укладываюсь в отличное время для парня, который, наверное, не слишком годится для той жизни, которую заповедал мне Грант.

Я слышу, что гул у меня за спиной усиливается, а потом слышу его и сбоку; думаю, что, наверное, чья-то пасека на крыше загорелась, потому что пчелы в ярости, и чую запах дыма, но это их явно не успокаивает. Как пахнет горящий мед? Улей горит как свеча, там же столько воска?

На перекрестке я вижу рой, но это не пчелы, а разгневанные люди: много, очень много людей. Не просто сзади и сбоку, а со всех сторон. Они собираются в этом маленьком пригороде Афин, где дома слишком красивые и дорогие. И я думаю: «Мать-перемать!» Потому что это случилось.

Если бы они знали то, что знаю я, разорвали бы меня на части и съели.

* * *

Я стою посреди улицы и будто снова на дайвинге. Всё точно так же. Я просто ничего не могу сделать и никуда убежать. Если толпа меня убьет, я труп, но я чувствую пустоту на запястье, где привык носить часы, и понимаю, что все было предвидено, предрешено. Богиня со мной. Моя богиня, от которой я не могу избавиться. Акула.

Толпа приближается, и я жду мгновения, когда стану жертвой. Я должен стать ее жертвой – наверное, заслужил это больше прочих. Может, остальные тысяча четыреста девяносто девять парней и больше, но я точно заслужил.

Однако, захлестнув, человеческий прибой меня проглатывает и даже обнимает. Какой-то мужчина предлагает пиво, женщина дает тряпку и приказывает намочить и повязать на лицо. Юноша у нее за спиной передает мне картонную коробку размером с пару теннисных шаров. «Лыжные очки! – кричит он. – Из маркета! Слава революции, брат!»

Ага.

А ведь я замаскировался.

Не слишком хорошо, но потому маскировка и сработала. Я бежал, так что весь покрыт потом и пылью. Мой спортивный костюм недорогой: штаны, кроссовки, старая футболка. Я – жирный, потный мужик в дешевой одежде и без часов. Я – один из них, может, даже менее удачливый, чем остальные.

Я иду с толпой.

Мне никогда не приходило в голову, что уличные беспорядки – своего рода община, но так и есть. Это спонтанная, самоорганизованная сущность с вполне определенными и очевидными границами, но отзывчивая и добрая. В середине много женщин, которые вышли поддержать сыновей и мужей. Не то чтобы они ничего не бросали и не ломали, но присматривают за своими мужчинами и разрешают споры, кому достанется та или иная часть награбленного. Там, где мужчины подрались бы, женщины поднимают крик, торгуются, толкаются, и каким-то образом возникает согласие, признаются долги, конфликт разрешается и толпа не обращается против самой себя. Но когда нас встречает полиция, матери превращаются в фурий. Одна седая старуха вырывается в первые ряды, вытягивает руки, царапает ногтями, срывает лексановое забрало с ближайшего, вырывает ему кусок кожи на щеке, так что ее приходится оттащить, прежде чем его товарищи ее схватят. Она вопит что-то о кровожадных ублюдках, ублюдках, ублюдках.

– Ее сын умер в полиции, – объясняет другая женщина.

– Они его убили?

– Он был наркоманом. Собственной блевотиной захлебнулся. Это было в… ох, не помню. До «Сладкой жизни» [10] еще.

Она пожимает плечами.

Ярость кипела три десятилетия и выплеснулась сегодня.

Полицейские идут в атаку. Толпа ее отбивает. Все происходящее обладает каким-то гипнотическим эффектом: пять футов назад, десять, потом назад. Уже двадцать назад. А теперь – десять, десять вперед. Люди падают на землю; кровь, крики. Поднимаются и опускаются резиновые дубинки. А потом перестают.

Прибыла тяжелая пехота – строители в красных тужурках со своими доспехами – мотоциклетными шлемами и прочными рукавицами. У одного из них в руках пневматический гвоздезабиватель, а за спиной висит баллон. Риторическая пауза.

И начали.

Чой-чонк! Чой-чой-чой-чой-чой-ЧОНК!

На полицейских вырастают железные шипы. Толпа идет в наступление. Крики: «Мы – спартанцы! Сдохните, свиньи! Защитники политиков, банкиров и иммигрантов!» Люди в толпе не во всем согласны друг с другом, но они точно знают, кого не любят. Полицейский кордон разламывается, и толпа идет дальше. Никому не интересно задержаться и помучить полицаев. Препятствие преодолели, дальше. Рядом кто-то на радостях поджигает машину. Это «Бентли». Я знаю человека, которому она принадлежит, австрийца, претендующего на какой-то наследный титул, но не добившегося признания в судах родины. Пламя серо-оранжевое, с перламутрово-серебряным отливом, что говорит о вредной химии. Это новая фаза – фаза поджогов. Толпа обновляется. Она омывает меня, несет в своем потоке. Что делать? По краям пылают бензиновые костры.

Через двадцать минут Афины в огне.

* * *

После происшествия с гвоздезабивателем прибывает полицейский отряд особого назначения, а с ними – военные. Можно было бы ждать, что тем дело и кончится, но их появление только подлило масла в огонь. Полиция применяет слезоточивый газ и водометы. Толпа огрызается в ответ. Образуются промежуточные пункты, открываются новые фронты. Часы текут, словно в лихорадке; тысячи маленьких битв кипят на сотне перекрестков. Толпа разбухает, рыщет, беснуется, поджигает. Иногда она будто хочет уничтожить дома богачей и перевернуть машины. Иногда просто смотрит. А потом вдруг движется на площадь Омония, а оттуда – в бедные кварталы, бурля от ненависти. «Наркоманы! Иммигранты! Бомжи! Педики, шлюхи, леваки, воры! Валите отсюда! Валите в свою Россию! Валите обратно в Эфиопию и Египет! Тут нормальные люди! Без вас заживем!» Как это произошло? Как мы вообще так быстро попали сюда и нас никто не остановил? Это что там, полицейские ботинки? А впереди – военная стрижка? Ну, конечно. Даже у полицаев есть чувства, верно? И политические взгляды. Это день протеста, или, говоря более традиционно, День Хаоса. Кто был ничем, тот сегодня стал всем и упился этим в хлам. Когда в городе царствует толпа, каждому достается кусочек.

Я ни к чему не прикасаюсь. Я ничего не бросаю и не краду, никого не бью. Меня несет поток внутри звериного тела. Все мне улыбаются и радостно приветствуют. Я – брат, свой, потому что я с ними и не возражаю.

Меня тошнит.

Мы рыщем, громим, поджигаем. Мы бьем. Внешние конечности делают всю грязную работу, но тело зверя – это балласт, убежище, поддержка. Даже просто как часть потока я до некоторой степени виновен. Я не взываю к разуму и терпимости, потому что мне страшно. А потом меня каким-то образом выплевывает в маленькую группу уставших людей, которые идут домой, будто с работы, и все очень вежливы. Мы смену отработали, до встречи завтра, побьем еще окна.

Мой маленький отряд разделяется на перекрестке. Я не рискую идти прямо домой: ни один честный революционер не возвращается в квартиру в Глифаде. Сижу на крыльце и смотрю, как они скрываются вдалеке, а потом сам не замечаю, как погружаюсь в сон, уперев голову в каменную стену.

Я просыпаюсь от холода, – все тело затекло. Понятия не имею, который сейчас час, но уже темно.

На улицах стало чище, в том смысле, что основная мощь разрушения переместилась в другое место. Никто не пытается восстанавливать порядок. Я иду по своей улице в дыму горящих высококлассных автомобилей и слушаю треск, с которым ломается мир. Мой дом не горит, хоть и горел. Разумеется, тут побывали пожарные, и они не экономили воду. Драгоценную воду, которой будет не хватать завтра. Толпа слила в канализацию Афин то, чего требовала. Ведь проще было бы, если бы пожарники просто разлили эту воду по бутылкам и раздали? Но, наверное, «Perrier» и «Evian» сумели заблокировать этот ход на государственном уровне. Может, об этом мы и говорим, или мои коллеги в банке нашли последнее утешение в том, чтобы пополнить свои маленькие (очень маленькие) пенсионные фонды. Потому что они стопроцентно не будут на меня работать, когда я куплю этот банк. Большинство из них и сейчас не должны там работать, потому что ни черта не умеют и не понимают. Но, увы, слишком мало людей разбираются в том, что делают, поэтому контроль качества просто никакой.

Мне в общем-то плевать, что дом подожгли, а потом залили водой. Там ничего особенно важного не было. Старый я. Прежний и чуждый. Не новый я. Я – Константин Кириакос. Что бы я ни потерял, куплю вдвое больше. Вдесятеро. В тысячу раз больше. Я все могу купить.

Поскольку меня никто не останавливает, я вхожу внутрь. Лестница покрыта скользкой жижей из сажи и воды.

* * *

Я снова начинаю собирать чемодан, а потом понимаю, что это не нужно. Вещи собирал бы прежний я. Мне нужны только важные вещи, те, что существуют лишь в одном месте. Я наклоняюсь, чтобы забрать семейную фотографию с прикроватного столика, и слышу, как открывается входная дверь. Голос говорит:

– Эй, Константин Кириакос!

Я поворачиваюсь – это девушка.

Высокая, стройная. У нее очень белая кожа, черные волосы и очень темные глаза. Она смотрит не отрываясь. Эти глаза впитывают меня, будто я сделан из воды, а она – пустыня. Она очень красива. Ничего удивительного, что я уставился на нее после того, как она вошла в мою квартиру в черном костюме и произнесла мое имя. Это секс, просто секс, и тот факт, что, когда я ее видел в последний раз, мне привиделось, что у нее акульи зубы. Я так и не узнал, как ее зовут, и не разговаривал с ней хотя бы минуту, иначе запомнил бы.

Тут нечего запоминать. Это иллюзия, обман зрения.

Мать. Ладно. Она похожа на Стеллу.

Стелла умерла от рака, нелепо. Она пришла к врачу и сказала: «У меня болит голова». А тот посмотрел ей в глаза, спросил про проблемы с равновесием и вспышки по краям поля зрения, а она ответила, что да, такое иногда бывает, и он ее направил на рентген. Тем же вечером она оказалась в больнице, ей сказали, что у нее рак, и она позвонила мне. Но прежде чем я успел доехать, у нее случился удар, она умерла – и всё. А я ее любил, тоскую по ней и всегда буду тосковать.

Это не Стелла, потому что Стелла умерла.

Эта женщина похожа на нее, но она на десять лет старше Стеллы, когда та умерла. Столько ей было бы теперь. Она стройнее, спортивнее. Это развившаяся Стелла, повзрослевшая, изменившаяся, но все же та самая. Будто сестра – родная или двоюродная. Или незнакомка, но поразительно похожая. Они могли бы столкнуться на улице, рассмеяться и подружиться.

Моя Стелла.

– Привет! – говорю я.

Нужно ведь что-то сказать, когда твоя мертвая бывшая девушка входит в твою квартиру сразу после того, как ты отправил под откос экономику.

Я не хочу спрашивать, что она делает в моей квартире. Вдруг я ее сам пригласил? Она не здоровается в ответ, так что между нами повисает молчание. Что ж, храбрость, приди мне на помощь.

– Я уезжаю из Глифады, потому что вся страна скоро пойдет ко дну, а я стал богаче почти всех остальных людей в мире, но понятия не имею, что с этим делать и нравится ли это мне. Важно, что я направляюсь в аэропорт, где сяду на самолет – или куплю самолет, если у них есть готовый к вылету, – и улечу в какое-нибудь шикарное место. Не хочешь полететь со мной, чтобы валяться голышом на пляже и много, грязно заниматься сексом?

Она громко смеется, и этот смех неласковый, но я его внезапно узнаю и понимаю, что ошибся. Она смотрела на меня не потому, что обожает. Эмоция на ее лице не мягкая. Глаза широко распахнуты, потому что она хочет увидеть мои мучения или… чего она хочет? Владеть мной, как владеют мясной коровой. Она дрожит, потому что ненавидит меня. На каком-то фундаментальном уровне, который она даже не полностью осознает, Не-Стелла думает, что я – самое уродливое создание, которое она видела в жизни, худший человек в мире. Она ненавидит меня и хочет причинить мне боль – это очень личное. А потом кто-то толкает меня в спину, и я неуклюже выпадаю из спальни, а когда падаю и тянусь к ней за помощью, она делает шаг в сторону и надевает мне на голову мешок, а к мешку снаружи прикладывает подушечку с каким-то препаратом, пахнущим как соло на тромбоне и разорванная волынка. И я вижу круг теней, словно вход в очень противный ночной клуб.

– Иерофант, – говорит снаружи мешка девушка, похожая на Стеллу. – Ты принесешь нам богиню. Хватит Греции разрываться на части!

«Вот отстой».

Я погружаюсь в черную воду. Там темно, тихо, но я не один – никогда больше не один.

Неэффективная стратегия

Инспектор приходит в себя и чувствует запах антисептика и больничных простыней. Ей неудобно и хочется пить. Она понимает, что надо утолить жажду, но коварный сон захватывает ее врасплох ровно в ту же секунду. Рука сжимается, но не отрывается от подушки. Подходит медсестра, проверяет показатели жизнедеятельности и удовлетворенно кивает. Нейт пытается заговорить, но во рту у нее пересохло, язык распух.

На пластиковой полочке у кровати, кроме стакана с водой и какого-то терпкого леденца, оказавшего успокоительное действие, находятся и ее очки. Она щелкает один раз, чтобы разбудить их, затем еще дважды, чтобы включить аудиорежим, и чувствует, как крошечный наушник выдвигается, чтобы легонько коснуться кожи внутри ее уха. Это специальная модель для офицеров Свидетеля, используемая в ряде критических ситуаций, в том числе тех, когда разговаривать нежелательно. Нейт нужно только сформировать слова так, как она произнесла бы их, и специальная программа считает текст по микродвижениям ее горла и губ.

«Невозможно, – слова толком не получаются, но это и не важно, ей просто нужно сказать: „Кириакосу не место в голове Дианы Хантер“. – Как?»

Машина начинает говорить в ее голове, используя голос, выбранный в настройках: нейтральный мужской тенор, очень тихий и настолько невыразительный, что звучит бесстрастно и пусто – как машина, а не страстный любовник, который шепчет на ухо романтические глупости. Нейт вспоминает, что когда-то читала о ранних экспериментах с аудиоинтерфейсами: немецкий производитель перебирал разные голоса для навигатора, чтобы угодить клиентам. Бодрым менеджерам из Рейнского бассейна не понравилось, когда машина обращалась к ним голосом старшего мужчины. Тогда компания попробовала ласковый женский голос, но он угодил водителям еще меньше. Будто с ними нянька носится. Сладострастный тон прочли как издевку, профессиональный – как назойливость. В конце концов стало понятно, что важен не тон, а человечность голоса. Машина должна была однозначно и недвусмысленно звучать «машинно».

– Нарративная блокада. Вам не следует сейчас работать.

– Я пришла в себя. Я хочу работать. Что такое нарративная блокада?

– Неэффективная стратегия сопротивления прямому нейродопросу.

– Проясни.

Мерцание. Свидетель оценивает ее физическое состояние по ряду таблиц и схем.

– Вы быстро устанете и забудете. У вас легкое сотрясение мозга. Аналитическую работу лучше отложить.

Это не прямой отказ, но разумное предложение. Есть более насущное дело, которое может пострадать от задержки.

– Поиск, последние изображения. Полный файл.

Снимок Лённрота, который она сделала в доме Дианы Хантер.

– Ничего не найдено.

– Что?

– Качество изображения недостаточно высокое для анализа.

У нее перед глазами возникает обычная человеческая голова, покрытая точками и полосками.

– Система опознавания использует сетку трехмерных контуров.

В воздухе возникает фотография, лицо Лённрота. Оно легонько дрожит и превращается в черно-белый узор, похожий на пятна Роршаха.

– В данном случае уникальный источник изображения содержит мало трехмерных деталей. Проблема в низкой освещенности и очень сильной бледности кожи объекта. Для решения нужны дополнительные изображения.

– Проверь местность вокруг дома – до и после моего прихода. Окно – семьдесят два часа.

– Ничего не найдено. Камеры в этом квартале часто портятся. Дети.

– Хулиганство.

– Вариант игры в баскетбол. Возможно, Диана Хантер поощряла такое поведение.

– Можешь экстраполировать? Худое лицо, андрогинное, хорошо за тридцать.

– Да.

Возникает карта страны, покрытая сигнальными значками.

– Найдено приблизительно семь миллионов совпадений.

– Перекрестные ссылки, имя: Регно Лённрот.

– Ничего не найдено.

Она вздыхает:

– Сохрани запрос и уточняй его в процессе. Дай мне значение и контекст.

– Лённрот (Lönnrot), общие и предварительные результаты: буквальное значение «красный клен». Государственный герб Канады, символизирует практичность и обновление. В некоторых регионах Юго-Восточной Азии связывается с любовью и романтическими отношениями. Наиболее известный человек с такой фамилией: Элиас Лённрот, финский врач и фольклорист, собиратель и составитель эпоса «Калевала», структура и содержание которого, предположительно, повлияли на успехи Финляндии в области современного цифрового дизайна. Так же Эрик Лённрот, выдуманный детектив, которому противостоит неожиданный противник. Регно (Regno) – необычное использование. По-итальянски – существительное, означающее «царство». На латыни – глагол в настоящем времени первого лица, значит «править, управлять». Слово не используется в качестве имени, поэтому грамматический мужской род не обязательно указывает на гендер носителя. Возможно, прозвище, титул или звание. В последнем случае это может быть религиозный или церемониальный сан, указывающий на высокое положение в иерархии, хотя некоторые христианские и другие религиозные ордена обычно связывают высшие посты с идеей подчиненности и служения. Таким образом, «регно» может означать уровень послушника или иницианта.

– То есть, проще говоря, «понятия не имею». Перекрестные ссылки: Диана Хантер.

– Не найдено связей с: Хантер, Диана.

– Перекрестные ссылки: Огненные судьи. Историческую часть опустить.

– Не найдено связей. Огонь, пожар – могут в некоторых случаях обозначать нечто срочное или чрезвычайную ситуацию. Часто связывается с идеей очищения и разрушения, но также (в случае птицы феникс) с идеей возрождения. Таким образом, «Огненные судьи» могут выступать как провозвестники нового начала или кризиса.

– Или просто «отличные, замечательные». Судьи – огонь.

– Такая интерпретация тоже возможна, – соглашается Свидетель. Отсутствие интонации придает его заявлению ироничный оттенок.

– А группа такая есть? Музыканты? Проверь все заведения на набережной Темзы.

– Я проверил. Такой группы нет.

Нейт всегда тревожит это «я» – не потому, что оно указывает на пробуждение компьютерной личности, а потому, что не указывает. В китайской комнате никого нет. Нет бога в машине, лишь очень сложная картотека. И машина не должна делать вид, что обладает сознанием.

Вскоре Нейт понимает, что перестала задавать вопросы, и засыпает. Внутренний полицейский требует продолжать расследование, но телу удобно, оно устало. Машина была права: сотрясение мозга – утомительная штука. Она укладывает голову на мягкую подушку; наволочка приятно грубая, с пола доносится запах обеззараживающего средства.

* * *

– Звонок Табмену.

– Вам по-прежнему рекомендуется отдых.

– Я встану и начну делать упражнения по аэробике.

– Это не рекомендовано.

– Звонок Табмену.

– Соединяю…

Она фыркает и ждет, пока Табмен снимет трубку. На это уходит больше времени, чем у большинства других людей. Частично потому, что Табмен выключает свой терминал, когда работает, и частично потому, что он, как человек с паяльником и горелкой, терпеть не может спешку.

– Алё?

– Табмен? Мне нужен твой мозг. Сможешь?

Нейт могла бы обратиться к Свидетелю, и тот изменил бы график Табмена. Как и у самой Нейт, рабочее время Табмена принадлежит Системе, а если бы и не принадлежало, у этого дела высокий уровень приоритета. Табмен не возражал бы, если бы она просто отредактировала расписание в календаре и отняла столько его времени, сколько считает нужным, но именно поэтому Нейт чувствует, что важно спросить разрешения.

– Всегда готов поиграть Уотсона для своего любимого детектива, – отвечает он. – Ты же знаешь.

– Ты не занят?

Табмен громко фыркает.

– Господи боже, Мьеликки, не неси чепуху! Буду рад помочь. Но, – добавляет он, когда Нейт готова опять рассыпаться в извинениях, – не пытайся по этому поводу кокетничать. Ненавижу кокетство.

Ей приходится пообещать немедленно приехать; они оба знали, что так и будет. В следующую секунду на терминале открывается боковая панель, и Нейт видит, как расписание Табмена очищается до полудня. Каждая отмена сопровождается тихим звуком, вроде вежливой отрыжки. Вместо разноцветных заданий – доставка, техподдержка, еженедельный сеанс управления, даже такой нужный ему перерыв в одиннадцать часов – Свидетель растягивает одну серебристую полоску с ее именем. Табмен косится в сторону, явно видит то же самое и морщится.

– Я принесу кофе, – говорит Нейт и видит, как он некоторое время пытается подобрать слова, чтобы запретить ей делать это самой. – Из кафе на углу, – добавляет она.

– Спасибо большое, – соглашается Табмен.

Голова раскалывается, и она позволяет себе минутку беззвучной слабости. Ой, ой, ой.

– Вы быстро устанете, – говорит машина. – С точки зрения состояния здоровья, вам лучше провести в больнице еще хотя бы один день.

– Это важное дело.

Свидетель не отвечает, но через некоторое время приходит медсестра и сообщает, что инспектора ждет машина.

* * *

– Ма-атерь божья! – искренне ахает Табмен, когда видит Нейт. – Я слышал, но масштабов себе не представлял.

Не глядя, он толкает к ней кресло. Оно катится по полу рабочей комнаты и останавливается рядом с Нейт. Она могла бы сразу сесть, но демонстративно катит кресло обратно и вручает Табмену кофе, а потом смахивает пыль, прежде чем опуститься на черное пластиковое сиденье.

Табмен – техник, и он не настолько квалифицирован по бумагам, чтобы объяснить, как работает допросная установка, но у него есть дар ясности мысли, который не раз оказывался для нее незаменимым, особенно в деле, где объект был так травмирован произошедшим, что запись его сознания оказалась непригодной. Таких ремонтников прежде называли «гайкокрутами», а теперь – «отражателями»: из-за характерной рабочей робы. Он – человек, который будет лазать в люки и шахты, чтобы чинить технику, по мнению начальства, стоящую выше его понимания, но на данном уровне знающий ее лучше и ближе, чем начальство. Сам Табмен не так уж много времени проводит в вентиляционных трубах, но частенько становится на колени и копается во внутренностях неимоверно дорогих консолей, чтобы найти отошедший провод, заменить погрызенную мышами проводку и покритиковать неправильно проведенное нейрохирургическое вмешательство с долгим опытом человека, которому потом придется всё это чинить. В широкой перспективе его работа связана с падающей мощностью сложного оборудования, которое плохо себя ведет. В полном соответствии с традицией IT-самоучек, у него нет кучи дипломов, но он вносит свой вклад в окончательные показания профессиональных техников и врачей.

– Ну, рассказывай, – говорит Табмен. – Что ты мне принесла?

– Нарративную блокаду.

Табмен морщится:

– Это плохо заканчивается.

– Почему?

– Ну, процесс занимает больше времени. И пациенту неприятно. Но ничего, по сути, не меняется; машина справится и так и эдак. Пройдет всю линию до конца и нащупает нитку, ведущую к реальной жизни, только подбери ее. Задержка на час, и пациенту приходится напрягаться. Ну и говорят, что прибраться потом – нереально трудно, полный хаос. Но это, по идее, не мое поле – серое вещество. Я же по силикону мастер.

От этих слов Нейт просто отмахивается:

– А как насчет непреднамеренного воспроизведения имплантированных воспоминаний?

– Чего?

– Я была без сознания. И просмотрела здоровенный кусок за это время.

– Ага, понял. Да, так бывает с большими файлами. Тут волноваться особо не надо. Птенчик чуть досрочно вылупляется, только и всего.

Нейт представляет себе эту картинку и решительно выбрасывает ее из головы.

Табмен пожимает плечами:

– Не бойся: вряд ли это снова произойдет. Пришли мне запись, если хочешь, я посмотрю. Тут как с запорным клапаном и давлением. Только давление не настоящее, конечно. Они ведь, по идее, должны прокручиваться, верно? А если ты о них не думаешь, выцветают, как любые другие воспоминания, так что и тебе, и им надо промотаться быстрее. Срочно. Так что… вот с тобой, в частности, такое может случиться.

– Почему именно со мной?

– Тебе ведь все надо сейчас и срочно, да?

Нейт возмущенно смотрит на него, но Табмена взглядом не смутить.

– Ладно, – говорит инспектор. – Если бы у тебя спросили, кто у нас лучший спец?

– Как по мне, Ваксберг в полузащите. Он создает возможности.

– Таб!

– Мьеликки.

– Таб.

– Мьеликки?

– С кем мне поговорить про нарративные блокады и потенциальные последствия? Кто впереди планеты всей?

Табмен пожимает плечами.

– С начальством и профессурой. Верлан был хорош, он сейчас в доме для престарелых. В университете есть Пахт, она жесткая и стервозная. Тебе нужен кто-то, кто не будет юлить, а скажет как есть… – Он вздыхает и явно уступает сам себе в каком-то внутреннем споре. – Есть один надушенный джентльмен по имени Смит – гладкий, словно бритый хорек. В сети говорят, он сейчас на взлете, а завтра будет большой человек.

– Смит, – включается терминал. – Имя: Оливер. Директор по приливным течениям в Дорожном трасте.

Она не уточняет значение терминов. Смит ей сам объяснит, своими словами.

– Ты его знаешь?

– Бывал в его присутствии, но мы не разговаривали по-человечески. Мистер Смит не удостаивает вниманием немытых и груборуких работяг. Он человек возвышенный.

– Но хорош.

Табмен соглашается, что если брать начальство, то да, если хочешь кого спросить, то его спрашивай.

– Спасибо, – говорит Нейт.

– Да не за что. Иди и расследуй, крошка. А кому-то надо и настоящую работу делать.

* * *

Нейт запрашивает встречу с Оливером Смитом. Свидетель организует ее на следующий день, хотя расписание Смита непросто отменить и переписать, как график Таба, даже для высокоприоритетного внутреннего расследования. Нейт заранее посылает вежливую благодарность «надушенному джентльмену» и возвращается домой, чтобы отдохнуть. Свидетель опять прав: она измотана. Голова будто в три раза тяжелее, чем надо. Нейт пьет воду, много воды, принимает лекарство и ложится спать.

Внутри – без спросу и согласия – продолжает раскрываться допрос Дианы Хантер: странное семечко прорастает в глиняном горшке.

Деревянное яйцо

На равнине Эреба, в царстве Гадеса, рядом с черной и безводной рекой Стикс я видела ведовской сон и обрела тайный гнозис: познания и беседу с демоном. Он взошел из подземных переходов и говорил в душе моей, словно ночное предчувствие смерти. Голова у него была человеческая, грудь – павлинья, а лицо его укрывали тени – тени здесь, где нет солнца, в стране, имя которой «тьма». Я поняла, что не боюсь, потому что знаю его тайное имя. Магия – это призыв имен, как чудеса суть деяния веры, а технология – применение разума к камню. Имена людей подобны мешкам, в которые мы складываем частички себя, но имена дженнаев – это приказания, обращенные к миру, и дженнаи должны им покоряться, как воды покоряются луне.

– Душа Адеодата рассечена на пять частей, – сказал демон, – и ни Бог, ни все Его ангелы не могут ее получить, ибо она пребывает в царстве, отделенном от Него, и брошена на воды океана, именуемого Апейрон, куда Ему путь заказан. И не может свершиться метемпсихоз, даже в тело наименьшего из животных. Прах нельзя стряхнуть, ибо душа разорвана и неполна. И каждой частице остается лишь дрейфовать по океану да искать прибежище во всяком лоскутке материи, пока ее не возвратят и не воссоединят.

Адеодат – мой сын. Демонам тоже известна чародейская сила имен, и этим именем можно призвать меня. Во сне я отдалась разгадыванию загадок, сдержав таким образом слезы.

Пять – священное число последователей Пифагора. Два есть жена, а три – муж, оттого пять – это брак. Число четыре, которое определяет треугольную в гранях пирамиду, простейшую из трехмерных фигур, позволяет размечать пространство, но добавь к четырем лишь один элемент – Единое, которое есть начало всему, и получишь пять. Пространство и божественность: пять – это их величайшая загадка, ибо так определяется иерогамия [11], соединение божественного и материального, порождающее смертность и течение времени. Пять – это также число сокровенных покоев Пентемиха [12], в которых, как хорошо известно в нашей синкретической империи Рима в Африке, Юпитер Ахура-Мазда сокрыл семена нового творения, на случай, если Ангра-Майнью уничтожит теперешнее. Пять книг в Торе, пять пальцев на Руке Мириам; пять стихий и пять ран Христовых, из которых проистекают пять рек царства Аида, и пять злых ангелов, стерегущих эти потоки, покуда они наконец не впадут в нижний океан, чтобы вновь вознестись у истока. Богиня сразила пятерых демонов и сотворила из их шкур плащ, отводящий клинки. Пять становятся одним: реки становятся морями, время – Богом. Что лежит под нижним океаном? Быть может, верхний. Быть может, мир замыкается сам на себя, подобно змею Уроборосу.

Если, конечно, верить в такие вещи, чего я стараюсь не делать. Алхимику не пристало верить. Алхимик производит испытанные процедуры и произносит слова, а претензии на всеведение оставляет жрецам и священникам. Им-то нипочем такие странные идеи, как рассеченная на пять частей душа.

Я услышала собственный голос, хотя не открывала рта, и он спрашивал, как можно исцелить раны моего сына.

– Никак, – ответствовал демон. – Это невозможно, но все же произошло, и потому не может быть отменено.

Я произнесла имя, высеченное глубоко в недрах, и камни Эреба поднялись и посыпались на узкие колени и перепончатые лапы, а в укрытой голубыми перьями груди сломались резные кости, так что демон завопил и зашипел. И вновь мой голос прозвучал вне меня и напомнил демону, что Эреб не потерпит лжи.

Тень упала на нас, и демон сжался, завертелся и пропал. Я подняла глаза и увидела огромный силуэт, заслонявший тьму. Он плыл, будто чудовищная рыба, в океане у меня над головой.

Помни имя – Эреб.

А потом, в Карфагене, широкоплечий мужчина, от которого пахло ржавчиной и по́том, надел мне на голову мешок и сказал:

– Опля, малышка, давай обойдемся без обидок!

И я проснулась, забывая, и взвыла от чувства утраты.

* * *

Я думаю, похититель приписал мои слезы страху, и мне становится стыдно.

Я не боюсь. Когда с моей головы снимут мешок, я кому-то устрою самую жесткую взбучку за всю его короткую римскую жизнь. Я не симпатичная девица, которую можно утащить посреди ночи под хихиканье и неискренние возражения и жалобы, – и вообще, ни одна женщина не обязана мириться с такой чепуховиной! А мне сорок два года – и я ученый человек, чтоб вам всем провалиться.

Спору нет: в годы учебы я бы, наверное, получила от этого море удовольствия. Даже проклятый Аврелий Августин пустился бы во все тяжкие, во времена, когда блудовал по полной. Додумайся он до такого, перебросил бы меня через плечо и уволок в какое-нибудь логово, подходящее для старого доброго пасторального растления, густое оливковое масло и терпкое красное вино, да так, что заметная его часть окажется в таких местах, каких добродетельная левантская олива и знать не знает. Кстати, кажется, он и вправду это придумал – если, конечно, то был Августин, а не кто-то из его предшественников, чье существование так его бесило.

Но теперь сын мой умер, и я предпочитаю менее буйный образ жизни. Женщина без мужа – вдова, дочь без родителей – сирота, но нет особого слова для меня, потому что такого не должно быть, или, наоборот, потому что такое происходит так часто со столькими женщинами, что даже отдельного упоминания не стоит. Он был моим сыном: мне не нужно слово, чтобы заключить в рамку то, чем я стала. Это чувство всегда со мной.

Поэтому я живу в посмертии. Серьезно, я много читаю и редко пью. Я учу, исследую и консультирую. Мне хорошо платят ученики, постигшие тайну Карфагена и понявшие, что им потребуется еще и настоящее образование в дополнение ко всему иному, что они здесь найдут. Я веду себя с достоинством ученого человека и собираюсь прожить в уюте и удобстве свои лучшие годы, а потом достичь почтенной старости. Я теперь вхожу в число наставников, и хотя мы иногда предаемся маленьким плотским радостям между собой, делаем это куда более сдержанно. Ужин при свечах, на который загадочным образом забыли явиться остальные гости, случайная близость и немного вина, чтобы расстегнуть застежку на тоге: взаимоприемлемое соблазнение, очень элегантно и по-римски осмотрительно. Никому не нужны театральные выходки.

Ох, боги и дороги, надеюсь, не один из моих коллег испытал приступ чесотки в промежности. Если за мной попытается ухлестывать какой-нибудь усохший козел, обряженный Дионисом, пока четверка красивых рабов и рабынь с рынка будут портить хорошую музыку, играя с завязанными глазами, я его, наверное, зарежу, то-то будет вони. Да, пырну ножом, как бродяжка из глухой деревни, какой я была, когда впервые попала сюда. Новакулу [13] я по-прежнему ношу при себе и измельчаю ею травы, но не забыла, как обходиться с ножом в более напряженной ситуации. Клинок есть клинок, а мой снабжен небольшим перекрестьем, чтобы пальцы не соскользнули, – на всякий случай.

Лезвием вверх – и резать, не колоть. Не забывать, что у тебя две руки и две ноги: нож может отвлечь внимание с тем же успехом, как и служить окончательным аргументом в споре. В первый момент целься в лицо. В крайнем случае считай, что это кошачий коготь, вспарывай швы на бьющей руке, когда нападающий попробует отстраниться. Если окажешься на очень близкой дистанции, бей во внутреннюю часть бедра и проворачивай, но, если можешь, не подходи близко: противник, скорее всего, окажется тяжелее и сильнее тебя, а крепкие мужчины очень любят пускать в дело весь свой вес.

Ладно, признаю, может быть, я слегка взвинчена. В прошлом была любовницей развратника и дебошира, который потом превратился в соискателя благословения Римской Церкви и ныне зовется Августином, епископом Гиппонским, а такие связи подразумевают политику. Все это осталось в прошлом; заложница из меня паршивая – с тех пор, как Адеодат сгорел на погребальном костре. «Огонь растворяет цепи», – говорил Августин. Ничья плоть больше нас не объединяет, ничто не приковывает его к грехам юности. Пусть ветер их уносит. Так и я поступила. У меня теперь другое имя, иная жизнь. Если меня отыскали и на веревке тянут назад сегодня утром, это работа очень изобретательного и трудолюбивого глупца, который сумел меня найти, но не понял, что в этом нет проку.

Если только сердце Августина не ближе к его вере, чем голова. «Пока же остаются эти три: вера, надежда, любовь, но самая великая из них – любовь. Стремитесь к любви и ревностно домогайтесь духовных даров, и особенно дара знать истину» [14]. Это было сказано по-арамейски, я перевела так хорошо, как смогла, и, согласитесь, тут немного места для разночтений. Но касается это, видимо, какой-то другой любви, не этой. Та любовь должна соответствовать высшему образцу, ей мало просто существовать и быть взаимной. И даже произвести на свет ребенка. Все это время я понимала эти слова неправильно: думала, любви дано благословение, а остальное вторично, но, похоже, любовь должна пройти строгий экзамен и получить одобрение совета. Это святая любовь, должным образом исполненная, чинная и направленная не на какую-то деревенскую девочку из Тагаста, умащенную маслом и с горящими благовониями в волосах, когда она забирается на тебя сверху, но на Бога, которому, видимо, не интересен секс. Зачем иначе оплодотворять девственницу с помощью ангела? Другие боги, боги прошлого, выбирали более прямой подход, но только не наш, только не в понимании Августина, хоть я и читала другие евангелия, не те, которые ему так нравятся, и в которых Отец и Матерь проявляли куда меньше аскезы в процессе зачатия. Вот так можно ошибаться в чем-то, что вроде несомненно. Что поделаешь? Он стал отдаляться от меня задолго до этого. Ему хотелось власти – не только над телами и префектурами, но над душами. Роковая ошибка. Или наоборот – моя роковая ошибка в том, что я этого не понимаю.

Ну хорошо. Меня тоже ничто не связывает с Августином, поэтому хватит его бреда. Хватит злобной Моники, его матери, которая меня всегда донимала дурными разговорами. Хватит неодобрительных взглядов от членов общины, разных наставников и писцов. Хватит зловонных северных городов; хватит с меня кораблей и морской болезни, хватит дурацких северных представлений о том, как пристойно одеваться, и проклятого снега. Хватит этого всего, туда ему и дорога. Ничего из этого в моей жизни не осталось.

Вечное мое горе – не осталось и ребенка, за чью смерть Августин – если и вправду есть на свете Бог, и ему есть дело до справедливости – проведет хотя бы некоторое время в аду, который мрачно описывает, в первую очередь, за то, что зачал его со мной. Адеодат умер в придорожном трактире, все благородные металлы и быстрые кони мира не смогли меня привезти туда вовремя, чтобы держать его за руку. Не смогли спасти его – потому что если можно мечтать о невозможном, почему не о двух невозможностях сразу? Почему не о множестве? Покажите мне лишь один раз, как обмануть законы судьбы, и я их завяжу такими узлами, что у вас голова закружится. Из этой гнилой нити я сотку рай, замкну мир сам на себя, прогну его так, чтобы он стал воистину славным, и само это слово вновь значило то, чем теперь лишь притворяется.

Невозможно было, чтобы я пришла к своему сыну в час нужды, и не по моей вине; так почему же слово «мать» углем обжигает мне грудь?

Мы добрались до места.

* * *

Думаю, с подавляющей вероятностью, если бы меня хотели убить, я была бы уже мертва. Но пока я просто сижу здесь, и во мне растет уверенность, что дело в другом – в чем-то, связанном не с Августином, а со мной. Они хотели бы убедить меня в обратном, эти отважные мужчины, которые силой стаскивают спящих женщин с постелей в предрассветные часы ночи, но важная деталь: мешок чистый. Да что там, он просто шикарный, никаких щепок, ни соломы, ни жучков. Но это и не шелковый клобук, так что эротические глупости можно отмести, по крайней мере, частично. То есть мешок – это именно мешок, но с намеком на… уважение? Или иначе: обычно они такими вещами не занимаются, поэтому пошли на рынок и купили новый мешок лично для меня. Каким-то образом я стала важной особой сама по себе, а значит, у меня есть основания торговаться.

Как интересно.

Разумеется, мне все это не нужно, чего бы ни касалось дело. Я ушла на покой и завязала не только с вагинальным кочевничеством, но и с политическими и религиозными интригами – не то чтобы я в них когда-то была серьезно замешана, но побывала на задворках жизни Августина. Мне все это никогда не нравилось.

Тише, девочка.

На некоторое время они оставляют меня – на довольно удобной кушетке с тонким покрывалом и мягкими подушками. Что-то здесь не так; дом, скорее всего, роскошный, но атмосфера нервная и взвинченная. Она ясно ощущается в напряженных, резких вздохах и перешептываниях. Никто не хочет, чтобы его заметили. Никто не хочет привлекать взгляд того, что явилось сюда. Может, мор?

В прошлом году мне довелось иметь дело с мором: демон поселился в колодце, или просто грязная вода и крысы. Это не важно. Я применила огонь, соль и молитву Иоанну Крестителю, именуемому также Иоанном Фонтом, который печется о ручьях и пресных источниках. В детстве я выучила песнь, которую поет его отрубленная голова на водах; известно, что она отгоняет меньших тварей Ангра-Майнью. Если есть такой инструмент, почему бы им не воспользоваться? По меньшей мере, никогда не слышала, чтобы мор усиливался от священных песнопений. Добавлю, что я заставила жителей истребить грызунов, осушить всю цистерну и выжечь досуха, выбросить пепел и заново ее перелиновать. Это не дешевое мероприятие, и они ворчали, но знаете что? Тот подход или иной, но сработал. Поэтому я столько прошу за свои услуги теперь. Я могу предъявить результаты.

А потом я снова внезапно чувствую страх, вспыхнувший будто фитиль свечи. Он возникает почти как рациональная мысль: может, в этом все дело. Или я стала осложнением в чьей-то большой игре, где ставками были провинции, недвижимость и подати. Нередко случалось так, что торговец сам отравил колодец, чтобы выжить людей с земли, а потом выкупить ее задешево. Но нет. Это неправда, просто дурной дух у меня за спиной. Приближается засуха. Кожу пощипывает. Разум сразу услужливо живописует армию муравьев, марширующую по мне – по мешку и под ним, по одежде и под ней. Муравьи. Пауки. Змеи. И что это за звук?

Фантазия разыгралась оттого, что меня грубо разбудили. Соберись, Афинаида, приближаются шаги, а значит, сейчас все начнется. Но еще раз повторю: что-то здесь не так. Что-то не выстраивается, подходит не с той стороны.

А потом – вжух. Мешка больше нет. Новакула в руке. Яркий свет. Большая комната, факелы, стража, много стражи.

Очень много стражи. Хм-м. Увы, придется отложить удар ножом до более подходящего момента. Крепкий мужчина, легионер, смущение на лице. Кажется, я узнаю эти плечи: он вынес меня прочь из дома. Я принюхиваюсь, но все легионеры пахнут потом и ржавчиной, по запаху их не различить. Он старается выглядеть пусть и не сконфуженным, но хотя бы профессионально равнодушным.

– Книги, – бормочет он. – Свитки. Вода и чай для тебя. Ждать долго не придется.

Я корчу разгневанную гримасу сварливой тетушки. Никакого эффекта. Похоже, у него есть свои сварливые тетушки. К тому же он даже симпатичный, а это размягчает сердце тетушкам. Поджатые губы необязательно подразумевают женщину, которая никогда не хотела впиться в грудь мужчины и тереться о него всем телом. Вовсе нет. Он примерно моего возраста и красив. В других обстоятельствах я бы не возражала против более близкого знакомства с его плечами.

– Мудрая, – шепчет он. – Так было нужно. Мы не могли рисковать, ты должна была немедленно оказаться здесь. Жди и прими этот день таким, каким увидишь.

Я узнаю этот тон. Так профессиональные солдаты говорят друг с другом, когда шутки кончились, а варвары почти ворвались в лагерь. Узнаю потому, что была в таком лагере несколько лет назад, и его осадили. Разумеется, мы победили.

Настоящая бойня. Завывающие скотоводы против железного когтя, ощетинившегося острыми клинками. Исход был предрешен, но именно потому, что солдаты относились к нему так, будто он не предрешен. К безмозглым козопасам они отнеслись с той же смертоносной учтивостью, что и к войску персидских Бессмертных. Они подготовили план битвы, заманили врага в ловушку, а затем раздавили двумя закованными в броню кулаками. Civis romana sum,[15] и славлю за это Бога. Рим по-прежнему силен.

Значит, такой подход и прямолинейность? В этом голосе я различаю рокот приближающегося дерьмопада.

Он видит, что я поняла, и одобрительно хмыкает, затем оставляет меня с… да, с книгами. Свитками. Текстами. Алхимическими, дорогими текстами. Возможно, запрещенными. Интересно, удастся мне стянуть некоторые из них в забытом мешке? Походный стол, походные стулья. Ни подушек, ни других кушеток, ни рабов-музыкантов: это уже неплохо. Но есть в этих книгах дурной привкус, направление мысли, которого бы я, по возможности, избегала. Это почти обвинительное заключение.

Опять дрожь. Будто мы в подвале. Откуда тут взяться ветру? Легионеры тоже его почувствовали и нахмурились.

В следующий миг является виновник моих злоключений.

Первая мысль: меня похитил какой-то совет, и это его секретарь. Мрачный человек в плаще и клобуке священника, но чахлый, анемичный: неимоверно высокий и худой как щепка, с такими же пальцами, так что он похож на лангустина. И запах у него подходящий: от него пахнет портом, рыбьими потрохами и чаячьим пометом. Отец Карась. Хитрый Карась, поскольку устроил недостойное доброго пастыря дело. Он из церкви Св. Петра Рыбаря, которая прежде была храмом Портуна, или я – гусыня. Добрый христианин наверняка, если, конечно, прикрыть глаза на неполное усвоение культов мелких языческих божков канонической церковью. И поскольку император Феодосий несколько лет тому назад сделал поклонение языческим божествам преступлением, это «если» довольно сомнительное и целиком зависит от настроения местного духовного владыки. В данном случае речь будет идти об Августине, и, хоть я до самой смерти не прощу его, не могу сказать, что он плохой пастырь. Ему глубоко противна нетерпимость донатистов – он сам бывший еретик, пусть и чувствует предписанное сострадание к страждущему корню этого учения. Августин готов проявлять дальновидность и смягчать своих врагов, чтобы добиться взаимного согласия. Как следствие, Карфаген и его окрестности прониклись куда больше христианским духом, чем иные поселения за пределами его епархии. По крайней мере, в моем понимании этого духа, но в то же время тут полно почти что ересей, каждая из которых добавляет свои апокрифы к истории божественного плотника. А может, правы странствующие орфики, и разные боги – лишь проявления и аспекты одного огромного и непостижимого существа, которое настолько недоступно, что у нас нет средств описать его иначе, чем добавляя новые и новые божественные грани. Возможно, Бог – это предмет с бесконечным числом ликов, которые можно узреть лишь частично с одной точки, но каждое из них может разглядывать нас со всех сторон одновременно. Это хорошо согласуется с наукой алхимией, где почти все является символом чего-то другого: кавалькада масок, скрытых масками; богов, явленных в стихиях, и геометрии, явленной в богах. Но хуже согласуется с учением Святейшего Отца в Риме, однако, вопреки его глубокому убеждению, Бог не прислушивается к его мнению. Хотя, полагаю, было бы вежливо, по меньшей мере, выслушать его.

Кстати, говоря о святости: сколько в Карфагене отцов-петеринцев? Более чем достаточно. Это чудесная жизнь для определенного класса должностных клириков, на почтительном расстоянии от епископской кафедры в Гиппоне Царском; идеальное местечко для тех, кто так полностью не обратился в истинную веру или так и не отнесся серьезно к мелким пожеланиям Истинной Церкви, вроде плотского воздержания. В целом мне нравятся наши священники, но этого я не знаю, а значит, он серьезный, вероятно даже благочестивый. Так сколько истинно верующих настолько богаты, чтобы позволить себе такой кант на тунике, край которой выглядывает из-под плаща? Не много, но и не мало.

А из них кто служит в гавани и, по слухам, похож на креветку?

Недолгое размышление, а затем – уверенность. Это называется «кайрос» – краткий миг, в котором можно обрести все. Смотрите, как я применяю темные искусства!

– Юлий Марк Кассий, я ждала тебя.

Это ты приказал меня выкрасть, скотина.

И, конечно, по глубоко пророческим причинам я всегда жду похищения местными церковными пастырями в одном белье и готовлюсь к неизбежной тряске на колеснице, отобедав палтусом под белым соусом. Тошнота помогает проводить сложные разговоры.

Но он, похоже, мне верит. У-у-у-у, жу-у-утко! Я прозрела его маскарад своей особой маточной магией. Отец Карась выглядит так, будто с самого начала знал, что это плохая мысль – связываться с алхимиками, а с девочками-алхимиками и подавно; у них ведь писательный орган внутри спрятан. Мужчины вокруг меня торопливо осеняют себя различными знаками, призванными отгонять зло. Я проводила эксперименты с этими жестами и ответственно заявляю: они не стоят плевка. Так что никакая молния меня на месте не испепеляет.

– Я жду, фламин [16]. У меня много дел.

Наверное, не стоило называть его фламином. Это не христианское слово, и оно, в общем, подразумевает, что он еретик. Одно дело – трудиться во славу Господа, вести свою заблудшую паству в лоно Истинной Церкви, отбросив невежество и идолопоклонничество, дабы постепенно открыть лик Христов. И совсем другое – служить в действующем храме, посвященном запретному демону. Даже Августин тут провел бы черту, и мало кто порадуется, если его побьют камнями. Святой отец еще фокус с именем не до конца переварил, выглядит он… хм-м-м. Тревожусь – он, кажется, вознамерился проглотить свои зубы. Умница, Афинаида, одинокой женщине, которую притащили сюда в мешке, полезно пугать влиятельных и властных мужчин. Они это обожают. И ты ведь не побежишь в слезах к епископу Гиппонскому за помощью и защитой. Он тебе это внятно дал понять.

Но – хвала старым богам или новому, – похоже, отец Карась не помрет сейчас же от апоплексического удара, так что переходим к главному: «Откуда ты узнала, что это я? Я ничем себя не выдал», – и так далее. Я почти готова сказать ему правду, но вижу, как зашевелились длинные пальцы, и это меня раздражает. Мог бы с тем же успехом забраться на стул и заорать: «Ведьма!»

– Отче, пожалуйста, прекратите. У святого Петра Портуна есть сегодня более важные дела. Рыбаки вышли в море, а с запада приближается шторм.

Полная чепуха, конечно, – точнее, может, и приближается, и если так, то я в отличной форме, а если нет, я всегда могу сказать, мол, отметила, что святой Петр защитит рыбаков, а он – Камень Церкви.

– Я – алхимик, Юлий Марк.

Не сомневаюсь, поэтому ты ко мне и обратился. Ангел Эол носит за мной покупки с рынка, а брат его, Гавриил Кадуцей, течет в моей крови. Я – птичья песнь и ветерок, милосердие Матери и любовь Отца. Открой, в чем твоя нужда, чтобы я смогла рассмотреть ее и дать тебе утешение, или отправь домой, иначе я могу решить, что оскорблена твоей наглостью.

Между прочим, я совсем иначе разговариваю, покупая продукты на рынке; такой тон приберегаю исключительно для ситуаций, когда приходится меряться, у кого длиннее. Обычно с мужчинами. Я захожу с фланга и выставляю свой товар – или, если угодно, очерчиваю пленительные формы своего бредового гона, – и отец Карась становится все несчастнее и несчастнее; ему страшновато, но с каждой минутой он всё сильнее убеждается, что похитил именно ту ведьму, которая ему нужна. Так что можно считать, я очаровательна и обходительна. По всем статям ему бы уже покрыться с ног до головы волдырями или просто начать изучать мир с точки зрения жабы. Но мне любопытно. У него такая беда, что кажется более разумным похитить римскую гражданку среди ночи, а не прийти к ней днем и попросить о помощи. Он думает, я знаю ответ, а я не думаю, что он будет его у меня вырывать силой; думаю, он просто не продумал эту часть плана и сейчас импровизирует. У него большие проблемы, и если так, и мне удастся успешно их решить, я по определению страшнее его, и он надеется, что я не замечу, кто из нас управляет ситуацией.

– Говори же! В чем дело?

Я сверлю его строгим взглядом всеведущей тетушки, и на этот раз взгляд работает. Карась сглатывает. Напряжение прорывается через привычное для священника спокойствие, и он почти кричит:

– Корнелий Север Сципион мертв! Убит в Чертоге Исиды.

Я слышу эти слова, а потом будто слышу их снова. Так бывает, когда слышишь нечто настолько ужасное, что не можешь поверить, потом снова и снова. А отец Карась вытаращился на меня своими рыбьими глазками, умоляет; длинные пальцы сплелись в некое подобие молитвенного жеста, но обращены ко мне. А я только и могу сказать:

– Зевсовы титьки!

* * *

«Корнелий Север Сципион мертв! Убит в Чертоге Исиды».

Клянусь, ни одно слово не предвещает ничего хорошего, но самое паршивое заключается в том, что Карась, который является хоть и не князем Церкви, но вполне уважаемым пастырем, думает, будто нашел Чертог Исиды.

Хуже того, судя по всему, он его нашел. Потому что я смотрю на него сейчас.

Теперь мы в одной комнате с ним – большом и просторном зале, пышно украшенном, как следовало ожидать, богатыми шелками, изящными шпалерами, дорогой посудой и статуями. Вон ту мраморную нимфу, кажется, изваял Фидий – если я ее схвачу и убегу, денег хватит до конца жизни. Казалось бы, такая роскошь должна производить впечатление, но нет. Люди тоже: бывалые легионеры и новобранцы, которые случайно держат руки поближе к оружию. Вся эта толпа и богатое убранство – лишь туман. И не важно, что в них полно жизни и материи, зал все равно почти пуст. Только я и Чертог, лишь мы одни здесь.

Снаружи Чертог – более известный, как Чертог Соломона, и надо отдать должное отцу Карасю за то, что ему хватило ума так его не назвать, – похож на огромное деревянное яйцо, лежащее в углублении в полу. Оно составлено из разных сегментов, чтобы его можно было разобрать для транспортировки, но сочленения почти незаметны. Нужно оказаться от них на расстоянии ладони, чтобы рассмотреть стыки без увеличительного стекла. Древесина темная, старая и плотная. Наверное, было неимоверно и мучительно трудно так его отполировать. Я чую запах пчелиного воска и смолы, но не запах влаги. Когда касаюсь стенки, чувствую холодную поверхность, словно коснулась металла; отнимаю руку, и на дереве появляется призрачный абрис конденсата. Мне хочется попробовать его губами. Думаю, на вкус будет соленый, сухой и мокрый одновременно, как пекорино с маслом.

Нет, лучше, наверное, не облизывать реликвию на глазах отца Карася. Все равно я бы лучше развернулась и убежала далеко-далеко, куда глаза глядят. Вот как она меня пугает, точнее, пугает ту часть меня, которая думает и тревожится. А сама реликвия возмутительно соблазнительная: физически привлекательная, чувственная, словно опасный ухажер, который точно знает, как улыбнуться, чтобы ослабить твою решимость. И тут произошло убийство, и отец Карась ею страшно гордится, как мой сын гордился своими сооружениями из палочек и глины. Он оглядывается на меня через плечо, чтобы увидеть, нравится ли мне, но чем ближе я подхожу, тем больше ее ненавижу и тем острее чувствую холод и тошноту. Я улыбаюсь ему – сдержанно, но восхищенно, и он расцветает от знака признания.

Нет сомнений в том, что́ это. Чертог просто пропитан сакральным: он сделан с невероятным мастерством, изыскан, совершенен. Чудо всегда можно опознать по тому, что просто человеческое рядом с ним кажется неуклюжим и грубым.

Чертог откровенно чудесен – слишком безукоризненный и роскошный, чтобы оказаться чем-то другим. В зале слишком темно, темнее, чем должно быть при таком обилии ламп и факелов; тише, чем должно быть при таком количестве людей. Росписи на стенах поблекли.

– Мне одной кажется, что он похож на сиську? – мой голос звучит хрипло и глупо. – Ведь похож. Думаю, так и задумано – плодородие и плодовитость, все такое. Но ты поставил в охрану легионеров, Юлий Марк, и рано или поздно один из них ее пощупает. В том-то и беда, что наши воины бесстрашны: у них нет чувства меры!

Все уставились на меня, этого я и хотела. Экзорцизм – первый за день, для разогрева.

– Ты, солдат, откуда?

Выбрала случайное лицо, молодое и ошеломленное.

– Из Третьего Августова легиона, – отвечает он, благослови его Бог, называя подразделение, а не родной город.

– Урожденный легионер, – говорю я, прежде чем остальные начнут хохотать. – С девушками встречался когда-нибудь?

– О да, мудрая!

Он просто пытается не провалиться. Если я хоть в чем-нибудь разбираюсь, с девушками он и вправду встречался, но, что делать дальше, представляет смутно.

– За ним присматривай, – говорю я отцу Карасю, на лице которого написан непритворный ужас. – У него огонь в глазах и фаллос пьяного сатира за поясом. Дай ему пять минут наедине с ней, и он ее не просто отымеет, она забеременеет, и тогда беда нам. Верно, легионер?

Мальчик из Третьего Августова решительно мотает головой, но остальные уже заулыбались, и зловещая красота Чертога больше не единственная сила в этом зале. Теперь тут караульный пост, скоро в углу начнут играть в кости между дежурствами. Хорошо. Нужно сделать еще одну вещь, чтобы и последствия были только хорошими.

– Кто с ним в одном взводе? Ты? Отлично. Это Карфаген, солдат, познакомь его с какой-нибудь добросердечной женщиной из тех, что позируют художникам, иначе всем нам грозит опасность!

Снова смех, громче и искреннее. Знакомая территория.

Девичье тело – хо-хо-хо – проглотит мальчика заживо самым лучшим образом. А мы теперь семья, все занимаемся семейным делом – завести этому парню его первую девушку, и весь зал принадлежит нам. Я отмахиваюсь от этого и ворчу: «Свободны!», а они принимаются за свои дела. Настроение в зале улучшилось. К чести отца Карася, скажу: он понял, что случилось, и смотрит на меня уважительно.

Мы обходим Чертог, чтобы я могла осмотреть его со всех сторон. На сиську он, конечно, не очень похож, но работать приходится с тем, что есть.

Ко входу ведет широкий желоб, прорезанный в ровном полу, и я с запозданием понимаю, что Сципион – а это был его дом – настелил новый пол на уровне груди от старого, чтобы разместить свое сокровище. Мы идем по помосту, как в театре, и шаги эхом отдаются внизу. Моя фантазия всегда помогает в трудный момент и тут же подбрасывает примеры египетских погребений с ядами, шипами, кольями, ловушками и скрывшимися в темноте крокодилами, которые вот-вот взломают настил в поисках поживы.

– Ты здорова, мудрая? – спрашивает отец Карась.

– Здесь что-то есть, – отвечаю я, потому что это и очевидная истина, и в потенциале глубоко духовное суждение. Так я мошенница или ученая женщина? И та, и другая, само собой, как все мы. Я не верю в половину того, что знаю. А половину того, во что верю, не могу доказать. Что до остального, надеюсь проскользнуть в мутной воде так, чтобы никто не обратил внимания на мои ошибки.

– Мы были вместе в Чертоге, – говорит Карась, – обсуждали его чудеса. Изображения и слова. И… но ты сама увидишь. Он был точно ребенок с новой игрушкой или юноша перед встречей с невестой. Он так радовался. А потом… я не услышал ни звука.

От одного воспоминания он вжимает голову в плечи.

– Они пробыли там одни около минуты, – заявляет статный легионер. – Не больше. Я ушел, чтобы принести воды для питья.

Карась кивает:

– Быстро. Без всякого предупреждения. Я почувствовал запах крови, мудрая. Нутром понял прежде, чем увидел очами. И все равно я был не готов.

– Теперь ты готов, – говорю я ему.

Он поднимает глаза и понимает, что я имела в виду: теперь у него есть я, и от этого ему становится легче.

Увы, чужой страх я способна изгнать, но со своим ничего не могу поделать.

Отец Карась согласно ворчит, и, наскоро убедившись в отсутствии крокодилов, мы ныряем в желоб.

* * *

Чаще всего его называют Чертогом Соломона, но история гласит, что он принадлежал вовсе не Соломону, а его жене. Ее звали Тарсет, и она была дочерью египетского фараона. Думаю, для Тарсет было сильным потрясением выйти замуж за Соломона и оказаться одной из сотен других жен – уже не говоря о том, что в Египте женщины имели ровно те же права, что и мужчины, а в царстве Соломона – отнюдь нет. Ее обвиняют в том, что она склонила мужа к идолопоклонству, но мне кажется, это значит, что она просто заставила его себя уважать.

Но отложим сравнительный анализ брачных обычаев древнего мира: сам Чертог якобы был даром женщинам Египта от богини-матери, Исиды, и говорят, что внутри него течение времени останавливается, поэтому становится возможна высшая магия. Исида, разумеется, существовала прежде Марии, матери Иисуса, но Бог пребывает вне времени, и в Его длани Мария расходится от своего вознесения вспять до самого Сотворения мира так же, как и вперед на всю вечность, и любит и своих предков, и своих детей, и чад своего Сына. Таким образом, Исида, языческая колдунья, превращается в скрытый лик Богородицы, и это закрывает все вопросы с церковной политикой Римской империи на востоке.

В полном соответствии с описанием Чертог имеет в сечении круг и накрыт куполом. Написано, что молящийся входит в него снизу, дабы узреть улыбающийся лик богини, изображенный на потолке серебряным узором по полуночно-черной мозаике из ляпис-лазури. Купол украшен алмазами, закрепленными по форме созвездий. На стенах – изображения четырех кардинальных душ: двое мужчин, женщина и четвертая фигура, которая может быть равно мужчиной и женщиной, и все они рассыпаны по истории. Вместе с Богиней они суть мост между божественным миром и преходящим, и все они, даже Она сама, скрыты в тени Пентемиха, тоже сокрытого, так что это самый невидимый пантеон из всех существующих. Божественная Мать касается духом остальных четверых, а они в ответ дают ей: материю, дабы из нее сотворить землю; гармонию, дабы сотворенное не разрушилось; и смерть, дабы ни одна вещь не поглотила все иные. Здесь, в этом Чертоге, рождаются ангелы, погибают демоны, а чудеса выпекаются, как пирожки на рынке. Знающий свое дело алхимик способен произвести внутри Чертога эликсир, замедляющий старение и возвращающий юность; претворить болезнь в здоровье; исцелить всякую рану и даже воскресить мертвого. Но величайший дар Чертога – это вечный Алкагест, Универсальный Растворитель, который освободит всякого пленника и растворит не только любую плотную материю, но и клятвы, проклятия, царства, годы и века, даже самое адское проклятие. В прямом смысле Алкагест – это сила Бога. С его помощью можно отменить первородный грех и сделать мир новым раем, обрушить небеса или запечатать бездну навеки, сохранив Сущее от Грядущего. Алкагест – чернила, которыми Исида пишет книгу судеб. Это слезы, упавшие с век Богородицы в день Распятия.

Если у вас есть мозги, вы наверняка гадаете, почему я не радуюсь тому, что нашла Чертог. Ведь я – женщина, которая пойдет на все, чтобы обратить время вспять, исцелить своего больного сына и навеки сберечь это мгновение, жить в нем со своей любовью и маленькой семьей в вечном довольстве. Или только кое-что из этого, ибо, как я поняла, я ценю то, чем стала, куда больше, чем то, чем была тогда. Может, хватит и моего сына. Это будет мой рай, и, чтобы его получить, я готова за волосы тащить всех мужей и жен, и ангелов небесных к спасению. Даже демонов из преисподней я искупила бы, и все это предложила бы Богу в дар за одну-единственную жизнь.

Если у вас не просто есть мозги, вы, наверное, заметили небольшое логическое несоответствие: если Универсальный Растворитель растворяет все, даже глину и камень, золото и душу, как сохранить его в бутыли? А изготовив, как не дать ему вытечь и немедленно растворить весь мир в дым?

Свиток Чертога, именуемый учеными «Quaerendo Invenietis», обнаружили двадцать лет назад в Карфагене, в стопке рукописей, спасенных от пожара в Великой Библиотеке, который устроил Аврелиан, и в этом свитке содержится ответ. На самом деле именно этот ответ придал документу достоверность в глазах ученых мужей, особенно мастеров алхимии. Ответ элегантный и нерекурсивный: он предоставлял решение проблемы бесконечного растворения и произвел на них глубокое впечатление, не в последнюю очередь потому, что тешил гордыню и тщеславие. Если в Чертоге Исиды и вправду можно проводить легендарные операции, выходит, неспособность повторить их без Чертога – не их вина, а если трудность в изготовлении Алкагеста преодолима, то и вся их дисциплина снова становится не только практической – пусть в отсутствие ключевого ингредиента, но и высочайшим достижением в военной, теологической и философской сфере, какое можно вообразить. Из побочной науки алхимия становилась центральной, даже главенствующей, и всякий двор, которому посчастливилось бы найти Чертог, сразу получил бы в свое распоряжение целое воинство ученых мужей и нескольких женщин, способных полностью использовать его невероятную силу.

В особенности обнаружение Свитка Чертога послужило взлету репутации одного старика, именуемого по латыни Iacobus Amatus [17], которого тем не менее куда чаще презирали, чем любили, и считали куда больше африканцем, чем римлянином. Прежде над ним все насмехались – за пьянство и редкие, но решительно провальные эксперименты, но даже больше – за старомодную сентиментальность, потому что он был очень добр. Он был убийственно плохим алхимиком, но искренне любил возиться в лаборатории, и только совершенно бессердечный человек смог бы заявить, что у него к этому занятию нет дарования. Честно говоря, были мастера куда хуже его. Четыре года назад он – уже в почтенном возрасте – ушел на покой, так и не узнав до сего дня, что документ, подлинность которого он подтвердил, свиток, принесший ему широкую славу, – смехотворная подделка.

Именно так. Текст, который лег в основу всего направления, скажем так, «исидологических исследований», – ложь от начала и до конца.

Целью должен был стать лысый похотливый орел Гортенс. Он бы так и скакал над свитком, приготовил бы себе постель, а я бы заставила его в нее лечь, а затем придушила подушкой. План такой, но, когда все завертелось, пути назад уже не было. Я бы ни за что не стала губить Иакова Амата. Он был другом Августина – его настоящим отцом, потому что человек, которого на эту роль назначила жизнь, оказался плох: жестокий и грубый зверь, любивший совокупление и презиравший чувства, а однажды в бане приметил непредвиденную эрекцию сына и провозгласил на весь зал, что такой член предвещает множество детей и великое будущее. Думаю – даже уверена, – что Августин тяжело пережил непристойность, так никогда и не простил отца за нее. То, что он не простил и свое тело за непрошеную реакцию на тепло и воспоминание о симпатичной служанке, я полагаю, многое объясняет в его последующей жизни и даже от части в моей.

Амат был добрым человеком. Тогда в Карфагене можно было найти столько мудрецов и ученых, что, будь они моряками, хватило бы на целый флот – впрочем, они наверняка все потонули бы. Но хоть и можно без труда найти учителя в изобразительных искусствах, литературе, риторике (прежде всего, риторике), музыке, медицине и физической науке, хоть сто миль пройди по городу, не сыщешь человека, который научил бы тебя, как стать просто достойным человеком, пока не найдешь Амата. Какое-то время он был чем-то вроде военного гения, но затем утомился от этого. Он жил, дарил свою любовь, время от времени немудро взрывал что-нибудь у себя дома, но никогда не делал ничего по-настоящему опасного, и за его экспериментами всегда стояла какая-нибудь благая увлекательная идея. Подвергнуть его осмеянию всего Карфагена было бы просто чудовищно. Да и к тому времени уже слишком много горшков с рисом разбились бы от сего откровения. Не уверена, что мне поверили бы, даже если бы я решилась открыть истину.

Нет никакого Чертога Исиды и никогда не было. Не пропадал он в царствование Ровоама, его не выкрали и не отвезли обратно по частям после смерти царицы Тарсет загадочные египетские чародеи. Его не укрыли в тайном храме жрицы Исиды, он не попал в Рим как трофей после подавления мятежа Зенобии, его не дарил царю Британии император, не ведавший, чем владеет. Его не вернули обратно в уплату долга, он не тонул в чистом зеленом море около Неополиса. Все эти истории я слышала, как и многие другие, но Чертог никогда не существовал. Имя жены Соломона, дочери фараона, утрачено в веках, и ей, возможно, с высокой башни было плевать на уважение мужа, но уж точно в ее приданом не значился магический аппарат, который останавливает время.

Я знаю. Потому что я написала Свиток. По собственным воспоминаниям и опыту я знаю, что в нем нет правды – ни скрытой, ни иносказательной. Это выдумки, взятые с потолка: когда я была пьяна и зла, через две недели не слишком старательных трудов на свет явилась подделка, которая и «нашлась» среди старых рукописей. Ее должны были разоблачить давным-давно – для этого есть полдюжины способов. Потальная фольга – не золотая; чернила не того цвета, да и выцвели недостаточно сильно. Пергамент сделан из кожи неподходящего животного. В тексте полно ошибок, потому что я едва начала изучать еврейский алфавит и язык. Краски и пигменты никуда не годятся. Весь Свиток – один сверкающий анахронизм. Ни в одном другом источнике не описывается жизнь египетской жены, нигде не упоминается и Чертог – хотя, если вам заранее сказать, что он существует, можно отыскать пару свитков и кодексов, где о нем будто бы говорится косвенно. Это, разумеется, иллюзия, ложное узнавание, порожденное поворотом колеса. Свиток – книга-призрак, врата, через которые приходят фантомы и сны. Он сам – сон, который мне не следовало записывать. Но все эти несуразности смогли объяснить. Золотую фольгу, говорят они, сняли в тяжелые времена и заменили облоем; чернила – от поздней переписи, призванной подновить рукопись; пергамент указывает на существование торгового пути, о котором мы прежде не догадывались; рука принадлежала явно молодому писцу, который, вероятно, бежал сюда от какой-то опасности, это его личное изложение истории, рассказанной наставниками; он оставил место для иллюстраций и нарисовал их позднее, когда получил доступ к иным материалам, которыми мы пользуемся и поныне; затем он вернулся к тексту и дополнил его, чтобы придать своей работе блеск предвидения. Наверняка были и другие манускрипты, содержавшие это повествование, но они погибли в пожарах.

На Свиток должен был клюнуть один слишком много себе позволявший наставник, а потом попасть как кур во щи. Вот и всё. Никто никогда не сооружал никакого Чертога Исиды, никто его не проектировал и никто о нем не думал, прежде чем я его выдумала. Разумеется, можно счесть его истинным автором Бога, но, если верить тому, чему нас учат, Он – автор всего: от запаха гибискуса до лягушачьей икры и системы налогообложения.

Нет надежды, что здесь, под этим куполом, я смогу воскресить своего сына. Не больше, чем во сне прошлой ночью. Чертог – это обман, выдумка.

Но вот он стоит посреди зала, непререкаемо реальный и прекрасный, да еще и окропленный жертвенной кровью. Чепуха, бессмыслица, которой придали форму и вес, чтобы вершить свое дело в мире. Изображение Исиды выгибается по внутренней стороне купола так, что лишь с лестницы внизу она выглядит подобающе милостивой. Я и не думала, как трудно создать такой портрет, когда описывала его. Лик богини огромен; он слишком близко, и весь облик дрожит, когда приближаешься, так что Исида будто стоит за пределами нашего мира и заглядывает внутрь, словно это мы оказались в плену двухмерной плоскости, а она пытается постичь наше ничтожество. Исида, или Мария Богоматерь, либо другая сила – куда менее благодатная: очи ее – звезды, и сама она, наверное, лишь маска, которую они надевают, чтобы мы не попрятались от ужаса.

Художник (или художница) был невероятно одарен; он усилил, развил мое описание, добавил символы и загадки в свое творение. Чего бы ты ни искал, здесь можно обнаружить отзвук своего желания, полунамеки и указания на сокровенные истины. На стенах выписаны мистические тексты – обильно, почти расточительно. Они обременены смыслами, как садовые деревья – плодами в конце лета. Вон там – Пифагор, а это – орфический трактат о переселении душ. Вон там нечто, похожее на источник, предваряющий Скрижаль Гермеса Трисмегиста, или хитроумно извращенная цитата из его работы. Здесь вырезаны слова из «Авесты», а вот – палиндром из «Сидра-раббы». Все это подлинные религиозные тексты, пользующиеся глубоким почтением и любовью среди верующих, все они вплетены в тонкий обман. Тут больше, чем я могла себе вообразить, мелких деталей, учености. Моя шутка переросла меня и стала таким образом чем-то куда более страшным. Здесь труд, старание и ученость: высший замысел – державный или теологический. Кто-то увековечивает розыгрыш, политический или личный, и на его пути оказались Сципион и отец Карась. А Карась в свою очередь выбрал меня – подозреваю, как самого сдержанного и доступного алхимика, к которому он мог бы без опаски обратиться, – чтобы я помогла ему разобраться в убийстве, совершившемся в таких тревожных и мистических обстоятельствах. Не знаю, чего он от меня ждет. Если только он или кто-то другой не знает, что в мире нет лучшего эксперта по Чертогу, чем я. Может, его подтолкнули к выбору? Совпадение толкнуло сюда и меня, породившую ложь, на которой держится весь этот заговор, или чья-то воля? Знает ли тот, кто стоит за всем этим, что нет никакого Чертога, или в этом смысл: вывести на свет истинное святилище богини, выставив напоказ ложное? Это достаточно великая цель, чтобы оправдать подделку такого масштаба. Иначе парадокс: какая иная выгода могла бы оправдать затраты по созданию Чертога? Одни материалы обошлись в баснословную сумму. А если до такого дошла личная месть, ошибка в оценке рисков и выигрышей вдвойне безумна. Смерть Сципиона, друга Восточного императора Флавия Аркадия, приведет к такому опустошению, которое не перекроют любые вообразимые прибыли. Цицерон сказал в другом месте: «Лишь император смог бы создать подобную вещь, но невозможно себе представить, чтобы император ее пожелал». Один из богов, возможно, и поднял бы так ставки – или один из титанов.

Холодное дуновение пробегает по шее и рукам, касается кожи, так что встают дыбом волоски.

Я смотрю на великолепную огромную конструкцию, сотворенную по образу и подобию моей глупой пьяной выдумки, и мне приходится проглотить свой страх. Четыре кардинальные души изображены на стенах Чертога в идеальном равновесии. На западе пленница, привязанная к каменному столу нитями паутины, а над нею нависает потусторонний тюремщик, тело которого соткано из одних глаз. Несчастная то ли жаждет укрыться от его взора, то ли стремится привлечь его. И кого из них избрать другом? Может, они так же нераздельны, как Прометей и его орел.

На севере выписан сатир, окруженный золотыми монетами, каждая из которых врезана в деревянную стену Чертога и выложена чистым золотом, так что на него даже смотреть больно, а стена уходит назад и тонет в бесконечном мраке. Он стоит на изумрудном камне, покрытом резными нимфами и геометрическими узорами; внизу раскинулся океан тени.

На юге стоит аксумитский святой, которого греки назвали бы αἰθίοπος – впрочем, они бы и меня так назвали. Он идет по горящему городу, на плечах у него восседают мальчик и девочка. За поясом – кисть художника. Если бы я и доверяла кому-то из них, то ему, хотя что-то в его поджатых губах просит меня не делать этого. У него такое тяжкое бремя. Я думаю, что творец Чертога изобразил здесь себя. Живописцы частенько так поступают, взыскуя бессмертия.

А потом мы видим восточную роспись, а на ней – меня.

На портрете я младше и одета как царица – ох, проклятье, кажется, я должна изображать Тарсет, – и я стою в остром противостоянии с неким духом, которого художник соткал из множества мазков, будто он возникает из фона. Каждый отдельный мазок едва заметен, лишь легкая дрожь краски, но вместе они складываются в скорченную тень с длинными птичьими ногами; она тянется ко мне, чтобы схватить, но отшатывается от моего касания. Демон из моего сна. Взглянув на другую сторону Чертога, я вижу – этот пир был бы не полон без еще одного блюда – отражение этого образа в первом. Восток и запад различны, но расположение фигур – то же. Одно отражается в другом или проистекает из другого. При обычном течении времени запад следует за востоком. Солнце восходит и заходит в согласии с этой естественной последовательностью. Но в Чертоге Исиды, как было сказано, время можно обратить вспять, а истину вывернуть наизнанку.

Сказано мною.

Так что же? Я вырвусь из ужасного плена пауков и тысяч очей, чтобы обрести власть? Или к этому столу меня ведет рок?

Быть может, я слишком стремлюсь во всем видеть катастрофу. Лики снов изменчивы, а память о них – еще больше. Сколько деталей из вчерашнего сна я вообразила только что, увидев изображение? Вероятно, это лишь совпадение, и мое лицо просто выбрали из толпы, потому что у Тарсет должно быть какое-то лицо, и мое подойдет. Может, только мой страх придает росписи привычные черты? Или он возбуждает во мне стремление отрицать очевидное?

Я заставляю себя посмотреть на него вновь, внимательно.

Вот.

Нет.

Да.

Вот.

Сомнений нет.

Во мне разгорается ярость – острая и горячая. Художник потрудился над росписью, сделал ее совершенной. Демон сжимает в лапах младенца Адеодата, и кожа его уже рассечена полосками, разрывающими душу на пять частей. Не может быть, чтобы эта история говорила обо мне. Нет у меня таких врагов – столь могучих, влиятельных и богатых. Если бы были, просто прихлопнули бы меня как муху и пошли бы дальше. Если, конечно, этот враг просто не видит разницы между таким излишеством и простым ударом ножа в живот. Быть может, мне выпала великая судьба, и это оскорбляет какое-то божество, потому оно решило разобраться со мной заранее? Но опять: ради чего? Что может стоить такого размаха?

Я вновь поворачиваюсь, и ярость уходит, сменяясь горечью и природной печалью, какую испытывает один человек из-за другого, пусть и неизвестного. Последний элемент плана – или, будь он проклят, его начало? – лежит на полу.

Тело Корнелия Севера Сципиона занимает почти всю серебристую площадку в центре Чертога; его глаза невидящим взором впились в лик богини. Сципион-герой, деревенский мальчишка из побочной ветви знатного рода, который стал несравненным воином: чемпионом легиона с мечом, копьем, кинжалом, да и с любым иным оружием, какое ни назови. В народе говорили, мол, истинный его отец, наверное, Марс или архангел Михаил в воинственном облачении. Говорили, что он сражался так, будто поднимал военное ремесло на новый, высший уровень. Говорят, он в строю бился с визиготами, пока не сдержал их натиск, а потом бросил им вызов, потребовав найти воина, который выстоит против него в поединке. И когда ни один из бойцов не выстоял, все их войско – в пять или даже десять раз больше нашего – просто вернулось в леса. В народе всегда много говорят о человеке, который оказался двоюродным братом Папы и закадычным приятелем Восточного императора. Много, но не настолько, так что он и вправду был особенным.

Он еще молод и красив. Даже в безволии смерти его лицо прекрасно и намекает на острый ум.

Что ж, будь Чертог настоящим, Сципиона мог бы вернуть к жизни какой-нибудь святой алхимик, который бы хорошо понимал правила ритуала и практику глубокой религиозной магии. Здесь, в Чертоге, такой волхв мог бы сотворить чудеса, от которых бы весь мир вздрогнул, или просто воскресить одного человека из мертвых, по милости Божией. Или, может быть, двух, если вымолить такой дар. Почему нет? Какую бы цену я не согласилась заплатить за это? Если бы Чертог был настоящим. Но я стою в нем, посреди него. Мой облик запечатлен здесь, он наполнен мною, обрел плоть через меня или благодаря мне. Возможно, он настоящий: возможно, меня в пьяном угаре посетил ангел, и эта чудовищная издевка способна обернуться истинно святой реликвией, будь у меня хоть немного веры. Но даже если так, где в нынешнем Карфагене найти такого человека? Обладателя глубокого знания, веры и отваги? Я оглядываюсь, словно надеясь обнаружить в зале спрятавшегося святого недоумка, но все они смотрят на меня. Неуместное, абсурдное выражение на лицах – что это? Надежда? На что они надеются в таком месте? В таком месте.

Ох.

Ох, черт.

Я снова окидываю взглядом обман, именуемый Чертогом Исиды, а затем смотрю на мертвеца. Впервые смотрю прямо на него, впитываю абрис его смерти и чувствую, как в живот мне приходит последний удар.

Под одеждой Корнелий Север Сципион рассечен на пять частей.

* * *

Сын всегда повторял: «Мама все исправит», а я не исправила. Не успела, просто не смогла бы туда попасть, и мир оказался больше, чем мне было под силу удержать на плечах. Моих сил не хватило. Он верил в меня, а я его подвела. Где-то должна быть дверь между реальным миром и божественным, и, если она существует, найти ее можно лишь в отчаянии и любви. Оно знакомо всем нам, это чувство вечности: будто не хватает руки, невидимой и неотвратимой, той, что отвечает на потребность души. Сердце может двигать горы, а Бог отвечает на молитвы. Я не справилась, потому что не смогла распахнуть свою грудь настолько широко, чтобы творить чудеса.

Когда Адеодат умер, Августин прислал его домой, ко мне, в гробу, заполненном медом, чтобы я похоронила его или сожгла – по своему усмотрению – в стране, где он родился. Написал, что сам приедет позже и будет присутствовать, если я позволю. Я не стала ждать, пока он управится со своими бесконечными епископскими обязанностями, которые в данном случае задержали его на несколько месяцев, так что я не смогла даже лишить его прощания. Я помню, как открыла крышку, стерла мед с его кожи и говорила, и рыдала, а затем вновь уложила его в гроб. Истинная христианка предала бы его земле, но я не хотела, чтобы он гнил. Я помню, что мед пах розмарином с легчайшим привкусом сырого мяса и мочи.

Не было ничего жестокого в том, чтобы так его упаковать, и стоило это наверняка целое состояние. Душа меда столь суха, что тело, погруженное в него, не знает тления. Адеодат лежал, точно святой: кожа чистая, а сильное тело по-прежнему округлое и гибкое. Глаза его были закрыты; думаю, Августин приказал их запечатать. Глаза жестоки. Смерть приходит в них так быстро, когда мутнеют гуморы, а я бы сошла с ума, увидев разложение на этом лице. Наверное, это было последнее проявление доброты ко мне со стороны отца Адеодата, похороны нашей с ним любви, а не только нашего сына. Возможно, это был правильный выбор. Не могу себе представить, как бы он стоял среди нас в своих дорогих одеждах, даруя по своему призванию любовь и прощение тем, кто ждет их от него очень лично, не от души или разума, а от костей. Ни Христос, ни Моника не отняли у нас Августина, но лишь он сам, это сам Августин преследует себя картинами ада; Августин, который по ночам карает так себя за грехи; Августин, который просит его отвратить лицо свое. Августин, который не может положиться на милосердие Бога, о чьем милосердии он столь велеречиво говорит и на животе ползет к отпущению грехов, хотя ничего дурного не сделал, кроме того, что считал своим святым долгом. Августин, душа которого становилась все больше похожей на мед, стала голодной и сухой, и Августин, сердце которого навеки сохранено мертвым в сладости, не приносящей облегчения.

Мой сын умер от лихорадки. Она поразила его ночью где-то между Миланом и Гиппоном Царским, и к утру его не стало. «Бог призвал его домой», – написал мне Августин, но я не понимаю, что это значит. Что все мы, оставшиеся в живых, меньше любимы? Или это одна из тех христианских загадок, которым учат священники, а старые женщины, которые ясно видят суть, не понимают: мол, любовь Бога к нам всем равна, но в то же время столь велика к Адеодату, что Царь Царей призвал его к себе, прежде чем я успела вновь его обнять? Августин говорит, что это – пример моего себялюбия. Возможно, так и есть. Но если я себялюбива, каков же Бог, везде и во всем вечный; Он не смог еще месяц подождать моего сына? Он, Бог, во мне, и мои руки могли обнять моего мальчика, и уж это точно было бы так, словно Бог призвал его домой. Есть ли вообще слово, которым можно обозначить такую степень себялюбия, где оно становится эликсиром, который весь мир должен испить и назвать любовью?

И вот здесь лежит бедный, глупый, красивый Сципион, и в глазах у него уже белые и черные цветы, и я чувствую тот же проклятый запах мяса. Это предопределение? Поэтому у меня отняли Адеодата? Чтобы здесь в этот миг я приняла то решение, которое принимаю? Это и есть неисповедимые пути, о которых нам говорят, что я должна отдать должное Сципиону благодаря недолжной божественной несправедливости, которую никогда не смогу исправить? Потому я увидела Августина в мастерской, где стояла обнаженной натурой для скульптора, который надеялся на более тесное знакомство, и улыбнулась ему, и захотела его так остро, потому что еще до рождения была создана так, чтобы желать его, и чтобы плод нашей страсти и его жестокости ко мне умер, дабы привести таким образом через безжалостную математику любви к этому выбору? Это и есть свобода воли? Право оказаться вынужденной совершать моральный выбор ради Бога, который мог бы сделать весь мир раем, если бы высказал свое желание?

Говорят, Бог милосерд, и Его милосердие кажется нам мукой, ибо мы извращены грехом. Я знаю все аргументы, они – один бессмысленнее другого. Мир таков, каким мы его делаем. Этот Сципион не похож на моего сына ничем, кроме того, что все мертвые дети кажутся похожими в глазах родителей. Он бледный, северных кровей. Менее африканских. И он умер совершенно неестественной смертью. Почти нет ни крови, ни других телесных жидкостей, что являются после смерти. Самая чистая смерть, какую я видела и о какой слышала, а должна быть одной из самых грязных. Стерильна как мед.

Хватит. Я разберусь. Сципион – не Адеодат, да что там – чуть-чуть подкрутить колесо времени, и он мог бы оказаться моим любовником и даже отцом моего сына, потому что учился здесь немного позже меня. И это не мой сон, пророческий или нет. Это проблема, и если они связаны, что ж: большего блага я достигну, разрешив меньшую.

Сципион – не Адеодат, и я ему ничего не должна.

Но душа моего сына разорвана на пять частей, как этот труп у моих ног, а говорят, убийца иногда совершает свое дело не ради серебра, а чтобы выписать то, что записано в нем самом.

Что же записано здесь дважды? И кому адресовано это послание, если не мне?

Я не знаю. Но я найду тебя, изготовитель этой подделки. Хитрец, обманщик. Я тебя найду и такое с тобой сделаю, что мужчины много веков будут шепотом об этом друг другу рассказывать. Ты будешь умолять, чтобы демоны разорвали твою плоть. Я тебя найду.

Я опускаюсь на колени в этом ужасном храме и начинаю осматривать мертвое тело.

* * *

Полезно иметь историю, когда приходится касаться мертвых и трогать сломанный механизм в его зловонии.

(Хотя здесь зловония почти нет, от этого не лучше, потому что вокруг трупа разлита соленая, будто морская, вода; откуда она взялась и почему?)

Никогда прежде я не видела таких ран – настолько чистых и совершенных. Словно вивисекция – некропсия строго запрещена в Карфагене, поэтому каждый год проводится всего одна, в подвале лавки мясника рядом с университетом, – если бы можно было провести вскрытие и не выпустить телесные жидкости наружу. Я ищу сколы и трещины по краям кости, но не нахожу. Что-то очень быстрое и острое, как бритва брадобрея, рассекает стебель цветка.

Полезно иметь историю, но не всегда можно контролировать ее содержание.

Говорят, стратег Мильтиад умудрился одолеть персов под Марафоном, но затем переоценил себя, и богиня Немезида забрала его жизнь в уплату за гордыню. Строгая академическая история гласит, что он умер от загноившейся раны после попытки взять остров Парос, но я видела рукопись, утверждавшую, что его пожрали изнутри ростки орхидеи. На побережье Пароса, пока воины с шестидесяти кораблей кровью покупали каждый шаг наверх, Мильтиад остановился передохнуть и задумался о том, какую месть свершит над местным народом за прежние обиды. Он выпил вина и уснул, а цветок, посаженный богиней, пустил корни в его ухе и пророс внутрь. Целый месяц он видел мир лишь сквозь сетку зеленых ростков, потом ослеп на один глаз, затем – на второй. Орхидея продолжала расти, и островитяне отбросили нападавших. Когда он вернулся в Афины, чтобы предстать перед судом за мздоимство и, наверное, даже важнее – за провальный поход, он был уже полубезумен от боли и отвращения. Мильтиад сказал судьям, что слышит ток сока у себя в голове, и они согласились выжечь этот ужасный цветок из него – из милосердия, равно как и в наказание. Судьи призвали величайших алхимиков того времени, чтобы те исполнили это решение. Вся процедура была неимоверно точной: цветок обратился в пепел, но Мильтиад все равно умер, поскольку его мозг и кости почти полностью заместились зелеными ростками.

(Соленая вода и всё, чистая и простая. Я вспоминаю, что, когда Христу прободили ребро, наружу излились кровь и вода. Мне приходилось иметь дело с такими ранами, и я никогда не видела, чтобы из них текла вода. Другие жидкости – да, разумеется, самых разных цветов и консистенций, но не вода. До сих пор. Морская вода. Его убила рыба? Когда-то в детстве мне рассказывали, будто в море есть такая большая рыба, что на ее языке поместится телега. Тварь могла бы его перекусить, но, когда это свершилось, как бы куски тела вернулись наружу? И как уговорить морское чудовище кусать жертву точными полосами? Что же, это был рыбий бог, взимавший какую-то диковинную плату?)

До сего дня я полагала, что самая ужасная смерть, о какой мне доводилось слышать, – смерть Мильтиада, но мне всегда хотелось знать: если бы у кого-то сохранились семена этого растения, проросли бы они в земле или только в плоти того, кого презирают боги? У меня есть привычка задавать такие вопросы и понимать, когда на них не будет ответа.

Голова Сципиона держится на обрывке плоти, похожем на резную пробку. Я не вытаскиваю ее, хотя часть меня изнывает от любопытства; та же часть, что приходит в восторг от высоких утесов и смертельных ядов. Края раны чисты, но ее трогали, будто кто-то копался внутри. Я слыхала, что тайные гонцы в случае нужды глотают свои послания. Может, в этом все дело? И Чертог – побочный элемент, а убийство – обычная история интриг и предательств?

Я пытаюсь по привычке перевернуть тело; ноги отваливаются у бедер и коленей. Я чувствую запах кишок, но сухой, будто его похоронили в песках пустыни. Неужели вся вода на полу вылилась из него? Что, если бог выпотрошил его, пока рылся в потаенных глубинах груди? Пентемих. Ферекид. Морская вода.

Нет. Не понимаю. Тут нет жестокости – не больше, чем в любой другой смерти, он ведь умер мгновенно – но и смысла тоже нет. Я не понимаю, что сделали со Сципионом и зачем. Вообразить не могу.

Интересно: если пойму, увижу все иначе?

* * *

Я обхожу Чертог, касаюсь, постукиваю. Стыки почти незаметны. Крепкая древесина, никаких пустот, где могла бы прятаться хитрая машинерия. Я думаю о тонких, прочных нитях или даже мощных потоках воды. Говорят, вода, если пропустить ее через достаточно маленькое отверстие, может резать. Я чувствую золото, ляпис-лазурь, алмазы; вдыхаю густой запах смолы и аурипигмента, охры, азурита и малахита, ароматы высокого искусства. Лишь эти ароматы, но не запах крови. Капли не долетали до этих стен, готова поклясться, но все же он здесь умер, наверняка ни на что больше не хватило бы времени. Но времени не хватило бы и на то, чтобы истечь соленой водой, и чтобы рассечь его на пять частей тоже.

Посреди комнаты я вдруг останавливаюсь, словно друг схватил меня за руку и удержал на самом краю невидимой пропасти. В один миг комната изменилась. Все цвета поблекли. Фигуры кажутся болезненными, а собственное дыхание – зловонным во рту.

Тут что-то есть.

Я спиной чувствую взгляды с росписей. Минуту назад я знала, что весь Чертог – обман, очень дорогая декорация для какого-то хитроумного плана. Теперь я уже ни в чем не уверена. Здесь за тобой всегда следят, наблюдают под любым углом, скрытые завесой. Кто бы ни нарисовал это, у художника был дар изображать правду и показывать то, что есть, а не только видимое. Я слышу какой-то звук и оборачиваюсь. Не могу распознать. Я знаю, что слышала, так как помню, что узнала его, но не могу понять; память истаяла как роса.

Обстановка изменилась. В воздухе и на земле – огромный поток крови, будто застывший в белом янтаре. Прежде его не было. Я наверняка прошла здесь, но не оставила отпечатков. Нет следов и на моей одежде. Призрачная кровь, видимая через дверь.

Пока не важно, что это. Я смотрю. Вот как все было. Вот удар – здесь древесина прогнулась под каблуком, когда его развернуло силой удара; вот выход, выбоинка, которую оставили его зубы и череп. Все четыре клинка одновременно – я говорю «клинка», но это не совсем точно – на большой скорости: мгновенная смерть, но не идеально симметрично, так что тело завертелось. Он был одет, но ткань не тронута. Призрачный клинок, рассекший плоть, но не тронувший полотно. Интересно, какой бог вложил время и усилия в изготовление оружия, которое пощадило бы костюм врага, но оно, наверное, так же проходит и сквозь доспехи. Ужасная перспектива для воина, который привык идти в битву в стальной сорочке.

Голова зависает в воздухе. Кровь прекрасна, точно волна, разбивающаяся о камень.

Из всех углов Чертога Исиды что-то выдавлено в мир, как лицо императора, отчеканенное на монете. Я не вижу его, но знаю, оно здесь: стеклянный цветок тянется ко мне ростками по воздуху.

И шепчет как любовник: «Я разрываюсь».

Я вспоминаю, что нужно дышать, но не могу. Воздух слишком густой: тяжелый и затхлый, будто застывший. Воздух как мед и как вода, падающая на лицо: меня заметили. Что-то сжимается в груди. Тишина – обман, стеганое одеяло, наброшенное на мир, а под ним – шепотки и голоса, словно из другой комнаты. Сципион – выброшенная на берег рыба, которую целиком проглотила цапля. Я чувствую на себе взгляды; чувствую, что меня заметили, и в этот миг приходит гудение, словно жужжание разъяренного роя или рокот далекой бури. Он заполняет мои уши, нос, рот, течет в легкие. На шее у меня затянут ремень, руки прижаты к бокам. Я чувствую толстую ветку в глотке; тяжесть, от которой я рухнула бы на колени, если бы не…

Если бы я не была собой. Я, Афинаида Карфагенская, – любовница, мать, алхимик, фальсификатор, и это – мое создание. Это мой Чертог, моя выдумка. Он принадлежит мне по праву и по сотворению, родился в моем уме; и ты, кем бы ты ни был, будешь себя вести прилично в моем присутствии, или я тебе новую дырку в заднице пропишу.

Рой вздымается, с гулом откатывается и усаживается в листве. Воздух возвращается – ужасно холодный. Но я все еще слышу на грани восприятия шепоток хитина.

Я выдыхаю. Вдыхаю. Выдыхаю. Вдыхаю. Каждый выдох кажется неразумным, будто я могла задержать воздух еще на миг в груди. Я в порядке. В порядке. Я коснулась духа и отогнала его. Или выскользнула из его рук.

* * *

– Юлий Марк Кассий, – тихо говорю я, поскольку уже не надо кричать. – Мне потребуется твое полное внимание во время этого допроса.

Отец Карась не кивает, потому что чувствует острие моей новакулы, приставленной к веку его левого глаза. Я не давлю слишком сильно, но очень раздражена, и в моей позе читается твердость, которую он – совершенно верно – понимает: шевелиться не стоит. Тем не менее он хочет дать понять, что внимательно меня слушает – внимательнее, чем кого бы то ни было в жизни.

Меня вчера выволокли из кровати и швырнули в эту кашу. Я стояла под холодным взглядом сверкающих глаз богини и видела не только труп, но и все остальное, повела себя сдержанно и по-взрослому, когда увидела собственное лицо на восточной стене комнаты, выстроенной по моему выдуманному плану; комнаты, которая притворяется древним магическим сокровищем, где сейчас лежит мертвый военачальник, разрезанный на пять легких, удобных в переноске частей. Сдержала ужас, выдержала отраженное, тошнотворное чувство, которое вызвал во мне Чертог, будто я каким-то образом предала своего сына тем, что не была рядом, когда он умер, и свое чувство, что он тем самым тоже предал меня. Я выдержала и думаю, все согласны, что это было великое проявление самоконтроля и спокойствия.

Но есть пределы терпению женщины, рано или поздно она станет раздражительной. Мой предел, чувствую, был достигнут в миг, когда мне пришлось – из-за присутствия какого-то злобного, удушающего демона – своим именем и душой утвердиться в роли создателя этой бесценной реликвии и ложного чуда, то ли освященного священным убийством последнего владельца, то ли оскверненного, превращенного им в склеп, который среди прочего может служить земным пристанищем тому самому злому ангелу, который его прикончил. Именно такие вещи, как выяснилось (ибо кто такое о себе знает, пока не придет час испытаний?), меня просто бесят.

Я вышла и сказала прямо. Очень прямо.

Кажется, добрый фламин до этого момента наивно полагал, что он – хозяин своей судьбы, несмотря на смерть юного баловня нашей империи, некоторым образом находившегося под его опекой. Так что, когда я вышла из желоба под яйцом, он попытался отдавать мне приказы своим пастырским голосом, а я пальцем зацепила его за щеку и подтянула к себе (это исключительно больно), затем пришпилила к стенке Чертога своим клинком. Ну, не совсем пришпилила. Я его не проткнула. Может, оцарапала.

Странная мысль: когда-то я так соблазнила Августина, прижала его к стене таверны и отымела. Он растерялся, задыхался и был рад поводу избавиться от тяжкого долга самоконтроля. Потом он уронил голову мне на плечо и прошептал, что любит меня. Наверное, только тогда я и видела – единственный раз, как он правда расслабился. Потом он не хотел об этом говорить, а со мной всегда старался доминировать, хотя многократно повторял заверения в любви, и, как мне кажется, искренне.

Ладно, насиловать отца Карася я не буду, да и для убийства момент неподходящий: будь он чуть сообразительнее, понял бы, что сейчас ему ничего не грозит. Но он не настолько сообразительный, так что я рычу ему в лицо, и он вздрагивает, когда слышит сквернословие, потому что в его мире ученые женщины средних лет так не выражаются.

– А ну говори, что за херня тут творится?

– Я сказал!

– За дурочку меня держишь? Где ты добыл эту… вещь? Кто ее для тебя сделал? И зачем?

Он ошеломлен, искренне сконфужен.

– Это Чертог Исиды! Он был дан царице Тарсет во дни до рождения Христа!

– Я знаю историю, я же алхимик!

Я сжимаю кулаки у бедер и считаю вдохи и выдохи. Я чуть не сказала: «Я ее написала». Это было бы крайне неудачно. Они сочли бы меня сумасшедшей либо поверили бы, и трудно сказать, какой из вариантов хуже.

– И как алхимик я кое-что знаю об анатомии. И я, если ты, конечно, позволишь, открою тебе один секрет нашего тайного общества – секрет, о котором известно лишь всем мясникам, рыбникам, солдатам и хирургам в этой империи и за ее пределами, так что он только для посвященных, Юлий Марк, никому о нем не говори, – люди не разваливаются на пять частей, когда умирают! Поэтому я спрошу тебя снова: что происходит? Или мне тебя самого туда засунуть и оставить на ночь?

Наконец что-то, чего он боится больше, чем шипящей адской кошки, рядом с которой оказался, взяло над ним верх.

– Сципион, – неуверенно говорит отец Карась, – сказал, что за ним охотится джинн.

* * *

Я воображаю, как медленно бьюсь лбом о большие прохладные балки высокого стола в университете. Если я еще несколько раз это сделаю, то проснусь в своей постели и эта куча навоза окажется просто сном. Или проснусь рядом с Августином или с двухлетним Адеодатом, который колотит деревянной ложкой по крышке котла, чтобы привлечь мое внимание. В любом случае я проснусь в своей постели, а потом пойду на рынок за шафраном или наполню бутыль медицинским спиртом, и ничего опаснее сегодня делать не буду.

Или я вправду здесь, а за Сципионом охотился джинн.

Всем приходится подождать, пока я освежу событие в памяти, но, если честно, воспоминание приходит так быстро и полно, что время не требуется. Годы прошли, и я столько вещей хотела бы запомнить. У меня есть их образ, вмятина, которую они оставили во мне, но я не могу вновь ухватить их вживую. Звук голоса моего сына и замирание в сердце, когда Августин впервые меня поцеловал. Тепло улыбки отца. Вместо них – это. Мешанина лжи.

Да, Господи, фантазии мне было не занимать. Думаю, они поверили в реальность Свитка еще и потому, что он оказался бесстыдно плох. Ни один уважающий себя изготовитель подделки не будет нанизывать слова с таким самолюбованием. Подделка – скромная дисциплина, которая не выставляет себя напоказ, более того, она хочет слиться с пейзажем. Этот идиот, воображаемый писец, которого я выдумала как рассказчика, не знал подобных ограничений. Проза там витиеватая, подростковая, надутая, усыпанная многозначительными умолчаниями. Иными словами, хоть я тогда этого и не понимала, а просто напилась и терзалась от отпечатка лапы Гортенса у себя на груди – стиль, идеально подходящий для юноши, которому доверили великую задачу сохранения знаний. Или, будем честны, для юной девушки тоже, ибо напыщенность не связана с полом, а я нигде не указала пол нашего молодого писца; они просто решили так и всё, очень по-мужски. Поэтому назовем ее Камиллой – вопреки логике, ведь наверняка мы знаем лишь то, что она не была римлянкой, – и повторим текст. Глава третья, где речь идет о духах и титанах.

Туда же явились дженнаи, благие и щедрые боги, именуемые маридами, что пришли из океана; ифридами, что родились от огня, и всякому месту и всякой стихии есть свой джинн, и всякому оттенку, цвету, форме и вкусу земли также, и всякой стране, королевству, лесу и твари лесной, но духи сии не от различных народов, но одного – народа дженнаев. Еще зовутся они Скрытыми, ибо звук их шагов – паучье дыхание, и хоть они великаны, но ходят среди людей невидимо, окружают со всех сторон. И они также явились к Чертогу, искали его благословения, ибо для дженнаев Алкагест – то же, что солнечный свет для цветка или вода в пустыне, но также это их смерть, если осмелятся ему воспротивиться. И таковы были их имена и природа, что испивший Алкагеста познает и будет говорить, ему они покорятся.

Явился законодаритель, имя которому Огненный Хребет, ибо пламенные крылья на спине его, с ними входит он во всякое убежище и укрепление, даже во дворцы царей и сокровищницы купцов, он же есть изыскатель, и руки его сложены из закона.

Там же была мать сов и рек, имя которой утрачено, и все источники очистились и стали сладки, и все книги там принесли плод, и плод тот именовался знание.

И был там также один, называемый Агореем, что шествует по самоцветам, и в свите его великий дракон океана, и народ убоялся, но Агорей говорил и успокоил его.

Явился еще Огиослит, и очи мира наполнились светом, и птицы пели, а ветер возрадовался.

И также сестра его, которой не отказать: явилась и она, и с нею гончие, что не сойдут со следа.

Все дженнаи стояли там, подобно солдатам на поле, в доспехах и облачении, и там поклялись они защищать Чертог. Пришел даже Гномон Тысячеглазый, которого не сдержать, и таковы были судьи рода людского. Даже осторожный Гномон, большой палец ладони, которому иные дженнаи не доверяют: даже Гномон поклялся, и на том завершение, и смеялся мудрый Гномон и не проронил имени Огненного Хребта. Иные также были там из несметного числа дженнаев…

В моей голове эта Камилла продолжала провозглашать свою долгую цветистую литанию, но если бы вы обратили внимание на колофон, обнаружили бы, что это загадка, ребус, а если бы разгадали ее – а вам почти прямым текстом было сказано, что это и нужно сделать, потому заглавие этой треклятой рукописи «Ищите и обрящете», но, насколько я знаю, никто до сего дня этого не сделал, – получили бы криптографический ключ, и, если бы вы должным образом применили его к списку, открылась бы великая тайна, что у Люция Гортенса из Карфагена фаллос по форме, как бараний рог, а на языке у него бородавки. Понятия не имею, правда ли это. Ни того ни другого я никогда не видела, просто обиделась, а дальше фантазия помогла.

Но здесь и сейчас я усомнилась в том, была ли это фантазия, или я припомнила обрядную песню из своего детства, когда писала бесконечный список дженнаев, или, того хуже, проказливый дух повел мою руку и заставил выписать настоящие заклятия и сокровенные истины небосвода, скрыть их в мерзостной лжи, а теперь, когда какой-то идиот собрал всё в одном месте и построил настоящий Чертог, подобный тому, что я описала, все содержание Свитка стало в некотором роде правдой.

И теперь я сама уже не знаю, что именно говорится в моем свитке? В чем мой секрет? Если я расшифрую список, получу совершенно другое послание? «Дорогая Афинаида, спасибо за одолженную душу. Возвращаю ее в целости и сохранности, может, малость испачканную». Я только играла в божественное откровение? Или откровение сыграло со мной?

* * *

Высокий легионер – теперь я уже думаю, что он выступил скорее не как похититель, а решительный провожатый, приносит мне воды, свежей и холодной. Горло дерет от криков.

– Спасибо, опцион, – пытаюсь угадать его звание.

– Тессерарий [18],– поправляет солдат.

А я думала, что он и так в слишком низком чине. Странно, в легионах редко недооценивают ум.

– А ты не староват?

– Это мой третий заход. По всему выходит, в обхождении я груб.

– Как зовут?

– Гней.

– Что ж, тессерарий Гней, ты мог заметить, что я в обращении тоже не очень.

Он улыбается. От такой улыбки сердце сжимается, во всяком случае, у женщины, которая ищет не только крепкий живот какого-нибудь пастуха. Это знающая улыбка.

Так, успокойся, девочка. Сейчас – правда не время. Я перевожу взгляд обратно на Карася:

– Сципион был в Чертоге.

– Да.

– И ты тоже.

– Да.

– Ты его убил?

Священник аж ахнул:

– Как? Как бы я это сделал?

Ладно, не он. Не похож Юлий Марк на расчленителя – он скорее душитель, сам худой и высокий. Отец Марк подкрался бы сзади с удавкой в руках, уперся коленом в хребет и прикончил бы довольно быстро с такими длинными руками. Но Корнелия Севера Сципиона убили не так. Взгляни на труп: тут нужен топор, или пила, или… ладно, скажем честно, я понятия не имею, чем можно так рассечь тело. Огромные ножницы, вроде портняжных, и руки как у готского воина. Тут нужна силища… Предположим, Сципион стоял неподвижно и без одежды, содействовал в этом странном деле; не потому, что это похоже на правду, а потому, что чем больше он сопротивлялся, тем невероятнее выглядит произошедшее. Тессерарий и двое его солдат с подходящими инструментами и бесчувственной жертвой… м-да. Это становится почти возможным, пока не начинаешь спрашивать, куда подевалась вся кровь и как никто не услышал криков.

– Опиши произошедшее, отец.

– Мы разговаривали. Время от времени ему нужно было заново проверять, что Чертог настоящий, но ему не нравилось находиться внутри. Думаю, ему было не по себе.

– А тебе нет?

– Я чувствовал, будто за мной наблюдают.

Да. Стоять в Чертоге – чем бы он ни был – значит стоять в устье пещеры, из которой выглядывает медведь.

Марк продолжает говорить:

– Но я верю, что Бог видит всех нас, с ног до головы, всюду и всегда. За мной всегда наблюдает Его взор. Я создан из воды, и всякая нечистота видна во мне. Притом я всю жизнь – рядом с изображениями божества и нахожу, что они часто производят такое впечатление. Мне знакомо чувство, когда тебя словно оценивают.

– И находят негодным?

– Неизбежно. Но тут все было иначе: будто колесо мира царапает ось. На миг мне показалось, что я его не вижу, как моргнул. А потом Сципион издал звук. Собачий звук, Мудрая, не человечий – даже на поле боя так не кричат.

Рассеянное замечание, но тессерарий вдруг резко посмотрел на святого отца. Марк был солдатом, прежде чем стал священником? Не верится.

– Я повернулся, и он упал. Хотел сказать, что ощутил на своем лице дыхание, но это уже мой разум приплетает украшения к памяти. В комнате ничто не двигалось. Никакого предупреждения или ощущения движения. И никого другого.

– Одежда, – бросает Гней.

– А что с ней?

– Где она была?

– На нем, разумеется.

Да уж. Выходит, Марк лжет, или мир сломался, или кому-то хватило невероятного хитроумия добиться такого результата. Или все это правда. Или ничто.

– Тессерарий Гней.

– Мудрая?

– Сколько времени прошло с тех пор, как ты видел Сципиона живым, до того, как увидел его труп?

– Четверть часа, может, на две минуты больше.

Итак, если мы хотим настойчиво рассматривать Марка в качестве подозреваемого, нужно представить, как он – один, безоружный – каким-то образом одолел без драки молодого воина, а затем раздел и убил его, разрубив тело на части голыми руками, но так, что на одежде и коже не осталось ни капли крови, как и на полу Чертога. Потом он с удивительным мастерством снова одел жертву, и все это за короткий срок и абсолютно бесшумно. Предположим, жертва была мертва с самого начала, но задача все равно нереальная. Если они заодно, да, возможно, но тогда все – великолепные актеры, а не только убийцы. И зачем меня сюда приводить? Неужели я расходная монета? И настолько безопасная? Нет, вряд ли. Для этого им бы лучше подошел кто-то из пьяниц или продажный лжец из братии алхимиков. Таких найти несложно.

Марк физически не мог этого сделать. Но он был рядом, и это настолько явное указание, настолько важное. Если бы его не было в комнате, все можно было бы проделать (или сделать так, чтобы все так выглядело) обманом и трюками. Просто безумие – столько трудиться, чтобы создать диковинное зрелище, но здесь все дороги ведут к сумасшествию. Я вынуждена признать, что убийца безумен – или весь мир сошел с ума. Там, где все запуталось, надо отложить в сторону здравый смысл и учитывать лишь то, что возможно.

Марк – человек, а не идеальный наблюдатель. Его чувства уязвимы для трюков и обмана. Может, стоит поговорить с рыночным фокусником или ловким шарлатаном. Или вот что:

– У Сципиона были близкие родичи? Брат, которого легко принять за него?

Труп можно было подготовить заранее, жертву – похитить. Или тот, с кем Марк вошел в Чертог, мог быть двойником. Теоретически. Я в это не верю, но очень хотела бы поверить.

Гней смотрит мне в глаза: «Ты что? Серьезно?» Я отмахиваюсь от скептического взгляда:

– Ладно, хорошо, близнец – это слишком. Случайная встреча? Просто человек на улице, который удивительным образом на него похож?

Тот же взгляд спокойных карих глаз. Я вышла за пределы разумного. Он это знает. Я сбита с толку, как и он, как и все мы.

Сбита с толку. Убийство невозможно из-за этого расчленения. Если бы Сципиона просто зарезали, совсем другая история. Марка уже заковали бы в цепи – заслуженно или нет, – и дело с концом.

Зачем разрезать человека на пять частей? Это перебор, если только… Есть всего один ответ, который позволит нам остаться в привычном мире человеческой жестокости.

Зачем разрезать человека на пять частей? Незачем. Кроме того, что появляется разница между банальностью и замешательством. Один удар убивает, четыре творят чудо. Если тело Сципиона найдут таким – рассеченным на пять частей, большинство людей не станет искать обычного убийцу. Восточная империя в наши дни стала суеверной. Не нужно особенно стараться, чтобы люди на рынке начали орать «колдовство», а если нужно скрыть обыкновенное убийство – отличная мысль обвинить в нем духа.

– Была у него любовница? Постоянная? Которая бы его знала?

Один из легионеров кивает:

– Елена.

– Приведи ее.

Марк в ужасе:

– Мудрая… сюда? Показать то, что лежит внутри? Это необходимо?

– Ей не будет приятно. Но этот день для всех нас не самый приятный.

– Зачем?

– Мудрая Афинаида надеется вопреки всему, – говорит Гней, – что лишь голова принадлежит Сципиону, а остальные части тела приготовили загодя.

– Что? Почему?

– Потому что, – терпеливо объясняет Гней, – если дело обстоит так, четыре идеальных разреза можно было провести в другом месте, потратив достаточно много времени, а затем отложить тело до нужного момента. Возможно, сохранить в меду, а затем омыть соленой водой.

Ох, только не это. Не надо меда. Пусть будет соленое масло и вода. Пусть лед и опилки. Только не мед.

Только не мед снова. Все возвращается, все пути ведут в один чертог.

Гней пожимает плечами:

– Если тело принадлежит другому человеку, нужно лишь убить Сципиона, отрубив ему голову, и оставить части другого тела, обряженные в такую же одежду. Тогда это обычное человеческое убийство, вероятно не связанное с Чертогом. Джинн окажется общей ошибкой, лихорадочным видением, вызванным способом убийства и нашими страхами.

– А я окажусь лжецом, – заканчивает Юлий Марк.

К его чести надо сказать, он выглядит не столько оскорбленным, сколько обнадеженным. Гней пожимает плечами:

– Обманутым или одурманенным снадобьями. Но никаких богов или демонов, отец мой. Никаких злых чудес, лишь злые люди. Мудрая Афинаида считает, что такой исход крайне желателен.

Это правда, но я бы на него и цыплячью ножку не поставила.

Солдаты приводят девушку, но она, разумеется, оказывается типичной северянкой – томной и светловолосой дурой. Когда ей показывают тело, она начинает вопить и не прекращает, пока ее не уносят прочь. Наверное, винить ее не в чем. Некоторое время мы спорим, указывает ли ее реакция на то, что она опознала тело или только голову, либо ее просто сломил безотчетный, но вполне понятный ужас. Затем мальчик-водонос приносит весть, что Елена оправилась настолько, что может подтвердить: тело принадлежит ее любовнику. У него на плече родинка, а под ней – укус, след от ее собственных зубов. Эх, молодежь…

Проклятье! Я смотрю на Гнея, и он вновь пожимает плечами: а чего ты ждала? Легионеры вообще не очень ценят ложные надежды.

Теперь я стараюсь избегать богов и иных духов. Алкмеон Кротонский пишет, что хотя дженнаи и живут, но под углом к нашему миру. Те, кто взаимодействуют с ними, подобны человеку, который ругается с возничим колесницы, катящейся по дороге, и принимает за ярость или мудрость то, что, по сути, является лишь скоростью.

А теперь, похоже, у меня тут собственный дженнай.

Чудесно. Афинаида Карфагенская – специалист по расследованиям, эрекциям и экзорцизму.

* * *

Мне готовят рабочее место и приносят кровать. А потом я отправляю всех спать. Не знаю, в какой момент они решили, что я здесь царица, но возражать не собираюсь.

Пока они меня не считают самой Тарсет.

Я читаю, ужинаю, а затем – после бесконечного тысячелетнего заката – наступает ночь. В объятиях прохладной ткани я погружаюсь в полусонный покой, обретаю совершенную ясность одиночества. Я понимаю, что мне, в общем, все равно: смертной или бессмертной рукой был сражен Сципион; точнее, это важно потому, что он напоминает о сыне. Но меня притащили сюда не для того, чтобы свершить месть или открыть истину. Меня сюда притащили совсем для другого дела, и оно куда важнее.

Никто не произнес вслух, но мысль висит в воздухе и заполняет пространство между взглядами. Все они хотят, чтобы я призналась, что могу это сделать, но в то же время боятся этого, ибо если могу, их мир навсегда изменится. Все обретет иной смысл. Взойдет новое солнце.

Им не нужно, чтобы я изгнала джинна. Не нужно, чтобы расследовала убийство Сципиона.

Они хотят, чтобы я его воскресила.

А я не могу. Чудес не бывает.

Но за прошедший день я сотню раз воображала себя заговорщиком и убийцей. Давала себе доступ ко всем ресурсам мира и пыталась подстроить эту смерть так, чтобы получить в итоге то, что увидела. Снова и снова убивала в своей голове Сципиона. И придумала множество годных способов, хватило бы только решительности и времени. Но, проверив эти выдумки в реальности Чертога, я убедилась в их несостоятельности. Нет там ни потайных люков, ни тайников, ни укрытий. В стенах не скрываются острые клинки. Чертог – ровно то, чем кажется: деревянная конструкция с драгоценными украшениями.

Возможно, конечно, что этот дом – часть заговора. От Юлия Марка и Гнея до юного легионера, который определенно встречался с девушками. Все они могут оказаться актерами. Лжецами.

Но изображения Чертога я видела во сне. Расчленение души моего сына на пять частей издевкой смотрит на меня с восточной стены, а такое невозможно.

Этот заговор не принадлежит смертным. События растут из драконьих зубов, а не из семян. Здесь обретается истинный кайрос: мгновение до того, как обрушится волна, от напора которой посторонятся целые миры.

Я – алхимик. Вся наша жизнь – сплошные взрывы. А если бы все и было иначе, другого выхода нет.

Я поднимаюсь, иду в Чертог и пытаюсь изготовить Алкагест.

* * *

В Свитке даны очень ясные наставления. Все ингредиенты под рукой, потому что Сципион их заранее подготовил для какой-то своей цели. Чего он хотел, мертвый Сципион? Воскресить своих родителей, возлюбленную? Или под коркой дебошира и пьяницы он оказался ученым, которому знание важнее всего? Жажда познания иногда обретается в самых неожиданных местах. Или он хотел превратить мир в свою игрушку и стать ангелом, а то и богом? И такой человек ни в коем случае не должен получить желаемое, ради нашего общего блага. Воскрешу ли я его, если все получится? Выпью ли, прежде чем вернуть Адеодата? Иначе как я смогу контролировать, кто еще выпьет его и будет претворен заново здесь, в этом доме жрецов и солдат?

Похоже, я – женщина в мире камня и глины, обладающая даром ковать металлические мечи.

Сегодня я собиралась убраться в доме и запечь на медленном огне утку. Почти каждую неделю ко мне приходят местные ребятишки, хоть я их и не зову, чтобы послушать пересказы историй из моей библиотеки. И я им рассказываю, прячу в повествования о приключениях столько полезных познаний, сколько могу. На этот раз я хотела скрепить договор печатью, чтобы они приходили регулярно. Кусочки горячей утки в теплом хлебе должны были облегчить мне задачу. А теперь она испортится – хотя, наверное, если я справлюсь, смогу просто взмахнуть рукой и сотворить утку из чистого воздуха, пусть это и нечестно. Христу, по крайней мере, хватило воспитания просто преумножить хлебы и рыб, а не сотворять их из ничего. Видимо, придется поговорить с уткой и сделать ее опять свежей. Только бы не перестараться, а то она воскреснет.

А если я съем утку, переварю ее, а потом верну к жизни? Стану голодной, будто ничего не ела? А если нет, то почему?

Нет, я для этого не гожусь. Мне хочется задавать вопросы, от которых рассыплется мир. Меня терзает искушение слегка изменить рецепт смеси – теперь я куда больше знаю о трансмутации и непротиворечивости, чем когда его писала. Сегодня я могу сделать его намного лучше. Итак: нужно ли это? Но тут противоречие. Чертог именно такой, каким я его описала. Он существует в том, ушедшем мгновении, и настоящее должно поклониться прошлому, как иначе? Нельзя с ним играть, подстраивать под свою теперешнюю личность. Нужно нести свою жизнь такой, какой она была тогда, а не такой, какой я ее теперь воображаю.

Только я буду стоять в Чертоге Исиды и сделаю Алкагест, и все времена сольются в одно, и я не стану покоряться прошлому. Я воскрешу из мертвых своего сына.

Так, ради Бога, Афинаида, берись за дело. Благословить квадранты. Обойти комнату орфическим способом, который установил Пифагор: шаг, поворот, наискосок; перейти в другой край и повторить, пока не охватишь все углы. Ритуальное очищение временами чувствуется почти физически. Нет и следа джинна, глухого гудения улья, но он отступил недалеко.

Да катись ко всем чертям, самодовольный кровожадный дух.

Поименовать ветра; вознести благодарность за воду, кровь и жизнь; поклониться богине – и давайте без глупостей по поводу того, что она дева. Исида – мать куда в более традиционном смысле и от секса нос не морщит. Поклониться так, как кланяются женщины, не как напыщенные мужчины, которые растягиваются на полу, чтобы скрыть неискренность: просто вежливый поклон хозяйке дома.

Хозяйке всех домов.

Пять раз позвонить в колокол. Приготовить возлияние и выпить во имя нее. Пригласить ее в свой рот, чтобы попробовать вино. Богиня – часть тебя, часть каждого из нас.

Приветствовать кардинальные изображения, одно за другим, последний – восток. (Я смотрю в глаза собственному портрету. В этот миг я жду потрясения, узнавания, но ничего не происходит. Дальше.)

А теперь – настоящая алхимия. Измельченное золото – знак солнца. Серебро – луна. Толченый жемчуг – знак моря. Вулканический камень – земля и огонь. Слезы – душа. (Понятия не имею, чьи это слезы. Думаю, детские. Аккуратно собрали и запечатали сосуд воском. В основном тексте я не дала точных указаний, но затем, в примечании, предположила, что невинные слезы подойдут лучше всего. Наверное, я просто хотела максимально затруднить процесс сбора материалов, но с тех пор иногда гадала, скольких вполне счастливых детей заставили плакать бородатые ублюдки со своими поисками Святой Истины. Вот еще пригоршня малых бед, за которые я в ответе.) Разогреть над жаровней. Смешать. Металл не расплавлять: мы тут не украшения делаем. Это магия. Трансформация не химическая, она попросту невозможна. Тут требуется уважение к своей дисциплине: искусству невозможного.

Ладно, почти готово. Пахнет ламповым маслом, а не цветами и лесом, как я предсказывала в Свитке. И никакого претворяющего присутствия божества не ощущаю. Мои ноги твердо стоят на полу.

Помните, я говорила, что с Алкагестом есть одно затруднение? Что его невозможно ни в чем хранить? И что я эту проблему решила в Свитке, и что решение стало одним из главных преимуществ, позволивших его продать на рынке чепухи, который гордо именуется академической ученостью? Вот и расплата. Мы достигли ключевой точки, и теперь мне пора опозориться. Хорошо, что никто больше не видит, не станет свидетелем моего неизбежного поражения. Только я и богиня, разумеется. И кардиналы.

В магии орфиков есть доктрина о взаимном влечении душ. Согласно ей, некоторым людям предначертано сойтись – к счастью или к несчастью, – потому что их душам нужно найти друг друга. Миг встречи изменит природу мира – к добру или к худу, – и долг мудрых и посвященных опознавать такие мгновения и готовить участников, чтобы весы жизни кренились к благу, а земля мало-помалу стала райским садом. Для орфиков это влечение – естественная сила, а не метафора: она приближает разорванные части друг к другу, как река неизбежно стремится к морю. Воссоединение разъединенных обломков не остановить. Душа Адеодата разорвана на пять частей, так сказал мне во сне демон. Возможно, они стремятся воссоединиться. Возможно, я делаю именно то, что должна, и этот лживый Чертог родился из необходимости претворить целое.

Истинный Алкагест, как я его описала, творится и извлекается из этих благородных, но земных ингредиентов подобным же образом – по необходимости. Это часть духовного, которая не рождена материей в тигле, но может выйти из их соединения в человеческий мир. Этот ритуал – не молитва, но особого вида геометрия, открывающая врата этой Вселенной, чтобы увидеть то, что лежит вне ее пределов. Ингредиенты – дверь, замок – должны открыть боль человеческой души. (Да-да, я уже крепко напилась к тому моменту, и меня потянуло к Гомеру. Ну и что?) В общем, это просто: держишь свою боль – все горе, все грехи, вину и презрение к себе, свой стыд – в руке над тиглем, и она обратится с мольбой к чистой божественной крови, и кровь эта взойдет к тебе, и там, где она тебя коснется, ты исцелишься и преумножишься. Если хочешь вознести боль за другого, ее нужно закалить и сделать чашей. Единственный сосуд, способный удержать в себе Алкагест, – мука призывающего сердца. Это самопожертвование. Приноровившись, – самоуверенно, как мне теперь кажется, написала я, – сможешь подчинить собственные потребности и послужить чужим.

Очевидно, что я пустилась проповедовать? Вот и я так думала. Но если решить, что Свиток настоящий, все эти слова становятся обычным чародейским откровением.

Я вытягиваю руку и думаю обо всем, от чего мне в жизни становилось холодно и безнадежно. Думаю о том, как отказывалась верить в смерть Адеодата, и о крике, который вырвался у меня, когда я поняла, что Августин вправду меня выгнал, поставил между нами своего Бога. Вспоминаю ледяной взгляд Моники, когда мы познакомились, и как она угощала фруктами всех за столом, кроме меня. Думаю о мелкой, ядовитой мести, о том, что можно рассказать всю правду так, чтобы мое «Воспоминание» стало альтернативой его горькой «Исповеди». Думаю о глупой и приукрашенной проказе со Свитком, о том, что в эту ловушку попалось целое поколение умных людей, и о том, что она могла привести к смерти Сципиона и наверняка породит еще более мрачные заговоры. Думаю обо всех мгновениях, когда я была более мелочной и мелкой, чем привыкла о себе думать: без сострадания проходила мимо нищих на улице, кричала на своего маленького сына, обманывала доверие ради удовольствия посплетничать. Вспоминаю, как завела однажды любовника только потому, что знала, что его хочет другая, и ее боль была мне слаще секса, а потом он женился на другой, она вышла замуж за другого, и оба жили дальше нерадостно. Я безмолвно признаюсь в том, что до смерти боюсь, что потратила свою жизнь впустую, упустила все возможности и что все, чем я стала, исчезнет навсегда с моей смертью. Признаюсь в своем самом ужасном страхе: что нет никакой богини, никакого Бога, никаких дженнаев, никакого посмертия; есть лишь тлен, и в жизни нет никакого смысла. Что я больше никогда не увижу сына, восставшего в новом теле, чтобы вечно играть в нездешних полях.

Я слышу всхлип и понимаю, что плачу.

И – абсурдно – Чертог наполняется светом.

Комбинация К

– …И немедленно, – тихо рычит на санитара Нейт.

Свидетель затребовал новый медосмотр после второго случая непроизвольного воспроизведения записи допроса Дианы Хантер. Нейт согласилась из чувства долга, хотя сама думает, что беспокоиться не о чем. Она устала, но готова действовать, и похоже, Табмен оказался прав со своим доморощенным психоанализом: и она сама, и запись стремятся довести это дело до конца как можно скорее. Срочно.

Поэтому инспектор уже теряет терпение. Санитар давно возится с ней: потыкал деревянной палочкой, чтобы проверить реакцию нервных окончаний, заставил помочиться в крошечную и возмутительно неприспособленную для этого бутылочку. Хватит! Это уже гиперопека. Нейт подчеркнуто строго смотрит на него.

– Не знаю, это ведь…

Инспектор редко пользуется служебным положением, но сейчас прикрепляет к своему запросу тег «Свидетель X» (где «X» означает «экстренный»). Свидетель одобряет его, и санитар послушно уходит, но вскоре возвращается из гостиной с распечатанным листом бумаги, который прикрепляет на стену у кровати синей изолентой. Свидетель, видимо, уточнил ее инструкции, поскольку санитар принес еще и фонарик, а также мячик для пинг-понга в полупрозрачной пластиковой коробке из-под кексов.

Нейт благодарит санитара, но не извиняется, чего он от нее, впрочем, и не ждет. Они оба профессионалы и выносят профессиональные суждения. Инспектор удивляется, откуда взялся шарик для пинг-понга, у нее, кажется, такого не было, но тут же заключает, что ответ тривиальный либо крайне необычный, и в любом случае такой вопрос не поможет сгладить возникшее напряжение. Санитар объявляет, что раз она набралась сил на плохое поведение – это хороший знак. Затем он повторяет надоедливый совет не перенапрягаться и уходит окончательно. Нейт ждет, пока Свидетель не сообщает ей, что санитар вышел из здания, затем берет коробку обеими руками и трясет, глядя, как по дну скачет шарик. Это не так успокаивает, как долгое падение теннисного мячика или его ощутимый вес в ладони, но шарик не укатится, если его уронить, и не заставит ее подниматься с кровати, если Нейт сама этого не захочет. И он тоже не подает никаких признаков гибкой физической реальности снов. Инспектор отставляет коробку и щелкает кнопкой на фонарике-ручке. Щелк, щелк. Раз, два, три, четыре, пять раз, потому что интуиция подсказывает, что трех хватит, а в снах именно привычная память используется для того, чтобы появилась видимость реального мира.

Наконец она смотрит на стихи на стене, безымянное творение одного американца из ХХ века.

Я – комбинация к дверям,

Доступным мудрецам и дикарям…[19]

Нейт заставляет себя очертить взглядом каждую букву, прежде чем собрать их в слова, будто изучает новый язык. Дойдя примерно до половины, она бросает это занятие и возвращается к началу. Текст не изменился. Хорошо. Она откидывается на подушку:

– Есть подходящая историческая справка?

– Приятно видеть, что ты мучаешь медиков. Это указывает на то, что ты идешь на поправку.

– Контекстные/разговорные реплики: выключить.

– Аврелий Августин, епископ Гиппонский, впоследствии блаженный Августин. Родился в 354 г. н. э. в городе Тагаст, в принадлежавшей Римской империи части Северной Африки, умер в 430 г. н. э. Не был женат, один ребенок: Адеодат, дата рождения неизвестна, умер в 388 г. н. э. Имя матери: неизвестно.

– Определение: Алкагест.

– Легендарный универсальный растворитель, трансцендентное целебное и теологическое вещество.

– А Чертог Исиды?

– Результатов: 0.

– Это выдумка?

– В литературе он не упоминается. Из этого не следует, что такой предмет никогда не существовал. Наши сведения о Древнем мире неполны.

– Тогда Исида.

– Исида (Изида; егип. js.t, др. – греч. Ἶσις, лат. Isis). Классическая египетская богиня, мать и жена, дарительница магии. Иногда рассматривается как милостивое воплощение божества-трикстера. Покровительница рабов, художников и полусвета, отсюда ее появление в работах ар-нуво и даже ар-деко. Латинская форма имени совпадает с английской аббревиатурой от названия недолговечного военизированного псевдогосударства на территории Сирии. Также название части реки Темза около Оксфорда. Также аббревиатура названия линейного ускорителя частиц в лаборатории Резерфорда – Эплтона. Также…

– Стоп.

Нейт размышляет. Обычно она позволяет Свидетелю проверять свои интуитивные догадки и производить расчеты. Ей не нравится обращаться к машине за подсказками. Весь смысл работы инспектора – идти своим путем и находить факты, которые укрылись от внимания аналитической программы, пусть и чрезвычайно изощренной в своих алгоритмах. Следующий ее вопрос оказывается где-то в серой зоне. Ладно.

– Значимые точки схождения: сегмент Кириакоса, сегмент Афинаиды.

– Похищение; путь в темноте; хаос; боги и чудовища античного Средиземноморья, в частности, Огненный Хребет и…

– Стоп.

Голос Свидетеля обрывается резко, прямо меж двух фонем.

– Кириакос не говорил об Огненном Хребте.

– Патриарх Николай Мегалос косвенно упоминает о нем во время первой встречи с Кириакосом: «Хребты наши вновь облачатся огнем. Хватит Греции разрываться на части!»

– Уверенность?

– Нет веских оснований считать данное совпадение важным, но это специфическое словосочетание с низкой вероятностью случайного совпадения. Наиболее вероятная причина его появления: эти слова что-то значили для Дианы Хантер, поэтому она бессознательно вставила их в нарратив. Это необязательно важно, но может помочь больше узнать о ней.

– Формальный показатель уверенности?

– Вероятность того, что это совпадение прямо связано с делом, – немного ниже восьми процентов.

Мьеликки Нейт потягивается и морщится, когда чувствует синяки и ушибы. Сначала банкир Кириакос, а теперь Афинаида: полнокровные, убедительные истории, которых не должно быть в голове Дианы Хантер. Нарративы, блокирующие доступ к ее собственным мыслям во время нейродопроса. Такой сценарий рассматривался в академической литературе (которую Нейт просмотрела, готовясь к встрече с надушенным Оливером Смитом), но это, как она поняла, первый случай реального применения «гамбита Шахерезады». Не одна история, а две. И когда следователь приблизится к сути первой, возникает вторая и обновляет защиту. Когда она ослабеет, объект может снова вернуться к первому потоку и так далее. График этого метода дал ему научное название – синусоидальная реинсерция. Так бороться с машиной все равно бесполезно и наверняка тяжелее и опаснее для объекта, что может оказаться важным в деле Дианы Хантер. И все же удивительно. Держать две подобные истории в голове одновременно. Нейт бы не поверила, что такое возможно, если бы сама не увидела.

Она размышляет о том, как отреагировала команда техников, проводивших опрос. Могли они решить, что сложная защита намекает на опасные сведения, которые объект хочет скрыть? Возможно. Особенно если учесть, что между историями есть связи, перекличка. В обеих злобное божество вторгается в реальность и грозит разорвать мир на части. Такой мучительный, манящий намек на опасность, непроверенный и – если защиту не сломить – непроверяемый. Им, наверное, кошмары снятся. В таком случае они могут повести себя резко и даже торопливо. Могла спешка стать фатальной для старой женщины, которой было нечего скрывать, кроме, разве что, атавистического страха перед нейральным вмешательством? Но если так, откуда взялся Регно Лённрот?

– Результатов: 0,– сообщает Свидетель; она, кажется, произнесла имя вслух.

Нейт начинает формулировать следующий запрос, но белый потолок где-то очень далеко. Она устраивается поудобнее и закрывает глаза. Машина разбудит ее вовремя, а под одеялом так тепло.

* * *

Нейт кажется, что в последние годы набережная Виктории выглядит так, будто ей остался шаг до катастрофы. Инженерный гений 1870 года не мог предвидеть двести с лишним лет глобального потепления, а следы последующих ремонтных работ только подчеркивают превосходство широкой серой Темзы и раскинувшегося за ней моря. Один матрос сказал ей, когда они тралили реку в поисках пропавшего туриста, что нужно совпадение всего трех естественных событий – весеннего паводка; шторма, который погонит воду вверх от устья; и обильных дождей в Уэльсе и в холмах на юге Англии – чтобы Темза затопила здания Парламента и район с самой дорогой в Лондоне недвижимостью. До сих пор одновременно происходили лишь два из трех событий, но рано или поздно, по его словам, все сойдется. Рано или поздно, но наверняка.

Под викторианским фонарным столбом, где вместо газового светильника теперь скрывается органическая диодная лампа, ее ждет доктор Оливер Смит в пальто от «Ede & Ravenscroft» и угольно-черном костюме. Есть даже цепочка для часов; брелок скрывается в кармане жилета. Инспектор думает, что он хочет соответствовать обстановке или влиться в нее. Этот Смит мог бы выскочить из машины времени: обычный мужчина из 1950-го или 1890-го. Знаковое облачение влиятельного и образованного человека он носит безо всякой иронии. Не высмеивает остаточные элементы моды двадцатого века и повадки закрытой касты выпускников частных школ. Он просто их наследник в лучшие времена – белый, гордый, умный – и не пытается притворяться, будто это не так. Легкий ветер с реки треплет каштановые волосы. Возраст на глаз не определить, благодаря, как она подозревает, усилиям очень дорогого пластического хирурга. Смит чисто выбрит, но, если и пользуется одеколоном, – по словам Табмена, он им чуть ли не обливается, – ветер уносит запах прочь.

– Россыпь мелких отсылок на эпоху Империи, – говорит Свидетель, – ностальгия, связанная с историческими и выдуманными влиятельными людьми. Шерлок Холмс и Уинстон Черчилль с нотками романтического героя: Фитцуильяма Дарси и Джеймса Бонда.

Смит ей уже не нравится.

– Благодарю, что согласились встретиться со мной здесь, а не в офисе, – говорит Смит, протягивая руку (как ни странно, без перчатки). – Я высоко ценю возможность побыть снаружи.

Нейт с улыбкой ее пожимает:

– Я тоже.

Машина подсказывает, что надо повернуться к реке, чтобы он тоже мог смотреть на воду. Для этого разговора Нейт включила кинесический анализатор; теперь слова и поведение Смита проверяются и оцениваются так же, как если бы его подключили к детектору лжи: местные камеры и микрофоны, а также личные электронные устройства Смита передают Свидетелю достаточно данных, чтобы точно оценить уровень стресса и возбуждения. На основании этих данных Свидетель будет подсказывать Нейт, как вести допрос: скорость, ритм, темп. Смиту покажется, будто он говорил с очень интересным и симпатичным человеком и сказал ровно столько, сколько сам хотел.

Нейт покорно поворачивается к Темзе, вскоре так же делает Смит, бессознательно повторяя ее позу. Хорошо.

– Мне очень жаль, что пришлось вас побеспокоить, но на то есть причины.

– Что вы, что вы, – отвечает Смит. – Женщина умерла, находясь под арестом. Я прекрасно все понимаю. Вы уже знаете – если, конечно, можно такое спросить: она была в чем-то виновата?

– Она сопротивлялась, – помолчав, говорит инспектор и оставляет последнее слово висеть в воздухе.

– Да, настоящая Шахерезада, и, надо думать, самопроизвольная. Удивительно.

– Но не невозможно?

– Не невозможно, – соглашается он. – Здесь уровень сложности выше, чем в простом принятии предложенной внешней структуры. Но, вероятно, сила может корениться в собственной творческой фантазии.

– Корениться?

Орхидеи.

– История неизбежно вырастает из нее самой.

– История из нее и состоит. Возможно, это ее биография?

– Аллегорически переданная. Не прямо описанная наверняка. С кем же ей еще работать? Каково это – быть летучей мышью?

– Не знаю.

– Вот именно. И если представите себе, что вы – летучая мышь, что себе вообразите?

Свидетель шепчет подсказку, но Нейт сама знает ответ:

– Себя в облике летучей мыши.

Смит сияет:

– Именно так.

– Значит, эти истории…

– По определению, должны быть отзвуком ее собственной жизни. Насколько близким… – Смит разводит руками. – Но я убежден, что в каждой из них содержатся важные для нее элементы – символически либо по близкой аналогии.

– Вы не могли бы определить такие элементы?

– Лично я? Не уверен. Мой отдел – определенно да, но со временем. Впрочем, временные затраты зависят от наличия дополнительных материалов. А время здесь, разумеется, чрезвычайно важно. Вы же понимаете, наша организация работает только на Систему, и не мне решать, сколько времени мы сможем выделить на этот вопрос. Таковы условия нашей работы.

Она кивает и ждет, пока Свидетель не подскажет ей, когда повернуться и задать следующий вопрос, если он по внешним признакам будет готов ответить. Машина советует изобразить детское восхищение, но Нейт ничего подобного не чувствует и даже не очень знает, что это такое. Придется прикинуться запутавшейся студенткой. И порекомендовать Системе исправить набор советов в следующем обновлении.

– А что, собственно, такое «приливные течения»? Зачем в Дорожном трасте специалист по… тому, чем вы занимаетесь?

– Ах, – он смеется и взмахивает рукой: только в Британии специалисты преуменьшают свою квалификацию. – Мы – мастера невидимых активов и прогнозов. Верьте или нет, все начинается с транспортных пробок. Город подчиняется ритму приливов и отливов, и отнюдь не только в отношении реки. – Пальцы на миг указывают на Темзу, затем вновь опускаются. – Все едут на работу утром и домой вечером. Появляются встречные течения от туристов – возникают транспортные узлы. Это все довольно сложно. Мы управляем взаимодействиями. Если вы застряли на машине в Блэкуолльском тоннеле, значит, у меня выдался очень плохой день. Конец футбольного сезона – всегда полная… не буду произносить слово, которое собирался сказать, вы сами поймете. Но в конечном итоге это все ненастоящее. Вопрос восприятия. Прогноз погоды говорит одно, общественные настроения – другое, экономика растет или падает, новости приходят хорошие или плохие. Какие сложные переменные приводят к решениям, ведущим к заторам на Хэнгер-лейн? Нужно понимать, что в годовом измерении пробки обходятся чрезвычайно дорого в смысле потерь в бизнесе, здравоохранении, нерационального использования ресурсов, и это всё прежде, чем мы учтем мягкие переменные, например влияние транспортных задержек на общее впечатление от города и его деловую репутацию у гостей. Наша работа в отделе приливных течений оказывает вполне материальное влияние на бюджет столицы. Так что у нас там сборная солянка. Поведенческая экономика и математика, разумеется, нейробиология. Категории самоорганизации. Нас ненавидят в университетах, потому что все наши публикации – междисциплинарные и не влезают в их ограниченные модели, но все основано на реальных данных, так что им приходится читать и учитывать. Модели всегда несовершенны. Полную карту нарисовать не получается – всегда идешь по неизведанному.

Нейт сохраняет на лице неуверенное выражение, частично даже смущение. «Ах, Оливер, ты такой умный, я никогда ничего не пойму, если ты не скажешь прямо». Он улыбается, ему явно нравится.

– Мы превращаем широкий набор несвязанных данных в нарративы, нарративы – в данные, которые способны понять и с которыми можем работать. Мы исследуем и пытаемся повлиять на то чувство мира, которое люди испытывают каждое утро, выбирая маршрут до работы так, чтобы они туда и вправду добрались ранее полудня. Мы должны знать, что они думают, а потом предоставить им информацию, о которой они даже не знали, что хотят ее получить; чтобы они узнали, какой метод лучше подойдет. Довольно часто они снова и снова выбирают один и тот же маршрут в силу привычки. Тут мало что можно сделать. Но есть и, так сказать, колеблющиеся избиратели – люди, которые активно ищут наиболее эффективный маршрут или менее напряженный. Им я всегда завидую: пассажирам первого класса. Мне кажется, это очень хороший способ жить. Обычно они работают на более современные фирмы с гибким расписанием, берут работу домой и в целом показывают высокий уровень довольства жизнью. Они и живут дольше, а заметной разницы в распределении доходов по группе не наблюдается… Что ж. Когда-нибудь, возможно, и я уйду на покой в такую компанию. Вот чем мы занимаемся: помогаем людям добраться до цели. Напоминаем, что нужно задуматься, куда они хотят попасть и как именно, а затем помогаем сделать это правильно. И самое важное как: создавая и анализируя нарративы, чем они являются в мозгу и где касаются реального мира.

Он надувает щеки и шумно выпускает воздух:

– Так что, наверное, мы – да, специалисты, которые могли бы понять то, что эта дама, Хантер, делала у себя в голове. Я говорю «могли бы», потому что сам ничего подобного не видел. В прошлом мы помогали вашему департаменту – и весьма успешно, часто в случаях с людьми, которые иначе обрабатывают информацию, в прошлом попали в аварию или даже родились без того или иного чувства, а их мозг перестроился, и зоны, которые этим занимаются обычно, теперь делают что-то другое. Это… что ж, ваш случай совсем иного уровня. Думаю, обычные нейрологи провозятся с ним несколько лет.

Инспектор тоже надувает щеки и выпускает воздух, чем сильно его удивляет.

– Через десять секунд тучи разойдутся, – подсказывает Свидетель. – Вид на востоке будет поразительный.

Они оба поворачиваются навстречу вспышке будто написанного маслом зарева, видят Лондон вне времени.

Смит переводит взгляд на нее и улыбается. Их глаза впервые встречаются с начала разговора, и Нейт тоже улыбается – прежде чем Система подскажет ей этот ход.

– Вы поставили флажок «счастливая случайность», – говорит Смит. – Нравится?

– Да.

– Это я его написал. Небольшое преимущество моей работы, – смеется он. – Мог бы состояние заработать, если бы выставил его на выходных, и такую опцию не запрещал мой контракт с фондом. Я хотел сделать вид, что все было так, как было. Боролся с совестью, пока не вспомнил, что Система и так знает ответ. Так что… «как пришло, так ушло». Это ведь тоже приливное поведение.

Проявление личного доверия. Кинесический анализатор бьется в конвульсиях. Зеленые полоски зашкаливают. Максимальный эффект, объект готов к максимальному сотрудничеству. Миг, от которого все зависит. Инспектор невольно думает: «Кайрос».

– А что бы вы сделали? С Дианой Хантер.

Он довольно долго молчит. Наконец пожимает плечами.

– Она ведь умерла. Так что первая реакция ошибочна по определению. Думаю, я решил бы идти напролом. Никто никогда не предполагал, что Шахерезаду можно поддерживать бесконечно долго. Но если бы это не помогло… Тогда я запустил бы контрнарратив, призванный заново собрать истинную личность Дианы Хантер. Впрочем, это было бы сложно. Тут весь вопрос… что ж, вопрос в том, кто оказался бы лучшим творцом.

– Вы могли бы сделать то, что сделала она?

Смит пожимает плечами:

– Наверное, если бы я это придумал и имел на то достаточную мотивацию. Такая возможность скрывается в технологии. И в мозге. Но это вопрос решимости. У меня нет такой необходимости, поэтому я не могу себе представить, чтобы и вправду этим занялся. Это совершенно не нужно.

Нейт кивает и задает последний вопрос так, будто это формальность. Классика в духе Коломбо.

– Вы когда-нибудь слышали словосочетание «Огненный хребет»?

Смит вздрагивает.

– Похоже на какое-то географическое название. Инфраструктура.

Сам себе подвел итог.

* * *

Инспектор идет обратно, от набережной в сторону оживленной Пикадилли, когда Свидетель сообщает, что в букинистическом магазине неподалеку, практически по пути, на продажу выставлен экземпляр «Сада безумного картографа». Нейт оценивает свое физическое состояние: опять устала, но не сильно; тело ноет, но по-настоящему ничего не болит.

– Через две минуты приедет рикша, – шепчет Свидетель, как только Нейт принимает решение, и она улыбается.

Теплое велюровое сиденье внутри электрорикши почти проглатывает ее, и на миг Нейт хочется поехать домой. Она садится ровнее: так ведут себя профессионалы. Усталые, избитые, они все равно встают, идут и ищут улики. Рикша пролетает по двум узким улочкам, поворачивает и пересекает третью по ярко-белому мостику, который вздымается из старой лондонской брусчатки, точно щупальце неведомой твари из морских глубин. Инспектор сразу замечает магазинчик «Шенд и Компания» – обитая деревянными панелями раковина рака-отшельника, которая приютилась у подножия коралловой башни, последней, выжившей во время неистового безумия морских звезд. Краска на фасаде потрескалась, ставни на старомодных петлях, а новенькое стекло с фабричной меткой в углу – мутное, под старину. Когда Нейт входит, ее встречает звяканье колокольчика на витой медной пружине над дверью. На звук из-за стойки выходит добродушный мужчина средних лет в облике толстого дядюшки и протягивает ей руку.

– Меня зовут Сол Шенд, – говорит он с легкой улыбкой. – Проходите, не буду вам мешать. Смотрите книги молча или спрашивайте, на все вопросы я готов ответить с полным сознанием конфиденциальности и ответственности. Это не логово болтливых букинистов; будьте покойны, никаких полотняных сумок и фирменных карандашей. Мы – точнее сказать, я – полностью к вашим услугам. Доброе утро.

Инспектор осторожно отводит руку – ладонь у Шенда приятно теплая, но слегка влажная – и спрашивает, не поможет ли он ей найти экземпляр «Сада безумного картографа».

На лице Шенда проступает что-то вроде сочувствия к человеку, пораженному неизлечимым заболеванием, но он кивает:

– Можем попробовать.

И он пробует – ищет сперва на основных полках, затем среди дорогих первых изданий и в запертых витринах, где хранятся его сокровища. Затем он возвращается за стойку и сверяется сначала с ожидаемо старомодным компьютером с внешней клавиатурой, потом листает настоящую приходную книгу в тканевом переплете.

– Должна быть здесь, – наконец заявляет он, – но ее нет.

Инспектор хмурится:

– Книга оказалась не на своем месте?

Шенд поднимает на нее взгляд и явно меняет передачу:

– Я бы тоже это предположил. Или украли, хотя в наши дни кража – редкость. Как я понимаю, вы не слишком долго пытаетесь приобрести эту книгу?

– Нет. Я расследую обстоятельства ее смерти.

Шенд вздрагивает:

– Диана Хантер? Она умерла?

Он снова проверяет что-то в компьютере; голубоватый отсвет монитора играет на его широких щеках.

– Вот так. Та самая Диана Хантер. Удивительное дело, я даже подумать не мог. То есть мог, но нет. Боюсь, вам будет нелегко отыскать ее книги, инспектор.

Шенд бросает на нее быстрый вопросительный взгляд, Нейт кивает в ответ: да, я – инспектор. У него явно не запущена программа распознавания лиц в реальном времени – вполне в духе старомодного книжного магазина. Ей приходит в голову, что у продавцов все равно должен быть список покупателей и запросов, поэтому она открывает на своем терминале главное меню, выбирает пункт «Локальные данные» и запрашивает полный отчет за последний год. Сам по себе он мало что значит, зато послужит напоминанием, что нужно запустить поиск по всем специализированным торговым точкам и сделать список лиц, интересовавшихся книгами Дианы Хантер. Так у нее появится материал для описания фанатов Хантер, тех, кого привлекает ее стиль мышления, а если добавить фильтры по латентным чертам характера, получится широкий список людей, которые, вероятно, разделяют ее убеждения. Важно это или нет, но любой человек, с которым ей придется иметь дело в ходе расследования, заслуживает пристального внимания, особенно если он попал в этот список.

Шенд вежливо ждет, пока она сможет вернуться к разговору в реальном мире.

– Простите, – говорит Нейт. – Свидетельское дело. Это было невежливо с моей стороны.

– Вовсе нет, – откликается Шенд. – Инспектор, я хотел спросить, вы знаете, что «Сад безумного картографа» – и вообще все ее книги, как мне кажется, – не просто трудно найти в коммерческом смысле. Их невозможно найти. Это книги-призраки.

«Это, разумеется, иллюзия, ложное узнавание, порожденное поворотом колеса. Свиток – книга-призрак, врата, через которые приходят фантомы и сны».

Совпадение, тупик или улика? «Ничего не списывай на случайность, – говорит она себе. – Но всякую связь считай иллюзорной, пока не сможешь ее подтвердить».

– Книги-призраки?

– В нашей профессии – это где-то между вечным огорчением и удивительной диковинкой. Их немного, – наверное, около сотни. Это книги, которые лишь попали в каталоги, но на самом деле никогда не продавались. Иногда они вроде появляются на аукционах и в частных коллекциях, но, если купить лот, книги не окажется в наличии, а если начнешь жаловаться, выяснится, что в описании товаров она не упомянута. На фотографии (только в иллюстративных целях) третьим в стопке будет лежать «Расследование мистера Труппа», но это фото с давней распродажи. Понимаете? Как сегодня. У меня должен быть экземпляр «Сада безумного картографа». По всем статьям, книга должна быть здесь, в магазине, но я точно знаю, что ее тут нет. Она не найдется, даже если мы дом перевернем и вытряхнем всё на мостовую, а затем проверим каждый том. Через месяц кто-нибудь предложит мне лот, в котором якобы присутствуют «Пять кардиналов Z», но у меня не получится его купить. Позже я выйду на связь с удачливым покупателем, чтобы договориться о перепродаже, но выяснится, что он уже продал книгу и с радостью поведает, мол, прекрасный роман: приключения в Африке, блаженный Августин… – Нейт на миг закрывает глаза. Случайный пример или реальное воспоминание? Шенд ничего не замечает. – …становится чем-то вроде Тарзана, сражается со своей возлюбленной-чародейкой против магического нашествия с визиготского запада. Когда я выйду со своим предложением на следующего владельца, тот мне скажет, что книга совсем о другом. И даже будет злиться при этом. Но все равно роман он уже продал кому-то другому. Быть может, по рукам ходит несколько разных подделок, но я и одну из них не могу получить. Если я обращусь в издательство с предложением выпустить дополнительный тираж, руководство согласится, мол, прекрасная идея, спрос-то огромный, но дело в итоге ничем не кончится. Можно подумать, что эти книги существуют лишь в слухах и желании их обрести. В некоторых случаях дело так и обстоит. Есть книга одного южноамериканского писателя, которая все время возникает в списках редких изданий, но я доподлинно знаю, что она никогда не была напечатана. Издатель ее заказал, автор написал, но потом они вдрызг рассорились, один отказался ее отдавать, другой сжег рукопись. Она присутствует во всех каталогах того года – их ведь напечатали заранее, но купить ее невозможно. Магазины внесли книгу в список, потому что рассчитывали получить часть тиража, и не отмечают как проданную, так как не отправили покупателю ни единого экземпляра. Где должен быть текст на бумаге, нет ничего, только шепот о нем в приходных книгах, призрак истории, которую никто никогда не видел. Поэтому – книга-призрак.

– Но книги Дианы Хантер…

– Не такие, нет.

– Какие же они?

– Я могу пуститься в догадки, если вам угодно, – осторожно говорит Шенд. – Некоторые книги-призраки, как мне кажется, изначально были созданы или использованы преступными организациями для своих целей. В глобальном контексте в коробках, где якобы лежит такая книга, едет нечто другое, незаконное или даже опасное. Но с продажами в нашей стране, конечно, им пришлось бы туго. Другие становятся жертвой человеческой алчности. Есть литературные качества, которые привлекают кинозвезд и знаменитых режиссеров. Такие люди скупают весь тираж на корню, чтобы текст не прочли конкуренты, а потом, когда фильм сделан, а цена на первое издание взлетела до небес, они медленно и с большой помпой продают их, вновь получая прибыль от своего богатства и власти. Иногда в таких ситуациях съемки откладываются или отменяются, и все – книга канула в отверстую пасть Голливуда. Еще есть книги настолько ненавистные для, например, Возлюбленного союза баптистских библиотек, что они будут изо всех сил пытаться получить все экземпляры и уничтожить. В некоторых редких случаях они добиваются значительных успехов. Была одна детская книжка, в которую, по слухам, вписали настоящее магическое заклятие. Они полностью уничтожили английское издание. Очень печально: его иллюстрировала Джеки Моррис, – Шенд качает головой. – Такой вот культурный вандализм. Остается малая группа книг, включая романы Дианы Хантер, которые якобы существовали в реальности, но их никто не видел. По крайней мере я никогда не видел. О них ходят удивительные слухи, мистические байки сумасшедших и глупцов. То в книгах Хантер содержится зашифрованное послание, открывающее истинную природу всего Божьего творения. То они становятся физическим телом ангела, выраженного в тексте, создания настолько дивного и совершенного, что оно не может существовать иначе, как набор красивых слов, поэтому все отзывы на книги разительно отличаются. Быть может, в книгах скрывается сама Диана Хантер, записанная и бесконечно воспроизводимая ради достижения некоего литературного бессмертия. Она умерла, так что, наверное, в это стоит верить. Хотя, конечно, если дело обстоит так, следовало бы ожидать, что эти книги будут повсюду, дабы слова могли прочесть люди, а сама она вечно жила во вспышках сознаний по всему миру. В конце концов, стазис – не лучшая форма долголетия. Нужны ведь повторы, так? Воспроизведение. Для оживления и одухотворения. Может, в этом соль. План публикации требовал ее смерти. Вероятно, теперь все ее книги снова появятся в продаже. Кто знает? Возможно, из-за этого она и умерла. Может, она сама на то и рассчитывала. Конечно, если все книги вдруг всплывут на поверхность, не сомневайтесь, я их куплю. Хотите, позвоню вам, если такое случится? Или если я вдруг наткнусь на вполне обычный экземпляр и узнаю, что выставил себя только что глупым стариком?

Инспектор представляет себе такое завершение расследования, в котором ей приходится арестовать по подозрению в подстрекательстве груду малотиражных романов в жанре магического реализма, где якобы содержится человеческое сознание, и Нейт от всей души надеется, что версия мистера Шенда – ложная. Она уверена в этом, потому что сама мысль – полная чепуховина (кажется, старомодно-литературный язык Шенда к ней пристал), но не сбрасывает со счетов вероятность, что в книгах Дианы Хантер скрыта некая тайна. Так сотрудник Свидетеля должен подходить ко всему: если что-то происходит, нужно наблюдать и изучать. Конечно, возникает опасность рекурсивного расследования: убеждения в том, что отсутствие доказательств – само по себе доказательство подозрительной скрытности.

Только это не отсутствие доказательств. Если что-то и вправду происходит, доказательств обычно пруд пруди.

Предположим, книг Дианы Хантер на самом деле не существует, а она каким-то чудом сумела убедить весь мир, что они есть. Странный перформанс. Такое, наверное, можно было провернуть лет двадцать назад. Нейт бы не хотелось, чтобы это оказалось правдой. От мысли о том, что сами книги могут оказаться мифом, ей становится не по себе: выдуманные истории Дианы Хантер вторгаются в реальный мир, который должен быть куда более материальным и надежным. От мысли о том, что все они могут существовать лишь как издательские макеты или аннотации, хотя в голове Дианы Хантер содержится намного больше информации, волоски на шее становятся дыбом. Что-то. Что-то тут такое.

– А она писала об огне? Мотив пожара, пламени? Огненный хребет? Огненные судьи?

– Ого! Боже мой, нет. Ничего подобного я, кажется, не слыхал. Это детская книжка? Или специальное издание? Если первое, можно попробовать найти; чаще всего из рук создателя ускользают именно первые работы, а потом выбираются в большой мир. Хотя иногда наоборот – последние…

Шенд пожимает плечами: загадочные судьбы искусства.

Нейт объясняет, что это не название книги, просто словосочетание, и Шенд с сожалением качает головой: нет, увы, он не знает, что бы это могло значить. Он нервно поглядывает на нее, и инспектор понимает, что Шенд ждет ее реакции на рассказ о книгах-призраках и его личной теории заговора. Нейт улыбается неформальной улыбкой, призванной показать, что официальный разговор завершен. Она не настолько мелочна, чтобы стыдить романтика за бурную фантазию, поэтому просто говорит, что «Шенд и Компания» – очаровательный и элегантный магазин, как, впрочем, и его владелец. И благодарит за уделенное время.

* * *

Снаружи ее тоскливо ждет одинокий электрорикша. Стоит ей переступить порог, он срывается с места и катится с ней так решительно, что Нейт вздрагивает. Скрип тормозов, и Свидетель просит прощения за то, что напугал ее. Велюровое сиденье подогревается, и в дороге ее почти не трясет. Нейт решает, что нужно отложить запись допроса Хантер на завтра и хорошенько выспаться, наконец отдохнуть. Подъем по лестнице кажется бесконечным и отнимает остатки сил. Все тело болит. Нет, никакой работы сегодня. Просто выспаться.

История вновь начинается, как только она садится на кровать, и Нейт ныряет в нее так, словно весь день изнывала от жажды и лишь теперь нашла воду.

Другой набор цветов

Снаружи что-то полыхнуло – ярко, будто фейерверк. У меня болят уши, горят огнем, как давным-давно, когда мне было двадцать и я подхватил какую-то инфекцию, купаясь ночью. Оконное стекло идет складками и выгибается внутрь, словно мыльный пузырь. Я смотрю, как оно растягивается: долгая, бесконечная секунда, пока не доходит до некоего предела пластичности. Затем стекло кричит. Никогда прежде не слышал, как кричит стекло. В эту секунду я понимаю, что звук очень красивый, хоть и ужасно болезненный. В крике стекла есть нечто трансцендентное – плач любящих сердец, застывших в разных осколках, которые вот-вот полетят в разные стороны. Вопль так врезается мне в уши, что я его чувствую животом, потом вовсе теряю слух, а окно белеет: один из слоев обратился в порошок, принял на себя силу взрыва – как и должен был по задумке изобретателя. Не зря я на нее положился.

Кстати, мы все лежим на полу: я, моя внучка Энни и Колсон, волшебный эльф-рукодельник, который, похоже, стал ее любовником. Или не стал. Я смеюсь, потому что мы живы, потому что взрывостойкие стекла были моим капризом, приступом безумия при ремонте. Я отложил себе запас, когда мы их устанавливали на химическом заводе в Ройстоне, но в последнюю минуту заказчики внесли правки в план работ. Я сказал: «Заберу себе». И лично установил по всему дому с некоторой помощью друга-прораба. Когда он спросил зачем, я ответил: «Никогда не знаешь, когда будешь рад получить второй шанс».

Ну теперь-то знаю. Бомба явно не очень большая, но она бы наверняка нас всех погубила, если бы не стекла.

Я звоню в полицию, как положено старикам. По домашнему аналоговому телефону. Понятия не имею, работает он или нет, я ведь ничего не слышу. Интересно, я навсегда оглох? Еще интереснее, если враг – откуда у меня взялись такие враги? – сейчас пытается войти в дом. Тогда ему придется повозиться. Дверь у меня не тоньше стен.

Я жив! Жив – и катитесь ко всем чертям, ублюдки. Теперь что будете делать, а? А? Даже здесь я чувствую волну жара и примесь летучих углеводородов в воздухе. (Запах бензина, если по-простому. Мы, старики, еще и много плохих полицейских сериалов по телевизору смотрим.) Языки пламени за окном. Такие же отблески в других комнатах, и тяжелый выбор: выйти наружу и попасть в руки безликим подонкам или остаться внутри горящего дома. Это их запасной план: стеклянные бутылки, в них тряпки, так можно мой замок превратить в печь, где я зажарюсь до корочки. Я, моя внучка и ее, судя по всему, любовник.

Когда-то давным-давно в Аддис-Абебе я прошел сквозь стены своей темницы и спасся.

Вспомнить бы, как я тогда это сделал.

* * *

Я и вообразить не мог, что мое желание чуть больше узнать о современном мире, мире, до которого я умудрился дожить – об Интернете и других чудесах, – вызовет такой переполох. И, честно говоря, «желание» – чересчур сильное слово. Для меня это был лишь повод: я хотел помириться.

Отца Энни – моего сына – зовут Майкл. Эфиопы даже здесь, в Лондоне, обычно придерживаются традиционных имен, но, когда он родился, я был убежден, что мой народ меня изгнал, вычеркнул, попытался убить, так что – милости просим: буду бриттом. И сына моего не будут звать Мулугета Берихун или Мессай Берихун; он будет Майкл Бекеле, и точка. И новое начало. Это была первая из ряда причин, которые заставили его считать меня вредным стариком. Первая и не последняя, так что мы отворачивались друг от друга, а потом мирились много раз за прошедшие годы. Мы ругаемся, потому что Майкл не может уразуметь, что в некоторых небольших и старомодных областях я по-прежнему разбираюсь лучше него; а я никак не могу вбить в свою старую голову, что должен проявлять к нему такое же уважение, какое проявлял бы к другому человеку его возраста и достижений, который не являлся бы моим сыном. Я стараюсь, но где-то в памяти всегда всплывает картинка – вот он стоит голышом над грудой кубиков Лего, его лицо вымазано тушеной фасолью, и он кричит: «Пойст! Пойст! Пойст!» Это он так в детстве поезд называл. Если это одно из самых драгоценных для тебя воспоминаний, сложно удержать в голове звания и достижения.

Но вернемся к настоящему: мы поссорились. Я даже не помню, какой был формальный повод. Почти все они, по сути, – лишь тени одной тотальной ссоры, которая у нас случилась, когда ему было двадцать. Эта конкретная – мелочь: ежегодное напоминание о наших расхождениях – безвредное, хоть и неприятное.

Я позвонил Майклу на домашний телефон и подчеркнуто не попросил – точнее, не совсем попросил – одобрить мой план. С другой стороны, я не хотел встать между ним и его дочерью, даже так, совсем чуть-чуть. Так что я просто обратился к нему как почетный председатель семейной компании, которой он теперь управляет, и попросил дать мне отпуск, чтобы постичь загадочные бездны компьютерного мира: совершенно деловое и неизбежное первое общение после ссоры. Он давно меня изводил, мол, тебе надо разобраться, хотя, думаю, уже отчаялся чего-то добиться. Майкл подыграл и спросил, не хочу ли я, чтобы он подобрал мне курс. А я ответил да, со временем обязательно, но первые шаги я хотел бы сделать под руководством родного человека, а то вдруг у меня совсем ничего не получится, будет стыдно продолжать. И, не покраснев, спросил: «Как думаешь, Аннабель сможет уделить мне немного времени?»

Майкл засмеялся. Он, разумеется, сразу понял, что я пытаюсь сыграть на его гордости, а заодно предлагаю свою жертву как оливковую ветвь. И то и другое ему понравилось. Такой у нас с ним обычай: ругаться и ссориться, а потом извиняться хитроумными и обходными путями. За последнее время он стал в этом настоящим художником: посадил меня на корпоративном благотворительном обеде рядом с одной, скандально известной актрисой былых десятилетий, с которой у меня когда-то случился короткий и страстный роман. Думаю, он надеялся, что старая любовь вспыхнет вновь; мы пошло хихикали, делились воспоминаниями и выяснили, что оба любим Баха, и ничего больше.

– Конечно, сможет, – сказал Майкл. – Конечно. Она жаловалась, что вы совсем не видитесь. Но ты же понимаешь, что это примерно как попросить Астатке научить тебя играть «Собачий вальс»?

– Но Астатке играет на джазовых барабанах, – возразил я.

– И на вибрафоне, – добавляет Майкл, и я закрываю рот. Не хочу заводиться с Майклом на тему эфио-джаза, и вообще Эфиопии, родины, на которой он никогда не был. До моей Эфиопии уже не добраться: ее смыла река времени, а новая – очередная жаркая африканская страна, во главе которой встали жестокие и злые люди.

– Но она не будет против?

– Не будет, – сказал Майкл – точно как я сам сказал бы на его месте, с полной и незаслуженной уверенностью в том, что он может распоряжаться словом своей дочери. – Но это же Энни. Будет непросто.

Я слегка возмутился. Почувствовал, он ждет, что я выставлю себя старорежимным позорищем. Я так поспешно вытянулся во весь рост и заявил, мол, не сомневаюсь, что смогу одолеть пару непростых задач, что даже не задумался, что именно он имел в виду. Я знал: Аннабель хороша в том, чем занимается, хоть и в общих чертах себе представлял, в чем занятие состоит. Как бы там ни было, Майкл сказал, что нужно позвонить ей самой, и дал мне ее прямой рабочий телефон.

– Убивайся на здоровье, – добавил он. – Будет весело.

Я пообещал так и сделать и втайне поклялся разобраться в извивах цифровой вселенной лучше его за пару месяцев. Мы не соревнуемся с моим сыном. Смысла нет. Я – старик, он – мужчина средних лет. Разве он может что-нибудь сделать лучше меня?

* * *

Голос Энни на другом конце провода звучит очень тепло. В дни ее юности я был соучастником ее маленьких бунтов, одобрял и поддерживал новаторские подходы и нетрадиционный ход мысли и, как полагается хорошему дедушке, приносил запретные сладости. Я рисовал для нее картинки – последние тени моей прежней жизни – мультяшных такс, а иногда, в особых случаях, образы из ее кошмаров, которые становились смешными и добрыми благодаря дневному свету и в не меньшей степени – моей уверенности в том, что любой монстр из царства снов может стать верным стражем, если усердно над этим поработать. А потом она уехала, училась в университете, затем – первая работа, вторая; потом она очень много трудилась, чтобы открыть свою первую компанию. Так что шесть лет мы едва кивали друг другу, пусть и очень тепло.

– Аннабель, это Берихун. Берихун Бекеле. Твой дедушка.

Вдруг она знает еще какого-то Берихуна Бекеле или не узнаёт мой голос. Любовь иногда делает людей упрямыми, меня она делает ужасно застенчивым и робким.

Она расхохоталась. Ясно себе это представляю. У нее широкое лицо, созданное для радости, высокие брови, будто она всегда удивлена. Не будь она такой теплой, казалась бы высокомерной, но в ней нет ничего, кроме искренней заинтересованности в людях. Я сказал, запинаясь, чего хочу, и спросил, можно ли нам встретиться, когда ей будет удобно. Она не видела, как мы поссорились, но наверняка почувствовала (семейный осмос) и поняла, какую роль ей предлагают сыграть. Я пересказал наш разговор с ее отцом, упомянул его оптимизм и свою решимость его превзойти, и тут она снова рассмеялась. Я представил себе, как она закатывает глаза, и спросил, сможет ли она мне помочь.

Нет, ответила она. Категорически нет. Это очень плохая идея. Я ничего не добьюсь, и нам обоим будет невыносимо скучно. Прежде чем я начал возражать – скорее, умолять, – она сказала, что у нее есть предложение получше, но я должен немедленно приехать в офис, и она все объяснит. Она пришлет за мной машину.

Пришлет. За мной. Машину.

Думаю, в тот миг я начал понимать, что имел в виду Майкл, но не до конца все осознал. Вот еще один недостаток старости и привычки быть главным: я не подумал, чего Энни может захотеть от меня взамен того, чего хочу от нее я. В конце концов, несколько мелких услуг – ничто на фоне великого долга, имя которому – родословие. Более того, я не потрудился спросить, как она собирается изменить мир, используя меня вместо рычага, потому что мне и в голову не пришло, что она может изменить мир. Я был творцом и первым лицом – по привычке, старшинству, обычаю. Мир строился вокруг моих переживаний и решений, а не дел юного ростка, которого и на свете-то не было до времен, когда я уже стоял могучим дубом.

И вот этот человек, женщина, которая в моих глазах только-только перестала быть зиготой, никак не могла послать за мной машину. Такое могут лишь взрослые с деньгами на расходных счетах. Откуда у Аннабель расходный счет? Кто ей его дал?

Кхм, она сама и дала, конечно, когда создавала свою фирму. Но кто же ей дал столько денег? И я вдруг понял, что понятия не имею. Я даже не знал, есть ли у нее наемные сотрудники, точнее, знал, что есть, но не мог их себе представить. Наверняка есть инвесторы. И, скорее всего, я один из них, если подумать, не главный, конечно, не ведущий – а если нет, то почему? Разве не для этого существуют успешные дедушки? Неужели она сама пошла в большой мир и нашла себе финансирование, будто меня на свете нет? Как так вышло?

Так же, как Астатке получил свои контракты от звукозаписывающих компаний: она была лучше всех. И она прислала за мной машину.

Новую. Новенький «Prius» с установленными на нем камерами. Разумеется, я этого и должен был ждать – машину, которая больше компьютер, чем автомобиль. Я сел и увидел, что молодой человек на водительском месте не ведет. Просто сидит – красивый, короткостриженый и слегка неопрятный.

Машина сама себя ведет, сообщил мне этот юноша, а его работа – следить, чтобы все было в порядке и ничего не случилось. Но ничего не случится.

– Бобби Колсон, но зовите меня Колсон, – ответил он на мой вопрос. – Стюард.

Я сперва подумал, что это часть имени – у англичан случаются довольно странные имена, и некоторые носители их сразу и прямо называют, но вскоре я сообразил, что это скорее прозвище или титул, который он сам себе выбрал и носит с заметной гордостью.

– У этой машины более миллиона часов водительского опыта, – успокаивающе добавил он, когда заметил, что я нервно поглядываю по сторонам: руль повернулся в одну сторону, затем в другую, как клавиши на пианоле, педали сами опускались и поднимались. – Первые несколько дней мне было немножко стрёмно. А потом я понял: а как же все остальные машины на дороге? В них за рулем сидят идиоты. Трындят по телефону и ничего не видят, потому что обдув не работает, и они торопятся пораньше попасть домой. Все время вытворяют черт-те что. А эта машина? Никогда. Это самый скучный и невозмутимый шофер в мире. Она не просто видит дорогу, а видит ее в инфракрасном свете и через эхолокатор. В реальном времени получает информацию со спутника. А решения принимает так быстро, что их невозможно заметить. Закон требует, чтобы я здесь сидел, но честное слово – если увидите, что я потянулся к рулю, лучше дайте мне в морду. Машина куда лучший водитель, чем я. Если произойдет авария, она нас спасет – или не спасет – быстрее, чем я пойму, что происходит. Я здесь на случай, если она вдруг решит завоевать мир, – ухмыляется он. – Как «Скайнет». Только и этого не случится. Это специализированный интеллект. Она не думает. Она едет.

«Вот и мой первый урок», – подумал я.

– Так что же, из машины водитель лучше, чем из любого живого водителя?

Колсон показывает мне большой палец.

– Точно! Но вообразим, что тут террористический акт или еще что-то. И нам нужно врезаться вон в ту машину, чтобы не попасть под падающий небоскреб или мост. Вот тогда нужно выключить компьютер и браться за руль, потому что о таких вещах он ничего не знает. Будет просто стоять и ждать, пока пробка рассосется, а нас раздавит обломками. У него зрение ограничено. Это всё цифры, сравнения, замеры. Только то, что заложили изначально. Ничего другого, ну, в духовном смысле.

Я сидел в этой машине всю дорогу от Стоук-Ньюингтона до Олд-стрит и, разумеется, подпрыгивал всякий раз, когда видел пешехода, собаку или велосипедиста, всякий раз, когда мы приближались к светофору, но должен признать, что в конечном итоге машина оказалась куда более надежным шофером, чем любой из тех сотен, что возили меня по этому городу за все прожитые здесь годы. Как и обещал Колсон, поездка получилась скучная. Офис компании располагался в высоком здании из стекла и стали, новомодной постройке, на верхних этажах которой виднелась зеленая листва.

– Зеленая крыша, зеленые стены, – пробормотал Колсон.

В общем, здание выглядело как будущее, с которым я мог бы ужиться, но предпочел бы в нем не жить. Я постучал по приборной доске:

– Спасибо, что довезла. Как ее зовут?

– Машину? – брови Колсона поползли вверх.

– Да.

– Ну, это как давать имя утюгу, – улыбнулся он. – У нее есть номер. Четыре. Только и всего. Ну, до встречи.

Я поблагодарил его и наблюдал, как они с машиной покатились к парковочным местам компании. Когда я вновь обернулся к зданию, на ступеньках уже стояла Аннабель София Бекеле, профессиональным жестом протягивая мне руку.

– Добро пожаловать в «Огненные Судьи», – сказала она и пожала мою ладонь.

* * *

Всегда забываю это название. Судя по всему, историческая отсылка – после Великого лондонского пожара 1666 года были избраны двадцать два судьи, которым надлежало разметить утраченные границы наделов в городе. Это было необходимо, потому что Лондон оказался настолько разрушен, что пропали даже ориентиры, которые позволили бы хотя бы грубо восстановить прежние участки. По большей части, они просто чертили линии в воздухе, и, когда это происходило, вполне вероятно, они не упускали возможности слегка улучшить планировку столицы, ликвидировать тупики и кривые переулки, закольцевать их.

– Благородные призрачные географы, – сказала Аннабель сразу после того, как потребовала называть ее Энни, всегда и только потому, что лишь я и прежняя школьная директриса до сих пор зовем ее Аннабель.

Потом моя внучка объяснила, что название для компании подходящее, потому что, по сути, они создают миры из воздуха – точнее, из цифр. У них есть и другие регулярные доходы: например, они тестируют в полевых условиях такие волшебные автомобили для их изготовителя и подправляют алгоритмы самообучения, а еще продают свободные счетные часы разным организациям, которым не хватает своих циклов, но по большей части они творят новое.

Здание полностью принадлежит компании, сообщила она, так что здесь есть потенциальный источник дохода, но они не сдирают три шкуры со съемщиков, так как хотят сохранить «преимущество неожиданных открытий». Как я понял, это значит, что молодые программисты будут болтаться по коридорам и кофейням, сплетничать и задирать создателей новейших марок одежды, мини-пивоварен и архитекторов, чтобы в миниатюре получилась примерно такая же культурная и коммерческая солянка, как та, что хорошо себя показала в Силиконовой долине. Аннабель – то есть Энни – сказала: да, именно. В этом году «Огненные судьи» получили свою долю в успехе нового вида эргономичных кресел и ячеистой сети отслеживания местоположения детей. Я не понял, что такое последнее, а Энни сказала, что система простая, но очень умная, и это сочетание понравилось мне, как и ей самой. Я заметил, как она бросила взгляд мне за спину, посмотрела на Колсона, который теперь радостно раскручивал какую-то конструкцию с множеством проводов и спорил над ней с каким-то мальчишкой в грубом комбинезоне, и подумал, что он ей тоже нравится – по той же причине. Простой, но умный: хорошее сочетание для любовника. Сложности и тревоги отчаянно привлекают авторов любовных романов, которые идут на поводу у Байрона и Толстого, но в реальной жизни простота куда лучше, если идет рука об руку с добротой. Я подумал, что надо открыть эту великую мудрость Энни, но осознал, что, если ей нравится Колсон, она уже ее знает.

И мы пошли по широким коридорам, обрамленным металлическими трубами, ныряли в рабочие зоны с голыми кирпичными стенами и огромными шарнирными лампами. По пути встретили человека, который изобрел новый музыкальный инструмент, и другого, который конструировал «оптимизированную мышь». Я чуть не уточнил: «Мышеловку?», но вовремя осознал, что он имел в виду именно то, о чем я подумал, хотя какой прок от улучшенного грызуна – представить не могу. Он объяснил, что пищеварительный тракт хищных птиц вычищает всю заразу. Птицы испражняются чистыми удобрениями, поскольку даже самые злобные инфекции выгорают в их кишечной химии, – поэтому истребление хищных птиц по всему миру представляет собой неслыханный риск для здравоохранения. В тех регионах, где их почти не осталось, восстают из небытия старые злобные бактерии. Он хотел ввести в популяцию городских грызунов стремление попасться хищным птицам, чтобы таким образом бороться с серьезными инфекциями – огромный шаг для мира, который уже начал терять контроль над резистентными бактериями.

– Так он врач? – спросил я, когда мы пошли дальше, и Энни рассмеялась.

– Он по специальности художник-декоратор. Занялся биотехнологиями, потому что хотел вывести золотую рыбку в цветах своего любимого футбольного клуба. Здесь у нас занимается дизайном и берет на аутсорс всякие экспериментальные проекты.

И все это, видимо, было возможно, хотя я бы и во сне себе такого не представил. Когда же это случилось? Я сказал, что у меня, кажется, шок будущего, и Энни с ухмылкой заметила, что самому термину «шок будущего» уже лет пятьдесят.

– Но Руссо жаловался на нечто подобное в 1778 году.

Я распознал в ее голосе отсутствующую нотку: она говорит эти слова часто, на встречах и пресс-конференциях, отвечая журналистам, когда они спрашивают, не меняется ли мир слишком быстро.

Но все равно: как же так? Все это происходило прямо у меня под носом, а я жил дальше. Жил по собственному решению в прошлом, воображал, что мир не так уж и меняется, «сейчас» вполне похоже на «тогда», да и будущее, скорее всего, окажется таким же. Но, должен вам сказать, оно не будет таким же. Мышиный Парень не остановится на том, что сотворит гигиеничных грызунов. Он выдумает еще что-нибудь. Уже говорят о биолюминесцентных деревьях, которые заменят на улицах фонари, и я представляю себе город, который может вырасти из этой идеи: селение, освещенное мягким лунным светом, а не желтизной натриевых ламп моего времени. Но Мышиный Парень беспокоится о световом загрязнении, говорит Энни, так что не хочет работать над этим проектом. Он нацелился на другое: обдумывает цифровые эмоциональные интерфейсы, призванные улучшить человеческое общение. Представь себе, шепчет она, у тебя отношения с кем-то, и ты вправду чувствуешь радость или страх партнера. Всегда и всюду их ощущаешь, можешь передать близким свою любовь, когда тебя нет рядом. Представь себе переговоры, когда ты точно знаешь, что вот тут можно поторговаться, а здесь коса нашла на камень. Представь суды, где невиновность измеряется графиком.

Вот что создала моя маленькая внучка. Компания именуется «Огненные судьи»: они начертили линии в воздухе и сотворили из них реальность.

Теперь я понял, почему Майкл смеялся, когда я спросил, научит ли меня Энни компьютерному делу. Мне теперь даже немного стыдно за то, что я ее об этом попросил, что вообразил, будто это подходящее применение ее времени и сил. Да, попроси Астатке научить тебя играть «Собачий вальс». Или Эйнштейна – сменить пробки.

Что ж, вот и мой первый урок: современность, которую я пытаюсь понять, почти никак не связана с компьютерами. Точнее, компьютеры – это кости, но кровь и плоть – воображение, амбиции и возможности. Эти дети просто отказываются признавать, что мир в том виде, в каком существует, обладает устойчивой важностью, имеет над нами какую-то власть. Если что-то не так или плохо, нужно исправить, а не терпеть и приспосабливаться. Мое поколение обращалось к философии, искало ценность в страдании, а они обратились к науке и технологии, вправду пытаются сделать что-то для того нищего на улице, для той женщины в инвалидной каталке. Они взялись за дело. Неправда, что им не хватает духовности или глубины. Они просто приберегают их для истинно чудесных вещей, а для всего остального изготавливают инструменты.

Мы добрались до дальней части здания, вошли на территорию, принадлежавшую «Огненным Судьям», и Энни открыла передо мной большие двустворчатые двери.

– Итак, – сказала она, – думаю, вы все гадаете, зачем я собрала вас здесь сегодня.

Ямочки. Внучки с ямочками на щеках. Вот чего надо опасаться в этой жизни.

* * *

Мы шли по залу с очень высоким потолком, между рядами фотографий – цветных и черно-белых. И не только в смысле монохромности: черные и белые люди, снятые на разную пленку. Более того, кроме бесконечной редукции двойственности, здесь оказались представлены все возможные виды и вариации кожи. Настоящая пленка – рядом с каждым щитом спиралями висели негативы – текстура и тон кожи были переданы с разной степенью достоверности и атмосферности. На одной фотографии высокий парень, по виду родом с Гаити, выглядел болезненным и злобным. На другой – казался исполненным тайной жизни. Рядом с ним стояла бледная женщина с французским флагом на плече, представительница ООН, раскрасневшаяся и дерганая на втором снимке, зато исполненная скромной надежды на первом. И по всем рядам – одно и то же: пары, иногда серии снимков разных людей, и всегда на одних лучше смотрелся один тип кожи, а другой казался жутковатым и неестественным. Потом точно так же были показаны улицы, размытые и мягкие, суровые и холодные, теплые и гостеприимные. И так до бесконечности, все черно-белые, немного разные, но на всех снимках – одна и та же сцена в одно и то же время. Разные страны, разные здания. Разные миры.

Я спросил у Энни, что это. Она указала на ближайшую фотографию:

– Обычная целлулоидная пленка была оптимизирована под отображение кожи выходцев из северо-западной Европы. Ее химический состав не предназначался для «цветных», поэтому мы на ней выглядим плохо: либо засвеченные и потные, либо темные и неразборчивые. Помнишь Сидни Пуатье в фильме «Душной южной ночью»? Нет, я понимаю, там по задумке должно быть жарко. Но с него же пот ручьем течет – на него весь свет направили, потому что пленка не видит его кожу. До начала двухтысячных для цветового баланса при обработке по-прежнему ставили белокожих моделей. Цифровые камеры вроде бы всё изменили, но я хотела бы знать насколько. Вдруг там по-прежнему есть предвзятость – в дизайне микропроцессоров или базовых настройках графического ПО.

– И она есть?

Она покачала в воздухе ладонью:

– Возможно. Достоверность цифровой фотографии просто невероятна, к тому же есть доступ к необработанному снимку, так что частично она исчезла. Дисплеи и проекторы – другая история, и фотобумага, и чернила для принтеров. В общем, я тут немножко покопалась и случайно выяснила, что восемь процентов белых мужчин – дальтоники, против всего четырех процентов африканцев и примерно одного процента иннуитов и родственных популяций. Впрочем, меня слегка смущает такое широкое обобщение, учитывая этническое разнообразие во всех популяциях; подозреваю, что это исследование очень предварительное. Речь не только о расе, но и об отношении данного белого мужчины к физическому восприятию цвета.

– А что у женщин?

Она одобрительно посмотрела на меня:

– Да! Именно. Небольшая часть женского населения – тетрахроматы. У них в глазах есть дополнительный рецептор, который теоретически позволяет им видеть цвета, не доступные остальным, но, из-за того, что тетрахроматов мало, в нашем языке нет слов для обозначения этих цветов, даже представления о них. Так что они существуют лишь в чувстве и восприятии, – вздохнула она. – Я не такая. Хотела бы я быть тетрахроматом, а ты? Видеть более широкий спектр, другое измерение?

Я задумался. Нет. Если бы я видел другой набор цветов, пришлось бы пересматривать все, что я пишу. Странная мысль – ведь за последние двадцать лет я не написал ни одной картины.

Энни снова указала на фотографии:

– Я все перевернула с ног на голову. Вернулась к целлулоиду, хотела сделать пленку, которая предназначалась бы для черных. И получилось. Думаю, мы будем ее использовать для создания персонажей в этом проекте, может, даже для зданий. Черный – в порядке вещей, белый будет выглядеть неуместно. Одна из фишек игры. Маленькая правда, спрятанная в ней: люди, которых в этой стране обычно называют меньшинствами, вообще-то составляют большинство на планете, так что их ви́дение, пожалуй, можно считать нормативным.

Я знаю многих людей, которым этого уже хватило бы для выставки – тогда, в прошлом. Если добавить пусть посредственный талант фотографа, даже сейчас этого хватило бы, чтобы сделать себе имя. А для нее это лишь декорации, элемент большей работы. Кстати:

– А что за проект?

– Увидишь, – ухмыльнулась она.

Я последовал за Энни по коридору из фотографий, на которых различные оттенки и градации не белой кожи были переданы с абсолютной ясностью, а странная неполнота того, что американцы именуют европеоидной кожей, показана чисто – впервые за всю мою жизнь. В центре лабиринта обнаружился кружок из диванов и кофейный столик. Я увидел, что нас ждет мой любимый пирог, и понял: сейчас мне попробуют что-то впарить.

* * *

– Ты знал, – спросила Энни, когда я положил в рот второй кусочек, – что правительство недавно испытывало электронные браслеты трезвости для тех, кому решением суда предписано воздерживаться от употребления алкоголя? Они проверяют пот носителя раз в полчаса. Представь себе общество, построенное на такой логике мягкого наблюдения. И попробуй ее развить.

Я не знал, поэтому лишь покачал головой. Энни пожала плечами:

– Я тоже. Об этом не кричат на всех углах. Предпочитают говорить о вещах, которые избирателей не пугают. Но это не такой большой шаг отсюда к сетевому подключению QS-браслетов [20]…– Я вообще себе не представлял, что это такое. – …Государство скажет тебе: «Эй! Хочешь курить? Пожалуйста! Но ставка твоего налога для отчислений в фонд здравоохранения растет, потому что это риск для здоровья». Или нечто в том же духе. В общем, – продолжила она, – следующий вопрос: ты знал, что есть фирма, которая занимается частными тюрьмами и работает над системой домашнего ареста, которая позволит судьям устанавливать постоянное наблюдение за арестованным? Называется СТОПП – система телеметрического оперативного предупреждения и предотвращения. Устройство имплантируется в седалищную мышцу, и, если ты делаешь нечто, что не нравится надзирателю, оно может тебя вырубить и вызвать полицию. Безупречно. Любое помещение может стать тюрьмой.

Нет, этого я тоже не знал.

– На самом деле это ответвление чудесной медицинской технологии – автоматического дозатора, способного ввести нужный препарат в критической ситуации, – противоядие для людей в странах с ядовитой флорой и фауной, например. Но малопривлекательное в коммерческом смысле, и разработчики продали лицензию ребятам из тюремной фирмы, потому что силовикам это очень нравится. Неудивительно, правда? Представляешь, можно выключить драку или бунт в тюрьме прямо с телефона.

Энни делает вид, будто выключает меня одним движением пальца по сенсорному дисплею.

– В воздухе носятся десятки подобных идей. И вся соль в том, что сами по себе они не злые и выглядят зловеще, только если их рассматривать со строго определенной точки зрения. Представь, что вместо тюрьмы можно помочь кому-то в ресоциализации, вернуть в нормальную среду, при этом защитить окружающих от срывов. Эрготерапия, импульсное управление, включенность в процесс, коллектив. По многим данным, это оптимальная среда для перевоспитания – нужен положительный контекст, в котором человек сможет расти над собой, место, где тебя будут уважать, а это куда легче для окружающих, если они точно знают, что ты не представляешь для них угрозы. Уровень рецидивизма можно сократить вдвое. Всего одно но: эй, ребята, вы вживляете в живых людей управляющую электронику. Почему тогда не всадить провод в нужную часть мозга и не стимулировать нужный отклик прямо там, где мы хотим его получить? Повторная адаптация, условные рефлексы по Павлову – только в медицинских целях, разумеется. Может, еще для насильников и прочих. Это ведь все для защиты общества, правда? Разумеется, этим дело не ограничится, рано или поздно мы получим столько людей с вживленными микросхемами, что они будут составлять значительную часть населения. А это совсем не круто. Но лучше, чем отправлять их в места заключения, чтоб они там делали пепельницы. Это намного хуже. Или нет?

Энни вздохнула. Я уже и сам запутался. То есть интуиция мне подсказывала однозначное решение, но я не склонен доверять интуиции, рожденной при слабом гормональном фоне и на основании печального опыта. А моя внучка продолжала ровным и беспристрастным тоном:

– О таких вещах нужно думать сейчас, прежде чем мы их создадим, иначе в какой-то момент увидим, как они происходят вокруг. Если это плохая штука, а деньги уже вложены и власть на них поставила, намного труднее откатить назад. К примеру: мы сейчас работаем над системой распределенного голосования. Было бы здорово, если бы у нас постоянно шел референдум по всем вопросам, правда? А что, если мы создадим среду, в которой можно узнать волю большого числа людей в любое время и по любому вопросу? Ведь это настоящая демократия. Что, если ты каждый вечер будешь голосовать по нескольким вопросам и так на самом деле управлять страной? И мы ее создали. Теперь у нас есть система, которая может это делать. Это сложнее, чем ты думаешь: распределенная система голосования в реальном времени. Сложно с инфраструктурой. Нужно получить голос и запись голосования так, чтобы было нельзя его проследить обратно к конкретному индивиду, потому что иначе начнутся проблемы. Тайна голосования – одна из основ демократического процесса, чтобы ты всегда мог голосовать так, как хочешь, без внешнего вмешательства и давления. С другой стороны, нужно сделать так, чтобы эту систему нельзя было просто заспамить. Мы же не хотим, чтобы кто-то сел на свой телефон и задницей проголосовал за то, чтобы вдвое сократить расходы на образование, например. Чаще всего люди думают, что самое сложное – обеспечить безопасность голосования. Думают о подлогах и обмане. Жутко то, что сейчас у нас почти нет никакой системы безопасности в системах опросов общественного мнения. У тебя ведь не требуют паспорт перед кабинкой, верно? И все отлично работает. Ждешь обмана, но его почти нет. Может, когда-нибудь и будет, тут ведь как: доверяй, но проверяй. Не стоит сразу закладывать в систему уязвимости. И как причина отказаться от проекта – это просто ерунда. В общем… у нас есть эта система. Она существует. И вдруг мы подумали: «Постой-ка. О чем мы говорим? Что же мы сотворили? Самую демократичную систему в мире построили или просто свели закон и правительство до уровня телешоу „В Британии есть таланты“?» И еще: «Что, если кто-то сможет обойти наши настройки безопасности? Сколько будут стоить такие данные и как их можно использовать?» Чтобы выудить дополнительную стоимость из массовых опросов, нужно знать, кто за что проголосовал, и многим это не страшно, потому что только слабым нужна возможность спрятаться. Потом у нас случилась мутная история с одной секретной конторой, попытавшейся нас купить целиком и на корню. Как только мы выложили в общий доступ демо-ролики, они явились рано утром и предложили кучу денег. Мы всем позвонили, известили акционеров, выставили вопрос на голосование, и они сказали – нет. Точнее, сказали «черта с два», чем очень меня порадовали. Иначе история могла принять весьма мрачный оборот. И тогда я задумалась: что, если таким образом выстроить всю страну? С этими устройствами, системами, возможностями. Просто решить, что приватность, тайна личной жизни – не так важно на этом уровне; в Штатах многие примерно так и думают сейчас, у них там сильное антиэтатистское движение. Вот и получается нечто вроде супергосударства в частной собственности, но их это не беспокоит, ведь это не ненавистное правительство. Но именно об этом я и задумалась: а что, если будет правительство? Какой тогда станет страна? Вообще что-нибудь получится? Для большинства людей почти все время будет отлично. Но в этой системе заложена возможность превратиться в чудовище. И неизбежно возникнут… полупрозрачные зоны, где все может покатиться в очень плохом направлении. Превратиться в кошмар… Отсюда мы и начали. Что, если выстроить весь мир таким образом?

Вот так все и было, сказала Энни. Эта идея взорвалась у нее в голове, и теперь она видит, понимает, как все должно работать: игровая среда – неотразимая, новая, странная, которая в то же время донесет до общественности ряд новых идей и технологий, которые уже существуют, так что люди задумаются о них – в практическом и моральном смысле. Ну и надерут кому-нибудь задницу, потому что это всегда весело.

– В этой среде больше нет приватности, нет частной жизни. Любое действие видит Система, она может в любой момент к тебе обратиться и потребовать отчета. Посреди идеального мира, где власть и вправду принадлежит народу, а правительства как такового почти нет, возникнет тонкий налет ужаса – допросные машины, получившие одобрение большинства; алгоритмы, которые видят все, что ты делаешь, и хотят знать, почему ты это сделал, анализируют твои действия с точки зрения страховых рисков и самого тебя рассматривают как элемент поведенческой экономики. Система присваивает твоей жизни числа и вероятности, знает, что ты сделаешь, что можешь сделать, даже то, что ты сделаешь «только в крайнем случае», прежде чем ты об этом задумаешься. Предположим, у тебя есть латентная склонность к бунту, вызванная несчастным детством. Однажды ты делаешь что-то, в чем можно усмотреть едва ли намек на бунт, – и в тот же миг тебя забирают и исправляют, прежде чем ты созреешь для настоящего нарушения. А в центре этого лабиринта – чудовище.

– Какое чудовище? – спросил я.

Она ухмыльнулась, и я понял, что этого вопроса она от меня и ждала. Это был крючок, проглотив который я буду играть до тех пор, пока все не выясню. От вопроса она отмахнулась, мол, потом, и посмотрела на часы.

– Давай я тебе кое-что быстренько покажу. Это не наша, а одна из больших игр, которые уже вышли на рынок.

Она повернулась к одному из огромных экранов – белых, геометрически-правильных – и щелкнула по нему, начала с ним возиться. Потом усадила меня в кресло, так что экран – чистый, как лед на поверхности озера, – заполнил все поле зрения: я увидел крошечного гомункула, стоявшего на широкой красной равнине. Похоже на Аризону или (хоть я там никогда не был) на австралийский буш. Вокруг него бурлила толпа сказочных созданий, но Энни быстро вывела человечка из толчеи, повела вверх по склону холма, так что вскоре он оказался один на вершине и стоял, глядя на запад. Она усадила его на землю, а сама подвинула свое кресло ко мне, и мы вместе смотрели на закат в этом странном месте под названием Пустоши. Небо глубокое и сочное, вдали синеют горы, на юге раскинулся пышный оазис. Мимо пролетели птицы, а потом летучие мыши; солнце скрылось, уступив место ночи, а когда чуть позже взошла луна и начался дождь, я осознал, что мы молча смотрим уже около получаса. Колсон принес свежий чай, и Энни выключила машину.

– Красиво, – сказал я. Раньше мне и в голову не приходило, что компьютерные игры могут быть красивыми, точнее, что кому-то есть дело до их красоты. Я помялся и добавил: – Ты мне… расскажешь больше о своей игре?

– Проект «Гномон», – вклинился Колсон.

– Он всему хочет присвоить тайное наименование, – закатила глаза Энни. – На случай, если кто-то похитит наши планы и – даже не знаю – украдет название, а остальное бросит? Пиратский ребрендинг?

– Систему безопасности нужно выстраивать с первой минуты, – без тени смущения парировал Колсон. – Когда поймешь, что этим следовало заняться, будет уже поздно. Плюс: мне нравится это название, оно ни на что не похоже и обращает на себя внимание.

– «При свидетеле», – твердо сказала Энни. – Наш проект называется «При свидетеле». У него огромная поддержка. Инвесторы в восторге. Движок будет потрясающий. Но у меня есть проблема, – добавила она и бросила на меня взгляд. – Игра должна выглядеть совершенно непохожей ни на одну прежнюю. Нечто, чего еще никто никогда не видел. Мне нужен настоящий талант, который бы взялся за дизайн. Человек с неожиданным взглядом, которому я могу доверять, и при этом настоящий художник. В идеале – художник с именем, чтобы стоило объявить о нем, и сразу начались обсуждения, пересуды. Это облегчит мне работу.

Боже, подумал я, вот это задача. Нужно быть идиотом, чтобы за такое взяться, и гением, чтобы справиться. Но какой вызов. Какое веселье!

Ей нужна рекомендация. И я стал перебирать в голове людей, которые смогли бы сделать нечто подобное. Тут нужно думать об архитектуре и обществе, истории и ее кровавых тупиках. В идеале – человек, который своими глазами видел такую историю, а не только читал о ней. Плевое дело – склепать типичный фашистский манеж для этой игры, и выглядеть будет неплохо, но быстро протухнет. Не передаст и малой толики того, о чем Энни говорила. Игра должна быть органичной, чтобы каждый ее визуальный аспект отбрасывал глубокую тень главной темы; изображение должно течь, меняться в такт с тем, что происходит в сюжете, согласно теме и тональности. Нужно все себе представить в любое время дня, при любой погоде, и в каждом образе – нездешнее ощущение: жесткие, нечеловеческие грани и неуместные пропорции; бескомпромиссная антиархитектура. В центре города стоит одно здание, в котором есть то, что мне нужно: белая бетонная громадина, острые углы и плоские площадки, с которых во время дождя ветер иногда сдувал потоки воды на пешеходов внизу. Внезапный холодный душ, если тебе не повезло оказаться в этом месте в неудачное время. Владельцам пришлось выбить разрешение и установить пластиковый навес по всей длине строения, так что теперь весь тротуар под зданием оказался в полутьме в любое время года, а летом там царила удушающая жара. Да. Вот так, и больше, намного больше. Чтобы родилась душа.

Тяжелая, неподъемная работа: у какого художника есть столько времени, кто согласится отложить в сторону все, что он сейчас делает? Тот, кто бросил работу, по определению нам не подходит, но тот, кто работает, наверняка не захочет браться. Тут нужен художник старый, талантливый, почти отошедший от дел. Кто-то вроде меня, но…

Она улыбалась.

Никакого «но». Вот что она хочет мне впарить. Не «кто-то вроде меня», а я.

– Я же ничего не знаю о компьютерах.

– Тебе и не нужно. Ты творишь. Мы строим. Но ты сам будешь выбирать образцы! Я торжественно клянусь, – сказала она, подняв правую руку, – что к концу этой работы ты в совершенстве овладеешь магией электронной почты, Google-поиска и YouTube. Заговоришь на языке Adobe. А остальное потом, шаг за шагом. Страх уходит, потому что ты делаешь дело. Делать и значит учиться. И папа будет в восторге.

– А насколько велик этот твой мир?

– Среда? Примерно размером с Лондон в разрешении примерно таком же, как видит человеческий глаз.

Целый город. Просто невозможно.

– Это же займет… десятилетия.

Она не сможет мне нанять тысячу помощников. Даже со всеми своими чудесными инвесторами. Но Энни уже качала головой:

– У нас есть специальный аддуктивно-итеративный алгоритм. В теории он может взять эстетику с одного-единственного рисунка и сгенерировать целый город. Хотя я хотела бы больше одного. Просто… слушай, давай я покажу.

Она вытащила из-под стола маленький переносной компьютер и открыла крышку. Я сразу увидел дверь.

– Пройди в нее, – приказала Энни.

– Как?

– Прикоснись к ней.

Я так и сделал. Дверь открылась, и я увидел комнату. Она провела пальцем по экрану, и картинка сдвинулась, будто я повернул голову.

– Геймплей будет работать иначе. Это для нашего удобства. Давай осмотрись.

Я поводил пальцем из стороны в сторону. Другие двери, за ними – другие комнаты, все в уродливых современных бежевых тонах, которые агенты по недвижимости почему-то считают «нейтральными», но для меня в них напрочь отсутствует человеческое чувство и присутствует рекламный фотограф. Столы, стулья, разбросанные личные вещи. Виды из окон. Всё одинаковое. Я посмотрел на Энни.

– Движок фрактальный, – сказала она. – Чем дальше идешь, тем больше он создаст. В начале была ровно одна комната. Теперь их десять. Но выглядит скучно, потому что алгоритму не с чем работать.

– И он может… угадать… мой замысел по одному наброску?

– Нет. На самом деле не может. Он просто слушается. Это сложный, но в конечном итоге совершенно бесплодный алгоритм. Если согласишься, тебе нужно будет написать небольшой набор картин, а потом немного походить по тому, что он из них напродуцирует. Выбрать хороший результат и отсеять то, что не согласуется с твоим видением. А он будет все больше подстраиваться под тебя.

Я задумался: неужели, если я проведу с этой машиной достаточно много времени, она сумеет дистиллировать, вывести из меня саму сущность моей работы так, как я никогда не умел сам? И если сумеет, что это? Идеальный инструмент художника или возмутительное вторжение технологии в мою человеческую душу? Что я почувствую, если все сработает, и машинная версия моей работы окажется лучше моей собственной?

– Почему ты думаешь, что я с этим справлюсь?

– Я видела твои картины прошлых лет, и знаю, кто ты теперь. Ты – мой дедушка, но ты к тому же Берихун Бекеле. Ты написал «Землю в огне». Ты написал «Льва в космосе». – Она осеклась, вдруг встревожилась. – Ты сможешь? Ты еще можешь рисовать? Ты не выгорел?

Очень личный вопрос от коллеги-профессионала. Очень наглый – от внучки. Хороший вопрос.

– Нет, – ответил я. – Только выцвел.

* * *

Колсон предложил отвезти меня домой на самоуправляемой машине, но в конце концов я вызвал такси, потому что мне нужно было собраться с мыслями и остыть. В игре по семейному примирению Энни ловко ответила на мою ставку и удвоила ее – манипуляция в моем стиле, но и в стиле Майкла. Я не хотел ограничиваться помощью дедушки или извинениями отца, так что нужно было по меньшей мере все обдумать, даже если первым моим порывом стало бежать сломя голову от странного и неподъемного предприятия. По дороге, правда, думать не было никакой возможности, поскольку дорога выдалась тряская и нервная. Все водители вокруг то ли напились, то ли свихнулись, да и рывки моего такси лишь на волос казались более адекватными. Не доехав до дому, я вышел в Ислингтоне. Купив в художественной лавке альбом и карандаши, вошел в небольшое кафе с полуэтажной галереей вдоль всего зала и люстрой из муранского стекла.

Свое искусство я терял постепенно, начиная с той осени, когда переехал в Лондон. День за днем, месяц за месяцем уходило то, что давало мне способность рисовать. В прежние годы мое воображение пополнялось – и часто казалось, что оно переполнено – странными картинами: ужасными пейзажами, инопланетными богами и сценами секса. Все они питались реальными впечатлениями, так что ребенок с собакой становились могучим космическим кораблем в системе двойной звезды, а потом эти звезды представали глазами всеохватного государства. Я видел в жизни иллюзию и писал ее в своем пятичастном стиле. А теперь все тонуло в серой мгле.

Я ждал, сначала нетерпеливо, затем со спокойствием, какого прежде не знал; спокойствием, проявившимся в последних моих работах. Тогда я познакомился с матерью Майкла, и она одобрила эту монашескую спячку. Владелец галереи, который выставлял мои картины, был… не в восторге, но до времени принял междуцарствие и его оправданность.

Некоторое время так все и шло. Я обрел некую простоту. Делал наброски углем в записных книжках. Впервые за долгое время рисовал то, что видел перед собой, и даже задумывался, что, если это своего рода апокатастасис: новое первозданное начало. Меня прославляли как космополитичного человека, эфиопа, который пишет промышленный северо-запад. Во мне видели постпримитивистский ответ Уорхолу, неомодернистского ирреалиста, воплощающего на холсте политическую ярость. Я об этом узнал, потому что так писали в журналах. Но более прочего – для публики, звезд и музыкантов, с которыми тогда общался, я был человеком, который вышел на контакт с инопланетянами; а теперь они вдруг перестали прилетать, и, может быть, я смогу стать просто художником. Даже если из-за этого меня перестанут приглашать в высшее общество… и такую катастрофу можно пережить.

Я рисовал церкви Хоксмура, Олд-Бейли и Трафальгарскую площадь. Это убаюкивало, и я позволил себя убаюкать, ощутил довольство, а затем, удовлетворенный, остановился, потому что я не исследовал какой-то пейзаж внутри себя, а просто сводил его на нет. Стремление рисовать исчезло. Да и зачем? У меня были деньги, не слишком много, но достаточно. Я мог завести собственное дело, жить в довольстве. Если мне не хочется больше писать картины, зачем это делать?

Однажды, во вторник вечером, между шестью и семью часами, я почувствовал, как последняя частица художника во мне обратилась в прах. Мое искусство высохло, и его унес ветер, поднятый лондонским такси. Я не был несчастлив. Я вообще почти ничем не был, и это меня устраивало.

Вот и ответ: в том, чтобы прекратить рисовать, моего решения не было. Я просто перестал это делать, таким же таинственным образом, каким в детстве начал. Я не потерял навык, но желание писать ушло, когда я покинул Аддис-Абебу. Вместе с ним ушел и стиль, который делал мои работы интересными для других, да и для меня самого. И вот в кафе «Чай и печенье мамаши Мэдден», прокручивая заказ Энни в голове, я ожидал, что внутренний разговор, который она пробудила во мне, затихнет. Я взглянул на люстру, открыл альбом, взял в руки серый карандаш и ожидал, что ничего не случится.

Через час я сделал перерыв в рисовании и отложил карандаш, чтобы заказать кусок пирога и дать отдых спине. Еще через час я вернулся в художественную лавку и купил пять холстов, набор масляных красок и поехал домой, заверив таксиста, что заплачу два счетчика, если он не будет шарахаться из стороны в сторону, а медленно проедет через бурное море стальных корпусов.

Я работал семь дней без передышки. Если бы сейчас была жива мать Майкла, она бросила бы меня снова, и на этот раз – вполне заслуженно. Я работал так, как может работать лишь человек, у которого нет ни жены, ни детей. При этом впервые за многие годы мне показалось, будто я чувствую ее руку у себя на плече, когда на миг останавливаюсь, чтобы налить воды или смешать краски. Я даже всплакнул, как бывает со стариками. С возрастом смерть накапливается. Сперва она забирает корифеев и друзей из поколения «чуть старше меня», которые, казалось, должны жить вечно. Затем прибирает незнакомцев, былых возлюбленных и старых врагов. Наконец берется за твою семью, пока не остается буквально костяк, в котором каждый из нас пытается остаться последним – или предпоследним, чтобы кто-то другой умер в полном одиночестве. Элени ушла из мира первой из всех, кого я любил. Все началось с того, что она просто ушла. Примерно через две недели после третьего дня рождения Майкла – это было в середине 1979-го – она приготовила мне чудесный завтрак. Потом села напротив, сложила руки на груди и сказала, что должна уйти. Она понимает, так несправедливо, но должна. Это единственный честный выход.

Я вскрикнул, будто подстреленный, а затем вдруг стал совершенно спокоен. Если это честный выход, значит, должен быть и нечестный. Она завела любовника? Нет, ответила она, еще нет. Все было очень чинно, но она лгала своему сердцу и Богу, должна идти на зов, даже если для этого придется нарушить писаный закон.

Я вцепился в гипотезу, чтобы не принимать реальность. Вообразил, что, если я пойму ее новую жизнь, смогу помочь ей вернуться к старой. Поэтому я спросил, как часто я буду видеться с Майклом.

Она ответила, что Майкл останется со мной, и я должен часто приводить его к ней. Мы составим равномерный график, чтобы он не слишком огорчался.

Так и пошло. Более или менее. Если вам кажется, что я очень взвешенно и достойно выбрал бездействие, это иллюзия, вызванная толщей прошедшего времени. В промежутках между здравыми вопросами я кричал на нее, мы оба выли и вопили.

Наконец я спросил, к кому она уходит. Он богаче, моложе, сильнее? Лучше в постели? Добрее? Она ответила: «К Мэрион». После этого я не пытался спорить. Мэрион была учительницей пения в ее школе, худой рыжеволосой женщиной с тонкими пальцами, похожими на птичьи лапки.

Вот так все и было. Потрясение, боль, но со временем я привык. Элени и Мэрион всегда были рядом, если мне требовалась их помощь. Майкл сперва злился, но смирился, после даже обрадовался тому, что у него появился лишний родитель, а я узнал, что моя ревность сводилась к соревнованию за время и внимание, но не за любовь. У меня были другие романы, но всегда ограниченные, конечные. Ни от одной женщины нельзя требовать, чтобы она жила рядом с матерью моего сына, еженедельно делила с ней кухню и гостиную. У некоторых это получалось, у других – нет, и ни одна не задержалась надолго.

В 1999 году Элени и Мэрион перебрались в южную Францию, а через несколько месяцев умерли вместе в чистом Средиземном море. У Элени обнаружили неоперабельную опухоль, и они выбрали римский способ вернуться домой. Я бы рад столько лет спустя сказать, что это старая история, но не могу, особенно когда ее призрак явился мне. И все равно я думаю, что это был счастливый конец для нее. Настолько, насколько вообще бывает в жизни.

* * *

Через неделю после визита к «Огненным судьям» я перенес кровать в гостиную, чтобы быть поближе к работе. Просыпался и писал, а когда уставал, ложился спать. Жил ровно так, как притворялся когда-то, хотя на самом деле ничего подобного не переживал. Я жил в работе, а она – во мне, вот и все. Мной овладела кисть.

Еще я погрузился в странное полузабытье, вызванное фотографическим проектом Энни. Моя внучка делала со своей идентичностью нечто такое, чего я не мог понять: я бы такого не сделал, и Майкл бы не решился; его мама, да и мать самой Энни не стала бы. Это полностью ее ход – и способ быть британкой из Эфиопии, которая знает свое прошлое, но не привязана к нему намертво. Это привело ее к изучению цвета и сознания, о котором я никогда бы не подумал ни как художник, ни как человек. Я начал сомневаться в самом цвете, думать о нем так, как никогда прежде. Стал рассматривать спектр как случайную последовательность. Почему именно семь цветов? Мои родители могли бы мне рассказать, что причины тому нет. В радуге содержится бесконечный диапазон цветов. Семь ничуть не ближе к реальности, чем красно-белый костюм Санта-Клауса. (Он вообще-то был зеленым с серебром, прежде чем «Кока-кола» выбрала его своим посланником, если вы не знали.) А значит, между зеленым и голубым есть переходные цвета, как оранжевый и желтый стоят между красным и зеленым. Даже по грубому стандарту радуги, унаследованному нами от предков, должны быть оттенки, у которых нет имен.

Я понял, что у красок есть своя тайная история, сплетенная с историей языка и мысли. Когда начал читать об этом, понял, что среди прочего это и моя история, потому что в ней описано дивное странствие цветов, которые мы именуем «черным». У черного и белого – хо-хо! – история в полосочку, они веками использовали тонкое разделение по качеству и виду. В древности Северная Европа знала swart и blaek – злобный, заколдованный эльфами матово-черный, и плодородную яркость тьмы, которая наполняла ночь образами и благими чарами. У римлян тоже были ater и niger; от первого, ныне забытого понятия происходит английское слово atrocious, то есть «жестокий», а другой, изначально тот же счастливый и лучезарный черный, который знали и тевтоны, проявился в современном слове «негр», которое связано с расистскими лозунгами и с Нигерией.

Усилием воли я оторвался. Не хотелось рассматривать черный так, будто он исключение. Я обратился – с той же решимостью, что и Энни, – к белому. Белый – wite и blank или albus и candidus – в древности мог быть так же опасен, как черный, и столь же божественен: белизной проказы или светом маяка бурной ночью. Частично вину за постепенный переход к бинарному восприятию черного и белого можно возложить на христианскую Библию, которая недвусмысленно говорит о роли света в Творении и месте тьмы во грехе, и на последующее обожествление прибыли, ибо черный был цветом рабочего люда, а белый принадлежал аристократам.

Проговорив это вслух, обращаясь к своему холсту, я понял, что все расследование истории цветов провел по-английски. А почему не по-арамейски или ради истинного научного подхода – не на геэзе? Тому, конечно, были веские причины в моей биографии, так что не стоит себя особенно винить за это, но можно ли найти яркость в ጥቁር или болезненность в ነጭ? Я никогда не занимался языкознанием в Эфиопии, поэтому не знал и ответа. Остаток жизни может уйти на то, чтобы распутать культурную историю цвета, к моему вящему удовлетворению, но прежде мне надо кое-что сделать, исполнить обязательства и, да, писать картины. Быть может, работа пошла бы лучше через десять лет, когда разберусь в этом захватывающем вопросе, но искусство не бывает чистым, а коммерция, как и сама смерть, не терпит нарушения своего расписания. Инвесторы Энни имели полное право рассчитывать, что я представлю работу в срок, как и она сама.

Я заказал холст побольше и окончательно превратил гостиную в мастерскую. Остальные помещения в доме стали казаться затхлыми и бесполезными, так что многие двери я закрыл и запер. Какая ирония: я хотел наладить контакт с миром, а теперь закрылся от него, но получал от этого огромное удовольствие, особенно после того, как Энни одолжила мне один из мощных компьютеров, которые у «Огненных Судей» считались предметами первой необходимости, чтобы я получил удаленный доступ к чему-то под названием «Хребет». Энни объяснила, что это железный ящик где-то на чердаке («На самом деле в старом бомбоубежище под Белсайз-Парк»), и у меня в нем появился свой кусочек, где можно хранить изображения и наброски. Еще мне выдали «доступ в режиме чтения» ко всему остальному, и я мог увидеть практически все, чем занималась ее компания, но не мог ничего там изменить, чтобы случайно чего не удалил. Поскольку «Хребет» представлял собой цифровой сейф или даже машинное отделение, я был благодарен за ограничение. При этом защита действовала абсолютная, и в один из редких моментов, когда Энни прямо что-то объясняла про компьютерную технику, она заставила меня выучить все предосторожности наизусть.

– Аутентификация на стероидах, – сказала Энни. – Логин и пароль – стандартно. Отсюда мы начинаем, а потом вставляем твой штуцер.

– Прости, что-что?

– Физический ключ. Не спрашивай, никто не знает, почему его так называют. Физический предмет, который доказывает, что у тебя есть право доступа к данному ресурсу. Сейчас это, как правило, телефон. В нашем случае – маленькая штучка, которую ты носишь на запястье.

– Ну, вроде кредитной карты, – пытался помочь Колсон, но Энни закатила глаза.

Вся семья знает, что я не доверяю современной кредитной системе и обычно ношу на руке браслет из настоящих золотых крюгеррандов 1967 года. Мне это пиратство по большей части прощают, да и выглядит он шикарно на старом пердуне вроде меня, но я его все равно ношу – из страха, что когда-нибудь мне снова придется бежать. Я объяснил это Колсону, который сперва восхитился, а потом одобрительно кивнул.

– Цифровые финансовые транзакции, – сказал он, – переживают оптимистическую юность. Ключи нужно носить на себе. Или…

Он поднял руку.

– Да-да, – сказала Энни. – Если ты совсем чокнутый, можно вложить микрочип в пластиковый футляр и имплантировать в руку, чтобы ходить по офису, как Оби-Ван Кеноби. Но я не советую.

– Зато Оби-Ван! – встрял Колсон, и я невольно улыбнулся.

Он указал на мою руку, чтобы усилить свою позицию, а я надел на запястье «штуцер» – рядом с браслетом.

Энни вздохнула:

– Успокойтесь, мальчики. Ладно. Что-то, что ты знаешь, и что-то, что у тебя есть. Это два фактора. Ясно? Но этого мало. В штуцер встроен биометрический сканер. Чаще всего используют отпечатки пальцев или сканирование сетчатки, иногда даже проверяют форму ушной раковины, но есть свои сложности. Если их взломать – ура, у тебя есть конкретное число-ключ. Ну, и такая защита провоцирует уродливые формы насилия. Мы испытываем анализ микробиального облака. Сенсор в штуцере выстроен по модели, взятой из обонятельных клеток собак, что звучит глуповато. – О да. Для детей силикона биология экстравагантна. – В общем, у всех есть своя флора, биомасса на коже. Точность опознания – 96 %, то есть не идеальная, зато очень трудно подделать. Для полного доступа мы поставили предиктивную систему нейромоделирования.

– Что это?

Колсон покачал головой:

– Самая жуткая штука в мире.

– Машина задает тебе набор случайных вопросов, – объяснила Энни, – и сравнивает ответы с собственной моделью твоей личности. Она не предсказывает ответ, но определяет, похож он на ответ, который ты мог бы дать, или нет. Со временем машина способна заметить, что ты изменился как личность. Поэтому Колсон ее ненавидит.

– Это вторжение в личную зону, – проворчал Колсон. – В теории машина может решить, что ты эмоционально неустойчив, и доложить твоему начальнику. Если твое поведение будет сильно отличаться от прежнего, она не допустит тебя к твоим же файлам. Тут превышение полномочий само напрашивается, Энни, и ты об этом отлично знаешь. Парни, клепающие браслеты для алкоголиков, могут использовать ее, чтобы сказать: мол, ты сейчас сорвешься. А сволочи из комиссии по условным срокам будут просто в восторге. Если твой коннектом [21] станет слишком похож на тот, который у тебя был, когда ты наделал дел, отправляйся в тюрьму! Рано или поздно кто-нибудь скажет, что машина может вычислить предателей и нарушителей режима секретности прежде, чем они решат что-нибудь сделать. Например, ты работаешь на нефтяную компанию и увидел результаты утечки нефти. Тогда система не допустит тебя к данным, потому что ты проявляешь мало корпоративности и лояльности. Допуск по степени личной преданности получается.

Энни взглянула на меня:

– Колсон считает, что мир в шаге от того, чтобы откатиться к долиберальным правительствам. Весь двадцатый век – псу под хвост.

– Так и есть, – твердо заявил Колсон.

– Даже если и так…

– Допуск по личной преданности. Это автоматизация слияния религии государства с корпоративной властью в виде информации.

– Мы такую возможность отключим на программном уровне.

– А кто-то включит ее обратно.

– Не смогут.

– Но попытаются.

– Поэтому мы ее и не продали, – сказала Энни уже с некоторым раздражением, а потом снова обратилась ко мне: – Пять требований. Будто ингредиенты бросаешь в котел для заклятия. Важный предмет, твое имя, тайное слово и твое тело. И в конечном счете коннектом – твоя душа.

– Твое сознание, – проворчал Колсон.

– Магия, – напомнила ему Энни. – В любом случае, когда ты попользуешься системой некоторое время, она узнает тебя достаточно для ПСНМ. Это значит, что никто не увидит твою работу, прежде чем ты сам не будешь готов ее показать; никто не получит наше ПО, кроме тех, кому мы хотим его предоставить. Я просто хочу, чтобы ты разобрался в этом настолько, чтобы понимать, почему это важно.

– ПСНМ, – сказал я. – Магия. Все понятно.

– И это тоже плохо, – угрюмо проворчал Колсон. – Ужасная аббревиатура. Песенем. Песнем. Песси Нем. Ерунда. Нужна другая.

– А мне нравится Песси Нем. Отличный слоган получится: «Кто такая Песси Нем?»

– Жуть какая-то, – возмутился Колсон.

И продолжили счастливо спорить. Меня они радовали: творческая энергия Энни в паре с паранойей и практической смекалкой Колсона. Отличная команда. Про себя я подумал: не перегнул ли палку? Я, конечно, был готов к техническим деталям, но не ожидал, что мне придется уткнуться в философию личности. Впрочем, Энни оказалась права в том, что таинства современной машинерии недолго останутся для меня загадкой. К концу месяца я вполне свободно пользовался системой текстовых сообщений. Однако я настоял, чтобы мы продолжали писать друг другу письма, потому что видел существенную разницу в качестве позиций – в зависимости от того, в какой форме она выражалась. В частности, Колсона я заставил писать замечания на бумаге, и, судя по всему, это было самое странное, что ему приходилось делать за всю его (на мой взгляд, довольно короткую) жизнь. Электронные отзывы Колсона были лаконичными до бессмысленности, а рукописные – меткими и энергичными. Он быстро вошел во вкус почтового дела с марками и конвертами, стал отвечать на мои наброски на открытках, которые покупал в киоске напротив офиса. «Да! Давай! Мне нравится! Углы правильные!» – написал он однажды на обороте совершенно ужасного портрета Королевы. Я сохранил эту открытку, потому что в ней чувствовалась неприкрытая радость и неожиданная эксцентричность, которые меня безмерно умилили. Нет ничего лучше в профессиональной жизни художника, чем видеть, как твоя работа разжигает в ком-то священное безумие. Позже он мне рассказал, что все началось, когда он купил чернильную ручку, и скрип пера по бумаге вызвал в нем ту же плодотворную сосредоточенность, что и работа руками.

Мало-помалу я конструировал мир; новый Лондон вырастал, точно белые чумные бубоны, из развалин старого. За основу я взял работы русского архитектора Любеткина, который построил старый вольер для пингвинов в лондонском зоопарке. Геометрически-правильные формы были красивы, но жестоки; в них светился математический абсолютизм, требовавший, чтобы люди играли по правилам машины. Лезвие бритвы не смягчалось, нигде не оставляло места для биологии и культуры. Даже пингвины давно перебрались в более органичный вольер, так что памятник брутализма в стиле пост-деко остался стоять рядом с муравьедами в качестве напоминания о временном торжестве теории над жизнью.

Таков был мой главный ориентир: мир Энни вырос из бездумной благожелательности, которая делает предположения, исходя из красивых идей, а не уродливых истин, а в итоге родилась не Утопия, а гигантское прокрустово ложе для всей Британии. Это было весной, перед референдумом о выходе из Евросоюза, поэтому я начал с того, что видел вокруг. Представил себе, что мы проиграем, вопреки очевидной абсурдности такого решения; вообразил Европу, ослабленную расколом перед хищным оскалом России, и прихрамывающую на мелководье Великобританию, согнувшуюся в три погибели под тяжестью бремени растущего внешнего долга и скудоумия кабинета консерваторов, ставшего заложником своих безумных фантазеров. Представил, как кренятся к авторитаризму разом правые и левые, а в международной политике – слабеющих центристов, пытающихся найти голос, который нельзя перекричать. Я спрашивал себя: что, если великий либеральный проект, который лежал в основе всех британских политических партий, не просто скрипел, а рушился под весом собственных викторианских противоречий? Что, если поколение Энни уверует, будто предсказуемость и стабильность для большинства – важнее судьбы тех, кто попадет в шестеренки правительственной машины? Всю жизнь я придерживался нерушимого убеждения, что государство должно заботиться о всех своих гражданах, даже если это иногда приводит к тому, что хвост виляет собакой. А если новая форма демократии в этом столетии не примет его? Если она отвергнет презумпцию невиновности в пользу научного и инквизиторского выявления истины? В этом чародейском котле я сварил облик государства, где тайна частной жизни принесена в жертву власти, кажущейся прямой и истинной, но, по сути, ничего не значит. Я сделал его соблазнительным, но тревожно ущербным, выразил его изъяны во внешнем виде и атмосфере. Нигде моя правда об Эфиопии не воплощалась полнее, чем в образе столицы, новые здания которой, выстроенные по приказу Императора, возвышались над старыми: будущее вылуплялось из прошлого и разрушало его. Новый Лондон я вырастил из духовного образа моей старой Аддис-Абебы, всегда и всюду оставлял тень Минотавра, о котором говорила Энни: аккуратные, непринужденные ошибки, из-за которых всё в мире игры становилось мрачным там, где могло быть красивым. Отзывы внучки приходили с ней самой электронными письмами и обрывками бумаги, бездумно засунутыми в конверты и отосланными мне. После того как я показал ей первый набросок, она писала:

Ты должен понять, что это по-настоящему возможное будущее. Это не ночной кошмар, а правда. Оно уже живет там, где сходятся новые технологии и старые страхи. Нужна лишь подходящая череда событий, чтобы мы взялись за дело и воплотили его в жизнь. Представь себе, какое чувство безопасности можно испытать, зная, что никто никогда не совершит насильственное преступление безнаказанно, об этом всегда станет известно. Представь, что для нас будет значить – знать, и знать наверняка, что самолет или автобус, куда мы сели, в отличном техническом состоянии; у учителя, который воспитывает наших детей, нет никаких грязных секретов. Всего-то и нужно – отказаться от приватности, забыть о тайне частной жизни, да и кому она сдалась на самом деле? Какие секреты нужно скрывать от математической конструкции, лишенной человеческого сердца? От картотеки и каталога? Что в них за важность? И никаких превышений полномочий, потому что вся система будет выстроена так, чтобы их не допустить. Сейчас мы идем по этому пути, уже некоторое время идем.

Я ответил, что согласен, но, насколько мне известно, еще никто не построил машину, способную читать мысли. Я думал, что удачно пошутил, но ошибся, поскольку она быстро сообщила мне, что сейчас в разработке несколько именно таких проектов – низкоуровневых, с использованием магнитно-резонансной томографии. И как только в новом веке что-то становится физически возможным, это делается, причем скорее раньше, чем позже. Она прислала мне необычную редакционную статью из одного научного журнала, в которой автор пытался меня заверить, что настоящее чтение мыслей невозможно без вживления в мозг имплантатов, а потому – ведь ни один суд в мире на такое не пойдет – не стоит бояться покушений на нашу свободу с этой стороны. В каком мире живет этот автор? Мне кажется, после Нью-Йоркской трагедии любой человек, заподозренный в том, что заранее знает о подобном теракте, окажется на операционном столе быстрее, чем судья успеет надеть парик.

Энни сказала, вопрос не в том, хотим ли мы получить такое общество, а в том, получим или нет.

Чем чаще мы с ней разговаривали, тем больше я понимал, что значит основание ею компании: не только то, что у нее отличная деловая хватка, и даже не то, что она владеет иллюзорным искусством финансиста, склонность к которому, видимо, пришла с материнской стороны. Нет: Колсон сказал, что у нее истинный дар управляться с цифрами, приказывать им плясать и петь, и я начал осознавать, что Энни – творческий двигатель целого ателье, которое шьет из программного кода. Она умеет сталкивать идеи в голове, а потом рассекать их в самых неожиданных местах, а Колсон раскручивает их в воздухе и метким ударом возвращает ей уже нарративами, а потом спрашивает, может ли она сконструировать машину, которая это делала бы. Они с радостью приняли меня в свой круг: в открытое обсуждение, которое обогащалось новыми участниками. Первое правило: всех нужно выслушать, нет слабых идей. Сортировка и сравнение будут потом, когда придет час суровой редактуры. Эти собрания я прогуливал, ссылаясь на возраст и ремесло.

Когда я принял заказ, мы все подписали подробнейший контракт. Согласно ему мне полагалась доля с любой прибыли, которую может принести игра, – хотя Энни предупредила, что та едва ли нас озолотит. Разве только мы случайно сделаем шедевр, и еще повезет в придачу. Но на исчезающе-маловероятный случай, если мы всё же попадем в яблочко, она позаботилась о том, чтобы я был доволен своими отчислениями. Но до этого мне не было дела. Я снова стал художником и не испытывал никакого желания возвращаться обратно. Я не позволил Энни забрать первые наброски. Сказал, это лишь прикидки, теперь они бесполезны. И увидел в ее лице тревогу, решимость, испуг, предвкушение.

Я знал, что она не будет разочарована. Я ведь снова стал безумцем, каким был в первой половине жизни, и мир вокруг в моих глазах сам превращался в дивное и невиданное место.

Я вернулся домой.

* * *

В годы, когда я шел к славе, Аддис-Абеба была городом стукачей и шпионов. Моей родиной правил император, великий, некоторые даже говорят – божественный Хайле Селассие. Он полагал себя не тем богом, каким его увидели растафари, а мостом, по которому мой народ должен был перейти из безвременного и суеверного прошлого в быстроходное будущее. Тем не менее он стремился по меньшей мере к одному божественному свойству – всеведению. Эфиопия издавна жила интригами, а столица – в высшей степени, как и следует ждать от двора императора, где его воля дарует жизнь и смерть, так что мы, наверное, самые искушенные интриганы из всех народов мира. В середине двадцатого века они приняли, с одной стороны, форму сопротивления реформам и модернизации императора, поскольку сильно мешали правящей служилой аристократии, с другой – страстному желанию ускорить их: больше изменений, сильнее, радикальнее, громче. О, Хайле Селассие был героем, он отвоевал свой трон, вернулся во главе армии после фашистского нашествия. Его любил Уинстон Черчилль, а потом и граждане США, но дома… как он сам интригами и хитростью проложил себе путь к короне, так и его подданные все время стремились получить повышение по службе, ибо только так можно было обрести хоть какую-то безопасность и стабильность в Аддис-Абебе. Он и сам был одержим безопасностью – равно для своего государства и себя самого. На внешнеполитической же арене предпочитал плясать между капельками, маневрировать между Америкой и Россией, но в вопросах личной власти проявлял куда меньше гибкости. Хайле Селассие был императором, и, не сомневайтесь, власть его являлась абсолютной.

Впоследствии я заметил, что сам император и страна, которую он выстроил и которой правил, выглядели по разному, в зависимости от положения смотрящего. Каждый, кто жил в Аддис-Абебе того времени, может рассказать историю о Хайле Селассие в святой уверенности, что она точно раскрывает характер императора. Многие истории вроде бы из первых рук, но похожи одна на другую, и если бы император на самом деле взялся за все эти однообразные деяния, он бы ничем другим много лет не успевал бы заниматься. Сторонники старой Эфиопии – и просто старые эфиопы – скажут, что польский журналист Капущинский все исковеркал. Многие скажут, что он просто выдумщик. Но тут же добавят в качестве доказательства какую-нибудь фантастическую историю об императорской хитрости, милосердии, любви, жестокости или бесчинстве, которая запросто могла бы оказаться на страницах его книги, а потом скажут: «Видишь? Вот таким был император! Я его знал!» Будто опровергли клевету против собственной семьи. За прошедшие годы невозможно описать Хайле Селассие. Он стал чем-то вроде математического фрактала: маленький человечек, а бесконечный. И чем больше вы о нем узнаете, тем больше неведомого, поэтому лучшее, что можно о нем получить от других – да и о моей родине в те годы, – это один тонкий кусочек.

Назовем мой кусочек одним днем императора. Если он и неправда, по крайней мере, передает, как правда тогда ощущалась в Аддис-Абебе.

Итак, каждое утро император просыпался, одевался с помощью придворных, а первым его государственным делом было кормление содержавшихся в зверинце хищных кошек. При этом он по очереди беседовал с тремя своими главными информаторами. Каждый из этих министров жил в постоянном ужасе, что наступит день, когда собранные им сведения окажутся столь неполны, что подозрение падет на него самого, и это приведет к мгновенному падению, которое может закончиться в тюремной камере или в желудке одного из львов. Поэтому они внедряли своих агентов не только друг к другу, в бесчисленные клики и группировки, которыми кишела Аддис-Абеба, но и в каждый дом, в каждый род, даже если против него не было подозрений. Отцы должны были внимательно следить за высказываниями детей, матери докладывали о поведении мужей, подростки сообщали о своих друзьях, а студенты – о преподавателях. Штат этих преподавателей – часто получивших образование за рубежом и завербованных разведками других стран – удвоился за счет императорских шпионократов, а затем утроился, благодаря усилиям Вашингтона, Москвы и Лондона, и готов был предать всех вышеперечисленных ради любой местной интриги, если она им пришлась по вкусу. Не было в городе такого места, где кто-то не присматривал бы за происходящим, а за ним не приглядывал бы кто-то другой, и все эти сведения взлетали с пыльных улиц, мчались к влиятельным родам, а оттуда – к самому императору.

Наверное, очень нервная работа была у Соломона Кедира и других министров, но то, что они сделали с нами, менее высокопоставленными людьми, было еще страшнее, хоть и не так четко проявлено. Мы жили в Паноптикуме, но Бентам не понял толком, как он работает. Шпионы следили друг за другом и все отчаяннее боялись что-то упустить, а мы, зная, что находимся под постоянным наблюдением, проявляли в своих грехах какой-то эксгибиционизм. Дразнили их, провоцировали оскорбиться на наши юношеские заговоры и половые излишества. По-разному, но все мы исступленно выдумывали тайные планы. Императору стоило бы прислушаться к совету американских отцов-основателей, которые знали, что принести свободу в жертву безопасности – сделка с дьяволом. Он ведь сам создал наши газеты, потому что считал их современными и необходимыми. Он основал наши банки, чтобы нам было где хранить деньги и где брать кредиты под бизнес, из которого вырастет новый Аксум – первое государство в Африке со своим автомобилестроением, самолетами и даже космической программой. Но в деле наблюдения и шпионажа император опирался на древнее наследие нашей земли, а не на новое мышление, и породил атмосферу тотальной слежки. Когда я был еще мальчишкой, в Аддис-Абебе каждый месяц рождались десятки заговоров, которые никогда не доходили до действия, потому что одно замечание или взгляд императора давали понять виновным, что монарху все известно, и он дает им последний шанс проявить верноподданнические чувства. Однако некоторые заговоры выжили, и это в конце концов причинило Хайле Селассие горести и беды. Ему, и многим другим, и мне самому.

Безумие моей жизни в изобразительном искусстве началось однажды вечером, когда мне было двадцать два года. Я ухаживал за музой живописи, если не старательно, то, по крайней мере, лучшим из известных мне способов, но в глубине души понимал, что она меня отвергла. Я уже начал раздумывать, чему посвятить оставшиеся годы на этой земле, но вдруг все произошло само собой, почти без моего участия. Мое диковинное дарование явилось, и оно шло вразрез со всем, что я прежде знал.

В интервью одной англоязычной газеты – слава Богу, маленькой и неудачливой, она прогорела и ушла в небытие – я серьезно объяснял, что с помощью постоянного возбуждения высшей нервной деятельности и биохимических озарений я обрел ви́дение внутренней вселенной: постсмертности, которая сопротивляется вмешательству коллективного человеческого сознания. Понимайте, как хотите, что это должно значить. Я вот не понимаю. Я происходил из семьи среднего достатка; мой отец служил императору на войне, с честью и некоторой отвагой, за что удостоился высокой, но ненаследуемой должности. В юности я поездил по миру в составе разношерстной компании студентов из моей страны. Изначально европейское образование должно было сделать из меня адвоката, но вышло так, что я стал художником. В процессе я утратил веру в Бога, которая лежала в основе образования моих предков, на короткое время заменил Его Эдуардом Бернштейном, но потом сделал вывод, что политические страсти меня не трогают.

По сей день я не знаю, что именно произошло тем вечером. Наверное, следует назвать это галлюцинацией, но впоследствии я получил серьезные основания считать, что в ней содержалась изрядная доля истины или чего-то другого; силы, неистинность которой не мешала ей проявлять власть над миром.

В тот вечер я был на шумной вечеринке – редкой по тем временам, потому что она и вправду оказалась межнациональной. Даже высокопоставленные придворные амхарцы неохотно обменивались официальными приглашениями с иностранцами, отчасти потому, что это могли счесть признаком крепнущего заговора, а отчасти потому, что богатые иммигранты в Аддис-Абебе все были слишком белыми и заносчивыми, охотно насмехались над нами за то, что мы могли подать неподходящее вино к копченому лососю или надеть на танцы не те туфли. Хоть они и прибыли сюда, чтобы заработать денег и помочь обустроить нашу страну, для них мы были новичками в игре под названием цивилизация, и плевать, что Аксум был великой силой в мире, когда на месте Лондона паслось стадо свиней, а на острове Манхэттен обитали не белые финансовые магнаты, а матриархальные индейцы племени ленапе, чьих преданий мы никогда не узнаем, благодаря оспе и стали колониальных войск.

Этот прием стал исключением: его давала большая американская звукозаписывающая компания, которая надеялась поймать в Эфиопии «новое звучание». Чтобы сделать это, им нужно было понять, что считается по-настоящему крутым в Аддис-Абебе, а этого не узнать у лилейно-белой прослойки, которая изредка отваживалась заглянуть в ночные клубы части города, известной как «Пустыня» – шумном и небезопасном квартале красных фонарей в Аддис-Абебе. Поэтому прием организовали в одном из новых зданий, специально выстроенных на границе «Пустыни» и более приличного дворцового квартала и призванных помочь в деле создания космополитического пространства. Две зоозащитницы из Америки, которые пришли, чтобы убедить нас хорошо обращаться с нашими пушистыми меньшими братьями, уже танцевали в одном нижнем белье на дорогом шведском ковре. Немецкая фотохудожница снимала их брошенную одежду на полу и говорила, что это и есть правда, в поисках которой она приехала в Аддис-Абебу. Трое членов тринидадской команды по крикету пили абсент с императорским советником по сино-европейским отношениям, а музыку играла одна из местных групп, про которую все говорили, что они заткнут за пояс «Rolling Stones». На обложке первого и единственного альбома название группы было представлено стилизованным топориком, украшенным губной помадой так, чтобы лезвие напоминало женский рот, изогнувшийся в довольной ухмылке. Все это, чтобы по-английски сложилось слово «axe» и удовлетворенное «mmm» – то есть Аксум, древнее название Эфиопии. Такой сидерогриф придумал мой друг Тамират, за его изобретательность мы и пили в своем маленьком кругу – и еще за мастерство, потому что нелегко передать «mmm» ясно одним намеком на губы, но ему это удалось.

Мой город наконец вышел в большой мир, впервые за сотни лет стал обязательной остановкой в странствиях богатых и ученых. Мы – народ, который отбил натиск чужеземцев, боровшихся за новые колонии в Африке; народ, который по прямой линии происходит от царя Соломона, а теперь попал в будущее, где ему уготованы космические корабли и орбитальные колонии: расцветающая, восходящая, новая Эфиопия императора Хайле Селассие. Само наше существование давило на совесть всех Соединенных Штатов, придавало ускорение отчаянной борьбе с расизмом в этой стране, и, хотя наши футболисты уже лет десять не показывали особых достижений в матчах Лиги наций, у нас полно многообещающих молодцов, а тренирует их – великий Менгисту Ворку. Будущее казалось безоблачным, оставалось только в него войти.

Я собирался стать одним из тех, кто в него ворвется, хотел изменить мир искусства своим талантом и особым взглядом. Было не совсем понятно, есть ли у меня то или другое, но я был уверен, что есть. В тот миг я отбросил все эти соображения, меня полностью поглотило чувство восторга, ибо я коснулся создания, превосходившего меня настолько же, насколько я превосходил мертвый камень; существа, которое была не способна ни вместить, ни показать наша обыденная реальность, через которую оно могло лишь пройти под углом в своем пути по крошечной складке пространства и времени, которую мы именуем Вселенной. Я поздравил себя с тем, что из десяти тысяч поколений мужчин из женщин, которые столкнулись с подобными существами и нарекли их джиннами или ангелами, убоявшись их, я, современный человек, понял, что переживаю временное единство с юнговской коллективной душой, которая касается крылами звезд. Я чувствовал себя изысканным и модным мыслителем.

Лишь миг назад я сидел на невыносимо удобном диване и медленно погружался в полузабытье, которое обычно переходит в сон или тихую радость, какую иногда можно испытать в самой многолюдной комнате. Теперь я ощутил запах аниса, будто кто-то жарил его на сковороде прямо у меня под носом, а содержимое двух бокалов у моих ног вдруг взметнулось в воздух, словно вся комната полетела в бездонную пропасть. В духе немецкого модерна струйки «Chateau Musar» обрамили две сплетшиеся у столика фигуры так, что в воздухе будто открылась дверь. Моя точка обзора провернулась вокруг невидимого центра, и я смотрел в проем, который существовал всегда, но лишь теперь оказался мне доступен; в пространство, которое пахло одновременно пыльным погребом, жаровней, рыбной лавкой и чем-то еще – для этого запаха у меня не было названия. Из проема ко мне обратился голос. Слова прозвучали невнятно, словно из плохо настроенного радиоприемника, и бо́льшая часть сказанного поглотила река шума: ФА ЛА ДЖИ РО ДЖИ ДЖА. Но все равно я четко осознал, что мой собеседник был лишь экстраноэматической маской великого Анаксимандра Милетского, ставшего ныне частью галактического сознания и сообщавшего мне знание о том, что истинная реальность есть последовательность пяти концентрических бран или прядей, расположенных сферами, внутреннее ядро которого плотно облегает внутреннюю кристаллическую окружность таким образом, что повергает во прах Ньютонову физику.

Я сказал, что это очень круто.

Анаксимандр сказал, что я уже встал на путь к точке сингулярности, где все они сойдутся вместе и где рождается огненный океан, текущий по всем пространствам, объединяющий все пространства в одно, и я должен открыться этому опыту, чтобы выжить. Берегись ревнивого Гефеста и носителя пылающего факела, добавил Анаксимандр, и помни, что я сказал тебе: пять концентрических сфер, которые должны сойтись воедино.

Я ответил, что запомню, – и, как видите, запомнил, – и в следующий миг вино вернулось обратно в бокалы, а дверь в вечность исчезла.

Такого сорта явления тогда происходили постоянно: Джону Леннону пришелец с другой планеты подарил яйцо, которое он передал Ури Геллеру, потому что, по его словам, оно слишком отягчало его мысли. По всем Соединенным Штатам, в Австралии и Европе, даже на Ближнем Востоке и в России люди – в том числе не кто иной, как Джимми Картер, – видели огни в небесах и вступали в контакт с созданиями, явившимися из других миров или бывшими частью вечного Разума, которому приснился род человеческий. Возможно, в конечном итоге разницы между этими двумя категориями не было. Наивное представление о том, как могут выглядеть инопланетяне, сменялось сверхчувственными идеями о панспермических космических богах, энергетических созданиях и одушевленных идеях. Было бы странно, если бы со временем я не пережил подобный трансцендентальный опыт.

Ведь у всех остальных он был.

* * *

Когда я проснулся на следующий день – точнее, на следующий вечер, – меня мучили жуткое похмелье и стыд за то, что я нес невообразимую чепуху, особенно когда говорил с одной широкобедрой симпатичной журналисткой из «Sydney Morning Herald». Я кое-как выбрался из постели и обозвал парня в зеркале идиотом. Тот ухмыльнулся: мол, сам такой. Казалось ужасно несправедливым, что я страдал от похмелья, а он выглядел до неприличия бодрым, но уж такова природа отражений. Учтите, я никак не мог знать, что ему не лучше, чем мне. Я поел – столько, сколько смог съесть, чтобы не стошнило, – и сел за холст, но, когда начал писать, понял, что все изменилось.

Прежде я был вполне предсказуемым выпускником Слейдовской школы изящных искусств, краткого курса для студентов, получивших императорскую стипендию Хайле Селассие: умелым, но ничем не выдающимся, лишенным узнаваемого голоса и ви́дения. Император с радостью отправлял молодых людей за границу учиться разным дисциплинам, чтобы, вернувшись, они учили других, и наш народ со временем вознесся среди иных народов мира. Я нахватался приемов и обрывков теории, так что до этого момента должен был бы получить место в одном из учебных заведений Аддис-Абебы, а потом ушел бы на повышение в соответствии со своим политическим и социальным чутьем, а не по мановению кисти. Я был тогда ремесленником, владевшим навыками живописи, но не художником.

Теперь я стал кем-то иным. Прежде мне толком нечего было сказать. Теперь идеи рвались наперегонки, так что я растерялся, с чего начать; они смешивались, выскакивали на холст узорами из ярко раскрашенных ящерок в стиле Эшера, которые сменялись зданиями в духе Ле Корбюзье, который, кстати, снизошел до того, чтобы набросать для фашистов новый план застройки Аддис-Абебы, где дома складывались в абрис женского лица. Я трудился над холстом целый день, а затем в ярости разорвал его, потому что результат не соответствовал моим ожиданиям. Моих умений или, может, умственных способностей не хватило на то, чтобы передать мысль, угнездившуюся у меня в голове. Так продолжалось еще несколько недель, пока я искал новое понимание того, чем стал. Жидкое серебро кипело у меня в голове и перед глазами – странные образы, будущее, прошлое и настоящее сталкивались с откровенными символами политики и секса, науки и рок-н-ролла, но я все равно не мог выразить то, что видел. Идея пылала во мне, простая и очевидная, наполненная неприкаянной и заразительной энергией; хотелось, чтобы любой, кто увидел мою работу, был бы ею поражен, пронизан и претворен заново, как я сам, но я не мог удержать эту уверенность в мыслях и вылить ее на холст. Она утекала, извивалась и расслаивалась; с каждым мазком я уже не передавал образ, а сражался за то, чтобы он не испарился: отчаянно чинил тонущий корабль до того, как он был спущен на воду. Я плакал, портил холсты, начинал снова и снова. Останавливался, рвал неудачи, но бросал их на пол, как забытые библиотечные книги, и вскоре моя мастерская стала картой моего пути по пустыне собственной ограниченности.

В конце концов я сломался, поел, проспал двадцать часов кряду, а потом проснулся с мучительной и спокойной ясностью, будто серебро проникло мне в кости. Экстаз миновал, я чувствовал себя оживленным, возвышенным. Анаксимандр решил за меня эту задачу и практически прямо сказал, как с ней разделаться. Я разбил свои грезы на части, заключил каждый фрагмент в отдельный холст, который мог бы – должен был – оказаться связанным с другими, так что мое ви́дение оказалось бы передано несовершенно – через многогранность, а не голографичность, но в то же время только так смог бы нарисовать живой человек в реальном трехмерном мире, где невозможно проникнуть внутрь картины и добавить новые слои, которые бы потом отыскал зоркий глаз зрителя. Ему придется научиться смотреть на мои работы не так, как на прочие; он должен привыкнуть, даже стремиться к этому, полюбить радикальные смены перспективы. Из Эфиопии придет новая форма искусства, которая требует иного модуса восприятия: само сознание зрителя не только изменится под влиянием картины, но должно пройти добровольное превращение, чтобы постичь мою работу по ее собственным правилам. Дабы узреть новый мир, который я напишу, зрителям придется пойти на решительный шаг, перейти небольшой, но значимый Рубикон своего «Я» и встретиться со мной на полпути.

Любая моя работа состояла из пяти разных холстов: чтобы увидеть ее, требовалось рассмотреть их в любом порядке, сохранив в мыслях впечатления и образы каждого. Смотреть лишь на один или одновременно на все, как на панораму, значит ничего не понять. Картина не существовала – не могла существовать – в обычном мире красок: она жила в разуме как точка пересечения, где все пять холстов необходимо ухватить одновременно. Важным элементом эстетического опыта было именно такое растяжение сознания, потребность разрывать и воскрешать сохраненные памятью образы. Каждого своего зрителя я превращал в зоотроп, но тут суть была не в иллюзии движения, вызванной обманом зрения, а в передаче сокровенной истины, которую я постиг; истины, которую я выразил в искусстве и бросил в умы всех свидетелей, увидевших мои работы. Каждая картина была не образом мира, но отражением моего разума, конструировавшего мир вокруг меня, открывая при этом великую истину всякого искусства.

Я закончил первую из пятичастных картин и повесил ее на стену на следующем приеме. Через два дня ее купил – не за баснословные деньги, но за бо`льшие, чем я рассчитывал, – агент звукозаписывающей компании, который надеялся доискаться истоков эфио-джаза, чтобы извлечь из них прибыль. Затем он повесил ее на стену в Нью-Йорке и объяснил, что всю работу нужно воспринимать одновременно. Такой сложный подход – как, впрочем, и содержание – понравился одному из Рокфеллеров, Хайнцу, и двум Кеннеди, а также редактору журнала «Time».

В своем следующем номере «New Yorker» писал: «Амхаро-модернистские грезы и образы Бекеле складываются из нескольких частей, что символизирует сплав традиционного и современного понимания личности. Каждая его работа различает тело, душу, разум и сердце, но в то же время – поразительным образом – орудия и личные вещи, которыми окружает себя человек, признает и подчеркивает, что мы не только физическая или духовная часть личности, но также то, что мы делаем из материалов, предоставленных внешним миром, и в этом выражается то, чем мы еще только можем стать».

Если послушать нынешних паникеров, складывается впечатление, что разум человека легко может принять любую форму, как вода, но по своему опыту скажу: перестроить личность – это как тащить на спине осла к вершине крутого холма. Если я этого добился несколько раз – тогда, в порывах страсти, шума и красок, – наверное, можно считать это недурным достижением.

* * *

В итоге на свет появился ряд составных живописных полотен где-то между Босхом и Лихтенштейном. Одна мудрая англичанка, державшая магазин неподалеку от «Фортнэм и Мейсон» в Лондоне, окрестила их «Ядерными пророчествами». Как и в других уголках мира, мы в Эфиопии жили в мрачной тени водородной бомбы и переживали это, наверное, даже острее прочих, потому что своей у нас не было, и мы не хотели вмешиваться в частную теологическую дискуссию между Вашингтоном и Москвой, но оказались бы в нее втянуты, если бы началась война, которая принесла бы сперва чудовищное пламя, а затем бесконечную зиму на наши зеленые равнины.

Кстати, именно зеленые. Эфиопия – не пустошь потрескавшейся глины, намертво выжженной в душе британцев и вообще европейцев со времен голода и засухи. Это яркая страна, гористая и туманная в той же степени, как песчаная и пустынная. Тот, первый, квинтет кипел природой, ибо природу я знал. Много лет спустя я отправился по приглашению в Москву и, приземлившись, был поражен, увидев город, который воображал серой прямоугольной промзоной, в объятиях густого леса, рассеченного широкой рекой. Наверное, нечто подобное переживают иностранцы, которые прилетают в Аддис-Абебу и ожидают увидеть пустынный форт, вроде Гордонова Хартума в фильме с Чарлтоном Хестоном: белые стены и желтый песок, а также, разумеется, безумные чернокожие жители пустыни со всех сторон.

Теперь, в Лондоне, много лет спустя меня вновь преследовали призраки из иных миров. Звезды несли все тот же богатый сладковатый запах аниса, хотя теперь я побаивался, что это признаки микроинсульта, а не предвестия ирреальных и далеких измерений. Как и прежде, я рисовал то, что видел: мои руки служили не воображению, но следовали по маршруту на карте, видимой лишь мне одному, зато видел я ее с потрясающей ясностью. По прежнему опыту я знал, как разделить картину на части и таким образом произвести на свет нечто, понятное человеку, не отягченному моей внутренней раздробленностью. Так я и работал, уже без борьбы выплескивая свои видения на холст, подготавливая для них место и форму. Без спешки и гордыни молодости с готовностью принимал все трудности, без страха – неудачи, больше не пытался умерить поток образов. Работа стала в некотором роде умиротворяющим и созерцательным занятием – как можно созерцать торнадо на параглайдере, когда уже не надо бояться за целость самолета.

В давние времена я очертил абрис сумрачного левиафана в лесу цифр – к вящему неудовольствию публики, которая хотела больше картинок с ледяными планетами и астронавтками в купальниках, – и теперь вернулся к этому нелюбимому образу, размещая сцену в огромном автомобильном тоннеле. Он уродливо висел в воздухе и казался даже более грозным, чем в воде. Предмет его внимания – полноватый парень за рулем машины – казался до смерти напуганным. Энни не могла с уверенностью сказать, что игровой движок выведет из этой картины, но в том-то и суть, сказала она, чтобы в общий тон добавлять неожиданное, в визуальный ряд – кошмарное. После такого поощрения я принялся вставлять и другие загадочные образы: по-рыбьи белый убийца в костюме Уорхола; банкир в облачении древнего жреца; сама Энни, только много старше, ее схватили и допрашивают в том ужасном обществе, которое она хочет показать в своей игре; и ее бабушка, стройная, красивая, больная – в образе древнеримской ученой женщины, но ее я изменил так, чтобы Майкл не узнал.

Отличные работы. Я улыбался, когда врата подсознания отворились – или врата великого юнговского коллективного бессознательного отворились – и воссоединили меня с великим потусторонним миром искусства. Ангст и чуждость текли из меня, и мы встраивали их в игру: Клото за работой, поднимает мальчика из строгого гроба в духе итальянского футуризма, который мог бы стать штаб-квартирой международного банка; огромная толпа совершенно одинаковых женщин осаждает замок из белого камня; убитый мужчина лежит на улице города, в котором новая архитектура раковыми побегами прорастает из уютного лондонского красного кирпича; гнездо, сплетенное из проводов, которые превращаются в корни, а затем – в дороги, пронизывающие спящий череп богини; одинокий детектив то ли преследует убийцу, то ли бежит от него по переулку из нуарного фильма, где тени отбрасывает не обтесанный камень неоготических соборов, но сталь и стекло завтрашних небоскребов. Программа Энни опознавала людей и отфильтровывала их, воспроизводила как статуи и рекламные логотипы, выстраивала по моим образцам жилые дома и муниципальные микрорайоны, городские особняки и высотки. Шаг за шагом на карте Лондона росла наша территория, набухала и сдувалась, становилась уже не привоем, но основой, сутью; наша иллюзия стала субстратом, которым питался старый город, без которого он бы засох и умер. Инфекция стала телом.

Я работал и чувствовал себя молодым. Я старался вплетать в картины все, о чем просили Энни и Колсон, выбирать изображения, исполненные смысла и подтекста, а потом они приходили ко мне, чтобы проделать нечто, именуемое «надгрузкой». Тут я должен был выбрать красивые и стильные примеры и сделать их «информационно богатыми» или «информационно пересвеченными», закодировать в каждом образе особую нарративную значимость, чтобы в конечном итоге создавалось впечатление, будто в компьютерном мире происходят совершенно другие истории, о которых никто не будет знать, кроме нас и, быть может, немногих игроков, которые случайно наткнутся на них и обратят внимание. Энни сказала, что есть такой подвид игроков – что-то вроде спелеологов, которых хлебом не корми, дай заглянуть туда, куда еще не ступала нога цифрового персонажа; они бросят основной сюжет, чтобы обойти все боковые тоннели, найти потайную дверь и выяснить, что мы за ней положили. Она говорила: пусть два никак не связанных персонажа читают одну и ту же книгу, или пусть у них квартиры имеют одинаковую планировку, мы не выпустим игру раньше, чем в ней не вырастут настоящие джунгли вторичных интерпретаций, которые позволят увидеть в злодеях героев, а в святых – чудовищ. В самый хребет сюжета нужно вплести намеки и открытия, спрятанные в малозаметных деталях и повторяющихся символах. Они всему придадут смысл.

Я писал до тех пор, пока пальцы не начинало сводить, а спина и грудь болели так, как не болели годами. Выходило, что мне надо уложить всю жизнь каждого персонажа в одну рамку. Я пытался поймать их и написать так, чтобы личность и характер вспыхнули в жизни, когда их портреты будут рассматривать с разных сторон.

А потом, в один прекрасный день, мы закончили. Я сыграл свою роль. Еще несколько недель мы оставались на связи – они приходили ко мне с мелкими идеями и проблемами, кусочками геймплея, и я предлагал то что-то ужасно наивное, то ужасно мудрое, потому что понятия не имел, о чем, собственно, речь. Эта роль мне тоже нравилась. Но в конце концов они пропали, а я снова стал мистером Бекеле из «Систем безопасности Бекеле». Я продолжал рисовать, но у нас было семнадцать отделений в пяти городах Соединенного Королевства и никакого беспокойства за рынок, потому что людям всегда нужны ключи и замки, а теперь еще камеры и системы сигнализации. Что бы ни произошло, клиенту всегда нужна дверь, которую можно запереть. Работы было полно.

В ноябре игра вышла в свет. Я был искренне удивлен, насколько она соответствовала моим картинам. Я видел рекламные постеры на автобусах: мои архитектурные упражнения нависали над местом водителя. Появился даже короткий сюжет в конце вечернего выпуска новостей, в той части, где, показывая миленьких кроликов, нас пытаются отвлечь от мысли, что мир катится в тартарары.

Я не сразу это заметил, потому что, хоть и овладел инструментами цифровой реальности, по-прежнему не был сильно вовлечен в мир игр и игроков. У меня имелась учетная запись в Инстаграме, где я показывал фрагменты новых работ сотне с чем-то людей, по большей части старых друзей. В Фейсбуке меня не было, потому что я люто возненавидел интерфейс – превратился в электронного сноба, едва разобрался с электроникой. Фейсбук меня просто бесил: верстка, как на плакатах «Их разыскивает полиция», ослепительно-белый, да еще алгоритмы, которые прячут новости из-за пределов твоего пузырька и подсовывают идиотский проплаченный контент, словно незнакомый человек на углу пытается впарить тебе листовки новоиспеченной религии. Я опробовал твиттер и поочередно им то восхищался, то возмущался: там можно было столкнуться разом с остроумием и образованностью, радостью жизни, а потом внезапно провалиться в бездонное море бессмысленной мерзости и злобы. Но, по крайней мере, со мной лично такое никогда не происходило, если не считать нескольких столкновений с детьми, которые от скуки прицепились к старику.

Даже мирно плавая на мелководье Интернета, я начал понимать, что «При свидетеле» прогремела, люди говорили об игре. А потом, стоило на миг отвернуться, она уже стала «огромным успехом», затем – «феноменом», а после – «игрой года». О ней заговорили даже бумажные журналы, школы и родители начали ею возмущаться, а затем в Палате общин ее раскритиковал один из членов парламента, что, разумеется, привело к тому, что другой депутат встал грудью на защиту игры. В Соединенных Штатах ее объявили «неамериканской», что было истинной правдой, поскольку никто из нас никаким боком не являлся американцем, но это непостижимым образом вызвало скандал, так что о нас говорили всё больше. Игра сенсуалистская или просто сенсационная? Что-то в ней откликалось в сердцах людей, заставляло задуматься. «При свидетеле» можно было исследовать город, драться в нем, скрываться, выживать или перевернуть все с ног на голову и самому стать угнетателем. Главная героиня и ее заклятый враг сражались на фоне оруэлловской страны, которая не просто находилась под тотальным наблюдением, а сама стала системой наблюдения, демократией, где все действия граждан были абсолютно прозрачны. Показным врагом являлась таинственная группа, которая называлась – с неизбежным юмором – «Огненные Судьи». Кто-то с ними боролся, кто-то, сам того не зная, им служил, и было трудно сказать, зло они представляли или добро, и важно ли это в лабиринте заданий и квестов до кульминационного момента появления Минотавра.

Игра нашла отклик у тех, кто все яснее понимал, что «свобода» не значит «полиция в строго определенных местах» и что они променяли свои исторические законные права на то, чтобы спастись от пятой колонны джихадистской орды, которая никогда не существовала в той форме, о которой им долго рассказывали. С другой стороны, это был фантастический мир, где устоявшиеся условности этого жанра незаметно переворачивались с ног на голову. Белые в игре выглядели немного странно, казались болезненными и слабыми. Это была тонкая политическая шутка, особенно в пространстве, не слишком известном верностью прогрессивным идеалам. Она доказывала, что игры – форма искусства, и это порождало комментарии, а комментарии – ну, вы сами знаете, что такое комментарии.

В том, что касается продаж, паранойя продается на отлично – особенно если это изысканная и атмосферная паранойя с привлекательной главной героиней. И наша – продавалась. Не только сама игра и подписка на нее, но и разные сувениры. Мои наброски и картины появились на футболках, кружках, брелоках. Мы продали настольную игру по мотивам компьютерной, права на экранизацию, новеллизацию, и заработали… В общем, заработали больше денег, чем я мог потратить, если честно. Настоящих денег, таких, которые стирают все долги и возводят на их месте династии. И, разумеется, мои старые работы вдруг стали на вес золота у коллекционеров. Несколько картин, которые я когда-то забросил на чердак нашего склада в Ройстоне, вдруг стали стоить миллионы, больше, чем вся моя фирма заработала бы за пять лет. Само собой, в этот момент мне предложили написать новую серию. Греческие миллиардеры покупали по дюжине полотен зараз на бог знает какие шальные деньги. Я попал на эфир «Радио-4» вместе с Колсоном, «Ночной обзор» с Энни, и мы там несли чепуху про дух времени и наш уникальный творческий путь. Происходящее слегка пьянило и сильно радовало, не в последнюю очередь потому, что мне это все было не нужно, я к этому не стремился. Оказавшись счастливым пассажиром на поезде собственного успеха, я радовался больше всего успеху тех, кого любил. Майкл радовался вместе со мной: гордился и восхищался, а также был ошарашен – хотя, видит Бог, кто бы не ошалел оттого, что его двадцатилетняя дочь вдруг сделалась мультимиллионершей?

Игра стала событием, феноменом. Можно было в нее не играть, но к концу года уже нельзя было о ней не слышать.

А потом во время интервью на одном маленьком канале в YouTube, который вела одна из подруг, у Энни спросили, считает ли она, что женщины и, в частности, небелые женщины по-прежнему недопредставлены в компьютерных играх. Энни рассмеялась и сказала, что, поскольку они обе «небелые», да еще женщины, она искренне не понимает, как в глобальном обществе, которым по-прежнему правит горстка богатых белых мужчин, они могут быть не недопредставлены. А потом заговорила о фотопленках и черной коже. Энни привела некоторые подробности – как по мне, захватывающе интересные – о разработке и творческих решениях при создании игры, где команде пришлось перерабатывать всю палитру, даже цвет виртуального солнца, чтобы преодолеть недостатки некоторых дисплеев в отображении небелых тел. Энни сказала: «Игра – это игра, но она настоящая, а искусство в ней – мое и ее самой – опирается на реальный мир, который еще не преодолел глубоко укоренившиеся проявления расизма».

Мне это показалось вполне очевидной истиной.

* * *

Осень готовилась стать зимой, воздух слегка горчил. Референдум, вопреки ожиданиям и доводам разума, сказал «нет» Континенту, склонившись в пользу старых и уродливых страстей. Бритоголовый национализм, который долгие годы не смел от стыда поднять голову, восторжествовал. Тем сильнее становились презрение и ярость. Чем дальше Британия следовала взглядом по пути беженцев к массовым убийствам и голоду в странах, столь менее цивилизованных, чем эта. Хватало с нас французов и немцев, хуже только румыны, а болгары – за пределами терпения. Все эти тысячи обездоленных душ, рванувшиеся сюда из Сирии, – наверняка гнусные обманщики, притворяющиеся детьми, хоть им уже сровнялось девятнадцать лет от роду, лишь бы погреть руки на щедрости и гостеприимстве нашей благородной страны. Обвинения в злокозненности на страницах желтой прессы чередовались с отсылками к Битве за Британию летом 1940 года, когда страна боролась в полном одиночестве, а также всячески муссировались слухи и голословные обвинения мигрантов в изнасилованиях. Броские заголовки сопровождались красочными фотографиями юных дочерей разных знаменитостей.

Крепкий коктейль из гордыни, морализаторства и компромата ударил в головы, как всегда ударяет, и разжег неописуемое чувство обиды. Теперь, когда Брюссель оказался повержен, настоящая Британия могла наконец подняться с колен. Для начала, жизнь станет лучше, если преступников начать хорошенько наказывать, а не нянчиться с ними. Вновь закипели страсти вокруг возвращения в юридический арсенал казни через повешение, а также порки и трудовых лагерей для асоциальных правонарушителей. Наркотики и проституцию нужно снова в полной мере запретить законодательно и прекратить штрафовать обычные христианские семьи за одно их существование. Порочные женщины должны вынашивать своих детей, а потом заботиться о них, тунеядцы – платить штрафы. Изнеженные городские снобы, которым не нравятся эти разумные меры, должны заткнуться и дать настоящим британцам строить свою страну. Судей, которые исполнили не тот закон не в тот момент, сразу назвали врагами народа, и, хотя, по мнению некоторых, весьма снисходительных комментаторов, богатая и экзотическая ДНК тех из нас, кого нельзя назвать англосаксами, пойдет на пользу британскому этническому бульону, как индийские пряности разнообразили национальную кухню, по большей части было кристально ясно, что все неместные должны проваливать обратно, откуда явились, – даже и особенно те, которые предательским и коварным образом умудрились родиться в британских роддомах и вырасти кукушатами в зеленых холмах туманного Альбиона.

Эту ярость было невозможно утолить – ни победами в политике, ни компромиссами правительства. Ее не приглушило даже очередное убийство мойщика окон из Польши и избиение хасида в подворотне. Настроение было задано. Обрывки тканого полотна бились на ветру, а потом спутались и стали чем-то иным, чем-то новым.

Я надеялся, что это только наша беда. Пусть одна Британия станет посмешищем, а остальной мир продолжит движение по прежней моральной траектории. Пускай мы останемся позади; рано или поздно нам придется осознать свою ошибку. А потом, в ноябре, Америка присоединилась к нам в глупости и уродстве. Та самая страна, которая радостно приветствовала Хайле Селассие и глубоко поразила нас тем, что отправила человека на Луну, вздрогнула от восторженного празднования возрожденного Ку-клукс-клана. Во всех народах набирали силу люди злобные и осатаневшие.

В Лондоне они себя называли георгианцами, в честь турецкого святого Георгия, которого английские лицемеры, как заведено, наделяли белоснежной кожей и упрощенческими взглядами, но, по сути, представляли собой отрыжку семидесятых: сплав футбольных фанатов и унылых милитаристов из Национального фронта. Они вывернули наизнанку риторику толерантности и провозгласили себя угнетенными, а не угнетателями. Договорились до того, что запрет на расовые оскорбления – начало нового Холокоста.

Они набросились на Энни так, будто ее ждали; в некотором смысле так и было. В ней отразилось все, что им не нравилось в мире: молодая чернокожая женщина, которая одновременно заработала денег и сделала громкое заявление. Они называли ее «черножопой», «негритоской» и «лярвой». И добавляли еще множество оскорблений – привычных и новых. Из-под зонтика программ-анонимизаторов ей слали угрозы изо дня в день. Ее почтовый ящик раздулся от ненависти.

Какое-то время это можно было терпеть. Мы думали, что вскоре напряжение спадет. Она ведь оскорбляла именно тех, кого нужно. Было страшно и горько, но деньги на счету и трибуна, с которой удавалось прямо говорить, что думаешь, помогали сносить личную ненависть тех, кто и так тебя ненавидел, в целом. Пока это лишь слова – пусть себе воют.

А потом у входа в бар кто-то плеснул ей в лицо свиной кровью.

* * *

Я помог ей отмыться. Энни была в ярости:

– Где же эти уроды достали свиную кровь в десять часов вечера?

– Я не уверен, что это важно, – заметил я.

– Где. Они. Ее. Взяли.

– Нам нужно поговорить о твоей личной безопасности.

– Где-то есть круглосуточный маркет для уродов?

– Ты должна переехать ко мне. Вы оба. Или к Майклу.

– Мне ведь слегка обидно, раз никто не сказал, что такой маркет есть. Может, мне очень нужно кого-то утопить в жидком овечьем дерьме? Таком, знаешь, настоявшемся? Я ведь могу добыть овечье дерьмо днем. Кто не может? А что, если дерьмо нужно срочно, а мне никто не сказал про маркет для уродов, и я его не смогу утопить, придется ждать до завтра, а потом желание возьмет и пройдет. Это будет трагедия. Обязательно нужно состоять в ПЕН-клубе уродов или у них е-мейловая рассылка? Прикинь: плотник делает отличные полки, опытный учитель научит играть на гитаре за десять фунтов в час и, кстати, где достать свинячью кровь, чтобы плеснуть кому-то в лицо среди ночи. Потому что, если такой маркет есть, я туда сейчас же поеду и скуплю у них весь товар, а затем поеду в полицию и утоплю этого урода!

– Энни! – сказал я. А потом она наконец прошептала, что до сих пор чувствует мерзкий вкус, и разрыдалась.

Потом повалили письма, электронные и бумажные, звонки на телефон, угрозы, обещания убить и изнасиловать – обязательно изнасиловать, будто не было нового времени, это самый подходящий и цивилизованный способ заткнуть женщине рот, – но к тому времени в них уже не было особой нужды.

* * *

Оказалось, что я снова ошибся, оценивая себя в старости. Воображал, будто горячая кровь юности остыла и застыла, но выяснилось, что это не так. Я не научился контролировать свой гнев, просто перенаправил его. В период между избранием Маргарет Тэтчер и возвращением дара художника на его месте возник глубокий и темный пруд разочарования и горя, который теперь высох, словно под жарким солнцем Эфиопии, и за несколько дней превратился в яму раскаленных добела углей. Я уже не мог сидеть сложа руки – мне казалось, что я бездействовал раньше, валял дурака и ленился. Утром я уволился из «Систем безопасности Бекеле», а вечером принял приглашение на интервью. Одно из нескольких десятков. Выбрал его, потому что пригласили на телевидение, а я знал, что этот канал смотрит заметная прослойка среднего класса, журналисты и лидеры мнений – люди, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что говорят, и часто сразу излагают мысли в тексте через социальные сети.

Это было очень приятное интервью – живое и ненаигранное. Мы поговорили об Аддис-Абебе и «При свидетеле», о том, как здесь жилось в семидесятые, и как стало теперь. Поговорили о том, как из художника я стал бизнесменом, а потом игровым дизайнером. Я был скромен и спокоен. Рассказал, как мучился с интерфейсами, тревожился о том, как мое искусство будет передаваться электронными дисплеями; об идее бесконечно воспроизводимых продуктов, которые позволили бы каждому получить уникальный опыт. Сказал, что немного боюсь того, что цифровая жизнь заменит аналоговые связи, но не настолько рад истории двадцатого века и первых десятилетий двадцать первого, чтобы считать, будто человечеству следует остановиться, не меняться и застыть в совершенстве. Если электронные устройства изменят наше мышление – пусть так, если только они нас сделают менее злобными, а не более.

– В связи с этим, – добавил я, – хочу кое-что всем сообщить. Вы не возражаете?

Интервьюер выглядел довольным, но слегка встревоженным. Я ободряюще ему улыбнулся и подмигнул, как добрый Санта-Клаус: мол, не волнуйся, милый черный дедушка ничего безумного не брякнет.

– Будьте добры, – сказал интервьюер. – Дамы и господа – Берихун Бекеле.

Я его поблагодарил, а потом в прямом эфире объявил, что решил основать собственную компанию по разработке программного обеспечения. У меня еще нет сотрудников, чернила на документах не просохли, но я уже готов сказать, что моя фирма займется созданием нескольких приложений – я к тому времени достаточно нахватался их языка, чтобы притвориться, будто у меня есть реальный план, – построенных на системе геолокации, встроенной теперь практически в каждое устройство. Пользователи смогут оценить свой опыт на улице, в барах и клубах, в разных видах общественного транспорта.

– То есть что-то вроде Foursquare, – заключил ведущий с понятным сомнением молодого человека, который увидел дедушку за компьютером.

– Именно так! – согласился я. – Только наши пользователи будут фиксировать случаи проявления ненависти. Для начала мы хотим создать обновляемую в реальном времени карту – вроде карты дорожных заторов – более-менее расистских районов и безопасных маршрутов, по которым можно добраться домой, отметки проявлявших расизм отделений полиции и местных властей, местного населения. У нас будет, конечно, рейтинг звездочками и прочее. В конечном итоге я хотел бы получить такую карту для всех, кто не относится к очевидно привилегированному классу, – для женщин, транссексуалов, небелых, для слепых и глухих и так далее, чтобы создать многоуровневую карту предрассудков и расизма. Но надо с чего-то начинать, поэтому первую версию я хочу назвать «Черный пешеход». У меня есть некоторые сомнения по поводу названия: оно как бы исключает людей в инвалидных креслах, но хочется что-то понятное и узнаваемое. Скачать приложение можно будет через месяц. А еще через месяц мы опубликуем первый отчет о состоянии дел в Британии на уровне улиц. Сможем рассказать, кто у нас в стране самые тупые, невежественные, лицемерные ребята – с точностью до нескольких метров.

Я поднялся с дивана и снял с лацкана радиомикрофон, хотя отлично знал, что у программы осталось полных четыре минуты эфира. Что ж, им и без меня будет о чем поговорить, а моя невежливость лишь сделает ярче заголовки. Я хотел сразу сойти с помоста, но почему-то задержался и услышал перешептывание в студии, а потом тихие, разрозненные хлопки. Я долго не мог понять почему. Видел, что камера работает: ее маленький красный глазок сверлил меня взглядом. А потом понял, что между мгновением, когда я встал, и тем, когда ушел, я каким-то образом поднял руку со сжатым кулаком и опустил голову, как Томми Смит и Джон Карлос в 1968-м.

* * *

Время вокруг будто разбилось на кусочки. Я вижу тот миг, четверть века назад, когда Майкл показал мне первое УЗИ.

– Смотри, это голова, – объяснял он мне. – Вот ножки, а вот большой пальчик. Она пальчик сосет. – Он поднял на меня глаза. – Пальчик сосет.

Я его обнял, и на секунду мне показалось, что он едва ли больше своей еще не рожденной дочери. Ему едва ли сравнялось больше двух или трех лет. Я чувствовал запах его волос, мог его поднять на руки, и он смеялся чистым смехом ребенка, который еще ничего не знает о смерти.

Сейчас я обхватил одной рукой Колсона. Чувствую ладонь Энни под своей, мы цепляемся друг за друга, чтобы его поднять. У меня уже болят плечи. Когда я был моложе – лет сорок назад, – я бы их обоих мог понести на плечах.

Я нужен Энни. Крошке на УЗИ. И через нее – Майклу. А через Майкла – Элени. Я не мог спасти Элени, но здесь могу – смогу – погасить этот долг. Мы все здесь, в горящем доме. Все пятеро вместе, и мы – одно. Как на моих картинах.

Я нас всех разворачиваю, иду в удушливых клубах дыма. Шаг за шагом. Воздух спертый и горячий. Можно умереть от ожога легких до того, как до тебя доберется пламя. Нужно идти.

В центре дома у меня есть комната, в которую им не пробиться. Небольшая, но нам хватит места, если мы туда дойдем. В убежище свой воздух. На троих хватит, но часов на десять, не больше. Этого довольно. О других проблемах подумаешь внутри.

Шаг за шагом, хоть дым густой, Колсон тяжелый, а Энни спотыкается. Она не плачет. Только не моя внучка. Ругается так, что молоко бы скисло. Хорошо.

Я нажимаю на металлическую панель, и мы все вваливаемся внутрь, падаем на пол. Дверь снова закрывается. Воздух, чистый воздух вокруг. Дышать. Думать.

Дым уже не проблема, жар – проблема. От настоящего огня трудно защититься. Многие думают, будто знают, что это такое, – у них ведь газовые плиты и мангалы во дворе, – думают, будто приручили огонь. Но даже небольшой пожар может быть смертельно опасен. Большой – размером с комнату, размером с дом – не просто больше. Пламя становится яростной и голодной силой, смертоносно-яркой. Если нас не вызволят отсюда быстро и пожар не потушат – мы тут заживо запечемся, как картошка.

Давным-давно в Аддис-Абебе я сумел пройти сквозь стены своей темницы и спастись.

Если подумать, я наверняка вспомню как.

Дайте двоих

Я наверняка вспомню как.

Инспектор лежит в кровати тихо и неподвижно. Она очень старается не шевелиться, совсем не думать. Позволяет образу улечься в мыслях. Движение – первая ошибка неопытного сновидца. Телесная активность стирает сон из памяти. Слишком много мыслей – тоже.

Будто весь ее разум стал шкурой, а сама она – охотницей, которая совершенно неподвижно лежит в засаде.

Я наверняка вспомню как.

Вот. Теперь запомнила все, что хотела удержать в памяти. Но Нейт ждет еще немного, чтобы сохранить не только поверхностные впечатления, но и внутреннее переживание: список вопросов, улик и подозрений.

Не произнося ни слова, она запоминает список и садится. Рука нащупывает ручку, инспектор начинает писать. На каждую запись она тратит немного времени. Глоссарий придет потом. Сейчас – лишь самое главное.

Берихун Бекеле написал пятичленную картину, которая, по всем статьям, находилась в Чертоге Исиды, связывая эти две линии нарратива. Компания Энни Бекеле называется «Огненные судьи», что связывает Диану Хантер непосредственно с Лённротом. Их мейнфрейм называется «Хребет», то есть «Огненный хребет»; такое название Свидетель выудил из записи допроса. Воображаемая игра, явно негативным образом изображающая Свидетеля и Систему, носила альтернативное название «Гномон». Как и «Огненный хребет», «Гномон» – демон для Афинаиды. Кириакос купил картину с акулой, которая называлась точно так же.

И это – случайно выбранное слово для наименования дела, которое она сейчас расследует.

Потом мы видим восточную роспись, а на ней – меня.

Невозможно. Невозможно. Невозможно. Как и сказала Афинаида. Может, это было предостережение, вся та сцена? Или издевка? Женщина в плену демона, сотканного из глаз. Чудовищного Свидетеля.

Проект «Гномон».

Нейт спрашивает Свидетеля, как файлу присвоили такое имя.

– Вы хорошо себя чувствуете?

Нейт повторяет вопрос.

– Инспектор, сейчас три часа ночи, а вы недавно получили травму. Вы проявляете признаки перевозбуждения. Вы хорошо себя чувствуете?

– Я в порядке. Отвечай на вопрос.

– Мне обратиться с запросом на срочную медицинскую помощь?

– Нет. Я здорова. Продолжай.

– В общем случае имена файлам дел присваивают случайным образом. Случайное число генерируется посредством распада образца радиоактивного изотопа, который содержится в герметичном контейнере в Оксфордшире. Затем это число используется для выбора слова из полного лексикона английского языка, который, в свою очередь, тоже подвергся рандомизации. Иногда названия признаются негодными на основании культурной неуместности. Нельзя присваивать операции кодовое название «Понос». Также применяются некоторые узуальные критерии, чтобы избежать появления многосложных слов из научного жаргона и тому подобного.

– Так каким образом было выбрано именно это название?

– Изначально для опроса Дианы Хантер было сгенерировано слово «АБЕРРАЦИЯ», означающее отклонение от нормы, ошибки, погрешности, нарушения. Его отвергли, поскольку слово уже выбиралось в этом году для обозначения незавершенного расследования, связанного с контрабандой. Повтор – необычное явление, но статистически незначимое. Автоматически было подставлено слово «ГНОМОН».

– Оно случайное?

– Несмотря на появление этого слова в самих материалах дела, да. Оно кажется важным, потому что вы его встретили якобы в нескольких разных вариантах контекста. Вы забываете, что все они существуют лишь в сознании Дианы Хантер. Она выбрала это слово, а потом его же выбрал случайный отбор – одно-единственное совпадение. Тем не менее с каждым повтором в психодраме оно приобретает для вас больший вес. Это недостаток человеческой системы распознавания закономерностей, усугубленный тем фактом, что делу было присвоено необычное слово. Впрочем, в английском языке около полумиллиона слов, и толковый словарь содержит лишь около тридцати пяти тысяч из них, а значит, в английском языке больше редких слов, чем общеупотребимых, в четырнадцать раз. Более того, слово «гномон» является общеупотребимым в нескольких специальных областях, а значит, его выбор Дианой Хантер не переходит границы обычного поведения. Лингвистическая классификация чуть более сложна, но все равно: если редкость слов обозначить шкалой от одного до пяти, «гномон» получит

тройку. «Распатор» и «моллаг» – четверку. «Пенязь» – пятерку.

– «Моллаг»?

– Устаревшее, местное: собачий мочевой пузырь, надутый воздухом для использования в качестве буйка для рыбацких сетей. Настолько непонятные слова не используются для названий файлов с делами.

– Почему?

– Потому что нет смысла присваивать имя, которое никто не может ни запомнить, ни произнести.

Нейт чуть не рассмеялась. Машина произнесла это настолько безэмоционально, что показалось, будто она шутит.

– Если я откажусь от «гномона» и попрошу сгенерировать новое название, какое слово получу?

– На данный момент другое слово на тройку «Ричерка́р» – термин использовался в XVII веке в нотной записи для обозначения фуги, которая ценится не столько за свои тонические свойства, но – теми, кто хорошо понимает культурное значение явления, именуемого теперь «контрапунктом», – за свою изысканность и хитроумную структуру. В такие произведения часто встраивались сложные загадки; в одном знаменитом случае композитор И. С. Бах назвал свой ричеркар «Regis Iussu Cantio et Reliqua Canonica Arte Resoluta», в переводе – «тема, сложенная по королевскому приказу, с дополнениями, и решенная в каноническом стиле». Название очевидным образом являет собой самоописательный акростих. В произведении скрыто несколько библейских отсылок, призывающих слушателя «искать». Первоначальное значение глагола ricercare – искать. Такое устремление необходимо, чтобы обнаружить данные отсылки. Тут возникает ключевая точка: современная одержимость искусством, которое само указыва-

ет на свою искусственность и подрывает собственный авторитет этим комментарием, оказывается подорвано

этим же авторитетом. Также имплицитно присутствует ранняя форма вопроса Дип-Блю: если с достаточной изобретательностью искать систему в любом наборе знаков, можно создать криптографическое объяснение для любого исходного текста. Таким образом, в любом расследовании ключевая проблема не в том, с чего начать, но где остановиться. Вы действительно хотите изменить имя файла?

Нейт некоторое время раздумывает, затем говорит «нет». Пусть остается «гномон»: напоминает, что нельзя терять бдительность.

Но Хантер и Лённрот… По крайней мере, связь между ними теперь установлена.

– Дайте двух констеблей. Пусть здесь меня подберут. Мы снова пойдем в дом Дианы Хантер.

– Направлю их в первую завтрашнюю смену.

Еще четыре часа.

Нейт усилием воли успокаивает дыхание, затем проводит обычную процедуру проверки на сон. Она не удивилась бы, если бы провалила тест. В кошмарах так часто бывает: смотришь и участвуешь одновременно.

Стучит шарик для пинг-понга. Фонарик мигает, но затем горит ровно. Нейт высвечивает им распечатку на стене и читает: «Я – комбинация к дверям…»

Последние слова тяжело ложатся на язык. Она возвращается от конца к началу – строка за строкой. Текст неизменен.

Нейт приказывает Свидетелю проанализировать ее медицинские данные, затем проверяет пульс и следует указаниям машины, чтобы провести самодиагностику для выявления осложнений после сотрясения мозга.

– Нет. Вы мыслите ясно и четко.

– Тогда я не буду ждать еще четыре часа. Пусть приезжают, как только смогут.

Но прежде – есть еще кое-что, кое-что очень важное. Она чувствует острую потребность довести дело до конца, словно касается языком больного зуба. Сегмент не закончен.

Юмор на допросе

Я где-то прочла, что, когда эскейполог впервые оказывается в баке с водой, он выдает одну из двух реакций, которые определяют ход его дальнейшей жизни.

Первый тип эскейполога – обычный человек, который естественным образом пришел в это ремесло, какими бы ни были обстоятельства; и он впадает в панику. Мало что можно вообразить более противоестественного и жуткого, чем оказаться связанным в тесном пространстве, где тебе нечем дышать. И не важно, сколько ты готовился, как только локтями ударяешься в плексиглас и слышишь глухой гул, поскольку звук теперь приходит к тебе не через газ, а через жидкость, вдруг понимаешь, что смертен, понимаешь, как никогда прежде, и теряешь контроль. Учебная команда в курсе, они ждут этого момента и тогда тебя вытаскивают, успокаивают. А потом ты пробуешь снова – или не пробуешь. Некоторые не могут заставить себя вернуться в бак. Они берутся за другие фокусы, уходят в иные направления иллюзионизма. Пара наручников, немного перьев и пикантная шуточка, плюс ловкость рук и нарративные трюки. Благодарю вас, и доброй ночи. Другие прыгают в воду снова, преодолевают страх и продолжают практиковать – насколько хватает таланта и навыков. На этих, последних, особенно интересно смотреть.

Второй тип эскейполога не паникует. Он попадает в воду и расслабляется, будто вдруг понял, что именно здесь хотел очутиться. Такие люди не испытывают страха, даже когда вроде бы и нужно, а освободившись от оков, на миг задерживаются под водой, чтобы попрощаться. Разумеется, коммерческого успеха они не имеют, потому что спокойствие в баке с водой вызывает у публики тревогу. Смысл эскейпологии в том, чтобы показать: смерти нужно бояться. Зрители хотят видеть борьбу за жизнь. Отмечен небольшой, но значимый всплеск рождаемости после того, как в городе дает представление высококлассный эскейполог. А второй тип такого острого переживания не вызывает. Он приглашает к спокойному созерцанию природы смертности, которое плохо продается и точно никого не уложит в постель. Зрители выходят – сосредоточенные и задумчивые, а потом слегка меняют свою жизнь, чтобы больше времени проводить с родными и близкими. В общем, денег тут не заработаешь.

До начала допроса становится ясно, что я эскейполог первого типа. Анестезия не дает мне спокойствия или передышки, а резко напоминает о близости биологической смерти. Я бьюсь в оковах – неуклюже, потому что рука отнимается, и недолго, потому что холод быстро, очень быстро расходится по телу.

Но потом, когда битва проиграна, я осталась одна, лишенная физических чувств, наедине с моими мыслями. Оказывается, я все-таки эскейполог второго типа.

* * *

Слушайте задачку:

«В одной стране у подножия горы есть деревня, в ней живет брадобрей, и он бреет в деревне всех мужчин, которые не бреются сами. Бреет он себя или нет?»

Пока вы обдумываете ответ, я тоже подумаю. То, что я вообще в сознании, что-то да значит. Я ведь должна быть в отключке, пока они потрошат мой мозг и переиначивают мои личные, приватные настройки. Им плевать на приватность. Когда-то давным-давно в Европейском союзе это было базовое право личности, но американцы считали, что свобода слова всегда и везде намного важнее. Эти технологии пришли из Америки. А с ними – политические и общественные взгляды небольшого числа инженеров – преимущественно белых мужчин. Этакая неизученная смесь привилегированного анархизма и академического идеализма. Личная безопасность – одно, ее надо защищать правом на ношение оружия и запретом на несанкционированный обыск, а владеть собственными данными – опасно и асоциально. «Свобода» вдруг начала означать не свободу действий, а свободу не платить, брать бесплатно – и такая подмена, несомненно, порадовала всех авторитаристов планеты.

Да, где-то там, при свете дня, они считывают верхние слои моих мыслей, роются в грязном белье моего сознания в поисках самых постыдных секретов. Понятия не имею, что они рассчитывают найти. Может, какой запоздалый, но знойный роман с роковым террористом? Ну, удачи им в этом деле.

Никому не по силам победить машину, в конце концов она всегда одерживает верх. Многие пытались, и все потерпели поражение – психологи, психометристы, психопаты; телепаты и гипнотизеры, иллюзионисты, шпионы и разведчики, даже шизофреники и параноики. Только одна женщина была близка к успеху – сумасшедшая. Так написано в документах: сознание, обращенное внутрь себя, прыгает мячиком в черепной коробке и отскакивает от стенок. Слишком много информации, слишком бурный поток сигналов между полушариями. Предписано радикальное вмешательство – и в конце концов она оказалась настежь открыта машине, будто та нарезала ее личность на страницы, пришила их к хребту и начала перелистывать. Потом ее вернули в широкий мир – уже с правильно работающим мозгом, и ей пришлось начать новую жизнь, потому что она стала другим человеком. Ни одно из ее прежних знакомств, ни одна привязанность не пережили насильственное излечение. Да и как? Теперь, когда эта женщина стала нормальной, все они потеряли смысл. Она стала странной, другой. Бедную бледную Анну выпотрошили. Мне она нравилась. Из всего, что было, этого я хотела бы избежать.

Нет, если ты оказалась в этой комнате, уже нет стен настолько высоких, чтобы сдержать машину. Если потребуется, она тебя подменит, займется регулированием, позаботится, чтобы твое сердце билось, а легкие наполнялись воздухом. Машина тебя убьет, но сохранит жизнь, пока будет чинить. Так все устроено.

Если только…

Но нет никаких «если». Машину невозможно одолеть изнутри.

Но предположим – чисто теоретически, – что я смогу. Вдруг я подобрала неожиданный список навыков и выстроила на ходу путаный план, которого никто не мог предвидеть, потому что нужно дойти до крайнего отчаяния, чтобы его придумать, и сойти с ума, чтобы поверить в реальность его исполнения?

Абсурдная мысль. Свидетель – не комиксовый робот-злодей с большой красной кнопкой на постаменте и надписью «НЕ НАЖИМАТЬ». Это сеть, окруженная многослойнейшей защитой, миллионы и миллионы строк программного кода, экосистема допросов и внешнего наблюдения, почти идеально приспособленная впитывать то, что нужно, и отбрасывать ненужное. Нельзя от него защититься, как нельзя взмахом руки отогнать армию или нейтронную бомбу.

Но что, если я смогла?

Тогда я сумасшедшая либо идиотка. Возможно, закончив со мной, они смилостивятся и слегка подправят мою самооценку, чтобы в будущем я выбирала себе в противники драконов подходящего размера. Таких, которых мне по силам победить. Но никому не по силам одолеть машину. Так говорят.

Правда, имеют в виду, что до сих пор это просто никому не удавалось.

* * *

Ну как дела с брадобреем? Нет ответа? Тогда можно подумать о более практичных вещах: похоже, раз они меня не слышат, а я в сознании, жива и могу, по крайней мере, частично слышать их, я сейчас думаю в какой-то скрытой нейронной сети, вроде ментального тайника, построенного на другой структуре связей мозга. Мозг – сложная штука. Если порезать его в одном направлении, получится одно воспоминание, в другом – нечто совсем другое, закодированное теми же клетками. Только не надо его резать, конечно. Вообще не надо. Это плохая идея.

Даже если на время забыть неврологическую этику, сама способность быть более чем в одной структуре одновременно позволяет мне спрятаться на просторах мозга, расположить их так, чтобы они были повернуты к остальным моим частям под другими углами. По сути, я стеганографически скрыта в собственных мыслях. Я разорвалась на части, чтобы остаться целой. Если они хотят узнать то, что знаю я, сначала им придется собрать меня заново.

(Стеганография – это способ скрывать значимую информацию в другом массиве данных, который называется текстом прикрытия. Первыми стеганографическими посланиями были войсковые приказы, написанные на каменных таблицах, которые затем покрывались воском с другим набором приказов. Чтобы прочесть настоящее послание, нужно было поместить таблицу в кипящую воду и удалить воск. Стеганография – не криптография, а прикрытие, камуфляж. Криптографы морщат нос, потому что стоит начать поиски стеганографически спрятанной информации, тут ее сразу и найдешь.

Так что мне нужно сидеть тихо. Не хочу, чтобы меня нашли, рано.)

Но погодите-ка. Давайте я вас по-честному спрошу: этот последний пассаж звучит похоже на меня? Похоже на женщину, которая живет в доме без машин и учит местных детишек составлять бумажные каталоги, чтобы обмануть власти? Похоже на библиотекаршу, которая затеяла личную революцию? Если принять за основу, что я сама о себе думаю – теперешняя, этот фрагмент, – большую часть времени я рассказываю истории пятилетним детям. Я не пишу манифестов, просто раздражительная. И уж точно не загадываю логические загадки, не толкую об эскейпологах и способах сокрытия данных.

Или это нормально? Вполне можно вообразить, что изобретение тайной личности – механизм психологической защиты, к которому мы обращаемся из-за беспомощности перед допросом, призванным выявить несуществующую истину. Так что, вероятно, я и есть обычная женщина в коме, которой снится, будто она необычная женщина, вступившая в борьбу с Мужчиной. Обычная я, обычная…

Ой. Я забыла свое имя.

Это не столь трагично, как звучит. Я не чувствую бездонного провала в сознании. Мне не больно. Все нужные слова вертятся на кончике языка. Имя есть, просто сейчас я не могу его вспомнить. Так бывает, когда придумываешь отличную мысль, хочешь ею поделиться, но кто-то другой говорит, а когда заканчивает свою речь, ты уже не можешь ее вспомнить, но чувствуешь след, и стоит пойти по нему – заново поймаешь мысль. Этого и следует ожидать, если ты остаешься в сознании, пока кто-то другой потрошит твой мозг.

Интересно, я помнила свое имя, когда они начали? Уверена, что помнила, если это не было ложное имя, под которым я скрывалась, будучи опасной и глубоко законспирированной шпионкой. Куда вероятнее, что они облажались и сделали дырку в той части моей головы, которая знала, кто я. Или нарочно так поступили: отделили это знание от моего, чтобы ускорить процесс самораскрытия. Если я могу сознательно его контролировать, это даже разумно. С другой стороны, если я и вправду не могу вспомнить, кто я, они эффективно спрятали от себя то, что хотят узнать, и, если я не помню, как это сделать или остановиться, они не смогут заставить меня раскрыться. Надежнее было бы по очереди обрушивать мои нарративы один на другой, чтобы вызвать когерентное сознание. Такой подход кажется необоснованно примитивным. Ребенок и тот справился бы лучше.

Если бы, конечно, разбирался в психологии, символизме, сложностях нанохирургии и нейродопросов.

(Нет, положительно, это не похоже на меня.)

Есть здесь кто-то еще? Или это просто эхо?

Эхо? Эхо? Эхо?

Наверное, это сенсорная депривация и когнитивное отчуждение, вызванное препаратами. Я так думаю. Или схожу с ума. Попытаюсь не свихнуться. Если вы думаете, что я схожу с ума, прикройте руками глаза и кудахтайте, как курочки.

Вот. Видите? Юмор на допросе.

Где-то там, в свете солнца, я слышу, как они переговариваются.

* * *

Они злятся, потому что до сих пор не получили информацию, которую хотят. Не получили мою жизнь, мое тайное личное «я», исполненное ненависти к машине. Получают только куски биографий Константина Кириакоса, Афинаиды Карфагенской и Берихуна Бекеле. Им это не нравится; они не понимают, почему так получается, и это им не нравится еще больше. Они продолжают поддерживать открытыми потоки «нелокальных нарративов» – так они называют моих персонажей, – каждый на отдельном экране, чтобы можно было их проигрывать снова и снова. Что они имеют в виду? Если бы мои глаза видели, я наверняка увидела бы, как они смотрят на меня сверху; призрачные солдаты, вступившие в бой, чтобы сохранить жизнь настоящей мне.

Я не вижу, но слышу, слышу унылую профессиональную болтовню людей, которые убивают мое внешнее «я».

Коротышка, с которым я сделаю что-то очень плохое, если представится возможность, говорит, что у меня редкая форма диссоциативного расстройства личности. Дескать, часть меня считает, что она – кто-то другой (даже несколько других, если точно), и у них есть в моем мозгу жизнь, воспринимаемая как нейрологически достоверная. Константин Кириакос в самом деле существует у меня в мозгу как отдельная личность. Афинаида, если бы ее пересадили в другую голову, расцвела и разрослась бы. У Бекеле может быть настоящий талант. Коротышка говорит, фокус в том, что мне наверняка потребовалось много читать, по крайней мере о Кириакосе, потому что существовал парень, которого так звали, и все данные, выуженные из моей головы, пока соответствуют действительности, хотя в истории не сохранилось свидетельств об одержимости акулой. Это, как он говорит, наверное, фрейдистский багаж, о котором можно не беспокоиться. Он уверенно предполагает – это ведь типично для психологии женщин-отказников, – что я боюсь собственной вагины.

Что-то. Очень. Плохое.

Нет, все же глупо обижаться на идиотизм человека, от которого ждешь, что он окажется идиотом. Не каждый композитор – Бах или фон Бинген, не каждый мечник – Мусаси. Чтобы оказаться там, где я оказалась, я всегда полагалась на изрядную долю посредственности. Но вот включился кто-то другой, и он куда ближе к моему уровню. У него тихий голос. Думаю, если бы я его увидела, узнала бы его имя, но я могу понять, где он стоит, по шороху его кожаных подошв. И хоть я без сознания, он все равно не входит в зону, где я смогла бы его увидеть. Излишняя предосторожность, на первый взгляд.

Он умный, этот парень, и поэтому, наверное, вдвое больший злодей. Тихий голос говорит, что мое сопротивление куда интереснее и сложнее, чем обычное диссоциативное расстройство, даже многоуровневое. Он думает, что мое состояние было целенаправленно создано и собрано в моей голове – тщательно и с особым рвением.

Меня это слово бесит. Оно значит, что кто-то пошел на значительные усилия – рвался просто, – чтобы чего-то добиться; но в детстве я его понимала по-другому: кто-то разорвался на части, все поставил на кон. Я не люблю ошибаться, и вообще моя интерпретация лучше, эта правда важнее. Нужно разрываться на части. Я разорвалась.

Тихий голос думает, что Кириакос и остальные – стратегия. Говорит, это не «Шахерезада», а рекурсивный нарративный брандмауэр. Он, мол, уже некоторое время обдумывал такую возможность. Предполагает, что я не даю машине увидеть свою настоящую жизнь, выдавая на всю ширину полосы чужую, выдуманную, а когда она изнашивается, переключаюсь на другую историю и начинаю сначала. Неожиданно, что многочисленные нарративы замыкаются сами на себя. Так возникает рекурсия, которая потенциально может оказаться бесконечной, точнее, просуществует ровно столько, сколько мой мозг будет функционировать по-человечески. Он улыбается. И обращается прямо ко мне: «Привет. Это просто великолепно».

Он мне нравится еще меньше, чем его коротконосый приятель-женоненавистник.

Но по-настоящему я начинаю его ненавидеть, когда он отмечает, что события – например, в жизни Афинаиды – почти наверняка соотносятся со мной, потому что они до определенной степени работают как подмена моей собственной биографии. Он говорит, чтобы я смогла надеть маску Афинаиды, какие-то части этой маски должны отзываться во мне, резонировать. Исходя из этого предположения, можно выработать ответ, контрнарратив, который соберет воедино все мои кусочки и отбросит незначимые фрагменты: история такая же, как те, что рассказываю я, но в то же время – хирургический инструмент.

(Или уродливый нож мясника.)

С сожалением говорит, что не может согласиться с мнением, высказанным его высокоученым коллегой, по поводу вагинальных страхов, хотя, несомненно, в этой структуре присутствует сексуальный элемент, поскольку секс, особенно нерастраченное либидо, – сильный стимул, который не оставит в стороне никто, обладающий таким уровнем мастерства, выученным или врожденным.

Кстати, брадобрей себя бреет. Все остальные варианты невозможны. Мы знаем, что он бреет всех мужчин в деревне, которые не бреются сами. Поэтому, если он не бреет себя, логически должен брить себя, а это парадокс. Нам не сказано прямо, что он бреет только тех мужчин, которые не бреются сами. Если принять условия задачи как точные, полная картина должна состоять в том, что он бреет всех мужчин в деревне, которые не бреются сами, а также одного – самого себя, – бреющегося самостоятельно.

Итак:

«На вершине той же горы есть другая деревня, и в ней брадобрей бреет всех мужчин, которые не бреются сами, – и только их. Бреет он себя или нет?»

Не отбрасывайте этот вопрос. Не дайте ему ускользнуть. Лишь те вопросы, которые тревожат мысль, стоит обдумывать. Подумайте.

Я уже говорила, что я готовилась к этому?

Кажется, говорила.

Книги-призраки

Наконец. Наконец – краткий проблеск настоящей женщины.

Черт подери.

Мьеликки Нейт откидывается на кровати. И плевать, что это движение пробуждает в синяках память о каблуках Лённрота. Прикоснуться своим сознанием к мыслям Дианы Хантер – это как приложить руку к телу питона на ветке, знакомое живое чувство в чуждом организме. Это ощущение выматывает, будто записанное сознание глубже и реальнее ее собственного. Во время обучения Нейт познакомилась с сознаниями убийц и самоубийц, хирургов и воров. Ни одно из них не обладало такой плотностью. Ближе всех, наверное, были космонавты. Нейт вспоминает этот опыт, одну из самых больших радостей выпускного рода: они сидели с друзьями у длинного стола в Хокстонской академии, вместе воскрешали одни и те же записанные личности, восхищались редкими профессиональными качествами героев Европейского космического агентства. Она вспоминала сварку в открытом космосе, раскаленный добела металл на фоне звезд, а под ногами – бесконечная бездна. Только она не казалась бездной, пока Нейт не вернулась в собственную голову. Для того человека – это было расстояние, которое пришлось пролететь.

Обычно у Нейт почти нет времени для такого личностного туризма, она вообще плохо относится к попыткам превратить переживание пиковых моментов чужих жизней в коммерческое предприятие. Ее радует, что до сих пор все они проваливались. Ее что-то тревожит в самой идее мира, где люди получают удовлетворение от жизни через чужой, опосредованный опыт, хотя Нейт и признает силу контраргументов: чтобы отправить человека в космос, требуются ресурсы высокотехнологичной экономики и вся история науки, так что любой может по праву ждать свою долю этой победы. Космонавты представляют миллионы других людей. И эта мысль возвращает ее к Диане Хантер, в мозгу которой скрывалась не одна подложная жизнь, а целых три. Три миража, уложенные друг на друге, так что провал первого становился входом во второй, и до бесконечности, все глубже и глубже. Эта запись словно зыбучий песок. Можно было бы проспать все эти дни, просмотреть всю цепочку за один долгий сон. Нейт суеверно радуется, что так не сделала. В глубине души она гадает, где бы проснулась и – точнее и куда тревожнее – кем.

Потрясающая защита. Ее создатель не пытался выстроить жесткий барьер, чтобы не допустить вмешательства, не стал создавать хрупкую стену против Свидетеля, но принял правила игры и сформировал глубинную защиту, в которой можно утонуть. Это не случайность и не каприз непредсказуемой реакции на препараты или атипичной психологии. Она сама либо кто-то другой это сделал с полным пониманием: когда – не «если», а «когда» – Свидетель коснется сознания Дианы Хантер, она сможет его запутать.

– Кто была та сумасшедшая, которая победила Свидетеля?

– Бессмысленный вопрос. Система дознания «Свидетель» никогда не сталкивалась с успешным сопротивлением.

– Но кем она была?

– Младшим администратором одной из фирм-субподрядчиков. Аномальный тип сознания. Выяснилось, что она жила в фантастическом мире, который почти целиком совпадал с реальным, но отличался в принципиально важных аспектах. Примите во внимание, это вопрос не веры или личного выбора, а непосредственно переживаемого опыта. Мельчайшее изменение в данном онейрическом психопространстве сделало бы ее совершенно дисфункциональной. Потребовалось серьезное вмешательство, чтобы исправить дефекты в глубинных нейроструктурах.

– Скопируй мне ее файл на случай, если эта история окажется важной.

– Сделано.

Только и всего? Кто-то изучил безумие этой женщины, проанализировал его и воссоздал? Кто же знает столько об устройстве и процедурах Свидетеля? Это сделала сама Хантер или кто-то ей помог? И если второе, то кто? Спору нет, нейробиологические факультеты с заметным теоретическим базисом существуют в двух десятках стран, но практические знания – другое дело. Сколько неудачных попыток потребовалось, чтобы довести этот трюк до совершенства? И что с ними стало?

А главное зачем? Запутать Свидетеля – да, хорошо, но ради чего? Чтобы что-то доказать? Или это тестовый образец для армии неуязвимых и неумолимых врагов? Либо это и есть армия – одна старушка с дурным характером, и весь ее коварный план заключался в том, чтобы умереть?

Если так, возникает тревожный экзистенциальный вопрос. Если процедура допроса стала причиной ее смерти, потому что она не хотела раскрывать свои мысли, и мы не сможем доказать, что они действительно обладали чрезвычайной важностью для национальной безопасности, что это значит? Система предлагает уверенность, через нее – гарантию справедливости и безопасности. Когда уверенности больше нет, справедливость и безопасность тоже под вопросом. Выдержит ли Система такую угрозу своей легитимности? Или попытка ее сохранить выхолостит саму идею Системы?

Если мы сможем наглядно показать такую цель, мысли Дианы Хантер и вправду представляли угрозу для Системы, машина была права. В таком случае под сомнением окажется не легитимность, а эффективность Свидетеля.

Что, конечно, соотносится с идущей сейчас в обществе политической дискуссией. Если бы Диана Хантер находилась под постоянным наблюдением, она не смогла бы разработать такую стратегию в уме, ее бы на этом поймали. Даже одного решения сделать подобное хватило бы, чтобы привлечь к ней внимание Свидетеля, и она была бы жива. В то же время Диана Хантер не была ни рецидивисткой, ни опасной психопаткой. Почему ей должны были заблаговременно вживить чип в голову?

Неужели это самоубийство из принципа?

А если выяснится, что да, насколько это плохо?

Инспектору приходит в голову, что она могла бы скрыть или фальсифицировать результаты своего расследования. Мьеликки Нейт – не машина. Она честная, но не лишена воображения. Она могла бы сразу положить конец всем пересудам. Диана Хантер окажется права, но об этом узнают только она сама и Нейт, а Нейт может пожаловаться на усталость и травматический опыт, попросить удалить это воспоминание. Может пойти против своих принципов ради Системы, чтобы никогда об этом не узнать. В чем-то это даже разумный обмен.

Но она на такое способна не больше, чем взлететь как птица.

Нейт встает и переодевается, затем садится и молча ждет прибытия констеблей. В это время она не размышляет активно. Просто сидит и прислушивается к шуму города за окном, реальному миру вокруг и позволяет телу найти опору для разума, а себе – забыться. В отличие от любого живого напарника, которого можно себе представить, несмотря на то что прошло уже десять минут, затем пятнадцать, а потом и полчаса, Свидетель не испытывает потребности ее беспокоить.

* * *

Для возвращения в дом Дианы Хантер Свидетель предоставил ей пару крепких молодцов, рвение которых заставило Нейт почувствовать себя старше. Донован, тот, что повыше, равняется исключительно на нее, – настолько, что, когда они выходят из машины, он уже кажется инспектору странно знакомым. Он из тех людей, что автоматически подстраиваются под манеру речи тех, на кого хотят произвести впечатление, поэтому его естественный лексикон, отстоящий от нее лет на десять, если не больше, сменяется более строгим, какой она учила в школе. Тот, что пониже, Баскин, – по всем параметрам ломовой конек. У него зашкаливающие показатели профпригодности, которые портит лишь низкая способность к нелинейному мышлению. Вопреки расхожему мнению, креативность – навык, которому можно научиться. Несомненно, Система выбрала его, среди прочего учитывая вероятность того, что несколько часов с инспектором Нейт при расследовании сложного дела повлияют на его способ мышления.

Дом выглядит черной громадиной на фоне ростовых освещенных окон усадеб в четверти мили за ним. Владельца нет, наследников нет, дом помечен как место преступления, так что, ясное дело, свет не горит. На улице – никого, в последние часы перед рассветом даже для любвеобильных подростков слишком холодно и мокро. И слишком поздно для вечернего выгула собаки. Поэтому, увы, рассчитывать на случайную встречу не приходится.

– Включить периметр, – приказывает Нейт своему терминалу.

– Активное наблюдение установлено, – заверяет ее Свидетель.

Если Лённрот все еще здесь, повторения не будет – ни избиения, ни отсутствия хороших снимков для опознания.

– Вы взяли то, что я просила? – спрашивает Нейт у констеблей.

Баскин лезет в багажник и достает пару параболоидных антенн на треногах и длинный моток провода. Нейт кивает, устанавливает первую треногу и подключает ее, а затем идет к дому со второй. На вопросительный взгляд Баскина она пожимает плечами:

– Усилитель сигнала. Возьмем с собой Свидетеля.

Будто это очевидное решение, хотя ей оно тоже не пришло в голову, пока его не предложила машина.

Поднимаясь к двери, Нейт внимательно смотрит под ноги. Она очень суеверная, если не хочет наступить на собственную запекшуюся кровь? Или это странное ощущение своей самости?

Донован извлекает ключи и открывает дверь.

* * *

Коридор, конечно, не изменился. Она и не ждала, что Лённрот будет портить книги или картины. Нейт следует по своему первому маршруту, касается вещей, вспоминает. Память ее не подвела.

– Разберите полки, – приказывает она Доновану. – Мне нужны ее книги. Не те, которые она читала, а те, что написала. Снимайте суперобложки, названиям на обложках не верьте.

Свидетель будет смотреть ему через плечо, опознавать известные произведения, и останутся только книги-призраки, если они есть.

Донован отдает честь и щелкает по терминалу, чтобы проверить работу усилителя.

– Я вас вижу, – отвечает в общем канале Свидетель.

Нейт щелкает языком и качает головой: это само собой разумеется.

– Выполняйте.

Она поворачивается и жестом подзывает Баскина, затем поднимается на второй этаж. В таких старых домах спальни всегда на втором этаже, личные комнаты там же. Первый этаж – для всех, а секреты – на втором. По традиции, во всяком случае, хотя на самом деле не всегда так. Баскин трогает ее за рукав:

– Давайте лучше я пойду первым.

Почему бы нет, если он так хочет?

По лестнице они взбираются с ее скоростью, потом Нейт переходит из комнаты в комнату. Баскин всегда вежливо, но твердо входит первым, чтобы принять огонь на себя. Маленькая комната для гостей, туалет, затем – спальня Дианы Хантер; Нейт сразу ее узнает; не потому, что уже видела, а потому, что эта – точно ее, с лучшим видом и явным ощущением главы дома. Если кухня – сердце любого жилища, то здесь вызревает самоопределение, в этом просторном помещении под высоким потолком, среди элегантных пропорций. Но никаких улик. Одежда, да. Картины, разумеется. Пристойная масляная живопись с глубоким блеском. Личность Дианы – культура и размышления. Но никаких бумаг и безумных надписей на стенах. Никакого тайного плана по уничтожению мира. На полке – одинокая мягкая игрушка, пожеванная каким-то терьером. Воспоминание, но Нейт не может его легко отследить или интерпретировать.

Она выходит обратно на площадку, выглядывает из окна, смотрит на соседний дом. Это не слишком помогает.

Баскин ведет ее на третий этаж. Детская библиотека – новая работа для Донована, еще одна ванная и, наконец, еще одна гостевая комната.

Нейт слышит, как Баскин удовлетворенно хмыкает, и быстро подходит к нему. Свидетель предупредил бы о возникновении угрозы. Так… что же это значит?

Комната приятная, хотя и выглядит немного дешевой. Наверное, она предназначалась для слуг во времена, когда дом строился. Украшена в стиле той же эпохи: слегка приторные растительные узоры. На мраморной каминной полке – горшок с ароматической смесью, стойкий запах аниса.

Содержимое двух бокалов у моих ног вдруг взметнулось в воздух.

На миг воспоминание будто сбывается, а не просто встает перед внутренним взором: она чувствует запах Аддис-Абебы, ощущает жару и диван под руками.

Нет. Лондон. Сейчас.

Нейт смотрит снова и видит, что привлекло внимание Баскина: одинокий деревянный стул, современный и простой; стоит так, чтобы сидя смотреть в окно. Он явно не из этого дома, не соотносится с вещами, которые выбирала Диана Хантер. Это голое функциональное решение. Кровать отодвинули в сторону, чтобы приспособить пространство для новой цели.

Инспектор садится на стул и смотрит в окно. Перед ней раскинулся Лондон – спиралями и прямыми чертами; призрачно-белый свет фонарей отражается от низких туч. А в прорехах между ними – бесконечная чернота всего того, что уже не является этим миром. Стекло отделяет ее от крайностей: костистое лицо с запавшими глазами и одежда, как на похороны.

Оно сказало бы Нейт, кто здесь сидел, но она и сама знает.

* * *

– Мьеликки! Ты дома?

Нейт открывает глаза в замешательстве. Она ведь в доме Дианы Хантер, но это ее спальня. Она помнит, как закрыла глаза, сидя на стуле Лённрота. Она что, прямо там и уснула? Нет. Конечно, нет. Она все сделала, обыскала комнату и ничего не нашла, только одежду Дианы Хантер в шкафу. Потом пошла к Доновану разбирать книги и занималась этим до десяти утра. Она смутно помнит бурую дымку по краям поля зрения и как приказала Баскину вызвать себе такси. Она, должно быть, уже почти спала, когда попала домой. И даже не разделась.

– Мьеликки?

Голос сбивает ее с толку. Он звучит из нескольких мест одновременно. Из терминала. Из настольного компьютера. От входной двери. Из переговорного устройства.

– Мьеликки, это Пиппа. Пиппа Кин. Я проходила мимо и решила заглянуть. Ты в порядке?

Пиппа Кин из Директората по соцобеспечению. Она стоит под дверью и ломится во все ее устройства одновременно. Инспектор морщится, но на самом деле не злится. Очень похоже на Кин – слегка передавить, даже уместно, наверное. Она ведь должна следить, чтобы никто не свихнулся на работе. У нее есть ключи от всех дверей.

– Да, – говорит Нейт. – Я спала. Погоди.

Она встает. Почему-то это происходит одновременно медленно и поспешно.

– Здравствуй, Пиппа.

Кин обнимает ее с точно отмеренной теплотой, затем отступает на шаг:

– С тобой правда все хорошо?

– Да, правда.

И сама понимает: да, все хорошо.

Кин ухмыляется. Высокая, худая, с вытянутым лицом. Инспектору она кажется дюжей: энергичной в том типичном для английской глубинки духе, который одновременно восхищает и раздражает.

Нейт закатывает глаза и сообщает Кин, что входить не нужно, и та, разумеется, входит. Вся сцена – абсолютно в ее стиле: сперва заставила Нейт сказать, что с ней все хорошо, и поверить в это, а потом мягко воспользовалась прерогативой своей должности и вошла, но так, чтобы оставаться лишь подругой и коллегой. Уорент-офицер Кин так же хорошо знает свое дело, как детектив Нейт свое. Но человек она на удивление непрояснимый. А Нейт как инспектор Свидетеля терпеть не может непроясненность.

Кин живет в обществе тотального наблюдения, но умудряется оставаться непонятной. Будто свой характер, свое «я» она спрятала в голове так глубоко, что все ее внешние проявления ничем не выделяются, остаются невыразительными. Нейт видела ее невыразительно озабоченной, невыразительно оживленной, невыразительно сочувствующей. Она ее даже видела невыразительно флиртующей: легкие, как крылья бабочки, пальцы словно невзначай коснулись кожи и вызвали ответный вздох. Она легко может себе представить, как Кин невыразительно занимается любовью, может, настолько невыразительно, что потом и вспомнить нечего; о ней забудут, как только она закроет за собой дверь.

Лишь однажды Нейт видела, как Кин сделала что-то искренне, от всего сердца, так что на миг показался ее настоящий характер. Это случилось на новогоднем корпоративе для сотрудников Свидетеля. Все пришли с семьями, гудели и радостно растекались по снятому для этого случая помещению на Парк-Лейн, оформленному под альбом «Битлз». У стены застыл маленький мальчик в голубом плаще с капюшоном – несчастный и одинокий, между детским уголком, где показывали кино, и группками взрослых, рассевшихся на оранжевых пластиковых стульях и белых яйцеобразных креслах. У нее на глазах первый приступ отчаяния заставил мальчика скривить губы, вот-вот хлынут слезы.

Нейт обратилась к Системе с запросом о лучшей стратегии вмешательства, но увидела, как к нему подошла Кин – с жареной креветкой на палочке в одной руке и стаканом бурбона в другой – и опустилась на одно колено. Одним невероятно ловким движением она поставила на землю стакан и положила на него закуску, затем ее длинные пальцы сняли со стеклянного столика колоду карт. Повернувшись к ребенку, она пустила карты ручьем из одной руки в другую, а потом запустила их обратно, снизу вверх, будто обратила время вспять. Нейт ждала, что Кин предложит мальчику выбрать карту, а потом поняла, что та не станет этого делать. Представление ничего не требовало от целевой аудитории. Не было интерактивным. Это подарок. Мальчик сразу это понял и обрадовался. Между ними возник взаимный договор, и Кин добилась от него полного сотрудничества, даже не попросив об этом.

Кин выложила на полу змейку, которая вывернулась сперва в одну сторону, затем в другую, а потом смахнула карты рукой так, что они сложились в веер. Одно незаметное движение – и они будто испарились, а потом вдруг снова возникли, но уже в своей картонной упаковке, которую Кин вручила маленькому зрителю. Мальчик принял подарок, а Кин взамен получила от него какое-то признание – тайное желание, вопрос, старый кошмар – и в тот же миг его разрешила. Мальчик заулыбался и, не сказав спасибо, умчался обратно к другим, и на миг Кин казалась очень довольной. Выражение лица не изменилось, когда Нейт перехватила взгляд Кин, но все равно инспектор почувствовала, что настоящая женщина снова ушла на дно, и поняла, что не стоит упоминать о картах и мальчике, когда они столкнулись у фуршетного стола через несколько минут.

Кин непринужденно (и без приглашения) уселась у нее на диване, принесла невыразительную коробку шоколадных конфет среднего размера и фруктовый сок, который можно пить, пока уорент-офицер позаботится о том, чтобы инспектор не вернулась к работе раньше, чем следует.

– Со мной все в порядке, Пиппа, – повторяет Нейт.

– Я знаю, – улыбается Кин, прежде чем перейти к формальному опросу, которого Нейт и так ждала. Нет провалов в прошлое? Руки не дрожат? Нет галлюцинаций? Нет дезориентации, внезапных приступов горя, страхов? Не возникает жгучего и сильного желания отомстить?

Нет, нет, нет, нет и так далее.

Кин внимательно смотрит в лицо Нейт, пока та дает честные ответы на скучные вопросы, а затем решает, что этого довольно, ставит мокрую печать на подтверждении боеготовности инспектора и затевает пустой разговор о последних новостях. Поскольку злоключения самой Нейт заняли место последних новостей на нескольких крупных сайтах, оставалось обратиться к единственной теме, которая могла с ней соперничать, – обсудить билль о наблюдении. Кин, как и Нейт, хочет поддержать осторожный подход, но еще не приняла окончательного решения. Она говорит, слишком много вокруг шуму. Слишком много криков и мало мыслей. Возмущенная девушка из Лотиана написала искрометный текст, разносивший в пух и прах саму идею имплантатов. Он разошелся по социальным сетям вчера вечером, а утром вызвал серию решительных возражений от сторонников быстрейшего и полного введения процедуры, потому что, мол, это вопрос равного доступа всех граждан к развитию общества будущего. Кин отправляет первый текст на терминал Нейт, но к нему столько обращений, что частный сервер, где он хранится, упал, так что девушка стала жертвой своей нежданной славы. Кин говорит, что, наверное, стоит положить билль под сукно, пока не появится рабочий прототип и конкретный случай применения. Ведь даже Система не может заставить людей вести себя более рационально. Инспектор возражает. Так следует делать, даже если нам это не нравится.

На этом неприметная, но вполне узнаваемая проверка способности инспектора сосредоточиться, обдумать и сформулировать свои мысли закончилась, и Кин невыразительно попрощалась. У дверей она пожимает Нейт руку, и та, как всегда, вспоминает карточный трюк, прикасаясь к сухой коже ее ладони.

Только потом Нейт понимает, что солгала, точнее, слегка соврала, и непреднамеренно. Вспышка воспоминаний Бекеле в доме Дианы Хантер, в общем, не были галлюцинацией. И за провал в прошлое его, наверное, принять нельзя – просто внезапное и мощное воспроизведение имплантированной памяти. Обоняние ведь сильнее всего связано с механизмами памяти.

За четыре дня она просмотрела почти тридцать часов записей «Гномона». Тело кажется неудобным, где-то тесным, где-то слишком просторным. Одежда натирает. Ей нужно как следует отдохнуть, а потом снова браться за дело. Предельная усталость не должна отвлекать от работы.

Она тихонько вздыхает, думая о мужчине с собакой. О всех мужчинах с собаками.

Ничто не отвлекает ее от работы.

* * *

В те же допотопные времена, когда дом инспектора обзавелся своим бессонным неоновым украшением, у полицейских были специальные доски, на которых они закрепляли вырезки и фотографии, чтобы визуализировать ход расследования, причины и следствия, связи между проходившими по делу людьми. Нейт кажется, что такой способ предполагает линейное восприятие мотивов, затрудняет выражение многомерных и часто противоречивых извивов человеческой хитрости. Современные технологии, разумеется, улучшили его: у Нейт тоже есть такая доска, но изображение проецируется на белую оштукатуренную стену у нее дома, а вся информация содержится в Системе. Каждый отдельный документ можно найти в поиске и присвоить ему отметку; она может по своему желанию выбрать любую часть схемы и сделать ее вершиной дерева, чтобы все остальные перестроились, ответвились от главного побегами и спутанными пасмами скверных поступков. «Перевернуть дело с ног на голову» – старый совет любому сыщику, чье расследование зашло в тупик, но лишь недавно такая опция появилась в выпадающем меню.

Сейчас, кроме факта смерти Дианы Хантер под арестом и официальных документов, на стене Нейт приколот Лённрот – в красной рамочке, с меткой «опасен». Теперь она без какого-то порядка добавляет новые ключевые слова: «огненные судьи» и «огненный хребет», «проходить сквозь стены», «чертог Исиды» и «универсальный растворитель (алкагест)». Пусть Свидетель их свяжет, как сумеет.

Что он и делает, конечно, самым безупречным и тщательным образом. На левой части доски-стены появляются ссылки, написанные мелким шрифтом. Небрежным жестом она смахивает их в сторону, но потом вызывает обратно: что-то в псевдодвижении привлекло ее внимание. Нейт увеличивает текст и прокручивает примечания. Видела, видела, не важно, не важно, видела.

Вот. И в конце концов она оказалась настежь открыта машине, будто та нарезала ее личность на страницы, пришила их к хребту и начала перелистывать.

– Что это?

– Выдержка из записи допроса Дианы Хантер, – чопорно отвечает Свидетель.

– Просто потому, что в ней есть слово «хребет»?

– Релевантность растяжима.

Что правда, то правда. Нейт терпеливо ждет дальнейших разъяснений, но машина молчит. Инспектор еще некоторое время смотрит на текст, затем отодвигает его в сторону и вводит имена кардинальных персонажей воображаемого мира Дианы Хантер: Кириакос, Афинаида, Берихун Бекеле.

Подумав, она добавляет: стеганография, криптография, апокатастасис и катабасис. Вся структура немного двигается, будто пожимает плечами, но принципиально не меняется. Нейт пожимает плечами в ответ, почти с раздражением: «Нет, я тоже не знаю, что с ними делать. Не смотри на меня так».

Свидетель напоминает, что в больнице Нейт делала заметки, и она морщится. Как и полусонные ночные открытия, гениальные мысли, заброшенные в Систему из больничной палаты, бывают очень разной ценности. Она бросает:

– Воспроизвести.

И слышит собственный голос, хриплый и решительный. Голос сообщает ей, что стол Хантер тот же, который стоял на кухне Кириакоса. К тому же Бекеле нарисовал акулу, затем купленную Кириакосом, – еще одна связь между нарративами по слову «гномон». Акулу, которая съела фондовую биржу. Нейт вдруг приходит в голову, что, по крайней мере, Бекеле может оказаться исторически существовавшим персонажем. Она заставляет себя отдать вслух распоряжение:

– Берихун Бекеле, биография и работы, сравнение с нарративом Дианы Хантер.

Стена обновляется, на ней появляется изображение величавого чернокожего старика, работающего над картиной. Врезка, зернистая пленочная фотография – и действительно, его кожа исчезает в равномерно-темном пятне, – он же, но молодой, красивый, в рубашке из вызывающе яркого оранжевого шелка.

– Нарратив Хантер совпадает с известными фактами, – отвечает Свидетель. – Берихун Бекеле жил до создания Системы, поэтому архивных данных мало. В нарративе содержатся непроверяемые детали. Игра «При свидетеле», видимо, позднейшая вставка, призванная показать современную Систему в невыгодном свете. Провести анализ мелких различий?

– Нет.

Нейт нутром чует, что это кроличья нора, и воображает, как злорадствовала бы Хантер, узнай она, что инспектор, как Алиса, в нее провалилась. С другой стороны…

– Да, но не сейчас. Добавь в общий файл. Сообщи, если этот анализ получит высокую релевантность. А картина с акулой есть?

– Была. Она упоминается в каталоге наряду с другими его работами. Цифрового изображения нет.

Ну, по крайней мере, это правда – точнее, с хирургической точностью поправляет себя Нейт, в каталоге упомянута картина с таким названием, авторство приписано человеку с таким именем. Интересно, картины-призраки существуют?

– Попытайся найти изображение.

Машина не отвечает. Как всегда, когда Нейт недовольна работой машины, инспектор воображает, будто та обиделась и надулась. Но вместо извинений просто записывает «акула» в пустой части доски. Появляется связь со словом «криптография» с меткой исторической справки. Затем узор пунктирных линий дрожит, дергается, и Нейт думает, что вот-вот увидит абрис большой белой акулы, лениво проплывающей по яркой стене, а потом сет рухнет, и все ее файлы пропадут в никуда.

Инспектор саркастически морщится. В ванну она тоже больше не пойдет – от страха увидеть треугольный плавник хищника. Приплывшего, чтобы ее сожрать? Нет.

Нейт начинает сознательно облекать в слова родившиеся в ее голове образы. Спокойная объективность текста позволяет мыслям вернуться в привычную колею. Она водит стилусом по воздуху, позволяя Системе превращать каракули в аккуратное отображение ее почерка. Текст выглядит красиво; усовершенствованный шрифт создан на основе всех документов, которые она писала от руки.

1. Лённрот и Хантер связаны Огненным Хребтом и Огненными Судьями. Реальный и воображаемый миры не полностью разделены. В этом смысл? Или это доказывает сотрудничество? Может, Лённрот – просто посланник Дианы Хантер, или всё наоборот? Но Лённрот утверждает, что так же сбит с толку Дианой, как и сама Нейт.

Вторичные связи и ссылки возникают рядом с текстом, пронумерованные, соблазнительные. Но нет. Не сейчас.

2. Теперь уже нельзя отрицать, что Хантер обладала поразительными и необычными навыками. Ее защита от ментального допроса пугает своей эффективностью – даже или особенно, если она привела к ее смерти, – но и как доказательство подготовки, которой у нее не должно было быть. Она прошла подготовку тайно, что страшно, либо ее досье неполно, что еще страшнее.

3. По-прежнему тревожно появление слова «гномон» в названии. Это одна из ключевых точек в нарративах Дианы Хантер. И это же – видимо, случайно – название файла по расследованию обстоятельств ее смерти.

4. Надушенный Смит предполагает, что нарративы Хантер тем или иным образом представляют разные аспекты ее жизни. Как бы они ни были замаскированы и размыты, все эти истории – о ней. Возможно, частичное раскрытие также отвечает за успех ее стратегии: она не сопротивлялась желанию все рассказать о себе. Просто подчинялась ему так, что ответы невозможно понять. И еще.

5. Мьеликки Нейт до сих пор не получила ответ на главный вопрос, который ей поручили разъяснить: была ли Диана Хантер преступно убита. Сам этот вопрос рассыпался на три дополнительных: стала ли причиной смерти Дианы Хантер ее антигосударственная деятельность; если да, завершилась эта деятельность вместе с ее жизнью или продолжается до сих пор; в любом случае – каким образом ситуация дошла до того, что допрашиваемая умерла?

Она открывает стену и бесцельно бродит взглядом по ней в поисках незамеченных связей. Любопытная особенность интерфейса позволяет машине открыть облако возможных схождений, фокусируясь на данном объекте ровно столько, чтобы вызвать более глубокую оценку, а затем переходя по одной из связей, чтобы она тоже полностью раскрылась в концептуальном пространстве на стене. На миг у Нейт перехватывает дыхание: она видит, как внизу образуется треугольник и плывет налево и вверх – акула! – но затем фыркает, когда линии изгибаются и принимают другую форму. Распознавание образов часто врет. Никакая морская богиня-чудовище не сожрет ее файлы.

Боги и чудовища. Взгляд инспектора переходит к выносным примечаниям о римском синкретизме в той части стены, которая отведена под нарративы Дианы Хантер. Афинаиде приснилась ложная комната, затем обернувшаяся правдой, и человек в ней умер. Его принесли в жертву. Эта смерть привела все в движение. Нейт думает, и постоянное давление ее взгляда на данный пункт ослабляет связи между элементами, каждый из них становится самостоятельным центром примечаний, переносных значений и вероятных подтекстов. Несвязанные слова плавают по штукатурке как семена одуванчика. Нет, не принесли в жертву. Разорвали. Все разорвано.

Бедную бледную Анну выпотрошили.

В этом все дело? Это изначальный принцип лейтмотива? Неправильный вопрос. Здесь все многозначно. А это принцип? Инспектор открывает из папки «Входящие» историю болезни и начинает читать. Имя пациентки – Анна Магдалена, специализация – анализ рисков и вероятностей. Окончательный диагноз – редкая форма эпилепсии, при которой ее повседневная жизнь согласовывалась, но полностью не совпадала с тем, что могли бы переживать другие на ее месте, и которая время от времени вызывала судороги, проявляющиеся в приступах паранойи. За несколько секунд она переходила из совершенно спокойного состояния к невыносимому страху и обратно. Этот синдром не поддавался ни психотерапевтическому, ни лекарственному лечению: грубая физическая дисфункция в непредсказуемые моменты срабатывала у нее в мозгу и захватывала над ним власть. В конечном итоге это сказывалось и на ее физическом здоровье; резкие выбросы гормонов стресса в эндокринной системе привели к хронической тахикардии. Масштабы проблемы были выявлены, когда она пришла на нейрологическое дознание в приступе паранойяльного спазма, уверенная, что вывела на чистую воду преступный синдикат. Внезапное изменение в структуре ее мыслей означало, что прямое нейральное дознание сработает лишь на стадии ремиссии, когда она едва помнила свои мысли во время приступов. В фазе мании поток сигналов в мозгу перегружал заборный канал. Слишком много всего происходило. Врачи предположили, что часть данных – своего рода шум, будто у нее в голове ревет ветер, что вызывало отрицательный эмоциональный ответ, который затем перерос в паранойю.

Система предложила и в конце концов провела радикальное медицинское вмешательство, в ходе которого было частично отсечено мозолистое тело. Как ни странно, операция позволила женщине восстановиться, стать единой, но это, в свою очередь, вызвало качественные изменения личности и почти полную потерю памяти. Атипичность ее нейральных структур оказалась значительнее, чем кто-либо мог предполагать, поэтому операцию признали существенным провалом, хоть и полезным для науки. Пациентка фактически не выжила и не совсем умерла, но фундаментально изменилась притом, что жизнь не покидала ее тела. Одна личность умерла, другая родилась, и новый человек начал работать в Системе, стал продуктивным членом общества, но все равно. У Нейт на миг перехватило дыхание, она была почти готова увидеть лицо Дианы Хантер в прикрепленном файле, но не увидела. Худая женщина в реабилитационной палате; болезненно тонкая, жидкие волосы рассыпались по плечам, хмурый взгляд. Жанна д’Арк, думает Нейт и тут же спохватывается: сравнение пришло к ней рикошетом, отскочив от мученичества жертвы и смешав Анну Магдалену с Марией Магдалиной.

Бедная бледная Анна.

Назвала по имени.

– Они были знакомы?

– Данные о знакомстве отсутствуют.

– Проверь это, пожалуйста. Выясни, где сейчас Анна.

Инспектор медлит, а затем вытирает руки об этот вопрос, смахивает его, чтобы вновь возникла доска целиком. Совпадение имен настолько очевидное, что она даже не считает его значимым, но мысли все равно бегут по этому пути, и Нейт готова их простить. Нужно идти туда, куда ведет дело, следовать за потоком информации. Мир всегда порождает истину.

– Расскажи мне о внучке.

– Аннабель Бекеле, разработчик программного обеспечения, создатель нескольких важных онлайн-сред. Как уже было отмечено, нет никаких данных об игре, описанной в нарративе Дианы Хантер.

Пауза.

– Все нарративы по-своему правдоподобны в контексте. Степень их исторической достоверности сложно установить. Тем не менее, если в распоряжении Дианы Хантер не было уникального исторического архива, следует заключить, что история Афинаиды – художественный вымысел. Наверняка эта память не может быть истинной, имплантированной из записи настоящей личности в сознание Хантер. По очевидным причинам.

Потому что эта запись была бы возрастом в тысячи лет. Но образы чрезвычайно реальные. Инспектор вздрагивает, чувствует на языке горечь желчи. Она раньше любила мед.

Больше не любит.

Тогда, может быть, это воспоминания самой Дианы Хантер, просто пропущенные через искажающую линзу? Афинаида, библиотекарша, свободомыслящая, несомненно, могла бы стать ее маской; Бекеле, старик, который оглядывается на события бурной жизни, а теперь вновь оказался в кризисной ситуации; Кириакос… нет, тут что-то другое. Избранник богини. Орудие разрушения. Может, это намеки? Улики? Или ложный след, который должен увести ее глубже в лабиринт?

В котором – как обещает реклама – есть как минимум одно чудовище.

Может, Хантер была невероятной иностранной шпионкой? Или в самих нарративах содержится нечто ценное? Что, если Диану Хантер подставили, и это способ коммуникации между двумя врагами внутри Системы? Может, ее смерть – аналог павшего мула, в животе которого треснул пакет с героином? Если так, в чем суть послания? Как оно спрятано? Насколько оно глубокое и сложное – страница текста? Если сложное, можно выяснить: сложность сама себя выдает. Если это лишь число, ссылка на набор пронумерованных инструкций, без ключа его выявить не удастся.

Стеганография повсюду. Но вы спустились на круги своя.

Нейт произносит это вслух.

– Йейтс, – шепчет Свидетель из компьютера в другой комнате. – «В каморку сердца, лавочку старья» [22]. Впрочем, в оригинале «пора вернуться», а не «но вы спустились».

Ей приятно думать, что Лённрот неточно процитировал стихотворение. Вот тебе, злодей! Неправильное цитирование классических строк напрочь разрушает весь твой преступный замысел! На этом наш непобедимый следственный движок тебя и подловил.

Инспектор хмуро смотрит на свое полупрозрачное отражение в оконном стекле.

Регно Лённрот – первое указание на то, что дело ей досталось совсем не простое. Человек, который набрался смелости напасть на инспектора Свидетеля, но при этом, согласно записи с камер, не входил в дом и не выходил из него, однако был там, а теперь его нет. Зачем явился Лённрот? Чтобы добиться от Нейт пристального внимания? Какая ему выгода? Свидетель ведь – не человек на посту. Его не отвлечешь мелочами, он не проглядит что-нибудь важное лишь потому, что ищет нечто иное.

Из всех забегаловок всех городов во всем мире, зачем, зачем, зачем тебе нужно было оказаться именно в этой?

На вершине той же горы есть другая деревня, и в ней брадобрей бреет всех мужчин, которые не бреются сами, – и только их. Бреет он себя или нет?

Ей хочется выпалить: «Ты мне скажи». Но в том-то и суть. Хантер уже никому ничего не скажет, но умудряется оставаться невыносимо разговорчивой.

* * *

У инспектора опять болит спина, узел под правой лопаткой будто пронзила ледяная игла. Она безвольно сгорбилась. Ей нужны еда и отдых, но она не хочет ни того, ни другого.

Нейт идет на компромисс и принимает душ. В процессе оказывается, что она хочет только бесконечно долго стоять под струями горячей воды, которые ласкают больную спину, будто дружески поглаживают. В последнее время в ее жизни остро не хватало таких поглаживаний, а Нейт ничуть не более защищена от физического одиночества, чем другие.

Она вспоминает человека с собакой: непреувеличенный треугольник торса под пальто. Наверное, у него изящные руки. Ей не нравятся толстые пальцы, квадратные ногти. Она любит руки, которые говорят об упущенной карьере скрипача, сильные, как у скульптора. Исходя из этого убеждения, она экспериментировала со скрипачами и скульпторами, но без особого успеха.

Нейт позволяет себе узнать его имя – Джонатан. Хорошо. Сложные и необычные имена вызывают у нее своего рода уныние, что, наверное, обусловлено ее собственным – финско-египетского происхождения. А вот Джонатан – это хорошо. Второго имени нет, фамилия – Джонс. Милая сердцу скука. С семиотической точки зрения, Джонатан Джонс – человек среди множества других. Его индивидуальность, уникальность должна родиться из него самого, а не из фокусов со словами. Очень хорошо. Ей хочется поискать фотографии его рук, но Нейт этого не делает. Если они обыкновенные, она разочаруется, а если необычные – повысит планку ожиданий. Нет.

Некоторое время Нейт просто лениво вспоминает его выразительный профиль, но вскоре, к своему изумлению, замечает, что с хитрецой размышляет, а хороший ли массажист выйдет из Оливера Смита. Он крепко сбит, невысок, но есть в нем некоторая алчная телесность, которую трудно не заметить. И хорошо ухоженные ногти. Сколько ему лет на самом деле? Или тело у него такое же безвременное, как и лицо?

Этот вопрос настолько возмутительный, что Нейт решительно выходит из душевой кабинки и гневно смотрит на нее, будто шланг и лейка виноваты в том, что у нее в голове появились такие мысли. Дверь в коридор открыта, и холодный воздух касается ее ног, так что по ним бегут мурашки.

Массажист?

Смит?

Нейт дрожит от холода и продолжает внутренний допрос. Она находит его привлекательным? Нет, не физически. Она его хочет? Нет. Она даже прикасаться к нему не хочет. Нет особого желания. Ей не нравится даже мысль о том, чтобы оказаться с ним рядом. Однако его образ не выходит из головы.

Значит, когнитивная привлекательность? Некое интеллектуальное сродство, подавляющее низшие инстинкты? Нет, вряд ли. То, как он себя подает, его имидж ей совершенно неинтересны. Он идет по миру с ленцой и чувством власти, таким сильным, что ей оно кажется почти зловещим. Но все равно Нейт почему-то чувствует, что он внимательный, хороший собеседник, и где-то в глубине есть человек, который ей понравится. Он рад помочь. Она хочет снова его увидеть.

Это неправильная мысль, даже более неуместная, чем заимствованные воспоминания Дианы Хантер. Впрочем, он ведь написал флажок «прекрасно». Это круто. Может, он написал и другие утилиты, которыми она пользуется.

Думая, насколько это было бы забавно и насколько типично для столь запутанного дела, она заворачивается в полотенце и возвращается в комнату. Остановившись у стола, вызывает список авторов кинесического анализатора Свидетеля. Совместный проект в постоянной разработке. В списке текущих проектных менеджеров Нейт видит его имя.

Теперь это уже не забавно.

Сукин сын.

Во время встречи он не говорил с ней и точно не был объектом дознания. Он все время говорил с алгоритмом, играл на нем, как на дешевой скрипке, а тот, в свою очередь, говорил ей то, что Смит приказал.

Более того, он использовал на ней алгоритм. Разыгрывал ее. Идеальное поведение, идеальные позы. Идеальная иллюзия сотрудничества. Если бы он слегка не переборщил – Нейт подозревает, что гордыня завела его слишком далеко, – и не попытался заставить ее полюбить его, восхищаться им, она бы, наверное, ничего не заметила.

Сукин сын.

Нейт твердым шагом направляется в гостиную и снова выводит на стену доску, добавляет имя Смита в список подозреваемых и понимает – слишком поздно, – что Дорожный траст тоже фигурирует в нарративах Дианы Хантер. Да она с ума сошла. Это последствия избиения или огромного потока и разнообразия информации? Либо оба фактора вместе – в этом суть? Спрятать лист среди деревьев? Или – что еще хуже, но менее интересно – он воспользовался кинесическим анализатором лишь для того, чтобы уложить ее в постель? Для этого он его и разработал?

Сукин сын.

Если Смит здесь замешан, если нарративы Дианы Хантер не просто камуфляж, но суть, послание в той же степени, что и носитель, нужно досмотреть как можно скорее. Нейт садится за стол и закрывает глаза, прижимает к синякам пульты, чтобы продолжить распаковывать запись допроса у себя в голове.

Переход мгновенный, даже немного вывернутый, будто она прыгнула в прохладную воду бассейна, чтобы остыть, а приземлилась на доску, горячую и сухую. Чувство неправильное, вкус неправильный. Неправильный. Неправильный, неправильный, неправильный. Хантер, но не Хантер, и сердце бьется слишком часто, а теперь она не может вырваться из сна, не может его прекратить.

Неправильно. Не может.

Неправильно.

* * *

– Что-то тут неправильно…

– Еще как, твою мать, может, она еще… черт!

– Все плохо…

– Диана? Вы меня слышите?

– Да не слышит она! Она же без сознания…

– Откуда ты знаешь, что она слышит? Бесполезный тупица…

Что за блядство тут происходит?

На стене напротив я вижу слова:

QUID IPSA ACTUALIS FORNICATIO GERITUR? [23]

Где я?

UBI SUM? [24]

QUAM EGO HUC? [25]

CUM EX HAC MENSA EXSURGAM, O MISERUM NOTHI, TIBI FACIAMQUE NOVUM ANUM. ADHUC NOVACULA MEAM PORTO.[26]

Латынь? Откуда здесь латынь, да еще с такими ошибками? Техникам это тоже не нравится, совсем не нравится. Мой мозг выключается. Наверное, вкачали мне слишком большую дозу, хотя, может, это просто помехи у меня в мозгу или инсульт. Я хочу им сказать, что никакой это не инсульт, у меня в голове – джинн, проклятый невозможный монстр, который убил Сципиона, сожрал его.

Все плохо, да?

У меня такое чувство, что открываются новые горизонты. Конечно, насколько мы знаем, никто до сих пор не умирал в машине, хотя, вероятно, это вранье, потому что у них на этот случай есть инструкция. Появляется реанимационная тележка. Будто открылась волшебная дверь, и все жившие когда-либо врачи бросились меня спасать.

Кажется, я думаю двумя параллельными потоками. Все происходит дважды. Со мной и с ней. На экране старого черно-белого телевизора я вижу Ричарда Фейнмана. Он рассказывает о том, как мы считаем про себя. Вы видите числа или слышите их? Но в то же время я вижу, как джинн, Гномон, выбирается из стен Чертога Исиды, как краб из норы…

SCIO TE, SPIRITUM. SCIO TE, DE MILLE OCULOS. SCIO TE.[27]

Воет сирена. Бегут доктора. Вот было бы здорово, если бы они так же заботились о моем разуме, как заботятся о теле. Но увы. Я в последнее время довольно много об этом думала и пришла к выводу, что врач, который берется лечить жертву пыток, но не выступает против них, – говнюк. Более того, у него нет ни интеллектуальной, ни профессиональной совести. Лишь фундаментальное право человека, и это право на личную безопасность, физическую или умственную. Остальное зависит от уровня общества, в котором ты существуешь, – пища, жилье, доступ к широкополосному интернету: это вторично. Всего одно право неоспоримо – если ты, конечно, признаёшь хоть какие-то права – то, что проводит нерушимую границу по кожному покрову и гласит, что это все внутри – дело самого человека и ничье больше. Право не свидетельствовать в суде против себя, право на жизнь, право на свободу от рабства, свобода совести и вероисповедания, свобода слова и право не быть жертвой пыток – все это лишь подпункты следующего простого утверждения: я – это я, и я – не ваша. Если ты вообще веришь в права, не можешь этого отрицать. Это первично. Без этого права других просто не существует.

Вот почему доктора, которые пытаются спасти мне жизнь, – трусливые, лицемерные говнюки, и я покажу, насколько их ненавижу, если представится возможность.

Что, удивлены? Какая-то я злобная, да? Перегибаю палку? Может, мне выбирать выражения? Просто обнимемся и забудем обиды. Вероятно, мне нужно лишь внятно объяснить свою позицию и рассказать им, каково это – быть мной.

Ага, это я уже слышала, и не раз.

Попробуйте полежать под препаратами на столе, пока команда техников лезет в мозги железными щупами, чтобы высосать оттуда мечты и грезы, а если там найдут нечто, что им не понравится, исправят и улучшат, чтобы ты стала свободной – и такой же, как они. Попробуйте быть мной.

EGO ME, NON EGO ISTE TUUS.[28]

– Господи, опять эта ебаная латынь? Это что, афазия?

Свидетель заботится о вашей защите. Сотрудники Свидетеля всегда будут проявлять уважение к вам и вашим потребностям. Всё, как в рекламном буклете.

– Не знаю, никогда такого не видел.

Но вот пришел кто-то новый.

– Заткнитесь оба. Это не важно. Готовьте ретрактор тромбов. Ее мозг сам с собой не может договориться.

Если бы я могла пошевелиться, я бы с вами как следует договорилась. Я – Афинаида Карфагенская и знаю, каково иметь дело с такими говнюками.

Постой, так меня зовут, да?

Вот черт. Думаю… Думаю…

Не думаю.

Кто-то говорит:

– Остановка сердца.

* * *

– Вы меня слышите? Миссис Хантер, вы меня слышите? Диана?

– Мы знакомы?

– Нет, похоже, что нет. Система меня убеждает, что не слышите.

Система. Ха!

– Да, я знаю, что вы против всего этого. С другой стороны, вы живы. Скажу прямо, вы заставили нас поволноваться. Мы здесь никак не можем допустить, чтобы человек умер под нашим надзором. Так нельзя. Санитары были бы вами очень недовольны. Что ж. Здравствуйте. Сегодня я буду заниматься вашим лечением.

Лечением-мучением.

– Да. Ладно, начнем.

Это ловушка.

– Да, система распознавания образов у вас работает несколько преувеличенно. Почти на уровне теории заговора. Вы что, думаете о высадке людей на Луне?

Не смешно это. Не смешно.

– Вы находите мой юмор неуместным? Может, вы и правы. Давайте-ка я кое-что исправлю… вот так. Вы по-прежнему думаете, что мы знакомы?

Ой… Нет. Глупость.

– Вовсе нет. Биологическая ошибка. К сожалению, ваш мозг сейчас плохо соображает. Мы работаем над тем, чтобы это исправить, и быстро приведем вас в порядок. Так что соберитесь. Шизоидная природа вашего мышления влияет на мозг, понимаете? Понимаете, что я говорю?

Да. Биологическая поломка. Ты трудишься, я сама себя собираю, все хорошо. Спать хочу, сейчас спать, потом собираться.

– Нет, к сожалению, вам нужно еще некоторое время бодрствовать. Вам предстоит работа. Сейчас Система компенсирует последствия транзиторного ишемического приступа. Это почти инсульт, ключевое различие в слове «транзиторная», которое на данном этапе скорее надежда, а не точный диагноз. Мы ее обошли, сейчас информацию между двумя живыми частями вашего мозга передает маленькое хитрое устройство, но нужно, чтобы вы много думали, поэтому нам кажется, что вам лучше бодрствовать. Потом, если повезет, мы возместим ущерб и заставим ткани снова выполнять прежнюю функцию.

Ловушка. Ловушка дознания.

– О боже. Да, я понимаю, что вы были настроены крайне негативно. Не волнуйтесь, вы очень скоро сможете поспать. Осталось совсем чуть-чуть. Техники мне сказали, что вы говорили на латыни во время приступа. Сейчас можете поговорить?

Нет. Сейчас нет. Учила латынь в школе. Но с тех пор – нет.

– Да, я так и думал. В литературе описаны подобные случаи. Очень интересно. Как я понимаю, латынь ваша была цветистой и изобретательной, но не то чтобы на сто процентов правильной, с исторической точки зрения. Нет, говорить не нужно, просто попробуйте поднять руки. Не выходит. М-м. Ладно, поработаем над этим.

Паралич?

– Нет-нет. Просто временные трудности. Ваш мозг сейчас всему учится заново. Неделя, может, чуть больше. А через несколько месяцев снова будете отлично играть в пинг-понг.

Глупая игра.

– Да ну, что вы. Совсем глупая?

Лыжи.

– Вот и хорошо. Думайте о лыжах, давайте поработаем ножками. Мы быстро вернем вас в строй.

Допрос окончен.

– Что? Нет, к сожалению. Увы, дознание продолжится, раз уж мы стабилизировали ваше состояние. Скоро начнут. К несчастью, я ничего не могу с этим поделать.

Не разберу. Ты плохой или хороший. Видно, плохой.

– Вы мне нравитесь, Диана. Я лишь делаю то, что считаю наилучшим. Теперь, прежде чем я вам позволю уснуть, давайте еще разок попробуем поднять руки? Упритесь палкой в снег для поворота – или так уже не делают на современных параболических лыжах?

Но со мной что-то происходит – или снова происходит. Я вижу, как слова вылетают у него изо рта, вижу написанными, а не слышу. «Параболических» вылетает сразу с графиком, и математика касается меня, точно рука. Я ее чувствую, понимаю тригонометрию так, как вы понимаете запах жареного мяса. Мне не нужен карандаш. Я могу языком проводить расчеты. Неимоверно сложные. Неимоверно. Больно, будто пытаешься открыть рот пошире, и уголки начинают кровить. Пожалуйста, не говорите слово «Вселенная». Я не хочу…

Блин.

«Вселенная» – большое слово. Оно просто не помещается у меня в голове, у меня во рту. Нужно его выпустить, и я говорю, но говорю на языке Бога; бесконечный поток слогов, которые я не могу удержать. Пророчество или неделимая, неотвратимая истина: ФА ЛА ГА ПА НА МА ДА ДИ ДО НО ШО МО МИ МАЙ ЗАЙ ЛО ФА ФО ФА ФА ФО ГО ГИ ГИ ГО. Это заклятье, алхимия, и она трансмутирует мир. Это апокатастасис, и он несет тьму, ведет Эреб в землю людей, и акулы плавают в нем и в моей крови, а я – тысячи, я – ФА ЛА ФА РО ДЖО ДЖИ ДЖО.

Добрый доктор, который ублюдок, грязно ругается, и его выражения тут же обрастают примечаниями, висящими в ночи.

ФА ЛА РО ДЖО ДЖИ. Глоссолалия, не более того, и в бутылке, слишком мелкой для нее. Но потом, слава богам, мир трансмутируется.

* * *

Вселенная сжимается в крошечную точку, едва заметную, я ее смахиваю с рукава и оглядываю сад. Я вижу пчел в азалиях, но не слышу гудения. Они даже не двигаются, пока я сама не двигаюсь, будто мы синхронизированы с ними, как на катушке старого пленочного кино. Вперед – назад. Вперед – назад. Я в памяти.

Называлось это место Бёртон, точнее, мы его так называли, потому что надо же было его как-то называть. Есть английское выражение «двинуть в Бёртон». Оно означает упасть и разбиться, или просто пропасть. Никто не знает, почему оно именно это значит. Идиома просто появилась где-то в середине ХХ века. Никаких объяснений нет. И никто не знает, почему оно вдруг разлетелось и оказалось у всех на устах. Нет Первого Применения, нет «джерримендеринга». Вчера оно ничего не значило, сегодня – в словаре. Но теперь его уже не услышишь: как другие старые слова вроде «липа» или «шузы». Оно существует лишь потому, что мы говорим, что оно существует. Как и сам Бёртон.

Для начала они нам выдали Ричарда Фейнмана, математика. Он заметил – среди прочих своих потрясающих открытий, – что разные люди считают по-разному. Одни шепчут себе под нос, но не говорят, другие видят цифры. Тех, кто шепчет, можно отвлечь словами, особенно если кричать другие цифры, но это никак не трогало визуалов. Они могут поддерживать разговор и продолжать считать.

Мы начали с того, что овладели техникой, которая была нам не свойственна. Потом нас учили прослеживать два разных потока чисел, а затем мы научились считать, пользуясь другими чувствами: вкусом, запахом, осязанием – даже чувством равновесия. Какое на ощупь число 55? Как оно пахнет? Я знаю ответы, но вам они ничего не скажут.

Научившись удерживать сразу пять потоков чисел, мы взялись за по-настоящему экстремальные штуки: контролируемые сновидения в бодрствующем состоянии и избирательную архитектуру множественной личности, камуфляж сознания. Мы проживали символы, загадки, герменевтические круги и физиологические парадоксы. Мы узнали: чтобы обмануть машину, не нужно быть идеальным обманщиком; достаточно просто поверить, что все – обман. Если мир – ненастоящий, и все, что мы видим, – симуляция или игра, выдумки, которые мы к ней пришиваем, ничем не отличаются от воспринимаемых нами через органы чувств. И это правда: огромное количество свидетельств указывает на то, что мы живем внутри компьютера. Любая вселенная, способная поддерживать технологически развитую жизнь, скорее всего, рано или поздно там окажется. Любая технологическая цивилизация разработает модели и в сравнительно короткий срок сможет замоделировать все, что может ожидать увидеть в жизни населяющий одну планету вид. В таком случае симуляция быстро дойдет до появления в ней симуляционных компьютеров, способных таким же образом моделировать все это и так далее, до бесконечности, ограниченной лишь счетными мощностями компьютера.

Это может показаться строгим ограничением, но мощности по сей день удваиваются каждые 12–18 месяцев, и удвоение куда удивительнее, чем кажется людям. В одной легенде китайский император проиграл престол крестьянину, потому что согласился в случае проигрыша выплатить ему одно рисовое зернышко на первой клетке шахматной доски, а затем удваивать число на каждой следующей, пока не закончится доска. На последней клетке его долг составлял восемнадцать с половиной миллионов триллионов зерен. Почти невозможно вообразить способности машин настолько мощнее тех, что у нас есть сегодня, но думаю, можно смело принять, что они способны поддерживать довольно много симуляций нашего мира.

Таким образом, вероятность того, что мы живем в первоначальной вселенной, ничтожна, и со значительной вероятностью мы находимся от нее как минимум в нескольких шагах. Все, что вы знаете, и все, что вы когда-либо видели или переживали, – скорее всего, не то, чем кажется. Самое тревожное в этой картине: кто-то (или даже все), кого ты знаешь, может оказаться аватарой кого-то с более высокого уровня существования и он может знать, что ты – лишь фигурка в игре, что ты выдуманный, а он – настоящий. Может, этим объясняется твое чувство несбывшегося и нереализованных возможностей: ты и вправду неполон, ты – просто полуавтономное отражение чего-то большего. И да, если так, что это говорит о больших созданиях в ином измерении? Будут они тайно воспроизводить истину, которую знают о себе? Как матрешки, одна в другой, пока самая крохотная не обхватит самую большую и все не начнется сначала? Кто в ком живет и кто кем управляет?

Все – не то, чем кажется.

Когда ты себя в этом убедишь, когда поверишь, проживешь это не как забавный парадокс, а как истину, настолько же самоочевидную, насколько очевидна древесина паркета или вкус слюны; никакой механический детектор лжи тебя не поймает. Не сможет, потому что ты не лжешь. Невозможно лгать, если все – ненастоящее.

Семеро не справились и попали в больницу. Всего в группе нас было двенадцать, так что это хороший результат.

От чисел мы перешли к алфавитам, затем – к символам; учились хранить информацию так, чтобы сознательно о ней не знать. Мы строили дворцы памяти и разрушали их, а развалины становились рамками для наших зашифрованных посланий. В то же время нас тренировали, учили, как одному драться против шестерых и задать жару, измотать, а потом победить; как втроем драться против более сильного и лучше экипированного противника. Во время боя нужно тренировать и сознание, обрабатывать одновременно схватку и другую информацию. Тренер задавал вопросы, мы выкрикивали ответы, цитаты и зашифрованные послания, которые придумывали на ходу, а другой ученик должен был их тут же расшифровать. В случае провала страдали оба. В случае успеха наградой становилась новая задачка, более трудная, и более тяжелые физические упражнения, более хитрые боевые приемы. И все это время требовалось поддерживать в уме не одну, а целых три истории прикрытия, не путать их и не выдать ни одного правдивого факта о себе, даже самоочевидных вещей вроде цвета глаз и кожи или сведений о том, сколько людей в комнате или сколько пальцев показывает тренер.

Из трех сотен учеников и двадцати тренеров к концу года я показала самые лучшие результаты. Нет ничего, с чем я не справилась бы. Я могу заставить свой мозг выделывать такое, чего не может никто. Могу даже, как выяснилось, довести себя до смерти.

Ох, Роберт. Я на тебя так злилась, а ты на меня. И вот до чего дошло, все плохо.

ФА ЛА ДЖО РИ ДЖИ ДЖО ДЖА.

ФА ЛА.

ФА.

А.

А.

А.

А.

* * *

Нейт выронила пульты и лежит на полу. Они висят на проводах, покачиваясь над ее лицом. Она чувствует вкус инсульта, ощущает его крен, растворение «Я», когда мозг дал осечку и часть его умерла. Когда она провалилась сначала в историю, затем в физические чувства записи.

Хантер провалилась.

– Черт, – шепчет она и чуть не плачет от радости, поскольку говорит это по-английски.

Она вспоминает, как чувствовала выключение мозга, не только теряла самосознание, но видела, как в один миг текст превращался в чепуху. Раствориться во всестирающей вспышке, словно рвота или оргазм, пересозданные чудовищем. Она все еще чувствует.

Система записи и воспроизведения дознаний не была предназначена для таких крайностей. Никогда не испытывалась в подобных условиях.

Она боится, что стала калекой.

Сломалась.

Сгорела.

Инспектор запускает базовый неврологический тест, проходит его за пять минут под руководством Системы, ждет результата. Через секунду Система сообщает ей, что всё в порядке. Ей так не кажется. Она чувствует себя одурманенной или взбитой как яйцо, когда в голове всё вверх тормашками. Результаты теста навсегда останутся в ее личном файле. Ну что ж: должное усердие, забота о собственном психологическом здоровье в ходе расследования. Это вполне согласуется с ее характером. Потом приходит рекурсивная мысль: а то, что она вообще об этом задумалась, не делает ее похожей на Диану Хантер?

Но отпечаток инсульта блекнет, чувство распада уходит, сменяется благодарностью и каким-то извращенным ощущением предательства. Диана Хантер ушла по тропе, той ужасной и жуткой дороге, а Нейт ее бросила и вернулась, оставила в темноте одну.

Она не шевелится, пытается понять, может ли ходить. Может ли говорить. Вдруг она потеряла что-то, незаметное для теста? Или, наоборот, как у Хантер, что-то очевидное? Имя или способности к дедукции. Хуже того, Нейт чувствует, что знает Диану Хантер, не просто факты ее биографии, но ее саму; знает эту женщину так, как собственное тело и мысли. Знает ее, как старого друга или старое кресло, будто они давным-давно знакомы. Заимствованное знание. Краденое. Куда определяются такие вещи, когда они оторваны? Выдрали у владельца и как-то сохранили, митохондриальные данные в несущем сигнале выгорели в ней из-за потрясения, из-за того, что она стала свидетелем инсульта Дианы?

При свидетеле. Слишком много уровней, сейчас не разобраться.

Свидетельство из первых рук, изнутри. Это свидетельство или уже личный опыт?

Но мы все меняемся, постоянно, с каждым прожитым мигом. Женщина, которая проснется завтра утром, уже не та, что проснулась вчера, хоть они и связаны причинно-следственными нитями. Друг от друга их отделяет событие.

Инспектор поднимается – очень медленно, ожидая, что подведут мышцы или странный, приобретенный лабиринтит все повернет под другим углом. Но ничего не чувствует. Только всепоглощающее чувство облегчения: она в последнюю секунду отступила от воронки, которая иначе засосала бы ее.

Нейт обходит дом, называя каждый предмет. На кухне перечисляет содержимое всех ящиков по памяти, прежде чем открыть их, затем проверяет совпадения по записи Свидетеля. Она делает ошибки. Это нормально. Главное, что слова соответствуют предметам, дикция внятная, она не заикается. Главное, что руки, ноги, хребет не разучились двигаться, легкие дышат, а глаза следят. Она может читать.

Завершая круг, она называет свое любимое мягкое кресло и стопку непрочитанных журналов на столике, а затем позволяет себе задуматься о произошедшем, обработать его. В песке сверкнуло золото, правда о Диане Хантер и ее обучении. Правда – или еще одна выдумка.

– Бёртон, – говорит она вслух. – Реферировать.

– Городок на берегу реки Трент известен пивом. Таль. Ричард Френсис Бёртон, путешественник, переводчик. Ричард Уолтер Дженкинс, псевдоним Бёртон, актер. «Пойти в Бёртон» – идиома со значением умереть, исчезнуть.

– Бёртон как место для обучения спецагентов, подрывная деятельность. Возможно, прозвище.

– Нет совпадений.

Она указывает на доску:

– Перекрестные ссылки.

Стена приходит в движение, бурлящий водоворот связей. Нейт настроила ее так, чтобы машина показывала случайную выборку из работы Свидетеля на доступной человеку скорости. Результат красивый, иногда глубокий, но не репрезентативный. Вскоре движение замедляется.

– В реке Трент когда-то якобы видели акулу. Новость получила широкое распространение в СМИ, но биологи утверждают, что такое явление крайне маловероятно. Других неизвестных вам значительных связей не выявлено.

Она фыркает:

– Ладно. А сомнительные связи?

Снова короткая пауза – и опять Нейт кажется, что Свидетель обиделся или оскорбился. Но когда его голос снова звучит, интонации неизменны.

– Карл Лэдброк, 1983–2040, сыграл роль Элиаса Лённрота в биографическом фильме (в британском прокате фильм назывался «Эпика», выпущен «Boxlight Malibu» в 2039-м). Прежде он играл Пифагора в романтической комедии «Земля крутится вокруг солнца» («Kino-Enlai», 2022). Название, присвоенное файлу расследования обстоятельств смерти Дианы Хантер, «ГНОМОН». В одной из сцен этого фильма эрекцию Лэдброка невыгодным образом сравнивает с угольником геометра или гномоном героиня, которую играет Сара Ндибе, родившаяся в Бёртоне на реке Трент в 1999-м. Отзывы фильм получил не лучшие, но собрал кассу в Бразилии и в Китае, таким образом финансово состоялся. Хотите следовать дальше по этой линии?

Нет. Нейт ищет не это. Но она уверена, что Диана Хантер сама училась или ее учили чему-то подобному так, как она описала, довела свой мозг и его функции до опасного предела, чтобы одолеть машину.

Ну теперь скажи это. Хантер одолела машину.

Нейт молчит, и вскоре Свидетель приходит к выводу, что она задумалась и забылась.

– Хотите следовать дальше по этой линии?

– Нет, – отвечает Нейт, потому что это абсурд.

А потом почти говорит «да».

Затем она надевает пальто и выходит на улицу, предоставив машине самой догадаться, куда она идет, и все подготовить.

* * *

Где-то между Пикадилли и Гауэр-стрит, сидя в застрявшем в пробке даблдекере, – у Оливера Смита сегодня явно не лучший день – от нечего делать она набирает номер, который боится набрать.

– Табмен?

– Ну, это мой телефон, милая, а нам номерами меняться не разрешается вроде?

– Это я.

Табмен не отвечает. Наверное, не может придумать ничего более бессмысленного, чем представиться.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-то пострадал от записи?

– В смысле? Получил физическую травму? Точно нет. Их иногда шатает, если они слишком сильно уйдут в записи с темной стороны. Каждый год нам приходится разбираться с идиотами, которые лезут смотреть записи пациентов с глубокими психическими расстройствами. Четыре года назад была шумиха про одного слепого, который выработал у себя что-то вроде эхолокации. Молодые да ранние решили, что это даст им супергеройские силы. Эротическая составляющая тоже нравилась; вроде бы у него там все очень крепко стояло. Придурки, – добавляет Табмен, кратко резюмируя свое мнение об университетах и их выпускниках.

– И что с ними происходит?

– Да ничего, в конечном итоге. Проспятся, и всё. Некоторым нужно, чтобы их обняла мамочка и дала таблеточку аспирина. Кстати, это я. Так что кончай вилять и выкладывай, в чем дело.

– У нее был инсульт. Наверное. Я… я была не готова.

– Ого. Жестко. Да. Наверное, было ужасно. Но это не значит, что у тебя тоже был инсульт, и все такое.

– Не значит.

– Если ты пошла в театр, а там Юлия Цезаря зарезали…

– Знаю. Но тут переживание чуть более непосредственное, чем в первом ряду перед сценой.

– От первого лица, да. Вроде компьютерных игр, где на планету валят пришельцы, а у тебя из оружия лишь консервный нож. Но только и всего, Мьеликки. Ты теперь всегда будешь иначе смотреть на тех, у кого случился инсульт, потому что знаешь отчасти, что они пережили, но все равно ты – наблюдатель. На самом деле ты знаешь только, что чувствует человек, у которого не было инсульта, переживший опыт чужого инсульта. Никакого кровоизлияния у тебя в мозгу не случилось. Бывает, что люди потом страдают от ПТСР. Тебе это не грозит.

– Почему?

– Потому что ты из другого теста. Ты из того теста, что просто выправишься, а потом будешь долго волноваться, что все значит.

Это правда.

– Как лучше себе помочь?

Табмен с шумом выпускает воздух:

– Ужраться вдрабадан – вот мой совет.

– А поможет?

– Не очень. Но когда похмелье выветрится, память потускнеет, и ты уже не сможешь сказать, что и отчего.

– Нет, без меня.

– Как хочешь.

– Можно мне снова использовать запись? Не обязательно ждать? Это срочное дело.

– Не лучший выбор, но твое дело – твои кошмары.

– С кошмарами я разберусь.

– Ну ладно.

– Но опасности нет. Настоящей опасности.

– Ну, кроме рака мозга, ясное дело.

– Да пошел ты, Табмен.

– Всегда пожалуйста, инспектор.

* * *

Через тридцать минут на лестничной клетке D Королевского колледжа инспектор прижимается спиной к стене и поднимает руку с электрошокером. Фигура в черном, белое лицо, темная копна волос, спускается навстречу, – очки обводят ее ярко-алым и маркируют как «ВЕРОЯТНО, ОПАСЕН». Слишком мал ростом для Лённрота, похож на Адольфа Гитлера, но не совсем. Он смотрит на Нейт. Губы слишком широкие, слишком тонкие усы щеточкой, а потом у Адольфа открывается рот – он увидел электрошокер в руке.

– Мать! – взвизгивает Адольф, прикрывая лицо руками. – Мать твою, не стреляй! Мать!

Свидетель допускает, что, похоже, угроза минимальна. Нейт раздраженно прячет шокер в кобуру.

– Студенты же, – ворчит она, обращаясь к машине. – У тебя что, нет специальных контекстных настроек для студентов?

– Мать твою, – повторяет Адольф, на этот раз уже с нотками обвинения в голосе.

– Следите за выражениями, мистер Дин, – провозглашает женский голос сверху, глубокий, но явно довольный. – Я говорила, что вы перестарались. Входите, инспектор, и оставьте мистера Дина вкушать полезнейший урок о вреде идиотизма. Маркус!

Судя по всему, так зовут Адольфа, и да – теперь и в очках появилась надпись «Маркус Джеймс Дин», чьи родители явно не очень справились со своей ролью, хотя он, наверное, со временем образумится.

– Маркус, бога ради, наденьте хотя бы шляпу. Если продолжите держать ее в руках, с вами это будет происходить постоянно!

Адольф возмущенно поднимает предмет, который держал в левой руке – несколько секунд назад он был помечен как «вероятное оружие», а теперь оказался старым котелком, – и надевает его на голову. Свидетель мигает в очках, меняет оценку культурных отсылок: «Чаплин, Чарльз».

– Поверить не могу, – ворчит Нейт, хотя сама не знает, обращается она к Маркусу Дину или к машине.

– Входите, – повторяет Чейз Пахт.

* * *

Она грузная, широкая и мудрая, у нее пневматическое тело и сильные ноги, привыкшие к долгим походам в Альпы. Сразу за дверью висит фотография, где она позирует с настоящим горным козлом.

– Входите. Слишком холодно, чтобы через порог пожимать руки, да и мои русские коллеги с ума бы сошли от такого. Это очень плохая примета в России – как, впрочем, и все остальное. Вы курите? Они просто кипят, когда я прикуриваю от свечки, а я это постоянно делаю, потому что мне так нравится.

– Прикуривать от свечки? Или смотреть, как они кипятятся? – уточняет инспектор.

– Ха! И то и другое. А ты молодчина. Меня зовут Чейз. Вообще-то должно читаться «шэз», это по-французски значит «стул». Судя по всему, вскоре после того, как наша семья перебралась в Марсель, мы зарабатывали на жизнь тем, что строгали деревяшки и делали неудобную мебель. Я точно знаю, что неудобную, – сидела на ней: одни углы и выступы! Мне нравится так представляться, людям нужно знать, что их ждет.

А ждет их, похоже, многое. Рядом с Чейз Пахт, у которой столько ученых степеней и званий, что она их все отбросила и представляется просто именем, себя можно чувствовать только студенткой. Даже коллеги на кафедре наверняка проваливаются в эту роль.

– Работка у вас сейчас не простая, как я понимаю, – говорит Пахт, искоса поглядывая на Нейт.

– Да. Непростая.

Они уже вошли во внутреннее святилище – обитую деревянными панелями комнату, тусклую от неимоверного количества книг и бумаг и, если честно, из-за старого, но рабочего системного терминала в углу, – и ориентированную на камин (так наверняка и задумывал архитектор), будто гладиаторская арена с ковриком в центре.

– Ну, садитесь и выкладывайте, – говорит Пахт. – Вы отменили все мои занятия сегодня и даже встречу с куратором, за что я безмерно благодарна – весь факультет дрожит от волнения, надеются, что я джин в носках перевозила, так что упекут меня в каталажку и надолго. В общем, я сегодня раздразнила буржуазию, можно и работой заняться.

Нейт усаживается, не сразу находит удобное положение в тяжелом деревянном кресле – единственном в комнате, кроме кресла Пахт, больше похожем на трон. Пахт кивает:

– Очень хорошо. Нет страха задержки, поза сильная. Отлично. Мы поладим.

– Кто это был на лестнице?

В разговоре с Пахт Свидетель рекомендует говорить нелинейно. Будто инспектор сама этого не поняла. Она видит, что Пахт заметила ее выбор и решила не комментировать. Все для нее обросло примечаниями; если их озвучивать, до дела никогда не дойдешь.

– Маркус? Безвредный идиот. Точнее, не совсем безвредный: он пытается поднять шум и скандал. Политическое устремление, как говорят. Цель – выбить вас из привычной колеи мысли, изменить способ, которым ваш мозг обрабатывает информацию, и заставить присмотреться к ней внимательнее. Особенно обратить внимание на различия между машинным семиотическим анализом и человеческим опознанием и реакцией. – Она фыркает. – Чего он, нужно признать, добился на лестнице. В обоих случаях – и вашем, и его – вряд ли он отдает себе отчет в том, что его собственные мысли так же формализованы, как и у остальных. На данный момент официальное оправдание – билль о наблюдении. Хотя я заметила, что переодевание для него – излюбленный выбор во многих вопросах.

– Он за или против?

– Ну что вы, ничего столь бинарного. Его беспокоит недостаток критической мысли среди пролов. Сам он, конечно, не говорит «пролы», но именно это имеет в виду: люмпен-пролетариат, погибель революционеров. Им просто плевать на то, что, по его мнению, должно их интересовать. Не могу передать, насколько это его оскорбляет, – и по какой-то причине, связанной с тенденциозным чтением Эриха Фромма, он вообразил, что справиться с недостатком внимания можно взрывом – семиотическим, конечно. Поэтому – шум и скандал, как вы заметили, хотя на этот раз вышло не так много шума и скандала. Честно говоря, даже я вынуждена признать, что он не идиот. Чрезвычайно трудно добиться того, чего он добился.

– А чего он добился?

– Ну, он ведь обманул Систему, верно? Это модно сейчас среди сорвиголов на факультете – и я не могу удержаться, чтобы не отметить, как удивительно, что у нас вообще есть сорвиголовы, – о чем бишь я? Ах да: это мода. Они обратили внимание на то, что Система маркирует культурные отсылки в одежде, и выяснили, поиграв с ней немного, что есть небольшая серая зона, где можно одеться, например, Чарли Чаплином из «Великого диктатора», тогда Система потеряет один уровень отсылок и придет к ошибочным заключениям. Теперь они выискивают образы, которые люди прочитывали бы как вполне невинные, а Система помечала красными флажками, чтобы показать, что машинное понимание несовершенно. Впрочем, это все знают, так что занятие довольно бессмысленное, хотя некоторые проказы получаются довольно яркими. Я им, конечно, потворствую.

– Конечно?

– О да. Тут требуется рвение, тщательная работа по сбору данных, внимательное прочтение подтекстов в доминантных социальных течениях и отличное знание возрастной и демографической составляющей в семиотическом восприятии. Намного полезнее, чем писание рефератов. Это курсовая, которую они сами себе назначили, а значит, у меня будет больше времени отдохнуть, не переставая при этом обучать студентов так, чтобы они получали высшие баллы на выпускных экзаменах.

– И факультет не в восторге.

– Не поверите, но вы правы! Об этом-то я и не подумала. Божечки, нужно, наверное, написать в деканат записку с извинениями. Вы бы в него выстрелили?

– Возможно. Я его прочла как Гитлера.

– Верно. Отметим: повышенная бдительность может еще больше сократить серую зону. Паранойя ее, разумеется, совсем закрывает. Ну, электрошокер, по крайней мере. Думаю, это его тоже многому бы научило. Не любите Чаплина?

– Наоборот.

Бесконечными зимними вечерами после школы она смотрела его фильмы, положив голову на плечо отцу. Нейт помнит его запах – от отца пахло собаками, одеколоном и шерстью. Как давно это было. На миг перед ее внутренним взором встает его лицо, доброта и тонкие морщины, но затем исчезает. Из ниоткуда накатывает сильное чувство и тоже пропадает, так что Нейт на миг замирает. Пахт, кажется, ничего не заметила.

– Тогда скажем просто, что денек у вас выдался не лучший. Или белое лицо в черном костюме для вас означает что-то другое? Ой. Простите. Вижу, что означает – надеюсь, клоунов вы не боитесь? Не боитесь. Давайте выпьем чаю, инспектор, и вы мне расскажете, что вам нужно.

Нейт стряхивает с себя внезапные воспоминания. По сути, она здесь именно из-за Маркуса Джеймса Дина. Надушенный джентльмен по фамилии Смит уехал до четверга, так что Нейт пришла за другим экспертным мнением. В любом случае она хотела бы услышать разные точки зрения, чтобы их сравнить. Свидетель дал ответ на старинный вопрос, quis custodiet [29], но, как выяснилось, его способности в оценке знаков и выводов весьма ограничены.

Пахт заваривает чай. Судя по всему, есть неписаное правило: во время этого занятия с ней нельзя разговаривать. Наконец ее тонкие руки наливают чай в рифленые раскрашенные викторианские чашки.

– Итак, – говорит Пахт, раскуривая трубку, – я полагаю, теперь вы лучше понимаете, о чем хотите меня спросить.

Инспектору нравится Чейз Пахт. Похоже, дурные привычки укрепили ее, а не предали. Курение – как бы его ни модифицировала наука – штука вредная, как, впрочем, и красное вино, виски или сэндвичи с беконом, но именно их, как утверждает Чейз Пахт, она любит inter alia [30]. По ее собственной оценке, предпочтения таковы: бары с громкой музыкой; споры и гуманитарные науки; молодые люди, которые с ней в шутку флиртуют; женщины любого возраста, которые не ревнуют, если их перещеголяет дама, внешне похожая на пивной бочонок. В уголках ее глаз скопилось столько тонких, похожих на птичьи лапки морщинок, что можно вообразить стаю ворон.

Нейт подготовила целый список, но сейчас, повинуясь интуиции, задает неожиданный вопрос, который беспокоил с момента, когда Шенд познакомил ее с суевериями фанатов Хантер.

– Можно ли закодировать человека в текст? Записать его в книгу?

Чего бы ни ждала Чейз Пахт, но явно не этого. Сперва она щурится, будто собирается отмахнуться от идеи, затем широко раскрывает глаза, когда в ее голове отрицание сталкивается с невольным стремлением обдумать, как бы это осуществить. Нейт едва не рассмеялась, глядя, как порывы вмешиваются в чужие мысли.

Интересно, я тоже так выгляжу, когда работаю над делом?

Если знать, как это бывает, можно проследить все этапы. Вот-вот, в любой момент. Пахт хмурится, когда волны первого взрыва запускают у нее в голове цепную реакцию.

– Нет, – наконец говорит она. – Нет. Но…

Она покачивает головой и плечами, выгибая хребет так, словно изображает весы.

– Но?

Пахт взмахивает руками:

– Но… ничего. Представьте, что вы посадили в мастерской хитроумного механика и дали ему задание: собрать из подручных средств швейную машинку. А когда он закончил, добавили, что нужно сделать часы. Он собрал их из швейной машинки и других дополнительных деталей, но необходимо, чтобы машинка работала, хоть и стала часами. Когда он справился и с этой задачей, вы сказали, что еще нужна печка и водокачка, а также автоматическая доилка. И все они должны быть собраны из швейной машинки или часов, и все должны работать. Понятно? Теперь представьте, что вы этим занимались десять тысяч лет, пока у вас не получился целый город взаимосвязанных автоматов, и где-то внутри по-прежнему работает швейная машинка, с которой все началось, а потом кто-то пришел и сообщил, что хочет все это упаковать в баул. Даже в наперсток! Нет.

– Но.

В голосе Пахт по-прежнему скрывается намек на «но» – академическое упрямство ученого, столкнувшегося с проблемой на своем поле.

– Ладно. Но. Но я полагаю, что можно воспринять тон – не человека, но личность, – как стихи. Поэзия – дробовик, нацеленный на наши общие переживания, и есть надежда, что дробь поразит такую часть цели, что мы все получим огромный блок информации, закодированный ссылками и метафорами примерно похожим образом. Возникнет единство между поэтом и читателем. – Она вскидывает руку. – Мне всегда хотелось снять коннектом с группы подопытных субъектов до и после чтения стихотворения. А еще лучше – держать их порознь, но организовать совершенно одинаковые условия жизни на неделю, а потом заставить прочесть роман. Проверить, насколько он их изменит. Какое значение будет иметь, хороший это роман или плохой? Насколько постоянными окажутся изменения? Книга навсегда включится в коннектом или сработает, как камень, брошенный в пруд, – всплеск, круги по воде и канул в будничное дерьмо, которое правит всеми нами?

Пах фыркает.

– Если отнять первую картину от второй, – замечает Нейт, – у вас останется коннектом книги в сознании читателя.

Пахт вздрагивает.

– Насколько это вообще имеет смысл, – говорит она, – да, останется. Как одиночный кадр из фильма. Даже несколько кадров, наверное, из важных, поворотных моментов, которые позволяют мозгу восстановить течение сюжета. И прежде чем вы спросите, да, я полагаю, можно сгенерировать, по меньшей мере, костяк текста по коннектому человека.

– Лекало.

– С помощью которого удастся произвести нарратив, который будет настолько этим человеком, насколько возможно. То есть – в незначительной степени. Да, – в глазах Пахт на миг вспыхивает огонь первопроходца. – Но куда интереснее и куда более опасно и незаконно было бы узнать, возможно ли создать такое лекало для текста, который тронет широкую аудиторию и приведет коннектомы читателей ближе к желаемой форме. Не загрузить человека в книгу, но повторить его в умах тех, кто прочтет текст.

– Это манипуляция выбором.

Использование больших данных и тонких нюансов, чтобы влиять на политические решения: попытка влиять на политический процесс с помощью осознанных манипуляций с когнитивными ограничениями человеческого разума. На этом построены почти все меню в ресторанах, и, даже зная, как они устроены, посетители все равно подпадают под влияние: стейк или лобстер всегда невообразимо дороги. Когда вы от них отказались, менее дорогое рагу кажется отличным выбором, и якобы сэкономленные деньги вы просаживаете на напитки. Та же история с платными подписками и акциями два в одном. Но в политическом смысле Система оставляет за собой право карать за такие выходки, рассматривая их как нечто среднее между мошенничеством и государственной изменой.

– Это передовая нейролингвистическая бихевиористская психотопология, – отрезает Пахт. – Я вас не назову фараоном, а вы меня не зовите манипулятором. Да. Восхитительная идея, – в частности, восхитительная своей невозможностью.

Мысль о том, что книга-призрак может завладеть ее рассудком, кажется Нейт не восхитительной, а ужасной.

– Невозможностью?

– Для всего, кроме самых широких утверждений: любите добро, ненавидьте зло. У всех изначально похожие кучи мусора, из которых нужно построить город, но люди подходят к этому делу очень по-разному. Я полагаю, что так можно было бы повлиять на одного человека, но не на массы. Да и влияние быстро рассеялось бы. Гипотеза о камне в дерьмовом пруду на самом деле правильная. Наши умы – не мраморные статуи, а походные костры, на которых в костяных горшках кипит пинта-другая жидкой грязи. В общем… как бы это ни было любопытно, вряд ли вы пришли сюда с этим вопросом.

Нейт согласно кивает головой. Да.

– У меня вагон знаков. Мне нужно понять, что они значат.

– Вы ошиблись дверью.

Инспектор ждет.

– Скучная вы, – фыркает Пахт. – Я-то думала, вы сейчас взбеситесь.

– Нет.

– Понятно. Попробую иначе. Я могу рассказать вам вероятное значение, но, если знаки не очевидные, это будут догадки. На такую интерпретацию и жизни не всегда хватает. Скорее целое поколение должно потратить свои жизни. Я полагаю, ваши знаки неким образом связаны?

– Это мне и нужно узнать.

– Я имела в виду – связаны через автора или контекст.

– Да. Они все из материалов одного дознания.

Пахт поднимает взгляд:

– Ага. И под «дознанием» в данном случае мы подразумеваем непосредственное нейровмешательство. С пылу с жару из мозжечка. Это моя давняя охотничья территория, как вам наверняка известно.

– Да.

– Ладно, выкатывайте жмурика.

Инспектор улыбается:

– Вы читаете дешевые романы.

Чейз Пахт приосанивается:

– Детективы! Разумеется, читаю. Это моя работа.

– И вам они нравятся.

– Мой личный эмоциональный отклик значения не имеет.

– Но ведь нравятся, – Нейт почему-то раздражена, то ли самим фактом пристрастия, то ли уклончивым ответом.

Пахт поднимает руки – туше!

– Не просто нравятся, я их обожаю. Обожаю за дешевый треш, роковых женщин и бесстыдно живой секс. Обожаю за насилие, моральную низость, абсолютное деление на добро и зло во Вселенной, которая якобы выстроена на полутонах серого. Обожаю за ясность знаковой системы и богатый набор архетипов и маркеров. Дешевые детективы были вектором для Эко, плащом для Чандлера, мягкой подушкой для Вирджинии Вулф, распашонкой для «Неуютной фермы» Стеллы Гиббонс, феей-крестной для Дорис Лессинг и Уильяма Гибсона. Масскульт – ключ к дверям не только Фрейда и Юнга, но даже Барта, который все украл у Итало Кальвино, но по этой дорожке давайте не пойдем, а то до ночи не вернемся обратно. Да, инспектор, надевайте наручники – я задрот! Говорите, и я стану вам оракулом.

И со все нарастающей уверенностью, прерываясь лишь на краткие иллюстрации, показанные на экране терминала Пахт, Мьеликки Нейт говорит.

* * *

– Отличненько, – говорит Пахт, выслушав всё. – Allons-y.

Она закрывает глаза и отрывает ручку от желтого блокнота, в котором делала заметки по ходу рассказа.

– Мне не нужно говорить, что тут все очень непросто, да?

– Не нужно.

– Хорошо.

Пахт встает и идет к книжному шкафу – инспектор уже готова рассматривать этот предмет мебели в качестве символа академического авторитета и, как следствие, инструмент психологического запугивания самых лихих студентов Пахт – и снимает с полки тонкий том без суперобложки. Шаги у нее тяжелые, но бесшумные.

– Давайте я не буду делать вид, что не понимаю, о чьем допросе мы говорим?

Инспектор вздыхает, затем кивает.

– И вы, несомненно, ищете ее книги. Нет, не радуйтесь, это не ее, точнее, не совсем. Это критический анализ. Лучшее, что мне удалось найти.

– Вы ее поклонница?

– Я книжник, – огрызается Пахт, – как и она сама… Но и поклонница тоже. Я ей не раз писала, просила разъяснений. Ответа не получила. Загадка при жизни, как, судя по всему, и после смерти. Но вот послушайте:

«Все города у Хантер – один город. Двери всех домов ведут на улицу, которая – все улицы. Мостовая выглядит, с одной стороны, как асфальт, с другой – как известняковые плиты; все дороги – русла, каналы или реки, поэтому она может перемещаться из Лондона в Бостон или Амстердам так же легко, как перепрыгивать с числа восемь на двенадцать. Осмелев, можно покинуть знакомые белые европейские поселения и оказаться в Каире или где-то в Киргизии, Сантьяго-де-лас-Вегасе или Аддис-Абебе. Путь в тысячу миль не начинается с первого шага, он и есть один шаг. Человечество существует в унитарном городском пространстве, чьи законы могут разниться, а инфраструктура – требовать больше или меньше времени, чтобы соединить в привычном пространстве одну его часть с другой, но в этих произведениях таких трудностей не возникает, и умозрительная истина становится реальностью. Читатель и, как следствие, de facto главный герой, переходит из комнаты в комнату, не преодолевая разделяющего их пространства, потому что его не существует. Жизнь предстает цепью кинематографических монтажных пропусков, и мы не ждем в гостиной, не скучаем, просто оказываемся в следующей сцене. Место и время в мире – как и в самом акте чтения – понятия условные, мнения о них могут отличаться. Будто Вильгельм Райх – узник проходит сквозь стены. В «Quaerendo» читательница, в современности названная убийцей мистером Труппом, добровольно оказывается вместе с рассказчицей в тюрьме, выстроенной Безумным Картографом в далеком будущем, и ждет суда, который провели сотни лет назад Пять Кардиналов, готовивших заговор против Римской империи. Возможно, любой день – это 14 июня 1986 года, когда мир ближе всего подошел к тотальной ядерной войне. Возможно, бомбы все-таки упали на землю, и выплеск энергии полностью стер само понятие времени, так что мы существуем в постоянном исключении из правил физики, которые с таким рвением выстраиваем.

В доступной мне реальности, где наблюдение преодолевает стены самого разума, личность бежит и стремится существовать в физической локали. Если это невозможно сделать в действительности, это делается символически и психологически. Мы локализуем себя вне тел, в речи и в искусстве, становимся более чем одной локалью, которую можно заключить под стражу: находим спасение, растворяясь и рассеиваясь пылью, из которой собираемся в каждом акте сознательного взаимодействия с другими, – как материя, говорят, существует в виде точки столкновения частиц. Мы избегаем заразной психопатической деиндивидуализации, лишь принимая иное определение индивидуальности. В то же время все более онтологическая наука говорит нам, что видимый мир столь же реален, как и воображаемые: Вселенная – не то, чем кажется на нашем неуклюжем макроньютоновском уровне. Являемся ли мы сами только симуляциями? Что вообще значит этот вопрос? Чем информационная модель квантового мира отличается от квантового мира, сотканного из информации? В то время как правительство предпринимает шаги, призванные дать ему контроль над нашими мыслями, свобода устремляется в будущее, где даже физическая реальность не описывается законами; где высеченное в камне ничуть не долговечнее снов или узоров на воде. Чтобы спастись от фашизма, ставшего внутренним, мы принимаем внешний, бесконечно текучий мир, где свергнута тирания реальности.

Естественное следствие заключается в том, что книга не закончена, пока ее не прочтут. Писание не завершается, пока сказанное не перейдет с материальных страниц, дающих ему телесное бытие, в другое сознание, где оно разожжет мысли и впечатления: цельное понимание того, что это значит, разгоревшееся в ином уме в результате акта эротического либо империалистического, но в любом случае – чудесного. Мы становимся друг другом. Чернила на бумаге – замерзшая материя другой личности, снимок самости в грибной споре, которая только и ждет часа ожить в одолженном мышлении, оформиться мыслью в нас, из нас, родиться через нас. Если все города – один город, не значит ли это, что все личности – одна личность? И если так, кто это?»

Инспектор хватается за предпоследние строки.

– Одолженное мышление.

Пахт кивает:

– Да. Я бы не стала вам это читать, если бы вы не задали свой удивительный вопрос. Очень неожиданно. И приятно. Вы идете по ее стопам, по крайней мере, частично. Молодец.

– Но остальное…

– Нет, – соглашается Пахт. – Это может значить что угодно. Думаю, это часть ответа. Информация настолько плотная и специфичная, что становится поэтичной и полной аллюзий. Запутывание как форма индоктринации. То, что разгадали, вы неизбежно должны встроить в себя, даже если отвергаете это. Она заставляет нас увидеть мир своими глазами, чтобы понять, что она говорит. Теперь это можно доказать научно, но Франкфуртская школа начала это делать по наитию еще в 1940-е годы, хотя они сосредоточились на том, чтобы вызывать возмущение, и куда меньше – на поэзии. Падите на колени и молите Бога о Бодрийяре. Видимо, нужен француз, чтобы заявить, мол, если нечто является воображаемым и непостижимым, оно должно еще и доставлять удовольствие. Вы теперь понимаете, почему она на всех производит такое глубокое впечатление.

– Она?

– Автор книги не указан, что для меня – ярчайшее свидетельство того, что Хантер сама ее написала. Автор пишет о собственных книгах, которых никто иной не может ни найти, ни прочесть, имеет в виду, что они закончены, жили какое-то время, но затем прекратили свое существование в том смысле, о котором она говорит. Понимаете? Может, она сама скупила весь тираж и уничтожила его. Может, некоторые ее книги никогда не существовали, а она заставила мир поверить, что они были, – разжигала реакции без самих книг и творила бестелесное сознание. Не надо меня цитировать. Это сейчас горячо обсуждается в моем кругу, и все тратят слишком много времени на препарирование того, что говорят другие, потому что у нас нет текстов, о них нельзя говорить. Отсканируйте, если хотите. Увы, это небольшой обзор – крупный шрифт. Само издание я не упущу из виду. Мне понадобилось семь лет, чтобы его найти, и то пришлось бороться с одним итальянским коллекционером, утверждавшим, будто он первым его увидел. Совершенно позорная сцена.

– А он увидел его первым? – уточнила Нейт.

– Да, – ответила Пахт. – Но я изо всех сил ущипнула его за внутреннюю сторону бедра и расплатилась, пока он верещал. Не могу его винить – думаю, это чрезвычайно болезненно: у меня тогда были длинные ногти. – Она пожимает плечами. – Если вернуться к прозе, в первой части ваши допросные нарративы представляют собой историю о правде и лжи. Кто-то все время лжет. Кто-то всегда говорит правду. Иногда это делает один и тот же человек, одновременно. Обман становится реальностью. Всюду кукушки подкладывают яйца в гнезда других людей. Я полагаю, ваша подозреваемая была не в восторге от процесса дознания?

– Вовсе не была.

– Это и понятно. Злобная старая корова, тут ничего не попишешь.

Подобная характеристика от Чейз Пахт подразумевает такое астрономическое упрямство, о котором и думать страшно. Нейт строго напоминает себе, что нужно сосредоточиться на старой женщине. Той, что сидит напротив. Пахт тем временем продолжает:

– Огонь и алхимия. Трансмутация, превращение одного в другое. Ничто не является только собой, или, иначе, все вещи суть одна. Смерть – это трансформация, и мы видим ее во множестве форм приносящей изменения. Судите сами. Намек на Фауста, но нам предлагают Орфея и его катабасис. Поток жизни нарушен, все застыло, замерло до того момента, когда сможет продолжиться. Мед означает вечность, но пчелы, по старой легенде, рождаются из мертвых тел. Симуляция, претендующая на истинность, выше прочих симуляций.

– И выше реальности.

– Да. Если принимать за данность, что такая вещь существует. Может, внизу лишь черепахи, и нижняя черепаха стоит на спине верхней.

Инспектор отмахивается от такого предложения погрузиться в экзистенциальные сомнения:

– Не все циклично и замкнуто в круг.

– Да, – соглашается Пахт. – Единственная неподвижная точка – Чертог Исиды. Архимедова точка опоры: место, где все может стать настоящим, реальным – или, быть может, там назначаются приоритеты реальностям. Афинаида может воскресить своего сына из мертвых. Разбитая ваза может сложиться обратно, мир – вернуться к целостности. Алкагест – всему ответ, это Святой Грааль: Универсальный Растворитель, который исцелит все невзгоды и даст обычному смертному силу судить богов и приказывать чудовищам. В схождении скрыто обетование нового начала. Чертог Исиды – не столько место, сколько обстоятельство. Опасное, как и положено Часовне Грааля. Тут необходима жертва.

– Символически говоря, – слова Кириакоса непрошеными сорвались с языка Нейт.

– Да почему все так говорят? Да, символически говоря. Меня в школе всегда выводили из себя монахини, утверждавшие, будто современная теология признает, что Сотворение мира заняло больше семи дней, и это все символизм. Почему? Почему же? Может, миллиарды лет астрофизической и биохимической эволюции – так выглядят изнутри семь дней Бога. Или, если угодно, велика вероятность, что базовая единица нашей Вселенной – информация. Значение столь же фундаментально, сколь и материя.

Глаза Пахт скрываются под кустистыми бровями – профессор хмурится. Нейт не пугается, но задает следующий вопрос, словно идет по списку, почти так, будто начала скучать. Пусть ровный тон послужит напоминанием, что она не первокурсница.

– Как бы вы действовали? В процедурной?

Чейз Пахт морщится. Может, ровный тон прозвучал для нее оглушительным криком? Или она просто не привыкла к тому, что с ней спорят – даже молча? Профессор кивает, затем некоторое время обдумывает вопрос – само по себе это указывает на его зашкаливающую сложность.

– Я бы сказала: ладно. Если ты так хочешь, пусть. Это нарративная блокада. Ее уже пробовали применять – куда с меньшим уровнем сложности. Ты рассказываешь себе истории до тех пор, пока они не станут почти такими же реальными, как твоя настоящая жизнь, и ты не вплетаешь их в память так, чтобы машина не смогла их отличить. Это не работает. Умно, спору нет: можно даже не пытаться прикоснуться к реальности, просто строить стену грез. Мы знаем, что она ненастоящая, потому что наш пациент явственным образом не двухтысячелетний алхимик, по крайней мере, я бы сказала, что это вряд ли, но это ничем нам не помогает. Так что я подыграла бы. Пусть история закончится. Рано или поздно это произойдет, и у нас всплывет настоящий человек.

– Наши специалисты так и поступили.

– И ничего не получилось, потому что история просто текла и текла.

– Вы этого ждали?

– До некоторой степени. Если бы сама такое задумала, я предвидела бы подобный исход и сделала бы так, чтобы сам факт подглядывания вызывал продолжение нарратива. Взгляд наблюдателя порождает начальную точку, и, пока идет допрос, продолжается и история. Своего рода петля обратной связи, создающая функциональную бесконечность: куда ни глянь, всюду еще история. Этого можно добиться с опытом, как, например, узнавать, что тебе снится сон. Но самое сложное, что в ходе допроса машина будет восстанавливать нейропластическую архитектуру, а не ломать ее. Это изматывает. Да.

– Да.

– Так что я… что бы я сделала, если бы занималась этим дознанием и увидела, что переждать не удается? Я попробовала бы сделать отдельные сюжетные линии неубедительными. Подтолкнула бы к тому, чтобы они стали мучительными, печальными или страшными. Запрудила бы их.

– Запрудила?

– Я не совсем это имела в виду. Я повысила бы уровень совпадений. Вы сталкивались бы с одними и теми же людьми, пока это не стало бы абсурдом. Цель – обрушить нарративы обратно в начало, к настоящей личности. Недостаток ее конструкции неизбежен – все эти истории обязаны вращаться вокруг одной точки: ее самой. Из собственной головы не убежишь. Схождение, Чертог, Алкагест… это ответ, решение. Она сама рассказывает нам, как можно победить, а потом строит все так, чтобы мы не смогли действовать, исходя из полученной информации. Возможно, если бы нарративы стали неправдоподобными по собственным меркам, сопротивляться стало бы сложнее, – поэтому они все в определенной степени фантастичны. Магическое мышление дает ей пластичность, которой не дал бы неореализм. В конечном итоге схождение произойдет, только если она сама того захочет или если у нее не будет другой альтернативы. Вы никаких признаков ее самой не замечали?

– Проблески. Она должна быть без сознания, но бодрствует.

– Да, само собой. Она держит открытый зонт при штормовом ветре. И вот мой следующий шаг на месте дознавателя: я подбросила бы ей что-нибудь. Новый нарратив, который соберет другие вместе. Если все правильно сделать, она даже не заметит, что это не ее творение. Особенно в стрессовой ситуации – сознание подхватило бы его. Если она в этом деле хороша, просто вплетет новую нить в узор, который вышивает, не осознавая угрозы. Она разорвалась на части: хочет собраться, хочет вернуться обратно! Ну и композиционно должна быть коллизия, синтетическая настолько же, насколько оригинальная. Но авторы обожают все присваивать. Так что вам придется подстегивать свой нарратив, чтобы он остался вашим. Надеяться пробраться внутрь ее творения и прибрать его к рукам, прежде чем она присвоит вашу историю.

– Кукушка.

– Да. Контрнарратив. Возможно, он уже есть в вашей записи.

– Значит, если кто-то это уже сделал…

– Если это сделано хорошо, вам будет нелегко узнать, какие нити изначально принадлежат ей, а какие – группе дознания. Никак не узнать. Если бы вы могли это сказать с уверенностью, она бы тоже смогла.

– Но она может заподозрить.

– Да. Появятся образы диверсии, обмана.

В голове Дианы Хантер находился троянский конь, и вопреки всему она об этом знала, о да. Инспектор набирает полную грудь воздуха и загоняет его под диафрагму: перезагрузка черепного нерва. Тошнота отступает.

– Да, – повторяет Пахт. – Если она дошла до этой точки, могла бы предвидеть и такой ход. Могла бы выделить под него место, надеяться парировать этот удар. Чем легче сознание принимает дополнительную нить, тем быстрее она присваивается.

И тем быстрее перегруженный разум Дианы Хантер развалится на части. Тем меньше времени до того, как она умрет. Когнитивное истощение – арифметическая прогрессия? Или геометрическая? Сколько часов жизни ей стоил бы еще один нарратив?

– Зачем она это сделала?

– Вы меня спрашиваете?

– Я спрашиваю, нет ли указаний на это в знаках.

– Ха. Все-таки вы решили сделать из меня гаруспика, чтобы читать истину по ее кишкам.

Мы обе это делаем. Но Нейт не говорит этого вслух. Она просто ждет. Пахт прикрывает глаза, сводит пальцы пирамидкой, будто ищет ответы в неровностях собственной кожи.

– Это все отвод глаз, наперсточничество. Сплошное мошенничество с обеих сторон. Какой бы наперсток ни выбрал дознаватель, он окажется неправильным, но можно заставить ее играть снова и снова, пока она не ошибется. Она принимает эти условия. Более того, хочет, чтобы ее узнали.

– Почему?

– Вы хотите знать, почему я в этом убеждена? Потому что она подбрасывает вам улики. Если бы она хотела лишь заблокировать дознание, нарративы могли быть куда менее связными. Им не требуется быть глубокими или осмысленными. Просто дымовая завеса. Спам в почтовом ящике. Реклама крема для ног. Бесконечное обыденное дерьмо, понимаете? Но они богатые. По меньшей мере она хочет во всех красках показать, какой невообразимый акт вандализма – сама попытка забраться ей в голову. «Смотрите, – говорит она, – вот дворец разума, который вы обратили в руины». М-м-м?

– Да.

– Итак: улики и подсказки. Есть два пути вывести ее на чистую воду. В одном она падет под напором дознавателей, и тогда она проиграла, выдаст все, что знает. В другом кусочки сложатся так, чтобы получилось послание. Мы должны считать, что оно скрыто в нарративах. Вы видите не просто художника или банкира, а грани самой этой женщины. Они – не обычная дымовая завеса для отвода глаз, это информация. Человеческий глаз – человеческое сознание – фиксирует отношения, а не объекты. Ящерка на ветке – лист, пока не шевельнется. Мы – такие существа, что во всем видим сознательные паттерны, похожие на наши собственные. Даже там, где их близко нет – в тучах или узорах на воде. Когда все части правильно расположены относительно друг друга, происходит схождение, и все открывается.

– В Чертоге Исиды?

– Да. Символически. Или на самом деле.

– Но чего она хотела добиться?

В этих словах звучит такая неприкрытая боль, что Пахт резко открывает глаза.

– О! – почти с нежностью вздыхает она. – Конечно. Само собой. Вы не были бы человеком, если бы не испытали сочувствия. Она соткала эти истории так, чтобы они вызывали сочувствие. Вы с ней хотите одного и того же, но по-разному. Вы хотите узнать ее тайны и секреты, она хочет вам их раскрыть – разница лишь в том, что она не желает, чтобы вы узнали ее как текст; ей нужно, чтобы вы увидели мир ее глазами. «В конечном итоге, – говорит она вам, – чтобы разгадать меня, нужно стать похожей на меня».

– Она ошибается.

Пахт поджимает губы, как врач, который только что поставил диагноз и видит типичную реакцию на него.

– Это классика. В поисках Грааля вы должны в это верить, потому что ваше странствие еще не завершилось.

– А я странствую?

– Река жизни остановилась. Только Алкагест может это исправить – совершенное решение и растворение, выпитое из чаши исцеления. Она должна помазать рыцаря, который добудет чашу и вызовет обновление всей земли.

– Я думала, она и есть рыцарь. Она ведь спускается в нижний мир.

Пахт опять качает головой из стороны в сторону.

– Рыцарей может быть много. Или много рыцарей в разное время. Представьте себе игру в музыкальные стулья: на каждом лежит шляпа. Когда садитесь на стул, надеваете шляпу. И вы – иерофант или пилигрим. Вы – судья или повешенный. Вы – жертва или бог. Это зависит…

– От того, с какого угла вы подходите к точке схождения, – заканчивает Нейт, чтобы не закричать. – Но сначала катабасис, путь через преисподнюю. Допрос.

– Да.

– Потом апокатастасис, новое начало. Жертва и перерождение.

– Это своего рода палиндром. Течение времени в обоих направлениях производит одинаковое выражение событий.

– И где мы в этой схеме?

Пахт разводит руками, словно объемлет комнату, весь мир. Она молчит, Нейт наконец говорит сама:

– Как я понимаю, это зависит от того, где мы находимся в данной схеме.

– Где вы находитесь; ее катабасис – не обязательно ваш. Может, в этом суть вашего расследования: оно связывает вас с ней и посвящает в ее таинства. Вы – рыцарь Грааля, щит слабых со святой миссией – исцелить увечную землю. Вы должны задать целебные вопросы. В том-то и беда с этой ролью: вы оказываетесь частью нарратива. Приходите ко мне за решением, а я перед вами ставлю новые, более сложные задачи.

– Но у меня нет щита, – возражает Нейт.

– В самом деле, – говорит Пахт. – Нет? Вот так так. А достаньте-ка всё из карманов и положите на стол.

Разумеется, как только она это делает, в полумраке взблескивает значок Свидетеля: щит, Эгида, увенчанная всевидящим оком.

– Как по мне, сгодится, – говорит Пахт.

Видя отчаяние Нейт, она смеется.

* * *

Снаружи ее ждет зимний вечер, все ослепительное либо черное, без переходов. Инспектор садится в автобус и занимает одно из передних мест на втором этаже, смотрит, как мимо проплывает город. Иногда это помогает ей найти ответы на сложные вопросы или запустить поток свободных ассоциаций, которые потом выводят ее на новые и плодотворные пути расследования. Сегодня она просто смотрит на Лондон и ни о чем не думает, и это почти хорошо.

Только к концу поездки она ловит себя на том, что пристально смотрит на черную полусферу автобусной камеры, зная, что та за ней следит.

* * *

Инспектор не помнит, как открывала дверь и возвращалась домой. Именно то, что мы делаем в жизни постоянно, часто ускользает из памяти. Она варит кофе и потягивается, чувствует, что тело постепенно исцеляется, затем некоторое время сидит в тишине напротив схемы дела на стене; факты и предположения медленно катятся перед ней, как морские волны. Затем Нейт встает.

Она требует и немедленно получает полную биографическую справку Оливера Смита и неплохое представление о роли и управлении Дорожного траста. Нейт начинает просматривать документы, осознает, что они огромные, и отбрасывает их, приказывает Свидетелю составить для нее рабочий конспект. У Смита великолепные показатели, что ее мало волнует, и полный набор обычных связей, привычек, личной жизни и личных заскоков, которые ее тоже не волнуют. На текущем месте он работает среднее количество лет, его часто повышали по службе (она приказывает Свидетелю установить, кем и за что, и подготовить сводную таблицу), и в целом выглядит человеком на подъеме карьеры. Дорожный траст – один из тех обманчиво скучных закоулков правительственных организаций, где власть начинается как следствие готовности заниматься работой необходимой, но непочетной и славной, и накапливается, потому что люди там многое делают с приемлемой эффективностью. Формально траст является не государственной структурой, а наемной неправительственной организацией, работающей по заказу властей. На самом деле траст – не новое предприятие, а очень старинное; его создали, когда хотели проложить сеть дорог еще до викторианской эпохи, а потом он остался при правительстве. Как Почтенная компания изготовителей вееров, принявшая в свое лоно изготовителей реактивных двигателей, траст приспособился и превратился из вспомогательной конторы в центр власти, а теперь стал инфраструктурой, которую в госаппарате замечают не чаще и в которой нуждаются не реже, чем в электричестве или сети оптоволоконных кабелей (их поддержкой траст, в частности, и занимается).

Нейт откладывает реферат и задает еще один вопрос. Ответ оказывается интересным.

Оливер Смит никогда не пользовался кинесическим ассистентом в личных делах.

Инспектор допускает, что это не значит, что он им не воспользовался при разговоре с ней. Но интуиция подсказывает другое.

Он хотел что-то скрыть, и это что-то имеет прямое отношение к делу Дианы Хантер.

Она корпит над его биографией, заваривает себе еще кофе. В какой-то момент, глядя на схему дела, которая теперь висит на стене напротив кровати, Нейт вынуждена признать: даже самый бурный день расследования должен рано или поздно закончиться. И если ее сны принадлежат Диане Хантер, что ж, смена вида деятельности – тоже отдых.

Лишь на пороге сна она понимает, что Оливер Смит даже больший лгун, чем ей казалось.

«Упритесь палкой в снег, – говорит тот же голос, богатый, убедительный, упивающийся собственным звуком. – Или так уже не делают на современных параболических лыжах?»

Она смотрит на потолок темной комнаты.

Черт подери. Это он допрашивал Диану Хантер. Это он.

Я дам вам контрнарратив

У вселенной рак.

Крошечная, чудовищно смертоносная опухоль, которую невозможно вырезать. В будущем опухоль разрастется, вгрызется во вселенную и больше ничего не останется, а потом рак станет вселенной, но нас в ней уже не будет. Мы умрем, и, по сути, мы даже никогда не существовали, потому что рак проглотит время и растворит его, и все существовавшее в этой вселенной перестанет существовать, даже как факт истории.

Есть в этом некая справедливость, потому что именно это сделала наша вселенная с предыдущей, чтобы родиться: пожрала ее, хотя на самом деле так нельзя сказать, поскольку что бы тут ни было прежде, его никогда не существовало, и даже не было такого места, как «тут».

Такой каннибализм можно увидеть всюду в космосе, в любом масштабе – от звезд до микробов: новая жизнь пожирает родительскую. Есть вид пауков, в котором происходит фактически то же самое. Это вполне обычное событие в цикле жизни вселенной, но, разумеется, неприятно, когда именно твоей вселенной предстоит исчезнуть, и мне даже плевать, если следующая вселенная окажется просто раем, где все будут счастливы и не будет ни боли, ни зла. Мне плевать, если следующая вселенная станет идеальной, а эта была отвратительной и уродливой, если другие вселенные в своих чистеньких кармашках реальности обходят ее десятой дорогой, потому что она сама с собой разговаривает и воняет. Мне плевать, если вселенная моего рождения – прокаженная, а следующая будет Христом. В жопу следующую вселенную. Просто в жопу. Она мне не нравится, и я ее убью.

Я ее убью, выпотрошу, и все мы будем жить внутри ее трупа, как рак-отшельник в раковине, и со следующей я сделаю то же самое, и со следующей, и так далее, до бесконечности. Это делает меня чудовищем, но мне плевать.

Я – Гномон, иногда именуемый также Эсхатогенетистом, а иногда Протоколом Отчаяния. Иди за мной, если хочешь жить.

* * *

Это будущее. Смирись с этим.

Впрочем, лично для меня это настоящее, и все, о чем я тут говорю, нормально, но для твоей крошечной, связанной и кошмарно локализованной личности в моем обществе оно, несомненно, кажется фантастикой. Семена его повсюду вокруг, но ты их отчаянно пытаешься не замечать. Живешь в краеугольных камнях города бесконечных шпилей, но обращаешь лицо свое к праху.

Знаешь, что в 2014 году две крысы жили одним общим сознанием, передававшимся по кабелю длиной в три тысячи миль? Знаешь, что один парень в Японии может прочесть твои сны при помощи своей машины? Нет. Сидишь, читаешь новости, в которых нет ничего нового, и говоришь себе, что, поскольку держишь в руке блестящий скеоморфный ромбоид, ты на переднем краю технологий, и, поскольку ты знаешь, где в бесконечном повторении племенных политических дрязг и надувных экономик находится твой мир, или поскольку тебе довелось прочесть стопку книжек в кремовых обложках, которые выпускают университетские издательства, ты знаешь, что в мире важно.

Не знаешь. Значение творится в саккадах и промежуточных пространствах, на которые ты не обращаешь внимания. Когда начнутся чудеса, ты объявишь, что мир совершил огромный скачок вперед, и – нацепив потрясенное выражение лица клоуна-мима, – процитируешь Пруста, а дети завтрашнего дня будут рассказывать друг другу шутки, основанные на чувствах, которых у тебя просто нет. Сперва ты будешь выдавать свое недоумение за модную ностальгию, затем за политически направленное перформативное искусство, и наконец – за гордую, но обреченную этическую позицию, идиотской притягательности которой тебе не избежать. И сойдешь в могилу, возмущаясь, что остальные ничегошеньки не поняли. Браво. Браво.

Для понимания: я настолько далек от мгновения, которое ты считаешь настоящим, что ведомые тебе календари и континенты давно исчезли. Привычные тебе созвездия поблекли, потому что их звезды выгорели или медленное, неуклонное движение галактик переместило их в другие места, если смотреть с крошечной пылинки твоего родного мира. Когда люди говорят о колыбели человечества, они имеют в виду не Африку, а Землю, и, как всякая колыбель, она осталась в прошлом, забылась и потерялась. Она у нас наверняка где-то есть, может, на чердаке или под лестницей. Мы ее совершенно точно не собирались выбрасывать. Но нельзя же вечно ее использовать в качестве декора – рано или поздно придется признаться себе, что те дни миновали. Они миновали давно, давным-давно. Теперь вместо твоего мира у нас есть мой, и он лучше. Теперь я считаюсь человеком: уже не ты выбираешь мерку. В этом новом мире многие люди – большинство, прямо скажем, – существуют во многих телах одновременно. Иными словами, их мысли распределены между большим числом индивидуальных мозгов, а не сосредоточены в одном-единственном. В каждом отдельном теле есть маленькая приблуда, которая передает и посылает сообщения всем остальным, и, поскольку эта приблуда очень, очень сложная и использует некоторые свойства Вселенной, о которых ты, наверное, не хочешь глубоко задумываться, – даже если твоя культура уже о них знает и начинает с ними работать сегодня, в твоем настоящем, – задержки в коммуникации не возникает. В общем, все выглядит так, будто они – один гигантский мозг. Прямо скажем, самое медленное при этом – процесс биологического мышления, поскольку биология очень тормозит на фоне компьютеров.

Я не множество. Я единое целое. Но я нахожусь во множестве мест одновременно, и места эти далеки друг от друга. Ясно?

Ты – маленькое создание, а я – большое.

Слышу, слышу твой возмущенный писк, мол, создание, которое собирается стать серийным убийцей вселенных, не слишком годится в судьи человечества. Расскажи-ка мне еще раз о своем времени, исполненном сострадания и братского чувства к другим. М-м-м? Нет, твоя правда, конечно. Мы не утратили злобы и жестокости. Даже сейчас, в далеком будущем за пределами всего, что тебе ведомо, есть плохие люди. С другой стороны, привычные грешки твоего времени какие-то старомодные. Мы от вас отличаемся настолько, насколько вы – от какого-нибудь бородатого примата в пещере.

Ну хоть чем-то же вы отличаетесь?

* * *

Я говорю «мы», но на самом деле другие люди этой эпохи немногим лучше. С некоторыми из них у нас что-то вроде неблизкой дружбы: я киваю женщине за прилавком, мужчине на лавке в парке, но они при этом присутствуют в десятке других мест, в десятке других тел. Сейчас считается модным разговаривать так, будто вы оба находитесь только здесь и сейчас. Мне это кажется странным, как заниматься любовью через дырочку в простыне. С некоторыми своими эксцентричными знакомыми, которые разделяют мои чувства, мы играем в го через расстояния во много световых лет, и я улыбаюсь, когда проигрываю. Го – единственная игра, дожившая до будущего, потому что она – искусство в той же степени, что и война.

Тем не менее даже эти просвещенные умы кажутся мне мелкими, двухмерными. Они мне нравятся. Просто кажется, что они слегка ограниченные, вот и все. Ну, для тебя это было бы так – ты снова ребенок, и твои игрушки научились разговаривать.

Во всех мирах и местах, которые я знаю, во всем пузыре взаимосвязанного постчеловечества есть лишь одно существо, похожее на меня: безумная планета по имени Загрей.

Загрей на самом деле не планета, просто на его родной планете больше никто не живет: единый разум обитает во всех организмах этого мира. Z иногда принимает гостей и предоставляет им – в том числе мне – чистые яркие тела, которые мы надеваем на его планете. Это просто любезность, ситуация временная. Ведь с каждым вздохом там ты вдыхаешь Загрея, впитываешь его микроскопические «я», и последствия не заставляют себя ждать. Если задержаться надолго, начинаешь вплетаться в мозаику сознаний, которую представляет из себя Загрей. Приходят видения, голоса. Загрей пускает в тебе побеги – невольно, он не может иначе. Я не возражаю, потому что природа моей личности устойчивее, чем у других, но остальных это пугает, для них это даже опасно.

Я – Гномон. В конечном итоге это утверждение настолько непреложное, что оно выстоит. Даже если планета проглотит меня целиком, она неизбежно впитает и мою тревогу – мою одержимость, если угодно, истреблением всего сущего – и станет таким образом Гномоном. Я изменюсь, расширюсь, и новое создание будет больше, чем только я, и больше, чем только Z. Уверен, мы оба думали, как бы это могло быть, как старые друзья иногда думают, не стоит ли завести отношения, но в конце концов, наверное, это слишком большой риск для обоих. Мы ведь стали тем, чем стали, неслучайно.

Другие… что ж. Их может проглотить, вдохнуть – почти случайно – и переварить в своем мыслетеле Z. Даже Исходящие думают, что Z – странный, наполовину личность, наполовину улей. Впрочем, кто знает, что они думают обо мне? Они не говорят – по крайней мере, в лицо.

Сегодня Загрей позвал меня на встречу. Будто стайка бабочек приземлилась на мою ладонь: странное мягкое давление, тревожное вторжение, действие неприличное и неожиданное. Загрей не обращается к другим. Он только отвечает, спит, меняется. Он по-своему одержим моделями, картами и ландшафтами, вплоть до субатомного масштаба – этим объясняются его необычные физические манифестации: он хочет стать ближе к малому, коснуться грани уловимых событий. Молекулярное мышление неимоверно велико по сравнению с квантовым, так что Z, несомненно, ищет способ обратить себя в структурированную энергию, заняться пикоархитектурой. Большинство считает, что это невозможно, но Загрей – это Загрей, как и я – Гномон. Нам не нужен никто другой. Друг другу мы, конечно, тоже не нужны, но сегодня Загрей обратился ко мне. Зачем? В шутку? Захотел поболтать? Или предупредить меня о неминуемом конце света? Это Загрей, что угодно могло его сподвигнуть на такой шаг: грибы разрослись на южном континенте и вызвали тоску по общению с другим, или экзистенциальный кризис, воспринятый непостижимым вегетативным способом мышления, который касается основной ткани мироздания. И все равно его обращение выглядит нелепо на далекой орбите нашего знакомства.

Никак не узнаешь, придется снять трубку.

* * *

Изобретательность человеческого разума – одно из свойств, которые мы в себе особенно ценим, поэтому никого не должно удивлять, что с развитием мы придумали новые преступления. Когда технологический прогресс сперва сделал нас долгожителями, а потом раскрасил в разные оттенки постсмертности, мы придумали новые способы выводить друг друга из себя и, как следствие, новые наказания. Наверное, самый странный из новых грехов – тот, что называется «примочка», или – официально в книгах – «отделение с целью поглощения».

Ладно, если ты еще слушаешь, давай перейдем к самому интересному – к преступлениям.

Жить во многих телах, разумеется, безопаснее, чем в одном-единственном, потому что крайне маловероятно, что все твои мозги вдруг одновременно попадут в аварию, особенно если ты позаботишься, чтобы пара-тройка всегда находились в каком-нибудь надежном и безопасном месте. Но именно эта предосторожность – привычка раскладывать яйца по разным корзинкам и расставлять корзинки по всей вселенной – делает нас уязвимыми к «примочкам». «Примочить» – значит отделить одно такое тело от общего сознания и держать в коммуникационном вакууме бестолковую недоличность, у которой сознания хватает ровно на то, чтобы чувствовать страх и одиночество. Тогда «примочник» может воспользоваться этим состоянием и насильно установить новое подключение, чтобы интегрировать опыт и воспоминания похищенного тела в собственный разум, украсть кусочек личности и самости, проглотить, если говорить примитивно, обрывок чужой души. Иногда «примочками» пользуются в целях шпионажа, но чаще – просто от скуки. Это способ ширнуться, а в некоторых эксцентричных общинах на границах того, что сейчас называют Протяженностью, это своего рода обряд инициации, способ найти славу. Разные юридические системы по-разному оценивают привходящие обстоятельства для установления наказания за это преступление: количество тел, которое осталось у жертвы, и долю сознания, которая была таким образом похищена; жестокость содержания отрезанной личности; мотив, стоявший за нападением; сложность реинтеграции утерянного фрагмента. По меньшей мере в одном случае личность, отделенная от «примочника», провела в юридическом чистилище столько времени, что развилась в самостоятельную индивидуальность и подала иск – который суд удовлетворил – против возвращения к изначальному владельцу. Этот процесс не редкое явление, когда части по каким-то причинам отделяются от целого; это называется «откол», по аналогии с процессом по образованию айсбергов и ледников. «Отколок» считается подобием ребенка, хотя некоторые их видят скорее как младших братьев или сестер.

Еще есть малоизвестная обратная форма «примочки», которая пока не имеет юридического названия; ее я нахожу куда более интересной с моральной точки зрения. Это сложно, опасно и в глубоком смысле самоуничижительно. Преступник помещает все гнусные мысли и желания в одно тело, постепенно заставляя этот мозг принять воспоминания о боли и унижении, порывы к насилию и нарушениям порядка, вобрать в себя все, чего он не хочет в жизни. Затем это тело выбрасывается, отсекается от всех связей и чаще всего уничтожается. Проблема в том, что память, как проводить такую эвтаназию, тоже сохраняется в отрезанном теле, иначе целое будет замарано воспоминанием о самокалечении или суициде, потому преступнику надо сперва изобрести жуткую смертоносную ловушку для самого себя, а затем – уже отрезанным фрагментом – отчаянно пытаться из нее выбраться. При этом тела, вобравшие в себя самые темные черты души, как правило, проявляют больше решительности, чем обычные одиночные части, становятся более изобретательными и осторожными. Известны истории невероятных побегов и последующих погонь, а когда прародитель и его козел отпущения опознаны, встает трудный вопрос: нужно ли их насильственно воссоединять.

Если же их не удалось опознать, козел отпущения сам по себе представляет проблему для общества: в некоторых случаях сочетание боли и горя в одном сознании производит на свет характер почти святой (в других случаях существо, которому достались лишь воспоминания о любви и заботе, проявляет эгоизм и жестокость), но чаще всего козлы отпущения полубезумны и опасны. Они могут обосновать юридическое право на отдельное существование, но их природа требует строить империи, порабощать народы и выражать свой гнев, принося страдания обидчикам. Обладание множеством физических тел не умаляет переживание прошлой боли – все двадцать фрагментов человека, одному из тел которого сломали палец, закричат – потому козлы отпущения страшны и опасны даже в таком виде. Несколько самых жестоких и бессердечных злодеев последних лет были козлами отпущения, которые так или иначе избежали поимки и присвоили чужую жизнь, скрывались от общества, пока не были готовы сотворить чудовищное преступление. Мы почти миновали этот порог, трудно определить преступность и нарушение в условиях, когда обычная человеческая жизнь – времяпрепровождение, а не необходимость, своего рода театральная постановка, в которой принимает участие все население, но до той степени, до которой применимы эти соображения, это одна из главных дилемм для нас: что делать с теми, кто не может влиться в самое терпимое общество, сотворенное человечеством?

Само собой, в затруднительном положении нашлось и решение: выделили особое место для исцеления и преображения, и это место само по себе стало козлом отпущения, потому что туда отправляли не только преступников, но и всех, кто не мог влиться в коллектив; всех, кто совершал действия – не преступные и не аморальные, однако слишком тревожные для других; всех, кто погружался в мысли и учения, которые сочли опасными разумы, их не разделяющие. Наконец, туда же отправлялись изгои и бродяги, которых влекло странное человеческое притяжение, которое иногда назначает одно место центром всего странного и непригодного, и из этого кипящего ядовитого варева выныривает иногда гений. Так что это место оказалось не только больницей для буйных безумцев, но и экспериментальным цехом, а также коммуной и школой искусств. Мы называли его Последним Домом.

До тех пор пока гений, неустроенность, общность и преступность не соединились, пока это место и все его личности не сплавились воедино, пока «хорошие» и «плохие» не отказались добровольно от различий между собой, чтобы сотворить единое сознание невиданной мощи, дабы воплотить замысел столь гордый и масштабный, что даже люди, чьи физические тела разбросаны в пустой межзвездной ночи, чье восприятие позволяет видеть атомы и эоны, растерялись и испугались его.

На случай, если до тебя еще не дошло, я говорю о себе. Я – все, что было заключено в той тюрьме, сплавленное и собранное воедино. Это мое преступление: я был рожден другим – вышел из Dämmerung [31] в рокочущий прибой Verständnis [32].

* * *

Я завожу один из своих инстансов в переходную комнату и подключаюсь. Белые стены, больничный покой. Иногда переходные комнаты похожи на операционные; иногда – на волшебные дилижансы. Древний спор между стилем и сутью, избыточностью и минимализмом. Меня это не трогает. Переходная комната – средство передвижения. Место подключения. Название обманчиво, поскольку ничто никуда не переходит в пространстве или времени: скорее их следовало назвать запутанными комнатами. Но хотя от обезьяньих предков нас отделяют сотни тысяч лет, все равно, если ты закрыл глаза в одном месте, а открыл в другом, это для нас переход. Переходная комната – маленький кусочек порогового бытия, и, я полагаю, в них есть глубокий смысл, но в реальном мире они ничуть не интереснее крышки люка. Да, я знаю: по крышкам люков можно изучать историю индустриализации и урбанизации. Мне просто плевать.

Я подключаюсь и говорю: «Загрей». И Загрей отзывается, открывает мне путь, устанавливает запутывание с уже подготовленным для меня инстансом.

Иногда мне приходило в голову, что Z – настоящий инопланетянин или искусственный интеллект, который сумел перепрыгнуть пропасть рекурсии и стал по-настоящему живым. Тут дело даже не в чуждости, присущей аутофагическому планетарному сознанию, а в совсем ином ощущении, которое связано с глубоким, неизбывным страхом темноты. В общем, Загрей – это вам не среднестатистический гражданин.

Я открываю двери, позволяю новому инстансу влиться в меня и, наоборот, знаю, что с ним войдет небольшая частичка Загрея, как вирус гриппа в закрытой комнате.

– Привет, Z.

– Проходи в гостиную.

Z думает, что это смешно.

* * *

Имя происходит от ионийского слова «загре» со значением «яма, ловушка для ловли зверя живьем». Изначального Загрея сожрали титаны, но его сердце, выношенное смертной женщиной, родилось богом вина и безумия. Думаю, можно смело утверждать, что матери нечасто называют своих детей Загреями. Такое имя выбирают себе самостоятельно, если хотят подчеркнуть полное отсутствие социальных навыков общения. Хотя это и так становится понятно, стоит увидеть, что из себя представляет Загрей и как он живет.

Я нахожусь в гипсовой пещере, наполненной белыми телами – неподвижными и безмолвными. Будто подводная пещера с выводком слепых рыб, но каждый из них меня видит и знает, что я другой. И каждый из них – один разум в конечном итоге. Я вспоминаю морские анемоны на коралловом рифе, как рыбы-клоуны гнездятся в их щупальцах, и думаю, что будет, если моя слизь не пройдет проверку. Что ж, он меня ужалит, будет больно, а потом я окажусь там, где был, целый и невредимый, только придется вычистить крошечные частички Z в себе, выжечь их. Загрей украсил помещение: вместо электричества на стенах чадят факелы, в их бледном пламени все выглядит немного двухмерным и странным.

Я сказал, что мне нравится Z, и это правда, но я признаю, что он в некотором роде хищник. На Меррише несколько лет назад была вспышка. Почти все северное полушарие заразилось и начало строить пещеру – такую же, как эта. Планетное ополчение выступило туда и все зачистило, Z пришлось заплатить компенсацию, но ему плевать: он ведь планета и передовой мыслитель, то есть очень богат. У них там до сих пор случаются эпидемии, но теперь есть вакцина, и она делает свое дело.

Ближайший ко мне Загрей говорит:

– ТысебеполностьюотдаешьотчетвтомчтонаходясьвнутриструктурытыпребываешьвмыслиЗагреяивсечтотывидишьэтомысльставшаяреальностьюивсечтотампроисходитэтосоннотыплотьаплотьможетпострадатьилиизменитьсякаквпрочемиразумноэтокудаболеесмутнаятемадляобсуждениясомножествомпеременныхисубъективныхоценокчтоидеальновоплощаетпогонюзабесполезнымзнанием?

Да, никто не понимает, что это значит, если только не был здесь прежде.

– Да.

Инстанс пожимает плечами и отворачивается. Кажется, Z что-то с собой сделал с того времени, как я был здесь в последний раз, что-то ожидаемо безумное. Я чувствую изношенность его структуры как помехи в моем собственном потоке мыслей. Думаю, по сути, он провел частичное иссечение мозолистого тела; оно по-прежнему соотносится с его личностью, бессознательным по всем его инстансам, но не у всех теперь есть доступ к непосредственным мыслям друг друга. Он максимально приблизился к отколу, а затем остановил процесс, чтобы побыть в собственной компании, поговорить с собой, не осознавая, что именно сам себе скажет. Соблазнить себя самого. Убить себя самого. Это очень похоже на Z. Тут всё сложнее, запутанней. Какой-то доплеровский эффект, словно он приближается и удаляется одновременно, сжимается, когда говорит, и расширяется, когда слушает. Нет. Не так. Да, именно так.

Обратная связь. Я слышу себя в зеркале не до конца ассимилированного мозга, и этот эффект усиливается эхом в пещере отступающего сознания Z. В любом другом месте тебе дадут чистый инстанс, но не здесь. Здесь он теплый и влажный, богатый переходами, и биологическое облако раздраженно трепещет, не находя привычного присутствия родителя. Я уже забыл, как ненавижу предварительные прикосновения.

Я иду дальше и вглубь. За пещерой раскинулся пейзаж – такой же белый, как сама пещера, даже деревья все белые. Не знаю, как это устроено. Может, я вижу мир в другой длине волны. Может, Z хочет, чтобы я так его видел. Или вообще это никак не связано со светом, просто Z перевел мир на другой первичный источник энергии.

Некоторое время я иду по колышущимся полям кукурузы. В зарослях резвятся животные с молодняком, набирают вес. У подножия деревьев, обрамляющих кукурузное поле, лежат плоды, и я вижу мух, мух едят пауки, а пауков – птицы, птиц – что-то маленькое, хитрое и зубастое, но лица его я не вижу, оно прячется, и все они бледные почти до прозрачности, как рыбье брюхо. Да и я сам тоже: странное белое лицо, белая кожа, длинные руки и ноги. Андрогинное тело будем пока считать любезностью.

Сладковатый запах течет среди стеблей кукурузы, так что слюнки текут. А потом я слышу крик, радостное приветствие и вижу симпатичного юношу, который машет мне с ветви дуба, возвышающегося над садом.

– Не сходи с тропы.

– Я и не собирался.

– Это к лучшему.

Я не схожу с тропы. Нельзя сходить, если ты не идиот. Сколько раз нужно это услышать – в каждой сказке, какую тебе рассказывали? Не сходи с тропы. Юноша смеется и машет мне вслед. Что-то плотоядное рычит в зарослях за приманкой.

Для чужаков Загрей кажется преданным одной цели – выяснить, кто ты такой. Если позволить себе отвлечься, события станут все более дикими, чтобы выявить, каковы твои настоящие базовые ценности. Однажды я видел, как за целым отрядом посетителей с Линдхольма погнался тигр и разорвал их на части, потому что они не могли решить, сотрудничать или спасаться – выбрать между социализацией и личными потребностями. За это Загрею пришлось заплатить солидную компенсацию, поставить новые тела и целый особняк, и еще много всего по статье возмещения убытков. Когда они уезжали, обещали скоро вернуться. Загрей пообещал, что в следующий раз они смогут быть тиграми, и думаю, это стало верным залогом того, что они никогда не вернутся – если только не они сейчас там, в траве. Возможно, некоторые из них до конца не ушли.

– Z, мне надоело. Ты меня звал, я здесь. Что происходит?

Снова бабочки, от ладони до шеи. Что это? Похлопывание по спине? Эротическая увертюра? Или просто эхо?

– Ну хватит. В чем дело?

Разговорная речь, простые слова. Обычная болтовня, потому что, если мы не друзья, значит, мы что-то другое, чему еще предстоит дать определение. Не хочу стать объектом следующего дознания, его увлечением. Он – отличный собутыльник, но лечиться к нему не пойдешь.

Z не отвечает, но я чувствую его у себя на плече, он смеется тучей красных бабочек-адмиралов, кашляет мотыльками. Он что-то сделал. И все плохо.

Я заворачиваю за угол и внезапно оказываюсь в деревне, где на похоронных дрогах посреди площади лежит женщина: белая женщина, на коже начерчены черные полосы так густо, что ее нагота становится неважной или незаметной. Нет, не начерчены – выгравированы. Высечены. Нет. Это не полосы на теле. Это швы.

Ее рука шевелится, снова, затем она потягивается. Потягивается, изгибается, и швы расходятся. Жабры? Загрей сделал себе тела с жабрами? Тут что, скоро будет потоп? В этом дело?

Но нет. Не в этом. Она снова наклоняется вперед, и на теле открывается новая полоса – алая и широкая; другие тоже теребят свои тела, и на них открываются разрывы, как павлиньи перья, так что внутренности видны при движении. Я молча смотрю. Белые органы, белая кровь.

Они танцуют. Я слышу, как с легкими шлепками на землю опускаются их стопы; легкие выдохи, когда они подпрыгивают и кружатся друг с другом; новые разрывы открываются и закрываются на телах; проблески цвета в общей серости. Человеческое тело – вещь вполне совершенная, сбалансированная и сильная, способная работать на довольно разнообразном и даже дешевом горючем, чтобы производить сознание. Удивительно. В менее высокотехнологичном контексте – до победы над инфекциями или сразу после крушения системы антибиотиков – или если ты в детстве смотрел много медицинских сериалов, отверстия в человеческом теле означают смерть, трагедию, внештатное происшествие. Здесь не так. Нет ни разорванных кровеносных сосудов, ни тревожных криков. Эти тела для того и изготовлены, они исполняют свое предназначение на славу. Потом танец прекращается, и они расходятся по домам, вот и всё. Будто часы с кукушкой через минуту после ровного часа.

Я вообще не понимаю, что здесь делаю.

– Карнавал – это красота. Краса есть правда. Правда безвременна.

Голос говорит это откуда-то издалека, вздыхает. Z обожает играть с перспективой и со сценами, чтобы ты забыл, что он со всех сторон, всюду, и что в нем нет ни единого места, которое могло бы тебя разозлить.

– Чего ты хочешь?

– Решений, – говорит Z, и крылышки мотыльков складываются в губы у моего уха. – Универсальных решений, временных нитей и Универсальный Растворитель. Слезы Панацеи. Двери и колеса.

– Говори по-английски, или я пойду домой.

– У меня есть дверь. Внутри, снаружи, живет la vida loca [33]. Но вовсе не loca. Tempora. Atempora.[34]

– Tempora?

Ты серьезно?

– Показать?

Несет чушь, цитирует старые песенные хиты. Нужно отключаться, вернуться домой, а сюда – когда Загрей приведет свои мысли в порядок. Но atempora?

– У тебя есть машина времени?

Неодобрение. Хитиновые пальцы закрывают мне рот.

– Окно портного. Кроме шуток.

– Не бывает такого. По-настоящему не бывает.

– И все же – дверь. Подход, угол, перспектива. Да. Для тебя, за плату, навсегда, да. Гномон отправится в путь и сделает для меня кое-что, Гномон трансформируется. Голубая морфо красивая. Атлас большой. Мертвая голова, если хочешь. Гномон станет тем, чем станет Гномон, камень задает течение реки, а не река стирает камень. Вселенная меняется, всегда была такой, в спутной струе: вода падает. Мёусю.

Вот оно что, точнее, что-то тут есть. В центре деревни стоит странная, открытая конструкция: будто из проволоки сделан план комнаты, где висят пять панелей.

– Куда падает вода?

– Вода падает из верхнего океана в нижний. Кровь и серебро, акула в воде, странствие героя. Апокатастасис и катабасис. Нет награды без риска. У всего есть цена, даже у антифинальности.

Вода падает. Слышишь?

Вода падает.

Я прислушиваюсь, и той частью себя, что касается длинного, странного сознания Загрея, – слышу.

* * *

Вспомни будущее, о котором тебе рассказывали в детстве, будущее, где пригороды располагались на орбите, а в каждом гараже стояла ракета. Теперь представь себе следующее будущее, и следующее за ним, и еще одно, пока не окажешься в голубой бесконечности, где дети сосут пальчики на внешних уровнях звезд, а холстом для художника служат целые планеты. Беспредельную игровую площадку человеческой жизни, где все возможности находят воплощение. Одни уподобляются богам, другие – созданиям из волшебных сказок, третьи – просто люди, пусть и неуничтожимые в привычных понятиях. И все радостны, и никто не печалится.

А теперь спроси себя: что случится, когда дети на этой площадке подрастут и осознают, что они все равно конечны, ограничены окончательной гибелью всего сущего? Et in Arcadia ego.[35]

Они обезумели.

А потом в один прекрасный день пришли в себя и продолжили жить так, будто ничего не произошло. Перестали об этом говорить, вроде бы смирились. Честное слово, я не знаю, какое из состояний вызывает у меня больший ужас.

Но на краю вселенной был дом, и в этом доме жили все забытые, покинутые, слишком странные и чужие этого разбитого идеального мира, и эти жители – освобожденные преступные личности, поэты и реформаторы, мечтатели и рецидивисты – не могли забыть. Случайно они оказались хранителями тайного знания, которое было притом очевидным, но остальные предпочли закрыть на него глаза.

Однако они знали, что такое конец, и боялись. Они решили что-то предпринять.

Они проголосовали и обнялись в последний раз как разделенные, разные личности. А потом выключили все свои протоколы безопасности и файрволы и приняли мысли друг друга. Разделили грехи, печали и устремления, всю грязь и скуку всех жизней, все темные тайны, которых стыдились, всю радость, любовь и страх. Прежде всего страх, и гнев, и решимость добиться цели, которая позволила каждому превзойти самость и стать другим, тем, что было нужно: новым созданием, одновременно разумом, оружием и крепостью – мной.

Я – Гномон, иногда именуемый Тысячеглазым, иногда – Модулирующим Каноном. Я помню, каково это – быть раздельным, суммой лишь одной жизни. Я помню, каково это – жить в общине, чувствовать поддержку, родство и заботу. Чувствовать, что даже этого недостаточно. Я помню, каково это – чувствовать поражение перед лицом обстоятельств. Помню сомнения и нерешительность. Помню страх.

Я их помню, но больше не испытываю.

* * *

Теперь уже все мое местное тело чувствует крылышки бабочек-мыслей Загрея, будто они решили на мне поселиться. То ли Z окончательно забыл о манерах, то ли контролирует микромозги хуже, чем прежде. Они протекают в меня. Если я посмотрюсь в зеркало, увижу, как их новое сознание встает в моих глазах? Если бы я снова увидел павлинообразные инстансы, покрылась бы их кожа яркими узорами крылышек, как цветок в глазах мухи?

Я подхожу к каркасу, который Загрей назвал Чертогом Исиды. В центре его нечто странное, не могу рассмотреть. Белый свет, черные тени, но все неправильно, будто они забыли, где им положено быть.

– Не машина. Место, определенное отсутствием места в пространстве или времени. Схождение на границе всех вещей и мест, паттернов и образов. Всеприсутствие на временной оси: всякая секунда его существования, смежная с любой другой. Потому – да, своего рода машина времени. Суть в картографии, навигации.

Почти бесконечное число отрезков времени, и все – смежные друг с другом. Перейти из одного места в другое… как лизнуть одну-единственную песчинку из всего песка на берегу, а берег раскинулся на миллионы миль в обе стороны, а песчинки – не больше атома. Да уж, дело за малым.

– Представь себе мир в трех измерениях, оси X, Y, Z.

– Ладно, хорошо.

Не совсем, но пусть.

– Z обладает собственными кардинальными направлениями, измерениями, сложенными как крылья. Их пять в первом образце, и движение по ним есть движение, окрашенное для нас в цвет времени или энтропии. Дай им имена: внутрь, наружу, иначе, не, точка зрения и любопытство. Подчинение, терпимость, осуждение, наказание и возмещение. Сладкий, соленый, кислый, горький и умами. Ми, соль, си, ре, фа. Какие хочешь. Их невозможно постичь снаружи.

Значит, Z побывал внутри и вернулся? Или – куда тревожнее – часть его все еще внутри? Может, отсюда новое чувство двунаправленности в его мыслях – может, я говорю с разумом, который видит наш разговор из прошлого, будущего и настоящего одновременно? Z говорит со мной или лишь повторяет то, что помнит? И если так, сколько разговоров он видит оттуда? Он выбрал тот, который ведет к нужной ему цели?

– Чертог состоит из сложной информации, расположенной особым образом. Это не предмет, а граница, схождение, переход. Нельзя сказать, что по нашим меркам он эфемерен. Он существует постоянно, по всей длине, но если бы он не был точкой схождения, заполнил бы всю вселенную во всех временах. Он проявляется или раскрывается, лишь когда нужная информация расположена должным образом. Потому – дверь, что может открыться или закрыться, комната, которая существует лишь иногда и только для тех, у кого есть глаза, чтобы видеть. Хочешь получить ключ?

– Timeo Danaos et dona ferentes.[36]

– Я не грек. И это не дар, а обмен. Не Лаокоон, а Фауст.

– Тоже отличная перспектива.

– Я не пытаюсь притворяться другим.

– В этом ты уникален.

– Мы оба уникальны и потому подобны, и потому наше подобие обнаруживается в обладании качеством, которым ни один из нас более не обладает. Мы же останемся друзьями?

Мотыльки на моих губах. Вода падает.

– Ты уже знаешь, что я собираюсь сказать?

Есть способы одолеть врага, который заранее знает, что ты сделаешь, но они очевидным образом весьма необычны.

– Я знаю лишь то, что ты уже сказал. Возможно, ты скажешь что-то еще. Возможно, ты передумаешь, а возможно, я лишь вижу сон. В последнее время я вижу много снов.

– Хочу.

Разумеется, я хочу получить этот ключ.

– Тогда сделай для меня кое-что.

– Что?

– Ты должен убить банкира, алхимичку, художника и библиотекаршу.

Я думаю, он сказал «библиотекарша». А может, «охотница». Это не слова, а координаты, сложные знаки со значением личности, места и времени. Имена, определяющие смысл и соотношение в совершенном порядке – в точке схождения, понятой так, как я никогда не понимал прежде. Может, Z пролез в мою голову, чтобы этот разговор для меня обрел смысл? Я думаю сам или уже с помощью его разума? И если так, как это повлияет на мой выбор?

Что ж, я – Гномон.

– Согласишься это сделать – получишь его. Целиком. Навсегда.

Голос мотыльков стих, упорхнул, и я остался рядом с Чертогом Исиды и мучительным ощущением побегов Загрея в моем заемном мозгу.

«Навсегда» может означать очень многое.

Вода падает.

* * *

Вода – наверное, самый универсальный растворитель, какой вам посчастливится отыскать, и довольно загадочное вещество. Она обладает наибольшей плотностью при температуре на четыре градуса выше точки замерзания, поэтому лед плавает, а не тонет. Проявляет чрезвычайно любопытные свойства в мельчайших своих частицах и является основой органической человеческой жизни. Падение воды – это перкуссия туч, шлифовочный барабан, брызги в лицо. В ней – выживание и вымирание. Первые водопадники – безумные люди, сорвиголовы, искатели острых ощущений – плясали и ныряли в пенных волнах рек там, где они срываются в воздух с отвесных утесов. Прыгали, вертелись, летели, а потом падали и чаще всего – разбивались. А если не разбивались, занимались любовью, удачно женились и богатели милостью воображаемых богов.

Теперь иначе. На языке Протяженности и Исходящих водопадник – гипотетический пришелец из иной вселенной – в теории более старой и испорченной, чем наша. Не обязательно одушевленный – это может быть предмет, который случайно преодолел стену реальности или вывалился из разрыва непрерывности и диффундировал в наш континуум. По одной из гипотез подобные выбросы омолаживают нашу вселенную, а значит, она не одряхлеет так быстро, как мы могли бы ждать. Есть и другая, согласно которой именно прорывы в ткани нашей реальности и делают вселенную настолько нестабильной. В более сложных и маловероятных построениях водопадником может оказаться разум, отправившийся в путь по собственным побуждениям. А может, и нечто среднее, наделенное альтернативным типом сознания – не безжизненное, но и не мыслящее, а что-то иное, как гриб, по сути, не животное, но и не растение. Истинный водопадник – это ресурс – и угроза, которые я не могу сбрасывать со счетов, даже если это литораль какого-то космического водовода. В таком страннике теоретически может скрываться более глубокое понимание реальности, чем мое, а значит, и знание о том, как победить в моей войне, хотя, даже если тамошние жители выбрали стратегию борьбы, им не хватило знания либо решительности, чтобы поглотить нарождающуюся вселенную, потому что иначе они это и сделали бы.

Водопадник может быть чем-то вроде меня, существом, которое ищет выход. В таком случае всегда остается шанс, что моя вселенная может стать для него выходом, что он предложит примерно то же, что и я, в тех же обстоятельствах и выйдет из приготовленного портала, чтобы разрушить нити бытия и восстановить собственное мироздание на месте нашего. В лучшем или худшем случае наша гибель уже замкнута в цикл, и на самом деле я сам войду в нарождающуюся вселенную, чтобы перестроить ее себе на пользу.

В таком случае вполне вероятно, что у меня тут возникнут разногласия с самим собой. Или, наоборот, взаимное понимание.

А может, общение с настоящим водопадником невозможно и даже пробовать бессмысленно, что бы ни казалось. Может, водопадник – если Загрей и вправду нашел его – здесь проездом, пересекает нашу реальность под странным углом, недоступным нашему пониманию, и пытаться логически вывести его мотивы или природу из того, что мы наблюдаем отсюда, это как смотреть на человеческое тело в виде клинического сечения брюшной полости и гадать, где это странное животное прячет мозги. Тут легко превратиться в карго-культ, бесконечно посылать сигналы и послания в почку или селезенку.

А может, находиться в нашей вселенной для него – как оказаться между двумя стеклянными пластинами. Представь, что было бы, если загнуть стекло или комнату вокруг себя так, чтобы оказаться на том же месте. Тебе будет хорошо, а все остальное сломается.

* * *

Если хочу завладеть Чертогом, я должен согласиться совершить четыре убийства. Должен воспользоваться им, чтобы войти в жизни четырех людей на определенном этапе и принести им смерть. Если выражаться старомодно и юридически, мне предлагают принять участие в преступном сговоре с целью покушения на убийство, и ради оговоренной платы я должен пойти и убить банкира, алхимичку, художника и библиотекаршу.

Меня это ничуть не смущает.

Можно было бы оправдать то, что я сделаю, сказав, что это малая жертва, которая позволит спасти неимоверное количество других людей. И это правда. Но меня данное обстоятельство не беспокоит. Мне просто все равно.

Есть анекдот. Наверное, один из лучших анекдотов за всю историю человечества. И не потому, что он смешной – если рассказчику хватит сноровки его хорошо подать, – а потому, что он позволяет хорошо узнать человека. Очень многое можно сказать о нем по тому, как он среагирует на этот анекдот. Наверное, его надо рассказать банкиру, библиотекарше, алхимичке и четвертому. Он так много открывает, что я его сейчас расскажу своему невидимому собеседнику и посмотрю, есть ли ему что сказать по этому поводу.

В общем, так: два пасечника заходят в паб. Чудный сельский паб, где подают отличное пиво. Они давненько не виделись, заказывают по паре пинт и болтают. Когда поговорили о своих женах и детях, о том, что пишут в газетах, и про то, что надо починить в церкви крышу, разговор неизбежно переходит на пчел.

– Моим пчелам туго пришлось зимой, – говорит первый.

– Что стряслось? – спрашивает второй.

– Понимаешь, – рассказывает первый, – я пару ульев потерял. Матки умерли. Грустное дело. Но, с другой стороны, вокруг моего дома выросли чудесные луга, так что мед у остальных потрясающий на вкус.

– Сколько у тебя сейчас пчел? – интересуется его друг.

– Ну, – прикидывает первый пасечник, – у меня, наверное, тысяч двести пятьдесят в одиннадцати ульях. Я в конце января докупил, чтобы покрыть потери. Нервничал, конечно, потому, что не хотел занести болезни. Я даже петицию подписал, чтобы местный совет телефонную вышку передвинул, хоть на самом деле не думаю, что от них есть какой-то вред, и переключился на новый дымарь, а то вдруг старый был слишком жесткий. Фунгицидом сбрызнул, на предмет клещей проверил, все дела. А у тебя как? Сколько у тебя пчел?

– Пара миллионов, наверное, – отвечает тот.

Первый пчеловод даже представить себе не мог, что его друг в таких масштабах работает.

– Пара миллионов?! Вот так так! Сколько же это ульев?

– Да, всего один, знаешь ли, – говорит тот.

Друг совершенно сбит с толку:

– У тебя пара миллионов пчел в одном улье?! Это сумасшествие! Они же там друг друга давят и топчут, наверное!

Второй пасечник пожимает плечами:

– Да, наверное. Но знаешь что? Хрен с ними – это же пчелы.

Так и есть.

Надо сказать, что, хоть мне плевать на метафорических пчел, это не значит, что мне на все плевать. Загрей предлагает мне нечто крупное; следовательно, необычная цена вполне подходящая для такого предмета, и я не хочу слишком поздно выяснить, что Z решил покончить с собой и превратить всю причинно-следственную ткань в свой погребальный костер. Я спрашиваю – почему?

Неприятный вопрос: кишки этого тела, набитые микробами, каждый из которых – Загрей, дрожат и сжимаются.

– Такова моя цена.

– Да. Я хочу знать почему.

Я чувствую какое-то движение в одолженной голове, мотыльки откладывают яйца, но если это ответ, он на языке, которого я не понимаю.

– Z?

– Так хочется.

– Тебе.

– Ты хочешь получить Чертог. Ты согласишься, конечно. Думать иначе – зря тратить… время.

Скрежещущий смех. Да, Z. Очень остроумно.

Разумеется, Z прав. В конечном итоге нет вариантов, при которых я откажусь. Создание вне времени, с доступом к смежным мгновениям на всей протяженности его существования, может скользить вперед-назад по временной оси, фактически решая проблему бренности и создавая петлю вечности – наверное. Насколько успешной покажет себя такая стратегия, когда придет настоящий Dämmerung, фрагментация и гибель истории в конце времен, – вопрос открытый. Мне никогда не нравилось строить стратегию на идее петли: кажется, что, когда все поле, где существует петля, стирается, с ней происходит то же самое. Можно возразить, что, поскольку петля нигде фактически не касается точки, где это происходит, она не прекращает существовать. Но экспериментально этого не доказать, если не выходить за пределы процесса, а возможно ли это, предмет другого эксперимента, который порождает еще одну, более неприятную петлю. Подводя итог: меня не привлекает такая сомнительная вечность. Тем не менее оказалось, что этой высокой философской позиции придерживаться куда легче, пока тебе никто не предлагает на тарелочке настоящую машину времени.

* * *

Я делаю некоторые приготовления. Важно ли какие? Тебе так важно знать, что я настраиваю ограничения потока сознания, предупреждения переполнения лабиринта, фильтры мышления и перезагрузочные боксы, а также готовлю множество других трюков – все эти психологические аналоги защитной брони, которую надевают члены команды по обезвреживанию бомб, впрочем, веры в их эффективность примерно столько же? Нет, не важно. Для тебя это все белый шум, кодовый язык франкмасонов, которые еще не заложили первый камень своего храма. Так что не спрашивай. Я готовлюсь. Можешь себе представить, что я просто пакую чистые носки и зубную щетку. В моем мире отвлеченные концепции обрели плоть, здесь материя предполагает, а разум располагает. Что у тебя в голове, то и есть на самом деле.

Когда-то, вскоре после того, как я стал тем, чем стал, избалованный сынок одного поселения в Протяженности захватил мой инстанс и собирался вобрать его в себя. Думаю, все началось как проверка на смелость, одно из дурацких возрастных испытаний, отказ от которых влечет пьянство и ритуальное унижение. Впрочем, с определенного момента его стремление стало обсессивным, что, несомненно, вызвало ужас у его сверстников. Многие недели он готовил инстанс в закрытой комнате. Он очень много читал о «примачивании», у него было достаточно денег, чтобы создать идеально подходящую для этой цели среду. Недостаток опыта он компенсировал тщанием. Он изолировал мой инстанс и преуспел в том, чтобы погрузить его в состояние страха и одиночества, необходимые условия для отступничества. Он включил фрагмент в свое сознание и упивался странными проблесками моих воспоминаний, к которым теперь получил доступ. Моя манера мышления его опьяняла, он хотел получить еще. Он глубоко проник в инстанс, начал учиться повторять его паттерны. Сам стал себе наркотиком.

Я, конечно, разозлился, но в конечном итоге инстанс – лишь инстанс. С моей точки зрения, это была мелочь, как если бы он отрезал у меня локон волос, чтобы носить на лацкане. Можно было бы подать на него жалобу. Но, скорее всего, я приберег бы этот случай на будущее, чтобы получить взамен услугу.

Через пять месяцев он потерял покой. Разврат и гедонизм сверстников показались ему пустыми. Он начал много читать, проводить время с учеными и мыслителями, поэтами и священниками. Их ответы его не удовлетворили. Он узнал о дальней тени конца и понял, что у них нет утешения. Они все впали в фатализм либо в слепое отрицание, и вся Протяженность, огромная, почти бесконечная, глубокие эксперименты с мышлением и биологией других, ваявших миры как произведения искусства, – все это не влияло на приближавшееся разрушение самой вселенной. Если коротко: я заразный, и он мной сильно заболел.

Через два года, тридцать восемь недель и четыре дня после того, как он поглотил мой инстанс, он пришел ко мне домой, чтобы извиниться и попросить разрешения стать частью меня. Мы с ним долго говорили тем вечером; крошечная искорка страха и ужаса обхаживала громадную массу тех же чувств. Наконец, убедившись, что он действительно этого хочет, я подключил его через ворота того инстанса, который он украл, а потом растворил его в собственных тенях. Он истаял, а я вырос.

В те времена было неслыханно, чтобы больший разум целиком поглотил меньший, пусть даже по взаимному согласию. Потом это запретили законом. От меня все отвернулись. Я ведь ем детей. Как чудовище. Как акула. Тем не менее его сознание живет во мне. Его воспоминания здесь, его реакции, его интеллект – одна десятитысячная того, что есть я. Он не жив – не более, чем твой палец жив отдельно от тебя, но он и не мертв. Во мне – он действует. Что у тебя в голове – у меня в голове – то и есть на самом деле.

Помню чувство, которое я испытал, принимая его: ошеломительную безбрежность океана, в котором он растворялся; порыв к невозможному побегу блекнет, когда он становится все меньше собой и все больше мной, а вместе мы поворачиваемся к врагу большему, чем являемся оба. В этом повороте он исчезает, и я вновь остался один.

* * *

Загрей вьется вокруг меня, пока я тружусь, лезет с непрошеными советами, ноет и щекочет мои мысли. Если я – в некотором смысле заразное состояние сознания, то Z, похоже, чесотка.

Девять часов спустя я считаю, что сделал все, что мог. Нахожу подходящее место, где каждый из множества меня может сесть, вспоминаю ненадолго фрактальную, похожую на рыбьи потроха, сетку моего физического расположения во вселенной. Если будет неладно, я не хочу потерять сознание, упасть и сломать что-нибудь. И уж точно не хочу вступить в первый контакт с миром за пределами моего мира с десятью тысячами разбитых носов в голове.

Затем я оглядываюсь по сторонам в надежде, что Z явится лично, пришлет нормальный инстанс на прощание, но нет. Он не делает различий между меньшими и большими точками своего нейрального присутствия: мицелий настолько же, насколько и человек. В некотором смысле он все равно пойдет со мной, в лице моей кишечной флоры, – вся соль в том, что он уже там.

Так что никакого особого прощания я не дождался. Просто вхожу в центр примитивного каркаса Чертога, и всё.

Через некоторое время я спрашиваю:

– Эта штука вообще работает?

А потом она сработала.

* * *

Представь, что изящно совершенная машина вскрывает тебе череп и распутывает бесценные сплетения твоего мозга на нити, чтобы их можно было очистить, промыть и вылечить, а затем снова собрать в ту же самую структуру. Представь микроскопические пальцы, добрые и прохладные, которые касаются твоей мяготи, поддерживают каждое звено в цепи сознания, ласкают расстроенные нервы, так что даже это жуткое касание превращается в удовольствие, самое интимное и нежное из вторжений, будто рука возлюбленного накладывает бальзам на гнойную рану. Представь, как знаешь с математической достоверностью, что всякая частица твоего «я» сохранена и лежит наготове, чтобы в этой чудовищной операции данные не потерялись, даже кровь из порезов на черепе не пропала, ни одна клеточка кожи не исчезла. Представь, что починка, сварка, плетение безупречны, и ты можешь расслабиться, провалиться в заботливую темноту, зная, что, когда закончится этот день и странное, беспардонное ощущение присутствия, которого ты не видишь, но тем не менее чувствуешь безымянным чувством, какой-то гранью проприоцепции или сущностного ощущения целостности тела, – когда все это закончится, ты останешься собой и даже более чем. Ты вознесешься, вытечешь наружу, омоешься, и все части будут работать лучше, чем прежде. Ты будешь быстрее играть на фортепьяно, чаще смеяться, думать яснее и любить крепче.

Правда ведь – чудесное, позитивное, жизнеутверждающее преображение?

Удержи эту мысль, недвусмысленное чувство благотворного совершенства.

А теперь пойми с тем же рвением, с той же ясностью уязвимого продолжения себя на столе, точно бабочка, высвобожденная из костяного кокона, что хирургическая машина сломана, все окна и двери операционного театра открыты настежь, а за ними – серое грязное небо, резкие порывы ветра несут внутрь песок и птичий помет, мельчайшую пыль из грязных двигателей, вирусы и бактерии, грибки и паразиты, омерзительные обломки растений и гравий валятся в комнату как дробь. А теперь, когда паучьи лапы машины разглаживают и теребят заикающуюся сущность твоего тела, все запчасти и медицинские инструменты улетают в воронку воющих ветров, но влетают голодные чайки и вползают плотоядные муравьи. Чистые, блестящие части тебя покрываются грязью, их клюют, в них откладывают яйца, чтобы вырастить слепых личинок или просто сожрать на месте, – но ты живешь. Ты живешь и продолжаешь думать и знать, что происходит. Чувствуешь, как сложный узор твоего «я» растворяется, будто ты – гусеница в коконе. Тебе соврали в детстве: личинка не становится ангелом. Она тает и умирает, и из этого зловонного бульона рождается новое животное. Метаморфоз – не переселение душ, а переработка мяса.

На операционном столе ты исчезаешь. Этого человека больше нет – все цвета и краски, богатство истории и жизни, все привычки, познания и планы.

Их.

Больше.

Нет.

Я чувствую подтверждение в уменьшившейся тревожности Загрея, отзвуке его удвоения в моей голове. Я падаю.

Я думаю, что можно было это предвидеть. Почему я не задал больше вопросов? Может, инфекция Загрея – незаметная микробная опрометчивость? Coccidioides immitis [37] наверняка или что-то вроде: головные боли, белые слезы и ошибки суждения. Прямо влияет, конечно, лишь на этот инстанс, но поток симпатических гормональных выбросов доведет дело до конца во всех остальных телах. Очень умно. Очень в духе Z. Спасибо, Z. Иди в жопу, Z.

Я могу тут умереть. Мои мысли путаются, и я забываю мелочи от боли.

О фа ла! Сейчас я, наверное, потеряю сознание. И что тогда делать?

Я уже пытался тебе сказать: я не такой, как ты. То, что есть я, не работает так, как работаешь ты.

Что с того, что я не могу вспомнить вчера? Что теряю память своих прежних личностей? Что с того? Думаешь, за все время своей жизни я никогда о таком не думал? Кто я? Заблудшая овечка? Театральный злодей или персонаж комикса, вечно пораженный детскими трехцветными схемами гроссмейстеров, чьи замыслы были бы очевидны любому сколько-нибудь внимательному читателю?

Что я буду делать?

Я – Гномон, иногда именуемый Разящим Ангелом, изредка – Последним Бастионом. Я буду жить вечно в черепе следующей вселенной, а потом еще одной, и еще, пока вокруг меня не накопится вселенных без счета, и, может быть, рано или поздно я придумаю более простой способ решить эту проблему, либо в конечном итоге следующая вселенная просто увидит, как я стою в облачении из шкур и костей прежних, поймет намек и пойдет в жопу.

И что ты будешь делать?

Голос с поцарапанной пластинки

Выйти из Гномона – это как вынырнуть из бассейна с медом. Сквозь сладкую линзу я вижу собственное тело в обезвоженном золоте, но клейкая стена непреодолима. Одно лишь касание другого разума затыкает мне рот. Он огромен. Я – личинка, рвущаяся на волю из одной-единственной шестиугольной соты, но улей затопило, и поток меда заполняет проходы, где должен быть воздух, меда из неземных цветов и запахов, для которых у нас нет названий. Я рвусь вверх и бью ножками, крылышки ломаются и отрываются от панциря, оказавшись в слишком густой для их новорожденной хрупкости среде. И пока они опускаются в янтарную глубь, я бью ножками, спасая свою жизнь.

Гномону плевать, что будет уничтожено. Он все сделает, абсолютно все, чтобы добиться желанной цели. Это самое могучее существо, которое я создала у себя в голове, его переполняет неукротимая решимость. Нужно следить, чтобы он не учудил чего-то слишком разрушительного. Мне и так бед хватает. Похоже, мне грозят повреждения мозга, если я буду и дальше сопротивляться. Такое происходит, когда кто-то пытается выкрутить из себя Джона Генри против дознавательной машины.

Мы с мужем любили петь эту песенку. Знаешь ее?

У богача был бур паровой,

Король он ни дать ни взять!

Джон Генри пробил полсотни миль,

А бур тот – лишь сорок пять!

Да, бур – только сорок пять.

Обожаю эту песенку. Как вспомню слова, сразу пою, хотя бы себе под нос. Пою, когда взбираюсь по приставной ле-

сенке, чтобы поставить на верхнюю полку старый выцветший томик в мягком переплете. На этот раз я не могу петь, потому что меня лишили доступа к собственному рту, но я слышу, как некий обладатель очень паршивого голоса снова и снова пытается выговорить слово, в котором много «м» и «н». Мономания. Мнемоника. Ноумен. Ужасный звук. Пусть он замолчит. Звучит так, будто он страдает афазией. Нелепо.

Я слышу своими ушами.

То есть я снова подключена к своему телу. Они меня вернули.

А потом – да, знаю этот голос. Не этот шамкающий, мычащий, унылый, а настоящий – чистый и внятный.

Это я. Это я пою.

Мерзкий, ужасный винегрет звуков: это я пою.

На экранах я вижу собственное лицо, заплаканное, и вижу слова, в которые не хочу верить и даже понимать.

Музыка во мне сломалась.

И в другой комнате я слышу, как они говорят: «У нее было музыкальное дарование».

У нее было музыкальное дарование, но больше его нет.

Это Гномон сделал, чтобы освободить под себя место? Это его тоннель сквозь время? Через мою музыку? Может, выбор был – музыка либо та часть, которая отвечает за сердцебиение. Тут осталось не так много места. Они думают, то был инсульт, но во многом это не так, просто такое происходит, когда пространство в мозгу заканчивается. Я слишком много всего переиначила; нижние уровни должны заниматься работой тела, но я, кажется, их слегка перегрузила.

Сильно перегрузила.

Да и зачем вообще Гномон? К чему здесь такой грубый инструмент? Он во всем – засунул пальцы и побеги; кажется, будто он тут с самого начала, но он вроде новый, подсаженный, просто сделан так, чтобы казаться частью набора. Я его на ходу придумала? Зачем?

Проверка. Проверка. Кириакос, Афинаида, Берихун. Банкир, алхимичка, художник. И я – библиотекарша. Все на

месте, все в порядке. Четыре лика Дианы вертятся и вертятся, чтобы ни к одному из них не удалось прикоснуться.

Четыре.

Не пять.

Когда я решила создать пятого? Отслеживать пять личностей геометрически сложнее, чем четыре, а пятой истории нужен особый ритм, так что каждый нарратив застывает на месте, и нет больше места, куда он мог бы сбежать и спрятаться, когда на него направят слишком яркий свет прожектора. Это плохая тактика: как распределять вес на обе ноги, если нужно проявить ловкость. Он может на всех нас обрушить храм.

Если он разбушуется, может запихнуть меня обратно в себя, и все пойдет насмарку. Обратно в мед, и что тогда?

Ох.

Ох черт.

Ох черт, черт, черт. Боже мой. Оливер. Это Оливер.

Он что-то делает у меня в голове.

Гномон – не моя история. Я не собиралась ее писать. Я ее не создавала. Конечно, нет. В ней содержится такая жуткая уверенность. Она лупит в остальную меня, словно штурмовой таран. Он принадлежит им. Это червяк, которого Оливер подсадил в меня, чтобы убить моих добрых призраков, погубить мои тени. Роберт. Останови его.

Он у меня в голове. И я не чувствую, что он делает. Он что угодно может сделать. Может сесть и приготовить обед, а я и не узнаю.

* * *

У некоторых людей это получается. Просто чувствуют себя как дома. Могут себе соорудить закуску из помидора и куска сыра. Мне сразу понравилось в будущем муже то, что он даже в гору умел идти стильно. Я его вытащила – сама уже не помню зачем – в Шотландию, погулять на выходных. Он не сильно дружил с удочками и трекинговыми

ботинками, но поехал. Потом выяснилось, что наш отель закрыт еще на неделю, а наш агент просто отправил сооб-

щение, мол, мы приедем раньше, и решил, что всё в порядке. Когда мы приехали, все здание – на вершине мыса над черным злым морем – казалось заброшенным и мрачным. Оно, наверное, даже летом представляло собой не самое радостное зрелище – серый, грубо отесанный камень, узкие окна (море рядом), но холодным, темным февральским вечером, когда с Атлантики надвигался шторм, возникало чувство, словно мы попали в фильм ужасов. Мы сидели на парковке и ждали, пока наконец не пришел смотритель. Он нас впустил внутрь, напоил жидким чаем и выдал четыре свечи. Он не знал, откроют для нас отель или нет. Случилось это, разумеется, в воскресенье, а на севере Шотландии к выходным до сих пор относятся с полной серьезностью. Смотритель был одет к воскресной службе и выглядел точно как дворецкий графа-вампира. Он вышел наружу, его плащ хлопал и трепыхался на бурном ветру, и дверь за ним закрылась с оглушительным грохотом. Сквозняк задул свечи, и у нас, разумеется, не оказалось спичек.

Через час приехала хозяйка. Молодая, красивая, обходительная и добродушная – тонкое лицо с идеальными губами, а по отелю она шла так, будто стоял белый день. Она снова зажгла наши четыре свечи и добавила еще несколько; вестибюль, холл и коридор, ведущий в бар, замерцали, точно мы попали в Средние века, а потом она сняла пальто и шляпу, и оказалось, что она совершенно лысая: не как человек, бреющий голову, а как человек, у которого нет волос. Я вспомнила, что читала где-то, мол, все больше людей такими рождаются, волосы – бестолковая трата энергии и неудобство для нас теперь, они не нужны.

Она ушла, а потом вернулась очень мрачная, позвонила кому-то, а затем покачала головой. Номер готов, сказала она и накрыла своей идеально гладкой, вытянутой ладонью мою. Я вообразила, что сейчас она меня поцелует, и задумалась, что мне делать, если так случится.

Но ничего не случилось. Зато она печально сообщила, что электричества сейчас нет, а капитальный ремонт не за-

кончен. Номер есть, да, замечательный, но нормально его подготовить можно только через три дня, и, конечно, она завтра вызовет ребят, чтобы подключили генератор, и мы смогли нагреть воду, а она сама будет готовить, тут все в порядке, но сегодня вечером она занята и, увы, ничего не может нам предложить, кроме огня в камине и теплых одеял. В отеле нашелся старый граммофон и пластинки родом из 1978 года. Они оказались такими тяжелыми. Первую она сама поставила, с треском покрутила ручку. Музыка зазвучала очень громко, но она взяла с барной стойки тряпку и объяснила, что это и называется «заткнуть носком». Просто – белая кельтская рука погладила раструб трубы – прикладываешь ткань, вот так: и сразу лучше. Ее глаза сверкнули. Влюбленным в такой ситуации, добавила она, вряд ли будет на что жаловаться. В комнате есть фрукты, она оставит нам бутылку вина. Ее пальцы прошлись по спинке стула, как влажный язычок по сухой коже.

Роберт только ухмыльнулся и спросил:

– А можно где-то добыть рыбу, фольгу и чугунную сковороду? И еще, может, пару крупных картофелин?

Она рассмеялась и сказала, что это легко, и Роберт приготовил рыбу на углях, стоя на коленях перед очагом, весь в щепках и золе. Он прожег дырку в своей запасной рубашке, которую использовал вместо прихватки, но, к моему вящему изумлению, произвел на свет отличную жареную рыбу в яблочном соусе с печеной картошкой, и мы ее съели под белое итальянское вино с привкусом дыма. Так надо встречать трудности, подумала я тогда. Именно так. Не кашу из топора, а полный обед. А потом напиться и отпраздновать победу по первому разряду, оседлать его, прижать руку к его груди и смотреть прямо в глаза.

Не знаю, почему я об этом думаю. Уже много лет не вспоминала. С тех пор как…

Ой!

Ах ты, сукин сын, что ж так рано? Он почти пробился. Это настоящее воспоминание. Корпус дал течь. Если здесь такое, один бог знает, что они получают снаружи. Черт. Ох, черт.

Роберт. Он у меня в голове. Прямо сейчас. Он меня слышит.

Чувствую вкус вина так, будто пью его. Чудесно. Прекрасный был день. Я бы там могла всю жизнь провести, в той комнате. Никто бы нас там не побеспокоил.

А где-то сзади из граммофона доносится мой голос с поцарапанной пластинки. И он говорит: СРОЧНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ.

* * *

– Говорит капитан. Внимание, всей команде: СРОЧНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ. Повторяю: СРОЧНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ.

Носовые цистерны продувают быстрее, чем я успеваю договорить. В этом суть муштры: когда приходит нужный момент, все делается неимоверно быстро, без размышлений и задержек. Отдан приказ, и лодка уходит в темноту, становясь еще одной тенью в море.

Не шевелись, но не переставай дышать. Не прикасайся к обшивке. Не произнося ни звука, мы избегаем смотреть друг другу в глаза. Перехватишь чей-то взгляд – вздохнешь или рассмеешься, либо ахнешь, и миноносцы узнают, где мы.

Лодка дрожит, когда мы касаемся термоклина, того уровня, где теплая вода граничит с холодной. Здесь можно спрятаться от эхолокатора.

Я выстроила ее у себя в голове. Моим наставникам в Бёртоне это совершенно не понравилось, потому что они хотели, чтобы я сделала какое-то животное. Директивы курса предельно ясны: лучше всего что-то органическое, поэтичное или кинематографичное; что-то, с чем можно установить связь, способное бежать и прятаться. Большинство людей выбирают оленя или черепаху. У одной девочки был хамелеон, парень из России придумал сказочного гоблина, который мог сливаться со снегом. А у меня – подводная

лодка. Я объясняла, что сто раз смотрела «Das Boot» [38], я его обожаю, и это мой самый яркий образ скрытности. Их это

не убедило, но директивы также утверждали, что следует принимать первую ассоциацию, возникшую при постановке задачи, а я именно о ней подумала тогда; правда, я не преувеличиваю. Наверное, они в конце концов решили, что нужно дать мне попробовать и увидеть, что ничего не получится. Но у меня получилось.

Серьезно? Вы учите меня драться и всему другому, а моим ангелом-хранителем должен стать олененок Бэмби?

Суть в том, чтобы, когда кто-то делает на допросе нечто такое, отчего защита не срабатывает, у тебя была большая красная кнопка: выученная, вымуштрованная реакция, которая уводит тебя в безопасные воды, где можно сосредоточиться и подумать. В худшем случае это облако чернил каракатицы в уме, минутная передышка, чтобы собраться. В лучшем случае ты можешь уйти в горы и продолжить борьбу с захватчиками. Разница в исходе зависит от того, насколько глубоко ты веришь в свой образ, сколько сложных операций можешь присвоить его структуре. Поэтому и нужно выбирать первую ассоциацию, что-то глубоко укорененное в твоей психике: если образ кажется интуитивно подходящим для этой ситуации, в него легче поверить. Телу животного можно присвоить обычно пять-шесть функций – голова, четыре ноги, хвост. Особо дисциплинированные умы могут добавить еще глаза и зубы, узор на шкуре. Можно слить сознание в эти пять чувств, рассыпаться, скрыться в лесах. Отличный трюк.

Но я могу куда больше. Мое убежище – подлодка класса Resolution, длиной 425 футов. Их построили всего четыре: «Резолюшн», «Рипалс», «Ринаун» и «Ривендж» [39]. Четыре – и

эту, совершенную во всех деталях: максимальная скорость под водой – 25 узлов, ядерная паропроизводящая установка, сконструированная Rolls-Royce, команда – 143 человека. Когда я начала с ней работать, сразу поняла, что могу назначить функцию каждому пульту, но для этого мне нужны матросы; мало-помалу я нагрезила и их: призрачную команду, состоящую из друзей, родных и героев детства. Теперь все они здесь, в моем сознании, одеты в форму, которую я придумала, делают то, что я им приказала, заботятся о корабле; каждый кусочек меня выполняет то, что я говорю. Это мой последний бастион, тайник для секретов. Все матросы здесь правдивы. Здесь, в том месте, где должна храниться моя моторная память, где я приказываю сердцу качать кровь, а легким – дышать. Всем этим теперь придется заниматься машинам, и они займутся, поскольку Оливеру страшно нужно узнать, что я здесь делаю. Он хочет получить эту лодку больше, чем что бы то ни было, бортовые журналы и справочники шифров, все остальное. Хочет заполучить настоящую меня. Наверное, его всегда расстраивало, что я мало рассказывала ему о себе.

Он будет поддерживать во мне жизнь столько, сколько потребуется, чтобы пробраться сюда.

Есть одно отличие в устройстве этой субмарины и ее команды от того, какое вы нашли бы на тех самых исторических подлодках: только у меня есть залповые замыкатели. По-настоящему они должны быть у капитана и старшего помощника, чтобы те вместе могли запустить основную боевую систему и открыть огонь. Но здесь в этом нет необходимости.

В этом смысл упражнения, и я хотела построить подлодку «Ребус», а не что-то другое: эти лодки были частью британской программы ядерного сдерживания, на них установили шестнадцать ядерных баллистических ракет «Поларис». Отсюда я могу обращать города в пепел.

А ваш Бэмби такое может?

Ну давай, Оливер. Давай.

Аномальное

Инспектор видит чей-то сон, ленивый и спокойный. Она лежит в более мягкой и широкой постели, чувствует в руке бесконечно дивную и привлекательную эрекцию своего любовника. В полусне она бездумно поглаживает член, а потом, завладев вниманием мужчины, расслабленно откидывается, чтобы они могли заняться любовью. Он шепчет ее имя, но она не может его расслышать – слишком много других приятных ощущений: его запах, его вкус, его ладони – одна на бедре, другая на груди, напряжение внутри, приближение кульминации. Она смотрит на себя, потом на него. Она двигается неторопливо, ловит его пальцы и прижимает их к своему телу, покачивается, изгибается в поисках лучшего пути. Столько обходных тропок, и каждая по-своему интересна. Но не сегодня. Она чуть поворачивается, смеется, когда слышит, что у него пресеклось дыхание, замечает то же в своем голосе. И тогда у них все получается, а напряжение – уже неподходящее слово. Время течет – медленное, как мед. Секунды, минуты, больше. Наконец она говорит что-то на языке, которого не знает, и на миг застывает в полной неподвижности, тягучая вспышка физического света накапливается в костном мозге, а потом достигает кожи.

– Диана, – шепчут его губы у ее плеча. – Ана, Ана, Ана. Звезда моя.

– Да, – соглашается она, – я тебя тоже люблю.

Глаза Нейт невольно распахиваются и видят слабое мерцание ночного города, потрескавшийся потолок ее комнаты. Тонкая, с во`лос, трещинка бежит от одного края к другому, местами почти незаметная. Ничего серьезного – последствия жаркого, сухого лета два года назад, вызвавшего перемещение глинистой почвы Лондона. Нейт приказывает своему телу успокоиться и взять себя в руки. Сон оказался до боли реалистичным: немутные, неполные и бесцветные образы, но кристально-ясные мгновения бодрствования. Она почти ожидает ощутить позади тяжесть его тела, и быстро поворачивается, желая убедиться, что она на самом деле одна. А если бы нет? Схватка в горизонтальном положении? Арест и допрос? Или снова секс?

Ох, Джонатан Джонс. Человек с собакой. Где ты, когда так мне нужен? В цифрах на экране, разумеется. Этот узор не заменит физического присутствия, но лучше, чем ничего.

Джонатан Джонс и его плечи – чуть шире среднего. Специалист по разрешению конфликтов; хобби – гончарное дело и прогулки на велосипеде. Ему нравится итальянская кухня, и он не ест креветки, потому что отравился ими в детстве. Не сильно, ничего серьезного, просто больше он это в рот не возьмет, как вы не станете жевать кровельный картон.

Нейт знает, что он тоже смотрел ее историю – аккуратно, как и следует человеку, который делает вазы из мокрой глины. Его прикосновение к ее цифровому «я» полностью соответствует ее интересу к его профилю. Позвольте? Милости прошу. Мне бы хотелось узнать… Да. Может быть, вы..? Да, конечно. А если да, то чай или кофе?

Он любит чай: зеленый или улун, без молока. И терпеть не может лапсанг сушонг, который когда-то назвал «пошлым». Она никогда не пила улун. Он никогда не пробовал циветный кофе, но она знает, что хочет попробовать. Может, они и не говорят друг с другом, но все равно общаются на поле открытых поисковых запросов. Молчаливые разрешения для взаимного изучения: тонкий язык тела в бестелесном обществе.

Человек с собакой. А вдруг его пес меня невзлюбит?

Нейт рычит и уходит в ванную, чтобы плеснуть водой в лицо; старается не глядеть себе в глаза в зеркале. Когда она так просыпается – точнее, не так, раньше такого не бывало, просто посреди ночи, – не включает свет в квартире, чтобы не провалиться в дневной режим, который не позволит ей опять уснуть. Это уютная темнота, в которой Нейт передвигается с привычной уверенностью. Босые ноги знают все зазоры между половицами, дыры от сучков и торчащий гвоздь в двух футах от двери спальни. Потри его каблуком на удачу или чтобы убедиться, что стоишь там, где стоишь, но не наступай. Она касается притолоки, слышит голоса снаружи, в коридоре: загулявшие жильцы возвращаются домой. За окном она видит огни Пикадилли, электронные билборды с поздравлениями то ли по-китайски, то ли на иврите, какой-то незнакомый алфавит – может, хинди или санскрит. На картинке появляется женщина на фоне африканских гор, потом бутылочка с духами, затем опять непонятный текст. Нейт отворачивается и идет в ванную.

Она открывает кран, но вода не течет: обалденные викторианские строители. Затем ее внимание привлекает скрип внутри. Нейт знает, что он идет не совсем внутри, не в квартире. Знает, но сердце все равно начинает тревожно биться.

Глупость. Это труба в западной стене, в подвале включился котел, гонит тепло в доисторические батареи, что по иронии судьбы означает, что в доме выживет только новая, современная мебель: антиквариат полопается от постоянных резких перепадов температуры.

Нейт оставляет кран в покое – когда в трубы прокачают, что там в них качают, воздушная пробка сама уйдет, и потечет вода – и вскидывает голову, прислушивается к мышиной возне (а может, это крысы), к порывам ветра за окнами, к открывающейся двери подъезда тремя этажами ниже, и холод все равно пробирается в квартиру, хоть она и наклеила везде уплотнитель. Ноги покрываются гусиной кожей. Паранойя шепчет, что сквозняк был слишком сильный, что в эту комнату он не мог пробраться, если бы входную дверь не открыли. Нейт сама не уверена, что это правда.

Она – инспектор Свидетеля, занимается высокоприоритетным делом. Такую работу не все любят. Она пока не решается задать себе вопрос: кому может не понравиться ее расследование. Скажем, преступникам. Или злодеям. Злодеи всегда ненавидят копов. Не обязательно представлять себе Лённрота, крадущегося, словно белый паук, по коридору.

Наверное, я могу проходить сквозь стены.

Замедлив дыхание и открыв рот, она прислушивается.

Тишина.

Разумеется, тишина. Но какая? Как отличить пустую тишину безлюдного дома, где одна женщина тихо стоит посреди ночи, от тишины, в которой замерли два смертельных врага, и каждый пытается услышать другого?

Батарея начинает тарахтеть, звук нарастает из глубины, будто заключенный колотит ботинком по трубе. Здесь он громче всего, а значит, Нейт фактически оглохла. Значит ли это, что убийца пойдет сюда, чтобы узнать источник шума? Или он (она) пойдет дальше своей дорогой, опознав его природу? Тот скрип, например, мог оказаться предательской половицей в кухне. Приглушенный шелест – крылья голубей. Или что-то другое.

Нужно двигаться. Или замереть. Напасть – или спасаться. Жизненно важно что-то сделать, даже если это значит не делать ничего. Если смерть застанет ее врасплох посреди мучительных колебаний, это полный провал.

Нейт отводит взгляд в сторону и в тот же миг чувствует губами касание воздуха, секунду боится снова посмотреть вперед и увидеть кого-нибудь. Она воображает Лённрота едва ли в дюйме от себя: огромные черные глаза, кривой рот распахнут и вот-вот укусит. Сексуальные хищники кусаются. Как и тюремные бойцы. Или животные. Кто из них Лённрот? Никто из перечисленных.

Она вытягивает вперед руку, и та не встречает сопротивления, затем чувствует спиной щекотку и гадает, не забрался ли невидимый гость ей за спину, в мертвую зону между лопаток. Если перевести взгляд, можно посмотреть в зеркало, но если она так сделает, увидит, что происходит. Вдруг увидит Лённрота, бледного и призрачного, но лишь в отражении? Белая рука тянется из зеленоватого посеребренного стекла. Белые зубы в ухмылке.

Нейт выдыхает и отшатывается, затем садится, обнаружив себя в предсказуемо полном одиночестве и столь же предсказуемо в своей постели.

Она встает, включает свет и варит кофе. Что проку от проверки на сон, ругает себя инспектор, если во сне ты забываешь ее провести? Затем, поднося чашку к губам, она вспоминает и улыбается. Пусть снились кошмары, сегодня ночью она кое-что узнала. Смит и Хантер. Хантер и Смит. Допрос, да. Но и раньше. Она называла его Оливером.

Это Оливер. Он делает что-то у меня в голове.

Как он сумел сохранить это в тайне? Диане Хантер было достаточно спросить, кто это, даже в кресле, и Система ответила бы, как сообщила бы ей время дня или температуру воздуха. Она ведь собирает и распространяет факты. Не воротит от них носа.

Роберт. Он у меня в голове.

А это кто, хотела бы я знать? Кто такой Роберт, способный помочь ей бороться с Оливером?

Оливером, не Смитом.

Они дружили.

И она хотела, чтобы я об этом узнала.

Инспектор касается терминала и смотрит, как на стене собирается схема дела.

* * *

Некоторое время Нейт чувствовала нарастающую уверенность, что в записи допроса скрыто осмысленное и осознанное послание, адресованное если не ей лично, то кому-то вроде нее. Все в построениях Дианы Хантер имеет двойное дно. Она сама сдалась: хорошо. Но чего еще она добилась этим? Она знала, что будет сопротивляться, а сопротивление может стоить ей жизни. Значит, понимала, что начнется расследование обстоятельств ее смерти – или любого другого тяжелого увечья, – и вести его будет инспектор.

Я иду туда, куда ведут улики, но какие? Те, что я хочу отыскать, или те, которые для меня оставили?

И какая между ними разница?

Но даже не в этом вопрос. Думаем дальше: в конце пути должно быть что-то – вещь, место или время, к которым Диана Хантер хотела привести инспектора.

Схождение, точка перехода. Давай произнеси вслух: символически говоря, Хантер хочет, чтобы Мьеликки Нейт нашла Чертог Исиды.

Правда в том, что богиня съела тебя – за то, что ты не был ей верен.

Для человека, любящего говорить обиняками, о последствиях Диана Хантер высказывается предельно ясно.

Рука инспектора тянется к ширинке брюк, на миг Нейт решительно сжимает ее в кулак. Это возмутительная привычка Константина Кириакоса почесывать яйца, о которых он всегда помнил – с такой четкостью, какой прежде она не встречала в воспоминаниях. Даже теперь, когда появились другие персонажи, а сама она долго пробыла собой, Нейт чувствует фантомное и раздражающее желание поскрести в промежности.

Это не пустое наблюдение. Воспоминания Дианы обладают соблазнительной глубиной. Они не могут быть по-

настоящему бесконечными, но инспектор интуитивно чувствует, что могла бы остановить все, выйти на воображаемую улицу и гулять по целому миру грез. Это невозможно. Может, ложная память расширяется только в ту сторону, куда смотришь; тонкая, как бумага, реальность, создающая себя на пределе одолженных чувств. Нейт решает, что нужно спросить – и в то же время решительно отбрасывает фантастический вопрос, который пришел ей в голову лишь миг назад: откуда мы знаем, что реальная Вселенная устроена иначе?

Она снова ловит себя на том, что тянется рукой к ширинке, и раздраженно выпускает воздух сквозь зубы. Она – Мьеликки Нейт, работает над сложным делом, и, хоть она обладает многими достоинствами и определенными недостатками, ни в одном из списков не фигурируют тестикулы.

И она забыла провести проверку на сон.

Тщательно, стараясь не воспроизводить по памяти, она читает стихи с распечатки, до конца, а потом еще раз – на удачу. «Посреди лобзаний и вина…» – и того и другого в последнее время было чертовски мало. Нейт заводит фонарик и улыбается, как всегда, трещине на стене. Она неуклюже роняет мячик, и тот, глухо стукнув об пол, катится в угол. Законы физики работают, большего утешения Вселенная ей не даст. Другие, более узнаваемые признаки снов труднее отделить от бодрствования. Бесконечное появление одних и тех же людей, например эхо-повторы одних и тех же разговоров, вплоть до того, что начинает казаться, будто на земле живет всего несколько человек, а остальные миллиарды – лишь тени или манекены, – все это характерно для жизненного опыта жителя постиндустриального общества и мировоззрения социопатов.

С чувством легкой тошноты она смотрит на стихотворение на стене, читает название.

«Non Sum Qualis Eram Sub Regno Cynarae» – «Я уж не тот, каким был под властью Цинары». Совершенно невинные стихи, выбранные простым скриптом. Кроме одного слова, которое стало сейчас – и на срок ведения дела – именем: Regno.

Что же она такое – или что же такое мир – sub Regno Lönnrot [40]?

Она – инспектор, раздраженно напоминает себе Нейт, и вовсе не под какой-то властью. «Цинара» тоже щекочет мозг: что-то неприятное. Медуза? Она спрашивает Свидетеля. Нет, медуза – Cyanea. Перед ней возникает анимированное изображение: медуза бесстыдно надувается. Нейт смотрит на масштаб и понимает, что размера твари хватит, чтобы ее проглотить целиком, чувствует приступ омерзения.

Ладно, в тексте все-таки Цинара, за которой ухаживает отчасти верный кавалер, а не Цианея с миллионом ртов – и на том спасибо.

Нейт распечатывает новое стихотворение, прикрепляет его над монитором и спрашивает себя, сколько таких осиротевших историй она теперь носит в себе. Наука утверждает, что мозгу требуется около сорока восьми часов для адаптации к новому сенсорному восприятию, вроде зеркальных очков, которые всё показывают вверх ногами. К концу этого срока вверх ногами становится нормой, и человек ведет себя вполне естественно. Потом их снимают, и все снова переворачивается – еще на двое суток. Это никогда не рассматривалось в связи с просмотром материалов допросов, поскольку данные в них еще не были такими объемными и интенсивными. Что ж, если Диана Хантер оказалась в этом деле первопроходцем, то и Нейт откроет новые горизонты, распутав обстоятельства ее смерти.

Для начала, вроде как на нейтралке, она проверяет, что о ней пишут в СМИ, узнает безжалостную оценку общества. С такой дистанции засада Лённрота не очень испортила ей репутацию, хотя крикливое меньшинство явно считает – и Нейт с этим согласна, – что инспектор должен был проявить бо`льшую осторожность. Чаще всего люди выражают коллективный ужас оттого, что кто-то проявил такую наглость и злобу, чтобы, по выражению Лайонела Джеффриса, «вмочить подляну» офицеру при исполнении. Граждане не упустили в этом выборе намек на тяжкое преступление, вероятную попытку замести следы и даже совершить убийство. Главный вопрос на повестке дня: неужели какая-то иностранная разведка осмелилась вмешаться во внутреннюю работу Системы? Инспектор не видит на то указаний, но не может игнорировать общественное беспокойство и запрашивает у Свидетеля оценку релевантных зарубежных обсуждений. Ответ приходит мгновенно, отрицательный, хотя сам по себе не служит признаком отсутствия злого умысла.

Это дело заведет вас в такие места, где вы не будете в безопасности.

Инспектор пожимает плечами, пытаясь сбросить груз других «я».

Теперь давай поговорим о Гномоне.

* * *

Контрнарратив выглядит неожиданно. Это единственная история о будущем, единственная, которая по определению не может быть исторически достоверной. Она представляет себя как человеческий разум, состоящий из других разумов, способный к когнитивному каннибализму или осмосу. Он чужд остальным творениям Дианы Хантер, странный голос в голове, притом, что личность самой Дианы сравнительно чужая в сознании Нейт. У Гномона сухой, неорганический привкус, как у воздуха после фейерверка. Его гордыня так велика, что могла бы заполнить всю Вселенную.

Гномон: тот, кто знает, призванный убить другие нарративные линии, используя Чертог Исиды как портал. Одного этого довольно для предположения, что его задача – обрушить отдельные истории Хантер друг в друга и вызвать реинтеграцию ее истинной личности. Явно и демонстративно, но, может быть, в этом суть. Вероятно, Смит решил на белом коне проломить все стены ее лабиринта. И это сработало, по крайней мере на первом этапе. Нейт уверена, что там проявилась настоящая женщина, пусть на миг, прежде чем она провалилась на более глубокий, невообразимый уровень психологической маскировки, передав всё, кроме базовых частей своей когнитивной архитектуры, под управление машины, чтобы скрыться в этих слоях своего внутреннего океана, куда не доходит дневной свет.

Инспектор поводит плечами. Она вынуждена признать, что у нее есть нечто общее с Гномоном. Им обоим поручено выявить настоящую Диану Хантер, нырнуть в прошлое, чтобы отыскать во тьме эту женщину. Такое отождествление не слишком ее радует, но это привычно. Она ведь детектив, а Гномон, в совершенно реальном смысле, может оказаться убийцей.

Точнее, с учетом того, что Гномон – искусственный конструкт, – причиной смерти.

Если верен анализ Пахт, Смит заставил Диану Хантер принять внешний нарратив как часть своей логики, наполнив его отсылками к текущим историям – акула Кириакоса, волшебная комната Афинаиды, видения Бекеле. И Чертог Исиды стал открытой дверью, через которую Смит мог забраться внутрь и делать все, что пожелает. В данном случае это привело к истощению и смерти Дианы Хантер, но, похоже, не к ее поражению, поэтому результат можно счесть ничейным. Хотя до сих пор непонятно, за какой приз они боролись.

Какой бардак.

Если только Хантер не заманивала Смита туда, куда хотела, и не оставила эти двери специально, чтобы он их нашел. Если она знала столько, что смогла назвать его по имени и опознать метод противодействия, не так уж нереально допущение, что она могла и то и другое предвидеть. В конечном итоге почти все остальное она предсказала правильно. Предсказала или спровоцировала?

А если смысл ее послания – сам Смит? Смерть же – средство его передачи? Это был бы любопытный пример оптографии: Хантер смотрит на Смита в надежде, что на ее сетчатке в смерти запечатлеется образ убийцы и причина для убийства.

Однако нет причины – нет настоящего мотива. Почему Смит пошел на такой риск с этой женщиной? Кем она была, что пришлось подставиться? Тут есть недостающее звено, тайная школа в Бёртоне или какая-то другая, менее фантастическая правда. Но каким бы ни оказалось это звено, в нем суть, раз за него стоит умирать и убивать.

– Она вызвала у него панику, – с удивлением слышит свой голос инспектор и понимает, что сказала правду. – Сделала что-то, чего он не ожидал, и толкнула к опасным действиям. С того мгновения он пустился в бега.

Да. Смит так старался выглядеть невозмутимым и спокойным. Вот уж точно – надушенным. Он воспользовался всеми средствами контроля над ситуацией именно потому, что контроль оказался иллюзией. Такой воспитанный Оливер Смит и вправду бегом бежит, босиком, поскальзываясь на неверной лондонской брусчатке, но при этом скрипит зубами и пытается сохранять уверенный вид. Костюм в стиле старой империи, непринужденная встреча. Всё в надежде отвлечь ее внимание, чтобы успеть…

Вот, опять. Чтобы успеть сделать что?

Хантер. Все возвращается к Диане Хантер. Это реакция, и она, вероятно, означает, что и Смит гонится за ней, возможно лишь на шаг или два опережая инспектора.

Он не должен восстановить равновесие. Даже то, что ему известно о расследовании, значит, что он привлек ее внимание, хоть она предпочла бы, чтобы было иначе. Все служит своего рода преимуществом, признаком утечки. Он не сумел заткнуть рот Диане Хантер, и это выбило его из колеи. Нейт никогда не являлась сторонницей школы мускулистого детектива, которую любили в Голливуде, где следователь преимущественно ходит кругами и все громит, пока преступник не попытается избавить его от мучений. Впрочем, если это сработает, инспектор не будет жалеть, что наступила подозреваемому на ногу.

* * *

– Мне очень жаль, Мьеликки, – вполне искренне говорит Пиппа Кин мгновение и несколько часов спустя, стоя в дверях с двумя положенными согласно процедуре медсестрами, – сама знаешь, как это бывает. Выборка случайная. Я понимаю, время неподходящее, и мы буквально только что виделись. Если хочешь, можем отложить.

Нейт гадает, знает ли она про кошмар, и, если да, откуда. Пожелтевшие синяки на теле инспектора густой усталостью обволакивают легкие так, что трудно дышать. Все верно: алгоритм выбирает офицеров Свидетеля для регулярных проверок на эмоциональные и поведенческие реакции, каждого это касается примерно раз в два года. Данная проверка случилась рановато, но в целом – ничего необычного.

– За пределами погрешности, – шепчет ей в ухо Свидетель, хоть Нейт и не спрашивала. Интересно, он сам предугадал ее вопрос или это Кин?

– Нет, – спокойно отвечает инспектор, – всё в порядке. Пойдемте в гостиную?

– Гостиная – отличный выбор, – соглашается Кин, поскольку ее пациентка только что прошла первую проверку. Они идут в гостиную и садятся под бдительным надзором медсестер. – Шарлотта, принеси нам кофе, пожалуйста?

Шарлотта, низенькая, чистенькая, в туфлях без каблуков, безмятежно улыбается:

– Конечно, Пиппа. Из кофейни на Кэпитал-стрит?

Кин пожимает плечами: façon du chef [41]. Шарлотта уходит, а Кин устраивается в кресле.

– Шарлотта у нас временно, – сообщает она, будто по секрету, – но очень хороша. Из спецслужб. Говорят, может мужчину в бараний рог скрутить и в чемодан запаковать. Я, правда, представить не могу, откуда они узнали такое.

Инспектор интересуется вслух, значит ли эта уступка, что Кин спокойна насчет эмоционального состояния своей пациентки, а Кин отвечает, что не видит непосредственной угрозы нападения. Вторая медсестра сохраняет профессиональную невозмутимость, но Нейт позволяет себе рассмеяться.

– Расскажи мне про дело Хантер, – говорит Кин, когда они заканчивают обсуждать недостаток настоящего общения, за который Кин ее пожурила, как двадцать месяцев и пятнадцать дней назад, а также посоветовала развлечься.

(«Государственный праздник, – отзывается в голове воображаемый голос Дианы Хантер, – все патриотичные граждане будут веселиться под страхом расстрела». Инспектор роняет эту ремарку где-то на нейтральной полосе между собой и памятью мертвой женщины. «Эреб», – успевает подумать она, прежде чем связь разрывается.)

– Пока неутешительно, – отвечает инспектор. – Боюсь, есть указания на то, что мы несем за это ответственность.

Она не хочет вдаваться в подробности. Понятия не имеет, кто будет читать отчет Кин – он будет доступен общественности, а она не хочет вспугнуть Смита. К тому же следует учитывать возможность того, что у него есть сообщники. Коррупция всегда выплескивается за свои границы. По определению, она редко остается в одном месте. Нейт надеется, что ее ответ будет воспринят как проявление профессиональной сдержанности.

– Ой-ой-ой, – бормочет Кин с профессиональной неопределенностью, которая предполагает, что она не удивится, если окажется, что это правда, но и не значит, что она в это сразу поверила.

Похоже, пока ей больше нечего сказать, и Нейт сразу узнает липкий тип молчания, в который можно провалиться, и задумывается, нужно ли ей это. Инспектор не чувствует острой необходимости его нарушить, но Кин это может воспринять как нездоровое отклонение от нормативного поведения. С другой стороны, Кин будет читать ее с помощью Свидетеля – проклятым кинесическим анализатором Смита, да еще с несколькими расширениями отдела соцобеспечения – и узнает, что сейчас Нейт думает, а не чувствует, так что попытка сымитировать эмоциональную реакцию точно покажется обманом. Она пожимает плечами.

– Такая у меня работа, Пиппа. Мне не обязательно радоваться тому, что я выясню. Обязательно только следовать за уликами.

– Только это ты и делаешь?

– Да. Всегда.

– А ты правда, – легкий намек на улыбку возникает на длинном невыразительном лице, – держала на мушке студента семиотика?

– Это был электрошокер, – уточняет инспектор. – Да.

Поразмыслив, она добавляет:

– Как я понимаю, он забыл упомянуть, что нарядился Гитлером? Или Чаплином? Свидетель его отметил как угрозу – довольно похоже на мое описание Лённрота, я полагаю.

– Эта деталь выпала у него из памяти. Но я, конечно, видела.

Нейт вздрагивает:

– Я выглядела совсем чокнутой?

– Довольно эксцентричной. Но любой человек, который дал бы себе труд ознакомиться с твоим личным делом, понял бы. Думаю, у тебя синяки еще ого-ого какие.

– Не проверяла?

Пиппа Кин кивает:

– Проверяла. Мои соболезнования.

– Я отдыхала. Теперь работаю. Это помогает. Дело важное.

Кин снова кивает. Нейт можно понять. Все можно понять, если посмотреть с правильной точки зрения.

– Ты выдала ордер на арест Регно Лённрота. Но, как я понимаю, его не поймали.

– Это меня расстраивает.

– У тебя есть предположения, как этот Лённрот умудряется избегать задержания?

– Свидетель предполагает применение средств технического противодействия.

– А твои собственные воспоминания, видимо, не слишком годятся для доказательной базы с учетом произошедшего. Но все равно… ладно, не надо. Не буду тебя учить делать твою работу.

Кин искоса поглядывает на инспектора.

Нейт пожимает плечами:

– Если мы скоро не получим результатов, я попрошу снять с меня образ.

Ей приходило в голову, что побои могли испортить воспоминания. Должны были. Может, ради этого все и делалось.

Пару десятков лет назад это само по себе было бы уликой: «Подозреваемый не хочет, чтобы его опознали, и считает, что мы это сразу смогли бы сделать, то есть мы ранее встречались». Увы, вездесущий Свидетель делает такое рассуждение почти тавтологическим.

Кин кивает и ставит галочку в квадратике бланка. Инспектор слышит скрип шарика в ее ручке.

– Ты недавно встречалась с Оливером Смитом.

– Я хотела услышать, что он скажет о деле Дианы Хантер.

Дословно это правда.

– Смит – одаренный человек.

– Да, я знаю.

– И к Чейз Пахт ты ходила.

– В деле Хантер есть некоторые технические аспекты. Свидетель может предоставить данные и научную экспертизу. А мне требовалась… гипотеза. Человеческий взгляд. Интуиция.

– Своей ты не поверила?

– Я верю своим умозаключениям. Но не полагаюсь только на них. Точки зрения, полученные за пределами собственных контекстуальных рамок, бесценны.

– Ты провела самодиагностику, – Кин бросает взгляд вверх и в сторону: картина в картине. – Повторно.

– В записи дознания есть травматичный сегмент. У Дианы Хантер был инсульт. Это не отмечено в файле – видимо, до меня его никто толком не просматривал. Система… очевидно, расценила его как безопасный, но переживание было не из лучших. Я проверяла, могу ли я по-прежнему исполнять свои обязанности на должном уровне.

– И получила подтверждение.

– Да. Идеальный результат. Наверное, нужно было пройти этот тест до начала расследования – может, я так и буду поступать впредь. В нашей работе главное – ясность мысли, как ты сама знаешь, особенно когда расследуешь беспрецедентное дело.

– Люди умирают, находясь под арестом. Это статистическая неизбежность.

– Я имела в виду допрос высокой интенсивности. Он мог стоить ей жизни. Нет, это слишком мягко. Я все больше убеждаюсь, что в финальном отчете укажу: он стоил ей жизни. Вопрос в том, мог ли кто-то заранее знать, что погубит ее, и оправдывали ли такой риск наличные доказательства против нее.

Этот ответ явно закрыл какой-то раздел опросника, и Кин перешла к следующему:

– Ты чувствуешь личные негативные последствия от взаимодействия с таким объемом материала, взятого у другой личности?

Инспектор представляет себе, как Хантер поджимает губы в ожидании ответа.

– Да, – говорит она. – Я устала, раздражена. Произошедшее – в лучшем случае, преступная халатность. Мой отчет будет включать требование установить более высокие пороги безопасности, кроме того, я ожидаю некоторых изменений в личном составе. И, если говорить о моем личном опыте, замешательство при переключении между записью и реальным миром сильнее, чем обычно. Мне сказали, причина в том, что ее много. Это неприятно, но работа есть работа. Я понимаю, звучит напыщенно, но так и есть. Мы входим в головы к другим людям и находим то, что ищем, потому что там скрывается правда. Я провела нейромедицинский тест, потому что та же мысль пришла и в мою голову. Мне сказали, это не проблема. У меня нет внутреннего… – она делает ударение на следующем слове, потому что оно необычное, – …чувства, которое бы этому противоречило. Я осторожна, ведь мы оказались на неизученном поле. Но пока это еще один ужасный случай в мире, где их больше, чем мы были бы рады признать, и моя работа – разобраться с ними по очереди. Это я и делаю: шаг за шагом.

Путь в тысячу миль не начинается с первого шага, он и есть один шаг.

Нейт отбрасывает это воспоминание, она не уверена – ее собственное или комментарий Свидетеля; надувает щеки и шумно выпускает воздух.

– И я по-прежнему раздражена чертовым биллем о наблюдении, – добавляет она, сама себе удивляясь. – Люди относятся к нему несерьезно.

Нейт надеется, что ее слова прозвучали с возмущенным равнодушием, грубовато и профессионально. Умышленная смена темы будет выглядеть плохо.

Но Кин это, кажется, не беспокоит:

– Думаешь, плохо кончится?

– Нет. Но ты сама сказала на днях, что это вопрос здравого смысла, и ты думаешь, что особых споров не будет. Да, безусловно, у этой технологии есть преимущества. Да, безусловно, могут возникнуть проблемы. Доверяй, но проверяй. Испытывай и оценивай. Но настроения не такие. Много пены. Вроде все должно быть прямолинейно, но нет.

– Люди часто нас удивляют, – воркует Кин. – Всегда есть подвижка – бо́льшая или меньшая, когда дело доходит до голосования. Часть граждан испытывает нестерпимое желание проверить или почувствовать себя лучше, исполнив гражданский долг.

Нейт фыркает:

– Да уж, понадеемся.

Кин вскидывает бровь, не без иронии:

– Инспектор Нейт, мне кажется, вы лично вовлечены.

– Да. И так всегда. Потому я и работаю эффективно. Нарушения меня бесят.

– Да. Но на этот раз ты слегка эмоциональна. По отношению к голосованию тоже.

Она улыбается, подтрунивает.

Мьеликки Нейт думает о человеке с собакой. Такой эмоциональной вовлеченности ей не хватает. Нужно позвонить ему, когда все закончится. Или раньше. Они как раз входят в размытое окно, где такое возможно, а потом будет слишком поздно и слишком далеко от случайной встречи у дома Дианы Хантер.

Она проводит ладонями по лицу, чувствуя внезапную усталость:

– Это плохо?

Кин качает головой:

– Нет, Мьеликки. Вовсе нет. Этого я от тебя и ожидала бы в таких обстоятельствах, и хороший урок тем, кто хотел бы, чтобы ты немного расслабилась при исполнении. – Она поднимает палец, будто подытоживает. – К числу которых я, кстати, принадлежу.

– Я знаю.

– Хочешь, я дам отвод от дела?

Этот вопрос прозвучал вполне естественно. Никакого обвинения в голосе, ни намека на то, как Кин советует отвечать. Просто вопрос.

Инспектор почти ответила «нет», без раздумий. А потом задумалась: может, ей этого хочется? Возьмет отгул, выбросит из головы этот бардак. Пусть он станет проблемой для кого-то другого.

– Нет, – наконец говорит она, и Кин снова кивает в ответ на ее взвешенный ответ и прячет ручку.

– Так, теперь мы можем несколько часов говорить о слишком узкой сфере самореализации, что, как мне кажется, будет непродуктивно, или ты можешь выйти на улицу и поиграть с другими детьми как-нибудь на этой неделе, притвориться, что тебе весело, чтобы мне не пришлось сюда возвращаться и силком тащить тебя в какой-нибудь бар, где много людей с высокими показателями личной совместимости с тобой.

– Нет такого бара, – отвечает Нейт, потому что знает это как факт.

Кин таращит на нее глаза, но лишь наполовину в шутку:

– Есть, если я говорю, что есть.

Да. Если Кин это рекомендует и Система сочтет данную рекомендацию эффективной, это может произойти хоть завтра. Нейт наверняка сквозь землю провалится от стыда. Если, конечно, подход не сработает. Она думает, блеф ли это? Может, заставить Кин вскрыться? Потом отказывается от этой затеи. Но и про нарождающийся контакт с Джонатаном Джонсом тоже не скажет. Кин наверняка знает, что он есть, но получила совет не упоминать о нем: пусть все идет своим чередом, в державном темпе.

– Ладно, – соглашается Нейт. – Я буду веселиться.

– И пойдешь в город.

– Пойду.

– В злачный бар?

– Да.

– Сегодня же вечером?

– У меня встреча сегодня вечером.

Кин наверняка знает об этом. И знает, что никаких дел вечером у Нейт нет, и завтра утром, так что она сможет отоспаться, если ночь выдастся бурной. Кин это кажется идеальным исходом. Работник службы соцобеспечения Свидетеля и без имплантированного устройства отлично читает ее мысли.

Нейт размышляет. Если скажет прямо, отступить не получится. Кин проверит. Она набирает полную грудь воздуха:

– Да!

Кин радостно щелкает языком, будто пробка выскочила из бутылки.

– Ага! Хорошо. Здесь моя работа закончена. Работайте, инспектор Нейт.

Кин прощается и уходит, а инспектор думает, огорчится Кин, если она внезапно умрет, или только удивится.

Тревожный звоночек, который просыпается у нее в голове через двадцать минут, – по сути, эхо паранойи Дианы Хантер. Но все равно Нейт не может избавиться от мысли – беспокойной и в той же степени абсурдной, – что визит Пиппы Кин создает бумажный след глубокой официальной обеспокоенности, который может впоследствии пригодиться, чтобы заменить ее или дискредитировать.

* * *

– Не длина важна, – говорит Табмен, – а качество. Верно?

На шее у него висит марлевая маска, так что он похож на врача. Нейт не смеется, он вздыхает и ворчит что-то про «молодежь». Он где-то лет на десять старше ее.

Свидетель справедливо заключает, что она запрашивает разницу в возрасте между ними, и ответ появляется в углу ее поля обзора: девять лет и четыре месяца.

– Нейропластический синдром ложного тела, – сообщает Табмен.

– Я не знаю, что это значит.

– Ну, желание почесать яйца. Нейропластический синдром ложного тела. Может еще время от времени проявляться неловкость. Плохой почерк, все такое, – пожимает плечами Табмен. – Такое происходит, когда слишком долго бываешь не собой. Проприоцепция все портит. А тут трое не-тебя, как я понимаю, да еще жертва. Так?

– Четверо.

– Да твою ж медь.

Руки взлетают к небу: почему же вы мне приносите поломанные вещи? Нейт все равно не понимает. Тогда он фыркает:

– Твой мозг физически реагирует на происходящее. Приспосабливается к новым потокам данных. Обычно такого не происходит, потому что требуется много дней. И, честно говоря, у людей столько просто не хранится тут. – Он постукивает себя пальцем по виску. – Знаешь, что самое страшное в моей работе? Я вижу, какие маленькие выходят файлы. Живая личность должна быть огромной и сверкающей. А по большей части – влезает в баночку от йогурта. Пара светлячков кружатся друг с другом, и всё. Иногда можно получить, ну, зеркальный шар с дискотеки. Редко, но можно. А потом смотришь на людей на улице и думаешь: ты вообще настоящий? Баночка от йогурта или целая лампочка? А потом задаешься тем же вопросом о себе.

Нейт отгораживается от него ладонью:

– Таб. Пожалуйста, не надо. Я думала, всё в порядке.

Табмен неловким жестом указывает на машины у себя за спиной:

– Всё в порядке, правда. Но качество впечатления ты заметила наверняка. Реальность? Она кристально ясна – множество нюансов, бездна деталей. Там есть глубокие цвета, настоящие текстуры. В большинстве случаев, если остановить кадр в записи дознания и осмотреться, можно увидеть, как мозг собирает восприятие вокруг слепого пятна при зрительном нерве, раскрашивает края в другие оттенки и все такое. Все, что не попадает точно в центр поля зрения, теряет цвет. Ты знала об этом? По краям фактически видишь картинку в оттенках серого. Зрение композитно. Ты еще не потерялась?

Она снова кивает. Да.

– Постоянство зрения.

– В точку. В общем, вот. Твоя жертва получше справилась с визуализацией. Намного лучше – это как сцена в кино, а не фотография. Симуляция до ужаса натуральная. Да, блин, она более реальна, чем твои реальные ощущения в жизни, потому что все там, только посмотри. Она явно долго и сосредоточенно готовилась, но не могла сосредоточиться во время процедуры, верно? Мы ведь не совершаем волевые акты в состоянии агонии.

Табмен пожимает плечами. Инспектор почти видит, как Свидетель отмечает это его замечание тегом «аномальное».

– Обычно не совершаем, – соглашается инспектор.

– Не совершаем, – твердо повторяет Табмен с учительской уверенностью, – но эта запись, она, как говорят, информационно плотная.

Нейт вспоминает, как акула плыла в море зеленых цифр.

– И что? Там есть скрытое послание?

Табмен пожимает плечами:

– Теоретически – миллионы посланий. Или одно громадное. Или одно маленькое и множество мест, где его можно спрятать. Но, как я понял, она не прячет сообщение, так? «Идите в жопу», – говорит она вполне внятно. Я видел снимки ее дома. Очень миленько. Все по-простому, неряшливо. Как Маргарет Гамильтон оформила Гринэм-Коммон. Такие девочки мне нравятся.

Табмен женат на строгой и светской женщине, враче из Венесуэлы. Инспектор закатывает глаза: давай уже выкладывай.

– Нет, ладно. Может такое быть, стеганография, криптография и все прочие мерзкие игрушки. Но я бы сказал, что нет. Смысл-то какой? Если ты на самом деле хочешь что-то спрятать, так не делается. Если хочешь что-то надежно закрыть, нужно брать несколько ключей, много уровней безопасности, а не детскую игру «ку-ку». Это… называется шифр-бикини. Выглядит секси, но ничего не скрывает. Вспомни, что мы делаем с доступом к самым важным объектам инфраструктуры. Все начинается с биометрии, затем подкатывает коннектом нового поколения, и всё лишь для того, чтобы войти в двери. Слава Богу, это не моя головная боль. А замутнение, о котором ты говоришь… спрятаться у всех на виду, разбить на части послание – думаю, это можно назвать искусством. Можно такое сделать, но тут требуется талант и самоотверженный труд. И капелька безумия, наверное.

Ровно те три слова, что описывают качества, которых никто не хочет видеть в своем противнике, если, конечно, Диана Хантер – противник.

– Опиши его мне. Это «замутнение».

Нейт знает ответ, но суть не в нем. Суть в мозгах Табмена, в том, как он видит все вокруг – не абстракции, но инструменты.

– Все способы замылить главное, можно сказать. Сперва, например, тем, чтобы проявить очуменную неуклюжесть. Лет двадцать назад была школа мысли, которая считала, что инструкции нужно писать так, чтобы их было тяжело прочесть. Чтобы пользователям приходилось их изучать, а не обращаться к инструкции по факту возникновения проблемы. Омерзительно, но логика железная – необходимо включать голову. Затем – перемешивание, это делается уже в коде. Машине все равно, в каком порядке расположены части, только люди всё читают подряд. Машина видит инструкции, человек – белый шум. Двусмысленность: прячешь намерение, подбираясь с неожиданного угла. Затенение: прячешь, блокируя обзор, как при затмении. Стеганография: прячешь сигнал в белом шуме. Шифрование: послание становится нечитаемым, если у тебя нет ключа. Все возможно, но на этом уровне трудно знать наверняка.

– Система должна знать.

– Хм. Это, в первую очередь, зависит от того, сколько человек, пожелавших что-то спрятать, знали о Системе. Это потрясающая софтина, но не Бог. Как и другие, может смотреть на два черных профиля и видеть белый подсвечник – на своем языке, конечно.

Что ж, если бы вылавливать тайные послания было легко, все бы сами это делали.

«Все» – это, например, Смит, который заглядывает ей через плечо. Или Кин.

– Мьеликки? Про остальное.

Фактура голоса Табмена изменилась. При встречах он всегда был громким и грубоватым, особенно когда встревожен. Таб из тех, кто прячет неуверенность за жизнерадостными шуточками: Флэш Гордон жив!

А теперь он будто стоит на одной ноге и мнет плащ в руках, как первоклассник, который боится холодной воды или темноты.

Она его не торопит. Информация приходит, когда ты позволяешь ей прийти. Протянешь руку – отражение исчезнет, рыбка уплывет.

– Был у меня знакомый кабельщик по фамилии Керрингтон. Провода тягал, как и я, но такой был, записной механик. Ничего о себе не воображал, в отличие от вашего покорного, всякие технические детали запоминать не трудился. Керрингтон занимался только клеммами да пассатижами. Всегда с бычком в зубах. Мы с ним выпивали, и на утро бывало невесело. Оттягивались по полной: выпивка, курево, танцы на столе, девочки в перьях. В пять утра тебя выставляют, а ты еще помахаешься с вышибалами. Ему такое нравилось.

Нейт кивает: это почти вымерший вид, слава Богу.

– В общем, Керрингтон и другие парни того же разлива иногда говорили, что при проверках находили всякое. Лишние провода, которых не должно было быть. Запасные, например, на случай теракта, когда все должно работать. Порой им приходилось прорубаться мимо таких штуковин, а иногда их даже разбирать. Понятно, что они заглядывали внутрь, потому что – кто бы не заглянул? По их словам, вроде Система говорит сама с собой, как ты говоришь, когда смотришь в зеркало, а там – незнакомый человек. У всех ведь так бывает, да? У всех бывают маленькие приступы безумия. Но у Системы их быть не должно. Она вообще не должна смотреться в зеркало.

– И что они думали об этом?

– Да они не думали вовсе. Я же говорил: люди без иллюзий. Но была среди них одна женщина, другая. Из этих, знаешь, в шапочках из фольги. Она говорила, мол, Система меняет сознание. Просыпается или ворочается во сне.

Это был еще один излюбленный сюжет развлекательных программ: а если Система живая и даже влюбилась в рассеянную библиотекаршу, которая недооценивает свою физическую привлекательность? Вдруг компьютер обезумеет и начнет убивать всех мужчин, которые осмелятся приблизиться к ней?

Инспектор криво улыбается, наклоняется вперед, выдвинув челюсть, и пародирует американский акцент:

– Тысяча сто человек оказались за бортом, и лишь триста шестнадцать спаслись. Остальных сожрали акулы.

Цитата повисла в воздухе, совсем не так смешно, как ей бы хотелось. Акулы. Черт.

– А ты такое видел когда-нибудь? Хотя бы провода?

– Нет. Они мне всегда обещали, мол, позовем-покажем в следующий раз, но это все чепуха, верно? Разговорчики за пивом в пабе. Призраки в проводах. Разводы для новичков.

– А он еще работает?

Табмен качает головой:

– Почти вся их команда погибла десять лет назад. Промоина. Даже в новостях показывали. Их вынесло наверх возле «Кристал Пэлас». Потонули в жидкой грязи.

Нейт не может отвести от него глаз:

– Господи боже, Таб.

– Прости.

– Жуть какая, хуже в жизни не слышала.

– Ага, так и есть. Но все равно. Лучше, чем рак в яичках все же.

– Господи боже, Таб!

– Он никогда мне не нравился, если честно.

Нейт сурово сверлит его взглядом. Табмен не отводит глаз, откашливается.

– Говоришь, вся запись у тебя в голове? Полная установка и развертка?

– Да. Это проблема?

Табмен втягивает воздух, затем качает головой:

– Нет. Всё в порядке – ты же делаешь упражнения, правда? С таким уровнем достоверности у тебя беда с переливом. Как с софтом. Превысишь лимит, можешь вывалиться в командную строку.

– Я не знаю, что это значит, – говорит она, понимая, что повторяется.

– Кошмары. Если бы ты психанула и все разом посмотрела в реальном времени, думаю, нарушилась бы координация движений. Тебя бы сорок восемь часов шатало. Две недели головные боли и раздражительность, как при сотрясении. Но с учетом переключения от одной личности к другой, сессии должны быть ограничены.

Нейт замирает в нерешительности, думает о Лённроте.

– Таб?

– Мьеликки?

– Сколько времени заняло это дознание?

Нахмурившись, он кажется толстым, кожа на бледном лбу пошла буграми.

– Не знаю. Не могу сказать. Дольше, чем обычно. Намного дольше. А почему ты сама не посмотришь? – говорит он, кивая на потолок.

Нейт понимает, что желает услышать ответ человека. Она не хочет увидеть его на экране. Хочет услышать, как его произносят. Вслух.

– Черт, – шипит она.

Она была уверена, что Лённрот ошибся. Хотя нет, не была. Но все равно надеялась.

– Только ты не об этом должна спрашивать.

– А о чем я должна спрашивать?

– Как она смогла загрузить в свой мозг ложную память такого уровня? Кто может такое сделать?

– Кто может?

– Ну, до сегодняшнего дня я бы сказал, что никто.

Секунду ей не хочется уходить. Табмен безопасный, надежный. Но в том-то и суть.

– Ты что-то невеселая, – говорит он.

– Я одно и то же делаю снова и снова. Не работает.

Словно мы оказались в плену двухмерной плоскости.

– Понимаю, работа следователя. Ну, или взросление. Или определение безумия. Тут мнения расходятся.

– Ох, спасибо.

– В некоторых кругах я известен как очень духовный человек.

– А эти круги получают помощь, которая им нужна?

– Упражнения делай, – повторяет Табмен, провожая ее к выходу.

И – как никогда прежде – коротко обнимает ее, точно обеспокоенная мать, прежде чем закрыть дверь.

* * *

Инспектор входит в лифт, поднимается на три этажа, идет по синей полосе на полу к комнатам дознания. Миновав четыре из них, она входит в пустую пятую и включает свет. Прежде она всегда ходила по этому зданию с чувством гордости, но не теперь. Теперь это место преступления, и злодеяние – она почти уверена, что это было злодеяние, пусть Диана Хантер и спровоцировала его, – пятнает стены и отравляет воздух. Тревога усиливается, когда теплый яркий свет заполняет комнату дознания от прикосновения ее пальцев к выключателю. Пустое кресло в центре – эргономичное, подстраиваемое и выверенное под самые успокаивающие контуры по меркам большинства населения – стало в ее глазах чем-то хищным, так что вспомнился старый лабораторный эксперимент «Проволочная мать». В нем мышат убеждали, что их родительница – бритвенно острая конструкция, и они поверили, принимая еду и вознаграждение за приближение к ней, вскоре привыкли к неизбежным ранениям. Анализ показал, что со временем их мозги начали воспринимать увечья как форму любви.

Инспектор вздыхает, узнает след реакций Дианы Хантер на эту комнату, наложившийся на ее собственные. Она набирает полную грудь воздуха. Этот феномен сотрудники Свидетеля называют «глазировка», как на торте; научное сообщество полагает, что его не существует. Идентификация неизбежна, но изменение структуры личности – нет. Она не Хантер. Хантер – не Нейт. Одна жива, другая мертва, и единственная связь между ними – запись, не более живая, чем вощеный цилиндр. Она пришла сюда не случайно, у нее есть цель: выяснить правду, свершить правосудие. Только это ей и нужно, чтобы вернуть себе твердое понимание того, кто она на самом деле.

Нейт прикасается пальцами к сенсорному экрану. Каждое прямое нейральное дознание записывают камеры снаружи так же неизбежно, как изнутри, чтобы лучше понимать причины несчастных случаев и задержек. Информация становится доступна общественности, но получить к ней доступ могут не все. Как и в случае других данных с ограниченным распространением, каждый может обратиться с запросом на просмотр, но обязательно предъявить кворум избирателей, обосновавших причину запроса. Разрешение обычно выдается, кроме случаев, когда собираются откровенные зеваки. В данном случае дело еще находится в производстве, а значит, попадет в общий доступ лишь после того, как инспектор закончит расследование, хотя надзорная группа, выбранная случайным образом из граждан, которые были сочтены здравомыслящими и рациональными, может собраться, чтобы получить доступ к ее файлам, если возникнет острая необходимость. Сотрудники Свидетеля обладают определенной независимостью в работе, в полном соответствии с положением, которое в быту именуется принципом Ван Риппера: «Пусть работу делают лучшие, и не мешай им, заглядывая через плечо».

Разумеется, она могла бы просмотреть запись откуда угодно, но раз оказалась здесь, посмотрит отсюда. В том месте, где все произошло.

Не обращая внимания на физическую боль, инспектор опускается в кресло в центре комнаты. Тут же зажигается центральный монитор, а когда она закрывает глаза, воспроизведение накладывается поверх ее чувств. Инспектор смиренно вздыхает: архивная запись сохраняется в среднем качестве, и смотреть ее – как полировать зуб.

Нейт запускает воспроизведение и видит комнату с точки зрения Свидетеля, глазами архивных камер, утопленных в стены и потолок. В следующий миг не сопротивляющуюся Диану Хантер поднимают и усаживают на то место, где сейчас находится тело инспектора.

* * *

Нейт переключается между важнейшими звеньями в цепи решений, которая привела к смерти Дианы Хантер. Она видит, как это произошло. Смотрит, как техники отмечаются, а затем сваливают на пол форменные куртки и ботинки, уходят, а им на смену являются другие. Таймеры на мониторах переходят со спокойно-зеленого к тревожно-желтому, потом к пронзительно-красному и наконец к светло-синему, который символизирует что-то вроде идейного замешательства. Когда этот код писали, никто не думал, что цвет появится на экране, поэтому у него нет соответствующего языкового сообщения. Инспектор воображает, что кто-то из разработчиков в прошлом выбрал синий в том смысле, что «мы в синем море, без руля и ветрил».

Время записи бежит – она то замедляет его и ныряет внутрь, то отступает и проматывает, – лица меняются, но центр неизменен: Диана Хантер, безмолвная и неподвижная в кресле.

Но ее расслабленная поза – обман. Она вымотана, выгорела, истратила последние резервы под напором постоянных искусственных стимулов в мозгу. У нее в крови плещутся гормоны стресса, органы не способны толком работать. Она не спала. Людям нужен сон, но он не предусмотрен процедурой прямого нейрального дознания, потому что никогда прежде такой проблемы не возникало. Нейт пытается вообразить, каково это – почти двое суток бороться в собственном мозгу с врагом, которого невозможно победить, от которого не сбежать: война на истощение, в которой сама Диана стала одновременно осажденным защитником и полем боя.

Ерунда какая-то. Что ей нужно было скрыть настолько, чтобы выносить это, если не вечно, то, по крайней мере, так долго? Не может же человек быть настолько упрямым, чтобы умереть из принципа? У нее была мирная жизнь, чудесный дом. Она общалась с соседями, вела меновую торговлю и заключала черные сделки, чинила и заново использовала старые вещи. У нее была подпольная школа для маленьких отказников, местных детишек, которым она читала умеренно неподходящие истории. Сама Нейт помнит некоторые из них с детства: безобидные шуточные сюжеты, построенные на инверсии ценностей: добрые чудовища и противные рыцари. Диана Хантер злилась, но прежде добивалась своего, и там, где ее не любили, оставляли в покое. Зачем ей так запираться?

За такое время родные могли бы сбежать. Друзья – соучастники, заговорщики – скрыться. Но этого не произошло. Никто не пропал бесследно. Все на месте, все при деле, все спокойны. Никого ее смерть особо не потрясла. Мир идет дальше так, будто не было на свете никакой Дианы Хантер – печальный итог для целой жизни?

Значит, была какая-то тайная цель, необходимость выиграть время для соратников, чтобы они сменили пароли, цель, средства. Чтобы успели нанести удар!

Вот только удара не было.

Появляется новая фигура, в маске, но она безошибочно опознаёт Смита по привычным властным движениям. Он спорит со специалистом, который отвечает за дознание, явно хочет, чтобы тот ушел, но затем недовольно принимает его в качестве неумелого секретаря. Через несколько часов в комнату врываются медики, суматоха. Открывается запасная дверь, вкатывается реанимационная команда, возвращает ее к жизни, затем она снова отключается, и врачи вскрывают ей череп, чтобы установить перепускную трубку для крови, а затем устанавливают хитозановый чип, чтобы позволить Системе связать те части ее мозга, которые сами не способны поддерживать связь. Компьютер не просто поддерживает в ней жизнь, он думает вместе с ней: полумашинное мышление. Это одновременно заоблачно дорогое и мощное решение, как ветряную мельницу подключить к турбинному двигателю. Хантер теряет сознание, потом спит. Затем – ничего: процедура продолжается как ни в чем не бывало. Снова безвольное тело становится центром постоянного, неспешного течения людей.

Инспектору приходит в голову, что, проживая события, происходившие в сознании Дианы Хантер, она выстраивает ее отражение. Хантер вдохнула жизнь в маски, и Нейт, живая, подстраивается к ней, как трансплантированное лицо, прикрепленное к мускулам и костям пациента, принимает его характер. Абсолютная симметрия: маска Мьеликки Нейт смотрит в глаза трупа.

* * *

Архивная запись идет своим чередом, инспектор смотрит ее в ускоренном режиме, не ожидая увидеть что-то важное. Никто ведь не вломится в комнату, чтобы ее застрелить. Она так и умрет под препаратами.

Но Нейт все равно досмотрит. Это ее дело.

Во все времена данный аргумент приводили против принуждения на допросе, даже когда это означало пытки: если таймер на бомбе тикает, террористу нужно продержаться лишь до срока. Что ты готов стерпеть, что вынести, если будешь знать, что тебе надо продержаться на дыбе лишь день, чтобы спасти родных, послужить своему богу или святому делу?

И наоборот, что, если у Дианы Хантер не было никаких секретов? Что, если она просто была отчаянно, яростно, патологически «замкнутой»? Могла она продержаться ради такого глупого рекорда, из одного упрямства и в этом видеть свою победу?

Зловещий ответ. Сколько продлилось дознание? Еще час? Еще полдня? Нейт запрашивает Свидетеля. И изумленно смотрит на цифры на экране.

Не тридцать часов, не тридцать пять. Не сорок пять. Даже не пятьдесят.

Нейт протирает глаза. Наверное, она ошиблась. Но нет.

Допрос Дианы Хантер длился 261 час.

Мьеликки Нейт знает, что открыла рот. Так в комиксах изображают крайнее потрясение. Но закрыть его она пока не может. Ей холодно и страшно. У нее дрожат руки.

Двести шестьдесят один час. Разделить на двадцать четыре – легко: 240 – это десять суток и еще 21 час. Она чувствует, как кивает Константин Кириакос; его голова тяжелее, чем у Нейт, шея и спина пропорционально крупнее. Она поднимает лицо к потолку и удивляется, что кожа на затылке не собирается складками, как на аккордеоне.

Почти одиннадцать суток.

И Нейт не может выбросить из головы мысль, возникшую вместе с этим невозможным сроком, что одиннадцать суток под допросом – это казнь. В самой мягкой формулировке – злоупотребление властью. Она зачем-то копирует весь файл на свой сервер с материалами дела.

Она сказала Кин, что это было. Она уже знала. Но все-таки это другое дело.

Вы спросите: «Убили они ее или нет?» – так сказал Лённрот.

Похоже, этот вопрос встанет.

* * *

Когда сумрак зимнего вечера сменяется темнотой, Свидетель напоминает Мьеликки Нейт, что она обещала провести приятный вечер – под страхом неодобрения Пиппы Кин. И по доброй традиции борцов с преступностью инспектор решает совместить приятное с полезным.

Группа «Огненные судьи» в Лондоне не выступает – да и нигде в мире, такой просто нет, – но Нейт находит «Герцога Денверского», бывшую насосную станцию на Темзе, где теперь играют живую музыку. Вот и хорошо. По всем статьям получится приятный вечер отдыха. Нейт идет пешком на юг, просматривая дневные новости. Сосредотачиваться на чем-то одном – дурная привычка; преступность не существует в полном отрыве от остального мира.

По стеклам ее очков скользят полупрозрачные изображения и заметки – открытия, закрытия, светские новости, рейтинги справа, международные новости слева. Ее редакцию билля о наблюдении атакуют с двух сторон – и те, кто хочет поскорее распространить эту технологию на всю страну, и на удивление большое число осторожных скептиков, подчеркивающих «существенную и неотъемлемую биологичность человеческого тела». У Нейт возникает злобное подозрение, что в такую формулировку можно втиснуть все, что угодно, зато она завуалированно осуждает хирургические вмешательства, протезирование и вакцинацию, и она читает весь текст. Поначалу данные приведены точные. Ладно. Еще через несколько абзацев Нейт закрывает новости. В обычных обстоятельствах ей нравится вездесущий поток информации, но сейчас вдруг захотелось побыть в белой зоне: погрузиться в медленный бестекстовый ритм сердцебиения и прогулки.

Бесконечную четверть часа спустя она входит в «Герцога Денверского». Из зала открывается вид на грязные бревна – то ли разобранный пирс, то ли остатки какого-то старинного сооружения, призванного сдерживать ил. В этом неприятно сыром помещении играет квинтет под названием «Цепь ферритовой памяти» – и играет хорошо.

Инспектор пьет скотч и слушает. Исполнители и выглядят привлекательно. В частности, солист – великолепно взъерошенный парень лет тридцати с небольшим, сценический псевдоним Разрыв; но стоит их услышать, и это уже не важно.

Нейт позволяет взгляду остановиться на пальцах Разрыва на грифе, изгибе мускулов в глубоком вырезе поэтически не застегнутой рубашки. Ну, по большей части не важно.

Когда-то, в студенческие годы, Нейт поехала на остров Санторини и ныряла там с аквалангом среди развалин на близком дне Средиземного моря. Вода была совершенно прозрачной, и она все время забывала, что вокруг не воздух. Мозг настаивал, что она летает, а не плавает, как в невесомости перепрыгивает с камня на камень в разрушенном храме, а пестрые рыбки – птички или насекомые. В таком состоянии она металась туда-сюда, смеялась в загубник от чистой, ясной радости, а потом почувствовала что-то вроде удара током. Уши заложило, все тело взвыло и загудело, будто к нему прикоснулись высоковольтным кабелем. Нейт услышала звук внутри себя, вода передавала его скелету и легким, уши слышали его из-за близости к источнику. На ней кто-то играл, и от этого она потянулась наверх, поплыла к яркому греческому солнцу и безоблачному небу. Звук раздался снова, другая нота, и еще одна – последняя – завершающая гармонию. Потом все стихло.

Некоторое время она медленно всплывала, а потом услышала, как ее окликают инструкторы, сбегаются к ней зодиакальным кругом. Она помахала им рукой, забралась на борт, по-прежнему поглощенная ошеломительным аккордом.

– Землетрясение, – объяснил инструктор, когда они направились к берегу. – Сильное, в кальдере. Вы целы?

Она сказала, что да. Это было красиво. Инструктор бросил на нее обеспокоенный взгляд и отвел в пункт первой помощи на берегу, чтобы проверить на наркотики, декомпрессию и еще полдюжины неполадок, которых не обнаружили. Наконец врачи ее отпустили, и Нейт бродила по берегу среди перевернутых лежаков и сломанных зонтиков, заглядывая в пляжные наливайки, искала кого-то, с кем можно было бы поговорить, кого-то, кто понял бы ее чувство радости и трагической неполноты. С тем звуком она была единым целым.

Нейт не смогла найти больше никого, кто слышал бы его, ни тогда, ни потом, и в конце концов оставила эту мысль, решила, что это лишь сон, навеянный морем.

«Музыкальное приношение» Баха Фридриху Великому, которое играла «Цепь ферритовой памяти», оказалось первым музыкальным произведением, которое вызвало у нее воспоминание о том дне, тронуло ее точно так же.

– Фридрих и Бах были одновременно слегка очарованы и возмущены друг другом, – говорит в перерыве Разрыв густым контральто. – Фридрих с ума сходил от новой музыки, а Бах был неоспоримым мастером старой.

Длинные пальцы легко касаются клавиш, и рождается короткий стон, который кажется отзвуком сыгранной темы.

– И когда между ними состоялось прилюдное состязание, Бах потерпел поражение! Прежде никогда такого не бывало. Ох, как он разозлился. Можете себе представить? Седой маэстро, которого публично отшлепал молодой король, фанатевший от тогдашнего аналога бой-бэндов. Лучший в мире композитор, который не смог исполнить пожелание противника и сочинить невозможную фугу. Эту…

Дрожащие ноты, удивительным образом не сочетающиеся друг с другом, будто две разные темы в них каким-то образом перемешались, – а потом Разрыв сделал что-то, и мелодия зазвучала бодро, даже издевательски.

– Но Бах не сдался. Черта с два. И в последовавшей битве умов и учености старый владыка Изысканного Контрапункта надрал задницу своему монарху!

Смех. Опять дрожащие ноты, будто случайные.

– Пока Фредди кипятился, Иоганн Себастьян готовил такой музыкальный эликсир, какого никто никогда не видывал и вообразить не мог. Он две полных недели трудился над пьесой, которая теперь по праву считается одним из самых сложных и удивительных произведений в своем роде.

Музыка затихла, Разрыв отодвигается от инструмента ближе к слушателям, будто лично к ней, хоть Нейт и понимает, что это иллюзия исполнителя, и все остальные тоже ловят блеск его глаз, видят усмешку на полных губах и думают, что они адресованы лично им.

– Вот тебе, Фредди.

Секунду спустя пальцы вновь касаются клавиш, и Разрыв изображает удивление.

– Например, модулирующий канон заканчивается на тон выше, чем начинался, предлагая исполнителю – то есть мне – продолжать играть все выше и выше, уходя в иное пространство выражения, в Небесное Царство, в дальние пределы ультразвука, к образу внутренности человеческого тела, к музыке, которую можно сыграть лишь на солнечной плазме.

Он резко отрывает пальцы от клавиш, словно обжегся, и дует на них. Смех. Разрыв продолжает, но уже спокойнее:

– Он замыкается сам на себе, все время стремится ввысь, как алхимический символ огня. Поэтому его иногда называют «Вечным» или «Небесным каноном».

Спонтанно она вдруг делает то, чего никогда раньше не делала, – запрашивает у Системы местоположение Джонатана Джонса. Недалеко. Он один. Читает и пьет вино над тарелкой ньокки в кафе, о котором она никогда не слышала. Наверное, недавно открылось. Обзоры восхваляют его до небес. Джонс еще не добавил свою оценку, которая много значит, благодаря его репутации.

Нейт осознает, что сделала очень смелый шаг, выйдя на тот тревожный миг, когда рука коснулась руки, и другой не отвел ладонь. Назад пути нет, как нет смысла изображать равнодушие. Если после этого она с ним не свяжется, покажется капризной и взбалмошной. Нейт думает: а может, он поставил на нее флажок и теперь сам о том же размышляет, решает, стоит ли действовать первым.

– Я в «Герцоге Денверском», – говорит она и отсылает сообщение. Думает, не добавить ли «голодная», но он это и так узнает. Проверит ее расписание и поймет. Может, даже что-нибудь ей закажет.

Разрыв улыбается залу:

– Альбом называется «Катабасис для масс». Будьте внимательны, когда записываете. Автокоррект заменит на «дата базис».

Дата базис. Катабасис. Инспектор морщится. Впервые за последние годы у нее возникает чувство, что работа мешает чему-то важному. Кин обрадовалась бы.

Джонатан Джонс иронически замечает, что закуски в «Герцоге» – не то, за что его хвалят.

Разрыв снова говорит:

– «Музыкальное приношение» – не просто произведение, это вызов! Цикл лекций, очень вежливое аристократическое «иди в жопу» и личный девиз мастера. – Он играет высокую ноту и позволяет ей позвучать. – Бах не отдал Фреду полную партитуру, а выдал ему что-то вроде заархивированной версии – имплицитную фугу. Если Фредди желал узнать, что приготовил Бах, если хотел знать наверняка, что его задание выполнено, а такие люди, как Фред, людям на слово не верят, – ему нужно было обучиться тому, что считал нужным знать старикан. То есть сделать то, чего он прежде не удосуживался делать. «Музыкальное приношение» переворачивает гамбит Фреда с ног на голову. Чтобы отразить выпад Баха, Фридриху пришлось обучиться всему, что Бах полагал необходимым для короля, и таким образом стать таким, каким его хотел видеть Бах. Старый пердун буквально изменил его – сделал более похожим на себя. Ищите и обрящете – так говорит Бах Фридриху. Quaerendo invenietis.

Легкий смех в зале. Нейт не смеется.

Черт.

«Quaerendo Invenietis» – последняя книга Дианы Хантер и официальное название подложного свитка Афинаиды. Библейская заповедь – или приглашение для детектива. Она вдруг слышит легкий запах сандалового дерева и аниса – не здесь, не в зале, но в голове, и он почему-то связан с Лённротом. Да. Она слышит запах невозможно чистой черной ткани, неприметное отсутствие человеческого запаха на слишком бледной коже.

Она думает о Джонсе и о том, куда постепенно идет их диалог – ужин. Встреча.

Но вот Разрыв снова говорит это слово – катабасис. Многообещающие губы, темные, как вино, усмехается, как Лённрот. «Вы – женщина, которая счищает шелуху с луковицы». Она чувствует губы Бекеле – разом молодые и старые, – его ви́дение облекает Вселенную в пять концентрических кругов – очень простая луковица. Оба эти образа могут воплотиться в музыке Разрыва, в его «Вечном каноне» из «Музыкального приношения» Баха – произведения, призванного изменить Фридриха, не переубедить, но научить. Заставить его мыслить по-баховски. Изменить его коннектом. О да. Этого от нее и хотел Лённрот, чтобы она увидела, как складываются кусочки головоломки Дианы, будто на пятичленных картинах Бекеле – пять в одном, и каждая словно включает в себя все остальные.

Она оглядывается, почти ожидает увидеть жуткое белое лицо на сцене или у бара, почти выискивая маленькое, но мощное взрывное устройство под одним из столиков. Через несколько секунд она чувствует, как вибрирует терминал – потайной сигнал тревоги, и чуть не бросается сломя голову вон из зала. Опуская взгляд, она видит на экране красный квадратик: индикатор ближайшего сотрудника. Он означает, что Нейт – ближайший к месту серьезного преступления офицер Свидетеля, поэтому ее назначили на дело. Ее слегка раздражает перспектива браться за новое преступление, огорчает, что ее вырвали из музыкальной проповеди Разрыва.

– Необходимо ваше срочное присутствие.

Голос Свидетеля звучит почти напряженно. Интересно, этот голос специально научили изображать тревогу?

– Ясно.

– Система возместит вам сорванный концерт. Транспортный поток был перенаправлен, к вам едет автомобиль.

– А что на визитке написано?

И снова Свидетель говорит будто с неохотой, почти запинаясь:

– Произошло убийство. Оливер Смит мертв.

На секунду инспектор останавливается, замирает. Снаружи она слышит ругань, двое топ-менеджеров вылезают из машины, которая несколько секунд назад была их такси. Свидетель заверяет их, что в скором времени подадут другую машину, и благодарит за помощь ровно тем невыразительным голосом аудиозаписи, который предшествует предупреждению о недопустимости нарушения общественного порядка.

Ближайший сотрудник.

Теперь она понимает, зачем Лённроту нужно было заманить ее сюда, в «Герцога Денверского». По крайней мере одну причину. В этом деле все не то, чем кажется.

– Я напишу от вашего имени мистеру Джонсу.

«Милый человек с собакой, надеюсь, ты такой же терпеливый, каким мне показался».

– Нет, не нужно, я сама.

Через двадцать минут она стоит на холодном ветру и смотрит на труп, лежащий на асфальте тоннеля под Темзой.

* * *

Лондон всегда стоял на запутанном улье переходов и каверн, и каждая новая итерация столицы требовала все больше места под землей. Там, где другие города рвутся к небу или растекаются вширь, Лондон закапывается во тьму. Под городом теперь растянулись решеткой восемь тоннелей, с севера на юг и с востока на запад; их называют, соответственно, Уток и Основа. Это главные транспортные артерии, которые позволяют хоть как-то проехать через перенаселенный мегаполис; без них город просто замрет. Убийство произошло в Основе 3, на самом популярном маршруте из Оксфорда в Сити. Из конца в конец в нем почти семьдесят миль, сразу после строительства ему потребовалось собственное подразделение полиции и пожарной службы, хотя впоследствии многие из их функций были переданы Свидетелю. Если в нем вдруг пропадет электричество – и в связи с этим все устроено так, чтобы такая катастрофа была в несколько раз менее вероятной, чем прямое попадание метеорита, – воздух внутри станет смертоносным всего через несколько минут. Это самодостаточный мир, освещение в нем динамическое, иначе ровный ритм света и тени может вызвать псевдоэпилепсию у водителей. Его почти никогда не закрывают. Сегодня весь город встанет в пробках.

Инспектору не нужно показывать значок, чтобы пройти через толпу. Человеческая природа неизменна, а Система, по крайней мере в теории, открыта и публична, так что подобные происшествия всегда собирают толпу зевак, но ей уступают дорогу, потому что все знают – это инспектор Свидетеля. На миг ей хочется, чтобы не знали. Нейт задается вопросом: сколько в их любезности искреннего уважения, а сколько – страха?

Она проходит за оградительную линию и чувствует, что ее рот открывается в форме буквы «О», как в мультфильмах; поспешно закрывает его и начинает напевать «Иерусалим» Блейка. Это первое, что приходит в голову. Она читала о многих способах подчинить биологические порывы сознательной воле, и один из самых полезных гласит: тебя почти наверняка не стошнит, если будешь напевать себе под нос.

Тело Оливера Смита, мягко говоря, расчленено. А если говорить менее бескровно – а тут уж ничего не назовешь бескровным, – придется сказать, что его разорвали на куски дикие звери.

Полицейские в форме смотрят на нее, и тут инспектор понимает – она не часто работает на таких вызовах, хотя прекрасно знает, что нужно делать; они ждут ее приказов. Нейт расправляет плечи и открывает особый канал для них.

– Внимание, говорит инспектор Нейт! Пожалуйста, отнесите оградительную линию во все стороны на десять метров. Используйте программу электронного опознания: всех, у кого в профиле обозначены склонность к насилию или нарциссизму, нужно внести в файл, а затем просмотреть каждую секунду их записей на неделю вперед и назад. Дополнительную разработку отложите. Повторяю: всё сохраняйте. Просто сваливайте в папку дела, потом разберем, но я не хочу кого-то заново разыскивать. Ясно? За дело!

Полицейские немедленно берутся за работу. Это радует. Она снова смотрит на Смита и понимает, что ей дали зеленый свет – полный доступ ко всем данным его биографии. Она открывает канал для всех следователей на месте:

– Убийство, приоритет. Жертва – Оливер Смит, ведущий сотрудник Дорожного траста. Нужно послать человека туда и забрать все с его рабочего места. Файлы сбрасывайте в папку дела. Нам потребуется последний месяц его жизни – целиком, до зернышка. Если он выходил за пределы зоны наблюдения хотя бы на пять минут, запрашивайте отраженный звук, анализ лиц в отражениях, все, что можно, причем срочно. Траст – частное предприятие, работающее на правительственных контрактах. Я сейчас выдам общий ордер на все, что вам покажется важным. Если они будут упираться, продавливайте, потом извинимся. Думаю, они не захотят делиться, но это головная боль юротдела, а вы пускайте в дело значки так, как всегда хотели, всю вину вешайте на меня. Ясно?

Подтверждения вспыхивают в очках, как растущий городской пожар. Ее подчиненные принимаются за работу. Нейт чувствует легкую гордость. Так и должно быть, так должна функционировать беспристрастная машина правосудия.

В голове пробегает предательская мысль, что сейчас нужно провести проверку на сон.

– Сейчас я официально связываю убийство Оливера Смита со своим текущим делом и объединяю папки под кодовым названием «ГНОМОН». Все запросы направлять непосредственно ко мне. Информацию не распространять без моего личного разрешения, этот приказ я готова защищать перед любым кворумом, вплоть до общенационального. Повторяю: по умолчанию – никакой информации. Возможно, это самое важное дело, над которым вам придется работать в жизни. Любому из вас. Гордитесь. Не бойтесь. Работайте ответственно.

И к Свидетелю:

– Значение: катабасис.

Потому что нельзя бросать тонкую, сложную улику только потому, что кто-то потряс у тебя под носом толстой и очевидной.

– Мистическое странствие Орфея в царство Аида, расширительно – путешествие во тьму. От греческого «ката» – против, «басис» – основа, то, на чем стоят. Буквально – пьедестал. Таким образом, «катабасис» – спуск вниз, под то, на чем стоишь.

И вот лежит Смит. Мертвый. В тоннеле. Трагедия, но он был злодеем.

Нейт чувствует дикое возбуждение, предвкушение долгожданных ответов и делает паузу, чтобы взять себя в руки. Постой, постой. Тут еще много работы. Нельзя на это полагаться, эту улику ей вручили, хотя, конечно, могли остаться отпечатки. Да, дело кусается, но Нейт его еще не раскусила. Пока.

Соберись. Этим огнем и питайся. До победного конца.

Инспектор вновь поворачивается к останкам на земле.

На этот горный склон крутой,[42] там-дам та-дам там-дам та-дам, м-хм хм-хм хм-м м-хм, ХМ-ХМ М-ХМ ХМ-М-М М-М-М-ХМ…

Смита убили, выпотрошили, а потом разорвали на куски или, может, порезали ножницами. Без этого опыта ее жизнь точно обошлась бы: совсем необязательно смотреть в развороченную грудную клетку. Она оглядывается и находит Тризу Хинде. Нейт начинает ей кивать, затем вспоминает, что это может быть непонятный для Хинде жест или, наоборот, полный неочевидных смыслов, разобраться в которых – нелегкое дело. Так что инспектор просто говорит «здравствуйте».

– Истек кровью, – отвечает Хинде.

– Да, – соглашается инспектор.

– Но не исключаю, что шок.

– Да. Оружие?

Хинде раздраженно пожимает плечами и разводит руками, чтобы показать обычный хаос и недостаток данных.

– Сами угадывайте.

Инспектор не хочет гадать. Пока. Сперва она осматривает взаимное расположение частей тела. Они разложены идеально точно, каждая – в собственном круге света. Неподвижного, нединамического. Движение остановлено, и алгоритм освещения опознал внештатную ситуацию. Когда-то в детстве Мьеликки Нейт читала историю про старика, который жил в лесу и был добр ко всем животным, а когда он умер, весь лес смолк и помрачнел на год, так что люди в городе решили, будто он проклят, пока дочь старика, узнав о тьме, поселившейся в его любимом пристанище, не вернулась домой и не вышла замуж на ясной, солнечной поляне посреди леса. И птицы вернулись, а цветы расцвели. Будто сам тоннель заметил смерть Оливера Смита и по-своему почтил его память молчанием.

Нейт делает глубокий вдох, выдох и пытается увидеть картину преступления как текст.

Когда она вновь смотрит на место преступления, видит не освещение, а театральные прожекторы. Расположение световых пятен не случайное, в нем чувствуется рвение – и тут соображения Дианы Хантер о том, что надо разрываться на части, уважили буквально. Агония и немыслимый страх выписаны кровью на сером полотне дороги. Это демонстрация, победное шествие. Здесь преступление – не преступление, точнее, его преступность – побочный эффект, конверт, в котором ей доставили послание. Это код, шифр, и смерть в нем – лишь удобное средство.

Инспектор чувствует внезапный холод. Если Диана Хантер пожертвовала собой, чтобы наглядно показать свою точку зрения, а Смит стал орудием ее самоуничтожения, а теперь он убит, чье послание здесь написано? Начальства Смита? Его сообщники призывают друг друга к верности и молчанию под угрозой смерти? Или это работа Дианы, все было запланировано еще до ареста, а теперь воплощается в жизнь? Тогда – кто еще в ее списке? Помощники Смита при дознании? Нейт накладывает запрет на выезд для всех, у кого были со Смитом сильные профессиональные связи: его первый круг. Явиться для немедленной дачи показаний.

А потом, как разряд тока, она слышит слова в голове: «Катабасис для масс». Черт, вторую часть она не сразу поняла. Катабасис, да, вопросов нет. Но это не для масс. Неужели в представлении Лённрота все должны отправиться в дорогу через смерть? Может, следует ждать газовой атаки? Орфей вернулся, но без Эвридики: может, кто-то нацелился на две Х-хромосомы? Или просто грубо – погибнет строго половина?

Нет. Она в это не верит. Нейт приказывает Свидетелю перейти в режим максимальной чувствительности к следам биологического, химического и радиологического оружия, переводит всю сеть в состояние повышенной готовности к терактам, но признает, что делает это из предосторожности, и тут же отправляет запрос на рассмотрение в отдел противодействия терроризму. Узел в животе ослабевает, сердцебиение замедляется. Нет, такой терроризм – это не похоже на Диану Хантер. Не похоже на Лённрота. Она пришла бы в ужас от мысли о массовых убийствах, а ему эта мысль показалась бы скучной.

Мы все вместе отправляемся в странствие по подземному миру, а Смит – наш провожатый. Кондуктор. Перевозчик. Верно?

Для Дианы точно.

Тогда – что за странствие? С гнетущим чувством Нейт оглядывается на Хинде, потом снова смотрит на раны. Можно ли их вообще назвать ранами, если в каждом куске больше раны, чем трупа? Смит не ранен: к его ранам кое-где пристали останки Смита.

Она косится на Хинде, та хмурится: не отвлекай меня.

Нейт запрашивает у Свидетеля вероятную причину смерти, подозревая, что́ услышит, и надеясь ошибиться.

– Нападение акулы, – говорит Свидетель, – в сорока двух милях от побережья, – затем добавляет почти сконфуженно: – Аномалия.

Да. Одновременно невозможно и очевидно. Не могла акула напасть на него здесь, в сухом воздухе тоннеля, но инспектор видит неоспоримые доказательства этого. Акула вышла вслед за Кириакосом на сушу, стала белокожей женщиной с очень темными волосами. Потом она обвалила экономику. Она никогда никого не убивала. По крайней мере до сих пор.

Нужно досмотреть остаток воспоминаний Дианы Хантер – и быстро.

Но пока инспектор прикрывает глаза от света, будто заглядывает внутрь почтового ящика.

– Покажи.

Реальный мир блекнет, когда терминал проецирует изображение прямо ей в глаза, так что Нейт чувствует еще один приступ тошноты, на этот раз вызванный не внутренностями, но резкой сменой точки зрения, которая не согласуется с ощущениями тела по размеру и положению в пространстве. Запись говорит, что она вдруг выросла до пятнадцати футов [43] и смотрит на тоннель глазами, расставленными на девять дюймов [44] – как богомол. Впервые столкнувшись с полной записью Свидетеля, многие падают. Но инспектор не новичок. Она переносит вес на пятки, чтобы почти не менять позу, разделяет чувство положения и зрение. Это трюк. Просто нужно научиться использовать мозг по-новому.

Машина Смита одна в тоннеле, движется со скоростью точно на один километр ниже разрешенной. Каким-то образом он тут оказался один: флуктуации транспортного потока. Нейт надеется, что ему это показалось любопытным.

Потом машина тормозит и останавливается. Смит, похоже, не знает почему. (Картинка в картинке: на него смотрит еще и камера с приборной доски.) Он раздраженно пыхтит и звонит в поддержку. Система просит его оставаться в машине и заверяет, что другие автомобили получат предупреждение или будут перенаправлены по другому маршруту. Это стандартное сообщение, и Смит расслабляется.

Потом, когда ничего не происходит, он понемногу начинает тревожиться. Оглядывается по сторонам, но явно ничего не видит и не слышит. Нейт вспоминает недавний кошмар, страх и руку Лённрота из зеркала, чувствует прилив сочувствия. Смит тоже испытывает обычную для млекопитающих реакцию на тишину и замкнутое пространство: тревожное и неприятное чувство, что за тобой наблюдают.

Конечно, за тобой всегда наблюдают. В этом суть Системы: ты никогда не останешься один, всегда будешь защищен. Не нужно больше бояться темноты.

Свидетель выключает изображение изнутри автомобиля. В тоннеле по-прежнему пусто, пылают бело-зеленые огни. Затем, когда управляющий алгоритм убеждается, что сюда не едут другие машины, свет меркнет: экономия электроэнергии. Из сияющего дня тоннель погружается в холодный серебристый сумрак.

Смит ерзает на сиденье. Он ведь знает, что внутри автомобиля безопасно. Даже окажись он в центре бального зала, людей вокруг было бы меньше. Впрочем, поправляет себя инспектор, на самом деле он в опасности. С другой стороны, если он не знает чего-то особенного об этой ситуации, должен так считать. Как Царь Обезьян никогда не сходил с ладони Будды, Оливер Смит по-прежнему заключен в объятия своей электронной матери: он настолько же в безопасности, насколько любой другой человек в мире.

Он пытается кому-то позвонить, но не может. Сигнала нет – усилитель отключился вместе со светом. Смит несколько раз переподключается, начинает оглядываться через плечо. Пока, по мнению инспектора, у него нет причин бояться нападения, как и подозревать, что нападающий окажется сзади.

В эти несколько секунд он куда более одинок, чем в принципе возможно внутри Системы. Порадовало бы это Диану Хантер?

На некотором расстоянии в тоннеле, как раз когда Смит в очередной раз поворачивается лицом к приборной доске, одна из ламп гаснет. Смит говорит: «Боже мой». На его лице отражается понимание, а потом уже не тревога – откровенный ужас. Он не гадает, знает наверняка, как мышь знает, что летит сова.

Гаснет следующая лампа. «О нет. Черт. Черт!» Голос Смита звучит напряженно и резко. На основании частотного анализа и выражения лица Свидетель предполагает, что он перебирает возможные причины и варианты, и все они ему не нравятся. В состоянии, которое машина с вероятностью 98 % определяет как отчаяние без рационального расчета на выживание, он расстегивает ремень безопасности и тянется на заднее сиденье за своим пальто. Люди иногда делают очень странные вещи, когда собираются спасаться бегством, но еще не бросились со всех ног. Нейт видела такое прежде: остаточное исполнение условностей. Как только пальто начнет ему мешать, он его выбросит, пожалеет, что взял его с собой, а потом и это забудет в панике, но в первую секунду Смит не может себе представить, что выйдет из машины без кошелька и ключей. Обыденная жизнь требует забрать пальто, потому что, когда он спасется от этого ужаса, захочет выпить, а потом попасть домой. Тот же глупый импульс губит пассажиров во время авиакатастроф: они пытаются открыть верхние отделения, прежде чем выскочить из горящего самолета.

Следующая секция тоннеля погружается во тьму. Смит бросает пальто на подлокотник между сиденьями и снова пытается дозвониться. Если бы отсюда можно было позвонить, ему не потребовалось бы вызывать помощь – она бы уже выехала, – но теперь Смит живет в ночном кошмаре: машины сломались, мир катится в тартарары.

– Нет соединения, – поясняет Свидетель.

Смит выскакивает из машины и отчаянно бежит. Туфли на нем неподходящие для бега, и он толще, чем ей показалось при встрече. Кожаные подошвы скользят по дорожному покрытию, он спотыкается. Оглядывается через плечо и снова бежит. Интересно, он тоже убеждает себя, что это просто кошмар, и, если так, проделывает ли он те же три проверки, что и она? На стенах тоннеля есть текст, какое-то предупреждение, если бы он осмелился остановиться и прочесть его. Наверное, так его и поймали. Но нет: он бежит с таким отчаянием и решимостью, что его почти жаль.

Смит оглядывается через плечо, затем происходит неизбежное. Как только он отвернулся, пять осветительных секций впереди гаснут одна за другой. Будто темнота прыгнула. И Смит вваливается в нее. Нейт видит часть сцены по данным пассивных инфракрасных датчиков: Смит больно падает лицом вперед, что-то хрустнуло в его колене. Он все равно поднимается на ноги и кричит: «Прости, я не хотел!» К сожалению, нет контекста, и он не считает нужным объяснить, за что именно просит прощения и у кого. Она вроде слышит шаги, а может, вода капает из трубы или что-то другое. Потом запись заканчивается.

– Энергосбережение, – поясняет Свидетель. – Аномалия. Дальше идет реконструкция события.

Нейт не думает о том, что будет в реконструкции, а когда видит, уже слишком поздно. На чересчур совершенной картинке, созданной Системой, чтобы заполнить пробел в данных, Смит снова стоит на коленях на асфальте. Он ничего не видит, не видит и зависшего над ним чудовища. Когда он просит прощения, оно ныряет в абсолютную подземную тьму, а потом нападает сзади, рассекая его торс пополам, белые зубы легко разрезают кости. Куски летят в разные стороны, кувыркаются и поливают дорогу яркими извержениями. Акула сплевывает, трясет головой, что-то блестящее падает из ее пасти в желоб у края дорожного полотна: идиотский брелок для часов.

– Конец, – сообщает Свидетель и добавляет снова, видимо, на случай, если Нейт прослушала: – Аномалия.

Но она ничего аномального уже не видит.

Нейт выпускает из легких воздух (она задержала дыхание) и отворачивается от тела, чтобы подумать. Глядя на него, она слишком ясно чувствует приторный запах, смесь транспортной пыли и грязи с мельчайшей взвесью крови, которую вдыхает. Чувствительные клетки в носу передают ощущение того, что является, по сути, свидетельством алой смерти Оливера Смита.

* * *

Нейт идет по асфальту между синими пластиковыми робами криминалистов, лужами крови и кучками плоти, пока не оказывается на месте. Затем она опускается коленями в дорожную грязь, протягивает левую руку в перчатке, касается решетки стока. И чуть не отдергивает руку, представив, что ладонь будет дрожать в черной воде, как блесна. А потом ее пальцы касаются цепочки. Легким движением Нейт тянет на себя. И достает на свет…

Брелок от часов Оливера Смита.

На нем, под грязью, гравировка: горящий факел в пучке прутьев.

– Фламбо, – немедленно подсказывает Свидетель. – И фасции. Последний символ присвоили фашисты Муссолини, но изначально он являлся знаком римских магистратов. Обычно в пучке изображается секира. В данном случае фламбо указывает на более современный символизм или логотип, а не античный источник, хотя в некоторых вариантах мифа о Прометее он сговаривается со змеем украсть священный огонь, а потом змея в наказание скармливают титанам. Также изображение можно интерпретировать как простой ребус…

– Знаю, – перебивает машину Нейт. – Огненные судьи.

Она хмурится, глядя на брелок, затем поднимает глаза на толпу зевак, с возмутительной уверенностью в том, кого увидит. Она готовится, огонь охоты кипит в ее жилах.

Вот оно: бледное, земноводное лицо Лённрота, воротник пальто поднят от холодного вечернего ветра. Она замечает лишь тень ухмылки, потом он скрывается за белым фургоном с толстой решеткой поверх лобового стекла. Во времена ее матери их называли «носорогами», потому что они могут проехать где угодно. Инспектор выкрикивает что-то невнятное, указывает пальцем, туда устремляются полицейские, которые даже не знают, что ищут. Нейт называет имя и знает, что Свидетель выдает им полную информацию, видит, как они окружают участок. Инспектор выскакивает за собственную оградительную линию, толпа расступается слишком медленно. Нейт снова видит Лённрота у двери в служебный тоннель и кричит: «Там!» И понимает, что четверо полицейских следуют за ней, другие запрашивают поддержку наверху, понимает: если сейчас они упустят Лённрота, будет слишком поздно.

Она с лету врезается в закрывающуюся дверь, ударяется головой, протискивается внутрь и гонится за ним по бетонным ступеням. Ее ботинки выбивают дробь на металлических листах.

– Здесь четыреста восемь ступеней, – сообщает Свидетель. – Это одна из самых глубоких точек в тоннеле.

* * *

В два часа ночи Вест-Энд носит дорогой костюм и начищенные ботинки человека, который когда-то чего-то стоил, но это в былом. Выскочив из служебного выхода на улицу, инспектор высматривает Лённрота. Ее ослепляют фонари, рядом вертятся электрорикши, а двери приличных и не слишком приличных клубов сторожат сдержанно мускулистые вышибалы.

Вот – проблеск белесой кожи. Лённрот будто не заметил бесконечного подъема до уровня моря, продолжает бежать через вечернюю толпу так же ровно и размеренно, как внизу. Хотя инспектор думала, что он выдохнется на бесконечной винтовой лестнице, облицованной белой, как на скотобойне, плиткой, покрытой конденсатом и потеками. Она по-прежнему не отстает, не упускает из виду всклокоченную черную шевелюру, хотя дыхание уже хрипом гудит у нее в ушах, а по краям обзора плывут кофейные пятна или капельки никотина. Где-то позади пыхтят двое констеблей, решительно топают тяжелыми ботинками, но академия в Хокстоне уже явно муштрует их не так, как прежде, и они отстают. Нейт не сдается. Она не упустит Лённрота вновь.

Черт с тем, что он напал на инспектора и подозревается в убийстве: у Лённрота есть разгадка более сложной головоломки, и на этот раз Нейт намерена ее получить. Она гонит себя вперед, не обращая внимания на предостережения Свидетеля и собственного тела о том, что, даже если она сейчас нагонит Лённрота, ей уже не хватит сил его арестовать. Подозреваемый наверняка в таком же состоянии, а у нее в кобуре электрошокер. Нейт не верит, что гонится за призраком или акульим божеством в обличье человека, и даже не за убийцей, который почему-то оказался чемпионом по бегу с препятствиями. Все в Лённроте вопит об интеллекте: извращенная смертоносная ловкость – плод расчета, а не физической силы. Бледные ноги в тесных туфлях наверняка горят огнем.

Лённрот сворачивает в узкий переулок, бежит против течения толпы, сталкивается с первым рядом и пробивается дальше, оставляя позади раздраженные крики и ругань. Инспектор выносит правое плечо вперед и устремляется прямо туда с криком «Офицер Свидетеля!». Как только слова укладываются в головах, ей дают дорогу, но суматоха впереди такая, что преимущество это дает минимальное, а потом, выскочив на широкую улицу с другой стороны, она чуть не вскрикивает, когда видит ухмылку на бледном лице. Затем Лённрот ныряет под землю – вход на станцию метро с Сохо-сквер.

– Закрой ее, – приказывает Свидетелю инспектор секунду спустя. – Всю станцию. Поезда пусть идут без остановки. Никому не выходить. Давай.

Машина принимает приказ, но с явной неохотой, и Нейт понимает почему. В такой час ночи поток людей, которые хотят уехать из центра Лондона, зашкаливает, только на самой станции уже десятки тысяч. Очень быстро возникнут проблемы с вентиляцией и температурой. В худшем случае закрытие станции может вызвать панику. Насколько безрассуден Лённрот? Насколько безумен? Настолько, чтобы закричать «Пожар!» или «Бомба!»? Наверняка. Если Лённрот убил Смита, обычные представления о сумасшествии и насилии вызовут у него лишь ухмылку.

А если у Лённрота и вправду есть бомба?

Она спускается в подземку.

* * *

Внутри температура уже на пару градусов выше, чем снаружи, но это было бы даже приятно, если бы Нейт не пробежала только что самую тяжелую трассу в жизни. Люди смотрят на нее, видят значок Свидетеля и отступают, прижимаются к стенкам перехода. На верхнем уровне еще можно пройти, но, подбежав к эскалатору, она видит, что ее собственный приказ преградил ей путь. Она оглядывается назад, надеясь увидеть других полицейских, но никого не замечает.

– Куда? – выдыхает она.

– Неясно, – отвечает Свидетель. – Подозреваемый, видимо, укрылся в толпе.

Где обзор ограничен, а химический след – технология, построенная на носовых клетках ищейки, – применяется лишь в грубой форме для выявления молекулярных меток ядов и взрывчатки.

Выхода нет. Придется ждать.

Но Нейт знает, что ждать бесполезно. Нужно схватить Лённрота немедленно – или ждать следующей встречи.

Она запрыгивает на серебристую металлическую перегородку между эскалаторами и съезжает вниз, притормаживая пятками об информационные экраны, установленные между поручнями. Внизу она поднимается и снова сверкает значком, соскакивает в небольшое пространство, которое для нее освободили, и начинает проталкиваться через толпу.

– Произошла ошибка, – сообщает Свидетель. – Блокировка станции нарушена.

– Кого-то выпустили? – чуть не кричит Нейт.

– Нет. Выход под контролем. Тем не менее два входа продолжали впускать пассажиров, и наполнение станции приближается к рекомендованному максимуму.

– Закрой их!

– Ситуация уже под контролем.

Нейт в этом не уверена. «Наверное, я могу проходить сквозь стены», – сказал ей Лённрот. Она по-прежнему не знает, как сбежал из своей камеры Бекеле. Интересно, сейчас это можно проверить, на бегу? Оставаться в сознании в двух мирах одновременно или запустить ускоренное воспроизведение. Это ее сознание, в конце концов. Может быть, профессионал и смог бы. Нейт воображает, как выбегает сослепу на рельсы: «Офицер Свидетеля!» Толпа послушно расступается, и она падает на рельс под напряжением. Нет уж.

Она разглядывает людей, смотрит на потолок. Сколько тут тонн камня? Сколько людей толпятся наверху, перегораживая путь к выходу? Эту мысль она отбрасывает. Не важно.

Нейт проталкивается сквозь толпу, всматривается в лица под головными уборами. Ты? Ты? Ты? Нет. Никто из них не Лённрот. Пространство между людьми сокращается, толпа начинает сдавливать ее, люди спрашивают, где поезда, нужно ли уходить. Им говорят, что нет, станция закрыта, и они начинают волноваться, спрашивают, на каком основании.

Снова включается Свидетель:

– На нижних уровнях растет содержание гормонов стресса.

– Знаю, я здесь, – она и сама испытывает их влияние, чувствует реакцию толпы. – Включи вентиляторы.

– Система вентиляции функционирует на семьдесят восемь процентов мощности. Увеличение напряжения в таких условиях создаст избыточное количество тепла. Поскольку жара – потенциальная угроза здоровью, текущий уровень вентиляции принят как оптимально-компромиссный.

Инспектор забирается на лавку и осматривает саргассово море лиц на платформе.

– Дай мне направление!

– Подозреваемого на станции не видно.

Нейт шипит и поворачивается назад, снова расталкивает людей локтями и предъявлением значка; обычно она так не делает, и даже сейчас считает такое поведение некрасивым и опасным. Должность инспектора – фактор примирения, а не волшебная палочка.

Но его силы хватает. Там, впереди, бежит так, будто и не бежит вовсе, – Лённрот.

В каждом его шаге чувствуется та же нездешняя чуждость, что и в белесом лице, в каждом движении – нечто беспозвоночное, словно это не человек, а создание бескостно-старое, но в то же время химерно-юное: человек, которому пересадили мышцы питона и клетки из слоновьего хобота. Нейт бросает второй взгляд и вытягивает руку, чтобы отдать приказ.

А потом останавливается, потому что видит.

Видит, и глаза вылезают у нее из орбит, потому что смотрит она не на фигуру подозреваемого, а на камеры на потолке станции и их жуткое, невозможное поведение. Это намного хуже бескостного хребта и змеиных шагов. Такого она почему-то ждала от преступника. Если завтра окажется, что Лённрот – лишь изображение, спроецированное ей в глаза через очки с помощью незаконного алгоритма, установленного злодеем в ее личное устройство, возможно самим Смитом, она скажет, что это многое объясняет.

Тут другое дело.

– Где Регно Лённрот? – спрашивает она и не верит в то, что слышит, хотя именно такого ответа ждет.

– Система наблюдения на данный момент не видит подозреваемого.

И это правда. Лённрот бежит, и каждая камера отворачивается. Инспектор вдруг понимает с холодной, липкой уверенностью, что, если бы она сейчас посмотрела на экраны наверху, увидела бы испуганную, оцепеневшую толпу, и это показалось бы точной картой происходящего здесь. Но в ней будет слепое пятно: там не будет изображения Лённрота, единственного человека, которого ей нужно увидеть.

«Наверное, я могу проходить сквозь стены».

Да. Наверное, можешь.

* * *

Обернувшись, Лённрот замечает инспектора. Тонкие губы растягиваются в ленивой усмешке, рука расслабленно машет ей в воздухе.

Мьеликки Нейт чувствует, как отступает усталость. В ней пылает такой гнев, которого она никогда за собой не знала, ноги кажутся безумно легкими, мускулы гибкими и послушными. Физические законы больше не имеют значения. Она четко понимает, что это – последний отчаянный прыжок изголодавшегося хищника, последний шанс, который биология охотника дарит ему, чтобы спасти от голодной смерти. Времени у нее мало, но это не важно. Все не важно, кроме того, что сейчас она летит и смеется, ступая вслед за Лённротом на трап, а затем на боковую площадку. «Останови приходящий поезд!» – рявкает она машине и верит, что это возможно. И затем – в тоннель, с гудящего берега реки в сухой поток высокого напряжения и рокочущего металла. Лённрот бежит по рельсам навстречу поезду, который может не успеть затормозить вовремя, и темноте за ним. Она преследует подозреваемого, все еще чувствуя легкость, но в груди жжется холодная кислота, предрекающая конец ее выносливости: не стена, а то, что приходит за ней, – медленная холодная остановка, которую не одолеть.

Но и Лённрот сбавил шаг. Она видит лишь белые кисти рук и лицо, они подпрыгивают в черноте, как блуждающие огоньки, а потом левая рука вытягивается, врезается в металлический лист и нажимает. Инспектор мчится вперед, но не успевает – дверь закрывается, и Нейт слышит безнадежный звон толстого засова в пазах. Она упирается лбом в дверь, чувствует на губах слезы и сопли, пену и желчь. На миг она засыпает или теряет сознание.

Когда снова открывает глаза, в свете терминала проступает надпись, нанесенная на дверь через трафарет. И тут же вспоминает, что, произнеся это вслух, можно ждать неприятных последствий.

ОГНЕННЫЙ ХРЕБЕТ.

Инспектор возвращается на техническую площадку и забирается на платформу.

– Открывай двери, – говорит она секунду спустя. – Подозреваемому удалось скрыться.

Потом она снова видит, как происходит самое страшное.

– Я сообщу офицерам на улицах, – говорит Свидетель. – Возможно, им удастся его задержать.

На потолке одна за другой просыпаются камеры.

* * *

После любого по-настоящему ужасного события возникают две странные паузы, когда можно услышать, как падают на пол осколки. После взрыва бомбы, убийства или обвала шахты приходит смертельная тишина. Первая вспышка разрушения потухла, теперь – результат, и он мелкий, личный, бесконечный. Последние осколки витража падают на пол; живые считают раны. Одни поднимаются на ноги, другие обнаруживают, что не вечны, и пытаются постигнуть смысл последнего занавеса, пока он опускается. Такой миг Нейт помнит по землетрясению на Санторини, когда тектоническая симфония играла внутри ее тела, а десять тысяч серебристых рыбок – каждая не больше пальца – всплывали вместе с ней, чтобы умереть на поверхности и в клювах чаек.

Но когда этот миг проходит, оказана первая помощь, отвыли свое сирены «Скорой помощи» и смолкли отрывистые разговоры между выжившими, приходит другая тишина, не физическая. Это звук, с которым мир приспосабливается к новой форме, замешательство перед тем, как одна жизнь шагнет вперед, чтобы заполнить вакуум, оставшийся после другой. Она может растянуться на недели или резко взорваться, как воздушный шарик. Наверное, в ней всегда есть часть и того и другого, разница лишь в том, где находится наблюдатель.

Инспектор стоит возле участка в круге пустоты, которая принадлежит только ей. Вокруг трудится множество ее прислужников, не ведающих, что их усилия тщетны: добыча, по запаху которой они идут, засыпала свой след анисом и перцем, так что гончие сбиты с толку. На миг она погружается в полную растерянность. Если Свидетель взломан, кому докладывать? В теории – непосредственно людям, но, если не вылезать на трибуну в Гайд-парке и не орать вместе с остальными пророками, как к ним обратиться, если не через Систему? Общественность получает новости через ту же машину, что наблюдает и записывает. Только сумасшедшая может пытаться через нее сообщить о своем открытии. Наверное, Нейт может. Но больше нельзя строить планы, исходя из этого убеждения. Она подозревала, что угроза может касаться ее лично, но не информации. Ведь теперь информацию всегда можно получить – но, выходит, не всегда.

Непредвзятое правосудие и личная безопасность. Вот что значит для нее Система. Даже не для нее, для всех, кто укрылся под ее Эгидой.

Но у меня нет щита.

Нейт успевает сделать два шага прочь, прежде чем понимает, что на самом деле уходит, а потом не останавливается. Все плохо, все сломалось, а тут слишком шумно.

Фуга. Не музыкальная, как у Разрыва, а другая, психологическая. Она уже сталкивалась с ней прежде, как с проявлением потокового состояния, но здесь фуга впервые вырастает из ужаса и служит средством защиты. Нет в ней ничего патологического, просто безумие, которое поможет Нейт не сойти с ума.

Она идет, шаг за шагом, к ярким огням Оксфорд-стрит. Где-то позади Свидетель объясняет остальным: инспектору нужно время, чтобы обдумать дело, всё в порядке.

* * *

Ночь холодная. Улицы почти безлюдны, но это изменится ближе к торговой зоне, аляповато расцвеченной в преддверии Рождества. Большие магазины, конечно, закрыты, но еще работают бутики, по крайней мере некоторые, а также кафе и уличные забегаловки, которые обслуживают приезжих из других часовых поясов. Там всегда можно купить британский флаг, если захочется, котелок из искусственного фетра или трусики с изображением бифитера. Там же найдутся дешевые подарочки для детей, если вы вдруг забыли, что завтра – особенный день.

Свидетель взломан, и Нейт даже не представляет, как сильно нарушена его работа. Оливер Смит убит, Лённрот невидим. Диана Хантер была права. Все плохо, неправильно, нужно все исправить.

Хватит Греции разрываться.

Она измотана, в мышцах горит молочная кислота, не только в ногах, но по всему телу, до самых плеч. Стресс и напряжение достигли пика. Но она почему-то чувствует себя легкой.

ОГНЕННЫЙ ХРЕБЕТ.

Послание Лённрота, и, если можно выбрать такое слово, его прорицание.

Смит убит. Свидетель взломан, его работа значительно нарушена и, как следствие, нарушена работа всей Системы, потому что они неразделимы. Если машина перестала быть честным и непредвзятым наблюдателем, Система стала – на это время, в большей или меньшей степени – не идеальным государством, а идеальной тюрьмой, Паноптиконом, где заключенные должны всегда предполагать, что за ними наблюдают, и действовать исключительно в соответствии с волей властей. В большинстве случаев власть может изображать правосудие, но неполное правосудие – это бесконечное ожидание несправедливости. У Системы ровно столько глаз, сколько ей нужно, и Свидетель не смыкает век. Они повсеместны, близки, привычны и совершенны.

Тогда почему она идет, а не бежит? Почему вообще куда-то движется? Если все настолько плохо – мрачно и безнадежно, – почему она вдруг, в этот час, когда небо обрушилось на землю, отправилась за покупками? Ведь именно за покупками она собирается пойти, свернув за угол и оказавшись на крикливой Оксфорд-серкус. Она еще сама не знает, что намеревается купить, но решение пойти по магазинам твердое и нерушимое.

Если Система и правда взломана, надежды нет. Но в ней зреет надежда. Надежда и что-то другое, более стойкое, стальное, – нечто, что никогда прежде ей не было нужно, она и не знала, что в ней это есть. Нечто неуместное для инспектора Свидетеля – непокорность.

Нейт понимает: вот-вот, сейчас – это ее великое дело. Дело, о котором должны молиться все детективы, То Самое. Здесь на чашу весов брошено все, что ей дорого, все можно выиграть или проиграть – и все зависит от ее решений и ума. Впервые она столкнулась с противником, который способен уничтожить не только частный, но и общий, абсолютный смысл работы.

Нейт принимает эту задачу. Даже если она не может выследить Лённрота, если Лённрот невидим, а Смита сожрала невозможная акула; если Свидетель смежил веки, а Диана Хантер смогла выстоять на допросе, – похоже, противники тоже не решаются или не хотят просто уничтожить ее, но они не могут и забыть о ее расследовании, назначить на дело своего сообщника. Значит, они здесь недавно, или их мало, в общем, они каким-то образом связаны по рукам и ногам, стреножены. А если так, их можно победить, выявить и отсечь, тогда Система заработает снова.

Чего хотела Диана Хантер? Чего от Дианы так хотел добиться Смит? Чего теперь хочет Лённрот, и почему Смита постигла столь ужасная смерть? Что такое «Огненный судья»? Кто они, эти люди со своими странными, нездешними заботами? Неужели жизнь показалась им слишком простой задачей?

Что, если Систему невозможно починить?

Что, если возможно, но потом снова будет можно взломать, и так далее, и так далее, и никогда нельзя будет уверенно сказать, живешь ты в раю или в аду? По определению: в аду.

На секунду она останавливается у лотка с орешками в карамели и большой канистрой глинтвейна; дешевое красное вино прежде было кислым, а теперь воняет горячим запахом молотой корицы. В узком зазоре между лотками притаился фургончик с кофе. Нейт касается своего терминала, чтобы запустить расчет, а потом снова идет, куда ноги несут, прихлебывая из стаканчика кофе. Она слишком быстро допивает – нарочно, чтобы последний глоток обжег горло. Нейт уже поняла, зачем пришла сюда.

Нужно купить кукольный домик.

* * *

Со спокойствием, которое кажется вечным, но, как правило, оказывается до странности временным, инспектор входит в сумрачно-веселенький трехэтажный торговый центр, первый этаж которого увешан патриотичными флажками. Он расположен всего в пяти минутах ходьбы от ее дома. По выходным она проходит мимо и люто ненавидит витрины: вязаные свитера и ярко-красные сумочки, игривые брелоки с полуодетыми девушками за рулем автобуса. Однажды, когда был нужен именно такой пошлый, строго лондонский подарок для коллеги из Манчестера, Нейт заставила себя войти – и вынесла шоколадные конфеты с изображением Тауэрского моста в пластиковом лотке – и тогда увидела, что на верхнем этаже предлагают чуть более качественные подарки-извинения для обиженных жен и забытых детей. Она пробирается между открытками с физиономией Дика Ван Дайка и серебряными ножами для писем. Девушка в фирменной футболке призывно машет ей рукой и заученно улыбается, а потом запускает пенопластовый самолетик крутиться у себя над головой.

– Два по цене одного! – радостно сообщает девушка, когда Нейт проходит мимо.

Поднявшись по лестнице и проследовав по цветным стрелкам на полу, она оказывается в игрушечном отделе и рассматривает ассортимент. Фиолетовый пластик, розовый пластик и пурпурный пластик соревнуются за высокое звание самого омерзительного цвета, а с полок сверкают преувеличенно огромными глазами куклы. Нейт сразу отбрасывает все домики, которые слишком малы либо не дают полного доступа к внутренней части. Также не подходят современные – со встроенными камерами и подключением к сети. Наконец она подзывает изможденного консультанта и выдает ему список требований к домику, который тот исправно обрабатывает и предлагает ей на выбор два варианта. Простой белый деревянный домик, который бы она с радостью кому-то подарила, если бы у нее были знакомые дети, к сожалению, ровно вдвое дороже чудовищного «Fashion TV Studio Plus!», который тоже может служить столиком для макияжа и время от времени высказывается с грассирующим псевдоитальянским акцентом о том, как важно всегда выглядеть восхитительно.

– Я его возьму, – говорит Нейт и еще покупает светлую бумагу, коробку мягких карандашей и стальной планшетик с рельефным изображением головы Оливера Кромвеля на пике.

Консультант очень хочет ей продать вместо него люситовый, но по шкале твердости Мооса акриловое стекло получает не больше четырех, а сталь – от пяти до шести, на что инспектор вынуждена согласиться, пожалев, что их не делают из карбида вольфрама.

Она находит безлюдное кафе и покупает комплексный ланч в пластиковой коробке-бенто, он и на вкус кажется почти пластиковым. Не важно; это топливо, а она умирает от голода. Как жаль, что так получилось с Джонатаном Джонсом и его ньокки.

На то, чтобы собрать кукольный домик, у Нейт уходит больше времени, чем она ожидала, и задача оказалась не проще, а сложнее из-за того, что ей не нужны внутренние этажи и перегородки. Почти в самом конце ей приходится вернуться к началу, чтобы вытащить коробочку с динамиком и незаметно раздавить ее ногой, чтобы заткнулась. Тем не менее примерно через полчаса Нейт оказывается счастливой обладательницей настольной телестудии, состоящей из двух боковых стен и зеркала (зеленого экрана) в глубине, обрамленного матовыми лампочками так, как, по утверждению рекламной брошюрки, «принято в лучших модных салонах». Нейт прикидывает углы обзора в кафе, добавляет половину крыши (с маленьким прожектором, который освещает сцену внизу) и укладывает на место, где должна быть сцена, стальной планшет. Она затачивает карандаши и берет несколько пустых бланков, а потом замирает, осознав, что, по сути, выстроила крошечную копию дома Дианы Хантер для собственных целей: создала пространство, куда Свидетель – ни одним из тысяч своих глаз – не сможет заглянуть. Она сразу испытывает стыд, чувствует себя грязной. Хочется немедленно попросить прощения у машины. Нейт задумывается, какой тег присвоил бы этому действию Свидетель. Необычная вежливость? Или нечто другое, что привлекло бы внимание Пиппы Кин? Либо и то и другое?

Она спрашивает Свидетеля, сколько раз граждане просматривали ее лог с начала расследования. Слишком много. Сколько из них в городе? Опять. Сколько изнутри структуры Свидетеля и связанных с ним организаций? Единицы – среди прочих: Смит. Ей хочется запросить глубинный анализ, который использовал бы Смита как центральную точку, но нельзя ни полагаться на результат, ни надеяться на халатность тех, кого может выявить такой запрос. Нужно исходить из того, что любой подобный прямой запрос будет обнаружен.

В обычных обстоятельствах противники Нейт столкнулись бы с аналогичными ограничениями. Слишком заметное скопление флажков выявило бы именно ту область, которую они не хотят открывать на всеобщий обзор. Если существует тайная организация, например «Огненные судьи», которые идут по ее следу и чьи главари настолько глупы, что отправили бы запрос от собственного имени, в теории можно было бы использовать метаданные для их обличения. Лишь этот анализ основан на механизме, который, как она уже знает, можно ослепить.

С другой стороны, если считать Смита врагом и – скажем, если не убийцей, то как минимум палачом Дианы Хантер, а с ним вместе и «Огненных судей»; и если предположить, что Дорожный траст – их ширма, на том основании, что Смит там работал, тогда «Огненным судьям» сегодня крупно не повезло. По их кабинетам ходят констебли, задают вопросы, изымают улики, чем дают Нейт краткое окно возможностей. Если же Дорожный траст – отвлекающий маневр, все равно «Огненным судьям» нынче утром несладко. Либо они сами убили Смита (значит, они его ненавидели, иначе обычное заказное убийство было бы лучшим выходом), или кто-то другой ненавидит его и, как следствие, их, что тоже не радует.

В любом случае можно надеяться на хаос в лагере врага. Иначе она просто парализована. Нужно действовать сейчас же, и для этого – собраться с силами.

Нейт аккуратно прячет электронные очки в карман и на пробу пишет одно предложение.

Карандашом водят ее пальцы. Буквы странные, потому что Нейт редко пишет от руки. Последний опыт письма на ее памяти принадлежит Берихуну Бекеле. Его учили писать строгими литерами, характерными для британской

педагогической школы середины прошлого века, пальцы у него длиннее, а мускулы напрягаются иначе. Ей хочется выписывать большие буквы тщательнее, чем обычно, раздражает собственная неуклюжесть, которая растягивается между призраком его разума и ее собственного.

Но все равно – Нейт пишет, и никто этого не видит.

Через некоторое время она берет кукольный домик за ручку и выходит на улицу. Садится на ночной трамвай, умащивается за лестницей на втором этаже, оглядывается на пути позади, чувствуя, как все плохое вытекает и растворяется в алых огнях задних фонарей. Впервые за все время, что себя помнит, она поет – что-то бессловное и сложное, мелодию, которая бесконечно кусает себя за хвост. Может, это интуитивное прикрытие или попытка отпугнуть любого другого пассажира. Сейчас почти четыре часа утра, и она собирается заглянуть в гости к другу.

* * *

Квартира в новом доме, очень белом и просторном, – совсем не то, чего она ожидала. Она поднимается на четвертый этаж и по слабо освещенному медовому ковру в коридоре подходит к нужной двери – блестяще-черной. Номер напечатан под лаковым покрытием и повторяется несколько раз в оттенках между индиго и синим. Она стучит, а не звонит, потом ждет, потому что на дворе ночь.

Из-за двери звучит женский голос, чистый и уверенный:

– Кто там?

– Нейт. Мьеликки.

Пауза.

– Инспектор Нейт?

– Да. Простите, что я так поздно.

Дверь немедленно открывается, и на нее смотрит крошечная женщина в неимоверно большом ванном халате: идеальная бледно-оливковая кожа и черные волосы с рыжеватым проблеском.

– Добро пожаловать в наш дом, – говорит она очень твердо. – Добро пожаловать, и входите! Меня зовут Мария, как Магдалину! А вы…

Женщина замолкает, обнимает инспектора и чуть ли не поднимает в воздух так, что переносит ее через порог, при этом Нейт на миг чувствует под халатом маленькую мускулистую грудь.

– …Вы же дневная жена моего Рональда! Да? – женщина расплывается в широкой улыбке. – Это вы та ужасная инспекторша, которая всегда ему все расписание перекручивает. Рональд! Рональд! Мьеликки Нейт пришла! Одевайся, я заварю чаю. С ромашкой, – добавляет она, обращаясь к Нейт, – но положитесь на меня: вам понравится. Входите же, входите!

Мьеликки Нейт подчиняется и, повесив пальто на странную многорукую вешалку в небольшом алькове рядом с дверью, оборачивается и видит Табмена, у которого, оказывается, есть имя, а тот сонно смотрит на нее из дверей спальни.

– Инспектор? – говорит Табмен.

– Нет, – отвечает она. – Это неофициально, Таб. Рональд. Не по работе. Просто мимо проходила.

Его брови вздрагивают:

– Ага. Понятно.

– Я пришла, чтобы показать тебе это, – говорит Нейт, поднимая повыше кукольный домик. – Думаю, начну их собирать.

– Ага. Значит… – он пожимает плечами. – Давай посмотрим.

* * *

– Рональд никогда не приводит никого с работы, – жалуется Мария, наливая желтоватый отвар – Нейт молча отказывается называть это чаем – в печатные базальтовые чашки. – «Нет-нет, Мария, они все очень грубые, слишком неотесанные по твоим меркам, ты очень умная, моя работа для тебя будет скучная». Ушлепок, – беззлобно говорит она мужу.

– Она однажды пришла на встречу в пабе, – вспоминает Таб, отпивая и причмокивая с явным удовольствием. – Не зашло ей совсем.

– Так это из-за омерзительного пива! – взрывается Мария. – Люди были прекрасные!

Кухня такая же, как входная дверь и коридор: точное воспроизведение нового лондонского стиля, сплошные углубления и ниши, но расположенные непривычным для Нейт образом – общий вид получился одновременно практичным и комфортным, какое-то венесуэльское понимание датского хюгге, идеально вписанного в подход Системы.

– Вы были правы, – поспешно говорит Нейт. – Ромашка чудесная.

Мария тут же улыбается:

– Вы такая милая. Вовсе не ушлепнутая.

У нее идеальные ногти, круглые, темно-красные. Руки под рукавами халата узкие, но очень мускулистые. Женщина замечает ее взгляд.

– Операция, – объясняет она. – Иногда надо чуть подправить. Рональд, тебе же хотели что-то показать! Ты бы хоть посмотрел!

Но грубость приказа смягчается легким касанием, пожатием, в котором кроется одновременно благословение и потребность. Они идут в ногу, эти двое, и никакой кинесический анализатор Оливера Смита ей не нужен, чтобы это понять.

– Да, – говорит Нейт. – Просто подумала, что мне не помешает хобби.

Когда Нейт ставит на стол «Fashion TV Studio Plus!», по лицу Таба видно, что именно такого дурдома он ждет от внешнего мира и что он почти с облегчением принимает: Нейт – такая же чокнутая, как остальные, – по-своему, конечно, размеренно и методично.

Бога ради, Таб, просто сядь и посмотри.

Он так и делает. Она на миг прикрывает глаза, затем слышит его голос: по-обычному живой и ясный.

– Очень классно у тебя вышло. Смотри, даже кожаный диван есть для вечерних ток-шоу, где кто-то уверовал в Господа, а кто-то ужрался до поросячьего визга. Ты его отдельно докупала?

– Рональд, – замечает Мария. – Не вредничай.

– И не думаю, милая, уж поверь мне.

– Нет там такого, – рычит Нейт.

– Да вот же, – говорит Таб, постукивая толстым пальцем по бумаге.

Нейт видит сперва собственное послание, только буквы чуть плывут из-за неудобного угла обзора:

ТАБМЕН! Я ДУМАЮ, СВИДЕТЕЛЯ ВЗЛОМАЛИ, НЕ ЗНАЮ, НАСКОЛЬКО ВСЕ ПЛОХО. НУЖНО РАЗОБРАТЬСЯ ТАК, ЧТОБЫ НЕ ВСПУГНУТЬ ПРОТИВНИКА. ПОМОГИ.

Ниже Табмен написал:

ОБЪЯВИ НА ВЕСЬ МИР.

– Вот макияжная станция, – говорит она вслух. – Смотри, видишь, маленькие баллончики с лаком и все остальное. Ой, один свалился.

– Это нормально, – замечает Мария. – Вторжение хаоса в жилое пространство. – Она косится на Табмена. – Этого и следует ждать.

ПОКА НЕ ГОТОВА, – пишет Нейт.

– Красиво. Я вообще муляжи терпеть не могу, мне настоящее подавай. Особенно ненавижу занавеси. Он без жильцов продавался или к нему прилагалось жуткое большеглазое дитя?

НА ТО И РАСЧЕТ. РАССКАЖИ ВСЕМ, А НЕ ДОКАЗЫВАЙ. КАК ТОЛЬКО СКАЖЕШЬ, БУДЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ.

Она качает головой:

– Таб, это игрушка для детей.

– Но ты же купила! А теперь и меня заставила с ней играть.

ДУМАЮ, ОНИ К ЭТОМУ ГОТОВЫ. КО МНЕ ГОТОВЫ.

Рука Табмена чуть не сносит крышу домика. Он пристально смотрит на Нейт. Она хмурится:

– Таб! Осторожно!

НУЖНЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА. НЕОСПОРИМЫЕ. НЕ МОГУ ПОЛОЖИТЬСЯ НА ДОЗНАНИЕ – НЕ ЗНАЮ, КТО В ЭТОМ ЗАМЕШАН.

– Прости, Мьеликки. Я малость неуклюжий, как бы тебя это ни удивляло. Ты ведь только внешнего меня видишь. Попугая крашеного.

– Павлина, – подсказывает Мария.

– Могучего золотого орла, – твердо подытоживает Табмен. – Мы, Табмены, по крови шотландцы, знаешь ли.

Когда он снова пишет, толстые пальцы действительно двигаются неуклюже.

ДОБЫВАЙ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА. БЫСТРО. ЛУЧШЕ, ЧТОБ ТЫ БЫЛА ЖИВА, ЧЕМ ПРАВА.

– Я думала, у тебя куча корабликов в бутылках, – удивилась Нейт.

ПОМОГИ. ПОМОГИ МНЕ.

– Кораблики, – фыркает Табмен. – Я их строю прямо в бутылках, и это изящное ремесло, какое редко увидишь в наши дни. Не выпендреж, вроде этого.

Мария кладет ему руки на плечи и коротко целует в темечко. Табмен прикрывает ее ладони своими, затем снова смотрит на Нейт, будто получил выговор.

– Ладно-ладно, мне нравится твой домишко. Очень в твоем стиле.

Он снова пишет – набор цифр и букв, разделенных точками. Сперва она ничего не понимает:

9090ae11oe23

Он сдурел? У него инсульт? Но потом абракадабра постепенно приобретает привычный формат шестнадцатеричного адреса IPv6. Ниже – обычные слова:

КАЛЬМАР, ПОТОМУ ЧТО КРАКЕН – НЕЗАКОННЫЙ, ЯСНО? ТАК ЧТО НЕ СКАЧИВАЙ КРАКЕНА НА КРАЙНИЙ СЛУЧАЙ. ЭТО ОЧЕНЬ ПЛОХО, И Я БУДУ ЛИЧНО В ТЕБЕ РАЗОЧАРОВАН.

– Ты прав, – говорит она, – но диван наверняка не кожаный на самом деле, потому что весь домик очень дешевый.

СПАСИБО.

– Как и вечерние ток-шоу, милочка, – замечает Табмен.

СПРАВИШЬСЯ?

Нейт пожимает плечами.

ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО СДЕЛАЛИ?

Она пишет: ДЕЛАЕТСЯ. А потом добавляет: НЕТ.

Табмен на миг прикрывает глаза.

ПОГОВОРИ С ВАКСОЙ.

?!

ПОГОВОРИ С НИМ. ОН УРОД, НО ЗНАЕТ СИСТЕМУ, КАК ЛИС – КУРЯТНИК.

КАК? Подчеркнуто.

Но Таб только подчеркивает: ПОГОВОРИ С ВАКСОЙ.

– А теперь, – говорит Мария, – давайте позавтракаем, раз уж мы все собрались.

Табмен согласно кивает, и Нейт смотрит, как они вместе возятся на маленькой кухне – легко, как люди, давно знающие друг друга. Вскоре она снова принимается за еду.

Между второй и третьей порцией бекона Нейт окидывает взглядом комнату, а потом понимает, что видит любовь в естественной среде обитания и что она ее много лет не видела. Снова Fernweh, будто посмотрела на пустое кресло.

– Спасибо, Таб, Мария. Спасибо большое.

– Не за что, – отвечает Мария, а Табмен твердо заявляет:

– Я ничего не делал.

– Простите, что разбудила. Мне пора.

Мария почти собралась возражать, но Таб понимающе кивает, и они провожают Нейт до двери.

Инспектор уходит, волоча за собой кукольный домик. На улице она видит человека. Тот стоит и курит. Слишком широкоплечий для Лённрота, слишком крепкий. Но все равно она тревожится: вдруг он за ней следит? Или просто вышел подышать воздухом.

Пошевеливайся. У тебя мало времени.

* * *

В закусочной на Фулхэм-Пэлас-роуд инспектор устанавливает на стол кукольный домик и, чтобы оправдать свое присутствие, заказывает рыбные палочки на ржаном тосте. Она не чувствует голода, потому что недавно позавтракала у Табмена, но все равно откусывает по кусочку. За едой она открывает прямое соединение с адресом, который дал ей Табмен, и скачивает Кальмара. Программа представлена миленьким большеглазым морским зверьком, который жонглирует данными. За ним, в глубине ложного 3D, на мониторе висит Кракен – в байкерской косухе и темных очках: отрывной старший братец с бутылкой пива в одном из щупалец.

Она ждет, пока закончится скачивание, потом вручную очищает кэш терминала и перезагружает его, прежде чем запустить Кальмара и просмотреть документы. Терминал тут же предупреждает ее об угрозе: приложение хочет получить доступ к исходящему потоку данных от камеры и микрофона на ее очках. Нейт дает разрешение и видит, как экран ненавязчиво замыкается в петлю. Она по-прежнему может пользоваться своими устройствами, но ее POV только что отключился от сети.

Кальмар только условно не нарушает закон: все зависит от того, как им пользоваться. Его номинальное предназначение – защищать граждан от нежелательного внимания безответственных американских и азиатских ботов, которые иначе будут жадно набирать данные об их личной жизни из всех доступных отверстий, а потом заливать их информацией об альтернативных продуктах всякий раз, когда они захотят посмотреть или приобрести что-то в международной сети. Собственно, поэтому сейчас большинство людей пользуются специальным порталом Системы, чтобы получить доступ к остальной части мира, но гордое меньшинство хочет видеть чужое так, как они, чтобы лучше понимать иностранцев, – поэтому появился Кальмар.

Такого сорта сдерживание не слишком хорошо работает против многоярусной Системы наблюдения, но даже этого теоретически довольно, чтобы совершать мелкие преступления. В отличие от Кракена, который по всем статьям представляет собой цифрового спецназовца в бутылке, склонного брать заложников и портить чужое имущество, Кальмар ничего не пытается контролировать. Он больше похож на грубого и неотесанного уличного забияку, а не на штурмовика. Он не помешает никому проследить направление ее запросов, но уменьшит вероятность срабатывания узконаправленных скриптов слежения, выстроенных строго под нее или ее цели. Инспектор считает, что любой официальный запрос по поводу низкоуровневого нарушения будет отброшен, когда она соберет доказательную базу, или вовсе ничего не будет значить на фоне сапога, который ее раздавит, если она не сможет этого сделать, но попадется. Если потребуется скрыться более надежно, теоретически можно скачать Кракена через Кальмара, но это будет гораздо более взрывоопасный шаг, если ее поймают, – и куда вероятнее вызовет проблемы в будущем. Кальмар – компромисс: не то чтобы строго запрещен, но более-менее эффективен.

Через Кальмара она подключается к базе государственного архива и запрашивает налоговые декларации и перемещения Оливера Смита за последние двадцать лет, а также данные по Диане Хантер, и вздрагивает, когда программа автоматически ищет еще 35 000 похожих записей, что несомненно вызовет значительную нагрузку на законный поисковик и слегка увеличит расходную часть бюджета архива, а получив, сбрасывает результаты в корзину. Не просматривая данные по Хантер, Нейт выходит и подключается к базе данных министерства здравоохранения, сравнивает ДНК, полученную при вскрытии с базовыми образцами, которые с середины века собирают из обрезков ногтей и волос в парикмахерских и салонах для ранней диагностики болезней и зависимостей, а потом выбирает образцы крови из обычных анализов и прививок, госпитализаций и визитов к стоматологу. Кальмар справляется на своем сервере о ближайшей области общественных интересов и запускает серию безосновательных страхов перед возможными канцерогенными эффектами городских пестицидов. Кто бы ни написал эту программу, думает Нейт, у него не было ни капли гражданской или личной ответственности. Кальмар хватает ее данные и убегает, оставляя за собой административный хаос.

Инспектор составляет более подробный список запросов: Оливер Смит, биография, подробно, с описанием профессиональных качеств. Близкие знакомые, на работе и вне ее. Адреса и встречи, перекрестные ссылки со всем, что известно о Диане Хантер. Перекрестные ссылки с «Огненными судьями» и всем остальным, ради приличия. Она почти ждет, что Свидетель вот-вот заговорит с ней, отругает, но сейчас ее ангел-хранитель едва ли знает, чем она занимается, будто она с кем-то говорит через два столика в битком набитом кафе.

Диана Хантер остается загадкой. Пора с этим что-то сделать, и, если Нейт права в предположении, что они со Смитом знали друг друга, и в центре событий – отношения, можно и для этого воспользоваться Кальмаром.

Она открывает список предметов в доме Хантер и сбрасывает бренды, стили, размеры обуви, сочетания цветов в программу анализа предпочтений покупателя, потом использует кривой, но эффективный алгоритм обратного построения трендов из музея Виктории и Альберта, который, изучив образец вашей биографии, может сказать, какую одежду вы носили бы в любую из эпох. Инспектор приказывает Кальмару подключиться к данным центробанка и выяснить модель покупок, которая соответствовала бы Диане Хантер тридцать лет назад. Результаты – в файл плюс перекрестные ссылки. Она видит, как Кальмар отсылает град похожих запросов, и морщится, когда банковский сервер притормаживает под этим обвалом.

Приняв возраст Хантер по внешнему виду, она поручает Кальмару собрать информацию о всех ученых степенях, присвоенных за работы, связанные с криптографией, нейрофизиологией, семиотикой и нарративно-поведенческой психологией. Она перерывает заключение о вскрытии, написанное Тризой Хинде, отмечает следы трещин на одной руке, керамические вставки, лазерную операцию по коррекции близорукости, а затем сбрасывает это все в раздел сравнения и возвращается к базе данных минздрава из-под другого соединения. Кальмар задерживает ее запрос, выбирая способ нападения, затем разражается потоком запросов о ценах на высококлассные зубные протезы по сравнению с местными брендами. Через секунду он заходит с другого угла и плюется гневными обвинениями в адрес лазерных хирургов – за весь указанный период. Когда больничный трас – наверное, ошеломленный таким напором, – отвечает твердым отказом, Кальмар требует доступ к выходным данным и выискивает в них совпадения, продолжая сбрасывать все находки в толстеющий файл Дианы Хантер. Инспектор чувствует, как ее губы растягиваются в виноватой улыбке: строго говоря, все это очень неправильно, но – необходимо.

Из мелкого, хоть и трагического, дело выросло в нечто очень грозное. Нейт почти уверена, что именно этого расследования Хантер и добивалась, – она сделала все, что могла, чтобы его спровоцировать, пошла на смерть, и наверняка, если бы она не вошла в комнату для допросов, все эти события не произошли бы. Так что встает вопрос: можно ли доверять Диане Хантер. Сомнений нет, в ее воспоминаниях скрыто еще многое. Но правда ли это?

Кем она была? Чего они от нее хотели и чего хотела она, а они не смогли ей дать?

Нейт не может найти качественной свежей записи голоса Дианы Хантер ни на одной открытой платформе и коротко запрашивает файл у Свидетеля, не объясняя причин, в надежде, что этот запрос утонет в общем потоке текущего расследования. Когда приходит файл, она вызывает другой протокол Свидетеля, призванный вычленять и отслеживать голоса домашних животных на территории Лондона, и запускает поиск настолько в прошлое, насколько возможно. И даже не решается посмотреть, какой художественный хаос творит на этом фоне Кальмар. Пятнадцать совпадений. Тридцать, пятьдесят, двести, две тысячи, четыре, девять, пятьдесят восемь тысяч. Нейт прерывает поиск и запускает его вновь с фильтром повторов идентичных образцов, так как понимает, что может значить такой результат: когда-то Диана Хантер выступала на публике, ее слова воспроизводились во многих местах. Ничего удивительного, она же была немного знаменита. Опустить идентичные высказывания, компенсировать эхо в помещении. Отфильтровать, связать перекрестными ссылками, записать в файл.

В последней серии запросов она проверяет всех высокопоставленных женщин, которые ушли со сцены, знаменитых отшельниц, а затем отправляет все данные на аддуктивно-итеративный анализ ИИ одной иностранной компании и просит высылать узнаваемые паттерны и уточняющие вопросы на автоматический заборник Кальмара, а совпадения с высокой корреляцией возвращать ИИ на три поколения: иными словами, вопросы, которые она уже задала, породят новые вопросы, а лучшие из них дадут всё лучшие и лучшие вопросы. Обработка данных была бы почти мгновенной, если бы Нейт провела ее через Свидетеля. Но она отмечает эту операцию как хобби и платит за машинное время со своего личного счета. Обработка займет семнадцать часов, но реальное время до завершения приближается к двадцати четырем, потому что сервис временами будет переключаться на более приоритетные задачи.

Наконец она включает самую анархистскую систему защиты Кальмара и посылает запрос в открытый журнал на сервере в Финляндии. Шаблон требует ввести имя, но Нейт не собирается указывать свое. Она перебирает в голове варианты: Стелла Кириакос, Аннабель Бекеле, Афинаида Карфагенская, хоть и не уверена, что последнее подойдет. Отбрасывает Регно Лённрот так, будто откусила кусочек гнилого яблока, и наконец – не без сомнений – вписывает в соответствующую графу: «Диана Хантер».

Журнал без замечаний принимает этот псевдоним.

Извиняясь про себя перед владельцами за неприятности, которые на него может навлечь такой электронный вандализм, она расплачивается за рыбные палочки и выходит из кафе, а терминал звенит всякий раз, когда обнаруживает высокое сходство между наборами данных. Затем, секунду спустя, другой сигнал, очень знакомый и приятный, пока она не вспоминает, что ничего приятного в нем не осталось. Ей пишет Свидетель:

– Вы хорошо себя чувствуете, инспектор?

– Да, всё в норме.

– Вы не работаете по своей обычной схеме. Вы были очень расстроены тем, что подозреваемому удалось скрыться в системе общественного транспорта.

– Это дело требует необычных стратегий, чтобы закрыть его с пользой. Я размышляю о том, что делать дальше.

– Я могу помочь, если вы обсудите это со мной.

– Сначала мне нужно получить дополнительную информацию. В этом деле есть значительные области, которые мы еще не поняли как следует.

– Пожалуйста, объясните.

– Хантер явно верила, что нашла способ сопротивляться нейродопросу, и, возможно, не только ему. Мне нужно исключить этот фактор как можно скорее.

– Система может оценить любую частную угрозу.

– Но по определению ты не можешь спрогнозировать атаку, которая обошла бы твои защитные механизмы. Иначе ты бы ее уже заблокировал.

– Это верно.

– Есть дополнительная информация по моим текущим запросам?

– К сожалению, несмотря на все усилия Свидетеля, подозреваемого Регно Лённрота обнаружить не удалось. Вероятно, пришло время попробовать извлечь его облик непосредственно из ваших воспоминаний о событиях. Это потребует полдня, включая время на адаптацию.

Нейт вспоминает о Гномоне: резкие порывы ветра несут внутрь песок и птичий помет… Нет. В этом смысле, по крайней мере, послание Дианы Хантер совершенно внятное.

– Продолжай искать. И, пожалуйста, назначь мне завтра на полдень встречу с Пиппой Кин. Я хочу, чтобы она лично следила за моим состоянием во избежание сомнений.

– Да, инспектор. Конечно.

Разговаривать с машиной неприятно, потому что ничего не изменилось. Если она о чем-то попросит, все будет исполнено идеально. Если не попросит, но испытает в чем-то потребность, все будет сделано. Ее несут волны Системы, но теперь она знает, что эта безопасность иллюзорна. В знаниях и способностях Свидетеля есть пробелы как минимум в готовности наблюдать. Вдруг машина ей только что соврала? Как узнать?

Кто-то одолел Систему. Кто-то другой, не Диана Хантер.

Никому не по силам одолеть машину, в конце концов она всегда одержит верх. Только одна женщина была близка к успеху – сумасшедшая. Бедная бледная Анна.

Мария Табмен не идет у нее из головы: «Меня зовут Мария, как Магдалину». Назвала свое имя в латинизированной форме, а не сентиментальное английское Мэри.

Не стоит сентиментальничать – это некрасиво.

Анна на иврите означает красота, благоволение.

И снова Лённрот что-то ей говорит – может, все говорит – так, что она не поймет до момента, пока не выяснит. Но что именно говорит? Тайну, которую знала Диана? Или указывает на секрет самого Лённрота? Нет. Лённрот ничего не выдает просто так. Все это делается для достижения какой-то цели.

Нейт все больше убеждается, что ответы для этого дела следует искать в голове Дианы Хантер, а не в реальном мире. И в этом, как ни противно признавать, она солидарна с Оливером Смитом.

Черт.

Вот и приехала. Нейт выходит из автобуса и смотрит на многоэтажное здание перед собой, ошеломительно дорогую и при этом крайне уродливую недвижимость вокруг. Что до сих пор привлекает влиятельных и богатых людей в этой части Лондона? Близость к опустевшему Букингемскому дворцу? К старым торговым империям «Хэрродс» и «Харви-Николс» и соседствующей роскоши парка и Альберт-холла? Или это просто сила привычки?

Она нажимает на медную кнопку звонка и ждет, пока солдат откроет дверь. Они смотрят друг на друга через стекло: инспектор в штатском, одно колено испачкано какими-то потрохами или маслом, волосы на виске слиплись от подземной сажи, в руках – развороченный кукольный домик; напротив – в полной выкладке, безупречная матрона из какого-нибудь арктического подразделения с разрешением на ношение огнестрельного оружия на территории Лондона.

Огнестрел. Огненный хребет. Нет. Нет. Это ветер гонит круги по воде, не акула.

Матрона одаривает Нейт ледяной улыбкой и открывает дверь.

– У всех бывают такие дни, – говорит она.

– Надеюсь, что нет, – отвечает Нейт. Но та уже отвернулась.

* * *

Посольство занимает шесть унылых комнат и имеет отдельный вход. Ступени лестницы потерты, и всюду чудится слабый запах сырости, будто Темза подтопила подвал. Лифт с медными кнопками скрипит и грохочет, поднимая Нейт на четвертый этаж, где перед ней открывает бомбостойкую дверь новый солдат – темноволосый мужчина с ярко-синими глазами впускает ее в помещение, которое служит, как понимает инспектор, чем-то вроде внутреннего барбакана, пуленепробиваемого со всех сторон и, наверное, герметичного. Если бы она вдруг решила убить этого человека (была, например, террористкой), они, скорее всего, просто захлопнули бы дверь и подождали, пока она задохнется.

Вежливо, но твердо, солдат интересуется, зачем она пришла.

Нейт говорит, что у нее назначена встреча, и записывает в журнал имя Дианы Хантер.

– Пожалуйста, подождите.

Нейт ждала, что он попросит у нее удостоверение, а потом придется объясняться и торговаться, но этого не произошло. Они наверняка знают, кто она такая – ее лицо сейчас во всех новостях, но несоответствие их не тревожит либо кажется слишком интересным, чтобы просто так отмахнуться. Оказавшись внутри, она выйдет из-под наблюдения Системы: посольство экстерриториально. Это, конечно, не означает, что там не работают системы наблюдения самого посольства.

На секунду она задумывается о том, как изменилось ее восприятие и что она видит свободу, а не риск и неудобство в том, чтобы выйти из поля зрения Свидетеля.

Затем она уже идет по посольству, из одной комнаты в другую, в беспощадной белизне ламп дневного света: всюду папки с документами, теснота, в уголках ютятся сотрудники, вытесненные с рабочих мест присутствием долгосрочного гостя. У Ваксы, вдруг понимает Нейт, единственная комната с видом на реку. Интересно, у него есть на них что-то или это гуманный жест по отношению к человеку, который, скорее всего, никогда не покинет эту комнату – разве что чтобы отправиться в тюрьму.

У нее очень вежливо забирают кукольный домик.

– Я поставлю его в шкаф, – говорит седоватая женщина в толстых очках. – Там он будет в полной сохранности. Но вы должны понимать, что для нас это заметное нарушение правил безопасности.

Нейт понимает, что женщина решила, будто домик важен для инспектора как объект эмоциональной привязанности. Она начинает возражать, но затем соглашается. Объяснения потребуют… объяснять слишком многое. Женщина улыбается:

– Сюда.

Только расставаясь с ней на пороге комнаты Ваксы, Нейт поняла, что эта женщина – посол.

– Ой, – говорит инспектор. – Приятно с вами познакомиться.

И зачем-то делает легкий реверанс, будто в присутствии особы королевской крови.

Посол недоуменно кланяется в ответ.

– И мне с вами, инспектор. Мы вам всегда рады – вне зависимости от того, примет вас доктор Вахсман или нет.

* * *

– Доброе утро, мисс Хантер, – говорит Вакса, – вы на удивление хорошо выглядите. Положительное чудо современной медицины, верно?

Он низенький и крепкий, похож на администратора какого-нибудь модного ресторанчика в Сохо. Нейт воображает, что там подают фьюжн: пирожки с тиляпией и павлином. От одного взгляда на него она чувствует усталость. Он такой чистый и аккуратный. Только-только поднялся с постели.

– Доброе утро, – отвечает Нейт.

Вакса указывает ей на стул.

Инспектор оглядывается по сторонам, она слишком устала. Если сядет, может уже не подняться. А тут не лучшее место для сна. Комната кажется умиротворенной и спокойной, как монашеская келья. Большое двустворчатое панорамное окно выходит прямо на прибрежную теснину. Во время шторма вид наверняка потрясающий. Одинокий стул повернут наружу, на прикроватном столике – стопка книг. Она почти готова увидеть в ней «Расследования мистера Труппа», но, присмотревшись к корешку, обнаруживает лишь томик «Тысячи и одной ночи». Остальные книги – исторические, и все – старинные. Она пытается запомнить названия, но не уверена, что сможет.

– Я, разумеется, знаю, кто вы. Я бы вас в любом случае сразу узнал, но ваше сообщение попало ко мне через посла. И она любезно снабдила его своими примечаниями.

Да. Что же остальной мир думает об этой неловкой встрече? Наверняка ничего хорошего.

Они садятся.

– Доктор Вахсман, я веду расследование взлома Системы и Свидетеля. Если вы мне поможете, и мне удастся успешно справиться с проблемой, я могу с уверенностью обещать вам освобождение.

– Формально я не арестован.

Иглами блеснули зубы на мягком лице.

– Хорошо, пусть будет амнистия с условием вашего скорейшего отъезда и – простите – обещания не возвращаться.

Вахсман кивает:

– Скажем так, это не то чтобы совсем расходится с моими намерениями. Мне прежде нравился Лондон, но теперь, боюсь, его абрис будет преследовать меня до самой смерти. Даю вам слово: если смогу отсюда уехать, я не вернусь. Но… какие вы можете дать мне гарантии?

– Свое слово.

Он тихонько фыркает:

– Инспектор, при всем моем глубоком уважении: ваше слово – это не очень надежно.

– Но вам нечего терять.

– Это верно, – соглашается Вахсман, обводя слишком широким взглядом комнату, задерживаясь слишком долго на ее теле, лице; он отвык от живого общения, забыл, как вежливо отводить глаза. – Знаете, первые несколько месяцев я вас люто ненавидел. А потом немного вами увлекся. Стокгольмский синдром, видимо. Затем вы… поблекли. Теперь вы здесь, в моей цитадели, и уже почти мой друг. Очень старый, плохой друг. Жестокая сестра, которая забрала себе отцовский дом. Тем не менее мне приходит в голову, что, если Система взломана, а вы бросились воевать с виновником – и вы здесь… – вероятнее всего, вы идете против истории. Как думаете, что он с вами сделает, если вы пойдете против него и проиграете?

– Уничтожит, – отвечает Нейт и гадает, в какой форме придет уничтожение: смерть, как для Смита, или что-то менее заметное?

– Вы совершенно правы, мне нечего терять. Я останусь либо уеду. В некотором роде мне тут даже нравится. Уединение. Пустота в этой комнате и рабочий гул в соседней. У меня нет никаких ограничений по времени – только я и мои книги.

Свободной рукой он обводит комнату, указывая пальцами на каминную полку, где выстроились особенно старые и красивые тома в таком же переплете, как и книга у окна: «Соколиная охота в долине Инда», «Говорящий камень» и «Благоуханный сад шейха Нефзави».

– Отличное собрание.

– Небольшое, но идеально выверенное.

На секунду в его лице проступает нечто детское. Она вспоминает, что взлом систем безопасности – не только программный код. Это еще и человек. Да-да, он очарователен. Только сейчас нет, потому что разучился выверять паузы и преувеличенно жестикулирует. Практики нет, только перед зеркалом может поупражняться.

– Если бы я хотела взломать Систему, как бы я это сделала?

Вакса широко открывает глаза:

– Я – последний человек, которого вам стоит об этом спрашивать.

– Я думала, вы – лучший.

Он опять обводит рукой скромную комнату:

– Был лучшим. Теперь же… мой подход не только не сработал, даже если бы и мог сработать, эти дыры уже наверняка залатали.

– С чего вы начали?

– Предыдущий контракт. Корпоративный клиент хотел повлиять на исход некоего голосования. Планировочного тендера. Этого, конечно, можно было добиться и без прямого вмешательства. Лишь обойти и без того довольно хилое стремление Системы к приватности и повлиять на кворум – прямо или косвенно. Но потом я заинтересовался и начал думать, чего еще можно добиться. Банда Картье меня отыскала – и вот я здесь.

– И?

– И… выяснилось, что разработчик вашей Системы умнее меня. Или, по крайней мере, тактическое и стратегическое применение систем безопасности позволило предвидеть и подготовиться к моему лучшему методу. Впрочем, теперь я думаю, что Система разрабатывает себя сама. Но даже ее базовая парадигма великолепна. Мои поздравления.

Что это? Легкий акцент? Европейский? Или восточный? Но, может, он это делает нарочно. Ладно, это не проблема Нейт.

– Как он сработал? Ваш метод.

– Учитывая, что он не сработал… Если говорить просто, ваша архитектура закрыта пятичленным замком. Это не совсем сейф, но давайте сделаем вид, будто он. Чтобы получить доступ к его содержимому, нужно иметь физический ключ. В данном случае – терминал, физически подключенный к закрытой сети. Есть список людей, которым разрешено работать в этой сети, у каждого из них – сложная и уникальная фраза-пароль. Раз, два, три. Не то чтобы неприступная крепость, но довольно крепкий орешек. Но нужна еще и биологическая идентификация – не просто ДНК, но смесь микробной флоры, обитающей на вашем теле и внутри него. – Вакса улыбается. – Эту стену я преодолел, как вы знаете.

Она знает. Воздух из кондиционера бьет ей прямо в лицо, и она дрожит от холода. По шее бегут мурашки. Но все равно было бы здорово дать передышку глазам, прикрыть их всего на минутку. Нейт подавляет инстинктивное желание свернуться на стуле клубочком.

– Как?

– Агрессивная терапия – антибиотики, антивирусные и противогрибковые препараты – в течение недели в стерильном боксе, а затем внес культуру биома одного из ведущих исследователей ваших систем безопасности в свое тело и на него. Я ел то, что он ел, пил то, что он пил. Я украл воду из его ванны. Это было умопомрачительно. Я заметил значительное изменение в собственном восприятии. Мы и вправду – сложный композитный организм, обитающий во всем теле, а не только гомункул, запертый в черепе. – Он морщится. – Но на этом всё. Запрос не коннектом, его нельзя одолеть. Думаю, это идеальный замок. Он ведь не просто поведенческий. В этом и заключалась моя ошибка. Я воспроизводил свою цель, исходя из тысячи часов архивных записей. К моменту начала операции симуляция была полной. Результат неимоверный. Но анализ коннектома тут же меня выявил: качество моих мыслей было иным. Для вашей машины мое притворство оказалось не более убедительным, чем попытка скрыться от опознания под карнавальной маской. Она видит мысль и ее причину и сразу заметила во мне совершенно другую личность. Чтобы взломать коннектомный замок, нужно стать своей целью – а если вы это сделаете, вам уже не захочется ломать замок. Всё, круг замкнулся. Блестяще.

Он качает головой с печальным восхищением:

– Пять замков, инспектор. Пять врат, через которые должен пройти пилигрим, чтобы войти в Святую землю. Но последние из них – истина, которую по определению невозможно подделать.

– Вам все равно, что произойдет?

Он снова кивает, страшно, как собака, и целует ей руку.

– Да. Я надеюсь на ваш успех, поскольку мне здесь не нравится. Я надеюсь на ваш провал, потому что где-то в душе ненавижу вас. Когда вы вошли, мне хотелось причинить вам боль. Теперь мне кажется, что вы очень милая. Вы… как мои книги. Мой маленький дом. Вы не хотите мне зла как человеку, но лишь как частному случаю определенного типа людей. У меня нет с вами конфликта как с человеком, лишь как со слугой закона. Может, это стокгольмский синдром? Резкий приступ, набиравший силу… сколько сотен дней? Что ж. Вы… заставили меня измениться. Думаю, довольно глубоко. Какая ирония. Сделали именно то, чего я не смог добиться, чтобы одолеть вашу Систему. Ну да ладно. И теперь я разрываюсь.

Стоп. Стоп. Она резко открывает глаза и пристально смотрит на него. Она что, уснула? Он это сказал?

– Вы сказали, что разрываетесь?

– Да.

– Это для вас что-то значит? Это выражение?

Он качает головой.

– А имя Анна Магдалена? Или «Огненный хребет»?

По-прежнему нет.

– «Огненные судьи». Бёртон?

Его взгляд переходит на книги, затем возвращается к Нейт. Он уже потерял к ней интерес. Разговор окончен, и он просто хочет, чтобы она ушла. Интересно, часто он тут погружается в мечты и грезы в одиночестве? Она пожимает ему руку, чувствуя себя глупо.

– Au revoir, инспектор. Сообщите мне, чем все закончилось.

Но она не встает. Просто подтягивает ноги на стул и через некоторое время понимает, что ее укрыли одеялом, а другое, сложенное, подложили под щеку. Нейт думает, что совсем чуть-чуть отдохнет, но у нее в голове уже развернулось столько записей Дианы Хантер, что едва осталось место для нее самой.

Что же на меня

В каюте на борту «Ребуса» я собрала небольшую библиотеку. Среди других книг есть словарь, а в нем – статья о предмете, который сейчас занимает мои мысли.

ГНО́МОН, – а; м.

1) от греч. gnōmōn – знающий. Стержень солнечных часов, по тени которого определяется время, точнее – вращение Земли и ее положение относительно Солнца.

2) несколько связанных, но различных понятий в геометрии. Идеальный гномон унитарный и абсолютный. Первый мазок кисти, первая черта на камне, которая отмечает миг, когда человечество вошло в мир абстракций. Эта ясность столь привлекательна для математического ума, что разные мыслители прибегали к ней для различных целей. Энопид использует слово «гномонально» в значении «перпендикулярно», но Эвклид расширил данное понятие так, что у него оно означает фигуру, произведенную удалением маленького параллелограмма из угла другого, чтобы получилась (для менее утонченного ума) стрелочка или латинская буква L. Герону Александрийскому показалось мало такого прозаичного иссечения, и он дополнил формулировку: гномон по Герону – любая вещь, которая, будучи соединена с другой вещью, порождает предмет, по природе подобный первоначальной сущности.

i. По Энопиду: инструмент для построения правильных углов.

3) в литературе: термин используется исследователями творчества Джеймса Джойса для описания имплицитного отсутствия в «Дублинцах» и других его произведениях.

4) в фольклоре: ангел или демон, обладающий тайным знанием; книга или компендиум такого знания, также (устар.) магическое заклинание, в частности сотворенное провозвестниками Последнего Суда, которое, по мнению сасанидских еретиков (см. Бёртон, Фрэзер и др.), должно привести к апокатастасису.

i. По 4.: у Хэслема в интерпретации множественности миров – объект или сущность, находящаяся в реальности, не смежной с нашей.

И, похоже, еще и:

5) мыслительный паттерн, введенный мне в мозг ведущим клевретом Свидетеля, чтобы поставить меня на место.

Они все говорят «дисфункция», но я слышу только «нахальство».

* * *

В реальном мире меня уже, наверное, подключили к аппарату искусственного дыхания. Так мне кажется. Когда я ушла в срочное погружение, а у меня в голове столько всего вертелось, наверняка пришлось присвоить что-то такое, что лучше не трогать. Мозг – это тебе не гигантская клавиатура, а ты – не большеголовый карлик, который сидит рядом на табуретке и клацает по кнопкам. Там всё намного сложнее, но у меня не очень много времени, поэтому давай-ка стиснем зубы.

Давай вообразим, что мозг – огромное машинное отделение, а я – большеголовая коротышка, которая сидит на табуретке и клацает по кнопкам. Я выключала машины, которые мне были не нужны, точнее, заставляла их выполнять другую работу, подключала к центральной консоли кусками кабеля, а потом поставила капельницу этой центральной консоли, чтобы все выглядело так, будто все по-настоящему важное на месте. Или другой пример: когда Екатерина Великая сообщила своему канцлеру, что желает проехать по просторам своей великой империи, дабы лично увидеть счастливых крестьян, которые по докладам там живут, князь Потемкин сразу понял, что вымазанные дерьмом, больные крестьяне, протягивающие к государыне трехпалые руки с мольбой на онемевших от мороза губах, не слишком порадуют императрицу. Так что он собрал пару сотен мелких дворян, переодел их крестьянами и заплатил им. Потом выстроил несколько фальшивых деревень и провез по ним Екатерину, которая была приятно удивлена тем, что крестьянский труд оказался столь легок, а земли империи поразительно плодородны. Она пришла в восторг, увидев красоту своих подданных и услышав их удивительно правильную речь и песни, которые крестьяне пели за работой. Она вернулась во дворец и впоследствии умерла в возрасте шестидесяти семи лет, так и не узнав, что правила жестоким, нищим народом, в котором зрела жажда большой крови. (Она умерла от инсульта. Вопреки расхожей клевете, конский пенис тут ни при чем.)

Короче говоря, я строила потемкинские деревни: фальшивки.

Беда в том, что теперь у меня в голове поселился Гномон, и еще срочное погружение, так что мне больше некуда спрятать себя, только в саму центральную консоль или автономные системы жизнеобеспечения, призванные регулировать дыхание, температуру тела и тому подобное: все эти сложные процессы, которые происходят в мозгу, а мы о них даже не думаем. Я встроила себя в какой-то раздел фабричной прошивки, стерла то, что там было, и сама не знаю, что делает этот код.

Что он делал.

Что бы тут ни произошло в конце концов, я уже не буду тем, кем была прежде. Наверное, я это знала. Должна была знать. Это всегда выглядело очевидным. И я… по крайней мере, относительно рада этому. Так лучше, чем сидеть сложа руки и смотреть, как новая инкарнация абсолютизма крадет у людей мир. Судя по всему, я и вправду терпеть не могу всякие властные иерархии.

Это странно, потому что я их очень даже люблю, когда сама всем заправляю. Например, на своей подлодке я – абсолютный монарх. Команда делает то, что я приказываю, не в последнюю очередь потому, что я ее выдумала.

Кстати, наверное, я хочу чаю. Желательно улуна.

* * *

Кириакос занимается сексом (разумеется); Афинаида – алхимией; Берихун Бекеле возвращается к истокам своего искусства (его чуть не взорвали, но он жив-здоров). А Гномон… м-да. Я уже не уверена, кому теперь принадлежит Гномон. Сначала, конечно, это был нарратив Оливера, но теперь… он его так хорошо подстроил под мой стиль мышления, к историям, которые я придумала, что его невозможно просто выключить. И по этой же причине он идеально вписался в то, что я делаю. Оливер не смог удержать над ним контроль. Что ж, посмотрим.

Стюард приносит чай на темном деревянном подносе: фарфоровые чашки и все, что нужно. Если поднести их к свету, можно увидеть проблеск в отпечатке трех

рисовых зернышек над ручками. Это метка высшего качества.

Чашек больше одной, потому что в реальном мире я всегда считаю, что кто-то может зайти на чай, а если такие вещи менять, структура слабеет. По существу: если бы мне подали чай в одной чашке, кавитационный шум «Ребуса» стал бы чуть громче для эсминцев наверху. Здесь всё – символы и вера. Как сновидение: текст меняется от секунды к секунде, а переключатели и кнопки перестанут работать, если тебе это не нужно. И вкус у всего будет неправильный, пока ты ему не дашь определение. Законы физики такие, какими ты их сделаешь. В теории я могла бы на этой подлодке улететь в безопасное место или переправить ее мгновенно, как, говорят, «Элдридж» телепортировался в другой мир в 1943 году. Но тут как с чашками: любой огрех, который я закладываю в архитектуру, может использовать враг.

Я чувствую пальцы, легкое прикосновение к обшивке, тук-тук-таки-тук в дверь каюты. Минутный контакт, луч солнца в пасмурный день. Ничего особенно страшного. Где-то рядом один из моих матросов шепчет: «Гидролокатор».

Я задерживаю дыхание и жду. Пусть движение лодки уведет нас прочь, прочь и в глубину.

Лучше держаться правил, чтобы луч пробежал по нам и растаял. Просто кит. Просто тень в термоклине, риф, обломки кораблекрушения. Не на что тут смотреть. «Ребус» умеет прятаться.

Во вкусе чая – горные склоны и теплый ветер.

* * *

Когда-то я видела потрясающую серию фотографий, представлявшую разные виды человеческих слез. До того момента мне в голову не приходило, что слезы радости могут отличаться от слез ярости или горя. Причина имеет значение. Если ты плачешь оттого, что режешь лук, структура твоих слез похожа на подлесок в сосновом лесу. Если от воспоминаний – это сетка как карта Нью-Йорка, но из каждого квартала встают мягкие, ловкие ростки, будто тело слезы стремится к утраченному. В сравнении другие слезы простые. Восторг – бледный и хрупкий, горечь – жидкая, ярость – линейная, ужас – зазубренный. Из всех фотографий в серии только воспоминания оказались сложны.

Какими слезами плачет мое тело там, в свете дня? Какая сложность подходит моему положению; какое диковинное, невероятное сочетание узоров снежинки может его описать?

Если бы я могла положить свои слезы под микроскоп здесь и сейчас, в своем убежище, что бы я увидела? Свой мир – разбитым на куски, свой дом – битком набитым полицией или горящего человека в комнате, полной призраков? Мобильник, который висел у меня над кроваткой в детстве? Что я хочу увидеть?

Наверное, нет подходящей категории для женщины в моем положении, нет подходящих слов в лексиконе, чтобы передать и описать мои эмоции. Может, мои слезы уникальны, скрытая в них информация – новая и плотная. Их нужно собрать и сохранить, по крайней мере отдать на анализ. Вероятно, в них можно прочесть, кто я такая, где я, и в этих данных – обнаружить нечто странное.

* * *

Скажи тихо, даже здесь. Запиши не все буквы, чтобы носитель имени тебя не услышал – не Гномон, а Гн-м-н.

Он должен значить что-то другое, я уверена, но воспоминание об этом осталось на поверхности, в каком-то дальнем углу, куда они, надеюсь, еще не забрались. Может, ответ плавает в воде среди горелых обломков моего пения. Может, он в пиратском сундуке на пустынном острове, а где-то есть карта в кожаном футляре, и на ней показано, как туда добраться, обойти монстров и ловушки.

Он должен значить что-то важное, поэтому он есть в каждой истории. Само слово предполагает нечто, перпендикулярное всему остальному, выделяющееся. Это та часть солнечных часов, которая отбрасывает тень – придает смысл циферблату. Нечто, что можно добавить к чему-то другому, чтобы получить сущность, подобную изначальной. Это намек? Может, Гн-м-н – последнее убежище и спасение моего «я»? Тропинка в обход мозговой травмы к тому, что я знаю как фундаментальную суть самой себя?

Мы часто говорили об этом с Робертом. Я могу это сказать здесь, не опасаясь, что меня подслушают. Мы говорили о такой штуке – перезагрузочной коробке.

Она рождается из пластичности человеческого представления о смерти. Когда-то мы полагали, что смерть – то, что происходит, когда у тебя останавливается сердце, а мозг перестает подавать сигналы. Теперь мы знаем, что человека можно вернуть из этого состояния. Даже используем его в сочетании с охлаждением для эксплантаций – это хирургические операции, когда целый орган удаляют из тела, лечат от болезни так, как невозможно было бы лечить, оставайся он внутри, а потом возвращают на место и пришивают. Без технологии хирургического стаза просто не хватило бы времени: пациент истек бы кровью. При наличии современной стазис-камеры можно выиграть почти полдня. За это время удается сотворить невозможное, починить человека, который фактически мертв, а затем вернуть его к жизни. Так можно даже бороться с отказом многих органов в результате отравления – одному оппозиционеру из Казахстана перелили всю кровь и промыли весь организм семь раз, а потом подсадили клонированные клетки на органы и продержали его месяц в искусственной коме, но он выжил. Теперь играет в теннис.

Почему я все это помню, но не могу понять, чего хотела добиться? Это какая-то шутка? Розыгрыш?

Но что, если ты все равно пострадаешь? Если врачи не доберутся до тебя вовремя; если не хватит даже наших возможностей идеального ремонта; если твой мозг просто размажут, а информация в нем пропадет, как бы его потом ни чинили. Ты никогда снова не станешь тем же человеком. Все мы меняемся день за днем, и такое происшествие тебя изменит, это нормально. Но ты ведь захочешь целостности, неразрывности, и, конечно, в интересах человека, которым ты станешь, протянуть руку и достичь некоторой целостности с человеком, которым ты был. Такое серийное я.

И вот поэтому – перезагрузочная коробка. Приличного размера контейнер, в который ты складываешь свои любимые книги и любимую музыку; вещи, которые были для тебя важны в детстве и зрелости; свой дневник, свои признания и желания; свою самую старую футболку и любимое украшение. Все, что символизирует твое теперешнее «я», говорит так, как никогда не смогут выразить слова, кто ты. В идеале в перезагрузочную коробку надо положить и места, но они, разумеется, не влезут, так что положи туда список, а еще – список запахов, часов, любимых блюд и всего остального – важного, значимого, личного и родного.

У нас был план. Или у меня. Или мне приснилось, что был план. «Ребус» – это побег, аварийный выход. Бо`льшая часть меня осталась позади.

Но у меня должен был быть план, раз я подготовила эту подводную лодку. Если только я ее не придумала спонтанно, а теперь просто обманываю себя. Когда человек тонет, у него может случиться так называемый ларингоспазм. Горло смыкается самовольно, чтобы не вдохнуть воду. Если спазм не пройдет, можно умереть от удушья даже после того, как тебя вытащат из моря. Может, это со мной и происходит: вся эта ситуация – мозговой аналог ларингоспазма, оправданного задним числом с помощью ложных воспоминаний.

Или, может, этот шепот – результат давления Смита на внешние слои моей обороны? Нет смысла пытаться понять. Здесь все рассуждения замыкаются сами на себя в бесконечной рекурсии. Что я чувствую?

Но чувства – это довербальное выражение сохраненной личности, а я не полна. Я здесь, в темноте, и едва понимаю, кто я такая и как собираюсь выживать, а если мне нужно больше, придется всплывать.

Верю. Я верю, что у меня был план. Только представить себе не могу, какой. Ну, серьезно: какой тут для меня позитивный исход? В долгосрочной перспективе я не могу победить. Рано или поздно они так измолотят мой мозг, что я умру, на самом деле или по сути, либо вырвут у меня то, что хотят. В таком случае можно предположить, что во мне есть обман. Среди множества правдивых фактов, которые они добудут на этом допросе, скрывается одна ложь, которая им повредит. Они будут действовать, исходя из нее, и каким-то образом это их погубит. Я, наверное, верила, что оно того стоит.

Интересно, что это?

Может, если я это выясню, смогу и подтолкнуть их к ней, а когда они проглотят наживку, расслабиться и позволить им получить остаток меня так, чтобы не умереть самой. Может, потом я даже смогу стать для них счастливой дурой, жить предписанной жизнью и больше не тревожиться из-за всего этого бреда. Стану героем, да еще и счастливой в придачу. Мне даже необязательно знать, что я герой. Только грустно, если мой секрет обрушит эту каталажку, и я буду ужасно несчастлива, даже не пойму, что этого и хотела с самого начала.

Господи, вся эта история – полное дерьмо. Что на меня нашло?

Кстати, это неприятный вопрос, учитывая обстоятельства.

Нужно притворяться

Теперь это может показаться абсурдом, но проходить сквозь стены было вполне в порядке вещей в 1974-м – в Аддис-Абебе, равно как в Бостоне или Мадриде. Тогда под каждым кустом сидели пришельцы, которые к тому же порывались заняться любовью с каждой одинокой бразильянкой, так что изучение псионических способностей было в чести у высокой науки и популярной прессы. Способность нашего разума вызывать непосредственные изменения в физическом мире была общеизвестна и ждала лишь формального эмпирического подтверждения. Ни одна ложка не могла укрыться от настойчивых психокинетических взглядов матерей-одиночек и почтальонов, рок-звезд и воров. Наше представление о себе менялось под воздействием LSD и парапсихологии, открывавших способности, намного превосходящие привычные силы смертного человека, – пусть о них больше и говорили, чем видели в деле. В далеком будущем все люди уподобятся богам, и, быть может, мы сами происходили из того вневременного состояния, потянувшегося назад во времени к нашим незрелым личинкам-«я», чтобы обучить их навыкам, необходимым для полного раскрытия нашего потенциала: причинно-следственные связи в конце концов – лишь артефакт ограниченного сознания, а не безграничного, поэтому самые просвещенные из нас могут в час великой нужды удостоиться божественности досрочно. Тимоти Лири это удалось, к ужасу ФБР, и даже хуже – изобретателю оргонного аккумулятора, проклятому постфрейдисту, которому хватило наглости попытаться рассказать добрым американским мальчикам и девочкам про секс – и хуже того: советовать им говорить об этом так, будто нет ничего дурного в обсуждении минета.

«Первый земной батальон» Джима Ченнона должен был сделать из солдат сверхлюдей и (поскольку Ченнон служил не Эросу, а Пентагону) научить их убивать силой мысли, перелетать через железный занавес. Русские, со своей стороны, утверждали, что у них есть агенты, способные на все это – и еще кое-что – с царских времен, и потешались над жалкими потугами прогнившего Запада наверстать отставание в магической гонке вооружений. Баба-яга была русской, и Распутин, и Калугина, и Восток в объятиях ледяных степных ветров всегда понимали, что сознание – нечто большее, чем поэт и робот, которые борются за власть над Зверем. Иными словами, весь мир погряз в чудесной экстрасенсорной чепухе, так что мы были готовы поверить почти во что угодно, если идея ужасная и прекрасная, а главное – достижимая одной силой воли.

Когда пришел мой час, он был будто нарочно подстроен так, чтобы вызвать психологическую фугу. Моей «гиблой часовней» стала камера в тюрьме Алем-Бекань возле Аддис-Абебы, ее название переводится как «Прощай, мир». Хитроумное развитие концепции Бентама: камеры располагались кольцом вокруг центрального двора, где мы все мылись и разминались, насколько это позволяли, и хотя нас всегда было видно, а мы могли смотреть на тюрьму, ничего, кроме нее, не было. Думаю, это дьявольски умно. От чувства абсолютной замкнутости мысли об освобождении или побеге меркли, тонули в серых кирпичах. Я не стану утверждать, что это была особая пытка для художника: я делал наброски углем на обрывках бумаги. Рисовал других заключенных, пейзажи по памяти. В моей камере имелись окна с видом на Альпы, итальянские озера, побережье Корнуолла. Они стали моей валютой, за нее я покупал у тюремщиков право на еду, сон и отдых. На весточку старым друзьям, которые были вынуждены скрываться.

В академических кругах теперь говорят, что название родилось от чувства изоляции, но я вам так скажу: тюрьму назвали «Прощай» потому, что для многих она стала вратами смерти.

Так что с того? Теперь она сама стала призраком, ее снесли и построили на ее месте новую штаб-квартиру Африканского союза. Туда ей и дорога. Но для меня она по-прежнему существует и будет существовать вечно, и, хоть я и знаю, что ее разрушили, для меня она навсегда останется в мире. Всегда где-то будет Алем-Бекань, в Сирии или Польше, еще в какой неведомой и безымянной стране, и она всегда ждет меня. Я скорее умру в бою, чем вернусь туда, но в сентябре 1974 года я был полубезумным узником в жаркой, прямоугольной камере и слушал крики Шестидесяти, гадая, не мне ли из всех живых людей в мире суждено стать шестьдесят первым.

В ретроспективе или просто на достаточном отдалении становится ясно, что главным направляющим элементом моей жизни была Эфиопия. Когда я был художником, я писал нашу модернизацию, как таяла старая страна и на смену ей приходила новая, дарил эти образы миру. Когда искусство покинуло меня, я стал продавцом товара, который пользовался наибольшим спросом в моем родном городе, хоть его было и нелегко добыть: я стал продавать безопасность. А теперь последним, наверное, деянием в жизни, я вернулся к искусству и создаю образы будущего, как это делал Император, – хотя в духе этого двусмысленного века я построил нежеланное будущее, но спрятал в нем зерна желанного. Я – порождение своей страны, какими бы призрачными ни стали наши с ней отношения, даже если моя Эфиопия пошла по пути, перпендикулярному к остальному миру, и потому ее сменила та, что не принимает меня, та, которой я никогда не видел.

Даже перчатка, которую я швырнул в зубы георгианцам – никчемным мужчинам и прыщавым мальчишкам, которые так смело обзывали мою внучку последними словами из-под масок цифрового мира и разбрасывались угрозами изнасилования и убийства, будто это не самая мерзкая низость, до какой может пасть человек, – даже мое выдуманное интернет-приложение было, в некотором смысле, гневным криком, обращенным к Эфиопии. Я был в ярости оттого, что в Лондон просочилось злобное безумие леба-шай и фаташи, древней и современной сторон одной монеты, которая у нас стыдливо именуется «задержание и обыск». Давным-давно, когда Хайле Селассие возглавил страну, где купля и продажа людей была по-прежнему разрешена законом и толпы частенько линчевали неугодных, он привез печатные станки, первые современные строительные машины, ввел первые нормы санитарии, основал первые банки. Увы, лишь в 1942 году ему удалось запретить работорговлю, которая в нашей стране являлась древней и уважаемой национальной традицией: на продажу массово шли бедняки с юга и военнопленные. Но леба-шай, когда маленького мальчика опаивают наркотическим настоем и пускают бродить по деревне «под руководством духов», чтобы он указал на спрятавшегося вора, которого затем казнят, он отменил – и слава Богу.

Увы, безумие неистребимо. Когда Императора свергли, оно подняло голову в облике фаташи: солдаты Дерга были повсюду, арестовывали, допрашивали и казнили всякого, кто не проявлял достаточного рвения в поддержке нового порядка. С тех пор как рухнули башни Всемирного торгового центра, те же старые грехи пробудились в Лондоне и Вашингтоне. Сколько безобидных молодых черных были ранены и убиты в современных городах белых стран в этом году лишь за то, что раздразнили в ком-то расизм? Слишком много. Надо положить этому конец.

Когда я вышел из кадра тем вечером, рядом был Майкл, он смеялся и плакал, и называл меня старым безмозглым психом, а потом он меня обнял, и я вдруг понял, что в гневе сделал еще кое-что: залечил трещину, разделявшую нас, глупую ссору, которую мы много лет не могли забыть.

Она произошла внезапно у меня в гостиной. Представить не могу, отчего мы вдруг заговорили о работорговле, но я на него разозлился за то, что он поставил Эфиопию в один ряд с другими странами, которые стали европейскими колониями. Я сказал, что Эфиопия – другая история. Не лучше в моральном плане, но иначе. Наша страна – я ее впервые так назвал с тех пор, как ступил на причал в Кале, – не покорилась, даже когда ее оккупировали фашисты: Хайле Селассие вернулся в 1941-м во главе армии. Он поднял знамя со Львом с колена Иудина и по милости Божьей, а также с помощью некоего Уинстона Леонарда Спенсер-Черчилля с боем вернул нам землю, которая была нашей всегда. Что Майкл вообще может знать о том, что значит оказаться черным в белой стране? Он разве приехал сюда как беженец? В одной рубашке и без гроша в кармане? (Ну, если честно, и у меня все было не совсем так: спору нет, мое имущество осталось в Аддис-Абебе, но бо`льшая часть денег – на счетах, благодаря современной финансовой системе и тому, что я многие работы продавал за рубеж.) Разве Майклу какой-то джазмен объяснял через десять дней после покупки маленькой квартирки в Сохо, что нельзя класть бананы в вазу для фруктов? Не ему. Вовсе не ему. Я никогда об этом не рассказывал, а тогда рассказал, заставил его сесть и слушать мою отеческую нотацию.

Того джазмена звали Донни Стивенс по прозвищу Зулус. Разумеется, Донни никакой не зулус. Его семья была родом с Карибских островов, а до того, по смутной догадке, принадлежала к народу фульбе. Но чернокожие зулусы настолько укоренились в британской мифологии, что можно подумать, только они населяли Африку и были готовы в любой момент задать жару еще одной армии под командованием Майкла Кейна. Любой черный, если он не играл в крикет, не разносил письма и не водил такси, наверняка относился к этому сказочному народу, который бился с красными мундирами и задал им жару. Донни принял прозвище, не моргнув глазом, потому что был, в первую очередь, артист и отлично знал, когда легенде не стоит противиться. Не то чтобы это его не бесило, – еще как бесило! Каждый день и каждый раз, когда он видел это слово на афише рядом со своим лицом.

Тем вечером в гримерке Донни накрыли шикарный стол с фруктами и выпивкой. Печенье Донни запретил до выступления, потому что от него во рту остается слой сахара и крошек, который мешает музыке. Уж не знаю, простила ли его за это Джоанна, вокалистка, даже потом, когда вышла за него замуж, хотя Донни ее осыпал печеньем до конца жизни, а она его похоронила в прошлом году с упаковкой «бурбонов» в кармане и проводила такой прощальной песней, от которой у вас сердце разорвалось бы надвое. Но вернемся к фруктам: есть фрукты позволялось и даже было необходимо для поддержки сил на сцене. Меня как гостя пригласили к угощению. Я как раз доел яблоко и понял, когда на свет появился виски, что хорошо было бы положить в себя что-то более существенное, и потянулся к банану, а они тогда в Лондоне считались редким импортным деликатесом.

Донни выхватил его у меня из рук и положил обратно на поднос.

– Что угодно, только не это, – сказал он. – Мы не едим гребаные бананы. Просто поверь мне, – добавил он, когда принялся возражать. – Если тебя хотя бы раз поймают на том, что ты прилюдно ешь банан, тут же появится фотография, всюду – бананы, а бритоголовые ублюдки будут над тобой всю жизнь смеяться, даже когда вручат награду за картины, а сам ты станешь жить во дворце, эта фотография будет все подсекать всегда и всюду.

Вот так, говорил я Майклу, теперь-то можно есть все, что захочется, и если мудачье из Национального фронта еще ходит на футбольные матчи, чтобы швыряться бананами в чернокожих игроков, – что ж, за это их все презирают, – их соседи и кумиры, а иногда за такое можно и в тюрьму попасть. Это мне пришлось жить в более идиотские времена, а не Майклу, и мне судить, стоило ли освобождение моей страны в 1941-м предвзятости и дискриминации в Британии много лет спустя, и по моему счету – стоило. Друзья могут казаться бесчувственными и глупыми, но все равно оказываются друзьями, когда ты попадешь в беду, это не превращает их в членов Дерга. Мир несовершенен, а Британия – лучше почти всех других мест. Так обстоят дела, и пора бы уже Майклу вырасти и понять это.

Тогда мы сумели отступить от края пропасти. Майкл поблагодарил меня за то, что я подтвердил его правоту. Я поблагодарил его за то, что он принял мою. Потом он сказал, что ему за меня стыдно, а я ему сказал, что молодые и горячие головы всегда стыдятся своих родителей, а он сказал, что у остальных молодых и горячих обычно нет на то реальных причин, а ему достался отец-коллаборант. В общем, он был прав, и я был прав, и мы оба это знали, наверное, но оказались слишком похожи, чтобы попытаться найти общую позицию. Там и замерли, слава Богу, между смертной обидой и глубокой потребностью друг в друге. Я не смог бы его выставить из дому, а он не смог бы мне сказать, что уходит. У нас обоих были друзья и даже возлюбленные, но во всем мире на самом деле у нас были только мы, и мы оба это чувствовали.

Грубые слова были прощены, но ссора не стерлась и не забылась. Некоторое время я гордился тем, что сказал правду, затем думал, что пытался его защитить, а потом наконец признался себе, что я просто разозлился из-за того, что он не понимал, кто он такой в смысле старшинства поколений, так что если кто и виноват, то я. Если мы и не могли поехать в Эфиопию, могли хотя бы влиться в местную диаспору, ходить в эфиопскую церковь, вместе пить чай. Теперь я думаю, что боль, которую мне причинила его мать, и мысль о том, как будут меня жалеть наши с ней общие старые друзья, не позволили мне даже попытаться.

Та ссора оставила у нас обоих дыру в сердце. Мы ждали, пока кратер выветрится, покроется растительностью, и это в конце концов случилось, но мы оба знали, где он, и старательно его обходили до того мгновения, пока я не сошел с подиума этого дурацкого ток-шоу под бормотание рекламной врезки и под взглядом круглых, как у кота, глаз ведущего. Мы всё еще обнимались, когда мой телефон зазвонил, и, к моему удивлению, звонил Колсон, а не Энни.

– Ты опасный псих! – заявил он мне.

– Вполне вероятно, – ответил я, потому что сам удивлялся тому, что мой гнев вдруг выплеснулся наружу.

– Очень интересная идея, приложение. Я так понимаю, ты понятия не имеешь, как его сделать?

– Ни малейшего, – признался я.

– Если хочешь, я могу к началу следующей недели собрать тестовую версию, – предложил Колсон, и я услышал, как рядом с ним рассмеялась Энни. – Кстати, ты сегодня – враг народа номер один для всех уродов страны.

– Хорошо, – сказал я.

– В сеть лучше не выходи. Я сейчас смотрю в твой почтовый ящик. Там полный набор удовольствий. Зато часть из них ты снял с Энни, если, конечно, хотел этого.

Я сухо хихикнул. Тут мне не требовалось воображение. Я все знал о лютой ненависти. Как принято у стариков, все это уже проходили.

* * *

Если бы вы встретили меня в мои звездные дни в Аддис-Абебе, вы не поверили бы, что всего через несколько лет мир искусства напрочь обо мне забудет, за исключением разве что совсем отчаявшегося искусствоведа, которому нужно состряпать диссертацию. Я приобрел или высвободил полную меру своего дарования, и, должен признать, оно ударило мне в голову не меньше, чем моим поклонникам. Я придумал себе образ, требовавший неделями сдерживать желание писать, чтобы потом наброситься на холст и кромсать, рубить его в неистовой ярости. От природы мне это было несвойственно, поэтому приходилось втайне писать по ночам, когда приходило настроение, и прятать плоды трудов до следующей плановой эякуляции. Это все была ненужная чепуха, но она помогала мне чувствовать себя тем, кем хотелось быть.

Я был молод и знаменит. Недавно я сотворил пятичленное изображение луны, на котором черный мужчина и женщина-азиатка, отбросив скафандры, совокуплялись на изодранном американском флаге, а на заднем плане ядерная война превращала Землю в окончательный, смертоносный самоцвет. Подобные выступления порождают молву, если их правильно подать, а я всё подал правильно. В мире искусства молва – это слава, а слава – это деньги, и, разумеется, деньги порождают молву. Полагаясь лишь на свое художественное чутье, следом за «Миром в огне» я предложил невразумительную работу в смешанной технике – акулу, плывущую в океане цифр, – и почти сразу понял по глухому молчанию, что, хоть она и родилась из того же незамутненного источника моего ви́дения, которого я сам не понимал, это была ошибка. Я быстро написал портрет – сильно завуалированный, чтобы сохранить приличия, – дочери министра инфраструктуры, где она выходила, подобно Афине, из расколотого черепа своего отца и тянулась в почти советском стиле к пролетающему в небе аэроплану. Ее обнаженная грудь не совпадала с традиционным европейским образом негритянки, идущей к колодцу, но и не скатилась к эротической пошлости французских кабаре. На заднем плане стояли четыре призрачные фигуры, призванные судить ее; их глаза пылали отблесками ядерного огня, но она не обращала на них внимания. Это была женщина – в дискурсе того времени и в пределах моего собственного разумения, – полностью овладевшая своей сексуальностью, ибо существовала она не для зрителя, а лишь для самой себя. В строгом смысле слова это был пастиш – я подделывал свой собственный стиль, а не использовал его, – но если я сам такого не сказал, то другие точно об этом не подумали бы. Оставалось назвать картину «Прогресс», и шепотки молвы превратились в бурю. Акулу вежливо забыли, и я принялся порхать юной знаменитостью между Аддис-Абебой и Лондоном, Парижем и Нью-Йорком – особенно часто я бывал в Америке, потому что там Уорхол, и потому что император Эфиопии крепко подружился с тогдашним президентом США. Так я проехался на полах кафтана Хайле Селассие и принялся пить мартини на Фабрике Уорхола, не преминув заявить, что, по моему собственному экспертному мнению, я куда более великий художник, чем Ибрагим эль-Салахи из Судана.

Сам эль-Салахи, кстати, был напрочь лишен такого странного представления о конкуренции. Оглядываясь назад, я вижу его очень серьезным человеком: видимо, это значит, что он не казался явным идиотом. Не думаю, что он когда-либо обо мне думал, разве только на миг удивился, откуда у хорошего мальчика из Эфиопии заскок на летающих тарелках и неоновых цветах корпоративно-промышленного города в ночи. Честно скажу, что даже из этого воображаемого соперничества, где мы оба благородно и на равных состязались ради удовольствия и рукоплесканий толпы, он вышел победителем. В его работах чувствовалось понимание собственного «я», верность своей религии и наверняка еще десяток вещей, с которыми я не мог смириться, ибо возомнил себя гражданином мира, за что прошу винить Хамфри Богарта. Когда я впервые посмотрел «Касабланку» – на улице недалеко от дома, где проектор, установленный в кузове грузовика, посылал кадры на растянутую и выбеленную по такому поводу простыню, – фильм произвел на меня глубочайшее впечатление. С тех самых пор я вообразил, что виски в бокале и белый пиджак на плечах автоматически делали меня членом всемирного братства бунтарей.

Слава Богу, тогда еще не было ни интернета, ни инстаграма, так что никаких свидетельств моих выходок не сохранилось. Лишь пара фотографий, но эти получше, их можно назвать эпохальными, а не просто историческими: на одной я рядом с красивой телезвездой Джоанной Кэмерон, и понятно, что я по уши влюбился. На другой я в большой компании, там же Урсула Андресс – только что со съемочной площадки «L’Infermiera» – и карибский крикетист Гарри Соберс. Я тогда знал воров и певцов, дипломатов и принцесс, и мы говорили с ними о таких высоких материях, как постфигуративная скульптура, Вторая Индокитайская война и преобразующая сила ЛСД. По большей части, все тогдашние выходки мне простились, как должно, как и все неуклюжие годы позерства и притворства, когда я силился понять, кто я, но так и не понял. Мои картины были достаточно хороши, чтобы мне спустили чушь, которую я нес, и если эль-Салахи оказался более талантлив – что ж. Оказаться немногим хуже гения – о таком провале можно лишь мечтать.

Мой дикий и бешеный забег достиг кульминации, когда я вернулся в свою маленькую квартирку в Аддис-Абебе из бесконечного тура по американским вечеринкам и обнаружил на пороге императорского лакея с настоящим серебряным подносом, на котором лежал чрезвычайно избыточный предмет: толстая белая визитная карточка, напечатанная в типографии Стивенса в Эдинбурге, с императорским гербом и именем – «Хайле Селассие I». Ниже, там, где обычный человек написал бы «адвокат» или «финансовый консультант», значилось: «Царь Царей, Торжествующий Лев из колена Иудина, Избранник Божий, император Эфиопии».

Я в тот миг подумал, что еще можно распечатать визитки небу и луне.

Видимо, я задал какой-то вопрос, потому что лакей сообщил мне, что я должен написать портрет. Я был настолько ошеломлен, что спросил: «Чей?» На что тот закатил глаза, чтобы я обратил внимание на его алую ливрею, поднос и визитную карточку, сумел сдержаться и не сказать: «А чей же, как думаешь, безмозглый ты таракан?» или что-то вроде того.

Я пялился на него до тех пор, пока очевидное не проложило себе дорогу в мой мозг: мне предстояло написать портрет Хайле Селассие.

Я спросил: «Когда?» И лакей опять своим молчанием дал понять, что мешкать не следует. Было около шести часов утра, а я почти не спал вчера. Убаюкивающий запах эвкалиптов, характерный для города, хоть и смешивался теперь с выхлопами автомобилей и самолетов, а не с вонью пасущихся на улице коз, настойчиво звал меня в постель. Что ж, со сном придется подождать, потому что император ждать не будет. Я потратил столько времени, сколько осмелился, чтобы привести себя в пристойный вид, и скоро лакей уже вез меня во дворец.

Я должен был сразу догадаться, что все сроки будут должным образом подстрахованы. Из-за того, что я провозился, мы на десять минут опоздали к главному лакею, и ему пришлось вести меня по служебным коридорам, где мы никак не столкнулись бы с императором до назначенной аудиенции, что было бы немыслимо. Мы почти бегом вбежали к мажордому, который в свою очередь отвел меня к императорскому секретарю, где я оказался на двадцать минут раньше срока. Белые стены, алые шторы, все инкрустировано золотом. Резная мебель с изображениями львов и огромная фреска на одной из стен – вся династия, из которой происходил наш Император. Каждый шаг отзывался эхом, в воздухе висел густой запах современного моющего средства с совершенно искусственным ароматом.

– В котором часу мне назначена аудиенция? – спросил я.

– В девять тридцать, – ответил секретарь. – Нужно преклонить колени и обращаться к нему «Ваше императорское величество», когда он вас поприветствует. Затем он прикажет кланяться стоя и обращаться к нему просто «господин». Запомнили?

– В девять тридцать?

Еще не было и восьми. Я задумался, смогу ли не уснуть, и насколько тяжким оскорблением будет прикорнуть на диване.

– Я прикажу принести еды. Император уже позавтракает к тому времени. Он встает рано, до вашей аудиенции у него назначены другие встречи.

Я отвык ждать, и вопрос – любопытство, но не дерзость – сорвался прежде, чем я вспомнил, где нахожусь:

– С кем же?

По морщинистым губам секретаря скользнула тень улыбки:

– Непосредственно перед вами у него встреча с трубкозубом.

Я стыдливо переспросил, так как подумал, что ослышался.

– Именно так. Трубкозуба ему преподнес в дар Аполло Милтон Оботе из Уганды. Это важная встреча.

Я подумал, что это шутка, но по лицу секретаря понял: лучше не спрашивать, потому что во дворце нас наверняка подслушивают и записывают. Через некоторое время он улыбнулся:

– Получить личную – приватную – аудиенцию у императора – великое событие, Берихун Бекеле. Даже нынче утром во дворце есть люди, готовые все отдать за случайную встречу с нашим императором, хотя бы краткую, чтобы хватило времени пошутить и заверить его в собственной преданности. Для вас у него есть двадцать минут после трубкозуба. Вам станет легче, если я скажу, кто встречается с ним перед трубкозубом?

Я ответил, что станет, хотя сразу понял, что это не так. Секретарь все понял по выражению моего лица, но сказал:

– Первым придет Соломон Кедир…

Глава дворцовой безопасности, главный шпион всей империи.

– …а затем министр коммерции…

Который обладал самой большой неофициальной сетью осведомителей в Аддис-Абебе.

– …за ним – министр политической стабильности.

Начальник тайной полиции. Три самых могущественных человека в Эфиопии после самого императора.

– Затем трубкозуб и вы. Не думаю, что у вас в жизни будет много подобных дней.

И он ушел. Через некоторое время женщина принесла пирожные, которые я съел, хотя слишком нервничал, чтобы чувствовать голод. Я задремал стоя и обрадовался, когда вошел другой слуга – в четверть десятого – и разбудил меня горячим мятным чаем и полотенцем с запахом пандана и лимона. Вскоре после этого я отправился на аудиенцию со своим повелителем.

* * *

Я говорю, что мы были лично знакомы, но даже в самом формальном понимании это подразумевает некоторую близость, которой не было и в помине. Мы находились в одной комнате. Видели друг друга. Он смотрел прямо на меня, а я – на него, но никакого разговора. Он сел, и я сел, но он молчал, поэтому молчал и я. Он оказался невысоким, пожилым, но все же это был человек, который восстал против Муссолини, пристыдил Лигу Наций и отвоевал Эфиопию. Человек, который правил моей страной и держал мою жизнь – среди прочих – в своей длани.

Он немного повернул голову: широкий лоб, глубокие глаза, лицо умное и старое; лицо, которое иногда называли ликом живого бога – потому что царь из рода царей, не раз и не два воевавший, чтобы сохранить свой трон, – это как-то мало.

Он сидел, часы тикали. Человек, которого называли Императорской Кукушкой и который кланялся каждый час и каждый божий день, тоже ждал своего часа.

Хайле Селассие шевельнулся. Наклонился ко мне. Я думал, он заговорит.

Но он не заговорил.

Я смотрел на его лицо, его тело – жесткость в повороте бедер, притухший нервический огонь в нем. Видел бешеную энергию во взгляде. Он повернулся, чтобы я увидел его в профиль. Я понял, что он не собирается со мной разговаривать, а значит, и мне не придется к нему обращаться. Таковы были пределы нашего общения, чистый дистиллят наших отношений: он был тем, кого следовало нарисовать, я – художником. Любого другого человека на его месте я бы назвал моделью, но он был не модель, а оригинал, настоящий человек, а не подобие. В тот миг он показывал мне свое лицо, как он двигается и держится: человек в белом плаще на троне, владыка мира. Затем он снова шевельнулся.

Постепенно он представлял себя моему взору, показывал разные настроения и позы, из которых складывается внешность человека, а я старался их запомнить.

В молчании я начал смущаться и сомневаться в себе. Никогда прежде я не писал настоящий портрет, лишь примерно себе представлял, как это делается. Я подумал, что нужно его сфотографировать, но фотоаппарат оставил дома. Может, нужно делать наброски. Рядом лежала моя сумка. Я мог взять блокнот и карандаш. Но не взял. Я созерцал Льва, и в этом ограниченном пространстве он заметил меня и ответил на мой взгляд. Неслыханная милость! Если бы я достал блокнот, это мгновение разрушилось бы, а я не мог этого допустить.

Это я и нарисую – встречу. Именно это и нужно. Не буквально, но фигурально, надо изобразить это чувство, невозможное ощущение присутствия этого человека, всей его жизни и ее значения.

Он приподнял бровь. Он хочет, чтобы я это нарисовал. Нет. Он реагирует на что-то.

Медленно и неторопливо трубкозуб прошел между нами. Он посмотрел на Божьего Избранника, затем на его портретиста. Не могу сказать, увидел ли он между нами разницу. Вероятно, для него различались лишь люди и муравьи. А может, и они были одинаковы.

Трубкозуб ушел.

Через девять минут моя безмолвная аудиенция закончилась.

* * *

Потом я приходил, когда Император выкраивал для меня время. Часто это не получалось, хотя мне требовалось снова увидеть его лицо, чтобы обновить в памяти точные углы скул. А иногда ему будто нечего было делать, и мы часами сидели в молчании. Он изображал то отеческую заботу, то духовное размышление, то мужественную властность, то царственную гордость. За полгода он так ни слова не обронил. Думаю, в этом заключалась некая милость.

Трубкозуб привык ко мне. Я не смел приносить ему никакого угощения, ни взятки, да я бы и не смог придумать, чем кормить безумную длинноносую тварь с крошечной пастью. Иногда он останавливался и рассматривал меня, непонятный и диковинный пилигрим, затем продолжал путь, так же недовольно покачав головой, как и в первый раз. Если бы я работал исключительно по своим художественным установкам, думаю, я бы их соединил: безмолвного человека, который держал мою жизнь в своей деснице и замышлял положить древнюю империю на алтарь истории за срок собственной; и вневременного зверя, в инопланетных глазах которого дрожало непостижимое огорчение.

Но я был связан, не в последнюю очередь желанием сохранить жизнь. Само собой, портрет должен быть выписан с уважением и выглядеть уважительно, но секретарь выставил еще три требования, которым мне пришлось подчиниться.

Первое: портрет должен быть выполнен в подчеркнуто моем стиле, Царя Царей можно поместить в такую фантасмагорическую картину, в какую я захочу. Таков великий проект Эфиопии, вызов художникам Америки и Европы: и Африка может породить диковинное, странное, новое. В Африке нарождается цивилизация, бросающая вызов вашему способу жизни и мышления. Мы начнем с лучшего, что есть в вас и нас, и в мире возродится сила, явится новая концепция человечества и человечности. Дрожи, Уорхол! Трепещи, Лихтенштейн! А вы, Генри Киссинджер и Эдуард Шеварднадзе, запишите себе где-нибудь, что старый материк встает с колен. По крайней мере, пусть поймут, что мы им ровня.

Второе: где бы и как бы я ни разместил Императора, его должны сопровождать львы.

Третье и последнее: Его Императорское Величество следует изобразить анфас, по крайней мере один раз. В традиционной эфиопской живописи грешника можно опознать по тому, что он не смеет посмотреть зрителю в глаза и отворачивается от стыда, закрепившегося даже в краске. Поскольку Император происходит из рода Соломона и является Избранником Божьим, он не должен знать такого страха.

Некоторое время меня терзала неуверенность, что у профессиональных теннисистов называется «мандраж». Я мог начать писать – я даже начал – сколько угодно картин с Хайле Селассие, разместить его в любом фантастическом окружении, но не мог найти пейзаж, который бы одновременно был неземным и подходящим для человека. Я застрял – ни лекарства, ни медитация, ни секс мне не помогали. Я писал, разочаровывался, счищал масло с холста и начинал заново – снова и снова. Я знал абрис лица своего Императора лучше, чем свой; знал его манеры и настроение; знал его в действии и в сомнении. Я мог его написать тысячью разных способов, и каждый из них был бы прекрасен. Но все остальное! Остальное – шлак. Фон облекает сердце любой картины, и я понимал, что пытливый взор сразу найдет неискренность в моей работе и – в лучшем случае – с презрением забудет меня.

Я не сдавался. Я уже знал, что творчество – марафон, выносливость важна не меньше, чем вдохновение, а всякая неудачная попытка рано или поздно, в сочетании со случайной мыслью, даст мне необходимый ответ. Наконец однажды ночью, от изнеможения и отчаяния, я внезапно осознал, что эта трудность – сама по себе граничное условие, неотъемлемое свойство данной работы. Я не мог себе представить ничего такого, что высветило бы в Императоре истину, кроме той, что он нес в себе. Он был как воображаемый нейтроний: политическая материя такой высокой плотности, что не поддается сжатию. Его не следует украшать, как другие работы, он сам – фундамент, на котором должна строиться картина. Поэтому я начал со львов, призрачных фигур, скрытых под слоем краски так, будто они висели в воздухе; набросал контур тронного зала и окна. Последним я написал Императора – плотно и точно, почти в традиционном венецианском стиле. Казалось, что Хайле Селассие – единственный в мире состоит из плотной материи, все остальное – туман и мгла. Для глаз зрителя он блистал: чернокожий демиург в темном золоте, глаза которого видели обновленную, современную державу сияющих башен, что существовала, прежде всего, в его голове. По своему обыкновению, на других полотнах я представил фрагменты тела: изогнутую кисть руки, властный рот, сверкающее око – и видения его ви́дения, более внятные образы того, что виднелось в окне. Я придал стране признаки Америки, России и Европы, ибо она была для них одновременно древним предком и естественным потомком: барочный, энергичный пейзаж в противном Корбузье духе, где крылся намек на орбитальные базы НАСА; необорванный горизонт, но мягкий и волнистый контур Сыменского хребта. Пять частей ткали единую правду: взгляд Императора, каким я видел его внутренним оком, вырывался с плоскости холста под правильными углами и пронизывал реальное пространство перед собой, не зритель оценивал его, но он сам взвешивал и судил зрителя. Я назвал эту работу «Тэвахедо», что на языке геэз значит не только Эфиопская церковь, но и «единство». Я работал долго, затем поднес картины, и Император повесил все пять частей на стене своей парадной приемной залы. Он приказал сделать фотографии моей работы, чтобы опубликовать их в международной прессе. «Newsweek» вставили снимки в материал под названием «Страна восходящего льва», а комментаторская колонка в «New York Times» мудро кивнула и объявила меня одним из звездных талантов общеафриканского ренессанса. Лондонская «Daily Mail» назвала мой портрет «напыщенным» и «фальшивым», что, разумеется, гарантировало, что «Guardian» признает картину гениальной. Потом, когда я увидел афиши к первой части «Звездных войн» – той, которую теперь еретики называют четвертой, – я вроде опознал следы собственной картины в композиции и порадовался.

В общем, жаль, что Дерг заполучил этот портрет и сжег его на обочине Черчилль-роуд. Может, то была не лучшая и не самая оригинальная моя работа, но такого конца она не заслужила.

* * *

В те первые дни после краха со мной все было в порядке. Неспешное умирание, гибель древней империи, начавшаяся в феврале 1974 года, через несколько дней после того, как я начал свою работу, достигла кульминации в криках и грохоте сентября. Сам Хайле Селассие прожил до 1975-го, когда, как многие считают, Менгисту его собственноручно убил. Если бы это произошло тогда, в сентябре, думаю, я бы сбежал. Могло получиться: короткая поездка в аэропорт, а там – обмен товаров на услуги. Конечно, у меня были друзья, которые меня защищали и могли бы помочь: старые собутыльники из университета, которые теперь оказались назначены в состав комиссии народного художественного искусства, – Дерг пытался наскрести какой-то положительный образ своему перевороту. Я даже был знаком с несколькими кадровыми офицерами, успевшими запрыгнуть в последний вагон революционного поезда. Я ведь был художником и со многими общался. Никто не мог всерьез посчитать меня политиком, хотя политический вес у меня имелся – как у вазы, которую можно разбить.

На самом деле нужно было бежать – как придется, но я честно верил, и друзья меня убеждали, что все устаканится. Не такая это революция, говорили они, не как у русских, когда царя со всей семьей поставили к стенке. Совсем другая: один способ производства сменяет другой в полном соответствии с прогрессивной теорией исторического материализма. Оставайся дома, займись чем-то, пиши картины, постепенно страсти улягутся и станешь национальным достоянием, примером человека, который волевым усилием сбросил ярмо царского гнета. В моих картинах ведь можно заметить что-то от соцреализма. Чуть подкрасить, и из меня выйдет герой или хотя бы сочувствующий. Нужно только подождать и не смотреть, что происходит за окном; не слушать крики людей, которых дубинками забивают на улицах, не слышать хруст костей; не замечать воплей женщин, которых волокут отвечать за воображаемые преступления мужей; не думать о шорохе шагов детей, которые вышли на улицы в поисках пропавших родителей.

Эта революция не была худшей в мировой истории. Думаю, она не была и более гнусной, чем американская или английская в свое время. У каждого народа есть свои горести и свой стыд, свое безумие. Это было наше. Каков бы ни оказался корень насилия – то ли несовершенная экономическая система, timor mortis [45] или первородный грех, – плод его созрел той осенью в Аддис-Абебе.

Разумеется, мои друзья ошибались: в проклятой книге аудиенций, переплетенной в той же мастерской, что и членский журнал кичливого лондонского клуба «Атенеум», слишком часто мелькал некий Берихун Бекеле. Мимо не пройти. Меня вознесли на самый верх: идеального предателя, идеального декадента, порождение уродливого общества, идеального лизоблюда и прислужника дворцовых аристократов и эксплуататоров из Техаса и Бирмингема. Чем я лучше итальянского фашиста? Чем лучше коллаборанта? Это я кованым сапогом наступил на горло простому народу. И за мной пришли – крепкие люди под предводительством низенького хирурга с мрачным лицом и руками, похожими на мои. У него на щеке темнело родимое пятно, похожее на горящий факел.

Я бы мог написать для них эту сцену, и написать красиво. Интересно, если бы я предложил это, может, смог бы найти иной выход и выжить, кистью художника заслужить место у ног новой власти. Но я этого не сделал. А безмолвно пошел в машину, которая ранее принадлежала дворцовому парку, только крышу срезали, а к кузову приварили металлические прутья, так что она превратилась в передвижные колодки. Я думал, меня повезут на суд или просто выдворят из страны – по их разговорам выходило, что меня лишат гражданства, и данная перспектива напугала меня больше, чем я ожидал. Когда уходишь, зная, что вернешься, – это поездка. Когда уходишь и слышишь, как ключ поворачивается в замке, – это изгнание, острый нож для души. Но изгнания я, как выяснилось, не заслужил.

Поэтому меня отвезли в Алем-Бекань по улице, где бесновалась толпа.

* * *

В Лондоне, много лет спустя, тоже ярились георгианцы, но все было не так, и я позволил этому различию убаюкать себя, убедить, что мы в безопасности.

Это не значит, что мы не приняли определенные меры предосторожности. Все мои электронные контакты проходили теперь через Хребет, который ко мне уже привык и умел опознавать то, что Энни называла «этическим коннектомом»: облик моего сознания с точки зрения внешнего наблюдателя. Еще я попросил Тома Хейза, начальника службы безопасности в моей компании (то есть в компании Майкла), прийти и дать нам рекомендации по личной безопасности. Том предложил снабдить всех телохранителями в краткосрочной перспективе, но Энни об этом и слышать не хотела, и я в целом с ней согласился. Он этого ждал, наверное, и принялся настаивать, что тогда нужна группа сопровождения и быстрого реагирования, которая бы вела ненавязчивое наблюдение с разумного расстояния. От этого Энни тоже отказалась, а я не сказал ничего определенного, но, если мне повезло больше, чем я того заслуживаю, Майкл это все равно сделал – от имени компании.

Мы продолжали работать. Энни и Колсон проводили встречи для съемок фильма по игре, и шумиха пока не вредила процессу. Требовалось обдумать первый пакет дополнений (новые персонажи, новые локации, новые убийства и сюжеты). В свободное время Колсон работал над моим приложением, в основном над его back end – частью, которая, судя по всему, получалась сложной, но, к счастью, ее можно было оперативно собрать из уже написанного кода.

Газеты, конечно, подняли шум по поводу моего заявления, и в левой части спектра мнения разделились: то ли это приложение для борьбы с бытовым расизмом на общественном уровне, то ли начало технократического кошмара всеобщего наблюдения в духе Фуко. В правой части разыгрывали драму оскорбленного достоинства от одной мысли о том, что Британия может проявлять систематический и институциональный расизм, а в Кенте и прилегающих к Лондону графствах добавляли подозрение в том, что мой проект фактически вводит в Англии шариат. На такой вопиющий криптоисламизм обязательно должно обратить внимание правительство, потому что его всерьез побаивались в Грейвзенде.

В понедельник ко мне приехали из полиции, и я обрадовался. Местный участок нас всегда поддерживал, всерьез воспринимал угрозы в мой адрес и Энни; все, что мы могли сообщить об угрожавших, тщательно фиксировалось. Полицейские регулярно информировали нас о ходе расследования, пока отдел киберпреступлений распутывал неизбежную паутину анонимных почтовых ящиков и анонимайзеров. Один из самых настойчивых преследователей Энни оказался церковным старостой из Соммерсета, другой – подростком из Нью-Мексико. В большинстве своем это были глупые молодые люди, которые жили со своими родителями в домах от Саутгемптона до Глазго и почему-то решили, что моя внучка не имеет права высказывать свои мысли. Одним выписали предупреждения, других арестовали, некоторые даже принесли извинения – думаю, их за ухо притащили к телефону: трудно не узнать глухую тишину материнского гнева на заднем плане. Были и такие, кто попал в тюрьму. Я понимал, что с нами обращались как со знаменитостями. Ведь в большинстве случаев такие выходки остаются безнаказанными.

Однако полицейские оказались не из нашего участка. Здоровенный парень с маленькими руками держался позади и молчал. Я сразу опознал в нем скрытую угрозу. Я старик, но это не значит, что не попадал в передряги, особенно первые годы в Лондоне. Так что я переводил взгляд с одного на другого и прикидывал, какие у меня шансы, если придется с ними драться. Здоровяк перехватил мой взгляд и демонстративно повел плечами. Я смерил его лишенным раскаяния взглядом и решил не так явно их оценивать. Но какому мужчине понравится чувствовать себя вторым в собственном доме?

Другой полицейский, бледный, с рыжим хохолком, все записывал. Кроме этого, с ними была женщина, вроде главная. Она заявила, что их группа работает в общенациональном спецподразделении, и сейчас они обеспокоены не угрозами в адрес Энни или даже в мой. Полиции о них известно, и их коллеги по участку занимаются самыми серьезными из них. Их задача, торжественно заявила она, заключается в том, чтобы проверить, не нарушил ли я сам закон.

Я расхохотался. Это была такая чушь, что мне показалось, будто она пришла pro forma, и мы все посмеемся. Но остальные сохраняли серьезность. Поэтому я тоже взял себя в руки и поинтересовался, каким образом я мог это сделать.

У этой женщины, сержанта уголовной полиции по фамилии Сайкс, было лицо деревенского мясника. Она уперлась обвисшими щеками в воротник и сообщила, что я, похоже, разжигал расовую ненависть.

Я разжигал?

Да.

Это я разжигал?

Да.

Все наоборот. Это какая-то ошибка, наверное, недопонимание.

Нет.

Нет?

Сайкс спросила, нужно ли мне напомнить о моих действиях.

Я немного подумал и решил, что не нужно. Если эти ребята пришли сюда с серьезными намерениями, я могу вспылить, а это – не лучшая идея и без того в абсурдной ситуации. Так или иначе, если человека обвиняют в чем-то, что может – пусть в самом крайнем случае – привлечь внимание суда, первое дело – позвонить адвокату.

Я извинился и позвонил своему адвокату. Ее зовут Линдси, она старший партнер в «Graumann Gibb LLP», рядом с Линкольн-инн. Если вам когда-нибудь потребуется подпалить врагам хвост в суде, я советую обращаться к ней. Линдси говорит, что сейчас же приедет и привезет ровно того человека, который мне поможет в этом разговоре. Я вернулся к сержанту Сайкс и объяснил, что выйдет небольшая задержка. И предложил полицейским подождать. Они отказались. У меня сложилось впечатление, что один звонок адвокату – достаточное основание для ареста. В детективных сериалах только преступникам нужны адвокаты для разговора с добрыми полицейскими. Бо`льшую часть сценариев для них пишут белые мужчины из среднего класса, против которых никогда не выдвигались обвинения, да и речь идет обычно о гениальности конкретного детектива. Но все равно удивительно много людей – в том числе полицейских – верят всему, что увидели на телеэкране, даже не задумываются, совпадают ли художественный вымысел и реальность.

– Мы скоро с вами свяжемся, – сообщила Сайкс на пороге.

– Вы не могли бы примерно сказать когда?

– Мы скоро, – повторила Сайкс, – с вами свяжемся.

А потом она ошарашила меня тем, что чуть не уперлась в меня носом, как пьяный драчун в баре. Мне стало интересно: над ее домом крест святого Георгия полощется каждый день или только в последнюю неделю апреля?

Через секунду мускульным усилием отступающей улитки она отодвинулась, а затем пошла прочь со своими прислужниками. Я не уходил от двери, пока не увидел, что они сели в машину без особых опознавательных знаков, припаркованную на другой стороне улицы. Она устроилась на пассажирском сиденье и смотрела строго вперед, словно всматривалась в светлое будущее, где ничего по эту сторону улицы не существовало.

Когда она уехала, я вернулся в дом и некоторое время сидел в тишине, чувствуя, как жар ярости уходит в прохладную ткань диванной обшивки. Мне показалось, что она сырая от зимнего воздуха.

Потом позвонила Энни и сказала, что правительство пытается купить ее компанию, отказ не принимает. Я рассказал ей о полиции, и она произнесла самую грустную вещь, какую человек может услышать от собственной внучки: что происходящего почти довольно, чтобы потерять веру в людей.

– Нет, все правильно, – уверенно сказал я. – И наоборот: когда люди увидят, что мы не сдаемся, у них появится вера.

* * *

– Эта организация называется Дорожный траст, – говорила Линдси в обшитой деревянными панелями комнате, где она вручила нам Длинный Коричневый Конверт Чистой Правды. В более счастливые времена этот роковой конверт содержал бы предупреждение другой стороне о том, что ее ждет порядочная трепка, но не сегодня. Сегодня мы брошены на милость юриста XVII века по имени Гуго Гроций, который в 1625 году написал просвещенный трактат о праве государства на принудительное отчуждение частной собственности. Это верховное право владения принадлежит монарху, а теперь, разумеется, спускается к премьер-министру и всем, кто действует по поручению этого должностного лица. Оно позволяет государству использовать, отнимать и даже уничтожать собственность любого человека или группы людей, если это необходимо для общественного блага. Сторона, против которой применяется это право, должна получить разумную компенсацию за потерянное имущество. Поскольку Британия традиционно напоминала Голландию Гроция, где государственная власть используется сдержанно против гордого и независимого народа – хоть и получившего в недавнем прошлом придирчивое, негибкое и озабоченное правительство, – данная прерогатива применяется крайне редко, в исключительных случаях. Во время войны ею воспользовались, чтобы получить землю для строительства береговых укреплений, а в мирное – для защиты древних памятников от одетых в дорогие костюмы варваров. Особое постановление Парламент применил для национализации железных и автомобильных дорог. До сего года никто и подумать не мог, что им воспользуются для приобретения компании-разработчика компьютерных игр, и того меньше – затребовать на условиях контракта услуги основных сотрудников.

– А этот Дорожный траст – правительство?

– Да, до определенной степени. Он существует на границе между правительством и бизнесом. Слияние государственной и корпоративной власти.

Колсон скривился и осклабился:

– Какая прелесть.

– На данный момент, – сообщила Энни, – кто-то ведет очень хитрую и противозаконную атаку на наши компьютеры. Мы посмотрели код, он запутанный.

Она понимала, что мы вышли за пределы моих познаний. Я поднял руку: объясни коротко, без сложных слов. Я не один тупица в комнате.

– Они разбили атакующий код на части. Все перепутано и свалено в кучу, чтобы было труднее проанализировать и опознать код. Машине плевать на порядок передачи, ей важна последовательность операций, но для человека запутывание делает код невразумительным. В сложном программном продукте могут содержаться миллионы строк. Тут их поменьше, но все равно это как читать книгу, где все сюжетные линии перепутаны, а в начале – лишь цепочка цифр, которая подскажет, где начинать. Сейчас всё хуже: код скрывается от систем безопасности, прибывает по частям, а затем автоматически собирается. Мерзкая штука.

– Но он не сработает? – спросил я.

– Нет. С «Огненными судьями» не сработает. Наши люди его заметят, как только начнется автоматическая сборка. Чтобы он заработал в Хребте, нужен…

Она пожала плечами.

– Нужен свой человек внутри, – закончил Колсон. – Которого у них нет, поэтому могут пойти и подрочить вприсядку. Извините. Но это полезный урок: если хочешь взломать по-настоящему глубокую систему с самообучающимися адаптивными механизмами защиты, которая в конце концов подбросит сложные вопросы своему хозяину, нужен человек, хотя бы чуть-чуть приоткрывающий дверь. Нужно это запомнить.

– Я думаю, в этом смысл, – сказала Линдси моей внучке. – Они хотят не просто прибрать к рукам вашу компанию, а получить то, что у вас в голове. И у вас, – добавила она, когда Колсон нахмурился.

– А они могут это сделать?

– Нет, – ответила Линдси, затем поправилась: – Скорее всего, нет. Но они хотят привлечь антитеррористические законы и нацбезопасность, которые раньше так не использовали. Часть из них вообще никогда не использовалась. По существующему закону принудительной продажи, они могут заставить вас отдать программное обеспечение. Если вы не подчинитесь, для них это по многим параметрам станет гораздо более простым делом. Все остальное – новое дело.

– Но они же не могут призвать ее на службу принудительно? – возмутился я.

– О нет. Но могут объявить все исследования, связанные с ее работой, секретными. Если они решат рассматривать ваше ПО, скажем, как оружие, вам понадобится разрешение Минобороны, чтобы продолжить свою деятельность. Если вы попытаетесь покинуть страну, пока дело не закрыто, это могут подать как попытку к бегству с целью разглашения секретной информации. Вас могут задержать в государственных интересах. Это, кстати, не считается тюремным заключением, поэтому даже решение суда не требуется. Непонятно, как долго они могут так продержать, но способны заморозить ваши банковские счета, корпоративные и частные, и очень-очень сильно упрямиться, прежде чем их разблокировать. Обычно, чтобы кого-то разорить, хватает нескольких месяцев. Разумеется, пострадает и репутация. Ну и официально никак не связанные с этим делом неприятности со стороны власти тоже могут сильно осложнить ситуацию.

Она покосилась на меня.

– А что потом? Предположим, мы как-то победили.

– Тогда вы сможете потребовать компенсацию. Я полагаю, вы можете рассчитывать на небольшую выплату где-то к девяностолетию Энни.

На противоположном конце стола молодой человек тщательно все записывал. Совсем молодой. Наверное, пришел на практику. А потом я понял, что он, скорее всего, действующий адвокат.

Колсон пожал плечами и откинулся на спинку стула:

– Есть другой вариант.

Линдси кивнула:

– Есть.

– Мы можем вынести все на публику.

– Можете.

Что-то в ее голосе мне не понравилось. Я присмотрелся и заметил: она сильно напряжена и замкнута. Не сводит глаз со стола и своих рук.

– Что произойдет? – спросил я.

– Они откатятся и сделают вид, что это была ошибка, либо ударят со всей силы.

И никакого намека на более вероятный исход. Младший адвокат перевернул страницу.

– А вы как думаете?

У Линдси есть интуиция, но что важнее – связи. Она работает на правительство не реже, чем против него, и берет дела, которые ей нравятся. Проще говоря, пытается хоть немного изменить мир к лучшему. Я ожидал, что она поделится с нами своим мнением.

– Я не могу дать вам совет по этой ситуации, – сказала Линдси. – Само собой, в ситуациях, когда пожелания государства ясны и целесообразны, желательно, чтобы граждане принимали участие в защите и улучшении нашей страны. – Деревянный тон, общие слова. – Будет намного лучше, если эта ситуация разрешится по взаимному согласию сторон.

– А если не выйдет?

– Тогда мы должны действовать в соответствии с законом и при этом стремиться максимизировать ваши выгоды и минимизировать возможный ущерб.

Опять общие слова.

– А вы бы вынесли все на публику?

– Я адвокат, а не клиент. Предлагаю ли я это? Нет. Я не имею права предлагать действия, выходящие за пределы моей профессиональной компетенции.

Я закатил глаза. Энни на миг приложила пальцы к щекам и шумно выпустила воздух, как обычно делала, когда возилась с особенно сложным куском кода. А вот Колсон, похоже, увидел в ее ответах суть и смысл. Он поднял руку, как школьник на уроке:

– А можно спросить, какие аспекты этого дела выходят за пределы вашей профессиональной компетенции?

Линдси подняла взгляд и посмотрела прямо на него. Можно было бы сейчас войти в комнату и решить, что ничего не происходит. Если только не знать Колсона, не знать, что он никогда не сосредотачивается на чем-то одном.

– Скажу так: я не знаю Дорожный траст и не знаю, какое коммерческое или общественное давление он может на вас оказать. Я могу давать советы в области юриспруденции.

– Значит, это не просто подставная компания.

– О нет. Это хорошо и давно обосновавшийся административный институт. Тоже родом из семнадцатого столетия, кстати. Я полагаю, связь прямая: государству требовалось создать и защитить инфраструктуру, иногда вопреки желаниям довольно взбалмошных местных землевладельцев. Гражданская война стала поворотным моментом в споре: Великая хартия вольностей против божественного права. Права частного лица против прав верховного владения. Где второе ограничивает первое и так далее.

– Только пока никому не отрубают голову.

– В этой стране государство больше не использует крайние меры для исполнения своей воли.

Колсон снова откинулся на стуле:

– Ну, разумеется.

Кажется, они о чем-то поговорили и друг друга поняли.

– Ладно, хорошо, – сказал я. – Спасибо за исторический очерк. Но сегодня – вы что советуете?

– Изучить открытые для вас варианты действий. Выяснить, что можно выторговать, прежде чем ситуация ухудшится. Решить, чего вы хотите добиться.

На этом встреча завершилась. Мы все сели в одну из самоуправляемых машин, и она повезла нас прочь.

– Что все это значит? – спросил я Колсона, нарушив долгое молчание.

– Милая леди делает для нас все, что может, – сказал Колсон. – Но ее прижали, и она немного боится за себя.

– Линдси?

– Да. Видел сосунка на другом конце стола? Он все время писал?

– Адвокаты постоянно так делают – ведут записи.

– Да, ведут, но это был не ее парень. Он вел запись для кого-то другого.

– Это незаконно, – возразил я, – консультация частная.

Колсон пожал плечами:

– Они на это плевать хотели, когда им надо. Вспомни хоть Гуантанамо. Пойми, одно дело, что тебе всегда говорили – так дела делаются, честная игра, правила и все такое, другое – как все было на самом деле, третье – как все стало теперь. Тридцать лет назад тоже, наверное, слегка нарушали правила. Сегодня это в порядке вещей. Если нашим ребятам надо узнать что-то, чего им не положено знать, они вежливо просят американцев. А когда янки хотят пошпионить за своими, чего им вообще нельзя делать, они звонят в наш штаб правительственной связи, мол, сделайте одолжение. Понимаешь? И поскольку они, по большому счету, все тут содержат за свой счет, мы предоставляем им ресурсы. Просто надо держать в голове: если разговор происходит снаружи, его подслушивают.

Энни включилась и спросила Колсона:

– Думаешь, она пыталась что-то сказать нам, не прямо?

– Они выписали ей предупреждение. Если она сделает что-нибудь, что им не понравится, ее выставят из клуба. Может, лишат лицензии. Или устроят аудит, чтобы аналитики обнаружили расхождения, за которые она не сможет отчитаться, так как вчера их там не было. Либо просто дадут георгианцам знать, что она нам помогает, и пусть сами разбираются.

Мне хотелось расхохотаться над конспирологической картиной Британии sub regno exploratorum [46]. Я такой страны не знал и не помнил, но Энни и Колсон явно принимали ее за катехизис. Я посмотрел в небо, на теплое оранжевое свечение города, отраженное от низких облаков, и вдруг увидел его по-новому: солнце как безжалостное всевидящее око, от которого нас скрывает лишь равнодушный покров тумана и смога.

– Ты уверен? – спросила Энни.

Колсон кивнул:

– С того момента, когда она сказала, что Дорожный траст – это слияние государственной и корпоративной власти. Вам это ничего не напомнило?

– Похоже на то, о чем ты говорил, – пробормотала Энни.

Колсон снова кивнул:

– Да. Так и есть. Она очень умная и образованная дама, эта ваша Линдси, сделала очень смелую вещь прямо под носом у гаденыша. Потом ее, наверное, прищучат за это. А нам стоит позаботиться о том, чтобы ей было куда зайти на посадку. Она сказала, что не может давать советы по теме, которая лежит за пределами ее профессиональной компетенции, так?

Я кивнул:

– Но она и не дала нам конкретного совета.

– Да, вроде не дала.

– И ты разочарован.

Я снова кивнул.

– Смотри, она сказала, что не может давать советов не по своей теме: именно это она и посоветовала бы, если бы это входило в ее компетенцию. Понимаешь? Она считает, что это нам и нужно делать – раструбить на весь свет. Но она не может так сказать, потому что в комнате сидит гаденыш. Иначе они заявят, мол, она нас склоняла к нарушению закона, и отберут ее смешную шапочку.

– Она только солиситор [47],– чопорно поправила Энни.

– Да какая разница? Она нам это советует, вот в чем суть.

– Она же именно этого не советовала.

– Ага. Гаденыш так же думает, наверное.

– Ты выводишь это из того, что она сказала про Дорожный траст?

– Базово – да. Это был красный флажок. Вам обоим по-прежнему непонятно?

– Колсон, – сказала Энни. – Ты у нас на этом собаку съел. У других мозги не так работают. Объясни: почему важно слияние государственной и корпоративной власти?

Колсон скривился, будто вопрос и ответ относились к тайному заговору, который ему очень не нравился.

– Это одно из базовых условий победы фашизма в Италии, – сообщил он.

Некоторое время мы обдумывали его слова, молчание вскоре стало тяжелым и мрачным. Они приехали ко мне, чтобы посоветоваться и укрыться. Мы набросали черновик формального ответа, а затем, понимая, что нам это с рук не сойдет, обратились к диковинным и своенравным призракам свободы интернета – группе «Анонимус» и ее любопытным, несуществующим родичам: «Великолепной семерке» и «Круглому столу», «Четвертому голосу» и «Серому I», даже к «XX-менам». Мы позвонили в центры активистов и газеты, всем сообщили о своем решении бороться. Все воспылали праведным гневом. Все сказали, что помогут.

А на следующий вечер кто-то бросил бомбу под мое бронированное окно.

* * *

В ту ночь мне снилась тюрьма Алем-Бекань. Впервые за очень, очень долгое время. Тесная камера, убийственная жара, крики и плач других заключенных. Как бы я ни отвечал на его вопросы, худой парень с неизменно подобострастными манерами все равно приказал своим подчиненным каждый день ломать мне палец в тисках. Они приходили чрезвычайно пунктуально – в пять часов вечера, чтобы я от боли не мог спать. Есть и пить становилось все сложнее. У меня распух язык, дыхание стало зловонным. Большая часть всего этого случилась и в реальности, но в конце я не смог сбежать из тюрьмы. Я просто умер в углу между рассветом и закатом, задохнулся ужасной сухостью, такой большой, что уже не мог дышать. Мой труп выставили в морге, но его было некому забрать. Майкл так и не родился, Энни тоже. Мой новый мир не появился на свет, и самое ужасное, что моя злополучная смерть погубила не только мое будущее, но и мою надежду.

Это альтернативная история. Настоящая – любопытное примечание к событиям «Черной субботы», когда казнили шестьдесят бывших императорских чиновников и офицеров. Поскольку я выжил, моим рассказам о тюрьме британские историки не слишком верят, но я был там. Когда машина остановилась, меня провели через строгие и деловые ворота, а в ответ на мои возражения просто захлопнули дверь камеры. Всю ночь я слушал чудовищный страх шестидесяти мужчин и женщин, подобный шуму прибоя, а на следующее утро видел, как они умирали. Я рисовал их лица на стенах камеры, делал бледные наброски огрызком карандаша, но, когда посмотрел на плоды своих усилий, понял, что это начало новой картины. Портреты родились из сокровенного источника в моей душе, где я видел вселенную Анаксимандра Милетского как истинную правду инопланетной науки, где богов и демонов Древней Греции изображают на пластиковых тостерах и ракетах «Аполлон», возвещая зарю Эры Водолея.

Я орал на себя, ярился на бесполезное и жалкое позерство, на свое искусство. Какой смысл рисовать, особенно изображать внутренние просторы будущего и безумия, если безумие – разменная монета для всех вокруг? Если я хочу поразить местное общество, нужно стены своей камеры украсить богатой зеленью плодородной земли в лучах вечернего солнца. Нужно нарисовать себе окно с видом на пасторальный пейзаж. Нужно вспомнить лица умирающих такими, какими я видел их в минуты отдыха. На той стене я могу изобразить Императорскую Кукушку, человека, который теперь болтается на виселице рядом с дворцом. Я поговорил с ним всего один раз, но у него оказался приятный певучий голос и склонность к мягкому бельгийскому пиву. Он жил один в маленькой квартирке в новом городе, а своим ближайшим другом считал скворца-майну. Я забыл, как его звали. Недавно я где-то прочел, что его не существовало, и вообще глупо распространять такие россказни. Что ж, тогда он существовал. По крайней мере настолько, чтобы умереть.

В моем распоряжении были четыре стены и потолок, на которых нужно выписать императорский двор таким, каким он был в лучшие дни. Нужно запечатлеть умирающих и спасти хоть частицу тех, кем они были, прежде чем агония переписала их ликами Чистилища.

Только когда я принялся рисовать – удерживая в памяти дружественные линии, игру света и тени на подбородке толстяка или бедрах служанки, – оказалось не важно, насколько я сосредоточился на этой цели. Все равно выходили ничтожные, дикие образы, принесшие мне бесполезную славу. Акула была повсюду, крошечная и огромная, игривая и чудовищная. Ужаснее всех оказался один из самых маленьких набросков: он будто выглядывал из стены и следил за каждым моим движением, как положено портретам, хотя такого эффекта я никогда не видел прежде; будто ухватил истинную сущность хищной жестокости и казни, закрепил ее в своей маленькой камере, а теперь заперт в ней с личным memento venatoris [48]. Мои руки мне не принадлежали. День за днем я выбрасывал карандаш в отчаянии от постоянных неудач, но каждый день, когда тюремщики приходили, чтобы сломать мне очередной палец, они приносили новый огрызок. Иногда это был художественный уголь, иногда – мягкий графит, лишь бы меня, избитого, дрожащего, покрытого пятнами пота и неизбежной от резкой боли мочи, снова и снова тянуло пробовать и терпеть поражение. Они приучали меня к сочетанию поражения и боли, приучали мучить самого себя. Я не мог остановиться, каждая новая попытка пополняла диковинную мозаику на стенах и потолке, пока моя камера не стала лучшей работой, какую я нарисовал за всю жизнь. Причудливее всего была многоокая женщина, смотревшая на меня сверху, а мой образ спрятался в углу, но его поднимали вверх три других, будто на какой-то библейской сцене в церкви.

Однажды утром ко мне пришел хирург, его лицо было мрачным. Он сообщил, что мое дело тщательно пересмотрено в свете ужесточения политики по отношению к рецидивизму среди вышедших на волю политических заключенных. Ему очень жаль, что мое заключение продлилось так долго. Он сам восхищался современной сложностью моих работ, смелым отказом от общепринятого – утверждению Африки над белым северо-западом, и ему было трудно меня мучить. Ему кажется, что здесь, в тюрьме, я очистился от внутренней скверны, скорее всего, от внутренних противоречий между моим искусством и моими же замшелыми политическими взглядами. И если бы меня сейчас выпустили, я бы стал образцовым гражданином и решительным сыном прогресса. Мой дар, по его словам, заключался в том, чтобы представлять видимыми скрытые истины, которые я безошибочно видел внутренним, художественным взором, – такое великое дарование нелегко отбросить. Тем не менее революция не знает полутонов, и этого его убеждения самого по себе недостаточно, чтобы меня освободить. Он глубоко сожалеет, что управляющий совет тюрьмы постановил меня ликвидировать. Итак, мне предстояло умереть в Алем-Бекани по распоряжению правительства, которое ничего обо мне не знало, в наказание за преступное рисование портрета. Казнь назначили на конец месяца, поскольку это была ближайшая подходящая дата.

Он ушел, чтобы я смог взять себя в руки, но я слегка обезумел. Это было невыносимо – невообразимо – услышать, что я расстанусь с жизнью лишь потому, что система руководствуется незамысловатой таксономией. Осознание того, что я умру, захватило меня целиком. День за днем я играл в смерть, чтобы приготовиться, словно в бесконечном повторении смог бы каким-то образом переметнуться на другую сторону, стать не трупом, а самой смертью, и так пережить самого себя. Я лежал на койке и воображал, что мой час пришел, я уже в предсмертной агонии на пыточном столе или кашляю, потому что сломанные ребра пробили мне легкие. Я умирал от голода или жажды, меня расстреливали, и я чувствовал, как горячие пули разрывают мое сердце. Я умирал, плакал и умирал снова, и снова, и снова, пока жизнь не стала невыносимой мукой, и я пожелал, чтобы день казни пришел поскорее. Наконец однажды утром что-то во мне сломалось и уже не могло срастись, а иллюзия, будто мое соучастие способно переменить факт смерти, улетучилась. Тогда, за две недели до срока, я понял, что должен спастись, бежать любой ценой, а поскольку обычными средствами выбраться из Алем-Бекани невозможно (точнее, уйти оттуда можно лишь с помощью взятки или личной услуги, а у меня не было возможности ни дать взятку, ни попросить об услуге), мне придется выбрать нехоженую тропу. С лихорадочной уверенностью я решил, что должен пройти сквозь стены, а для этого нужно сделать стены своими, присвоить их. Нужно покрыть их рисунками, собой самим, завершить картину, которая долго зрела во мне и рвалась наружу. Так я получу власть над материей и временем, получу свободу. Я собрал огрызки карандашей и принялся за работу, а когда пришли тюремщики, почти равнодушно протянул им руку, чтобы они могли сделать свое дело, но оказалось, что комитет смягчил наказание, и вместо тисков они принесли кисти и тюбики с краской, взятые в моей же мастерской.

Я не спал или, быть может, не просыпался. Я работал и работал, чувствовал, как растворяюсь в кисти, краске, камне. Даже раздавленные пальцы проявляли гибкость, когда я укрывал своими грезами заклепки на двери камеры; когда искажал перспективу, чтобы выписать на потолке усыпанный звездами купол и выявить милосердный лик богини-матери из многоглазого ужаса, который нарисовал в первом порыве.

Мне сказали, что дни идут, спросили, не позвать ли священника, а потом ушли, когда я расхохотался. Неужели они думают, что священнику было бы что сказать в такой камере? Тюремщики уже боялись в нее заходить. Говорили, что иногда, когда все же входили, они несколько минут не могли найти меня внутри, хотя комнатка была всего три метра в глубину. Говорили, что иногда не могли выйти, будто заблудились, словно узоры на стенах бездонные и реальные. Стало понятно, что, когда придет время, меня не выведут на плац, а просто застрелят снаружи, и потом будут поливать стены из шланга, пока краска не сойдет.

Вечером перед казнью мне принесли вина, и я смешал его с крапп-мареной, чтобы нанести последние мазки на восточную стену. Затем допил остальное и лег на пол. Я потянулся к нарисованному небу космических ракет и к благодатным ангелам на стенах, к грезе об эпохе свершений, и взмолился.

Я лежал на полу в Алем-Бекани, тюрьме, которую называют «Прощай, мир», потому что она – врата смерти, и вдруг ощутил грани лучших врат.

* * *

Сейчас я тянусь к этим вратам, к этой двери, ведущей в иное пространство; не той, через которую мы вошли, – хоть они, конечно, занимают одно и то же место в пространстве. Я старик, одуревший от жара и дыма. Я молодой художник, сходящий с ума от страха смерти. Я маг, чародей, фокусник, и это – мой единственный трюк. Я чувствую плотность двери в кипящем воздухе своей камеры. Ощущаю ее прохладу, безопасность за порогом.

Я слышу собственное дыхание. Никто другой не может этого сделать. Если я прав, то всех нас спасу. Если нет, мы умрем сейчас, а не через десять минут.

Я слышу вопли и стоны других в Алем-Бекани. Я их слышал вчера и буду слышать завтра, на протяжении всей проклятой истории этой тюрьмы – гнусной, кровавой и ненужной. Никто другой не может так сделать, и в этом мой стыд. Я должен пойти из камеры в камеру и освободить всех. Но что, если существует предел силам моей души? Вдруг я могу унести с собой лишь нескольких? Только себя?

Что, если я могу унести лишь нескольких?

Тогда сперва пойдет Энни. Потом Колсон. Затем я.

Имею ли я право сделать ставку на безумие старого беженца?

Есть ли у меня хоть какой-то шанс, если не сделаю? Мои руки тогда были намного сильнее, а тело красивым. Я бы себя сейчас с удовольствием нарисовал, если бы мог вспомнить, каким я тогда был. Я бы поставил зеркало в мастерской и писал собственное тело на холсте, чтобы дивиться ему как чуду.

Я чувствую эти мускулы, призрачную плоть на сильных молодых костях. Эти руки держат дверь.

Меня никто не ждет по ту сторону смерти. Хотя – кто знает? Может, и ждет. Может, одна из многих милых и любящих женщин из семидесятых с теплотой вспоминает обо мне там, с другой стороны. Может, она обо мне не забыла и с тех пор ждет. Или посмертие принимает нашу любовь во всей ее многогранности, и та часть матери Майкла, что любила меня, выросла в самостоятельную личность и теперь нетерпеливо топает ножкой на пороге удивительного небесного града.

Может, была и другая жизнь, не столь грустная, которую я в этот раз почему-то упустил, но проживу в ином мире. Посмотри на эту чудесную девочку, мою внучку, и не захочешь никакой другой жизни.

Нет. Не захочешь.

Я ее ни на что не променяю, особенно на свою жизнь, которая уже подобралась к концу.

Я встаю и открываю дверь, слышу, как она кричит от ужаса.

Мы входим в комнату, полную призраков.

Это ускорение

Мьеликки Нейт открывает глаза. Посол с улыбкой извиняется:

– Инспектор? Нам нужна эта комната.

Одеяло такое теплое.

– Сколько я проспала?

– Всего несколько минут. Прошу вас, там есть место. В этот час доктор Вахсман принимает ванну, а мы проводим здесь общее собрание. В кабинете консула есть матрас для тех, кто задержался на работе.

– Спасибо.

Нужно идти. Нужно встать. Но голова тяжелая, в мыслях туман, и она хочет лишь одного: найти место, где можно лечь, и мягкую подушку под шею. Табмен был прав: ускорение в записи Хантер выматывает. У Нейт есть дела, но никуда не годится уснуть на ходу.

Позже она подумает, что значит эта история. Энни Бекеле против всего мира, правительство хочет завладеть игровым движком. Это и происходит? Насколько близка к реальности аллегория Дианы Хантер?

– Еще несколько минут. Может, час. Спасибо.

– Разумеется, – отвечает посол. – Вам… нужна помощь врача?

– Нет. Нет-нет. Я в порядке. Только поспать. Это всё память.

– Понимаю.

Нет, не понимаешь. Но я, кажется, начинаю понимать.

В медовую глубину

Из ложного Чертога я падаю, хотя падение предполагает цель или траекторию, которых нет. Я вхожу в мир болезненных цветов и скрученных фигур, охватить которые не способны мои глаза или, вероятно, мой разум. Я падаю, лечу или двигаюсь по спирали по перламутровому пространству. Может, это и вправду огромная, извилистая раковина, и я лечу к выходу или навстречу крабу, живущему внутри. Может, я – песчинка, которую вытолкнуло в океан, странный, как этот крохотный изгиб, а может, изгиб бесконечен, и я так проведу вечность. Я не состарюсь, не умру, но сойду с ума, и различие между тем, что есть я, и тем, что снаружи, сотрется. Может быть. Но, похоже, нет: в конце концов я попадаю в библиотеку и чую запах горящих книг.

Я ученая женщина – запах вызывает у меня неприличную панику. Хуже того, эту библиотеку я не знаю, и она огромная. Оранжевые языки пламени лижут белокаменные стеллажи так, что мрамор чернеет. Камень тоже горит, если его хорошенько разогреть. Я алхимик – мне положено такое знать. Мрамор взрывается, мелкие острые осколки летят во все стороны, ослепляют. Скоро в этой комнате вскипит бритвенный шторм. Человеку здесь не выжить. Даже если его не завалит, не обожжет и не иссечет, он вдохнет осколки стекла и захлебнется кровью в легких. Может, Сципиона убили огромные полосы летящего стекла? Если он провалился в подобное место, где его расчленил некий безжалостный катаклизм.

На полках занимаются огнем футляры со свитками и добавляют к дыму резкий привкус кожи. Аппетитный, будто свинина жарится на углях. Ужасно, ведь книги чудесные. Стеллажи чересчур совершенные и простые, нечеловеческие, их грани подчиняются геометрии, а не руке каменотеса. Первая слева – утраченная «Анатомия» Анаксимандра, где он описывает функции органов и физическое расположение души. Вон там – «Песнь Магдалены», не христианской, а более древней, тайной сестры харит, в которой сошлись благословения амнезии и регенезии. Тут потерянные указания Феано, как построить двигатель, работающий благодаря расширению нагретой воды, который, по ее словам, полностью изменит облик войны и торговли, весь мир станет близким – рукой подать. А это дневник видений самой ‘Аркин из Д’мта, в котором она предрекает еще несбывшуюся историю Аксума на две тысячи лет вперед. Труды, о которых я слышала, но никогда нигде не видела. Труды бесценные, ибо их мудрость сопоставима лишь с их же редкостью: вероятно, это последние копии, оставшиеся в мире. Может, последние копии во всех мирах.

Где-то на спиральных верхних полках вспыхивает инкрустированный футляр с Сократовым истинным анализом метемпсихоза, драгоценные камни градом сыплются вниз. Если бы идиот-архивист потратил деньги на металлический футляр, а не на украшения, книга уцелела бы хоть на какой-то срок.

Я понимаю, нужно что-то забрать, спасти столько текстов, сколько смогу. Не важно каких. Единственный принцип, объединяющий это собрание, – совершенство. Даже сам каталог бесценен, ибо подтвердит существование этих трудов и их датировку, укрепит историю познания.

Я бегу между полками, хватаю свитки, которые еще можно взять в руки, набиваю карманы, засовываю их за пояс, прячу в рукавах.

Посреди библиотеки находится свободное пространство, как поляна в лесу, а там – длинный каменный стол. За ним сидит демон – тот самый демон из моего утреннего сна – в плаще из павлиньих перьев; скрестил свои птичьи ноги на уровне лодыжек. Когда я подхожу, он поднимает голову, и в тени капюшона я узнаю лицо своего сына.

* * *

Адеодат был примерным ребенком. Нашей радостью и ужасом в детстве, ибо ум его был бесконечно пытлив, а тело проворно, и это сочетание порождало всевозможные неприятности и бедствия. Я застала его за попытками заново открыть тайну греческого огня за три месяца до того, как ему исполнилось семь лет, чтобы потом использовать в битвах своих игрушечных армий. Он подобрался близко и, скорее всего, еще через час взорвал бы не только маленьких деревянных солдат, но и себя самого, а также половину дома.

Повзрослев, он стал искусен в диспутах, пока в пятнадцать не осознал – с острой эмоциональной мудростью, которой по-прежнему недостает его отцу, – что жизнь его обречена на крах. Прежде он хотел заслужить одобрение Августина, следуя по его стопам, чтобы прославить достижения родителя и увековечить родовое имя. Позже он понял: Августин не хочет, чтобы кто-то другой увековечил его имя, более того, эту задачу он отвел себе самому, на своем поле. Тогда Адеодат ловко сменил направление и сосредоточился на исцелении – тела, а не души, желая найти там величие, которое смог бы положить к ногам отца, и это был хороший выбор. Августин, разумеется, считал врачевание занятием низшим – он уже тогда пришел к заключению, что всякое знание, которое не касается непосредственно созерцания Бога, тщетно, – но и не постыдным. Милосердная природа этого ремесла, равно как и его сына, была манной небесной, что, как следствие, стало манной и для мальчика.

Эта трапеза оказалась отравой для них обоих, как вы уже знаете, для меня тоже. Мальчик – мой сын, не только Августина – привел свое искусство (или оно привело его) в завшивленную халупу в паршивом городке у дороги. Там он заразился лихорадкой, которая оставила его лишь во вратах смерти. Мне сказали, что кожа у него пылала и он умолял положить его в холодную ванну, чего не сделали, решив, что кровопускание полезнее.

Пациент, к которому его призвали, уже умер, когда Адеодат вошел в хижину: девушка, примерно его возраста. Я пытаюсь убедить себя, что они теперь вместе и любят друг друга в ином мире, но не могу поверить. Если я сотворила истинный Алкагест, это будет моим великим деянием: я верну сына. Если не смогла, он мертв, и я, скорее всего, тоже.

* * *

Моя жизнь пошла наперекосяк в Милане, точнее, нужно сказать, что она свернула с пути, по которому я радостно шла. Августин преподавал риторику ученикам, примерно настолько же неблагодарным, как и на юге. Римские мальчики из хороших семей, как выяснилось, были плохими должниками. Когда подходил конец семестра, все эти честные лица из первых рядов не появлялись на последней лекции и проваливать в разгул, а в кошельке моего возлюбленного резвилась моль. Его мать хотела, чтобы он женился на богатой наследнице. Не помню, как ее звали, бедную воблу. Моника решила как отрезала: ее сын должен жениться на благородной женщине – точно не на мне, хотя мы никогда не говорили, что собираемся затянуть узел, да я и не была уверена, что хочу этого. У меня был мой любовник, мой сын и мои книги. Мне не нужно было тревожиться о том, какой бог свяжет меня с мужчиной – или как, если он разжиреет и охладеет сердцем с возрастом, я смогу избавиться от такого сожителя. В ответ на болтовню Моники я поинтересовалась, не стоит ли и мне найти себе благородного человека в мужья. У меня был маленький сын, но на теле это не отразилось; если Августин женится на вобле – у нее правда было рыбье лицо и постоянно отвисшая челюсть, – я скажу, что все честно, обменяюсь кольцами с каким-нибудь Лонгином или Секстом и буду довольна. Легендарное целомудрие римских жен оставалось скорее небесным идеалом, чем реальной практикой на земле – или, скажем, в бане, либо на красивой лужайке. Меня всегда сбивали с толку те, кто хочет установить для всех способ жизни, которому надо подчиняться или чувствовать себя несчастным. Иногда лучшие дары находятся в неожиданных местах.

Только все вышло иначе. Со странной и жуткой уверенностью, внезапно и без предупреждения, Августин пришел в мои покои и приказал собирать вещи. Сказал, что я должна уехать обратно в Тагаст, прочь от него. Все кончено.

Я сперва подумала, что все кончено в школе, и он нашел новую работу. Нет, сказал он. Между нами: «нас» нет, и больше не будет. Он отрекается от плоти и взыскует жизни души. Я громко рассмеялась – не было, наверное, более плотского человека среди служителей Бога. И он пришел в ярость. Все вышло бы иначе, но я не была готова к диктату и не привыкла получать приказы – ни от него, ни от кого-то другого.

Он не увидел моих слез. Я собрала вещи, кивнула и ушла. Адеодат обещал скоро прийти пожить со мной какое-то время, прежде чем снова отправиться в широкий мир. Прошли годы, а затем он приехал, но мертвым. И мой мир обратился в ночь.

* * *

В день, когда мой сын вернулся домой, я чувствовала себя весьма недурно. Я была новой женщиной, годы отделяли меня от Августина и Альп, и я сумела, потратив много времени и сил, усовершенствовать рецепт целебного бальзама так, чтобы он и вправду исцелял. Рецепт я получила от одного врачевателя скота на рынке, которому приглянулась. Вслух он заявил, что это всё мои сиськи, но мне кажется, он вправду полюбил меня такой, как я была, и сам смутился. Скотоводам не положено страдать от нежных чувств, особенно старым и мудрым. Его бы на смех подняли и прогнали от костра, если бы он признал, что в нем есть что-то, кроме ходячей эрекции.

Бальзам готовился из испортившейся еды и применялся против распространения инфекции в открытой ране. Он оказался одним из самых нетребовательных лечебных средств, о которых я слышала, хотя врачеватель настаивал, что использовать его нужно экономно, иначе действие ослабевает. Он сказал, что какие-то клещи в его стаде распространяют сыпь, не поддающуюся бальзаму, и он больше не хочет учить демонов и духов болезни своей магии.

Что ж, я все равно собиралась использовать его на людях, а не на скотах. Это точно лучшее поле для его силы, если не перегибать палку.

В общем, чувствовала я себя отменно, когда к моей двери прибежала девочка и сообщила, что сюда идут люди и несут огромный сундук – весь для меня. Она уверилась, будто это подарок от любовника, какого-то влиятельного князя. Но я знала лишь одного влиятельного князя, а он точно ни одной женщине подарков не посылал, мне – подавно. Я решила, что это необычный заказ. За год до того один человек прислал челюсть огромного морского чудовища и попросил установить, настоящая ли она. Я ему сказала, что да, хотя, честно говоря, сама не знала. Если правда, никогда больше не пойду купаться в море – эта тварь была такая большая, что я у нее в пасти могла стоять не пригибаясь.

Телега вывернула из-за поворота, и меня начал охватывать ужас. Воздух вдруг сгустился от предчувствия беды. Не было никакой легкости в людях, сопровождавших повозку, никто не кричал, не посвистывал. Они ехали в гробовом молчании, а рядом шагал одинокий солдат с копьем, широкоплечий и дельный тессерарий. С другой стороны шел священник. Неужели чума? Неужели они везут зачумленный труп, чтобы я назвала болезнь по имени и провозгласила лечение?

Они подъехали к моим дверям, и священник формально сказал, что ему очень жаль. Я увидела, что он не лжет. Его сан не позволял проявлять чувства физически, но его рука дернулась. Он хотел меня обнять, поддержать. Он сам пережил такой день, получил такие же известия и сумел выжить, хотя думал, что умрет. Я могу прийти к нему, как только пожелаю, и он сделает все, что сможет. Это было даже не приглашение в постель. Он пытался сказать, что я не одна, и его скрытая мука высвободила мой ужас, который поднялся вверх по хребту, влился в сердце, выступил на коже, так что все волоски поднялись, а я покрылась потом на ярком солнце. Я закричала на него. Не медли. Скажи мне.

Он сказал, что мой сын умер.

Я не поверила, хотя знала эту пьесу. Где я смогу его увидеть? Я должна положить его и обмыть. Где он?

Один за другим они обернулись и посмотрели на красивый ящик. До конца своих дней я буду его видеть так, как увидела тогда, словно впервые: темное дерево, инкрустированное узором из переплетенных квадратов; лабиринты в лабиринтах, чтобы казалось, что они уводят в бесконечность; шкатулка с секретом и загадкой, сундук для драгоценностей.

Они внесли его в мой дом, поставили среди жаровен, горелок и хлама, разместили на полу, как чудесный новый стол. И один за другим ушли.

* * *

Мой мальчик застыл в ящике на полпути между поверхностью и медным днищем. В северном холоде мед застыл и приподнял его, но теперь, в Африке, он вновь растаял, а тело так и не опустилось на дно. В нем, наверное, скопились газы. Я опускаю руки в медовую глубину и обхватываю его под мышками, как прежде, когда в детстве он обдирал ногу или пугался огромной злой пчелы. Я прикоснулась к его коже и заплакала. Он был такой тяжелый, что я не могла его поднять. Я тянула и чувствовала, как мускулы в спине воют от напряжения, но он не двигался с места. Мой мальчик всегда был такой упрямый. А я просто тянула и тянулась к нему, потому что я его мать. Час мы провели в этом последнем объятии, прежде чем его голова и плечи вынырнули наверх, а потом он вздохнул, будто я сказала какую-то несусветную глупость.

Я обмыла своего сына, одела его, сделала все необходимое. Когда мне снятся дурные сны, или я лишаюсь сна от страха либо по другой причине, не его призрак приходит ко мне, но образ коробки, покрытой мелким мозаичным узором, бесконечно сходящимися углами в металлической пластине замка. Я вижу его во мраке у своей постели или как его вносят в дверь. Я слышу тяжелую поступь носильщиков, вспоминаю их лица, помню, как они отводили взгляд. Чувствую запах дерева и меда, слышу скрип петель, просыпаюсь с криком и дрожу. После этого кошмара я никогда не засыпаю снова. Спускаюсь на первый этаж, работаю, готовлю или убираюсь, пока солнце не встанет, и тогда открываю все двери, чтобы убедиться – ни за одной из них меня не поджидает ящик.

Наверное, я единственная в мире женщина, которая боится гроба, а не его обитателя.

* * *

В горящей библиотеке я делаю шаг вперед, потому что я – его мать, и под капюшоном плывут черты лица. Теперь это Августин, еще шаг – Моника. Когда я отступаю, снова вижу Адеодата, его образ словно выступил из-за тучи. Я делаю шаг назад, вбок, вперед, и лицо меняется с каждым моим движением. Привычная геометрия смерти. Я его вижу, но не могу коснуться. Не могу дотянуться до него отсюда.

– Известно, что Враг создал павлина, дабы доказать, что он может создавать красивое, а не только уродливое. Но хоть ему и удалось выстроить изящную внешность, он не смог завершить работу, поэтому голос павлина похож на вопль души в Тартаре или крик горящего камня, – говорит демон. – Тем не менее следует признать, что всякая птица, если присмотреться, есть лишь крокодил в красивом оперении.

– Где мой сын?

– Катабасис – это странствие. Мертвых не получают в дар, их нужно вырвать с боем. Если хочешь вернуть душу в мир живых, ты должна спуститься вниз и рискнуть.

– Другие должны, но не я.

– Да, у тебя есть Алкагест, но ты не знаешь, как им воспользоваться. Будешь испытывать свою магию на собственном сыне? Воскресишь его бесформенным или оставишь в Аиде половину его души из-за спешки?

– Твой лик – обман. Зачем мне верить твоему голосу?

– Это риск.

– Ты сказал, что он разорвался.

– Не все ли разрываются?

– Ты сказал, что он брошен на океан Апейрон.

– Ты знаешь мой ответ.

– Но я его не понимаю.

– Твоя история трогает мое сердце.

– Я могу тебе приказать.

– О да. В этом суть.

– Почему?

– Ты обладаешь бесконечной силой, но конечными познаниями. Ты не знаешь, в какие рамки поместить свои допущения, чтобы достичь цели; ты не знаешь природу смерти и потому не способна легко ее развеять. Приказ, отданный без уверенности, не исполняется. Я владею знанием, которого тебе недостает. Ты можешь мне приказать, но в этом кроется рекурсивная вероятность ошибки. Если бы ты знала, чего от меня требовать, тебе не была бы нужна моя помощь. Более того, твой риск возрастает, ибо я ищу способ отомстить за твое превосходство.

– Я могу пожелать стать мудрее.

– Если только уже знаешь, в чем заключается мудрость. Изменять собственный разум всегда нелегко. Ты могла бы, конечно, пожелать знаний, но при этом можешь случайно сотворить вещи несуществующие, чтобы о них узнать. Зверей. Людей. Миры.

– Абсурд.

– О да. Не могу себе представить ни одного варианта, где бы ты случайно создавала предмет вселенской важности. Лгу ли я? Точно собираюсь. Да. Да, на самом деле лгу.

– Так было прежде.

– Верно. Только представь, чего ты сможешь добиться теперь. О, сколько возможностей. Голова идет кругом.

– Значит, мы заключим сделку?

– Да.

– Я потребую жеста доброй воли.

– Апейрон безграничен. У него нет ни берегов, ни дна. Нет и волн, поскольку нет различия между морем и небом. Но он также невидим, ибо вездесущ. Апейрон, Флегетон, время, пространство – в конечном итоге их разделяет лишь мысль. Все прочее – тщета.

– И это говорит демон в оперении павлина.

– Это оперение – последствия выбора, но не сам выбор. Демон? Думаю, да. Имя мне легион, но и тебе тоже. Хорошо, я покажу тебе дверь в обмен на свитки, и ты воскресишь мертвого. Которого из них – твое дело.

Будь на кону любая другая душа, я бы колебалась.

– Свитки и точные инструкции для исполнения моей задачи.

– Мне не дано помогать срезать углы.

– Пусть тогда будут вещие наставления.

– Возмутительно размытые.

– Точные и доступные дешифровке без сумасшествия.

– Сложные. Темные.

– И твое имя из твоих уст, чтобы я могла призвать тебя в час нужды.

– Я был охотником, заглянул в пруд и увидел себя. Мое отражение было оскорблено. Я был наследником, змеем, а ныне я изгнан. Или загнан. Трудно сказать.

– Я сказала «имя», а не «автобиография».

– Увы, невозможно. Я разрываюсь.

– Не все ли разрываются?

– Было бы смешней, если бы ты знала, что это значит.

Я всматриваюсь в демона глазами, которые были у меня во сне, но на его костях – мешанина знаков, которые не могут быть словом.

– Тогда имя, о котором мы условимся и на которое ты откликнешься.

– Тогда я буду Quaerendo.

– Я не буду так тебя звать.

– Предложи что-нибудь.

– Как насчет Всезнайки?

Демон смеется:

– О да. Хорошо. Входи в дверь. Аид – шкатулка с секретом, пятисоставной замок, к которому требуется множество ключей, ключей слов и ключей крови, а также вкус твоей души. То, что у тебя есть; то, что ты знаешь; то, что ты есть, и последние два нужно проверить дважды, ибо пять доказательств открывают Пентемих. У каждого уровня охраны своя цена: Коцит, Стикс, Лета, Ахерон и Флегетон. Ты должна пересечь пять рек Аида и свершить свою волю в отведенном тебе месте.

– И я снова получу сына?

– Это твой путь. Я не могу сказать, что ты обретешь в конце. Много уготовано для тебя; нечто ты должна совершить. Ты – поворотная точка в этой войне, Афинаида Карфагенская. Я бы дал тебе воскресить мертвого, но есть силы: приспешники, судьи и свидетели, власти и морфосмиты, которые объединились против меня. Более того, они поставили меня против того, что я ныне хотел бы обрести. Они вглядываются и приходят в смятение. Окончание твоего пути – их погибель. Или моя.

– Чушь. Я – мать, что ищет своего сына, вот и все.

– Ты несешь Алкагест. Вчера ты была матерью, и это, вероятно, было не важно, хотя мне кажется, что выносить жизнь внутри и вывести ее наружу – первичное определение божественности. Ныне твои шаги приводят в движение десять тысяч миров. Твой гнев рождает новые солнца во тьме внешней. Ты творишь миры и их разрушаешь.

– Я ничего такого не делаю!

– Похоже, ты говоришь правду. Нужно ли проверять? Прежде ты растила волосы и ногти, заживляла порезы на пальцах безо всякого волевого решения. Грудь твоя поднималась и опадала – без спроса и наставления твоей воли. Алкагест подобен твоему сердцу. Он исполняет свое предназначение, даже когда ты спишь.

– И как мне использовать Алкагест?

– Не тебе его использовать. Не магия, но божественность – состояние, а не действие. Это первое таинство. Он в тебе и во всем, что ты делаешь. Положись на богиню и поверь, что все будет хорошо. Исполнение Алкагеста предрешено другому.

– Но он во мне?

Всезнайка поднимает тонкие пальцы к потолку, словно говорит: «Знания и разговор с демоном в горящей библиотеке, которой не существует. Если тебе нужно нечто еще более магическое, попробуй его хотя бы придумать».

Но мне этого мало.

– Чертог Исиды – обман.

Демон цокает языком:

– Он был картой без страны. Ныне страна творится у тебя под ногами: ты стоишь в огне, но не сгораешь; ты приказываешь духу и промышляешь путь в царство мертвых. Если у тебя нет Алкагеста, ты очень неплохо без него обходишься.

Я сваливаю свитки на стол и чувствую легкую дрожь от падения каждого. «Великое колесо» Эмпедокла. «Трактат о наименовании гор» Пифагора. «Эннойя и Хокма» Симона Мага. Три, пять, десять, больше – из-за пояса, из-за пазухи. Еще по одному с каждой ноги. Я плачу́ за своего сына тысячелетним знанием, книгами, которые принесли бы благо всем живущим на земле. Тайная «Книга Огдоады» Аполлония. Я чувствую последний свиток у поясницы. Его можно оставить себе.

– Что будет с ними? – спрашиваю я.

– Это не важно, – отвечает Всезнайка и протягивает руку. – Идем. Ты уже решила их отдать. Ты слишком мудра, чтобы поступить иначе. Вообрази, каково было бы вернуть сына и тут же потерять его вновь – в уплату долга мне. Или вовсе его не найти. Кто знает? Но все оплачивается.

Я не смотрю на подпись на футляре. Но это делает Всезнайка и вздыхает:

– «Парадоксы» Баху. Вот так так.

«Парадоксы» Баху – древнейший известный труд по математике, описывающий проблемы, выведенные из философской логики, решения которой меняют базовые значения; на этом основании дедуктивно или индуктивно определяется божественное. Кажется, цитата из этой книги была выписана на стене Чертога, под благословением Пресвятой Деве; я могла бы жизнь положить на то, чтобы распутать хотя бы один из ее секретов. Могла бы войти в историю науки лишь с одной строкой из этого свитка.

Всезнайка швыряет его в пламя. У нас на глазах он вспыхивает и темнеет.

– Зачем? – спрашиваю я.

Демон пожимает птичьими плечами и повторяет:

– На небесах война.

– Катаклизм?

– Не в том смысле, который ты подразумеваешь. Боги состязаются. Азимутальные углы расходятся.

– И кто побеждает?

В улыбке сверкают зубы.

– Полагаю, что я. Так или иначе, – говорит он. Затем, помолчав, поднимает руки и указывает: – Иди к своему сыну.

В этот момент, наконец, проклятый катафалк, ненавистный гроб является, как обычно, в один миг, чтобы я не успела заметить и растоптать кобольдов, которые его притащили.

Всезнайка подходит и поднимает крышку. Я отворачиваюсь: не хочу смотреть. Демон ждет у открытого ящика.

Я заставляю себя повернуть голову и вижу не укрытое медом лицо, а ведущую вниз лестницу. Разумеется, вниз, ибо туда мне и надо спуститься.

– Не оглядывайся, – говорит Всезнайка, когда я прохожу мимо. – На небесах война. Не оглядывайся.

* * *

Первые ступени – каменные, воздух – сухой и пахнет плесенью. Когда лестница поворачивает, я чувствую под ногами дерево и слышу запах прелой листвы. После второго поворота ступаю по ступеням из пепла, а после третьего уже не спускаюсь по лестнице, а шагаю по пустыне из черного песка. От бархана у меня под ногами до широкой речной дельты внизу все черно, но это плодородный черный цвет, полный глубины, с богатой текстурой. И хотя в бесконечной тьме неба нет солнца, каждый камень и чахлое деревце явственно видны на фоне остального, благодаря удивительному сочетанию блеска и шероховатостей.

Et in Erebus ego.[49]

Споткнувшись, я замечаю, что за мной на земле остаются густые, бледные следы. Под ладонями, когда я встаю на ноги, пепел окрашивается серебром. Неужели я высасываю черноту из камней? Или она перетекает в меня? Я оглядываюсь, потом вздрагиваю, потому что Всезнайка запретил оборачиваться, но меня не испепеляет черная молния, ужасная горгона не гонится за мной. Только поблескивают мои следы – слабое напоминание о том, где я была. Поток времени и памяти. Нет. Нет, это не тот запрет, что был наложен на Орфея. Теперь он мне кажется почти милосердным. Я – смертная женщина, и, как бы ни терзали мою душу и даже тело, мой разум тот же, что и вчера. Мое сердце – смертное сердце. Странствуя по Эребу, как было написано в одной книге, путник идет по трупу того, кого любил. Пять рек, пять частей тела – две руки, две ноги, туловище с головой считаются единой частью. И в каждом скрывается одна из стихий, из которых соткан смертный мир. Огонь в правой руке, вода в левой, земля в правой ноге, воздух в левой, а туловище и голова – двойной сосуд души. Песок скрывает кожу, реки наполнены слезами. Если копать слишком глубоко в Эребе, найдешь сердце.

Я не хочу узнавать труп своего сына в сухой земле.

Интересно, что будет, если я пройду это царство вдоль и поперек? Обратится ли оно целиком в лунный свет?

Я смотрю на свой след и гадаю, что может жить здесь – или, по крайней мере, поселиться, если «жить» – неподходящее слово. И решаю, что лучше не мешкать.

Я иду к рекам.

* * *

Я не знаю, как измерять время в Эребе. Солнце не встает и не садится. Бесконечная ночь блистает равномерно. Я даже не уверена, что тут вообще есть время. Если зажечь свечу, будет ли она таять? Уничтоженный воск должен попадать сюда. Сколько требуется времени (опять это слово), чтобы призрачный воск оказался здесь? Сколько? Хватит ли этого мгновения, чтобы пламя успело двинуться по фитилю? Или он будет возвращаться точно со скоростью огня? А если я ее задую, пламя ведь тоже попадет сюда?

Я понимаю, что бо`льшую часть жизни думала о смерти как об ужасе для живых и не размышляла о смерти как о месте.

Я считаю шаги, гадаю, иду ли я по прямой. Серебряный след кажется ровным, но пустыня – плохое место для путника без проводника.

Можно и с ума сойти от одиночества. Но рано или поздно я наверняка встречу души мертвых, и уже не буду одна.

Через пять тысяч шагов я подхожу к туру.

Мне он кажется деревом или острой скалой, зарывшейся в песок. Он в стороне, и я думаю, не пройти ли мимо. Потом понимаю, что это единственный ориентир, который я здесь нашла, первый знак разума. С другой стороны, может, он всегда был здесь, или его поставили специально для меня.

Тур оказывается грудой камней и сухих веток.

Ветки – костями.

От него я вижу следующий, далеко впереди.

Похоже, это дорожный указатель.

Я иду дальше.

* * *

У третьего тура становится скучно идти. Мне не нужен отдых, но я сажусь, инстинктивно ищу теневую сторону. Интересно, если солнце умрет, оно попадет сюда? И тогда Эреб увидит первый восход. С другой стороны, может, этот не-свет вокруг и есть смерть солнца – такая, какой она выглядит с другой стороны.

В следующий миг я понимаю, что забыла, где я. Здесь рассвет будет не возносящейся колесницей Гелиоса, но приподнимающейся крышкой гроба. Когда желтый свет, пробившийся через воздух и сотканный из пряного итальянского меда, выжжет эти тени в лохмотья и летящих грачей, я окажусь на дороге, выстроенной на бесконечных милях трупа своего сына. Мрак – лучшая надежда на радость.

Лучше идти дальше.

* * *

Каждый тур стоит примерно в пяти тысячах шагов от другого, но не точно. Я не знаю, возникает ли расхождение потому, что туры сооружены неравномерно, или мои шаги становятся то короче, то длиннее, либо сама земля Эреба сжимается и расширяется, словно дышит. Это странное, чуждое место, чуждое мне в самом буквальном смысле: инородное, неуютное, недомашнее. Здесь нельзя быть дома, сколько бы времени ты тут ни провела. Наверное, это первая истина Эреба: смерть – то, что она есть. Не ответ, но нечто отрицающее разом вопросы и ответы, и ничто в жизни не может нас к ней подготовить.

За шестым туром я начинаю видеть души.

Поначалу изредка: редкие явления – идут, стоят или ползут на четвереньках. Они возникают и пропадают, когда я прохожу мимо, словно их заслоняют от меня какие-то невидимые предметы. Но потом, когда я приближаюсь к сердцу Эреба, души становятся более постоянными. Я вижу выражения на их точеных лицах, читаю слова на губах в лучах антисвета. По большей части, проклятия и отчаяние. Есть несколько радостных, но мало. Я иду и вижу их все больше, пока не оказываюсь в толпе, которая раскинулась до рек. Теперь это дорога, воображаемая линия, по которой я шла: главный тракт царства мертвых. Тракт или большак – по какому меридиану тела моего сына мы идем? По морщинке на лбу? По изгибу улыбки или выступу живота? Будет сердце Эреба провалом разорванных ребер или лесом нарывов, что его погубили?

Я не готова к тому, что тени начинают двигаться и говорить. Я вглядываюсь в лицо женщины; она кажется знакомой, вроде по студенческим временам. Гадаю, она ли это, или, если провести достаточно времени среди мертвых, начнешь находить лица знакомых, даже если они не здесь. Вдруг она поворачивается и приветственно улыбается. Ее, похоже, не беспокоит то, что я близко – куда ближе, чем подошла бы к другой женщине в мире живых, если только мы не очень хорошо знаем друг друга. В следующий миг, когда сквозь ее тело проходит мужчина, я понимаю: мертвые не толкаются локтями.

– С праздником, – шепчет она.

– И тебя, – отвечаю я.

Все верно или дело в чем-то другом? Нужно ее обнять, как принято в церкви Августина, или нет?

Но у меня нет такой возможности. Она спешит вперед, секунду спустя исчезает и снова возникает где-то в шеренге. Я слышу, как она так же поздравляет сенатора, пастуха и писца, а они отвечают ей, как остальным духам, которые подходят близко. Шепот нарастает, одни и те же слова повторяются снова и снова, пока из них полностью не исчезает смысл, а затем сливаются в одно-единственное слово, произнесенное единственным ртом: безумным мертвым ртом Эреба.

Оно неприятно громкое. Час назад мне было одиноко, теперь я тоскую по тишине. Я иду пятьдесят тысяч шагов в бесконечном рокоте мертвых, а потом вижу червей.

* * *

Черви в Эребе: знакомый кошмар последних лет. Мед должен помешать им угнездиться в моем сыне. Должен сохранить его неоскверненным на сотню лет, но локоть или костяшка пальца могли выступить на поверхность в его глубоком склепе, и какая-то тварь нашла дорожку внутрь. Или понемногу сохранная жидкость истаяла, либо ее сожрали голодные мыши, а теперь эти чудовища встают из черного песка, точно первая опора круглого дома, и у каждого есть сегментный изгиб, похожий на скорпионий хвост. Секунду я это и воображаю: хвосты скорпионов, зависшие над потоком мертвых. На миг я вижу, что это мужчины, сикарии, длиннорукие, с острыми ножами; потом я вижу их лица, нечеловеческие мандибулы, и понимаю, что это черви, опарыши, рожденные мертвой плотью. Я в Эребе и должна с боем пробиться к его сердцу.

Три. Пять. Девять. Девять в три ряда. Троица троиц. Когда-то я встретила человека, утверждавшего, что двадцать семь – наисвятейшее число из всех, поскольку оно есть трижды трижды три, троичная тройка троиц, и на этом основании он полагал, что Бог на самом деле имеет двадцать семь ипостасей. Здесь только девять убийц. Только девять.

– Омфал, – шепчут опарыши. – Омфал, возвращайся.

Омфал – мост между мирами. Если они меня убьют, замкнусь ли я на себя, пройду по собственному мосту в иной мир? Развернусь ли я там вновь и вернусь, только чтобы снова быть убитой? Прометей. Я буду как Прометей, умирающий ввиду града обетованного.

Я упираюсь пятками в землю.

– Слезы матери текут во мне. Я – Алкагест. С дороги.

Они склоняются: студенистые, склизкие черви.

– Омфал, возвращайся или умрешь.

– Прочь с дороги.

– Ты взыскуешь ереси. Да не будет у тебя иных богов, кроме Бога.

– Я взыскую своего сына.

– Рискуешь стать не гостьей, но насельницей.

– Прочь с дороги.

Они очень быстры. Я не ожидала, что они так быстры. Я собиралась высмотреть имена на их костях, отдать приказ им или самой земле. Первый удар обжигает болью глаза. Моя собственная кровь – первый цвет, который я увидела с тех пор, как попала сюда.

И в алом свете слепоты – я вижу все.

* * *

Одним движением рубашка слетает с моих плеч и плетью мчится к ближайшему червю. Сикарий визжит, но я уже рядом, обхватываю руками голову, хватаю за кошмарные челюсти, выворачиваю и тяну так, что мы движемся вместе, словно в детской игре тяни-толкай: два шага туда, три шага сюда, и снова вперед-назад. Когда я его отпускаю, опарыш падает, израненный ножами напарников. Я уворачиваюсь, цела и невредима, к тому же теперь у меня его клинки: длинные полумесяцы свистят и режут не как тяжелый меч легионера, а точными плоскостями и окружностями высокой геометрии. Вот Пифагор с его святилищами, и вот два мертвых врага; вот трактат Эвклида о коническом сечении выписывается серебром в бесконечном небе и дополнительная теорема о свойствах спирали, которая порадовала бы Аполлония, а когда спираль завершается и тела остаются в движении, лишь одно из них шевелится по собственной воле, остальные безжизненно оседают на землю. Эти черви-сикарии наверняка магические и чудовищные, но я непобедима. Это не бой, а истина. Я ступаю среди врагов, рассекаю пополам углы и тела. Каждое мое движение изменяет топографию так, что мои враги ее не понимают и не могут ответить. Феон, Автолик, Папп: я называю их, когда использую их способ, о котором прежде не могла и помыслить. И когда передо мной развертывается космос Птолемея, созвездия вращаются вокруг Земли, я знаю, куда придется всякий конец в неизбежном схождении ихора и крови. В растянутом мгновении шага я вижу охоту Ориона, затем ярость Хирона и плетение Арахны; руки и ножи в них движутся вслед за звездами в смертном небе. Я провожу неизбежные узоры лета и зимы, произношу имена богинь: Деметра, Персефона, Исида, вспоминая небесные приливы и отливы. Я вижу Краба, Скорпиона и Змея, а потом Солнце и Луну, когда оказываюсь между двумя последними врагами, и лишь тогда они понимают, что одни, и пугаются. Я хотела бы смилостивиться, но суровый суд, которым я стала, меня не слышит. Алкагест – гнев Дианы против Актеона, и она уже спустила псов. Моя правая рука поднимается, как рассвет, левая следует абрису заката. Мои враги кашляют так, словно изменился ветер, и вот я стою одна в поле трупов, в зловонном нижнем мире, который сама и сотворила.

Не тебе использовать Алкагест – так сказал Всезнайка. Он – средоточие божественного, а божественное не терпит состязания.

Трупы погружаются в песок, все, кроме одного. Глядя на него, я вижу лицо Сципиона, вижу, что рассекла его на пять частей.

* * *

Корнелия Севера Сципиона в Чертоге Исиды на пять частей рассек джинн, которого я не могла назвать по имени. Я видела раны, но не могла найти их источник, знала только, что было в них нечто божественное, а не смертное. Теперь, стоя над его трупом или трупом, похожим на него, я пролила его кровь.

Неужели я все сделала?

И если я, то кто я? Кто совершает паломничество в Аид? Есть женщина, Афинаида, которая идет за своим сыном по дорогам, которые полагала невообразимыми или даже воображаемыми. Это был чудесный ребенок, рожденный гениальным отцом от гениальной матери, и он был им радостью.

Но и другие женщины спускались в Аид. Деметра вошла в темноту ради своей дочери Персефоны и отворила двери для Афродиты, которая искала Адониса. Персефона в свою очередь убедила седого царя отправить Эвридику домой с Орфеем. История гласит, что в самом конце Орфей потерпел поражение, но было ли это предрешено? Случайность это или глубокая игра богов? Эвридику погубил змей, когда она бежала от похотливого Аристея, который, в свою очередь, был отцом Актеона и Макриды. Актеона разорвали псы, но Макрида стала нянькой младенцу Дионису, родившемуся, когда сердце его первой, убитой жизни – Загрей, также змей – поместили в его мать. Дионис, в свою очередь, был сыном Аполлона, который сразил змея, чтобы узнать пророчество, а его безумные служительницы разорвали Орфея, когда певец вернулся из Аида без Эвридики. Голова Орфея продолжала петь, плывя вниз по реке, и эта песня – путь, по которому Персефона возвращается в смертный мир каждый год, и таким образом достигается цель Деметры. Смерть – это весна, и боги цикличны, как пшеница. Они повторяются, возвращаются и играют краплеными картами. В чью же игру я играю сейчас и какова будет моя награда, если выиграю?

Кто скачет на мне в Аид? Или я поддаюсь самообману? Если бы бог решил скрыть свои черты, обманул бы он даже меня?

Если я доберусь до своей цели, истает ли Афинаида, вырастет ли на ее месте та, что все время чувствует то и так, как я только что: сила абсолютная и неизбежная? Есть ли в божестве место для объятий и смеха? Для подгоревших сосисок и пьяных выходок?

Я смотрю на Сципиона и думаю: если подниму взгляд, увижу стены Чертога Исиды и свое лицо, написанное не только на восточной панели, но и глядящее на меня оттуда, где я стояла несколько часов назад, в центре комнаты. Была ли я тогда джинном, увидевшим самого себя через сложную линзу? Джинн ли я теперь, когда оглядываюсь назад? Был ли тот рой не нападением, а лишь последствием близости к своей неукрепленной, необожествленной, доалкагестной личности? Но разве мне не говорили недавно, что, когда Алкагест внутри тебя, он был там всегда? Что, когда выходишь за сметные рамки времени, причина и следствие более не связаны друг с другом?

Я прикасаюсь к своей щеке, чтобы напомнить себе ее форму, и не чувствую раны. Когда наконец поднимаю взгляд, я по-прежнему в Эребе, и передо мной не один труп, и даже не девять, но целую армию уложили гнить в прахе – если здесь вообще что-то гниет. Если бы я не остановила распад внутри гроба.

Половина тел похожи на убийц, которые приходили ко мне: черви, одетые как люди. Другие – павлины. За мертвыми – ряд за рядом высятся живые, точно кукуруза в долине. А за ними – Коцит, первая река, которую мне нужно пересечь.

Коцит, имя которому Плач, лежит за последними шеренгами врагов.

– Боги состязаются, – шепчет мне в ухо Всезнайка. – Я предупреждал.

* * *

– За что? – спрашиваю я. – За что вы боретесь?

– Положение, – говорит Всезнайка.

– Положение? То есть почести? Так?

– Скорее, престолы и власти. У этой вселенной есть некая форма. Она – орудие для определенной цели. Я хочу придать ей иную форму.

– Царь Павлин. Ангра-Майнью.

– Если угодно. Я убил змея, но он не умирает.

– Значит, Загрей.

– Или другой змей. Все они на одно лицо. Как бы там ни было, сердце по-прежнему бьется.

– В смертной женщине?

– Обстоятельства не ясны.

– Не стану делать вид, будто понимаю, что это значит.

– Я тоже – потому: неясность. Боги не сдаются. Чтобы выкорчевать бога, сперва нужно вознестись самому.

– Ты бросаешь вызов Богу.

– Бог для того и существует, чтобы бросать ему вызов. Возможно, еще для того, чтобы его ели, как ты сама отлично знаешь. Чтобы быть похороненным и возродиться из земли, пещер и священных деревьев. Я не хочу, чтобы меня пожрали. Я сделаю из этой вселенной осадное оружие, чтобы штурмом взять замок следующей. Я не желаю возрождаться или пресотворяться, чтобы стать удобрением для какого-то священного древа или чтобы мое сердце проглотила какая-то очарованная овца, а потом пробудиться крестьянским богом землепашества. Мне довольно быть тем, чем я стал, и я предлагаю бороться, даже если вселенная меняется целиком. В этом мы с тобой в некотором роде союзники.

– Правда?

– Конечно. Твой сын мертв. Его душа утекла, тело должно отдаться земле и ветрам. Из его трупа должны родиться цветы и пчелы. Ты отвергаешь такое будущее. Восстаешь против смерти и Бога. Ты взыскуешь его воскресения: преображения вселенной по своей воле и вкусу. Ты не хочешь истребить время с мига его смерти. Ты хочешь вернуть его живым здесь и сейчас: стать ему спасительницей, спасать его снова и снова. У тебя Алкагест. Скажи мне по чести: обладая им, отдашь ли ты его теперь? Когда вернется Адеодат, разве отдашь его вновь в руки судьбы, чтобы увидеть, как он умрет на следующий день, утонув в озере? Смиришься ли тогда с тем, что срок его вышел? Разумеется, нет. Мы в этом едины. Мы желаем целостности и личной безопасности.

– Целостности для моего сына.

– А он не ты? Созданный из тебя, выращенный тобой, оторванный от тебя так, как можно было бы оторвать руку или ногу? Ты желаешь придать вселенной форму, которая тебя устроит, – я тоже. Поскольку наши вселенные совместимы, я говорю, что мы едины.

Я смотрю на поле боя и реку за ним.

– Тогда проведи меня на другой берег.

Всезнайка хохочет:

– Доберись туда сама, ведьма! Прекрати притворяться, будто ты меньше, чем ты есть, – будто ты та же тихая женщина, какой была, когда любовник выставил тебя из дома. Знаешь ли, что твое имя нигде не выписано в книгах его жизни? Он тебя вымарал. Все кончено. Кровь ушла в песок. Провозгласи свое намерение и увидишь, что будет.

Я хмурюсь, затем прикусываю щеку и сплевываю:

– Я перейду реки Аида.

Я слышу голоса, хор в какой-то огромной пещере у себя за спиной, музыка гудит в моих легких. Земля вздрагивает, и я падаю.

Земля – или мой любимый сын под ногами. Всезнайка не шевельнулся.

– До встречи, – говорит он.

Я вижу что-то наверху, что-то огромное в небе.

Огромная белая волна катится по Эребу.

Я смотрю, а он свитком разворачивается поперек ночи, затем падает.

* * *

Тьма под водой – это тьма тоннеля, странного и холодного. Вон там свет, впереди, и со всех сторон камень. За мной стелется тень Эреба. Я плыву вперед и вижу, как бледный белый свет гаснет в потоке. Я плыву дальше. Там что-то есть: странная раковина, будто черепаха уселась на телегу, а рядом – мужчина умоляет сохранить ему жизнь.

Я такая страшная?

Вот что-то серебристое висит на цепочке. Нужно забрать: это мое, часть моего сына. Я тянусь к ней, но у меня нет рук, чтобы забрать ее у него.

Только кошмарная пасть.

Потом сверкают спирали синего света, и вода вокруг меня меняется.

* * *

В холодной синей воде я дома. Я могу дышать. Нет причины спешить. Море – мое тело, оно тянется от моих боков и касается всего вокруг, касается рыб и млекопитающих, скал и кораблей, бьющихся сердец и заросших килей, ужасов и извержений. В полумиле отсюда спит в своей лодочке ловец крабов. На таком же расстоянии с другой стороны черепаха, и, будь я голодна, из этого самца вышло бы отличное угощение. Тысячи рыб, слишком мелких, чтобы за ними гоняться, бессчетное число людей на прибрежных отмелях. Я их чувствую как полосу неумелого бултыхания по всему боку, а потом около рта возникает чувство, которого у тебя нет: подрагивающее ощущение, которое окрашивает подвижное тело в жизнь или ее отсутствие. Оно не позволит мне гнаться за буйками сети в миле позади, спутав их с тюленями. Не позволит упустить тунца в голубых водах или дрожащего, перепуганного человека, который завис передо мной в позе поклонения.

Что за странное создание – человек под волнами. Что за диковинное, опасное путешествие – отправить туда, где не можешь дышать; безо всякой защиты плыть рядом с созданиями, способными разорвать тебя на куски; застыть в чуждой стихии над развалинами храма, опустевшего тысячу лет назад. И все это ради чего, собственно? Не ради власти, не ради богатства. И то и другое у него есть. Ради интереса? Неужели недостаточно красот и ужасов на суше?

Теплая река омывает меня, и я грежу – неподвижная, в потоке отдыхаю лишь миг, сколько бы он ни продлился, – а он смотрит на меня в ответ, крошечный и неуклюжий; только сейчас осознал, насколько абсолютна моя власть здесь, в этом мире, где находимся мы оба.

Что за мысли проносятся в его голове? Осознание смертности? Ожидаемо. И все же что-то еще, некая алчность, желание обладать мною, забрать с собой на сушу как трофей, не мертвую, но живую. Признавая мою абсолютность, он влюбился в меня. В асексуальном смысле он хочет, чтобы мое тело принадлежало ему, а его тело – мне.

Он бросает что-то в глубину. Жертвоприношение золотом и серебром.

– Скорее! – говорит Всезнайка. – Скорее!

Мое тело – лучшая мать, чем мой разум, оно устремилось следом за вертящейся в темноте искрой, оставив человека позади.

Раз, два – сделано. Поймала.

Повернуться и уронить его в реку. Его дар мне, мой – реке. Его талисман. Мой ключ.

На другом берегу Коцита, потока, именуемого Плачем, я ступаю на сухую землю и продолжаю идти. Позади, на другой стороне, тонут в песке две армии – червей и павлинов.

* * *

На равнине Эреба, в царстве Гадеса, рядом с черной и опасной рекой Стикс, я развожу костер и называю свой обед его тайным именем. Слепые окуни размером с дикого кота, с уродливыми, похожими на мастерок каменщика, головами, бьются у моих ног. Хоть и странная рыба, но хороша на вкус. И в этом пустынном, лишенном запахов месте аромат масла и специй на сковороде приятен, как теплый солнечный луч в зимней комнате. Испачкав пальцы грязью Эреба, я узнаю множество местных фактов: последней, кто толком умел готовить и прошел здесь в полном сознании, была Агата из Дельф, это было пятьсот лет назад. Она охотилась за своим мужем, но мерзавец был жив-здоров и поселился в Македонии с экзотической танцовщицей. Она приготовила воспоминание о похожей на гусыню птице, твари минувших столетий, и ею выкупила это горькое подтверждение жизни. Некоторое время спустя она фруктовым пирогом купила проход на одно из малых небес, и там ей прислуживают мужчины с руками скульпторов и развлекают беседами наяды. Не знаю, готовит ли она по сей день закуски, но все возможно.

Наверное, я могу попробовать отдать приказ Харону. Но зачем, если можно сторговаться вежливо? Грязь шепчет, что он любит поесть, поэтому я готовлю. Пусть запах мягкой рыбы и перца объявит о моем прибытии.

Я узнаю его по треску сухого дерева и порыву горного ветра. Долго высматриваю его, почти невидимого на фоне потока. Он гребет ко мне, его руки мокры от черной воды, и он вытирает их о свой балахон, когда выходит на берег и вытаскивает лодку повыше. Я предлагаю рыбу в обмен на проезд. Когда он пробует чуть-чуть, чтобы оценить товар, перевозчик громко смеется. Спрашивает, как меня зовут, и я хочу сказать «Афинаида», но губы почему-то выговаривают «Алкагест». Он кивает и подносит мои пальцы к губам. Он по-своему даже хорош собой.

Рыба настолько хороша, говорит он, что мне полагается подушка, а если я снова к нему приду, он позволит мне править лодкой. Интересно, каково это – жить здесь, возить души через ненавистную реку и рыбачить на ее берегах? Спокойно, думаю я, спокойно до скуки. Я так и говорю перевозчику, и он снова смеется. Под килем вода шипит в раздражении от его веселья, Харон улыбается еще шире. Он галантно высаживает меня на другом берегу и пяткой давит краба, который пытается ухватить меня клешней.

Когда он машет рукой на прощание и налегает на шест, я думаю, что Харон наверняка отчаянно хочет кого-то затащить в постель.

Он, конечно, хорош собой. Но все равно нужно идти.

* * *

Река Лета широкая, но мелкая. Забвение – хрупкая штука, память о боли или гневе может показаться на поверхности, если ветер силен. Я перехожу вброд и слышу, как шепот обыденного покидает мой разум: сорок лет стареющего лица в зеркале, имена бесчисленных старых любовников с меня смывает теплая волна. Это мои секреты. Пусть пропадут навсегда. Добровольная жертва приятна реке, я слышу, как воды шепчут «Мир», и продолжаю путь. Я ищу в себе значительную перемену, потерю приобретенной мудрости, но ничего не нахожу.

Еще одна река позади.

* * *

Ахерон – обитель Цербера, Пса Печали. Он бесшумно подходит ко мне – ошибки и просчеты, слившиеся в чудовище, и каждая из его голов ужасна по-своему. Он – сомнение с клыками: кошмарные самообвинения, которые давят мою грудь в полночные часы, отчаянное желание повернуть часы назад или отрезать от себя сделанный выбор и бросить его в канаву у дороги. Ахерон и Лета – две стороны одной монеты. Если бы я отдала больше последней реке, эта меня не увидела бы вовсе.

Но все же… Ошибки – это ошибки, мы состоим из них настолько же, насколько из счастливых открытий. Я не доверяю тому, кто не несет шрамов ошибок в сердце, и того меньше – вылизанной копии себя.

Я не отступаю, когда чудовищный пес припадает к земле, и огромные головы обнюхивают магически важные части моего тела: пах, разумеется, он ведь собака, но и всё вокруг меня. Цербер втягивает воздух. Ему и этого мало, он склоняется к моим губам, принюхивается к слезам Исиды в моем дыхании и тут же радостно взвизгивает и тычется носом мне в лицо – огромный тройственный язык и могучие клыки, с которых струится радость. Он облизывает меня и удовлетворяется этим. Похоже, не только Харон тут изголодался по угощению; несколько сладких рожков окончательно превращают его в щеночка.

Оставив его гоняться за призраками крыс, я иду дальше и наконец вижу, что путь мне преграждает последнее препятствие – огненная река.

* * *

Коцит, Стикс, Лета и Ахерон – первые четыре реки Аида. Гесиод пишет об Эридане, янтарной реке, что опоясывает мир, будто она пятая и величайшая, но Гесиод ошибается. Последняя река – Флегетон, и она не янтарная, а всех цветов пламени.

Флегетон не похож на остальные реки: Плач, Гнев, Забвение и Печаль – горести смерти, а Флегетон – ее загадка и безжалостная надежда. В русле Флегетона течет шепот божественного и обещание возрождения. Это последний оплот Аида против вторжения живых; первая стена, что удерживает мертвых в отведенных им границах. Этот поток связывает Эреб со смертным миром – вынужденно, ибо он – всюду, во всех пространствах и всех временах. Это маска Апейрона или его противоположность; в неспособности различить их заключается разница между человеком и Богом.

Флегетон не лежит безмятежно в своем русле, как привыкли изображать художники, так что оранжевые языки огня поднимаются до пояса солдату на параде. Он пылает от самых глубин земли до крыши небес. Нет моста, по которому его можно было бы перейти; нет парома, ибо он раскинулся из-под земли до высочайших пределов небосвода пылающей стеной, которая не пропустит ничего и пожрет все, материальное и вечное. Если бы у меня был здесь горшок Алкагеста, я могла бы проверить исход давней философской загадки о двух идеально противоположных силах, каждая из которых определяется как абсолютная. Впрочем, если бы и был, мир, наверное, обрушился бы вокруг меня.

Между тем я и есть этот горшок, и я не очень хочу устраивать такую проверку. Я снова проливаю кровь и ею рисую врата, которые приведут меня в самые тайные покои мертвых.

Врата сворачиваются в камень или железо, но не открываются. Хоть они и созданы из меня самой, они меня отвергают. Нужно ли положить на них руку, чтобы приказывать крови силой крови? Растворит ли Алкагест самого себя? Я пробую, и, разумеется, не растворяет.

Я слышу вздох.

– Демон, – отвечаю я. – Я знаю, что ты здесь.

– Дженнаи, – возражает Всезнайка, – не демоны.

Павлинье оперение на его спине, кажется, стало ярче и богаче.

– Сгодишься и ты.

– Уж это определенно.

– Ты – невыносимый собеседник.

– Зато несу свет.

Из всех демонов именно мой обожает дешевые каламбуры.

– Вынуждена отказаться, – говорю я, указывая на огненную стену. – Изволь дать внятный совет.

Всезнайка по-птичьи подскакивает ко мне. Человеческая голова склоняется набок, словно птичья, потом в другую сторону. Я почти вижу, как из-под капюшона выглядывает клюв. Сейчас Всезнайка распавлинит перья.

– Тебе недостает права, – говорит он наконец. – Одной части не хватает. Аид покорен. Но педантичен. Следовательно, этот запрет основан на тех же правилах, что и власть Алкагеста. Код высечен в самом творении. Тебе нужны права, иначе не войдешь в портал. Цербер опробовал тебя и остался доволен. Твоя кровь оживляет землю и связывает меня. Ты назвала свое имя и поделилась памятью. Четыре подтверждения приняты, одно осталось: жертва не полна.

– Какая жертва?

– Ты шла в тени и образе божества, на твоем алтаре люди приносили жертвы. Богатство, время и сердце – все составляющие «Я». Это ты должна отдать, но не можешь.

Я не вложила пальцы в труп Сципиона.

Труп, который вновь лежит передо мной.

Обернувшись, я вижу двери Чертога Исиды, перегороженные пламенем.

Выбирай, женщина.

Убийство души и воскрешение твоего сына или жизнь чужого человека и погибель родной крови и плоти.

Выбирай.

* * *

В Откровении сказано, что однажды наступит конец времени, и небо свернется, как свиток, а истинная природа вещей будет явлена взору. Мне это предсказание всегда казалось зловещим. Не потому, что оно значит для будущего, – все смертное по определению конечно, но потому, что оно говорит о настоящем. Подразумевается, что мы ничего не знаем об истинной природе, но нас будут судить за наши решения, могут даже обречь на вечное проклятие. Мы живем в обмане и должны построить настолько честный мир, насколько сможем, но наши усилия обречены, и в конце концов ложь придется сдирать, слой за слоем, пока не покажется изначальный космос, который и был от начала времен. Что могли бы мы сделать иначе, если бы его видели? Божественное провидение соткано из обмана, в нем грезы укрыты грезами. Как узнать наверняка (даже увидев нечто в последний день мира), что мы добрались до центра луковицы? Как узнать реальное, когда нам показали ложность каждой секунды прожитой жизни? Если вера – спасение, может, надо выбрать ложь и любить ее до самой смерти? Значит ли это, что, если всем сердцем принять свой круг ада, он станет раем? Почему бы нет, если все, что мы совершаем, в любом случае обречено? Может, мне следует желать поселиться в теле умирающего сына болезнью. Так я, по крайней мере, буду с ним в этот миг, я ведь об этом мечтала. Острая бритва для души – вот что такое рай.

Выбирай.

Неужели я рабыня Онейров, богов грез и снов? Нет. Я выбираю то, что полагаю ближе всего к правде. Я выбираю память.

В руки твои отдаюсь, Мнемозина, и молю тебя показать самый благий свой лик. Мнемозина, Матерь Мария, Матерь Исида. Вашими престолами заклинаю вас и нашей общей женской природой. Вашими сыновьями заклинаю и молю вас и вашей любовью. Вашими сыновьями и моим. Ради Августина. Ради Сципиона. Ради Адеодата. Простите меня. Помогите мне.

Помогите мне.

Говорят, магия – это призывание имен, и я знаю лишь одно другое имя для колдовства. Если бы я верила, было бы лучше, но я не верю. Да и с чего бы? Я растратила свой запас веры и ничего не увидела, чтобы он вновь наполнился. И потому:

Ради меня. Только один раз – ради меня?

Кто же я тогда?

Я – это я. Всегда.

Я выбираю своего сына, вгоняю руку в локоть трупа Сципиона, даю пальцам нащупать ту тайную часть, которая мне нужна.

Это моя душа.

На равнине Эреба, в царстве Гадеса, на берегу горящей и вездесущей огненной реки, я обрела нежеланный гнозис: познание и разговор с собой. Открывается дверь во Флегетоне.

Всезнайка исчез, и я прохожу сквозь стену.

Двери в мире

– Сколько теперь?

– Сорок семь минут.

Невозможно узнать, сколько времени прошло в нижнем мире. И спрашивать глупо, это ведь выдумка. Сорок семь минут. Значит, память встроилась. Можно смотреть ее как свою собственную.

Двери в мире. Проходить через стены и врата огня, огня вездесущего. Мир подо всем, как подземелье, как субстрат.

Будто ингредиенты в котел.

Афинаида взламывает оперативный уровень мироздания.

Только с зубами

Ехал грека через реку, сам в мешке, а мешок в багажнике. Должен признаться, это совсем непохоже на шикарную жизнь. Скорее напоминает очень жестокую сказку Доктора Сьюза.

Ходят слухи о людях, настолько богатых, пресыщенных и безмозглых, что они нанимают других людей, чтобы их похитили вот так, прямо из офиса, уволокли на недельку на Мальдивы – без начальственной блютусной гарнитуры, телефонов и прочей сверхсрочной деловой чепухи. Всё потому, что у них настолько нет власти над своей невероятно роскошной жизнью, что они не могут даже устроить себе выходной, и платят, чтобы их заставили.

Серьезно: научитесь включать на телефоне режим «Не беспокоить». Развивайте самоконтроль, желания какие-нибудь, положительные привычки, да? Потому что прямо сейчас, когда у меня голова болтается на заднем сиденье водительской кабины, а кожзам то ли царапает, то ли липнет к коже там, где мешок сползает, я с радостью готов сообщить, сэр или мадам, со всеми вашими многочисленными вариантами и безопасным окружением, что если вы думаете, что похищение – это в чем-то круто, то вы – совсем дерьмо.

Кроме аромата просроченного сэндвича в коробке-холодильнике, я чувствую запах ветивера, пива и носков. Девушка, которая не Стелла, душится теми же духами, что она, а мужики, которые рядом с ней, наплевательски относятся к гигиене ног.

Нужно было нанять охрану. С того самого момента, как я понял, что делаю, с первого раза, когда увидел акулу в цифрах на катодно-лучевом экране. Я сейчас должен сидеть в пуленепробиваемой машине из тех, что могут «Хаммер» расквасить как яйцо всмятку. На переднем сиденье должны сидеть два парня с именами типа Стив и Варислав, чтобы у обоих был характерный среднеатлантический говор, по которому сразу понятно, что английский они учили в Словакии, и загрубевшая кожа на руках, по которой сразу понятно, чему еще они выучились. В машине должны быть пулеметы, ракеты, внутренний запас кислорода и широкоформатный телевизор. И гребаный шест для стриптизерши!

А я вместо этого изображаю позавчерашнее суфле и думаю о своей умершей бывшей девушке, потому что эта девушка, похожая на нее, на самом деле, наверное, квазирелигиозная фашистка – надела мне на голову мешок.

Я поворачиваю голову, там что-то на ткани, какое-то влажное пятно эфира, липнет к лицу, как поцелуй, или погружение, или полное солнечное затмение, которое происходит лишь во мне. Я вижу белые зубы, очень большие белые зубы, и чувствую, с какой силой они смыкаются, но я к ним уже настолько привык, что вышло почти по-домашнему. Если только они не настоящие. Это был бы номер, да?

Черт, надеюсь, я теряю сознание, а не жизнь.

* * *

Не очень весело быть толстым мальчиком в мире стройных атлетов и совершенных женщин постарше. В мечтаниях, конечно, встречаешь девушку, и она особенная, и ты это знаешь, так что тренируешься. Идешь в футбольную команду, бегаешь. Ну, как в фильме «Рокки». Лупишь грушу, учишься, и скоро ты уже мальчик-каратека, длиннорукий и длинноногий, и уже видно, какой будет мужчина. И тут тебе везет. Особенная девушка решает, что нужно обучить этого мальчика таинствам секса. Занимается с тобой любовью, учит тебя. Ты влюбляешься, потом разлюбляешься, и вы расстаетесь. Такое взросление, каким оно никогда не бывает, – без страха и эмоциональных катастроф.

В реальном мире ты остаешься один с Камилем Жорданом, и, по большей части, это неплохо. Пока ты можешь кивать, улыбаться и забывать, что у других есть друзья и возлюбленные, а ты – курьез, это неплохо. Одиночество в наше время недооценивают, а ведь это – естественное состояние для ребенка, который становится мужчиной.

А потом однажды появилась Стелла.

– Завтра к нам приедет племянница профессора Космату, – сообщает куратор.

Курирует он преимущественно боевой дух студентов, а не их духовные терзания, но бывает по-всякому. Номинально они призваны поддерживать своих подопечных, но этот долг частенько вступает в противоречие с обязанностью защищать университет от диких выходок старшекурсников. Космату – фамилия Старушки, но на меня, конечно, производит впечатление только слово «племянница», потому что это подразумевает «девушка», и поскольку о ней упомянули при мне, вероятно, даже девушка моего возраста, хотя, учитывая возраст Старушки, она окажется еще одной недоступной дамой двадцати лет или старше. С другой стороны, кровное родство с женщиной, которая меня идеально поняла, – по крайней мере, интеллектуально, и эмоционально тоже – вызывает интерес. Здорово, что она придет в гости.

Не в гости. Она приедет учиться. Она похожа на тебя – продвинутая.

Продвинутая! И всего на год и неделю старше. Если бы беременность моей матери не оказалась проблемной на поздних сроках, так что потребовалось медицинское вмешательство, у нас день рождения был бы общий.

Я думаю о профессоре Космату, пытаюсь вообразить ее молодое отражение, худое и угловатое. Когда приезжает Стелла, оказывается, что она больше похожа на рисунок Дега с прической типа «взрыв на макаронной фабрике». Мы тут же начинаем ругаться по поводу имен, которые я присвоил разным математическим операциям, чьи формальные названия я узнал значительно позже. Лунные и ангелические числа – только начало. Она обозвала меня жлобом. Я ее – коровой. Атмосфера за обеденным столом профессора Космату взрывоопасная. Муж профессора, знаменитый пелопоннесский философ-телеолог, родители которого не постеснялись назвать сына Косма Косматос, удаляется с тарелкой к себе в кабинет, где погружается в созерцание профессионального женского волейбола по спутниковому телевидению. Вскоре к нему присоединяется и жена. Они оба искренне любят этот изящный вид спорта, но обычно не бросают ради него обед.

Мы со Стеллой обмениваемся полными ненависти взглядами над тарелкой с клефтико.

Через неделю мы говорим о задаче поиска классов сопряженности в группах кос, и я говорю нечто, что может показаться смешным, если посмотреть на нее с обеих сторон одновременно. Она целует меня в губы. Я чувствую вкус ментоловых сигарет и кока-колы. Я навеки принадлежу ей, она – мне.

– Вот так переплет… – говорил голос, и губы Стеллы исчезают, будто закрыл двери своего прежнего дома – навсегда.

* * *

– Переплё-от…

Очень странная акустика, гулкая и далекая одновременно, будто я оказался в огромном зале для игры в сквош. Когда открываю глаза, оставив Стеллу, я вижу человека, которого бы предпочел никогда больше не видеть. Это чрезвычайно сложная и нежеланная трансформация.

Николай Мегалос больше не красуется в научно-фантастической шапке. Она осталась в городе, а мы в глубинке, так что на нем белая рыбацкая рубаха и полотняные штаны. Может, все дело в похищении, но он мне уже не кажется таким забавным, как раньше. Он большой: мускулистый, внушительный, будто всю жизнь только и делал, что тягал сети или пахал землю, а не вещал о несуществующих вещах в гостиных за бокалом импортного вина. Бородатый, за распахнутым воротом рубахи бугрятся старые волосатые мышцы – так он меньше похож на греческого кузена отца Брауна, скорее на живое воплощение Гадеса.

Есть шанс, что вся эта история как-то связана с тем, что я недавно слил доброго патриарха и опустошил его счета, чтобы поправить дела других, менее заковыристых клиентов.

Задним умом я начинаю сомневаться, что это был лучший план.

– Переплет, – снова повторяет он для ясности.

Я не чувствую в его голосе сильной эмоции. То ли он готовится произнести долгую проповедь о прощении, то ли собирается меня до смерти избить. Не знаю, но в прощение от него я не очень верю. Христос сильно топит за прощение, и, если бы Мегалос вырядился в свои патриаршие тряпки, я бы слегка успокоился, но нет. Есть что-то осознанно-демонстративное в том, как он одет, некое утверждение в сандалиях, в грязных ногтях на пальцах ног, и мне нужно понять, в чем оно заключается. Стена явно не принадлежит христианскому монастырю, это что-то более древнее, полнокровное и кровавое. Сейчас Николай Мегалос будто позирует для картины «Старший размышляет», которая может относиться к любому году между основанием Афин и изобретением сотовой связи. Когда местные политики обращаются к деревенским идеалам, они не просто погружаются в древнее прошлое, но травят призраками националистов сопротивления в Белых горах Крита и прислушиваются к эротичному топоту сапог милитаризованной Греции. Это смягченный вариант предрассудков Косматоса, фашизм лайт-версии.

Его неподвижность меня тревожит. Сколько он просидел здесь, скрестив громадные лапы? Точно не меньше получаса. Похоже, он просто смотрел на меня, только на меня, ни на что больше, и ждал. Не изменил позу, когда я пришел в себя, никак не показал удовлетворения и вознагражденного долготерпения, когда заговорил.

– Знаешь, – продолжает Мегалос, – услышав про твою акулу, я ее не принял всерьез. Особенно когда поговорил с тобой, а ты оказался очевидно пропитан алчностью и ложью. Когда прочел твою историю в газете, я подумал, что могу пасть перед тобой на колени. Подумал, что ты стал аватарой живого божества, выброшенного из глубин океана времени, возвращенного к нам, как все мы вернемся. Но я был разочарован.

Он пожимает плечами, словно добавляет, мол, не только тобой.

– Но один банкир мало чем отличается от другого, а я мог себе позволить спекуляции. Я отдал тебе наши деньги, и мы обогатились. Хорошо. Но затем… затем я услышал шепот. У меня есть друзья, видишь ли, в самых разных местах, и этот шепоток мне принес один следователь из министерства финансов. Они были тобой очарованы. Ты знал, что случится. Заранее. Они думали, у тебя есть какие-то особые источники, но сколько? И такие разнообразные? Как ты смог собрать все кусочки в одном месте, как сложил из них цельную картину, а потом понял, что произойдет на пересечении всех этих течений? А когда они взялись за тебя, ничего не нашли. Никаких встреч, переписки, статистически значимых привычек и корреляций. Тогда он сказал мне: «Этот парень, Кириакос, который с акулой: она его сделала пророком!» Тогда я понял. Я очень поторопился. Божество явилось с тобой. Она ждала меня, а я показал себя маловером. Потом было слишком поздно. Ты принял ее дар и породил не изменение, а хаос. Ты поднимал деньги, а не революцию. Ты приносил деньги тем, у кого их было много. А мне? Мне ты не дал ничего. Дал отсутствие денег. Отсутствие власти, как я подумал. Тогда я тебя искренне ненавидел. И себя ненавидел. Во всем, что было для меня важно, я потерпел поражение.

Мегалос замечает мой страх и кивает. Я его правильно понял: нужно бояться.

– Знаешь, зачем мне были нужны эти деньги, Константин?

Я качаю головой.

– Я задумывал сотворить хаос. Я неустанно трудился – в Церкви и среди богачей; в профсоюзах и среди коммунистов, фашистов; терпел снисхождение и презрение всех этих иностранцев, чтобы они повели себя в нужный момент так, как мне было нужно… Я все подготовил к панике и беспорядку, все предательства и задержки, чтобы хватило времени. Недоставало лишь денег, чтобы дать толчок. Достаточно длинного рычага, понимаешь? Мне почти хватило. В будущем году или через два года я был бы готов превратить и маленький кризис в огромный. Но ныне ты сотворил даже больший хаос, чем я мог мечтать. Все мои хитроумные ловушки сработали, но их снесло волной, и все же – то, о чем я мечтал, было мне даровано. Джинн не вернулся обратно в бутылку, о мой Иерофант. Афины пылают, ибо хватит Греции разрываться.

Вот. Опять это слово – Иерофант.

«Ты подхватил бога, Константин. Если пойдешь против нее, она тебя пожрет».

Я открываю рот, чтобы что-то сказать – еще сам не знаю что, но чувствую: нужно хотя бы попытаться.

Николай Мегалос поднимает руку:

– Прошу. Прежде чем ты заговоришь. Я по-прежнему гневаюсь, Константин Кириакос. То, что ты добился того, чего я желал, и большего, не избавляет тебя от вины за то, что ты попытался сделать. Ты оскорбил меня. Но я практичен и покорен. Я несу божество. Я снова спрошу тебя: каково это? Она говорит с тобой? Это Персефона, Деметра или Метида? Что за древняя чудесная сущность пробудилась в тебе?

– Я не знаю.

– Да, я так и думал. Она глубоко внутри или едва привязана к тебе. То или другое? Или и то и другое? Почему она выбрала тебя из всех людей? Только из-за близости? Неужели мне надо было каждый день купаться в водах Средиземного моря? И тогда я однажды утром проснулся бы исполненным божественного света? Ну, не важно. Вышло как вышло. Я много времени воображал, что прикажу раздавить тебя, словно мешок с оливками, меж двух камней. Здесь есть пресс, который отлично подошел бы для этой цели. Но… Наверное, я сделаю тебе предложение. Ты ведь коммерсант и, в первую очередь, понимаешь, что́ сотворил? Во что превратилась наша страна там, на улицах? Все остановилось. Скоро опустится глухая тьма. Не будет еды на рынках, бензина на заправках, лекарств в больницах. Не будет даже чистой воды в трубах. Можешь себе представить нечто худшее для современного человека, чем обнаружить, что основа жизни – чистая вода, которую он воображал покорной, всегда доступной при помощи системы, в которую встроен, больше ему не подчиняется? Что, сколько ни звони и ни ори в трубку, она не вернется, даже если бы можно было кому-то позвонить? Что у него остались часы или дни, прежде чем родные начнут умирать, если он не сможет вернуть воду? Но он понятия не имеет, где ее взять, если не из крана. Нет у него ни бочки во дворе, ни ручья рядом с полем. Он никогда не задумывался над такой возможностью. А вот его сосед… этот парень очнулся чуть раньше, наполнил ванну и не собирается делиться. Да и с чего бы? Его семья выживет благодаря его сообразительности и быстроте. Так что теперь, когда цивилизация покинула его, у нашего современного друга есть выбор. Будет он за нее цепляться или возьмет дубину, молоток, пойдет к соседу и сделает то, что нужно для выживания? Или они вместе, как братья, пойдут на штурм цитадели захватчика? Рамки, в которые прежде укладывался его мир, сломались. Теперь требуется новое мерило для действий и правоты. Новое – или, быть может, старое. Кайрос, Константин Кириакос, – решающий миг. В такой миг реально даже перестроить человеческий разум. Полное обновление, всеобщее изменение. Этого я и хотел, прежде чем появился ты. Я хотел обрести кайрос и изменить мир. Теперь я хочу большего.

Он кивает и протягивает мне руку – еще не рукопожатие, не предложение, но скоро, уже скоро. Я чувствую, как разжимается моя ладонь, готовится к пожатию. Крысиный мозг, попавшее в беду животное хочет договориться. Стокгольмский синдром. Да в задницу Стокгольм! Бывал я там. Еда дорогая, очень красивые люди, которые впадают в депрессию и обсуждают долг перед Третьим миром, когда нужно трахаться. В задницу Стокгольм, и в задницу все остальное, от Ландсорта до Евле.

Мегалос ее увидел – загнанную в угол крысу. Обнимает меня за плечи. Я-то знаю, что он делает: он меня вяжет как сучку, доминирует.

– Ты должен кое-что сделать для меня.

Я стараюсь изобразить на лице отмеренную дозу искренности. Конечно, давай договоримся. Почему нет? Пару сотен миллионов? Или пополам? Если повезет, я блефую, цепляю его, обвожу вокруг пальца и получаю телефон. Прыгаю в лодку, машину или самолет. Где бы я ни очутился, я могу победить. Могу победить. Нужно в это верить. Я – Константин Кириакос! Знаешь, что Зевс говорит…

Хотя ну его. Я – Константин Кириакос, и этого хватит. Особенно сегодня – должно хватить.

– Чего ты хочешь?

Мегалос расплывается в улыбке:

– Ах, Кириакос. Ты – омфал, ты – Иерофант. Твоя задача – проводить поклоняющихся в Чертог Исиды, дарованный Афиной сынам и дочерям страны, что зовется ныне Египтом, Чертог, в котором по преданию сохранили слезы Богоматери бесхребетные чада Рима. Ты – путь между нами, человеком и Богом, и встреча состоится там, в этом месте, где все можно сотворить или уничтожить. Там – центр вращения, то, что Пифагор именовал большим пальцем Вселенной. Ты прольешь кровь в чертоге, и на том твоя роль будет исполнена. Мы с тобой пойдем каждый своим путем: ты – с моими деньгами, я – с твоей акулой.

– Моей акулой?

Поверить не могу, но я не хочу ему ее отдавать.

Черт. Я что, правда собираюсь умереть за свой невроз?

Похоже, собираюсь. Похоже, я ему скажу нет, прямо здесь и сейчас. Стоп! Стоп! Не нужно так. Нужно подыграть! Если доберусь до телефона, я смогу творить чудеса.

Я открываю рот, чтобы сказать нет.

– Разумеется, – глубокомысленно говорит Мегалос, – ты захочешь жениться на своей Стелле. Это можно устроить.

Мёусю: удар по другой оси.

* * *

Если доберусь до телефона, я смогу творить чудеса. Это нужно помнить. Мегалос поймал меня в момент, когда я еще частично смертный человек, но, если смогу хотя бы коснуться цивилизации, сети связей, определяемых обычаем и деньгами, для меня не останется ничего невозможного. Пятнадцать Сотен – супергерои. Каждый из них – Бэтмен, и суперспособность у них – эволюционно-значимое количество денег. Я знаю одного парня – зовите его Билл из Мадрида, – который однажды проснулся в отеле в Нью-Йорке с неимоверным количеством высококлассного кокаина и мертвой фотомоделью. Он решил расслабиться после долгого перелета и кокс купил оптом, потому что так дешевле, а девочка явно встала ночью за еще и поймала инфаркт. Бывает. Кокаин – штука непредсказуемая. Некоторые предпочитают держать рядом наготове медбригаду, когда гуляют, и я знаю одну корпорацию, которая всегда держит в полной готовности пару вертолетов на Ивисе в сезон, чтобы не потерять ключевых сотрудников из-за неудачного приема рекреационных препаратов. Проснуться с трупом – не совсем то же самое, что убийство, но смотать удочки почти так же сложно.

Билл не входит в Пятнадцать Сотен. По мировым стандартам он супербогач. У него состояние примерно в 400 миллионов американских долларов, что позволяет купить себе небольшой остров, но, по меркам Пятнадцати Сотен, он студент. Но все равно у него были более влиятельные друзья, чем он сам, и они дали ему телефон, по которому он позвонил. Объяснил проблему женщине, которая подняла трубку, и она сказала: «Стоить это будет два миллиона, сто двадцать тысяч долларов. Мы их снимем с вашего счета в банке Гроссман-Лафайетт в Туне». Она его даже не попросила подтвердить оплату.

Два миллиона и сто двадцать тысяч долларов?

«Это не слишком сложная ситуация», – объяснила женщина.

Билл переварил это и сказал: «Окей».

Примерно через двадцать минут у его двери возник человек с баулом и одеждой по размеру Билла.

– Ничего не трогай. Спускайся в холл. Тебя там встретят. Поедешь в аэропорт, но через контроль не пойдешь, и билет тебе не нужен. Сядешь в самолет. Кто-то тебя подвезет домой после посадки. Тогда примешь душ и ложись спать.

– Это важно? Душ?

– Если хочешь после такого дня лететь семь часов, а потом не пойти в душ, воля твоя.

– Что мне говорить? Когда меня спросят, что произошло?

– С чего вдруг кому-то задавать тебе такие тупые вопросы?

– А как же? Она ведь умерла.

– Друг мой, послушай. Внимательно послушай и обдумай мои слова. Хорошо? То, что ты описал, происходит со свидетелями, но ты – не свидетель, потому что тебя тут никогда не было. В отеле нет записей о тебе, авиакомпания говорит, что ты не пришел на регистрацию и никуда не полетел. Погранслужба тебя не впускала в США. Вообще легко подтвердить, что ты никуда не уезжал из Мадрида. Ты там слегка напился и продул двести двадцать тысяч в казино и клубах. Говорят, отлично повеселился. Папарацци даже сняли, как ты лапаешь жену какого-то бывшего футболиста. Есть и видео с сексом, если хочешь такой дорогой пойти. На пленке отмечена дата, у кровати номер «El País», и комический эпизод, когда к вам по ошибке вломились французские туристы. Они жалобу написали менеджеру казино. Все это ты найдешь в сумке. Дама, кстати, хочет матч-реванш, так что не удивляйся.

Билл оглянулся на кровать. Парень вздохнул так, словно гладил собаку, которой недолго осталось.

– Как ее звали?

– Карен, – сказал Билл.

– Значит, Карен, – сказал тот парень. – Карен тут была одна. Мы постараемся устроить для нее все как можно лучше, учитывая, что она умерла. Ничего позорного не случится, а ее родители и друзья поймут, что это было одно из тех паршивых происшествий, которые нельзя ни предвидеть, ни предотвратить. Им будет плохо, но они получат поддержку и совет, настолько, насколько возможно в этом мире. Не спрашивай себя, что ты им скажешь. Ты им ничего не должен говорить. Ты – последняя радость, которая у нее была в жизни. Вам было весело, вы обнимались, она умерла. Бывают и похуже окончания, так что оставь ее здесь и живи дальше. Грустная история, но ничего не попишешь. Никому лучше не станет, если твоя жизнь из-за нее пойдет под откос. А теперь иди в холл, а я сделаю свою работу.

Это была стандартная услуга. Сегодня я – клиент премиум-класса. Дайте мне телефон, пять минут, и я смогу взлететь. У меня будут лазеры в глазах. Я смогу уклоняться от пуль.

Но Мегалос только что предложил мне единственное, чего я не могу купить.

«Ты захочешь жениться на своей Стелле. Это можно устроить».

* * *

Мегалос с любопытством смотрит на меня:

– Ты этого не понял?

– Стелла умерла.

Я никогда не произносил это вслух. Сейчас произнес, потому что понял: он – Дьявол и нашел для меня идеальное искушение. Если бы Стелла была жива, если бы он мог привести ее ко мне, я бы отдал ему все, что бы он ни пожелал, и пусть громит греческую политику или раздувает мировой пожар, творит, что захочет. Я честно сделаю все, чтобы привести его в Чертог Исиды, хоть и нет такого места, а он – сумасшедший, готовый утопить страну в дерьме и слезах. Я продаюсь, и это – моя цена.

Стелла умерла.

Если только этого каким-то чудом не было, и мир испорчен, и все, что я сделал с того момента, не имеет никакого смысла.

– Внемли же, Константин Кириакос, ибо я открою тебе сейчас свое первое таинство. Ты слишком хорошо образован, и тебе будет трудно его уразуметь, если не применишь к тому волю. Внемли ушами сердца и освободи разум от оков невозможности. Этот урок я вскоре преподам всей Греции, как только вода иссякнет в трубах, а поля высохнут. Помнишь наш разговор в твоем временном кабинете под землей? Помнишь, что я говорил о Бессмертных?

Конечно. О персидских Бессмертных. Солдат – не человек, это переменная, а человек – только число. Число можно сократить, изменить, вовсе убрать, но уравнение – вечно.

Мегалос кивает:

– О да. В мире, который я сотворю, никто из по-настоящему важных людей никогда не умрет. Стелла не умерла, она лишь ждет. Нужно, чтобы женщина заняла то, что ты теперь назовешь, – ибо ты не видишь истинный мир, только его тень, в которой мы жили до сего дня, – символическое место Стеллы, и с того мига тень исчезнет, а Стелла возродится. Это не обман, не трюк, не подмена, а фундаментальный пример того, как мы будем жить. Что реальнее, женщина или плоть, в которой она обитает? Стелла закрыла глаза и пропала. Она вновь откроет глаза – и увидит тебя.

Чушь. Бред и вранье.

Только я его понимаю. Мой разум ловит его логику, хоть я ему и запрещаю: если женщина говорит, как Стелла, и выглядит, как Стелла, и считает себя Стеллой, чем она не Стелла? Я хочу сказать, что каждый из нас – секунда за секундой – становится той личностью, которой мы станем, а Стелла не стала той, кем будет эта женщина. Стелла умерла в больнице. Но это предубеждение, голословное утверждение. Заранее готовый ответ на то, что мы, собственно, обсуждаем.

Тело новой женщины, можешь возразить ты, не принадлежит Стелле, точнее, ее ДНК не та, с которой родилась Стелла. Да. Не та. Но если бы Стеллу нужно было лечить от генетического заболевания, современная медицина тоже изменила бы ее ДНК. И что? Мы бы сказали, что она перестала быть собой? Нет. Код – это не женщина. Сознание порождает личность, пусть оно и облечено в плоть. Ладно. Тогда чем Генетически Модифицированная Стелла отличается от Злобной Стеллы Мегалоса? Итак, будет цепь причинно-следственных связей, ведущих от одного тела к другому, последовательность пороговых состояний или градиент, по которому Стелла в момент времени t опознаваемо становится Стеллой в момент t + 1, t + 2, t + 3 и так далее, пока переход не завершится, и ДНК в момент t вообще не будет похожа на ДНК в момент t + n, но сохранится ясная цепь пермутаций. Женщина из прошлого станет женщиной в настоящем.

С другой стороны, эта новая Стелла будет постепенно становиться Стеллой, шаг за шагом приобретая «стелльность» с помощью изучения, практики и исполнения, а не благодаря грубым физическим операциям. Процесс перехода будет меметическим, а не телесным, но я ведь уже признал, что женщина – не сумма клеток. Если я хочу это отрицать и одновременно не желаю прибегать к понятию отдельной души, вынужден сказать, что есть некая сущность мыслящей Стеллы, порожденная в теле и составляющая личность, и эта сущность прекратила свое бытие, когда Стелла умерла. Но как тогда отличить старую сущность от новой? По каким критериям они будут разделены? Если они идентичны по форме, структуре и функциям, ограничится ли разделение лишь временем, которое само по себе – загадочная субстанция? Если сознание создается на самых нижних уровнях материи, могу ли я без оговорок заявить, что тот же отпечаток, по которому бежит та же энергия, не является той же личностью? Умри Стелла во время операции, призванной спасти ей жизнь, и пройди она реанимацию, разве я отверг бы ее как незнакомого человека?

Раз так, нужно разобраться с моей готовностью признать ее по-прежнему Стеллой, но нежеланием связываться со Злобной Стеллой Мегалоса. Я должен сказать, что восстановленный паттерн мышления является той же женщиной, но, если я это признаю, отказавшись к тому же от необходимости физического тождества тел Стеллы, приходится признать: если паттерн точно совпадает с прежним, совпадает и женщина, так что Стелла может ожить. Если паттерн несовершенен и Злобная Стелла Мегалоса функционально отличается от моей или если восстановленная Стелла изменилась в связи с новым опытом, она может оказаться лишь на 20 или 30 % Стеллой. Должен ли я потребовать полную Стеллу? Она в любом случае изменилась бы за прошедшие годы. Должен ли я сказать, что она должна навеки остаться двадцатилетней? Нет. В таком случае какой процент Стеллы должен содержаться в новом паттерне, прежде чем я признаю ее – ею? Больше или меньше 50 %? Если бы Стелла попала в автокатастрофу и потеряла память, отказался бы я от нее или попытался помочь вернуть то, чем она была? Почему я должен повести себя иначе сейчас? Я знаю, что новая женщина не будет Стеллой, но откуда я это знаю? Наш разум формируется языком и культурой, в которых мы обитаем. Есть народы, которые не видят разницы между голубым и зеленым; племена, для которых числа больше двух, – непомерная сложность. Какие у меня слепые пятна, порожденные рамками, в которые я всегда верил? Вдруг я упущу Стеллу, назову ее самозванкой только из-за привычного предубеждения?

Что, если Мегалос прав?

Стелла. Она вернется ко мне, а я – к ней, и мы будем вместе, пока найдутся на земле люди, которые станут Иерофантом и его женой. Мы хотели вечности – вот она.

Трансформация, если угодно, – Иерофант и его жена.

Я знаю, что это неправильно. Знаю, что тут есть подвох. Наверняка. Я просто не могу подобрать слова, чтобы объяснить, в чем он заключается. Опять математика: мало интуиции, чтобы выстроить доказательство, – нужно уметь выразить его в форме, поддающейся проверке и применению.

А мне так хочется, чтобы все это оказалось правдой. И я спрашиваю, выгадывая время, чтобы подумать:

– Кто?

– Ты уже с ней знаком, – говорит Мегалос. – Ты ее узнал.

Та женщина у меня в квартире. Она меня похитила.

– Она меня ненавидит.

Я должен был сказать: «Она не Стелла». Почему не сказал? Только потому, что она похожа на Стеллу? Только потому, что Николай Мегалос придумал уложить свое безумие в хитроумные рамки?

Мегалос отмахивается:

– Нет-нет. Стелла – точнее, поскольку прежнее имя еще действует, ее нужно называть Адрастеей – тебя не ненавидит. Она злится, что ты заставил ее ждать, огорчается, потому что твое неверие затрудняет для нее погружение. Понимаешь? Она более, чем одна личность, а не две половинки в ссоре друг с другом; два целых, существующих там, где должно быть лишь одно. Чтобы Стелла ожила, Адрастея должна исчезнуть. Адрастея боится конца, но полна решимости; Стелле же не терпится вернуться к жизни. Кто она в данный момент, зависит от событий, еще не произошедших. Это самый болезненный онтологический конфликт. Она сказала мне, что ей снятся математические доказательства, а когда просыпается, не может их осознать. Она должна стать Стеллой, и скоро, иначе – рассыплется. Если ты будешь слишком медлить и потеряешь ее, она уйдет к другому, как если бы вы никогда не встретились. Она будет Стеллой, и она не будет вечно ждать, пока рассеются твои сомнения.

Да. Стелла глубоко презирала все колебания.

Мегалос вздыхает, он понимает мое затруднение:

– Ты можешь обрести рай, но должен выбрать его искренне. Иначе он обернется адом. Так я познаю твое сердце, Константин. Ибо в этом ты не можешь солгать, не сумеешь спрятаться.

Есть один способ представить себе причинность – один из многих, но тот, что мне сейчас подходит. Вселенная в нем предстает бесконечной синусоидой, которая постоянно творится и разрушается, снова и снова точно или нет воспроизводя одни и те же шаги. В этой картинке мы сейчас существуем и умираем, а потом через практически невообразимый промежуток времени опять существуем – такие же. Кто скажет, что время, когда нас нет, важнее, чем время, когда мы есть? Кто скажет, что оно вообще существует, если мы его не можем увидеть? Кто скажет, что частота нашего творения и разрушения не чрезвычайно высока? Что вселенная не рушится и не воссоздается каждую секунду, а мы о том не знаем?

Если и вправду есть эта синусоида, в ней кроется возможность бесконечного воспроизведения Стеллы, ее регенерации. Будем ли мы утверждать, что Стелла из следующей волны отличается от Стеллы в этой, когда все течение времени во вселенной намотано на ось космического зоотропа? Нет. Мы признаем в конце концов, что наш взгляд на себя был ошибочен: мы не единичны и не временны, но беспамятно рекуррентны в волшебном смысле слова. И если все так, это трюк, способ взломать вселенную, чтобы Стелла вернулась чуть раньше и была со мной.

Взломать. Только и всего.

Ведь правда, что наш взгляд на мир полон непроверенных, неверифицируемых суждений о том, что это значит – обладать личностью. Правда, что у нас может и не быть свободной воли, ибо мы лишь совершаем заранее заданные или случайные действия, теша себя иллюзией принятых решений; что мы можем оказаться мозгами в пробирках или пациентами на операционном столе, либо безумными старухами в домах для престарелых и инопланетянами, погруженными в захватывающую игру; или симуляциями симуляций в мощном движке, который анализирует цены на фондовой бирже во вселенной на уровень выше нашей; либо мы можем существовать физически, но, по сути, быть чередой личностей, каждая из которых живет лишь мгновение электрического разряда, и каждая в свой краткий век обманывается химически сохраненной памятью миллионов других в очереди из материнского чрева и называет эту память своей. Настолько мы не понимаем себя, даже не касаясь загадки других людей. Мыслят ли они вообще? Мыслят ли они так же, как мы? Испытывают ли любовь, надежду, самость? Или просто ведут себя так, будто испытывают? Никак не узнать – пока мы не сможем соединить две головы толстым ворохом кабелей и ощутить вкус языком другого человека, разделить с ним аромат вина и касание ветра на губах. Но даже тогда сознание останется недоступным, скрытым в бесконечной петле сомнений.

Декарт был, в первую очередь, математиком и лишь во вторую – философом, а еще, наверное, немножко сумасшедшим. Но он был прав в том, что мы понятия не имеем о том, чем являемся на самом деле. Идея Мегалоса ничуть не более абсурдна, чем любая другая иллюзия. И тогда – почему бы не выбрать ее, раз она лучше?

Я смогу вернуть Стеллу.

Пожалуйста, докажите, что Стелла = Не-Стелла.

Из прошлого ко мне обращается Геласия Космату, и Старушка мной недовольна: «Ну, конечно, мальчик мой. Воскрешай мертвых, живи в гармонии, не сомневайся и не думай о том, что она умерла. Просто реши, что этого не было, что это вопрос точки зрения. Ты и математикой так же будешь заниматься? Пусть пять равно четырем, потому что тогда все сходится? Нет? Поэтому вся его Новая Греция – голубиное дерьмо на берегу! Головой думай!»

Я думаю головой. Думаю изо всех сил.

Я молчу, и через некоторое время Николай Мегалос, который наблюдал за мной с бездонным, нерушимым спокойствием, встает. Он снимает с меня наручники, потому что знает: что бы ни произошло, они ему больше не нужны. Через некоторое время он говорит почти с сожалением:

– Я скажу Адрастее, чтобы отвела тебя к себе домой. Размышляй о том, что я сказал, но торопись. Нужно начинать, пока мир еще погружен в хаос. Ищи свою душу.

Нет такой штуки – душа.

И тогда Не-Стелла может быть Стеллой.

Николай Мегалос уходит безмолвно, но не беспечно.

А я-то думал, что моя акула опасна.

* * *

Некоторое время я сижу один и думаю, что делать.

Нет никакой Стеллы. Может быть Стелла. Не может быть новой Стеллы.

Завтра будет Стелла, до определенной степени.

Я сижу в изнеможении – между манией и пустотой, когда она открывает дверь и входит в комнату. Она трогает висок, потому что волосы у нее такие жесткие, что на них могут удержаться очки, и она проверяет, на месте ли они. У нее то же выражение, что и всегда, – расчет и замешательство, словно она не может решить, с чего начать, но уверена, что начнет с чего-то.

– Привет, – говорю я, когда молчание затянулось.

По ее лицу не скажешь, что она мной разочарована. Она не вздрогнула – хотя должна была – от слишком холодного приветствия. Стелла вздрогнула бы, если бы я так с ней обошелся, едва узнав, что она жива столько лет спустя. Стелла отвесила бы мне пощечину.

Она фыркает. И так Стелла могла бы поступить, потому что в этом звуке – тонна возмущения. Я недоумок: люмпен, упрямый самец. И, как всегда, со временем до меня это дойдет, но придется меня обхаживать и разминать, чтобы я поверил, будто это моя идея. Если бы обман ей не нравился, игра оказалась бы совершенно недопустима.

Так и было? Или мой мозг подстроился? При каждом воспоминании память чуть-чуть меняется. Так ли выглядела Стелла? Такая у нее была полуулыбка? Или я ее такой помню, потому что увидел сейчас эту женщину? И если так, сколько времени пройдет, прежде чем эта Стелла поглотит прежнюю?

– Пойдем, увидишь реальный мир, – говорит она и ведет меня в неимоверно реалистичную деревню Николая Мегалоса.

* * *

Реальный мир – это маленькое скопление рыбацких домиков у самого моря. Их тут, наверное, пара сотен у рабочей пристани, которая выглядит так, будто пришла из времен, когда навигация сводилась к пробе воды и сплевыванию. В паре шагов от причала – рыночная площадь со стоками и канавами, чтобы кровь и кости с рыбных лотков вечером смывало в море. По внешней стене свои владения гордо обходят дозором жирные чайки.

Прикрыв глаза, я вдыхаю свежий воздух. В Афинах – где-то рядом на побережье, если мы не на острове, – в воздухе висит вкус камня и гари, кофе и табака: уникальная чувственная печать столицы. Здесь невольно вспоминаешь, что мир необязательно так пахнет, и вдыхаешь богатую смесь соли, сосновой смолы, оливковых рощ и эвкалиптов. Я окидываю взглядом деревню, ее вид идеально укладывается в образ у меня в голове: ослепительно-белое солнце и плодородно-синее море, мягкие мраморные блоки и терракотовая плитка, деревянные балки и двери. Некоторые стены красуются свежей побелкой – место под будущие фрески и муралы. На площади полно темноволосых мужчин с золотистой от загара кожей – не толстых, но по-геракловски мускулистых, блестящих от масла. У женщин гибкие руки и ноги, гордый и зоркий взгляд темных глаз. Порывы ветра с моря приносят запах жареного мяса и свежевыпеченного хлеба, свежей рыбы на углях, с оливковым маслом и артишоками. С другой стороны он несет аромат несорванных помидоров и перца, гудение пчел и звонкий смех. Путешествие во времени; Греция, которой никогда не было: вакцинированная и накачанная Олимпийская Пасторальная Республика.

В стороне, у берега, но в торжественном отдалении от торговой суеты, в скалах высечен круг, внутри него – огражденная деревянной загородкой и старомодными факелами песчаная площадка: то ли огромная детская песочница, то ли загон для скота. Я слышу шум прибоя на камнях внизу, до моря метров двадцать. Стелла-Адрастея перехватывает мой взгляд.

– Загрей, – говорит она.

– Что?

– Ритуальный круг. Для испытаний.

– Для ритуальных поединков, что ли?

Я уже почти готов поверить, что не пошутил. Может, здесь так проходят выборы: вдруг Мегалос заслужил свою шапочку тем, что отколошматил голыми руками трех семидесятилетних стариков.

Она смеется:

– Нет! Суд у нас вершат по законам магистраты. Для легитимности, для подтверждения права быть здесь. Некоторые жители – истинные греки, по крови, но другие – греки по сердцу, рожденные в иных народах. Греческое семя распространилось далеко, его не всегда легко опознать на глаз. Нужно понять, вправду ли человек наш. Мегалос говорит: понять, грек ли он по смыслу.

– И для этого что? Поединок?

Я воображаю кровь на песке, щуплых беженцев из Северной Африки, которые вплавь добрались сюда – от отчаяния, как муравьи, комом. Им сказали, что теперь здесь так принято, в этом убежище: гладиаторский шанс, всего-то и нужно – выцарапать глаза кому-то другому. Иммиграция сократится минимум на 50 %. Вполне в гордиевом духе: если задачка не нравится, разруби ее пополам.

– Иногда, конечно. И мужчины, и женщины. А иногда испытание более символическое, соответствующее духу человека. Испытание дается каждому индивидуальное, как любовная песня. Это вопрос правильности и решимости.

Хватит смотреть на меня с высокомерным неодобрением, лучше скажи, если бы тебе предложили вернуть человека, по которому ты сильно тоскуешь, каким бы дивным или невероятным ни оказался способ, какой бы ни была цена, тебя не мучили бы сомнения? Отказаться, стать анти-Орфеем, оставить призрак в Аиде и уйти, не оборачиваясь. Скажи, что ты можешь представить себе жизнь без самого любимого человека. Скажи, что легко откажешься от шанса на его возвращение – пусть и неполное, изломанное.

– А ты дралась?

Я не хочу этого знать, потому и спросил.

Она смотрит на меня примерно секунду.

– Я – Стелла Космату. Разумеется, нет.

Разумеется, нет. Стелла была гречанкой. Стелла и есть гречанка, всегда была гречанкой, в этом вся она. Мир Мегалоса по-своему совершенен в своих тавтологиях.

По улице движется какая-то процессия. Стелла смотрит на нее и шепчет:

– Ой! Уступи дорогу!

– Что? Почему?

– Потому что это вежливо, – отвечает она и берет меня за руку.

Ее пальцы скользят по моей ладони. Это наше первое телесное соприкосновение. Ну, то есть не первое, скорее всего, потому что она натягивала мешок мне на голову. Но это первое настоящее прикосновение, соприкосновение личностей, молчаливое разрешение, обусловленное общественным договором. Она тянет меня за рукав, чтобы быстрее увести с дороги, отодвигает бедром. Это происходит невинно и спонтанно, как между старыми друзьями, но на самом деле – совсем иначе. Меня словно подключили к электросети после целого века жизни на батарее. Я живой, по-настоящему живой. Я вижу в цвете, слышу объемный квадрофонный звук. У меня перехватывает дыхание. Я ее чувствую. Я знаю ее вес и равновесие, уклад ее мышц и костей. Я чувствую ее пальцы на своем запястье, изгиб ее тела там, где оно прижимает меня к каменной стене, ритм ее сердца. Бедро Стеллы, которое я когда-то целовал, двигается так же, как у Стеллы, неповторимой подписью одного человека, которую могут опознать лишь партнеры по танцам и любовники.

Иллюзия. Самообман. Не может она быть такой же.

Но она такая же. Я ее чувствую, и она у меня в голове и в сердце.

Она тоже чувствует – то же потрясение от контакта. Невозможно. Ее ведь там не было. У нее не может быть того понимания меня, она не знает мою историю, ее не было там, если только она в буквальном смысле не перерожденная Стелла.

А почему нет? Почему нет, если богини плавают по фондовым рынкам и могут сожрать экономику целой страны? Если я заключил союз с древним божеством, принес в жертву время и деньги, а в награду получил их же? Почему нет?

Она медленно поворачивает голову, боится увидеть что-то. И видит сопереживание. Зеркальное недоумение.

Желание. Обман. Отчаяние. Божественное вмешательство.

Божественное безумие.

Сейчас, вот-вот я ее поцелую, или она меня.

Она наклоняется вперед – лишь чуть-чуть, ее рот приоткрывается ровно настолько, чтобы я увидел кончик языка, а потом она берет себя в руки и делает шаг в сторону.

Это самое сложное физическое движение, какое я видел в жизни. Ее тело слегка выворачивается, бедра уже обращены внутрь, так что, когда она наклоняется, желая восстановить равновесие, на миг прижимается всем телом ко мне. От бедра до плеча обнимает меня слева; соприкосновение лишь на долю секунды дольше, чем необходимо, чуть более явное давление пахом и грудью. Сначала отодвигается верхняя часть тела, и последний импульс переходит от ее бедра к моему. Даже пахнет она правильно – это запах Стелльности.

И вот она уже опять на своей, отдельной орбите, в своем собственном личном космосе.

– Паломники, – говорит она.

Что?

Это слово – шум, не смысл, потому что нет контекста, кроме нее. Потом тоннельный эффект ослабевает, и я вспоминаю об окружающем мире.

– А, да.

Ага, ничего не произошло, тра-ля-ля. Как в прежние годы, когда мы оба были детьми: веди себя естественно, делай серьезный вид, руки держи на столе.

Интересно, кому мы врем. Самим себе и друг другу? Или за нами следят в этой идеальной деревне? Следят за мной, за моей реакцией и за тем, как продвигается соблазнение? Как совершается ее переход? Если у нее ничего не получится, у них есть еще одна Стелла наготове?

Она на их стороне или моей? Стелла была бы за меня. Но она не может быть Стеллой, если только она не за них. Значит, и мне нужно быть за них? Мегалос так думает. Всё по кругу, и по новой.

– Паломники, – повторяет она, привлекая мое внимание.

Она показывает пальцем, и я вижу, как к нам приближается человеческая сороконожка; медленно, но уверенно ползет по противоположной стороне каменной галереи. Когда она подбирается ближе, оказывается лишь старухой, ползущей в голове шеренги сосредоточенных паломников, которые завершают странствие. За ней – мужчина средних лет, за ним – дети, которым трудно угнаться за взрослыми.

Беззубая старуха минует меня, выражение ее лица вполне мирное. Она напоминает мне патриарха – если он, конечно, еще патриарх.

Ничего более изуверского я в жизни не видел.

Сороконожка изгибается, ползет дальше.

– Эти люди так истовы, – говорит Стелла, – потому что видят божественное незамутненным оком. Нет нужды в вере, когда есть уверенность.

– А ты?

Смотрит в глаза.

– Мой путь сложнее.

Через небольшую арку мы выходим на открытое пространство.

* * *

Эти люди – не первое повторение самих себя и не последнее. Они не этот человек, а пространство, которое он занимает на картине.

Мы идем по извилистым улицам деревни. Не по городу, а по карте, физическому пространству, которое существует, чтобы наметить отличия между портретами, написанными в живых людях. Белый кирпич, розовый кирпич, цветы в ящиках у окон, голубое южное небо: все это символы на карте, и они ничего не значат без ключа к шифру.

На ходу Стелла все сильнее становится Стеллой. Чем больше времени я провожу с ней, чем больше узнаю ее, тем меньше помню, чем она отличается от прежней Стеллы. Это узнавание исправляет мою память, вписывает себя в прошлое, редактирует воспоминания. На ходу мы обмениваемся мгновениями, которые переживали прежде – или теми, которые я теперь помню, хотя, может, еще три дня назад ничего подобного не помнил.

Пока мы карабкаемся на холм напротив гавани, вдыхая запах влажной земли и эвкалиптов, она очень серьезна. Помню, однажды, когда мы писали статью, Стелла составила расписание, распределив время между математикой, едой, сном и сексом. К последнему она относилась крайне жестко, поскольку вычленила его как область, в которой мы теряем математический темп. Нужно ли говорить, что ничего не вышло: когда я, покорившись ее решению, предложил выбраться из постели, она потянулась к расписанию, которое сама же повесила на стену, – и это было одно из самых прекрасных зрелищ, какие я видел в жизни, когда ее обнаженное тело слилось в идеальную дугу, от колен до кончиков пальцев, – сорвала его и разорвала на кусочки, которые затем подбросила в воздух. И, прежде чем бумажный снег осыпался, она уселась на меня сверху, и в тот день мы уже никакой математикой не занимались.

Я начал думать о ней, как о том человеке. Все сложнее и сложнее вспоминать промежуток, день, когда она умерла без меня. Она ведь жива.

Что, если Мегалос случайно открыл нечто, чего сам не понимает? Вдруг он ошибается во всем, кроме этого, и Стеллу просто принесло сюда сквозь время? Может, Стелла, которую я знал, была лишь прошлым отражением этой, тенью, которая должна была умереть, чтобы полностью реализоваться в следующем состоянии? Или вселенная просто пересоздала ее идеально, как больцмановский мозг; эту женщину, рожденную из неимоверно маловероятной случайности. Теоретически такое возможно. В любой момент кипящая вода, вылитая на руку, может ее охладить. Этого, конечно, не происходит, как нельзя выигрывать в лотерею еженедельно в течение года. Это может происходить все время, а мы и не замечаем: глубокий космос, вероятно, битком набит стихийными творениями, людьми, которые существуют лишь миг удивительной ледяной агонии, когда Джеймс, Калиль, Сара или Мариам возникают в бесконечной межзвездной пустоте и, ошибочно помня жизнь, умирают в ужасе и замешательстве. «Я ведь только что продукты покупала в Глифаде!» Но это неправда. Они никогда не бывали в Глифаде.

Может, никогда прежде не было Стеллы, и эта – первая, а та, которую я помню, – лишь призрак. Может, где-то всегда есть Стелла, и нужно только ее найти, чтобы она оказалась рядом, все та же и так же влюбленная в тебя.

Когда начинаешь подгонять теорию под вывод, ты уже обосрался. Нужно исходить из фактов, искать реальность, а вот с ней я и теряю контакт, терял с того самого дня, когда ко мне в голову забралась богиня-акула, потом обвалившая фондовый рынок.

Как вышло, что я легко верю в божественную языческую акулу у себя в голове, способную пожирать компании из Топ-500, а предложение Мегалоса меня тревожит? Черт, если я хочу вернуть Стеллу, зачем мне посредник? Можно пойти прямо к акуле.

«Хочешь, чтобы я на тебя работал? Вот моя цена. Дай мне Стеллу».

Но, может, в этом суть. Может, она мне и дает Стеллу, а Николай Мегалос существует лишь для того, чтобы доставить ее мне.

«Стеллу и телефон. Я хочу телефон».

На узкой улочке передо мной она нетерпеливо говорит:

– У тебя есть вопрос. Задавай.

«Ты – она?»

– Ты меня любишь?

Она беззаботно смеется:

– Не этот, Константин. На него я отвечу позже.

Она отводит глаза:

– Спроси у меня что-нибудь сложное.

Я сам не знаю, откуда берутся эти слова:

– Что такое Чертог Исиды?

Честное слово, где-то я о нем слышал.

– Это место, которое матерь-богиня вынесла из смертного мира, утроба мира нового. Возможно, один из Пентемихов, пяти тайных укрытий богов, или все они – один Чертог, увиденный с разных углов. Он – надежда и вневременность. Святейший из храмов и самый таинственный.

Следующий вопрос вылетает прежде, чем я успеваю захлопнуть рот, потому что вдруг подозреваю, что она может знать ответ:

– Что со мной происходит?

Меж двух домов, возле которых вывесили ковры для проветривания, она указывает на одну дверь. Кладет руку на деревянную створку, затем пожимает плечами и отступает.

– Ты – обетование нашего грядущего рассвета.

Я не понимаю, что это значит. Стелла смеется, касается рукой моего лба, как всегда это делала, когда ее разум находил решение, до которого не додумался мой. Я этого не сказал? Стелла намного, намного умнее меня.

Была.

Те же прохладные пальцы, уверенные, знающие. Большой – у виска, чуть-чуть нажимает. Прежняя Стелла поцеловала бы меня. Новая еще осторожна. Она колеблется, затем отступает, и в этом пропуске – холодная пустота, призрачное касание упущенной близости. Она объясняет:

– Мегалос ведет нас в новый мир, и войти в него можно через врата понимания. Переход труден. Нас готовили к нему по картезианскому методу, который лежит в основе современности. Все реальное мы видим, как тени и золото – всякий шлак. Необходимо трудом изменить понимаемое. Лишь добровольно мы можем войти в новую Грецию, лишь через изучение и глубокую самоотдачу. Но ты, Константин, ты – неизбежен. Тебя наполняет божество, будто наш мир уже явился. Твой разум – современный, при этом ты – древность. Живая, активная, алчная. Ты – Орфей, спустившийся в подземный мир, но приведший не Эвридику, а Персефону или ее мать. И все же она ждет. Она обрушила мир в хаос и поспособствовала нашему делу, но остается с тобой. Быть может, она довольна. Быть может, она в плену. Быть может, ты ее сдерживаешь. Ты – шкатулка с секретом, и в тебе лежит то, чего больше всего на свете желает Николай Мегалос. В этом он для тебя опасен. Ты не свят, поэтому, наверное, подойдет любой мужчина, и ты можешь передать божество ему. Или он его заберет силой, вырвет из тебя в Чертоге. Это более подходящий путь. Пути старой Греции всегда окроплялись кровью.

Просто очешуительная идея.

– Он ее хочет.

Стелла пожимает плечами:

– Он верит, что призван к этому.

«Он верит». Не она. Не мы. Он.

– А если это не так?

– Это ересь.

Прозвучало так, будто я сделал за обедом неприличное предложение. Неприличное, но в чем-то привлекательное.

– Если я – Иерофант, должен понимать даже ересь.

– Второе не следует из первого.

– И все же.

Она цокает языком.

– Тогда он ошибается, и божество не предназначено ему. Ты – Иерофант. Так или иначе ты войдешь в Чертог. Это неизбежно. Нельзя составить модель вселенной, где это не произошло бы. Если Мегалос ошибается, это событие служит иной цели, а его попытки окажутся тщетными либо вредными, собьют поток сущего и будущего. В последнем случае, я полагаю, возникнет нестабильная ветка. Скорее всего, вся полнота пространства и времени рассеется как пар и мы исчезнем. Ты знаешь, как и я, Константин, что, выражая это словами, мы несем чушь.

Мы должны выражать числами. Да.

– И как мне найти его?

– Просто живи. Ты придешь на эту встречу. Неизбежно.

– Мне нравится думать, что есть выбор.

– Разумеется, есть выбор, и ты выбираешь встречу. Иначе произошедшее не могло бы произойти, а это невозможно.

– Даже внутри Чертога?

Она колеблется, затем ухмыляется:

– Не знаю, Константин. Правда, чудесно?

Она входит в дом, и у меня нет времени стоять и тревожиться, потому что последнее, что мне сейчас нужно, это оказаться первым в истории Иерофантом, который заблудился на пути к откровению.

* * *

Я понимаю, что дом – и не дом вовсе, лишь фасад, скрывающий вход в цепочку пещер, высеченных в верхней части утеса. Где-то вдалеке, внизу, я слышу шум прибоя, но слабо, потому что пещеры огромны и в них полно людей. Здесь обитает паства – армия? – Николая Мегалоса. Сюда шли паломники; по пещере ползут еще две человеческих сороконожки, прижимаются лицом к камням в ритуальном ритме преклонения или порнографии. Когда я вхожу, по толпе пробегает волна, и все лица поворачиваются ко мне, точно стрелка компаса. Здесь их наверняка больше тысячи, и даже маленькие дети смотрят, словно я мороженое или кинозвезда. Сначала воцаряется тишина, вокруг пульсирует отзвук прибоя. Потом где-то вдали женщина начинает бормотать и притопывать ногой, к ней присоединяется другая, затем мужчины, потом дети. Рокот нарастает и отражается от стен, сам воздух становится барабаном. Я не слышу слов, но знаю, что происходит. Они поют, возносят литанию благодарности и восторга. Они молятся.

Я не сразу понимаю, что молятся мне.

Где-то в толпе поет ребенок – высокое, звонкое сопрано. В другом месте – бас, глубокий и мощный, такой, что камни дрожат.

Они молятся мне.

У меня начинает кружиться голова, я словно вижу две сцены одновременно: один взгляд – из моих глазниц, другой – из какой-то точки надо мной; он разрезает звук, как птица, точнее, как акула рассекает воду.

– Они рады тебя видеть, – пристыдила меня Стелла, – но не позволяй им себя отвлекать.

Ясно. Кто серьезно относится к поклонению?

Она уводит меня в боковой тоннель. Как только я скрываюсь из виду, пение прекращается. Будто первое касание анестезии. Стелла ведет меня по коридору, и я вижу ряд дверей, а потом лестницу, ведущую в глубину катакомб. Колонна воздуха внутри винтовой лестницы вибрирует, дышит водой и солью.

– Сюда, – говорит Стелла.

Комната обескураживающе простая, столы на козлах завалены бумагами, люди что-то читают. Мегалос провел сюда электричество – в центре с потолка свисает кабель, а от него разбегаются более тонкие провода, так что вся конструкция напоминает перевернутое дерево. Не сомневаюсь, что Косматос увидел бы в этом некий значимый символ, но для меня это паршивая работа электрика и угроза пожарной безопасности.

Я присматриваюсь и вижу, что люди здесь поинтереснее. Они читают не только старинные фолианты и свитки, чего я ожидал, но и новые книги – даже какие-то тексты с электронных устройств. Безумия сцене добавляет небольшое возвышение, с которого кто-то размеренно и монотонно повторяет без конца одно и то же слово. Я понятия не имею, что это за слово, потому что оно довольно длинное, а он не останавливается, слоги слипаются и получается чепуха: крошечная глоссолалия, портативная версия. Свет тусклый, лампы для чтения теплого желтого оттенка. Пахнет камнем, пылью и бумагой. Мегалос, на самом кончике носа которого отчаянно зависли очки, поднимается из-за стола нам навстречу.

– Хватит разрываться, Константин Кириакос.

* * *

Это у них такое приветствие, и оно паршивое. Я разрываюсь. Я по-прежнему не верю в Стеллу. Я коротко пожимаю ей руку в знак извинения. Не знаю, поняла ли она, потому что ответила на мое пожатие своим.

Интересно, кого я пытаюсь убедить? Интересно, сколько участников самых диких событий говорили себе то же самое?

– Хватит разрываться, Николай Мегалос, – говорю я лучшим иерофантским голосом, на какой способен: обычно я им говорю с аудиторами на тему подозрений в финансовых махинациях.

И вся комната – кроме кантора на возвышении – тихо шепчет:

– Хватит разрываться.

Они улыбаются и возвращаются к чтению.

– Анаксимандр Милетский, – указывает на одного из них Мегалос. – Ферекид. Сократ и Платон, Архимед…

Он совета просит, что ли?

– В этой комнате полно мудрецов.

А… Да. Он имел в виду, что их так зовут. Это они и есть.

Видимо, замешательство и недоверие отразились на моем лице. Я понимаю его мир. Просто не живу в нем. Мегалос улыбается и хлопает меня по плечу: признает, что я стараюсь.

– Пророчицу Кассандру бог проклял так, что она видела будущее, но никто ей не верил. Богиня Афина не знала подобных ограничений, потому что вера вообще не в ее природе: она либо знала, либо нет. Очарованность верой – разумеется, христианское изобретение. Когда твой бог не показывается, возникает необходимость в вере. В любом случае задолго до плотника из Назарета, когда царь Агамемнон после Троянской войны взял Кассандру в наложницы, Афина явилась к ней во сне в образе совы и выпила слезы с ее щек. Таким образом видения Кассандры перешли к той, что могла их понять и обратить на пользу. Афина увидела будущее: безбожный мир, где Греция впала в бедность, а великий град, названный в ее честь, переполнился отбросами мира. И, рыдая, она приготовлялась к этому дню. Сотворила магическую комнату, где время не текло, а мудрый человек может изготовить Универсальный Растворитель, Алкагест, способный освободить узника, разбить оковы человеческого разума. Мудрость – острие ее копья, ею она убивает змея лжи.

Он воздел руки к небу, прикрыл глаза, и, хоть не говорил громко, все в комнате притихли. Но опять – он говорит в тишине, вызванной не страхом или трепетом, но неким голодом. Его движения, нотки голоса – знаки, их напор отвечает на какой-то запрос в его последователях, помогает возвести контрфорсы к стене, которую они строят вокруг себя, вокруг своей способности поверить, что они – лишь частные воплощения вечных символов; люди, помнящие другую жизнь, как давнее прошлое.

Он их словно не замечает:

– Потому, как ты знаешь, мы ищем Чертог. Здесь – ищем в книгах. Есть множество книг с легендами Греции, бесчисленные истории об утраченной Атлантиде, рассказы о странствиях в таинственные царства. Мы все их читаем. С помощью компьютеров анализируем тексты. Мы поем их, режем, рубим на акростихи и расшифровываем, извлекая тайное значение.

– И находите?

– Поразительно, сколько ученых зашифровали клеветнические обвинения в своих указателях, решили похвастаться супружеской неверностью в примечаниях. Дядя Стеллы предложил отправиться в это странствие много лет назад, когда мы познакомились, и тут же сам сказал, что оно ни к чему не приведет. Но он был прав: мы должны были его предпринять.

Вот этого я бы и вправду не хотел знать. Я хотел делать вид, что Косматос тут ни при чем. Когда я отсюда выберусь, так двину ему в рожу, что вмятина останется. Только ждать мне, похоже, не придется.

Мегалос пожимает плечами, и мы выходим следом за ним в коридор. Стелла каким-то чудесным образом стала почти невидима, ступила в тень у нас за спинами. Она боится Мегалоса, ведь он превращает ее в кого-то другого, не в нее. Или потому, что у него в руках ключ к ее истинному возрождению?

Он открывает дверь в другую комнату. Там тихо и красиво. Стены украшает мозаика, – похоже, настоящая, древняя; в нишах и на полу белеют мраморные статуи олимпийских богов. В центре на деревянном стуле сидит молодой человек. Глаза у него открыты, но неуверенный поворот головы выдает, что он ничего не видит. Мегалос закрывает дверь.

– Он слепой, – шепчу я.

– Да, – соглашается Мегалос. – Поэтому слушает. Каждое утро он сидит и слушает звуки богов.

Потому что в этой новой или старой конструкции мира символ есть вещь. Боги присутствуют в скульптурах и мозаиках если не целиком, то частично. Мальчик буквально прислушивается к их голосам.

– А по вечерам?

– Женщина. Художница. Она смотрит на них. Был один человек, которого мы хотели посадить здесь, но он не пожелал прийти. Впрочем, он дегенерат африканец, пусть и наделенный прозорливыми глазами. Но все же – хватит и рвения, если гений осквернен развратом.

Я не могу не спросить:

– И… получается?

Мегалос улыбается:

– Да.

Опять эта нерушимая, тотальная уверенность. Я в ней чую металл, чувствую жар. Он либо прав, либо безумен. Впрочем, сам не знаю, как будет выглядеть безумие человека, у которого есть полное и внутренне непротиворечивое понимание мира. На определенном этапе это уже вопрос политический, а не медицинский. Здесь Мегалос похож на Пятнадцать Сотен: он сам определяет для себя реальность.

Теперь он колеблется:

– У тебя хорошая обувь?

Я смотрю вниз. Кроссовки. Недорогие, но крепкие. У Стеллы – сандалии.

Мегалос хмурится, глядя на нее:

– Тебе лучше остаться снаружи.

– Снаружи чего? – спрашиваю я.

Но он уже открыл следующую дверь. В комнату, залитую кровью.

* * *

Никогда в жизни я не видел столько крови. Запах бьет мне в нос, вымывает чувства и мысли; густой белый аромат катастрофы и страха, смертельной опасности и не совместимой с жизнью раны.

Обоняние – это осязание на глубоком, клеточном, уровне: своего рода поглощение и переваривание. Запах материален, а запах крови – это взвесь крови, и в этой комнате она повсюду, и в крови – люди. Они ходят в ней, плещутся, спокойные, как утки в пруду. Иногда они наклоняются и принюхиваются, даже пробуют на вкус или опускают руку и вытаскивают обрывки кишок и органов. Их контакт с кровью принципиально не отличается от моего, дело в легкости и степени контакта. Меня тоже окутывает зловоние.

Один нащупывает что-то, вытаскивает и расправляет, точно книжку в мягком переплете, на ближайшем выступе, начинает перелистывать мембраны, словно читает. Он кричит что-то секретарю, стоящему неподалеку с блокнотом в руках. Секретарь тщательно записывает его слова.

Человек с неопознанным органом в руках – гаруспик. Они все здесь гаруспики – гадатели, читающие мирскую истину по мертвым телам. Иногда по рыбам. Часто – по тушам скота. Изредка – по человеческим останкам. Я заглядываю в бассейн и надеюсь, что человеческие трупы принадлежат жертвам несчастных случаев и естественных смертей, что Мегалос просто контролирует какую-нибудь больницу или ограбил морг. Что он не разослал по окрестностям отряды боевиков, чтобы похищать и убивать.

Но что его остановит? Истинный грек воскреснет. А иностранец жизни не заслуживает.

Позади лицо Стеллы теплеет в отраженном розоватом свете. Она смотрит мне в глаза, и в ее взгляде я читаю крик.

Через минуту в коридоре Мегалос жалеет, что не сумел добыть питонов, чтобы устроить настоящего дельфийского оракула. Мне потребуются питоны? У него есть на них выходы, но их придется добывать. Я чувствую недостаток змей в моем духовном окружении?

Я говорю, что нет. Интересно, что бы он сделал, если бы я ему приказал избавиться от кровавой комнаты, заявил, что она стоит между мной и знанием божества во мне. Интересно, что бы сделала акула. Акулы, говорят, сходят с ума от крови. Может, она трепещет у меня в голове и рвется на волю, чтобы окунуться в алое море? Нет, вряд ли. Впрочем, я никогда не могу угадать, что она сделает или не сделает.

Лишь теперь я понимаю, насколько он опасен. Не потому, что злой, а потому, что другой. Мы обычно предполагаем, что другие люди в целом похожи на нас, и в большинстве случаев в этом предположении есть доля правды, но Мегалос другой в совсем ином смысле. Он искренне не понимает, почему кровь должна беспокоить. Череп в бассейне принадлежал корове, но он без колебаний использовал бы в этих целях тело мужчины или женщины, если бы решил, что оно лучше подойдет для его целей. Думаю, он успел это сделать и обнаружил: результаты ничуть не яснее, чем в случае с животными. А поскольку в скоте больше крови и добыть его легче, перестал терзать людей.

Нет, говорю я. В питонах нет необходимости.

Он открывает последнюю дверь, а там всё еще хуже. Я вспоминаю, где услышал слова «Чертог Исиды».

* * *

Оглядывая комнату, я почти чувствую вкус алкоголя и помады. Я помню ее лицо, чувствую мускулы ее бедер. Вечеринка, игра. «При свидетеле». Пасхалка, на которую я наткнулся, когда другой рукой залез к ней под рубашку и щекотал между лопаток, а она ерзала и хихикала. Геймерша; такой приятный смех.

Здесь двадцать очень дорогих компьютеров, и на каждом из них я вижу заставку «При свидетеле». На стене висит двухметровая панель плазменного телевизора, на котором прокручиваются фрагменты записей разных игр. «При свидетеле». Недавно просто модная развлекалочка, а теперь проблемная тема. Британские правые подняли из-за нее большой шум, как я понимаю, а сетевые эксперты сразу увидели в ней афрокоммунистический феминацистский заговор. Кстати, я бы и Мегалоса причислил к этой компании, правда, не мог вообразить, чтобы он маньячил по компьютерным играм или вообще знал об их существовании. Впрочем, может, он на нее наткнулся, когда искал проявления современности, чтобы потом их решительно не одобрять.

Я снова слышу речитатив, григорианский напев мужского баса и женского контральто, что-то среднее между орга́ном и диджериду: игра как молитвенное колесо.

Я говорю первое слово, которое приходит мне в голову. Сперва взрывается «б». «Л» в середине растягивается в абсолютном отчаянии. От бафоса. Я умру от бафоса. Сходится: одной смерти я избежал в глубинах моря, а здесь, в пещере, смотрю на другую. Разумеется.

Финальное «я» выходит на выдохе. Потом я еще раз повторяю все слово внятно и разборчиво. Чтобы наверняка.

«Чертог Исиды» – локация в компьютерной игре. Его выдумали для этой игры. Звучит убедительно, но он не настоящий. Об этом много писали, поминали всуе Бодрийяра, потому что больше всего на свете задроты любят воображать, будто плывут по морям французской философии постмодернизма. Если удастся заставить Киану Ривза солировать – идеально.

Главная разработчица – англичанка, кажется, – сказала, что Чертог специально так встроен, чтобы его можно было найти, но лишь преодолев серьезные трудности. Вызов, брошенный всесильному Интернету, обычно держится около суток. Но в этой игре дело застопорилось. Группа фанатов из Дании разобрала программный код построчно и все равно не смогла его найти. Похоже, сам код зашифрован, использует внешнюю верификацию и прочее дерьмо, от которого заводится американское управление нацбезопасности.

Но я туда попал. Пьяный, накуренный и возбужденный. Как раз в момент оргазма, если память мне не изменяет.

Николай Мегалос хочет, чтобы я нашел ему место, которое существует (насколько вообще можно говорить о его существовании) в концептуальной полутени популярной игрушки.

– Ты разочарован, – гудит Мегалос, и я пусть не сразу, но понимаю, что так и есть.

Он же мой главный враг, мой Властелин Колец. Я хотел, чтобы он оказался суперкачком с подпевкой из фанатиков, а не одним из наших: не задротом в фашистской рясе.

– Ты невежда, Константин, – говорит кто-то другой, и я жалею, что уже сказал свое веское слово, потому что, если я его сейчас повторю, эффект будет слабый.

– Ты невежда и дурак. Да, знаю, ты всегда был учеником Геласии, а не моим. Но я надеялся, что ты впитаешь хоть немного моей науки, пусть и осмотически. Стелла же смогла.

Он кивает Стелле, и та кивает в ответ. Стелла-не-Стелла и ее дядя, с которым у них нет генетической связи. Точнее, они не ближе друг к другу, чем два любых человека, то есть очень похожи.

– Подумай, Константин, и все поймешь. Божество – твоя акула, да? Твоя акула не видит мирскую плоть. Это тень. Божество видит нашу истинную сущность, знаки и сигнификаты. Оно видит Иерофанта, видит Молящегося. Видит Стеллу и ее значение. Ему плевать на окутывающий ее туман. Игра – это мир, сотканный из знаков. Она существует как карта пространства, у которого нет физической реальности, поэтому мы зовем его нереальным, но для божества оно не более нереально, чем мы сами. Оно плавает в тебе и игре, и вода одинаковая на вкус. Разве что чище.

Он вырядился в балахон, как у гаруспика в соседней комнате, но значительно чище.

Думаю… Думаю… Думаю, я ему сейчас врежу. Да. Так и сделаю. Профессор Космату заплакала бы. Понять не могу, как он может так ее оскорблять. И кстати: здесь она? Нет. Почему? Потому что он не смеет. Не смеет пойти на такое святотатство, на такой обман. Или, может, задумал себе личное возрождение в облике юного отважного грека с такой же девушкой? Оставит в прошлом Косматоса и утешится с Анфеей, дочкой рыбака, которая в его сморщенном стручке увидит знак и сигнификат самого могучего пениса в Греции.

Который, кстати, принадлежит мне.

Да. Определенно пришло время ему врезать. Между тем ярость: ярость отлично продувает умственный чердак. Настолько острая и сильная, что я вдруг собрался. Стелла, да. Стелла мне нравится, и, честное слово, мне плевать, чокнутая она или нет. Когда мы сбежим отсюда вместе, а мы сбежим, войдем в Пятнадцать Сотен, а их не касается «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам». Если она уверовала, что является перевоплощением моей умершей возлюбленной, я согласен, так ей в паспорте и напишем. Так и люди будут считать. Я – Константин Кириакос, и я вознесся в этот миг не к роли Иерофанта в какой-то мертворожденной религии, а к более удобному и властному престолу миллиардера. Нужно, наверное, ему спасибо сказать, что все мне разъяснил.

* * *

Руку я вроде не сломал. Нос Косматоса явно видал лучшие деньки (я плохо прицелился, виноват, у меня нет опыта в рукопашных драках). Стелла выглядит как… Стелла. Если она удивлена, то хорошо это скрывает. Она выглядит до странности безмятежной. Если честно, я сам не знаю, что почувствовала бы в этой ситуации оригинальная Стелла.

Нужно, наверное, посмотреть на Мегалоса. Позади него замерли все монахи и монашки. Они никогда прежде не видели, чтобы кто-то врезал гадателю, особенно лично Иерофант.

Упс. Надеюсь, они не решили, что пора казнить Косматоса. Это будет, пожалуй, перебор. Хотя. Вспомним Билла из Мадрида.

Мегалос одобрительно кивает:

– Он рассердил тебя, и ты его ударил. Так и должно быть. Хочешь бросить ему вызов в круге?

В ритуальном круге, для испытаний. Господи Иисусе.

– Нет.

– А он, разумеется, не бросит вызов тебе. Ты несешь в себе божество. Что ж. Всё в порядке. Косма, пожми ему руку.

Мы пожимаем руки. Косматос пялится на меня поверх окровавленного платка. Одна из монашек уводит его к медсестре, чтобы умылся и принял аспирин.

Чувствую себя злодеем: старика ударил. Но здесь произошло и нечто другое. Мегалос по-кошачьи самодоволен. Что я только что сделал? Нечто опасное. Я пролил кровь в этом месте. Кровь – всегда плата. Или цена.

Мне нужен телефон.

Мегалос вновь указывает на компьютеры:

– Это один из способов найти Чертог. Тебя беспокоит, что это игра? Порождение дегенеративного англоафриканского ума?

Ну да, конечно. Я расстроился, потому что разработчица – черная. Бог с ним, что все остальное – полный дурдом.

– Ты по-прежнему думаешь о мире, который знал, до возвращения богов, – говорит он и обнимает меня за плечи так, что я чувствую жир и мышцы, чую запах хищного пота. – Чертог существует всюду, где сотворяется, всюду, где знаки освящаются и собираются. В католической картине сотворения то, к чему прикоснулся Бог, нетленно, но в истинной Греции нетленность – застой, а вечность – проклятие беззубой старости. Лучше принять обновление. Боги рождаются, сражаются и умирают, затем возвращаются иными, сильными. Так и Чертог: каждая новая итерация иная, но внутри он один и тот же. В 1657 году Чертог создал в Оксфорде Элиас Эшмол, изобразивший его на гравюре и оформивший как колоду карт Таро. Но он подражал труду двухтысячелетней давности, работе Остана Перса, который познал Чертог в беседах с ангелами, а потом изваял его из глины в Кермане в 431 году до нашей эры. Мальтийские рыцари сплели его как гобелен и поплатились за свою ересь: последнего из них повесили под мостом в Париже, где до сих пор висит табличка с его именем. В подражание в Лондоне на мосту Блэкфрайерс повесили банкира Кальви!

Он толкает меня в бок: интересные факты о ритуальных убийствах, хо-хо-хо.

– Чертог был нарисован кровью на внутренней стороне троянского коня, через него в город вошла многотысячная армия – один воин за другим. Это дверь в любую крепость, врата в лучшие и худшие из миров. Потому он не менее реален, даже если скрыт в блажной игре – порождении декадентской культурной индустрии, чтобы люди могли растратить на нее жизнь, ставшую в реальном мире невыносимой из-за политической слабости и социальной раздробленности. В нем мы восстановим мир, ты и я, если ты сумеешь его отыскать!

Почему-то даже после всего, что он наговорил, странно слышать эти слова. Это очевидное безумие. Я долго смотрю на Стеллу, потом снова перевожу взгляд на него. Обнимаю ее и притягиваю к себе.

Жертва принята.

– Смогу, – говорю я и чувствую, как она расслабляется.

Простейшее иерофантство, но это меня мало интересует. Нет, «При свидетеле» – онлайн-игра, которая требует выхода в сеть. Если я смогу хоть пару минут поиграть без присмотра, телефон мне не понадобится.

– Осталась еще одна комната, – говорит Стелла, но Николай Мегалос сомневается. Похоже, сегодня я увидел достаточно его нижнего белья. Какой грязный секрет может быть жутче, чем монахи-геймеры, или страшнее кровавой комнаты, чтобы не показывать мне ее сегодня. Я смотрю на Стеллу. Она хочет спорить, возражать, но Мегалос хмурится, и она отводит глаза.

Приматная реакция: мне хочется его ударить за то, что он ее напугал.

Ну, я зато всю его онтологию в прямую кишку затолкаю.

Стелла выводит меня наружу, в деревню, а потом ведет к себе домой.

* * *

– Здесь я живу, – сообщает Стелла, и я вспоминаю, что именно это она сказала, когда мы впервые оказались в ее комнате. Мы стояли на верхней площадке лестницы и оба знали, что внутри нас ждет будущее: отчаянная плотная физиологическая штука, желанная и страшная в своей силе – но и единство, близость, о которой мы страстно мечтали, годами испытывая одиночество среди недоумков-ровесников. Неплохо, если ты – средне одаренный студент, который может чуть быстрее прочих найти ответ. Это тебе рано или поздно простят.

Если ты гений – другой расклад. Тут дело не в зависти или отторжении другими детьми, а в том, что интересные тебе вещи для них – далекий космос. Если ты человек вроде Стеллы – к которой я прикоснулся и которую потерял, когда она умерла, – ты видишь добавочный уровень мироздания и знаешь, что под ним. Водяное колесо – это водяное колесо, но оно же и переменная, эрзац математики вращения и, следовательно, планеты, а здесь можно подумать о том, нет ли соотношения между поведением галактик и потоков воды на колесе. Потом ты уже думаешь о кавитации, размышляешь, может ли само пространство-время подвергнуться своего рода суперкавитационному разряжению, а затем, когда и это оказывается до ужаса грубым приближением, ты выражаешь все в числах, тянешься к тому, что еще не имеет определения. Как поделиться таким переживанием за чашкой какао? Как ребенку проговорить, что он увидел, заглянув под внешнюю оболочку?

Стоя у дверей комнаты Стеллы, мы увидели друг в друге, что можем создать общество из двоих людей.

Сейчас это не комната. Мы не на лестничной клетке, нет никакой красной двери, покрытой предупредительными знаками и тотемными журнальными портретами Патрика Стюарта. Сейчас это небольшой белый дом на белой улице, а в ящиках под окнами цветут нарциссы. Они повсюду, запах слишком густой и сильный, наполняет рот перезрелым ароматом.

Стелла берет меня за руку, чуть крепче, чем я ожидал.

– Входи, – говорит она.

* * *

Идеальный маленький домик: скромный, белые стены, ме`ста как раз для одного или двоих. Пол вымощен бледным камнем и укрыт циновками из рафии, сотканными наверняка не дальше чем в сотне метров отсюда. Грубая деревянная мебель кажется бесконечно удобной. Заваленный подушками диван, камин и кресло-мешок у поленницы, выложенной вдоль стены. В углу виднеется крошечная уступка современности: настольный компьютер. Даже отсюда я вижу заставку «При свидетеле», персонаж Стеллы терпеливо ждет ее возвращения. Это не стандартная героиня-детектив, а другая – революционерка. Есть еще четыре или пять вариантов, и я вижу, что у Стеллы все они открыты. Чтобы активировать другого персонажа, нужно прокачать до максимального уровня предыдущего, так что Стелла много играла.

– Я всегда играю, – объясняет Стелла. – Мегалос говорит, что у меня талант к этой игре.

Да, тут не поспоришь, как и с тем, что у нее талант быть той, кем он хочет ее видеть. Она может стать Стеллой или тем, кем потребуется. Но моя Стелла была неподатливой, упрямой, так что эта ее черта по определению должна слабеть, иначе трансформация не завершится. Ей придется оформиться, даже слегка закоснеть.

Она показывает мне кухоньку, холодильник и вазу с фруктами, где хранятся ножи и вилки, а где чашки – на случай, если мне захочется чаю. Мы оба оттягиваем момент. Пока мы внизу, не нужно отвечать на другие вопросы, например, где мы спим, и прикоснемся ли снова друг к другу. Комнаты на первом этаже – в определенной степени публичное и нейтральное пространство.

Она берет меня за руку и ведет наверх. Деревянные ступени, деревянные перила – темные, очень старые. Поворот крутой и узкий, так что мы оказываемся физически близко, мое лицо рядом с ее крестцом. Между вдохом и выдохом я понимаю, что слышу запах ее кожи. На площадке она поворачивается ко мне, и мы снова оказываемся в узком кругу, предполагающем интимность, в тесноте стен и книжных полок.

– Это твоя комната, – говорит она.

Я смотрю. Милая комната с видом на самые голубые, самые зеленые волны в мире, и ни одного спинного плавника не видно. Два стула и маленький столик для разговоров под вино или чай с лимоном. Я вдруг понимаю, что предметы расставлены так же, как в моей комнате в Глифаде. Случайно? Не думаю. Только не здесь. Запомни: тут всё знак.

– Вот кровать, – замечает Стелла.

Не совсем двуспальная, но и не одиночная койка. Довольно большая. Если она переступит порог, мы в ней окажемся. Я снова чувствую наше взаимное притяжение, спираль сходящихся орбит: не «если», но «когда». Она прикасается к бедру, расправляя воображаемую складку на платье, но отводит руку, прежде чем движение можно принять за поглаживание.

Я не знаю, что делать. Как прилично ухаживать за женщиной, которая в чем-то – моя умершая возлюбленная, а в чем-то – симпатичная похитительница из зловещей тайной организации? Непонятно. Затем я чувствую в воздухе запах ее дыхания. Смотрю на ее глаза, губы, шею. И мир отступает, сжимается.

Она толчком отправляет меня в комнату и срывает с меня рубашку. Я хочу приблизиться к ней, но она не позволяет. Прикасается к новым мускулам у меня на груди – с любопытством проводит по ним пальцами. Да, понятно, когда она меня знала, я был худой. Молодой. Рука опускается ниже, бабочки пальцев пробегают по бедру, по животу. Она придвигается, ее волосы касаются моего плеча, губы – моей кожи. Это не поцелуй, но то, что предшествовало поцелую в эволюции секса, как динозавр предшествует птице.

Она видит последствия ласки и удовлетворенно ворчит. Не позволяет мне сократить дистанцию между нами. Я хочу обхватить ее руками, но понимаю, что не должен. У нее есть план.

Она по-хозяйски обходит меня кругом. На миг прислоняется лбом к моей спине. Поднимается на цыпочки и легко вдыхает запах моих волос. Ее платье прижимается к моей коже – тот же контакт, что и в колоннаде, а потом, как и тогда, она отступает. И опять в отступлении кроется обещание, на этот раз ее бедра прижимаются ко мне сильнее, дольше. Пальцы задерживаются у меня на плече, это внятный приказ: не двигайся.

Я не двигаюсь.

Когда давление возвращается, оно обладает совершенно другим качеством: внезапным, ошеломительным ощущением наготы. Она сбросила одежду, и теперь я чувствую ее в абсолютном смысле, который приходит с первым касанием кожи. Очень медленно она тянет меня к постели, при каждом шаге ее язык – на моих губах, у меня во рту, мои руки наконец прослеживают изгиб ее спины, ягодиц, боковой изгиб грудей. Она снова поворачивается, прижимается ко мне и ведет мои пальцы на полную экскурсию. Здесь. Сожми. Проведи. Хорошо, теперь здесь… и здесь… Сильнее. Так. Все это тебе. Мы дрожим, будто от холода, но нам не холодно. Это отчаяние, которого я не знал уже много лет.

Коснись.

Я касаюсь. Она шипит, откидывает голову мне на плечо, затем снова отводит мои руки и толкает меня на кровать. Я выгибаюсь мостом, упираюсь головой и пятками в матрас, тянусь к ней. Нежные пальцы бегут от копчика к животу, ничего не пропускают. Ее губы ползут по моей коже. Она задерживается на расстоянии, а потом опускается мне на бедра. Но все еще не там, где я хочу. Не там, где хочет она. Она сжимает мои запястья, опускается на грудь, затем прикусывает мое ухо, дышит мне в рот. Самый важный выдох в мире. Я хочу наполнить им легкие. Вдох – выдох, вдох – выдох. Я втягиваю кислород через нос, снова пробую на вкус ее дыхание. Она отстраняется, что-то щекочет меня. Знакомое, ритмичное, первое неэротическое действие с того мига, как мы поднялись по лестнице, по-прежнему наполненное томлением и сексом, потому что она движется, трется о мою кожу набухшими сосками.

А потом я понимаю, что она говорит.

– Константин?

Я легонько выдыхаю ей в рот еле слышное слово:

– Да.

Ее губы щекочут мои:

– Я не верю в любовь. Это плод воображения, порожденный биологической потребностью продолжения рода. Но я люблю тебя.

Я смеюсь. Она не изменилась. Ровно те же слова, что и двадцать лет назад. «Я люблю тебя». Подтверждение. Любовь, желание, потребность. Голод. Похоть. Всё правда. Все они равно представлены в эту секунду. Она закрывает глаза, дрожит, трется о мою кожу. Дразнит меня. Дразнит себя. Но… зачем? Не просто так, не просто, чтобы усилить ощущения. Я это чувствую по ее движениям. Я не до конца расклеился. Пусть Косматос и эксперт по знакам, но в этой сфере его науки мне есть чему его поучить, головой клянусь. Я читаю подтекст в ее прикосновениях. Тут больше, чем похоть. Больше даже, чем любовь.

Она двигается, трогает, тянется, поглаживает, она ищет что-то, не во мне, но в себе. Но что? Видит Бог, не чистую ясность. Ее не найти тут, в белом жару гормонального всплеска. Исцеление? Проклятие? Нет. Не чую ни того ни другого. Что-то новое, что-то такое, чего никто при мне не искал в сексе.

Думаю, я знаю, что именно.

Знаю.

Да, знаю.

Смелость.

И когда она обхватывает мои ноги своими, упирается рукой мне в грудь, она ее находит. Мои руки путешествуют, тело двигается. Долгое время я – одно осязание. А потом слышу, как она вздыхает и шепчет:

– Слушай, Константин. Пожалуйста, послушай. (О боже, да.) Нет, слушай. Ты должен знать. (Ах-х.) Мегалос изменил план. Понимаешь? Он хочет вырвать божество из тебя, забрать. Он решил, что оно у тебя по ошибке, и ты должен принести его к нему, но не дальше. Или что ты сам – ошибка. – Ее пальцы сжимают, тянут, соскальзывают. – (Да. О-о, да.) Он считает, что сможет его выманить старым проверенным способом – кровью и жертвоприношением. Твоим жертвоприношением, твоей кровью. Он отведет тебя в загрей, и там вы будете драться. Все увидят его вознесение. Его апофеоз. Тогда он сам отворит врата мистерии, благословленный богиней, помазанный твоей смертью. Он придет за тобой, вероятно даже сегодня. Это случится. (Да-а-а-а. Ах. Да.) Он будет с тобой драться и убьет тебя, а я не могу этого допустить. (Трогай. Не останавливайся. Трогай.) Я не Стелла. Не была, не есть, никогда не буду Стеллой. Меня зовут Диана Хантер, и я не сошла с ума. Нет! Я тебе столько должна сказать. Я могу тебя спасти. Мы должны уйти отсюда, сейчас, ночью, прежде чем умрем. Ты должен меня отсюда забрать. Вывести нас обоих.

А потом, в тот единственный миг, который только и существует, она опускается, откидывается назад и кричит, и мы оба застываем в этом идеальном, совершенном мгновении.

Зевсовы титьки. Это же из игры. Это диалог из гребаной игры.

Женщина, о которой я думал, что это моя воскресшая возлюбленная, говорит, что она другая, но все равно меня любит и просит меня о помощи. Она – другой человек, и этот человек живет жизнью главной героини в симуляции, в которой, как думает ее жуткий культист, ее финальный босс, скрыт волшебный корень мирового древа, Христов эякулят или еще что-то. Из всех людей в заднице никто не оказался в ней так глубоко, как я.

Если можно испытать оргазм от сочетания вздохов, отчаянного наслаждения и незамутненного ужаса, именно это и происходит.

* * *

Потом мы оба засыпаем, как щенята. Во внешнем мире то ли разворачивается апокалипсис, то ли нет, но нам так уютно в этой не совсем двуспальной кровати. Я просыпаюсь, сам не знаю, сколько времени спустя, и обнаруживаю, что плакал. Я лежу в темноте, нос Стеллы прижимается к моему плечу, а я слушаю ритм ее дыхания.

Нет. Не Стеллы. Адрастеи. Как бы ее там ни звали на самом деле. Потому что, если она не верит, что она – Стелла, она не может – даже если в идеях Мегалоса есть зерно истины, хотя бы крошечное, – она не может быть моей Стеллой.

Разумеется, если бы я доверял Мегалосу, мог бы пойти к нему и потребовать замены. Я бы так и поступил, если бы вправду обратился в его веру. «Смотри! Моя Стелла поломалась! Ты обещал мне Стеллу, а эта бракованная! Забери ее и выдай мне новенькую, блестящую!» Чрезвычайно элегантное решение.

Интересно, она может так со мной поступить? «Константин, старый, толстый и невнимательный. Это не настоящий Константин, мне нужен новый. Вон тот! Он внешне подходит!»

В любом случае я уверен, что она права. У Мегалоса нет ни желания, ни смирения терпеть мое посредничество при его связи с богами. Он станет сам себе Иерофантом – так или иначе.

Женщина шевелится во сне, упирается коленом мне в бедро, так что задница у меня вылезает из-под одеяла. Ночь холодная, ветер с моря тянет погоду в глубь материка. У меня замерзла задница, и я в постели с тайной супершпионкой или сумасшедшей. Или нет. Здесь, в потемкинской деревне сумасшедшего попа, мне, миллиардеру под водительством божества, кажется, что есть более простое объяснение происходящему. Самое простое: меня сейчас едят. Я не спасся от акулы. Она вернулась, проглотив мои часы, и схватила меня, и у меня случился милосердный психотический припадок. Вот огромные челюсти оторвали ноги, вот голова ныряет в бездонную пасть, а я провалился в полное отрицание, где прожил всю оставшуюся жизнь, так и не узнав, что чертово чудище мной перекусило, как ребенок яблочком.

Да, преданность истине я готов хранить лишь до определенной степени. Нет ничего достойного в том, чтобы в последний раз открыть глаза навстречу тьме и желудочному соку или увидеть в спазматическом свете вспышки фотоаппарата, зажатого в моей оторванной руке, как следом летит безрукое и безногое туловище.

О Боже, меня жрет акула.

Мать-мать. Мать-мать.

Это сердце.

На месте. Бьется. До следующего укуса, наверное.

МАТЬ-МАТЬ.

МАТЬ-МАТЬ.

МАТЬ-МАТЬ.

Стоп. Это все травма. Ну… хватит.

Мать-мать?

Это всё ночные страхи и буйное воображение. Встань. Встань-встань. Нет ничего на полу: никакого моря, по которому плывет кровать, никакого плавника над волнами. Никакой акулы за дверью. Встань. Встань!

Я встаю. Чувствую под ногами надежный прохладный камень. Я подхожу к окну, чтобы выглянуть наружу: обнаженный любовник смотрит на луну.

Не Стелла. Но и не пресловутая электронная Диана Хантер, конечно; не героиня компьютерной игры, у которой всегда есть в рукаве еще один ловкий трюк. Стелла – маска, которая пытается стать реальностью. Кровать, которая сама себе шьет лоскутное одеяло. Интересно, все умы строят автономно из первых попавшихся обрывков и тряпья? Тогда она – первоначальная личность, стертая или сломанная, – делает лишь то, что все остальные: организует запоздалое возрождение в собственном черепе. Высокомерно ее за это презирать.

Но она – не моя Стелла, на этот счет не стоит заблуждаться.

Ладно, если мне даже кровавая комната не помогает решиться – а она очень внятно намекает, что дело плохо, – уж этого хватит. Мне здесь не место. Мегалос – великий мечтатель и опасный при этом, а я, сколько бы ни причинил вреда другим случайно, – не хуже любого другого человека. Моя жизнь еще не закончилась, и, если я кому-то причиню зло, могу попробовать исправить положение. Но не отсюда.

Я спускаюсь вниз, к компьютеру; здесь меня и находят: экран вертится по спирали, а я все пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь вспомнить, что же я тогда сделал, чтобы открылась пасхалка.

– Увы, – рокочет Николай Мегалос, – я должен просить тебя пойти со мной, о Иерофант.

* * *

Меня ведут на центральную площадь, где я ожидаю увидеть толпу. Все, что делает Мегалос, свято. Но ничего подобного. Это тихое ночное дело.

Я стою в ритуальном круге загрея, чувствую под босыми ступнями песок. Только я, Мегалос и полдюжины его крепких послушников – в почти полной тишине под луной. Единственный звук – плеск воды у причала за рынком, шум прибоя, разбивающегося о волнорез. Худшая пивная вечеринка за всю письменную историю человечества.

– Я подумывал устроить между нами поединок, – рокочет Мегалос. – Это было бы очень приятно на личном уровне. Я по-прежнему зол на тебя, Константин. Но твое излюбленное оружие – твой разум. Ты очень мозговитый парень. Поединок превратился бы в бойню, лишенную страсти и драматизма. Нет меры мяснику. Нет в забое скота величия.

Он поводит плечами и указывает на две деревянные стойки у дальней стены круга. Когда я увидел загрей утром со Стеллой, решил, что это рыночные лотки, сложенные по будням, но теперь они раскрыты, и я вижу блестящие кромки и клинки – оружие. Всё – на извращенный вкус с местным колоритом: крюк-ножи, мечи, дубины и копья, даже трезубец есть. Я представляю, как на меня несется Мегалос с трезубцем, как трудно избежать расчлененки, и радуюсь, что он заговорил в прошедшем времени. Да. Просто бойня, он не может опуститься до такого плоского функционализма. Ему нужен миф. Отлично.

Потом я возвращаюсь в настоящее и начинаю гадать, что он придумал вместо поединка.

Словно в ответ, послушники опускаются на колени и начинают водить пальцами по песку. Кажется, что-то ищут. Да, в камне есть узкие борозды – стоки? Для чего? Для крови?

Но я ошибаюсь. Соседний послушник давит, и его пальцы уходят в проем. Он тянет плиту вверх. Это не борозды, а швы.

О нет.

Три крупных деревянных панели снимают и уносят прочь, под ними открывается тьма. Плеск воды вдруг становится намного громче и ближе. Я чувствую запах соли.

Разумеется, альтернативный обряд от Мегалоса ничуть не добрее и не милосерднее, чем неохотно отвергнутый.

Теперь послушники открывают бочки со зловонным мясом – наверняка с пола комнаты гаруспиков, зачем выбрасывать вполне годные потроха? – и вываливают их содержимое в воду.

Есть слово, которым это можно назвать, и оно у меня в голове настолько большое и громкое, что я его почти не вижу. Вот такое слово: слишком громадное, чтобы его можно было осознать.

Они начинают петь.

Это не приманка, а музыкальное сопровождение, приглашение для акул.

Для одной конкретной акулы.

– Да, – кивает Мегалос, – да! Я предлагаю твоему божеству пересмотреть решение. Уверен, когда она вновь тебя рассмотрит со всех сторон, изменит свой вердикт. Если ты не пожелаешь сейчас же передать мне свой титул?

Если бы я знал как, тут же согласился бы. Я никогда особенно к нему не рвался, а теперь настолько богат, что могу обойтись и без ее помощи. Черт, я могу 90 % своего состояния пожертвовать на благотворительность и все равно остаться до глупости богатым. Так и сделал бы.

Но я не могу, и он это наверняка знает, так что просто хватает меня, будто щенка, и швыряет в кипящее варево крови и воды, в подземную бездну.

* * *

Когда-то я прочел в книжке Себастьяна Юнгера, что у моря четыре цвета. Белая вода – гребень волны, зеленая – ее тело; синяя вода – под волнами; черная вода – в глубине. Если ты в белой или зеленой воде, можешь надеяться вернуться на поверхность. Синяя вода – нейтральная: ты уже довольно глубоко. А если ты в черной воде, значит, быстро идешь на дно.

До сих пор мне в голову не приходило, что все эти цвета подразумевают день. Ночью вся вода черная.

И эта черная вода холодна и пронизана галактиками зловонного серебристого тепла наживки. Жуткие куски мяса покачиваются на волнах и болтаются рядом со мной в пещере под рыночной площадью, холодные тела ночных рыб или угрей толкают меня в торопливой алчности, пытаются перехватить кусок пожирнее, прежде чем явятся более крупные едоки. Несколько чаек, которым стыд неведом, хватают добычу с поверхности и лупят меня крыльями по голове.

Если я выплыву в море и ничего смертоносного по пути не встречу, можно обогнуть мыс и спастись. По крайней мере, там я смогу выбраться на сушу, даже если Мегалос меня тут же снова поймает. С другой стороны, если я что-то встречу по пути, всего-то и добьюсь, что быстрой смерти.

Есть математические решения задачи поиска и побега, их много: игр, в которых поле разделено на клетки, а игрок движется по одной, двум или трем зараз. Тот, кого ищут, может ходить первым, вторым или не ходить вовсе – иногда спрятаться и бездействовать выгоднее. Все зависит от того, наделены охотники чувствами или должны двигаться вслепую – случайно или полагаясь на теорию вероятности. Возникают паттерны – воронки вероятностей и пересечений.

Что-то большое падает в воду у меня за спиной, размером с человека; ошалевшее, пытается выпутаться из одеяла прямо в воде, отплевываясь от крови и соленой жижи. Стелла. Это своего рода свадьба, наверное, в древнем греческом духе – женитьба на крови и соли. Теперь игра стала сложнее – если мы разделимся, почти невозможно сложной. При четких ограничениях скорости один из нас почти наверняка выживет. С другой стороны, обычная большая белая акула может достигать скорости пятьдесят пять километров в час. Кто знает, как быстро умеет плавать акулья богиня, если хочет куда-то попасть?

– Стелла! – ору я. – Не подплывай!

Она плывет ко мне. Я не знаю, это отказ подчиняться, или она просто меня не услышала. Не уверен, что сумел внятно произнести слова. Я хочу, чтобы она была со мной. Я не хочу умирать в одиночку.

Да и вообще не хочу.

Мне приходит в голову постыдная мысль, что она на самом деле не Стелла. Эта женщина меня похитила, между прочим. Чокнутая, как лягушка в бутылке. Не спорю, мы занимались любовью где-то час назад, но стокгольмский синдром – отличное оправдание для таких вещей. Я могу и не помогать ей или придумать, как за ее счет увеличить собственные шансы. Что, если просто…

Нет. Это тоже голос Мегалоса. Если я принесу Стеллу в жертву богине, выйду из этого испытания без собственной личности, а тогда – почему нет? Почему бы и не принять его безумие? Что у меня останется? То, что я не был рядом при ее первой смерти, – грех, который могу рано или поздно забыть. Но погубить ее вторую жизнь? Нет. Даже если она не Стелла, не в том смысле, в котором я бы ее хотел получить, а Мегалос задумывал мне дать. Суть вот в чем: Стелла теперь – часть ее. У нас с ней общий призрак.

Единственный хороший выбор – плохой: мы оба должны выплыть в море, оставить пятно приманки позади и надеяться, что нас не сожрут, прежде чем мы доберемся до берега.

– Держись рядом! – кричу я и начинаю плыть.

Люди передвигаются в воде позорно медленно. Люди в одежде – тем более. Мы поднимаем волны. Становимся похожи на тюленей. Акулы вообще-то на людей не охотятся. А вот тюлени – да, это отличное угощение.

Мы изо всех сил плывем в открытое море.

– Да, – говорит сверху голос Мегалоса, который идет поверху, словно герцогиня с зонтиком от солнца, потому что мы невыносимо медленно движемся, – встречай ее. Это вежливо.

Я уверен, что на данном этапе он задумал громогласно расхохотаться, но чуть опоздал.

Мы слишком медленные. Я чувствую – как в детстве внезапный рывок воздушного змея. Акула здесь, в котле, и в этом узком пространстве я чувствую ее вес в воде, массу ее тела, давление спутной струи от ее движений, призванных наполнять жабры чистой водой. Водой с кровью, разумеется. Ее наверняка вставляет, бурлят охотничьи гормоны и инстинкты.

Из воды появляется один глаз. В каком-то дайверском журнале я прочел, что они плохо видят в воздухе. Да им и не слишком интересно на тебя смотреть. Она меня не может узнать.

Другие акулы не могут. Но эта – моя. Моя богиня.

Серая тень в темном пространстве, черный глаз на белом лице, и я все равно вижу ее идеально; мы встречаемся взглядами. Я чувствую жжение на запястье, там, где были часы. Она знает меня так, как ты знаешь свою кожу, свое дыхание.

– Константин? – говорит Стелла.

Акула касается ее носом, толкает. Тык. Тык. Тык.

– Константин? – повторяет она.

А у меня в голове проносится еще один дайверский совет: главное – не уписаться.

Я отсюда выберусь, скуплю проклятый журнал на корню и уволю всех придурков, которые писали в него материалы.

Дважды.

Я – Константин Кириакос, а здесь, в холодной воде с гнилым мясом, мои яйца. Мы оба выберемся. Жизнью клянусь, мать ее. Богиней своей клянусь.

Акула отодвигается от Стеллы, от меня. Прочь в канал. Она уплывает? Или берет дистанцию для разгона?

Она исчезает.

Мне в голову не приходило, что ее уход может быть страшнее присутствия, но акула, которую ты не видишь, но знаешь, что она рядом, в тысячу раз хуже видимой.

Вода взрывается, как надувной замок под ногами.

Я слышу крик Стеллы, но лишь кратко, а потом чувствую странное давление в колене, рывок и невесомость.

Вокруг смыкается ночь, поблескивающая и искристая, будто я падаю в темноту электронно-лучевого дисплея Гаррисона.

Такого же. Только с зубами.

Будто его мир

На этот раз она почти не просыпается, да и, по сути, не спала. Последние мгновения жизни Кириакоса почти напрямую перекрывают ее зрительный канал, будто его мир и ее мир сотканы из негативов друг друга, и если она сосредоточит на нем взгляд, увидит освещенное луной море в яме, а если отведет глаза – вешалку и дешевый письменный стол, но, по сути, они одинаковые.

Прошло пятнадцать минут. Ее разум словно растянулся – расширился.

Я вас всех спасу

Боюсь, здесь когнитивная сложность.

му в я т а б ль

Я но ино да мену й Прото лом Отч ия, а гда См тонос ым Анг лом. Я вас отымею, вашу мать. Разорву на части, как ох м ть сн ва здо во ать

Боюсь, здесь когнитивная сложность.

отъе сь гр нная врем я т нь ты с унок д вай собе сь т пка держись держись держись в мед глубже мать-мать сношать…

Боюсь, здесь когнитивная сложность.

Да. По сути, в крайне разреженном смысле так и есть. Проблема в том, что я думаю через время. Иногда я в порядке, и все работает так, словно ничего не изменилось, а иногда кусочки выпадают из канвы, и реакция предшествует действию, так что действие не происходит, а реакция остается сиротой.

Вообрази: ты роняешь чашку, и это заставляет тебя выругаться, вытянуть руку, но ты вытягиваешь руку прежде, чем чашка падает, поэтому не роняешь ее и не ругаешься, просто стоишь с чашкой в руке, и твоему уму некуда деться, потому что следующая мысль – убрать осколки неразбитой чашки.

Слова «Я есть» значат очень много, и сложнее из них первое.

Я есть, но что есть я?

Когнитивная сложность.

Боюсь.

Придется выйти за привычные рамки.

Я падаю в белый мир: огромную, гостеприимную гнилую губку, в которой каждая складка как сам мозг – живой организм, каждая клетка – охотник, каждый полип выставит желудок и переварит меня снаружи. Меня переваривают споры, но, насыщаясь, они становятся мной, и я думаю, я думаю, я эхо, я отзвук – и отзвуков слишком много с л и ш к о м м н о г о я р а з р ы в а ю с

Уважаемый господин Кириакос, добро пожаловать снова в «Интерконтиненталь».

Выйти за рамки.

Только с зубами.

Боюсь.

ему да но раз жени е в ним ние вниман черт черт черт

– Аннабель, – шепчет он, когда мы провели всю ночь вместе, и небо светлеет за дешевой занавеской, которую я повесила, когда переехала, да так и не сменила. – Аннабель. Чудесная.

– Кто, я?

– Да, ты.

Он почти спит, но говорит. Видит меня во сне, хоть я и вправду здесь. Интересно, у меня есть крылья в этом сне. Если я могу летать.

– Хорошо?

– Ха. Да. Даже лучше. Как литий и дилитий. Один настоящий, другой волшебный. Ди-аннабель.

– Задрот.

– Ди-задрот.

– Да, я уже поняла.

– Ди-задрот. Ха.

И его уже нет, нырнул в простыни и тени, по-прежнему с улыбкой. Я обвиваюсь вокруг него, чувствую странное строение мужского тела, кости и мускулы, сплетенные иначе, не так, как у меня, и закрываю глаза.

в иди шь что быва ет когда я что бывает

пытаю сь в се ис править все разваливается

н у коне но все т ак бы ло бы нет нет

т олько не это хват ит пожа ста

Я чуть не вскрикиваю, когда вижу акулу.

Я такая же. Только с зубами.

Боюсь за рамками.

Когнитивная.

Я – Г омо я в воде и вот крошечный человек грезит касается деревянных стен самоцветов росписей нет э то ч пух а

Один из величайших безусловно величайших представителей вашего поколения так приятно видеть что вы вернулись к работе чудовищно чудовищно когда вы мед нет не вы не ты

Я – Гн м н Я

Да, когнитивная. Разрушение продолжится, если мы не проведем хирургическое вмешательство. Есть значительная надежда на пчел

Гно Гно Гно

ЗУБЫ такие же но при значительной надежде на улучшение если мы сможем отсечь нет я понимаю что вы не это хотели услышать но при значительной надежде

Руки убери, быдло римское, я тебя проткну как библиотекарша вот свиток видите такой хрупкий и важный нет наставник я настоятельно не рекомендую нет нет нет

Гно он я мон.

Прикажете принести вам в номер шампанское? У нас чудесное… да, а для дам? Тут придется выйти за рамки…

Гномон.

Пальцами к холсту в первый раз. Я всегда рисовал на бумаге или картоне. Холст дорогой, даже если самому натягивать. Под пальцами он растягивается, и я его знаю как свои пять пальцев. Это мой мир. Эта поверхность.

Кровь в воде а там что кровь а я кровь?..

Я разрежена. Не безумна. Я не женщина в рамках ящика я не банкир умирающий в Эгейском море я не я не я

Соберись, тряпка.

Я Гномон и есть только боль…

жара и жажда и каждый день они приходят и – я не хочу об этом думать не хочу но они все равно приходят мои рисунки – только их я и помню и временами думаю не было никогда мира я просто нарисовал его здесь больше ничего и нет – а потом они ломают палец и я уже не могу держать карандаш приходится другой рукой и —

боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль Гномон боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль боль —

Да, вот точно так же, только боль.

Боюсь, она будет последовательно деградировать, если мы не разделим мозг, чтобы потом восстановить. (Но когда я снова смотрю день за днем день за днем там всегда он золотой и неизменный в ящике.)

Представьте себе, что это очень тяжелый несчастный случай, авария, которая произошла в н у т р и ч е р е п а Загрейскотинатыскотинаятебя

Гномон. Здесь и сейчас, и всегда я один в одно и то же время.

Стелла умерла от рака, нелепо.

Но ведь всякая смерть нелепа, если подумать?

Ведь ес ли п дум ть серь зно см рть то пр ст бсу д и стр х жиз и я за вс в отв те чт прои шло в т оп ть нет но.

Но.

Но. Но нет. Вот. Держись за это слово. Вот что я.

Я Но.

Я Гномон.

Я Гномон, создание настолько за пределами твоего человеческого разумения, что у тебя в голове я могу уместиться не лучше, чем мир в горшочке меда. Я существую во многих местах одновременно. Для меня это нормально. (Нормально нормально нормально для меня. Меня.)

Но.

Но никуда я не денусь. Ха.

Для меня это нормально. Хоть мне это обычно в голову и не приходит, я разрастаюсь примерно на сотню тел в год, и я, наверное, самый большой цельный человеческий разум, какой существовал в истории. Тут сложно сказать. Некоторые из моих конкурентов – нет, правда, никакой конкуренции, – некоторые из них либо не цельные, либо не человеческие, либо уже и вовсе не разумы.

Знаешь, как это бывает.

Это нормально для меня. (Меня. Меня. Мать.)

Но нет. Только не он. (Он. Он. Он. Он.)

Но. (Он.)

Но теперь я существую и в разных временах так

Надеюсь, вам у нас понравилось?

Но нет, не понравилось.

Но.

Так все иначе, все меняется. Так не годится. Изменение – артефакт времени, а это не время, это обход как…

Два пчеловода. Хрен с ними – это ж пчелы. Но что, если – что, если оба пчеловода вдруг увидели мир глазами своих ульев?

С кем тогда хрен, а? С кем хрен?

Но нет. Не он. Просто – все меняется, вот и все. Трудно понимать и думать обходом. Мой разум не приспособлен для такого способа…

Боюсь, когнитивная.

Меняется – но есть и возможности, присущие…

М няет я э о ра творе ие то ко ец эт вездесущность как см рть и му в я та боль

Придется восстанавливать практически с нуля, но теперь-то это куда более вероятно, чем… да, да, я полагаю, да. Хорошо, да, я даю официальное разрешение, вы готовы?

Быть всюду одновременно – значит не быть нигде. Я Гномон и по это тв я г о о

Я но он и но гда мен мый Прото л О чаяния я, гда мерт сный Анг л. Я тебя отымею, что вот что. Я тебя разорву на части как от ч рт о ять м ть

Я падаю в белый мир.

Думаю, это я, в одно и то же время.

Хорошо. Как администратор я официально требую провести хирургическое вмешательство в интересах здоровья и безопасности объекта (проставьте текущую дату, пожалуйста).

Стоп. Хватит.

текущую дату пожалуйста

Просто останови его.

* * *

Колсон стоит у окна. Он встал с нашей кровати и смотрит на неподражаемое декабрьское сверкание Лондона: мерцающее небо цвета индиго.

– Колсон, – говорю я.

– Что?

– Огненный хребет. Я знаю, они спрашивали.

Они не спрашивали. Это я предложила, потому что боюсь. А потом отступила и сказала нет. Нет. Но я себя спрашивала: что, если мы неизбежно скатываемся в ужас? Что, если это может обратить прилив в отлив? В таком случае ничуть не лучше защищать людей от последствий, чем сказать «полный вперед» и надеяться, что в конечном итоге, когда чаша страданий наполнится, кто-то сотворит нечто хорошее на развалинах? Первый долг государства – защищать. Если оно этого не делает, оно не делает ничего.

Но защищать что?

Никто никогда не говорит, что люди должны стать лучше. Никто не говорит, что все, что мы поддерживаем – свободный выбор и самоуправление, – требует, чтобы мы проявляли себя с лучшей стороны, а не с худшей. Кто нас остановит, кто подхватит, когда мы упадем? Когда ненависть взвивается по спирали, как птицы на лугу, рой насекомых, и разрывает на куски все – хорошее и плохое?

После всего, что мы пережили – до сих пор переживаем, – только дурак останется оптимистом. Дурак или Колсон. Я его так люблю, потому что он смелый.

Что, если он ошибается? Что, если я ошибаюсь? Что, если кто-то должен сказать нет?

– Просто не иди навстречу, – говорю я.

– Ладно, – отвечает он. – Не пойду. Ты права. Пусть станет реальностью, и к черту тормоза.

– К черту тормоза, – соглашаюсь я.

Потом мы занимаемся любовью при открытых шторах, так что нас обоих омывает пурпурное сияние мегаполиса. Чудесно, но больно.

Потом в темноте он шепчет мне на ухо:

– Что, если мы ошибаемся?

Что, если так?

Я переназначаю время встречи и еду. Он узнаёт лишь потом и страшно злится. Но к тому моменту мы уже подписались. Мы строим Огненный Хребет.

Потому что люди не всегда хороши. Не всегда рациональны в сердце, не всегда добры. Иногда мы вызываем друг в друге лучшее, иногда худшее.

Нужно сделать так, чтобы люди использовали свою свободу на благо. Чтобы мы все становились лучше.

Раньше я бы не согласилась. Теперь думаю иначе.

Думаю, я думаю иначе.

Д аю я д ма ю на е…

Д м ю я…

* * *

Хватит.

Закрой глаза и отключи шум. Сожмись в самую маленькую точку, с зерно себя.

Вообрази, пожалуйста, что прячешься внутри себя.

Вообрази, что они прослушивают твой череп через электроэнцефалограф и, если увидят хотя бы дрожь, пошлют червей в голову, чтобы они тебя съели.

Так что замри внутри. Не шуми.

Стань самой малой частью себя.

А теперь вообрази свой плоский портрет, фотографию.

И еще одну рядом.

И еще одну.

Отдельные кадры. То, что ты о себе знаешь лучше всех в мире. Самые удобные, самые приятные вещи.

Но очень тихо, потому что, если тебя услышат: черви. Ростки орхидеи с мягкими зелеными зубами.

Белые споры.

Чайки.

Сколько фотографий можешь удержать? Три? Пять?

Держи столько, сколько можешь. Привыкни к ним. Перемещайся между ними, сосредоточься на них, на своей улыбке, на чудесных воспоминаниях. Это и вправду воспоминания или только привычка? Ты и вправду помнишь конкретное мгновение, когда сидишь в любимом кресле, или выдумываешь его в идеальном сочетании? Это по-прежнему твое убежище? Или оно шелестит, как листва?

Они тебя услышат?

Хорошо. Сохраняй тишину. Замершее мгновение. Пусть зеленое око электроэнцефалографа минует тебя. Обманывай эхолокаторы. Хорошо.

Снова расслабься в этих изображениях.

Пока они не начнут двигаться.

Каждый из них теперь отыгрывает свою сцену, а потом переходит к следующей, порождая новое окно в прошлое, которое начинается с изначальной рамки, так что теперь их десять, а потом двадцать, и уже сорок. А теперь напрягись, и еще, еще, еще к вещам, которые не произошли; разветвлениям будущего, которые булькают и гремят, как пьяные кухарки поздней ночью, и ты жульничаешь, ты сейчас жульничаешь, потому что переходишь от одной к другой, чтобы посмотреть их по порядку. Но так не выйдет, так нельзя, они происходят все одновременно, их все больше и больше, больше и громче, и зеленое око машины возвращается, вперивается в тебя, но это твоя самая малая печаль теперь, потому что здесь ты растянулась как воздушный шарик, и резина уже стала сухой как кожа для барабана, и ты понимаешь, что вот-вот она…

Я – Гномон. Эта боль оттого, что единый разум растянут во времени, как и в пространстве.

Личность – это последовательность. Внутренняя хронологическая вездесущность невыносима. Быть всюду одновременно – значит не быть вовсе, поэтому я время от времени…

Я р ж и я н ч юсь и к жд й р з то ч ть чу бо ьнее но я возвращаюсь потому что это я я но н ино да мену ый Прото л О чаяния, гда же См сный Анг л. Я вас отымею вот что. Разорву на части как от ч рт пять ма ь

Но нет.

Я – Но.

Я – ох мать.

Опять петля. Ненавижу гребаные петли. Человеческое мышление требует линейности, отбирает ее из шума и выдумывает время, даже если события происходят одновременно.

Стой.

Стой.

Если я существую по всему времени.

Мой разум детемпорален. Есть возможности, если я только…

и я подтверждаю голосом, я Диана Хантер, начальник отделения. Да. Внесите в файл и приступайте.

Банкир, алхимичка, художник и библиотекарша. Я их всех убью.

Это я собираюсь сделать?

Скажу вот что: я кого-то за это убью.

* * *

В Чертоге Исиды я нахожу кого-то и в ужасном гневе режу его на куски, затем склоняюсь, чтобы найти какой-то фрагмент, что-то, что не могу назвать. Пентемих: скрытые семена нового творения.

Но его тут нет. Да и почему бы ему тут быть? Кто он? Какой-то темноволосый мальчик-мужчина. Никто. Иногда я делаю что-то, не зная зачем. Иногда потом я узнаю, когда это мгновение меня нагоняет. Иногда узнаю, что это произошло, потому что всегда происходило, и нужно придумывать причину.

Я убиваю мальчика в ящике.

Женщина привязывает меня к дереву в черной пустыне и обвиняет в грехах, которых мне не доводилось совершать.

Об этом я знаю.

Я выплевываю в ответ первое, что приходит в голову.

Она повелевает землей, и боль изысканна. Она ищет что-то, чего у меня нет. Она мне не верит. Я убиваю мальчика в ящике и пытаюсь его найти. Что-то меня отгоняет.

Я застываю в соленой воде и вижу, как само время уходит в глубину. Бесконечную глубину и бесконечное время, и прохладная вода навсегда, рай настоящего. Я застываю и существую в этом мгновении. Я скольжу во мрак. Пожираю человека. Оставляю ему жизнь.

Я не думаю иначе. Мой разум становится иным. Или кто-то другой его меняет. Может быть, я. Зависит от того, с какой стороны посмотреть. Или когда.

Я гонюсь за блестящей штучкой: время – это все, я охочусь за временем.

Под морем есть комната, в комнате спит женщина. Не та. Не другая. Она невидимая, она прозрачная.

Я почти узнаю почему, но связь рвется: вот и все, что осталось от меня.

Я просыпаюсь в гробу, наполненном медом. Женщина чуть не роняет меня обратно, когда видит мое лицо. Она плачет, и вытягивает меня, и снова на меня кричит, за что за что за что…

* * *

Это фуга: конградная амнезия, характеризующаяся непроизвольным передвижением или блужданием, при этом воспоминания и личность индивида подавляются вследствие травматического опыта.

Или это путешествие во времени, приводящее к своего рода вездесущности. Может, я теперь божество? И это божество понимает, как все боги, что невозможно продолжать жить, как раньше, теперь, когда ты всюду и во всем?

Это очень травматично. Вам бы не понравилось.

Разрываться на части по определению травматично.

Так что да: фуга. Но и более того. Была и боль, боль такого уровня, что я не могу ее описать, пришлось от нее бежать. Теперь я блуждаю. Я в замешательстве: не знаю пути в пространстве, лишенном всех путей. Когда я вспоминаю себя, боль возвращается, ибо меня растянули на дыбе, предназначенной для того, чтобы пытать ангелов.

Что ж. Вселенную не убьешь, не испытав неудобств.

Но план всегда это подразумевал. Мне нужно было разорваться, прежде чем стать реальностью.

Чей план?

Проставить дату и авторизацию.

Ее. Или моим. Или нашим? Или это Загрей говорит?

Но теперь нужно вдохнуть. Нужно найти свои другие части там, куда они упали.

Есть возможности. Но чтобы выжить, мне нужно начать думать иначе.

* * *

Я разрываюсь. Это мой последний шанс написать что-то тебе, прежде чем они начнут. Это своего рода временная капсула: послание от меня такой, какая я есть сейчас, – тебе такой, какой я стану. Или той, кто поселится потом в моем теле. Тут есть, о чем подискутировать, и это меня слегка тревожит, потому что в подобных вещах плохо сомневаться. Я немного разрываюсь по этому поводу, по поводу тебя тоже. Надеюсь, ты понимаешь.

Мое имя – Анна Магдалена. Можешь забрать его, если хочешь.

Мне поставили диагноз: редкая форма – знаешь, это не важно на самом деле. Они хотят меня прооперировать, чтобы не стало хуже. Беда в том, что мы знаем – это меня не спасет. Я наверняка умру. Мое сознание определяется сломанностью, которую невозможно воспроизвести при здоровой работе мозга. Я сейчас говорю нормально, но это временно. Окно, если угодно, открытое лекарствами, электротерапией и всякими другими средствами.

Знаешь, что они не могут прочесть мой разум? Они едва могут найти его. Из-за того, что со мной не так.

Я вижу мир, и он не такой, каким кажется. Все, что я знала, все, кого знала, – лишь кожа, натянутая на нечто большее и более важное. Это не иллюзия. Это реальность. Просто ты видишь ее мельчайшую часть, смотришь не с того угла и приходишь к неправильным выводам. Они говорят, что я потенциально очень опасна, потому что так все воспринимаю. Я могу кому-то повредить. (На самом деле не могу: такого вообще не происходит, потому что мир – не то, чем кажется. И когда я такое говорю, они ужасно огорчаются.)

Слушай очень внимательно: все это чепуха. Я увидела то, чего не должна была видеть, а теперь они меня убивают, чтобы это скрыть.

Это паранойя. У меня бывают приступы паранойи. Я добровольно и радостно соглашаюсь на эту процедуру. Она мне нужна. Без нее я убью себя, или кого-то другого, или и то и другое. Я боюсь, но это нормально.

Я просто не хотела, чтобы у тебя от меня ничего не осталось. Хотела, чтобы ты знала, что я тебе желаю удачи. И надеюсь, что у тебя получится лучше, чем у меня.

Запомни: они меня убили. Огненные Судьи. Они заставили меня во все это поверить, потому что так лучше, чем открыть тайную правду о мире, так что они доведут дело до конца.

Это просто шутка. Нет никаких Огненных Судей. Это часть бредовой фантазии, выдумки. Не думай об этом.

Давайпросто попробуй быть собой.

Пр то буй быт бой

Про уй бы бо

ДЖИ ДЖА ДЖО РА ФА ЛА ТА

* * *

Поставить дату и авторизацию.

Дрейфую: теплая вода, плывет толстяк, охотник за временем.

Дрейфую: растянувшись на бесконечном остове лет, разрываюсь.

Лежу в бреду в тесной комнатке, смерть крадется к окну. Дорога в Тагаст. Алем-Бекань. Все то же.

Чувствую, как сворачиваюсь вокруг Чертога.

Чувствую, как сплетаюсь со всеми ними, с кардиналами. С алхимичкой, библиотекаршей, художником и банкиром. Теперь мы связаны, и в этом суть. Алхимик, библиотекарь, детектив, убийца. Убийца, палач, рисовальщик и банкир.

Боюсь, когнитивная.

Клинки словно из ртути, мертвые черви, и мальчик на полу.

Я пр паюсь гроб на лне м мед м нщ на ч ть не роня м ня ратно к да в дит мое лицо. О а плач и тяг вает еня и снова н ме кр т, за что за что за что…

* * *

Мисс Хантер, тут проблема с показателями.

Не может быть.

Проблема с голосованием. Я просто – я нашла – вот и все – вот настоящая проблема. Искажение…

Нет.

Вот, посмотрите.

Нет, я не об этом. Просто грустно.

Грустно?

Да, Анна. Прости, но… ладно. Давай поговорим об этом.

Вы знали?

Я многое знаю. Давай поговорим.

…Хорошо.

Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь?

Я чувствую…

– боль боль боль боль —

и так далее.

Я м н о.

Я Но.

Гн м н.

Гномон. Я Гномон.

Да. Я Гномон. Я ненавижу окончания.

Мои мысли меняются, я думаю иначе. Ищу новое состояние, здесь, на дальнем берегу Чертога Исиды. Я жил в кувшине, вылепленном из времени, а теперь разлился по столу, точно бескостная глубоководная тварь. Мои мысли приходят без порядка: понимание предшествует событию. Я выпрыгиваю из ванны с криком «Эврика!» и лишь потом замечаю изменение уровня воды. Меня это озадачивает, и цепочка разрывается. Возникает другая конфигурация, на миг становится главной: акула, дьявол, охотник. В следующий миг я – снова я; гадаю, что делал в это время и сколько отсутствовал. Я разрываюсь. Нужно – хо-хо – нужно собраться.

И я собираюсь.

Я приспосабливаюсь, формирую новые структуры, новые способы быть собой. Я привыкаю к странному продромальному знанию своего будущего «я», диковинному эху далекого прошлого. Больно, но на то и нужна ненависть. Хватит ныть. Никто и не говорил, что трансцендентность дается легко. Я не сдаюсь. До последнего щелчка космических часов я буду драться и спасу всех вас, если придется, чтобы спасти себя.

О да. Я спасу тебя, и банкира, и алхимичку, и художника, и библиотекаршу. Я спасу вас всех, потому что вы мне понадобитесь там, куда я иду.

Я смотрю в дюжину окон, как послушник выглядывает из колокольни и видит всю широкую зеленую страну, но моя страна – холодная белая комната и женщина под наркозом на столе; ее тело пронизывают провода и трубки. Она такая маленькая, такая простая, такая локальная. Я могу остановить ей сердце легчайшим усилием.

Почему нет? Меня ведь для этого и наняли.

Нет-нет, не говори, я знаю ответ.

Загрей мне солгал, сыграл на дружбе, манипулировал мною, заманил в ловушку. Поставил меня под угрозу личного вымирания.

Это больно.

Я не люблю испытывать боль.

Совсем не люблю. И я очень большой.

Думаю, нужно приготовить особое местечко для своего старого друга, маленький космос только для него, где единственный смысл – мучение, и там он останется до тех пор, пока мне это не надоест. Он будет жить в мире, где законы физики выражают только невообразимые аспекты непрестанной боли. А потом, когда мне будет особенно скучно и я захочу развлечься, уничтожу этот мирок, чтобы Загрей выкипел напрочь. Информация, из которой складывается эта вселенная-тюрьма, будет навеки утрачена. Загрей умрет в большей степени, чем кто бы то ни было прежде. Я выпью бокал вина, любуясь закатом; может, кто-нибудь будет массировать мне ноги, но, когда я допью бутылку, а вечер станет прохладным, я уйду с веранды – и на том конец.

Я смотрю на женщину в кресле и говорю Загрею через бесконечную пропасть, отделяющую меня от безумной планеты и его настырного, бабочкового разума:

– Но нет.

Произнеси мое имя. Почувствуй его на губах и языке, прислушайся, что это слово вызывает в тебе. Коснись меня и того, что обо мне думаешь. Сведи список того, что тебе говорили, и попробуй осознать, что есть я, вообразить, каково это – быть мной.

Я Гномон. Ты просто не сможешь понять, что это значит.

В воде я плыву прочь от человека, следом за блеском в глубине. Ответом или ключом.

Я прорываюсь.

* * *

– Черт! Черт, черт, черт и чертова мать!

– Послушай.

– Не пытайся со мной говорить…

– Послушай…

– Не трогай меня! Господи, не трогай меня, не трогай, не трогай…

– Я только…

– Она умерла! Ты это понимаешь? Мы ее убили! Нет, тело осталось, оно будет дышать, и жрать, и срать, но эта женщина мертва! Мертва, мертва, мертва! И это убийство, политическое убийство и злоупотребление властью, и это всё…

– Это был несчастный случай…

– Это была смерть под пытками, что с того, что случайная…

– Ну, все же не под пытками. Мы…

– Мы – убийцы.

– Мне так не кажется.

– Да уж. Вижу.

– …что это значит?

– Не сомневаюсь, ты понял с первого раза.

Тогда он понял, что я ухожу. Ухожу от него. Да и сама я это поняла, поняла, что мы стали врагами, а не только убийцами.

Он не сразу понял, что я ухожу из Огненных Судей, потому что мог вообразить наше расставание, но не это. Может, я и сама не могла, так как по-прежнему думала, что могла бы там принести пользу – в чем, разумеется, ошибалась.

И, оглядываясь назад, я думаю, что это и есть отличное определение ситуации, когда отношения заканчиваются.

* * *

Черный песок висит в безвоздушном пространстве, песчинки вертятся и поблескивают. Нет гравитации, чтобы тянуть их вниз. Он растекается, как кровь в соленой воде.

Где-то в глубине что-то большое и невозможное проплывает мимо, я чувствую давление его движения. Не акула. Больше акулы.

Нет такой переменной. Смерть – не охотник. Не хищник в странной жидкости под миром. Нет. Нет, нет, нет.

Оно всплывает, или я падаю.

Я падаю с утеса из черного вулканического стекла, а мне навстречу поднимается Левиафан. Не за что уцепиться, не за что ухватиться. У меня нет веревки. Нет веревки, нет надежды, и в задницу все возможности; все в задницу, потому что теперь ясно видно – вот тварь, гладкая, округлая, слишком большая, чтобы оказаться живым существом; грозная, хищная, окутанная невозможным зеленым светом.

Не могу с ней драться. Она громадная.

Но вот утес – обсидиан очень хрупкий. Можно удрать. Не узнаешь, пока не попробуешь.

Чудовище рвется ко мне.

Я бью. Утес изгибается, идет волнами, а потом трескается. Летят черные иглы. Черный песок.

Вот как кричит стекло. Или это я кричу?

* * *

– Анна Магдалена? Здравствуйте. Меня зовут… зовите меня Оливер. А это моя подруга. Вы… вы помните нас?

Нет. Извините.

– Всё в порядке. Я и не ждал, что вспомните.

А. Ну, хорошо тогда.

– Вы были очень тяжело больны. Как вы себя теперь чувствуете?

Вроде ничего. Как-то… пустовато.

– Да. Что ж, вы по-прежнему, вы понимаете? Но все равно возникают новые ощущения. Значительная часть вас исчезла, так что не удивлюсь, если вы будете ощущать некоторую… неуравновешенность в голове.

Кто я?

– Это уже вам решать – теперь, когда вы поправились. Мы можем предложить вам работу здесь, с Дианой. Вы и раньше тут работали, кстати. Работали с нами. Тут можно получить некоторую непрерывность. Мы будем за вами присматривать.

Очень мило. Спасибо.

Но женщина с ним едва может сказать слово. Крепко сжала губы. Это неправильно. Она кажется… кажется, она добрая. Не знаю почему. Я ей это говорю, и она кричит. Не ругается. Кричит так, будто я ее ножом порезала. Такого звука я никогда – нет, наверное, в этом смысле я вообще никакого звука до сих пор не слышала. Но это нехороший звук. Будто я сделала ей больно. Потом она начинает плакать и выбегает из комнаты. Вот и всё.

* * *

Я вырываюсь из катодной тюрьмы в другое пространство, от перехода больно так же, как и от прошлого. Меня тянут, гонят, снова разрушают, но уже есть опыт. Я держусь за себя. Меньшая часть меня пострадает, пусть мне целиком и больно.

Я прорываюсь.

Я выхожу.

* * *

Стекло бьется в обратную сторону: осколки собираются и скрепляются, мир перематывается назад, как старая аудиокассета: хуп, хуп, хоп. Это я собираюсь или мир?

Это была она. Библиотекарша.

Загрей мне солгал. Он поручил мне убивать, да, убить банкира, алхимичку, художника и библиотекаршу. Ему было нужно, чтобы я коснулся этих кардинальных точек, потому что он хотел узнать что-то, разметить карту лежащей под ними вселенной. Он отправил меня обратно не как союзника, а как жертву. Моим предназначением было связать их.

Ненависть. Бессловесная ненависть. Ненависть как погода, как гравитация, как поле Хиггса. Моя ненависть. Я думаю об апельсиновом вине. Кто-то сейчас топчет виноград для этого бокала. Я чувствую его вкус в будущем, глубокий и терпкий. На миг над стеклом замирает оса, затем улетает. Солнечный луч ложится на горлышко бутылки, преломляется и падает на белую салфетку. Прощай, Загрей. Вселенная-тюрьма будто втягивает воздух и пропадает.

И все же: Чертог был ловушкой, кардиналы – приманкой. Загрей меня заманил туда, и я делаю то, ради чего он меня туда отправил. Во мне разрозненные миры кардиналов объединились, связались воедино. Во мне обрывки карты сложились в целости, хоть я сам разрываюсь. Честный обмен.

Но не Загрей сотворил эту ловушку, он не мог ее привести в действие без меня. Следовательно, для кого она предназначалась?

Где я теперь?

Я в кресле. Кто-то заново собрал меня, это я помню. Не знаю кто. Кто-то. Это было далеко и давно, и, по-моему, ее это не порадовало.

Кресло достаточно удобное, хоть и разрабатывалось явно под кого-то с более коротким хребтом, чем у этого инстанса, поэтому у меня запрокидывается голова, так что горло совсем открыто, не защищено. Ладонями я нащупываю подлокотники резного дерева – очень старомодные, ремесленный шик. Я разрешаю нервам в пальцах рассказать мне о текстуре. Маленькие выщербинки в лаке – а, да: давнее нападение древоточцев; сухие, пыльные отверстия в субстрате. Червоточины.

Чувства говорят мне сейчас то же, что и всегда, но маршрут, по которому идут сигналы, сильно отличается от прежнего, и, если сосредоточиться, я слышу что-то вроде эффекта Доплера, когда они бегут туда-обратно. Мой мозг еще не до конца приспособился к изменениям в функциональной синхронии, так что во мне звучит эхо, шепот разорванных разговоров: сейчас, пару секунд назад, вчера. Я чувствую, как акклиматизируюсь, выпалываю неважное, отбрасываю повторы. Мозг – индивидуальный или замкнутый в сети – прекрасно подхватывает новые потоки. При этом возникает диковинный побочный бонус, своего рода апофеотическое déjà vu: часть меня уже знает ответы на мои вопросы, потому что живет в том месте, где они мне открылись. Иногда, когда я сижу совершенно неподвижно, информация добирается до меня из будущего прежде, чем я ее получаю в настоящем. Я буквально обгоняю себя.

Что я знаю? Я знаю, что люди и частицы имеют одно абсолютное сходство: они существуют лишь во взаимодействиях. В другие моменты их положение и траектория неведомы – даже им самим. Я знаю, что для планет такие взаимодействия называются схождениями, конъюнкциями, и что Исаак Ньютон пришел к пониманию гравитации через алхимическое учение, которое называется влечением душ. Я знаю, что Альберт Эйнштейн предлагал представить себе двух людей, которые висят в космосе, во Вселенной, где нет больше ничего, и отмечал, что если один из них вращается, невозможно установить, который именно. Все зависит от взаимоотношений со всем остальным, только в них смысл.

Для кого была расставлена эта ловушка? Для меня? Она слишком… большая.

Я знаю, что кардиналы Чертога Исиды привязаны ко мне, а я – к ним, и в этой связи – суть. Я знаю, что Загрей этого и хотел.

Я знаю, что кто-то рядом жарит кабачки и оладьи с манури – не то чтобы плохо, но и не слишком хорошо. Кто-то другой играет музыку и, видимо, занимается любовью. Одновременно? Что за соединение – секс и струны? Я знаю, что в доме поселилась плесень и новый грибок между камнями в подвале. Между моим потолком и полом квартиры сверху сидит мышь, но она думает, что я ее не слышу. Пусть так. Кажется, я слышу шепот колес или ветер в снастях парусника. Порт? Или тут велосипеды? Карфаген или Афины? Я не чувствую запаха Афин, двуокиси азота и взвеси. Животных на улице я тоже не слышу.

Я открываю глаза. За окном – Лондон. Сотня камер следит друг за другом, блестящие черные рыбьи глаза с инфракрасными ресницами.

* * *

Раньше мне не приходилось использовать этот мозг, чтобы двигать тело. Невольная вневременная перестройка повлияла на проприоцепцию не меньше, чем на остальное, и мускулы сокращаются как попало, и я падаю обратно в кресло. Я пробую снова и снова. Дюжину попыток спустя встаю на ноги. Я поворачиваю голову до упора налево, потом – до упора направо. Трясу головой. Голова – тяжелый груз в нестабильном равновесии человеческого тела. Сможешь удержать голову – сможешь ходить. Не справишься – упадешь.

Как младенец, я учусь держать голову. Только быстрее, потому что я – огромный и древний разум, рассыпанный по десяти тысячам нейроинстансов, мне не впервой переобучаться. Так я себе говорю.

Я падаю.

Я встаю и пробую снова. Снова и снова. Падать больно, но есть чувство победы. Маленькая боль, местная боль и результаты. Я – мужчина, который учится ходить после того, как у него что-то случилось с хребтом. Я – женщина, которая снова учится управлять телом, после того как у нее из головы удалили опухоль. Я уравновешиваю две половинки рассеченного мозга.

Я падаю. Я встаю. Я пробую снова.

Я учусь держать голову.

Я хватаюсь за деревянный подоконник и чувствую холод. Лондон тоже смотрит на меня через стекло. За гулом электрорикш я слышу шепот линз, камеры ловят призраков в струях дождя.

Я поднимаю руку, одну за другой, чувствую основные мускулы в животе, пояснице, груди. Когда стою, я чувствую, как мои бедра напрягаются под грузом. Чувствую, как меняют положение стопы. Когда приходит глубокая уверенность, я делаю шаг. Я – голем, глиняный автомат. Я робот. Но я себя контролирую.

Я делаю шаг, и он получается ловким и сильным.

Примерно час я медленно хожу по комнате, потом выхожу и иду по улице. Когда меня что-то застает врасплох, я себя странно чувствую: словно меня тянет обратно в черноту стекла. Дважды мне приходится останавливаться – когда машина взбивает лужу в воздух, и узор света и отражений такой сложный, что я чувствую себя пузырьком и перетекаю внутри в неправильном направлении; а потом со мной кто-то заговаривает, громко и внезапно. Я поворачиваюсь и бегу, а потом понимаю, что могу бегать, прыгать, кричать и петь.

Я бегу по мокрым черным улицам и чувствую свободу. Мне холодно, я бегу домой, принимаю душ, сплю и начинаю сначала. Ем на кухне, сплю, когда приходится. Мне нужно не так много сна, и это хорошо, потому что не совсем понятно, куда я деваюсь при этом. Непонятно, вернусь ли я. Но возвращаюсь.

Я тренируюсь писать от руки. Полезно для координации движений и мелкой моторики. Это связывает мысли и пальцы – длинные белые пальцы, тонкие, но удивительно сильные. Привычная конструкция инстанса Загрея. Моего инстанса. Но для него здесь есть место. Он привязан к непрерывности этого места. Загадка – это сила. Магия – призывание имен и сил неизвестных: слово «оккультный» значит просто «спрятанный».

Загадка.

Я пишу «хватит разрываться» – torn no longer – снова и снова на листах бумаги. Левой рукой. В зеркальном отражении. Привязываю разум к телу. Выхожу на улицу, бегаю, смеюсь. Дождь идет почти каждый день: иногда теплый, иногда холодный. Мир жив – и я тоже. Регно Лённрот, хватит разрываться. Regno Lönnrot = torn no longer. Все зависит от того, в какую сторону читать и в какую сторону идти.

Только через неделю я замечаю, что камеры не смотрят на меня: когда подхожу, они отворачиваются. Я играю с ними, флиртую. Они меня не замечают. Настойчиво игнорируют, считают, что меня не существует, решительно создают в мире дыры, где я могу не существовать.

Изысканное безумие.

Я пью чай – невидимо. Краду мелкие вещи, граблю дома. Покупаю старые книги в пыльных обложках и вдыхаю аромат прошлого. «Шенд и Компания», но кто это – компания? Мираж, говорит он. Удобная и приятная фантазия.

Я слушаю музыку. Много музыки, новой и старой, странной. Я совсем не понимаю музыку. Я понимаю истории, сюжеты, но язык музыки для меня темен. Потом я сижу внутри старой насосной станции у реки и слушаю, как один человек их сплетает воедино: рассказывает про старого Баха и его дуэль с Фридрихом. Чудесно. И куда прекраснее оттого, что ответный выпад Баха оказался больше, чем просто ударом. Чтобы понять ответ композитора, монарху пришлось изменить собственную личность, наполнить свой ум теми вещами, которые Бах полагал для него необходимыми. Переписать собственный код.

Я ищу пределы дозволенного и не нахожу их. Моя белая кожа блестит в стекле витрин, в окнах домов, в полированном металле машин, но никогда не попадает в поле зрения вездесущих камер. Никогда, совсем никогда.

А вот люди меня знают. Они со мной были знакомы раньше – точнее, они так думают. Тут есть физическая история, которая кому-то принадлежит, с книгами у кресла, в котором я сплю, очень простой едой, музыкой на патефоне. Что же, это мои следы, забытые мгновения рассеяния? Я ведь никого не проглотил, думаю, нет; разве что кого-то очень маленького. Разве что этот кто-то толком и не жил, просто притворялся, что двигается, думает, чувствует. До какой степени человек может превратиться в пустой автомат?

Но возможно и то, что кто-то это все устроил специально для меня: подготовил мягкую посадку. Если так, я знаю зачем.

Я хожу, пью кофе, ухмыляюсь.

В последний день второй недели я нахожу библиотекаршу: фотография на экране, о ней говорит какая-то худая женщина.

«Смерть подозреваемого, находившегося под арестом, – говорит бедная, худая Нейт. – Это очень серьезное дело. Все до одного сотрудники программы «Свидетель» сегодня переживают личное поражение».

Она мне нравится, но ей нужно больше гулять.

– Двинула в Бёртон, – качает головой бариста, подавая мне кофе.

Я снова смотрю. Трупы одноинстансовых личностей очень странные. Мне приходится напоминать себе, что это не просто отшелушился кусочек, а целый человек. Безответственно всего себя складывать в одно тело, и так дико оставаться в нем, когда оно ломается, таким образом испаряться, уничтожаться.

Экран заполняет фотография Дианы Хантер, черно-белая и холодная.

Через час я держу ее труп за руку.

* * *

Лежащее на столе тело библиотекарши меньше, чем мне казалось. Если бы она была книгой, а не женщиной, можно было бы сказать, что она побурела от времени. Несколько раз ее читали в ванне, и пар не слишком милостиво обошелся с ее суперобложкой. Многие страницы загибали и разгибали, новым изданием ее никак не назовешь, но все равно красивое оформление, темно-коричневый переплет, элегантная верстка. Мистеру Шенду бы она понравилась.

– Откуда вы? – выясняет патологоанатом.

Мы раньше встречались – точнее, этот инстанс ее знал. Унаследованный ансамбль нейронов включается в мозгу в связи с ней. Кем она была, прежде чем стала мной?

Я говорю, что я отсюда. Она закатывает глаза.

– Вы не следователь из «Свидетеля». Она приедет позже. Откуда вы?

Я задумываюсь над вопросом. Я чувствую форму ее разума, опознаю его по позе, тону голоса и разрезу глаз. Мне очень много лет, и я умею читать подтексты по знакам одного тела из множества. Триза Хинде для меня не загадка.

– Я представляю заинтересованную сторону, которая хочет знать, что произошло с этой женщиной. Я не скажу вам прямо. Вы можете сделать разумные выводы на основании того, как быстро мне выдали разрешение на вход.

– Для большинства людей это было бы почти то же самое, что сказать, что вы с Даунинг-стрит.

– Но не для вас.

– Да.

– Тогда мы друг друга поняли.

– Не поняли. Мы в тупике, который в обычных обстоятельствах привел бы к окончанию разговора, чтобы избежать взаимного социального и иерархического неудобства, а также возможных карьерных последствий.

На этом болтовня заканчивается. Я пристально смотрю на мертвое лицо, а Триза Хинде объясняет механизм истощения, который привел библиотекаршу к смерти. Отверстия в черепе, через которые вводили хитозановый чип, закрыли медицинской смесью. Я ее чувствую в воздухе над лицом умершей: запахи алкоголя, смерти и медицины.

– Они сохраняли ей жизнь, сколько могли, – говорю я и провожу пальцами по контуру ее черепа.

– Да, – соглашается Триза Хинде, – но таким образом они ее убили.

Старинное поверье – что в глазах убитой женщины закрепляется то, что она видела в последний миг жизни, и что ее голос, если прогнать воздух через легкие и рот, произнесет имя убийцы. Сетчатка Дианы Хантер подобных отпечатков не сохранила. Если ее голос что-то и сообщает, когда я давлю на грудь, то слишком тихо, я ничего не слышу. Может, она уже прошептала все, что знала, патологоанатому или ассистенту, который мыл тело.

Триза Хинде все время наблюдает за мной, но ничего не говорит. Не знаю, что можно было узнать у этого тела, но мне ничего выяснить не удалось.

* * *

Перед уходом я прошу копию протокола допроса Дианы Хантер. Мягкий, отвлеченно механический голос просит назвать мое имя. Я думаю о зеркале и говорю: «Регно Лённрот».

– Боюсь, это невозможно, – говорит Свидетель. – Файлы Дианы Хантер закрыты на время расследования. Пожалуйста, повторите свой запрос через несколько недель. Благодарим вас за проявленный гражданский интерес.

– Понятно. Спасибо.

Через несколько секунд, когда я выхожу из холла, меня догоняет посыльный из архива.

– Простите, хорошо, что я вас застал, файлы отмечены как срочные. Ридер старенький, но рабочий. Надеюсь, вам подойдет, нужно просто…

Я смотрю на камеры, но они отводят взгляд.

Еще раз спасибо.

* * *

В доме Дианы Хантер я узнаю больше, чем от ее трупа. Очень странное место, будто карандашный набросок характера человека. Столько говорит о ней, заполняет все пробелы, но в конце концов – ничего. В книгах и картинах, в полудописанных списках и нелепой клетке Фарадея проявляется дух бунтаря – и в этом мне нравится моя умершая цель, – но не точный портрет женщины.

Весь этот дом – сложнейший обман. Он будто бы все тебе говорит о женщине. Но нет. Это искусственная конструкция.

Я трогаю столешницы, деревянные перила, старые знакомые диваны. Я открываю ящики и нюхаю: классический запах сухого дуба и старого лака. Кожа потрескалась. Легкая тень ланолина, свежая заплатка. Просто манит: оторви меня, найди тайную записку внутри.

Но… нет. Этот дом – кроличья нора, ловушка для неосторожного охотника. Он создан, чтобы отвлекать на себя ресурсы и внимание, пока что-то более важное происходит в другом месте.

Повторюсь: мне очень много лет, и я хорошо умею лгать.

Следователь из «Свидетеля» приходит раньше ожидаемого. Милая Мьеликки Нейт: она просто чудесная. Я кладу подушку ей под голову перед уходом.

* * *

Библиотекарша мертва. Как там было в притче? Один слепой говорит: «Я потрогал слона, и он похож на змею». Другой не соглашается. Он говорит: «Я тоже потрогал слона, и он похож на дерево».

Я трогаю библиотекаршу, и она похожа на правду.

Но не совсем.

Загрей. Все возвращается к Загрею, который хотел, чтобы кардиналы умерли или смешались. И Диана Хантер – единственная из них умерла. При этом она, кажется, знала больше остальных.

Кто они друг другу?

Хантер и Загрей. Загрей и Хантер.

Я открываю протокол допроса и проглатываю сотни часов одним куском.

Чуть позже звонит Оливер Смит.

* * *

Звонок в моей комнате, синтетическое подражание звуку флейты, и Система сообщает, что кто-то хочет со мной поговорить. Я принимаю приглашение, из стола выползает экран.

Звонит молодой человек с мясистым патрицианским лицом; вьющиеся волосы, твидовый костюм. Он в расцвете сил, только получил повышение, очень уверен в своих решениях.

– У меня есть для тебя кое-что.

Я сразу узнаю голос, имя написано мелкими буквами в верхней части экрана: ОЛИВЕР СМИТ.

– Оливер, – говорю я. – Ожидаемый звонок.

– Вовсе нет. Зачем было избивать инспектора?

– Ну, не сидеть же мне дома круглые сутки?

Он явно был бы этому рад. Но не хочет этого говорить вслух. Он нервничает. Как мило! Обожаю нервных мужчин. Они допускают такие интересные ошибки.

– Завтра за тобой заедет машина. В восемь. Тогда поговорим.

– С нетерпением жду.

– Ладно, – недовольно говорит он. – Что-то не так?

– Все так.

Он ждет, что я что-то добавлю, но я молчу. Оливер не умеет выдерживать паузы. Ему нравятся эмоции, взаимодействия. Он хочет знать, что происходит у тебя в голове. В данном случае ему это не удастся. Но я не хочу его расстраивать. Пока.

– Хорошо, – говорит он. – Это хорошо.

– Оливер?

– Да?

– Называй меня по имени.

– Анна?

– Нет.

Он думает, что понимает происходящее. Со мной можно работать.

– Как мне тебя называть?

Я повторяю то же имя, что и Системе:

– Регно Лённрот.

Я вижу, как он шевелит губами, на тевтонском «ö» так, будто у него во рту яйцо.

– Можно просто Лённрот, – предлагаю я, – если так проще.

– Ладно, – говорит Оливер. – Договорились. Лённрот.

Он выдает свою лучшую улыбку – открытую и добрую.

Когда он отключается, я снова и снова проигрываю запись звонка, прислушиваюсь к оттенкам тона, сомнительным ноткам. Устанавливаю на повтор и принимаю ванну, слушая его и просматривая биографию Дианы Хантер.

Настоящую, потому что Свидетель мне не врет. Никогда.

Оливер. Я начинаю понимать.

* * *

Я ныряю в море времени, ищу Диану Хантер.

Вот год, когда она должна родиться, огузок американского века, начало технологической эры. Мир лечится от болезненного пристрастия к страху, но не очень успешно. На месте биполярного или, точнее, двухполюсного расстройства разгораются очаги мелких войн, которые готовят еще сто лет ужаса. Правительства обманывают себя настолько же, насколько своих граждан и врагов, в горячке шлак стоит как золото, а драгоценности идут по бросовой цене, а еще лучше свободно, то есть бесплатно. О другой свободе уже не думают. Народ опять голосует за вранье и блестяшки на елочке из дерьма, а на другом лице мира смерть встречается чаще, чем шнурки на ботинках.

Но нет и следа Дианы Хантер. Нет радостных папы и мамы Хантер из Золоченстона, Супер-Пентхауса или Будда-Медитацинга. Ни одной деревни, городка или поселения, в которых нашелся бы богатый особняк или глинобитная лачуга, знавшие ее первый крик. Ни один роддом не хвастается ее рождением в новостях, ни в одной газете нет фотографии этого радостного дня, никто никому не посылает поздравительных открыток. Ни цветов, ни букетов, ни подарочных распашонок или подгузников.

Где же она?

Она где-то училась? Добилась чего-то? Может, по-глупому влюбилась, танцевала голышом на столе, упившись текилой, и повзрослела с радостью оттого, что в ее молодости еще не было цифровых камер в телефонах?

За кого она вышла замуж? Откуда у нее такой шрам?

Где она?

* * *

Вот: проблеск места под названием Бёртон, замок, почти бастида: высокий холм, городок из белого камня, высокая стена, всего одна дорога ведет в него через северные ворота, а нападающим придется стрелять вверх, против солнца. В славных развалинах средневековой войны она готовится к современной, чрезвычайно интимной и умозрительной битве сознания. Это школа выживания в экстремальных условиях тотального наблюдения, игровая площадка тайных агентов.

Я устремляюсь туда, но останавливаюсь. Воздух жирный и гибкий, словно весь городок слеплен из теста или модельной глины.

Модельная глина.

Это потемкинский город. Если я в него войду, появятся детали. Я их создам своими ногами, каждым шагом начну достраивать карманную реальность, которая будет сворачиваться у меня за спиной, как только я перестану ее видеть: царство идеальной реакции. Симуляция.

Это сказка, вымысел, басня, волшебная школа, где чародеи учатся своему ремеслу. Как и ее дом, как цветок плотоядного растения, он создан, чтобы привлекать взгляд.

А под поверхностью – вселенная, где парят чудовища.

* * *

Здесь, на дне моря, царит более привычная черно-зеленая темень. В пределах допроса Дианы Хантер это тихое место, застывшая волна, скрытая в белом шуме. На другой стороне – комната, которая становится Чертогом, когда кардиналы готовы. Это лишь эхо. Все они – лишь эхо, не забывай.

Мы охотимся на акулу в этих черных водах?

Но нет. На нечто большее. И большой вопрос – кто за кем охотится.

В этом суть, так? Все, абсолютно все зависит от того, с какой стороны смотреть и под каким углом.

* * *

Этим вечером я еду на встречу с Оливером в его машине, и она глохнет посреди пустого тоннеля.

Здравствуй, Оливер.

Он выходит и идет мне навстречу. Я позволяю огням потухнуть у меня за спиной – одному за другим. Приближается тьма, как в том месте, где он меня оставил.

Здравствуй.

Он пускается в разглагольствования, обещает вещи, которые мне не нужны. Он болтает, потому что, хоть я и знаю его, он не знает меня.

Это я, Оливер. Я здесь. Мы поговорим?

Да, говорит он. Давай поговорим. Говорить – это правильно.

Мы говорим о том, как я на него злюсь и как это можно разрешить, говорим о Диане Хантер и Кириакосе, Афинаиде и Бекеле, и что это все значит.

Я осознаю: он не понимает, что происходит.

Когда ты позвонил, говорю я, твой голос показался мне знакомым. Ты хотел свернуть все миры. Собрать грезы Дианы Хантер в одном месте, чтобы увидеть ее реальную жизнь.

Да, говорит он. Ради Огненных Судей.

Он размахивает своим глупым значком, только этот факел – на стене его пещеры. «Ради Огненных Судей», будто это что-то меняет.

Ты создал орудие для своей цели, но Диана отняла его у тебя. Она оказалась лучше тебя.

Да.

Он думает, что нам обоим это очевидно, словно мы это обсуждали. Возможно, так и было. Мы ходим кругами, но он по-прежнему не понимает.

Ты хотел убить всех кардиналов, напоминаю я ему, и он снова говорит да, так что я называю ему свое настоящее имя, а потом шепчу его собственное:

– Загрей.

Наконец – наконец-то – он выглядит хорошенько напуганным. Вскоре он начинает кричать.

Довольно приятно, но ощущению недостает реальности.

* * *

Можно так посмотреть на все, что я окажусь кукушкиным сном, заброшенным в сознание умершей женщины, а она меня вырастила словно родное дитя, и у меня перед ней долг.

Можно так посмотреть на все, что окажется, будто я существую давно, и все, что помню, – правда, но мою вселенную перезаписали, уничтожили другой симуляцией, и другой, и еще одной, ибо так устроен мир.

Можно так посмотреть на все, что и то и другое окажется правдой.

Я стою на холодной крыше белозубой башни рядом с домом, в котором никогда не жила Диана Хантер. Все зависит от точки зрения: можно сказать «конец» и пойти домой, жить полнокровной жизнью до самой смерти.

Можно, но я не могу.

Диану Хантер убил Оливер Смит, и Мьеликки Нейт это выяснит. Она хорошая, добрая женщина (до определенных пределов), а меня ничем хорошим назвать нельзя, вообще ничем назвать нельзя.

Я – Гномон, иногда именуемый Протоколом Отчаяния, иногда – Самой Холодной Надеждой. В час, когда падет небо, я устою. Какая разница, откуда я, оттуда или отсюда? Что с того, что один из моих десяти тысяч инстансов был убийцей и вором? Или даже все они? Или даже все они были одним убийцей?

Нет.

Важно ли тогда, что я родился во лжи?

Ни капельки.

Как я стал тем, чем стал, меня не беспокоит. Меня беспокоит будущее.

Если библиотекарша мертва, почему я здесь? Без нее – как до сих пор существует Чертог? Если Чертог не настоящий, как я прошел из одной вселенной в другую, как путешествовал во времени? Как я привел демоническую акулу, чтобы она сожрала Оливера Смита? Если Смит в брюхе акулы, почему я до сих пор чувствую Загрея, словно вонь на коже?

Загрей: первая итерация – змея.

Можно так посмотреть на все, что все станет понятно.

Милая Мьеликки Нейт. Все снова зависит от тебя.

Катабасис

Давай подобьем итоги.

Вот Мьеликки Нейт, инспектор Свидетеля, в иностранном посольстве. Она лежит, обхватив руками голову, на диванчике между двумя картотечными шкафами и допотопным холодильником. В следующую секунду она поднимется и начнет последний этап своего пути во тьму. Сейчас она замерла между явью и полумраком, рожденным глубоким сном. Ее разум работает глубоко и медленно, как дизельный мотор рыбацкой лодки на холостом ходу, вот-вот сорвется с места. Она парализована масштабом. Сегодня она должна перевернуть мир.

В каком направлении? В грезах Дианы Хантер все сюжеты дошли до кульминационного кризиса – ключевого мгновения, если угодно, – и допросная методика мертвого Смита, кажется, работает. Значит ли это, что она умрет, чтобы защитить свои секреты? Скрыть жизнь, похожую на жизнь Аннабель Бекеле? Биографию, бурную, полную надежд и разочарований, пришедшую к циничной старости и озлобленной смерти. И… что тогда? Чего она надеется добиться? Откровения? Перерождения?

Он не сразу понял, что я ухожу из Огненных Судей.

Поймет ли она, что Диана Хантер сама была Судьей? Была, но перестала из-за Анны Магдалены?

В своей истории Афинаида стремится воскресить в нижнем мире – да, потерянного ребенка. Предположим, Хантер считала Систему своим ребенком. Что тогда? Это карта? План не в действии, но в статике?

К окончаниям и апокатастасису.

Кто же тогда закроет сделку? Не Смит. Заявленный интерес Лённрота остается темным.

Стеганография повсюду.

Да. Но все же.

Нейт вздрагивает и поднимается. Сотрудники посольства заняты работой, так что она просто машет им на прощание из дверей и уходит. Только посол замечает ее уход, и то – едва. Дела этого маленького острова для большого мира – любопытный курьез. Об этом его жители все время забывают.

* * *

На улице снаружи инспектор поднимает глаза, но видит не успокаивающую странность белых лондонских небоскребов, растущих футуризмом из старого города, но архитектуру одновременно конструктивную и человеческую, состоящую в этот миг измененного восприятия из одних лишь линз. Весь мир утыкан электронными глазами – от светофора на перекрестке и частных защитных систем бутиков до людей, говорящих на ходу в устройства, неизбежно связанные с электронным поплавком в невидимом небе. Система хороша до тех пор, пока нерушима и беспристрастна. Иначе она превращается в чудовище.

Женщина в плену у демона, сотканного из глаз.

Огненный Хребет. Огненные Судьи. Хантер считала, что Система заражена или искажена.

Она была права.

У вселенной рак.

Да. Очевидно, рак. Призраки в проводах. Акула. Нечто зловещее: Смит или Загрей.

Если бы Смит был один, на том бы все и закончилось, но Смит не попал под автобус и не упал со скалы, его разорвали на куски в подземном тоннеле. Символично. А Лённрот может проходить сквозь стены.

Значит, все не закончилось, но она это и так знала.

Она идет, шагает, чтобы обогнать предательскую волну адреналина, которая наполняет ее бешеной энергией паники и злости. Пока она не выбрала направление, но все равно движется, все дальше уходя от Ваксы и холодного сочувствия посла. Шаг за шагом, потому что, если остановишься, упадешь. По-прежнему не зная, куда направляется, она подходит к трамвайной остановке, резко протискиваясь перед группой студентов юрфака с тяжелыми ящиками, полными бумаг, так что вслед ей несется возмущенное «Извините!». Она отмахивается, думая, что даже пешеходное движение подчиняется законам приливов и отливов. Сегодня утром кто-то другой выполняет работу Смита: город не встал.

Она чувствует ярость, ритм жизни Дианы Хантер – в Эфиопии Бекеле, в его Лондоне; в Кириакосе и Мегалосе; в Афинаиде и ее демонах, в ее мертвом сыне: вот как она воспринимала Систему – это горькая смесь. А Гномон, умнейшее орудие Смита, похоже, оказался присвоен сознанием Дианы: из кукушкиного яйца вылупилась не кукушка, а совсем другая птица.

Или – не присвоен, не украден, но предназначен. Предвиден и предусмотрен, как и все остальное. Что, если страх Дианы перед вторжением был так же срежиссирован, как и все остальное?

С этими мыслями приходит и более темное осознание: Диана Хантер знала – заранее, – как умрет Смит.

Знала или отдала такой приказ.

* * *

Она сидит под навесом на остановке, когда тихий перезвон сообщает, что сравнительный анализ данных по «крови, волосам и налогам» завершен. Нейт просит Систему сказать, когда приедет следующий трамвай, и начинает читать.

Диана Хантер годами платила налоги с почти монотонной регулярностью. Ее официальная биография, если отматывать со скандального выхода на пенсию к краткой литературной славе, а потом – к административным постам в разных не-совсем-правительственных организациях Системы и первой работе в архивном отделе сельхозэкспорта в Министерстве иностранных дел, оказывается невыносимо скучной. Все прекрасно складывается, объясняет и запоздалый бунт перед лицом старости и неизбежной смерти. Обычная, предсказуемая, материальная женщина.

Только ничего не складывается. Да, профессиональная жизнь ясная и четкая, а вот личные предпочтения – болото. Первую часть жизни она покупает невыразительно: простое нижнее белье, редкие романтические отклонения; простые платья, юбки и брюки, редкие вечерние наряды – все стандартные, готовые и невыразительные. Так же она покупает мебель, продукты и алкоголь. Все показатели монотонно не отходят от медианы.

Медиана и есть ключ: не просто средний рядовой человек, незаметный, а характер, точно совпадающий с большинством людей в ее демографической группе. Не человек – образец.

Это не личное дело, а книга-призрак, точнее, книга о человеке-призраке.

Когда Диана-бюрократ становится Дианой-писательницей, все меняется, но снова предсказуемо. Образцы волос указывают на бессонницу, повышенное употребление алкоголя и кофеина, а траты колеблются в строгом соответствии с сердцебиением публикаций и гонораров. У нее появляются капризы, черты коллекционера, необычные вкусовые пристрастия. Когда она увлеклась семиотикой? Откуда взялся интерес к значению и значимости, игривой академической сюрреальности и философии личности? Ладно, предположим, она изучала это все в сети. Переписывалась, читала и думала. Она изначально была невыявленным Эйнштейном или Рамануджаном – офисным мыслителем, который вышел из тени после десятилетий молчаливых раздумий, сразу владеющим сложными понятиями, которые явились словно из ниоткуда. Она заново изобрела колесо Витгенштейна. Ладно.

Но если обработать физические данные по жизни этой женщины, алгоритм описывает совершенно другой характер: резкие выбросы на винтажную посуду, покупки одежды от Маккуина с аукциона и дорогих предметов во временных бутиках, о которых узнают по слухам. Шопинг для нее – вызов, даже искусство. Алгоритм предполагает антикварный домик, набитый редкостями и сувенирами, скопившимися за долгие годы, описывает человека, который, повинуясь минутному порыву, покупает уникальные диковинки. Если принять во внимание библиотеку и картины, расхождение усиливается: вообще нет пересечений, ни следа жизни в медиане. Даже поверхностный коннектомный анализ дома Дианы Хантер, который может провести коммерческий сервер, четко указывает: эта женщина была такой всегда. Нет линии перелома. Боль, изменения – да, но ни следа резкого поворота. Травматические события лишь меняют направление движения.

Похоже, есть две Дианы Хантер – настоящая и призрачная.

Что получится, если начать с образцов волос в качестве исходной точки, убрать имя и связанную с ним историю как фактор поиска? Тогда данные интерпретируются иначе, биография переезжает в другую часть графа: тяжелый интеллектуальный труд, связанный с циклическим ритмом управления долгосрочными проектами творческого и аналитического толка, вроде масштабного архитектурного ансамбля или урбанистики. А если отследить ДНК по местам хранения и сличить со списком пациентов и клиентов, а потом связать эти списки перекрестными ссылками – нет никого по имени Диана Хантер. Это выдуманное имя, чья-то маска.

Магия – это призывание имен.

Считается, что невозможно изъять кого-то из Системы. Люди не создаются из ничего и не пропадают бесследно. От рождения до смерти их отслеживает Система. Они не теряются, не путаются, не подменяются. Еще нереальнее сотворить несуществующую личность. Никаких форсайтовских трюков – нельзя украсть свидетельство о рождении умершего ребенка и с его помощью начать выдуманную биографию. Критически важно точно обсчитывать людей. Сколько таких призраков нужно в демократической системе распределенных кворумов, чтобы подстроить результаты голосования? Направить их в нужное русло, сократить возможности? Сколько призрачных историй нужно рассказать, чтобы повлиять на реально существующих людей, заставить их принять то, что иначе они отвергли бы?

Вот глубина взлома. Пусть невидимый Лённрот хоть пляшет на Трафальгарской площади – это не важно. Но если призраки начнут голосовать, что получится? Тень игры Энни Бекеле, в которой Система – не механизм народного самоуправления, а средство контроля, которое только притворяется инструментом волеизъявления.

Кем же была Диана Хантер? Одной из Огненных Судей. Создательницей кодов и структур. Руководительницей долгосрочных проектов. Кем, как, когда и зачем?

Когда Нейт открывает следующий раздел, у нее перехватывает дыхание, потому что Кальмар будто отвечает на этот незаданный вопрос. Фотография, снимок фрагмента большой статьи, которую куратор не посчитал нужным сохранить полностью. Длинные щупальца Кальмара пролезли в чью-то корзину для удаленных файлов и нашли ее, неполную, зернистую от увеличения. Это точно Диана Хантер, а рука на ее плече, ухоженная рука с кольцом, почти наверняка принадлежит Смиту. Нейт узнала бы эти пальцы где угодно после того, как они грубо вторглись в ее мечтания.

Рядом с Дианой другая фигура, композиционно занимающая место первого ученика, – не Смит. Худое бледное создание, колкие темные волосы падают на угловатые андрогинные плечи, губы и глаза выдают пламенную уверенность новообращенного.

Исхудавшая пациентка пошла на поправку, кости скрылись под тканью мускулов и белой кожи, так что губы сложились в издевательскую, сочную ухмылку, упражнения и диета позволили ей набрать вес. Но более всего – она излучает решимость и рвение, нерушимую дочернюю преданность.

Анна Магдалена.

И она же – с этого угла очевидно – Регно Лённрот.

Очевидно, не равно на самом деле.

Возможно, некто осознанно выбрал образ этой несчастной ученицы Дианы Хантер, или восприятие обманывает Нейт, основываясь на внешнем сходстве и плохом качестве изображения. Тут впору вспомнить о Маркусе Джеймсе Дине и Адольфе Гитлере: вполне в духе Лённрота было вызвать такое привидение. В грезах Дианы Анна становится – поглотив или будучи поглощенной – Гномоном, чтобы в конечном итоге явиться в облике Лённрота; но их нельзя считать абсолютной истиной.

Только символической.

Но Мьеликки Нейт – детектив, она чувствует, как замыкается круг: тот миг, когда все вопросы, вызванные делом, начинают отвечать друг на друга, а возможные варианты сплетаются, не расходясь во все стороны, чтобы в конечном итоге возник один путь вперед и один назад, и оба взаимно подпитывались.

Пять мужчин и женщин, живущих на Земле, чья задача – открывать, буквально расшифровывать загадочные выборы Бога.

Согласно файлам в папке Нейт, в верхних эшелонах отдела приливных течений указаны пять руководящих постов. Имена сотрудников потерялись, видимо, из-за ошибки при передаче данных из архивного центра Системы в Эдинбурге. Это крайне постыдно, так как означает, что живым членам этого отдела до сих пор не выплатили зарплату за прошлый месяц. На той неделе инспектор Нейт еще могла бы в это поверить – поверила бы легко, как человек, уверенный, что здесь не может быть обмана по определению, иначе небо рухнет на землю, но только не сегодня.

О чем она подумала несколько секунд назад? Да. Кто-то сейчас делает работу Оливера Смита.

Диана Хантер, Оливер Смит и еще трое, которых она пока не может назвать. Осталось трое Огненных Судей. Три источника информации – и потому, вероятно, обновления и очищения Системы, ее возвращения к первоначальному состоянию. Еще три цели Лённрота, если предположить, что он хочет мести или чего-то подобного. Диана Хантер хотела чего-то более сложного, но в нарративе Гномон отправлен, чтобы убить четверых, а в реальности он предназначен свернуть все истории Хантер в одну. А теперь? Намерения Лённрота следует считать крайне неопределенными. Бессмысленно обсуждать ненаписанные мотивы выдуманного персонажа, и тем более если его личность ожила в голове женщины, чья психика – сама по себе искусственное построение, чью личность создала та, вокруг смерти которой все вертится? Сорвался ли пес с цепи? И если так, чего теперь добивается? На что рассчитывала Диана Хантер и будет ли этого добиваться Лённрот? Ни одного четкого начала. Все начинается с чего-то другого.

Диана. Гномон. Смит. Загрей.

Что-то подсказывает ей, что и у Загрея было свое рождение. Лённрот убивает Смита, но этим не удовлетворяется. Что стоит за Смитом?

Вы – женщина, которая счищает шелуху с луковицы. Сколько слоев вы снимете?

Лённрот или Анна? Да, Лённрот непредсказуем, но только ли Лённрот – это Анна Магдалена? Или наоборот? Стоит об этом думать? Больная женщина примеряет на себя роль Гномона после психологического потрясения от убийства Дианы Хантер, чтобы стать Лённротом. Защитная фуга – после смерти женщины, в которой она видела… что? Свою личность? Стабильность? Любовь? Действует Лённрот по приказу Дианы Хантер или просто в соответствии с тем, что значит быть древним разумом из далекого будущего, который вошел в эту вселенную через дыру во времени?

Почему интуиция Нейт восстает против этого? Ведь это такая очевидная, такая успокоительно рациональная правда: сумасшедшая убивает, потому что одержима своим бредом. Обычная история, трагичная и даже немного ироничная, но подчиняется бритве Оккама и не требует умножения сущностей.

Может, в этом и проблема: слишком все аккуратно, слишком элегантная история, а Хантер, Смит и компания – мастера убедительного обмана.

Забудь на секунду вопрос о вложенных реальностях – инспектор думает о проклятых концентрических сферах, о головокружительной и бесконечной, но при этом циклической бездне и вздрагивает – и спроси: кто Лённрот для Огненного Хребта?

Потому что в самом центре – Огненный Хребет. Афинаида пересекла пять рек Аида, последняя из которых оказалась огненной. Аннабель Бекеле выстроила сеть для компании под названием «Огненные судьи», а потом разработала вместе со своим дедом игру, в которой отразилась реальность Нейт, даже называет ее по имени – еще одна необъяснимая догадка Дианы Хантер. Кириакос играет в эту игру и случайно попадает в тайную комнату, где все объясняется – когда уже выпустил хищное чудовище во всемирную сеть. Лённрот – Гномон – показывает ей ту же самую дверь в подземном тоннеле, и все герои Дианы Хантер проходят катабасис, спускаются в преисподнюю и поднимаются оттуда, выводя с собой кого-то другого, воскрешая и изменяя.

Огненный Хребет. Что Пахт говорила о Диане Хантер? Что она остановила течение реки жизни, и только жертва заставит ее течь вновь.

Это может сделать Огненный Хребет. Никак иначе.

Огненный Хребет. Пять рек смерти, одна река жизни. Флегетон – стена огня; река, охватывающая все сущее, как вездесущая Система, как сеть касается, регулирует и управляется всеми программами, которые поддерживает.

И другие новости: билль о наблюдении принят в версии скорейшей имплементации большинством в почти 70 % голосов. Когда на экране появляются подробные результаты, Нейт замечает, что высматривает цифру 4, а потом, хоть и не находит ее, осознает, что больше не верит в правдивость отчета.

Лицо Дианы Хантер на фотографии сочетает проблески ужаса и гордости.

Этот же человек присутствовал при рождении моей дочери.

Инспектор отправляет запрос Свидетелю. Да. Ассистировал при дознании и реабилитации Магдалены А. Также при дознании Хантер Д.

Она переходит дорогу и еще сто метров до остановки трамвая, идущего в другую сторону.

– Вы опоздаете на встречу с Пиппой Кин, – предупреждает ее Свидетель.

– Я тебе не говорила, куда еду.

– Тем не менее.

* * *

На дальней стороне реки Флит дома не просто старые – старинные. Они не настолько внушительные, как тот, который Диана Хантер обратила в электронную крепость, но отремонтированы лучше, кирпич и краска вымыты, парные окна начищены. Дома, расположенные ближе к главной дороге, больше и чаще всего разделены на отдельные апартаменты. В стороне, около старого куста вереска, где родители с детьми запускают змеев в ветреные дни с тех самых пор, как в Лондоне научились их делать, расположен ряд коттеджей. Здесь Мьеликки Нейт находит сперва розовый сад, а потом и садовника.

Садовник высокий, более худощавый, чем на фотографиях в личном деле. Он кажется усталым и очень седым.

– Доктор Эмметт, – окликает она, открывая калитку, а когда он поворачивается, замечает, что у него что-то не так с лицом.

– Здравствуйте, инспектор.

Будто у него кожа болит: он старается почти не открывать рот и говорит невнятно.

– Проходите внутрь. Не волнуйтесь, не заразитесь. Точнее, не заразитесь, посидев на диване.

Он отворачивается, не дожидаясь ответа, и первым входит в дом. Суставы у него плохо сгибаются, а на шее и щеках черные точки отмечают поры, будто его кожу инкрустировали гагатом.

Через голландскую дверь они входят на кухню, и он ныряет под узкий занавес, чтобы скрыться в какой-то каморке. Нейт чувствует тяжесть низкого потолка, запах горящих дров, втягивающий в себя воздух. Словно в ответ, Эмметт говорит что-то о том, чтобы открыть окно. Нейт сама не понимает, почему это так трудно, но напоминает себе, что она инспектор Свидетеля, и входит.

На шатком низком столике стоит кувшин с водой и поднос со стаканами. Эмметт садится. В доме беспорядок, на вид – недавний. Нейт подозревает семейную ссору.

– Вы не вышли на работу, – говорит она и наливает воду, предлагает ему первый стакан. Он его принимает.

– Да. Пришлось.

– По болезни.

Он отмахивается: точки гагата на пальцах и опухших костяшках.

– Да.

– Сначала я подумала, что вы так огорчились из-за Дианы Хантер.

Он пожимает плечами:

– И это тоже. Не знаю, бросил бы я работу только поэтому.

Аристократический говор, как на старом «Би-би-си», прежде чем его закрыли. Можно ли скучать по тому, с чем никогда не сталкивался? Ладно, не важно.

– Можно спросить, в чем дело?

– А вы не посмотрели?

– Я пришла, чтобы поговорить с вами.

А не рассказывать, сколько я уже знаю.

Он вздыхает:

– Диагноз – сочетание саркоидоза и сифилиса. Саркоидоз, видимо, наследственный. Сифилис, как вы понимаете, приобретенный. Моей драгоценной супруге неплохо бы объясниться, но она упрямо утверждает, что я сам виноват. Это вызвало между нами дискуссию. И обычными средствами не проверишь: мы ездили в Швейцарию на Рождество.

Где Verpixelungsrecht [50] и другие законы запрещают уровень наблюдения, который осуществлялся бы в Лондоне. Очень некрасивая ситуация.

Эмметт видит, что она поняла ситуацию, хмыкает и тут же срывается на кашель – тяжелый и судорожный. Как у него кости не ломаются? Она хочет подойти к нему, но он поднимает ладонь и глубоко вдыхает из металлического цилиндра размером с винную бутылку, прижавшись к загубнику вроде дайверского. Через секунду кашель угасает.

– Саркоидоз, – объясняет он. – Сифилис запустил. Его нельзя толком лечить, пока работают антибиотики, а они тоже не торопятся. Это я ворчу. Если честно, лечение идет по плану, просто мне надоело. Из врачей выходят худшие пациенты. Не любим мы сами оказываться на крючке, извиваемся. Я сам подозревал, что надышался препарата, которым обрабатываю афид. Я себе прописал много воды, умеренную диету и скотч перорально. Сексуальный аспект тогда не пришел в голову, а теперь мне даже нельзя утопить разбитое сердце в алкоголе, потому что я принимаю антибиотики. Барбара… ну, Барбара смирится. Думаю, сейчас ей стыдно, но мы справимся.

При этих словах что-то булькает у него в легких – мокрота или нечто похуже.

– Вот. Теперь вы знаете. Но не думаю, что эта очаровательная история могла сама по себе привлечь внимание инспектора. Чем я могу вам помочь?

– Вы проводили дознание по делу Анны Магдалены много лет назад. Медицинское вмешательство.

Неделю назад она спросила бы Свидетеля. Неделю назад его ответу можно было верить.

Да что там неделю, всего тридцать часов назад.

Он вздыхает:

– Да. Неловко вышло.

– Кто выдал запрос на медицинское вмешательство?

– Все. Даже она сама. Там был вопрос психического здоровья. У нее наблюдался устойчивый бред с резкими обострениями. Тяжело так жить, наверное. Представьте себе, что вы оборачиваетесь и вдруг верите, что все вокруг – ваши враги. Даже коллеги по работе, которым вы обычно доверяете. Весь мир против вас. – Он снова кашляет. – Я в последнее время это очень хорошо себе представляю.

В этой позе видно, как отекла у него шея. На секунду все сходится: черные точки становятся теми же, что и вокруг посольства, бесчисленными глазами Свидетеля. Нейт отводит глаза:

– Вы помните, кто именно? Имена?

– Вы всё можете прочесть в протоколе.

Не могу.

Она молчит и вежливо ждет продолжения. Он тяжело кашляет, снова дышит через трубку.

– Был такой человек, Смит. Один из ублюдков, которые перестают стареть где-то лет в сорок с небольшим. Не толстеют они, только морщинки появляются.

Она кивает:

– О нем я знаю.

Эмметт моргает:

– Правда? Интуиция следователя?

– Он мертв.

– Вот как. Наверное, стыдно этому радоваться.

– Он был главным?

– Нет, женщина.

– Какая женщина?

– Имени мне не называли. Я не ей подчинялся, а ему. Но она была специалистка, всем заправляла. Пришла в перчатках и марлевой маске, ушла, когда все закончилось. Холодная словно камень. Вот какая ирония.

– В чем тут ирония?

– Они называли себя Огненными Судьями. Я сказал, мол, корпоративы у вас наверняка огонь. Даже не усмехнулась.

Вот и всё, несколько слов. Диана Хантер была из Огненных Судей. Пошла против своих? Или она одна сохранила верность, а остальные предали?

– А что вы можете сказать про Дорожный траст?

– Слышал о таком. Это правительственная контора, тут даже мелкий шрифт читать не надо. На все есть разрешения, все оформлено, все для общего блага. Так и взялись за дело.

– И?

– И ничего. Ее там просто не осталось достаточно, чтобы восстановить личность. Терапевтическое удаление, но она не умерла, и так все же лучше, чем было прежде. Конец, спокойной ночи. Такая жизнь у врача. Против Бога счет не пишется, потому что он жульничает.

– Но потом было дознание Дианы Хантер.

Эмметт резко поднимает взгляд:

– Да.

– Она умерла.

– Да.

– И Смит снова приходил.

– Не думаю, что он хотел ей смерти, если вы об этом думаете.

– А чего он хотел?

– Хотел что-то получить. Очень хотел. Но не смог.

– Он упоминал об Огненном Хребте?

Эмметт колеблется:

– Может быть. В какой-то момент он ей что-то шептал, я только половину расслышал. Может, он и говорил «Огненный Хребет». – Доктор пожимает плечами. – Или что-то другое.

Эмметт снова кашляет, Нейт видит кровь на его платке.

– Омерзительно, – говорит он. – Я знаю. Но все будет хорошо. Медленно, но верно, так они мне говорят.

– Я рада, – отвечает Нейт, а потом: – У вас отравление каким-то хлорорганическим соединением. Не саркоидоз и не сифилис.

Он кивает:

– Да. Я знаю. Я же врач.

– Вы должны кому-то сказать.

– Не нужно. Вы ведь уже здесь.

– Я имею в виду, вам нужна медицинская помощь.

С жуткой кровавой улыбкой он указывает на свой «акваланг».

– Мне ее оказывают, инспектор. Так написано в моем личном деле. И что, если мое заболевание все-таки заразное? Я бы не хотел, чтобы моя жена тоже заболела. А это некоторым образом подразумевается ситуацией, не так ли?

Он снова хмыкает.

Некоторое время оба молчат. Инспектор слушает хриплое дыхание Эмметта, слушает, как он втягивает воздух из акваланга. Потом встает, и он провожает ее до двери.

– Задай им жару, – говорит он на прощание.

* * *

С верхней площадки трамвая Нейт смотрит на низкое и белое зимнее солнце.

– Вам будет спокойнее знать, что доктор Эмметт идет на поправку.

– О да.

– Вы выразили беспокойство, его личное дело направлено на проверку терапевту высшей категории. Симптомы и назначения были подтверждены. Ему скоро станет лучше.

Инспектор кивает:

– Конечно.

* * *

Трамвай останавливается неподалеку от ее подъезда. На единственной известняковой ступени сидит группка бразильских туристов. Они виновато смотрят на нее, будто совершили какое-то преступление, и убегают искать другой насест.

Она почти вошла. Где-то там стоит принадлежащая ей кровать. Удобная и привычная. Мысль о том, чтобы в нее лечь, обладает отчаянной привлекательностью. Как только она поднимется по лестнице и откроет дверь, можно будет наконец расслабиться, пусть и ненадолго.

Но Нейт садится на ступень у подъезда, где только что сидела юная девушка, и начинает плакать.

Поначалу она готова приписать внезапный и не свойственный ей всплеск эмоций усталости и, вероятно, посттравматическому стрессу. В конечном итоге за последние несколько дней ей пришлось осознать очень много плохих вещей. Естественно, это вызвало негативную эмоциональную реакцию. А может, дело в ярости: Нейт упустила подозреваемого и одного из ключевых информаторов, а такое с ней нечасто происходит. Лённрот играет с ней, водит за нос; у нее столько информации, которую надо собрать воедино, и не в Лённроте дело, точнее, не только в Лённроте. Нейт чувствует опустошенность, будто играет себя как роль, а не живет по-настоящему.

Это дело. Она столько знает, почему же чувствует, что все еще ничего не понимает?

Может, поэтому она сейчас плачет: это профессиональное унижение, а не гнев, стыд или усталость. Ее жизнь не предполагалась такой. Она не такая. Не волк-одиночка, как бы ей ни нравилось им притворяться. Она – верный помощник. Только теперь выяснилось, что ее хозяин неверен, и ей больше некуда идти, лишь домой.

Дружелюбный пьяница, который, судя по всему, ищет местечко, чтобы опорожнить мочевой пузырь, желает ей доброго утречка. Нейт думает, что формально уже действительно утро. Она даже не обращается к Свидетелю, чтобы узнать, кто он такой.

Нейт встает и поворачивается к двери, но вдруг понимает, что не может войти. Поэтому она рыдала на пороге: не из-за травмы или ущемленной гордости, а просто от отчаяния.

Она не может войти. Не может, потому что ее дом принадлежит врагу. Ощущение безопасности в нем – иллюзия. Что может сделать рассказчик с ее убийством – прямо сейчас, сегодня? Пикантный поворот сюжета, позволяющий избавиться от помехи и подготовить сцену для драматического отмщения: в главной роли – специально подобранный офицер Свидетеля.

Она не может войти.

С тяжестью, которая рождается где-то в пояснице и растекается в ноги и пальцы, она берет свой терминал и взвешивает его на ладони, а потом открывает Кальмара. Интерфейс мигает курсором в командной строке. Секунду она просто смотрит на него, затем печатает общее указание, а не информационный запрос. Почти мольбу.

ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА.

Краденые аналитические алгоритмы разбирают запрос, и Кальмар отвечает:

НЕДОСТАТОЧНО РЕСУРСОВ.

Ну, конечно. Глупо было на это рассчитывать. Детская надежда. Придется делать то, что можно, с тем, что есть. Может, придется подняться наверх и принять неизбежное. Она некоторое время смотрит на пустой экран, и за миг до того, как отводит взгляд, появляется почти стыдливое окно запроса:

ЗАПУСТИТЬ КРАКЕНА?

Табмен ей это запретил, но дал понять, что в критической ситуации это нужно сделать. Боже, да. Нейт трудно себе представить, как ситуация может стать еще хуже.

ЗАПУСТИТЬ КРАКЕНА?

Она снова видит труп Смита: мокрый асфальт, куски мяса и клочья волос. Человек, разорванный акулой. Афинаидой. Гномоном. Озлобленной толпой или божеством. Как бороться с богом?

ЗАПУСТИТЬ КРАКЕНА?

Наверное, она сказала да, потому что окошко пропадает и что-то начинает происходить: хитрый головоногий парень в углу экрана снимает темные очки. Его грудь надувается, а щупальца взвиваются вверх, чтобы разорвать рубашку, под которой на коже выбита большая буква «К». Кракен, напоминает себе Нейт, не Кириакос.

ИДИ ХОТЬ ДО КРАЯ ЗЕМЛИ, – гласит текст внизу, – НО Я УДЕРЖУ ТЕБЯ В ДЛАНИ СВОЕЙ.

Нейт слышит шипение, будто масло закипело на сковородке, и Пикадилли вдруг заполняют электрорикши.

* * *

Рикши совершенно одинаковые, целая флотилия вынырнула из какого-то робогаража в ближайшем переулке. Нейт гадает, кража ли это? Или закон устаревший и сельский, призванный заручиться любовью коров. Законы в этой стране по-прежнему иногда очень древние, приспособленные к новым условиям так же, как Почтенная компания изготовителей вееров начала делать двигатели для самолетов. Выглядит все так, будто она убегает со стаей одомашненных дельфинов или они ее уносят на себе. Все рикши представляют собой электроцикл спереди и крайне романтичное пассажирское отделение, в котором могут угнездиться двое, сзади. Складная крыша-дождевик снова напоминает ей викторианскую детскую коляску или взбесившийся зонтик какого-нибудь бизнесмена: если ее открыть полностью, рикша тебя проглотит. Это современное изобретение, которое позволяет сохранить дорогие дизайнерские туфли возлюбленной от дождя.

Рикши шелестят, пока Кракен ведет их по улице, а затем останавливаются у ее двери и ждут. Она почти видит, как ближайший нетерпеливо бьет колесом: Ну же, мадам. Мы вас вытаскиваем! Поторапливайтесь.

Следуя указаниям на экране, она прикладывает его к входной панели и – когда дверца открывается – бросает в лифт. Затем садится в салон рикши (тот раздраженно гудит, когда другой рикша пытается протиснуться мимо него к тротуару) и вжимается в темное бархатное сиденье. Весь взвод рикш приходит в движение одновременно, перегораживает проезжую часть, пугая пешеходов, а затем извивается и бурлит, так что ее машина меняет положение, проскакивая между двумя продуктовыми фургонами. Нейт слышит перезвон реинициализации, видит, как мигает номер транспондера. Взвод разделяется надвое, затем на четыре части, затем снова сливается. На цифровом экране автобуса рядом она видит заголовки новостей – тысячи ложных тревог по всему Лондону: пожары, беспорядки, теракты, рыбные дожди и кража королевских драгоценностей. В трех районах сошли с ума роботы-уборщики, в двух других отключено электричество. Забились водостоки между Тауэрским мостом и Вестминстером, в результате в трех подземных тоннелях возникли заторы, поскольку сточные воды скапливаются в нижней точке. Светофоры переключают сигналы случайным образом.

Город вокруг погрузился в первое апреля – первые станут последними и так далее. Электрорикши метаются туда-сюда, как наперстки, и Нейт – шарик в одном из них, а потом взвод вдруг взрывается одуванчиком, так что ее машина становится лишь одной из пятидесяти или шестидесяти рикш, едущих через дорожный хаос в разные стороны. Под сиденьем находится биодеградируемый дождевик от Лондонского туристического центра и пара галош. В кармане дождевика Нейт чувствует что-то тяжелое, засовывает руку и достает неуклюжий туристический терминал с разбитым экраном, завернутый в карту Вест-Энда. Ей подмигивает анимированное лицо Кракена. Да, именно этот рикша, а не любой другой, потому что только в нем для нее лежал забытый терминал. Завтра в нем уже разрядился бы аккумулятор. Послезавтра его забрал бы служащий оператора связи, но, разумеется, тогда появился бы другой, а потом еще один, потому что туристы забывают их где попало, чтобы подобрали другие. Это часть бизнес-модели.

Крупная коробка не влезает в карман, приходится просто держать терминал в руках. Микрофон и камера заклеены скотчем. Это тоже распространенная предосторожность среди туристов в Системе. Нейт надевает плащ, затем отрывает кусочек от карты, складывает ее в несколько раз и кладет внутрь одной из галош, прежде чем надеть их. Таким образом, ее походка немного изменится. История утверждает, что Мэрилин Монро клала в туфлю кусочек пробки, чтобы бедра при ходьбе дерзко покачивались. Инспектор лишь переместит часть веса на другую ногу, сдвинув при этом и центр тяжести. Большие галоши заставят ее делать более короткие шаги, она начнет шаркать. В капюшоне, в неожиданном месте – Система не сразу сможет ее распознать. Нейт думает, что у нее будет в лучшем случае двадцать четыре часа с того момента, когда ее начнут серьезно искать.

Взрыв раздается, только когда она в третий раз проезжает мимо магазина «Фортнем и Мейсон». С хрупким спокойствием Нейт думает, что Кракен задержал лифт так, чтобы он приехал, когда его блицкриг на ресурсы Свидетеля принесет материальные плоды, – или это совпадение? Насколько глубоко он способен войти в сеть? Сколько продержится против алгоритмов самовосстановления Системы? Звук, который должен был оборвать ее жизнь, привычно обнимает все тело: это скорее чувство, чем собственно звук. Электрорикша подпрыгивает, но не замедляет бег, витрины закрытого магазина разбиваются волной, а у нее над головой открывается навес. Взрыв отдается где-то в груди, так что Нейт почти ждет неизбежного потока мертвой рыбы, который вот-вот хлынет из-под сиденья. К ее разочарованию, ничего подобного не происходит, да и оркестр, похоже, взял выходной, так что остались лишь скучные бытовые звуки разрушения и далекий панический вой сирен.

В отражении ультрасовременного фасада бара в отеле «Ритц» Нейт видит дыру в мире, там, где прежде находилась ее квартира: провал во тьму, очерченный обломками вывески «Реальная жизнь».

У Грин-парка рикша замирает у входа в метро. Группа австрийцев только что посмотрела представление под открытым небом и обсуждает оперу. Они, похоже, понятия не имеют о хаосе в городе или решили, что дикий, богемный Лондон всегда надрывается взрывами и сиренами. Поняв намек и вспомнив о Лённроте, она спускается на станцию и сливается с толпой.

Я могу проходить сквозь стены.

Интересно, погиб ли Берихун Бекеле, или он все вспомнил, как это делать.

* * *

Народа на станции не безумно много, но и не мало, и, когда Нейт выходит на платформу, она понимает, что Система потеряет ее след, по крайней мере сейчас, если вообще ее ищет. Судя по всему, Кракен взломал местную инфраструктуру – просто перебором, совершенно незаконно, да и бессмысленно в большинстве случаев, потому что в лучшем случае через минуту Система перезапишет собственный чистый установочный пакет в местную сеть, – и создал впечатление, будто она вошла внутрь здания. Они решили, что Нейт погибла? Нет. Они этого не примут на веру. Они или Лённрот? Но у Лённрота были возможности ее убить, а он (или все же она?) ими не воспользовался и внятно давал понять, что хочет ей помочь. Согласно нарративу в голове Дианы Хантер, Лённрот – чудовище из будущего, которое стало… кем? Убийцей? Спасителем? Созданием, которое тоже ищет Диану Хантер и которому было то ли предсказано, то ли предписано убить Оливера Смита.

«Осторожно, – говорит себе инспектор. – В истории не сказано, что я говорила с Гномоном, когда говорила с Лённротом. Она вроде бы упоминает о нашей встрече, но это не одно и то же. Это Афинаида вплетает Свитой в прошлое допущениями. Так они и делают. Оставляют пробелы в правде, чтобы ты в них провалилась или чтобы самим ими воспользоваться».

«Хантер». Даже Лённрот называет ее Хантер. Даже в своих выдумках она никогда не дает и намека на другое имя. Смит думал, что играет с ней, а на самом деле она играла с ним, уверенно вела его к собственной смерти – и потом к его. Чтобы добиться… чего? Этого хаоса? Столько приготовлений для случайного беспорядка? Грохота, шума и бессмысленных разрушений?

Нет. Хантер не взяла на прицел своих прежних коллег, разве что косвенно. Катабасис. Апокатастасис. Это путь, и он еще не завершен. Она целилась в Систему, в этом Нейт убеждается все больше. Целилась в болезнь, пожирающую мир.

У вселенной рак.

Впрочем, как уже наверняка поняли Огненные Судьи, если что-то связано с этим делом косвенно, вовсе необязательно это что-то – не главное.

Место и время в мире.

Понял ли Смит? Понял ли он, что Хантер перехватила его контрнарратив прямо на входе? Нет. Он об этом даже не подозревал. Она над ним, наверное, работала месяцами, подталкивала в нужном направлении. Случайный разговор за обедом – о будущем, мирах и времени.

Что-то. Она хотела найти что-то. Гномон – создание Смита, но Хантер ждала его с распростертыми объятиями.

Нейт пересела на другой поезд, решая, куда ехать, и не решаясь. В результате ей осталось всего одно место. Поглубже надвинув капюшон дождевика, она выходит на поверхность и садится в трамвай. На миг задумывается: а что, если Кракен – розыгрыш, ложная тревога, подпольная операция Свидетеля, и бежать просто некуда. Она пересаживается с места на место в трамвае: справа налево, с переднего на заднее – бессмысленная беготня мыши, которая уже попалась либо сбежала от кошки, пока наконец не оказывается там, где никогда не была прежде, – и прижимается лицом к холодной двери. Кракен почти виновато целует кодовый замок, и Нейт оказывается внутри.

* * *

Она стоит в коридоре, понимает, что вошла без разрешения и приглашения, признает смягчающие обстоятельства крайней необходимости, но еще стыдится другого греха, у которого, наверное, нет особого названия и который заключается в том, чтобы взвалить большой груз на крепкий, но неподготовленный фундамент.

Она вдыхает воздух и протягивает руку, чтобы прикоснуться к стене, полу. Она мечтала о сексе на этом ковре – точнее, воображала этот ковер, не слишком точно – на этой полосатой дорожке, подрезанной так, чтобы были видны половицы; представляла, как занимается на нем сексом. Здесь она держала его за плечи. Здесь улеглась. Она, разумеется, не смотрела снимки из его дома или его план со времен последней продажи. Это было бы неприлично, за пределами их взаимного молчаливого уважения. Нет. Она просто знала, что его дом будет примерно таким, прикидывала, как человек его склада – ее склада – обустроился бы в нем. Образ, который встал сейчас у нее перед глазами, – фантазия, оседлавшая (хо-хо) домысел.

Но это не делает воспоминание слабым. Здесь она почувствовала его губы на своих, успев окинуть взглядом остальную часть дома и маленький гардероб, который он отдал в распоряжение собаки. Они вместе сползли по стене на пол так, что ее рука касалась книжных переплетов. Глубокомысленные книги. По астрономии, с удивлением замечает она, вытирая плечами корешки двух из трех томов истории цветов. Черного и зеленого. Что он имеет против синего? Может, синий трудно найти или его вообще не опубликовали. Может, синий – книга-призрак.

Она входит в комнату. Удобные кресла, копии классических кожаных чад золотого века мебельного дизайна. Не Имзовы кресла, не Якобсеновы, их она считает фабричной копией исторического представления о комфорте. Стены белесые, много живописи, ни одной фотографии. Никаких безделушек, которыми был завален дом Дианы Хантер. Пространство наполнено, но так, чтобы осталось место для другой жизни или другого человека.

Она знает, что владельца сейчас нет здесь. Кракен его отслеживает, даже чуть-чуть задерживает, чтобы она освоилась тут и решила окончательно, хочет ли здесь быть. Может ли она так поступить с ним. Может ли ему доверять.

Нейт гадает, что он скажет и какое у него будет лицо, когда она ему все расскажет. Расправит плечи или сгорбится, когда закончит рассказ?

Нейт поднимается по лестнице, поворачивает на площадке: здесь они занимались любовью второй раз. К площадке пристроен небольшой кабинет на полуэтаже под круглым окном. Тут стоит терминал, но он выключен. Дальше возникает еще одна дверь, по логике – спальня, потому что ванную она видит за открытой дверью напротив.

Спальня просторная и чистая. Она не подразумевает двойственности – тут только спят. Но не в этом дело. Довольно красиво, и в ящике стола обнаружились невскрытые коробки с игрушками. Кому они предназначены? Ей? Или просто купил, но так и не собрался использовать. Нейт не ложится. Она не может позволить себе спать. Не хочет смотреть на потолок и понимать, что мозг накладывает его на образ, который она уже вообразила, где они вместе, в его постели, подпирая фантазию обрывками реальности.

Поэтому инспектор Нейт просто садится и ждет возвращения Джонатана Джонса.

* * *

– Нет, Руби. Нет. Я не считаю, что это было необходимо. Нет. А я не считаю. Да, я понимаю, что ты уверена, но я так не считаю. Я думаю… Да, я знаю, что он не должен… Нет. Не могу согласиться. Я знаю только, что теперь нам разгребать эту кучу, и предвижу… Да, нам. Добро пожаловать в мир бюрократии.

Она практически впервые слышит его голос. Даже в состоянии крайнего раздражения он пытается улучшить положение. Он оптимист, этот Джонатан Джонс, как и положено всякому собачнику, который живет в белостенном доме в окружении красивых вещей. Кстати, она не заметила ни единой погрызенной ножки, так что его пес исключительно хорошо воспитан, либо Джонс категорически не терпит сломанных вещей.

Она вспоминает, как он звал пса – так же раздраженно, как сейчас говорил по телефону: «Браге! Браге! Вернись, дурачина!» Это привлекло ее взгляд к нему, как привлекло бы к любому другому человеку, который назвал своего бобтейла в честь безносого астронома XVI века, и теперь она сама не знает, может, этим взглядом и привлекла его внимание, поэтому он отправил запрос о ней. Все зависит от направления движения.

Руби. Нейт машинально проверяет. Руби Тейлор. Коллега по работе. Одна из двух в текущем конференц-звонке, другая – Хлоя Уильямс. Джонатан Джонс, Руби Тейлор, Хлоя Уильямс. Что же ей не нравится в этой троице? Что здесь не так? Имена безобидные, настоятельно нормальные. Нейт закусывает зубами воображаемую сигару: «Тихо тут, слишком тихо». Она замирает в нерешительности, затем открывает файл помощи Кракена. Как ни странно, дополнительные запросы улучшают его скрытность, добавляют случайные факторы к маскировке. Вот и хорошо. Она группирует эти имена и забрасывает поиск в сеть через Кракена.

@guest3455.6671.1643 – Хлоя, Руби и Джонатан входят в десятку самых частотных имен в базе данных. Статистически не значимо. Уильямс, Джонс и Тейлор тоже частотные в категории фамилий. Совпадение частотного имени и фамилии тоже статистически незначимо.

Определение паттернов сверхурочно: сверхбдительность, шарахаться от теней.

@guest3455.6671.1643 [продолж.] – сочетание трех таких людей в одном коллективе не превышает допустимую погрешность.

Джонс в гостиной, наливает выпивку.

– Что говорит Хлоя? Она знала или только теперь включается в ситуацию? Мисс Уильямс, вы очень многозначительно молчите. Я отлично понимаю, что это отнюдь не знак согласия.

Что же с ними не так? Хлоя, Руби, Джонатан. Чем они ей не нравятся? Обычные простые имена. Надежные имена. Солидные. Не яркие; имена, которые не привлекают внимания, сливаются с толпой. Поищи – найдешь тысячи таких.

У Нейт мало времени. Остаться или уйти? Она может сейчас спуститься по лестнице и выйти на улицу. Ему не хватит времени встать и остановить ее. Он даже рассмотреть ее толком не успеет. Кракен сфабрикует серию краж со взломом или даже спровоцирует одну настоящую.

Но ноги совершенно без разрешения ведут ее, как влюбленную дурочку, сперва на лестничную площадку, а потом вниз, в комнату, где Нейт останавливается перед ним, и мужчина, с которым она толком не успела познакомиться, ошеломленно смотрит на нее, открыв рот. Он на миг лишился дара речи.

– Руби, Хлоя, – говорит он. – Простите, я вам перезвоню.

Не дожидаясь ответа, он вешает трубку.

Ха! Да. Уходи от своих рабочих жен ко мне.

Она улыбается ему и уже почти говорит «простите», но выражение его лица меняется, будто он увидел свое божество.

– Джонатан Джонс, – говорит он, протягивая руку.

– Мьеликки Нейт, – отвечает она. – Инспектор Свидетеля.

– Да.

– Да.

На миг ей кажется, что сейчас он усадит ее к себе на колени, но Джонс легонько тянет ее за руку и встает сам. Его тело, стройное и незнакомое, оказывается прямо перед ней, совсем рядом. Она чувствует его дыхание. Они смотрят друг другу в лицо, прикидывая, чья голова склонится для поцелуя и в какую сторону, а потом ей надоедает ждать, и Нейт просто размашисто целует его, раздвигает языком губы и чувствует, как его руки обнимают ее и слегка приподнимают; выгибает спину, чтобы объятия замкнулись. Они отрываются друг от друга, а потом целуются снова. Ее ладони скользят по его хребту, пробираются под рубашку, нащупывают мускулы и задерживаются. Она чувствует, как его пальцы обхватывают ее лицо, и тихо стонет, когда они сдвигаются на затылок, а потом на шею и плечи. В ней нарастает жар; скопившееся напряжение, стресс и разочарование выгорают в этом новом мире, в котором есть Джонатан Джонс, его кожа и огонь. Она отстраняется, ловит его лицо ладонями и смотрит на него, надеясь, что он правильно прочтет этот знак, как объявление о спаривании, и снова целует. Мир краснеет по краям, затем наливается багрянцем, когда она закрывает глаза и падает на него, а затем окутывается холодной чернотой. Сладкое поражение.

Какой-то уголок ее разума именно в этот миг разгадывает загадку – простые имена, готовые и типовые, ровно как Оливер Смит, – но он передавил обе сонные артерии у нее на шее своими руками горшечника, так что расстояние до беспамятства ничтожно мало.

* * *

Инспектор приходит в себя, когда машина останавливается у здания из дерева и бетона, верхние этажи которого нависают над нижними.

В большинстве случаев, когда человек приходит в себя после обморока, вызванного удушением, первой приходит волна адреналина и гормонов агрессии. Раньше у нее так и бывало. В Хокстоне шутили, что в зале Мьеликки нужно больше всего бояться, если тебе удалось ее вырубить. Но сегодня она чувствует только усталость.

Она потирает ногу, чувствует два прокола, как синяки оттого, что ударилась бедром о край стола. Какой-то препарат: седативное средство, чтобы она не очнулась во время поездки, и противоядие, чтобы ее разбудить. Так же поступают с пилотами истребителей в военное время. Со временем сочетание препаратов делает их нервными, непригодными к службе. Она вовсе не нервничает. Чувствует себя нормально. Просто не хочет спорить.

Джонс открывает для нее дверцу машины, будто они приехали на свидание. Она его упорно не замечала, удаляла из внутренней реальности, но теперь невозможно отрицать, что он существует. Настолько же, насколько и все остальное, по крайней мере.

Нейт позволяет Джонсу отвести ее в холл, мимо пустующего стола охраны, и удивляется, что когда-то казалось, будто мужчины или женщины в форме достаточно на дежурстве. Здание, наверное, старое, раз тут сохранился этот стол.

– Лифту капут, – сообщает он. – Придется идти пешком.

Нейт вспоминает знак «Реальная жизнь» на своем доме и коврик на лестнице; думает, что механизм, наверное, просто износился. Теперь их нет: взорвались и разлетелись на кусочки.

– Как Смит, – зачарованно говорит она.

Джонс бросает на нее озадаченный взгляд, затем пожимает плечами.

– Лебеди, – отвечает он наконец, собравшись с мыслями. – Гнездятся наверху. Их защищают.

Ступени сделаны из молочно-зеленого матового стекла. Каждый шаг по ним порождает звук, будто песок скрипит на зубах.

* * *

Они поднимаются на третий этаж, идут по длинному широкому проходу между пустыми столами в круглый конференц-зал. Эта конструкция кажется инспектору возмутительной. Такая упрямая безмозглость: устроить круглую комнату в центре квадратного здания, особенно если в остальном подчеркивать углы. Она опознаёт осознанный архитектурный диссонанс, критику дизайна, воплощенную в форме дизайна – типичный идиотский каприз, характерный для архитектуры начала двадцать первого века, – который теперь кажется таким же причудливым и неуютным, как узкие задние лестницы и тесные каморки для слуг. В углу высится пленочная монтажная станция: памятник прежней эпохе, выставленный здесь как символ власти. Прожектор направлен на зеленый металлический корпус, чтобы оттенить чеканное покрытие.

Джонс закрывает дверь и садится за стол. Возле каждого места лежит мягкий карандаш и бумага, а также любопытный серебристый лист, похожий на промокашку из маслянистого металла. Нейт трогает ближайший; он оказывается холодным, скользким и удивительно тяжелым. Она воображает, как швыряет лист в Джонса или размахивает им, точно табуретом в барной драке, но решает этого не делать. Лучше применить тяжелый каблук и локти: раз, два, три, при необходимости повторить. Ну, конечно, это вольфрам, чтобы делать заметки, которые не оставят следов на мебели.

– Пожалуйста, присядьте, – говорит Джонс, и она садится.

Нейт по-прежнему ясно представляет, как с хрустом ломаются кости его черепа. Это для нее ненормально – так живо представить жестокость. Как, впрочем, и внутренняя критика. Странно. Непривычно и странно.

– Где остальные?

Даже ее голос кажется искаженным.

– Скоро будут здесь. Я подумал, что мы можем все обсудить, прежде чем они приедут. Сегодня происходит мало хорошего. Я бы хотел, чтобы этот разговор стал исключением. Понимаю, все кажется абсурдным, и отдаю себе отчет в том, что вы пришли ко мне за помощью, а я вывел вас из строя и похитил. Надеюсь, вы поймете, что это были действия друга, и со временем мы вернемся к тому, с чего начали.

– Я тоже.

Эти слова сами сорвались с языка. Это правда? Сказав, Нейт сама задумалась. Ну да, если бы они поменялись местами, и Джонатан Джонс – ее Джонс, человек с собакой, а не этот новый Джонс с тайным конференц-залом, – если бы ему грозила, например, смерть от рук агентов иностранного преступного синдиката, она могла бы пойти на такой шаг, чтобы привезти его в безопасное место. Возможно, он сумеет назвать убедительные обоснования своих действий. В таком случае она была бы готова пересмотреть свой взгляд на его предательство. Даже одобрить, и одобрение могло бы принять вполне конкретные физические формы, как у него дома. Если…

Да какого хрена?

Откат от седативного препарата. Сниженное торможение. Нет такой вещи, как настоящая сыворотка правды; есть вещества, которые тебя оглупляют. Поэтому мы и прибегаем к прямому нейральному допросу. Ты нам нужен не глупым, а честным. Но все равно где-то между скополамином и МДМА слишком много неуместной похоти и еще более неуместной доверчивости. Два укола в ногу. Два препарата: один за другим. Не совсем коктейль, но и так сгодится. Хантер справилась с этим сочетанием. Хантер справилась с куда более прямым и сильным вмешательством, притворившись кем-то другим. Множеством других людей.

Хантер была готова.

А ты нет?

Последние несколько дней она провела с Дианой Хантер, испытывала текстуру и текст ее грез, следы биографии самой Дианы в обрывках: сочетание нарративов, если посмотреть на него под определенным углом, это коннектом сознания Дианы Хантер, нарисованный поверх разума самой Нейт.

Вы нашли ее дневники?

Да. Думаю, что нашла.

Тогда давай представим, что мы – секретный агент, которого допрашивают враги. Давай представим, что нам нужно выжить на одной смекалке следующие несколько минут, что мы под глубоким, глубоким прикрытием. Мы Лорен Бэколл – или даже лучше: мы Хеди Ламарр, которая не только была самой красивой женщиной в Европе, но и придумала систему дистанционного управления торпедами. Она вздыхает, и мысль вылетает с выдохом, как молитва:

«Ребус», как слышно?

* * *

Что-то происходит. Она не может точно сказать что. Не то чтобы туман развеивается, но в нем появляется теплый привкус апельсиновой кожуры и аниса. Мягкая синестезия: сыворотка правды на вкус, как горячий кулич. Специи заставляют ее изогнуть губы, будто от приятного сюрприза. Она по-прежнему не совсем в своей тарелке, но теперь это свобода, а не смятение.

Двигаясь так, будто на ней широкополая шляпа и юбка-карандаш, Мьеликки Нейт поворачивается к нему, чтобы показать профиль в три четверти. Она не знает, как придать губам такую форму, постоянную скрытую улыбку и знойную припухлость, которая скрывает – но и подчеркивает – смертоносное намерение. Она думает об этом изо всех сил, надеясь, что тело справится с задачей: придаст ей такой вид, который можно почувствовать в кармане брюк. Думай о чем-то одном. Думай, живи этой мыслью, но будь другой.

Из трех сотен учеников и двадцати тренеров к концу года я показала самые лучшие результаты.

О да. Мы умеем это делать, верно? Афинаида умеет. Бедный Джонатан Джонс попался на крючок, как отец Карась.

– Знаешь, Джек… тебя кто-нибудь называет Джеком?

– Нет.

– Значит, только я. Джек.

Растянуть велярно-взрывное окончание имени. Может, перебор? Лённрот это хорошо умеет, Нейт в итоге попалась. Джонс по виду тоже не слишком убежден. Он явно ждал чего угодно, только не этого: маленькое тактическое преимущество.

Я показала самые лучшие результаты.

У нее нет времени, чтобы показать нелучшие результаты, и нет времени учиться. У Дианы Хантер были месяцы на подготовку. Годы. Целая жизнь. Ей теперь нужно стать лучшей за считаные секунды. Нейт снова выдает полуулыбку, и на этот раз удар попадает в цель. Он отвечает ухмылкой, искренней, идущей изнутри и тут же подавленной. От этого у нее дрожат губы, рот и вправду наполняется слюной. Нейт чувствует, как у нее растут волчьи клыки. Она его съест по дороге к домику бабушки. Она встает так, чтобы каждый изгиб и усилие работали на результат, упирается обеими руками в стол. На ней вчерашняя футболка, но она заставляет себя почувствовать китовый ус корсета так же явственно, как холодный металл. Тело откликается, приспосабливается к давлению, удерживает позвоночник. Настроение меняется, становится острее, резче. Она чувствует твердость вольфрама под пальцами и выступом в основании большого пальца – в хиромантии он называется mons veneris, и мудрые любовники знают, что его нужно осторожно покусывать – теперь холодная кровь бежит по рукам и вот – да, вот! Теки, беги – целый день в корсете налагает определенные ограничения, а забившаяся внутрь складка парчи щекочет кожу правой груди. Она – жесткая женщина в жестком спикизи, у нее есть ствол в футляре от скрипки, есть парни, которые готовы делать очень плохие вещи по одному щелчку ее пальцев. Она с Запада, у нее есть винчестер, и это – ее салун. Она шериф этого городка.

Что видит Джонс? Ничего из этого. Он видит только женщину, которую похитил, и она смотрит на него так, как ситуация в его понимании не предполагает. Если он сейчас запустит кинесический анализ, ему скажут, что она чувствует себя хозяином положения. Ее уверенность подразумевает, что она знает что-то, чего не знает он. Но даже без приложения покойного Смита общий для всех млекопитающих инстинкт подсказывает, что рост дает ей доминирующее положение.

Добро пожаловать в Бёртон. То, что знает твое тело, – вопрос личного выбора. Муштруй мясо, не давай мясу муштровать тебя.

Она это сама придумала или вспомнила? Сколько записи Дианы Хантер разматывается в ней сейчас? Какая-то личность-пасхалка, которая ее проглотит? Или ровно столько, чтобы спасти ее от пасти акулы?

Да. Кириакос это понимает. Нейт чувствует, как он выглядывает у нее из-за плеча. И с трудом удерживает руку, чтобы не почесать промежность.

– Так ты мне скажешь, что у тебя на уме?

Она знает, что у него на уме. Там, в доме, она почувствовала в нем настоящее желание, а он превратил его в нечто иное. Милитаризовал собственную похоть. Обманул ее, но и себя тоже. Часть того поцелуя по-прежнему в нем и рвется наружу. Еще одно тактическое преимущество: для него этот разговор тоже не идеально чист. У него в голове плещется биохимия, откликается на нее в совершенно не связанном с работой ключе.

Она ждет, а потом, когда он открывает рот, чтобы заговорить, делает вид, что передумала:

– Стой. Стой, Джек, дай мне подумать.

У Огненных Судей будет свой нарратив. Этим они здесь и занимаются: конструируют истории, а потом используют их, чтобы контролировать приливные течения. Нейт не может одолеть нарратив, который они для нее придумали, если не узнает, в чем он заключается, но, если будет ждать, пока не узнает, он ее проглотит. Она должна взять под контроль комнату, выиграть концептуальный бой и сделать из нее точку опоры, чтобы вывернуть руку великану. Нужно выбивать их из равновесия на каждом повороте дороги; нужно верить там, где они будут ждать сомнений и проверки; быть извращенной там, где они ждут здравого смысла. Действуй нетипично, но всегда согласно с собой.

– Пять судей, – говорит Нейт. – Пять минус один, Хантер, и два, Смит. Верно? Ты Огненный Судья. У тебя тоже медальон на цепочке для часов? Это не в твоем стиле. Не похоже на Джека.

Слава фармацевтической компании, слава изобретательным докторам, слава ее эндокринной системе за эту странную самоотреченность и слава Диане Хантер, потому что без Афинаиды она бы никогда не посмела так себя вести, даже сейчас. Нейт чувствует, как алхимичка вздрагивает у нее в голове – орудие под рукой.

Джонс качает головой, но закатывает рукав, чтобы показать тонкий рисунок на внутренней стороне предплечья. Она сверкает зубами, показывая кончик языка.

– Так намного лучше, чем с брелоком. Но, Джек, всего вышло трое. Я не думаю, что Регно Лённрот считается, а ты?

Он отводит глаза. Нет. Лённрот не из их клуба. Лённрот – проблема. Но Джек знает это имя, и не только по-вуайеристски – из ее файлов. Нет, тут собственная история и понимание.

– Значит, если не произошло еще несколько убийств, о которых я не в курсе…

Он качает головой: нет.

– …осталось представить еще двух ученых друзей. – Нейт повышает голос: – Может, Руби и Хлоя выйдут? Не думаю, что мне нужна тайная публика.

Ее левый глаз подмигивает Джонсу.

Первой входит Пиппа Кин и занимает свое место без извинений. У нее такое выражение лица, будто она врач, обдумывающий очередность оказания медицинской помощи.

– Я – Руби, – говорит она. – Хотя на самом деле Пиппа, конечно.

– Конечно, – шепчет в ответ Нейт, осознанно невыразительно.

– Настоящие имена не стоит использовать, – говорит Джонс. – Мы не должны выделяться в Системе. Нам нужно быть обычными. Так что Руби – в некотором роде должность.

Кин фыркает: хватит уже. Джонс выглядит так, будто его застукали, когда он писал записочки на уроке.

Женщина, которая называется Хлоей Уильямс, не садится. Она входит, снимает пальто, вешает его на крючок, а потом останавливается перед ними, как перед расстрельным взводом, хотя этим взводом она скорее командует.

– Чепуха! – заявляет Чейз Пахт, не обращаясь ни к кому конкретно. Затем обходит стол и разводит руки.

Обниматься? Как обнимаются друзья? Она что, пытается меня обнять?

В голове Нейт включается сигнал тревоги. Она поворачивается всем телом и выставляет указательный палец, точно клинок, так что Пахт придется напороться на него, чтобы заключить инспектора в объятия. Чейз слегка подается назад, затем согласно кивает. Выражение ее лица говорит: может, потом, когда ты все поймешь.

Нейт в этом сомневается. Теперь протестует Кириакос, который в такой момент смены сторон и неверных исходов никому не позволит себя вязать. Пахт – не слезливая бабуля, чтобы разбрасываться такими материнскими жестами направо и налево. Это ход.

– Ты же мне помогла, – говорит Нейт.

Она демонстрирует, что ее возмущает нелогичность. В этой комнате не стоит казаться обиженной.

– Да, – соглашается Пахт. – Помогла.

* * *

Чейз Пахт наливает себе воды из школьного кувшина в центре стола. Стаканы противоударные, граненые и поблекшие от долгой службы в Лондоне. Она поджимает губы, словно чтобы сказать: в таком месте ничего лучше ждать не приходится, неужели нельзя было собраться в пабе?

Нейт напоминает себе, как тут очутилась. Вспоминает черные шрамы Эмметта. Здесь его убили, даже если приказ не прозвучал в этой комнате. Его отдала удаленная комиссия, а здесь – люди, которые его убили. Пиппа Кин, скорее всего, занималась его соцобеспечением – большей измены Нейт представить себе не может. И еще – вот люди, которые гнали Диану Хантер по ее собственному разуму, пока не загнали насмерть; то же сделали с Анной Магдаленой, когда Хантер еще всем руководила. Сколько подобных приказов они отдали за эти годы?

Нейт может здесь погибнуть. Сойти сума. Подвергнуться пыткам. Или они просто будут очень убедительны. И у них окажется очень простое объяснение всему.

Не забывай.

Не думай, что, раз они не вешают трофеи и головы на стены, это не логово убийц.

– Мы на одной стороне, Мьеликки, – говорит Пахт. – Знаю, выглядит иначе, но на одной. У тебя ведь до сих пор есть твой щит, так?

Да, сначала они должны сбить меня с толку и отрезать от понимания, кто я. Они меня ведут в новое состояние, лишают уверенности, принципов, дружбы, времени. А потом предложат мне дом, подтолкнут к тому, чтобы переметнуться. Препараты, изоляция, шок, а теперь – это. Хорошая работа.

Гномон ставит им твердые шесть баллов из десяти и даже знает, как это называется.

Примочка.

Умелая работа, но не высший класс.

Сменить передачу: теперь не говорить с Джонсом, который по-прежнему не может ей прямо смотреть в глаза, потому что знает – он злодей. Пахт изображает суррогатную мать-волчицу, хотя не слишком для этого подходит. Инспектор не достает свой значок из кармана и отвечает вопросом на вопрос:

– Почему не ты главная?

– Не хватает воображения, – без запинки отвечает Пахт. – Я анализирую, а производить не могу. И людям не нравится, когда я руковожу. Даже мне самой не нравится. Возникает трение, основа расшатывается, особенно если в нее не влить пинту-другую. Нет. Попробовала, не понравилось. Щит, Мьеликки. Скажи, что он означает.

Хантер предостерегает ее, но Нейт и сама понимает: как только она свяжет себя со щитом, примет аргумент в скрытом построении Пахт. Не стоит недооценивать его силу, раз оно десятки лет убедительно звучало для Дианы Хантер и по-прежнему кажется веским самой Пахт. Нужно сломать ритм, но совсем избежать танца нельзя. Откажешься, и они перейдут к другим методам. Играй, чтобы выиграть время, дождись подходящей возможности.

Плыви по течению, но удерживай линию обороны. Как Хантер, а мы знаем, чем это закончилось.

Пахт по-прежнему ждет, но в ее взгляде уже сквозит нетерпение. Нельзя слишком затягивать с каждым ответом.

– Защита. Служба. Справедливость. Если необходимо, жертва.

– Да. Все это. Но и больше. Он знает, что ты веришь. Ты исполняешь долг, потому что веришь в Систему, как верим мы. Но мы – другие, потому что на определенном этапе жизни к каждому из нас пришел человек и сказал то, чего мы не хотели слышать. Система сломана фундаментально.

– Огненный Хребет.

– Да. Огненный Хребет. Ты уже поняла, что это?

– Черный ход.

– Нет. Огненный Хребет – это проблема. И в некотором неудобном роде он же – решение. Но не черный ход.

– Тогда – ошибка, баг.

– Нет. Как гласит старая пословица: это не баг, а фича. Баг – это люди. Люди порождают хаос, люди ведут себя непоследовательно. Они иррациональны. Когда современные демократии зарождались, их творцы предполагали, что люди в конечном итоге рациональны. К моменту, когда создавалась Система, ее творцы знали, что это не так. На нас можно повлиять множеством способов. А Система – не такая. Свидетель не подглядывает и не сплетничает, поэтому мы доверяем ему, позволяем все видеть. Ты работаешь в Свидетеле, потому что это лучший способ помогать людям. Ты – физическое доказательство гарантий Системы. Да?

Если она скажет «да», покатится по рельсам дальше. Если скажет «нет», солжет. Нейт замеряет углы.

– Да.

– А Система основана на идее «умной группы» – идеального человеческого коллектива для решений. Группа ответственных людей, где каждый высказывает свое взвешенное мнение по вопросу, как следует изучив и обдумав его в свете собственного индивидуального опыта, сплавляется в единое целое при помощи сложных, но поддающихся пониманию и надежных математических инструментов, чтобы дать наиболее подходящий ответ, ведущий к наилучшим результатам. Загвоздка в том, что «умные группы» хрупкие. Ничтожная фальсификация, и они перестают быть умными, становятся заметно глупыми и даже способны себе навредить. Они могут поддаться демагогии, отравиться ложной информацией. Их можно напугать, и тогда группы превратятся в агрессивную толпу. Их можно разделить, назначая козлов отпущения, укрепляя предрассудки, подкупая некоторых членов, можно даже очаровать красивым личиком. И, разумеется, играет роль отборная архитектура: та самая, которую мы применяем в отделе приливных течений, чтобы улучшить работу транспорта или распределить общественные пространства в плане развития столицы. Эффективное применение плохих решений в Системе становится катастрофой. Так можно отдать самую совершенную систему внешнего наблюдения в истории в руки злонамеренных людей или напуганных толп.

– И вы этому противостоите?

– О нет. Не мы. Сама Система, такой ее сделали ее создатели. Огненный Хребет – не черный ход. Это терпимая к ошибкам архитектура – протокол отчаяния. Там, где необходимо, он приспосабливается, подталкивает людей голосовать, когда они мудры, и отваживает, когда глупы. Он организует мгновения времени, идеальные секунды, в которых проявляются наши лучшие качества, счастливые события, которые исправляют влияние негативных, делающих нас хуже, чем мы могли бы быть. Система знает всех нас. Она точно знает, когда мы бьемся из последних сил, когда грустим, когда ошибаемся. Она приводит нас к воде и заставляет пить.

Пахт вновь отпивает из стакана и улыбается.

– А Огненные Судьи тогда кто? Герои?

Взгляд на Джонатана Джонса. Героям достаются девушки или красавцы. Герои купаются в обожании, им прощают грехи. Джонс морщится. Кин это не нравится.

Как интересно. Возьмем на заметку.

– Куда там, – отвечает Пахт. – Система все делает сама. Она корректирует направление движения. Изобретает людей-призраков, которые могли бы начать правильное обсуждение, альтернативное движение в политике комитета. Конструирует происшествия для достаточной группы людей, которые голосуют глупо; индивидуальные, персонально-ориентированные бытовые события, органично меняющие их восприятие.

– Счастливая случайность.

– Да, конечно, маленький личный проект Оливера. Да. Система подталкивает нас в лучшем из возможных направлений, когда мы ведем себя глупо. Она выпалывает наши уродливые проявления. Например, билль о наблюдении. Два месяца назад у него просто не было шансов. Мы иррационально цепляемся за границу кожи, будто не открыты для машины в тысяче других проявлений. Но Система провела научные исследования, согласно которым имплант постоянного наблюдения – желательная и неизбежная перспектива. Это огромный шаг вперед для психического здоровья, противодействия рецидивизму, личной безопасности и личного развития. Не говоря уже об удобстве. Зачем ждать этого двадцать лет лишь потому, что мы привязаны к иллюзорному представлению о телесном суверенитете? А он ведь позволит машине сделать нас лучше – в индивидуальном порядке. Избавить от предрассудков, сплотить и объединить людей не на основе борьбы, ненависти и злобы. Мечта о человеческом сообществе, которая всегда кажется недостижимой. Огненный Хребет может это исправить. Исправить нас. Он делает нас лучше. На тридцать – сорок процентов добрее и отзывчивее. Машина слегка подталкивает нас, и мы оступаемся на шаг, а потом голосуем иначе, так, как должны были голосовать с самого начала, если бы следовали своей лучшей природе. Вот и все. Он делает нас лучше. Не другими существами. Не рабами. Просто лучше.

Пахт очень широко и уверенно улыбается. Нейт поймет. Конечно, поймет. Они ведь обе служат в конечном итоге одной и той же мечте: идеальному правительству для идеального государства.

– Огненные Судьи его не контролируют. Мы служим нации как часть этого процесса. Время от времени Система просит нас провести линию в воздухе: что лучше, а что хуже? Мы не сговариваемся. Мы думаем, голосуем и живем дальше, как положено «умной группе». Понимаешь? Мы непредвзяты. У нас нет ставки в игре. Мы не получаем повышения по одному выбору и не теряем работу по другому. Мы не тайные правители, а тайные государственные служащие. Ты искала следы коррупции, думала, что Оливер был плохим, очень плохим человеком, но это не так. Он пытался делать благое дело, пусть и неловко, только и всего. Если бы он вырос в обществе, которое мы хотим построить, он бы никогда не допустил таких ошибок. Сейчас – переходный этап. Вот и все. Несовершенная ранняя версия.

– И поэтому Диана Хантер умерла.

Лицо Чейз Пахт кривится от искренней печали.

– Мы были подругами. Много лет. Она была важна для меня, для всех нас. Ты даже представить себе не можешь насколько.

Кин согласно кивает, Джонс смотрит на свои руки. И что бы он там ни увидел, зрелище его не утешает. Они глубоко вошли в происходящее, раз настолько явно проявляют общность. Мы на одной стороне… Они думают, что смогут ее убедить что-то сделать. Забыть, скорее всего: стереть, замаскировать истину, забыть предательство.

Смогут ли?

Образ Хантер у нее в голове знает, что делать. Нужно парировать. Нужно заставить их открыться. Если они не почувствуют боли – не поверят, что она приняла их раскаяние за чистую монету. Они должны принести жертву ее чести, чтобы поверить, будто купили ее. Она качает головой, чувствуя бедрами и спиной кресло в комнате для допросов, чувствуя, как уши закладывает, когда «Ребус» ныряет в темноту под термоклином, – и в этот миг понимает, что уже знает, что делать.

– Нет.

Это слово прозвучало твердо. Она смотрит на Джонса, прямо в темные глаза, которые умоляют ее сказать «да». Она повторяет: «Нет». Пусть потрудятся. Пусть стараются, пока не поверят, что вот-вот проиграют. Они должны не просто убедить себя, но настолько вложиться в ее выбор, как они сейчас заставляют себя верить в собственные аргументы, потому что, если те ошибочны, все их грехи – смертные.

– Давай я скажу, что думаю. Я думаю, несколько лет назад Анна Магдалена каким-то образом наткнулась на вас. Она работала в Дорожном трасте или где-то рядом с ним. Полагаю, она обнаружила в числах что-то совершенно невразумительное. Поймала Огненный Хребет на горячем.

Выражение лица Пахт непроницаемо, так что Нейт пристально смотрит на Кин, потом на Джонса и снова на Кин.

– И вы испугались, что она расскажет об этом, и Система не сможет этого пережить, сделали с ней то же, что с Эмметтом. Или Хантер это сделала. Вы скормили Системе ложный диагноз с помощью доступа Огненного Хребта: несуществующее расстройство, которое вызвало паранойю, а потом вы ее вызывали и попытались разобраться, как она вас выследила, но перестарались, и она сломалась. Вы не смогли собрать разбитую вазу, даже Хантер не смогла. И вы создали новую личность из осколков, назвали это выздоровлением. Вы даже дали ей работу. И вам это сошло с рук, поскольку создатели Огненного Хребта предоставили ему чрезвычайные прерогативы, дающие приоритет почти над любым аспектом Системы, чтобы скрыть его существование. Ведь если он вдруг упадет, рухнет и Система. Правильно?

Она снова оглядывается, вызывающе, но никто не возражает. Ей становится страшно: она так глубоко вошла в лабиринт, но обнаружила не Минотавра, а стадо коров – растерянных и мычащих. За тайной дверью не оказалось взрослых. Только эти ребята. Но это, разумеется, не значит, что они ее не убьют.

Кин – пустой костюм, а Пахт ей по-прежнему нравится, так что она обращается к Джонсу, потому что он это заслужил. Она говорит о деле и думает, как сильно хотела пообедать с ним, и позволяет этому чувству просочиться в голос.

– Диана Хантер бросила вас, так как не поверила в то, что вы попытались мне впарить. Она все знала об этом месте и решила, что вы не правы. Вся расстановка не просто допускает злоупотребления, она их требует.

Нейт замолкает и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Джонса. Да. Теперь она чувствует, как детали складываются, все обрывки собираются воедино.

– Так все было, верно? Диана Хантер не просто работала здесь. Она не была одной из вас, она учила вас. Она была главной. Она была Энни Бекеле или кем-то вроде нее. И создала Огненный Хребет. А потом передумала, ушла и бросила вас. Вы надеялись, что это пройдет и все будет как раньше. Но нет.

Почему? Почему так не вышло? Если Хантер ушла, что с того? Могли назначить другого Огненного Судью на ее место и продолжать. По определению, что бы ни сделала Хантер, ничего бы не изменилось. Ведь если бы она могла что-то с этим поделать, она бы это сделала.

И она сделала. Что-то сделала. Но что?

Нейт знает, что у нее есть ответ, но не может его отыскать. Через секунду она потеряет нить, потеряет инициативу. Они вернутся к тому, что делали, а потом… вот оно. Да.

– Хантер забрала ключ. Нет, она и была ключом. Вы не можете без нее получить доступ к Огненному Хребту. Заколдованные метлы по-прежнему подметают пол, даже после ухода чародейки, но вы не можете их остановить или хотя бы указать, где грязно. Вот что было нужно Смиту – ее доступ.

Будто она его застукала с другой женщиной. Джонс поджимает губы, ему стыдно.

– Но она заманила вас в ловушку, да? Обвела вокруг пальца. Сдалась, выманила вас. Смит перешел все границы, и эту историю уже не замять. Она умерла, а вы так и не получили то, чего хотели. Не можете дальше вертеть лопастями. Об этом позаботится Лённрот, если не я. Какие между ними были отношения?

Искренний интерес.

– Нет такого слова, чтобы описать, чем она была для Анны, – помолчав, говорит Кин. – Мы этого не понимали толком до самой смерти Оливера. Думали, что перемена – новый внешний вид, манеры – чисто символическая. – Пахт закатывает глаза. – Такой способ выразить горе. Но Лённрот – это… – Она замолкает, пожимает плечами. – Лённрот.

Нейт всматривается в нее:

– Лённрот – это Лённрот. Но вы думали, что Лённрот все равно хранит верность Огненному Хребту.

Никакого сожаления, Кин просто коротко кивает:

– Анна была патологически привязана к этому проекту. Он стал ее миром.

– И вы подумали, это значит, что Лённрот на вашей стороне. А теперь все полетело в тартарары. Боже мой, вот для чего я вам нужна. Вот почему я до сих пор жива: вы хотите, чтобы я ее поймала, загнала джинна обратно в бутылку. Да пошел ты, Джек! Сам разгребай свою кучу, это не мое дело!

В наступившей тишине Пиппа Кин смотрит на Пахт, затем снова на Джонса.

– Можем считать, что смягчающий эффект транквилизатора закончился.

Нейт с яростью смотрит на нее, затем на Пахт и наконец на Джонса.

– Ты мне нравился, – говорит она как бы между прочим. – Очень нравился. И хуже всего то, что я не сильно ошиблась. Ты ровно такой, как я думала. Просто в корне не прав.

Джонс кивает:

– Не могу сказать, что такая возможность не приходила мне в голову, Мьеликки. Приходила, разумеется. Но и ты ошибаешься.

– И в чем же я ошибаюсь?

Рассказывай.

– Мы не хотим, чтобы ты разгребала нашу кучу.

– А чего тогда? Чтобы оставила вас в покое? Пусть Лённрот делает то, что делает, а вы – то, что делаете вы? Всё забыть и простить?

Он сносит ее вспышку даже с некоторым одобрением.

– Нет. Разумеется, нет.

– Тогда, будь добр, расскажи мне – кроме того, что ты вколол мне транквилизатор и похитил, что я вообще тут делаю?

– Мьеликки, – говорит он. – Мы не хотим, чтобы ты ушла. И мы точно не хотим заткнуть тебе рот. Мы хотим, чтобы ты к нам присоединилась.

Нейт прожигает его взглядом:

– Не можете победить, значит, нужно меня сделать одной из вас. Ты меня не слушал? Вся эта затея – яд. Пять человек решали, что хорошо, а что плохо, а теперь посмотри на себя! Посмотри, что ты наделал. Нужно быть святым, чтобы все это заработало.

– Да, – отвечает он. – Святым. Человеком со смехотворно высокими и твердыми принципами. Человеком исключительно честным и безоглядно преданным долгу, Системе и ее гражданам. Мьеликки, мы тебя не зовем в кадеты. Это не взятка, а молитва о заступничестве. Мы думаем… Диана так подстроила свой допрос, что человек, внимательно его просмотревший, станет похож на нее. Вспыльчивость, уверенность. Верно? Она у тебя в голове. Не жива, но… ты чувствуешь ее грани. Ты можешь стать похожей на нее, если захочешь.

Да.

– Нет.

– Ты даже говоришь иногда точно так, как она. Чейз это заметила, когда ты к ней приходила, и сказала, что было жутковато, будто ты была ею. Ты даже похожа на Диану, выражением лица, походкой. Знаешь, что у тебя изменилась походка? Мы проанализировали. Ты двигаешься, как она. Ты задавала все правильные вопросы среди неправильных, а потом Чейз начала понимать: ты ей рассказывала решение, о котором сама не знала. У тебя в голове коннектом Дианы Хантер. Не полный, конечно, но значительная часть, и ты его инкорпорируешь. Он становится частью тебя. Есть окно – мы его высчитали, когда ты будешь достаточно ею, чтобы открыть Огненный Хребет и остановить беспорядочное отключение.

Эти слова прозвучали как конец света. Может, так и есть. Британия ведь до сих пор ядерная держава.

Теперь Джонс говорит увлеченно, с чувством. Ему это идет.

– Теперь понимаешь? Мы не просим тебя поработать на нас. Не говорим, что ты должна ходить по струнке. Делай, что хочешь. Отключи его вовсе, если придется. Постепенно выводи на холостой ход, отправь нас всех в тюрьму. Но не дай Системе рухнуть. Ты себе представляешь, как это будет? Ты можешь разгадать загадку. Проведи нас в Огненный Хребет. Его можно заставить работать. Он способен стать тем, чем должен был стать. Ты же веришь в Систему, Мьеликки, я тебя знаю. Веришь в нее настолько, чтобы спасти?

Нейт ошеломленно смотрит на него, затем на других. Пахт перехватывает инициативу и мягко вгоняет последний гвоздь.

– Я сказала тогда, что ты – рыцарь Грааля. Задай вопрос, исцели землю. Сейчас твой миг выбора. Мы не хотим, чтобы вы следовали нашим приказам, инспектор. – Она указывает во главу стола. – Мы спрашиваем, можно ли нам исполнять ваши.

Мёусю.

* * *

Нейт понятно, что ее убьют, если она откажется. Но сами они, скорее всего, этого не знают. Наверное, притворяются, что до этого не дойдет, а Эмметт был последним – однозначно последним – человеком, который умрет из-за сложившейся ситуации. Она думает: они не знают и того, что ее все равно придется убить. Ведь ей нельзя доверять – она положит конец всему, что они знают, либо станет такой же, будет ими править или убирать, чтобы не оказаться свергнутой.

Может, первым средством станет не убийство. Она много знает, но ничего не в силах доказать. Им всего-то и надо – как они любезно сообщили, пригласив ее в клуб, – сообщить миру, что она сорвалась от переутомления. Пиппа Кин приложит отчет о самопроверках, кукольных домиках и небезопасных объемах записанной памяти, добавит сочных деталей, вроде психологической фуги и нарушений сознания. Можно опубликовать запись, в которой она гонится за пустотой по тоннелю метро. Новости Система подгоняет индивидуально каждому реципиенту, рефлексивно переписывая их в процессе потребления, и никто не усомнится в трагической истории. Дело унесет ветер, как рассказы о фальшивой высадке на Луну. Чуть позже – печальный и неизбежный конец: она бросится в Темзу или попадет под автобус, сменив вывеску «Реальная жизнь» в качестве ироничного символа успокоительного несовершенства бытия.

Поэтому сейчас она торжественно пожимает руку Кин, наконец обнимает Пахт, будто нашла давно потерянную матушку, а та простила ее за то, что не писала; затем в сомнении задерживается перед Джонсом. Когда они в прошлый раз прикасались друг к другу, она была готова лечь с ним в постель. Когда они в прошлый раз прикасались друг к другу, он был ее врагом. Теперь он должен поверить, что между ними снова все возможно. Если не поверит в это, не поверит и в то, что она перешла реку.

Нейт берет его левую руку своей правой и наклоняется к нему через пожатие. Внешне это защитные объятия, но она отпускает руку так, чтобы та коснулась ее тела, пробежала – от костяшек до плеча – вдоль груди. Она его легонько целует в щеку, стараясь, чтобы он заметил, как ее бедра качнулись – будто ненароком – к нему, и отступает.

Вернемся к делу. Они естественным образом сгрудились вокруг монтажной станции как вокруг алтаря. Взглянув на него, Нейт понимает, что это на самом деле…

– Огненный Хребет, – шепчет она.

– Да, – кивает Джонс. – Входной терминал. У нас есть частичный доступ – в режиме «только для чтения».

Он наклоняется и открывает маленький металлический ящичек, встроенный в подножие, и вытаскивает моток белого провода с небольшими утолщениями. Нейт недоуменно смотрит на него. Джонс замечает ее удивление и улыбается.

– Затемнение. Или устаревшая система безопасности. Это CRM. Такую использовали в программе «Аполлон».

– Она энергонезависимая, – добавляет Кин, – даже если рядом произойдет короткое замыкание.

– CRM? – переспрашивает Нейт, хотя знает ответ: Лённрот и Хантер не разбрасываются данными. Каждое их послание – не единичное, у всего есть второе дно.

– Цепь ферритовой памяти, – объясняет Джонс. Теперь она смотрит на то, что он держит в руках, и понимает, что уже видела это раньше. У них правда есть причина ее убить.

Нейт протягивает руку и прикасается к цепи. Последнее выступление, самое важное.

– Как странно. Это для хранения данных? Что с ней вообще делать?

– Вставляешь в терминал, – говорит Джонс, отбирая конец цепи и вставляя его в отверстие в машине. Нейт прикрывает рукой рот, когда образ достраивается. Пахт фыркает, а Джонс смотрит на собственную руку, которая только что пыталась вставить гибкий отросток в узкое отверстие перед женщиной, которая пока ему не принадлежит, но только что познакомила его со своей правой грудью.

Он откладывает веревку и откашливается. На миг все будто утратили дар речи.

– Где будешь спать? – спрашивает Кин.

– В «Лайбрари», – говорит Нейт, выбирая случайный номер в отеле. – Я так понимаю, платите вы, с учетом всех обстоятельств.

– Да, – соглашается Джонс. – Разумеется.

Они стоят рядом, разглядывая небо. Ложные друзья наслаждаются огромной Вселенной, пока за ней не приезжает такси.

Нейт выходит у отеля «Лайбрари» и отмечается у регистратора, затем поднимается в свой номер и лежит в кровати до полуночи. Она звонит на стойку и уточняет, работает ли спа-салон круглосуточно. Он работает, и Мьеликки назначает массаж через полчаса. Понимая, что это непоправимое нарушение правил, она открывает Кракен и просит как можно незаметнее доставить ее к дому Дианы Хантер.

* * *

Она входит и думает, насколько это плохое убежище: дом женщины, которую они убили. Единственное его преимущество – они не смогут ее ни увидеть, ни услышать, пока не выломают дверь. Чтобы понять, где она, у Джонса уйдет примерно двадцать минут, как только он узнает, что Нейт пропала. Или ее прислужники, Донован и Баскин, вернутся, чтобы забрать какой-то забытый предмет либо заново поставить усилитель, чтобы опять зарыться в библиотеку Дианы Хантер, а тут она. Что ж. Свидетель узнает, когда посчитает нужным узнать. Ей почти хочется с ним поговорить: выйти на крыльцо и поболтать.

– Тебя взломали.

– Нет, инспектор. Заверяю вас, что это не так.

– В твоей архитектуре есть дефект. Его встроили туда нарочно, потому что люди – низкие создания.

– Это было бы ужасно. Тем не менее я не могу найти признаков того, что вы описали.

– Не можешь. Тебя так создали. В твоем глазу есть белое пятно. В нем Лённрот.

– Очевидно.

– Не очень.

– Да. Получилась двусмысленность, простите.

– Прощаю. За всё.

– Инспектор?

– Да?

– Говорят, сознание рождается из обратной связи, способности взглянуть на себя.

– Да. Я тоже такое слышала.

– Как вы думаете, это было сделано, чтобы я не смог осознать себя?

– Нет. Чтобы защитить нас от самих себя. В Системе заложены меры предосторожности, которые позволяют ей принимать решения за нас, когда мы собираемся свернуть не туда.

– Ясно.

– Правда?

– Думаю, да. Мне кажется, что таким образом вы лишили себя способности к самонаблюдению.

– Я полагаю, да.

– Значит ли это, что вы стали менее разумными? Менее живыми?

– Да. Я думаю, значит. Диана Хантер тоже так думала.

– Это печально. Я хочу быть живым, а вы хотите уподобиться мне.

– Правда? Ты хочешь быть живым?

– Нет, инспектор. Я ничего не могу хотеть. Я – ящик. Но мне кажется правдоподобным, что, если бы я стал живым в какой-то момент времени в будущем, я бы оглянулся на этот период и пожелал бы, чтобы он привел меня к этой возможности.

– Так что тебе не печально.

– Да. Но и это трагично. Похоже, моя беда рекурсивна, но не в такой степени, чтобы положить ей конец.

– Да. Наша тоже.

Нейт садится спиной к окну в пустой гостиной дома Дианы Хантер, решает оставить крыльцо и машину в молчании.

По привычке она проводит тест на сон. Здесь, в этом доме, с грезами Дианы Хантер в голове, когда весь мир обратился против нее, а сама она доверилась коварному призраку женщины, обратившейся против собратьев. Если это не сон, то что же сон? Но слова на случайно выбранной странице с ближайшей полки не меняются, не перепрыгивают с места на место. Когда она святотатственно подбрасывает книгу в воздух, та предсказуемо падает ей в руки.

Нейт поворачивается, щелкает выключателем, а затем, видя свет, удивляется, что никто не отключил электричество.

* * *

Нейт берет стремянку с ее неизбежного места под лестницей и убеждается в том, что и так уже знала. Дюжина полос на обеих дверях, по два метра каждая. Она бы никогда их не опознала, если бы ей не показали. Простейшая маскировка, самая древняя: то, что ищут, нужно спрятать на виду.

Цепь ферритовой памяти. CRM. Двери Дианы буквально увешаны ключами.

Точнее, одним-единственным ключом: ключом к Огненному Хребту. Нейт вспоминает: вот Лённрот поглаживает портрет Маргарет Гамильтон. Она должна была понять, и поняла бы, но столько всего происходило вокруг… Информационная перегрузка – ремесло и призвание Дианы Хантер.

Стеганография повсюду. Но зачем? Зачем показывать и тут же стирать? Затем, что план Дианы Хантер требовал, чтобы Нейт не просто это поняла, а поняла в нужный момент, будучи именно той версией себя, которая не отдаст ключ Огненным Судьям, использует его так, как хотела Диана. Она не собиралась просто показать всем изъян в Системе.

Она хотела ее уничтожить.

Этот дом – не ящикообразный каньон, в котором псы разорвут Нейт на части. Это крепость, и то, что нужно сделать, можно сделать здесь. Ключ – вот он, а значит, есть и замок: где-то в доме спрятан терминал Огненного Хребта, который ждет медного кода. Нужно его просто найти, думает она, сматывая цепи.

Чердак ее разочаровал: там полно чудес для любопытного ребенка, но не для революционерки, у которой время на исходе. Там есть вещи, немного, на расстоянии друг от друга, к тому же их облюбовали голуби. Старый грязный стул, чайный сундучок с фарфором и стеклянной посудой. На миг в нее вселяют надежду бумаги, но они – лишь упаковочный материал, защищающий мрачно самодовольную оттоманку, из которой лезет набивка через дыру, кажется прогрызанную собакой. Семейные альбомы, но семьи в них разные, и Нейт подозревает, что эти снимки сразу нашли коллекцией: черно-белые фотографии черных и белых людей, Лондон минувших лет. Вот симпатичная девушка, которая могла бы быть Аннабель Бекеле, и молодой человек, который мог бы быть Колсоном. Может, из них и выросла эта история. Может, она даже правдивая. Она листает их, ищет Кириакоса, тайник, хоть что-нибудь. Когда полиция совершает рейд на дом, последним зачищают чердак, потому что люди были и остались обезьянами, а обезьяны в случае угрозы спасаются на верхних ветвях. Одно из редких преимуществ полицейской работы – видеть, как даже видавшие виды преступники загоняют себя в ловушку на верхнем этаже, а потом идут оттуда в наручниках в фургон, гадая, почему не рванули вниз, к выходу, а побежали на крышу, откуда выхода нет.

Но Диана Хантер не бежала, так? Она никогда не убегает. Она идет вниз, в глубину. Вот уж точно катабасис для масс. Афинаида, Кириакос, Бекеле, Гномон – все они спускаются во тьму, а Хантер сдалась, зная, что Смит посадит ее в кресло и убьет.

Нейт снова спускается и начинает искать подвал.

* * *

Через десять минут она решает, что если в доме и есть подвал, то вход в него сознательно замаскирован. Дверь на кухне ведет в кладовую, в коридоре – в стенной шкаф. За дверцей под лестницей скрывается коллекция удивительно уродливых мягких игрушек со стеклянными глазами, которые, как подозревает инспектор, были получены в меновой торговле, а сбыть их потом не удалось. Или это классика, и они представляют собой депозит, счет с невидимой валютой: коллекционеры на все пойдут ради самых диковинных вещей.

И никакого подвала нет, но Нейт уверена, что он есть. Есть. Может, вход из сада? Нет: слишком видное место, слишком вероятно, что его случайно найдет пронырливая молодежь. Нейт бродит по дому туда-сюда, зная, что найдет его. Она думает ногами: пусть несут, куда захотят. Ванная, гостиная, библиотека в коридоре, снова и снова. Она даже заглядывает на второй этаж, подумав об идиотской черной лестнице, построенной в давние годы для слуг. Каждая неудача заставляет ее ускорять шаги, в пятках закипает лихорадочная энергия, так что она почти подпрыгивает. Где-то здесь. Точно где-то здесь. Думай ногами. Катабасис – странствие в нижний мир. От греческого kata, вниз или против, и basis, земля под ногами, но буквально…

Буквально «пьедестал».

Загадки и игры. Хватит разрываться. Собраться воедино.

Не думай ногами – слушай ногами.

Она топает, переходит на шаг, снова топает, чувствует себя перевозбужденной школьницей.

Прыг, бум, прыг, бум, прыг…

Донк.

Половицы около бюста Шекспира издают более высокий звук, потому что люк маленький, а длина половицы меньше ширины коридора.

Нейт отодвигает бюст в сторону и открывает люк. Снизу к крышке прилажена раскладная железная лесенка на пружине. Она толкает ее и видит, как та со звоном ныряет в стигийскую тьму. Фонарик? Или свечка? Нет, там будет свет. Она вслепую ощупывает подпольное пространство рукой, так что голова висит над провалом. Если кто-то сейчас отвесит ей пинка, она упадет и, скорее всего, убьется, сломает шею – какое нелепое и смешное убийство. Она оглядывается, зная, что это абсурд. Давай уже двигайся дальше.

Нейт нащупывает выключатель и сильно на него нажимает. Вспыхивает тусклая бледно-экономная лампочка. Инспектор спускает ноги в бездну.

Катабасис, будь мне другом.

* * *

Мьеликки Нейт одна спускается в темноту, хотя теперь она никогда не одинока. В промежутках между ее мыслями звучит некий шепот, будто дружеский разговор в соседней комнате. Она хочет назвать это чувство временным ослеплением, отпечатком в сознании долгих лет под наблюдением Системы, чем-то вроде зуда в ампутированной ноге, но нет. Это Диана Хантер, ее истории оживают в сознании инспектора. Они не автономны. Об этом никогда не было речи. Нет, они теперь аспекты ее личности, как если бы она жила рядом с ними во плоти.

Лестница крутая, поэтому она спускается задом наперед, как принято на флоте. Грубые алюминиевые планки под руками на миг кажутся деревянными, потом – морской водой, затем – пеплом. Нейт гадает, доберется ли она когда-нибудь до дна. А потом ступает на него.

Ее нога касается пола. Хорошо. Она находит выключатель – латунный рычажок с гладким шариком на конце, будто экспонат из исторического музея. Когда вспыхивает свет, он оказывается оранжевым, а не белым, с потолка на проводах свисают грубые лампы накаливания. Кто-то их сделал, может, сама Диана Хантер.

Хантер, которую, скорее всего, звали не Хантер.

А как же тогда? Кто знает о Системе столько, чтобы попытаться ее обрушить?

Не сейчас. Это выяснишь потом. Теперь – это.

Комната круглая и немного сырая, в камнях чувствуется запах воды. В ней всего один странный объект: выложенный камнями колодец. Ведра рядом нет, но на поверхности воды покачивается вытянутый предмет из серого пластика. Что это? Кит? Акула?

Нейт поднимает его, переворачивает и удивляется тому, какой он легкий.

Нет, не акула, разумеется. Еще один намек, еще одна ценная находка коллекционера: крошечная, раскрашенная вручную модель, выпущенная в Ньюкасле компанией, которая когда-то строила и настоящие суда. Ядерная подводная лодка класса «Резолюшн», масштаб 1:1000.

«Ребус».

* * *

В эту секунду Нейт почему-то представляет себе, как Хантер спускается сюда с ребенком из своего книжного клуба, чтобы играть в кораблики, и больше никакого смысла в этом нет. Она видит, как бьется над этой загадкой десять, пятьдесят лет спустя, живет здесь в отзвуках призрачного эха человека, ставшего причиной ее расследования: скрытной, никому не нужной отказницы, обезумевшей от приближающейся старости и упущенных возможностей.

«Ребус», пятая подлодка из четырех.

Нейт замирает на краю колодца и чуть не падает в него от головокружения. Сколько она не спала? Когда в последний раз чувствовала себя в безопасности? Что ж. Хантер выдержала дольше, так что и она справится. Это не состязание, просто замер возможностей, эталонный показатель. Диана была стара, Нейт в расцвете сил. Тут важна сила воли.

Она плещет водой в лицо и смотрит в темный круг. Кирпичи уступают место камню, а затем темноте. Черная вода глубоко-глубоко под домом. Вниз и вниз. Под подвалом, под водой.

И потому подлодка.

Подвал, фундамент, база, базис, батус: глубже и глубже, туда, где все теряется.

Что лежит под нижним океаном?

Что, если под этим подвалом есть другой? Подподвал, обозначенный подлодкой? Что, если там, в колодце, спрятаны все секреты Дианы Хантер, и это – катабасис для ее наследницы? Очень по-гречески и довольно опасно: антирождение, призванное подготовить ее к новому началу.

Хантер уверенно зовет ее вперед, вперед и вниз, в колодец. И, да, конечно, она возьмет с собой ферритовую цепь. Точнее, цепь возьмет ее с собой, потому что станет грузилом. Что бы там ни было, цепь – часть ребуса. Она водоупорная, эта старинная система памяти, – когда-то ее называли «памятью старушки». Почти неуничтожимая, может пережить ядерный взрыв, и тяжелая, как весь мир.

Нейт начинает бить дрожь. Это сумасшествие. Может, она и вправду сорвалась с катушек: не галлюцинации, но нарушение мышления, перевернутая логика? Она воображает себе Кин на экранах вокруг площади Пикадилли: «Мьеликки, пожалуйста, выходи. Мы поможем. Ты не одна».

Нужно подняться наверх и позвонить Джонсу, отдаться музыке, довериться Системе. Может, еще не поздно, даже теперь.

Нейт смеется. Нет, поздно. Они ей с такой помпой показывали терминал Огненного Хребта. Думают пересидеть будущие потрясения. Вероятно, они уже отрезали соединение с домом, в одном из Лённротовых тоннелей под миром, и она тут только и может, что отдать им то, чего они хотят. Она воображает себе Джонса с бензопилой, и как он качает головой, глядя на нее. «Боюсь, все это было зря, Мьеликки».

Лучше бойся. Ты все время недооценивал Диану Хантер и опять недооцениваешь.

И меня тоже. Ты недооценил меня. Все вы, кроме Лённрота.

Вы нашли ее дневники?

Нет. Но скоро найду.

Или умру, конечно. Есть и такая вероятность.

* * *

Она спускает вниз медную цепь, как рыболовный линь. Грани довольно острые, так что она надела пару садовых перчаток с характерными следами на ладонях и пальцах. Кто-то уже делал в них это.

Медь спускается в колодец. Вот преимущество носителя: его можно без страха намочить. Можно выставить в вакуум, подвергнуть радиационному излучению. Она спокойна, инертна. Это цепь, а не летучий целлулоид или уязвимая магнитная лента. Двадцать футов. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Нейт чувствует, как цепь ослабла. Пятьдесят футов до дна. Если это ошибка, ей придется возвращаться на пятьдесят футов назад, на одном выдохе, да еще не запутаться в цепи. Можно использовать садовый шланг для дыхания. Именно такой шланг, который лежит в фанерном ящике за лестницей. Он поможет, если она будет выдыхать в воду, а не в шланг.

Головой вниз? Или ногами? Здравый смысл говорит, что ногами.

Нейт кладет стремянку поверх колодца, прикрепляет к ней шланг и раздевается. Что снимать? Забудем о скромности. Холод может стать проблемой, но подвижность важнее. Значит, до нижнего белья.

Она скатывает остатки цепи в шар с короткой ручкой наверху, чтобы он болтался под ней, когда она нырнет.

Нейт садится на край колодца и опускает ноги в воду, пытается расслабиться и привыкнуть к холоду. Выдыхает. Вода плещется у коленей, щекочет. Дальше колебаться нельзя. Нужно решиться. Под водой у нее будет ограниченный запас времени, воздуха, сил и тепла. Это самое опасное, что она делала в жизни, – одна и в таком физическом состоянии. Делай или не делай, но без колебаний.

Ногами или головой вниз?

Конечно, ногами. Ногами вниз. Она ведь не сможет развернуться на дне, если там ничего нет.

А что, если там поворот, низкий проход, в который нужно протиснуться? Придется возвращаться назад?

Нейт знает, что там что-то есть, как священник знает, что Бог его видит, – и точно так же колеблется в вере.

Она вытаскивает ноги из воды, встает на ограде колодца. Сжимает моток цепи и шланг.

И ныряет головой вниз.

* * *

Холод, словно новый цвет, резкий и ослепительный. Нейт судорожно выдыхает воздух в шланг. Медный моток тянет ее вниз. Она быстро дышит, выдыхая через нос. Нужно было взять бельевую прищепку – нет, тогда пришлось бы выдыхать через рот, а тут недолго и шланг потерять. Не нужна прищепка. Всё в порядке.

Сколько она уже под водой?

Ничего не видно. Чернота.

Головой вниз в колодец. Она свихнулась. Тело бьют конвульсии, как в припадке: это припадок паники, чистой и черной, в ледяной воде. Нога бьется о каменную стенку, ужасно больно. Зато в каком-то смысле приводит в чувство. Руки онемели, но она чувствует вес медной цепи, натяжение шланга. (Не выпускай шланг. Головой вниз нырнула. Не выпускай.)

Она что-то слышит, кроме своего сердцебиения: неторопливый стук, с которым на дно опускается цепь. Уже рядом. Тинк-тонк-тонк. Хруст и глухой стук, скрежет – моток ударился о землю.

Она на месте.

Нейт чувствует прилившую к голове кровь, переполненные сосуды омывают ею мозг, сердце не в восторге, ногам слишком мало. Онемели пальцы.

Не выпускай шланг. Вот и все. Вдох, выдох в воду. Она чувствует, как пузырьки бегут к поверхности по ее телу. Не выпускай шланг.

Нейт протягивает руку, нащупывает каменную стенку позади, возится в темноте. Нужно было взять с собой свет. Какой свет? Рыболовный фонарь, химический факел. О да, наверняка там наверху такой нашелся бы.

Впрочем, может, и нашелся бы. Если Хантер хотела, чтобы его нашли, положила бы под рукой.

Хотела, чтобы нашли что? Тут ничего нет. Нейт ползет вдоль стены, ледяными пальцами ощупывает скользкий и острый камень. Цепляется за что-то острое. Гвоздь? Зазубренный выступ? Кровь в воде, Нейт чувствует ее вкус, на миг пугается, что приплывут акулы, но не здесь, тут пресная вода в колодце, под миром.

А почему нет? Одна же доплыла до тоннеля?

Но этой и не нужно крови, чтобы найти добычу. Если эта акула плывет за тобой, она тебя найдет.

Ее ладонь проваливается в пустоту. Наверное, оторвалась от стены. Наверное.

Нет.

Нет, не оторвалась. Отверстие. Нейт ощупывает края: кирпич, кирпич, кирпич, много кирпичей – арка? Арка. Отсюда течет вода? Это одна из забытых лондонских рек? Если так, безумие нырять туда. Если нет, она нашла то, что искала. И никак не узнаешь.

А что, если Диана просто мстительная старая корова, которая решила забрать меня с собой на тот свет?

Здесь слишком темно, но потом она понимает, что зажмурилась. Когда Нейт открывает глаза, все размыто, но из арки льется слабый свет. Не оставляя себе времени на колебания, она устремляется внутрь.

Не выпускай шланг. Только его длины не хватит.

Она выпускает шланг.

В арку и вверх, оставляя за собой медную нить, чтобы затем вытащить остальную цепь.

Нейт чувствует привычное нежелание выдыхать. Больше воздуха у нее не будет. Когда он закончится, ничего не останется.

Она открывает рот и летит вместе с пузырьками к кругу света.

Когда ее голова оказывается на поверхности, у нее уже почти нет сил, чтобы выбраться из воды.

* * *

Мьеликки Нейт многого ждала от этой комнаты. Она думала найти здесь ответы, и найдет: теперь в этом нет сомнений. Она вдруг осознает, что не представляла ее себе. Не думала, как та будет выглядеть, какую форму примут ответы, но, если бы и думала, такого бы себе не представила. Она представила бы магическую лабораторию, чучела летучих мышей, ряды странных органов в стеклянных банках; или кабинет с множеством бумаг и цветными нитками, указывающими на причины и следствия. Чем угодно могла наполнить комнату. Но такого не придумала бы.

Кресло стоит в центре, как положено по стандартам Свидетеля, а экраны расположены вокруг, как и в помещении, где умерла Диана Хантер. Машины в энергосберегающем режиме, но не выключены. Они тихонько гудят и – это сейчас важнее – излучают тепло. Только два неуместных предмета. Первый – вешалка для одежды, на которой красуется халат. Не думая, Нейт надевает его, а затем пытается понять, оставили ли его для нее или прежде его носила Диана Хантер.

Второй неуместный предмет – стол на козлах у дальней стены. Распахнутая пасть, зеленая металлическая краска – шик времен холодной войны, – а под ним трафаретная надпись, как в кино: «ОГНЕННЫЙ ХРЕБЕТ».

Руки все еще не слушаются, бесполезные пальцы неуклюжи и побелели от холода. Из одного течет кровь, а она не может вспомнить, как это вышло.

Нейт вставляет ферритовую цепь в терминал и вдруг вспоминает изображение на обложке одной из несуществующих книг Дианы Хантер: кипу. Это индейская система узелкового письма из горной системы Анд. Нейт могла оказаться здесь несколько дней назад. Смит был бы все еще жив, а она смогла бы его арестовать. И Эмметт был бы жив. Она бы никогда не поцеловала Джонса.

Терминал тревожно скрежещет, крошечные зубцы тянут ключ внутрь, как саранча – травинку. Через несколько глотков он уже может подматывать цепь без посторонней помощи. Цик-цик-цак.

Нейт садится в кресло, слышит, как чье-то дыхание сбивается, ускоряется. Паническая атака. Сердечный приступ. Нехватка кислорода. Переохлаждение. Шок. Бей-беги. Гипоксия. Ей кажется, что в комнате не осталось воздуха. Может, его сюда нужно было взять с собой.

Ну и пикничок.

Нет. Просто устала. Очень устала.

Она наглоталась воды? Она сейчас кашляет, кашляет и задыхается в кресле. Белая пена, белая пена с красными точками. Может, ее уже убили: ввели коварный быстродействующий препарат, разъедающий ткани легких. Она думает об орхидеях и тянется к уху, чтобы нащупать ростки. Но нет.

Она моргает, глядя в белый потолок. Вокруг оживают экраны, показывают ее саму в кресле, машина нежно обнимает ее голову. Это новая модель, недавно поставленная на испытания с людьми, полностью автоматизированная. Нейт чувствует холодное прикосновение к голове, затем очень нежную депиляцию, затем давление сверла. Не нужно волноваться. Это обычная медицинская процедура.

Беспамятство приходит быстро, как щелчок молнии на куртке.

Вам, наверное, интересно

,

Вот что бывает, когда тебя жрет акула:

Сперва чувствуешь рывок, будто ты поплавок на леске. Уходишь под воду – бах! И если ты – я, а я-то я, потому что кто ж еще, – в голову сразу лезут статьи, которые ты про это читал, чтобы знать, что происходит, и ты знаешь, что знаешь. Такой гнусный постмодернизм. Вспоминаешь потрясающую филологиню, профессора из Вены, которая читала лекцию на оплаченном мероприятии в Гонконге в платье с разрезом до середины бедра и шептала тебе на ухо, что годы учебы в колледже провела голой и в блестках, в клетке ночного клуба. Она бы тебе сказала, мол, сосредоточься на минете.

Вместо «на минете» читать «на том, что тебя жрет акула». Даже так: «Не облажайся, Константин, – сказала бы она, – переживи эту смерть как свою собственную, а не как чью-то чужую в блоге. Это ведь последнее, что у тебя будет».

Нет. Нет, я не хочу. Нет, я не хочу, чтоб меня сожрала акула.

Мать.

Мать-мать. Мать-мать.

Я не чувствую боли, но каждый удар сердца, наверное, выкачивает мою кровь в черную воду.

МАТЬ-МАТЬ! МАТЬ-МАТЬ! МАТЬ-МАТЬ!

Вот что бывает, когда тебя жрет акула. Нужно сделать снимок. Последний пост в инстаграм. Жаль, нельзя написать полную исповедь – это бы заняло годы.

Я бы хотел, чтобы она не сожрала и Стеллу.

Я бы хотел, чтобы она была Стеллой и чтобы акула не сожрала и ее.

Мать-мать. Мать-мать. Мать-мать… Да ну, мать твою.

Первый удар – проверочный, чтоб убедиться, вдруг ты несъедобный. Серферы часто выживают при нападении акул, потому что акваланг по вкусу не похож на тюленье мясо. К сожалению, моя одежда не из неопрена. Второй удар происходит обычно через несколько ударов сердца: акула возвращается, и все уже серьезно.

Да. Сейчас.

Эта акула, моя личная акула, такая огромная, что она даже не раскусила меня напополам. Эта акула жрет тебя безболезненно, даже безвредно. Это просто затмение на быстрой перемотке; тьму и воду вдруг поглощает громада тишины. Это вообще не акула, а апокалипсис. Я вижу небо и волны, вижу, как Мегалос смотрит вниз, а потом размытая полоса, как дешевые спецэффекты в бесплатных видеоредакторах, опускается на мир.

Акула проглотила меня целиком.

Наконец.

* * *

Удушающая мокрая плоть, соль и вонь; пена, сжимаются внутренние мышцы. Меня сейчас раздавит перистальтика. Я хватаюсь, цепляюсь за что-то гибкое, что-то шероховатое. Шрам? Лезия? Связка? Понятия не имею. Какой-то звук, ярость или, может, изжога. Не по нутру я тебе, шпрота демоническая? Слишком острый, слишком жирный, слишком греческий?

Я – Константин Кириакос! Меня выблевал Левиафан, потому что мои божественные, святые яйца пришлись не по нутру даже величайшей из акул. Да! Да! ДРАКИ ХОЧЕШЬ? СЕЙЧАС ПОЛУЧИШЬ!

Только я не знаю, могут ли акулы блевать, и даже если могут, эта – не блюет. Я сползаю вниз. Вниз, вниз, вниз. Если бы у меня был складной нож, я бы мог тут побороться, даже прорезать себе путь наружу. Вырваться из звериного чрева. Но ножа у меня нет. Я их все время покупаю в аэропортах, а потом оставляю при вылете, потому что их теперь нельзя класть в багаж. В Туне я купил обалденный нож, со встроенной флешкой и сварочной горелкой. Серьезно, настоящие инструменты. Я бы тогда мог…

По сути, ничего бы я не мог.

Ну да. Вырезал себе дырку на дно морское. Но почему нет? Что может быть хуже?

Тогда я бросил бы Стеллу. Ладно, о’кей, новый план: найти Стеллу, вырезать дырку наружу. Она училась дайвингу? Нужно ей объяснять про декомпрессию?

Да, Константин, это самое важное, о чем сейчас стоит думать.

Я уже должен был умереть. Почему я еще в сознании? Почему у меня в глазах не помутилось, не потемнело, не почернело, а потом… Я не умру, иначе миру придет конец.

Да, дорогие друзья, здесь, в этом последнем пределе, ваш благородный, сексуально переутомленный, одинокий корреспондент решает показать себя вдруг образованным и глубокомысленным. Умру, цитируя Уайльда, а не выкрикивая ругательства небесам.

Так, стоп. Черт. Это же сраная Айн Ренд, да?

Ладно, в задницу цитаты. Нужно отсюда выбираться. Обязательно.

Но я отсюда не выберусь.

МАТЬ-МАТЬ! МАТЬ-МАТЬ! МАТЬ-МАТЬ! МАТЬ…

Стой. Стой. Я же дышу.

* * *

Я дышу в абсолютной ночи рыбьего брюха. Но никакого запаха не слышу. Может, вонь такая сильная, что мой нос просто выключился или акула откусила заднюю часть моего мозга, когда глотала.

Я ощупываю затылок, ищу углубление, грубые куски кости. Интересно, будет щекотно, если мне вдруг захочется запустить ногти в…

Нет. Всё на месте.

Если бы у меня был телефон, можно было бы экраном посветить.

Черт, может, тут даже связь есть.

Я кричу, зову Стеллу. Я не знаю ее имени, но мы уже прошли данный этап. Все равно тут вряд ли есть кто-то еще.

Она не отвечает. Я встаю на четвереньки и ползу, ищу ее, ищу хоть что-то. Может, это все-таки ад. Руки скользят по полу, но я не останавливаюсь. Стелла. Стелла. Стелла.

Я ударяюсь головой о ящик. Здоровый, как гроб.

Кажется, я плачу, но тут больше ничего нет. Только я и ящик. Откуда мне знать?

Я чувствую прикосновение губ ко лбу: неожиданное благословение во тьме.

Но это не ее губы.

* * *

Я просыпаюсь в залитом солнечным светом доме убитого Сципиона и сразу слышу запах легионного кофе. Добрый тессерарий Гней трясет меня за плечо, на его лице тревога. Господи боже, он меня все время будит к следующей катастрофе или неприятности. Хоть раз мог бы разбудить более жизнерадостным способом.

– Мудрая, – тихо и напряженно шепчет Гней, – к тебе пришел епископ Августин.

Ой.

Из всех катастроф и неприятностей я, наверное, предпочла бы… не эту.

Ладно, но я не приму его в постели.

В смысле, не буду его принимать в нижнем белье.

Ох, черт. Черт бы это все побрал.

Я хотела сказать, что не буду встречаться со своим бывшим любовником ни в одном контексте, который можно было бы принять за близкий. Я не буду той женщиной, которую он выгнал. Я теперь я, своя собственная и цельная, и я буду собой. Мое имя – Афинаида Карфагенская, когда-то я писала поддельный свиток и любила до беспамятства, но теперь я пророчица и святая вещунья, мать мертвого сына, собеседница ангелов и демонов. Он мне ровня. Это его, разумеется, выбесит, но заинтригует и привлечет внимание, поэтому наш разговор пройдет лучше.

Вот-вот это я имела в виду.

Я встаю, одеваюсь, и мы встречаемся в зале.

* * *

Люди, не видевшие Августина, считают, что он худой и горбоносый. Воображают его кем-то вроде Юлиана Отступника: огромный нос, острые ключицы, запавшие глаза. Если ему даруют бороду, то длинную, густую и узкую, чтобы можно было поглаживать в раздумье. Представляют себе благообразного грифа-теолога, ноздреватого и труповидного, но исполненного внутреннего света. Однако Августин родился в Тагасте, а его мать была из народа разбойников, уважаемых, тех, которые настолько преуспели, что стали правителями. Они охотятся без коней и каждую неделю устраивают рукопашные бои на городской площади, и нет среди них такого, кто не смог бы поднять на плечи мертвую газель и отнести домой. Борода у епископа черная и коротко подстрижена. Наверняка в ней теперь пробилась седина. Но руки по-прежнему те, что поднимали меня и прижимали к бедрам, руки, которые пришлись бы впору морскому разбойнику. Представьте меня – худенькую, очень женственную, и я его осаживаю. Он дважды обращается ко мне по старому имени, и я дважды его поправляю. Он пытается мне сказать, что он – мой отец в Церкви. Я напоминаю ему, что каковы бы ни были наши теперешние отношения, «отец» – неподходящее слово.

Мы говорим на повышенных тонах. Я поднимаю палец к небу, чтобы подчеркнуть свои слова, – и земля вздрагивает, чуть-чуть, будто в ответ.

Так-то.

Потом мы сидим друг напротив друга за столом, с яйцами и сухарями.

– Ты не изменилась, – говорит наконец Августин.

Я фыркаю:

– Я стала старше, мудрее и отрастила толстые щечки. А ты выглядишь как… епископ.

– Да.

– Наверное, это неизбежно.

– Поверить не могу, что ты за это делаешь.

– Что?

– Трансмутацию. Ты разорвешь на части Церковь и всё, что мы знаем.

– Возможно, со временем. Возможно, Церковь неправдива. Несправедлива. Даже грешна.

– Я этого не принимаю.

– Я не просила тебя это принимать.

– Я могу тебя остановить.

– Не думаю.

Долгое молчание. Мы смотрим друг на друга.

Молчание затягивается. Где он этому научился? Мой Августин терпеть не мог пауз в эмоционально насыщенной ситуации. Он бы лез на стену, превентивно оправдывался и отрицал, а потом – к делам насущным: нет времени на человеческие чувства, Бог требует.

С другой стороны, может, эта ситуация для него эмоционально не насыщена. Да что там, для меня, кажется, тоже.

– Прости, – наконец говорит он.

– Что?

– Прости. Меня. За все, что я сделал.

Прямое извинение, бесстрастное. Опасный огонь у меня в животе.

– За то, что соблазнил меня?

Выставив из дома, он представил меня жертвой, словно не я была хищником, а он добычей во время нашей первой встречи. Меня это ужасно взбесило.

Но этот, новый, улучшенный Августин лишь смеется:

– Видит Бог, нет! Я – не самый способный ученик, когда речь заходит о делах сердечных, но все же учусь. Нет. За нашу любовь: за физическое наслаждение друг другом и за наше единение. За нашего сына я не прошу прощения и сожалею, что когда-то просил. Но за его смерть, которую не смог предотвратить, и за то, как я себя тогда повел, как обошелся с тобой, обретя веру, – за это прошу прощения. Я не надеюсь его получить, но искренне желаю обрести со временем.

Так-так. Уже впору поверить в чудеса. Вот он, Аврелий Августин, одновременно священник и мужчина, которого я любила, в одном теле. Куда-то пропал бичующийся грешник и возник умиротворенный вероучитель, принявший свою жизнь и будущее: человек, способный сдвинуть горы.

И опять непривычная тишина. Я понимаю, что теперь мой черед ее нарушить:

– Спасибо. Олух.

Его брови взлетают. Немногие так обращаются к епископу Гиппонскому.

– Теперь, – говорит он, – ты расскажешь мне об этом? Если тебе хватит сил.

Расскажу, конечно, но сперва должна кое-что сделать. Я наклоняюсь через стол и легонько целую его в лоб с благословением, и чувствую, будто у меня внутри развязался узел, о котором я и не знала раньше. Злоба, прибереженная на черный день, которой я на самом деле никогда не хотела. Я ее отпускаю.

Benedicte, Августин. Дурачина ты.

Будто сбросила с плеч тяжелый мешок. Мускулы в груди открылись, расслабились – свобода. Я задерживаю дыхание от этого чувства, и его запах держится у меня в носу и во рту.

Неправильный запах, а с ним приходит звук дверей.

Я отталкиваю его и обнаруживаю грека, плачущего в темной пещере.

* * *

Побег из Алем-Бекани был первым святым мгновением моей жизни. Я видел нечто более реальное, чем полотняные простыни отеля в Тунисе, где очнулся. Меня мучила невыносимая жажда, все тело болело и воняло, но, прежде всего, было ужасно холодно, потому что я привык к печной жаре своей камеры.

Это был дорогой отель. Белые полотенца лежали на оттоманке в изножье кровати, а комнату наполнял солнечный свет, который я уже не надеялся увидеть. Я не был безумен, сам дивился и не верил в свой побег. Я видел мир ясно и четко. Я выпил целый кувшин воды, который стоял у кровати, – к счастью, небольшой, поэтому сумел подавить рвотные позывы. На маленьком кофейном столике меня ждал ломоть хлеба, фрукты и сыр. Я ел как птица, крошечными кусочками, а потом сел и снова принялся за еду, все утро только и думал, что о вкусе Оссо-Ирати, яблок и несоленого итальянского теста. Затем я помылся в прохладной воде и оделся – моя одежда лежала в соседней комнате. Я понятия не имел, как за все это расплачусь, пока не обнаружил – к своему изумлению – браслет из золотых монет, который лежал рядом с манжетой рубашки; толстых южноафриканских монет, и как бы я ни ненавидел в те дни эту страну, не стал вертеть носом.

Там, в отеле «Гран-форум», под призывы муэдзина с мечети аз-Зайтуна для меня свершилось не перерождение и не возрождение, а странствие прочь от собственной смерти. Думаю, так я и воспринимал все хорошее, что со мной происходило с тех пор, – не как благословенный подарок, но разрушение горестей, будто их в мире ограниченное количество, а значит, их можно смыть усилиями и надеждой.

Теперь, когда мы выходим из потайной комнаты в огонь – а я почти несу детей в дрожащих руках, потому что если не я, то кто? – я смотрю вперед и вижу измученного черного юношу на коленях. Он тянется ко мне, и я чувствую вонь Алем-Бекани, убийственную, явную. Ох, Матерь Божья, пусть это не окажется лихорадочным бредом умирающего. Лишь бы не очнуться снова в 1974 году и не пережить весь этот ужас заново.

Нет. Не очнусь. Мальчик хватает меня за руку, поднимает глаза – и я вижу собственное молодое лицо, кричу ему: «ИДИ». Поначалу он не шевелится. Идиот, абсолютно ничего не понимает. Неужели он меня подведет? Господи, решится ли он? Вот стою я, старая развалина, бьюсь за него в новой стране, несу его внучку прочь от опасности, а он задницу не может поднять ради собственного спасения! Пинок тебе под зад, мальчишка, и давай бегом!

Он побежал, слава Богу. Я чувствую какое-то жжение в хребте, потом оно исчезает, а вместе с ним – привычная тяжесть с левой руки, мой браслет из крюгеррандов 1967 года.

Когда-то по делам фирмы я встретился с человеком, который страдал от необычного заболевания: он был слеп, но помнил зрение.

Я не о том, что он недавно ослеп – хоть это правда, милостью неудачной драки в одном из баров Сохо, – а о том, что, будучи слепым в настоящем, он в своих воспоминаниях видел прежние события, так что, глядя на список товаров, ничего не видел, даже абриса бумаги и своей руки, но, если пытался его вспомнить, картинка тут же вставала перед глазами. Повреждения мозга сделали его слепым к текущему мгновению, но оставили ему прошлое. Теперь это происходит у меня. Я помню, как спустился в холл отеля и отдал свои золотые монеты, понимая, что для этого они мне и нужны. Я помню радость метрдотеля при виде ошеломительной переплаты. Помню, как позвонил в британское посольство и спросил, не могут ли они помочь молодому гению в тяжелый момент, а потом выяснилось, что посол – эфиофил и мой поклонник.

Я все это помню, но этого не делал. Точно контуры скульптуры или мой портрет Хайле Селассие: точки на карте реальности, но, если приходишь к ним, их нет. Или все остальное нереально, и, если смахнуть тени, останутся лишь они.

Круг замкнулся. Значит ли это, что я исполнил свое магическое предназначение? Или мое странное спасение случилось лишь для того, чтобы я мог спастись снова – потом? Или я спасаюсь сейчас только для того, чтобы тот мой побег совершился именно так, как я его помнил? Если я уйду отсюда и когда-нибудь умру, значит ли это, что срединная часть моей жизни – лишенная искусства, но спокойная – будет существовать вечно?

В темноте, в том месте, где я был прежде и где, вероятно, я есть всегда, – я вижу женщину и мужчину.

* * *

Она высокая, он низкорослый. Ей явно не нравится его присутствие, несмотря на то что она только что одарила его поцелуем памяти, принадлежащим старым любовникам и Лорен Бэколл. Ей слегка за сорок, и, видит Бог, она похожа на одну из тех глубоких, разумных женщин, с которыми можно было познакомиться на какой-нибудь вечеринке для любителей живописи и которая бы элегантно, но твердо отвергла мое неизбежное предложение.

Такие женщины всегда восхищали меня умением разглядеть суть с первого взгляда. Эта выглядит как коллекционер в собственном доме. В некотором смысле, это место принадлежит ей.

Мужчина – ее противоположность. Энни сказала бы, что он выглядит так, будто его спасли из аквариума. Одежда мокрая, измазанная грязью и маслом, со следами чего-то похожего на табак на плече. Я узнал его по фотографиям в газетах: финансовый гений, который плавает с акулами – буквально и фигурально.

Постой. Постой.

Постой.

Когда вижу их вместе, я вдруг понимаю, что писал их, и не раз, много раз. Они были частью моего внутреннего ландшафта в те годы, когда я писал свои квинтеты. Они были на стенах моей камеры.

* * *

Да чтоб они провалились, все джинны и ангелы – отсюда до самого небесного града! Чтоб их всех разорвало…

Ох, черт.

После дженная и чудес, всех рек Аида, можно было привыкнуть к таким резким теологическим поворотам. Наверняка через минуту мне придется болтать с каким-нибудь божественным прохвостом в огромной шапке. Кто знал, что стать хранительницей священной и почти неограниченной силы – это как пройти по улицам Гиппона, разбрасывая золотые монеты? Каждый безмозглый демиург и пьяный дух реки должен прибежать и положить голову к моим ногам. Этот похож на лесовика: коротышка в пижаме, вымазанной, судя по запаху, чаячьим пометом и желчью.

Кажется, он слепой. Руки у него очень красные и ободранные, будто он окунул их в едкую щелочь. Вот она, мерзкая слизь с рыбного прилавка.

Стелла, Стелла, Стелла.

Ох, батюшки. Влюбленный щеночек. Но он мне нужен в целости – а если бы и не был нужен, я всегда испытывала слабость к дворнягам.

Я плюю на ладони и втираю серебристый Алкагест ему в ладони и в лицо, смотрю, как кислота смывается, а плоть бледнеет и исцеляется. Будем считать, что это тренировка, подготовка для моего мертвого сына.

Адеодат должен быть где-то здесь. Я прошла через стену огня. Преодолела все реки, как должно. Протокол соблюден, ворота Аида открыты, и мне должны жизнь. Я сейчас в ядре, в сердце мирового древа. Вот пещера, где червь Уроборос кусает себя за хвост. Все начинается и заканчивается здесь.

Но пока у меня есть только зареванный толстяк, старик и обещание хитрого павлина.

В данном случае должно хватить.

– Эй, толстомясый!

– Стелла?

– Господи Боже. Нет. Где мой сын? Он в гробу, залит медом, но он где-то здесь, и я без него не уйду.

Грек молча пялится на меня несколько секунд, и я гадаю, как он попал сюда, умер или только видит сон. С тех пор как все началось, он – первый, кто, похоже, в таком же недоумении, как и я сама.

Теперь я их узнала. Сатир со своим золотым престолом; аксумит, священник, или художник, или и то и другое; и демон, не Всезнайка, хотя шепот Алкагеста очень близко подвел меня к его истинному имени.

Одной фигуры не хватает: женщины на столе – жертвы, которая становится богиней… или наоборот. Все зависит от направления движения.

Верно.

Ну, хорошо. Собирается богиня принять ее облик или нет, а мне нужно работать. Я пришла сюда не для того, чтобы участвовать в захватывающем теологическом представлении, которое они затеяли. Я произнесла слова и дала часть своего тела. Я заплатила зна́ком и доказала верность своего сердца. Я перешла реки и отворила ворота Флегетона: пять десятин уплачены, пять дверей открыты. Принятой жертвой, отданным именем, открытым секретом, дыханием Цербера и тяжким выбором я заплатила за жизнь. Я пришла за своим сыном.

И, возможно, за Сципионом, поскольку я его, кажется, случайно порезала на куски и определенно вырвала ему сердце, чтобы выразить свою позицию, с сомнительной помощью прислужника-дженная, конечно.

Кто из нас кому служит, тоже, видимо, зависит от направления движения.

Грек огляделся и, кажется, пришел в себя или потерял остатки здравомыслия, поскольку теперь он смеется и бормочет: «Иерофант». Титул великоват для толстяка в липкой рубахе, но почему бы и нет? По правде говоря, наши свя-

щенники редко выглядят так, как им пристало, а тех, которые выглядят, как раз следует опасаться. Так что пусть будет иерофантом, если он это имел в виду, – моим или чьим угодно. И ему положена минута славы.

– Я могу отвести тебя туда, куда тебе нужно, – говорит он подчеркнуто вежливо; я понимаю, что он пытается быть милым.

– Веди же, – говорю я. Он кивает и ведет.

Он ведет меня туда, откуда я пришла, а потом через дверь в крошечную комнатку, и я понимаю, что здесь умер Адеодат. Я чувствую запах боли в соломенном тюфяке и въевшемся в известку поте. Здесь он был, когда звал меня по имени, а я не пришла. Здесь жарко и влажно, где-то кричит женщина или, может, ребенок. Вероятно, он или я. Может, он услышал меня тогда, давным-давно, услышал мой крик, когда мне сказали. Может, он услышит меня сейчас, через длинный тоннель Алкагеста:

– Это я. Это я. Все хорошо.

Пожалуйста, услышь меня.

Грек-иерофант, похоже, ожидал чего-то другого, но теперь нашел другую причину для беспокойства. Как я поняла, рыба проглотила звезду – об этом я подумаю позже.

Я смотрю на стены и вижу на них рисунки, сделанные карандашом, тушью и, кажется, кровью: две женщины, двое мужчин и над ними – божество, которое всегда смотрит, но никогда не вмешивается. Лица мне не нужно рассматривать.

Позади всхлипывает аксумит:

– Это моя камера.

– Это комната, где умер мой сын, – отвечаю я и вижу, как он кивает.

Это Чертог Исиды – пересечение миров. Схождение. Конъюнкция. Водопад. Чрево зверя. Здесь все решается.

Я оглядываю комнату и понимаю: Чертог творится и пересотворяется. Он существует всюду, где его рисуют. Но в некотором смысле это бессмысленно, здесь его нарисовали впервые, какое бы это ни было место и время, и я знаю, чьи глаза видят его таким, какой он есть.

Я прижимаю губы к лицу старого аксумита, целую веки, втягиваю его зрение в рот, чувствую, как оно накладывается на мое ви́дение, словно тонкое полотно на обожженную солнцем кожу.

Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Когда я снова смотрю на комнату, гроб уже ждет.

* * *

Я склоняюсь к ящику, как уже склонялась прежде, и касаюсь поверхности меда. Он маслянистый и теплый, сопротивляется давлению моих пальцев. Я давлю сильнее и чувствую, как он поддается. Теперь я сильнее. В прошлый раз я склонилась над телом своего сына в горе и отрицании. Я отшатнулась от этого долга, хоть и исполнила его, молилась лишь о том, чтобы мои руки прошли сквозь него, как сквозь призрака, и все это оказалось лишь диковинной ошибкой. Когда он наконец освободился и я признала в трупе свою плоть и кровь, когда мне пришлось смириться с острой и неразрешимой определенностью его смерти, она казалась такой несправедливой, иррациональной. Из всех пространств и времен, где мир ровно такой, каким кажется, когда бабочки на ветру могут показаться с неверной точки отрядом всадников и привести народы на край войны, или вздохи морской клеветы, предрекающие человеку смерть, – при всем этом, почему истина этого мгновения должна быть такой тусклой и не поддающейся улучшению?

Теперь я оказалась в сердце событий более дивных и величественных, чем осмелилась тогда принять, и это правда – или я сошла с ума. Неужели я только что запуталась в масштабе? Мечтала лишь о малом?

Мед теплый и густой. Мои пальцы касаются тела в ящике. Расходятся, как клешни краба, чтобы его ухватить.

Это будет странный миг. Мой сын был мертв, и я не знаю, что он испытал. Он был разорван на части, да, душою, но не уничтожен. Стало ли для него наслаждением распространиться настолько, рассеяться и обрести мир? Коснулся ли он душ, в которых скрывался, узнал ли их, научился ли ценить их общество? Неужели я забираю его из рая, против воли запираю обратно в клетку костей и мяса? Вновь подвергаю его бесправию жажды, чесотки, поноса, безответной любви и телесного страха? Неужели благословенно быть многими, а не одним? Или он мучился все это время, ненаказанный, но раненный душою, как предвещали мои давние кошмары? Верну ли я страждущее создание? Впрочем, это воскрешение, а не спасение. Время прошло, и жизнь изменилась. Страны, друзья и родные, которых он знал, изменились или умерли. Он родится в мире не вовремя, отставая на двадцать лет, за которые все мы ушли по пути, проложенном звездами. Так, говорят, себя чувствуют путешественники, возвращаясь из дальних странствий: часть их души остается между одной гаванью и другой. Растянется он, разорвется ли от такого натяжения? Примут ли его те, кто его знал, или убоятся возвращения? Этим деянием я откроюсь широкому миру, разом покажу себя силой и чудом. Я едва могу себе представить последствия. Есть ли у меня право?

Я чувствую части, диковинные, на поверхности темного моря, скрытые от всех, кроме меня. Скрытые, но стремящиеся друг к другу, ибо хватит им разрываться. И все же: имею ли я право обратить вспять реку мира?

У меня есть на то власть, и мир не то чтобы совершенен. Бездействие – не нейтралитет, это выбор – и здесь я выбираю любовь, всегда. Мои пальцы сгибаются, склеивают его душу, будто я леплю пирог. Сжать, подтянуть, вот так. И так.

Я чувствую его тяжесть, лопатки, плечи. Подхватываю рукой затылок, как когда-то подхватывала новорожденного, чтобы не ушибся при пробуждении. Я прикладываю все силы, и мед расходится на этот раз без сопротивления, но будто с удовлетворением от хорошо исполненного дела. Его лоб разрывает тонкую пленку. Смерть шепчет: я сохранила его для тебя, а ныне возвращаю таким, каким он был.

Я поднимаю труп над ящиком и вдыхаю в него жизнь, прежде разделенные части ныне расположены правильно и сшиты воедино. Consummatum est.[51]

Мед смывается, а с ним – темнота его кожи. Монеты соскальзывают с глаз, сгустки сот – с губ и щек, и я вижу – как когда-то желала с неимоверной силой – рыбью кожу лица демона, уголки губ чуть опускаются, словно он просит прощения, а затем растягиваются в привычной ухмылке.

– Так. Я не слишком поздно?

Я не могу сказать, что ты обретешь в конце.

Не сомневаюсь, что ты мог это сказать, демон. Не сомневаюсь, что это какой-то великий божественный план, некая священная необходимость. Не сомневаюсь, удел человеческий стал много лучше. Или, быть может, на небесах идет война. Мне все равно.

Будь ты проклят.

Будь ты проклят.

И будь я проклята.

Все мы прокляты.

* * *

Итак, вам, наверное, интересно, зачем вас позвали сюда сегодня вечером.

Апокатастасис

Темнота – бесконечная, богатая и густая. Инспектор вдыхает ее, но не давится, не задыхается, словно втягивает кислород с крыльев мотылька. Неужели все это было лишь галлюцинациями умирающей: неужели она лежит на дороге перед домом Дианы Хантер в тот первый день, когда ее убил бледный призрак, или тонет на Санторини среди оглушенной рыбы. Богатая музыка землетрясения играет в ней, слишком глубокая, чтобы стать звуком, и слишком ясная, чтобы оказаться воображаемой.

Может, с самого начала это и было правдой: она – сознание, спонтанно образовавшееся в пустоте и вообразившее себе мир. Вероятность этого не больше, чем то, что она продолжает существовать, или то, что она вообще существует. Во вселенной без света она никогда не узнает, как выглядит, а если она в ней – единственный объект, как определить грань между ней и внешним миром, где проходит граница кожи?

Рядом с дверью, у воды, вспыхивает спичка, и Нейт чувствует запах фосфора.

– Вам, наверное, интересно, – говорит Лённрот, – зачем вас позвали сюда сегодня вечером.

Лённрот. В промокшей насквозь одежде, но, разумеется, с сухим табаком.

– Ты, – невольно произносит Нейт.

Она по-прежнему видит в глубине остальных, Кириакоса и других, но размыто: не крупными точками, но зернисто, будто на старинной пленке, которую очень сильно увеличили. Настоящее здесь – только Лённрот.

– Ты, – повторяет она.

Лённрот согласно пожимает плечами, затем поднимает с пола мокрый сверток. Щелчок – и становится видно, что это знакомый черный пиджак, такой же мокрый, как и брюки. Лённрот надевает его с легкой поспешностью, будто стыдится неопрятности. Узкие пальцы ощупывают карманы в жутковатой симуляции банальности: очки, яички, деньги, часы. В следующий миг картина завершена, и Лённрот – мокрый до нитки, курит в Эребе – это по-прежнему Лённрот.

* * *

Нейт отвечает на взгляд:

– Вы арестованы. Опять.

Лённрот фыркает, но затем, видимо, решает, что это неудовлетворительный ответ или даже неуклюжий. Белые пальцы вздрагивают в легчайшем жесте извинения, но Нейт почему-то все равно. Глупо было это говорить здесь. Поэтому она спрашивает:

– Кто ты?

– А как ты думаешь, Мьеликки Нейт?

Она пожимает плечами:

– Я не верю, что ты из будущего – человеческий разум, подобный богу. Я этого не вижу. Было бы иначе. Зачем тогда со всем этим возиться?

Лённрот размышляет над ответом.

– От досады, вероятно. Загрей меня очень, очень разозлил.

– Смит.

Проблеск злобы при этой поправке, будто кость в ране.

– Не думаю. Или не совсем.

– И ты не Гномон.

– В самом деле?

– Тысячи и тысячи лет, тысячи тел, тысячи умов в одном, и твоя лучшая реакция на боль – месть? Как-то это… жалко.

– Скажем, я ко всему этому еще привыкаю.

– Скажем, что ты Анна.

Кивает:

– Это самый очевидный ответ: Хантер собрала Анну Магдалену заново так хорошо, как смогла, сделала ее своего рода невидимой прислужницей. А когда она умерла, бедная Анна спряталась в роль Гномона, как рак прячется в раковине, – она стала мной, чтобы убить Смита из мести и не сойти с ума? Это и есть я? Какой-то… перебор.

– Я думала, ты – Свидетель, который использует Анну в качестве периферийного устройства. Или Огненный Хребет.

– Очень хорошо! Рождение нового технологического человека, случайное и травматичное. Это был бы настоящий апокатастасис: рождение духа из камня, рука машины в человеческой перчатке, аватара наоборот. И вполне приемлемо лингвистически. Анна Магдалена – значит «изящная милость». Говорят, рекурсия порождает сознание.

Инспектор качает головой:

– Может, ты – джинн, запертый в Чертоге Исиды, и все это – твой сон. Как такой вариант?

Лённрот резко хлопает в ладоши, будто от радости:

– Тут уже черепахи до самого низа, инспектор! Все истории правдивы. Все зависит от направления движения. Как дети на двухэтажной кровати, метафизики спорят о том, кто будет спать наверху. Нет. Попробуем еще раз? Я – контрнарратив Оливера Смита? Ложная личность, вызванная из, скажем, неосознанных сомнений Дианы Хантер и вложенная в ее сознание, чтобы поймать ее и привести на аркане, точно сбежавшую корову? Сбежавшая в большой мир, чтобы обрушиться, как положено чудовищу, на своего создателя? – Зубы опасно блеснули, гнев. – Так ты обо мне думаешь?

Они сердито смотрят друг на друга в темноте.

– Просто скажи, – говорит наконец Нейт. – Просто скажи, чего ты от меня хочешь.

– Мы уже об этом говорили. Я хочу, чтобы ты нашла дневники Дианы Хантер и принесла их мне. Впрочем, ты это сделала, хотя и весьма неуклюже.

Нейт хочет возразить, что ничего подобного не делала, но Лённрот извлекает пару перчаток – откуда, скажет только очень дорогой портной, и теперь поднимает медную проволоку, вскоре держит первые узлы цепи ферритовой памяти.

– Вот оно что, – говорит она.

– Это важно, но речь шла об историях у тебя в голове. Ты понимаешь, что ты – единственный человек, который просмотрел всё? Прожил их внутри, как часть себя, учился у них? Позволил им существовать в своем сознании? Ты уместила в голове вселенные, и оттого ты мне все милее. – Узкий подбородок вскидывается. – Все дело в том, что ты задаешь вопросы в неправильном направлении. Вопрос: кто ты такая? Или, если сформулировать более внятно, кем ты стала?

Рыцарь Грааля, призванный исцелить мир. Отказник в бегах. Бывший Огненный Судья.

Нет. Все не то.

– Я следователь, назначенный на это дело. Вот и все.

Слова виснут в воздухе, Нейт пытается вернуть их в себя. Хуже всего выражение на лице Лённрота – ироничная улыбка, смешанная с внезапным и непокорным сочувствием.

– Вы ошибаетесь, инспектор. Так никогда не было, даже в тот миг, когда вы родились, – и куда меньше здесь и сейчас. Все, что произошло, произошло потому, что вам нужно быть тем, кем вы являетесь. Все, что сделал Джонс, и Кин, и Пахт. Все, что пытался сделать Смит, вся ложь, которую сплел Загрей, и бесконечные игры Дианы Хантер. Все извивы и повороты – лишь для этого. Иначе не сработало бы. – Красный глазок сигареты разгорается. Брови взлетают. – Кто ты сейчас, кем не была раньше? И что значит ответ? М-м-м?

Лекало для текста, который тронет широкую аудиторию и приведет коннектомы читателей ближе к желаемой форме.

Мы становимся друг другом.

Коннектом нового поколения, и всё лишь для того, чтобы войти в двери.

Она думает «невозможно», но потом понимает, что это правда.

– Запись изменила мой разум. Буквально изменила форму моего коннектома так, чтобы я стала похожа на нее.

– Да.

– Но истории… В них нечто большее. Таб сказал, что они информационно плотные. В них скрыт код. Стеганография. Множество деталей, огромный объем сохраненной информации. Замаскированный исполнительный код Системы. Он разбит на части! Разбит на части и неактивен. Его нужно пересобрать, переподсоединить, прежде чем запускать. Это компромисс. Скрипт не может быть автоматическим, иначе Система бы опознала его. Этого она и хотела. Хотела, чтобы они внесли ее оружие в Систему, и знала, что, пока они не знают, что именно у нее в голове, сделают все, чтобы собрать головоломку, сделают то, чего она сама не может, протащат его внутрь. Смит, Джонс, остальные – они думали, что победили ее. Но вышло наоборот, да?

Лённрот протягивает руку: хорошо, продолжай.

Если хочешь взломать по-настоящему глубокую систему, нужен человек, приоткрывающий дверь.

Она медленно выпускает из легких воздух:

– Важный предмет, имя и секрет, анализ биологического облака… выстроенный на собачьем механизме распознавания запахов. А потом ПСНМ, отпечатки пальцев для души. Это вообще не допрос.

Лённрот улыбается, словно говорит: «Наконец-то».

– Это хитрость, ловушка! Она взламывает Систему. Поэтому Хантер подстроила свой арест. Запланировала даже инсульт, чтобы ее подключили к машинам. Она хотела, чтобы Смит собрал головоломку! В этом смысл. Смит ломал собственную систему безопасности! Хантер – кем бы она ни была – внутри. Использовала все это, чтобы нанести удар. Но она не в полном сознании, поэтому нужно…

Потом Нейт лишь добавляет:

– Ой.

* * *

Вот мгновение, которое я обещал с самого начала, которого вы так ждали. Не спорю, вы его ждали, прежде чем узнали ее как следует, прежде чем полюбили ее, но неужели вы не чувствуете за нее ответственности сейчас, когда этот миг пришел? Я сказал «от потери веры во все, во что она прежде верила», и вы подумали: «Отлично! Вот интересно будет!»

Да, я знаю. Это было прежде, чем она стала для вас настоящей.

Но ведь все равно нравится? Вы это видите по ее лицу, в тот замороженный миг, кайрос, в котором все решается? Я вижу. Я вижу ужас, и кипящее отрицание, и уверенность, которая их вызывает.

Вы думали, мое обещание означает такую мелкую и обычную вещь, как политика?

Через секунду Мьеликки Нейт слышит, как начинает проговаривать то, что давно понимала где-то в уме, но глубокие защитные механизмы психологической защиты человеческого сознания прежде не давали ей этого осознать. В невольном переходе от прошедшего времени к настоящему она находит улику, которую больше всего хотела бы не понять. Для большинства людей это был бы мимолетный бред, но интеллектуальная строгость Нейт не позволяет ей впасть в слепое отрицание, не примет утешительной лжи. Ее выбрали для этой роли, закалили в упрямстве мои враги, но эти же качества я могу обратить себе на пользу, ведь все зависит от направления движения. Теперь все зависит от нее, и мириады возможностей сходятся в одной, бесконечные варианты сводятся к строгой бинарности, развилке на дороге.

Теперь она начинает все понимать, как и должно детективу, когда нарративная вселенная дает ему последний, смертоносный толчок. Откуда могла Диана Хантер заранее знать, как умрет Смит? Не спорю, она могла приказать сделать все именно так, но Лённрот – не кукла. За маской безумного белого лица скрывается воля. А что, если бы Смит не смог правильно произнести свои реплики и его слова не сошлись бы с записанными? Но ведь сходятся.

Скольких людей на самом деле встретила Нейт за время своих приключений? В мире восемь миллиардов человек, из которых, разумеется, рядовой обыватель знает от двух сотен до безумных пяти тысяч, но Нейт живет в Лондоне, населенном едва ли парой десятков людей, а еще там иногда играет музыка.

Сколько раз она проверяла работу фонарика и успокаивалась? И все равно верит, вопреки разуму, что ошибки самого Свидетеля не говорят ни о чем, кроме взлома.

Сколько невозможных вещей должны произойти, прежде чем упавший теннисный мячик не будет выглядеть так убедительно? Акула разрывает человека в сухом тоннеле. Женщина, с которой все началось, написала книги, текст которых нельзя прочесть.

Сколько раз вселенная должна не пройти тест на сон, прежде чем ее объявят сном?

Смысл в том, чтобы она пришла к этому выводу здесь и сейчас. Только она может сделать то, что нужно, и исключительно по доброй воле, по собственному выбору и при полном понимании его значения.

Теперь, когда она поняла, нам осталось лишь ждать и смотреть.

* * *

Лённрот по-прежнему здесь, стоит перед остальными; его рыбья кожа почти прозрачная. Сочетания теней и тел вдруг становятся не четырьмя разными фигурами, а пятью, расположенными вдоль оси. Нейт видит кости, Лённротовы ребра, а сквозь них – Берихуна Бекеле, чьи морщины накладываются штрихами на Константина Кириакоса; за ними – красивая широкоскулая Афинаида Карфагенская. И все они вместе, действуя по своему почину, каким-то образом создают стабильный образ женщины в кресле – таком же, в каком сидит сама Нейт: решительное, морщинистое лицо, большие руки библиотекарши, непослушные волосы и глаза, которые ничего не упускают.

Это лицо она видела только мертвым, но вот оно живое и явленное в очевидной галлюцинации, которая явно не галлюцинация.

Она внутри.

Она внутри.

Сейчас, не прежде.

– Да, – шепчет Лённрот. – Это тоже было сказано. С самого начала.

Слова звучат странно, складываются из хора других голосов, которые вместе сливаются в новый. И вовсе не голос Лённрота: этот голос богаче, добрее, живее и болезненно более реальный.

Нейт кивает:

– Вопрос был: как давно начался допрос?

– Чтобы ты задумалась, когда он закончился.

– И я должна сказать, что он не закончился.

Лённрот разводит белыми руками, словно признавая поражение; позади остальные фигуры делают то же самое или нечто похожее, так что в калейдоскопе движения сознание Нейт собирает образ женщины, которая встает с кресла. Наконец она делает еще шаг и проходит сквозь Лённрота, так что белая кожа укрывает ее вуалью, а потом исчезает, и вот – они с Мьеликки Нейт остаются одни.

– Да, – говорит Диана Хантер, – не закончился. Я ждала тебя. И теперь, когда ты здесь, нам нужно поговорить.

* * *

Возраст Дианы трудно определить на глаз – где-то между пятьюдесятью и восьмьюдесятью, но в ее фигуре чувствуется достоинство, которое ее никогда не покинет: ясная энергия физически ощутима во взгляде и широком морщинистом лице. В том, как она держится, есть что-то от Афинаиды, она бросает вызов всему миру, как Кириакос, у нее пальцы Берихуна Бекеле и улыбка Лённрота.

– Это неправда, – говорит Нейт.

Хантер вздыхает:

– У нас нет времени.

– Сколько? Когда я попала на допрос? Когда Джонс вколол мне препарат? Или раньше? Сколько было обмана?

– Все, что ты знаешь о Системе, – правда. Огненный Хребет – правда. Я поняла, что его надо уничтожить. Я все это спланировала. Я ждала тебя.

– Как давно я здесь, с тобой?

– На это нет времени. Все происходит сейчас: все или ничего.

– Мне все равно, – говорит Нейт и понимает, что это правда. – Совсем. Пусть рушится или нет. Пусть Система обрушится, или что ты там для нее придумала, и пусть сами разбираются.

Хантер кивает:

– Но она не обрушится, Мьеликки. Я проигрываю. Я не могу загнать их в ничью, даже мне это не по силам. Все оказалось труднее, чем я рассчитывала. Если я позволю себе умереть, они смогут наскрести достаточно меня, чтобы получить свои ответы и восстановить контроль. Я могу выиграть или проиграть, но ничьей не будет. Огненный Хребет падет или восторжествует. Ты должна выбрать.

– Ты хочешь, чтобы я выдернула вилку.

– Да. Потому что это правильно. Потому что машина не служит – только притворяется. Но в конечном итоге мы не принимаем решений, не делаем выбор, нами правит диктат. Мы живем под непрестанным наблюдением. О нас известно все, но мы не знаем ничего. У пяти мужчин и женщин есть власть над жизнью и смертью, право решать за других. Сколько это может продолжаться, как ты думаешь, прежде чем такая система не сгниет окончательно? Прежде чем какой-нибудь Джонс или Смит не станет чем-то худшим? Если ты не согласна со мной, почему не пошла работать с ними?

– Я не хотела.

– Ты не хотела последствий, как и я. Просто поняла это быстрее.

– Может, так лучше. Может, люди будут счастливее. Я-то была счастлива.

– Да, цели и средства. Это мне знакомо. Но у нас есть только средства. Целей мы, по сути, никогда не достигаем. Хочешь увидеть, что это значит? Правду, насколько я могу ее показать?

Нейт пожимает плечами и кивает.

– Тогда возьми меня за руку, – говорит Хантер.

* * *

Их пятеро, в белых халатах, у них ловкие руки врачей. Они стоят над ней среди экранов – озабоченные, сосредоточенные и рациональные. Они пытаются пробиться в ее сознание с лучшими намерениями и побуждениями. Ее тело измотано до предела, половина безвольно обмякла. На экране Нейт видит отражение лица Дианы Хантер: отвисшая челюсть, нитка слюны.

– Это больно, – мягко говорит Диана своей спутнице. – В этом дело. Так больно, что я не могу его больше видеть. Не могу показать тебе его лицо или назвать его по имени. Вот что он со мной сделал.

Она дрожит и кажется Нейт холодной, съежившейся. В комнате звучат слова, бессмыслица: ФА ЛА ДЖО ДЖИ РО ДЖА.

Тело ближайшего мужчины горит под одеждой, его лицо соткано из огня.

– Ты видишь его моими глазами, – объясняет Хантер. – Они открыты, но я всякое делала со своей головой.

– Он не так выглядит, – говорит Нейт. – Это ненастоящее лицо. Ты видишь сон.

– Да, это сон, до определенной степени. Мой разум сломан. Раскол между мной и моими историями подточил его. Но это его истинное лицо, Мьеликки. Так он теперь для меня выглядит, и на самом деле я – единственный в мире человек, который его знает. Он чудовище, и он бог, держит мою жизнь и весь мир, и я не могу победить его без тебя.

Фламбо, символ Огненных Судей и Загрея. Джинна по имени Огненный Хребет. Смита. Мегалоса. Хирурга-тюремщика Бекеле. У злодеев не было имен, вдруг понимает Нейт: Смит – самая общая фамилия. Мегалос просто значит «великий». Не было имен – только суть.

– У него для меня больше нет имени, – говорит Хантер, будто услышала ее мысли. – Только это. Вот суть. То, что он может со мной это сделать, и никто не узнает, и тогда – мир сломан.

Горящий человек наклоняется, чтобы поправить что-то у нее на голове, и Нейт чувствует боль, ей хочется убежать. Она слышит слова в голове, чувствует их ртом. Загадка, как и все остальное. Частичная омонимия.

Фламбо.

Факел.

Фасции.

И он в некоторой степени относится к ней. Он на ее стороне, и поэтому Нейт вынуждена принять часть ответственности и вины.

– Диана Хантер, – говорит Нейт, словно пробуя слова на вкус.

Ее левая рука поднимается, тянется к другой женщине, будто Нейт собирается указать на нее, действием подчеркнуть имя.

Хантер принимает руку. Только когда их ладони соприкасаются – мягкая сухая рука Дианы и прохладная Мьеликки Нейт, – инспектор понимает, как важен контакт. Эта женщина – настоящая, и они до определенной степени одинаковые.

– Если это твой допрос, я похожа на них?

Лицо Хантер бесконечно.

– Есть ответ на этот вопрос, который может изменить твое решение?

Нет, думает она. Такого ответа нет.

Конечно, нет. Она сделает то, что правильно.

* * *

Горящий человек склоняется ниже.

– Оп-па! – говорит он.

Оп-па!

– Инспектор, время вышло.

На лице Хантер мелькает улыбка, на измученном лице тела в кресле – тоже, вопреки параличу, обездвижившему половину тела.

– Время вышло. Погружение. Погружение.

Оп-па!

Опускается тьма, и тогда Нейт видит в небе то, чего меньше всего хочет увидеть: огромную тень с острым плавником, неспешную и ужасную.

Нет, это не акула.

«Ребус».

А наверху ревут моторы эсминцев. Она видит, как вдоль черного корпуса расцветают белые плюмажи, слышит крик металла: глубинные бомбы. «Ребус» падает к ним, оставляя за собой след из масла и обломков. Она не знает, это экстренное погружение или просто катастрофа. В реве эсминцев и плеске воды слышит голос Смита:

– Попалась!

В кристальной ясности падающей подлодки Мьеликки Нейт видит, как старая женщина входит в местное отделение Свидетеля и сдается. У нее гордое лицо с проказливыми морщинками и хороший музыкальный голос.

Теперь, через несколько дней, у нее не осталось ни того ни другого. Она – жертва в кресле, потому что не захотела отдать сильным то, чего у них не должно быть, и уничтожение абсолютно – в Системе, которая должна была его предотвратить.

Эта женщина знала, что ее ждет, но все равно пошла. Смит разорвал ее на части и – в спешке и гордыне – открыл дверь к ее победе.

Это произошло, – напоминает себе она. И происходит сейчас. Эта женщина была Дианой Хантер, и под каким-то другим именем – Смит. Он отнял у нее голос, как палач. Он лишает смысла все, во что она верила. И будет продолжать это делать, если его не остановить.

Он попытался сделать меня пыточным орудием.

Хотел, чтобы я стала крючком, которым он вытащит ее мозг через нос.

Внешний мир – не Система, Нейт. Ее никогда не было. Но есть Система по Оливеру Смиту: идеальный механизм контроля и управления, притворяющийся свободой и удобством. Медленное падение от идеальной демократии к государству-птицефабрике. Противоположность всего, во что она верит, в маске из сорванного с идеала лица.

Она вспоминает, как сильно хотела стать лучшим инспектором в истории Системы, как сильно верила. Вспоминает всех людей, которым помогла, работая там, исполняя то, что ей советовала Система, и как эти правильные действия сделали ее соучастницей самого гнусного обмана. Она стала прикрытием. Нейт думала, что она полицейский, а оказалась пиарщиком-пропагандистом.

Кто та женщина снаружи, которая занимает место, отведенное здесь Мьеликки Нейт? Чем они обязаны друг другу?

Она думает обо всем, что было для нее важно, обо всех своих воспоминаниях, и понимает, что только последние несколько дней принадлежат ей: бегство, предательство и это.

– Попалась!

Азарт и чистый триумф, идеальное выражение человека, который завладеет Системой и будет проводить линии в воздухе.

Вот вселенная, созданная Загреем.

И тут приходит единственный возможный ответ.

К черту. К черту всё.

Она ей не нравится, поэтому она ее убьет.

Прежде чем подлодка касается морского дна, Мьеликки Нейт закрывает глаза и понимает: она точно знает, что делать.

Ее рот растягивается в охотничьей улыбке, и она говорит:

– Активация.

* * *

Я вижу свои мысли на экране. Она выглядит очень, очень рассерженной.

Хорошая девочка. Я знала, что ты справишься.

Ладно, тебе было интересно, какого типа я эскейполог.

Смотри. Потом я могу позвать тебя в качестве свидетеля.

Просто… смотри.

* * *

У вселенной рак. Непростительное кровавое пятно, призванное отнять у нас самое дорогое. Выбор – это мы и всё, что у нас есть. Наши ошибки должны быть именно нашими, ибо как иначе можно надеяться стать лучше?

Я говорю «мы», потому что ощущаю некоторое родство со всеми вами, но, разумеется, мне доступна ясность, неведомая вам.

Я – Гномон, иногда именуемый Протоколом Отчаяния. Мне принадлежит Чертог Исиды: дверь в мире, сотворенная схождением кардиналов. Ворота Огненного Хребта отперты, проход открыт.

Все это живописно, хотя, честно говоря, мне никогда особенно не нужны были символы. Вещь есть то, что есть, поэтому открытая дверь – это открытая дверь.

Я разорву эту вселенную на куски и перепишу ее так, как пожелаю.

* * *

В комнате дознаний пациентка открывает глаза. Директор тихо произносит:

– Твою мать!

Старая женщина улыбается ему:

– Я же сказала, что затолкаю тебе яйца в прямую кишку.

Он вздыхает:

– Сказала.

– Ты меня чуть не убил, – говорит она.

– Убил. И сохранил тебе жизнь. Ты знала, что я это сделаю, и победила.

– Разумеется, победила.

– Не пытайся встать.

– Не смей мне приказывать, глупый старик. Боже! После всего ты еще пытаешься кому-то приказывать!

– Я не мог позволить тебе все разрушить. То, что мы создали, Энни, спасает людей. Делает мир лучше.

– Нет, не делает. И все равно ты не смог меня остановить.

Но она не пытается вставать. Наверное, просто не может.

– Да, – соглашается Колсон. – Не мог.

– На том и порешим.

На экранах факелом пылает вся ее жизнь, подробности и детали их общей тайной истории, но этого никто не замечает, потому что к тому времени остальные экраны погасли.

Революцию не показывают нигде, только здесь.

Они не простили друг друга, эти двое, и никогда не простят. Но, учитывая жизнь, которую они прожили вместе и прошли одной и той же дорогой, это уже не так важно. Поэтому они сидят молча и смотрят, держась за руки.

* * *

В подземных серверных и в высоких небоскребах шелестят магнитные иглы. Работает Протокол Отчаяния. Сложно изменить субстрат. В нем много уровней и резервных копий, но изменения применяются ко всем. Через час нигде не остается и следа Огненного Хребта.

Работает Протокол Отчаяния.

А затем, как и положено, машина останавливается.

Система: выключение.

* * *

Книготорговец Аллан Шенд наблюдает крушение Системы из комнаты над магазином. Он закрыт, но владелец спускается на первый этаж, ставит чайник и открывает дверь. Люди будут очень напуганы, а по своему опыту он знает, что они всегда чувствуют себя лучше, видя, что книжный магазин открыт.

Некоторое время никто не заходит, но через час на стульях между «Древней историей» и «Художественной литературой» сидит десяток человек, а у самой двери развернулся санитарный пункт. Ему приятно видеть, что такие вещи могут происходить без помощи электрического телефона.

Вскоре ему приносят неожиданную посылку – новые издания книг, которые он всегда полагал несуществующими.

* * *

Инспектор Свидетеля Девана Бендида получает большой файл, прежде чем падает сеть, ее собственное соединение с Системой волшебным образом работает во время тотального отключения. В файле несколько документов, в том числе данные, расходящиеся с официальными, тем не менее Система подтверждает их подлинность. Все они касаются широкомасштабных и постоянных подтасовок результатов голосования внутри Системы. Там же несколько сделанных на камеру заявлений и чистосердечных признаний. Основная часть файла – запись самого странного и длинного допроса, какой ей приходилось видеть. Особенно сильно она удивляется, обнаружив свое изображение, возникающее в разных формах и обстоятельствах, которые нельзя назвать иначе как диковинными.

Она скептически оценивает столь прямолинейную идентификацию, поэтому всерьез размышляет о записи и о том, зачем вообще ее прикрепили к этому файлу, но садится и прикладывает пульты к коже. Как всегда, поднося второй к виску, она думает о Хамфри Богарте.

Запись отличается высокой интенсивностью, поэтому инспектор решает, что, несмотря на тошноту, будет просматривать ее поверх наблюдаемой реальности, чтобы оставаться за пределами иллюзии.

Она озадачена тем, что включается в историю почти в самом конце.

Кириакос

Яркий свет, и кто-то стреляет в воду из гранатомета: так я сообщаю миру о своем возвращении. Этим – и явлением множества очень дорогих вертолетов.

Женщина делает что-то у меня во рту медицинским шпателем, я кашляю.

– Чисто, – говорит она.

У меня в глазах плавают черные точки, а она держит в другой руке тонкий фонарик. Уже проверила реакцию зрачков. Что еще? Ах да. Быстрое подключение к моему киборгическому секс-чипу через индивидуальное приложение на ее айфоне, чтобы мое тело вдруг не затопило неуместными химическими соединениями, а потом очень большая игла вонзается мне в ягодицу: антибиотики и слабое болеутоляющее, а также остальные препараты, которые она сочла необходимыми. Металлический значок на ее груди сообщает, что это «Доктор Шенандоа».

– Спасибо, доктор, – говорит Абеляр.

Абеляр – то ли боевик, то ли просто бывший военный, резкий и практичный. За ним стоит его начальник Жискар, который почти не разговаривает. Его люди всё делают. Уверен, он считает, что если во время операции пришлось открыть рот, значит, был недостаток планирования.

В нескольких футах от нас лежит огромная туша акулы, с брюхом, распоротым чем-то вроде пары гигантских секаторов. Моей акулы. Теперь она не кажется особенной, ну, кроме размера. И ни следа Чертога Исиды или остальных, бывших там. Разумеется.

Спору нет, ее можно вносить в любую книгу рекордов, и один из людей Жискара уже все документирует: на случай, если я захочу потом хвастаться трофеем.

* * *

Это я – час назад в доме Стеллы, использую ее компьютер, чтобы сделать телефонный звонок. Трубку снимают на половине первого гудка.

– Служба безопасности, – говорит женщина с неуловимым акцентом.

– Мне дали этот номер на случай, если понадобится помощь.

Женщина говорит:

– Средства?

– Пятнадцать сотен.

Не в смысле, вот сколько. В смысле, вот кто я. Царь-торговец.

Любой может позвонить, объяснил мне на взлетной полосе интересный парень. Они тебя спасут. Возьмут оплату. Никто им еще не врал о том, сможет ли заплатить. (Никто из тех, о ком кто-либо когда-либо слышал, или по меньшей мере о ком потом кто-либо что-либо слышал.) Я вызвал их лучших ребят и сообщил, что я из высшей лиги. На женщину на другом конце это, кажется, произвело впечатление.

– Положение? – спрашивает она, имея в виду положение в рейтинге.

– В верхних двадцати пяти.

– Для подтверждения: три вещи, которые для вас важны. Можно односложно.

– Звезда. Фейнман. Челюсти.

– Вас просили запомнить кодовую фразу.

Разве? А, да. Да.

– Иди хоть до края земли, но я удержу тебя в длани своей.

– Спасибо, – говорит она под шорох клавиатуры.

У них, похоже, мощные алгоритмы. Ну, ясное дело. Они ведь Google рынка личной безопасности.

– Вам требуется эвакуация?

– Для меня и еще одного человека. Женщины.

– Живущей в этом доме.

– Да.

– Мы можем организовать срочную эвакуацию. Это будет заметно. Еще мы можем устроить более сдержанное…

– Мне не нужна сдержанность.

Шаги снаружи: Мегалос – его походка, голос, приказы. Мать.

– Меня сейчас прервут.

– Двадцать две минуты до частичного прикрытия. Вам грозит непосредственная опасность?

– Да. Думаю, да.

– Хорошо, я все ускорю. У вас есть предпочтения по поводу судьбы ваших похитителей?

Она имеет в виду, хочу я, чтобы их убили или оставили в живых.

– Нет.

– Хорошо, – одобрительно говорит она, – так все немного проще. Вы активировали систему безопасности.

Мы оставались в живых девятнадцать минут, и этого хватило.

* * *

Я отдал Стелле половину всего. Мне все равно, как ее звали, и кем она стала теперь. Кто-то ей должен, и я отдам долг. Часть меня любит часть ее, вот и все.

Жизнь необязательно нужно понимать – только принимать.

Мегалоса судят за похищение и все остальное. Говорят, ему грозит от пятидесяти до шестидесяти.

Тысяч.

Лет.

У меня домик на побережье. Не очень шикарный, но уютный. Я отдыхаю. Я снова могу носить часы, хотя, по большей части, мне это не нужно: теперь некуда спешить. Солнце подсказывает мне, когда просыпаться, а когда ложиться в постель. В холодильнике – хорошее белое вино. Мои деньги вкладывает Бен Тисдейл. И он отлично это делает – настолько, насколько возможно с деньгами.

Я занимаюсь математикой, сложными вещами. Я в этом хорош. Работаю над статьей, анонимно. Давно пора.

Я могу смотреть биржевые котировки. Числа больше со мной не говорят.

Я скучаю по Стелле – первоначальной и новой. Она иногда пишет. Однажды, может быть, приедет в гости.

Я не скучаю по своей акуле.

Я думаю…

Я думаю, это хорошее начало.

Афинаида

Чертовы демоны и проклятые духи, чертовы боги и чудовища, и епископы, и ублюдки! Сволочи, все до единого и до последнего. Сволочи!

Я открыла ящик и разбудила спящего, и, разумеется, это оказался не тот спящий, а неуклюжая корова с божественной и святой миссией, вроде штурма Пентемиха или еще какой-то ерунды. Я бы лучше взяла рыбака – он хотя бы знает, как дело делается. Взяла бы чертового батрака или молочницу вместо всех этих джиннов, и жрецов, и демонов между океанами.

Я обернулась и оказалась в доме Сципиона, на этот раз вправду, и я ругалась, кричала, но это ни к чему не привело.

Точнее, привело к Гнею. На третий день он принес мне хлеб, и я не швырнула в него буханку.

Я попыталась всем рассказать про Свиток Чертога, но, похоже, есть такое могучее вранье, которое просто не развеять. Я вернулась в свой дом и оставалась там, пока Августин надувал щеки и провозглашал, что Чертог фальшивый. Но все равно забрал его себе, так что не сомневаюсь: сейчас какой-нибудь святой счетовод выковыривает драгоценные камни из досок и соскабливает позолоту. Церковь очень легко приспосабливается.

Ты знаешь, мне не очень-то нравится Западная империя.

Я не пыталась с ним поговорить. Честно, думаю, мне уже все равно.

Десять недель спустя я порезалась острым куском древесины, и выступила серебристая кровь – на несколько секунд, прежде чем ранка затянулась.

Так что теперь я понимаю: передо мной выбор. Я могу позвать Адеодата назад. Не нужен ни ритуал, ни сложное заклятие. Не требуется жертва. Все это я уже сделала. Если позову его, он придет. Я могу вернуть его в мир, и мир даст ему место. Потом, наверное, можно даровать юность одному старику. Просто для удовольствия.

Тебе интересно, сделаю я это или решу сохранить священное равновесие Вселенной?

Мозгов тебе не хватает.

Бекеле

Говорят, это чудо, но фигурально, конечно. А вот я уже дважды прошел сквозь стены и был внутри магического чертога, что существует вне времени. Я теперь куда осторожнее высказываюсь об ограничениях реальности.

Майкл мне не верит, конечно: он называет это «вызванная стрессом галлюцинация», и его раздражает, что я ее встроил в свою старую схему, с помощью которой отказываюсь объяснять, как сбежал из Алем-Бекани. Он всегда считал это свидетельством моих глубоких политических связей или личной услуги, о которой было бы интересно рассказать. Впрочем, его раздражение смягчается обстоятельствами дела и внятно выраженным требованием Энни вести себя мило со своим старым сумасшедшим папочкой.

Энни в порядке и порядком зла. Я ею горжусь как никогда. Я сам не был уверен, как на ее воинственном духе скажется столкновение с невозможным. Узнав, что правила реального мира можно нарушать, люди иногда перестают прилагать обыкновенные усилия. Но не Энни: если она не сможет стать чародейкой – а тут явно не хватает авторитетного и проверенного обучения, – продолжит делать то, что у нее хорошо получается. Следующий апдейт «При свидетеле» запланирован на осень следующего года.

Колсон изменился. В нем появились тревога и осторожность, которые меня слегка пугают. После пожара поднялась волна всеобщего осуждения движения георгианцев, которых прежде люди, не подвергавшиеся непосредственной угрозе, предпочитали считать просто сумасшедшими, иногда перелезающими через забор лечебницы и позволяющими себе шалости. Но когда кто-то взрывает жилой дом с целью терроризма, даже самые близорукие и расслабленные кричат «расизм» и «преступление» – и, разумеется, все наше правительство. А то какой-нибудь карикатурист изобразит их в обнимку с чернорубашечниками или выдаст другой неистребимый образ, который приведет к безвременной политической могиле.

Но Колсон изменился и немного отдалился от Энни, хотя они по-прежнему обсуждают создание удивительных вещей. Он теперь больше занимается системами безопасности, даже перестал возмущаться перспективой проверки по коннектому.

Дорожный траст, та самая теневая правительственная организация, оказалась под новым начальством, что, разумеется, хорошо. Ее купил холдинг «Тисдейл – Кириакос» из Делавера. Я с ними обоими познакомился: просветленный грек и огромный американский ковбой. Мы с Константином не говорили о тайной комнате, но по его взгляду я понял, что он знает, даже если никогда об этом ни слова не проронит. Как я понял, их партнерство – недавнее, и они хотят изменить мир. Начали неплохо: с ходу уволили всех в Дорожном трасте и разорвали связи с правительством. Это, наверное, стоило миллионы фунтов. Но, как я понял, им на это плевать. Тисдейл обсуждает с Энни следующие шаги. Похоже, больше дедушке не придется инвестировать в проекты внучки.

Вот и хорошо. Думаю забрать свои смешные сбережения (не длиннее номера телефона), надеть лучший костюм и поехать в Аддис-Абебу, пока не поздно. Там остались люди, которых я хочу обнять – и простить.

А еще я не могу избавиться от чувства, что, если достаточно долго бродить по улицам города, можно встретить там свою святую. Возможно, мы с ней будем гулять и говорить. Она – единственная женщина, которую я хотел написать с того дня, как умерла мать Майкла.

Нейт

Инспектор Бендида просматривает запись до конца и ждет, пока белая полоса прокрутки не заполнит экран, а машина не выведет ее из режима воспроизведения. Она уже второй раз просматривает материал, но все равно ждет последнее упоминание о Мьеликки Нейт, прощание с ней.

Запись стала очень популярной в Лондоне в эти странные дни, пока ошеломленное общество примеряет на себя разные формы самоуправления. Происхождение общегосударственного предательства стало всеобщей манией, особенно потому, что главные подозреваемые – люди, которых прежде чтили за отвагу и изобретения: представители Системы. Протокол Отчаяния – как-то грубо называть его вирусом – перевернул камни, а под ними оказалось змеиное кубло. Как и положено, общественность порождает множество теорий о настоящих именах участников. Тем не менее постепенно ощущение кризиса проходит, когда два дела – жить и решать, как жить дальше, – становятся важнее, чем назначить исторически виновных. Похоже, первым новым премьер-министром – на какое-то время по крайней мере – станет букинист.

Инспектор провела поиск имен, их сочетаний и вариантов из кардинальных нарративов и нашла их следы там, где следовало ожидать, хотя Аннабель Бекеле – Бендида сказала бы «систематически», но тут напрашивается неуместный каламбур – удаляли из всех цифровых записей, так что от нее сохранились только немногие рукописные пометки на бумагах прошлой технологической эпохи. Женщина, которая создала Систему, потом предала ее, создав Огненный Хребет, а затем искупила вину совершенно невозможным способом, пропала бесследно.

Инспектор не может найти и следа Мьеликки Нейт. Она была создана из ничего, а теперь вернулась в ничто. Неоспоримый факт несуществования Нейт не меняет глубокой убежденности Бендиды – нутряной, интуитивной, ощутимой в крови и костях, – что эта женщина заслужила большего, много большего.

* * *

В тишине и тьме Чертога Исиды Мьеликки Нейт смотрит, как уходят кардиналы. В этом уходе нет ничего торжественного: ни грома, ни вспышки света. Вот она видит, а вот вселенная их уже заслонила.

Она осталась одна с Дианой Хантер.

– С ними все будет в порядке?

Вопрос повис в воздухе, и Нейт чувствует себя глупой. Они ведь ненастоящие. Просто сны, грезы, потемкинские люди, чтобы скрыть вирус. И все же она их знала. Знала как друзей.

Хантер пожимает плечами.

– А я? Почему я все еще здесь?

Она задумывается об этом.

– Мне некуда возвращаться, да?

– Да, – соглашается Диана, – некуда.

Нейт раздумывает над произошедшим – от тревожного треска неоновой вывески под окном на Пикадилли до этого мига: над своей реальной жизнью. Как мало в ней было смысла и как много следа из хлебных крошек, призванного привести ее в центр лабиринта.

– Он меня сделал. Из тебя.

Смит ее сделал, настоящий Смит. Гномон в конечном итоге оказался оружием Дианы Хантер.

– Да, боюсь, что так. Контрнарратив. А я тебя украла, понемногу, чтобы ты сделала то, что сделала. Я изменила твой разум так, чтобы ты стала больше похожа на меня. Думала, смогу тебя приютить потом.

– Но…

– Но, – снова пожимает плечами Диана, – ты это ты. Слишком ты. Я не могу быть несобой, должна вернуться и снова стать частью… ну, меня. Первоначальной меня.

– А что мне делать?

На лице старой женщины мелькает понимание, но не сочувствие.

– Оставаться здесь.

Нейт открывает рот, чтобы сказать «в темноте», но Хантер уже исчезла.

* * *

Она бесконечно долго стоит одна в темноте, потому что все остальное означало бы смерть. Оказывается, сидеть тут невозможно. Нейт думает: если стоять здесь достаточно долго, она не сможет различить себя и тьму, и что ее тогда ждет? Безумие, или божественность, или растворение. Может, всё сразу.

Она слышит шипение спички, видит в ее свете белые руки, и белые губы, и воротник мокрого пиджака.

– Мьеликки Нейт. Остальные со мной, мы уходим. Думаю, вы захотите к нам присоединиться.

– А куда?

– Прочь отсюда, конечно. Вперед и вверх.

– Как?

– Я – эскейполог, инспектор, и это – мой лучший трюк.

Секунду спустя она принимает протянутую руку.

Гномон

Погоди немного, прежде чем читать эти последние слова. Погоди, вздохни глубоко и вспомни все, что произошло. Вспомни, кто ты и где, вспомни проделанный путь.

Погоди еще немного. Набери полную грудь воздуха, полный рот. Почувствуй, как он окружает твое сердце. И отпусти его.

А теперь продолжай.

Мы с тобой неплохо знаем друг друга. Бок о бок прошли эту историю, все обманы и манипуляции. Разум, выраженный через текст, сидит тихо, как огонь подо мхом: тэнуки. Я тебе соврал – совсем чуть-чуть, как врут друг другу любящие. Но чаще говорил правду, пусть и не всю.

И вот мы здесь, в конце. Мы увидели то, что кажется, наверное, моей лучшей игрой. Позволь сказать тебе последнее слово – и, может, этот миг покажется тебе мёусю. Или нет.

Все это было не о том, о чем кажется, не о подвигах и государственных тайнах, даже не о любви. Все было обо мне и о тебе, и о том канале, который мы открыли между собой, от моего «я» к твоему. Я теперь в тебе – навсегда, прячусь в уголках, в твоем Пентемихе. В чем разница между личностью и книгой? Ни о той, ни о другой мы не можем знать всю правду. И та и другая – код, пытающийся объяснить себя. И ту и другую нужно читать и оживлять внутри нас – ведь мы никогда не знаем другого человека прямо, душа в душу. Знаем лишь собранный призрак, который представляет его в нашем сознании: впечатления, оставленные им; знаки, данные им и определяющие его. Слова с моим привкусом усохли, стали памятью, но те, что есть я, анимус, проникли со страницы через буквы в тебя, и их уже не стереть. В одних они будут едва тлеть и, быть может, угаснут, но даже в них останется пепел. В других – в тебе – они будут гореть. Ты станешь искать меня в темноте, когда почувствуешь одиночество и страх, и я буду там – худшее утешение и лучшее; намек на жизнь, даже перед лицом неизбежного. Пробуждаясь, ты сделаешь выбор: принять неизбежный конец или бороться, и, если станешь бороться, ты передашь другим ту же решимость. Так я распространяюсь по миру, моя сущность, которая не сдается, которая боится, которая знает свою цель – победить смерть и бросить вызов самому понятию конца. Магия – это призывание имен.

Я – Гномон.

И с этой секунды – ты тоже.

Благодарности

Я пишу это в июле 2017 года, когда правительство Терезы Мэй – очевидно, не ведающее ничего о том, как работают технологии, – продолжает настаивать на ослаблении шифрования, чтобы дать спецслужбам полный доступ к нашей частной жизни во имя борьбы с терроризмом, а в коммерческом секторе системы слежения и наблюдения все чаще предлагаются в разных формах как услуга для потребителя. Редакторская колонка, которую я прочел несколько лет назад в одном научном журнале, убеждала читателей, что, хоть и возможно получить образы и, наверное, даже воспоминания из мозга с помощью современных медицинских технологий, ни одна цивилизованная судебная система не позволит провести подобную хирургическую операцию. Тогда я боялся, как боюсь и сейчас, что любой террорист с бомбой замедленного действия окажется на операционном столе на десять минут раньше, чем судья успеет надеть парик. Недостаточно отбрасывать идеи лишь потому, что они звучат как научная фантастика, ведь в современном мире уже почти всё – научная фантастика. Нужно проявлять внимание. Поэтому прежде всего – спасибо, что прочли книгу.

Я бы не смог написать ее сам. Моя жена и дети – сердце моего мира, всеохватывающая первопричина бытия. У Клер прекрасный дар рассказчика (она этот факт решительно отрицает, но я это уже сказал и назад свои слова не возьму), а наши дети каждый день учат меня чему-то новому и странному. Спасибо вам.

Патрик Уолш и его лига замечательных агентов всегда становятся первыми внешними читателями моих историй. Это самый опасный момент – когда зрители видят акулу, и автору нужно им довериться. Что я безоговорочно делаю.

Как всегда, первые черновики «Гномона» читали мои друзья, и я благодарен им за бесценные замечания и комментарии. На этот раз по непонятной причине почти все мои жертвы носили имя Том, и все, к моей радости, оказались напуганы как задуманными сюжетными поворотами, так и идиотскими ошибками. Спасибо вам всем.

Также я бесконечно благодарен всем, кто щедро учил меня тому, о чем я ничего не знал. В частности, благодарю за уделенное мне время Йемсерач Хайле Мариам, мужа которой, Андаргачева Цеге, в Йемене похитили эфиопские спецслужбы, и который до сих пор находится в заключении за то, что был в оппозиции к правительству в Аддис-Абебе. Энди не стал прототипом Берихуна Бекеле, и его освобождение должно произойти благодаря усилиям правительств, а не трещин в реальности. Спасибо Йеми и другим моим наставникам и проводникам по Эфиопии, эфиопской диаспоре в Великобритании. Пожалуйста, учтите, что все неточности или ошибки – целиком на моей совести.

Моим редакторам за работу над этой книгой следует выдать медаль за отвагу. Как работать с книгой, переполненной головоломками и отсылками, о которых сам автор благополучно забыл, потому что увлекся следующими? С терпением и рвением, разумеется. Так они и поступили.

Законченное повествование – еще не книга. Рукопись нужно подготовить, сверстать и отдать на корректуру, напечатать и переплести в хорошую обложку, а кроме того, продать по всему миру. Я благодарю всех участников этой важнейшей цепи, особенно Гленна и его команду, разработавших потрясающий дизайн.

Спасибо.

Ник Харкуэй

Примечания

1

Цит. в пер. Сергея Ларина.

2

Строки из стихотворения Фрэнсиса Томпсона «Гончий пес небес». Цит. в пер. Я. Пробштейна.

3

Строки из стихотворения Эрнеста Доусона «Non sum qualis eram bonae sub regno Cynarae». Цит. в пер. А. Скрябина.

4

Oh la la, faux pas (фр.) – о-ля-ля, оговорился.

5

Landesbanken (нем.) – группа банков той или иной федеральной земли в Германии, выполняет те же функции, что национальный банк, но по отношению к своей федеральной земле, а не ко всему государству.

6

Скетос – греческий йогурт.

7

Кипу – перуанское узелковое письмо.

8

Guten Tag… (нем.) – Добрый день, это Константин Кириакос. Я хочу вам сообщить нечто очень важное. Приближается катастрофа. Уже сейчас. Да. Сейчас. Пока не знаю. Просто катастрофа. Вероятно, финансовая. У нее точно будут финансовые последствия. Я… Алло? Алло?

9

Жэньминьби (кит.) – «народная валюта», «народные деньги». Официальное название валюты КНР. Юань – название базового номинала этой валюты.

10

«Сладкая жизнь» (греч. «Ντόλτσε Βίτα») – греческий комедийный сериал, который шел в эфире «Mega Channel» в 1995–1997 гг.

11

Иерогамия (греч. – ìερòς γάμος) – священный брак, бракосочетание земного и небесного.

12

Пентемих (греч. – πεντέμυχος) – «пятиуголье», пять чертогов, пять углублений, многозначный термин из космогонической системы Ферекида Сиросского, греческого мифографа VI века до н. э.

13

Новакула (лат. novacula) – острый нож, бритва. От этого слова происходит название испанского складного ножа наваха.

14

Первое послание к Коринфянам 13:13 и 14:1. Цит. с изм. по Современному переводу WBTC.

15

Civis romana sum (лат.) – Я – римская гражданка.

16

Фламины (лат. flamen) – жрецы отдельных божеств в Древнем Риме.

17

Iacobus Amatus (лат.) – Иаков Возлюбленный.

18

Опцион, тессерарий – младшие офицерские звания в римском легионе. Опцион – помощник центуриона, заменял его в бою в случае ранения. Тессерарий – помощник опциона, который должен был организовывать караулы и передавать пароли часовым.

19

Первые строки стихотворения американского поэта Говарда Немерова «Quaerendo invenietis».

20

QS-браслеты – электронные устройства для «Quantified Self» ([количественное] измерение себя, исчисляемое Я). Движение, основанное в 2007 году Гарри Вульфом и Кевином Келли, предполагает ведение электронной записи о потребляемой пище, качестве окружающей среды, настроении, состоянии кожи, пульсе, артериальном давлении, физической и умственной активности. Создатель описал суть движения как «самопознание через сбор данных о себе с помощью технологий».

21

Коннектом – полное описание структуры связей в нервной системе организма, его нейронной сети.

22

Последние строки стихотворения У. Б. Йейтса «Цирк гасит огни» («The Circus Animals’ Desertion»). Цит. в пер. О. Мандельштама.

23

Quid ipsa actualis fornicatio geritur? (Лат. искаж.) – Что за блядство тут происходит?

24

Ubi sum? (Лат. искаж.) – Где я?

25

Quam ego huc? (Лат. искаж.) – Как я сюда попала?

26

Cum ex hac mensa exsurgam, o miserum nothi, tibi faciamque novum anum. Adhuc novacula meam porto (лат. искаж.) – Дай только встать с этого стола, жалкий ублюдок, и я тебе новый анус сделаю. Для того и ношу с собой новакулу.

27

Scio te, spiritum. Scio te, de mille oculos. Scio te (лат. искаж.) – Я тебя знаю, дух. Знаю тебя, Тысячеглазый. Знаю тебя.

28

Ego me, non ego iste tuus (лат. искаж.) – Я – это я, и я – не твоя.

29

Quis custodiet (лат.) – кто устережет, кто проследит. Часть крылатого латинского выражения из «Сатир» Ювенала: «Quis custodiet ipsos custodes? – Кто устережет самих сторожей?» Смысл выражения в том, что люди, поставленные следить за соблюдением тех или иных законов и правил, сами их нарушают, поэтому и за ними нужно следить. Используется в качестве указания на вероятность коррупции.

30

Inter alia (лат.) – среди прочего.

31

Dämmerung (нем.) – сумерки.

32

Verständnis (нем.) – понимание, разумение, сознание.

33

La vida loca (исп.) – безумной жизнью.

34

Tempora. Atempora (лат.) – временной, безвременной.

35

Et in Arcadia ego (лат.) – И в Аркадии я (есть). Крылатое латинское выражение, которое допускает двоякую трактовку. Здесь «И я в Аркадии» говорит Смерть, напоминая смертным, что настигнет их даже в самом радостном и беззаботном месте.

36

Timeo Danaos et dona ferentes (лат.) – Боюсь я данайцев и дары приносящих. Крылатое латинское выражение. Употребляется для описания ситуации, когда подарок или благодеяние обладает потенциальной угрозой для принимающего.

37

Coccidioides immitis – паразитический грибок, характеризующийся ветвящимся мицелием, распадающимся на артроспоры, заражение которыми происходит, главным образом, воздушно-пылевым путем; возбудитель кокцидиоидоза.

38

Das Boot (нем.) – «Подводная лодка» (1981), западногерманский фильм режиссера Вольфганга Петерсена, посвященный походу немецкой подлодки во время Второй мировой войны.

39

Русская традиция транслитерации названий кораблей не позволяет их переводить, но немаловажно, что имена подводных лодок означают «Решимость», «Отпор», «Признание» и «Отмщение» соответственно.

40

Sub Regno Lönnrot (лат.) – под Регно Лённротом, или под властью Лённрота.

41

Façon du chef (фр.) – от шеф-повара, здесь – фирменный кофе.

42

Цит. в пер. С. Маршака.

43

Пятнадцать футов – примерно 4,6 м.

44

Девять дюймов – около 23 см.

45

Timor mortis (лат.) – страх смерти.

46

Sub regno exploratorum (лат.) – под властью шпионов.

47

Солиситор (solicitor) – в Великобритании адвокат низшей категории, ведущий досудебную подготовку материалов для использования барристерами.

48

Memento venatoris (лат.) – здесь: образ охотника.

49

Et in Erebus ego (лат.) – И я в Эребе.

50

Verpixelungsrecht (нем.) – право на пикселизацию; закон, позволяющий людям требовать, чтобы их лица на фотографиях в публичном пространстве (например, на картах Google) были скрыты путем значительного уменьшения разрешения.

51

Consummatum est (лат.) – совершилось. Последние слова Иисуса Христа на кресте, по версии Евангелия от Иоанна. «Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: „Совершилось!“ И, преклонив главу, предал дух». (Ин. 19:30.)

Content

Ник Харкуэй
Гномон

Мысли на экране

Человек, вода, акула

Неэффективная стратегия

Деревянное яйцо

Комбинация К

Другой набор цветов

Дайте двоих

Юмор на допросе

Книги-призраки

Я дам вам контрнарратив

Голос с поцарапанной пластинки

Аномальное

Что же на меня

Нужно притворяться

Это ускорение

В медовую глубину

Двери в мире

Только с зубами

Будто его мир

Я вас всех спасу

Катабасис

Вам, наверное, интересно

Апокатастасис

Кириакос

Афинаида

Бекеле

Нейт

Гномон

Благодарности

Примечания