Элеонора Браун

Мой собственный Париж

A PARIS ALL YOUR OWN:

Bestselling Women Writers on the City of Light by Eleanor Brown

© 2017 by Eleanor Brown. All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form

© Тортунова Е.С., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Вступление. Элеонора Браун

Что особенного в Париже?

Никакой другой город не вызывает столько ассоциаций. Все, что связано с Парижем, кажется более красивым, более элегантным, более… Парижским. Париж – это береты и кафе, романтика и огни на Эйфелевой башне, широкие бульвары и подоконники с цветами, «Отверженные» Гюго, Пикассо и Шанель. Париж – это множество вещей, и все они прекрасны.

Одна из причин, по которым Париж стал одним из самых посещаемых городов мира, – его очарование. В это легко поверить, если вы когда-то пытались увидеть «Мону Лизу» в Лувре летним субботним днем. А в литературе Париж появляется так же часто, как и на открытках. Писатели одержимы Парижем уже очень давно. Про город огней написано бесчисленное количество книг, начиная от «Собора Парижской Богоматери», «Праздника, который всегда с тобой» или «Мадлен» до книг рецептов, включая книгу «Босиком по Парижу» Ины Гартен, которую вы точно не должны воспринимать буквально, и до книг, написанных теми, чьи рассказы включены в этот сборник.

Я, конечно, заметила, что книг про Париж сейчас стало больше, от книги Памелы Друкерман «Французские дети не плюются едой» до блокбастера Полы Маклейн «Парижская жена». Я, конечно же, прочитала их, и они понравились мне, хотя тогда я еще не связывала их в один жанр. Немного позже я начала писать собственную книгу о Париже, и мне стало интересно, откуда у писателей такой неуемный аппетит к этому городу.

Частично этим любопытством управляла моя собственная реакция на город, ведь пока я исследовала материал к книге «Свет Парижа», я провела в нем около шести недель. Теперь я знаю, что есть разница между тем, чтобы провести в городе день-другой, и тем, чтобы немного пожить там. Поэтому я готова признать, что мои восторги нередко были связаны с усталостью от ежедневных дел вроде шопинга и стирки. Но моей основной реакцией было понимание того, что Париж, несмотря на все свои красоты, это всего лишь город – в нем есть приятные и мрачные места, грубые и дружелюбные жители, интересные музеи и туристические ловушки. Мне он показался скорее похожим на другие города, чем отличным от них.

Но если это просто город, то почему мы так им одержимы? Почему мы любим читать и писать истории о Париже?

Озадачившись этим вопросом, я обратилась к семнадцати писательницам из США, Англии и Ирландии и спросила об их поездках в Париж или проживании там. Я хотела узнать истории между строк – я хотела понять, что они на самом деле, честно думали про город огней. И вот – все их честные, смешные, мечтательные и грустные ответы собраны здесь.

Несколько слов о том, чего в этой антологии нет. Я попросила героинь рассказать свои личные истории, так что таких больших тем, как раса, политика или религия, тут нет. Также у меня были и другие ограничения, сузившие выборку – мне нужны были известные писательницы, которые писали книги, в первую очередь, связанные с Парижем. Когда я посмотрела на диаграмму Венна, меня поразило, что в основном это были обычные женщины. Это особенно интересно, учитывая количество историй, включая мою собственную, которые связаны с Парижем 1920-х годов, в котором было множество экспатов и художников совершенно разного происхождения. Как о Париже всегда можно писать еще и еще, так и о людях, которые превратили Париж в место, занимающее наши мысли и сердца, историй можно найти намного больше.

Несмотря на установленные мной ограничения, когда я получала эссе, я удивлялась тому, насколько все они разные. Париж – огромное и сложное место, и у всех нас был абсолютно разный опыт пребывания здесь. У Мишель Гейбл и у меня были трудные времена в Париже, хотя мы обе оглядываемся на те путешествия с любовью, а история Мишель о поездке с семьей заставляет меня улыбаться каждый раз, когда я о ней вспоминаю. Но прочитав истории Мэг Уэйт Клейтон или М. Д. Роуз о том, как лучше всего провести время в Париже, каждый захочет немедленно вернуться (особенно если одна из этих писательниц станет вашим гидом). Если вы хотите немного романтики, сразу переходите к их рассказам – они знают все о городе любви.

Если вы не хотите романтики, Мэгги Шипстед предлагает красивое и забавное размышление об одиночестве в городе для парочек. Изоляция во время путешествия за границу, особенно в стране, на языке которой вы не говорите достаточно бегло, это довольно популярное явление – и это же одна из самых сложных частей путешествия. Но Мэгги видит ценность такого одиночества в том, что оно одновременно сдерживает нас и открывает потаенные уголки нашей души и заставляет нас по-настоящему ощущать и принимать место, в котором мы находимся.

Джули Пауэлл расскажет о том, как еда поможет нам преодолеть ощущение того, что в путешествии вы находитесь не в своей тарелке, как нахождение «своего» ресторана, кафе или бара в незнакомом городе поможет вам почувствовать себя как дома. (Совет: не читайте ее эссе на голодный желудок, а то, когда закончите читать, у вас будет так приятно кружиться голова от описаний еды, что вам захочется немедленно откусить кусочек европейского масла. Не то чтобы я рассказываю о своем опыте, но все же…)

Хотя наши истории абсолютно разные, наши пути все равно неожиданно пересекались. Множество эссе упоминают Тюильри, Люксембургские сады и Лувр. Но гораздо приятнее мне кажутся маленькие совпадения. Не могу сказать, что во время поездки в Париж мне приходилось искать полицейский участок, но и писательница мистических рассказов Кара Блэк, и историческая писательница Лорен Уиллиг делали именно это, хоть и с разными результатами. Кара и британская писательница Рейчел Хор пишут о темной стороне романтической столицы – Кара задается вопросом, где можно найти труп на мощеных улочках, а Рейчел рассказывает о городе во время осады, так как она исследовала оккупацию Парижа нацистами во время Второй мировой войны.

Пока многие из нас и впрямь посещали Лувр, Сьюзан Врилэнд, чьи новеллы исследуют истории, связанные с величайшими произведениями искусства, показывает нам ту сторону музея, которую мы вряд ли когда-то увидим, и одновременно ломает привычный стереотип неприветливого и недружелюбного парижанина.

Стоить заметить, что парижский туристический офис, который недавно запустил кампанию, направленную на повышение лояльности французов по отношению к туристам, может найти вдохновение во множестве эссе из этого сборника. Вдобавок к опыту Сьюзен дружба Дж. Кортни Салливан со своей французской издательницей и ее мужем – это напоминание о том, что все люди, в конце концов, это просто люди, и они могут быть добрыми, веселыми и приветливыми в самых сложных обстоятельствах. Рассказ Дженнифер Скотт о том, как она жила с французской семьей в Париже, заставит вас мечтать о приглашении к ней на ужин, потому что она так многому научилась у этой семьи – элегантности, грации и спокойному образу жизни.

Многие из нас поехали в Париж, чтобы изучить что-то для наших книг, но, как это часто случается в путешествиях, мы получили больше, чем планировали. Пола Маклейн и Тереза Энн Фаулер поехали в Париж для исследований – Пола шла по стопам Эрнеста Хемингуэя и его первой жены Хэдли, а Тереза следовала за Зельдой Фитцджеральд. Пола узнала, что найти прошлое куда сложнее, чем кажется, а Тереза – что даже Париж не спасет нас от самих себя, хотя это отличное место, чтобы все-таки попробовать. Кэти Келли пишет о другом – о книгах, которые заставили ее влюбиться в Париж, и о радости прибытия в город и попадании в самое сердце интриг, очарования и страсти.

В общем, оказывается, что в Париже все-таки есть что-то особенное. Все истории, все ассоциации города могут сослужить вам добрую службу, если вы посмотрите на них с правильной стороны.

История о парижской поездке Дженнифер Коберн с матерью обернулась не тем, что она ожидала. Зато у нее получилось посмотреть на мать с другой стороны. Меган Крейн (известная как автор романтических новелл Кейтилин Крюс) хотела, чтобы Париж решил все ее проблемы, но потом она увидела, что, оказывается, у нее уже есть все, что нужно. Желание Эллен Сассман жить в Париже прятало под собой трещины в браке, но она тоже научилась жить полной и страстной жизнью.

«То, как я провела свое время в Париже, – говорит Пола Маклейн в своем эссе, – несравнимо ни с чьим другим опытом». Для всех нас Париж – разный. Но когда я читаю все эти истории, я чувствую связь с каждым автором. Здесь Париж становится «общим местом» в лучшем его значении – чем-то, что мы все можем разделить друг с другом. И хотя Париж Джули Пауэлл отличается от Парижа Дженнифер Коберн, и отличается от Парижа М.Д. Роуз, и от Мишель Гейбл, я вижу, что все они связаны, вижу кусочки своей истории в их эссе. Я поведала несколько причин, по которым эти эссе связаны восхитительно случайными отголосками, и в этом есть радость Парижа. Когда вы туда поедете, вы будете в Париже Хэмингуэя и в Париже Виктора Гюго, но также вы будете в Париже Эллен Сассман и в Париже Полы Маклейн, но все же это будет и ваш собственный Париж.

Bon voyage.

Как посмотреть на парижанку тринадцатью разными способами? Дж. Кортни Салливан

1987

Как и многие другие вещи, все началось с моей матери.

В нашем массачусетском пригороде, полном ирландских католиков, которые закатывают вечеринки на весь квартал и летом все вместе готовят еду, она верит, что где-то внутри она – француженка. Она собирает кемперский фаянс, носит шелковые шарфы с уверенностью истинной парижанки, а после душа пшикает на собаку Шанелью номер 5.

Она унаследовала эту страсть от своей матери, моей бабушки, которая мне казалась такой же стильной, как, как минимум, Катрин Денев. Она подписана на W, и когда выпусков собрано достаточно, она пакует их и приносит нам. Моя бабушка известна как первый человек в своем районе, который стал заниматься спортивной ходьбой – еще до того, как появилась специальная одежда для спортивной ходьбы. Она это делала в тренче. Она ездит в город делать прически в настоящий салон, где укладка стоит целое состояние, вместо того, чтобы сходить в заведение попроще и поближе к дому. Она тоже верит, что француженки превосходят нас во всем, хоть и не знает ни одной. Ее основные двери в мир – это модные журналы и Джулия Чайлд, которую она с религиозным рвением смотрит по телевизору, впитывая ее мысли про масло и вино, заполняя блокноты ее рецептами. Блокноты мы найдем и сохраним, когда моя бабушка умрет.

1996

В старшей школе на уроке французского мы смотрели трилогию Кесьлевского «Три цвета: Красный, Белый, Синий». Я пересматривала «Перед рассветом» уже примерно девяносто семь раз. Я хочу быть, как Жюльет Бинош, так и Жюли Дельпи в равной мере, хотя они никак не похожи. Они обе – француженки. Красивые без усилий. Сильные, имеющие власть над всем, безупречно одетые даже в самые тяжелые моменты жизни. У меня такое чувство, что, даже если я буду просто на них смотреть, я стану как они – через космос. Мне пятнадцать. Ничто из того, что делает моя мать, не может мне понравиться. Но я понимаю, что в одном она права – француженки отличаются во всем.

Мне нравится язык. Мне нравится моя учительница французского, которая однажды сказала нам: «Радость – это счастье без каких-либо обязательств». Позже, когда я забуду французский почти полностью, я буду помнить только это.

2001

Я объявила, что собираюсь пропустить год в колледже. Я хочу писать и хочу посмотреть мир. Я хочу провести год во Франции, но у меня нет ни внутренних сил, ни уверенности в языке. Мне двадцать лет, и я никогда не была вне США. В качестве вишенки на торте моей наивности я сообщаю, что перееду либо в Лондон, либо в Орландо во Флориде, где пойду работать в Диснейленд в рамках студенческой рабочей программы. Программа предлагает все варианты работы. Некоторые люди даже одеваются в персонажей и выступают в шоу. Я подаю туда заявку, и мне предлагают работу повара. Так что я выбираю Лондон, где я сначала работаю стажером в литературном агентстве, а потом няней для семьи, в которой трое детей – мальчики до двух лет.

Я рассказываю своей подруге из агентства, Керсти, о своей любви к Парижу, о том, как я мечтаю туда попасть. Она отвечает, что знает, что все американцы без ума от Парижа, но для англичан в нем нет такой прелести. Париж нужен для приятных выходных, для девичников – в общем, для таких вещей.

Когда у меня выпадают долгие выходные, я наконец еду туда и живу у подруги, которая там учится. Последний раз мы виделись в нашем колледже не пойми где, там пижамные штаны считались прекрасным нарядом к ужину. Но теперь я вижу, что город повлиял на нее. Она снимает комнату в доме парижского издателя в 16-м округе. Каждый день она пропускает обед, чтобы накопить на клатч Louis Vuitton (впрочем, она признается, что как-то раз, в тоске по дому, она съела биг мак. Когда она рассказывает историю, она не называет Макдоналдс Макдоналдсом. Она называет его, с идеальным французским акцентом, McDo. Каким-то образом даже фастфуд здесь становится элегантнее).

Вот оно. Наконец-то. Париж, о котором женщины моей семьи мечтали всю жизнь. Я первая сюда добралась. Меня фотографируют на фоне Эйфелевой башни, но, к моему удивлению, я особо ничего не чувствую по этому поводу. Я видела слишком много фотографий, представляла его слишком много раз. Даже Брюссель, в который я ездила месяц назад, впечатлил меня сильнее – может, потому, что я ничего не ожидала от Брюсселя.

Мы с подругой пробегаем через Лувр и через Пер-Лашез, как через станцию электрички по дороге на работу. Она отлично меня принимает, но она все это уже видела. Она хочет лишь того, чего хотят все в нашем возрасте и в любом другом городе – тусоваться, напиваться, встречаться с мальчиками. Нужно ли с ней спорить об этом?

Я смотрю на француженок в поезде, в магазинах, в уличных кафе. Все, что я думала об их красоте, об их стиле – все правда. Это тот код, который мне хочется взломать, хотя я даже не разговариваю с настоящими французами, не считая издателя, с которым я здороваюсь, и мальчика из бара, с которым я целуюсь.

На следующий день я сажусь на поезд обратно в Лондон, и мне приходит сообщение: «Я целую тебя, я люблю тебя, я буду помнить тебя всю свою жизнь».

Это смешно. Это чересчур. Карикатура на то, что сказал бы француз. Я сохраняю это сообщение, но потом теряю свой телефон.

2004

После выпуска я переезжаю в Нью-Йорк, чтобы стать писательницей. Моя первая работа – ассистент в бьюти-журнале, и я чувствую себя там как рыба без воды. Но я вижу, что все в этом мире так же превозносят француженок, как и я. Я беру интервью у фотографов и стилистов. Они всегда вдохновляются француженками прошлых лет. Брижит Бардо, Анук Эме.

У меня внушительный студенческий долг, я снимаю комнату и прекрасно понимаю, что я на полном нуле, чтобы снова ехать в Париж в ближайшее время, но я попадаю туда с помощью книг. Книг, которые, правда, мне нравятся, например, «Из Парижа на луну» Адама Гопника. Книг, которые я люблю, например, «Развод по-французски» Дианы Джонсон. Глупых книг о секретах красоты, которые я беру с общей полки на работе, когда все уходят домой. Лучшая среди них – «Француженки не толстеют».

Я не читаю ее как путеводитель, надеясь стать теми, кого вижу на страницах. Я читаю ее так, словно я – Маргарет Мид, наблюдающая за народом Самоа, или пришелец, прибывший на Землю и наблюдающий за происходящим. У меня нет ничего общего с женщинами, описанными в книге, я просто ими восхищена. В офисе я хожу в кроссовках, даже не в балетках… Я действительно ужасно одеваюсь. Хоть я и пишу о макияже целыми днями, я не умею его наносить. По правде говоря, я даже немного потолстела.

2007

Я получаю работу в New York Times. Там я занимаюсь исследованиями для одного колумниста. Я тоже начинаю писать для газеты. По выходным я работаю над своим романом. Инструменты, которыми я пользуюсь всю неделю, проникают в мою прозу. Мне нравится создавать персонажей из ничего, выстраивая эмоции и неизвестное, но я хочу, чтобы детали были верными. Так что, когда я пишу о фермерах, разводящих червей, я общаюсь с ними. То же самое – про любителей кукольных домиков и парамедиков.

Попадание в миры других людей – это абсолютный восторг. Лучшая часть работы.

2010

Выходит моя первая книга – «Начало». Однажды я получаю письмо от издательницы из Парижа по имени Мари. Она хочет знать, может ли ее издательство получить французские права на книгу. Конечно, в такие моменты требуется проконсультироваться с агентом, провести переговоры, но только представьте это: моя книга на французском. Я отвечаю немедля. Конечно, Мари может получить права.

2010

Почти через десять лет после моей первой поездки в Париж я возвращаюсь туда. Мы с моим парнем Кевином следим за домом друзей в Лондоне и на три ночи едем в город Света. На этот раз я стремлюсь к тому, чтобы сделать все правильно. Чтобы увидеть все самое важное.

Моей матери годом раньше тоже удалось побывать в Париже, я попросила у нее совета, и мы в точности скопировали ее маршрут. Она говорила, чтобы мы даже не пытались попробовать успеть все. Наслаждайтесь, двигайтесь в приятном темпе… Но вместо этого мы делаем все наоборот. Как и десять лет назад, когда я впервые увидела Эйфелеву башню, мы понимаем, что в ожидаемом куда меньше радости, чем в неожиданном, например, наш отель в Латинском квартале, оказывается, построен на развалинах аббатства тринадцатого века; вечеринка на заднем дворе школы искусств, где студенты танцуют, поют и показывают свои работы. Но и некоторые ожидаемые достопримечательности тоже впечатляющие. Версаль поражает меня. В баре отеля «Крийон» я могла бы провести несколько недель. Я думаю о том, как красота становится важной частью повседневной жизни в Париже – не так, как в Нью-Йорке, – пока мы сидим в Люксембургском саду и смотрим, как дети едят мороженое, которому придана форма цветка. Мы – стопроцентные туристы. Это понятно по толстому сине-желтому путеводителю Рика Стивса, который мы всегда носим с собой. Несколько раз в день я вижу других людей, у которых с собой эта же книга, и мы застенчиво улыбаемся друг другу. Таксисты не понимают моего французского, они переключаются на английский, как только я открываю рот. Мне становится как будто легче, когда мы возвращаемся в Лондон – этот город никогда меня не смущал.

2012

Книга «Начало» выходит во Франции и становится там бестселлером. На французский название переводят как «Les Debutantes».

Я начинаю новый роман, третий, он называется «Обручение». С самого начала я знаю, что одним из главных персонажей станет модная парижанка. Женщина, которой мне никогда не стать, но которой я всегда восхищалась.

Я начинаю с того, что интервьюирую парижан, которые переехали в Бостон и в Нью-Йорк. Я спрашиваю их обо всем. Одна из вещей, которая больше всего нравится мне в писательстве, это вот что: если ты попросишь человека рассказать о себе все, они, скорее всего, откажутся. Но если вы скажете: «Я писатель, расскажите мне все, чтобы я смог сделать из этого историю», они почти всегда это сделают.

Женщины, с которыми я разговариваю, идеальные персонажи для меня – они жили в обоих мирах. Я решаю, что мой персонаж будет таким же. Парижанка, переехавшая в Нью-Йорк – так я увижу, как мой собственный город выглядит с ее точки зрения. Я даю ей имя. Дельфина.

Мои собеседницы упоминают о мелочах, которые раздражают их в американской жизни – слишком много кондиционеров, засилье кофеен Starbucks. И не о мелочах тоже – как незнакомцы притворяются знакомыми, обещая снова встретиться, но не сдерживая обещания. Слишком нервные родители. Одержимость фитнесом. То, как на вечеринках люди чаще разбиваются на пары и общаются вдвоем вместо того, чтобы болтать большой компанией.

Чаще всего они скучают о хорошем хлебе, креме для лица Avene Hydrance Optimale, французском Elle и о журнале Paris Match.

Я узнаю, что на парижских кухнях в сахарницах всегда кубики, а не песок. Что никто не хранит пастис в холодильнике. Что иногда мамы нежно обращаются к детям «mon tourterelle – моя голубка». Они говорят мне, что когда в Париже люди идут пить кофе, но не хотят кофеина, они могут заказать citron pressé – лимонад. Они рассказывают мне о французской свадебной традиции, когда жених и невеста прячутся в шкафу жениха, пока гости их не найдут.

Я хочу узнать Париж Дельфины. Мне кажется разумным вернуться туда для исследования. Кевин снова едет со мной. Мы недавно обручились. Я знаю точно, куда хочу пойти – на Монмартр и на Рю-Клер, это два района, которые, как я решила, будут самыми важными для Дельфины.

Через компанию «Paris Walks» я нанимаю частного гида, Брэда, который водит нас по Монмартру, где живет сам. Я была там раньше, но теперь замечаю что-то новое. Мастерская скрипичного мастера, где в окнах висят скрипки. Маленький виноградник, который посадили монахи-бенедиктинцы в XII веке. Старые табачные магазины, превращенные иммигрантами из Северной Африки в допоздна работающие мини-маркеты. Невероятный вид на Париж с уличных столиков кафе Chez Pommette. Студии художников в мансардах старых домов – там, где свет лучше всего. Увитый плющом старый дом на улице Кошуа, с высокими белыми ставнями и яркими красными геранями на подоконниках.

До этого раза в Париже я всегда за собой следила. «Я звучу, как тупая американка? Заметен ли мой акцент?» Но в роли писательницы я была слишком вовлечена в происходящее, чтобы об этом переживать.

Мы с Кевином идем слушать скрипача в церкви Сен-Жермен-де-Пре. Одним вечером мы случайно натыкаемся на летний карнавал на окраине сада Тюильри – за столами для пикника люди едят крепы и сахарную вату, пьют вино. Дети прыгают на батутах и с притворным ужасом кричат на аттракционах.

Воскресным утром мы идем на оживленный открытый рынок за путями на бульваре Гренель. Продавцы фруктов продают огромные помидоры и баклажаны, свежую вишню, артишоки, семь разных видов грибов. На одном прилавке мы видим тридцать видов оливок в деревянных кадках и все специи и орехи, которые только можно представить. Мужчины продают рыбу и мясо, все это красиво разложено на прилавках – ведь оформление так же важно, как и качество. В сырном магазине отец с дочерью предлагают две дюжины видов сыра – они отрезают кусочки от больших сырных голов и заворачивают их в голубую бумагу. Цветочный магазин полон роз и калл. Я наблюдаю за тем, как пожилые дамы закупаются продуктами на неделю и съедаю три крошечных бенье. Именно в эту поездку я влюбляюсь в Париж. Но не в тот, который я себе придумала, а в самый настоящий.

2012

Все части историй про Дельфину я пишу в маленькой гостевой спальне в доме матери Кевина, в Айове, в Де-Мойне. Это, в общем-то, максимально не парижское место, но все воспоминания еще свежи, и я переношусь в Париж за одно мгновение.

Я пока так и не встретилась со своей издательницей из Франции, Мари, но мы много переписываемся по электронной почте и обсуждаем книги и жизнь. В октябре я отправляю ей текст, волнуясь, правильно ли я показала Дельфину.

Ее история разворачивается на улице Пасси, и оказывается, что Мари выросла на этой улице. Хороший знак. В общем, она говорит, что история отлично преподнесена. Но я хочу, чтобы Мари поправила меня в тех местах, где я могла ошибиться, и она действительно указывает на то, что я упустила. Пока я вычитываю текст, я задаю Мари вопросы, и она отвечает. Я спрашиваю, правда ли французы едят стейк-фри («Да, едят, – говорит она, – но это название – для туристов». Во Франции это называется «entrecôte frite»). Стали бы Дельфина и ее муж обедать в Le Florimond? (Да). Правда ли, что француженки не будут пить вино без закусок? (Нет). Какие сигареты курила бы свекровь Дельфины? (Житан). Я хочу знать, какую газету читала бы Дельфина. Мари говорит, что могла бы часами объяснять разницу между Le Monde и Liberation, но давайте просто остановимся на Le Monde.

2013

В апреле я наконец встречаюсь с Мари и ее деловым партнером и по совместительству мужем Жан-Пьером, когда еду в Париж, чтобы провести презентацию моей второй книги. Апрель в Париже – как в песне.

Я возвращаюсь из такой же поездки-презентации в Вене – там я каждое утро завиваю волосы, в первый и в последний раз в моей жизни. Я купила новую одежду. Розовый свитер DVF, который застегивается на спине. Синее платье Marc Jacobs в белый горошек. Бежевые каблуки. Никто здесь не должен знать, что дома я пишу книги в лосинах для йоги или, в лучшем случае, в поношенных джинсах.

План заключается в том, что мы с Кевином встретимся на второй день во Франции. В ночь перед выездом из Вены я получаю множество сообщений от моей семьи из Бостона. Во время марафона происходят взрывы. Моя мама находится прямо там, буквально за минуту до взрыва она выкладывает фото. Лишь через час мы узнаем, что она в порядке. Мне удается недолго с ней поговорить, где-то в середине ночи. Я говорю ей, что немедленно приеду домой, и она отвечает: «Не смей».

Прекрасное ощущение – сидеть на интервью, обсуждать мой роман с великолепными французскими журналистами. Но в этом есть и что-то странное, учитывая обстоятельства, происходящие дома.

Я хочу только, чтобы Кевин добрался до меня, и тогда все будет в порядке. Затем его рейс отменяют. Бостон находится в оцеплении, пока полиция ищет убийц. Я не сплю всю ночь и смотрю новости. Я сижу на полу в моем номере и ем макаруны из Arnaud Delmontel, приветственный подарок от Жан-Пьера и Мари. Через три дня после моего приезда Жан-Пьер спрашивает, попробовала ли я макаруны. Я отвечаю, что они очень вкусные и что я их уже съела. Он смеется, словно это невозможно. Но это правда. Я съела их все.

На следующую ночь рейс Кевина вновь отменяют, и на следующую – тоже. Я слежу за новостями из Бостона. Совершенно сюрреалистично наблюдать за новостями из дома, когда ты на другом континенте.

Мы с Мари обедали несколько раз вместе. Она прекрасная, смешная и классная и такая француженка. Она дает мне советы по шопингу, и я беспрекословно им следую. Я покупаю два платья в маленьком магазинчике, а туфли – в Bon Marché. Обряд посвящения. Я часто бываю одна. Как-то раз я часами ходила по городу. Одна сижу в уличном кафе, ем салат из помидоров – теперь я вегетарианка. Это так не по-французски. Мари говорит, что во Франции не есть мясо считается непатриотичным. Тем не менее она приглашает меня в маленький и очень приятный веганский ресторан рядом с ее квартирой. Она говорит мне, что Нью-Йорк ее не вдохновляет, в отличие от Лос-Анджелеса.

В последний вечер я должна появиться в книжном магазине. Я объясняю водителю на французском, где находится магазин, и он меня понимает. Я чувствую вспышку радости. В книжном я вижу друга, который переехал в Париж, и Брэда, экскурсовода. Приходят сестра Мари и еще несколько десятков человек.

После встречи мы едем в квартиру Мари, где запланировали вечеринку. Во мне бурлят эмоции. Я счастлива, но мне так жаль Бостон. Я чувствую облегчение, что моя мама в порядке, но я волнуюсь за многих других. Я скучаю по Кевину и жалею, что он не со мной. Как часто в Бостоне я мечтала о Париже. А теперь я в Париже и мечтаю о доме. В какой-то момент вечером я начинаю плакать. Мари зовет меня в спальню. Мы вместе сидим на кровати и разговариваем. Когда я говорю: «Я порчу вечеринку», она просто пожимает плечами и предлагает посидеть еще. Она передает мне бокал вина.

2014

После того как рейсы Кевина отменили три раза подряд, Мари начала подкалывать меня и говорить, что я его выдумала. Через несколько дней после нашей свадьбы она пишет мне и говорит, что думала обо мне, и спрашивает, как все прошло. Я отвечаю ей и прикладываю несколько фотографий. Она отвечает: «Спасибо за фотографии! Великолепное платье! И этот парень, которого ты называла Кевином и наняла для фотографий, выглядит неплохо».

Они наконец встречаются, когда мы возвращаемся во Францию на Американский фестиваль в Венсене (городе рядом с Парижем, последняя станция метро). Это невероятное событие, тут полно американских авторов, а слушатели – все французы. Американцы часто смотрят на французов довольно однобоко: «Они все одинаковые, они считают, что то, как мы себя ведем – это ужасно». Американский фестиваль весь основан на том, что французы думают о нас. Мое имя соседствует со слоганами типа «Что же случилось с американской мечтой?».

После фестиваля, уже в Париже, мы с Кевином идем на экскурсию по опере. Потом мы идем на местный рынок и обедаем там же. Мы стоим около мужчины, который продает соль в стеклянных банках. Ряд за рядом – розовая, бежевая, зеленая соль.

Тем же вечером мы ужинаем у Мари и Жан-Пьера. Оказывается, что Кевин и Жан-Пьер любят одни и те же группы. Кевин играет в шахматы с их младшим сыном, несмотря на то, что они не могут друг другу ничего сказать. Мы выпиваем много вина и не ложимся до двух часов ночи.

2015

Когда по телевизору я вижу новости о терактах в Париже, я думаю о Мари и Жан-Пьере и об их детях. Я тут же им пишу. Когда они отвечают, я чувствую огромное облегчение. Мир так ненадежен и так суров. Но, по крайней мере, наши друзья в порядке. В книге «Обручение» отец Дельфины – пианист в отеле «де Крийон». Ее дом – это дом на улице Кашуа, увитый плющом. Множество моих воспоминаний находят свое место в истории. Летний карнавал, музыкальный магазин. Мороженое в форме цветов. Макаруны из Arnaud Delmontel. Даже маленькие бенье, которые я съела на уличном рынке (правда, Мари меня поправляет – француженка никогда бы не съела три штуки. В книге, естественно, остается одна штучка).

Когда-то Париж был местом, существовавшим лишь в моих мечтах. Даже когда я сама увидела этот город, я не увидела его по-настоящему. Это парадокс писателя – иногда вещи становятся реальнее, когда ты видишь их глазами персонажа. Когда ты не смотришь на что-то, а смотришь через кого-то.

Когда Дельфина впервые появляется на страницах, она одета в приталенную рубашку с черными цветами и с синим поясом. Это деталь из дома – эту рубашку моя бабушка передала моей маме, а мама – мне. Моя бабушка так и не побывала в Париже, но мне нравится думать, что ее бы это порадовало – мысль о том, как настоящая парижанка идет по улицам Монмартра, а на ней – ее любимая рубашка.

ДЖ. КОРТНИ САЛЛИВАН – автор бестселлеров New York Times «Commencement», «Maine» и «The Engagements». «Maine» была признана лучшей книгой года журналом TIME и Важной книгой Washington Post 2011 года. «The Engagements» стала одной из десяти лучших книг журнала «People» в 2013 году и лучшей книгой года Irish Times. В скором времени выйдет фильм с Риз Уизерспун производства Fox 2000, а саму книгу перевели на семнадцать языков. Ее последняя книга – «Saints for All Occasions». Она живет в Бруклине, в Нью-Йорке.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

jcourtneysullivan.com

Facebook: / JCourtneySullivan

Twitter: @JCourtSull

КНИГА О ПАРИЖЕ

The Engagements

Я ПИШУ О ПАРИЖЕ, ПОТОМУ ЧТО…

Писать или читать про Париж – самый простой способ посетить город, в который я бы с радостью летала раз в месяц, если бы деньги не были препятствием.

ЛУЧШИЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Когда я пила шампанское с мужем около Лувра где-то после полуночи.

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

«Развод» Дианы Джонсон идеально показывает Париж глазами восхищенного приезжего, который со временем становится местным. «Американцы в Париже», антология, собранная Адамом Гопником, показывает Париж Марка Твена, Эдит Уортон, Элизабет Бишоп и других. Она прекрасная и переносит вас в Париж.

ПЕСНИ, НАПОМИНАЮЩИЕ О ПАРИЖЕ

«April in Paris» Фрэнка Синатры. Половина моих фантазий о городе появилась, когда я слушала эту песню.

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Запад Ирландии

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

Гулять без четкого плана и ни на секунду не закрывать глаза. Вы никогда не увидите ничего более красивого.

Слишком много Парижа. Мишель Гейбл

– Мы едем в Париж, – объявила мама.

Она сказала это важно, с уверенностью и с самодовольством, вызванными тем, что она воспитала троих успешных детей, не говоря уж о статусе Лучшей Бабули. Ты не можешь сказать «нет» Лучшей Бабуле.

– Это важный год, – сказала она. – Тебе исполняется сорок. Твоему отцу будет семьдесят, и у тебя выходит книга. И действие в ней происходит в Париже. Мы обязаны это отпраздновать.

«Квартира в Париже» – мой первый роман, как раз должен был выйти. За спиной остались отмененные контракты, война между издателями и очень много отказов, но выход книги все равно казался призрачным, туманным, словно все это могло рассеяться при первом прикосновении. Теперь мама хотела сглазить мою мечту опрометчивой поездкой в Париж.

– Не знаю, – ответила я. – Наше лето занято. Лагеря. Командировки. В июле у девочек софтбол.

– Мы едем, – сообщила она так, что стало ясно – решение принято давно.

– Но я только что была в Париже.

– По работе. Это не считается. Мишель, это Париж!

– Но мама…

– ЭТО ПАРИЖ.

В ее словах был смысл.

Первая проблема заключалась в том, что хоть я и была в Париже несколько раз, муж туда не ездил. И не очень-то хотел.

– Я не какой-то там деревенщина, – сказал Деннис, пытаясь объяснить нашим друзьям Карен и Тому, почему идея ему не нравилась. – Мне нравятся музеи и культура. Мне понравилось во Флоренции, Милане и Праге.

– Так почему? – надавила Карен. – В чем проблема?

Карен, моя лучшая подруга еще со старшей школы, уже привыкла к упертости Денниса, равно как и к властности моей мамы. Она понимала, что я нахожусь между молотом и наковальней.

– Теперь у нас есть дети, – объяснил Деннис.

– Как и у всех остальных, – ответила Карен.

– Я не собираюсь портить их поездкой в Европу. К тому же есть другие способы потратить деньги.

– Например, на гольф, – я закатила глаза.

В конце концов, зачем нужен Париж, если можно страдать по поводу недостаточно точного удара?

– Ну, в том числе…

– Слушай, я люблю гольф, как любой другой человек, – перебил его Том. Это была чистая правда, и они частенько играли в гольф вместе. – Но ничего, даже гольф, не сравнится с Парижем. Если ты упустишь возможность, ты будешь об этом жалеть.

Так что Деннис согласился. То ли благодаря одобрению Тома, то ли из-за моих непрерывных просьб, или просто потому, что мой муж – самый лучший.

Причина не столь важна, ведь мы направлялись в Париж. Это было прекрасно, учитывая, что билеты я купила несколько недель назад.

Вторая проблема – как сообщить об этом нашим дочерям. Им было десять и восемь лет, и они не понимали, что Париж – это Париж.

Старшая сестра, Пейдж, была спокойна, как обычно.

– Мне можно в самолете использовать твой iPad? – спросила она.

– Эээ, конечно, – ответила я.

Она кивнула, согласившись, и больше никогда об этом не говорила.

– Я не могу поехать, – сказала младшая, Джорджия. – У них там мимы.

– А еще – усы, – парировала я.

Она немного подумала.

– Окей.

Пейдж мечтала об ужасных играх, которые она сможет закачать в мой планшет, а Джорджия записывала те достопримечательности Парижа, которые она должна была посетить. Хотя бы одна из моих дочерей понимала всю важность поездки (это ведь Париж!). С другой стороны, списки Джорджии обычно были довольно серьезными, и их содержимое нельзя было найти на Амазоне или в супермаркете. На день рождения она попросила воскресить бабушку, дедушку и кота. Бог знает, чего она хотела от Города Света.

Учебный год закончился в мгновение ока, спортивные занятия кончились, и наступило время большого путешествия. Даже Пейдж стала немного нервничать. Мы ехали в Париж! Это же просто отлично!

Мы с Деннисом вылетели первыми, родители собирались привезти девочек несколько дней спустя. Бабуля с дедулей настояли на бизнес-классе, так что девочки летели с шиком. Я отказывалась ютиться в экономе, пока мои школьницы расслаблялись по полной, и поэтому я использовала мили, полученные от многочисленных командировок, чтобы повысить класс обслуживания. Я знала, что Деннис посчитает это экстравагантным, так что не торопилась сообщать ему новости.

– Бизнес-класс? – прохрипел Деннис.

Мы стояли у гейта с посадочными в руках. Так что я не то, что сообщила новости, скорее, дождалась, пока он заметит. К счастью, он был занят.

– Мы летим бизнес-классом?

– Я тебе это говорила, – сказала я, но дрожание моего голоса выдало меня с самого начала.

– Ты не говорила.

– Я воспользовалась милями, – вздохнула я. – В любом случае я не полечу экономом, если девочки в бизнесе!

– ДЕВОЧКИ ЛЕТЯТ НЕ ЭКОНОМОМ?!

– Бабуля настаивала…

– Я никогда не летал бизнесом.

– И не забывай о моем тромбозе! У меня уже закупоривались сосуды!

Люди поглядывали на нас и не без причины. Кто мог жаловаться на бизнес-класс? Бухгалтеры и военные, как Деннис, – вот кто.

Внезапно у меня зазвонил телефон – точно вовремя. Звонил мой агент, сообщая, что «Квартира в Париже» стала национальным бестселлером. Я ухмыльнулась и перестала слушать нытье Денниса. Узнать, что моя книжка о Париже стала бестселлером, по дороге в Париж? Пора забыть об угрюмых мужьях и неблагодарных детях. Наша поездка будет удивительной. Она должна такой стать. У меня все внутри подпрыгнуло.

Мы прибыли в Париж днем.

Было жарко, убийственно жарко. Мигающие знаки советовали людям пить воду и оставаться дома. После путаницы с ключами (разговор велся на ломаном и полупонятном французском) мы вошли в наши апартаменты. И они были великолепны.

Дом находился в 16-м округе. Там были деревянные полы, белые стены и вид на Эйфелеву башню. В октябре я должна была дописать мою вторую книгу, и я представляла, как часами сижу в писательском уголке. Там был специальный уголок для того, чтобы писать! (Я так никогда им и не воспользовалась.)

Я распаковывала вещи, а Деннис возился с телевизором.

– Пойдем? – предложил он, проверив несколько турнирных таблиц чемпионата по гольфу.

– Эм… – Я подбирала слова. – Ты не хочешь переодеться?

Мы были туристами, но я хотела смешаться с толпой – это было нелегко. Помимо того, что Деннис выглядел как образец американца (высокий, атлетичный, привлекательный блондин), он был одет в черную спортивную футболку и шорты цвета хаки. Шорты, простите за мой французский.

– Мы не хотим выглядеть как американцы… – пробормотала я.

– Мы и есть американцы, – парировал он.

– Может, ты купишь штаны? Розовые узкие брюки, к примеру. Они тут на каждом шагу!

Деннис даже не стал закатывать глаза. Он схватил кошелек и направился к лестнице.

Мы (читай, бабуля) выбрали апартаменты по местоположению. Район был фешенебельным, но очаровательным и находился в центре. Здание находилось в нескольких кварталах от метро, что было бы отлично, если бы станция не закрылась до октября.

– Невероятно удобно, – сказал Деннис, цитируя слова моей матери, которые она повторяла, заказывая апартаменты. Мы смотрели на знак. По лицу Денниса медленно сползала капля пота.

«Трокадеро» была следующей ближайшей станцией – примерно в миле от нас. И вверх по улице. При жаре в почти сорок градусов. Ну что ж, можно будет есть побольше. Девочкам придется с этим смириться, потому что единственная вина, которую я ощущала в Париже, обычно находилась в стеклянной бутылке или в бокале.

В ближайшие два дня мы с Деннисом бродили по раскаленным окрестностям. Мы сходили на кладбище, в несколько музеев, в «Мулен Руж». Мы ели тартар и пили местное вино. Чтобы полюбоваться на белоснежный купол Сакре-Кёр, мы поднялись на тысячу ступенек в тысячеградусную жару с тысячей других туристов.

«Девочкам это точно не понравится», – подумала я, но потом постаралась забыть. Я рассказывала о Париже несколько месяцев подряд. Если нам не будет весело в лучшем городе на земле, что это говорит о нас? Всем бы, черт возьми, понравилось в Париже. Мы обязаны полюбить Париж. Пора было сделать хорошую мину и перестать гуглить все близлежащие курорты, куда мы могли бы сбежать.

В последнюю ночь перед приездом семьи мы с Деннисом ужинали в La Coïncidence, кафе недалеко от нас, тихое, живописное, полное французских голосов. Тарелки были пластиковыми, стаканы – с дятлом Вуди, еда простая, но очень вкусная. Официантка обратилась к нам на очень быстром французском. Мы притворились, что поняли.

Уходя из кафе, мы улыбались, смеялись, в общем, просто веселились. Наконец-то отпуск стал выглядеть как отпуск. Все было как надо.

Но вскоре прилетели девочки. И как понимает абсолютно любой человек на земле, ситуация не улучшается с появлением детей. Иногда все становится хуже.

– Эй, – сказала Пейдж, пройдя через входную дверь.

Она рухнула на диван, старательно показывая, что рада нас видеть.

– Успокойся, – пошутила я.

Пейдж закатила глаза и закрыла их.

– Жарко, – сказала она. – Слишком жарко, чтобы смотреть.

Мы с Деннисом и с родителями обменялись объятиями.

Долетели прекрасно.

Какая чудесная квартира!

Очень жарко.

Джорджия зашла последней, как всегда. Представьте, что каждый раз, когда вы входите в комнату, все с облегчением выдыхают. Вот это типичная Джорджия.

– Вот, – сказала она и пихнула мне в руки записную книжку. – Читай.

Маску для сна из бизнес-класса она сдвинула высоко на лоб, и над ней торчали волосы, как у игрушки-тролля.

– Это твой список? – спросила я, открывая первую страницу.

– Да. Я очень устала.

Джорджия прижалась к бабуле. Хоть моя мама и летела всю ночь с девочками, она не возражала против роли фонарного столба. Она и правда была чудесной женщиной.

Я в этот момент просматривала парижский список Джорджии.

«Посмотреть, – написала она каллиграфическим почерком. – 1. Квартиру Густава Эйфеля. 2. Версаль. 3. Мону Лизу».

Я улыбнулась. Малышка сделала свое домашнее задание, и планка опустилась.

– Это просто фантастика, – сказала я, показывая список Деннису. – Мы можем пойти к Эйфелевой башне прямо сейчас. Смотри! Она видна из окна!

– Нет, спасибо, – сказала Джорджия и отошла от бабули.

Она прошла по паркету и упала на диван рядом с сестрой. Пейдж пихнула ее ногой, а Джорджия подползла ближе и опустила на глаза маску.

– Никакого сна! – закричала я. – Вам что, ночи в самолете не хватило? Давайте! Живенько! Вы в Париже!

– Они всю ночь смотрели телевизор, – сказала бабуля.

– Слушайте, – отозвался мой отец. – Я иду в душ, и потом мы вместе идем гулять. У вас тринадцать минут.

Мы согласились. Точнее, дедуля ушел из комнаты до того, как кто-то успел возразить.

После душа и уговоров девочек встать с дивана мы стащили их по лестнице на улицу Рэйнуар. Мы сразу же погрузились в липкий горячий воздух. Я убрала с шеи влажные завитки волос.

Мы прошли половину квартала, и нам показалось, что воздух изменился – и не из-за погоды. Когда мы все повернулись, мы увидели, что Джорджия отстала на несколько шагов. Она замерла на месте и скорчила гримасу. Я посмотрела на ее ноги. Она наступила в кучу какашек.

– Вот дерьмо, – сказал мой отец с тихим сдержанным смешком.

– Именно оно, – ответил Деннис.

Глаза Джорджии наполнились слезами.

– Джорджи, просто оботри подошву, – сказала я. – Это не так страшно. Очень даже по-парижски! Тут люди не вытирают за своими собаками. Я писала об этом в своей книге! Из этого получится отличная история. Если подумать об этом, это просто идеально!

– Мам, правда, что ли? – спросила Пейдж.

Господи Боже, я пыталась найти что-то хорошее в фекалиях. Клянусь вам, девочки, даже у какашек в Париже есть свое предназначение.

Джорджия продолжила пристально смотреть на меня зелеными глазами. Примерно через шесть минут она сняла опозоренный ботинок и вытерла его о ближайшее здание. Проходящий бизнесмен оглянулся, проверяя, не ошибся ли он и правда ли это видел, и окончательно утвердился в нелюбви к американцам.

– Я – всё, – сказала Джорджия и направилась к квартире. – Скажите мне, когда мы отправимся в Лондон.

Бабуля пошла за ней. Только у нее был шанс ее уговорить.

Каким-то образом чуть позже мы все добрались до Эйфелевой башни, и в доказательство у нас даже есть фотография. На фотографии я улыбаюсь, а Деннис нет. Одна из дочерей выглядит самодовольно, а вторая сжимает блокнот и выглядит так, словно только что наступила в кучку какашек.

Очередь на лифт на Эйфелеву башню заняла бы у нас примерно сорок семь часов, так что мы прошли 669 ступенек (Пейдж посчитала) до второго уровня, чтобы посмотреть на город. Сделав несколько фотографий, мы повернулись и решили пойти вниз.

– Квартира Густава Эйфеля? – Джорджия требовательно ткнула пальцем в блокнот. – Я же ее записала. Где она?

– Наверху. Но мы не будет стоять в очереди, – сказал Деннис непреклонным тоном.

Что за черт? Он даже не попытался соврать, что мы пойдем туда когда-нибудь еще, не предложил мороженого, не предложил чего-нибудь взамен. Он что, пытался стать другим родителем в другой стране? Я кинула на него резкий взгляд, который он ожидаемо проигнорировал.

– Вы заставили меня пройти весь этот путь, – проворчала Джорджия. – Я наступила в какашку. Я увидела двух клоунов и мима…

– Мим был страшный, – согласилась Пейдж.

– А теперь мне даже нельзя посмотреть на квартиру Густава Эйфеля?

– Солнышко… – начала я.

Я посмотрела на Денниса в поисках поддержки, но и он, и Пейдж уже были вне поля зрения.

– Мы попробуем туда попасть еще разок, – сказала я. – Давай, пойдем за мороженым, пока оно еще продается.

– А когда оно перестанет продаваться? – Джорджия подняла бровь.

Я притворно сверилась с часами.

– В семь минут пятого! Давай-ка поскорее!

Мне ужасно не нравился мой угодливый тон. Я так себя не веду, и, например, две недели назад я обвинила Джорджию в том, что она притворялась больной во время районных соревнований. Я сказала ей «прекратить кривляться, – а в итоге оказалось, что это пневмония с температурой около 40. Никто не может обвинить моих детей в том, что они избалованные бизнес-класс-путешественники.

– Хочешь взять меня за руку? – спросила я на втором уровне Эйфелевой башни в лучшем городе на Земле.

– Нет, – сказала она. – Ни капельки.

Но Джорджия пошла за мной, а это уже было чудом. Мне показалось, что нам потребуется куда больше чудес, чтобы поездка удалась.

После очень трудного подъема на Эйфелеву башню мы остановились у Трокадеро, где Деннис с девочками окунули ноги в такую зеленую воду, что она даже сияла.

Слушайте, я прекрасно понимала желание охладиться. Даже я бы уже согласилась надеть шорты. Но дворец Шайо был построен к всемирной выставке 1937 года, и я сомневалась, что с того момента хоть кто-то менял воду. Даже жара не оправдывала возможность заразиться гепатитом Б. Пока семья резвилась, я вытащила телефон и загуглила «ужасный семейный отдых, почему?!».

Этим вечером шел дождь. Я не была особо рада этому, но, по крайней мере, я не пропотела так, чтобы сменить три комплекта одежды. К тому же гроза, возможно, несла какие-то изменения. Как туристы, как семья, мы ворчали, грубили, блуждая на другой стороне мира. Может, другая погода изменила бы обстоятельства? Или хотя бы наше отношение к ним. Мать может только мечтать об этом.

Мы сгрудились под зонтиками и добрались до ближайшего бистро и заставили их накормить нас в непристойное и непарижское время – в шесть вечера. Девочки не спали уже 48 часов, и мы все были не в себе от голода и раздражительности. Пока остальные жители города только начинали думать об ужине, мы передавали друг другу тарелки с едой и бокалы с вином, слушая шелест дождя по стеклам.

Джорджия попробовала оливки и телячий зоб (НЕ ГОВОРИТЕ ЕЙ, ЧТО ЭТО!), а Пейдж накинулась на хлеб, как волк, выедая мягкую сердцевину и оставляя багетные корочки на столе. Я пила и ела больше, чем мне бы стоило, но в Париже не стоит себя ограничивать. В эту ночь мы спали крепко, укрывшись, как одеялом, дождем, вином и разговорами, и это лечило наши больные сердца.

Чему бы мы ни научились, все испарилось к утру. Вместо того чтобы погрузиться в еду, в огни, в семейные каникулы, мы проснулись с четким планом посетить все достопримечательности из путеводителя: площадь Согласия, Триумфальную арку, гробницу Наполеона, Сен-Шапель, Сен-Сюльпис и главную аллею в саду Тюильри.

Мы решили заходить и в музеи, например, в музей Родена – он получил высокие оценки благодаря удачно расположенной попе одной из скульптур. Музей Орсе же не вызвал такого восторга – там Джорджия решила изобразить Шавасану прямо на полу, считая, что туристы прекрасно смогут ее обходить.

– Ты все лето меня умоляла пустить тебя на концерт Кэти Перри, – прошипела я. – Отлично, теперь мы пойдем туда, и я сяду у тебя за спиной и буду жаловаться без конца.

– Меня устраивает, – парировала она. – Я в любом случае игнорирую тебя лучше, чем ты меня.

Туше, маленький монстр. Туше.

Как забыть музей Оранжери, где Пейдж выполняла физические упражнения рядом с «Кувшинками, – одевшись в спортивную форму с ног до головы? После знакомства с Моне мы добрались до галереи Лафайет, где Пейдж немедленно влюбилась в красную сумочку Dolce & Gabbana.

– Ты же особо не любишь аксессуары, – напомнила я ей, пока слезы еще не полились из глаз.

Казалось, что Пейдж – моя спортивная дочь, не имеет никакого отношения к моде. Ее пафосная сестра и ее отец пошли в музей Восковых фигур, а мы с бабулей решили заняться шопингом и попить шампанского. Мы предполагали, что Пейдж будет вести себя как обычно – посидит тихо пару часов, пока мы не вспомним о ее существовании.

Но вместо этого моя дочь стояла посреди яркой, огромной, роскошной галереи и желала сумочку. Это была та самая девочка, любимой одеждой которой были футбольные шорты трехлетней давности и бесплатная бейсболка команды Падрес.

Что не так с этими детьми? И с моим мужем, раз на то пошло? Даже дедуля не отпускал никаких колких замечаний и даже назвал девчонок «классными путешественницами». То, что он опустился до такой очевидной лжи, означало, что и он чувствовал некую напряженность в поездке. Слава богу, с нами была бабуля, единственный разумный человек.

– Я очень ее хочу! – Пейдж продолжала плакать. – Она мне очень идет!

Я сама была готова расплакаться и поэтому отправила фото своей сестре, проводнику в реальный мир.

– Это смешно. D&G! Для Пейдж! Я даже не могу заставить ее помыться чаще двух раз в неделю!

– Я бы взяла, – ответила моя сестра. – Пейдж права. Ты злая.

Затем пришла и Джорджия, как раз вовремя, и она тут же начала высказывать свое мнение.

– Тебе даже не нравятся аксессуары, Пейдж, – сказала она, выплевывая имя сестры как ругательство. – А моя очередь когда?

Спасибо, Господи, за шампанское, иначе мама бы не справилась.

Я никак не могла понять, я слишком многое спускаю девочкам или, наоборот, перебарщиваю. С первого дня у нас все было отлично – они хорошо спали, хорошо учились, были спортсменками, хорошо ели. С первого дня на Земле Джорджия спала восемь часов подряд.

– Мои девочки спят, – сказала я паникующей медсестре. – Как обычно.

Теперь, в Париже, мои ангелочки были мрачными и сварливыми. С другой стороны, я чувствовала себя так же. Может, мои поведенческие ожидания были неверными? Или я просто не принимала в расчет то, что мои девочки не привыкли к смене часовых поясов и к иностранным обычаям? Я начала думать, что, возможно, проблема была во мне.

В не пойми какой день, неизвестным утром мы пошли на экскурсию по парижской готической архитектуре, что, как известно, отличный повод для ворчания. Даже я бы предпочла концерт Кэти Перри. Но вы понимаете – бабуля.

Увы, к моему удивлению, экскурсовод достучался до девочек с помощью мелодичного голоса и готических легенд. Джорджия любовалась на круглые витражи и на арочные контрфорсы. Она требовала как можно больше историй о революции. Обычно безразличная Пейдж как минимум одну вещь посчитала «классной». После экскурсии мы пошли за мороженым на остров Сен-Луи. Все улыбались, даже Деннис. Солнце сияло в нужных количествах.

Наконец мы поняли, что есть Париж. Тут не надо было делать все возможное, надо было найти то, что бы нам отзывалось. И знаете что? Я не гуглила «ужасные каникулы с семьей» в тот день. Неудивительно, что эти места попали в мою вторую книгу.

В ту ночь мы решили сесть на кораблик, идущий по Сене, и воочию узрели волшебный розово-бордовый парижский закат. Когда на город опустилась ночь, Эйфелева башня засияла тысячей огней. Мы стояли вместе и любовались ею, и в тот момент никто ни на что не жаловался. Мы снова были собой. Другими словами – самыми счастливыми людьми на Земле.

У нас оставалось два дня в Париже, и мы посетили ноль из трех целей Джорджии. К счастью, моя мама организовала тур в Версаль. Наша бабуля всегда думает наперед.

Наш экскурсовод был очарователен и много знал, но, пожалуй, он знал слишком много – особенно учитывая наличие задающей вопросы восьмилетки и желание экскурсовода объяснить измены, убийства и выкидыши третьекласснице.

«Как же это на английском… ребенок выходит наружу? С кровью? Мертвый?» (Экскурсовод шевелит рукой в области паха.)

– Дети что, не рождаются? – заплакала Джорджия. – Они просто выходят из тебя? Мамочка!

– Господи, – пробормотал мой отец. – Это все идет не туда.

– Эта компания работает и с детьми! – чирикнула моя мама. – Честное слово!

Экскурсия проходила по садам, но мы хотели посмотреть и сам дворец. План был обречен. Мы приехали к девяти, и даже если бы мы немедленно встали в очередь, мы бы не попали внутрь и к закрытию. Еще один страйк для Джорджии. Спросите ее тренера по софтболу – он скажет, что Джорджия не любит страйки.

Джорджия неохотно ходила вместе с нами (Хочу во дворец!), а экскурсовод накачивал нас историей и мифологией садов. Экскурсия была впечатляюща, но как же долго она длилась. Становилось все прохладнее, и у меня начали стучать зубы. В какой-то момент Джорджия потребовала у экскурсовода свитер и шарф. Чтобы сохранять гармонию, мы периодически подкупали девочек горячим шоколадом и крепами. На рубашках и в волосах у них были капли нутеллы.

Вскоре после полудня мы стояли в тумане, и экскурсовод рассказывал нам про одну из скульптур (Как это сказать… он занялся с ней сексом против ее воли?).

– А. «Похищение Персефоны», – сказал Деннис, растягивая слова, почесывая подбородок, притворяясь, что размышляет. – Компания правда работает с детьми.

Я не смогла сдержаться и фыркнула.

– Ладно, достаточно, – сказал дедуля, протягивая деньги экскурсоводу. – Au revoir. Хорошего дня.

– Так я предполагаю… – начала Джорджия, когда мы пошли к вокзалу.

Предполагаю. Этот ребенок меня убивает, как в хорошие дни, так и в плохие.

– Так я предполагаю, что мы не увидим Версаль? Прямо как с квартирой Густава Эйфеля. Близко, но недостаточно.

– Прости, солнышко. – В этот раз я не собиралась давать обещаний. – Очередь слишком длинная.

– Слишком длинная, – вздохнула она. – Очередь всегда слишком длинная.

Это был наш последний день в Париже.

Девочки спали до одиннадцати, устав от экскурсий и нытья. Пока они спали, а Деннис расшифровывал результаты французского чемпионата по гольфу, я решила сходить на шопинг по улице Пасси в одиночестве. Наконец-то и у меня был шанс поплакать над дорогими сумочками.

Я вернулась в квартиру уже после обеда. Все проснулись, а Деннис выглядел мрачно.

– Так мы не идем в Лувр? – спросил он.

– А мы собирались?

У нас не было конкретных планов, но вопрос был мне ясен. Я видела Мону Лизу, а Деннис – нет. Нельзя побывать в Париже и пропустить Лувр. При таком поведении вам наверняка аннулируют визу.

– Думаю, что нет, – пробубнил Деннис.

Я нахмурилась. Бедный парень. Он переживал всю эту стрессовую поездку вместе со мной, но я хотя бы хотела поехать. Деннис поехал ради меня и девочек. И он вообще ничего не просил взамен.

– Что ж, уже поздно, – сказала я, посмотрев на часы. – Почти три.

Предполагалось, что мы встретимся с моими родителями в 11-м округе в семь. Из-за закрытой станции нам надо было пройти пешком милю, два раза пересесть на разные поезда и потом еще пройти пешком. Иными словами, это было утомительно.

– Попасть в Лувр до ужина – это сурово, – сказала я.

Я посмотрела на Джорджию, которая смотрела на меня огромными, печальными глазами – печальнее, чем если бы я ей сказала, что ей никогда не стать профессиональной бейсболисткой.

– Но можно и сурово! Я вообще этим известна.

К черту. Джорджию нужно подбодрить. Нам всем это нужно.

– Дамы! Деннис! Надевайте обувь. У нас свидание с Моной Лизой.

Джорджия пискнула и вскочила на ноги, быстрее чем когда бы то ни было. Законы физики были нарушены.

– Хочешь успеть в Лувр до ужина? – спросил Деннис.

– Звучит нелепо, но да.

– А потом встретиться с родителями на другом конце города?

– Да, снова нелепо. Но да. Мама настаивает, и она так много сделала для нас…

– Хорошо, – сказал он, самый спортивный и самый лучший парень, влезая в «Адидасы». – Как называется это место? Ресторан в смысле.

– Бистро «Поль Бер».

Деннис посмотрел на меня.

– Бистро «Поль Бер», – повторил он со вздохом. – Надеюсь, что этот хренов «Поль Бер» – лучший ресторан во всем Париже.

На следующий день мы улетели в Лондон.

Пока мы ехали в аэропорт, я представляла, как весь вес Парижа и наши ожидания уплывают. Я бы чувствовала себя счастливой, чувствовала бы облегчение, если бы моя восьмилетка не плакала мне в плечо. Нам было жалко уезжать.

Прошлым вечером Джорджия забралась в кровать в последний раз, и увидела новости, что «Сан Диего Падрес» продали ее любимого игрока Чейза Хедли в команду «Янкис».

– «Падрес» испортили мне Париж! – говорит она и сейчас.

– Добро пожаловать в жизнь фаната Сан Диего, – иногда отвечает ей Пейдж.

Сейчас, в поезде из Парижа, Джорджия составляла еще один список – кандидатов на звание ее нового любимого бейсболиста. Если повезет, как ей, так и «Падрес, – результат будет получше, чем у квартиры Эйфеля и Версаля.

Я повернулась к Пейдж.

– Ну, как тебе Париж? Понравилось?

Она пожала плечами, как всегда.

– Было классно, – ответила Пейдж.

– А что тебе больше всего понравилось?

Она подумала какое-то время.

– Самолет. Лучше всего был, конечно, самолет. Мы домой полетим на таком же?

Лето кончилось. Началась школа. Друзья хотели послушать про Париж – это само собой подразумевалось.

– Я рада, что мы поехали, – сказала я, и чувствовала, что это правда, – но в Лондоне нам понравилось больше.

Лондон оказался нашим городом. Гарри Поттер, Король Лев, Букингемский дворец. Английский язык тоже помогал. И то, что у нас не было особых ожиданий. Мы не ожидали, что Лондон окажется Парижем.

– Запоминающаяся поездка, – говорила я. – Хотя и не всегда веселая.

– Милая моя, – сказала одна наша подруга, – конечно, тебе не было весело. Ты же не отдыхала. Ты путешествовала.

Она была чертовски права.

Все знают, что отдых с детьми – это наступать на те же грабли, но в другом месте. И хотя мы довольно амбициозно подошли к созданию своего уникального бренда паноптикума на выезде, мы все же поехали за границу. Видели разные штуки. Две страны, если точнее. Для многих людей это бы считалось за лучшее путешествие в жизни. Наше путешествие не было «веселым». Но оно того стоило.

– Да, мы видели Париж, – теперь могут говорить мои девочки. – Мама хотела нас всех придушить, но он просто très grande.

Я вспоминала семейные поездки, в которые мы отправлялись, когда я была маленькой. Мы ездили в Моаб в штате Юта, смотреть на знаменитые «Огни каньона», – то есть на фонарик на горном склоне. Мы видели все штаты американского запада, катаясь на дизельном Suburban, слушая Rain Man с кассеты. Мы никогда не забудем Вилли Нельсона («On the road again…»), мамин путеводитель Passport to Your National Parks и желание моего отца «хорошо провести время».

Ты можешь сходить в туалет либо в Юте, либо в Неваде, но не в двух штатах подряд.

Я знаю, что я превысил скорость, офицер, но мои дети просто невыносимы.

Такие вещи сближают семью. Даже когда дети вырастают.

Через много месяцев после нашей поездки на телеканале Travel Channel вышло шоу про Париж. Мы с Деннисом улыбались, снова видя места, где побывали, и те, которые мы хотели посмотреть, но не смогли.

– В следующий раз, – сказал Деннис.

Будет и следующий раз? Кто бы мог подумать.

Шоу заканчивалось обещанием положить конец дебатам о том, какой же ресторан в Париже лучше всех? Старая версия меня сразу бы это записала, но я даже не стала искать ручку. Мы сами найдем свой лучший ресторан, спасибочки. Когда придет время.

Но потом, прямо по телевизору люди, которые видели все и ели все, сказали, что лучший ресторан в городе – это бистро «Поль Бер».

– О Боже мой! – закричала я, и все мое тело превратилось в улыбку.

Я повернулась к Деннису и игриво ткнула его в грудь.

– Так и есть. Как ты и сказал. Хренов «Поль Бер» – лучший ресторан во всем Париже!

Деннис ухмыльнулся, как всегда. Merci, Париж. Спасибо, что принял нас. À la prochaine – до следующей встречи.

МИШЕЛЬ ГЕЙБЛ – автор бестселлеров New York Times «Квартира в Париже», «Увидимся в Париже» и последней ее книги «The Book of Summer». Мишель Гейбл закончила колледж Уильяма и Мэри. Через двадцать лет карьеры в финансах она стала писать на постоянной основе. Она живет в Кардифф-бай-зе-Си, в Калифорнии, с мужем, двумя дочками и одним ленивым котом.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

michellegable.com

Facebook: / MichelleGable

Instagram: @MGableWriter

Pinterest: @MGableWriter

Twitter: @MGableWriter

КНИГИ О ПАРИЖЕ

«Квартира в Париже»

«Увидимся в Париже»

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

У меня несколько фаворитов, среди которых – «Парижская жена» Полы Маклейн, The Confectioner’s Tale Лоры Мадлен и прекрасные мемуары «We’ll Always Have Paris» Дженнифер Коберн.

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Мне, возможно, не стоит в этом признаваться, но Лондон – это мой любимый город. Он даже чуть-чуть выше Парижа в этом списке. Если же говорить о более расслабленном отдыхе, то это Нантакет, в котором происходят события моей третьей книги.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ БЕРЕШЬ С СОБОЙ

У меня нет странных предметов, но я всегда беру с собой одежду для тренировок. При этом я отлично умею собираться. Два дня, две недели, Париж, Лондон, Нью-Йорк – я могу все запихнуть в ручную кладь.

В ПАРИЖЕ МОЖНО НЕ ХОДИТЬ…

Эйфелева башня не такая уж впечатляющая, но она красиво освещена по ночам. Правда, в Париже все равно нужно оказаться на Эйфелевой башне!

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

Я все поняла, в Париже ты ничего не обязан делать. Главное – найти что-то свое, своих друзей, свое настроение. Но если уж и надо что-то назвать, то я скажу, что важно дать время самому себе для исследования окрестностей, где вы обосновались.

Париж – твоя любовница. Эллен Сассман

Яедва заметила, как начал распадаться мой брак. Я только что влюбилась в кого-то еще, в кого-то сексуального, будоражащего, захватывающего. Я влюбилась в Париж.

Мы с мужем переехали в Париж, когда я была на пятом месяце своей второй беременности. Моей первой дочке было полтора года. Мы жили в Нью-Джерси, и оба хотели приключений. Может, мы желали того, чего нам не давал наш брак, но мы еще не знали этого.

Мы были женаты уже семь лет, и у меня было довольно много проблем. Я ненавидела пригород, я пыталась написать свой первый роман, я еще сильнее пыталась продать свои рассказы, и хоть я и любила свою дочь, ежедневная рутина вызывала у меня ужасную скуку. Мой муж был недоволен ограничениями в компьютерной компании на занимаемой им должности и тем, что он работал без остановки. Неудивительно, что ему не нравилось приходить домой к ворчащей жене. Я сама тоже не испытывала восторга от вида уставшего, несчастного мужа в конце долгого дня.

Bonjour, Париж. Мой муж мечтал о работе в Городе Огней и убедил своего начальника отправить нас в европейское приключение. Я помню наш первый день в Париже – январь 1988 года, холодно, ветрено, но невероятно красиво. У меня был перегруз по всем пяти чувствам – самый глубокий вкус горячего шоколада в моей жизни, сияние Эйфелевой башни в ледяно-синем небе, восторженные крики детей, которые смотрели шоу марионеток в Люксембургском саду. У меня было странное чувство, что я сама – ребенок, как та девочка, которую я везла в коляске, и весь мир казался совершенно новым.

Мне нужно было такое изменение. Мне нужны были звуки нового языка (Voilà! Champignon! Bibliothèque! Что за волшебные слова!), вид модных француженок, идущих по улицам с шарфами, закинутыми за плечо, с длиннющими ногами в чулках в сетку. Мне нужны были новые вкусы – хрустящий багет, сложное Бордо, пикантные белые грибы с рынка, соленые устрицы из Бретани. Даже запахи были необычными – женщина за мной в метро пахла лавандовым садом, сырный магазин пах словно дождь и земля, книжный рядом с Сеной обрамлял мой путь ароматами древних текстов и сигарного дыма.

Вот что удивило меня в первую очередь – каждый день был похож на первый. Я шла по городу, широко открыв глаза, и все мои чувства работали не переставая. Я не помню, чтобы в Нью-Джерси я замечала запах зимы, или как дети изобретали игры на карусели, или как попрошайка в метро пересказывает историю своей жизни как поэму. Возможно, все это случалось и дома, но я была слишком занята, чтобы это замечать. В тридцать один год я вела такую жизнь, словно не ожидала неожиданностей. Мне были знакомы эти люди, эта еда, эти здания, эти парки, эти времена года. В Париже мне ничего не было знакомо.

Я проснулась. Я была полна энергии и хотела бродить по улицам часами, посадив дочку в коляску и прислушиваясь к той, что была в моем животе. Я начинала чувствовать себя столь же красивой, как женщины, шедшие по парижским улицам, демонстрирующие свою сексуальность быстрой походкой и облегающей одеждой.

Что же все это время делал мой муж? Я не помню. Знаю, что он ходил на работу. Знаю, что он часто ходил на вечеринки с ужином, а иногда мы ужинали вместе. Но этот восторг, который я чувствовала на улицах, это ощущение внутренней революции, это огромное удивление? Это все происходило не в квартире, не за завтраком, и, как это ни грустно, не в спальне. Я почти не обращала внимания на парня из моей старой жизни. Моя новая жизнь была на улице, на свежем воздухе, и она соблазняла меня день за днем и час за часом.

Я думаю, что он тоже медленно влюблялся в Париж. Он тоже описывал наш новый дом всем друзьям и семье. Он тоже словно бы был безумно влюблен. Разве это не прекрасно? То, что мы оба наслаждались парижской жизнью? У меня появились новые друзья-экспаты, которые были буквально противоположны во взглядах на свой опыт – один из них обожал Париж, а второй мечтал вернуться в объятия Нью-Йорка. Какой ужас, поделились мы с мужем. Как же нам повезло! Я сегодня поведу ребенка в музей! Я поведу двухлетку в парк! Au revoir! Bisous – целую!

Через год после нашего прибытия в Париж муж ушел с работы. Все ожидали, что мы соберем вещи, детей, береты и направимся домой. Mais non! Мы только начинали! Наконец-то мой французский стал довольно сносным. Я учила язык вместе с моими дочками, это был специфичный язык детских площадок, и хоть дети говорили без акцента, мой акцент был ужасен. Парижане все же были рады моим попыткам и были готовы поддержать разговор. Я попросила стилиста обрезать мне волосы и теперь носила девчачью стрижку пикси. Я начала обращать внимание на стиль, чего благодаря хиппи в нашей стране давно не делали. Я купила новую одежду для моего тела после беременности, и она подчеркивала мои округлости и делала меня более женственной. Соблазнительной.

Мой муж начал работать в проектах по консалтингу, а я – преподавать. У нас были сбережения, и мы бы использовали их все – все ради того, чтобы остаться в Париже. Новая любовь не проходила. Она даже становилась сильнее, ведь мы узнавали город все лучше и лучше и привыкали к парижским обычаям. Мы нашли самые хрустящие круассаны, идеальное бистро, любимый парк наших дочек, самый красивый маршрут для моей утренней пробежки, уютный джаз-клуб недалеко от дома, приятный маршрут прогулки вдоль Сены.

В начале нашего пребывания в Париже нас позвали на свадьбу. Мужчина пригласил меня на танец и, прижав меня к себе, прошептал на французском: «Я бы хотел заняться с тобой любовью». Теперь меня корежит, когда я вспоминаю, что я сделала потом. Я оборвала танец и рассказала об этом хостес.

– Он очень вежливо пытался вас соблазнить, – сказала она. – Можно было вежливо отказать. Или, если вы были заинтересованы, можно было сказать ему, что бы вы сделали с ним.

И так началось мое знакомство с правилами соблазнения.

Мы узнавали все больше правил. На ужине супруги никогда не сидели друг с другом. Предполагалось, что каждый сам должен был очаровать своего соседа по столу. Флирт витает в воздухе, а соблазнение – вокруг него. Это игра, в которую могут играть все. Разве это не весело?

Я сейчас представляю, как эти флиртующие французы и француженки пировали и наполняли друг друга сексуальной энергией, которую они потом приносили партнеру, домой. Но я не помню ощущения сексуальности, когда мы с мужем возвращались с вечеринок. Я помню, как я хотела не мужа, но мужчину постарше, который шептал мне в ухо грязные словечки на французском – un petite cours de français, ma cherie – во время ужина, или хитроглазого симпатичного мужчину в метро, который потянулся ко мне через сиденье и предложил мне пойти к нему домой.

В какой-то момент, примерно через четыре года нашей любви к Парижу, мы с мужем поняли, что наша собственная романтика как-то распалась. Мы не уделяли друг другу достаточно внимания, и мы препирались так, как обещали друг другу никогда не препираться. Когда он уезжал по делам, я прятала радость по поводу того, что какое-то время проведу без него. Когда я собиралась в Штаты с девочками, он неожиданно нашел какое-то дело, которое не позволило ему присоединиться к нам. Я не помню, как мы приняли решение начать ходить к семейному терапевту, и не помню, как мы ее нашли, но я отлично помню наш первый визит.

Она была француженкой лет пятидесяти, и она говорила на английском с сильным акцентом. Конечно, она была очень стильной (чертовы шарфы, я так и не научилась носить их правильно) и привлекательной, и слушала нас с пристальным взглядом. Когда мы закончили рассказывать наши истории, она ненадолго замолчала.

А затем сказала:

– Париж – это ваша любовница.

Она произнесла это с каким-то удовольствием. Она имела в виду: «Вы изменяете друг другу, отдавая кому-то еще все свои любовь и внимание?» или «Вы оба отвлеклись на страсть к Парижу, и каким-то французским образом это сохранило ваш брак»?

– Мы поговорим об этом на следующей неделе, – сказала она. – Наше время вышло. (Терапия – она на любом языке терапия.)

На следующей неделе у моей матери обнаружили рак яичников, и я улетела в Майами, чтобы побыть с ней. Жестокая шутка судьбы – у сестры мужа тоже нашли очень агрессивную форму рака, а ей было всего 27 лет. Несколько недель спустя, когда я вернулась в Париж, мы с мужем провели еще час с семейным терапевтом. Она послушала наши новые истории – о горе, о потере, о чудовищной дистанции между нами, о наших умирающих любимых и сказала:

– Давайте подождем, пока не будем говорить о вашем браке. У вас в голове много другого.

Мне интересно сейчас, могла ли эта очень умная женщина помочь нам с нашим браком. Мы даже не дали ей шанса. У нас был сложный год, мы постоянно летали в Штаты и смотрели, как умирают наши любимые. Мы улетали в эти мрачные путешествия по очереди – один из нас оставался дома с дочками, а второй сидел в больнице в Майами или в Милуоки. Не помню, ссорились ли мы в тот год, занимались ли мы любовью. Мои мысли были где-то еще. Даже Париж потерял соблазнительность.

В конце года, когда умерли и моя мать, и милая Шари, мы решили вернуться в Штаты. Мы чувствовали себя неуютно – у нас как будто исчезли корни после таких изменений в семьях, и мы были слишком далеко от оставшейся семьи. Так что без новой работы, без особого плана мы переехали в Пало Альто, в Калифорнию, чтобы снова начать там новую жизнь.

Что происходит, когда заканчивается интрижка? Париж исчез из нашей жизни. И мы остались вдвоем с мужем, мы оба горевали и были слегка потеряны и невероятно одиноки. Мы не утешали друг друга. Мы не ринулись в новый мир рука об руку. Мы плыли по новой жизни, ища работу, школы для девочек, врачей, друзей. Помню, как чувствовала усталость, скуку, старость.

Моя интрижка с Парижем держала меня на плаву пять лет, и без этой энергии из меня как будто исчез свет. Я уверена, что и мой муж чувствовал себя так же. У нас едва хватало энергии на споры, так что мы просто проходили мимо друг друга и бормотали:

– Твоя очередь везти девочек в школу, купи еды, придешь завтра домой.

Я продолжала думать о мудрых словах психотерапевта: «Париж – это ваша любовница». Теперь он исчез, так почему мы снова не полюбили друг друга? Было слишком поздно? Однажды изменив, уже ничего не поправишь? Я думаю, что Париж сохранил бы наш брак еще на пять лет. Мы были так очарованы, что не заметили того, что творилось у нас под носом – разваливающегося брака. А когда наша любовница исчезла, мы не смогли отрицать правды.

И все же у нас ушло еще пять лет до принятия решения. Мы оба были несчастливы и оба пытались остаться вместе ради дочерей. Это никогда не работает. Помню, как в десять лет моя дочь написала рассказ о десятилетней девочке, которая ждет, когда ее родители объявят о разводе. Мы никого не могли обмануть.

Вскоре после нашего расставания я безумно влюбилась. И произошла забавная вещь – мои чувства проснулись. Я была полна кипящей энергией, как в те первые дни во Франции. Я нашла ту сексуальную парижскую одежду и завернулась в нее. Я горела желанием, я купалась в удовольствии. Оно влияло на все части моей жизни. Я чувствовала себя креативнее, более сочувствующей, более терпеливой. Я открыла сердце и впустила в него любовь.

С этим новым мужчиной я уже девятнадцать лет. И чему я научилась в этот раз? Держать глаза открытыми, а чувства – острыми. Сохранять живую, пульсирующую сексуальность. Относиться к своему партнеру так, словно это мой любовник – с тем же восхищением и налетом запретного удовольствия. Мы поженились пятнадцать лет назад, но я называю его своим парнем. А он меня? Своей девушкой. Это ему я нашептываю в ухо на ужине, это за ним я иду в горы, где мы находим укромное местечко в траве.

Мерси, Париж. Ты научил меня жить полной жизнью. Ты будил меня и держал все мои чувства обостренными целых пять лет. Ты дал мне попробовать то, чего я заслужила – страсть, дерзкое, безумное желание. Благодаря тебе я это нашла. Мы с моим вторым мужем возвращаемся к тебе снова и снова – и через неделю снова будем в твоих руках. И для нас это будет ménage à trois. Мы знаем, что ты предложишь, дерзкий соблазнитель. Мы схватим тебя, и схватим друг друга, и не отпустим.

ЭЛЛЕН САССМАН – автор четырех бестселлеров New York Times: «A Wedding in Provence», «The Paradise Guest House», «French Lessons» и «On a Night Like This». Две ее антологии «Bad Girls: 26 Writers Misbehave» и «Dirty Words: A Literary Encyclopedia of Sex» были тепло воосприняты критиками. Эллен преподает в Стенфорде и дает частные уроки.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

ellensussman.com

Facebook: / EllenSussman

Instagram: @EllenSussman

Twitter: @EllenSussman

КНИГА О ПАРИЖЕ

«Французские уроки»

Я ПИШУ О ПАРИЖЕ, ПОТОМУ ЧТО…

Я жила в Париже пять лет, с 1988 по 1993-й. Эти годы я прожила, широко открыв глаза и проживая все, что я видела, услышала, попробовала на вкус, осязала и обоняла. Я очень хотела об этом написать, но лишь через много лет я смогла сделать это. Перед поездкой в Париж я подарила мужу неделю уроков с преподавателем французского. Она оказалась, конечно же, красивой женщиной. Что за дар! И так я поняла – как мне рассказать об этом, у меня родилась история о трех американцах, которые проводят жаркий летний день, гуляя по улицам Парижа со своими преподавателями французского.

ЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Когда я в Париже, я очень много хожу. Это мой способ узнать город, почувствовать его энергию, найти новые любимые парки, кафе, музеи.

НЕЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Дождливые зимы, серое небо.

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Прованс. Летняя версия Парижа.

В ПАРИЖЕ МОЖНО НЕ ХОДИТЬ…

На Елисейские поля. Они никакого отношения к Парижу уже не имеют. Это центр шопинга для туристов.

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

Ты чувствуешь настоящую жизнь, когда идешь мимо фермерских рынков. Купив лучший шоколатин, который только существует, можно сесть в кафе и смотреть на проходящих мимо парижан.

Миф, музей и мужчина. Сьюзан Вриланд

Когда я в первый раз вышла из Лувра, голова моя кружилась от любви к искусству. На дворе стоял 1971 год, мне было 25 лет, это была поездка от университета по пяти городам Европы. История и искусство никогда не были такими яркими для меня, как тогда, их голоса звучали особенно звонко, а образы захватывали внимание с невероятной силой. Стоя на Новом мосту на острове Ситэ, я дала себе клятву, что искусство этого недавно открытого мира станет моим спутником по жизни.

Во время этой первой поездки по Европе я чувствовала себя пилигримом, ведь единственным опытом, связанным с искусством, было восхищенное наблюдение за тем, как прадедушка превращал мазки масляной краски в пейзаж. Для меня художественные музеи были проникнуты святостью. Перед тем как стать музеем в 1793 году, Луврский дворец был символом благосостояния, могущества и упадка монархии на протяжении шести веков. Трансформация из королевского дворца в национальный музей была великим культурным жестом, выражающим идеи всеобщего равенства Французской революции. Разве можно было не воспользоваться таким святым доверием общества?

Живопись, скульптура, архитектура, музыка, история религии и обществознание – все это страшно увлекало меня: я хотела больше читать, учить языки, заполнять свой разум богатой, знаменитой, давно существующей культурой, порожденной человеческими желанием, отвагой и верой. Я хотела сохранить французский готический собор живым в своем сердце. И я мечтала о душевных отношениях с французами, приправленных смехом и оживленными беседами об искусстве и истории за чашкой кофе в уличном кафе.

«Невозможно, – подумала я про себя. – Французы – снобы, особенно парижане. Душевные отношения? Этому никогда не бывать».

Передо мной возник барьер, который я страстно хотела перепрыгнуть. Но как?

Герой фильма «Моя прекрасная леди» – профессор лингвистики Генри Хиггинс – утверждал: «Французам все равно, что они говорят, по крайней мере, до тех пор, пока они уверены в своем правильном произношении».

Мне пришлось решиться на опасную авантюру, с моим-то неправильным и крайне скудным французским.

Стоя на причале экскурсионных катеров, я предприняла попытку обмена любезностями с парижанкой в кремовом костюме от Шанель с кокетливой юбкой-клеш. Может быть, она согласится, что сегодня прекрасный день и что Сена и здания в стиле неоренессанса на ее берегах выглядят впечатляюще.

Не будучи совсем уверена в произношении и правильности выбора слов, я произнесла подготовленную фразу. Не проронив ни слова в ответ, она обратила взгляд в сторону своего красивого спутника и повернула свое кремовое габардиновое плечо в моем направлении, что позволило ее шелковому шарфу сливочно-персикового цвета развеваться под легким бризом.

Вернувшись в отель, я сверилась с моим массивным франко-английским словарем Лярусса. Оказалось, что я неправильно выбрала форму слова «впечатляюще». «Zut!» – это выражение, означавшее разочарование, меня научил мой учитель французского. Если все французы так заносчивы, как эта женщина на причале, я могу рассчитывать на частое использование этого выражения.

Решив не сдаваться, я спустилась к портье, чтобы попросить еще одно полотенце. Ничего сложного. Полотенце по-французски – serviette.

– Говорите на английском, – бесцеремонно произнес он, не поднимая глаз от конторки.

Какой грубый ответ!

– Zut! – снова воскликнула я, взорвав это слово над блестящей, безразличной макушкой его лысой головы. – И как же, по-вашему, я должна выучить французский, если вы запрещаете мне даже пытаться на нем говорить? – спросила я. Подумав, что это было слишком резко, я более мягким тоном снова попросила полотенце на французском.

С французами всегда следует быть вежливым, даже если тот, к кому вы обращаетесь – хам.

Я поняла, что растопить лед французских сердец может только беседа, в которой обязательно должны присутствовать madame, monsieur, s’ il vous plait, merci beaucoup и vous etes tres gentil. Эти встречи успешно убедили меня в том, что мне необходимо брать больше уроков французского, чтобы сломать барьеры плохого произношения, неправильного использования времен и ограниченного словарного запаса.

В одну из своих первых поездок во Францию я допустила ужасную ошибку. Я спросила у водителя автобуса «Ou est la guerre?», хотя, конечно, хотела спросить «Ou est la gare?», а именно, где находится вокзал. А спросила я, где идет война. Ой.

Он не грубил мне и не был высокомерен, нет. Он просто отмахнулся от меня, сказав, что не понимает, что я говорю. Я восприняла это как нетерпение моего невежества. Он даже не попытался расшифровать мою тарабарщину, и я поняла, что ему до смерти надоели многочисленные туристы, заполонившие Париж и коверкающие язык. Он переключил передачу, собираясь тронуться и оставить меня на краю тротуара.

В отчаянии я спросила по-английски:

– Где ходят поезда?

– Поезда? На вокзале, мадмуазель, а не на войне. – И повторил слово «вокзал» по-французски, поправляя мое произношение: – Вокзал – налево через два перекрестка.

Этот языковой урок я приняла не без досады.

Я обнаружила во французах скрытую способность к доброте, несмотря на их нетерпимость к моим неуклюжим попыткам заговорить на их прекрасном языке.

После неудачного катания на лыжах в Калифорнии мне пришлось некоторое время походить с тростью. К сожалению, на это время выпала очередная поездка в Париж. Когда мы с мужем и другом стояли в середине очереди, извивающейся вокруг музея Орсе, со стороны здания к нам приблизилась женщина с бейджем и призывно поманила меня рукой.

– Venez-vous, s’il vous plait[1], – сказала она, приглашая меня покинуть очередь и пройти в здание музея вместе с ней. Я дала понять, что нас трое. Она снова сделала жест рукой, приглашая всех войти. Таким образом, она избавила незнакомого человека с тростью от необходимости стоять и ждать. Спасибо французам за такие трогательные правила!

На следующий день, заметив мою трость, пожилой мужчина в автобусе уступил мне место для инвалидов. Пока он не вышел на своей остановке, мы с ним вели оживленный, но ограниченный диалог, перемигиваясь и ухмыляясь друг другу. Я глазам своим не верила. Я на самом деле обмениваюсь смешками с французом!

В другую свою поездку, выходя во двор, я шагнула мимо маленькой ступеньки и шлепнулась плашмя, словно Гуфи, неуклюжий спутник Микки-Мауса. И, конечно же, эта неловкая ситуация произошла прямо перед оживленным уличным кафе. Мой муж помог мне подняться, и я потерла ушибленную коленку, все еще шатаясь и чувствуя себя нелепо. От посетителей и официанта я ожидала кратковременной вспышки любопытства, а может быть, даже и смешка над моим падением, после которых они бы вернулись к своим разговорам. Вместо того чтобы осуждающе закатить глаза, официант тут же поставил стул, принес лед в полотенце, угостил меня чашкой кофе, предложил мне аспирин и сказал, что я могу сидеть здесь, сколько мне потребуется, даже после закрытия кафе. Собрав остатки собственного достоинства, я сказала по-французски:

– Merci, monsieur. Vous etes très gentil – вы очень любезны.

Его улыбка была полна искренности и сочувствия, когда он пожелал мне скорейшего выздоровления. Опершись на мужа, я поковыляла обратно в отель. В отличие от вышеупомянутого портье, который приказал мне говорить по-английски, нынешний был более благожелательный и подсказал нам, где купить эластичный бинт.

Но самым ярким примером парижской обходительности был месье Жан Абер.

Месье Абер появился в моей жизни благодаря знаменитому французскому импрессионисту Пьеру Огюсту Ренуару. Несмотря на то что родился он в Лиможе в 1841 году, Ренуар был настоящим парижанином, чье детство прошло в трущобах на месте бывших караульных помещений между дворцами Лувра и Тюильри. Сын портного и внук башмачника, Ренуар был замкнутым, тощим, угрюмым и всячески старался не привлекать к себе внимания. Тем не менее у него хватало смелости частенько отправляться гулять по Лувру в юные годы. Его любовь к живописи была сильнее застенчивости. Должно быть, он полагал, что бедняк, мечтающий стать художником, не может позволить себе быть робким.

Для него не было ничего лучше, чем медленно бродить по Лувру и впитывать уроки великих мастеров. Позже, будучи взрослым, он написал: «Это было похоже на встречи со старыми друзьями, в которых я всегда обнаруживал новые и пленительные качества». Он даже осмеливался прикасаться к работам своих «старых друзей – когда охранники не смотрели в его сторону. Он жаждал выразить удовольствие от прикосновения к гладкой округлости щечки юной девушки лишь посредством градаций цвета и пробежаться кончиками пальцев по толстому, маслянистому густому слою красок, чтобы почувствовать, где кисть Рембрандта оставила комки краски, выступающие на поверхности холста. Я разделяла его жажду, но боялась действовать.

В 1860 году, в девятнадцатилетнем возрасте, Ренуар оформил годовой пропуск в Лувр, чтобы писать копии с шедевров – обычная практика для студентов-художников в XIX веке. Картиной, к которой он возвращался снова и снова, стала картина Паоло Веронезе «Брак в Кане Галилейской». Самая большая картина в Лувре (высотой в 6,77 м и длиной в 9,94 м) была создана в 1563 году для трапезной бенедиктинского монастыря на венецианском острове Сан-Джорджо-Маджоре.

На картине изображен Иисус, творящий свое первое чудо, превращающий воду в вино перед примерно тридцатью голодными гостями, а также перед музыкантами и слугами и еще примерно перед двумя дюжинами зевак на верхней террасе. Но для Ренуара чудо не имело важности. По-настоящему важным для него был угол левой части П-образного стола на картине Веронезе. Использовав этот угол в своем шедевре «Завтрак гребцов» 1881 года, Ренуар дал возможность смотрящему увидеть всех своих 14 друзей, уютно расположившихся за обеденной беседой.

Эти люди, сидящие и стоящие вокруг обеденного стола Ренуара так же, как венецианцы на картине Веронезе, стали героями моего одноименного романа 2007 года.

В 2004-м, работая в Париже над этой книгой, я решила последовать примеру Ренуара и посмотреть на обеденный стол, вдохновивший его. Дойдя с моим мужем до Салона Карре на втором этаже Лувра, мы обнаружили, что дверь заперта. Табличка гласила, что зал закрыт на реставрацию. Когда я объяснила, почему мне необходимо посмотреть на «Брак в Кане Галилейской» (и свою необходимость я считала совершенно законной, ведь я была близка к завершению первого черновика романа), охранник строго ответил мне:

– Это невозможно, мадам!

Я просила на французском. Я просила на английском. Получив еще два «невозможно» от других охранников, я подошла к охраннику, который стоял отдельно. Худой, с впалыми щеками, он напоминал самого Ренуара. Я стала умолять его впустить меня под его строгим надзором. Вместо короткого «невозможно» он любезно посоветовал мне обратиться на стойку информации в Пирамиде. Даже эта призрачная возможность дала мне надежду. Все-таки не все французы – грубияны.

За полукруглой стойкой информации дежурило полдюжины консультантов, к каждому из которых выстроилось по очереди. Я выбрала консультанта, к которой стояла самая длинная очередь, решив, что она, возможно, внимательнее подходит к делу. После того как я изложила свою просьбу, она дала мне листок бумаги с номером телефона.

Так началась моя битва с французскими таксофонами. Какие цифры были префиксами, какие цифры были нужны для звонков из-за рубежа и какие из них нужно было опустить – эти непостижимые загадки мешали мне общаться с французами. Зачем вообще писать цифры, если они не используются?

Спустя три дня, после череды неудач меня соединили с администратором. Она соединила меня с месье Абером. Собравшись с духом, я, запинаясь, произнесла свою просьбу на французском, чувствуя себя причастной к миру искусства, рассчитывая на снисхождение. Я объяснила, почему мне надо увидеть «Брак в Кане Галилейской». Короткий ответ не заставил себя ждать:

– Говорите по-английски, пожалуйста.

Zut! Опять!

Его вторая фраза тоже была на английском:

– Встретимся в понедельник в 14.00. Пройдите через вход Львиные ворота и обратитесь к администратору.

– Спасибо, месье, – повторила я несколько раз, переполненная благодарностью.

Теперь осталось узнать, где находятся Львиные ворота. Следующим утром мой муж спросил об этом прохожего. Тот сообщил, что они на стороне Сены в западном конце здания. Запад? А где запад? Я была ужасно наивна, но набралась смелости и спросила человека, ожидавшего зеленого сигнала светофора.

– Вниз по течению, – ответил он и даже улыбнулся. Я изучила речку, чтобы посмотреть, куда течет вода.

Я едва сдерживала свое волнение, и вот настал понедельник. Администратор Львиных ворот совершил короткий звонок и указал в направлении узкого лифта. К счастью, внутри была всего одна кнопка. Двери лифта разъехались, и перед нами с мужем предстал невысокий, щеголеватый человек с круглыми щечками. Одетый в темно-синий костюм, белоснежную рубашку и красный галстук, он являл собой живое воплощение французского флага. Пока мы шли по служебному коридору, он рассказал нам, что изначально на месте Лувра была крепость, построенная в XII веке в центре развивающегося Парижа, но потом, в XIV веке, ее снесли, чтобы освободить место для королевского дворца. В 1527 году по приказу Франциска I он снова был разрушен для постройки нового большого дворца в стиле Ренессанс. Я чувствовала, как этот человек ведет меня сквозь историю.

Он поздоровался с охранником, открыл дверь, и мы очутились в Салон Карре, в галерее, куда нас до этого не пускали. Нас окружали высокие лестницы, банки с краской, леса, а картины были закрыты полиэтиленовой пленкой. Подведя меня к самой большой из них, которая почти что упиралась в потолок, он взобрался по лестнице и сорвал пленку, скрывавшую гигантский шедевр, который так пристально изучал Ренуар – все это для неизвестного ему человека, не предоставившего никаких документов, плохо говорящего по-французски. Вот они, те самые сердечные отношения с французами, о которых я так мечтала. Может быть, дело в моем настойчивом желании увидеть конкретный предмет искусства, возможно, его любимый? И он подумал, что я испытываю схожие чувства? Не это ли стало причиной наших дружественных отношений?

Все это случилось прежде, чем мне выдался шанс объяснить причину, по которой я так хотела увидеть эту картину, – что я пишу роман о «Завтраке гребцов» Ренуара и что он сверялся с картиной Веронезе, когда формировал структуру и углы двух столов в своей работе.

Меня ошеломили огромные размеры полотна. Я была зачарована сложной композицией грандиозной трапезы и яркими венецианскими цветовыми гармониями, которые с большой охотой показал мне Абер. Он испытывал истинное наслаждение, рассказывая мне, на что следует обратить внимание.

Он рассказывал о виртуозной свободе интерпретации Веронезе, перенесшем библейский сюжет в роскошные декорации венецианской свадьбы. Он наслаждался великолепием костюмов – рубиново-красных и изумрудно-зеленых платьев, драгоценностями, искусно вплетенными в женские прически, сверкающей посудой, одушевленными личностями гостей и классической архитектурой позади них. Очевидно было, что он гордился принадлежностью этого шедевра Франции, пусть он был создан и не французом, и хотел, чтобы я разделила это чувство с ним. Разве у меня был выбор?

Я обмолвилась, что угол стола у Ренуара действительно идентичен углу П-образного стола на картине Веронезе. Потерев подбородок, он задумчиво кивнул в знак согласия и сказал, что не знал об этом. Из парижской галереи картину Ренуара в 1923 году для своей коллекции приобрел американский коллекционер Дункан Филлипс. Месье Абер никогда не был в Вашингтоне, где она находится, и не имел возможности увидеть картину.

После возвращения домой я написала ему письмо, приложив к нему цитаты исследователей из пяти различных источников, описывающие связь между двумя картинами, и особенно левый угол П-образного стола Веронезе. А написала я следующее: «Огромное спасибо за ваши столь ценные комментарии. Я узнала столько, сколько вряд ли смогла бы когда-нибудь узнать, так что, по итогу, даже хорошо, что картина была мне недоступна. Если бы она выставлялась, я бы не встретилась с Вами… Позвольте выразить мою глубочайшую признательность за сделанный Вами подарок».

Он ответил коротко, но искренне, благодаря меня за приложенную информацию и написав: «Я не осознавал, насколько Ренуар в долгу у Веронезе за его «Завтрак гребцов». Жду не дождусь, чтобы прочесть Вашу книгу. Удачи Вам с ней. Жан Абер».

После этих строк все мои представления о французском снобизме растворились без следа.

Два года спустя, во время другой исследовательской поездки мне захотелось снова увидеться с месье Абером, и мне нужно было придумать повод. Решение пришло сразу. Если я захочу включить в свой роман сцену посещения Ренуаром картины Веронезе, надо уточнить, где она висела в 1880 году, когда Ренуар писал свой шедевр? Вооруженная этим вопросом, я написала ему письмо о своем грядущем визите. На этот раз он ответил более пространным письмом, по-французски (потому что я написала ему на его родном языке), сообщив, что в даты моего пребывания в Париже он будет занят сменой большой выставки, но он выкроит время для того, чтобы показать мне «историческое досье» картины Веронезе. Письмо было подписано: «Жан Абер, главный куратор Лувра по вопросам живописи».

О-ля-ля! Я понятия не имела, что веду переписку с таким высоким чином, который был очень важной персоной в мире искусства. А ведь прежде он и словом об этом не обмолвился. Мое уважение к французам только укрепилось.

Во время нашей следующей поездки я попыталась дозвониться месье Аберу по тому же самому номеру, но безуспешно. Наш визит подходил к концу, и я совсем отчаялась, решив, что упустила свой шанс. Но одним прекрасным днем мы с мужем прогуливались вдоль Сены и дошли до Лувра. Нам в голову пришла безумная идея пройти без приглашения через Львиные ворота. Мое сердце билось как сумасшедшее, когда мы спросили портье, можем ли мы увидеться с месье Абером. Она быстро куда-то позвонила и указала нам на тот же маленький лифт, и через секунду мы увидели его, расплывшегося в улыбке и с огоньком в глазах, словно он собирался открыть нам какой-то секрет или тайну. Я была так счастлива, что он нас помнит!

Он привел нас в комнату, заставленную до потолка высокими шкафами с документами, несомненно, это был архив. Идя по проходу между шкафами, он рассказал о том, что у каждого из 70 000 произведений в коллекции Лувра есть свое досье. Он подошел к нужному шкафу, не глядя, вытащил оттуда нужное внушительной толщины досье и усадил нас за широкий отполированный библиотечный стол.

– Нужно читать от прошлого к настоящему, чтобы узнать, как было дело, – сказал он. – Таким образом, мы найдем ответ на ваш вопрос.

Он перевернул папку и обратился к последней странице. Это было рукописное свидетельство о приобретении на пожелтевшей бумаге, датированное 1789 годом. Оно гласило, что работа «Брак в Кане Галилейской» была украдена из монастыря войсками Наполеона, разрезана пополам для перевозки, а потом сшита в Париже. Абер не был сильно смущен этой информацией о сомнительном приобретении картины. Он просто перевел для меня этот документ, никак его не комментируя.

Спустя еще несколько страниц мы узнали, что картину не вернули обратно по постнаполеоновскому мирному соглашению 1815 года, хотя в нем была оговорена реституция украденных предметов искусства. Оставаясь невозмутимым, он произнес:

– Ага, вот как было дело. В Венецию вернули другую картину с изображением пира, так что эта по праву принадлежит нам. – Взглянув на меня, чтобы убедиться, что я поняла права Франции на эту картину, он вполголоса добавил: – Отдали им Шарля Ле Брюна. Мы остались в выигрыше.

После большого количества записей об исторических исследованиях, консервации, реставрации и смене рамы мы увидели карту Салона Карре 1875 года, на которой было отмечено расположение этого огромного полотна. Затем мы нашли еще одну карту, 1885 года, согласно которой картина висела на том же месте.

– Мадам, вы можете быть уверены, что в 1880-м, в интересующий вас год, картина висела на том же месте.

Я сердечно поблагодарила его, довольная результатами, и собиралась уже уйти, как вдруг он остановил меня, взяв меня за руку.

– Давайте посмотрим, что еще мы сможем узнать.

Со всезнающим блеском в глазах он мягко настоял, чтобы я присела и чтобы мы продолжили наше путешествие сквозь годы.

Так мы узнали, что в 1992 году холст забрызгала грязная вода из протекшего кондиционера, а когда кураторы стали поднимать полотно весом в полторы тонны выше, чтобы избежать дальнейших повреждений, один из подвесов сломался, и картина рухнула на пол. Металлический каркас прорвал пять отверстий в холсте, одно из них длиной в метр. Поскольку Абер был добр со мной, я не стала спрашивать, произошло ли это в его смену. Доброта должна быть взаимной.

В конце концов мы дошли до начала папки. Я была поражена и не верила в увиденное. Текст гласил, что 15 сентября 2004 года американская писательница Сьюзан Вриланд совершила осмотр картины, чтобы обнаружить любые аспекты, которые Ренуар мог использовать в своем «Завтраке гребцов», для включения в свой одноименный роман.

Может быть, я и не в совершенстве владела французским, но мое имя попало в Лувр! Настоящее чудо!

– Вы все время знали про этот текст. Вы его сюда поместили, верно?

Он, улыбаясь, согласился с этим и предложил нам изучить досье любых других картин самостоятельно и насладиться музеем в оставшееся время. Через мгновение его уже не было.

В своем последнем письме ко мне он писал, что когда «Завтрак» наконец-то выставили во Франции в музее Люксембурга, он купил себе огромную репродукцию, чтобы повесить на стену, как делают все американцы и как сделала я. Это доказывает, что любовь к искусству разрушает стереотипы и создает сердечные отношения.

Конечно, культурный снобизм и высокомерие можно найти среди французов, но чтобы найти их хорошие качества, не потребуется много усилий. Вспомним знаменитое мудрое высказывание Авраама Линкольна: «Если вы ищете в человеке плохое, то вы обязательно что-нибудь найдете». Верно также и обратное: если вы ищете в человеке хорошее, то, несомненно, отыщете.

СЬЮЗАН ВРИЛАНД, ПИШУЩЕЙ В жанре исторической прозы об искусстве, принадлежат шесть романов, четыре из которых стали бестселлерами New York Times: «Девушка в нежно-голубом» (1999) о картине за предполагаемым авторством Вермеера; «Страсть Артемизии» (2002), о художнице эпохи итальянского барокко Артемизии Джентилески; «Завтрак гребцов» (2007) о Пьере Огюсте Ренуаре; «Клара и мистер Тиффани» (2011) о сотрудничестве художников по стеклу Кларе Дрисколл и Льюисе Тиффани; в «Списке Лизетт» (2014) упоминаются Пикассо, Сезан и Шагал. Сборник рассказов «Жизненные истории» (2004) рассказывает об импрессионистах с точки зрения тех, кто знал их лично.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

Susanvreeland.com

Goodreads: Susan Vreeland

КНИГИ О ПАРИЖЕ

«Завтрак гребцов»

«Жизненные истории»

«Список Лизетт»

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

«Дом, который я любила» Татьяны де Росне. Хроники разрушения старого Парижа для выполнения обширной реновации по плану барона Хаусманна в 1860 году глазами одной женщины, которая выступала против трагических изменений, потрясших самое нутро Парижа. Книга богата описаниями старых улиц и характеров лавочников и рабочих, вынужденных освободить дома, и передает невероятный аромат жизни в старом Париже.

ЛЮБИМАЯ ПЕСНЯ О ПАРИЖЕ

«J’ai Deux Amours» («У меня есть две любви») Жозефины Бейкер, афроамериканской певицы, бывшей невероятно популярной в Парижских кабаре в 1920-е годы. Она упоминается в «Списке Лизетты» и в песне Эдит Пиаф «La Vie en Rose» 1945 года.

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Юг Франции, Лондон, Ирландия.

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

Помимо прогулки на лодке по Сене, показывающей Париж во всей его красе, гостям города непременно стоит посетить музей Оранжери, где выставлена серия работ Клода Моне «Водяные лилии». Выставка находится в двух комнатах в форме яйца, в которых выставлено более ста погонных метров морских пейзажей с водяными лилиями, свисающими ветвями ив, отражением деревьев и облаков, создающих, по словам Моне, «…иллюзию бесконечности… без горизонта и берегов». Работа, занявшая у него три десятилетия, была подарком французскому государству в честь перемирия 11 ноября 1918 года как памятник миру.

Бесстрашие по-французски. Меган Крейн

Все, чего мне хотелось в 20 лет, – быть бесстрашной и свободной.

Вообще мне хотелось жизни, полной славы и величия, отмеченной интеллектуальным богатством, глубокой и вечной любовью, достойной восхваления в песнях и стихотворениях. Ну, возможно, пережить небольшую головокружительную мелодраму, приличную и даже по-настоящему выдающуюся карьеру, нечто большее, чем обычная работа, целую кучу денег, чтобы не беспокоиться обо всем остальном, и ощущать каждой косточкой, что я не просто существую – я живу!

Более того, я хотела добиться целей благодаря своему бесстрашию, которым, как я полагала, я обладала. Или, по крайней мере, о котором я постоянно писала в своих дневниках. Они постоянно были при мне и должны были демонстрировать, насколько глубокомысленным человеком я являюсь.

По правде говоря, во мне почти не было этого бесценного духа бесстрашия. Его заменяло, как минимум, высокомерное отношение к низкоквалифицированным профессиям, для которых я была настолько же неквалифицированной, насколько и не заинтересованной. А также я определенно была склонна испытывать еле ощутимую злость, которую мне едва удавалось скрывать, по поводу того, что мне пришлось торчать в маленьком офисе, вместо того, чтобы решиться и превозмочь себя интеллектуально или физически.

ВСЕ, ЧЕГО МНЕ ХОТЕЛОСЬ В 20 ЛЕТ, – БЫТЬ БЕССТРАШНОЙ И СВОБОДНОЙ.

Ох, эти бесполезные порывы молодости!

Я знала, чего хочу. Праздника, который всегда со мной. Париж, о котором я читала и который изо всех сил полюбила в колледже. Художники и интеллектуалы, которые сидят в уличных кафе, и жизнь в них тлеет скорее благодаря великим идеям, а не багетам и крепким сигаретам. Париж вина и эмигрантов, Хемингуэя, Фитцджеральда и Штейна, бескомпромиссных взглядов и разговоров о революции. А может быть, это были «Отверженные», любовные интриги и живопись.

После того как передо мной промелькнула череда городов, я пришла к мысли о том, что пора бы уже обзавестись своим собственным грузовиком для переездов. Становилось все более очевидно, что я не тот самый отчаянный скиталец, которому все нипочем, чем ближе он сталкивается с миром загадок и чудес. А скорее, человек, который просто убегает, когда все для него становится слишком предсказуемым.

Желание сбежать никогда не было для меня проблемой на протяжении многих лет. Для меня не имело значения, какие места или каких людей я оставляю позади в пыли дорог, когда я понимала, что пришло время уезжать. И вот я уже стою рядом со стопкой коробок, в которые я упаковала свои очень тяжелые книги. Мне не нравилась мысль, что я постоянно убегаю, вместо того, чтобы приложить усилия и остаться на одном месте, но я делала это снова и снова. Как только у меня появлялся любимый путь к своей нелюбимой работе, как только я выясняла, где я могу починить обувь или заказать пиццу получше, я уже начинала подыскивать себе новое место. Но обосноваться, новый город для того, чтобы его исследовать, и новых людей, с которыми можно завязать знакомства. Все новое и новое, так, чтобы у меня не осталось времени, для того чтобы старая добрая я успела наскучить самой себе.

Я точно уже и не вспомню, почему решила избавиться от привычки убегать. И идея была, скорее, даже не в том, чтобы наконец где-то обосноваться, а в том, чтобы путешествовать. К этому моменту я была аспиранткой. И во время своей невыносимо трудной и утомительной работы над диссертацией я решила, что единственный способ выжить для меня – это стать прожженным путешественником.

Как только я так решила, сразу же стала одержима этой идеей. Переезжать с места на место без всякой на то причины предполагает индивидуальную психологическую склонность к этому у некоторых людей – к такому выводу я пришла. Правда в том, что большинство людей предпочитают укорениться как следует. Переезды с места на место, основанные на капризах, а не, скажем, ради работы или любимого человека, скорее нервируют людей.

Путешествия, напротив, всеми воспринимаются как благо. Это расширение горизонтов! Это познавательно! Это только обогатит меня, несмотря на то, сколько денег я на это потрачу! Все так говорят. Я скупала все новые открытки с иностранными городами и приклеивала их в свои дневники, часами напролет погружаясь и восторженно рассуждая о местах, куда я хочу отправиться.

У меня было свое особенное представление о том, что такое путешествовать. Это означало прогуливаться через серый, ветреный Лондон, утонченный и с налетом шика. Для меня это маленькие черные платья в уличных кафе. Произведения искусства в изящных музеях, достаточно известных, чтобы о них говорили по всему миру, и долгие поездки на машине по пригородам Тосканы с симпатичным шарфиком, обвязанным вокруг моих волос, которые всегда в моих фантазиях были того самого изменчивого золотисто-каштанового оттенка, воспетого Тицианом, а не моего натурального унылого коричневого цвета. Путешествие для меня означало пребывание в хороших отелях и еду в прекрасных ресторанах. Для меня это была легкая сумка на колесах, а не рюкзак, который нужно таскать за собой до седьмого пота. Я видела себя читающей интересную книгу в оживленном кафе, одетой, как Одри Хепберн. Я представляла себе Париж весной, как в песне…

Зарегистрируйте меня уже, чтобы я могла отправиться путешествовать, пожалуйста.

Я прибыла в Париж холодным осенним днем. Я ворвалась туда на поезде «Евростар», пришедшем из Лондона. Поездка на высокоскоростном поезде оказалась столь стремительной, что я и не заметила, как очутилась по другую сторону Ла-Манша, который я представляла себе невероятным строением из-за того, как о нем говорили. Хотя на самом деле он оказался просто тоннелем. Впечатлиться можно было, только разглядывая его впоследствии на карте и осознавая, что вокруг него столько воды.

Я не позволила этому не сулящему ничего хорошего началу сбить меня с толку. Одна моя хорошая подруга жила в то время в Лондоне. Она и ее муж порекомендовали мне конкретный отель, поэтому как только я прибыла на вокзал Гар-дю-Нор в Париже, я сразу отправилась на его поиски. Благодаря тому факту, что я не знала и слова по-французски, не считая слов из совсем не подходящей к моменту песенки, которая крутилась у меня в голове в первые часы пребывания в Париже, мне не удалось отыскать туда дорогу.

Поэтому я помахала клочком бумаги с адресом перед носом водителя такси и понадеялась на лучшее.

Отель находился в красивейшей части города и совсем неподалеку, но таксист не смог меня подвезти прямо ко входу. И он не смог мне объяснить, почему, тут и слова из песенки не помогли бы. Но вскоре я поняла, почему, когда дошла до этого места пешком. Парадная дверь небольшого отеля (вероятно, очень привлекательная, если вспомнить) находилась в конце длинной узкой улочки. Так как я прибыла поздно вечером, то вокруг все было довольно сумрачно. Я катила свой чемодан по булыжникам, издавая ужасный шум. И вскоре оказалась в своей маленькой комнатке, откуда открывался вид на всего лишь одну парижскую крышу, да и то увидеть которую можно было, только стоя во весь рост на кровати. Что мне захотелось сделать, так это лечь на кровать и попытаться снова обрести самонадеянную уверенность в том, что незнание языка не станет проблемой, или в том, что, если я буду делать что-то пугающее, сама буду бояться меньше. Возможно, подумать мне об этом надо было, лежа в позе эмбриона.

Но я была в Париже в своем одиночном путешествии, так что мне некогда было себя жалеть. Мне предстояло так много всего увидеть! И почувствовать! И узнать! И, более того, я была голодна. Не в плане еды, а в плане желания стать такой женщиной, которая может сама путешествовать в такие места, как Париж, и расцветать.

Я была абсолютно уверена, что моя жизнь зависела от того, стану ли я этой женщиной немедленно. Так что никакого давления.

И ноги понесли меня в город, а ночь в это время просачивалась из угрюмых облаков на улицы древнего города. Становилось все более сыро и холодно, но меня это совсем не беспокоило. Или, скорее, я игнорировала это, пытаясь привыкнуть к своей новой личности Бесстрашной, самодостаточной путешественницы. Разве это не здорово звучит? В действительности я переживала паническую атаку. Там, снаружи, совсем одна в огромном загадочном городе, полном отчаянно шикарных, незнакомых мне людей и указателей, которые я бы все равно не смогла прочитать, даже стоя перед ними по 10 минут. Если по существу, то делала я это только для того, чтобы передать на всю Францию, что вот она я, заблудившаяся туристка.

Это была серьезная паническая атака. И мне не становилось легче.

Никто во всем мире не знал, где я находилась в этот момент. Никто не знал, кто я, когда я нашла ресторан и расположилась там, чтобы поужинать наедине с собой и своими мыслями посреди города, который я всегда мечтала сделать своим, который, несомненно, мог бы принять меня, но мог бы и бросить. И никто не знал, кем я была, когда я шла на своих очень громких высоких каблуках по угнетающе темной улочке, которая вела к двери моего отеля. Меня бросило в пот, пока я со свистом проносилась по этому очень длинному и изолированному переулку. Уверена, я готова была подпрыгнуть каждый раз, как мои туфли выдавали мое одинокое присутствие.

Моя подруга останавливалась здесь, да. Со своим очень высоким и внушающим страх супругом. Я уверена, что для нее эта улица была живописной. Для меня же это был кошмарный сон, помноженный на паническую атаку, к тому же я испытывала это деморализующее чувство одиночества, готовое меня сломить.

Буду честна. Мне не понравилась моя первая ночь в Париже. Я спала урывками, думая о том, как я сяду на первый поезд до Лондона, где, если уж мне и выпадет оказаться одной на темной улице, по крайней мере, я пойму, что говорят люди, пытающиеся на меня напасть.

В 2.31 после полуночи в моем крошечном парижском номере отеля, где я, обезумевшая от бессонницы, могла вскочить и начать собирать вещи, это могло бы все упростить. Но я могла и не делать этого.

Эта ночь закончилась так же, как заканчиваются все темные ночи, и я решила, что, может быть, одного осеннего вечера и тревожной темной улицы недостаточно, чтобы перечеркнуть всю магическую историю Парижа в моей голове. И это еще не говоря о том, что мне будет трудно считать себя бесстрашной, если я сейчас отступлю и уеду домой без боя.

Разве я хотела стать той, кто проделала весь этот путь до Парижа, чтобы ощутить праздник, который всегда с тобой, но вместо этого сбежала домой, даже не успев войти во вкус? Точно нет. Фактически это была та самая мысль, которая заставила меня подняться с постели и вернуться на эту проклятую мучившую меня улицу и ворваться в этот свежий, ясный осенний день.

«Я выбираю Париж», – подумала я. Может быть, немного угрюмо.

У меня не было плана. У меня не было ничего, кроме времени, Парижа и великого дела – доказать самой себе, кем я на самом деле являюсь. И вот что я сделала – я гуляла. Я отправлялась бродить туда, куда меня влекло настроение. Я посетила Эйфелеву башню и гуляла по Елисейским полям до самого сада Тюильри. Я провела часы в музее д’Орсе. И мне захотелось провалиться через холст и остаться навсегда жить в пейзажах Ван Гога в окружении этих удивительно ярких красок. Я увлеклась Роденом и исследовала Лувр. Я гуляла по знаменитым улицам, я рассматривала витрины известных магазинов, и я побывала в таких окрестностях, о которых раньше только читала.

Я не знаю, почувствовала ли я себя бесстрашной. Но чем дольше я позволяла городу просачиваться в меня, тем больше я чувствовал себя живой. И это не могло сравниться с книгами, работой над главами диссертации или моей сильной паникой.

И я спросила себя, а вдруг то, что я приняла за панику, на самом деле и была жизнь? А что, если это было то, что ощущаешь, когда живешь, а не замыкаешься в комнате с книгами или намеренно переезжаешь из одного города в другой, не позволяя себе жить настоящей жизнью ни в одном из них?

А что, если я погрузилась в эту панику и поняла, что ее вызывает? Что, если я приняла это чувство таким, какое оно есть, как только оно возникло – не проанализированным, не интерпретированным и не воображаемым, а первичным и настоящим?

Мне бы никогда не пришло в голову, что жизнь, полная загадок и чудес, ощущается немного тревожной, к тому же с присущим ей смятением. Просто потому, что мне действительно никогда не приходило в голову, что жизнь, описанная в задорных хемингуэевских мемуарах про творческую благородную бедность, должно быть, ощущалась не столь забавной в тот момент, когда он и его друзья были голодны и на мели.

Должно быть, если это меня немного пугает, значит, я делаю все правильно.

И потом, наконец, когда я уже сдалась перед лицом реального жизненного опыта, а не того, который я вынашивала у себя в голове годами, я побрела на левый берег и нашла то, что искала все это время. Ожидание себя, как я себе это представляла. Я присела за столик знаменитого кафе, о котором думала, что никогда не увижу его в реальности, но о котором мечтала годами. Я пила крепкий кофе за столиком на улице и смотрела на проходящий мимо меня Париж в бодрящем осеннем воздухе.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы определить незнакомое мне ранее чувство внутри. Потому что я была довольной. Довольной как никогда. Так, если бы целью всех моих скитаний и грез о бесстрашной жизни была эта улица, глубокое чувство спокойствия внутри меня наконец.

Так как я почувствовала себя целостной, такой, какой я была. И уже никаких проявлений бесстрашия не требовалось.

Позже я сидела на скамейке возле Нотр-Дама, ночь опустилась на город, темная и плотная. Великолепный старинный собор светился позади меня, а передо мной раскинулся Париж, как одна восхитительная знаменитая картина. Я больше не боялась. У меня не было паники. Напротив, я чувствовала себя изумительно живой – мне было приятно, и противоречивые ощущения приводили меня в замешательство и одновременно приносили удовлетворение. Мне было все равно, что я была заметной. Мне было все равно, что жизнь, которой я живу, могла выглядеть слишком заметной для чужих глаз. Мне было все равно, даже если мои туфли были слишком громкими и объявляли о моем присутствии всем незнакомцам вокруг, которые наслаждались той же приятной ночью, и не тогда, когда они помогали мне отыскать дорогу в этом запутанном и красивом месте, которое привело меня так близко к самой себе.

Я купила багет и немного твердого сыра и расположилась снаружи в сгущающейся тьме моего нового любимого города, наконец-то устроив себе небольшой праздник. Никто из тех, кого я знаю, в целом мире не представлял, где я нахожусь в этот момент. Никто из проходивших мимо не знал, кем я была. Я могла быть чем угодно. Я могла быть кем угодно.

Я могла, наконец-то, быть собой.

Вот что Париж сделал со мной спустя один долгий уикэнд в одиночестве. Он напугал меня, потом испытал меня. А потом он сделал меня свободной.

МЕГАН КРЕЙН – автор бестселлеров по версии USA Today, номинантка премии RITA и одобренная критиками, написала уже более 60 книг со времен ее дебюта в 2004 году. Она добилась признания благодаря своим произведениям – женским романам, работе над молодежными романами для взрослых для издания Harlequin Present под псевдонимом Кейтлин Крюс. Если она не за своим письменным столом на прекрасном западном берегу Тихого океана, то, вероятнее всего, она путешествует.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

megancrane.com

Facebook: /MeganCraneAndCaitlinCrews

Instagram: @MeganMCrane

КНИГИ О ПАРИЖЕ

«Ее величество, Госпожа… Пропавший наследник»

«Больше никаких сладостных поражений»

«В ожидании королевского скандала»

(авторство Кейтлин Крюс)

ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Однажды я провела долгий вечер в музее Орсе со своей матерью и множеством картин Ван Гога. На меня повлияло, скорее, не огромное количество картин вокруг, а наши с мамой беседы о них.

ПЕСНЯ, НАПОМИНАЮЩАЯ МНЕ О ПАРИЖЕ

«Париж» Карины Раунд. Это замечательная песня, кроме того, она была в моем плей-листе, который я слушала, когда была там. Она напоминает мне о прогулках по Елисейским полям среди осенних теней.

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Оно часто меняется. Но сейчас, наверное, Исландия.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ БЕРЕШЬ С СОБОЙ

Вомбат путешественник по кличке Матильда. Не спрашивайте.

Париж, утерянный и обретенный. Пола Маклейн

Когда я впервые посетила Париж в 2010-м, я и близко не была в таких местах, как Эйфелева башня или Версаль. Я не бродила с выпученными глазами по Елисейским полям до самой Триумфальной арки, не посмотрела прославленный сад Моне и даже не посетила ни одного музея.

Париж, который я приехала посмотреть, был невидим для большинства туристов. Да, в нем также много памятников, но чрезвычайно специфичных и глубоко сокровенных. Я только что закончила писать «Парижскую жену» – роман об Эрнесте Хемингуэе и его первой жене Хэдли. Его действие происходит в Париже в самый прекрасный и романтический период жизни писателя – в 1920-х. Это был мой первый исторический проект и книга, которая вдохнула великую силу в мою жизнь, похитила мое воображение и в буквальном смысле слова приклеила меня к стулу в кафе «Старбакс» в Кливленде почти на год в период между 2008 и 2009-м. Все это время я настраивалась, чтобы услышать голос Хэдли и ее сознание, я следовала за ней вниз в кроличью нору снова и снова, в салон Гертруды Штейн или, скажем, в места, где она могла беседовать с Алисой Бабетт Токлас. Или в ее слабо освещенную квартиру с одной спальней в Латинском квартале. Оба этих места были знакомы мне очень близко, но только в моем воображении.

В лучшем из всех возможных миров я отправилась бы в Париж лично, чтобы провести исследования для книги, но мой реальный мир представлял из себя полный бардак. Тогда моим детям было 2, 4 и 15 лет. Мой брак был очень неустойчив. И если беда была еще не у порога, то уже точно где-то рядом с домом. Иногда я с трудом находила время, чтобы принять душ, не говоря уже о том, чтобы пулей отправиться через Атлантику. Но я могла читать. Мои руки тянулись ко всем книгам, какие мне только удавалось достать… об эпохе джаза в Париже, о Хэдли, Эрнесте, об их избранном круге эмигрантов. Я с азартом все больше узнавала о катании на лыжах в Альпах и модернизме. Мне пришлось прочитать все рассказы Хемингуэя, особенно ранние, такие, как «И восходит солнце», который я уже читала в старших классах, но в этот раз я уделила ему больше внимания.

Чем больше я наполняла свою голову эпохой джаза в Париже, тем сильнее я ощущала напряжение со стороны окружающего мира и этой истории. Я чувствовала, что в самом деле могу умереть, если не напишу эту книгу немедленно. Так что я бросила две свои работы на полставки учителем, одолжила денег у родных со стороны мужа, чтобы обеспечить детей няньками, и залипла в кафе «Старбакс» с понедельника по пятницу, отчаянно и страстно отдавая всю себя написанию книги, как будто вся моя жизнь зависела от этого. И совершенно ясно, что это сработало.

Но вот в чем штука. Никто и никогда не предупредит вас об опасности душевного здоровья во время таких путешествий у себя в воображении. К тому времени, как книга была написана, вычитана, отредактирована, снова вычитана и одобрена постранично, я была так вовлечена и так поглощена Парижем, который я сама создавала день за днем, слово за словом, что я уже была не уверена, готова ли я посетить это место в реальности. Разве мог он остаться неизменным? И даже если я могла найти город таким, каким он был тогда, не было ли это хуже, чем если бы он был утрачен? Может, таким образом я только разобью себе сердце?

Риски были очевидными, но мысль не поехать означала смалодушничать и отступить. Я должна была поехать. Должна была.

Шел дождь, когда я приземлилась в аэропорту Шарля-де-Голля. И дождь все еще шел, когда я вышла со станции метро в Париже возле Люксембургского сада. Я была словно в бреду из-за смены часовых поясов, к тому же я отсидела ноги. Я ходила кругами целый час, пока не нашла свой отель. Я вертела карту в руках туда и сюда, как будто это могло что-то прояснить. Вскоре мой багаж был промокшим насквозь, как и моя обувь, и мои волосы. Очки были забрызганы и потому бесполезны, но я узнала эту улицу, когда наткнулась на нее. Мой отель по-прежнему оставался пропавшим без вести, но здесь, через полквартала находился дом номер 74 на улице Кардинала Лемуана – это первая парижская квартира Хемингуэя и Хэдли.

Я не уверена, могу ли я адекватно описать этот коктейль эмоций, которые я испытала в тот момент: радость, облегчение, благодарность и изумление, все перемешано, взболтано и усилено затуманенным разумом. Дверь была синего цвета с металлической решеткой на уровне глаз и такого же самого голубого цвета, вся в трещинах и потертостях… дверь, пожившая порядочно. Настоящая, как ничто на свете. Я щупала облупившийся косяк опять и опять, как человек, который временно потерял зрение, щурясь на окна, которые были их окнами. И чувство было такое, как будто время откатилось назад – как раз к тому моменту, только для меня. Это прошлое было сейчас, здесь… ощутимое, поблескивающее и мерцающее. Все еще золотое, в конце концов.

С собой у меня была превосходная цифровая камера, которую я приобрела специально для поездки. Я достала ее из своего промокшего рюкзака и остановила первого встречного, который показался мне дружелюбным. Даже не пытаясь заговорить с ним на плохом французском, я начала умолять его дать мне путеводитель. Это был не лучший снимок со мной, но как только я увидела его на экране предварительного просмотра несколькими мгновениями спустя, я почувствовала себя окрыленной и необыкновенно полной сил. Да, ты действительно была здесь, об этом свидетельствует фото и всегда будет свидетельствовать. Ты была здесь, и они тоже были здесь, и это твое доказательство. Это было, как будто я заключила, как в клетке, редчайшую бабочку у себя в руках. Потерянное поколение, не такое уж и потерянное, в конце-то концов.

Остаток этого дня и весь следующий я искала каждое напоминание о том Париже, в котором жили Эрнест и Хэдли. Здесь была петляющая, вымощенная камнем улица Муфтар с торговцами хлебом и фруктами. Крошечные клубнички в их деревянных ящиках – вот он праздник, который всегда с тобой, во всех смыслах. Люксембургские сады, где Эрнест расхаживал, как наполовину прирученная пантера, после дня, занятого писательской деятельностью, лохматый, голодный, с дыркой в ботинке. Все отличные кафе – Dôme, Select, Les Deux Magots, Brasserie Lipp, Closerie des Lilas… но не Ритц. Ритц – это уже другая, более поздняя версия Хемингуэя, когда у него была другая жена и совсем другая слава, когда он уже не был бедным и счастливым, одалживая книги в магазине «Shakespeare and Company».

И там был «Shakespeare and Company» непосредственно, а еще студия Эрнеста на четвертом этаже на Рю Декарт, салон Гертруды Стайн на тихой и элегантной Рю де Флер. Там была мансарда Эзры Паунд, внутренний дворик которой был украшен решеткой с висящими на ней белыми розами, покрытыми бусинками дождя. Если бы вдруг кто-то, случайно проходящий мимо, увидел меня с трясущейся камерой в руках напротив чугунных ворот, он, наверное, подумал, что я сошла с ума, потому что я только что заметила слуховое окно, которое Хемингуэй описал в своих записях. Я помешалась на слуховом окне? Может быть, я и была безумной, но я не могла остановиться.

Эти запечатленные образы ощущались исключительно важными, как подтверждающие печати в паспорте моей души. Пока я ходила и ходила, мои ноги следовали за следами прошлого, с каждой остановкой для того, чтобы прикоснуться и осознать цену искусства, цену потерь, что дали Эрнесту его книги и что они у него забрали, что забрали у меня мои тоже, и роль Хэдли в обеих наших жизнях. В некотором смысле я глубоко отождествляла себя с ними обоими. И любила их обоих, ужасно несовершенных, таких, какими они были. Она слишком безучастная и замкнутая в себе, отказывающаяся признать, что его амбиции их уничтожат.

Но пока их любовь была в расцвете, они жили на улице Нотр-Дам-де-Шам, в квартире-лесопилке, как Хемингуэй ее всегда называл – их второй дом в Париже. Улица сворачивала сразу за оживленным бульваром Монпарнас, но казалась достаточно удаленной, чтобы ощущать себя на ней, как в другом мире. Closerie des Lilas, его неофициальный офис на протяжении всех этих лет, была всего в нескольких сотнях шагов отсюда, по ту сторону высокой сиреневой изгороди. Мраморные столики, белые кофейные чашечки и белые блюдца, сигариллы Café Crème и строки в синем блокноте, которые давались легко и беспрепятственно, или тяжело, или не давались вовсе.

Квартиры-лесопилки уже не было на протяжении десятилетий к тому моменту, как я приехала. Но я все равно медленно прошлась по улице в поисках булочной, через которую Эрнест когда-то срезал путь на Монпарнас. Ее нетрудно было обнаружить по запаху, так как она издавала теплый аромат бриошей и круассанов, а также булочек с шоколадом. Запах, который посылал пули удовольствия в миндалевидное тело. Конечно, мне тоже пришлось срезать путь через булочную. Проходя мимо, я остановилась у двери цокольного этажа, на которой было написано «Танцовщицы». Сюда ходила Хэдли, чтобы играть на пианино, которое она позаимствовала. И я почувствовала вспышку узнавания и связи с ее жизнью. Она была здесь, именно здесь, семенила маленькими шажками, пока их сын, Бамби, спал дома или в коляске в Люксембургском саду с Мари Кокотт, их домработницей.

У меня по рукам пошли мурашки. Я присела, чтобы сделать фотографию. И прежде чем я поняла, что происходит, я поскользнулась на мокрой от дождя ступеньке, неуклюже упала и неприятно приземлилась на свой копчик. Камера тяжело упала на тротуар и раскололась. Вот так, в один момент мои запечатленные воспоминания пропали, ускользнули, высвободились из своей сети.

Когда я наконец перестала плакать, вмешалась та часть меня, которая решает проблемы. Несомненно, где-то неподалеку есть фотомагазин, где я смогу купить ей замену.

Отыскать магазин было непросто, также было непросто определить различные характеристики камер, в которых я не очень хорошо ориентировалась даже при самых благоприятных обстоятельствах, а тем более на французском. Я стояла там, смотрела на витрину с дорогими модификациями, пересчитывала мои оставшиеся евро на пальцах, ненавидела себя и желала вернуться назад во времени, чтобы исправить этот момент, быть осторожнее. Но это было невозможно. Что сделано, то сделано. Уговаривая себя, что я могу списать это на деловые расходы, я купила такую же камеру, как была у меня до этого. После, когда у меня остался один-единственный день до того, как я отправлюсь в Испанию и Французскую Ривьеру, это следующая остановка в моем паломничестве по хемингуэевским местам, я вернулась по своим следам, на этот раз гораздо быстрее. Я осознала, что мне достаточно едва взглянуть на карту, чтобы сориентироваться и найти все места снова. По крайней мере, в этом маленьком кусочке Парижа я была уже не просто туристом. Я знала точно, где нахожусь.

К тому времени, как следующим вечером я добралась до своего поезда, дело было в шляпе, как говорится. Следующей остановкой был Сан-Себастьян в Стране Басков – особенное место для Хэдли и Эрнеста и на тот момент самый красивый город из тех, что мне доводилось видеть. Моя дорогая подруга Пэм прибыла незадолго после меня. Она проплыла из Миннеаполиса в Бильбао, чтобы провести эту часть поездки со мной. Она едва успела спрятать свой багаж, когда я щелкнула ее напротив отеля, или, точнее, попыталась. На моей новой камере угрожающе замигал значок «ошибка, – когда я попыталась посмотреть снимок. В панике я бросилась в фотомагазин, потащив за собой Пэм. Там мне на ломаном английском сказали, что карта памяти оказалась пустой. Все парижские фотографии, кропотливо воссозданные, пропали. Опять.

В этот раз не было слез, а только удар под дых, чувство, как будто реальность утеряна безвозвратно. Зря потраченные усилия и чувство утраты. У меня не было никаких доказательств моего пребывания в Париже, всех этих следов, всей взаимосвязи, этого паломничества. Мы с Пэм решили напиться. И казалось, что весь город Сан-Себастьян тайно сговорился, чтобы присоединиться к нам. В это время проходил Кубок мира, и Испания играла хорошо. В этот вечер улицы были наполнены телами, алкоголь лился рекой. И все пели. И пели. И пели. В 4 часа утра вечеринка еще продолжалась полным ходом и шумела, как карнавал Марди Гра в разгаре. Я лежала в своей узкой кровати, смотрела в потолок и не могла уснуть. Интересно, а вдруг вселенная пытается что-то сказать мне, сотворив эту ерунду с камерой. Насчет того, что все, что происходит с нами – это вспышка, которая тут же исчезает. Как песня, которая доносится с улицы. Вот она здесь – и вот ее уже нет, как дуновение ветра. Это можно почувствовать, да, но нельзя сохранить.

Каким бы ни было это послание, или даже если его не было вообще, я решила впустить Дзен в свою жизнь и немного сдаться перед лицом обстоятельств. И это было волшебно. Какое-то время. Мы отправились в Памплону на автобусе, потом обратно в Сан-Себастьян, потом в Биарриц, где мы взяли в аренду микроскопический Fiat, который с грохотом промчал нас через Пиренеи в направлении Антиба. Поездка проходила без проблем, пока опять не начался дождь, а потом шторм, который нарастал и вызвал потоки воды библейских масштабов. В одном месте, недалеко от Марселя машина потеряла сцепление с дорогой и закрутилась, скользя по воде в сторону ограждения. Я дотянулась и схватила Пэм за ногу, как в замедленной съемке, когда машина накренилась вбок и вода дошла до капота. Никто из нас не произнес ни слова. Я даже не уверена, были ли мы способны дышать. Когда машина наконец-то остановилась и снова встала устойчиво на дорогу, мы остались каким-то образом целы. Мы смотрели друг на друга с широко открытыми глазами, понимая, что эта ночь навсегда останется той, в которую мы чуть не погибли в Fiat на юге Франции. Нам не нужна фотография для того, чтобы это запомнить. Однако же нам определенно нужны были несколько бутылок вина или, может быть, абсента, когда мы доберемся до нашего отеля, для того, чтобы это забыть.

Когда Пэм и я наконец-то разделились несколько дней спустя, я отдала ей камеру с новой картой памяти. Мой багаж был забит под завязку, и я направлялась прямо в аэропорт Шарля де Голля на скоростном электропоезде, чтобы улететь домой. Но дождь… Ох уж этот дождь! За прошлую неделю успело выпасть столько осадков, что дороги были повреждены и движение замедлилось. Поездка, которая должна была занять шесть часов, длилась девять. Я была в миле от своей цели, когда мой самолет улетел, и быстро поняла, что бюрократия, тарифные ограничения и судьба определили, что мой следующий рейс будет через два дня.

Два дня. На этот раз слез было больше, я превысила лимит своей кредитной карточки и отправилась в непристойно дорогую гостиницу «Новотель» в аэропорту, слишком разбитая, чтобы пытаться искать отель в Париже. Тем вечером я ела заветренный салат «Цезарь» из пластикового стаканчика, который стоил тринадцать евро, я скучала о доме, мне не хватало детей, и я чувствовала себя абсолютно выбитой из колеи этой поездкой.

На следующее утро светило солнце, и у меня был целый день впереди. Что мне оставалось делать? И что я, по-вашему, сделала? Я пошла в фотомагазин! Именно так. И да, я купила ту же самую модель опять, и да, я опять повторила свои шаги. И да, теперь от этих воспоминаний у меня мороз шел по коже, как будто что-то вело меня, заставляло совершать эти действия.

Это подняло мне настроение. Я проводила время в Париже, как никто другой. Экстаз, агония – я все это испытала. И смотря на фотографии, по-прежнему… их были сотни… Я знала, что они неживые и что они уже не приносили удовлетворение. У меня не получилось остановить время или восполнить потерю и тем более удержать что-то, кроме моего собственного одинокого путешествия, проклятого и бесценного, невезучего и одинокого, мимолетного и долгого. И все же оно того стоило.

ПОЛА МАКЛЕЙН – автор книг «Парижская жена» и «Кружась на солнце» – бестселлеров по версии New York Times, а также известных по всему миру. Она живет в Кливленде со своей семьей.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

paulamclain.com

Facebook: /PaulaMcLainauthor

Instagram: @Paula_McLain

КНИГА О ПАРИЖЕ

«Парижская жена»

ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

У меня был один из самых запоминающихся ужинов в моей жизни в Closerie des Lilas – в любимом кафе Хемингуэя. Это был день рождения моего близкого друга. О, и лучший джин с тоником! Его подавали с маленьким ведерком льда и серебряной палочкой для перемешивания. Божественно!

НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Однажды во время путешествия в Париж с моим старшим сыном и другом мы были настолько сбиты с толку разницей во времени, а наши мозги уже ничего не соображали, что у нас ушло около часа, чтобы сообразить, как открыть дверь съемного жилья. В комплекте было несколько ключей, а также сложная система их вращения в замке. Но в конце у нас не получалось открыть ее, потому что мы тянули дверь на себя, вместо того, чтобы толкнуть от себя! В конечном счете мой сын сдался и в полном отчаянии прислонился к двери. И вуаля!

ЛЮБИМАЯ ЦИТАТА О ПАРИЖЕ

«Но Париж очень старый город, а мы были молоды, и все там было не просто – и бедность, и неожиданное богатство, и лунный свет, и справедливость или зло, и дыхание той, что лежала рядом с тобой в лунном свете». – Эрнест Хемингуэй, «Праздник, который всегда с тобой».

ПЕСНЯ, КОТОРАЯ НАПОМИНАЕТ ВАМ О ПАРИЖЕ

«Set Fire To The Rain» Адель…» потому что однажды мы с моей подругой праздновали День Благодарения в квартире, снятой по обмену, мы готовили тушеного кролика вместо индейки. И мы начали соревноваться, кто из нас убедительнее исполнит эту песню «под фанеру».

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Кения.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ БЕРЕШЬ С СОБОЙ

Книги. Обычные книги и как можно в большем количестве, совершенно далеком от разумного. Я ощущаю себя носильщиком, волоча их по аэропортам, но все равно не могу остановиться.

Мой провал в Париже. Элеонора Браун

Каждый раз, когда кто-нибудь меня спрашивает, нравится ли мне Париж, я чувствую себя так, как будто я должна соврать.

Если честно, вопрос никогда не задают в такой формулировке. Никто не говорит: «Как вам Париж?» С той же праздной незаинтересованностью они могут спросить: «Каким был Акрон»? или «Что вы думаете о Покипси?»

Нет, люди не в восторге от Парижа как такового. «Вам он понравился?» – спрашивают они, уже держа в голове следующие спешно заготовленные вопросы. «Был ли он удивительным?»

На все эти вопросы есть только один приемлемый ответ: «Да!» Причем выкрикивать это надо на достаточно высокой частоте и с уровнем восхищения не ниже, чем у фанатки бойз-бэнда.

Но это, видите ли, будет неправдой.

Когда я занималась исследованиями для своего второго романа, «Свет Парижа», мой милый и я провели немногим меньше месяца в Городе Огней. Мы снимали квартиру. Мы и пили кофе в кафе, и прогуливались по набережной Сены, и наслаждались ароматом цветов в Люксембургском саду, и видели столько картин импрессионистов, что их бы хватило обклеить все стены какой-нибудь студенческой комнаты для десяти человек.

Видите, вот и вам сейчас непременно захочется поинтересоваться: понравилось ли мне?

Вообще-то, нет. Мне не понравилось.

Я не полюбила Париж. И он не нравился мне большинство того времени, что я провела там.

Что со мной не так?

Я пыталась, честно. Люди пишут песни о Париже. Когда я придумывала название для романа «Свет Парижа», то заглянула на страницу Википедии со списком песен о Париже.

Знаете, сколько их там? Около тысячи! Больше тысячи людей озадачились написанием, записью и выпуском песен о Париже. А я? Я пыталась написать одну, но там было только одно слово: Пф.

Так было не всегда. Когда я была подростком, мы с моими друзьями отправились в путешествие, и на один день нам пришлось сделать остановку в Париже. Авиакомпания предоставила нам комнату в отеле на один день, но вместо отдыха мы рванули гулять в город, несмотря на головокружение и недомогание из-за смены часовых поясов. Мы отправились в Лувр посмотреть на Мону Лизу. Мы катались в метро и там подружились с молодой итальянкой, она подсказала нам дорогу (на английском). Мы ели бутерброды с ветчиной и багетом, которые нас, американских подростков, ввели в замешательство, потому что были со сливочным маслом, а не майонезом.

На долгие годы это было моим единственным впечатлением об этом городе, и причем, довольно приятным. Восемь часов или около того – этого времени достаточно, чтобы влюбиться в город и при этом не успеть почувствовать его недостатки.

Но перенесемся в настоящее время. Несколько лет тому назад я навещала родителей. И я уже не вспомню, как, но мы подняли тему эпохи джаза в Париже. И мой отец мне сообщил довольно вскользь: «Твоя бабушка жила в Париже какое-то время, ну, ты знаешь. Где-то в году 1924-м».

Конечно, я этого не знала. Если быть честной, я совсем не знала свою бабушку. Когда я родилась, ей уже было под 70, а когда я подросла достаточно, чтобы пообщаться с ней, она уже была в жестокой власти Альцгеймера, и кем бы она ни была когда-то, от нее уже ничего не осталось.

«Прости, – сказала я. – Париж? 1924-й? Как Париж Фрэнсиса Скотта Фицджеральда? Париж Гертруды Стайн? Париж «Праздника, который всегда с тобой»?

«Oui», – сказал мой отец.

Ладно, он не так сказал. Я думаю, он просто сказал: «Да».

Но это было не все. Потому что тут вступила моя мама, точно так же мимоходом заметив: «И у нас есть все ее письма, которые она написала домой, пока была там».

Вы шутите?!

Как человеку, интересующемуся историей своей семьи, мне было отрадно это услышать. Как писательнице? В общем-то, скажем так, когда несколько дней спустя я была на пути домой, я взяла с собой в самолет коробку, полную бабушкиных писем, написанных ею в студенческие годы и, да, включая время, проведенное в Париже. Я не осмелилась сдать эту коробку в багаж – ее содержимое было буквально бесценным.

Читать письма моей бабушки – полное удовольствие. Это напоминание о том, как история затмевает собой жизнь обычных людей в угоду более важным политическим событиям, общественной жизни и модным течениям.

За исключением нескольких жаргонных выражений, это могли быть письма, написанные мной – они были наполнены ее студенческими муками по поводу отметок и нарядов, ее свиданий и волнений по поводу будущего, ее бесконечными конфликтами с родителями, ее поисками себя.

Моя бабушка закончила колледж в 1924-м и провела год, работая преподавателем, что звучит великолепно, в школе переподготовки для девушек, которые собираются отправиться в Европу в турне. Это служило неким обрядом посвящения для молодых людей и девушек определенного возраста и которые, что было более важным, располагали средствами.

Вместе с подругой она отправилась в Англию и после нескольких недель, проведенных там, отправилась в Париж. Оттуда они планировали отправиться в Италию, но после нескольких дней, проведенных в Париже, она решила остаться и начать поиск работы, чтобы обеспечивать себя. В 1923 году для женщины ее социального уровня это было опасным решением. И в письмах своей семье она пыталась убедить их в своей зрелости и способности обеспечивать себя.

У меня нет писем с ответами от ее семьи, но можно сделать вывод, что они это не одобряли, об этом свидетельствовала и ее настойчивая решительность остаться. В то же время, читая ее рассуждения насчет того, какой зрелой она стала, напрашивается типа: «Ох, милочка». Ей было 23, когда она уехала, но, видит Бог, вообще нельзя сказать, что ей 23, судя по этим письмам. Она знала абсолютно все и совсем не боялась выражать свое мнение. Могила Наполеона? Перебор и бесвкусица. Английские женщины? Ужасно старомодные. Родители планировали отправить ее сестру в школу, которая ей не нравилась? Жестоко. Мысль о том, чтобы начать встречаться с сыном друга семьи? Отвратительно.

С какой же страстью она относилась к Парижу? Письма моей бабушки полны возвеличивания шарма этого города.

«Завтра вечером будем пить джин с Биллом Санди – вот она, парижская жизнь!»

«Вчера у нас был ланч у Прунье. Икра и лобстеры. Я от удовольствия мурлыкала так, что за километры слышно было. Я так быстро привыкаю к роскоши».

«И только небу известно, куда исчезает время в Париже».

«Улицы Парижа меня чрезвычайно волнуют – я так рада быть здесь».

Она жила в Париже немногим меньше года, но пока она была здесь, она прониклась городом до мозга костей. Она была молода, а Париж – это то место, где лучше всего быть молодым, энергичный город с головокружительной энергией 1920-х, он жил за счет художников, писателей, музыкантов и всего того дерзкого и прекрасного, что они создали. Так как она писала родителям, то в отдельных случаях упускала самые интересные подробности, но все равно была неожиданно искренней – она написала о том, как встречалась одновременно с американцем и французом, описывала кафе и бары, в которых была, признавалась в том, что оставалась на танцах всю ночь, а утром, пошатываясь, шла на работу. Однажды она послала им фото себя, к сожалению, утерянное навсегда, она написала, что на нем она выглядит «как конечная стадия ночи, проведенной в баре, – и вполне возможно, что именно тогда оно и было снято.

Если вы читаете об эпохе джаза в Париже, очень сложно не захотеть там оказаться, и письма моей бабушки также подействовали на меня. Пока я их читала, я начала придумывать историю о женщине, которая отправилась в Париж, нарушая правила своей семьи, а также меняя свои представления о самой себе, чтобы построить жизнь, которую ей хотелось прожить, и все это происходит в исторический момент, когда возможность изменить свою жизнь появилась у многих женщин. Но мне хотелось написать эту историю со знанием дела. Впоследствии Париж стал важнейшей частью истории Марджи в «Свете Парижа».

Так что я отправилась по следам моей бабушки с целью изучить ее историю, чтобы создать свою собственную.

В целях исследования я вознамерилась в точности повторить маршрут моей бабушки. Так что мы направились из Нью-Йорка в Саутгемптон в Англии, что оказалось намного веселее, чем это звучит. Потом мы сели в поезд до Лондона и потом прибыли в Дувр, что звучит почти так же весело, и, наконец, паром до Кале и еще один поезд до Парижа, что было еще менее весело, в основном потому, что к этому времени мы уже очень-очень устали.

Идея путешествовать а-ля 1923 год казалась очень романтичной, но я должна вам сказать, из своего горького опыта, что насколько бы отстойным ни был перелет на самолете, это вполовину не так плохо, как поездка длиной в десять дней, вместо десяти часов.

Но мы наконец-то прибыли, и я начала свое приключение с целью исследовать Париж, как это сделала моя бабушка. Я составила список всех мест, о посещении которых она упоминала, – от Американской библиотеки, где она работала, до сада Музея Родена, где она каким-то образом умудрилась организовать свою собственную экскурсию, а также кафе, которые были популярны среди художников и эмигрантов в 1920-х. И я приступила к посещению этих мест. Каждый день я вставала, планировала, куда пойду, готовила свою камеру и блокнот и уходила изучать этот город.

С моим планом было только несколько проблем.

Прежде всего, если в Париж попасть вполне реально, то в Париж 1924 года – нет. Париж моей бабушки не был тем Парижем, в котором была я. Почти век отделял эти два города. Да взять хотя бы всю ту модернизацию, происходившую все эти годы, к лучшему или к худшему.

Во-вторых, я – не моя бабушка. Когда она отправилась в Париж, ей было слегка за двадцать, она была очаровательно наивна, да и к тому же почти девчонка в свои двадцать с чем-то. У нее была та самая невинность с широко раскрытыми глазами, которая делает первую поездку за рубеж такой восхитительной, и она вырвалась на свободу от своей традиционной, баловавшей ее семьи. Я, по сравнению с ней, была старой – почти под 40, тот возраст, когда единственное, от чего бежишь, это мрачная реальность, в которой, несмотря на все усилия, мы превращаемся в наших родителей.

Да и потом, конечно, был Париж.

В первую неделю в Париже я чувствовала себя хорошо. Но потом понемногу я стала понимать, что была несчастлива там. Здания были прелестными, но из-за архитектурной стандартизации, навязанной городу Бароном Османом, большие районы его выглядели удручающе одинаковыми.

Еда была хорошей. Просто хорошей.

Парижане были не настолько грубы, как я об этом была наслышана, но и особо милыми они тоже не были, тем не менее, Боже милостивый, это те люди, которые знают, как носить шарфы. И везде были толпы народа, толпы.

Музеи были настолько заполнены, что едва удавалось рассмотреть картины. Кафе были настолько полны посетителей, что все в них сидели в тесноте, соприкасаясь локтями с сидящими рядом. Курить в помещениях было запрещено, поэтому все курильщики ели за прелестными столиками на летних площадках, в то время как некурящие толпились внутри.

Он не был ужасным. Он был… просто городом. Париж невероятно популярен в Японии, настолько, что некоторые японские туристы обнаружили у себя психическое расстройство, известное как Парижский синдром. Он проявляется в таких физических симптомах, как головокружение, потливость, а также в психических, включая галлюцинации, паранойю и депрессию. Ooh là là!

Причинами такого расстройства являются сильный культурный шок и переутомление. Но главная причина – это та драматическая разница между идеализированным образом Парижа, представленным в японских медиа, и реальным городом. Эти туристы по вине прочитанных о Париже заметок приезжают, ожидая увидеть полные улицы людей, одетых с ног до головы в Шанель, утонченных и шикарных, известные здания города в отблесках солнечного света. Но что они видят, так это то, что, несмотря на красоту Парижа, у него есть проблемы, как и у любого большого города, в сочетании с французскими особенностями, которые им кажутся неудобными. Парижане, например, выбрасывают в Городе Любви более 350 тонн сигаретных окурков каждый год, если верить газете «Гардиан». Карманники водятся здесь в огромном количестве и уделяют особое внимание туристам, путешествующим группами, ворам это позволяет оставаться незамеченными. Без сомнения, здания прекрасные, но они могут носить следы парижского вездесущего смога – в 2015 году смог был настолько ужасным, что Париж на короткое время удостоился сомнительной части называться городом с самым грязным воздухом в мире.

И люди… что ж, люди, как сказал Эдди Иззард: «Временами, мать его, уж слишком французские».

Париж может буквально свести вас с ума.

Или нет. Может, проблема и не в Парижском синдроме, она в нас и в наших ожиданиях от него. Может быть, Париж тут совсем ни при чем. Может быть, причина во мне.

Фактически я – самый младший ребенок, что по всем правилам должно означать, что я беззаботный и свободный духом человек, я писала об этом в «Странных сестрах». Но мои сестры сильно старше меня, что также означает, что я ощущала себя скорее единственным ребенком. И жизненный опыт также дал мне то, что я любезно именую «проблемы с контролем».

У меня был план – Париж. У меня был список дел, которые я должна была осуществить. У меня были на примете места, которые я собиралась посетить, и люди, которых хотела было увидеть. У меня было представление обо всем, каким оно Должно Быть. И вы сейчас поймете, о чем я.

Наверное, самая большая проблема нашей поездки заключалась в том, что мы взяли с собой неподходящую обувь. У меня с собой было две пары – новые и невозможно дорогие комфортные сандалии, которые я носила только дома, и кроссовки на тонкой подошве, которые я регулярно надевала дома, и мне они казались намного более «естественными», чем тяжелая, но мягкая внутри и более подходящая для долгой ходьбы пара обуви. Я уверена, вы уже понимаете, к чему все это привело. В первый день я надела сандалии и потянула сухожилие на пятке, когда выходила из автобуса напротив Лувра. И с тех пор я их носила редко, потому что они имели тенденцию вызывать эту боль опять. А что касается тех модных кроссовок, ну, скажу просто, что они были первым признаком того, что Парижу нет дела до моих модных предпочтений.

ПАРИЖ МОЖЕТ БУКВАЛЬНО СВЕСТИ ВАС С УМА. ИЛИ НЕТ. МОЖЕТ, ПРОБЛЕМА И НЕ В ПАРИЖСКОМ СИНДРОМЕ, ОНА В НАС И В НАШИХ ОЖИДАНИЯХ ОТ НЕГО.

И пока мы были там, курс евро поднялся. За каждый евро давали два доллара, что потрясающе, когда вы европеец, но ужасно, если вы американец, – так что вдобавок к тому факту, что цены там завышены, как и в любом большом городе, они вообще стали астрономические. К сожалению, магазины в Париже устраивали распродажи только два раза в год. К счастью, мы были там во время одного из этих удачных моментов. Увы, цены все еще казались несообразными. Мы шли, хромая, по улицам, наши ноги болели при каждом шаге, а наши взгляды не отлипали от витрин, и мы вздыхали при виде цен на всю эту новую, более роскошную и более удобную обувь.

Что касается еды. Несколько лет мы с моим любимым придерживались диеты, состоящей в основном из мяса, овощей и фруктов. Никаких молочных продуктов или хлеба.

Можете догадаться, как все замечательно у нас обстояло с этим в Париже.

Мы все время были голодными. Мы продержались две недели, прежде чем сдались и начать есть багеты. А потом еще и другое. Мы сорвались и съели почти весь сыр и багеты, которые попадались нам на пути. И на следующее утро мы проснулись со слабостью и головной болью, но, по крайней мере, не такие голодные. Все равно, я потеряла 15 фунтов в той поездке, несмотря на свою тенденцию из-за стресса поглощать сыр бри, а также наличие повсюду лимонной Фанты. Я, наверное, должна написать статью в женский журнал на тему: «Теряйте вес, заедая свои чувства в Париже!

Я упоминала уже, что парижане не показались мне такими уж стереотипно грубыми. Но я также отметила разницу в их и моем настроении.

Я настойчиво жизнерадостный человек, я также люблю утро, так что если вы не любите, то вам лучше избегать меня, пока вы не вольете в себя несколько чашек кофе. Французы, особенно парижане… вообще не такие. Не поймите меня неправильно – они не жалкие снобы, которых показывают в ситкомах. Но я бы их не назвала представителями жизнерадостной нации.

Однажды в поезде какой-то мужчина сел, посмотрел на своего соседа и презрительно фыркнул, прежде чем успел отвернуться, чтобы повесить свое пальто. Я в какой-то степени оценила такую прямоту, незамедлительный жест, демонстрирующий, что вас за человека не считают, и причем прямо в лицо. В конце концов, сколько раз мы укоряли других людей в Интернете: «А слабо это сказать кому-то в лицо?» А этот человек сказал! Мы должны ценить такой бесцеремонный сволочизм.

Мы делаем усилие над собой, чтобы сказать: «Здравствуйте» или «Спасибо». От этого, конечно же, мы чувствуем себя невероятно хорошо, а тот, кому мы это говорим, раздражается. Это здорово: сказать «Привет» водителю автобуса, но если он ничего не скажет в ответ, скорее всего, это потому, что ему бы пришлось говорить «Бонжур» сотни раз за день, и, может быть, ему совсем не хочется делать этого. Когда мы говорим: «Спасибо, сэр», человеку, который одной рукой вызвал лифт на Эйфелевой башне, пока другой листает что-то в смартфоне, в ответ он буркнет что-то типа «Уи», что на французском означает что-то наподобие «Да», но тон этого приблизительно можно перевести как «Я тебя даже не знаю, но я уже от тебя устал». Я склонна принять это как стандартный ответ на «Спасибо».

И потом – квартира.

Мы снимали квартиру с одной спальней на шестом этаже в здании на Сен-Жермен-де-Пре. На картинках она выглядела крошечной и романтичной, даже с видом на Эйфелеву башню вдалеке за окном. В реальности она была крошечной и романтичной. И на шестом этаже. Без лифта. Мы оба были в хорошей физической форме, но ступеньки там были такими небольшими и подъем был такой долгий и крутой, что когда мы добирались наверх, то падали в изнеможении, тяжело дыша.

У кого-то из наших соседей было пианино. Мы могли слышать, как на нем играли по вечерам, когда мы готовили ужин. Я понятия не имею, как они умудрились поднять его наверх. Наверное, они разобрали его по клавишам, а потом уже собрали на месте.

В углу спальни был безлопастный вентилятор. «Будьте осторожны, – сказала нам хозяйка. – Это «Дайсон». Она сказала это таким же благоговейным тоном, как будто она хотела сказать: «Это Пикассо». Мы прибыли посреди периода летней жары, но для нас он больше ощущался как период влажности. И после прогулки мы вернулись обратно, с трудом поднялись наверх по ступенькам и сняли с себя всю одежду, мы лежали на кровати в тишине, пока Пикассо гонял тяжелый воздух вокруг наших липких тел.

Париж находится далеко на севере, поэтому солнечный день там длится шестнадцать часов. Чудесным образом никто не использует это время утром, но когда я выглянула в окно и посмотрела на кафе внизу часов в 11 вечера, я уже собиралась лечь спать, а люди, там внизу, не спеша наслаждались ужином в кафе на летних площадках, дети играли в салочки между стульев.

Но когда я проснулась утром, чувствуя себя по-американски бодрой и готовой идти заниматься делами, и вышла на улицу, они были пустыми. И только дворники и мусорщики, казалось, были заняты работой. «Как все эти люди вообще что-то делают? – подумала я. – Тут что, ни у кого нет расписания?»

Я изучала французский шесть лет в средней и старшей школе и могу сказать что-то наподобие: «Сколько стоит марка?» и «Мэри слушает радио», но я оказываюсь совершенно безнадежной, когда кто-то фактически отвечает мне на французском. Самым лучшим результатом моих попыток говорить на французском в Париже было, если кто-то, слыша мою неуклюжую грамматику, переходил на английский. Я чувствовала ощутимое облегчение, когда так происходило.

В школе на уроках французского меня хвалили за мое произношение. Но сейчас эти элегантные звуковые завитки сходили свинцовыми и непроизносимыми с моего языка. Однако по какой-то причине я настаивала на том, чтобы пытаться говорить по-французски, несмотря на тот факт, что все были бы только счастливее, если бы я перестала притворяться, что могу.

Готова поспорить, что вы начали улавливать мою главную мысль. Все это была вина не Парижа. У меня были Планы, у меня были Идеалы, но Парижу так же, как и любому другому большому городу, я думаю, что особенно это касается именно этого места, Парижу было все равно.

Парижу наплевать на мою одержимость контролем. Парижу наплевать на мою диету из цельных продуктов или на мою модную обувь. Парижу наплевать на мое мнение по поводу того, во сколько нужно вставать или ложиться спать. Парижу плевать на то, что я думаю по отношению того, как здесь обращаются с бездомными, тем не менее, действительно Парижу нужно быть организованнее – это же негуманно. Парижу наплевать на то, как мне кажется все должно быть.

Париж простоял сотни лет до того, как я приехала, и он продолжит подавать блинчики, носить беззаботно повязанные шарфики и дымить сигаретами прохожим в лицо еще долго после моей смерти.

Парижу, короче говоря, плевать на меня.

И, в каком-то смысле, нужно научиться получать от этого удовольствие.

Самые лучшие поездки, в которых мне приходилось побывать, это те, от которых у меня не было никаких ожиданий – ни позитивных, ни негативных. Перед которыми я заранее прочитала о культуре и адаптировала себя под нее – подавала знаки официантам вместо того, чтобы тщетно ожидать их, как будто я у себя дома, в ресторане быстрого питания, толкалась в метро с местными, вместо того, чтобы ожидать вежливости и в результате остаться на платформе, давала на чай таксисту десять процентов и не чувствовала по этому поводу вины.

Вот что я должна была сделать в Париже. Я должна была приспособиться вместо того, чтобы требовать, чтобы приспособились под меня. Мне нужно было купить новую обувь. Двести долларов было бы справедливой ценой за мою возможность больше ходить.

Я должна была попытаться приспособиться спать по парижскому расписанию. Я должна была признать, что французы не собираются просыпаться бодрыми с утра на американский манер и улыбаться мне, когда я этого захочу. Я должна была отказаться от попыток говорить по-французски и быть благодарной, что многие из них говорят по-английски. Я должна была перестать надеяться, что французская еда будет соответствовать моей диете, и с каждым кусочком приходить в изумление и наслаждаться ею. Я должна была меньше внимания уделять своему списку дел и больше времени проводить в Люксембургском саду, просто сидя и подставляя лицо солнцу.

В конечном итоге мы уехали на неделю раньше, мы сразу полетели домой. Я, может быть, и дурочка, но не идиотка. Кто уезжает из Парижа на неделю раньше? Мы. Мы устали. Наши ноги болели, у меня болело горло от всего этого хлеба, будь он неладен, и я вычеркнула все пункты из списка Тура по Достопримечательностям Моей Бабушки. Когда мы сказали нашей хозяйке, что уезжаем, она была в полном ступоре. «Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь уезжал из Парижа раньше времени!» – повторила она несколько раз.

Я не знаю, леди, подумала я. Он просто не для меня. Или, может быть, просто это я не для Парижа.

Но у истории счастливый конец. Нет, я не полюбила город так, как любила его моя бабушка, но когда я села писать «Свет Парижа», – я могла увидеть все места, которые видела она, и я могла представить себе ее удовольствие и восхищение, и через некоторое время, я думаю, что счастье сделало мои собственные воспоминания о нем красочнее.

Потому спустя некоторое время после всех этих разочарований я помнила столько радостных моментов. Сейчас, вспоминая о Париже, я не думаю о раздражении, смущении и неудобстве. Я думаю об аромате роз под дождем в саду музея Родена. Я думаю о скрипучих полах в Лувре и о малоизвестных картинах Пикассо, в которые я влюбилась в Центре Помпиду. Я думаю о лучшей еде, которую мы попробовали в Париже, но особенно из всех мест нам понравился тот переполненный туристами под завязку ресторан с видом на Сену. Я думаю о симметрии тех бесконечных, извилистых ступенек, которые вели в нашу квартиру, и о сиянии в окне Эйфелевой башни беспокойными ночами.

Я вспоминаю, как нам удалось опередить столпотворение в Версале, когда мы приехали за час до открытия ворот. Мы не только не попали в толчею, но и буквально оказались там первыми. Мы были там до того, как прибыла охрана. Чувствовали себя на взводе от недостатка сна и из-за того, что нам пришлось встать так рано. Моя любимая фотография из той поездки – это селфи, сделанное напротив широкого, пустынного двора Версаля, а позади нас растянулся сам дворец. Мой любимый сказал что-то смешное – он всегда так делает, и я смеялась, широко открыв рот, вокруг полузакрытых глаз собрались морщинки. Это моя самая любимая фотография из той поездки. Мы выглядим счастливыми. Мы и были счастливыми. И никакого провала в Париже тогда не случилось.

ЭЛЕОНОРА БРАУН – автор «Странных сестер» и «Света Парижа» – бестселлеров по версии New York Times, а также известных по всему миру. Она живет, пишет и преподает в Денвере, Колорадо.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

Facebook: /EleanorBrownWriter

Twitter: @EleanorWrites

КНИГА О ПАРИЖЕ:

«Свет Парижа»

Я ПИШУ О ПАРИЖЕ, ПОТОМУ ЧТО…

В большей степени, чем другие города, это символ многого: романтики, искусства, свободы.

ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Я стояла напротив «Звездной ночи над Роной» Ван Гога в музее Орсе. Это было впервые, когда картина растрогала меня до слез. Никогда этого не забуду.

САМЫЙ НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Позвольте я дам вам совет: Не ломайте ваш айфон во Франции, потому что вам придется иметь дело с магазином Apple. В Париже. На французском.

ПЕСНЯ, КОТОРАЯ НАПОМИНАЕТ ВАМ О ПАРИЖЕ

Когда я учила французский в средней школе, в аудиокурсе, который прилагался к учебнику, в качестве интерлюдии между упражнениями были использованы отрывки из песни «Елисейские поля». Все шесть недель, которые я провела в Париже, я или напевала, или мычала, или думала об этой песне. Я удивилась, что мой любимый не придушил меня подушкой.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ БЕРЕШЬ С СОБОЙ

В Европе? Полотенце. Я не знаю, чем полотенца не угодили европейцам, но их там днем с огнем не сыщешь.

В ПАРИЖЕ МОЖНО НЕ ХОДИТЬ…

В Лувр. Я знаю! Но там так много людей, что не видно картин, и он такой громадный, вы устанете бродить часами без возможности посмотреть на искусство. Так много фантастических музеев в городе, которые не стоит пропустить. А открытку с Моной Лизой вы можете купить у любого уличного торговца и сказать, что вы там были.

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

Посидеть в тени деревьев у Фонтана Медичи в Люксембургском саду. Можно написать там любовное стихотворение, но это по желанию.

Любовь к рутине. Дженнифер Л. Скотт

Когда я решила учиться за границей, мне хотелось страсти, восторга и веселья. Я хотела непредсказуемости. Как франкофил, естественно, я выбрала Париж. В моем воображении Париж был городом романтики и таинственности.

Но я никогда бы не подумала, что кроме многих других предметов я научусь еще кое-чему – я пойму важность системы и порядка, и что настоящую страсть можно найти в рутине. Этой перемене во мне я обязана людям, которых я называю семейством Шик – месье, мадам и их сын.

Когда я прибыла в Париж, я тут же заблудилась на улицах шестнадцатого округа, да еще и нагруженная двумя тяжелыми чемоданами. Таксист высадил меня напортив здания, которое, как я считала, было мне нужным. Но нумерация улиц в Париже устроена совсем не так, как в Южной Калифорнии. Так что я запаниковала. Я уже представила себя, спящей в метро, а чемоданы я использовала как матрас, не лежать же на грязном полу. Потом на меня снизошло озарение, что я, вообще-то, могу позвонить принимающей семье со своего тогда еще допотопного мобильного, это был 2001 год.

Несколько минут спустя месье Шик нашел меня. Он был красивым джентльменом, элегантно одетым в брюки с выглаженными стрелками, рубашку на пуговицах, свитер и первоклассные туфли. Оказалось, что я была всего в полквартала от дома на другой стороне улицы. Comment gênant! Так неловко! Я робко поприветствовала его, и мы молча поехали в тесной кабине лифта на третий этаж, где находилась их квартира. Мы еле вместились туда с моими огромными чемоданами.

Когда мы подошли к их двери, я задержала дыхание, входя внутрь. Это дом, в котором я буду жить следующие шесть месяцев. Я провела много времени, представляя себе, каким он будет: такая типичная европейская минималистичная квартира с современной мебелью. Вместо этого я оказалась в просторной старинной квартире с высокими потолками, стенами, выкрашенными в ярко-желтый цвет, поблеклой антикварной мебелью и аристократичными портретами, украшающими прихожую. Также она была намного более официальной, чем легкомысленная парижская квартирка, которую я рисовала в своем воображении. Я моментально почувствовала неловкость. Была ли я подобающе одета? Взяла ли я с собой подходящую одежду? Эти люди тоже такие нарядные?

Мадам Шик вышла из гостиной, чтобы поприветствовать меня. И я была поражена ее стилем и изяществом. Она была воплощением Парижской леди, какой я ее себе все время и представляла: шикарная, элегантная и утонченная.

Волосы: короткие, каштановые, аккуратная стрижка каре длиной до подбородка.

Макияж: помада натурального розового цвета, тушь и, похоже, что больше ничего.

Одежда: юбка-трапеция, чулки, хорошие кожаные туфли, шелковая блуза и жемчуг.

Она выглядела бодрой и уверенной в себе. Мне тут же стало страшно.

Я предположила, что она и месье Шик, должно быть, нарядились специально к моему приезду, потому что я и представить себе не могла, что можно прилагать такие усилия каждый день, особенно для того, чтобы просто болтаться по дому. Но что-то в глубине души подсказывало мне, что они так выглядят всегда. К счастью, в тот день на мне был полупрезентабельный наряд, но я съежилась, потому что переживала о своем гардеробе, в котором были только рваные джинсы, мешковатые свитера и футболки с эмблемой колледжа. Я не могла себе представить свой дебют в любом из этих калифорнийских повседневных нарядов в их великолепной квартире.

Я бегло рассмотрела их дом и заметила, что все вещи были на своих местах. Нигде не было беспорядка. Нигде не было ни единого обрывка бумаги или чего-то, что надо было убрать. Было очевидным, что все в этом доме подчинялось системе и порядку.

Тем вечером за ужином я особенно нервничала. Мой французский был не так уж и хорош, ну ладно, его практически не было, и никто из семейства Шик не говорил ни слова на английском – даже их двадцатитрехлетний сын. Это меня удивило. Неужели никто не говорит хоть чуть-чуть по-английски? Вдобавок к моей неуверенности по поводу моих разговорных навыков они из себя представляли некое сочетание моего слабого знания французской грамматики и американского акцента, который было больно слышать, я нервничала из-за того, что даже, несмотря на то, что это была обычная среда, казалось, я попала на изысканный ужин.

Месье Шик, сын и я ожидали в гостиной, пока нас позовут на ужин. После мадам Шик выкатила еду на тележке из кухни. Мы сидели в столовой за обеденным столом, который был прекрасно убран салфетками из ткани, фарфором с синими узорами и стаканами, украшенными тонкой гравировкой. Когда настало время подавать ужин из трех блюд, не было никакого произвола, никто не брал тарелку сам и не накладывал. Как гость женского пола я удостоилась чести быть обслуженной первой. После меня еду передавали в порядке очереди по столу, последним был сын, который оказался внизу этой пищевой пирамиды.

Это было так организованно, так цивилизованно.

И, да, так мы ели каждый вечер, без исключений. Мадам Шик была великолепным поваром. Она готовила одни и те же блюда, просто чередуя их, но каждое было шедевром.

Она готовила французскую классику, такую как курица в вине, соленые тарталетки и блинчики, тушеную рыбу и рататуй. Она мне сказала, что приготовила изумительную говядину по-бургундски, но я приехала во время вспышки коровьего бешенства, поэтому она не стала подавать это блюдо, вдруг я настороженно отношусь к говядине.

Мы начинали с закусок: иногда с сельдерея, запеченного с сыром, иногда с супа из лука-порея, а временами с салата фризе с теплым козьим сыром. Затем следовало основное блюдо, какое-нибудь фирменное блюдо мадам Шик.

Третьим блюдом был или набор изысканных сыров, который выдерживался при комнатной температуре под плетеным колпаком, Месье Шик любил камамбер больше всех – он называл его roi du fromage, «королем сыров», или мог быть сочный, кремовый домашний пирог, обычно с клубникой, яблоками или грушами.

Ужин с семейством Шик стал для меня первым примером мощного сочетания рутины и страсти. Ужин подавался в одно и то же время каждый вечер. Еда была знакомой, и приверженность к безупречному этикету всегда сохранялась, каждое из этих действий и придавало страстную увлеченность происходящему за обеденным столом каждый вечер. Мы знали, чего ожидать, и наши ожидания полностью оправдывались.

В первый мой день мадам Шик спросила меня, когда я принимаю ванну – утром или вечером. Мне нужно было выбрать время купания, так как на нас четверых была всего лишь одна ванная, и придерживаться его. Сначала сама идея выбора времени для купания вызвала у меня отторжение. А что, если я передумаю? Но, прожив некоторое время при таком строгом банном распорядке, я поняла, что это расписание позволяет Шикам наслаждаться процессом мытья без стресса и не мешая друг другу.

А еще выяснилось, что я и вправду взяла с собой слишком много одежды. Шкаф, который мне предоставили, был слишком маленьким, и мне пришлось часть вещей так и оставить в чемоданах до конца семестра. Но, как оказалось, на самом деле мне не понадобилась вся одежда, которую я с собой привезла.

Я обнаружила, что французские женщины пользуются компактным гардеробом. Они носят одну и ту же стильную, качественную одежду снова и снова, но никогда не выглядят неопрятно. Напротив, они всегда одеваются модно и красиво. Спустя некоторое время я подумала, а смогу ли я жить с набором из десяти вещей, как мадам Шик, и при этом выглядеть так же шикарно и со вкусом, как она? Можно сказать наверняка, ее набор одежды был равносилен униформе – юбка-трапеция, шелковая блуза и обувь на низком каблуке. Но она знала, что ей нравится и в чем она ощущала себя комфортно, и придерживалась этого.

Жизнь с семейством Шик научила меня получать удовольствие от тщательно распланированного дня. Когда я просыпалась каждое утро около семи, месье Шик и его сын уже уходили на работу. Мадам Шик просыпалась в пять, чтобы сделать им завтрак. Да, в пять утра!

Она готовила завтрак в стеганом домашнем халате под нежные звуки разговорного радио. К тому времени, как я просыпалась, она уже была одетой и готовой к новому дню. Я тихо проскальзывала на кухню, чтобы съесть обычный нехитрый завтрак, который был оставлен для меня: бутерброд или поджаренный багет с маслом и домашним джемом, творожный десерт или йогурт, а также часто это был кусок пирога, оставшийся со вчерашнего вечера. Чай подавался прямо в чайнике. По какой-то причине, которая до сих пор остается неведомой мне, французы предпочитают утренний чай в чайнике. Но я последовала их примеру и чувствовала себя настоящей парижанкой! Это был не такой ограниченный в калориях завтрак, к которому я привыкла в Калифорнии, но я и не собиралась просить мадам Шик разрешения готовить низкоуглеводную яичницу. Я решила, раз уж я в Париже, значит, буду завтракать, как парижане.

Ранними вечерами я помогала мадам Шик готовить ужин. Ей нравилось учить меня искусству домашней кулинарии. Я заметила, что она заботливо относилась не только к приготовлению еды, но также и к ее подаче. Фрукты на пироге были симметрично уложены. Фруктовый салат, с каплей «Куантро» – ее секретный ингредиент, помещался в богато украшенном гравировкой хрустальном салатнике. Тушеная рыба лежала по центру большого фарфорового блюда, изысканно подчеркнутая нежным соусом. Каждый вечер мы баловали не только свои вкусовые рецепторы, но и взор.

Когда финальные приготовления завершались, я присоединялась к месье Шику и его сыну в гостиной. Иногда у нас был аперитив, или, проще говоря, мы выпивали немного алкоголя перед тем, как нас пригласят за стол. Во время ужина мы увлеченно беседовали и наслаждались едой. После ужина я помогала мадам Шик мыть посуду, вытряхнуть из окна скатерть и убрать со стола – привести все в первозданный вид. Потом мы присоединялись к джентльменам в гостиной, пока они слушали классическую музыку на проигрывателе, потом обсуждали что-нибудь, например утренние новости, а месье Шик всегда курил трубку.

Спустя несколько недель я постепенно вошла в ритм жизни моей французской семьи. Дискомфорт, который я испытывала вначале из-за чуждых мне привычек, медленно уходил. Дни были подчинены этим двум, на первый взгляд несовместимым, понятиям: рутине и страсти. Рутина проявлялась в том, что все работало как часы. Не было никаких сюрпризов. А страсть – в том неожиданном эффекте, который оказывали заведенные здесь порядки, позволяя найти удовольствие в повседневных вещах.

Страсть в повседневности присуща всему Парижу, не только дому Шиков. Обратите внимание на работников кондитерских, которые расставляют свои великолепные сладости за стеклом, надеясь заманить клиентов. Они гордятся своей работой. То же можно сказать и про владельцев магазинов, которые с особым стилем оформляют витрины с модной одеждой, а также очень гордятся своим внешним видом. Посмотрите на парижан, которые черпают вдохновение для повседневной работы в красоте своего города. Пока вы здесь, так легко наслаждаться перерывом на обед, долгими пешими прогулками домой, красотой цветов в витринах магазинов. Это то, что останется в Париже неизменным. Чувствуется любовь в хорошо знакомых вещах, рутине и повседневных заботах. Все можно делать со страстью, но можно и без нее. Всем нам приходится в этой жизни заниматься каждодневными делами, так есть ли какой-нибудь смысл в том, чтобы просто существовать? Для парижан относиться к жизни со страстью – единственно верный путь.

С тех пор как я вернулась из Парижа, я переняла опыт ведения домашнего хозяйства мадам Шик. Все, начиная от приготовления завтрака и заканчивая подачей последнего блюда за ужином, является частью этой восхитительной рутины. Наша жизнь не столь официальна, как у Шиков, но мы стараемся внести часть официоза в нашу повседневную жизнь, чтобы сделать каждый день немного особенным. Мы пользуемся изящным бабушкиным фарфором и тканевыми салфетками за обедом. Мы готовим особое меню в будние дни без всякой на то причины. Слушаем классическую музыку. Я всегда стараюсь выглядеть прилично не без помощи моего гардероба из десяти вещей, стараюсь находить удовольствие во всем – от принятия ванны каждый до быстрого макияжа «без макияжа». Моя жизнь может быть хаотичной время от времени, потому что я работаю, а также у меня есть муж и трое маленьких детей. Но я никогда не забуду тот опыт, который я получила в Париже. Я знаю, что жизнь в доме может быть не только рациональной и организованной, но в то же время и страстной. А страсть – это чего нам, поистине, не хватает в стенах своего дома.

ДЖЕННИФЕР Л. СКОТТ – автор серии книг про Мадам Шик – бестселлеров по версии New York Times, создательница ежедневного блога для ценителей. Она любит общаться с читателями через YouTube и выкладывает видео каждую неделю. Дженнифер живет в Лос-Анджелесе со своим мужем и тремя детьми.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

jenniferlscott.com

Facebook: /JenniferLScottAuthor

Instagram: @DailyConnoisseur

Twitter: @JL_Scott

КНИГИ О ПАРИЖЕ

«Уроки мадам Шик»

«Дома с мадам Шик»

«Доведите до совершенства свое умение держать равновесие с мадам Шик»

ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Одно из моих любимых впечатлений о Париже – ужин с друзьями в ресторане Roger la Grenouille. Это было воплощением типичного французского ужина в ресторане. Мы были нарядно одеты, атмосфера была элегантной, а еда изысканной. Это был волшебный вечер.

САМЫЙ НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Моим самым нелюбимым моментом в Париже стал эпизод с ванной в квартире семьи Шик и мойщиком окон, который появился внезапно. Он, должно быть, привык к неожиданным появлениям купающихся людей, поэтому, казалось, его совсем не смутило мое присутствие. Я не знала, что чувствовать по этому поводу – облегчение или злость!

ПЕСНЯ, КОТОРАЯ НАПОМИНАЕТ ВАМ О ПАРИЖЕ

«Милорд» Эдит Пиаф – это Париж в чистом виде.

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

Провести вечер, просто сидя в кафе, выпить кофе с молоком, съесть шоколадную булочку и смотреть на людей (отвлекаться в смартфон при этом непозволительно).

Расследуя Париж. Кара Блэк

Мы никогда не забываем ощущение от какого-либо места. Так, Париж проявляется в аромате спелых персиков, постукивании каблуков о плитку, осунувшихся ветках платана, бросающих тень на набережные, и, конечно, в вечно текущей болотно-зеленой Сене. В той неотъемлемой дрожи от холодных, многовековых, испачканных сажей соборов – реликвиями истории и тайн под пронзительно-голубым небом. Однако ощущать и знать Париж – не одно и то же, мне пришлось потратить всю свою жизнь на поиски той самой связи с этим городом.

Впервые я приехала в Париж в далеком сентябре. Все, что нажито, лежало в рюкзаке за спиной. Мы с подругой проснулись в общаге École de Médecine в латинском квартале. Два студента-медика, которые всю ночь пробыли на дежурстве, любезно предоставили нам свои кровати. Конечно же, они ожидали, что следующим утром мы, естественно, проснемся с ними в одной постели. Я хорошо помню уют пухового одеяла, солнца, льющегося из высоких окон, и двух ухмыляющихся студентов, приветствовавших нас черным кофе и миской персиков. Сладкий сок персиков окрасил наши подбородки. Мы поблагодарили их, пытаясь выйти из комнаты, ускользнув из их объятий, и клятвенно обещая им вернуться. Каким-то образом мы так никогда и не вернулись.

В тот первый сентябрь, одетая в фланелевую рубашку déclassé и джинсы, я разыскивала знаменитого писателя, получившего Гонкуровскую премию, Ромэна Гари. Его книга «Обещание на рассвете», которую я читала в подростковом возрасте, открыла во мне возможность писать. Его проза и истории вдохновили меня.

В ответ на мое фанатское письмо он прислал рукописную записку с обратным адресом на конверте. Понятное дело, я восприняла это как приглашение – каждый совершает ошибки по молодости, и держа в руках охапку оранжевых ноготков, купленных на ближайшем рынке, постучала в огромную резную деревянную дверь белокаменного дома семнадцатого столетия на левом берегу Парижа.

– Простите, я вас знаю? – спросил черноволосый мужчина с усами в тон и завораживающими глазами сине-голубого цвета, полных любопытства.

Я замялась и буквально лишилась дара речи, осознав, что совершила ужасный faux pas[2] – ведь он ежедневно получает письма от поклонников со всего мира. Моя юношеская или же наивная уверенность куда-то резко улетучилась. Что я о себе возомнила? Разве я и вправду думала, что смогу повести себя и с теми студентами-медиками, и с известнейшим писателем вот так?

– Минуточку, – сказал он и захлопнул дверь.

Сгорая от стыда, я прислонилась к деревянному проему коридора, который сиял солнечными лучами, исходящими из стекол в стиле арт-нуво, я так старалась сделаться маленькой-маленькой, лишь бы убежать подальше от этой спиральной лестницы, этого дома. Однако буквально через мгновение он вернулся.

– Не хотите ли чашечку кофе?

Я кивнула и таки выдавила:

– Конечно.

Уже через несколько минут мы шли по узкой улице Rue de Bac в направлении небольшого кафе, в котором он был постоянным посетителем и где на цинковой стойке его уже ждала чашка кофе и сигара.

– А для девушки? – поинтересовался мужчина за барной стойкой у месье Гари.

– Она будет то же самое.

Так я впервые выкурила сигару и выпила свой первый эспрессо с известным французским писателем, стоя за стойкой и пытаясь не поперхнуться и не съежиться от горечи кофе, прилагая все свои умственные усилия, дабы звучать образованной и глубокомыслящей.

Он же ни словом не обмолвился о моих неуклюжих попытках казаться благородной. Великодушный человек, он рассказал мне о своей жизни, о том, что на днях расстался со своей женой, актрисой Jean Seberg, и об их распрях о доме на Майорке. О всех тех «обыденных» вещах для столь известного писателя. Мы совершенно не говорили о литературе, хотя я мечтала поговорить именно о ней. Все же эта встреча в кафе убедила меня в моем намерении начать писать. Однако мне потребовался не один год, чтобы все так же в Париже найти подходящую историю. Где-то в сентябре моя подруга Сара пригласила меня в еще не реконструированный район Marais показать, где во времена немецкой оккупации пряталась ее мама. Семья ее мамы была арестована французской полицией, а ей самой пришлось скитаться и прятаться, носить желтую звезду на одежде и ходить в школу до самого освобождения Парижа. К сожалению, ее семья так и не вернулась.

Я никогда не ощущала так близко войну, как тогда, стоя на узкой улице rue des Rosiers напротив ее дома в еврейской части города, у здания, где столь много жизней были затронуты одной трагедией.

Меня всецело пленило то столкновение настоящего и прошлого, которое я ощутила, представляя жизнь мамы Сары. Казалось, призраки парили не где-то вне досягаемости, а прямо там, в глубине темных ниш здания. Я никогда не забуду ту дрожь от встречи с прошлым.

Восхищение Парижем – это наша семейная черта. Мои дядя и отец, родом из Чикаго, не имея ни капли французской крови, были настоящими франкофонами. В детстве мой отец читал мне Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах», издательства XIX века, со страшными, вырезанными по дереву иллюстрациями. По сюжету, Париж был полон революционеров, мужчин в сюртуках и Мадам Дефарж, сражающей всех своим злобным взглядом.

Мой дядя, изначально живший с нами, как истинный франкофон, переехал жить на левый берег Парижа. Переехал он туда с целью «изучения искусств», так он называл то, что в реальности сводилось к распитию немыслимого количества красного вина. Он рассказывал истории, в которых после ночи «празднований» в пять часов утра они с друзьями, одетые во фраки, оказывались в районе Les Halles, знаменитом парижском рынке, где завтракали луковым супом рядом с мясниками, разделывающими туши в своих кровавых фартуках. Рассказывал, как студия его преподавателя Жоржа Брака была настолько холодной, а сам учитель был таким скупердяем, что дяде пришлось просить маэстро подбросить хоть чуть больше углей в печку, так как цвет кожи модели уже синел. На что Braque указал ему на выход и выпроводил на улицу. Его истории обнажали настоящую «земную» обстановку жизни Парижа, которая шла вразрез с фотографиями, которые я видела в журнале Vogue, где худые, с взъерошенными волосами модели, одетые в модные пальто Chanel, несли собачек в своих дамских сумках. Гламур и грязь в этом городе всегда шли бок о бок.

Когда мой отец услышал историю о маме Сары, прячущейся в Marais во время войны, он протянул мне тоненькую книжку с романом Жоржа Сименона и сказал:

– Прочитай это. Место действия – Париж.

Мне же поначалу казалось, что эта книжка слишком старомодная.

– Может быть, она поможет тебе рассказать эту историю, – ответил он, устав от выслушивания наваждений, которые преследовали меня после истории мамы Сары.

Я всецело возлагаю вину за свое увлечение криминальной литературой на комиссара Мегрэ, главного героя романов Жоржа Сименона, бельгийца по рождению, пришедшего на парижскую сцену своего рода аутсайдером. Хотя именно Агата Кристи известна во всем мире как королева криминального жанра, Жорж Сименон продал почти столько же книг – от 500 до 700 миллионов экземпляров по всему миру из 570 написанных им книг.

Именно его романы о приключениях комиссара Мегрэ захватили мое воображение. Стоило ли мне подойти к пониманию парижан подобно тому, как расследовал свои дела худощавый комиссар Мегрэ, романы о котором так пленили меня? Быть может, так я бы смогла смешаться с толпой и понаблюдать жизнь парижан изнутри, прежде чем начать рассказывать свою историю. Вычислить тот код, с помощью которого они общаются, и выяснить, скрывают ли они что-то за своими манерами. Быть может, кипящие внутри страсти, ведущие к кровопролитию. Кто как не я может расследовать это дело – не в качестве пассивного наблюдателя, а эксперта, что сумеет отметить все детали, уловить нюансы, скрытые под завесой возможности, и мотивы?

Я отождествляю себя со следователем, потому как я всегда находилась за пределами, пытаясь отыскать вход. Детективная литература всегда описывает Париж на фоне серого, пасмурного неба, под которым на мощеной улице лежат один или же два трупа, конечно же, найденных не кем иным, как комиссаром Мегрэ, потягивающим трубку.

Хотя эпоха Мегрэ, казалось бы, осталась уже далеко позади, конец его истории еще не настал. Его «старый офис» в полицейском управлении по адресу: 36 Quai des Orfévres, парижская префектура (в народе его называют просто «36»), теперь уже без угольной печи, принадлежит аккуратному комиссару с ноутбуком. Само подразделение Мегрэ, Sûreté, больше нет, оно было реорганизовано и переименовано в бригаду Criminelle, элитный убойный отдел Парижа. С незапамятных времен здесь, под стропилами, на чердаке здания номер 36, офицеры вывешивали сушиться окровавленную одежду с мест преступления.

Эта традиция и по сей день неизменна. Неизменен и вид с крыши, любезно показанный мне членом Бригады Criminelle. Вид на Сену и весь Париж, открывающийся перед нами. Захватывает дух. А под нами – подземные камеры, которые датируются временами Французской революции или же ранее.

Это и стало моей работой: писать детективно-криминальные истории à la parisienne, место действия которых – Париж наших дней. Таким образом, я, как сторонний наблюдатель, могу исследовать и утолять жажду любопытства.

Улицы остались такими же, что и во времена Мегрэ, однако сегодня пятая французская республика – это смешение культурного наследия всего мира. Для меня это означает, что, несмотря на то, насколько хорошо мне знакомы все мощеные улицы Парижа, в этом городе всегда будут существовать закрытые анклавы и потаенные миры.

Как отметил Эдмунд Вайт и множество других людей, чтобы узнать Париж, нужно быть flâneur[3], прогуливаться по городу и быть готовым, что непредвиденные причуды нападут на тебя и оставят тебя озадаченным. В моем случае эти причуды заставили меня обратиться к детективному жанру. Нужно было измерить пульс района, оценить его ритм и знать наизусть все от липовых деревьев, обрамляющих его бульвары и до тайных проходов XIX века. Только по-настоящему ощутив его ритм, я могу продолжить поиски материалов для романа.

Писатели, подобно детективам, всегда должны задавать себе вопрос: «А что, если?», что я и продолжаю делать со дня, как моя нога впервые ступила на мощеную мостовую этого города.

Как гласит народная поговорка, детективы следуют за своими носами, как только они почуют ложь в ответах, когда произойдет что-то необъяснимое – наступает заветный момент, они понимают «Что-то тут неладно, – именно этот момент побуждает нас задавать вопросы и сомневаться. Брошенный украдкой взгляд, тень, скрывающаяся от посторонних глаз в глубине кафе, что так сложно вспомнить. В Париже тем, кто хочет исчезнуть, всегда возможно это сделать через запасные ворота задних дворов, с помощью крытых проходов города, по серым цинковым крышам или же под землей через подвалы или старые бомбоубежища времен Второй мировой войны.

Все, что должен сделать писатель, это спросить: «А что, если?», и история сама вырисуется перед его глазами. Я представляю, как испаряется очередь к tabac у метро Pigalle, как группа подростков разделяется на три, чтобы обворовать ничего не подозревающих туристов, художника, закрывающего ставни на пятом этаже, дабы скрыться от уличного шума, мужчину, входящего в ювелирный магазин на Елисейских полях в так называемом «Золотом Треугольнике», держащего пистолет и собирающегося совершить одно из многочисленных преступлений.

Как много времени и сил нужно потратить, чтобы описать Париж 90-х на уровне местного, чтобы отобразить все скрытые дворы и теневые миры этого города, обновляя тот образ Парижа, что исследовал Мегрэ.

За все года мне не раз пришлось встречаться с полицией, и чтобы узнать больше, я отправилась выпивать с местными полицейскими. Так, мне посчастливилось однажды получить приглашение и присоединиться к группе полицейских, выпивающих в одном из баров на берегу Сены, напротив 36-го дома.

Пьяный молодой человек в поисках драки вошел в бар и подошел к нашему столу, к столу полицейских не при исполнении. Кто знает, почему именно к нам? Я полагаю, ему просто не повезло. Он начал свой пьяный монолог. Если вам приходилось такое видеть, то вы наверняка можете себе представить, что это был за монолог. Этот парень был из таких, что хочется уйти до того, как он начнет буянить. Несколько офицеров сначала поговорили с ним, а затем вывели его из бара. Он уселся на тротуар, и один офицер из полицейского управления, больше похожий на бухгалтера, остался сидеть с ним напротив la maison, так зовется Префектура. Он еще долго разговаривал с ним посреди курильщиков и обыкновенных прохожих, он просто говорил с ним, а не пытался его принизить. Я вышла покурить на улицу и застала их за беседой. Я не вмешивалась в их разговор, так как мне нечего было добавить, и мне совсем не хотелось спровоцировать настолько пьяного человека. Когда я позднее вышла, они все еще продолжали беседовать. Полицейский начал мягко задавать ему вопросы. Быть может, паренек расстался с девушкой, лишился работы или же просто это был плохой для него день. Я так никогда и не узнаю.

Все это полицейский делал по собственной воле, никто не заставлял его это делать, пока его коллеги отдыхали. Возможно, ему просто было приятнее за пределами бара, или он наслаждался видом на Сену, или разговором с этим парнем, но тогда мне показалось, что на его месте комиссар Жюль Мегрэ поступил бы точно так же. Непререкаемый и всезнающий Мегрэ, порой кажущийся идеалом отца, разбирался в людях и знал, что, если просто быть открытым к людям, они сами расскажут тебе свои истории. Предотвращение катастрофы, предотвращение конфликта, считывания знаков того, что ситуация может вот-вот выйти из-под контроля. Может быть, их этому учили в полицейской академии. К тому времени, как молодой человек наконец ушел (он все еще был совсем далек от трезвости), на лице офицера появилась улыбка. Я так никогда и не узнаю, что же случилось с этим парнем после, но у меня было чувство, что он просто дойдет до дома и уснет. Наутро он не будет чувствовать себя униженным и потерянным, его встретит лишь жуткое похмелье.

Романы Жоржа Сименона полны следователей, полицейских на их ежедневных облавах, соседей жертв, консьержей отелей, все это отражало дух Парижа, который сейчас существует только в нашем воображении. Время, в котором невозможно было представить мобильные телефоны и домофоны, когда, чтобы войти в дом после полуночи, нужно было звонить консьержу. Все знали все про всех, в этом городе закрытых дворов, высоких стен и настороженных глаз. Я думаю, что и сейчас знают. Парижане курили и пили утром, днем и ночью. От мужских шерстяных пальто и шапок исходил пар, когда те входили из влажного зимнего вечера в теплое кафе с горящей угольной печью. Люди знали своих соседей. Стукачи стучали. Подруги общались друг с другом, а тещи все так же сетовали на мужей, связи между людьми поражали, зачастую сплетаясь в паутину лжи и обмана.

В этом запутанном мире Мегрэ продолжает быть над всем, упорно задавая вопросы, отвергая версии, подпаливая трубку, когда та гаснет, пока сидящий напротив него в кресле подозреваемый знает, что это все только вопрос времени. Как и Мергэ. Он пьет за обедом, иногда злится настолько, что даже заказывает бутерброды и пиво днем. В августе он уезжает в отпуск с мадам Мегрэ, если только не происходит очередное дело, но разве такое бывает? – и оно удерживает Мегрэ в жарком, безлюдном Париже. Но некоторые из его расследований заносят его в сельскую местность, где в полностью герметически закрытых деревнях ничто и никто не проходит незаметно. Как и во многих культурах, посторонний человек, прибывающий в маленькую французскую деревню, часто встречает недоверие, особенно если тот отличается от местных.

Это и до сих пор так.

Признаюсь, когда я впервые начала писать свои романы об Эми Ледук, я думала: «Хорошо. Вот есть убийство, лестница, залитая кровью… что бы сделал комиссар Мегрэ?» Это не всегда помогало, так как Эме – не просто женщина-полицейский, а оперативник. Затем я задалась вопросом, что она могла бы сделать, если бы Мегрэ был на месте преступления и расспросил бы ее после нахождения тела? Это сработало чуть лучше. Конечно, действующая полицейская система отличается от прежней: Жюль Мегрэ, как глава комиссариата, точно не стал бы отвечать лично. Сегодня именно бригада Criminelle и le procureur (эквивалент районного прокурора) будет нестись со всех ног на место происшествия и диктовать следующие шаги в расследовании. Следуя советам моих друзей из полиции, мне пришлось пересмотреть концепцию процесса расследования убийства, так как методы Мегрэ не были правдоподобны в современном сюжете. Итак, я изменила метод ради сохранения аутентичных реалий, и оказалось, что комиссару Мегрэ расследовать преступления было намного проще, чем главе комиссариата в наши дни.

Устарели ли романы Сименона? Стали историческими? Остались нетленны? Я бы поспорила с последними двумя высказываниями. Лично мне нравятся мои темные и узкие парижские улицы с блестящими булыжниками, густой воздух от тумана и подозрений. Массивная стена кладбища на Монмартре, такая же, как и прежде, с огромным старым лишайником, покрывающим каменную кладку. Мне было легко представить там труп. Мой друг живет в этом квартале, и, возвращаясь поздно вечером с последнего поезда метро, я иду в горку с площади Клиши, я прохожу темные кинотеатры, темные огни кафе, пересекаю кладбище и слышу стук старого двигателя Citroën или Renault, звук переключения передач и запах вишневого табака, мне нравится думать, что Мегрэ курил вишневый табак, хотя я не помню, что об этом где-то писалось, возможно, есть специалист по работам Сименона, который может это подтвердить. Фонари освещают труп, распластанный на влажном асфальте. Мегрэ кивает своему лейтенанту: «Запиши», и мы начинаем расследование. Расследование, которое ведет к скрытой жизни за стенами, к интригам в района и мирам, которые мы никогда бы и не посетили. Миры, которые заставляют меня чувствовать, что я действительно принадлежу к этому месту.

Легендарная Префектура на улице 36 Quai des Orfèvres, по словам самих полицейских, разваливается на части, потрепанная и изношенная, она трещит по швам из-за невозможности справиться с новым полицейским оборудованием. Планировался масштабный переезд в совершенно новое здание с целью объединения всех подразделений жандарма в одном месте. Оно находится в 17-м районе возле парка Батиньоль, бок о бок со старыми станциями переключения поездов, заброшенных давным-давно. Данные планы воплотились бы, получив Франция олимпийское предложение 2012 года, которое по итогу досталось Англии, именно там планировалась Олимпийская деревня. Я даже отчасти рада, что этого не случилось.

Как отмечают некоторые полицейские, этот шаг уже давно запланирован, но, с учетом нынешнего кризиса, преимущество на стороне нынешней Префектуры. Один из неоспоримых плюсов расположения Префектуры в самом центре Парижа заключается в том, что городской Трибунал находится по соседству. Заключенные, ожидающие суда, буквально переходят из своих камер содержания в суд через древний подземный туннель. Мой друг, чья первая работа после выпуска из полицейской академии была сопровождать тех, кто содержался под стражей, из их многовековых, зловонных камер во двор, метко описал данные окрестности «средневековыми», они остались столь же древними и дурно зловещими, как и во времена Мегрэ.

Бульвар Ричарда Ленуара – место дома, в котором жили комиссар и мадам Мегрэ. Признаюсь честно, я совершила паломничество к их дому, хотя я прекрасно знаю, что это вымышленное здание, я не смогла удержаться. Я представляла, как скажу: «Так, вот и их улица, их дом, точно такой, как его описал Сименон». Годы спустя, когда я ехала на велосипеде из городского проката Vélib, возвращаясь поздно домой, обнаружила, что все станции велосипедов рядом с моим домом на канале Сен-Мартен были переполнены. Zut! Было поздно, и моросил дождь, я была голодной и мечтала об отдыхе для моих уставших и натруженных ног. Наконец я нашла одно свободное место для моего велосипеда: на бульваре Ричарда Ленуара, прямо под квартирой Мегрэ. В этот момент мне так хотелось, чтобы мадам Мегрэ все еще ждала Жюля дома, разогревая кастрюлю с кассулой на плите к его приходу.

Несмотря на то что я часто приезжаю во Францию уже больше двадцати лет, я все еще l’américaine (американка). Мне посчастливилось побывать на нескольких местных свадьбах, выслушивая все об изменах мужей… Я хотела бы верить, что теперь они мне доверяют. В конце концов, я была в их домах, что считается честью и серьезным достижением. Однако во многих отношениях я остаюсь всего еще лишь посторонним человеком, следователем. И все же они приоткрыли мне окно в свою жизнь, и если это и вправду так, что я «посторонняя», – то меня это вполне себе устраивает. Думаю, если я когда-нибудь полностью пойму французов, магия исчезнет… но отнюдь не боюсь этого. Сок первых персиков все еще капает, пачкая мой подбородок, я полна удивления, вдруг стало так уютно под этим пуховым одеялом.

КАРА БЛЭК – автор бестселлеров New York Times – цикла книг о Эми Ледук, была награждена Медалью Парижа за вклад во французскую культуру. У нее есть собака и ряд особых кочевых наклонностей, пьет слишком много эспрессо.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

carablack.com

Facebook: / CaraBlackAuthor

Instagram: @carablack51

Twitter: @carablack

КНИГИ О ПАРИЖЕ

17 книг из цикла о расследованиях Эми Ледук в Париже включают:

«Murder in Saint Germain» / «Убийство в Cен-Жермен»

«Murder in the Marais» / «Убийство в Маре»

«Murder on the Quai» / «Убийство на причале»

ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Любимая прогулка? Если было достаточно для Виктора Гюго, то достаточно и для меня: посещение площади Вогезов. Кажется, что площадь семнадцатого века была построена для прогулок, я нигде и никогда не чувствовала более европейский дух, чем на этой площади и в соседнем саду Hôtel de Sully с его замечательным потаенным книжным магазином.

НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Опоздание на январские и июльские распродажи – все достойное раскупили, а все остальное слишком дорого.

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

Мейвис Галлант, Рассказ из сборника «Другой Париж» 1953 года, «Житель Нью-Йорка».

Она замечательная писательница, и для меня она затрагивает душу Города Огней, теплую любовь экспатов к Парижу.

ПЕСНЯ, НАПОМИНАЮЩАЯ ВАМ О ПАРИЖЕ

«Менильмонт», написанная Чарльзом Трене и исполненная Ивом Монтаном. Эта баллада уносит меня туда, на холмистые, все еще мощеные улицы Менильмонта.

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Остров Фавиньяна у побережья Сицилии.

В ПАРИЖЕ МОЖНО НЕ ХОДИТЬ…

На колесо обозрения на площади Согласия, если у вас слабый желудок. Лучше подняться наверх Триумфальной арки, чтобы увидеть лучший вид Парижа.

В ПАРИЖЕ ВЫ ОБЯЗАНЫ…

Пойти за покупками в Marche d’Aligre в 12-м округе. Это самый старый рынок в Париже, куда ходят настоящие парижане. Затем заверните за угол и отправьтесь в великолепный винный бар Le Baron Rouge и попробуйте устриц.

Мои парижские мечты. М. Дж. Роуз

Я никогда не верила в магию, а вот моя прапрабабка, наоборот, свято в нее верила. Самопровозглашенная ведьма и таинственная гадалка, Анни Бергер, ее история и сам Париж, в котором она родилась и провела свое детство, вдохновили меня на написание моих романов.

Я выросла на рассказах бабушки Бергер о Городе Огней, которые она всегда рассказывала с особым блеском в глазах. «Мечты твои сбудутся в Париже», – однажды поведала она мне, раскладывая колоду карт таро на мое будущее.

Они так никогда и не сбылись…

Впервые я побывала в Париже, когда мне было четырнадцать лет, тогда мы с моими родителями остановились в отеле Ritz на площади Place Vendôme. В ванной вода лилась из золотых ртов лебедей, а на кровати лежало пуховое одеяло, более мягкое и роскошное, чем мое шерстяное одеяло дома.

Наш номер находился на втором этаже в паре шагов от лобби, хотя кому бы пришло в голову идти пешком, когда можно было скользить вверх и вниз на старинном позолоченном лифте-клетке с оператором в белоснежных перчатках. Особенно учитывая, что этот оператор был юн и, на мой вкус, безумно красив. Вдобавок я всегда любила старые черно-белые фильмы, а он выглядел как внебрачный сын Грегори Пека и Монтгомери Клифта.

И даже годы спустя его образ стоит передо мной. Высокий и долговязый, со светлой кожей и черными волосами и его родинкой на левой скуле. На нем была парадная военно-морская форма с латунными пуговицами, вкупе с погонами и беретом с элегантно вышитым названием отеля на передней стороне.

Когда мы входили в лифт и во время его движения вниз он всегда смотрел перед собой. Никогда не говорил ни слова. Ни разу не посмотрел в глаза никому из нас. Он всегда просто поднимал руку в перчатке и нажимал соответствующую кнопку на полированной латунной панели, которая, как я обнаружила во время второй поездки с ним, отражала его изображение, словно зеркало.

Я посмотрела на панель. Осознала, что вижу его отражение. А потом заметила, что он смотрит прямо на меня. Я мгновенно и окончательно влюбилась. Отчего мы влюбляемся, часто остается загадкой. И конечно, почему девочка из Манхэттена влюбилась в парижского мальчика-лифтера, остается загадкой и по сей день.

Для того чтобы чаще видеться с ним, каждый вечер я писала по пять-шесть открыток, чтобы весь следующий день бесчисленное количество раз спускаться вниз под предлогом отправки писем. Одно зараз. За день мне удавалось подниматься и спускаться на лифте, по крайней мере, дюжину раз.

Я мечтала, что он однажды скажет: «Привет», а затем, быть может, остановит лифт и поцелует. Меня никто и никогда не целовал, но все эти сцены из черно-белых фильмов витали в моей голове.

Моя любовь не была безответной. Он никогда не отводил глаз от меня в нашем золотом зеркале. Однако я считаю, что он старался сохранить свою работу и поэтому не делал первый шаг.

Наконец в последний день нашего пребывания в отеле я отважилась что-то сказать. Но что? Я целый день практиковала полдюжины фраз на своем посредственном французском, написала свой адрес на одной из открыток, положила ее в свою сумочку, приготовившись отдать ему во время моей последней поездки в вестибюль. Это было то малое, что я могла сделать.

Но когда время пришло, я не смогла этого сделать. Просто не сделала это. Я была слишком робкой.

Это был мой первый опыт несостоявшегося романа, но отнюдь не последний.

Мой первый, но не последний опыт с мужчинами, которых я всегда звала своими «парижскими парнями», вне зависимости от того, где я их повстречала. Это были люди, которые явно меня привлекали и кого привлекала я, однако по какой-то причине именно они от меня ждали первого шага. Того первого шага, что я не могла сделать.

Я всегда была откровенной. Дерзкой, наглой и даже агрессивной в каких-то моментах. Так, когда мне было лишь 25, я стала одной из самых молодых креативных директоров в истории рекламы. Спустя годы, в 90-х, я стала первым автором, опубликовавшим свой роман в электронном виде в Интернете, который затем был замечен одним нью-йоркским издательством. Я горжусь своим бунтарством. В политике, социуме и моде я всегда шла своей дорогой и никогда не плясала под чужую дудку.

Но я все так же была ужасно робкой, когда дело доходило до первого шага с мужчиной. Не второй… или третий… а этот первый… просто ничего не могу с этим сделать.

С годами Париж захватил мою душу. Каждый раз в первое утро я выхожу в центр Pont Royal, окидываю горизонт глазами, вдыхаю ароматный воздух и плачу. Это плач радости, от счастья быть здесь.

По словам моей бабушки, мои мечты должны были сбыться в Париже. Однако незадолго до того, как покинуть свой пост в рекламной компании, я приехала в командировку в Париж, а ее пророчество все не сбывалось.

В том апреле я была в Париже на съемках рекламной кампании для одного крупного международного бренда парфюмерии. Вместе с четырьмя моими коллегами мы пробыли здесь две недели – пять дней на подготовку, три на съемку, с выходными где-то в середине. Я была так рада быть в моем любимом городе. Была рада перерыву в работе, которой посвятила так много времени и которая уже стала вполне рутинной и не доставляла удовольствия, перерыву от безжизненного брака, моего психотерапевта и моих усилий смириться с тем фактом, что я была связана по рукам и ногам своими отношениями, которые мешали мне расправить крылья.

Наша команда остановилась в Lenox, небольшом бутик-отеле на левом берегу с очаровательными номерами и потрясающим баром в стиле арт-деко, который также использовался для завтраков.

Каждый вечер после рабочего дня, перед ужином мы выпивали там, обычно к нам присоединялся наш заказчик, продюсер кинокомпании и режиссер Жак Р. Он был опытным режиссером-бунтарем, снявшим несколько фильмов в стиле нуар, удостоенных множеством наград, но не имевшего большого опыта в рекламе. Провокационная концепция для этого нового парфюма, которую предложили мы с моим коллегой, идеально подходила под его стиль.

Несмотря на сильный французский акцент, Жак прекрасно говорил на английском. Выглядел он во всех отношениях как вылитый режиссер. Жилистый, со светло-каштановыми волосами и темно-синими глазами, на нем всегда была черная кожаная косуха, черный шарф, белая футболка и черные джинсы. Приходя к нам выпить, он всегда заказывал шампанское… мой любимый напиток.

Наша подготовка шла хорошо, и у нас были свободные выходные перед началом съемок в понедельник. На те выходные мой арт-директор, продюсер и руководитель бухгалтерского отдела планировали уехать смотреть разные туристические штуки. Так я и осталась одна, опьяненная счастьем от чувства собственной свободы в моем любимом городе, в котором можно просто бродить вдоль улиц и удивляться простым вещам.

В субботу рано утром я пошла в Музей Оранжери, чтобы приобщиться к водяным лилиям Моне, которые были своего рода святыней для меня, они проникают прямо в мое сердце и берут за живое. Только вдуматься, что, вопреки слабому зрению, художник мог создать такую ошеломляющую красоту, одно это так глубоко тронуло меня. Решимость и сила воли, которые Моне прилагал для создания своих шедевров, обычно вдохновляли меня, но в то утро они действительно поразили меня, напомнив мне, что я отказалась от любых попыток воплотить свои собственные творческие мечты… принося их на алтарь рекламного агентства, которое занимало по шестьдесят, а порой и по семьдесят часов моего времени в неделю.

Выйдя из музея, я вышла через парк Тюильри к Лувру, планируя позавтракать в кафе Marly. Там еще не было людно, и я без проблем заняла столик у самого окна. Я заказала кофе и омлет, как только мой завтрак был подан, официант принес мне бокал шампанского. Я сказала, что не заказывала его, на что он улыбнулся и кивнул головой чуть назад и влево.

– Это вам от месье, – ответил он.

Оглянувшись, я увидела, как Жак с фотокамерой на шее поверх своего шарфа поднял бокал в знак приветствия. Он встал и подошел поздороваться. Я пригласила его за свой столик, и мы с ним начали болтать о работе, от чего он спросил, где сейчас остальная часть команды. Я объяснила, что они поехали по экскурсиям и что, поскольку я уже бесчисленное количество раз была в Париже, мне захотелось провести это день самой.

– Мать моего сына забрала его на выходные к себе, пока я занимаюсь съемками, – заметил Жак.

– Несмотря на твой выходной?

– Я всегда глубоко счастлив за объективом. Если у тебя нет никаких планов после и ты уже насмотрелась туристического Парижа, быть может, ты не прочь увидеть один из моих тайных городов?

Его слова взволновали меня, словно близкое объятие. Не послышался ли мне соблазнительный тон в его приглашении?

Жак сказал, что припарковал свой мотоцикл на другом берегу у магазина друга, поэтому после того, как он оплатил оба наших счета, мы направились к Мосту Искусств. Все знают, что Париж – город влюбленных. Но когда мы шли по мосту, я заметила еще больше парочек, держащихся за руки и останавливающихся поцеловаться.

Мне казалось, Жак так привык к этому явлению, что уже даже не замечал их. Бросались ли они мне в глаза только из-за контраста с моей собственной совершенно неромантичной личной жизнью? Мой брак был вполне достойный, но он никогда не был страстным. Мы с моим тогдашним мужем были хроническими трудоголиками, поглощенными работой, а не своими отношениями. Однако в прошлом году я осознала, что наше время вдали друг от друга маскировало гораздо более серьезную проблему. По сути, мы совсем друг другу не подходили. Для меня стакан был всегда полон, а он же был заядлым пессимистом, что меня убивало.

Внезапно мне захотелось того, что имели все эти влюбленные голубки. Захотелось, чтобы кто-то поймал меня в своих объятиях на мосту, когда мимо проходили десятки людей, и чтобы ничего, кроме наших губ, не имело значения.

На другой стороне моста Жак завел свой блестящий черный мотоцикл марки Vespa, припаркованный перед небольшим жилым домом, надел черный шлем и протянул такой же мне.

– Запрыгивай и держись крепко, – скомандовал Жак.

Я сделала все, как он сказал, перекинула ногу через сиденье, почувствовала точки опоры, а затем обняла его, слишком сильно отдавая себе отчет, что моя грудь прижата к его спине. Даже несмотря на его толстую кожаную куртку и мой плащ между нами, я не могла отделаться от ощущения собственной наготы.

Мы начали движение, пронеслись через пробки, с шумом мчась по районам, которые мелькали так быстро, что я едва успевала осознавать, где мы были. Впервые после университета я оказалась на мотоцикле, и это так вскружило голову. Рев мотора, вибрирующего где-то в моих ногах, мощная тяга мотоцикла, все было гораздо эротичнее, чем раньше. А может, во всем был виноват мой спутник?

Наконец мы остановились. Я знала этот район. Он припарковался и повел меня вниз по аллее. Уличная вывеска гласила: «Проход дю Дезир». На полпути вниз он остановился у шоколатье. Аромат окутал меня еще до того, как мы вошли внутрь. Тот запах был опьяняющим и таинственным. Судя по виду витрин, устланного плиткой пола и зеркальных стен, магазину было не менее ста лет.

– Если ты не против, я куплю тебе то, что сам люблю, хорошо?

Я кивнула в ответ.

Жак и хозяйка лавки говорили настолько быстро, что я не сумела понять сказанного. Я глядела, как она кладет шесть продолговатых кусочков блестящего темного шоколада в серебряный пакетик и закрывает его с помощью фиолетовой этикетки. Затем во второй пакет она положила шесть круглых шариков матового темного шоколада, закрепив его той же этикеткой.

Выйдя на улицу, Жак открыл одну из упаковок и вытащил кусочек шоколада.

– Закрой глаза и открой рот. Не кусай, а просто дай ему растаять. Есть настоящий хороший шоколад – это мастерство.

Я доверилась ему, и он осторожно положил шоколад мне в рот. Вкус был очень интенсивным. Горький, тающий и шелковистый, с неожиданным цитрусовым послевкусием. Мое тело ощутило всю восхитительность вкуса и интимность самого жеста. Я была удивлена силой моей реакции и даже испугалась, осознав, насколько мне хорошо. Эмоции были неожиданными и сложными, за ними стояло так много запретного. Но я знала, что каждая частичка моего тела жаждала большего.

– Как только шоколад начнет таять… можешь начать жевать, – проинструктировал он. Я вздрогнула от его слов, повинуясь ему, надкусила мягкую, кислую оболочку конфеты. И ощутила вкус с гораздо большей интенсивностью, чем того ожидала.

Когда я закончила наслаждаться шоколадом, он вывел нас через проход на другую сторону улицы, затем мы шли вдоль улиц, пока не достигли следующего пункта назначения. Короткая улица выглядела довольно обыденно, по обеим сторонам стояли жилые дома, в конце улицы виднелась готическая церковь.

– Где это мы?

Жак показал на указатель – улица де ла Фиделите.

– О, и мы только что были на дю Дезир, – заметила я.

– А ты быстро схватываешь, – улыбнулся он.

И вправду.

– Так куда мы держим путь? – поинтересовалась я.

– Сама все увидишь.

Мы шли к церкви. Жак поведал, что в первоначальном виде в VI веке это был монастырь, затем он перестраивался в 1180 году и еще раз в пятнадцатом веке.

Он украсил свой рассказ историей о прихожанке, молодой вдове, которая, заручившись поддержкой духовника Винсента де Поля, в 1633 году создала орден Дочерей милосердия, чтобы помогать бедным и заботиться о больных. Ее орден, по его словам, распространился по всем уголкам мира, до сих пор процветает в Израиле, Америке и Австралии.

– Говорят, что ее тело нетленно, – тихо прошептал Жак с вынужденной драматической интонацией. – Ее даже хотели причислить к лику святых.

Мы дошли до конца улицы, где он отметил указатель.

– И вот мы здесь. От желания (rue du Desir – улица Желания) до верности (Rue du Fidélité – улица Верности), и теперь мы на улице Паради (rue de Paradis – улица Рая).

Совсем не похоже на мою личную жизнь, отметила я. Ведь желание моего мужа привело к верности, а совсем не к раю. Я улыбнулась, но в тот же момент почувствовала подходящие к глазам слезы. Сдерживая слезы, я оглянулась на витрину, на которую указывал Жак.

Все магазины на этой улице были посвящены сервировке стола. Витрины были полны хрусталя или фарфора. А сами здания состояли из комбинаций различных стилей последних ста лет, течение времени было заметно здесь везде – в плитке, витражах и других архитектурных деталях.

Жак привел меня в лавку Баккара. Пока мы шли вдоль элегантного вестибюля, гигантская блестящая люстра отбрасывала крошечные радуги на пол и стены и даже на наши лица и руки.

– Иди сюда, у них тут есть музей. Я хочу кое-что в нем тебе показать.

Внутри просторной комнаты с высокими потолками стеллажи ломились от многообразных предметов старины, изготовленных стекольщиками начиная с конца 1700-х годов. Пробираясь через них, он все вел меня в глубь музея.

Он знал самый путь. И вот наконец мы остановились. Мои глаза уже остекленели от всего этого ослепительного хрусталя.

– Эти бокалы, – сказал он, указывая на набор кубков, – были сделаны графом Тьерри для его любовницы в 1826 году.

Я обратила свой взгляд на бокалы. Пяти различных размеров одного водянисто-синего оттенка, ножки которых были изысканно украшены серебряным орнаментом поистине филигранной работы.

– Граф подобрал цвет бокалов к цвету глаз своей любовницы и за все те годы, что они были вместе, заказал более тысячи штук. На сей день остались лишь эти шесть. Все остальные были разбиты.

– Почему?

– Граф был столь ревнив, что не хотел, чтобы кто-нибудь еще пил из бокала, касавшегося губ его возлюбленной. Каждый бокал, из которого она пила, был уничтожен после использования. Если любить, то до безумия, – сказал Жак, – иначе в чем же смысл любви? – И улыбнулся.

Так ли он сам любил? Я сгорала от желания узнать. Что будет, если я спрошу? И все же я не могла и не смела такое спросить. Я не знала, как сделать шаг на заветную территорию.

Вернувшись к мотоциклу, мы поехали по 3-й авеню Франклина Д. Рузвельта, а затем отправились к Дворцу Открытий. Мы остановились у маленькой белой статуи Швейцарских Альп, стоявшей перед колоннами, покрытыми виноградным плющом, и каменной лестницей, ведущей, как казалось, в никуда. Спустившись по разбитым ступеням, через арку мы попали в другой мир, в девственную природу. В секунду звуки дорожного движения с Елисейских полей исчезли, волшебным образом сменившись пением птиц и брызгами воды.

Клены, сирень, бамбук, виноградные лозы темно-лилового цвета наполнили воздух пьянящим остро-сладким ароматом. Нас поглотила природа, мы купались в зелени. Здесь, в самом центре Парижа, мы обнаружили заросший сад, великолепный в своей старине.

Вдоль деревянного моста, вниз под сводами из плюща извилистая тропа привела нас к пруду, где мы остановились посмотреть, как последние лучи солнца освещают оранжевых карпов, кружащихся вокруг своего дома.

Я всем своим нутром чувствовала Жака за своей спиной, и мне было так интересно знать, что все-таки было у него на уме. Чего он хотел? Что этот день для него значил, и значил ли? «Скорее всего, просто развлечение и ничего больше», – подумала я. Нехватка романтики в моей личной жизни делала меня излишне чувствительной и принимающей все слишком серьезно.

Мы продолжили наш путь дальше. Нас окружала глубокая тишина. В скалистых нишах виднелись скамейки, однако мы продолжили идти вдоль пруда, пока не достигли скульптуры в стиле арт-нуво, изображающей красивых женщин в барельефе, на фоне большого извивающегося полотна из белого мрамора.

– Статуя называется «Мечта поэта», это дань уважения поэту Альфреду де Мюссе. Вполне романтичная, не правда ли? Взгляни на него, мечтающего о всех этих прекрасных женщинах. Говорят, все они были списаны с каждой из его возлюбленных.

Воздух был полон ароматов лимонного и апельсинового деревьев, где-то свистела птица, журчал ручей, а мы все брели по извилистой дорожке.

Вернувшись обратно к мотоциклу, Жак переехал мост и направился в сторону Нотр-Дама, трижды останавливаясь в разных магазинах. По прибытии на площадь дю Верт-Галант на вершине острова Сите нас ожидало целое пиршество: бутылка шампанского, персики, сыр и свежий багет.

Он откупорил бутылку и передал ее мне.

– Это место известно благодаря Генриху IV, самому любвеобильному из королей. Его называли Le Vert Galant – Галантным Бодрячком. Все были наслышаны о его сексуальных подвигах, он был ненасытен. Он держал несколько любовниц одновременно, а также успевал посещать бордели.

– А это место?

– Он любил здешний вид и находил его очень романтичным. Но что же здесь произошло? Для ответа на этот вопрос тебе нужно обратиться к деревьям.

Мы ели хрустящий хлеб, мягкий сыр, спелые фрукты и запивали шампанским. Пока мы сидели и смотрели на Сену, по небу катились тучи и дул сильный ветер. Когда начался дождь, мы приютились под широким каштановым деревом, капающая с листьев вода сладко благоухала. Мы наблюдали за пролетающими в небе лебедями, столь же безмятежными, как и мы.

– Они находят пару на всю свою жизнь, – заметил Жак.

На мгновение мне показалось, что он собирается меня поцеловать, и про себя подумала, почувствую ли я вино на его губах? Но поцелуй так и не случился.

«Просто сделай это – протяни руку и коснись его», – приказала я себе.

А потом чуть не рассмеялась вслух, вспоминая, что каждая из этих фраз была взята из разных рекламных роликов. Первая из Nike, вторая – AT&T. Я была настоящей жертвой рекламы, Жак цитировал стихи, мой мозг же был в лозунгах с Мэдисон-авеню. И эта мысль отвлекала меня от очередного разочарования в себе и своей робости.

– Ты когда-нибудь была здесь, на Сите? – спросил он, когда дождь прекратился.

– Нет.

– Я живу в этом районе, и это словно тайный уголок в центре города, полный секретов. Хотя здесь есть еще один секрет, который я хочу тебе показать.

Он повел меня по двум живописным улицам, вдоль которых стояли трех-четырехэтажные здания затопленных под грудой оконных ящиков с растениями и извилистыми коваными дверьми. Мы миновали художественные галереи, магазины мороженого и даже антикварную галерею плакатов и фотографий в здании четырнадцатого века, где мы провели полчаса, просматривая старые фотографии Пикассо, Матисса и Моне и плакаты де Палеолога и Мухи.

Затем мы попали в магазин Mélodies Graphiques, где продавались красивые канцелярские товары и блокноты, специальные ручки и чернила в драгоценных тонах, от рубина и до бирюзы и изумруда.

Жак взял меня за руку.

– Идем, я покажу тебе самое главное.

На столе в самой глубине магазина лежала открытой громадная книга в триста или более страниц. Зеленовато-желтая тесьма бежала посередине страницы. В книге все записи были сделаны разноцветными чернилами, и все – разным почерком.

– Это книга для влюбленных. Уже более ста лет люди приходят сюда и оставляют сообщения друг другу.

Встретимся у нас позднее.

Я буду ждать в ресторане завтра.

Сегодня вечером я дома одна.

Я провела пальцем по атласной тесьме. Слова стали размыты. Не знала точно, отчего пришли слезы. От внезапного осознания всего, чего мне так не хватало, или же история этой книги просто показалась мне до боли трогательной? Жак заметил мои слезы и улыбнулся так, будто сам все осознал, а затем вытащил носовой платок и протянул его мне.

– Для твоих слез, – тихо сказал он.

Это был второй момент, когда я подумала, что вот-вот он наклонится и поцелует меня. Но он этого не сделал. Возможно, он ждал, что я сделаю первый шаг. В конце концов, это я была замужем, а не он. И вдобавок креативным директором рекламного агентства, нанявшим его.

Я отчаянно хотела прильнуть к нему. Шли секунды. Никто из нас не сказал ни слова. Мир продолжал вращаться, но я осталась на месте.

А затем владелец магазина заметил нас:

– Могу ли я чем-то помочь?

Жак ответил ему что-то по-французски, и мы вышли из магазина. Я все еще была в таком оцепенении, которое еще не скоро покинет после сильного волнения.

Смеркалось. L’heure bleue – синий час, как называют его в Париже, именно этому чудесному времени дня Герлен посвятил один из своих ароматов.

– У тебя есть планы на вечер? – спросил Жак.

Я кивнула:

– В восемь у меня ужин с заказчиком.

Мне было так жаль это произносить. Я так хотела бы сказать:

– Нет, мне совсем нечего делать, в планах лишь только ты.

– Тогда у нас есть время на еще один бокал шампанского.

Жак взял меня под руку, даже сквозь его куртку и мое пальто я чувствовала жар. Исходил ли он от нас в действительности, или мне просто казалось?

– Я знаю подходящее местечко, – сказал он.

Оно было похоже на плавучий дом, один из сотен, расставленных по Сене, но это был настоящий бар. В нем были лишь местные, они знали Жака и принесли шампанское, даже не спрашивая его.

Вечернее небо все темнело, а мы все говорили об искусстве, фотографии, парфюмерии и рекламе. Он рассказывал мне свои истории, а я ему свои, как это делают все, знакомясь ближе с людьми.

Все было настолько увлекательно, интересно и чудно.

А затем день подошел к концу…

Я так и не сделала первый шаг. Как было бы приятно провести романтическое приключение в городе любви. Сделать мечту былью. Но этому не суждено было случиться, и список моих упущенных возможностей, моих «французских любовников» в очередной раз пополнился.

После я не была в Париже в течение двух лет, а затем была вновь приглашена на вечеринку по случаю дня рождения дорогого друга, который жил в Фонтенбло в получасе езды от Парижа. За шесть месяцев до этого я поставила точку в отношениях с уже бывшим мужем, поэтому такая поездка казалась мне вполне кстати.

Два дня до вечеринки и три дня после я планировала провести одна в своем любимом городе. И снова я остановилась в Lenox на улице l`Universite. И вновь все так же замечала каждую парочку, целующихся и державшихся за руки, каждая из которых напоминала о моем недавнем неудачном браке.

Впервые Париж для меня казался грустным. Каждый день шел дождь и было зябко. День рождения был испорчен, когда свекор моего друга был доставлен в больницу, как выяснилось позднее, с сердечным приступом.

Вернувшись в город после вечеринки, весь понедельник я провела, блуждая по парижским улицам. Очутившись в районе острова Сен-Луи, я прошла мимо канцелярской лавки, которую мне показал Жак. Я вошла внутрь, оглядела все красивые бумаги и бутылки, полные причудливых цветных чернил, с мыслью, что подобные магазины можно найти лишь в европейских городах. Магазин, посвященный лишь письму, перьевым ручкам, изысканной бумаге и журналам из тонкой кожи. Я посмотрела на стеллажи карандашей и разнообразных штампов и причудливой тесьмы.

Я дошла до той самой задней части магазина. До той комнаты, что и побудила меня зайти в этот магазин, проверить, лежит ли все еще «Журнал влюбленных». И он был там. Лежал все на том же столе, открытый на пустой странице, за исключением написанной сверху даты. Я засомневалась. А затем взяла перо, опустила его в склянку с темно-красными чернилами и написала:

Если любить, то до безумия, иначе в чем же смысл любви?

Жак, я в Париже. В Lenox. Буду в баре в 6 часов вечера.

Это был глупый и чрезмерно романтичный до невозможности жест. Конечно, он никогда не прочтет этот текст. Если бы я действительно хотела его увидеть, я бы просто позвонила ему по телефону. Но это и был тот первый шаг, который я никогда не знала, как сделать. Я доверилась не только судьбе, но и магии. К магии моей прабабушки. В которую я так хотела верить, но не верила. Не могла верить. Не было никаких доказательств верить.

Тем вечером, полностью отдавая себе отчет в своем безумстве, я направилась в тот самый бар к шести часам. Села за столик на двоих, заказала бокал шампанского и стала ждать. Конечно же, Жак не пришел. Было бы глупо мечтать, что он придет. Так же глупо, как думать, что мальчик-лифтер вот-вот повернется и поцелует меня.

На следующий день я отправилась в музей Орсэ, а потом гуляла под дождем по парку Тюильри. Я бродила по левому берегу, купила в одном магазине шарф, в другом какую-то антикварную булавку. У меня не было никаких планов на вечер, поэтому, купив немного сыра в столетнем магазине Androue на улице du Bac и багет в пекарне на углу, я направилась обратно в отель.

ЕСЛИ ЛЮБИТЬ, ТО ДО БЕЗУМИЯ, ИНАЧЕ В ЧЕМ ЖЕ СМЫСЛ ЛЮБВИ?

По пути ко входу через большие окна я разглядывала внутреннюю часть отеля с его деревянной мебелью и зеркальным баром в стиле арт-деко. Мой взгляд скользил по комнате от пар, сидящих за маленькими столиками, до большой группы, втиснувшейся в одну из кабинок, а затем… Я увидела те самые светло-каштановые волосы и черную кожаную куртку.

Уже внутри, прижимая к себе сумку с багетом, я пробиралась сквозь толпу к столу Жака, думая, один ли он здесь. Из окна мне не было видно. И я была уверена, такого не могло быть. В конце концов, не пришел же он сюда ради меня. Это было бы волшебством, подобно магии прабабушки Бергер.

Должно было быть просто совпадением. Но все равно было приятно хотя бы поздороваться.

Я подошла к столу. Он был действительно один. В алюминиевом ведре уже лежала бутылка шампанского. И два бокала. Один пустой. Его – наполовину полон. Жак совсем не изменился, быть может, лишь стало чуть больше морщинок в уголках его глаз, но сами глаза были такими же синими и такими же пленительными, как и прежде.

– Чао, – сказал он.

– Привет, – кивнула я в ответ.

– Видел твою записку.

– Правда?

– Сегодня днем. Я был рядом с той лавкой, и что-то заставило меня зайти. Понимаю, что опоздал на день, но я решил попытать счастье, потому что у меня к тебе один вопрос.

– Да?

– Ты хочешь выпить шампанское здесь, – он выдержал долгую паузу, – или у тебя в номере?

М. ДЖ. РОУЗ – автор бестселлеров по версии New York Times, выросла в Нью-Йорке, в основном в запутанных галереях Метрополитен-музея, в темных аллеях и пышных садах Центрального парка, читая любимые запретные книги своей матери. Она является автором более десятка романов, основателем первого рекламного агентства для писателей AuthorBuzz.com и соучредителем интернет-проекта «1001 Темная ночь». Место действия одной из ее последних книг Библиотеки Света и Тени разворачивается в Париже и на юге Франции. Множество из мест Парижа, показанных Жаком в этом рассказе, появится и в ее новом романе.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

mjrose.com

Facebook: / AuthorMJRose

Pinterest: @MJRoseAuthor

Twitter: @MJRose

КНИГИ О ПАРИЖЕ

«The Library of Light and Shadow» / «Библиотека Света и Тени»

«The Book of Lost Fragrance» / «Парфюмер Будды»

«The Seduction of Victor H.» / «Соблазнение Виктора Х.»

«The Collector of Dying Breaths» / «Коллекционер умирающих дыханий»

«The Witch of Painted Sorrows» / «Колдунья рисованных скорбей»

«The Secret Language of Stones» / «Тайный язык камней»

Я ПИШУ О ПАРИЖЕ, ПОТОМУ ЧТО…

Острее чувствую вещи в Париже, больше переживаю и осознаю красоту, запахи и вкусы… Я по-настоящему живу в этом городе так, как нигде в мире.

ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Поездка на лодке по Сене с моей матерью, когда мне было всего четырнадцать лет. Это был наш первый день в этом городе. Я до смерти устала, была в плохом настроении, страдала от жуткого джет-лага (синдрома смены часовых поясов), не хотела ничего делать, кроме как идти спать. Но мама тогда настояла, и лодка начала свое медленное, чувственное путешествие по городу. Это был тот самый синий час, и перед появлением звезд небо окрасилось тем особым глубоким голубым цветом, начала играть музыка, а мама повернулась ко мне лицом и улыбнулась.

НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

В прошлую поездку, когда мне вновь пришлось его покинуть.

В ПАРИЖЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО…

Стоять на любом мосту, окруженным отражающимися от Сены ночными огнями, и неистово целовать кого-то.

У нас никогда не будет Парижа. Дженнифер Коберн

Париж часто ассоциируется с романтической любовью. Некоторые люди представляют, как они гуляют по набережной Сены, держа за руку свою вторую половинку, а Эйфелева башня мерцает на фоне ночного неба. Другие мечтают об интимном ужине при свечах в уютном бистро. Для меня же Париж всегда был городом, олицетворяющим любовь матери и дочери.

Моя первая поездка в Париж состоялась с дочерью Кэти летом после ее второго класса. Ей было восемь лет, и хотя мне очень нравилось проводить с ней время, его было просто недостаточно. Жизнь Кэти была заполнена домашними заданиями, тренировками по футболу, занятиями по изобразительному искусству и прочей деятельностью, которой полны календари современного перегруженного американского ребенка. Ну а что касается меня, то я никогда никуда не ходила без организованного списка дел, которые я редко выполняла, но вычеркивание которых доставляло мне большое удовольствие. Казалось, что Париж – идеальное место, чтобы сбежать от забот вместе с дочерью.

Во время нашего второго вечера в Париже мы встретились с моей кузиной Дженин и ее мужем Бруно, урожденным французом, чтобы поужинать в их квартире с видом на Тюильри. Бруно взглянул на мою карту города, покрытую разноцветными наклейками, обозначающими места, которые мы с Кэти собирались посетить, и едва удержался от того, чтобы не закатить глаза. Он покачал головой, будто пытаясь сказать, что я все сделала неправильно, глотнул вина из выпуклого бокала и затянулся дымом от сигареты. Наконец он сказал с сильным акцентом: «Чтобы познать Париж, необходимо просто расслабиться, выпить бокал вина и наслаждаться жизнью.

Мы с Кэти быстро попытались принять эту философию, за исключением вина для Кэти. Во время вечерней прогулки мы направились не в ту сторону и наткнулись на людей, танцующих танго под музыку, играющую из огромного переносного проигрывателя. Вместо того чтобы быстро вернуться на запланированный маршрут, мы просто сидели и наблюдали за танцорами, в то время как небо за ними меняло цвет с фиолетово-голубого на сине-серый.

Когда мы вернулись домой в Сан-Диего, мы с Кэти вспоминали совет Бруно на протяжении более десяти лет. Что бы ни происходило в жизни, мы постоянно напоминали друг другу о том, что необходимо расслабиться и наслаждаться жизнью. Эти слова были подобны кнопке перезагрузки.

Так как Париж для меня был городом материнской любви, я предложила своей маме отправиться туда осенью, после того как Кэти поступила в колледж. Я знала, что переезд Кэти я буду переживать тяжело, и, как говорится, поездка в Париж – это всегда хорошая идея. Плюс ко всему я не проводила с мамой времени наедине с момента своего переезда из ее дома тридцатью годами ранее, и пропасть между нами казалась широкой.

Мама воспитывала меня в одиночку после того, как развелась с моим отцом и сняла квартиру-студию в Гринвич-Виллидж в 1970-х годах. Она записала меня в детский сад при местной государственной школе, отправила на занятия в школу балета Джоффри и ездила на метро на окраину города, чтобы работать новостным ассистентом в газете New York Times. Большую часть времени я даже не подозревала, что она находилась в финансово трудном положении, потому что мы всегда с ней смеялись.

Соседями сверху у нас была парочка геев – оперный певец и парикмахер, которые всегда ссорились. По какой-то причине, когда оперный певец решал в порыве эмоций уйти из дома, он никогда не пользовался входной дверью. Вместо этого он выползал через окно гостиной на пожарную лестницу. Каждый раз парикмахер запирал окно, и оперному певцу приходилось спускаться к нам. Он заползал к нам в окно, хватал нашу метлу и бил ею по потолку, продолжая ругаться. Жизнь была подобна ситкому без рекламных пауз.

Однако много времени прошло с тех пор, и мы с мамой теперь жили на противоположных побережьях. Мы вместе отмечали праздники и часто созванивались, но не разделяли ежедневные моменты близости, такие как общая корзина с грязным бельем или забитые трубы. Да, это естественный жизненный процесс, но он приводит к разрыву связей.

Несколько лет назад мне мама сказала, что надеется, что мои мечты сбудутся. Когда я у нее спросила, о каких именно мечтах идет речь, она не смогла назвать ни одной. «Хм, все мечты», – напряженно ответила она. Надо признать, что я сама ничего не знала о ее самых сокровенных желаниях. Конечно, я знала, что она посещала всевозможные духовные мастер-классы, управляя своими чакрами, регрессируя к прошлым жизням и проговаривая мантры. Я знала, что она избегала солнечных лучей из-за страха навредить своей безупречной коже и что она была одной из тех немногих женщин, кто жаловался, что не может стать тяжелее, чем 45 килограммов. Я также знала, что спустя три десятка лет ее работы в отделе драматургии в New York Times ее с любовью называли Графиней Бродвея за ее коллекцию широкополых шляп и поклонников-геев. За той прекрасной личностью, которую видел мир, я не могла разглядеть своей мамы. Я не знала, какой она была внутри, что приводило ее в восторг и чего она боялась.

Поездка в Париж с Кэти нас сильно сблизила, и я решила, что подобная поездка нас сблизит и с мамой. Я представила, как мы с ней гуляем под руку по мощеным переулкам, позабыв о времени и обмениваясь секретами. Пусть это звучало клишированно, но я этого сильно хотела. Я мечтала о том, что после стольких лет работы с объектами для фотографии она, наконец, сама возьмет в руки камеру и обнаружит в себе скрытый художественный талант. Дома она противилась этой идее, сказав, что прищуривания в камеру поспособствуют развитию морщин вокруг ее глаз. Однако в Париже я надеялась, что она осознает, что в возрасте семидесяти шести лет пары линий на лице не избежать.

Когда мы с Кэти были в Париже, мы придумали кодовые слова на случай подозрительных ситуаций и особое рукопожатие. По возвращении домой у нас были воспоминания о проведении ночи в книжном магазине «Шекспир и Компания» в Париже. Нас почти арестовали за то, что мы перепрыгнули через ворота, чтобы проникнуть на игровую площадку у Люксембургского сада. Наша поездка в Париж подарила нам такие шутки, которыми мы могли обмениваться при помощи лишь взгляда, находясь в разных концах комнаты. Я не могла дождаться момента, когда я бы разделила подобный опыт со своей мамой.

Она отклонила мое предложение посетить Париж вместе, сославшись на подъем волны антисемитизма во Франции. Я была опустошена, но решила, тем не менее, воспользоваться накопившимися благодаря частым перелетам милями и посетить Париж в одиночестве. Пустое гнездо – не то место, где мне хотелось находиться, а Париж был моим любимым убежищем.

Когда я сказала маме о том, что взяла себе билеты, она предложила поменять даты своего круиза по Франции, чтобы встретиться со мной в Париже на один день.

– Погоди… ты едешь в круиз через Францию? – спросила я.

– Да, и последний пункт – Париж. Мы можем вместе провести целый день!

– Значит, антисемитизм не является проблемой, когда ты просто проплываешь мимо нее?

– Это круиз для пожилых людей, где нам будут читать лекции, а также позаботятся о всех турах и питании, – сказала она.

Я вздохнула, смирившись с тем, что никогда не разделю того прекрасного магического опыта в Париже с мамой. Мы никогда не прогуляемся по садам у музея Родена. Мы никогда не будем выбирать шляпки и покупать антиквариат на блошиных рынках в Сент-Уэне. Мы никогда не будем сидеть в летнем кафе и с трудом пытаться попросить у официанта что-нибудь без глютена. Возможно, это все, что мы можем ожидать от родителей. Возможно, нам не дано никогда близко их узнать. Может, мне следует быть благодарной за то, что я могу разделить с дочерью, и просто перестать надеяться на большее с мамой. Тем не менее именно близость с Кэти заставила меня почувствовать ее отсутствие с мамой.

Прежде чем каждая из нас отправилась в свое путешествие, она позвонила мне, чтобы рассказать о своем маршруте:

– Нам проводят тур по Парижу, и нас могут высадить либо у Нотр-Дама в полдень, либо привезти автобусом обратно в отель.

– Отлично, давай встретимся у Нотр-Дама, – предложила я.

– Нет, давай ты за мной приедешь в отель. Мы никогда не найдемся у Нотр-Дама, – сказала она голосом, в котором от этой мысли прослеживались нотки паники.

– Мы можем встретиться прямо у главного входа, – предложила я. – Отправь мне СМС, как будешь там.

Такой план оказался слишком сложным.

– Ты же знаешь, что я не пользуюсь СНС!

– СМС, мам, СМС. Там «м», а не «н». В любом случае, прямо перед собором стоит точка отсчета – «нулевой километр». Его сложно пропустить, но если вдруг пропустишь, то можешь спросить у кого-нибудь.

– Ты сильно усложняешь, Дженнифер! – сказала она.

Моя мама одно время была специалистом по «усложнениям». Даже в незнакомом окружении она когда-то была бесстрашной, а кто-то даже скажет безбашенной. В 1980-х годах ей запретили въезд в Румынию за то, что она обменивала на черном рынке деньги, а также меняла «Ливайсы» и сигареты «Кент» на икру и кружевные салфетки. В этом также была замешана мужская сборная по футболу, но она никогда не рассказывала о подробностях. Только это была более молодая версия моей мамы, которая в сорок пять не боялась встречаться с незнакомцами в переулках и обмениваться бумажными пакетами с американской и иностранной валютой. Версия, которая отправлялась в круиз для пожилых, не была уверена, что она найдет главный вход Нотр-Дама.

Когда я посмотрела на свой открытый чемодан, лежащий на полу спальни, который смотрел на меня и ждал, когда я его упакую и отвезу в Париж, я услышала знакомый голос мужа своей кузины, Бруно, который мне советовал расслабиться, выпить бокал вина и наслаждаться жизнью. Действительно, в чем была проблема встретиться с мамой у отеля? Мне было несложно ориентироваться в городе, и не было необходимости настаивать на самом эффективном плане.

– Ладно, – сказала я. – Я приеду к тебе.

В Париже у меня было три свободных дня до встречи с мамой. Я ожидала, что хотя бы пару раз я разрыдаюсь, вспоминая наш предыдущий визит в Город Огней. Вместо этого я реагировала на все с абсолютной радостью. Мальчик, поедающий свой креп с нутеллой, у которого вокруг рта размазался шоколад, вызвал во мне ощущение близости с родителями, которые смеялись, пока смотрели, как он его ест. Когда я пошла на ярмарку современного искусства в Гран-Пале, у входа я увидела стену, целиком сделанную из сливочного масла. Внутри, среди произведений искусства я заметила пару в возрасте – они были лысые, с театральным макияжем и в ярко-красных меховых куртках. Я сидела на каменной лестнице и впитывала все происходящее, фотографируя прохожих в разноцветных шарфах. Я также сделала фотографии огромного вазона, сделанного в виде Невероятного Халка, сюрреалистические картины, а также пиньяту в виде Дональда Трампа.

Я познакомилась с милой американкой, которая мне давала советы за чашечкой кофе в ресторане на крыше Музея Орсе. Спустившись вниз, я попала на выставку, посвященную проституции, где показывали черно-белый немой порнографический фильм. После этого я направилась в сторону выставки Энди Уорхола в Музее современного искусства на противоположном берегу реки. Пока я шла в сторону Эйфелевой башни, восхищаясь тем, как красиво она смотрелась на фоне осенней листвы, я едва могла побороть желание кинуть свою кепку в воздух а-ля Мэри Тайлер Мур.

Накануне маминого приезда я пошла в джаз-клуб, чтобы послушать квартет, бас-гитарист которого сидел рядом со мной в самолете, летящем через Атлантический океан. Я подражала присутствующим там поклонникам джаза, которые кивали головами в такт нерегулярному ритму музыки, сдерживая улыбку, когда в голове пронеслись две противоположные вариации одной мысли. Сначала я пропищала про себя, чувствуя себя неловко: «Черт возьми, я сижу одна в джаз-клубе в Париже!» Вспомнив о наставлении Бруно расслабиться и наслаждаться жизнью, я успокоилась и даже начала испытывать довольство собой. «Черт возьми, – сказала я себе снова, – я сижу одна в джаз-клубе в Париже».

На следующее утро я позвонила маме, которая драматично ответила:

– Bonjour!

Это было ее обычное приветствие, а не специально подготовленное для Франции. Затем она добавила:

– Comment allez-vous?

Никто из нас не говорит по-французски, но мы прониклись духом Парижа.

Когда я приехала к ней в отель, дверь ее номера распахнулась, и она встретила меня с распростертыми объятиями. На ней был яркий шелковый шарф и шляпа, которая была изящно наклонена на один бок. Помада кораллового оттенка выигрышно подчеркивала ее нежную бледную кожу, и пахла она домом. У некоторых людей мама ассоциируется с запахом свежеиспеченного печенья или хлеба. У меня же мама ассоциируется с ароматом духов Arpège.

– Bonjour! – пропела она, раскачивая меня в своих объятьях. – Bonjour, bonjour, bonjour!

Именно такие моменты заставляли меня вспоминать, почему я хотела быть ближе к маме. До того, как я начала жить самостоятельно, она была олицетворением моего дома.

Мама сказала, что она хотела бы посетить музей Пикассо до запланированного нами совместного ужина с моей кузиной Дженин. Она и Бруно теперь были в разводе, но дружно вместе воспитывали своего одиннадцатилетнего сына Луку – малыша, которого мы с Кэти видели во время нашей первой поездки в Париж.

Мама искала свои очки – этот ритуал мы постоянно проходили, сколько я себя помню. Как всегда, они были в ее сумочке. Она спросила, как мы собираемся добираться до музея, и я ей объяснила, что куплю ей дневной билет на метро.

– Я все вчера спланировала. Я прекрасно знаю, как добраться отсюда до музея, – успокоила я ее, когда мы выходили из номера.

– Я куплю билет на стойке отеля, – сказала она, пока мы ехали в лифте на первый этаж.

– Билеты продаются на станции. На стойке отеля их не продают, – ответила я.

– Конечно, продают, – сказала она, ее голос был наполнен тревогой.

Когда администратор за стойкой посоветовал ей купить билет на станции, она посмотрела на меня в панике:

– Я не понимаю, какого черта здесь происходит?

На станции я купила ей билет и вставила в считыватель у турникета. На самом деле мне система метро в Париже казалась более простой, чем в Нью-Йорке, но моя мама переживала из-за того, что оказалась в незнакомой обстановке, и пока она в панике снова искала свои очки, продолжала проговаривать, что она не понимает, что происходит.

– Послушай, – сказала я, держа ее за укрытую перчаткой руку, – я прекрасно знаю, как добраться. Я могу тебе подробно рассказать план поездки, чтобы ты знала, какие нам нужны поезда и почему, либо ты можешь просто поверить в то, что я сделаю так, что мы спокойно доберемся до пункта назначения. Я обо всем позабочусь.

Она решила, что хочет подробный план, но через несколько минут информации для нее стало слишком много, и она попросила просто провести нас к музею. Мне было интересно, когда моя мама-авантюристка внезапно поддалась тревожности. Она каталась по метро Нью-Йорка почти шестьдесят лет, и концепция системы подземных поездов не должна была быть для нее настолько удручающей. Моей первой реакцией было раздражение, а затем страх того, что годы начали забирать самое лучшее в маме. Конечно, эта мысль вызывала во мне чувство вины за первоначальное раздражение, что и меня приводило в состояние тревожности. Я тихо решила быть более хорошей дочерью – более терпеливой, уважительной и спокойной.

Когда мы приехали в музей Пикассо, очередь тянулась за угол здания, но у меня был особый сюрприз для мамы. Один из плюсов работы писателем – это то, что можно проходить без очереди (зачастую бесплатно) в большинство музеев. Мы подошли к охраннику, и я показала ему свое удостоверение. Охранник молча кивнул головой, и мы пошли внутрь.

– Подожди, но у меня нет удостоверения! – громко сказала моя мама.

Я ее попыталась успокоить, напомнив о том, что охранник был в нескольких метрах позади нас. Мы вошли. Все было хорошо.

– Но у меня нет пропуска. Скажи ему, что я – твоя мама. Скажи «ma mére», скажи «ma mére»! – Громкость ее голоса увеличивалась, а горло все сильнее напрягалось с каждой ее мольбой.

– Пожалуйста, перестань разговаривать, – прошептала я сквозь зубы. – Просто продолжай идти.

– Прошу прощения, – раздался голос позади нас.

Мы повернулись и увидели охранника, который нам сказал с акцентом:

– Удостоверение распространяется только на журналиста, не для «la mére».

Я жалобно взглянула на него.

– Честное слово, – сказала я, – она только вышла на пенсию после работы в New York Times. Мам, у тебя есть старый пропуск или удостоверение?

– Нет у меня ничего. Скажи «ma mére»! – ответила она.

– Он говорит по-английски! – хотелось мне закричать. – Ты стоишь здесь со мной и слышишь, как он говорит с нами, но ты все это время кричишь «ma mére»! Кажется, его это не впечатляет.

На этом и закончилось мое решение быть хорошей дочерью.

Если бы это был фильм, то слова Бруно бы в этот момент были произнесены закадровым голосом, напоминая мне «расслабиться, выпить бокал вина и наслаждаться жизнью». Я вздохнула, посмотрела на охранника и приняла выражение лица, которое молило его о помощи. В один миг между нами пронесся безмолвный диалог, который можно описать следующим образом:

– У вас есть мама?

– Больше ничего не говорите. Они сумасшедшие, но мы должны их любить.

– Ладно, вы проходите, – сказал охранник, кивая головой.

Когда мы заходили в музей, мама нежно меня ткнула локтем:

– Видишь, просто говори людям «ma mére», и они помогут. Может, они антисемиты, но они любят своих мам.

Ее спокойствие продлилось до момента, пока она не увидела еще парочку охранников.

– О, нет! – громко завопила она. – Еще охранники, а у меня нет билета.

– Мам, ну пожалуйста! – сорвалась я. – Мы уже внутри. Перестань привлекать к нам внимание, озвучивая это перед каждым охранником, которого видишь. Здесь они уже стоят, чтобы убедиться, что мы не пытаемся украсть картины.

Почему эта женщина отказывалась расслабиться и наслаждаться жизнью? Она вообще знала о такой возможности? Неужели это меня ожидало в ее возрасте?

Последней каплей стал уже знакомый комментарий моей мамы:

– Я не понимаю, какого черта здесь происходит.

Затем она остановилась перед скульптурой козы, которую Кэти нарисовала десятью годами ранее. У меня есть фотография дочери в розовом берете, где она с сосредоточенным видом держит желтый карандаш над своим альбомом для рисования. Я улыбнулась, вспомнив этот момент, пока вновь не услышала голос мамы, доносящийся с противоположного конца помещения.

– Мне кажется, Пикассо ненавидел женщин, – сказала она, стоя перед картиной в стиле кубизма. – Смотри, как ее разделили на куски. Тот, кому нравятся женщины, такого не делает.

Вдоволь насладившись Пикассо, мы решили направиться в сторону новой квартиры Дженин, которая находилась рядом с Люксембургским садом. Сначала нам было необходимо добраться до станции метро, что подразумевало приятную прогулку через квартал Маре. Когда мы выходили из музея, я увидела, как мама открывает рот, чтобы что-то сказать, но я ее опередила:

– Я прекрасно знаю, какого черта происходит. Пойдем, ma mére, послушаем уличного исполнителя. Мне кажется, она поет песню «La Vie en Rose».

Когда мы стояли среди толпы зрителей, я напоминала себе о том, что хорошая дочь была терпеливой и доброй, особенно когда мама становилась старше.

«Я спокойна и терпелива, – проговаривала я про себя. – Перестань стискивать зубы и расслабь ягодицы».

Вскоре мы были у Дженин, пили чай и смотрели нарезки из ее документального фильма о Сирии. Бруно там больше не жил, и я не рассчитывала его увидеть, но была приятно удивлена, когда услышала его голос, доносящийся из фойе. Он выглядел так же, как и десять лет назад: трехдневная щетина, кожаная куртка и аура безразличия. Тем не менее его совет расслабиться, выпить бокал вина и наслаждаться жизнью сделал его своего рода спасителем в моей жизни.

– Это моя тетя, Кэрол, – сказала Дженин Бруно. – И ты помнишь Дженнифер.

Он вежливо с нами поздоровался.

– Приятно познакомиться, – сказал Бруно.

«Познакомиться?! – ужаснулась я про себя. – Он только что сказал, что ему приятно…»

– А, так вы знакомы с Дженнифер, – вторглась в мои мысли мама. Прекрасно. Хуже унизительного факта, что меня забыли, могло быть лишь напоминание ему от моей мамы о том, что он забыл, что мы знакомы.

– Ну, это было очень давно, – сказала я, делая вид, что мне все равно.

– Ах, но вы тогда сказали кое-что, что запомнилось Дженнифер, не так ли? – спросила она, глядя то на него, то на меня.

«Да, это было основным принципом моего существования последние десять лет, но да ладно. Мне тоже приятно познакомиться», – подумала я.

Моя мама продолжила разговор в таком ключе, в котором только мама способна это сделать. Было очевидным, что Бруно было все равно, что он такого сказал, что меня впечатлило. Он просто хотел забрать Луку и уйти.

– Скажи Бруно, что он такого сказал, Дженнифер, – настаивала моя мама. Затем, к моему ужасу, она добавила: – Это займет лишь две секунды.

Теперь все глаза смотрели на меня.

– А, ну вы тогда просто сказали, что, чтобы познать Париж, нужно лишь расслабиться, выпить бокал вина и наслаждаться жизнью.

В воздухе на несколько мгновений нависла тишина. У Бруно было выражение лица, говорящее о том, что такой комментарий был в его духе.

– Ну, вы прислушались к моему совету?

Я кивнула головой.

– Хорошо. Тогда продолжайте это делать.

Это, конечно, была не Нагорная проповедь, но этого было достаточно.

По дороге к метро я поделилась с мамой, что я расстроилась от того, что Бруно даже не помнил, что мы с ним знакомы.

– Знаю, что мы все встречаемся с огромным количеством людей и что много времени прошло, но «приятно познакомиться»? Дженин даже напомнила ему о том, что мы уже знакомы, – возмущалась я.

Мы спустились в метро и как всегда посмотрели в тоннель, чтобы разглядеть фонари поезда.

– Почему это важно? – спросила мама.

– Ну вот, есть человек, чьи слова изменили мое мировоззрение, а я, оказывается, была настолько незначительной для него, что он даже не вспомнил о том, что мы уже виделись, – объяснила я. – Это просто меня удручает.

Поезд прибыл, и мы в него вошли, найдя два свободных места рядом. Мама поставила сумочку себе на колени и повернулась ко мне.

– Мне кажется, это замечательно, – сказала она. – Если кто-то может стать таким источником вдохновения для другого и даже не придать этому значения, то это значит, что мы постоянно сильно влияем на других людей каждый день и даже не догадываемся об этом. Представь себе все эти возможности.

– Ух ты, это звучит здорово, ma mére. А ты говоришь, что не понимаешь, какого черта происходит, – сказала я.

– Я по-прежнему не знаю, куда идет этот поезд, – сказала она. Ее голос выдавал прежние нотки тревожности. – И мне кажется, я забыла очки у Дженин.

Когда мы с мамой вернулись в Соединенные Штаты, я провела некоторое время с ней в Нью-Йорке. Она переехала в город, когда ей было девятнадцать, и никогда из него не уезжала. Она говорила о том, что никакое место в мире не сравнится с культурой и оживленностью Манхэттена. Она по-прежнему любит его, находясь уже на пенсии, но свою незамужнюю жизнь в Гринвич-Виллидж в конце 1950-х и в 1960-х годах она вспоминает как лучшее время своей жизни. Она была студенткой Нью-Йоркского университета и жила с двумя женщинами, которые взяли за строгое правило никогда не заходить дальше четырнадцатой улицы и не платить больше пары долларов за билет в театр. Они были волонтерами в театре «Провинстаун Плейхаус», расположенного на улице Макдугал, где они посмотрели первую постановку «Истории в зоопарке» Эдварда Алби и «Последней записи Крэппа» Сэмюэля Беккета.

– Почему бы нам не пройтись по Виллиджу? – спросила я, зная, что это было одним из ее любимых занятий. – Ты могла бы мне рассказать о старых временах.

Пешие туры были одним из ее любимых развлечений в молодости, хотя они теперь были грустными, так как большинства ее любимых мест уже не существовало. Дешевые богемские убежища превратились в модные хипстерские бары. Дома художников превратились в дорогие лофты для управляющих биржевыми фондами. Тем не менее еще было достаточно остатков старого Нью-Йорка, которые можно было собрать.

Наша прогулка началась там же, где и всегда – на Шеридан-Сквер, у квартиры, в которой она жила с двумя подругами, которые носили фланелевые рубашки и короткие стрижки. Показывая на красное кирпичное здание, она указала на окно ее спальни.

– Я бежала на учебу, затем на балет, а потом мы развлекались по ночам, – вспоминала она. – Мы никогда не уставали и никогда не скучали.

Мы перешли дорогу и прошли мимо Стоунволл-Инн, исторического бара, в котором бунт 1969 года стал началом современного движения по защите прав геев.

– Я никогда не знала, что это был гей-бар. Это было не то, что современные бары с розовыми неоновыми вывесками и радужными флагами. Я проходила мимо каждый день и видела, как молодые люди входят и выходят, и не могла даже подумать о том, какой значимостью это место будет обладать в будущем.

– Жаль, что ты не знала, – сказала я. – Ты бы могла завести много новых друзей.

Мы повернули за угол и направились вниз по улице, вдоль которой было много старых деревьев и особняков с огромными окнами.

– У меня не было недостатка друзей, – усмехнулась она. – В то время факт того, что ты – гей, было принято держать в секрете, поэтому я часто ходила на корпоративы с друзьями мужского пола, которые выдавали меня за свою девушку. – С радостью в голосе она сказала: – Я была самой популярной подругой для геев на деревне.

В Париже она была потерянной, но в Гринвич-Виллидж моя мама точно знала, какого черта происходит, и знакомое окружение было облегчением для нас обеих. Для нее это было облегчением, потому что она находилась в своей стезе. Для меня – потому что мне не приходилось нести бремя ее дискомфорта.

Ей нравилось видеть заведения Гринвич-Виллиджа, которые пережили изменения: итальянская мясная лавка, строительный магазин, историческая библиотека Джефферсон-Маркет, выполненная из красного кирпича, у которой была сказочная часовая башня. Мама указала на старую квартиру Нормана Мейлера, в которой он жил со своей женой.

– Умели же они ссориться! – вспоминала мама. – Их крики было слышно на весь квартал.

Сложнее для моей мамы было узнавать прежние места.

– Здесь была маленькая семейная лавка, где продавались сэндвичи. – Она указала на веганскую закусочную. – А здесь был замечательный небольшой бутик, где я купила красный шерстяной жакет с поясом и подходящую шляпку, – сказала она, а затем задумалась. – Хотя, может быть, здесь был «Дуэйн Рид».

Перемены в районе вынуждали нас замечать перемены в себе, и прошлое всегда казалось немного лучше. Когда я была ребенком, я помню, как жаловалась на мусор, лежащий на улице, на запах мочи и на граффити на поездах. Однако, когда я об этих вещах вспоминала, мне казалось, что это были признаки жизненной активности. Настоящего Нью-Йорка.

Когда мы завернули за очередной угол и направились вниз по извилистой улице, на которой стояли старые каретники, мама рассказала мне о том, как друзья уговорили ее участвовать в конкурсе трансвеститов.

– Лэрри сказал мне надеть черные штаны и черную водолазку, а я даже не думала спорить. Они всегда говорили мне, что надеть, – вспоминала она, смеясь. – Они записали меня на конкурс как мужчину, переодевшегося в женщину. У меня тогда был мальчишеский вид, поэтому Джон зализал мне волосы, и вуаля!

– Ты знала о том, что тебя выдвинули на конкурс трансвеститов? – спросила я.

– Не сразу, – ответила она. – Я заняла второе место. Первое место заполучила дрэг-квин, похожая на куколку, одетая в блестящее вечернее платье с тиарой на голове. Ни у кого не было шансов.

Мы продолжили прогулку, направившись к Вашингтон-Сквер-Парку. Когда мы дошли до Триумфальной арки Нью-Йорка – арки, расположенной в Вашингтон-Сквер-Парке, – маме нужно было присесть, поэтому мы нашли лавку, смотрящую на фонтан, где дети брызгались водой в летние месяцы. Кампус Нью-Йоркского университета окружал парк, его фиолетовые навесы и указатели стали частью оживленного района.

Глаза моей мамы сканировали парк, рассматривая музыкантов и торговцев наркотиками, которые, казалось, всегда были здесь, словно туман. Студенты торопливо мчали к своим пунктам назначения, а туристы неуверенно блуждали со своими картами.

– Я не понимаю, куда убежало время, – сказала мама. – Половина из тех, кого я знала, умерли, и я боюсь, что останусь последней в живых. – Она взглянула на меня и продолжила со спокойствием, которое противоречило ее словам: – Всю свою жизнь я что-то искала, и я не ощущаю того, что нашла это что-то – я еще не полноценна.

Мне хотелось сказать ей, что она уже полноценна, но такие утверждения, какими бы благонамеренными они ни были, не позволяют человеку прочувствовать свои истинные эмоции. Она сейчас столкнулась с суровыми реалиями старения: она наблюдала за изменяющимся миром, принимала физические ограничения, наблюдала за тем, как друзья уходят из жизни, и пыталась понять смысл своего существования. Мои веселые обещания и слова поддержки не могли бы это все залатать.

– Тебе, должно быть, тяжело, – сказала я.

– Это вызов, – ответила она.

Ближе, чем сейчас, она меня никогда прежде не подпускала к себе, и мне хотелось большего. Однако моя мама мастерски умела контролировать эмоции, и это было все, на что я могла рассчитывать.

– Я говорила тебе о стычке, которая у меня произошла с режиссером моей сцены из «Сурового испытания»? – спросила она с озорной улыбкой.

С момента выхода на пенсию мама ходила на занятия в организацию, которая занималась «непрерывным образованием» – эвфемизмом для описания пожилых людей. Занятия актерского мастерства были ее любимыми. В прошлом сезоне ей досталась роль проститутки, но она настояла на том, чтобы роль модифицировали, так как кто бы мог поверить в то, что она могла быть проституткой? Эту роль изменили на роль дорогостоящей девушки по вызову. Теперь она боролась за то, чтобы Элизабет Проктор из «Сурового испытания» могла выйти на сцену с накрашенными помадой губами.

– Разве Элизабет Проктор не было квакером? – спросила я.

– Квакер, которая бы смотрелась гораздо лучше, если бы у нее были слегка накрашены губы, – сказала она. – Я и так согласилась надеть этот ужасный чепчик. Накрасить губы – это меньшее, что они могут позволить мне сделать.

Когда мы с Кэти вернулись из нашего путешествия по Парижу, я позаимствовала цитату из «Касабланки» и сказала ей, что у нас всегда будет Париж. У нас мамой его никогда не будет. Мы никогда не разделим истории о том, как мы ночевали в книжном магазине «Shakespeare and Company», как это было у нас с Кэти. У нас никогда не будет совместным воспоминаний о Монмартре. У нас даже не будет совместной фотографии на фоне Эйфелевой башни.

Что у нас было, так это – старт. Я знала о маме больше, чем когда-либо, после нашей с ней прогулки по Гринвич-Виллиджу. Я сказала ей, что мне хотелось бы еще: еще больше времени, еще больше возможностей сделать наши отношения глубже. Конечно, наше время вместе не могло бы длиться вечность, но мне не хотелось, чтобы оно кончилось, а я бы знала свою маму не лучше, чем прохожего.

– Что ты хочешь знать? – спросила она, а затем начала перечислять свои черты характера.

– Мне не нужно твое резюме, – ответила я. – Я бы хотела насладиться временем с тобой и посмотреть, какая ты, нежели просто получить список фактов о тебе.

Она громко вздохнула, задумавшись над моим комментарием.

– Ладно, – сказала она, – мы могли бы это сделать.

Знание того, что она была не против попробовать, наполнило мое сердце надеждой, а глаза наполнились слезами. Прошло мгновение. Я захихикала над одной мыслью.

– Знаешь, что мы будем делать, мам?

Ее бровь поднялась, требуя продолжения моей мысли.

– Мы последуем совету Бруно и будем расслабляться, пить вино и наслаждаться жизнью, – сказала я.

– Можно это будет травяной чай? Вино превращается в сахар, когда попадает в организм, и ничто не вызывает воспаления так сильно, как сахар, – сказала она.

Я улыбнулась.

– Хорошо, ma mére, пусть будет травяной чай.

ДЖЕННИФЕР КОБЕРН является признанным USA Today автором бестселлеров, среди которых шесть романов и мемуары о путешествиях матери и дочери «У нас всегда будет Париж». Она также является признанным журналистом, которая написала статьи для десятков национальных и региональных изданий, в том числе Mothering, The Washington Post, Miami Herald, The San Diego Union-Tribune, Salon и The huffington Post. Когда Дженнифер не работает, она читает и посещает театр, а также сильно увлекается вкусной едой.

Дженнифер живет в Сан Диего со своим мужем, Уильямом.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

jennifercoburn.com

Facebook: / JenniferCoburnBooks

Twitter: @JenniferCoburn

Instagram: @JenniferCoburnBooks

КНИГА О ПАРИЖЕ

«У нас всегда будет Париж»

ЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Я посетила показ шоколадной моды в Париже прошлой осенью в салоне шоколада (Salon du Chocolat) и была поражена великолепием платьев и аксессуаров, сделанных целиком из шоколада. Это было невероятно, но больше всего меня удивил момент во время церемонии открытия, когда скрипачка уронила свой смычок. Я за нее заволновалась, но она была совершенно невозмутимой. Она грациозно потянулась к полу, резко подняв его, и выглядело все так, будто это было частью выступления.

НЕЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Когда Кэти было восемь, мы ночевали в книжном магазине «Shakespeare and Company». Она обращала внимание только на хорошее и видела лишь прекрасный вид на Нотр-Дамский собор. Я же чувствовала аромат горячего мусора, доносящийся с улицы снизу, и думала о том, что наша комната была проклятой. Генри Миллер там как-то ночевал, и постельное белье выглядело так, словно его не меняли после его отъезда. Кэти спала на коврике для йоги, который я постелила на дверь, лежащую на двух шкафах (разной высоты). Когда я включила кран, из него вместо воды вышел рой мошкары. В углу стояла коробка крекеров с изображением очень молодого Энди Гриффита. Когда я проснулась на следующее утро, я обнаружила три кусочка мышиных фекалий у себя на подушке. Спустя более десяти лет я все еще не могу вспоминать о той комнате без содрогания. Кэти же решила, что все было просто замечательно.

В ПАРИЖЕ ВЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОЛЖНЫ…

Я ходила на званый ужин к эмигранту, проживающему в 14-м округе Парижа, где все говорили по-английски. Джин Хайнс на протяжении более тридцати пяти лет почти каждое воскресенье устраивал открытые праздники. Гости оплачивают фиксированный сбор в 35 евро и получают за это прекрасную еду, вино и замечательную компанию. Я познакомилась с путешественниками со всего света, а также с коренными парижанами, такими как Эдит де Белльвилль. Она проводит необычные туры, в которые входят такие места, как бордели Маре и места съемок фильма «Чужие жены».

Читая Париж. Кэти Келли

Когда тебе четырнадцать, ты живешь с постоянным чувством растерянности. С чувством заблуждения, с чувством того, что тебя не понимают. Ты словно находишься в двух мирах одновременно, но при этом не принадлежишь ни одному из них.

Сейчас, когда мне пятьдесят, я понимаю, что в четырнадцать многие люди чувствовали себя обособленно, но никто об этом не говорил – мы все отчаянно пытались принадлежать чему-то. Однако внутри мы чувствовали себя другими. Некоторые из нас писали ужасные стихи, чтобы выбраться из этого состояния, но на своем примере могу точно сказать – плохие стихи не помогают.

Если бы мне сейчас было четырнадцать, то у меня бы была целая коллекция книг для подростков, которые бы помогали мне гордиться своими отличиями. Книги, в которых говорится, что быть другим – это хорошо, что это позволяет тебе метать искры с кончиков пальцев, пускать стрелы из своего лука, спасать мир.

Однако тридцать шесть лет назад таких книг было крайне мало, за исключением книг Джуди Блум, и не было советов о том, как использовать осознанность для того, чтобы пережить подростковую тревожность, ни единого упоминания о том, как дневник благодарности может действительно помочь и как это все – временно.

Я знаю известную фразу Оскара Уайльда: «Будь собой. Прочие роли уже заняты».

Правда? Будь собой? Чистое безумие. Я была безнадежной. Как я вообще могла существовать, пытаясь быть собой?

В поисках способа совладать со своими отличиями и пытаться действительно жить, я нашла спасение в книгах, и я это делала всю свою жизнь. Если мне нужна была какая-нибудь информация, я на эту тему читала книгу. Я – женщина, которая принесла с собой три книги в больницу, когда я приехала рожать двух близнецов. На всякий случай.

С трех лет, когда меня впервые привели в библиотеку, я постоянно увлекалась литературой, связанной с детским мышлением. Я была Джо из «Маленьких женщин» и хотела писать на чердаке, как она, но решила, что это глупая идея. Как я могла писать?

Однако мне нравилось растворяться в историях. Я почти могла почувствовать вкус кленового сиропа из «Маленького домика в больших лесах» Лоры Инглз-Уайлдер, и я не могла простить Скарлетт за то, что она не удержала Ретта. Мне кажется, я также не простила Эмми за то, что она забрала Лори у Джо. Даже сейчас, когда я смотрю экранизации, я слегка искоса смотрю на Эмми. Как она могла?

Когда мне исполнилось двенадцать, мне разрешили ходить во взрослую библиотеку – на три года раньше, так как я уже прочла все детские книги и тем более уже год пользовалась карточкой своей мамы, чтобы брать взрослые книги.

Будучи официально допущенной в этот взрослый мир, я стала фанатом Агаты Кристи, начала поглощать невероятное количество романов Джин Плейди об английских королях и королевах, втайне прочла «Поющих в терновнике» Колин Маккалоу в возрасте одиннадцати с половиной лет, после того, как мне запретили читать эту книгу, и ненадолго увлеклась рассказами об Анжелике, написанными Анной Голон – серией, которая началась в 1957 году и повествовала о героине из Франции семнадцатого века, которая была самой невезучей женщиной в мире. Анжелику постоянно похищали и увозили мужчины, с которыми она либо сражалась, либо в которых влюблялась. Если бы у этой дамы был паспорт, то в нем бы не осталось места для штампов.

Мама моего друга была фанаткой романов Барбары Картленд, и когда мы как-то раз отдыхали с их семьей, я успела прочесть парочку. Барбара – большой любитель эллипсисов. Героини падали в руки герцогам, всегда герцогам, и махали своими маленькими ручками, а герцог затем смотрел ей в глаза, целовал ее и…

Я начала читать шпионские романы, которые люблю по сей день, а также опустошающие и трагичные книги о Варшавском гетто во время Второй мировой войны и романы о сильной боли ирландского народа, который бежал в Америку на кораблях, чтобы спастись от голода. Эти корабли были названы кораблями-гробами из-за того, что на них погибло большое количество людей.

Однако в Париж меня привели «Три мушкетера». Я не знаю, почему именно после прочтения этой книги у меня что-то щелкнуло в голове в тот день, когда мне было четырнадцать.

Теперь я знаю, что, как часто бывает с книгами, это была нужная книга в нужное время и в нужном месте. Когда ко мне подходят и говорят: «Эта книга – моя самая любимая из всех ваших книг», как писатель, у которого опубликовано восемнадцать книг, я знаю, что это была нужная книга в нужном месте и в нужное время, которая сделала жизнь человека слегка лучше, наполнив ее надеждой.

Утром того дня, когда я открыла для себя Дюма, я чувствовала себя неважно и не хотела идти в школу, но у меня не осталось непрочитанных книг. Трагедия! Я пошла в школу, направилась прямиком в библиотеку, взяла мушкетеров, а затем сообщила о том, что мне нехорошо, и пошла домой.

Было что-то особенное в тоненьких страницах той старой книги в красном переплете с тиснением, и у меня было чувство, что ее никто не трогал много лет. Я больше не была ирландской девочкой в своей постели, я уже находилась на шумных, грязных улицах, среди великолепной архитектуры Парижа, который был полон жизни и волнения и… отличий.

Ирландия в то время, несмотря на богатое культурное наследие, могла похвастаться лишь несколькими великолепными зданиями, так как большинство из них были захвачены, сожжены или были оставлены гнить. Там не было таких улиц, хотя должны были быть, как в описаниях Парижа в книге Дюма, где деревянные дома и потрясающие каменные особняки стояли плечом к плечу, где за каждым углом прятался очередной монумент из камня, восхваляющий архитектуру, богатство и империю. Ирландия сильно отличалась от Парижа.

Тем не менее было возможным узнать об этих различиях благодаря людям и настоящим чувствам этих людей в его рассказах: королева, которая была окружена опасностью, так как в те времена если ты был королевских кровей, то необходимо было всегда быть начеку; Атос, благородный наследник, у которого разбито сердце, Д’Артаньян, бедный крестьянин на старой калоше вместо коня, мечтающий добиться большего в жизни, Портос, всегда на мели.

Как писатель, я во всех смыслах влюбляюсь в людей, и герои Дюма пришлись мне по душе, несмотря на разницу во времени, в месте и огромные различия между подростком из пригорода Дублина, завернувшимся в одеяло, довольной, что она пропускает школу, знакомясь с новыми героями, и мушкетерами, борющимися за любовь, за честь и за справедливость.

Для большинства людей «Три мушкетера» были веселым приключенческим романом, книгой для мальчиков, жертвой плохих экранизаций. Однако для меня они стали переходом в новый мир – мир коррупции, шпионажа и смерти за свои ценности.

События разворачиваются во Франции 1625 года, где мир полон коварных кардиналов и утонченных миледи с клеймом в виде геральдической лилии – меткой вора, которые разрушают жизни благородных людей, как Атос, и почти устраивают переворот.

Как и Виктор Гюго, Дюма демонстрирует, насколько жизнь несправедлива. Существуют люди благородных кровей, а есть бедные, которым нужно уплачивать долги, которые должны кланяться миледи и терпеть унижения, характерные для крестьянской жизни.

В то время как другие, меньшие любители мушкетеров, восхищались молодым Д’Артаньяном и его борьбой за признание в мире Королевской гвардии, я любила Атоса почти сильнее, чем Ретта Батлера, а это говорит о многом. И Ретт, и Атос оба были ранены любовью, но Ретт сможет восстановиться, а Атос – нет. Его сердце было слишком сильно ранено. Он никогда не станет прежним.

А Париж, этот город, покорил мое сердце. Я была как семнадцатилетний Д’Артаньян, который прибыл в город на своей старой деревенской кобыле, полный надежд и готовый начать новую жизнь.

Возможно, я была слишком взрослой по многим критериям, слишком много думала, чересчур сильно переживала и не могла представить, как можно набраться смелости и сбежать в Париж, как это сделал Д’Артаньян. Но его город был не просто красивым – он был коммуной. Люди встречали друзей, женщины щебетали на улицах, Портос не мог пройтись по одной улице, не встретив хотя бы четверых людей, кому он был должен денег. Чувство братства, «fraternité», которое было лозунгом Французской революции, витало в воздухе.

Так начались мои любовные отношения с Парижем, и с тех пор они не заканчивались.

У меня в коллекции – четыре издания «Трех мушкетеров», и я всегда нахожусь в поисках тома с бумагой потоньше, как в моей первой книге о мушкетерах, где переворот страницы был подобен шепоту.

Я продолжала поглощать книги и теперь имела доступ к трем библиотекам, не считая школьной. Тем летом я прочла «Долину кукол» и большую часть книг Гарольда Роббинса: библиотека католической женской школы получила в дар большое количество книг, но так как никто, кроме меня, туда больше не ходил, никто и не видел полку с книгами Роббинса. Когда старшая монахиня увидела, как я читаю Дафну Дюморье, она улыбнулась и сказала, что ее книги слегка аморальны. Тогда я поняла, что она не видела полку с книгами Роббинса.

Вскоре после этого мои родители обратили внимание на триллер с откровенными сексуальными сценами, клянусь, я его читала не из-за них, который я бездумно оставила на камине. Это была книга, взятая в школьной библиотеке. Они ворвались в кабинет старшей монахини, и библиотеку стерилизовали.

Когда мне было пятнадцать, я прочла «Кандида» Вольтера, пока подрабатывала няней, вместо того, чтобы рыться в коллекции музыкальных пластинок, чем, казалось, все мои ровесники, которые присматривали за детьми, занимались.

Я поглотила «Прощай, грусть» – зачастую недооцененный роман Франсуазы Саган, главная героиня которого была семнадцатилетняя Сесиль – светская и изысканная девушка, по сравнению со мной, шестнадцатилетней, полной тревог и не обладающей никакой элегантностью и изящностью. Сесиль жила в Париже, одевалась в красивую одежду и умела флиртовать. У меня не было красивой одежды, не было повода флиртовать, и я жила в пригороде Дублина, где было полно прекрасных молодых людей, но никто из них не смотрел в мою сторону, за исключением моментов, когда меня просили вести счет во время игры в лапту, так как я была безнадежным ловцом мяча.

Тем не менее я могла понять историю Сесиль. Как и с мушкетерами, различия в наших жизнях и во временах, в которых мы жили, не имели никакого значения. Казалось, что жизнь воссоздавалась и повторялась из раза в раз. Дружба, любовь, страхи, неуверенность – все это превосходило различия в наших реальных физических жизнях.

У меня было две жизни: своя собственная, и жизни и миры, в которые я могла погрузиться при помощи книг. В них было что-то, что не давало мне ощутить себя одинокой. В книгах, как я узнала позднее, когда сама начала писать, неважно, где или когда происходят действия: люди поймут все вне зависимости от этих параметров.

В старших классах на уроках французского мы покорно переводили Сартра на английский. «La Nausée». Тошнота. Его первый роман был пронизан экзистенциальной тревогой, которую мы не понимали. Но нам и не нужно было понимать, мне кажется – только знать, как переводить.

У нас было бы больше шансов понять роман, если бы кто-нибудь нам прочел несколько лекций по философии или хотя бы рассказал о Симоне де Бовуар и их любви. Или, представьте, если бы кто-то просто процитировал саму Бовуар: «On ne naît pas femme, on le deviant».[4]

Однако мы не знали ничего о личных жизнях авторов, чьи труды мы переводили. Никаких подробностей о том, как ирландские гении Джеймс Джойс и Сэмюэл Беккет любили Францию, как Генри Миллер и Анаис Нин любили друг друга, и как в бурные двадцатые все, кто были кем-то, приезжали в Париж, чтобы стать частью интеллектуального и социального вихря.

Нет, мы переводили Сартра, словно меню в бистро: «Это с грибами или без?» – и никто не говорил с нами на правильном французском, пока не прибыл французский ассистент, которого призвали на один летний семестр, потому что он был настоящим французом, решив, что это может помочь в усовершенствовании нашего произношения.

Кристиан пришел, когда я была в выпускном классе, и я к этому времени носила темно-синий свитер, в старшем классе нам позволили носить его вместо войлочного голубого свитера – одежды, которая стирала нам кожу лучше любой пемзы. Нам также позволили носить белую рубашку, которая смотрелась лучше, чем кремовая, которую мы носили до этого – цвета, в котором все люди с чуть более темной, чем белая, кожей выглядели так, словно их в любой момент госпитализируют.

Мы все мечтательно смотрели на Кристиана до тех пор, пока монахини не почуяли беду и решили, что нам слишком поздно учить французский с французом, и отдали ему младшие классы на случай, если нам вздумается его прижать к земле и начать спрашивать, почему француженки были такими прекрасными и почему они не толстели. Не могла же целая нация женщин сдерживать себя и не набрасываться на шоколадные бриоши, особенно перед критическими днями или в моменты печали! А то, как они завязывают шарфы? Были ли уроки? Нам нужно было знать.

Но мы не получили ответов на свои вопросы, и мне кажется, мы так и не научились лучше произносить французские слова. Тем не менее мне казалось, что я хорошо владею французским до тех пор, пока не поступила в колледж и нам не включили французскую радиостанцию на уроке французской журналистики и попросили перевести услышанное. Некоторые в классе чуть не померли от шока. Так звучал настоящий французский? Он был настолько быстрым! Что они говорили? Запись была ускорена или же, возможно, это был какой-то особый диалект?

К сожалению, оказалось, что я могу красиво говорить по-французски только с каким-нибудь ирландцем, который медленно отвечает на мои реплики, но мое владение языком было явно недостаточным для ведения оживленных диалогов в естественной французской среде.

Тем не менее меня не могли сразить затруднительные реалии. Я продолжала читать и познакомилась с Колетт, когда мне было восемнадцать. Она написала идеальный роман: «Шери» – прочтите его сами и решите, ошибаюсь ли я. Красивая Лея – куртизанка в возрасте, которая влюбляется в двадцатилетнего сына своей подруги, так одновременно радостно и горестно и так красиво.

Ему необходимо уйти, и он это делает. Бледнокожая Лея, которая спит в жемчужном ожерелье и заслуживает счастья, знает, что жизнь не всегда бывает простой и что временами приходится отказываться от своих желаний.

Я прочла все, что Колетт когда-либо написала.

Я могла четко представить себя мадам Колетт на Ривьере, где белые пески окутывают маленькие загорелые ноги в эспадрильях, а рядом с ней стоят стройные апатичные мужчины, закуривая «Галуа» и раздумывая над своим существованием.

Я, в конце концов, добралась до Парижа – до настоящего Парижа, причем неоднократно. Мне нужно было увидеть Лувр и его многие реинкарнации, начиная с момента, когда Мария Антуанетта там жила. Мне необходимо было пройтись по Пон-Неф – первому мосту в Париже, на котором не было жилых домов и построенному непосредственно до времени, в котором происходят действия в «Трех мушкетерах». Я хотела гулять по Маре и посещать места, постоянными посетителями которых были Бовуар, Сартр и Бекетт, увидеть собственными глазами легендарный книжный магазин «Shakespeare and Company», пройтись по Тюильри, по которому ходило так много героев книг, которые я читала.

Я провела два дня в Лувре, избегая очередей у Джоконды, потому что зачем мне было сражаться с толпой за одну картину, когда в здании их были тысячи? Но находясь в тех длинных коридорах, я иногда выглядывала из окон, выходящих на другие стороны бывшего дворца, и вспоминала о всех прочитанных мною махинациях, которые здесь происходили в прошлом, а также о том, сколько живущих в этом месте людей умерли ужасной смертью.

Музей Орсе меня занял еще на целый день, после чего я пошла вдоль маленькой улочки в поисках кафе, где кто-нибудь бы сидел за барной стойкой, выпивая пастис или чашку кофе и наблюдая за миром, кивал бы головой, готовый пообщаться или пофлиртовать, и жестикулировал бы так, как это делают французы. Если ирландцы руками разговаривают, то французы своими руками исполняют оперу.

Парки мне напоминали о поездках Леи со своим молодым любовником из «Шери» Колетты, когда она узнала о том, что он от нее уходит. В Париже так много магазинчиков, которые торгуют роскошным старым жемчугом, сияющим, но ждущим момента, когда в него вновь вдохнут жизнь, и мы знаем из произведения Колетт, что это возможно лишь тогда, когда жемчуг носят.

Как же приятно просто прогуляться вдоль Сены, пересечь мосты, насладиться видом Пале-Рояль – дворца кардинала Ришелье: плохого парня из «Трех мушкетеров» Дюма. Возможность увидеть это великолепное здание, являющееся изысканным воплощением могущества и богатства, которое заполучил тот подлый человек, было подобно нахождению в мире мушкетеров.

В прошлом году мы решили отбросить идею о кемпинге, когда дождь не переставал идти в течение пяти дней, и добрались на поезде до Парижа, нашли небольшую квартиру с большим балконом с видом на Сакре-Кер. Мы часто сидели на балконе и глядели на красивые крыши Парижа и видели людей в домах, смеющихся, живущих своими жизнями, готовящих кофе и выбегающих из домов по своим делам.

Мы могли планировать свое время в зависимости от того, хотели ли мы целенаправленно куда-то идти или просто бесцельно бродить, ходить по магазинам или бежать по Лувру так, словно бы нас туда никогда больше не пустили. В Париже у меня всегда такое ощущение, что это мой последний визит и что мне необходимо успеть все. Я должна увидеть каждый кусочек города, каждое место, описанное в книгах, которые я читала.

Но я знаю, что вернусь в Город Огней, потому что он как-то особенно на меня влияет, зажигает, как зажигаются огни Эйфелевой башни, подъем на которую хорошо прорабатывает мышцы ног, если не ждать лифта – это я вам точно могу сказать.

Возможно, мы правда проживаем другие жизни до наших настоящих жизней. Знаю, что такая концепция не является популярной, в особенности в стране, где католицизм не допускает раздела, посвященного реинкарнации. Но я чувствую, как некоторые места говорят с нами. Париж говорит со мной. Он всегда говорил со мной, начиная с момента, как я лежала в своей кровати с «Тремя мушкетерами», будучи закомплексованным четырнадцатилетним подростком. А я продолжаю отвечать.

КЭТИ КЕЛЛИ является автором международных бестселлеров и бестселлеров от Sunday Times из Ирландии. На ее счету более восемнадцати изданных книг, которые были переведены на многие языки. В прошлом журналист, она проживает в графстве Уиклоу в Ирландии со своим мужем, двумя сыновьями-близнецами и тремя собаками породы джек-рассел. Она является представителем ЮНИСЕФ в Ирландии с 2005 года.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

cathykelly.com

Twitter: @cathykellybooks

КНИГА О ПАРИЖЕ

«Все началось в Париже»

ЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Когда я впервые поехала со своими сыновьями в Париж, поездка оказалась волшебной. Они оба любят искусство, и мы остановились в замечательном крохотном апарт-отеле, в комнате с балконом, выходящим на Монмартр. Оттуда можно было смотреть на крыши других зданий, пить кофе и представлять себя парижанином. Мы часами ходили по Лувру, а также по другим музеям, катались на колесе обозрения в Тюильри (я очень боюсь высоты, а эта чертова штука совершила аж три круга…) и обедали в крохотных кафе.

НЕЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Будучи журналистом, я писала много жутких историй и работала в жутких местах. Было ужасно, когда мы заблудились в районе Порт-де-Клиши и нас преследовали машины, думая, что мы – проститутки. Я брала интервью у многих представительниц профессии – это ужасный способ зарабатывания на жизнь, и мое сердце кровью обливается, когда я думаю о них.

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

Я люблю «Воспоминания благовоспитанной девицы» Симоны де Бовуар, так как в этой книге такие прекрасные описания Парижа.

ПЕСНЯ, АССОЦИИРУЮЩАЯСЯ С ПАРИЖЕМ

Один из моих любимых музыкальных альбомов – сборник саундтреков к фильму «Забыть Париж» с Билли Кристалом и Деброй Уингер в главных ролях. Я посмотрела его, когда работала кинокритиком. Я написала немалую часть своих книг под аккомпанемент песен оттуда. Да, это похоже на одержимость…

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Место в Ирландии, которое называется Ардмор, расположенное в графстве Уотерфорд, где жил Молли Кин – писатель-романист и лауреат Букеровской премии. Место находится на каменистой части побережья, и там можно найти древний святой колодец, который появился раньше, чем зародилось христианство. Найти его можно на вершине скалы. Там же находится красивый отель «Дом на скале», с которого можно наблюдать за тем, как волны разбиваются в белую пену прямо под тобой. Место невероятное, и если время действительно разламывается, то именно здесь бы находился такой разлом, через который можно было бы сбежать в другой мир.

В поисках тайного прошлого Парижа. Рейчел Хор

Однажды в холодные и дождливые праздники, между Рождеством и Новым годом, мне захотелось написать роман, действия которого разворачивались бы в Париже. Это был конец 2012 года, и я тогда была в Париже с семьей: с мужем и тремя сыновьями-подростками. Мы остановились в небольшой квартире с видом на улицу Рю-дю-Тампль. Квартира была расположена в части города, которая называлась Ле Маре, в честь болотистой местности, на которой она находилась когда-то давно, но теперь, со всеми магазинами драгоценностей и гастрономами, район стал домом для изящных представителей богемы.

Хорошо известно, что подростки и их родители живут в разных часовых поясах. Когда я к девяти часам утра, уже проснувшись и позавтракав, была готова выбежать из дома в дождь, чтобы исследовать классиков современного искусства в экстравагантном центре Жоржа Помпиду или посмотреть на город с верхушки Триумфальной арки, мои трое мальчиков, после того, как они полночи смотрели телевизор, словно вампиры, отказывались вставать раньше полудня, когда дневной свет уже начинал угасать. Кроме того, я потеряла единственную поддержку, которая у меня была, так как муж слег с гриппом. Как-то утром я пошла исследовать улицы одна. Как мать я была расстроена, но как писатель – рада, потому что это было лучшее, что могло произойти.

Париж известен как Город Огней благодаря динамичной ночной жизни и любви населения к удовольствиям и радостям, а также из-за света от мостов, который отражается от поверхности узкой реки, и жемчужно-серых каменных фасадов зданий. В тот день, однако, шел ливень, и вода ручьями бежала вдоль улиц – город не оправдывал своего названия. Вместо этого я увидела, как мне открылась другая его сторона – нечто темное, затаившееся под элегантной поверхностью. Я увидела историю страданий и насилия.

Практически за каждым углом, на мостах, на фонтанах и у оснований статуй можно было найти надписи, увековечившие прошлые войны или какую-нибудь борьбу населения. Колонна на Площади Бастилии, расположенная недалеко от Маре, была воздвигнута в память об 1800 человек, которых убили в июльской революции 1830 года. Сам памятник расположен на месте бывшей тюрьмы, теперь символ жестокой монархии Франции – «ancien régime». Крепость Бастилия была атакована мятежниками 14 июля 1789 года, что стало началом Французской революции. Ныне 14 июля считается национальным днем Франции. Из более современного я нашла напоминания о Второй мировой войне, во время которой Париж был оккупирован нацистами на протяжении более четырех лет.

Как-то днем во время нашей поездки, на этот раз вместе с нашими мальчиками, мы прогуливались по лабиринтам кладбища Пер-Лашез в восточном Париже. Все вампиры любят кладбище. Время от времени останавливались, чтобы отдать дань уважения у могил великих людей: Фредерика Шопена, Колетт, Гертруды Стайн, Элис Б. Токлас, Оскара Уайльда и гитариста группы The Doors Джима Моррисона, основателя Клуба 27, чью преждевременную смерть от передозировки наркотиками по сей день вспоминают, оставляя в его честь граффити, цветы, зажигая свечи у его могилы. В конечном счете мы вышли на широкую аллею, вдоль которой под деревьями выстроились памятники жертвам войны. Здесь находились кенотафы, воздвигнутые в память жертвам нацистских концентрационных лагерей, преданным мученической смерти борцам сопротивления, а также погибшим представителям всех армий союзников, которые помогли освобождению Франции 1944 года.

Проходя мимо всех этих мрачных табличек с именами всех этих славных мертвых людей, я задумалась, каково было жить в городе, который был безнадежно подавлен жестокой мощью иностранного государства. С того момента начало работать мое воображение. Идея для нового романа начала разворачиваться в моей голове.

После этого город начал мне казаться другим. Мне нужно было увидеть не столько его нынешнюю форму, сколько то, каким он был в прошлом.

Самым сложным для меня как для писателя исторических романов был поиск возможностей проникнуться городом, представить, каково было жить в нем в те трудные времена. Я смогла много информации собрать из дневников, мемуаров и фильмов тех времен. Я помню, как в какой-то момент я без конца пересматривала кусок фильма, снятый на железнодорожной станции во время войны, пытаясь понять, где именно находились двери вагонов и как они открывались. Мелкие детали, подумаете вы, но достоверность всей драматичной сцены, посвященной отрыву ребенка от матери, зависела от того, насколько я правильно опишу все нюансы.

Одним из героев моего романа должен был стать вымышленный американский доктор, работающий в существующем американском госпитале в Нейи, в западном Париже, и среди книг, которые мне помогали, была полезная книга под названием «Американцы в Париже» Чарльза Гласса, которая рассказывает истории многих разных людей, которые по различным причинам остались в городе во время войны. Она начинается с того, что автор находит важный мемориал, который я пропустила во время своих прогулок. Он расположен на огромном фонтане на площади Сен-Мишель у Сены в Латинском квартале и посвящен тем, кто выдержал оккупацию города немецкими войсками. Было несложно пропустить этот мемориал во время первого визита из-за большого количества машин, проносящихся мимо, но во время следующей своей прогулки я постаралась его найти. Я была так тронута при виде него, что решила почтить храбрость этих людей в своей работе.

Мой второй визит в Париж случился спустя полтора года после предыдущей дождливой предновогодней поездки, на этот раз со своим старшим сыном, которому было на тот момент двадцать один год, и он собирался поступать в магистратуру по направлению «английская литература», а утренние подъемы давались ему лучше, чем восемнадцать месяцев тому назад. Иногда мы встречались после раздельных прогулок и ходили в места, которые нам обоим хотелось посетить. Однажды мы пошли посмотреть на водяные лилии Моне в Же-де-Пом, чтобы насладиться цветами этих огромных, невероятных и успокаивающих картин – опыт, которым я наделила Фей, героиню своего романа, «Неделя в Париже». После этого мы насладились обедом в типичном летнем кафе, расположенном на улице, которую многие туристы часто пропускают, за улицей Риволи. Затем я оставила его за книгой Пруста в солнечных садах Тюильри, отправившись на охоту за прошлым.

Эта исследовательская поездка была крайне важной, потому что к тому моменту я закончила писать первый черновик своего романа. Теперь мне было необходимо пройтись по улицам так, как это делали мои герои, чтобы делать пометки и фотографии с целью вдохнуть жизнь в выдуманный мир, который я создала на основе исторических событий. Я создала свою главную героиню, Китти, а теперь мне предстояло убедительно передать ее историю о побеге из Парижа в июне 1940-го, а затем о необходимости возвращения вопреки надвигающимся вражеским силам. Мне нужно было представить, каково ей было проносить свою новорожденную дочь через опустошенный город, который беззащитно лежал перед немецкими войсками.

В мемуарах описывались звуки от подрывов складов с оружием, которые устраивали французские солдаты при своем отступлении. Во многих дневниках упоминалось о том, какое невероятно голубое небо было в те дни. Также в дневниках содержатся описания невероятного количества тяжелой техники и немецких солдат, которые вторглись в город 14 числа, но мне хотелось найти точку, на которой в этот момент могла стоять Китти, чтобы понять, какие она видела улицы, увешанные флагами со свастикой. Продолжая путь по ее маршруту, руководствуясь путеводителем 1938 года, я обнаружила Париж, которого не знала ранее, Париж, увиденный сквозь призму моего представления о прошлом.

Учитывая то, сколько людей пострадало и погибло от рук оккупантов, достаточно иронично, что структура города не пострадала. Было удивительно узнать, почему город не был разрушен и насколько близок к этому он был. 13 июня 1940 года американский посол Уильям Кристиан Буллит-младший, которого французское правительство назначило временным мэром города за день до своего отбытия, убедил командующих немецкой армии, что город будет для них открытым: если оккупация будет мирной, то жители города не станут оказывать сопротивление. Так оно и случилось.

Через четыре года, когда союзные войска окружили Париж, жители города восстали против нацистских оккупантов, и Гитлер приказал сровнять город с землей. Взрывчатка была уложена под каждым мостом, электростанцией и водонасосной станцией, а также под крупными памятниками – Эйфелевой башней, Лувром, Дворцом инвалидов и могилой Наполеона. Однако генерал, ответственный за операцию, Дитрих фон Хольтиц, в надежде, что восстание будет подавлено, отсрочил выполнение приказа фюрера, а затем события поглотили его. Таким образом, город был спасен. На основе полученных знаний я узнала, что центр Парижа, по которому я гуляла в 2014 году, практически не изменился с 1938 года. Мысль о том, что все эти замечательные здания находились на волоске от разрушения, заставляет меня содрогаться.

Конечно, некоторые вещи в городе не могли не измениться. Героиня моего произведения, Китти, обучалась игре на пианино в Консерватории – национальном музыкальном колледже. Находится она на невзрачной улице Мадрид рядом с вокзалом Сен-Лазар, но когда я пришла туда, я была шокирована тем, что главный вход был модернизирован стеклом, металлом и автоматизированными дверьми, тогда как я ожидала увидеть потрепанный старый зал с вахтерским столом, деревянные скворечники и светлый внутренний двор. Я стояла на улице, наблюдая за толпами студентов, одетых в джинсы и кеды, и пыталась представить свою изящную Китти, проходящую мимо них в элегантном платье, с шляпкой и в перчатках, с нотами под рукой. Это оказалось слишком сложно, и я ушла с тяжелым сердцем.

Мне больше повезло на главной улице, где ряд небольших магазинчиков, торгующих пианино и скрипками, ожидал меня. По сюжету романа Юджин, американский доктор и жених Китти, посещает такой магазинчик в 1938 году, чтобы купить пианино для нее в качестве подарка на свадьбу. Я оказалась в ателье, которое было забито струнными инструментами и запасными частями от пола до потолка, и даже на потолке были развешаны инструменты! Казалось, что ателье было в таком виде на протяжении веков, и, хоть это было не слишком существенно для моего романа, я, тем не менее, насладилась атмосферой прошлого.

Частой проблемой для меня была оценка физических расстояний. Нам часто кажется, что знакомые нам места расположены ближе, чем есть на самом деле. Зачастую это отражалось на достоверном изображении времени в событиях романа. Например, мне для точного расчета времени было необходимо пройтись от Консерватории до Сен-Жермен через реку, где высоко над улицей находилась квартира Китти и Юджина, из окна которой они наблюдали за тем, как ласточки охотились за насекомыми. В какой-то момент в книге Китти нужно было срочно добежать до дома. Сколько бы ей потребовалось времени? Оказалось, дольше, чем я ожидала, гораздо дольше, и я почти выбилась из сил, когда добралась до места у древней церкви Сен-Жермен-де-Пре. Китти не ходила в эту церковь, но я решила, что она жила на одной из узких улочек неподалеку, на которой находились магазины и рынок, и я была в восторге, когда обнаружила, что такое место действительно существует. Я направилась вниз по этой улице и обратила внимание на открытую дверь подъезда, в котором я разглядела мрачный атриум и лифт с решеткой – все, как я себе представляла.

Пока я гуляла по местности, фотографируя солнечные площади, я обращала внимание на скрытые детали, которые можно было бы использовать для описания выдуманных сцен: модные съемки жениха и невесты или девочку, сидящую у окна кафе, читающую старую книгу. На углу переулка с крайне узким проходом стояла цветочная лавка, и каждый раз прохожие задевали одеждой лепестки цветов. Мне нравилось думать о том, как они доносят до своих пунктов назначения аромат лилий или роз.

После своих исследовательских прогулок я обычно шла назад к отелю, чтобы встретиться с сыном у реки. Трудно представить Париж, не думая о Сене, об изящных изгибах ее мостов, украшенных фигурами, покрытыми сусальным золотом, или красивыми лампами. Был ли Пон-дез-Ар, узкий пеший мостик, соединяющий Лувр с районом Сен-Жермен, а точнее, с Музеем Орсе (бывшей железнодорожной станцией), недавним добавлением к их числу? Нынешняя его версия, возможно, и была, но Китти бы ходила по старому мостику время от времени. В тот день по дороге назад я сама на него наткнулась, радуясь при виде десятков тысяч замков, украшающих его – традиция, которая началась в 2008 году благодаря влюбленным, которые вешали замки, а затем выбрасывали ключи в реку в качестве символа их преданности друг другу, позднее я узнала, что замки были сняты властями города, так как тяжелый вес такого количества любви начал разрушать мост.

Когда я шла вдоль реки мимо Лувра к пустому пространству между музеем и Отелем Де Виль, я придумала следующую часть своей книги: историю дочери Китти, Фей, родившейся в 1939 году, которая посещает город в 1961 году, чтобы узнать тайну своего детства в Париже.

Основной темой был обман памяти. Я задумалась над тем, как могла Фей вспомнить то, что было забыто – свою жизнь в Париже до того, как ей было пять. Что бы она могла здесь испытать в возрасте двадцати двух лет, что вернуло бы ее детство, которое каждый из нас несет в себе? Я решила, что нужно воссоздать те ощущения, которые произвели на нее наибольшее впечатление, но я за нее беспокоилась, некоторые из них были связаны с пережитыми травмами и глубокими эмоциями.

На моем лице, должно быть, было идиотское выражение, когда я шла вдоль берега реки и думала обо всем этом, потому что я стала жертвой психологического обмана. Навстречу мне шла пожилая женщина с маленьким ребенком. Когда они подошли ближе, она внезапно наклонилась и подобрала что-то с земли, протянула это мне и со странным акцентом удивленно спросила, принадлежало ли это мне. Я взглянула на золотое обручальное кольцо в ее руке и покачала головой.

– Наверное, кто-то уронил его, – сказала я, оглянувшись по сторонам, но никого не увидела поблизости.

– Возьми его себе, – сказала она. – Мне оно не нужно – я развелась.

Я покачала головой и предложила ей отнести его в полицейский участок.

– Нет, нет, ты его возьми, – настояла она и, взяв меня за руку, вложила его мне в ладонь.

Когда я собралась уже уходить с кольцом в руке, она начала требовать денег, и я слишком поздно поняла, что это была уловка. Когда я рассмотрела кольцо, я увидела, что оно было сделано из дешевого металла, и купюры, которой я в нее швырнула, было достаточно лишь для того, чтобы покрыть мой стыд от того, что меня обвели вокруг пальца. Тем не менее она, возможно, купила на эти деньги сэндвич своей голодной внучке. Я этой мыслью пыталась себя успокоить.

Я бы никогда не повелась на такое в Лондоне. Такое могло произойти только в Париже, где я потерялась в мечтах и где потерянное кольцо вписывалось в атмосферу романтики. Я попыталась как-то вплести эту сцену в историю о Фей, но она туда не подошла. К счастью, у писателей все идет в ход. Мы – вороны, собирающие блестящие кусочки опыта, и эта ситуация стала основой краткого рассказа, происходящего в современном Париже.

На следующий день мои поиски определенных впечатлений из детства, проведенного в Париже во время войны, продолжились. Проходя мимо витрин модных магазинов на Елисейских полях, я вспомнила о временах в 1940 году, когда они были разбиты молодыми людьми за то, что их владельцами были евреи. Если бы Фей, будучи маленьким ребенком, это увидела, то звук разбитой бутылки спустя двадцать лет мог бы травмировать ее. Звук колокола, доносящийся из Нотр-Дама, был тем, что нужно, чтобы вызвать в памяти более зловещий звук тревоги, который раздался, когда ей был год и они с мамой бежали от нацистов. Другие впечатления появлялись у меня в голове, когда я внезапно обращала внимание на разные мелочи: девочка в метро, поющая старую популярную песню, ощущения от ручки двери необычной формы, особенный аромат отполированного дерева. Я заимствовала эти вещи, чтобы помочь Фей вспомнить события своего детства.

К счастью, Фей получила яркие впечатления в Париже в 1961 году: запах фиалок, элегантные модели, одетые в одежду от-кутюр. Я писала о том, как она чувственно играла на скрипке на своих концертах. Конечно, ей нужно было влюбиться – в человека, который ей показал темную сторону Парижа. В 1961 году город снова стал местом насилия. Африканская колония Франции, Алжир, начала борьбу за независимость, и город был полон беженцев. С ними ужасно обходились правые фракции и французские полицейские. Некоторые из этих событий я включила в историю Фей, чтобы показать, что ne plus ça change – ничего не меняется.

По окончании второго визита в Париж мы с сыном неохотно с ним прощались: он с горой книг из магазина «Shakespeare and Company», я – с пачкой заметок и сотней фотографий города. Моя голова была полна идей, которые я хотела включить в свой роман. Париж всегда был городом историй, и моя история стала лишь одной из многих. Тем не менее я убеждена в том, что мои прогулки по городу подарили мне возможность взглянуть на темное прошлое Парижа, что является особенным и уникальным.

РЕЙЧЕЛ ХОР работала выпускающим редактором в крупном издательстве в Лондоне, пока она не перешла на темную сторону и не стала писателем. Она является автором восьми бестселлеров от Sunday Times, включая такие книги, как «Тайник» и «Неделя в Париже». Она живет в Норвиче, в Англии, и преподает креативное письмо в Университете восточной Англии.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

rachelhore.co.uk

Facebook: / RachelHoreAuthor

Twitter: @RachelHore

КНИГА О ПАРИЖЕ

«Неделя в Париже»

ЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Посещение Музея Орсе в первый раз. Это прекрасно реконструированная старая железнодорожная станция, наполненная светом и цветом, которые выгодно подчеркивают работы современного искусства.

НЕЛЮБИМЫЕ МОМЕНТЫ В ПАРИЖЕ

Суп «au pot de chambre», который я заказала в ресторане, думая, что это шутка, а мне действительно подали суп в ночном горшке.

ЛЮБИМАЯ ЦИТАТА О ПАРИЖЕ

«Я часто мечтала написать книгу о Париже, которая была бы подобна долгим бесцельным прогулкам, во время которых ты не находишь ничего из того, что искал, и находишь многое, что не искал». – Жюльен Грин, «Париж».

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Корнуолл, Великобритания.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ БЕРЕШЬ С СОБОЙ

Пробка для вина.

В ПАРИЖЕ МОЖНО НЕ ХОДИТЬ…

Любую популярную достопримечательность, билет в которую вы не забронировали заранее. Очереди в Эйфелеву башню и в Центр Жоржа Помпиду просто бесконечны.

В ПАРИЖЕ ВЫ ОБЯЗАНЫ…

Посетить кладбище Пер-Лашез и найти могилы знаменитых людей.

Тайные моционы. Джули Поуэлл

Но в мире должен быть кто-то, кто понимает меня. Наверно, любой может понять меня, ведь у каждого есть свои тайные пристрастия в еде.

М. Ф. К. Фишер, «Подавайте на стол»

Мне так хотелось полюбить Париж.

Я хотела влюбиться в Париж так же сильно, как одиннадцатилетняя девочка, мечтающая стать монашкой после сотого просмотра мюзикла «Звуки музыки». Она и не подозревает, что ее мечты о черных одеяниях послушницы и танцах на зеленеющих лугах Австрии являются первыми звоночками приближения подросткового возраста. Но я мечтала стать не Джули Эндрюс, а Джин Сиберг из фильма «На последнем дыхании» – француженкой в элегантной матроске и брюках с защипами и с сигаретой, зажатой в алых губах. Или Мэри Френсис Кеннеди Фишер, сушащей дольки мандарина на батарее и наблюдающей из окна за марширующими по каменной мостовой солдатами. Мне было не одиннадцать, а двадцать шесть лет, когда я впервые отправилась в Париж, но я все так же предвкушала чудо.

Я не принимала обет безбрачия перед поездкой, но я действительно стала няней двух мальчиков и оставила мужа дома. В самолете мне пришлось сидеть между постоянно ноющим девятилеткой и его одиннадцатилетним братом, который мечтал не о зеленых лугах, а о том, как бы проворнее сунуть свои вонючие носки в лицо няне, пока их родители сидели на безопасном расстоянии от наших мест.

Когда мы приземлились, нас встретило серое, пасмурное утро. Мы заказали такси от аэропорта до квартиры, которую мои работодатели сняли в грязном закутке третьего района. Мы с трудом взобрались по неосвещенной и замусоренной лестнице на третий этаж и постучались в дверь. Нам открыла неприветливая светловолосая француженка. Она показала нам залитую светом, абсолютно белую и стерильно красивую квартиру с высокими потолками, гигантскими фикусами и разложенными повсюду альбомами с репродукциями. Нас провели по нашим комнатам, мне досталась крошечная комнатушка, смежная с главной гостиной. В ней едва помещалась одинарная кровать, вплотную придвинутая к стене. Свежие белые простыни и вид из окна комнаты манили меня, но времени расслабляться не было, так как мы сразу же отправились на поиски приличного кафе.

Наш выбор пал на бистро по двум причинам: во-первых, нам нужно было поскорее спрятаться от дождя, и, во-вторых, мы должны были накормить двух привередливых мальчиков, взращенных на замороженной кукурузе и куриных наггетсах. Место, в котором мы оказались, находилось на людной некрасивой улице, слишком ярко освещенной и тесной, запруженной туристами в шортах и детьми, которые казались мне такими же капризными, как и наши мальчики. Я даже начала подозревать, что именно они были повинны в этом столпотворении. Суровый метрдотель усадил нас на какие-то витые пластиковые стулья и выдал нам несуразно огромные карты меню.

Мать заказала салат, отец – стейк с жареной картошкой. С унынием полистав меню, дети остановились на блинчиках. Я же, в неосознанной и практически неразличимой попытке воспротивиться их поведению, заказала самое французское блюдо, которое я смогла найти в меню – foie de boeuf (говяжья печень).

Не поймите меня неправильно, я с удовольствием ем говяжью и любую другую печень. Печень, нарезанная тонкими ломтиками, жареная печень, вареная печень, печень средней прожарки – все это казалось мне очень изысканным.

Это было что-то совершенно иное.

Полкило склизкого кирпично-красного органа, кровь из которого стекала с тарелки прямо на белую скатерть, на мгновение заставило меня расширить глаза от ужаса. Но я была в Париже, я была храбра, и под вопросом стояла моя репутация, так что я съела почти половину этой штуковины с привкусом железа. Я догадалась, что она была не жареной, а просто прогретой в пространстве под плитой. На вкус она была как вязкая чуть теплая кровь, меня слегка подташнивало. Но мне хотя бы удалось сохранить лицо.

После обеда мы вернулись в апартаменты. Дождь прекратился, но за окном было все так же серо и уныло. Я наступила в собачье дерьмо и стала объектом насмешек для моего одиннадцатилетнего подопечного.

Для родителей мальчиков поездка выдалась богатой на развлечения. Они ходили на званые ужины и гала-представления, проводили долгие дни и поздние ночи со старыми друзьями и знаменитыми художниками – в общем, жили настоящей парижской мечтой.

Я же смотрела европейское MTV по телевизору. Благодаря упрямству одиннадцатилетки я безостановочно смотрела MTV. Я была обязана следить за детьми каждый день и практически каждый вечер. Я не могла присесть на мою крошечную постель ни на мгновение: младший мальчик был особенно капризным и хотел, чтобы я проводила с ним каждую минуту и читала ему сказки или играла в игры, или приносила ему еду. Я могла отлучиться в туалет, но на этом мое личное время заканчивалось. Европейская попса, доносившаяся из телевизора, была просто ужасной, а происходившее на экране выглядело настолько безвкусным, что расслабиться у меня не вышло бы даже при большом желании.

Но я так хотела влюбиться в Париж. Я старалась сделать это изо всех сил.

– Эй, ребята, не хотите прогуляться? – молчание было мне ответом.

– Как насчет музея? – Мой одиннадцатилетний подопечный усмехнулся, не отрывая глаз от экрана.

– Кто-нибудь хочет блинчики? Я видела симпатичное кафе на соседней улице.

Младший брат начал натягивать ботинки. Старший пожал плечами и выключил телевизор.

– Ладно, звучит неплохо. А после блинчиков мы поищем площадку для баскетбола, хорошо?

Блинчики спасли мою поездку в Париж.

До этой поездки я была за границей лишь раз – мой медовый месяц прошел в Италии. Мы с мужем выбирали кафе в каждой деревушке, в которой останавливались, и заказывали утренний кофе, сидя за столиком на живописной площади и наблюдая за местной жизнью. После этого, перед тем как сесть за руль арендованного автомобиля и добраться до местных достопримечательностей, мы забегали в ароматную мясную лавку, чтобы купить прошутто на обед. Кусок сыра, батон свежего хлеба, бутылку дешевого красного вина. Если нам становилось слишком жарко, если нас настигал голод или мы чувствовали усталость, мы шли в ближайший парк или лес, чтобы подкрепиться припасенной едой и вином, мы наливали его в маленькие сувенирные чашки, купленные в Ватикане, и подремать час-другой. Затем мы не спеша отправлялись в следующий пункт нашего путешествия. Мы проехали почти половину страны, зачарованно рассматривая камни старинных мостовых, темные церкви и руины древних построек будто одними и теми же глазами. Простая и вкусная еда придавала нам сил.

Но в Париже мне казалось, что у меня отказал нерв, передающий визуальную информацию в мозг. Мне было одиноко, ведь я путешествовала по работе и должна была отработать полученные деньги. Постоянное присутствие чужих детей лишь усугубляло положение. Я не могла насладиться даже теми немногими часами, которые я могла провести наедине с собой, разглядывая Нотр-Дам, прогуливаясь по берегу Сены или по парку Тюильри, или наблюдая за городом с Эйфелевой башни. Мои глаза распознавали черты достопримечательностей, но из моей головы словно бы исчез какой-то важный фильтр. Без присутствия мужа я не могла понять смысл увиденного. Мой мозг распознавал объекты как нечто «прекрасное» или «романтичное», но это не вызывало во мне никаких чувств. Я не могла влюбиться в Париж, несмотря на всю его статную красоту. Я понимала, почему я могла бы это сделать, почему это удавалось практически всем остальным, но… что-то просто не работало.

С тех пор я побывала во многих поездках, в компании мужа и в одиночку, я увидела многие города мира и постепенно поняла, что каждый может перебороть эту временную слепоту, лишь немного потренировавшись. Одиночество зажимает чувственный нерв, но не уничтожает его. Если долго и сильно вглядываться, не ожидая почувствовать восхищение с первой же минуты, то новый город откроет вам неожиданные особенности, даже если вы знаете о нем совсем немного.

Но этот навык требует времени. К счастью, я поняла, что хотя я чувствую себя одиноко в чужом городе, это ощущение утихает, как только я пробую местную еду. Я ела одна, в элегантных и замызганных ресторанах, на кухнях незнакомцев, в крошечных отельных номерах и в снятых квартирах, и если порой я нервничаю настолько, что мне не удается насладиться видами или общением с людьми или веселым баром, в котором я нахожусь, кусочек еды заставляет меня посмотреть на мир под другим углом.

Где-то через пять лет после поездки в Париж я отправилась в Буэнос-Айрес. Это был первый незнакомый мне город, в котором я оказалась одна, и это ввело меня в ступор.

Первые несколько дней я заставляла себя прогуляться хотя бы пару кварталов, осмотреть район, а затем бежала в снятую на время квартиру. «Какая красивая квартира, – думала я, пыталась оправдать свое затворничество. Она действительно была красивой. – Я могу глядеть из окна и наблюдать за детьми, играющими на площадке при католической школе, рассматривать купол близлежащей церкви. Мне нравятся высокие потолки, темная обивка, wi-fi. Я могу узнать все о Буэнос-Айресе, не выходя отсюда». Я начала спать днем.

Но во время одной из моих прогулок я нашла скромное кафе на улице Avenida Corrientes с приглушенным освещением и приятными официантами. Я заказала кофе и трубочки со сгущенным молоком – ах, что это были за трубочки, и села наблюдать за просыпающимся городом. После этого открытия я начала приходить туда каждое утро. И после завтрака, одного и того же завтрака, который я заказывала каждое утро, я начинала прогуливаться по всему городу, от узких мощеных улочек Сан Тельмо по направлению к зеленеющим бульварам Реколета, от модных бутиков и парков в Палермо-Сохо до ярко выкрашенных фасадов Ла Бока. Я посмотрела конские бега. Я села на автобус до водопадов Игуасу. Я попробовала говядину по-кастильски, будучи одной из немногих посетителей ресторана в девять тридцать вечера, да к тому же одинокой женщиной. И я была абсолютно счастлива. Но счастливой меня сделал не чрезмерно услужливый официант, а обыкновенные трубочки с кремом.

Эта привычка выручала меня снова и снова. Узкие серые улицы Мельбурна могут сбить вас с ног, но на одной из аллей я обнаружила крошечный бар, которым заправлял усатый бармен, создававший для меня самые странные и самые вкусные коктейли, соответствовавшие моему настроению. Моя мысленная карта города концентрировалась вокруг этого замечательного островка спокойствия. На Гавайях спасением для меня стал японский ресторан с поке из тунца и салатом с макаронами, которые подкрепляли меня перед долгими прогулками по берегу и близлежащим лесам. В Хоккайдо я каждое утро проверяла электронную почту в местном интернет-кафе, жуя сливочные конфеты и сидя в бумажных тапочках.

Но когда я была в Париже, я еще не знала об этой уловке. Я не знала, что еда имеет столь успокаивающее и одновременно подбадривающее влияние. Но в последнюю ночь я почувствовала смутный отголосок будущего осознания.

Мы так и не смогли найти баскетбольную площадку, хотя в тот день с помощью моих уговоров мы с мальчиками обошли почти весь город. Я искала парки в моем гиде, ведь в них должны были быть спортивные площадки, но они оказывались изящными и великолепно продуманными садами, где полицейские окликали людей, осмеливавшихся зайти на траву, и никто не занимался спортом. У старшего брата они вызывали отвращение. Пока мы бродили по ним, он то скучал, то капризничал, а ближе к вечеру совсем расстроился. Париж, в котором открытые спортивные площадки были большой редкостью, был глубоко чужд этому нью-йоркскому парнишке, обожающему баскетбол. Неудивительно, что он сопел и пыхтел от разочарования и беспрестанно смотрел телевизор. Он не был напуган, но испытывал чувство, близкое страху – он был отлучен от родины.

– Можно я закажу еще один блинчик?

В последний день мы вернулись в апартаменты другой дорогой, и лишь в двух кварталах от дома мы обнаружили маленькую булочную. Конечно, мы видели сотни булочных, но по неведомой причине аромат именно этой пекарни заставил меня остановиться.

– Что ты делаешь?

– Погодите минуту, мне нужно кое-что купить.

Внутри булочная пахла еще лучше, чем снаружи, в ней было тепло и уютно. Под отполированным стеклом витрины красовались пышные булочки и пирожные, но мой взгляд упал на корзину с багетами, чей запах так привлек меня.

– Кто хочет попробовать шоколадные круассаны?

– Ты же сказала, что мы идем за блинчиками!

– Ладно, ладно…

Мой французский заканчивается на фразах вроде s’il vous plait, merci и нескольких названиях блюд. Но с помощью кивков и улыбок мне удалось купить багет, который столь внезапно покорил меня. Во время нашей прогулки я видела множество стильных французов и француженок с багетами в руках, возможно, купив один из них, я смогла бы приблизиться к миру Себерг.

А затем мы дошли до киоска с блинчиками.

В ночь перед возвращением в США родители отправились на свою последнюю большую вечеринку. На следующий день из-за шумных сборов, внезапно пропавших и вновь найденных украшений, моих безуспешных попыток заставить детей вымыть руки перед ужином без блинчиков, я абсолютно забыла про багет и вспомнила про него лишь спустя несколько часов. После обязательного просмотра MTV, нескольких сказок на ночь и жалоб на отсутствие сна мальчики наконец заснули. Я почувствовала невероятное облегчение, закрыв дверь в спальню.

Я на цыпочках прокралась по бетонному полу в кухню. Квартиру освещали лишь загадочный свет ночного города и одна кухонная лампа. В островке ее мягкого света стояла бутылка вина, а рядом лежал багет. Мой живот заурчал. Я достала масло, открыла вино и оторвала кусочек хлеба, который я жевала по пути в мою крошечную комнату.

Я расставила масло, багет и вино на подоконнике. Затем в темноте я с ногами забралась на уютную маленькую кровать с витой железной спинкой и уставилась в окно. Я разглядывала романтичный ночной пейзаж, который раньше не замечала: вздымающиеся волнами покатые крыши домой, каменистый и угрюмый внутренний двор нашего здания, оранжевый блик в том месте, где сидела пожилая консьержка, докуривая последнюю сигарету. Хрустящая карамельно-коричневая хлебная корочка таяла во рту. Воздушная и легкая мякоть с неуловимым привкусом дрожжей прекрасно сочеталась с французским маслом. Я съела весь багет и выпила всю бутылку вина.

Так я впервые позволила себе увидеть Париж, хоть ненадолго, но стать его частью.

Глядя на темные крыши домов, я задумалась о моем старшем подопечном. Несмотря на все его капризы и любовь к ужасной попсе, он был замечательным ребенком. В Нью-Йорке он казался мне отстраненным, уже настоящим подростком, но он также мог быть умным и шаловливым, а его глаза блестели озорным огоньком. Здесь, в Париже, он ходил насупившись и сопротивлялся любой попытке выйти на улицу. Его глаза не отрывались от игрушки Game Boy или телевизора, а если мне все же удавалось вытащить его на свежий воздух, то он смотрел лишь себе под ноги. Но в день, когда мы стояли у киоска с блинчиками, и на его подбородке появилось пятно от шоколадной пасты, я увидела в нем того ребенка, каким он был дома. Ухмылка, прищуренные глаза. Он даже начал шутить надо мной. В тот момент он был полностью расслаблен в городе, который пугал его. Я прожевала последний кусочек волшебного хлеба и облизала пальцы, лоснящиеся от самого мягкого масла, которое мне доводилось пробовать.

Я заснула на кровати, полной крошек.

Верьте мне или нет, все это произошло без малого двадцать лет назад. Те два мальчика выросли и стали мужчинами. Теперь они наверняка путешествуют со своими девушками, или с мужьями, или с детьми, а может, даже и с нянями или в одиночку.

У меня нет детей. Это не было осознанным решением, а скорее результатом праздных шатаний и не самых удачных генов, но это уже совсем другая история. Но мне нравится думать, что в ту поездку я попробовала себя в качестве родителя для этих мальчиков. Что, возможно, я прочитала им какую-то хорошую книгу, дала попробовать вкусную еду, разбудила в них жажду приключений. И я хотела встретиться с ними вновь хотя бы раз, чтобы увидеть, какими они стали. Я бы спросила их о Париже. Что они помнят?

В книге «Подавайте на стол» М. Ф. К. Фишер рассуждает о своих «тайных моционах» – личных ритуалах, связанных с едой. Она пишет о том, как сушила дольки мандарина на батарее. Я же вспомнила, что в редких случаях, когда я ем конфеты M&M’s, я просто обязана съедать сразу по две конфеты одного цвета. Фишер считает, что эти секреты связаны с определенным местом и временем: история с мандаринами произошла в Страсбурге, хотя мне всегда казалось, что она должна была произойти в Париже в период между войнами. Она осознала, так же как и я в свой черед, что еда и напитки являются бальзамом и батарейкой для одиноких людей – чем-то, что может успокоить и помочь раскрыть глаза на мир. Каждый может прийти к такому личному, но важному осознанию об окружающем нас мире, которое может изменить нашу жизнь к лучшему.

Возможно, я никогда не полюблю Париж так, как любят его другие. Возможно, и мои знакомые мальчики, теперь уже мужчины, так и не смогли полюбить его. Но я была бы рада узнать, что они запомнили блинчики с шоколадной пастой. И если бы они рассказали мне о полюбившейся им пекарне в Мехико-Сити или о том, как они впервые попробовали том-ям-кунг на берегу моря в Таиланде, тогда бы я поняла, что Париж изменил и их, и меня.

ДЖУЛИ ПОУЭЛЛ является автором мемуаров «Джули и Джулия: Год, когда я была опасным поваром», ставших бестселлером по версии New York Times и легших в основу фильма с участием Мерил Стрип и Эми Адамс. Ее вторая книга «Раскол: История замужества» вышла в издательстве Little, Brown and Company.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

Twitter: @licjulie

КНИГА О ПАРИЖЕ

«Джули и Джулия: Год, когда я была опасным поваром»

САМЫЙ ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Момент, когда во время обеда в элегантном клубе Андрэ Коинтре спросил меня, как я справляюсь с известностью в экзистенциальном смысле. А еще я купила мою любимую пару солнцезащитных очков именно в Париже. Прошло уже несколько лет, а я все еще грущу из-за того, что мамина собака сгрызла их.

САМЫЙ НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Шопинг в одном дорогом бутике. Пока я пыталась подобрать топ для моей худощавой подруги, продавец-консультант вырвала кофточку у меня из рук, видимо, посчитав, что я хотела напялить ее на себя.

ЛЮБИМАЯ ЦИТАТА О ПАРИЖЕ

«Все города имеют пол: Лондон – мужчина, Париж – женщина, а Нью-Йорк – уверенный в себе транссексуал». – Анджела Картер.

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

Меня назовут предательницей, если я не скажу, что это «Моя жизнь во Франции» Джулии Чайлд. Но «Французская сюита», написанная Ирэн Немировски, так же прекрасна, и я просто обожаю детективные романы и работы Алана Фюрста – многие из его историй происходят в Париже.

ЛЮБИМЫЕ МЕСТА ПОМИМО ПАРИЖА

Их слишком много – Рим, Танзания, Буэнос-Айрес, Лос-Анджелес… Но я в любой момент готова отправиться в мексиканский город Виллануэва.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ БЕРЕШЬ С СОБОЙ

Всегда иметь при себе отвертку не так уж странно.

Пока мы не встретимся снова. Лорен Уиллиг

Как узнать, что поездка началась правильно? Вы почти сразу попадаете в полицию.

Я ехала в Париж не для того, чтобы поднять бучу. Поездка должна была быть легкой и приятной. Париж был для меня закрытой книгой или, по крайней мере, я так думала. С тех пор как мой дедушка взял меня с собой в Париж почти за двадцать лет до описываемых событий, я побывала в этом городе много раз. Я всегда считала, что Париж – мой город. Все потому, что я знала, как с полной уверенностью знают дети, что моя мама когда-то была маленькой парижской девочкой, что она родилась в доме, окна которого выходили на собор Нотр-Дам, и ходила в подготовительную школу école maternelle, где преподавали монашки в длинных юбках, вроде мисс Клавель из детских книг о Мадлен.

В альбоме моей мамы были фотографии, на которых кончики ее волос завивались кверху, а сама она выглядела до невозможности по-иностранному и по-французски. На более ранних фотографиях она ловила голубей в парке цвета сепии, который мог быть либо Люксембургским садом, либо садом Тюильри, либо каким-то совсем другим парижским парком, который выглядел точно так же, как и сотни его собратьев.

КАК УЗНАТЬ, ЧТО ПОЕЗДКА НАЧАЛАСЬ ПРАВИЛЬНО? ВЫ ПОЧТИ СРАЗУ ПОПАДАЕТЕ В ПОЛИЦИЮ.

То, что это была ее история, а не моя, совсем не приходило мне в голову. Я знала только то, что после того, как я с деланой скромностью сказала: «Ma mère est née à Paris» на уроке французского языка, мои оценки стремительно улучшились, хотя мой сильно нью-йоркский акцент был совсем не похож на французский выговор.

Так что я совсем не знала, куда иду, когда после утомительного перелета и заселения я вышла из отеля с блокнотом в руке. Я была в Париже. Я была в Париже столько раз, что потеряла счет – с семьей, с однокурсниками, по работе, с бывшим молодым человеком, с которым мы тогда чуть не расстались на мосту Искусств.

Возможно, мне следовало бы сперва выспаться. Возможно, я должна была бы съесть что-то более сытное, чем батончик со злаками, который валялся на дне моей сумки с тех пор, когда я писала свою третью книгу. А возможно, все случилось так, как и должно было случиться. Просто спросите Сартра.

В эту поездку я проводила исследование для моего восьмого романа «Дело об орхидее», который, чтобы вы знали, был посвящен не ошибкам начинающих садоводов, а шпионам во время войн Наполеона, которые любили давать друг другу клички по названиям цветов – как в моем романе, так и в действительности. Выдуманная мной шпионка с позывным «Серебряная орхидея» должна была получить доступ к дому одного высокопоставленного чиновника наполеоновского министерства полиции под прикрытием скромной служанки. И если вам кажется, что все это звучит как сюжет мюзикла «Звуки музыки» без монашек или нацистов, то да, в целом это и было моей задумкой. Просто замените штрудели на багеты. Я задалась целью исследовать эти багеты как можно более тщательно, лучше с помощью масла или даже банки варенья.

Но сначала мне предстояло узнать немного о полицейском департаменте префектуры Парижа – о его работе, его персонале, его месторасположении. Моя книга должна была начаться сценой, в которой герой, тот самый высокопоставленный представитель полиции, допрашивает кого-то в офисе префектуры. И именно там я столкнулась с одной из многих сложностей, сопровождающих написание книги о Париже девятнадцатого: здание было разобрано. То же самое произошло и с тюрьмой при аббатстве, которая должна была занять важное место в моем повествовании. По моим подсчетам, тюрьма L’abbaye в прошлом находилась где-то в центре бульвара Сен-Жермен – факт, о котором я узнала, когда меня чуть не сбил мопед. Парижский архитектор середины девятнадцатого столетия Барон Хауссманн создал много проблем для писателей исторических романов.

К счастью, я нашла – о, радость! О, нежданная благодать! Музей префектуры полиции, который, судя по сайту, мог порадовать меня ценной информацией о работе полиции Парижа прошлого и настоящего. Музей был расположен по адресу: Монтань Сен Женьевев, 4. На его сайте были фотографии комнат с аккуратными витринами, стенами, украшенными документами в рамках, манекенами в униформе 1870-х годов и с париками, похожими на дурацкие прически из 1970-х. Когда я отправилась вниз по склону – не зря эта улица была названа в честь горы, я представляла, что здание, которое мне предстояло найти, будет одним из узких и близко стоящих жилых домов с выставочными залами, расположенными на четырех или пяти этажах и соединенными узкой лестницей.

Те из вас, кто знаком с Парижем, наверняка уже заметили мою ошибку. У них нет таких домов или таунхаусов. Или, по крайней мере, у них нет привычных мне таунхаусов. В Париже их нет вообще, он застроен отелями, а это абсолютно другой зверь. Музей Клюни, музей Жакмар-Андре, музей Коньяк-Жэ – все они находятся в длинных и низких зданиях, тянущихся целый квартал. Я понимала это головой. Но я была наивной женщиной из Нью-Йорка, которая какое-то время жила в Англии. Дом представлялся мне узким и кирпичным, с покатой крышей и слуховыми окнами.

Не нужно даже говорить, что я не нашла никакого кирпичного таунхауса по этому адресу. Когда я спустилась к самому низу холма, вместо этого я увидела пустырь. Десятки полицейских машин окружали современное здание, которое выглядело как бетонный блок на сваях. Жандармы в пухлых черных куртках слонялись около своих машин, покуривая сигареты.

Я снова поднялась на холм в полной уверенности, что я пропустила музей. Вверх и вниз, вниз и вверх, сначала в одну сторону улицы, потом в другую.

Пока я все кружила около полицейского участка, его работники начали замечать меня, с подозрением следя за моими перебежками из-под сигаретного дыма. Я не могла понять, что заслужило столь пристальное внимание – мои воровские повадки или исследовательский гардероб, состоявший из лоферов на высоком каблуке, джинсов и рубашки летнего розового цвета, а не черного оттенка, принятого в Париже. Мои волосы выглядели так, словно я засунула палец в розетку, что было результатом неспокойного сна в сиденье самолета. Мой вид был совсем не комильфо.

У вас был iPhone в 2009 году? У меня его не было. И мой мобильный телефон не предполагал международного использования. Я стояла на той самой улице поодаль от подозрительных жандармов, пытаясь решить, что же мне делать. Логично было бы пойти в следующий пункт из моего списка – музей Коньяк-Жэ, где проходила выставка Маргерит Жерар – французской художницы времен Великой Французской революции. Но он находился далеко на другом берегу реки, там же были и все остальные места, которые я хотела посетить. И я уже распланировала свои дни.

Когда вы не выспались, кажется, что все предвещает беду. Мой неакклиматизировавшийся мозг решил, что если музея здесь нет, то вся поездка пошла коту под хвост, если поездка пропала, то я никогда не смогу написать задуманную книгу, если я не напишу книгу, то мне придется разорвать контракт и вернуть аванс, и тогда – о, какой кошмар! – мне придется снова стать адвокатом.

Мне надо было во что бы то ни стало найти музей.

С нервной улыбкой туристки я остановила нескольких прохожих и вежливо спросила о музее и в ответ получила знакомую смесь из людей, которые в спешке пробегали мимо, двух добряков, которые указали мне в разные стороны, кто-то сказал мне проехаться на метро, а одна женщина порекомендовала вместо музея сходить в ресторан ее брата.

Я смутно вспомнила детское шоу «На улице Сезам», которое советовало найти полицейского, если вы потерялись. Я была потеряна и точно знала, где находится полицейский участок.

Я прошла к ближайшей полицейской машине.

– Où se trouve le Musée de la Préfecture de Police? – спросила я в пятисотый раз. Я хотела также спросить, где лежит ручка кузины моей сестры, как меня учили на занятиях по французскому, но тогда им может захотеться написать целый рапорт в качестве ответа.

Полицейский посмотрел на меня как на идиотку. Или на американку, здесь эти понятия были практически синонимами.

– Здесь.

Я осмотрелась. Я все еще не видела музея, возможно, он прятался под одной из машин?

– Где?

Полицейский закатил глаза, сказал что-то своему коллеге и с чрезмерной галантностью провел меня к стеклянным дверям, которые вели в устрашающее бетонное здание.

– Здесь, – повторил он, но в этот раз чуть более громко и медленно.

А затем он снова отправился курить сигареты марки «Gauloise».

Приемная была полна людей, сосредоточенных на каких-то важных делах, семей, ждущих на стульях, полицейских и всклокоченных офисных работников в костюмах, сновавших туда-сюда. Мне показалось, что кому-то рядом со мной вручают повестку в суд. Я подождала моей очереди у окошка приемной и спросила, усердно хлопая ресницами в попытке передать, что я просто глупая американка, пожалуйста, не злитесь на меня:

– Où se trouve le Musée de la Préfecture de Police?

Мужчина указал пальцем на огромную вывеску на стене:

– Третий этаж.

Я посмотрела туда, куда указывал его палец, и действительно, там он и был. Указатель всех помещений в здании. Один полицейский офис, другой полицейский офис… и музей.

Кто додумался сделать музей в работающем отделении полиции?

Я решила не задавать этот вопрос вслух. Я поблагодарила мужчину и быстро убралась из приемной, где занималась драка. Я подумала, что где-то рядом должен быть лифт. Но вокруг него столпилось несколько человек, на лестнице же не было никого. Жители Нью-Йорка гордятся своим крепким духом перед лицом препятствий. Два лестничных пролета? Без проблем.

Наши жизни зависят от таких маленьких решений.

Лестница была на удивление широкой, внушительной и тихой. Я посчитала пролеты до третьего этажа. Здесь не было объявлений, просто дверь, но мужчина за стойкой сказал, что музей на третьем этаже, как и указатель всех помещений. Дверь легко поддалась, и я переступила порог.

В этот момент раздались крики.

Мой уставший затуманенный мозг забыл, что французы считают этажи так же, как и британцы: цокольный этаж, а затем первый этаж, который американцы считают вторым. Я была на этаж ниже.

Упс.

Я до сих пор не знаю, что располагалось на том этаже, но в любом случае меня не должно было там быть. Я зашла туда, куда мне абсолютно не следовало заходить.

В Париже я часто совершаю подобные ошибки, чаще, чем в любом другом городе, где я чувствую себя иностранкой. Там я с усердием разглядываю путеводители и следую их инструкциям и задаю вопросы лишь на английском в надежде, что местные ответят мне на моем языке. В Париже жизненные мелочи не пугают меня – я могу найти туалет или сориентироваться в метро. Все это мелочи – нумерация этажей, неверный артикль. Когда я уезжаю из Парижа, то чувствую себя связанной с этим городом, я люблю его как настоящая франгличанка. Но когда я в Париже, город напоминает мне, насколько плох мой французский и способность ориентироваться по карте.

В моем первом детском воспоминании о Париже я прошу «de la lait» – немного молока.

– Du, – сурово ответил официант.

– Pardon?

– Du lait, – поправил он меня и после этого разговаривал лишь на английском.

Легко поверить, что вы знаете Париж. Париж является достоянием всего мира, каждый хочет провести здесь несколько романтических дней. Как и в случае Нью-Йорка, каждый знает, как выглядит Париж – все видели фотографию Эйфелевой башни с подписью: «Париж – город влюбленных!» или яркую открытку с Триумфальной аркой или с площадью Пирамид. И как в случае Нью-Йорка, те изображения, которые мы видим, чаще всего не передают настоящей жизни города, который вовсе не является одним городом, а сотнями, даже тысячами разных мест, противостоящими друг другу, пересекающимися друг с другом. Разнятся даже взгляды на город – американского эмигранта, работающего в адвокатской конторе на Плас Вендом, историка Средних веков, проводящего дни в Национальной библиотеке, и писательницы, безуспешно пытающейся найти музей полиции Парижа.

Недавно я делала исследование для книги, которая так и не была написана. Это должна была быть сага, разворачивающаяся в Париже в 1890-х годах, в Первую и во Вторую мировые войны. По сюжету, американская наследница выходит замуж за французского аристократа, посчитав, что раз ее бабушка была француженкой, то и она сможет легко освоиться в городе и очаровать верхнюю прослойку его общества и к тому же сможет превратиться из американки в настоящую французскую женщину. Как и я, девушка уверена, что некий парижский флер скорее передается по наследству, а не приобретается.

Повествование начиналось в 1889 году, во время Всемирной выставки и открытия Эйфелевой башни, а заканчивалось в 1940 году, когда немецкие солдаты вышагивали по Елисейским полям. Внезапно многие французские причуды, которые казались ненужными и устаревшими после 1815 года, приобрели новый смысл. Бульвар Сен-Жермен не был просто зловредным планом Барона Хауссманна по саботажу написания романов о Наполеоне и по расстройству планов революционеров, лезших на баррикады и горланящих песни о свободе, равенстве и братстве, там могла бы жить заносчивая золовка моей героини, там она могла бы встретить месье де Монтескье и приживалу-писаку Пруста на каком-нибудь званом приеме.

В итоге после долгих месяцев работы я бросила книгу. Почему? Она не была о моих героях. Они были лишь бледными картонными фигурками, которые терялись на фоне того, что творилось в настоящем Париже – на фоне французской политики, культуры, опыта американского туриста в Париже. Так что я отложила мою книгу о Париже и вновь принялась за историю, которая могла рассказать о чем-то новом и интересном, но с открывшимся мне пониманием смешанной природы Парижа, города, который существует в разных временах для разных людей. Кто-то ищет здесь отголоски Революции, кто-то – падение Бастилии, другие пытаются попасть в кабаре конца двадцатого века с плакатами в стиле ар-нуво и распитием шампанского из туфелек красавиц.

Но невозможно понять все сразу. Все эти слои неразрывно связаны друг с другом. Вы фанат Виктора Гюго? Вы можете посетить его апартаменты – квартиру девятнадцатого столетия в аркаде семнадцатого века постройки. Вы любите Средние века? Если вы пройдете мимо сверкающей современной пирамиды, то увидите раскопки средневекового замка, проводимые у стен Лувра. Когда я отправилась в Консьержери узнать об истории несчастного Людовика XIV, в главном зале шел показ мод, девушки стучали каблуками по каменной плитке, искусственные побеленные деревья скрывали старинные каменные стены, электронная музыка наполняла келью, в которой статуя Марии Антуанетты молится на коленях перед казнью.

Париж не открывается каждому встречному. Это город в городе, скрытый в еще одном городе, это пласты истории, которые могут пересекаться, могут противоречить друг другу, они складываются в причудливый узор, который может сбить с толку тех, кто родился в более молодом государстве. Он заставляет нас споткнуться там, где мы не ожидали подвоха: галерея авангарда в здании из шестнадцатого столетия, модные показы в старинной тюрьме или исторический музей в современном здании полиции.

Полицейские отнеслись к моему позору с пониманием. Либо они решили, что я совсем безвредна, либо, скорее всего, что со мной было что-то не так. Они могли понять это по моим остекленевшим глазам и корявым попыткам объяснить, что я провожу исследование для своего романа. Они даже отвели меня в сам музей, хотя я не совсем поняла, сделали ли они это из вежливости или из-за протокола.

Музей предоставил мне всю необходимую информацию, хотя он и не находился в историческом здании. На стене висела картина, изображавшая старую постройку, облупившуюся, но атмосферную, здесь были и гроссбухи в стеклянных витринах, в которых содержались протоколы допросов и судов, записанных пожелтевшими, но еще видимыми чернилами. Около одной из стен стоял экспонат, повествующий о скандале с отравлениями, произошедшем в семнадцатом веке. Несколько известных аристократов были заподозрены в использовании черной магии и, конечно же, яда.

Манекены в наполеоновской униформе стояли в грозных позах перед картами того времени и витринами, под которыми лежали бумаги и пропуски. Здесь я была в своей тарелке, Париж семнадцатого века? Без проблем. Во время магистратуры мне пришлось прочесть множество писем той эпохи. Я могла понять грамматические ошибки и архаичный французский, но не первую страницу газеты Le Monde. Все исторические персонажи, увековеченные на стенах, были моими старыми друзьями. Мне было комфортно – по крайней мере, до тех пор, пока со мной не заговаривали реальные французы или не приходилось подниматься по лестнице.

Париж кажется мне таким родным, когда я нахожусь в другом месте, в моих снах я идеально говорю по-французски, представляя себе детские фотографии моей мамы в парижском парке. Все это разные ипостаси одного невероятного мира мечты, Парижа, который был, который мог бы быть, но только не сейчас. И если он когда-либо существовал на самом деле, то он, скорее всего, уже пять минут как полностью изменился. Иногда города поступают именно так.

Я хотела бы сказать, что в тот день жизнь научила меня чему-то, но во мне есть часть, которая всегда будет считать Париж своим домом – пока я не вернусь туда вновь.

ЛОРЕН УИЛЛИГ является автором серии бестселлеров «Розовая гвоздика» по версии New York Times и USA Today, а также нескольких других исторических романов, включая книгу «Другая дочь». После окончания Йельского университета она закончила историческую магистратуру в Гарварде и затем получила статус доктора юриспруденции в школе права Гарварда. Она живет в Нью-Йорке и работает писательницей.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

laurenwillig.com

Facebook: /LaurenWillig

Twitter: @LaurenWillig

КНИГИ О ПАРИЖЕ

«Тайная история розовой гвоздики»

«Дело об орхидее»

«Интрига в саду»

«Английская жена»

САМЫЙ ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Тот момент, когда вы опускаете свое уставшее после долгого перелета тело в плетеное кресло в булочной напротив вашего отеля с кофе и булочкой с орехами в руках. Ничто не может сравниться по вкусу с первым глотком кофе со слойкой.

САМЫЙ НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Не люблю трястись в крошечных автобусах-шаттлах, выезжающих из терминалов аэропорта имени Шарля де Голля. Я постоянно боюсь, что сяду не в тот автобус и уеду в Нормандию.

ЛЮБИМАЯ ЦИТАТА О ПАРИЖЕ

«Париж достоин мессы», – Генрих IV, мастер преуменьшений и любитель невероятно накрахмаленных рюшей. Моя версия: «Париж достоин шести часов в автобусе».

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

«Не говорите Альфреду» Нэнси Митфорд – это моя любимая книга, действие которой разворачивается в Париже. Она очень смешно рассказывает о повадках французов, а также англичан и американцев в Париже, где герои постоянно попадают в смешные ситуации из-за культурных различий. Это комедия, пропитанная любовью к Парижу во всей его послевоенной красоте.

ЛЮБИМЫЕ МЕСТА ПОМИМО ПАРИЖА

Шотландия. Эдинбург – один из самых приветливых городов мира. И, возможно, меня примут за чудачку, но мне очень нравится хаггис.

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

В последнюю минуту купить билеты в театр «Комеди Франсе» (там нет сидячих мест!). Ничто не может заставить вас прочувствовать парижскую атмосферу, как спектакль по Мольеру, с «Богом из машины» и другими старинными приемами, который вы сможете посмотреть лишь отчасти из-за маячащих впереди голов.

Хорошая идея? Териз Энн Фоулер

Я не помню времени, когда мне не хотелось бы поехать в Париж. Когда я была подростком, я хотела сбежать в Париж, чтобы забыть о моем хмуром маленьком городе, где ничего не вдохновляло меня, а злобный отчим критиковал меня по каждому поводу и запрещал практически все. Честно говоря, я готова была сбежать куда угодно, если бы знала, что смогу выжить самостоятельно – но Париж, звезда стольких фильмов и книг, был моей мечтой. Как говорила Джулия Ормонд в «Сабрине»: «Это всегда хорошая идея».

В Париже я не только освободилась бы от назойливого отчима, но стала бы выше, красивее, увереннее в себе и, конечно же, худой, как борзая. У меня были бы длинные темные волосы, хотя я блондинка, а на французском я разговаривала бы, как на родном языке. Я бы научилась пить кофе с молоком (с сахаром – перебор, потому что я ненавидела кофе) и есть улиток, круассаны и другие французские блюда. Я читала бы Рабле, кем бы он ни был, я услышала это имя в фильме «Музыкант», я бы покупала сигареты «Gauloise» и притворялась, что курю их, чтобы выглядеть круто. В мою старую, но элегантную мансарду я всенепременно приведу высокого брюнета, с которым у меня будет роман. Я бы писала чувственные стихотворения, наполненные тоской, и подпевада пластинкам Эдит Пиаф. Я бы кормила голубей, сидя на подоконнике, и оставляла молоко в блюдечке для толстого степенного кота, который бы спал на ступеньках моего подъезда. Я бы затерялась в Париже и так бы нашла себя. Не так ли все случалось на самом деле?

Но из-за неимения паспорта, денег и решительности я так и не сбежала в город моей мечты или куда-нибудь еще. Вместо этого я находила спасение в книгах, пока не закончила школу и не стала достаточно взрослой, чтобы уехать из дома, как делают все остальные. Какая жалость, особенно ввиду того, что вскоре я вышла замуж и уехала в Филиппинскую республику на три года в качестве молодой жены офицера воздушных сил. Моя жизнь на воздушной базе Кларк не имела ничего общего с моей парижской мечтой, и раз уж на то пошло, то и с моей мечтой о замужестве. Я уехала юной невестой и вернулась несчастной «зависимой женой» по большей части из-за того, что в то время у меня не было возможности следовать личным целям и интересам. Я не шла замуж, чтобы сознательно сбежать из дома, но ведь замужество именно так и работает, не правда ли? Я была неправа. Когда я вернулась в США в возрасте двадцати двух лет, я была более потеряна, чем когда-либо до этого, и у меня ушли годы, чтобы осознать это.

Двадцать пять лет спустя Париж все еще был городом моей мечты, уже после того, как я стала писательницей и провела много времени в Париже на страницах романов, но не в реальной жизни. Я отправлялась на выдуманные приключения с Зельдой Фитцджеральд, знаменитой сумасшедшей женой любимчика Америки автора Ф. Скотта Фитцджеральда. Она была целеустремленной женщиной из 1900-х годов, чья пылкая жажда свободы и приключений была так похожа на мою. Но когда мне было сорок семь, мои надежды и ожидания по отношению к Парижу резко поменялись. Та несчастная девочка-подросток, та слишком молодая жена внезапно стала разведенной матерью двух взрослых сыновей. У меня было два университетских диплома, и писала я романы, а не поэзию. Мое уныние словно рукой сняло. Я полюбила café au lait, теперь мне требовалось лишь un peu de sucre. Я не стала выше, красивее или стройнее, и мои волосы не потемнели, но я нашла моего высокого брюнета, и он подарил мне поездку в Париж.

В этой поездке я надеялась найти Париж, который в самом конце Второй мировой войны очаровал наше потерянное поколение песнью сирены. Мне не терпелось понять, почему Зельда и Скотт Фитцджеральды, которых я воспринимала как родных после нескольких лет исследований и написания романа, не были так влюблены в, скажем, Рим, или в Прагу, или в Женеву, в Лондон, Мадрид, или…? Я хотела услышать песнь сирены слухом из 1920-х годов, который развился у меня во время написания произведения о тех потерянных душах, позволить услышать мелодии и ритмы, которые дали бы мне понять, почему Париж – это «всегда хорошая идея».

Ночной перелет из города Шарлотт в Северной Каролине позволил мне и моему мужчине наблюдать за восходом солнца, пока мы летели над Ирландией, затем над ковром из облаков, которые скрыли от нас большую часть Англии и всю Францию. Пока наш самолет медленно снижался по направлению к аэропорту имени Шарля де Голля на окраине Парижа, я не смогла разглядеть даже очертаний Эйфелевой башни. Когда мы вошли в обшарпанный терминал, я была уставшей, но счастливой. Наконец-то я оказалась в Париже! Сперва мы взяли напрокат машину и отправились на юг. Мы ехали шесть часов по шоссе А71/77 до города под названием Каор, где нас ждал летний домик наших близких друзей, которые не могли дождаться нашего приезда, чтобы показать французскую сельскую местность.

Тем дождливым утром уставшие после перелета, без знания языка мы направились прямо в поток машин на нашем маленьком евроавтомобиле. Нашей первой задачей было уговорить GPS-навигатор разговаривать с нами на английском, s’il vous plaît[5]. Уставший мозг человека средних лет может справиться лишь с несколькими задачами в два часа утра по восточному времени. Нас же ждали еще несколько бессонных часов и множество шоссе.

После нескольких замечательных дней, полных прогулок по Каору и долине Ло, мы отправились дольше на юг, чтобы повторить путь Фитцджеральдов к французской Ривьере. Как и Зельда, в первые месяцы во Франции я бродила по каменистым средиземноморским скалам мыса Антиб и наслаждалась видами пляжа Джеральда Мерфи, плавала в лазурной воде, пока роскошные яхты стояли на якоре чуть поодаль. Я пила коктейль с джином под названием «Зеленое лекарство» за 23 евро на веранде бывшего дома Фитцджеральдов (а ныне отель), который когда-то назывался Вилла Святого Луи, где Зельда точно так же наблюдала за заходом солнца, очерчивающим горы на горизонте, и темнеющим морем. И все же, пока я гуляла по каменистым холмам в О-де-Кань и вспоминала о жизни Ван Гога в Арле, пока я шла по древнему римскому акведуку Пон-дю-Гар, вращающиеся огни Эйфелевой башни манили меня к себе. Я услышала песню парижских сирен.

Перед отъездом в Париж мы сдали нашу машину и сели на поезд компании Rail Europe, который проворно рассекал сельскую местность. После того как мы приехали на Северный вокзал, где я постояла снаружи станции, чтобы осмотреть чисто парижские виды, началась главная часть моего путешествия. Теперь я смогу увидеть апартаменты, которые арендовали Фитцджеральды в вихре переездов, пытаясь найти стабильность в их неспокойной супружеской жизни. Я смогу пройтись по их любимым кафе и барам, найти дома их друзей, побродить по паркам и рынкам и Булонскому лесу, посетить Лувр и Версаль – и увидеть все это глазами все более разочаровывавшейся Зельды. Я пройдусь около пруда в Люксембургском саду, как делали они со своей маленькой дочкой Скотти, пока она запускала кораблики. Я прогуляюсь по берегу Сены в лунном свете, где они могли найти успокоение после прочтения смешанных рецензий и сообщений о падающих продажах «Великого Гэтсби». Зельда была целеустремленной художницей и начинающей танцовщицей, Зельда была несостоявшейся писательницей, Зельда была модницей, музой, матерью, женой, чьи амбиции не нравились ее властному мужу и чей побег от скучной жизни в степенном семейном доме шел совсем не по плану. Каким был ее парижский идеал, там, в самом центре века джаза? Думаю, для нее этот идеал состоял в самореализации.

В любую из ночей 1920-х годов, когда город был полон знаменитых теперь эмигрантов, вроде Гертруды Стайн, Пабло Пикассо, Эзры Паунда, Эрнеста Хемингуэя, Т. С. Элиота, Сильвии Бич, Джона Дос Пассос и Сальвадора Дали, вы смогли бы найти ресторанный столик, за которым сидели композитор, художник, писатель, поэт, хореограф, фотограф, саксофонист, и все они пили, курили, смеялись и спорили. Они эмигрировали в Париж перед началом войны и эпидемии испанского гриппа, которые уничтожили более пятидесяти миллионов человек. Разочарованные, печальные, ищущие поддержки и вдохновения в городе, где они могли жить на гроши, все эти люди смогли создать открытое сообщество, где полигамность и неверность были простыми экспериментами по изменению социальных норм. Слово «нормальность» вышло из моды.

После вечеринок в Нью-Йорке, в Уэстпорте, в Грейт-Нек и на Ривьере Зельда уже не была веселой и наивной девочкой из Монтгомери, какой она была всего несколько лет до этого. Она стала мудрее, ярче, она выдержала проверку временем и начала поиск собственного я, смысла себя самой. Такой Париж принял ее с распростертыми объятиями.

Как однажды и Зельда, я следовала за мужем и переезжала из одного штата в другой, из родной страны в чужую, всегда стараясь помочь его карьере и выполнить все личные желания. Как и Зельда, я не жила самостоятельно до замужества. Я была младше мужа, я свято верила в ценность супружеской жизни и в важность данного мной обета. Я пыталась подстроиться под мою новую роль и его стандарты. И так же, как Зельда, я не могла соответствовать всем его ожиданиям и рамкам моей роли, я пыталась понять, кем же я являюсь на самом деле и как следовать моим интересам, только чтобы испытать разочарование и впасть в уныние. Я была слишком молода, слишком наивна, я слепо доверялась «мудрости» моего мужа, как и Зельда до меня: я испытала все это на собственной шкуре.

Для нее это означало танцы на столах, но это также и ведение домашнего хозяйства, работу с нянями дочери, поддержку неуверенного в себе мужа, пока она старалась писать картины и рассказы и ежедневно посещать балетные занятия с целью вступить в профессиональную труппу. В студии, где она была самой старшей ученицей, она пыталась выбросить из головы все заботы, чтобы сосредоточиться на одной цели. Усиленно работая, она могла бы заставить свое стареющее по балетным стандартам тело удовлетворить параметры Русского балета Дягилева, а если бы ее не приняли там, она нашла бы другую труппу. Она могла бы доказать своему мужу и себе, что жена и мать может быть артисткой и художницей, самостоятельной деятельницей искусства, не нуждающейся в представлении миссис Ф. Скотт Фитцджеральд.

Ее преподавательница, русская прима-балерина мадам Любовь Егорова допустила ее в класс профессиональной подготовки, увидев ее талант. Многие ее знакомые писательницы поддерживали ее начинания в любой карьере. Париж, во всей своей красоте, с традициями и богемской дикостью, принял Зельду и отвел для нее место. Но это не имело почти никакого значения, потому что Скотт не отпускал ее. Если бы она ушла от него, он бы использовал существовавшие тогда законы, чтобы взять над ней верх и забрать себе дочь. Она не могла оставить Скотти и не могла оставить балет, стараясь в спешке найти другие способы обрести свободу. Она проигрывала этот бой и в какой-то момент сломалась и ненадолго потеряла себя.

Я была более удачливой. Я жила во времена менее строгих законов и лучших возможностей для разведенных женщин. Когда я ушла от мужа, потому что я ушла от мужа, мир заиграл новыми красками. Мне пришлось усердно работать, но передо мной открывалась дорога к самореализации и к Парижу. И хотя до того, как я смогла поехать туда, прошло еще четырнадцать лет, Париж поприветствовал меня с любовью, когда я наконец добралась до него. Я могла бы остаться там. Я все еще могу.

Так всегда ли Париж является хорошей идеей? С крыши моего отеля в районе Сен-Жермен, где жили Фитцджеральды и многие их друзья, я оглядела крыши других домов, рассмотрела темную медленную Сену и задумалась о парижском опыте Зельды. Я думала об эмигрантах, ставших водителями такси и мелкими торговцами, о цыганах – людях, которые приезжали сюда с надеждами и яркими мечтами, которые жили на границах общества, живя на подачки от туристов и беспокоясь о дальнейшей судьбе. Настала ночь, и Эйфелева башня надела пальто из яркого света. Ее шпиль возвышался над ночным городом – он был не только призывным огнем, но и предупреждением: на вашем пути могут быть опасные подводные рифы. Опасайтесь. Сирены пели: «Приезжайте в Париж, здесь есть все. Музыка, искусство, история, культура, еда, вино, любовь». Но свет предупреждал, чтобы мы также задумались над тем, что или кто тянет нас сюда. Подумайте о цене. Ожидания могут повиснуть камнем на вашей шее. Но все же приезжайте. Приезжайте в Париж с глазами, открытыми возможностям и рискам. Как и в любви, здесь вас ожидают ужасные и великие вещи. Примите это как данность и раскройте глаза.

ТЕРЕЗА ЭНН ФОУЛЕР является автором бестселлера «З: Роман о Зельде Фитцджеральд» по версии New York Times. Она закончила бакалавриат отделения социологии и культурной антропологии, а также имеет диплом магистра креативного письма. Она родилась в Иллинойсе, а затем переехала в Северную Каролину в 1995 году, но не успела осмотреть все южные штаты.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

thereseannefowler.com

Facebook: /ThereseAnneFowler.Books

Twitter: @ThereseFowler

КНИГА О ПАРИЖЕ

«З: Роман о Зельде Фитцджеральд»

САМЫЙ ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Прогулки по Люксембургскому саду летом. Скульптуры, цветочные сады, деревья, фонтаны, большой фонтан, дворец, игровые площадки… Это просто уютное, великолепное, по-настоящему французское место, в котором можно приятно провести свободное время.

САМЫЙ НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Не люблю, когда ко мне пристает группа уличных торговцев по пути к Сакре-Кер. Однажды меня окружило несколько мужчин, они трогали меня за руки, говорили одновременно наперебой, пытаясь продать мне свои сувениры. Мне пришлось с силой вырваться из их круга. Я испугалась.

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

«Элегантность ежика» Мюриель Барбери – это умная, интересная, нежная, веселая и волнующая книга.

ПЕСНЯ, КОТОРАЯ НАПОМИНАЕТ ВАМ О ПАРИЖЕ

«Free Man in Paris» («Свободный человек в Париже») Джони Митчелл. Благодаря этой песне я начала считать Париж идеальным городом для побега. «Я был свободным человеком в Париже. Я чувствовал себя раскованным и живым».

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Есть еще много мест, которые я хотела бы повидать. Но я возвращалась в Кей-Уэст во Флориде множество раз. Вам придется сойти с главной туристической улицы Дюваль, чтобы познакомиться с городом и его достопримечательностями.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ БЕРЕШЬ С СОБОЙ

Книжка с судоку. Судоку – единственная вещь, которая может отвлечь меня во время турбулентности при полете.

Париж в одиночку. Мэгги Шипстед

Я сидела за столом неподвижно, чуть дыша, руки лежали на клавиатуре. Он снова постучал, подождал, постучал чуть громче, подождал. Из-под двери его ноги отбрасывали тени на темно-зеленый линолеум. Я не сделала ни звука. Наконец он ушел, шаги смолкли. Через минуту погас свет в холле, работающий автоматически, и под дверью осталась только темнота.

За день до этого телефон звонил несколько раз, но я не ответила. Я знала, кто это был. Это был тот же человек, который только что стучал, и он не был жутким преследователем или странным типом. На самом деле он был швейцарским композитором и жил напротив, очень приветливый парень примерно сорока лет, с копной темных кудрявых волос. Я встретила его в лифте в начале недели. В Google я узнала, что он сочиняет оперы, и не просто оперы, а подводные оперы. (Последние новости – оказалось, что бывают подводные оперы. Какой же мир все-таки удивительный!)

У меня не было друзей в Париже, поэтому не было причин вести себя высокомерно перед кем-то, кто мог, а мог и не оказаться снобом, но в то время дружба не была тем, в чем я нуждалась. Напротив, когда мне приходилось сталкиваться с попытками завязать со мной дружеское знакомство, я делала все, чтобы этого избежать. Я была одна, и, понимаете, для меня это не временное состояние, которое скоро пройдет, а образ жизни. Одиночество – это колодец, в который я падаю или прыгаю время от времени и не пытаюсь выбраться. Я сижу там и наслаждаюсь тишиной.

Это произошло в конце января 2012-го. Я находилась в Париже уже почти месяц, и еще два были впереди. Мы с швейцарским композитором жили в Cité Internationale des Arts, международном центре искусств, комплексе из 270 студий для работы или проживания художников в модном 4-м муниципальном округе Парижа Маре. Большинство квартир или мастерских были отведены творческим организациям, университетам или даже странам, которые выбирали резидентов в Cité. Но некоторыми центр распоряжался напрямую. Моя принадлежала Стэндфордскому университету, где я была в аспирантуре последние два года, однако на всех других дверях вдоль моего коридора висели таблички с названиями тех холодных европейских стран, о которых не знают болтливые люди: Норвегия, Финляндия, Австрия, Швейцария. Я была отшельником в такой компании, и это, по-моему, можно было рассматривать как достижение.

Главное здание Cité, построенное в 1965 году, состоит из массивных бетонных блоков с расположенными в шахматном порядке узкими алюминиевыми окнами. Дом под номером 18 на улице Отель-де-Вилль можно сравнить с рыбацкой лодкой, находящейся на правом берегу Сены. Оно окружено с обеих сторон мостами Мари и Луи-Филипп. Внешне он в хорошем смысле напоминает что-то вроде автомобильного воздушного фильтра. Это единственное здание на этой улице, построенное в брутальном стиле, иронично стоящее среди изысканных парижских домов на набережной. Оно является как бы мощным бетонным входом в мир роскоши и нежности парижской архитектуры. Я жила во флигеле чуть поменьше, примыкающем к боковой улице между модным кафе, где варили традиционный кофе, и городским мемориалом жертвам холокоста. За мемориалом, постом охраны и кассой с пуленепробиваемым стеклом находилась школа, а за школой была необыкновенная маленькая пекарня, где я покупала хлеб и выпечку и все никак не могла осознать тот бурный поток цифр, которые произносил кассир. Я могла бы отдать совершенно случайное количество денег, например, семь с небольшим евро вместо положенных трех с половиной, и надменно глядеть в пустоту, ожидая, пока мне вернут большую часть моих же денег, притворяясь, что я не специально провернула это лишнее действие с возвратом сдачи.

Внутри флигель выглядел как переделанное здание правительства стран соцлагеря с гладким бетоном, деревянным шпоном и длинными темными тихими коридорами, покрытыми тем самым зеленым линолеумом. В моей студии была небольшая кухня с плитой, электрическим чайником и мини-холодильником. Просторная светлая гостиная с высоким потолком была обустроена односпальной кроватью, книжной полкой, комодом, столом, мольбертом и гигантскими пробковыми досками, окрашенными в белый цвет, на которые я бы прикрепила свою работу, если бы была художницей. В ванной был душ размером с гроб и то, что мой брат, будучи здесь проездом, описал как тюремный туалет – с черным сиденьем без крышки. Чтобы спустить воду, надо было всем своим весом надавить на стальную кнопку. В день моего приезда сотрудник Cité пришел, чтобы забрать лишние простыни и одеяло с шаткой выдвижной раскладушки, хранимой под моей кроватью. Эта экономия показалась мне уж слишком чрезмерной, когда я узнала, что центральное отопление выключают каждую ночь в самые холодные часы с одиннадцати до шести, и одного шерстяного одеяла едва ли было достаточно. То есть жизнь в Cité была довольно скромной, зато очень и очень дешевой, в удивительном месте Парижа, и она определенно стоила того, чтобы стать хоть каким-то художником, лишь в надежде прожить здесь несколько месяцев. Со своего крошечного балкона я могла осмотреть всю улицу и виднеющуюся справа Сену, которая протекала мимо известняковой набережной на острове Сен-Луи. Вдали громоздкая башня Монпарнас торчала как одинокая кегля.

А вот вам парижская шутка:

– Почему лучший вид в Париже открывается с башни Монпарнас?

– Потому что это единственное место, откуда не видно башню Монпарнас.

Предполагается, что резиденты Cité говорят друг с другом по-французски. Но это в идеале. Я учила французский в течение года в колледже, и единственное, что осталось в моей голове, это фразы, которые можно было бы вплести в продолжение сюжета из нашего учебника про корпоративный шпионаж, espionnage industriel. Я не знала, как заказать еду в ресторане, но знала, как потребовать сообщить местонахождение файлов (Où sont les fichiers?), проинформировать о том, что мертвое тело лежит в канале (Le corps est dans le canal) и вскользь заметить, что у кого-то в спине нож (Il y a un couteau dans le dos). Я совсем не знала, как начать разговор.

– ПОЧЕМУ ЛУЧШИЙ ВИД В ПАРИЖЕ ОТКРЫВАЕТСЯ С БАШНИ МОНПАРНАС?

– ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ МЕСТО, ОТКУДА НЕ ВИДНО БАШНЮ МОНПАРНАС.

С композитором мы встретились в тяжелом, медленном и ужасно скрипучем лифте, обменялись друг с другом французскими bonjours, а потом выяснили на английском, потому что он не спрашивал о местонахождения файлов или мертвого тела или ножа, что, оказывается, мы живем друг напротив друга.

– Нам нужно как-нибудь выпить по чашке кофе, – сказал он.

– Конечно! В любое время! – согласилась я с таким энтузиазмом, что ему наверняка позже показалось это слишком неискренним, граничащим с действительно странным.

Всю свою жизнь я была робкой и общительной одновременно. Незнакомцы вызывали у меня тревогу, но я научилась справляться с ней во взрослом возрасте и все равно разговаривать с людьми. Однажды, на книжном фестивале было несколько вечеринок, буквально кипящих незнакомцами, и я рассказывала другому писателю, что мне нравятся такие мероприятия, но при этом они довольно изматывают. Я говорила о себе как о застенчивом человеке. Он покачал головой.

– Вы общительный застенчивый человек, – сказал он. – Вы спокойно можете общаться с людьми, но не получаете от этого общения той силы, какую получают настоящие экстраверты. Наоборот, оно отнимает у вас что-то.

Эта мысль показалась мне почти что истинной правдой, исходящей от того, кого я видела впервые. Рыбак рыбака видит издалека.

То есть в нормальных обстоятельствах я бы выпила чашку кофе с композитором, и мы могли бы даже стать друзьями, или хотя бы впутались в дружелюбную и, скорее всего, неловкую беседу. В голливудской версии мы были бы в Париже, до смерти возбуждающем и изысканном городе. Настолько красивом, что он заставил бы вас поверить в то, что вам полагается такая же красивая жизнь. Тогда бы кофе перешел в длинный послеобеденный разговор с вытекающей из него прохладной прогулкой вдоль Сены. Затем включились бы фонари, и кадры в мягком фокусе стали бы показывать уютный зимний роман: красивые прогулки в пальто и шикарных шарфах в Булонском лесу, творческий труд в мастерской, расслабленные обеды в закусочных на левом берегу, много вина и нежного секса, показанного все в том же мягком фокусе. Все знают, что именно это ты должен делать в Париже или что Париж должен делать для тебя. Но как только я вышла из лифта и вернулась в свое маленькое убежище, студию с газовой плиткой, голыми белыми стенами и недостатком постельного белья, идея о добровольной беседе с незнакомцем показалась мне невероятно сложной, откровенно пугающей и абсолютно точно не обсуждаемой. В одиночестве жить легко. Другие люди же непредсказуемы и все усложняют.

Поэтому я не ответила на звонок моего соседа и стук в дверь. Я зашла настолько далеко, что стала подслушивать под дверью перед тем, как выйти из квартиры, и заглядывать в щель, чтобы убедиться, что свет не горит в холле – так я с меньшей вероятностью столкнулась бы с кем-нибудь на пути к лифту.

Впервые я осознала свою стойкость, точнее, свою тягу к одиночеству в 2008 году. Я закончила магистратуру в университете Айовы и благодаря небольшой стипендии, незначительным сбережениям и дополнительной помощи родителей провела восемь месяцев в Нантакете, с октября по май, самое холодное время. Я пыталась написать роман, в котором действие происходит на острове в духе Нантакета, и подумала, что погружение в обстановку будет полезным для создания атмосферы и ландшафта романа. Как оказалось, пребывание там действительно было полезным, хотя и не по тем причинам, которых я ожидала. Атмосфера на острове не имела ничего общего с атмосферой в моей книге. Я писала о летнем туристическом острове, полном суматохи, курортных нарядов и солнечного света, когда рестораны переполнены, а пляжи усеяны яркими зонтиками. О месте, сильно отличающемся от серого, продуваемого всеми ветрами, полузаброшенного куска земли, где я оказалась среди безлистных деревьев и пустых запертых домов. Люди живут в Нантакете и зимой, но я никого не знала и никого не видела. Во время моего самого изолированного периода на острове, кроме благодарности за сдачу в продуктовом магазине, я не разговаривала с другими людьми в течение пяти недель.

Вместо этого я сидела дома и писала книгу. Я работала по утрам, затем долго гуляла с собакой перед обедом, потом приходила домой, выпивала пива, готовила попкорн и смотрела DVD, которые Netflix любезно отправлял мне с далекого материка. По вечерам после ужина я возвращалась к работе или читала в кресле, за которое мы постоянно соревновались с моей собакой, торопясь поскорее занять его, как только кто-то из нас с него вставал.

Я поняла, что отсутствие социальной жизни может быть преимуществом для продуктивной работы. Шум и лишние мысли уходили. В дальнейшей тишине я сосредоточивалась, и после семи месяцев работы я полностью закончила черновик моего романа длиной в четыреста страниц. Я нашла способ жить в гармонии, довольствуясь в основном своим внутренним миром. Надо признать, что поначалу я была немного чудной во время зимы в Нантакете, так как попусту волновалась из-за каких-то мелочей и ограничивала себя рутиной. Но через пару месяцев я уже никогда не скучала и почти не чувствовала себя одинокой. Я стала самодостаточной в том плане, в каком я до этого и не подразумевала, что могу стать.

В Париже я работала над своей второй книгой, романом о балете в Нью-Йорке, в Южной Калифорнии, и эта идея вдруг пришла ко мне в голову тут, в Париже. Я снова легко погрузилась в одиночество. Я наладила режим моего одиночного дня. Почти все дни я просыпалась, завтракала в своей студии, брала компьютер и уходила работать в один из многочисленных Старбаксов в Париже.

Знаю, знаю.

Это так по-американски, так тупо, обычно и недоверчиво идти в Старбакс в городе, битком набитом очаровательными кофейнями, как новыми и модными, так и классическими с цинковыми прилавками, венскими стульями и официантами в белых фартуках. Старбакс не может быть частью чьей-то прекрасной романтической парижской жизни. Это правда. Да. Но, знаете, в таких настоящих французских кофейнях, как правило, нет розеток для ноутбука, и они обычно не приветствуют долгого засиживания над кофе, объемом от petite до très petite. В Старбаксе продают кофе гигантских объемов, и им будет все равно, если вы переедете сюда навсегда. Парижские подростки приходят в Старбакс, чтобы есть блины, странно, но во Франции в Старбаксе продаются блины, и целоваться. Часто мы с моим ноутбуком сидели в кресле напротив такого же кресла с обнимающимися французскими школьниками: девочки всегда были с типичными для француженок длинными блестящими волосами, а мальчики – худыми и модными, и у обоих было очень скучное выражение лица, так как они самозабвенно и беспрерывно целовались.

Когда я уставала от работы, я шла гулять по местам, где еще не была раньше. Каждым новым местом могла стать либо маленькая улочка, либо целый район, кладбище, музей, парк или магазин. Я хотела понемногу за каждый раз исследовать город, без спешки. Зима – потрясающее время для прогулок по Парижу, когда туристов совсем мало, и город просто занят своими делами. Я гуляла по большим бульварам и узким переулкам. Как-то я шла в кино на «Потомков» и проходила мимо обледеневшего канала Сен-Мартэн, когда снег падал с очень низких облаков. Я бродила под оголенными ветвями в саду Тюильри и вокруг большого фонтана в Люксембургском саду, и вода в фонтане замерзла так, будто это была каскадная ледяная люстра. Во время зимних распродаж я копалась в куче уцененного женского белья в Printemps, хотя мне было не для кого его надевать. Я восхищалась торжественным видом Пантеона и витражной драгоценной шкатулкой, которая находится в часовне Сен-Шапель. Наблюдала, как белые облака моего дыхания рассеиваются в величественном нефе парижского собора Notre-Dame. Я была у могил Жан-Поля Сартра, Симоны де Бовуар, Сьюзен Сонтаг, Маргарет Дюрас, Виктора Гюго, Марии Кюри. Я поднялась на купол базилики Сакр-Кер. Я заглянула в темные чугунные семейные часовни, загнивающие среди могил на кладбище Пер-Лашез. Я гуляла по туннелям катакомб. Париж кажется неплохим местом для мертвых – по крайней мере, точно с хорошей компанией.

В Париже я делала все то же самое, что полагается туристам, но не спеша, в своем темпе, руководствуясь только своими интересами. Я разглядывала людей, витрины, здания, смотрела на небо, на тротуары и на собачье дерьмо на тротуарах, которого было в большом количестве. Я смотрела на реку. Однажды ночью я увидела, как две гигантские крысы радостно прыгнули в мусорное ведро на мосту Мари, пискнув что-то напоследок. Постоянно что-либо замечать – это как защита от скуки. Мне нравится, что я одна и что мне не нужно превращать все, что я вижу, в разговор, пытаться подбирать слова и выражать свое мнение на что-либо. Дни, проведенные в одиночку, не зависят от настроений, желаний и предпочтений других людей. Кроме того, мне не нужно ставить под угрозу собственные желания, потому что они не влияют ни на кого, кроме меня.

Поскольку Франция – это родина кулинарных гениев, я очень много ела. И, поскольку я была одна, я ела все, что хотела и когда хотела. Жареная курица на поздний завтрак? Конечно. Тарт-татен с красным вином на ужин? Почему бы и нет? Я испробовала все boulangeries и patisseries и побывала во всех враждующих между собой забегаловках с фалафелем в моем районе. Нашла, наконец, силы, чтобы отведать пирог волхвов, весь наполненный внутри марципаном. Открыла в себе любовь к бретонскому масляному пирогу, который называется kouign amann (хороший бонус: он продавался в магазине самообслуживания, так что мне не пришлось ни с кем разговаривать). Через реку находился гастрономический зал в Le Bon Marche, где я восхищалась сыром, оливками, тонкими ломтиками прошутто и йогуртовым отделом, который представлял собой платонический идеал йогуртового отдела. Даже суп, который я купила в Monoprix и подогрела на своей плите, был гораздо вкуснее, чем имел на это право.

У меня, как у резидента Cité, было удостоверение личности, благодаря которому я могла бесплатно посещать почти все музеи – по сезонному абонементу через служебный вход, где, помимо всего прочего, никогда не было очередей. Я могла пройти через пару галерей Орсе, вернуться в другой день и посмотреть еще несколько, а потом прийти позже еще раз. В один дождливый день я сидела абсолютно одна в Оранжери и смотрела на водяные лилии Моне, которые в этот момент принадлежали только мне и никому больше.

Зима в Париже была гораздо интересней, чем в Нантакете, и людей было существенно больше. Однако в Городе Огней я чувствовала себя так же сильно укутанной в одиночество, как и на Острове Очень Слабого Света в мертвый сезон. Это произошло потому, что уединение было моим осознанным решением, намеренным переключением передач, а не навязанным мне из-за внешних обстоятельств. Наличие цели отличало и даже защищало мое осознанное уединение от чувства одиночества. Я приняла решение полностью погрузиться в работу, встретиться с городом на своих условиях, уйти в себя.

До сих пор я почти никогда не ощущаю себя одинокой, когда я одна, но иногда я так себя чувствую среди людей: например, на вечеринке, где я чувствую себя не в своей тарелке, или когда я злюсь на близких, или когда я устаю от пустых разговоров. Для меня одиночество состоит не в том, чтобы оставаться одной, а в чувстве отчуждения от других, в разочаровании из-за неполноты моих отношений с другими. Конечно, все отношения между людьми несовершенны, и одиночество является частью человеческого бытия. Каждый из нас заперт внутри одного сознания, одного тела, одной жизни, и поэтому мы все по своей природе навсегда одиноки. Но большинство из нас проводит всю свою жизнь, делая бесконечные обнадеживающие попытки соединить друг друга, вылезти из нашего одиночества, как птенцы вылупляются из яиц, и в этих попытках заключается великая и пронзительная красота, а в успешном итоге – большая радость и риск. В то же время люди, быть может, слишком часто забывают и пренебрегают уединением с самим собой, своеобразном собственном святилище, в котором ты одновременно являешься и королем, и королевством.

Во Франции мое одиночество усиливалось из-за языкового барьера. Город все время болтал, я могла понять случайные слова, но никогда не улавливала смысл того, что говорили. Мы хранили все в тайне друг от друга, Париж и я. Может быть, это было похоже на подводную оперу. Однажды на улице ко мне подошел мужчина и что-то сказал. Я извинилась и сказала, что не понимаю его. Чтобы вы знали, я могу справиться с этой фразой по-французски.

– А, вы не француженка? – сказал он по-английски. – Откуда вы?

– Я американка, – ответила я смущенно.

Он взял меня за руку.

– Я обожаю американцев! – сказал он.

Несколько шагов мы шли, держась за руки, но не сказав больше ни слова. Затем он поднял мою руку, поцеловал ее и ушел.

В марте, когда холодные дни стали чередоваться с теплыми, мое одиночество тоже начало постепенно таять. Мой брат приехал в город на пару дней, и ночь с его коллегами должна была выдаться отстойной, пока мы вдруг не оказались в неоновых браслетах, танцующими в три часа ночи в подземной пещере, во всяком случае, я уверена, что это была пещера. Примерно в то же время я подружилась с Кортни, американской писательницей, вышедшей замуж за француза. Моя другая подруга Мишель приехала в гости, и, когда я обнаружила себя танцующей в баре с ней и Кортни, я испугалась, что нахожусь на опасной грани обретения социальной жизни вновь.

В то время был еще один вечер, когда я скучала по одному человеку. Я была в Парижской Опере на балете «Баядерка». Опера Бастилии вмещала в себя 2700 человек и была переполнена соответствующей публикой. Это были элегантно одетые зрители, которые серьезно относились к балету и умели различать виды шампанского, которое им подавали в антракте. В конце первого акта, когда скорбящая Никия исполняла чувственный сольный танец на свадьбе своего возлюбленного, сидящий рядом со мной необычный пожилой француз тихо вытирал случайную слезу со своей щеки и дрожал с того времени, как поднялся занавес. У него тряслись плечи, он достал носовой платок из внутреннего кармана своего пиджака и вытер слезы на лице. В полутьме он, извиняясь, пожал плечами, как бы спрашивая, как он может не быть подавлен из-за чего-то такого красивого. Как?

Моя мама начала брать меня с собой на балет по четыре раза в год, еще когда я ходила в детский сад в Южной Калифорнии. Ее любовь к балету, которую я медленно усваивала в течение всех этих лет, лежала в основе романа, который я писала в своей крошечной студии и в креслах кафе. Я думала, что я совсем одна, пока работаю, но на самом деле я не была одна. Она находилась в пяти тысячах милях от меня, но была вместе со мной в Париже и оживляла всех воображаемых людей, о которых я писала, формируя их мир. Ночь после театра была холодной, тротуар блестел на морозе. Я позвонила ей, когда шла домой, стуча каблуками по скользким булыжникам. Я сказала ей, что хотела бы, чтобы она оказалась тут и посмотрела балет. Что он бы ей понравился.

В тот момент одиночество было мне неприятным. Больше всего на свете я хотела, чтобы моя мама поделилась со мной, но не самим балетом, хотя он и был восхитительным, а чувством всеобщего восхищения, открытостью, с которой плакал тот мужчина рядом со мной. Искусство это ничто, если не прямая, серьезная попытка преодолеть одиночество, попытка соединить людей друг с другом, и в ту ночь эта связь между людьми зажгла театр так же, как молния вспышкой сверкает среди грозовых туч. У меня появилось желание отдохнуть от одиночества, пойти на балет с моей мамой, чтобы мы могли быть связаны общим опытом и воспоминаниями об этом опыте. Я почувствовала иронию в том, что мне казалось, что я должна оторваться от других людей, чтобы создать что-то – книгу, историю – которая, как я надеялась, найдет отклик в сердцах читателей, которых я никогда не встречу. И что читатели смогут впустить в свою жизнь мир и мысли персонажей, которых никогда не существовало. Я шла домой по скользкому тротуару, который блестел, как пустая сцена.

Было бы неплохо дальше сказать о том, что нежные весенние дни и цветущие деревья в конце марта настолько пробудили меня к жизни, что я решила постучаться в дверь к швейцарскому композитору, чтобы извиниться и пригласить его на кофе. Но в последний раз, когда я его видела, мы проходили мимо друг друга на роскошной лестнице времен холодной войны. Я решила идти по лестнице, потому что кто-то внизу ждал лифт, а я усвоила урок о встречах с людьми в лифте. Я поднималась наверх, а композитор спускался. Когда мы проходили мимо друг друга, я быстро кивнула, как будто никогда его не видела раньше, и сказала:

– Bonjour.

– Bonjour, – ответил он.

Я продолжила подниматься, но услышала, что его шаги остановились. Когда я была на другом пролете, я тоже остановилась и заглянула за перила. Он смотрел на меня.

– Я ваш сосед, – грустно отозвался он.

Я молча смотрела на него несколько секунд, затем отступила в тень и продолжила подниматься.

МЭГГИ ШИПСТЕД – автор двух романов, «Astonish Me» и «Seating Arrangements». Роман «Seating Arrangements» стал бестселлером по версии New York Times и победителем премии Дилана Томаса и премии Los Angeles Times в номинации «Начинающие Авторы». Она является выпускницей Гарварда и магистерской программы университета штата Айовы для начинающих писателей «Iowa Writers’ Workshop», а также бывшим участником стипендиальной программы имени Уоллеса Стегнера в Стэнфорде.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

maggieshipstead.com

Facebook: /MaggieShipsteadAuthor

Instagram: @Shipstead

Twitter: @MaggieShipstead

КНИГА О ПАРИЖЕ

«Astonish Me»

ЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Однажды поздно вечером я смотрела со своего балкона, как снег покрывал крыши домов и мощеные улочки – везде было так тихо. Никого не было вокруг. По-настоящему тихие минуты в больших оживленных городах приобретают совершенно сакральное значение.

НЕЛЮБИМЫЙ МОМЕНТ В ПАРИЖЕ

Я очень нервничала каждый раз, когда мне нужно было что-то купить, потому что у меня очень плохой французский. Это была только моя вина. К счастью, большинство парижан лучше говорят по-английски, чем я по-французски, и им доставляло большое удовольствие это показывать.

ЛЮБИМАЯ ЦИТАТА О ПАРИЖЕ

«В Париже все хотят быть актерами. Участь зрителя никого не устраивает». – Жан Кокто.

ПЕСНЯ, КОТОРАЯ НАПОМИНАЕТ ВАМ О ПАРИЖЕ

«Quelqu’un m’a dit» в исполнении Карлы Бруни. Я много слушала эту песню зимой в Париже. Карла Бруни до смерти шикарна и талантлива, она была в то время первой леди Франции.

В ПАРИЖЕ ВЫ МОЖЕТЕ НЕ ХОДИТЬ…

Я много времени провела в Старбаксе, так что это может звучать лицемерно, но я не ем в туристических местах, где подают ламинированное меню на английском. Не ходите туда, лучше воспользуйтесь тем, что вы находитесь в стране кулинарных гениев.

В ПАРИЖЕ ВАМ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

Обязательно посетите катакомбы. В Париже простирается огромный подземный мир туннелей, большинство из которых закрыты. Но часть катакомб открыта для туристов, и это даст хотя бы общее представление о городе под городом и послужит напоминанием о целых столетиях парижан, которые жили до нас.

Тридцать четыре факта о Париже, которые вы должны знать. Мэг Уэйт Клейтон

Предполагаемым окончанием медового месяца был Париж. За годы до этого, когда я не видела ничего, что касается Парижа, за исключением открыток, которые передавали по кругу на уроках французского, – мой друг адвокат регулярно ездил туда по работе. Конечно же, я хотела его работу. Кто бы не хотел? Но он заверил меня, что единственная разница между конференц-залом в Париже и конференц-залом в Нью-Йорке – это расстояние от дома до работы.

Поэтому, первое, что должен знать каждый, кто планирует посетить Париж, – это то, что конференц-залов следует избегать любой ценой. Честно говоря, то же самое относится и к Нью-Йорку.

Однако к моменту планирования нашего медового месяца, сделанного в основном туристическим агентом, которого я ни разу не видела, потому что к тому времени я была полноценным юристом и заключала по три сделки в неделю, я решила не стоять на пути – ведь идея завершить медовый месяц в Париже принадлежала моему Будущему Очаровательному-Спутнику-Жизни (здесь и дальше «О.С.»).

Я уже была в Париже три года назад и совсем не горела желанием возвращаться туда снова. Я не помнила ни Эйфелеву башню, ни Лувр, хотя точно должна была. Я помню только две вещи из той поездки: водяные лилии Моне и душераздирающее расставание в крохотном дерьмовом гостиничном номере. Должна предупредить, что все номера гостиниц в Париже крохотные. Советую избегать поездок в Париж с любовниками, которые скоро станут бывшими любовниками. Даже для Парижа это слишком много.

Пожалуй, вы захотели бы отказаться от деловой юридической поездки в пользу художников, рисующих на мольбертах у Сены, или писателей, вливающих слова в книги, пока вы потягиваете с ними хорошее бургундское вино. Но если вам самим посчастливилось быть юристом или деловым человеком, или вы влюблены в такого человека, или вы оба деловые люди, как это было у меня, тогда облачитесь в усы, темные очки, берет и в один из великолепных французских шарфов.

Мы приехали в Париж из озерного края в Италии. В Италии было место, которое нам так понравилось, что мы все деньги там спустили, отменив наши планы на юг Франции, чтобы провести как можно больше времени на озере Комо – и это удобно, потому что на Париж у нас оставалось всего лишь день и две ночи. Тридцать шесть часов в Париже. Что могло пойти не так?

Мы приехали поздно и зарегистрировались в маленьком, но ужасно дорогом номере. Заснули тоже поздно, и в пижамах ели маленькие и ужасно дорогие круассаны, которые мы принесли в наш номер. Да, конечно же, мы делали кое-что, что делают люди во время медового месяца, если вам интересно об этом узнать. Это был последний день нашей поездки и заодно день рождения О.С. Мы наконец-то натянули обувь и спустились в вестибюль – который, как я теперь понимаю, был кошмарно пустым, – все остальные, видимо, осознавали, что есть что-то более важное, что можно делать в этот конкретный момент этого конкретного дня, чем то, что делали мы. А мы спрашивали портье о том, может ли он заказать нам столик на ужин в Tour d’Argent.

– Это самый замечательный ресторан во всем Париже, – уверил нас портье на безупречном английском.

– Да, мы бы хотели столик у окошка, если это возможно, – сказал О.С. На случай, если я вам не говорила, О.С. родом c юга, так что вы можете представить себе этот теплый, но утонченный южный акцент, который все еще есть у южан, годами не бывавших на юге.

– Это невозможно, – заверил нас портье. – В этом ресторане нужно бронировать столик, в лучшем случае, за шесть месяцев, даже если не на сегодняшний день.

Если бы мы обратили на это внимание, мы могли бы собрать пазл по кусочкам, сложив «не на сегодняшний день», пустой вестибюль и то, как бедный портье с тоской поглядывал на дверь. Но нет. О.С. решил добиться своего, в чем он редко не достигает успеха, продавливая беднягу своим обаятельным южным путем. Он пустил в ход козырь «медового месяца», указав на свою «прекрасную невесту», чем, впрочем, зарабатывал расположение, если не у портье, то точно у меня, и использовал козырь своего дня рождения и последней-ночи-в-Париже. Прежде чем сказать: «Вы, американские идиоты, разве не понимаете, что я вынужден из-за вас пропускать?», портье позвонил в ресторан и получил для нас отказ и возможность заказать столик в любой возмутительно поздний час, когда они начинают работать. Летом солнце в Париже не садится до одиннадцати, а какой романтический ужин начинается до темноты? Вот это вам нужно знать о Париже. Иногда кажется, что солнце никогда не сядет.

Неожиданно для нас, когда мы наконец-то вышли из отеля, дорожки на Елисейских полях были переполнены. Все выстроились вдоль пустой улицы так же, как немцы ждут зеленого сигнала светофора на перекрестке. Мы присоединились к толпе и сами стали наблюдать за пустой улицей.

– Что происходит? – спросил мой новоиспеченный муж не на французском.

Дальше последовал шквал разговоров – на беглом французском, к которому мои школьные уроки меня не подготовили. Я уловила «les idiots américains».

– S’il vous plait, vous parlez plus lentement? – сказала я, чтобы попросить их говорить помедленнее, вытаскивая слова из оков моей памяти, которая совсем поржавела за все те годы с того рокового парижского приключения.

Кто-то наконец стал говорить с нами настолько медленно, что я разобрала слово «bicyclettes».

– Les bicyclettes? – спросила я. – Велосипеды??

Большинство французов вокруг нас, скорее всего все, пренебрежительно фыркнули, что было очень по-французски.

Не прошло и минуты, как велосипедисты пролетели мимо, и толпа стала très fou, взмахивая руками и аплодируя. Мы наткнулись на финиш велогонки Tour de France. Семьдесят пятой велогонки Tour de France, не меньше. Двадцать один день и две тысячи двести миль гонки, которая без нашего ведома началась в день нашей свадьбы. Парню из Испании дали желтую майку лидера. Мы не остались там, потому что у нас был только один день в Париже, а мы хотели прогуляться в саду Тюильри и вдоль Сены.

В Париже идут дожди, кстати говоря, практически половину дней в году. Это не то, что вы себе представляете, когда представляете Париж. Вы представляете себе Мону Лизу, правда, скорее всего, без кучи людей вокруг и без пуленепробиваемого стекла. Вы представляете себе собор Нотр-Дам, который, если вам повезет, вы увидите при свечах с удивительно небольшим количеством монахов, наполняющих огромный собор григорианскими песнопениями. Вы представляете Эйфелеву башню, и, вы, возможно, захотите знать, что билеты на нее продаются заранее, и да, вы захотите воспользоваться лифтом незадолго до заката, можете мне поверить. Это сложнее, чем вы можете себе представить, поскольку французы есть французы, они не продают билеты на определенное время по расписанию. Вы будете планировать это заранее, часто проверять сайт, а потом биться головой об стену, несмотря на все ваши усилия, когда билеты, которые вы захотите купить, таинственно исчезнут после того, как вы перезагрузите страницу.

В последнюю ночь нашего медового месяца шел дождь, но уже после того, как мы выпили вино в Tour d’Argent – мы хотели заказать белое, но нам принесли красное, и мы были совершенно уверены, что это наша ошибка. На самом деле вид падающих в Сену капель дождя был прекрасен. У нас не было зонтика, поэтому вместо того, чтобы гулять вдоль реки под дождем, мы взяли такси и… ну, как я уже сказала, это была последняя ночь нашего медового месяца.

Это кажется случайным и неправдоподобным, что каждый раз, когда я оказываюсь в Париже, происходит что-то поразительное. Но дело в том, что это все Париж. Вам действительно следует знать, что, если вы будете гулять по Парижу, вы будете встречать что-то удивительное на каждом шагу. Мы наткнулись на удивительнейший квартет музыкантов в церкви, на виолончелиста, играющего в арке Лувра, где просто фантастическая акустика, на различные политические митинги и модельные съемки, а один раз видели съемки с Джорджем Клуни. Ну, я почти уверена, что это был Джордж Клуни, а О.С. достаточно мудр, чтобы согласиться со мной.

Французы с большим энтузиазмом любят праздновать что-либо все вместе, поэтому, если будет происходить важное событие, вы, в конце концов, об этом узнаете. Когда я приехала туда в третий раз, они либо выиграли Кубок мира, либо прошли в финал Кубка мира, но веселились на улицах всю ночь при любом раскладе. Во время моего четвертого приезда Олланда избрали президентом, и мы пошли за толпой парижан, которые направлялись вниз по улице и размахивали флагами, и, как оказалось, а мы понятия не имели, но все равно шли за ними, они направлялись к Бастилии. Чтобы вы знали, Бастилия сейчас выглядит не так заманчиво – обычный круговой перекресток с памятником посередине, как в любом городе, но при этом ничего особенного, если учесть, что твой выбор, чего посмотреть, состоит из базилики Сакр-Кер, собора Нотр-Дам, ратуши Отель-де-Вилль и Эйфелевой башни, часовни Сен-Шапель, Парижской Оперы, Триумфальной арки и Лувра, который был великолепен еще до появления стеклянной пирамиды, освещающей его ночью. (Кстати говоря, обязательно посмотрите на пирамиду ночью.) Но тюрьма тут находилась до первых дней Французской революции (в 1789 году, я уже посмотрела, чтобы вам не пришлось), когда вооруженная толпа штурмовала тюремные ворота. Теперь это место является одним из самых популярных мест встречи французов, чтобы отпраздновать или выступить с протестом, и, видимо, и то и то им приносит равное удовольствие. Это была настоящая вечеринка в честь победы Олланда, и мы могли бы остаться там на всю ночь, но из-за того, что я не очень высокая, а площадь была переполнена людьми, О.С. начал волноваться (и я тоже), что меня раздавят в этой толпе, или я задохнусь и стану первой жертвой в новой эпохе Франции.

ЭТО КАЖЕТСЯ СЛУЧАЙНЫМ И НЕПРАВДОПОДОБНЫМ, ЧТО КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА Я ОКАЗЫВАЮСЬ В ПАРИЖЕ, ПРОИСХОДИТ ЧТО-ТО ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ. НО ДЕЛО В ТОМ, ЧТО ЭТО ВСЕ ПАРИЖ. ВАМ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СЛЕДУЕТ ЗНАТЬ, ЧТО, ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ ГУЛЯТЬ ПО ПАРИЖУ, ВЫ БУДЕТЕ ВСТРЕЧАТЬ ЧТО-ТО УДИВИТЕЛЬНОЕ НА КАЖДОМ ШАГУ.

Эта поездка – четвертая по счету у меня и была первой поездкой в Париж у О.С., и я целый месяц купалась в роскоши. Был апрель, дождь шел каждый день в течение всей поездки, кроме одного. Так что добавьте это к списку вещей, о которых вам нужно знать: несмотря на все песни про апрель в Париже (у Фрэнка Синатры, Эллы Фицджеральд, Билли Холидей, Луи Армстронга и даже у Дорис Дэй), лучше езжайте в мае, если у вас есть такая возможность. Скорее всего, вы меня не послушаете. Вы в хорошей компании – я тоже не послушала своего друга, который пытался мне об этом сказать. Кому верить – Синатре или другу, у которого нет ни гипнотизирующих голубых глаз, ни потрясающего и убедительного голоса?

Но у меня есть и хорошие новости для вас, и для О.С., и для меня, конечно же, в это время Тюильри усеян зонтиками самых ярких цветов, что делает его чуть ли не прекраснее, чем в солнечную погоду. И, как и все в этом мире, зонтики в Париже делают лучше, чем где-либо. Самый лучший, ярко-оранжевого цвета, и он довольно большой, чтобы можно было бы идти под одним вместе с любимым. Производителей шампанских вин знать необязательно, но оранжевое шампанское «Вдова Клико» – просто très chic. Либо мы с О.С. так считаем, все равно.

Если пойдет зябкий дождь, а он пойдет, если вы поедете в Париж в апреле, загляните в café и закажите chocolat chaud. Не просите маршмеллоу. Это не такой горячий шоколад. Вам принесут шоколад высшего качества, растопленный на дне кружки, вспененное молоко, взбитые сливки и ложку. Можете поделиться им с вашим художником, писателем или юристом-инкогнито, если захотите показаться более щедрыми, чем я.

О, и не стесняйтесь: когда единственным, кто будет смотреть на вас, станет чудесная собачка дамы за соседним столиком, облизните дно чашки. Я чувствую себя очень благоразумно, когда провожу пальцами по последнему восхитительному маленькому озеру растопленного шоколада на дне чашки, который каким-то образом не перемешивается с теплым молоком.

И хорошая новость заключается в том, что у дождя есть свойство совершать быстрый визит в Париж на несколько минут или, может, на час, но в его планы редко входит надолго задерживаться. К тому времени, как вы допьете свою чашку до конца, облака полетят в какую-нибудь сушилку Франции, оставив вам время исследовать слегка влажное, но все еще восхитительное место до того момента, пока они не вернутся на следующий день.

И почему-то дождь никогда не идет на закате, который, как я уже говорила, наступает очень поздно. Для заката у вас есть несколько вариантов: в первую очередь, я надеюсь, билеты на Эйфелеву башню уже в ваших руках. Если вы можете себе позволить, купите билеты на два разных дня, на всякий случай, если вдруг пойдет дождь, хотя это и маловероятно. Вы не пожалеете, что поднимитесь во второй раз. И посмотрите вниз, когда поднимитесь на вершину, но подготовьтесь к тому, что увидите. Это гораздо страшнее, чем можно представить. Но и гораздо красивее.

Ну, а если вы уже покончили с Эйфелевой башней, или у вас билеты на другую ночь, или же вы решили не подниматься туда по какой-то необъяснимой причине, и вас интересует более традиционный вариант встречи заката под номером два? Тогда это, как правило, связано с дорогими ресторанами и трехчасовыми ужинами и, в общем-то, без вида на закат или что-либо другое, а столы подвинуты друг к другу так, что это ни капельки не уютно. Надо признаться, что у меня есть небольшой опыт с этим вариантом – тот вечер в Tour d’Argent во время нашего медового месяца…ну, это был наш медовый месяц, и, в отличие от других парижских ресторанов, у этого, по крайней мере, был вид на закат, и я была юристом-инкогнито, а О.С. был высокооплачиваемым юристом-инкогнито, и мы могли себе позволить больше денег, чем времени.

Мы обменяли наши огромные зарплаты юристов на более низкие зарплаты писателей, но положительной стороной всего этого является то, что мы писатели-с-нашими-книгами-рядом-с-Сеной и нисколько не скрываем этого. Я смеюсь каждый раз, когда говорю это, будто только что выиграла лотерею своей лучшей жизни. Как писателям нам вообще не нужно идти домой, разве что погулять с нашей собакой. Более того, нам не нужно отслеживать каждую рабочую минуту нашей жизни в шестиминутной надбавке, оплачиваемой за те же деньги, что и за парижский ужин. Единственным минусом является часть с оплатой наших приключений.

Какой же еще один из миллиона прекраснейших вариантов встречи заката скрывается за дверью под номером три? Как мы с О.С. проводим почти каждый вечер в Париже? И никогда не устаем от него.

Такой вечер включает в себя немного вкусной еды, которую вы можете купить на любом небольшом городском рынке за 10 долларов, бутылка Languedoc или Vouvray или Muscadet, которую можно купить еще дешевле, и скамеечка с видом. Мы с О.С. предпочитаем Rive Gauche – левый берег Сены, где есть очаровательный маленький винный магазинчик «La Dernière Goutte» на улице Бурбон ле Шато. Они часто проводят бесплатные дегустации, и ваш грех в том, что вы ничего не знаете о французских винах, не будет поводом для фразы «les idiots américains» и даже для малейшего фырканья.

Наш трехступенчатый маршрут «закат-пикник-закупка» начинается с винного магазинчика, где вам нужно просто взять то вино, которое они предложат. Оттуда мы пересекаем улицу к Henri Le Roux Chocolatier et Caramélier, где столько видов шоколада, и все написано на французском, что вы можете просто потерять разум. Я советую вам купить одну плитку «Embruns» – знаю, звучит неаппетитно, но это одна из немногих вещей в мире, которая лучше звучит на английском языке – «брызги морской воды». Мы говорим о 67-процентном темном шоколаде с fleur de sel de Guérande, то есть с бретонской морской солью. Вы можете подумать, что это все, что нужно – вино и шоколад, и иногда это действительно так. Но в конце квартала на улице Буси находится небольшая rotisserie с жареной курицей-гриль и лавка с фруктами и овощами. Там также есть небольшие очаровательные местечки с отличным pâté (правда, боюсь, это на совести О.С., потому что я ненавижу pâté), сыром, тонкими ломтиками ветчины и салатами. Это квартал, где есть все, что вам нужно, кроме хлеба.

Просто, чтобы вы знали: даже если вы привыкли к шикарным американским пекарням, вы не ели настоящий хлеб, пока не пробовали хлеб в парижской пекарне. Чтобы не начинать вечный спор о самой лучшей пекарне в Париже, я лишь скажу, что вы можете пройти дальше по Буси к маленькой улочке, которая называется либо Мазарин, либо Ансьен Комеди Comédie, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Да, это маленькая шутка парижан над всеми остальными людьми вроде нас – постоянное изменение названий улиц. Посмотрите направо (забавное направление на этой шутливой улице) и вы увидите «Eric Kayser Boulanger».

Вы можете подумать, что смогли бы пойти другим маршрутом, начиная с покупки boulanger в пекарне, мы с О.С. пару раз пробовали так сделать. Но штука в том, что boulanger переводится как «К черту всю эту низкоуглеводную чепуху, какая жизнь может быть без хлеба?!». Вам захочется купить багет в самую последнюю очередь, потому что иначе вы не сможете удержаться, чтобы не съесть его сразу, пока он горячий. Самым вкусным в вашей сумке на самом деле будет именно багет. Но, к сожалению, вынуждена вам сказать, что если вы купите его перед покупкой вина, шоколада и курицы, то к пикнику ничего не останется.

Да, вам нужно взять обычный багет из белой муки. Знаю, ваш диетолог будет в ужасе. Но мой совет: подумайте, сколько багетов вы можете купить за те деньги, что вы платите диетологу, и спросите себя, что выгоднее.

Я была бы счастлива обменять весь хлеб на шоколад, который, как мы теперь знаем, полезен для сердца! А О.С. обменял бы весь шоколад на хлеб. Но в Париже это почти одно и то же.

Следующий вопрос в том, где же отведать все эти вкусности, ответ – в одной из красивейших парижских лавок, они просто повсюду. Если повернете направо из пекарни, вы окажетесь в Люксембургском саду, где сможете понаблюдать за шахматистами и прогуляться по великолепно ухоженной территории. Мы с О.С. предпочитаем маленькие стульчики наверху по ступенькам от фонтана (поверьте, вы поймете, что я имею в виду, когда будете на месте, это сложно объяснить). Там тихо, но с тем же прекрасным видом на фонтан, château и на всех людей вокруг. Часто играют музыку в раковине для оркестра, спрятанной среди деревьев. Романтично, правда? В парке также много тихих мест, чтобы уединиться друг с другом, если вам нравится так проводить время. Но мы с О.С. не занимаемся такими вещами.

Будет даже лучше, если вы от boulanger повернете не направо, а налево. Через пару минут вы выйдете к Сене прямо в нескольких шагах от моста Дез-Арт.

Вам, может, знаком мост Дез-Арт как «мост, прежде известный как мост любви». Если вы не знаете, что это значит, представьте, что вы и ваш юрист-инкогнито пришли к этому мосту, купили замок у торговца и повесили его на мост, выбросив ключ в воду в знак вечной любви. Звучит довольно романтично, пока вы не увидите бешеное количество замков, развешанных, как кудзу, по всему мосту, угрожая не только его красоте, но и его прочности из-за веса миллиона замков. (Не говоря уже об экологическом ущербе от выброшенных в Сену ключей.) Кроме того, я бы не стала много вкладывать в жест вечной любви, который можно проделать с другим человеком ровно на следующей день всего лишь за одно или два евро.

Так вот, этот мост – пешеходный, он соединяет левый берег с Лувром и Тюильри. И Лувр, и сад – отличные места для пикника и уединений, опять же, если вы и ваш юрист-под-прикрытием любите таким заниматься. И вот еще: на мосту Дез-Арт всегда есть какой-нибудь молодой играющий-на-кларнете-или-гитаре-или-виолончели парень из нью-йоркского Карнеги-холла. Там хорошие скамеечки, но вам лучше будет сидеть прямиком на деревянном мосту, облокачиваясь на перила без замков. Да, в вечернем свете острова выглядят красиво, но вам нужно будет сесть спиной к ним, потому что солнце садится с другой стороны. Сена с моста выглядит потрясающе при закате. А в качестве бонуса Эйфелева башня будет светить только для вас и вашего юриста-инкогнито, предоставляя вам лучший в мире вид на этот потрясающий памятник, искрящийся жизнью.

Думаю, мне стоит упомянуть, что парижане много курят, гораздо больше, чем вам хотелось бы, если вы сами не курите. Я не курю, а О.С. – наихудший тип некурящих людей, которые раньше курили, и им потребовалось чертовски много времени, чтобы бросить. Но если какой-то случайный прохожий ненароком стряхнет на вас пепел, пока вы наслаждаетесь своим вином (вы же не забыли взять с собой штопор и бокалы?), просто напомните себе, что эти парижане – те же самые, что в свое время перерезали кабель к лифту на Эйфелевой башне, когда узнали, что Гитлер хочет на нее подняться. Более того, они делают вино, которое вы пьете, шоколад и хлеб. Вдова Клико. Chanel. Givenchy. Cartier. Hermès (шарфы) и Hermé (шоколад). Ну и что тогда по сравнению с этим сигареты Gauloises или Gitane, мелькающие то там, то тут?

Помашите туристам, проплывающим мимо на лодках, сфотографируйте их. Это сделает их необыкновенно счастливыми, потому что они платят по 20 долларов за напитки в дополнение к стоимости билета, чтобы посмотреть на вас, пока вы и ваш собственный О.С. наслаждаетесь вечером за 10 долларов с неотразимой едой и бутылочкой вина.

Мне бы хотелось сказать, что это была наша с О.С. идея выпить вина на мосту, но в первый раз, когда мы его там пили, вино нам предложила очень милая пара со Среднего Запада, где все делятся всем со всеми. Сначала мы вежливо отказались, а потом подумали: почему бы и нет? Это было так мило с их стороны, и мы решили, что будем делать так же. Так что, если блондинка средних лет и ее муж с южным акцентом предложат вам бокал вина на мосту, просто скажите им в ответ «merci» и поднимите бокал за новых друзей в старом шумном городе, который, как и все, что мы любим, со временем становится еще более очаровательным.

МЭГ УЭЙТ КЛЕЙТОН – автор пяти романов-бестселлеров по версии New York Times и USA Today. Совсем недавно она была удостоена американской награды Langum Prize за бестселлер «The Race for Paris». Среди предыдущих романов Мэг – «The Wednesday Sister», один из 25 лучших романов по версии американского журнала Entertainment Weekly, и роман «The Language of Light», победитель награды Bellwether Prize (теперь PEN/Bellwether). К другим работам Мэг относится более пятидесяти произведений, которые публиковались в Los Angeles Times, New York Times, Washington Post, San Francisco Chronicle, Runner’s World, Literary Review, и на радио.

ПЕРЕДАТЬ ПРИВЕТ

megwaiteclayton.com

Facebook: /NovelistMeg

Instagram: @MegWaiteClayton

Twitter: @MegWClayton

КНИГА О ПАРИЖЕ

«The Race for Paris»

ЛЮБИМАЯ КНИГА О ПАРИЖЕ

Роман «Просто вместе» французской писательницы Анны Гавальда. Причудливый и абсолютно очаровательный взгляд своего для Парижа человека на Париж через жизнь четырех жителей одного дома: молодой непризнанной художницы, работающей уборщицей по ночам, молодого аристократа-неудачника, повара и пожилой старушки.

ЛЮБИМОЕ МЕСТО ПОМИМО ПАРИЖА

Китай в 1984 году, вскоре после того, как он был открыт для американцев. Китай остается самым захватывающим местом, в котором я когда-либо была. Это было похоже на путешествие во времени, в другую культуру, до того, как она стала кипеть туристами и смогом. Американские туристы были настолько редким явлением, что даже в Шанхае школьницы следили за светловолосой мной и моим двухметровым спутником. Двадцать лет спустя я вернулась в совершенно другой Китай.

В ПАРИЖЕ МОЖНО НЕ…

Возможно, это кощунство и я не могу сказать, что делала что-то, о чем жалею, но я против отелей с маленькими и дорогими номерами и ресторанов с дорогими и маленькими порциями в пользу квартир и пикников на берегу Сены.

В ПАРИЖЕ НЕПРЕМЕННО СТОИТ…

В моем эссе я написала совсем о немногом, но вы могли бы потратить целую жизнь в Париже… Попробуйте шоколад – в разных магазинах, чтобы узнать, в каком он лучше всего! Поднимитесь на Эйфелеву башню на закате. Во внутреннем дворике Лувра по ночам зажигается свет, там тихо. Портрет Берты Моризо у Мане в Musée d’Orsa. Сочините что-нибудь в Jardin des Tuileries. Горячий шоколад в Америке – ничто, по сравнению с chocolat chaud в Париже.

Благодарности

Элизабет Виник Рубинштейн, за веру в этот проект и за сеансы терапии, несмотря на целый океан между нами.

Крису Пепе, за твою энергию, энтузиазм и за бесконечную готовность говорить о Париже.

Всей команде Putnam Books, за вашу поддержку и за трудную работу, в особенности Айвану Хельду, Карен Финк, Кэролин Дарр, Анабель Пазаро, Эшли МакКлэй и Эмили Оллис.

Ханне Бланк, Меган Даум и Виктории Закхейм за ваши опыт и мудрость в редактировании, которыми вы со мной поделились с такой радостью.

Каждому соавтору этого сборника, за ваш голос и за предоставленную возможность новыми способами познакомиться с Парижем. Особая благодарность Поле Маклейн, чье эссе стало вдохновением для названия сборника.

Статуе Жоржа Дантона на станции Odéon Métro, за чувство триумфа, которое одолевало меня каждый раз, когда я поднималась по эскалатору.

Крису, за то, что ты был лучшим компаньоном, и за готовность каждый раз спрашивать: «Вы говорите по-английски?»

Парижу, за появление всех этих историй, и вам, за возможность этим историям быть прочитанными.

* * *

Сноски

1

Подойдите, пожалуйста.

2

Неверный шаг.

3

Фланер – фланирование означает прогулку с целью развлечения.

4

«Женщиной не рождаются, ею становятся».

5

Пожалуйста.

Content

Элеонора Браун
Мой собственный Париж

Вступление. Элеонора Браун

Как посмотреть на парижанку тринадцатью разными способами? Дж. Кортни Салливан

1987

1996

2001

2004

2007

2010

2010

2012

2012

2013

2014

2015

Слишком много Парижа. Мишель Гейбл

Париж – твоя любовница. Эллен Сассман

Миф, музей и мужчина. Сьюзан Вриланд

Бесстрашие по-французски. Меган Крейн

Париж, утерянный и обретенный. Пола Маклейн

Мой провал в Париже. Элеонора Браун

Любовь к рутине. Дженнифер Л. Скотт

Расследуя Париж. Кара Блэк

Мои парижские мечты. М. Дж. Роуз

У нас никогда не будет Парижа. Дженнифер Коберн

Читая Париж. Кэти Келли

В поисках тайного прошлого Парижа. Рейчел Хор

Тайные моционы. Джули Поуэлл

Пока мы не встретимся снова. Лорен Уиллиг

Хорошая идея? Териз Энн Фоулер

Париж в одиночку. Мэгги Шипстед

Тридцать четыре факта о Париже, которые вы должны знать. Мэг Уэйт Клейтон

Благодарности

Сноски