Соболева Ульяна

Краденое счастье. Книга 2

Глава 1

— Сеньор Альварес, два проигранных по вашей вине матча — это не пустяки.

— У меня была травма. И я хочу отсудить у этих ублюдков мои миллионы, а также право вернуться в сборную.

— Они вложили свои миллионы в вас и, если я стану защищать ваши права в суде, я должен знать то, чего вы не озвучивали журналистам. Каждый подводный камень, который может всплыть, как кусок дерьма в забитом унитазе. Вы не должны ничего от меня скрывать. Либо ищите себе другого адвоката.

Мануэль Васко самый крутой правозащитник в Мадриде, если не во всей Испании. Хитрый, пронырливый, циничный сукин сын, чьи услуги стоят, как один шикарный пентхауз или Ламборджини. Мрачный тип с очень странной внешностью. С маленькой головой, длинной тонкой шеей и отвисающим, как пустой мешок из кожи, вторым подбородком. Говорят, что Васко когда-то весил под двести кило, и поэтому теперь так выглядит. Проблемы с сердцем не позволяют ему делать много пластических операций. За глаза Васко называли Индюком. Из-за невероятного сходства с этой птицей. Сам Васко считал это сравнение оскорбительным.

Но он и только он мог вытащить Арманда из того болота, в котором тот сейчас оказался, пока неизвестно по чьей вине.

— Что именно вы хотите знать?

— В вашей крови был обнаружен алкоголь. На момент получения травмы вы были в алкогольном опьянении. Понятное дело, что потом заключение экспертизы куда-то пропало, и вы, конечно же, не имеете к этому никакого отношения, но этот факт всплывет на суде. Я хочу знать правду — вы были пьяны, когда вышли на поле?

Альварес отвернулся от адвоката и потер подбородок, пятидневная щетина неприятно колола пальцы, а во рту оставался привкус вчерашнего виски.

— Да. Я выпил. Но не так много, как эти ублюдки написали в заключении.

— Кто-то может подтвердить, что вы были пьяны? Какие-то конфликты, разговоры о запахе и так далее?

— Да, бл*дь, могут. Я повздорил с Хуаном, с этим сучьим потрохом, который возомнил себя звездой, а потом поставил мне подножку на поле!

— Вы подрались?

— Я подбил ему глаз.

— И вас разнимали другие члены команды. Они знали, что вы были пьяны?

— Я не был пьян! Я выпил один единственный бокал виски.

— В семь утра?

— Да хоть в пять утра!

— Вы помните условия вашего контракта?

— Нет. Их помнит тот, кто заключал его вместо меня. Поговорите с Рамиресом.

— Поговорю. Что еще может вас опорочить перед судом? Постыдные связи, увлечения, извращения.

— Нет.

Хмуро ответил Арманд и посмотрел на адвоката, чье лицо напоминало ему акулью морду. А у самого перед глазами очередная девочка в костюме горничной покорно сосет его член, стоя на коленях и сжимая в руках его портмоне.

— Уверены?

Сука пронырливая, все ему надо знать. Вытаскивает, как клещами, и эти твари, которые забыли сколько денег он им принес, решили вдруг от него избавиться. Нашли ему замену. Хуана, Хуанито, мать их. Прикормыша хозяина сборной.

— Вы ходите к проституткам.

Не вопрос, а утверждение.

— Да. А это теперь считается извращением?

— Не считается, но вы женаты и у вас маленький сын. Минус одно очко перед судьей. Вы заведомо в проигрыше. Ваше дело — это утопия, это полнейшее, вонючее дерьмо.

— И?

Альварес посмотрел на адвоката исподлобья. Кажется, он набивает себе цену. Ужасно хотелось послать его на хер. Но сдерживало одно — если Васко откажется его защищать, никто другой не сможет этого сделать вообще.

Детский плач оторвал от мыслей. Арманд старался его игнорировать, но у него не получалось, и он начал нервничать, когда ребенок зашелся криком, Альварес вскочил с кресла и бросился из кабинета вверх по ступеням в игровую.

— Каролина! Ты где? Ты что его не слышишь? Я же предупреждал, что вечером буду занят!

Игровая оказалась закрытой снаружи, и в замочной скважине торчал ключ. Распахнул дверь и увидел малыша совсем одного в темной комнате, он сидел на ковре в окружении игрушек и кричал от страха. Наверное, его заперли, когда еще было светло.

— Твою ж… Каролина! — подхватил ребенка на руки. — Тшшш, тихо, папа пришел.

— Там…там, — малыш заходился от плача, — там…чу…до…ви…ви…ще.

— Где? Нееет, там никого нет. Давай включим свет и посмотрим.

Подошел с мальчиком к стене, щелкнул выключателем.

— Где?

— Там! — ребенок протянул ручку и показал на шкаф.

Альварес распахнул шкаф, подвигал коробки с игрушками.

— Вот, видишь? Никого нет. Где твоя мама?

Пожал плечами и отвел синие глаза в сторону.

— Ушла?

Малыш кивнул.

— Давно?

Он снова кивнул.

Сучка. Сколько раз предупреждал так не поступать, но она постоянно делала назло. Доставала его через сына, давила и манипулировала. Ни одна няня не могла с ней сработаться. Или не нравилась маленькому Матео. В свои три года мальчик практически не разговаривал, отставал в развитии и не шел на контакт ни с кем.

«Он весь в тебя, упрямый, хитрый, невыносимый. Я с ним не справляюсь. Он на все говорит мне «нет». Делает назло. Он меня ненавидит.

— Не истери! Это твой сын! Он маленький и еще не может делать все то, что ты говоришь сейчас.

— Может! Ты просто слишком его любишь! Души в нем не чаешь! Он вообще единственный, кого ты любишь! А он — настоящее исчадие ада. Ни одна няня его не выдерживает! Он орет, закатывает истерики, дерется, не сидит на руках! Он невыносимый!

— Ему нужна мать! Понимаешь? Мать! Не няня. Проводи с ним больше времени, и тогда ребенок станет вести себя намного лучше. Психолог говорила тебе об этом. Ему нужно внимание. Зачем ты его рожала?

— Чтобы…чтобы ты полюбил меня. Чтобы ты… Какая теперь разница зачем. Он есть. А у меня тоже есть своя жизнь, и я не буду сидеть с ним дома целыми днями. Ты не запрешь меня в четырех стенах. Особенно… с ним. Он сведет меня с ума.

— Найди еще одну няню.

— Сам ищи. Может, у тебя лучше получится. Я уже пять агентств сменила. Мне советуют не няню, а хорошего специалиста

— Моему сыну не нужны специалисты. Ему просто нужно твое внимание.

— А я хочу жить. Ищи няню, Арманд. У меня начались съемки».

Дрянь, закрыла ребенка и уехала на свои сраные съемки. Набрал номер жены, но та не отвечала. Набрал еще несколько раз.

— Что? Не справляешься со своим сыночком?

— Ты…ты реально это сделала? Реально заперла малыша одного в комнате и, не сказав ничего мне, уехала?

— А что? Он бы не смог оттуда выйти и что-то натворить. Розетки закрыты, окна тоже. Сидит себе тихонечко…

— Ты…ты отмороженная дура!

Отключил звонок и в ярости сунул сотовый в карман халата. Держа мальчика на руках, вернулся в кабинет.

— Простите. Семейные проблемы.

Сел в кресло, усадил мальчика на колени. Адвокат подмигнул малышу.

— Как тебя зовут?

Малыш смотрел на мужчину исподлобья, как маленький злобный зверек. Он не любит чужих. Относится к ним враждебно.

— Его зовут Матео. Он не разговаривает.

Ребенок тут же потянулся к подставке для ручек и ловко вывернул ее на пол. Альварес поставил подставку на место и усадил мальчика лицом от себя.

— У вас нет няни?

В эту же секунду ребенок столкнул чашку с кофе, и вся жидкость разбрызгалась на пол и заодно на светло-бежевые штаны Васко.

— Нет. Пока нет. Матео трудный ребенок, и найти ему няню не так просто.

Адвокат кивнул и начал собираться.

— Я свяжусь с вами в понедельник. Просмотрю все материалы дела и решу — возьмусь за него или нет.

— Ин-дюк. Ин-дюк. Ин-дюк.

— Что?

Адвокат повернулся к ребенку, и его белое лицо покрылось красными пятнами.

— Это он мне сказал?

— Он не разговаривает. Это просто звуки.

Когда за адвокатом закрылась дверь, Арманд развернул ребенка к себе.

— Ну и что ты наделал? М? Оставил меня без защиты? Ты почему назвал этого…этого индюка индюком?

Малыш улыбнулся и обхватил лицо отца ладошками, и Альварес невольно ему улыбнулся в ответ. Да, Каролина права, любовь к ребенку была абсолютной, невыносимо сильной и неоспоримой. Пожалуй, это единственное, что держало его на плаву. Единственное, из-за чего нужно взять себя за шкирку и заставить подняться на ноги… Он помнил, почему выпил тогда… Очередной отрицательный результат по поиску. Тупик. Казалось, он так близко, казалось, нашел ЕЕ. И дикое разочарование. Как еще одна смерть.

— Пошли, я нагрею тебе кашу. Но завтра мы будем искать няню, и тебе придется с этим смириться.

Сын отрицательно покачал головой.

— Хочешь сидеть с мамой?

Тоже отрицательно качает головкой и обнимает отца за шею.

— Я не могу.

Обнял сильнее и прижался всем тельцем.

— Правда, не могу. Мне надо возвращаться в спорт… иначе ты не сможешь мною гордиться. Никогда.

— Сеньор Альварес, к вам пришли.

— Кто?

Арманд повернулся к дворецкому.

— Женщина, говорит, что она по объявлению… Но насколько мне известно, вы работаете с агентством.

— Пусть подождёт за дверью, я поговорю с ней.

Зазвонил его сотовый, и Арманд потянулся за телефоном. На дисплее российский номер, и он тут же ответил.

— Слушаю.

— Это Митрофанов.

Сердце гулко забилось.

— Новости есть?

Матео начал крутиться на руках, пытаться выхватить сотовый, когда Альварес вырвал мобильный из рук ребенка и отвернулся с телефоном, мальчик заплакал.

— Давайте я его подержу.

При звуке этого голоса, Арманду показалось, что его прошибло холодным потом, и задрожали колени. Он резко обернулся.

Глава 2

Молодая, темноволосая женщина лет двадцати пяти протянула к ребенку руки. Альварес хотел возразить, но в трубке раздался голос частного детектива:

— Есть следы. Мы их нашли. Пока не уверен, что след правильный. Ее узнали многие люди.

Матео выкрутился так, что чуть не упал, и женщина тут же его подхватила. И Арманд передал ей ребенка, продолжая пристально на нее смотреть и ожидая, что вот-вот грянет привычная истерика. Матео не принимал новых людей. Он мог ударить или укусить вновь прибывшую няню или того, кто просто протягивал к нему руки. На этом знакомство обычно заканчивалось. Особо смелые пытались приспособиться, но их хватало не больше, чем на пару недель. Женщина поудобней устроила мальчика на руках, поправила ему кофту.

— Привет. Я Нина.

Как ни странно, она не получила кулаком по голове. Но это могло произойти в любой момент. И Арманд стоял настороже. Как она вообще вошла в здание, и как ей хватило наглости взять на руки чужого ребенка?

— Одну минуту обождите. — сказал в трубку и повернулся к незнакомке.

— Имейте в виду, он может вас покалечить… Нинааа, — ей подходит это имя. Нина по-испански значит — малышка. И эта маленькая, хрупкая. Сама похожа на ребенка.

Арманд отошел к окну, заговорил по-русски.

— Какие следы?

— Ее узнали в одной из деревень под городом. Говорят, она там жила какое-то время.

Обернулся на женщину и сына. Матео внимательно ее рассматривал, а когда замахнулся, она перехватила его ладонь… Арманд задержал дыхание и чуть не взвился от злости, но женщина прижала ладошку Мати к своей щеке. Погладила себя ручкой мальчика. Невысокая, черноволосая, очень скромно одета, во все серое, практически без косметики, волосы заплетены в толстую косу. Пол-лица скрывают очки. Кто их носит в наше время. Все ходят в линзах. Стекла слегка тонированы, но видно, что глаза у нее светлые. Что-то в ее движениях неуловимо завораживает. Словно он ее уже где-то встречал, но в то же время совершенно уверен, что видит впервые. Это лицо ему совершенно незнакомо. Да и ничего интересного в ней на первый взгляд нет. Невзрачная, незаметная. На улице он бы ей вслед не посмотрел. И именно это выглядело странным. Арманд не мог понять почему.

— С кем жила?

— С каким-то дедом. Потом он умер, и все. След обрывается. Но я нашел человека, который видел, как ее затолкали в машину. В районном центре. Я показал фото, и ее узнали. Вознаграждения за информацию творят чудеса.

Женщина что-то говорит Матео, а тот внимательно слушает, потом попытался забрать ее очки, и она не просто отдала, а надела ему на нос. Он засмеялся. Впервые с кем-то чужим.

— Ищите дальше. Пока что это лишь домыслы. Человек не может исчезнуть. Так не бывает.

Отключил сотовый и снова посмотрел на незнакомку и своего сына. Они стояли перед зеркалом, и Матео корчил рожицы все еще в ее очках.

— Каким образом вы узнали, что я ищу няню? Вы не из агентства, а объявлений на улице я не развешивал!

Обернулась и у него на мгновение дух захватило. Ее глаза. Пронзительно синие, глубокие, манящие, так похожие на… Он тряхнул головой, обводя чужое идеальное лицо критическим взглядом. Вблизи она невероятно красивая, как будто вылепленная талантливым скульптором. Ни одного изъяна. Ровный нос, маленький подбородок, четкие скулы, пухлые, нежные губы. У него возникло странное ощущение, что женщина хочет казаться некрасивой. Нарочно одевается незаметно, прячет волосы, не красит и сжимает губы, не носит бижутерию и не пользуется косметикой. И это настораживало. Замухрышек и лохушек видно за версту. Он их нюхом мог учуять.

— Верно. Я не из агентства. Простите, что ворвалась к вам в дом.

Голос. Ее голос звучал так, что ему хотелось заткнуть уши. То ли знакомый, то ли наоборот какой-то нервирующий. Она говорила по-испански с акцентом. И этот акцент придавал голосу глубины.

— У вас работала Агнес, уволилась на прошлой неделе. Она моя подруга. Мне просто очень нужна работа.

— Я не беру людей с улицы. Как и подруг подруг, сестер подруг, бабушек подруг и так далее. Тем более к своему ребенку.

Протянул руки, чтобы забрать Матео, но тот заерзал у незнакомки и уклонился. Это ввело Арманда в ступор. Чертовщина какая-то. Она что ведьма? За секунду зацепила мальчишку. Чем — одному дьяволу известно.

— Медвежонок, иди ко мне. Давай. Иди к папе.

— Нет! — любимое слово Матео. Он отстранился от отца, но тот насильно забрал его. В ответ мальчик начал выкручиваться, хныкать, отпираться, изо всех сил пытаясь вырваться. Уже привычная истерика, которая перейдет в дикие вопли и закончится только через час в лучшем случае.

— У вас есть рекомендации? Опыт работы?

— Нет, нету. Я раньше на такой работе не работала, но я люблю детей и уверена, что справлюсь.

— Не справитесь! Матео — сложный ребенок, и ему требуется особый подход. Мне нужны люди с дипломом и педагогическим образованием, а не…

Осмотрел ее с ног до головы. Придраться особо не к чему. Наверное, так и должны одеваться няни.

— Но вы ищите няню уже больше года, и никто у вас не задерживается. Дайте мне шанс. Я понравилась мальчику. Вы же видите!

Наглая, смотрит прямо в лицо, и ему хочется отвернуться, потому что цвет ее глаз озадачивает. Они слишком синие, слишком. И напоминают ему те, другие. О которых надо бы уже забыть.

— Вам пора. Рамирес проведет вас к двери.

Отвернулся от женщины и пошел в сторону игровой, удерживая сына на руках. Снова зазвонил сотовый. Арманд чертыхнулся и прижал телефон к уху, второй рукой пытаясь удержать извивающегося ребенка.

— Да! — рявкнул в сотовый.

— Это Васко. Я возьмусь за ваше дело. Через час жду вас в своем офисе. Обсудим все детали.

Черт. И где он найдет кого-то, кто побудет с Матео? В эту секунду мальчик таки вырвался и побежал следом за незнакомкой. Догнал ее и схватил за юбку. Женщина обернулась, и он ожидал увидеть привычное раздражение, с которым многие смотрели на тяжелохарактерного Мати, но не она. Эта улыбнулась, присела на корточки и позволила Матео снова снять с себя очки. Порылась в сумочке, достала еще одни и надела на себя. Потом помахала ему рукой и снова пошла к двери. Ребенок бросился за ней, снова хватая за длинную юбку. Твою ж мать! Ладно. Он возьмет ее на один день. Хуже точно не будет, и Рамирес глаз с них не спустит.

— Эй! Вы!

Женщина обернулась, подождала, пока Альварес ее догонит, и подняла к нему лицо с огромными синими глазами. Сильными вспышками он вдруг увидел себя на дороге, льет дождь, и точно так же на него смотрит Таня. Вот так, задрав лицо, с таким же выражением глаз. Именно поэтому она должна уйти. Сейчас же.

— Меня зовут Нина. Если вы забыли.

Нина… Забавно. Уже во второй раз подумалось ему.

— Это не испанское имя?

— Испанское.

— Но ты не испанка.

— Нет, не испанка.

— Откуда ты?

Словно секунда колебаний. И он сам затаился.

— Из Югославии.

Легкое разочарование, он все же думал, что она из России.

— Останься сегодня с Матео. Я заплачу наличными вечером.

— Вы возьмете меня на работу?

— Нет. Только на сегодня. Я не беру людей с улицы, я уже сказал!

Ее глаза вспыхнули, и ему даже показалось, что в них сверкнула ненависть, но тут же погасла.

— Как угодно сеньору. Спасибо и на этом.

Глава 3

Ранее

У него были огромные синие глаза с длинными ресницами, и он тянул ко мне ручки-звездочки и кричал «мама». Я находила его в темной комнате без окон и без дверей в кромешной тьме, хватала на руки, выносила на свет и видела эти глаза. Точно такие же, как и мои. Моя единственная и самая настоящая любовь. Мой сын. Мой сладкий мальчик. Я не могла тебя нафантазировать. Не могла.

Меня убеждали, что малыш родился мертвым. А я сама чуть не умерла от заражения крови. Но это они сами чуть не убили меня, когда внесли инфекцию при родах, которые принимали в подвале, чтоб никто из персонала не знал о них. И когда я не смогла родить сама — усыпили. Чтобы потом, едва отошедшую от наркоза, вышвырнуть на стройке.

Когда я пришла в себя уже в другой больнице, то громко кричала. Просила вернуть мне ребенка. Меня скрутили, укололи успокоительное и привязали к кровати, затыкая рот кляпом. Потом так делали все время. Задурманенная лекарствами, слабая, раздавленная, как жалкое насекомое, я начинала верить, что, может быть, я все придумала, что, может быть, не было никакого ребенка, и на самом деле я лежу в клинике, потому что сумасшедшая. Я смотрела в потолок и беззвучно плакала, кусала свой кляп и немела от боли и тоски. У меня было непроходящее чувство опустошения. Будто я чего-то лишилась, у меня отняли самое дорогое, и теперь я пустая, и мне так плохо от этого, что хочется умереть. Потом и это прошло. Я погрузилась в туман, он был теплым, мягким и укутывал меня словно пуховым платком, как у бабушки в детстве. Там хорошо. Нет боли, нет воспоминаний.

Я успокоилась, если этот коматоз можно назвать спокойствием. Меня начали отвязывать, выпускать погулять, водить в столовую. Социализировать. Собаку я увидела случайно. Подошла к окну и заметила, как она сидит под деревом и смотрит наверх. В голове что-то ярко вспыхнуло и погасло. Как отрывок из фильма. Потом я постоянно подходила к окну и смотрела на нее. На овчарку, сидящую под окнами. Она меня завораживала. Словно в ней было что-то скрыто. Очень важное.

Ее прогоняли, били палками, однажды даже полили ледяной водой и затолкали в машину. Какое-то время она не приходила, а я ждала и выглядывала в окно. И когда увидела, как она бежит по снегу обратно, как прыгает через сугробы, то в голове опять вспыхнула картинка, только теперь отчетливо и очень ясно.

«— Эй! А ну стой!

Я спряталась между стеллажей, отступая к черному ходу. Выскочила на улицу, внимание привлекла машина с открытым багажником и старик, заправляющий «Ниву». Я бросилась туда, запрыгнула в багажник и спряталась за ящиками с рассадой, выглядывая и ища глазами блондина. Он выбежал на улицу с телефоном. Оглядывается по сторонам. Обежал вокруг всю заправку. Потом пошел к машинам, я залегла на дно, и тут старик вернулся, захлопнул дверцу багажника.

Внезапно надо мной раздался странный звук, похожий на чавканье, и я приподняла голову. Глаза с ужасом широко распахнулись. Мое лицо сравнялось с огромной собачьей, овчарочьей мордой. Глаза в глаза. От страха показалось, что я снова хочу в туалет, потому что это чудовище в два счета могло сожрать мою голову, и судя по низкому рокоту, я ему явно не нравлюсь.

— Простите. Вы не видели здесь женщину? Невысокую, в зеленой робе уборщицы. Чаевые ей дать хотел, а она как сквозь землю провалилась.

Вздрогнула от внезапно раздавшегося рядом голоса блондина, не отрывая взгляд от собаки. Сейчас она залает, и меня найдут.

— Нет, молодой человек. Не видел. Да и глаза у меня уже не те, чтоб кого-то рассматривать.

— Женщина, красивая, невысокая, худенькая.

— Я уже давно не смотрю на женщин.

— А в машине у вас что?

— Какая разница? Вы из полиции?

— Ты, дед, не умничай. Покажи, что в багажнике.

— Шел бы ты, сынок, подобру-поздорову.

— Багажник, сказал, покажи! Не то я тебе все твои дряхлые кости пересчитаю!

— Ну как хочешь.

Я, тяжело дыша, смотрела на собаку и тихо прошептала:

— Пожалуйста… хороший песик… молчи.

Прижалась животом к дну, глядя на массивные собачьи лапы.

Багажник едва открыли, и я услышала злобный рык, от которого кровь стынет в жилах. А затем грозный лай. Собака подалась вперед, она рычала и ревела, как самое настоящее чудовище.

— Твою мать, бл*дь! Предупреждать надо!

— Ну… ты хотел посмотреть, вот и посмотрел.

— Убери свою бешеную псину, она сейчас в меня вцепится!

— Не вцепится. Тихо, Гроза, тихо. Он уже уходит. Яйца откусишь ему в другой раз.

— Старый козел.

— Иди-иди, куда шел. И чаевые свои засунь себе в зад. Тише, Грозушка, моя. Тише, девочка. Ну придурок. Сама знаешь, таких сейчас пруд пруди».

— Гроза! — я провела пальцами по стеклу и застыла, чувствуя, как сводит болью голову и сильно ломит в висках. Потом я вспомнила и много других эпизодов из своей жизни… Но еще не знала — воспоминания ли это или мой собственный бред. Мне нужно было убедиться в этом лично. Я перестала принимать лекарства. Не сразу, а постепенно. Словно откуда-то знала, что такие препараты просто так не бросают. И еще мне нужно было прочесть свое дело, а для этого надо попасть в кабинет к главврачу. Есть два способа: один радикальный — это затеять истерику или срыв, и тогда он снова будет проводить свои тесты; и второй — это вести себя хорошо, и тогда в виде поощрения могут пустить убирать его кабинет. Первый — быстрый и неудачный, а второй — медленный и, возможно, несбыточный. Я решила, что торопиться мне некуда. Меня никто и нигде не ждет. Они называли меня Алиса. Никто не знал моего настоящего имени, как и я сама.

И мне предстоял поиск неизвестно чего… А потом мне приснился сон. Самый первый, не бредовый, настоящий сон. Я видела в нем маму, и она называла меня «Таточка моя», гладила по скулам и говорила, что все будет хорошо. Что я сильная и я справлюсь. Она точно знает.

Значит, меня зовут Таня. Или и это тоже бред?

Я нашла документы в кабинете главврача. Не сразу и не в первый день, а через год аккуратных поисков. Через год, в который я притворялась кем-то другим, изображала больную, отзывалась на имя «Алиса» и заставляла всех верить, что я тихо помешанная и совершенно неопасная для общества. А потом читала о себе. Читала жадно, по кусочку, маленькими отрывками, потому что у меня было всего пятнадцать минут на поливку цветов и вытирание пыли.

В документах было написано, что меня нашли на стройке, я страдаю амнезией, маниакальным психозом, галлюцинациями и шизофренией. Недавно перенесла кесарево, у меня анемия. На лице глубокие шрамы от порезов. Потом я их рассматривала, эти шрамы. Мой мозг отказывался вспоминать, как они там появились. Он блокировал эти моменты, и я корчилась от боли, когда пыталась вспомнить. Тогда я была еще не готова.

Единственное, что я помню отчетливо — это роды. Помню этот ужас, эту боль, эти грубые окрики акушерки. Она называла меня «сукой». Не по имени, а просто «сукой».

— Тужься, сука. Работай. Иначе выдавим его из тебя.

— Ногами идет. Кесарить надо.

Потом погружение в сон. Ненадолго. То ли дозу не рассчитали, то ли у меня организм такой. Я пришла в себя посередине операции. Словно в тумане видела склонившихся надо мной мясников в белых халатах.

— Она глаза открыла! На нас смотрит!

— Пусть смотрит! Вытаскивай ребенка!

— Умрет от болевого шока, если полностью очнется!

— Какая разница? Пусть умирает. Тебе ж сказали — только его спасать.

Но боли я не чувствовала. Потом услышала, как сын кричал, когда родился. Громко, переливисто. Так кричал, что я сама заплакала, но сказать ничего не могла.

— Правильно, реви, сука. Степан, вколи ей что-то, чтоб не смотрела на меня. А ты что стала? Уноси пацана. Быстро! Чтоб не орал здесь! А то услышит кто-то!

Когда пришла в сознание и попросила увидеть ребенка, мне сказали, что он умер еще ночью, и чтоб я о нем забыла. Но я не забывала, и мне помогли забыть. Накололи психотропными препаратами и вышвырнули за городом. Подыхать.

— Вывезешь ее отсюда и кинешь где-нибудь. Скажем потом, что удрала из больницы. Подальше от греха.

— Дык помереть может. Зима ведь.

— И это станет самым лучшим для нее концом, как и для нас. Давай меньше разговаривай. Вывози. У меня проверка нагрянет в понедельник, а тут эта со швом своим гнилым. Все. Давай. У нас тут не роддом, ты сам знаешь. Вопросов потом не оберёмся.

Их голоса мне снились по ночам. И лица. Той, что принимала роды, и той, что унесла ребенка. Я их помнила, только не знала имен.

* * *

Я ненавидела утро. Ненавидела эти солнечные лучи, которые отбирали у меня иллюзию счастья. Растворяли голос моего сына и делали его нереальным. Потянулась в кровати. Открыла глаза. В спальне пахнет цветами. Я слышу плескание морских волн за окном, пахнет бризом и кричат чайки.

Потянулась, приподнимаясь в постели, и тут же в ужасе хотела вскочить, но тело слишком болело, ныли мышцы, тянуло нервные окончания. Я приходила в себя медленно, долго. Ощущая удобную кровать, высокий и упругий матрас. В комнате уютно, чисто и очень красиво. На персиковых стенах нарисованы белые цветы, шторы развеваются от теплого ветра.

Я помнила утро, когда меня увезли из клиники. Собаки не было уже больше недели. Ее забрала желтая машина. На живодерню. Отловили и засунули в кузов. Она скулила, пищала, а я понимала, что ничего не могу сделать и ничем не могу ей помочь. Я немощная, жалкая и бесполезная. Во мне нет смысла.

Это был день, когда я решила, что больше так не могу. Что лучше не быть… чем быть вот так. Я молилась тогда Богу и просила у него прощения за свои мысли, просила дать мне хотя бы один знак, чтобы понять, ради чего я живу и нужно ли мне жить. Маленький знак, соломинку, зацепку.

Стояла у окна и смотрела на дерево, где постоянно сидела Гроза, а потом прижалась к нему лицом и широко распахнула глаза. Собака вернулась. Она мчалась со стороны дороги, неслась что есть мочи и как всегда устроилась на своем привычном месте, а за мной пришли санитары.

* * *

Меня привели к главврачу, и он сообщил мне, что я уезжаю. Это был не просто знак, а огромный значище, словно меня схватили цепкие пальцы и удержали на самом краю. Я все еще балансировала там, все еще не приняла никакого решения и не поняла, кто я на самом деле.

Тот человек, мой спаситель, представился мне Владимиром. Сказал, что я нахожусь в его клинике, и он может изменить мою жизнь полностью. У него были светло-серые глаза, приятное лицо, русые волосы и мальчишеская улыбка.

— Кто вы такой, и зачем я здесь?

— Вы здесь, чтобы измениться, если захотите.

— Я не хочу. Я хочу уйти отсюда. Или я в тюрьме?

— Нет, вы не в тюрьме.

С недоверием посмотрела на него. Неужели? Он ведь наверняка знает о моих диагнозах и считает сумасшедшей.

— За вами наблюдал все эти дни психиатр. Он не считает, что вы больны и опасны для общества. Выписал вам легкие лекарства. Вы можете их принимать лишь по желанию.

Словно прочел мои мысли.

— Зачем вам все это. Где я? И кто вы такой?

— Называйте меня Владимир. И я — пластический хирург. Дарю людям новые лица, новую внешность, новую жизнь. Вы видели ваше лицо? Кто с вами это сделал?

— Что сделал?

— Ваши шрамы — это следы от порезов. Кто порезал вам лицо?

— Не знаю.

Я действительно не помнила, как это произошло.

Пальцы сами нащупали шрамы.

— Хотите на себя посмотреть?

— Нет! Я уже видела! Не трогайте меня. Я хочу побыть одна.

Тогда он ушел, и наш разговор ничем не закончился. Каждое утро начиналось одинаково. Мне приносили завтрак, я мылась в ванной, не глядя в зеркало, потом выходила на балкон и смотрела на море. Я могла смотреть на него часами, не шевелясь и не двигаясь.

Все изменилось в одну секунду. Это было такое же абсолютно утро. Такое же, как и всегда, и передо мной стоял ароматный травяной чай, тост с сыром и ветчиной. Подвешенный на стене телевизор тихо работал. Его включала медсестра. Я на него никогда не смотрела, а тут подняла взгляд, и уже через секунду чай полетел на пол, я вскочила с кровати и подлетела к телевизору, жадно всматриваясь в экран, пожирая его глазами.

Там показывали темноволосого красивого мужчину с женщиной блондинкой. Мужчина держал на руках маленького ребенка с огромными синими глазами. Я смотрела то на мужчину, то на ребенка, то на женщину. Смотрела так, будто у меня остекленели глаза. И голос диктора за кадром.

— После скандала с допингом Альварес вместе с женой и сыном удалились в загородный дом. Жена всячески поддерживает Арманда, как и его многочисленные фанаты. Говорят, что с рождением сына супруги помирились, и больше нет разговоров о разводе. Они выглядят счастливыми, влюбленными, и их малыш просто прекрасен. Неизвестно только, в кого у него такие синие глаза. Альварес уверен, что ребенок похож на его мать, у которой русские корни. Еще неизвестно, чем закончится скандал с допингом в крови футболиста, но все говорят о том, что, скорее всего, он будет замят, и Альварес возвращается в сборную.

Я прижала ладонь к плазменному экрану, туда, где было лицо малыша, и беззвучно заорала. Потом стянула телевизор и раздавила его ногами. Чуть пошатываясь, вошла в ванную и стала перед зеркалом, глядя на свое исполосованное, страшное лицо, на котором видны только глаза. Такие же синие, как и у сына Альвареса. У МОЕГО СЫНА, КОТОРОГО ОН У МЕНЯ ЗАБРАЛ! ОНИ ЗАБРАЛИ! Он и его дрянь жена! Это она изуродовала мое лицо!

Я смотрела на свое отражение, на тонкий шрам от ошейника на шее, на глубокие рубцы на лице, на шрам от кесарева на животе. На свой убогий вид, на выпирающие кости и ключицы, трогала выдранные клоками волосы. Они уже отрасли, но одни были намного короче других.

— За что? Будьте вы оба прокляты! За что вы со мной так? За чтооооооо?! Ненавижу, твари! Я вас ненавижууу!

Била по зеркалу и кричала своему отражению.

Колени подогнулись, и я упала на пол, глядя перед собой, как все расплывается из-за слез. Я рыдала. Стояла на четвереньках и рыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Моя боль выплескивалась слезами и стонами, криками и разрушительной яростью. Которая поднималась внутри.

— Я отомщу им…всем. Всем до одного. Отомщу и верну своего сына. Надо будет, я его украду, но мой мальчик вернется ко мне.

Уже вечером я сидела напротив Владимира, сложив руки на коленях.

— Измените меня. Я хочу начать новую жизнь. И…где моя собака?

Глава 4

Видеть свое лицо и в то же время не свое, касаться его руками, проводить по щекам кончиками пальцев и понимать, что там я… но этот человек мне незнаком. Красивая, недосягаемая, журнально-киношная. Я такой быть не могу. Такими только где-то в Голливуде бывают.

Обернулась на врача — Владимир стоит сзади и улыбается уголком рта.

— Нравится?

— Не знаю.

— Ничего. Надо привыкнуть. Но если измерять ваши черты линейкой, то у вас будет идеальное соотношение всех параметров. Вы — совершеннейшее произведение искусства. Лучшее из всех, что у меня когда-либо получались.

Мои волосы струятся по плечам. Длинные, шелковистые, темно-каштановые, почти черные. Трогаю их рукой, там, где были вырваны клочья, ощущаются мелкие капсулки. Нарастили… Красиво. Тряхнула головой, и пышная шевелюра упала мне на глаза. Пахнут шампунем, рассыпаются по пальцам.

— С телом тоже работали. Немного, но все же. Увеличили грудь, подправили ягодицы и бедра.

Я не хотела смотреть, пока все не будет готово и не заживет. Боялась испугаться, боялась отказаться и не решиться меняться дальше. Как будто я убивала Таню, закапывала ее по кускам в могилу. Туда, куда ее отправили Альварес с женой. Это они ее растерзали.

— Я просила убрать родинки и родимые пятна. Вы убрали?

— Конечно. Хотя не знаю, зачем вам их надо было убирать. Все они эстетически красивы и совершенно не портили вашу внешность.

— Они мне не нравились.

Я развязала тесемки халата и позволила ему упасть к моим ногам, рассматривая свое обнаженное тело. Сравнивая с тем, которое помнила. Да, это совершенное, как с обложек журнала. Не придерешься ни к чему. Каждый изгиб идеален. Провела руками по груди, по плоскому животу, по тоненькому шраму после кесарева, который тоже подшлифовали. Предлагали убрать совсем, но я отказалась. Я хотела на себе этот след. След рождения моего сына. Напоминание о том, что он у меня есть. Владимир отвел взгляд. Отвернулся. Я не воспринимала его, как мужчину. Разве не он это тело ваял и лепил? Он видел каждый его изгиб во всех ракурсах. Меня больше волновало — понравится ли это тело Альваресу? Как он будет на него смотреть? Не узнает ли меня? Отличаюсь ли я от себя прежней? Не осталось ли каких-то следов, шрамов?

— У вас сохранились фото меня прежней?

— Конечно. Во всех ракурсах.

— Уничтожьте.

Улыбнулась, пытаясь смягчить свою резкость, чтоб голос звучал мягче.

— Пожалуйста, уничтожьте. Не хочу, чтобы та… я оставалась где-то.

— Хорошо.

Проклятому испанцу должно понравиться. Иначе зачем все это? Зачем столько операций, столько боли, столько сил и времени.

— Хотите прогуляться?

Так и не поворачиваясь ко мне, как будто смущен, а я продолжаю себя рассматривать. Потом подняла халат, набросила на плечи.

— Вы привезли мою собаку?

— Да… она здесь, но в здание больницы я ее впустить не могу. Она живет возле сторожки. Ее хорошо кормят.

— Тогда идемте погуляем.

— Вы так и не сказали, понравилось ли вам ваше новое лицо и… ваше тело?

Усмехнулась уголком рта. Чужого рта. Пухлого, очень сочного, большого. Очень странно, что я говорю, а он двигается.

— Пока не знаю, нравится ли оно мне, но женщина в зеркале очень красивая. Пока что я не считаю ее собой. — потом повернулась к нему и тихо добавила. — Спасибо. Вы великий человек и художник.

Я и понятия тогда не имела, что хозяин клиники никогда не проводил столько времени со своими пациентами. Их у него были сотни… и я всего лишь одна из них. А на моем месте мечтали оказаться многие.

Вышла на улицу, вдохнула воздух всей грудью. Немного страшно — узнает ли меня с таким лицом Гроза? Не покажусь ли я ей страшной и чужой?

Приближалась к сторожке, всматриваясь в лежащую там исхудавшую собаку. Она приподняла морду, пошевелила ушами, а я остановилась. Потом не выдержала и громко крикнула:

— Гроза!

Она вскинулась, взвизгнула и ко мне сломя голову, так, что уши ветром назад уносит, язык на бок, и бежит. Моя девочка. Моя преданная малышка. Сколько ждала меня.

— Грозушка моя хорошая, моя девочка. Узнала.

Лицо облизывает, руки целует, скулит, прыгает. И я сама плачу, обнимаю ее, целую в нос.

— Еще немного, и я выйду отсюда. Выйду и заберу тебя с собой. Ты больше не будешь жить на улице.

Говорят, люди создают себя сами. Они — то, чем хотят и могут быть. Я еще никогда не была настолько согласна с этим, как сейчас. Но у меня нет средств, чтобы себя создавать. Я осталась ни с чем, и как только выйду из клиники, мы вместе с Грозой окажемся на улице.

К выписке я не готовилась. Я просто думала, что делать дальше. Куда идти. Ни документов… ничего абсолютно. Чистый лист.

— Куда поедете? — вкрадчиво спросил Владимир, записывая что-то в моей карте. Его аккуратные, длинные, холеные пальцы сжимали шариковую ручку очень изящно. Настоящие руки хирурга. Стерильно чистые с аккуратно постриженными ногтями. Я помнила руки Альвареса со сбитыми костяшками, со вздутыми венами. Сильные, мощные, подвижные. Я так отчетливо представила их себе, что невольно вздрогнула и тряхнула головой.

— Не знаю. Пойду устраиваться на работу.

— Куда? — поднял на меня взгляд, и я ощутила то, что обычно ощущают женщины, когда точно знают, что нравятся мужчинам. Мне это не доставило ни удовольствия, ни отвращения. Полное ничто. Отсутствие любых мыслей. Как будто внутри меня умерла женщина. Атрофировалась. Ее выжгли вместе с моим лицом.

— Горничной, — я усмехнулась и села напротив него на стул, — я не так много умею.

— Горничной? С такой внешностью? Вы можете блистать на подиумах и украшать обложки журналов.

— Ну да. Меня там ждут с распростертыми объятиями.

— А если бы вас там ждали? Вы бы пошли?

Внимательно на меня смотрит, а я на него, пока не понимая, что это все означает.

— Я работаю с крупными модельными агентствами, как в столице, так и за рубежом. Ко мне обращаются известные личности. Ваше лицо идеально, ваши волосы, тело, кожа — вы само совершенство. В вас нет изъяна, недостатка. Каждый фотограф может вылепить любой образ… Я вложил в вас все свое вдохновение, весь нажитый мною опыт. Вылепил вас по эскизам. Просчитал каждую черточку. Вы даже не представляете, насколько идеальны и прекрасны…

Наверное, другая на моем месте испытала бы волну дикого восторга, но не я. У меня отобрали меня. Это не я идеальна и совершенна. Это кто-то другой, сшитый из кусков, отполированный, ненастоящий. Кукла. Изготовленная по супер молду. Точно не я. Но… разве для моей цели мне не нужны деньги? Много денег. Связи, возможности. И, пожалуй, это единственный шанс, заработать эти деньги. Но… Ведь во всем есть пресловутое «но».

— Владимир… я вам безмерно благодарна за все, что вы для меня делаете. Очень благодарна. Но я знаю, что за все в этой жизни нужно платить. Ничего не бывает просто так. А я не готова платить… понимаете? Я не хочу никому и ни за что быть обязанной. Лучше горничной. В две смены. Зато честно и своими силами.

Положил ручку, снял очки и посмотрел мне в лицо, в глаза. Загадочный человек. Я его совершенно не понимала. Но в его взгляде был азарт, интерес, любопытство.

— Понимаю. Никто не попросит у вас плату.

— Иногда так говорят…

— Я никогда ничего не говорю просто так. Мне не нужна оплата. Деньги у меня есть, слава есть… есть все, что можно пожелать.

— Тогда зачем вам это все?

— Мне так хочется. Очень хочется вам помочь.

— Всего лишь?

— Нет… не всего лишь. Зачем притворяться. Не люблю ложь. Вы мне нравитесь. Нравится то, что я создал. Как садовник, который выращивал диковинные, необычайные цветы и вдруг узнал, что кто-то может их истоптать, или они завянут. Ведь диковинным цветам нужен особый уход и условия.

— И вы хотите предоставить свою оранжерею… — усмехнулась своими-чужим губами. Поправляя волну волос. Мягкие, шелковистые. Пахнут дорогим шампунем.

— Именно. Я хочу дать достойную огранку своей самой уникальной работе. Я не женат. У меня нет детей. Нет родственников. Я живу один в огромном доме. Приглашаю вас пожить у меня… Разумеется с вашей собакой, и я позабочусь о том, чтобы эту красоту увидели другие.

— Оценили вашу работу?

— Именно так. Оценили мою работу. Скажем так — я хочу потешить себя. Тщеславие, знаете ли.

Его предложение было заманчивым, оно решало все мои проблемы одним махом. Но соглашаться было страшно. Я уже согласилась на несколько сделок в своей жизни… и это были самые страшные, самые жуткие сделки, которые стоили мне всего… которые стоили мне моей жизни, ребенка, счастья.

— Владимир, — я подалась вперед, — я не восторженная девочка, которая мечтает о съемках, я не ищу папика для содержания, понимаете? Я ничего не дам вам взамен. Я не стану с вами спать, ублажать вас и расплачиваться за вашу щедрость тем или иным способом. Это неверные ставки и ожидания.

Он тоже подался вперед.

— Если я захочу женщину, у меня будет любая, на любой вкус. А я разве просил вас об этом? Ставил условия? Давайте будем считать это спортивным интересом. Мне от вас ничего не нужно. Уйдете, когда захотите. Скажем так — вы разрекламируете новый уровень моего мастерства.

На улице залаяла Гроза. Я так отчетливо различала ее лай, даже когда сторожевые псы вторили ей.

— Хорошо. У меня нет вариантов… мне некуда идти, и какое бы жилье я сейчас не нашла, вряд ли кто-то возьмет мою собаку. Я согласна.

— Из-за какой-то собаки? — он засмеялся. — Вы соглашаетесь на мое предложение ради… вашей собаки?

— Да… это не какая-то собака. Это мой друг. Единственный. Преданный и самый любимый.

* * *

Я переехала в дом Владимира. И он сдержал свое слово. Ни разу ничем, ни единым намеком он не потребовал какой-либо платы за то, что я жила в его доме, за то, что сделал из меня звезду. Не побоюсь этого слова. Всего лишь год, и мое лицо украшало журналы, мелькало в рекламе, светилось на баннерах известных косметических фирм.

«Идеальная красота, невероятные черты, как будто нарисованные. Говорят, здесь потрудилась рука самого Артемова».

Съемки приносили мне необыкновенный доход. Я никогда в жизни не зарабатывала такие деньги, и когда видела свой гонорар, у меня сыпались искры из глаз. Дорогие вещи, косметика, духи. Спа-салоны, визажисты, массажисты. Маленькая, изуродованная Танечка внутри меня забилась в угол и тревожно наблюдала за всей этой роскошью. И ни одна покупка не доставляла ей удовольствия. Она боялась, что деньги закончатся.

Но это было лишь начало. Все свое свободное время я посвятила саморазвитию. Я ходила на хореографию, я занималась борьбой, аэробикой, шейпингом, гимнастикой и йогой. Я учила сразу два языка. Я занималась музыкой и изучала детскую психологию. По вечерам и по утрам я бегала вместе с Грозой по парку и думала о том, насколько мое тело станет еще более совершенным. Это оружие, которым я собираюсь воспользоваться.

Я не слушала музыку. Нет. Она была мне не нужна. Я слушала голос Альвареса. Слушала, как он говорит:

«Для меня карьера футболиста — самое главное в моей жизни. Это спорт, которым я дышу, живу, и это единственное, что я по-настоящему умею делать. Отберите у меня спорт, и вы лишите меня жизни, отберите у меня возможность тренироваться, и я перестану быть человеком. Я хочу быть примером для подражания для своего сына. Я хочу, чтоб он вырос и заменил меня на футбольном поле. Игра и мой сын — это единственное, ради чего я живу».

Ничего… я отниму у тебя все… отниму постепенно, по кусочку, по молекуле, но каждая твоя потеря будет больше и страшнее предыдущей. Отниму у тебя и у той бесчувственной суки, с которой вы меня убивали. Это не твой сын — это мой сын. Мой мальчик, которого ты у меня отнял. И я верну его себе любой ценой.

Глава 5

Говорят, люди возвращаются туда, где им было хорошо, или туда, где их любили. Возвращаются через годы, через время, через боль и слезы. Но мне домой не хотелось. У меня даже не было ощущения, что где-то есть мой дом.

И не осталось больше иллюзий, я прозрела настолько, что теперь не понимала, почему так долго смотрела на свою жизнь сквозь какие-то радужные очки. На Диму, на семейное счастье… на эфемерных, обещанных от него детей. Я, как тот граф Монте-Кристо, который вдруг понял, что предателями были самые близкие ему люди. У меня было предостаточно времени думать и анализировать, осознавая, какой идиоткой я была и как меня использовали. А когда меня не стало… никто особо не заметил.

Васильева Татьяна считалась пропавшей без вести. Ее искали больше года, но так и не нашли.

Мне было интересно, я, как тот маньяк, нагло заходила в отделение полиции и, представившись старинной подругой Татьяны, узнавала о том, как продвигаются поиски. Немолодой следователь, замороченный, вечно отвечающий на звонки, дерганый, похожий на сумасшедшую марионетку. На мои вопросы отвечал не просто неохотно, а «на отвали».

— Васильева? Нет. Не нашли. Да и что ее искать, она ж с любовником укатила. Так ее муж говорит. Год, считай, искали… свояченица никак успокоиться не хотела. Все писала заявления о пропаже, на уши всех ставила. А муж сразу сказал — бросила, загуляла. И раньше ему изменяла. Живет себе, наверное, припеваючи с каким-то хахалем, а нам время теряй на поиски. У нас знаете сколько детей по статистике в месяц пропадает?

— Я понимаю… То есть вы и мысли не допускали, что женщину могли похитить, причинить вред?

— Какую? Васильеву эту? Скажете тоже.

Следователь пожал плечами.

— Что-то еще? У меня дел полно.

— Да, нет. Спасибо. Занимайтесь вашими делами.

Ничего… мой список пополнится на одно имя. Он безразмерный. Места всем хватит.

* * *

Когда подъехала на машине к своему дому, долго сидела внизу, грела руки, слушала музыку. Подняться наверх означало встретиться с самой собой, со своим прошлым, слабостями и страхами. Но я это сделала. Васильеву надо похоронить, этой бесхребетной идиотки больше не существует. Но вначале надо ее больно, наживую расчленить. Да так, чтоб не просто очков розовых не осталось, а чтоб от разбитых стекол глаза кровили.

Я поднялась по лестнице и нажала кнопку звонка. Раздалась мерзкая соловьиная трель. Я всегда ее терпеть не могла, и Дима поставил в свое время другой звук… А сейчас вернул свою любимую трель…

Дверь открыли не сразу. Я ожидала, что это будет мой муж, внутренне подобралась, приготовилась изменить голос, приготовилась, что меня могут узнать, но мне открыла Лена. Сонная, в халатике, с распущенными светлыми волосами. Посмотрела на меня, потом обернулась куда-то в сторону комнаты.

— Димаааа, тут, наверное, к тебе насчет квартиры пришли.

— Кто?

— Какая-то девушка. — повернулась ко мне. — Вы ж насчет квартиры?

Лена…. Это было неожиданно. Даже больно. Как будто мне вдруг двинули изо всех сил в солнечное сплетение. Моя подруга. Не то что бы лучшая, но мы дружили и какое-то время вместе жили и работали. Наши отцы дружили. И отец Лены был начальником моего папы. Лена приходила к нам на дни рождения, мило и скромно улыбалась, и всегда искренне восхищалась нашей с Димой парой.

— Пусть на кухню идет. Я сейчас выйду.

В квартире сделали ремонт, многое переставили в разные места. Как будто пытались вычленить любое напоминание обо мне. Я села на стул и помешивала маленькой ложкой сахар в чае. Таня пила чай без сахара…

Лена суетилась, предлагала печенье, вела себя по-хозяйски. У меня возникло едкое желание схватить ее за волосы и вытолкать к чертовой матери из своей квартиры.

— Да, мы с Димочкой продаем квартиру и переезжаем в столицу. Мой папа подарил нам дом. А это… он покупал своей бывшей жене. Она его бросила и удрала с любовником. Твари всякие на свете бывают… Димочка сейчас изо всех сил пытается получить развод без ее явки в суд.

Вылить ей в лицо кипяток оказалось настолько непреодолимым желанием, что я стиснула чашку изо всех сил.

— Бросила? Какой ужас.

— Да, бросила Димочку. Он ее так любил… Дрянь. И квартиру заложила в банке. Долгов оставила. Мой папа помог нам выбраться из долговой ямы и хочет, чтоб мы переехали в столицу.

Лена говорила обо мне, как о чужом человеке, даже больше, как о последней дряни и стерве. Неожиданно… А когда-то так мило улыбалась. Сука. Если б не понимала, что Дима ее окрутил и пользуется ею, как в свое время попользовался мной, я бы добавила ее в свой список наравне с ним.

Дима за это время располнел еще больше, отпустил хвостик и легкую светлую небритость. Выглядел при этом как Пресняков младший не в самые лучшие свои времена. На меня посмотрел откровенным взглядом, даже похотливым.

— Да, моя сука бывшая свалила. То ли с хахалем, то ли так… Все деньги прихватила и тю-тю. В одних трусах меня оставила.

— Да, обокрала моего лучика. Ну он сильно не переживал, у него уже я была почти полгода, да мой пупсик?

— Даааа, моя маленькая. В квартире сделан капитальный ремонт. Отдаем за бесценок.

Они сюсюкались, а меня тошнило. Еще несколько минут в одном помещении, и я превращусь в неадекватного психа-маньяка.

Я оставила им несуществующий номер телефона и выскочила на улицу. Долго не могла надышаться свежим воздухом. Меня тошнило и скручивало пополам от всего, что обо мне говорил мой муж, и от понимания, что Леночка с ним уже давно.

Потом я поехала к Ане. Долго смотрела со стороны на детской площадке, как она играет с Гошей, как весело смеется, обнимает малыша. А ведь все счастливы… жизнь продолжается. Ничто не стоит на месте. Это так странно — смотреть как бы с обочины и понимать, что туда обратно уже никогда не попасть. Да там и не ждут. И сейчас это, как возможность вернуться с того света и подглядывать. Внутри так тоскливо, ведь на самом деле о тебе уже давно забыли. Забыли даже те, кто поначалу горевали.

Анечка, милая Анечка, только ты меня и искала. Молодая женщина поправила капюшон старой куртки и вытерла платком лицо малышу.

Потом ей кто-то позвонил, и она отошла к горке. Мне был хорошо слышен ее голос.

— Да, Саш… но ты же обещал! Гоша и так переживает тяжело наш разрыв. Нет, я не понимаю! Не понимаю, когда отец берет свою новую семью, приемных детей и валит в Египет, а у родного сына зимней куртки нет! Он мерзнет, Саш! А я в декрете! Ты три месяца не давал на него денег, мне в понедельник за квартиру платить! Саша! Саш! Алло! Сволочь!

Ко мне подкатился мяч Гоши, и я отдала его мальчику. Он бросил мне его снова, и я снова вернула, на третий раз мяч ударил мою сумку, и она свалилась со скамейки. Подбежала Аня.

— Простите, он нечаянно в вашу сумочку попал.

— Ничего страшного. Какой сладкий карапуз. Сколько ему? Годика два, да?

— Да, два с половиной. Он обычно с незнакомыми людьми не играет. Простите еще раз. Гоша, я сколько раз говорила, мяч в сторону людей не бросать!

— Не ругай…те его. Он же маленький. Просто игрался.

Она какое-то время пристально на меня смотрела, потом тряхнула головой и взяла Гошу за ручку. Несколько раз обернулась. Узнала? Вряд ли. Я бы сама себя никогда не узнала. Но может быть, это реакция на голос или… интуиция. Я незаметно положила на скамейку кошелек и отошла подальше. Видела, как Аня мечется по детской площадке, ищет меня глазами, бегает с кошельком. Только бы не решила в участок отнести. Она может. Давай, Аня. Хотя бы раз поступи правильно… так, как надо. Без сопливой честности, какая была у нас обеих.

Молодая женщина открыла кошелек, снова закрыла. Осмотрелась по сторонам. Вытащила деньги, а пустой кошелек выбросила. Умница. Правильно. Иди плати за квартиру и купи что-то Гоше.

Вот теперь можно уезжать. Я готова. Возврата в прошлое быть уже не может. Да и нет этого прошлого. Умерла Таня.

Зазвонил мой сотовый.

— Здравствуйте, я из агентства. Вы оставляли у нас на сайте свое резюме. Насчет няни.

Я остановилась и замерла.

— Да, оставляла.

Наша первая встреча с Альваресом состоялась не у него дома. А задолго до этого. За целый год. Но он, конечно, не запомнил. Куда ему. С таким количеством женщин в его жизни. Мы все на одно лицо. Ничего… я ему напомню о себе. Ведь я прекрасно запомнила, что они оба мне сделали. И он, и его жена. Нет, я не списывала ему со счетов, что он не знал о нашей сделке. Это не имело никакого значения. Этот человек хотел меня изнасиловать, а потом использовал меня снова и снова, как туалетную бумагу. Мерзко, унизительно. Использовал так, что я после него не подпускала к себе мужчин… а когда подпустила, слово оргазм показалось мне кем-то придуманным чудом.

Это был адский соблазн, невероятный по своей силе. Соблазн, который потом мог стоить мне всех моих планов и замыслов, но я не могла устоять. Мне хотелось его увидеть. До дрожи, до трясучки, до какого-то невероятного ошизения. Именно так собираются на свидание к дьяволу, когда точно знают, что оно может стать последним. Я долго накладывала макияж, он был мне нужен для того, чтобы потом без него Арманд меня не узнал. Искусству перевоплощения я училась у профессионального гримера. Часами меняла образ, стиль, манеру разговаривать и даже интонации голоса.

Сейчас я была в образе яркой и ядовитой женщины. На встречу шла не одна. Вова сопровождал меня. Точнее, это его пригласили… а меня уже в качестве девушки великого и талантливого пластического хирурга. Я не рассказывала ему о своих целях, о том, кто я.

На данном этапе я его использовала. А он позволял мне это делать. Наши отношения походили на дружбу по договоренности. И я не совсем понимала цели этой дружбы, не понимала, зачем все это нужно такому человеку, как он. С такими возможностями, деньгами, перспективами. Я была настолько поглощена своей местью, своим горем и маниакальным желанием вернуть своего сына, что не видела ничего и никого вокруг. Я перла, как танк, к цели. Готовая на все, лишь бы забрать моего мальчика. Даже на убийство. Я ни разу не держала его на руках… но любила его так, как никого и никогда в своей жизни.

И стоя перед зеркалом, глядя на сногсшибательную пепельную блондинку с томным взглядом, алыми губами, в невероятно сексуальном черном платье, я понимала, что у маленькой, скромной Танечки никогда бы не получилось достичь того, что достигла Виолетта Лебединская. Самая востребованная модель своего времени. С выдуманной автобиографией, купленными документами и новой жизнью. И эта женщина шла с гордо поднятой головой, поддерживая под локоть одного из самых успешных и богатых людей. От нее пахло дорогими духами, на ней эксклюзивные вещи и драгоценности, и ее лицо украшает плакаты, обложки журналов и рекламные ролики.

Я всегда видела себя со стороны. Будто Танечка смотрит фильм со мной новой в главной роли. Одинокая, поникшая, с заплаканным лицом она повторяет мне, зачем я стала такой, и чтобы никогда больше не напоминала эту самую Танечку.

Я ужасно нервничала. Впервые мне было страшно выйти в свет. Я боялась Альвареса. Боялась его карих глаз, боялась, что он меня узнает, боялась, что рядом с ним я снова стану маленькой и жалкой. Чтобы не вытащил наружу мои слабости и страхи… а самое главное — не заставил снова желать его вопреки всякому здравому смыслу. Я боялась его взгляда, которым он мог уничтожить, поставить на колени, заставить трястись от вожделения и предвкушения вместе с ненавистью к себе самой.

Он был не один… С Каролиной, при виде которой к моему горлу подступила тошнота, и я впилась в руку Владимира изо всех сил.

— Что такое?

— Ничего. Здесь много людей. Я не ожидала, что будет так душно.

— Не больше, чем обычно, моя королева.

«Моя королева». Так он называл меня после того, как я снялась в рекламе золотых украшений «Королева Виктория».

— Они меня нервируют.

— Кто? Футболисты?

— Все.

— Или кто-то один? — пытливо посмотрел на меня и тут же усмехнулся, — я не стану настаивать на правдивых ответах. Мне все равно. Просто не хочу, чтоб ты нервничала, морщила свой идеальный лоб, над которым я так долго работал.

— Ты ужасно корыстный человек, Вова.

— Ты права. Я ужасный человек.

Мы направлялись прямо к ним, так как организатором вечеринки был сам Альварес. Он спонсировал клинику, в которую приехал на консилиум Владимир. Это было открытие нового филиала, где мой благодетель должен был обучать врачей своему мастерству.

Каролина, едва увидела Владимира, тут же бросилась к нему навстречу, расплываясь в улыбке. Сука. Меня всю пронизало током, когда она начала приближаться, прошибло потом, и задрожали от напряжения руки. Перед глазами замелькали картины, где она замахивается и бьет меня по лицу. ЕЕ голос верезжит у меня в голове «вырежьте из нее ребенка, а она пусть сдохнет…сдохнет…сдохнет».

И эта тварь сейчас каждый день проводит с моим сыном. С моим мальчиком, которого у меня отобрала.

Я никогда раньше не видела их вместе… только тот единственный раз, когда они ссорились. Тот раз, о котором все благополучно забыли, и сейчас Альварес придерживал свою жену за талию и даже что-то шептал ей на ухо. От чего ее фарфоровые щеки покрывались румянцем. Нежная кукла-убийца, порезавшая мне лицо с хладнокровием мясника.

— Вова, можно я так буду вас называть?

— Конечно.

— Представьте нам вашу девушку? Кто это?

— Моя королева, — и усмехнулся.

— Ладно, — смерила меня завистливым взглядом, совсем не так, как Танечку в свое время, — расскажите о новых способах пластики груди.

А я бросаю взгляд на Альвареса, и сердце обрывается от глухих и быстрых ударов. Я же забыла его, я же больше ничего не чувствую. Мое тело и душа умерли. Они были вырезаны из меня вместе с моим малышом. Я переоценила свои возможности. Мне стало душно, у меня все заплясало перед глазами, и от боли свело даже кости. Извинилась, пошла на балкон. Осенняя прохлада оросила лицо каплями мелкого дождя, и дышать стало легче.

Зачем он стал еще красивее, чем был? Почему за это время не изменился? Какого черта у него все так же дьявольски блестят глаза, так же лоснятся иссиня-черные волосы, и смуглая кожа сводит с ума этим южным горячим оттенком. И эта белоснежная улыбка. Самоуверенная, наглая. Улыбка, от которой сводит низ живота.

И мне кажется, что он сейчас хрипло скомандует «на колени», и я, как натасканная собачонка, покорно исполню любой приказ… и самое мерзкое — скулы свело от желания исполнить. Вот за что я его ненавидела. За то, что сделал из меня тряпку, стер, как личность. Он и его жена превратили меня в бесхребетное, продажное существо.

Я подождала, пока Владимир окончит с ними говорить, и только тогда подошла к нему и позволила отвести себя за столик.

— И что было от тебя нужно мисс Вселенной?

— Подтянуть тут, подтянуть там. Ее мужу не нравятся ее соски и ее нижние губы, она хотела бы заузить вход во влагалище.

— Вова!

— Что? Это естественные желания моих пациенток. Я ведь занимаюсь пластикой всех женских частей тела. Сказала, что хочет стать маленькой везде для своего мужа.

Я выронила вилку и судорожно глотнула воздух. Не хочу думать о том, что Он с ней спит, о том, что трахает ее… трахает тварь, которая меня изуродовала. Или они задумали это вместе?

Ни ревность, ни остатки страсти к испанцу мне не понравились. Я разнервничалась. И это означало, что я еще не готова встретиться с ним. Не готова хладнокровно прийти на работу и выдержать их присутствие.

— Моя жена изъявила желание пересесть к вам.

Проклятый, ненавистный голос, от которого все тело покрылось мурашками.

— Вы не против?

И посмотрел на меня, прямо мне в глаза, немного нахмурив резко очерченные черные брови.

— У вас…необыкновенные глаза. Это линзы?

Глава 6

— А что не так с моими глазами?

— Они слишком синие.

И не могу удержаться, чтобы не рассматривать его. Не могу контролировать сильное биение сердца и кровь, несущуюся по венам. Как плохо я себя знаю. Оказывается, стоило его увидеть так близко, стоило подойти вплотную, и меня начало выворачивать, выкручивать, трясти от его близости. Красивый. Подлый мерзавец стал еще красивее за это время. Возмужал, заматерел, повзрослел. И эта распахнутая на груди рубашка с витиеватой цепочкой, отливающей бликами на смуглой коже, гладко выбритые скулы, запах дорогого парфюма. Взгляд упал на его губы, и у меня пересохло в горле. К черту ублюдка. Он со всеми так. На всех так действует.

— С такими родилась.

— Я только один раз такие видел.

— Поздравляю — это ваш второй.

Ему явно не понравился мой тон, и наглый блеск в глазах сменился злостью. Как бы ему сейчас хотелось вытащить меня в коридор или в туалет и трахнуть, как он привык это делать с другими женщинами. Беспардонно вставлять в них свой член и самоуверенно наслаждаться своим триумфом. Проклятый кобель за эти годы перетрахал каждую юбку, которая к нему приближалась, невзирая на возраст. У него даже был роман с шестидесятилетней владелицей картинных галерей во Франции. Прикупил себе там несколько картин, украшал свой дом, свое гнездо дьявола с ворованным счастьем, которое украл у меня.

— Не помешаю? — Владимир вернулся с бокалом белого вина для меня и галантно мне его подал. Как вовремя. Как же вовремя. Мне была нужна эта передышка.

— Спасибо, любимый, — ласково улыбнулась, встретила взгляд Владимира, полный недоумения.

— Пожалуйста, моя королева.

Подыграл мне и выразительно улыбнулся. Я расслабилась. Рядом с этим человеком я чувствовала себя уверенно, знала, что он сможет меня защитить от этого подонка. Альварес потянул носом с каким-то злым презрением. Ему явно не нравился Володя, а вот я нравилась. Это было видно. За эти годы я научилась распознавать похоть в мужских глазах, вожделение, голод. Меня учили их вызывать, учили смотреть в камеру, принимать различные позы, которые должны свести мужчину с ума. Но с Альваресом пока что рано играть в такие игры. И у меня совсем иная цель. Мне мало, чтобы он захотел меня трахать, мне мало, чтобы он захотел меня сделать своей любовницей, я хочу заставить его меня любить…. я хочу отобрать у него душу, так, как он отобрал у меня мою, разорвать ее в клочья и пройтись по ней каблуками, втаптывая в грязь.

И я много сделала и еще сделаю для этого. И у меня еще есть время изучать его дальше. Изучать настолько хорошо, чтобы у него не осталось ни единого шанса. Но сейчас я еще не готова. Я все еще трепещу от его взгляда, я все еще дрожу от звука его голоса, представляю его руки на моем теле, а губы на моих губах, и понимаю, что хочу его сама. А значит, еще нужно себя воспитывать, выжигать в себе эту страсть, вытравливать до хладнокровия.

— А о чем вы здесь так мило беседуете?

Каролина уселась напротив меня рядом с Армандом и кокетливо улыбнулась Владимиру. Интересно, своему гинекологу она тоже так улыбается? Да, я знала, что ее гинеколог мужчина, а также знала, сколько абортов она сделала до того, как украла у меня сына. Один на сроке шестнадцать недель. После этого у нее никогда не могло быть детей.

Я с трудом сдерживала себя, чтобы смотреть на нее без злости, без желания выцарапать глаза или выдрать ей волосы. Еще не время. Потом, позже я причиню ей такую же боль, как она причинила мне.

— Ваша эм. ииии…эммм, — нарочно застопорилась, чтобы унизить и показать, что не знает о том, кто я для Владимира.

— Моя невеста. Виолетта — моя невеста и будущая жена, а еще она моя королева.

Если бы я могла, я бы сейчас расцеловала Владимира в обе щеки и, запищав, повисла у него на шее.

— О как. Неужели в женщинах осталась что-то, что еще может вас привлекать и быть для вас неизведанной тайной?

— Что есть тело? Тело — это глина, пластилин, если угодно. Оно ломается, сохнет, стареет и так далее. Кто любит только тело, тот непостоянен. Заведомо ветренен и несерьезен. И даже глуп. Так как и собственное тело придет в убогость. Любят душу, любят то, что скрывается под глиной. А там, — он посмотрел мне в глаза, — там столько тайн, что жизни не хватит их отгадать.

— Да вы поэт.

Альварес оторвался от сотового и посмотрел на Владимира с косой усмешкой.

— Эта женщина из меня делает многорукого и многоликого. Для нее я кто угодно.

— Завидую… после родов всегда будет рука, которая вылепит совершенство. Жаль… у меня такой возможности не было, и я подурнела, потолстела.

Она деланно надула губы, а я стиснула вилку пальцами. Только не в эту тему.

— У вас есть дети? — спросил Владимир. — Если б вы не сказали, то, глядя на вас, я бы предположил, что вы никогда не рожали.

— Вы льстец. — на её лице не дрогнул даже мускул. — Милый, покажи им фото Матео. Покажи им нашего чудесного мальчика.

Альварес тут же изменился в лице. Это произошло в считанные мгновения, он тут же что-то наклацал в сотовом, и его глаза заблестели, загорелись, брови приподнялись. Как будто он увидел чудо и искренне ему восхитился. На какие-то мгновения я узнала в нем Арманда, которого видела всего лишь несколько раз. Каролина отняла у него смартфон.

— Вот наш Мати. Он прекрасен. Он красив, как ангел.

Протянула телефон мне, и я невольно выдрала его из ее рук, жадно вглядываясь в личико малыша, чувствуя, как меня тошнит, как дико бьется мое сердце и как першит в глазах. Это не ее… не ее мальчик. Он мой. Он похож на меня. Я его носила. Я его хотела. Он — моя жизнь.

— Полистайте. Там он со мной, с папой, с бабулей. Невероятный малыш.

Я переворачивала пальцем фотографии и смотрела на ребенка, не могла им надышаться, нажраться, налюбоваться.

— Дыши медленней. Вдыхай носом и выдыхай носом.

Голос Владимира заставил взять себя в руки и быстро протянуть сотовый Каролине.

— Да, — сказать «ваш сын» я не смогла, — ребенок очень красивый. Простите.

Встала из-за стола и быстрым шагом пошла в туалет. Мне нужно было остаться наедине с собой. Нужно было успокоиться, заставить себя дышать ровнее. Распахнула дверь уборной для людей с ограниченными возможностями и закрылась там на ключ.

Тут же прислонилась к двери, тяжело дыша.

— А это он с бабулей.

И морда садистки, фашистки, которая тянет свои грабли к моему сыну. Обе психопатки, способные на что угодно. Я не верила, что она может любить моего мальчика. Хвастать — да, но не любить. Такие на любовь не способны.

В дверь тихо постучали.

— Открой. Это я.

Голос Владимира заставил собраться, вытереть слезы. Я повернула ключ в замке и впустила его. Он прикрыл за собой дверь и протянул мне свой платок.

— Так вот зачем испанский, танцы, хореография.

— Я не знаю, о чем ты.

Отвернулась к зеркалу и принялась подводить губы.

— Знаешь. И я тебя знаю. По лицу вижу. По глазам. Будешь так нервничать, и другие узнают.

— Уйди. Я сейчас не готова обсуждать свое прошлое.

Усмехнулся и наклонился над раковиной, вымыл руки. Потом повернулся ко мне.

— А я и не собираюсь ничего спрашивать. Выходи за меня замуж.

— Что?

Я не поверила, что слышу это от него.

— Конечно не самое романтичное место для предложения руки и сердца, но я не романтик, ты тоже давно без иллюзий. Так что вот. Как есть.

Это было неожиданно. Это было, как удар под дых, как какой-то ледяной душ.

— Я не…не могу. Я не готова, и мне нечего тебе дать и…

Мягкая улыбка заставила меня замолчать.

— Я ничего и не хочу просить. Ты нужна мне, а я тебе. Почему бы и нет?

Сегодня у меня свидание. Самое главное, самое сумасшедшее свидание в моей жизни. С единственным и самым важным мужчиной, с мужчиной, о котором я мечтала с самого рождения, которого полюбила, едва лишь узнала о его существовании, мужчиной, чье сердцебиение долгое время вторило моему. С моим сыночком. С моей вечной любовью.

Как же долго я ждала этого дня. Как мечтала о нем, как грезила и представляла себе этот момент… эту встречу, эту секунду, когда смогу посмотреть в глаза, прикоснуться. Мальчик мой… как же жизнь невыносима была вдали от тебя, и сама мысль о том, что ты не со мной и чужие руки трогают тебя… и что никто и никогда не будет любить так, как я люблю.

Шла туда на свой страх и риск. Мне отказали в агентствах. Альваресы не работают с кем попало, у них только одно проверенное место для всей обслуги, а там… Там меня не приняли. Их смутил мой испанский с акцентом, возраст, оказывается Альваресы ставили особые условия для своего персонала. Няни должны быть испанками старше тридцати, замужними, имеющими детей и с опытом работы. Иметь рекомендации, и как бонус подошел бы диплом психолога. Все это я не учла… да и как могла учесть. Я понятия не имела, что у них будут такие странные условия.

— Почему старше тридцати? — пожала плечами.

Работница агентства усмехнулась:

— Ну как почему? Чтоб хозяин не заглядывался. Условия все выдвигала его супруга. Мы запишем ваши данные, и как только у нас появится подходящая вакансия, мы вам позвоним.

Я вернулась к секретарю разочарованная и расстроенная, забрать свои документы, и услышала, как одна из женщин говорит по сотовому.

— Что Агнес?! Я уже почти тридцать лет Агнес! Да, я уволилась. Ищу новую семью. Не могу, Хуанита, не могуууу. Это не семья, это кодло демонов. Что жена, что этот Альварес… и мальчишка. С ним что-то не так! Ни секунды не сидит спокойно. Орет, как резаный, дерется, тянет за волосы, кусает до мяса. Они не признают, что он психопат, а я так не могу больше. Я вся в синяках, мне по ночам снится этот дьявол мелкий. Хочется его шваркнуть башкой о стену… гаденыш. Я его один раз ущипнула в ответ… а хотела ударить.

Когда она это сказала, я нарочно толкнула ее локтем, проходя мимо, и она чуть не свалилась с лестницы, ее сотовый укатился вниз по ступенькам. Я с наслаждением на него наступила, услышала, как хрустнул экран, и с трудом заставила себя не сделать то же самое с ее носом. Я больше не Танечка. Я могу дать отпор, я могу избить и сломать парочку костей. Только когда научилась это делать, начала спать спокойно. Иначе не могла, мне казалось, что я в подвале, и с утра меня придут бить или мучать. Иногда у меня чесались и болели фантомные шрамы на лице, иногда из меня опять наживую вырезали моего сына.

— Тыыы! Ах ты сука! Ты…ты что сделала! Карамбааа! Я тебя… тыыы!

Пока она подыскивала слова, я села в свою машину… да, я еще ездила на «ауди» последней модели, и под ее удивленный взгляд и вытянувшееся лицо — укатила.

Для работы мне пришлось перекрасить волосы в тускло-сероватый цвет. Но особо ничего не выходило, и темный каштан выбивался из-под серого слоя. Тогда я перекрасилась в черный цвет, изменила форму бровей, сняла накладные ресницы, выделила контуры лица с помощью румян и тонального крема. Старательно отдаляясь от того образа, в котором Альваресы видели меня на том банкете. Узнать ту фотомодель и светскую львицу во мне, замухрышке, без макияжа, в безвкусной одежде, скрывающей все контуры тела, было совершенно невозможно.

Надела большие очки в пол-лица, которые придавали мне вид «заучки». Оказывается, люди в очках внушают доверие. Мое коричневое платье до колен и туфли без каблука довершали образ серой мыши. Если там будет Каролина, то вряд ли приревнует к такой невзрачности, как я.

Я буду меняться, но постепенно и только для него. У меня была целая стратегия по соблазнению, я продумывала ее несколько лет. Множество вариантов, приманок, ловушек. На одну из них Альварес непременно клюнет.

Я хочу разрушить их жизнь, хочу, чтобы он стал никем и остался без копейки. Я хочу, чтобы он вернул мне моего сына, а сам… да плевать, что будет с ним самим. С ним, с его сукой женой, с ее матерью. Если все они сдохнут, я буду счастлива.

Одевшись, причесавшись, несколько раз выдохнув, я пошла на кухню своей комнатушки в хостеле, пить кофе. Да, я создавала себе образ, и мой образ жил в хостеле, ездил на общественном транспорте, ел дешевые полуфабрикаты и читал классику, молился по вечерам и кормил бездомных кошек возле дома престарелых.

Нина Йованович. Мое новое имя. Я репатриантка из Хорватии. Приехала сюда работать. Нелегально. На данный момент имею вид на жительство, учу испанский, посещаю церковь, пою псалмы. Мне двадцать пять лет. Я не замужем. Мои родители живут под Риекой, у них своя маленькая ферма. Легенду придумывала я сама и даже нашла реально существующую семью. Более того, я выучила хорватский. Не идеально, но все же.

Достала местную газету, которую уже затерла до дыр, перечитывая снова и снова интервью Альвареса с прессой по поводу его карьеры и условий для возвращения в сборную.

— Никаких скандалов, так, сеньор Альварес?

— Так.

— А что с супружеской верностью? Я слышала, что…

— Хватит копаться в грязном белье. Нет никакой супружеской неверности. Я люблю свою жену, люблю своего сына, и на этом точка.

— Я понимаю…. Но это одно из условий.

— Самое легкое условие.

Отшвырнула газету. Любит ее. Любит. Как же это режет глаза и сердце. Всю меня режет на куски. Они оба меня могли обмануть. Могли вдвоем придумать этот спектакль, чтобы получить ребенка, а теперь живут счастливо.

Мне казалось, что все хорошее в моей жизни, все лучшее они забрали себе. Мое счастье там у них. Моя душа, сердце, моя жизнь.

Порвала газету на мелкие кусочки и аккуратно выкинула в ведро. Вымыла посуду, сложила в свой шкафчик и, надев очки из простого стекла, вышла из хостела. Я приучила себя к общественному транспорту и теперь знала расписание всех автобусов в сторону фешенебельного района Барселоны.

Долго смотрела на их дом. Да, я видела его и раньше, но сейчас вживую мне казалось, что я снова возвращаюсь в прошлое, в то дежавю, где меня держали в подвале в таких же роскошных хоромах.

Тихо… успокойся! Никто не причинит тебя зла. Ты можешь за себя постоять. Ворота оказались открытыми, как раз заезжал мини грузовик. Я проскользнула во двор. Дверь дома так же оказалась открытой, и я вошла внутрь совершенно беспрепятственно. Стараясь унять сбившееся дыхание и бешеное биение сердца, я шагнула на ступеньку… Вдалеке послышался голос Альвареса, и меня тут же заморозило на месте. Захотелось сбежать. Мчаться прочь, что есть мочи, не оборачиваясь.… А потом услышала детский плач, и сердце рвануло как будто острыми когтями. Я бросилась вверх по ступенькам.

— Кто такая? Куда?!

Меня схватили за локоть, и я чуть не вскрикнула. Это был дворецкий. Он сверлил меня презрительным взглядом.

— Кто тебя впустил в дом? А ну давай отсюда! Мы уборщицу уже наняли.

Выдохнула и попыталась высвободить руку.

— Я..по объявлению насчет няни.

— Из какого агентства?

— Я не из агентства… я…

— Мы не берем не из агентства. Давай выметайся, пока я не вызвал полицию.

— А вы дайте мне поговорить с родителями ребенка. Может быть, у них будет иное мнение.

Мимо нас пробежал худой мужчина с портфелем, он бормотал что-то себе под нос. До меня донесся голос Арманда. Он был очень мягким, звучал совершенно иначе, чем я привыкла слышать. Точнее, такого голоса я не слышала у него никогда.

— Ну и что ты наделал? М? Оставил меня без защиты? Ты почему назвал этого…этого индюка индюком?

Они показались в коридоре. Оба. Мой враг с маленьким мальчиком на руках. Малыш обхватил шею отца ручонками и преданно заглядывал ему в глаза.

— Пошли, я погрею тебе кашу. Но завтра мы будем искать няню, и тебе придется с этим смириться.

Сын отрицательно покачал головой.

— Хочешь сидеть с мамой?

Тоже отрицательно качает головкой и обнимает сильнее. А у меня дыхание перехватило, и сердце стучит так сильно, словно сейчас прорвет грудную клетку и покатится под ноги к этому мужчине. Дышать все труднее, а глаза затуманиваются слезами. Малыш…мой малыш. Мой любимый мальчик. Как я изучала твое лицо, любовалась им, прятала под подушку снимки из газет, сайтов, поисковиков, но какой же ты красивый вживую. Счастье мое родное…

— Я не могу.

Обнял сильнее и прижался всем тельцем.

— Правда, не могу. Мне надо возвращаться в спорт… иначе ты не сможешь мною гордиться. Никогда.

— Сеньор Альварес, к вам пришли.

Наконец-то соизволил заговорить дворецкий.

— Кто?

Арманд повернулся к помощнику.

— Женщина, говорит, что она по объявлению… Но, насколько мне известно, вы работаете с агентством.

— Пусть подождёт за дверью, я поговорю с ней.

Зазвонил его сотовый, и Арманд потянулся за телефоном.

— Слушаю. Новости есть?

Матео начал крутиться на руках, пытаться выхватить сотовый, когда Альварес вырвал мобильный из рук ребенка и отвернулся с телефоном, мальчик заплакал.

— Давайте я его подержу.

Это вырвалось непроизвольно, и я протянула руки вперед… если бы могла, то упала бы на колени и просила вернуть мне моего сына. Но я не стану просить. Я заберу. Просить могла Таня.

Глава 7

Я много раз читала о любви к мужчине, к женщине, к родителям, и эта любовь была мне понятна, я ее познала, но никогда не понимала о любви к ребенку и не представляла, какая она на самом деле эта любовь.

Но едва я взяла свое солнышко на руки, меня начало трясти от этой любви. Она пронизала меня настолько сильно, что я, оглушенная, израненная ею, просто стояла и смотрела в синие глаза своего сына, и понимала, что вот она любовь. Самая настоящая, единственная, истинно огромная, непревзойденная, ослепительно яркая, безумная, слепая, глухая.

Я готова ради нее умереть, дать разрезать себя на куски, уничтожить целый мир, только бы эти синие глаза смотрели на меня с этим любопытством, с этим интересом, изучая. А я не могу, мне хочется прижать его к себе, застонать, целовать в исступлении его лицо, его ручки, его шейку. Он ведь мой. МОЙ. Это чувствуется на ментальном уровне, кожей, каждой молекулой. Он пахнет МОИМ ребенком. Я чувствую, по-животному, примитивно, остро. Мой сын. Моя крошечка. Любовь моя. Матео… Матвейка. Так я называла его про себя. Мой котеночек с голубыми глазами и острыми маленькими коготками.

Когда замахнулся, я, сама того не ожидая, перехватила маленькую ручку и прижала к губам. Увидела, как удивленно распахнулись глазенки и приподнялись ровные отцовские брови. Да, малыш. Я не злюсь. Я прочла много книг, я знакомилась с тобой издалека. Я готовилась к встрече с тобой и даже к тому, что ты меня поначалу не примешь. Но эту встречу не передать словами… самая ценная встреча в моей жизни.

Для меня пропал весь мир, пропал этот дом, пропал его отец. Мы одни. Я и мой сын.

— Привет. Я…, — «твоя мама», — Нина.

— Имейте в виду. Он может вас покалечить!

Голос Альвареса ворвался в мой рай и заставил обернуться, чтобы встретить жесткий взгляд, полный недоверия и какого-то высокомерного презрения. Но в этот момент мальчик потянул меня за волосы, привлекая мое внимание, и я прижала его ладошку к своей щеке снова, отвлекая от агрессии, обескураживая и заставляя снова широко распахнуть глаза.

— А ты Матео, я знаю. Хочешь, я расскажу тебе сказку про маленького мальчика, которого звали Матео?

Кивнул и с любопытством потрогал мою щеку, провел ладошкой вниз по скуле. Как же сладко ноет мое сердце, когда маленькие пальчики прикасаются ко мне и обнимают мое заледенелое сердце, согревают, заставляют снова биться. Сколько сказок я сочинила для него в клинике. Я придумывала их каждый день. Самые разные, добрые и не очень. Но всегда со счастливым концом.

— Жил был маленький мальчик. С темными волосиками, синими глазками. Жил далеко, высоко в замке у злого дракона и ведьмы. Когда-то маленького мальчика украли у его мамы, потому что она была бедная, а ведьма-королева не могла иметь детей.

Как внимательно он слушал, то хмурил бровки, то приподнимал их. Потом вдруг протянул ручку за очками, но тут же остановился, а я сняла очки и надела их на него. Поднесла малыша к зеркалу и скорчила ему рожицу, а он мне. Потом дернул опять за прядь волос.

— Рассказывать сказку дальше?

Он кивнул. Странно. До сих пор я не услышала от него ни одного слова. Даже звука не издал.

— Ведьма закрыла маму принца в темном подвале, и когда та родила красивого мальчика, заколдовала ее, превратила в страшную старуху, а сыночка забрала себе в далекий замок. И теперь мама принца должна найти его и вернуть любой ценой, но кто даст страшной старухе пробраться в замок, правда?

Как внимательно слушает в моих же очках, склонил головку набок. Такой забавный, как маленький гном.

— Каким образом вы узнали, что я ищу няню? Вы не из агентства, а объявлений на улице я не развешивал!

Как же мне хотелось, чтобы Альварес молчал, чтобы не мешал мне, чтобы не сокращал эти бесценные минуты, не превращал их в ничто и не портил своим проклятым голосом. Моя ненависть к нему росла параллельно дикой любви к сыну. Как понимание того, что он виноват. Пусть косвенно или прямо в том, что мой мальчик сейчас не со мной. Но когда обернулась, что-то в его взгляде заставило насторожиться. Как будто он… как будто удивлен, поражен, словно чем-то ошарашен. Нееет. Нет. Он не мог меня узнать. Я не должна бояться. Во мне все другое. Абсолютно. Даже с девушкой знаменитого хирурга я не похожа. Но что-то его смутило. Он даже тряхнул головой.

— Верно. Я не из агентства. Простите, что ворвалась к вам в дом.

Старалась говорить мирно, скромно, как подобает замухрышке, которая ищет и жаждет работу.

— У вас работала Агнес, уволилась на прошлой неделе. Она моя подруга. Мне просто очень нужна работа.

— Я не беру людей с улицы. Как и подруг подруг, сестер подруг, бабушек подруг и так далее. Тем более к своему ребенку.

И сделал жест, за который мне захотелось его убить прямо сейчас. Он протянул руки, чтобы забрать у меня Матео. Выдернуть из моих объятий. Отдалить, лишить его моей нежности, моих прикосновений. Все это время я гладила его спинку и волосики на затылке. Но малыш увернулся и прижался ко мне, обжигая мое сердце адским восторгом.

— Медвежонок, иди ко мне. Давай. Иди к папе.

— Нет! — впервые произнес хотя бы одно слово. Он отстранился от отца, но тот насильно забрал его. В ответ мальчик начал выкручиваться, хныкать, отпираться, изо всех сил пытаясь вырваться. Вот-вот начнет истерить. Я видела, как Матео бьет Альвареса, впивается в него пальчиками, отталкивает и даже щипает. Очень дико, агрессивно.

— У вас есть рекомендации? Опыт работы?

— Нет, нету. Я раньше на такой работе не работала, но я люблю детей и уверена, что справлюсь.

— Не справитесь! Матео сложный ребенок, и ему требуется особый подход. Мне нужны люди с дипломом и педагогическим образованием, а не…

Сложный? В чем он сложный? Он просто обыкновенный маленький мальчик, которому нужно внимание, любовь и ласка.

Осмотрел меня с ног до головы, и я напряглась. О чем думает? О том, как вышвырнуть меня за дверь побыстрее. Такие, как Нина, не его вкус и стиль.

— Но вы ищите няню уже больше года, и никто у вас не задерживается. Дайте мне шанс. Я понравилась мальчику. Вы же видите!

Я цеплялась за любую возможность. Главное, не молчать, главное, быть уверенной в себе. Так учила меня психолог, с которой мы прорабатывали мои проблемные и слабые места. Я должна получить это место. Просто обязана.

— Вам пора. Рамирес проведет вас к двери.

Отвернулся от меня и пошел в сторону игровой, удерживая сына на руках. Снова зазвонил его мобильный. Арманд чертыхнулся и прижал телефон к уху, второй рукой пытаясь удержать извивающегося ребенка.

— Да! — рявкнул в сотовый.

Только пусть не уходит. Если сейчас выставит меня, то шанса вернуться не будет. Я с мольбой посмотрела на растерянного мальчика и поманила его к себе руками, он встрепенулся и потянулся ко мне всем тельцем, а потом вырвался и побежал, схватил меня за юбку. Никто не знает, чего мне стоило не закричать, не зарыдать, не схватить его на руки и не прижать жадно к себе. Но это разрушило бы все. Придет тот день, когда обниму и назову своим сыном. Это только начало.

Я улыбнулась малышу, присела на корточки и позволила Матео снова снять с себя очки. Порылась в сумочке, достала еще одни и надела на себя. Потом помахала ему рукой и пошла к двери. Давай, малыш, сделай все за меня. Давай, мой маленький.

Ребенок бросился за мной, снова хватая за длинную юбку.

— Эй! Вы!

ДА! Дададада! Это должно было произойти. Иначе и быть не могло. Я обернулась, подождала, пока Альварес меня догонит, и подняла к нему лицо, изо всех сил стараясь успокоиться, не дрожать. Слишком близко от него, слишком. И эта близость сводит с ума, заставляет судорожно глотнуть воздух… а перед глазами его лицо, освещенное фарами его же машины. Ослепительно красивое лицо, которое она продолжает видеть во сне почти каждую ночь… Там, во сне, она не умеет его ненавидеть.

— Меня зовут Нина. Если вы забыли.

Конечно, забыл. Можно даже не сомневаться.

— Это не испанское имя?

— Испанское.

— Но ты не испанка.

— Нет, не испанка.

— Откуда ты?

Как на допросе, как на детекторе лжи, и кажется вот-вот раскусит, ощутит подвох, узнает и швырнет на колени, заставит ползать у его ног… или превратит меня в прикроватный столик. Ублюдок. Ненавижу его!

— Из Югославии.

Как будто разочарован.

— Останься сегодня с Матео. Я заплачу наличными вечером.

Неужели? С ума сойти! Он… согласился?

— Вы возьмете меня на работу?

— Нет. Только на сегодня. Я не беру людей с улицы, я уже сказал!

Мерзавец. Ничего, ты пожалеешь о каждом унижении и о каждом слове, что говорил мне… а точнее, плевал мне в лицо, потому что знал, что за меня никто не заступится.

— Как угодно сеньору. Спасибо и на этом.

— И что это означает?

— Это означает, что кому-то заплатили, чтобы все сведения о вас выплыли наружу.

— Какие именно?

— Проститутки, одежда горничных, попойки, групповушки… Продолжать?

— Достаточно!

— Закройте рот тому, кто под вас копает, и неприятности закончатся. До суда меньше месяца. Это самое время позакрывать дыры. Кто-то настойчиво настраивает против вас судью.

— Почему вы решили меня защищать?

— Потому что… я люблю выигрывать. И потому что ненавижу судью Абрестос.

Альварес усмехнулся — индюк нравится ему все больше. Крутой парень. С яйцами. Пойти против Мигеля Абрестоса, этого наглого грека, которого боятся даже сильные мира сего, надо иметь недюжинную храбрость и не дрожать за конец своей карьеры.

— Месяц. И за этот месяц вы должны жить, как святой. Ни одного пятнышка, ни одного скандала. Ничего, что могло бы вас опорочить и просочиться наружу. Никаких девочек, алкоголя и тому подобного дерьма, или вас закопают живьем. Абрестос любит принимать сторону безгрешных идолов, и ваш работодатель может выиграть дело. Возврат в «Эспаньол»*1 для вас будет закрыт навсегда!

— Буду чист аки ангел.

— Надеюсь. И проводите побольше времени со своей семьей. Светитесь перед СМИ. Делайте мимимишное селфи и посты в соцсетях.

Он думал о словах адвоката, пока ехал домой. Ужасно хотелось выпить, заехать в какое-то злачное место и просадить там денег, уехать на такси и уснуть в кабинете на полу, не думая ни о чем.

В какой-то момент вся жизнь начала катиться под откос, все потеряло свой смысл. Он проворонил сборную, теряет былую славу, теряет деньги… С тех пор, как познакомился с Татьяной, все пошло наперекосяк. Не зря бабка говорила ему в детстве «Все бл*ди. Все. Без исключения. Запомни это и не позволяй ни одной сучке трахнуть твое сердце, а потом продать его за две копейки… Мы не в России, внучек, две копейки можно только засунуть себе в зад… а там… когда-то на них можно было купить газировку».

Поздно, бабуля, поздно вспоминать. Она уже трахнула его сердце и продала за две копейки… а сама сбежала и спряталась так, чтоб он ее никогда не нашел. Сука. Как же смертельно он иногда ненавидел эту женщину. Какой больной ублюдок придумал вот это вот бредовое «с глаз долой — из сердца вон». Альварес не видел Таню несколько лет… и ни черта не изменилось, он слал ее не только «вон», а куда подальше и покрепче… и ни хрена. Ни хренаааа. Она продолжает трахать его сердце.

Не выдержал, свернул к горящей вывеске ночного клуба. Какое-то время постоял у входа. До безумия хотелось войти туда и забыться. К дьяволу все. Один раз. Потом целый месяц ни-ни. Выдернул ключи из зажигания и тут же выронил их. Выругался, посветил себе сотовым, луч встроенного фонарика выхватил из темноты мордашку сына на брелоке. Сгреб ключи, вставил обратно в зажигание и дал задний ход, выезжая на трассу.

Все же Мати дороже… А он ему обещал, что малыш сможет им гордиться. И для начала надо триумфально вернуться в спорт.

* * *

Подъехал к дому, припарковал машину. Посмотрел наверх, на окна детской — горит приглушенный свет. Черт! Там же эта нянька. Он про нее совершенно забыл. И как теперь ее выпроводить? Уже одиннадцать вечера. А по хер. Ему какое дело. Вызовет ей такси и пусть валит. На сотовом около десяти пропущенных от жены и злобно-плаксивая смска: «я сегодня останусь у матери, ты мне не рад, я знаю… ни ты, ни твой сын, останусь там, где меня любят».

Вот и охрененно. Пусть остается. Очередной истерики он бы сегодня не выдержал.

Зашел в дом, швырнул куртку на кресло и пошел наверх. Возле двери спальни сына притаился, прислушался. Там очень тихо. Приоткрыл дверь и… остановился на пороге.

Они спали вместе на кровати Матео. Мальчик ухватил молодую женщину за палец, а она обняла его одной рукой за спину, а в другой держала развернутую книгу со сказками. Брови Альвареса удивленно поползли вверх. Она читала Мати сказки? Он же никогда их не слушал. И всегда укладывался спать сам в кромешной тьме. Так его приучила Каролина. Говорила, что баловать детей и укладывать — это значит растить мямлю и труса. Мальчики должны спать сами и обязательно в темноте.

На сыне пижама с мишками, он аккуратно расчёсан и на ноги надеты носки. НОСКИ! На которые тот никогда не соглашался. Перевел взгляд на няньку, в твердом намерении разбудить и выпроводить. И невольно засмотрелся. Ее коса растрепалась, и черные волосы разметались по подушке, несколько прядей упали на лоб и на тонкую шею. Аккуратные ресницы бросают тень на щеки, ровный нос, пухлые чуть приоткрытые губы. Еще раз поразился идеальным чертам ее лица. На нее было приятно смотреть. Как будто взгляд залипал и невозможно оторваться.

Платье приподнялось чуть выше колена, и Альваресу была видна стройная нога и ровный шов на колготах сероватого цвета. Какая-то мисс Асексуальность. Словно нарочно подбирала одежду, которая должна была портить все впечатления. Но красивые ножки не скрыть даже шерстяными рейтузами. Обувь спала, и Арманд видел маленькие ступни. Внезапно именно это зрелище вызвало прилив крови к паху и неожиданную эрекцию. Невольно представил, как его рука скользит по тонкой лодыжке вверх под длинную юбку, разрывает уродливые колготки и… чертыхнулся про себя. Что за херня! Сто лет не посещали подобные мысли!

Хотел было тряхнуть женщину за плечо, но в этот момент Матео прижался к ней и обхватил ее локоть двумя ручонками, а нянька прислонилась щекой к его голове и… Арманд не смог. Опустил руку.

Вышел из комнаты и прикрыл дверь. Что если оставить ее? Ребенку эта пигалица реально понравилась. Еще никогда Матео ни к кому так не тянулся. Может, это и есть шанс найти нормальную няню и наконец-то заняться налаживанием своих дел и возвратом в спорт, тренировками.

Уснул, как всегда, в кабинете. Супружеская спальня навевала тоску и вызывала депрессивные мысли о том, что в ближайшее время ради карьеры ему не избавиться от сучки Каролины. Даже хуже — ему потребуется вернуть ее домой и притворяться счастливым мужем, пока не будет заключен новый контракт с «Эспаньол».

Проснулся глубоко за полдень. Подскочил на диване с мыслью о том, что впервые его не разбудил Мати. Обычно по утрам он взбирался сверху на отца и начинал таскать его за нос, лезть в рот, дергать за уши, пока тот не просыпался.

Черт, как же затекло все тело и… какое-то ощущение грязи, потому что вчера не принял ванну. Со двора раздался детский смех.

Удивленно дернул шторку и опять застыл, даже несколько раз нахмурился и тряхнул головой.

Они играли внизу, на детской площадке. Хорватская девчонка и его сын. Она пряталась от него за скамейками, а он находил ее и хохотал, потому что она хватала его в охапку и щекотала ему живот. Альварес не отрываясь наблюдал за ними и сам невольно улыбался. Оказывается, его сын умеет играть и смеяться.

А потом Мати упал, девчонка бросилась к нему поднимать, а он злобно замахнулся на нее кулаками. Арманд напрягся. Ну вот сейчас идиллия закончится. Когда мальчик зол, он не умеет контролировать агрессию и изливает ее на первого попавшегося. Нина, или как ее там, перехватила руку Мати и потом его рукой побила камень, через который он споткнулся. Она что-то грозно кричала, пригрозила камню указательным пальцем, вместе с ней начал топать ногами Мати и тоже грозиться, бить камень и пинать его ногами. Со стороны это выглядело ужасно забавным… а потом девчонка усадила Мати на скамейку, подняла штанину и долго гладила, и дула на ушибленную коленку. Черт… самому Альваресу даже в голову бы не пришло переключить агрессию сына на неодушевленный предмет. А ей пришло, и это прекрасно сработало.

Мило. Ничего не скажешь. Но она пришла с улицы, а у них закон — персонал отбирает Каролина. Арманду не до этого всегда было. Надо отправить девчонку, взять ее телефон и, когда вернется блудная жена после своих истерических припадков, он расскажет ей о Нине. Как сказал адвокат — сейчас не до скандалов.

* * *

— Спасибо, что присмотрели за моим сыном. Здесь двойная оплата за то, что остались на ночь. Хотя это было ни к чему. Матео прекрасно засыпает сам и не нуждается в ночниках и сказках.

Протянул ей конверт. И снова это странное выражение в синих глазах, как будто она с презрением смотрит на деньги, а потом и на него самого, но этот взгляд тут же исчезает, или у Альвареса галлюцинации. Он вообще слишком много смотрит в ее глаза. Она привлекала его и раздражала одновременно. Казалась и нежной, и наглой. Нежной с его сыном и наглой с ним самим. Как будто сдерживала эту наглость, но она прорывалась наружу.

— Думаете?

— Не думаю. Я знаю своего сына.

— Значит, плохо знаете.

— А вы считаете, что за одну ночь изучили?

— Возможно. Но мы никогда этого не узнаем, верно? Я же вам не подхожу. Я с улицы. До свидания, сеньор, Альварес.

Взяла конверт и пошла к двери. Какое-то мгновение ему показалось, что она не идет, а плывет, как модель на подиуме, но в ту же секунду она шаркнула туфлей, даже споткнулась. Но очертания виляющей упругой попки, пусть и спрятанной под длинной юбкой, запечатлелось в мозгах.

«Как можно прятать такую шикарную задницу под этими уродскими шмотками?».

— Если что, я позвоню.

Сам не понял, почему подошел к окну и провел ее взглядом до такси. Потом резко обернулся — Мати стоял возле двери со сжатыми кулачками и смотрел исподлобья на отца, потом поджал губы и бросился прочь.

Арманд хотел было пойти следом за сыном, но зазвонил его сотовый. Незнакомый номер.

— Сеньор Альварес?

— Да, слушаю.

— Вас беспокоит Хуан Пабло Мартинес. Сейчас я вас с ним соединю.

Что? Пабло Мартинес? Владелец «Мадрида»? Какого черта?

_________________________________________________________

*1 Названия футбольных клубов взяты из интернета и не имеют ничего общего с реальными клубами. Не забываем, Испания у нас альтернативная, и автор не претендует на знание клубов и не является фанатом данного спорта.

Глава 8

Как я его ненавидела. До чертей, до какого-то адского зуда во всем теле. Что бы он не сказал или не сделал — злило и нервировало, сводило с ума. Я не поехала домой, в свою облезлую гостинку, в которой тараканы не водились лишь потому, что я их травила каждый день и старалась поменьше там находиться. К черту. Я устала. Хочу на шелковые простыни, хочу к Грозе, хочу домой. В конце концов у меня куплена шикарная вилла на берегу моря с окнами на песчаный берег, красной черепичной крышей и великолепным бассейном, в котором можно было устраивать чемпионские заплывы.

Как же я устала… как же мне хочется схватить моего ребёнка и бежать прочь. Сдавить в охапку, прижать к себе и мчать куда глаза глядят. Унести его, украсть, спрятать от всех и любить до сумасшествия. Любить так, как никто и никогда не смог бы. Но между нами столько стен, столько лезвий, колючей проволоки, километры препятствий. И от одной мысли, что я пока что настолько далека от своей цели, у меня щемило сердце.

Бросила машину у красивого белого особняка, набрала код на домофоне и открыла ворота. Навстречу тут же бросилась Гроза, виляя хвостом, опуская голову и прижимая ушки. Как же я соскучилась по ней.

— Моя девочкааа, моя хорошая. Соскучилась? Что делала без меня? М? Признавайся.

Прячется в ногах, во всю виляет своей мохнатой метлой, и я вижу свой красный туфель под скамейкой. Ожидание было тяжелым, и нервы похоже сдали не только у меня.

— Ах ты ж мерзкая девчонка! Как не стыдно? Кто сгрыз туфель? М? Кто сожрал? Ты? Вредная, рыжая лисица? Украла и слопала туфель? Ай-яй-яй! Как не стыдно! Бессовестная… Гроза бессовестная!

Прячется, лижет руки, запрыгивает на меня и лезет мордой в лицо, чтобы облизать с головы до ног.

— Ах ты ж хитрая подлиза. Скучала, да? Меня долго не было…

Тоненько поскуливает и прикусывает передними зубами мое ухо, лижет и снова скулит. Ну и как на нее злиться?

— Черт с ней, с туфлей, пошли есть вкусняшки. Мама купила тебе пакетик обалденных палочек.

* * *

Гроза грызет палочку и поглядывает на меня, а я поглядываю на свой сотовый. Он должен позвонить. Должен, будь он проклят. Должен позвать. У него не останется выбора. Я ведь все продумала, обложила со всех сторон. Почти со всех… Почему так долго? Неужели советуется со своей сукой?

Сотовый все же зазвонил, и я схватила его со стола, тут же разочарованно выдохнула — звонил Владимир.

— Да. Привет.

— Привет. Давно не звонила, вот хочу проверить — все ли в порядке у новоявленной нянечки?

— Нет. Пока нет. Он не взял меня…

Мгновения тишины, и я произнесла это вслух, чувствуя, как накатывает волна паники, как сжимается все внутри от страха, что я просчиталась.

— Возьмет. Никуда не денется. Успокойся. Давай. Как я тебя учил расслабляться?

— Денется…денется еще как. Они работают только с агентствами, только с определенным контингентом. Я не подхожу им по всем параметрам.

— Ну ты же умная девочка… сядь, подумай. Что ты можешь сделать, чтобы подойти? Выход есть всегда. Его просто нужно найти.

Ничего. Все, что могла, я уже сделала. Я обнимала своего маленького мальчика… трогала, брала на руки. Моего сына. Я… была так близко к нему. А когда уходила, мне кажется, моя душа разрывалась на части. И каждая секунда разлуки подобна смерти.

— Я подумаю… Спасибо, что позвонил.

— Ну как я могу не позвонить своей жене. Я ж скучаю.

— Сильно скучаешь?

— Ужасно. Тут невероятно тоскливо.

— А где Тарас?

— Уехал утром на тренировку.

— Слушайся врачей и скоро выйдешь оттуда.

— Угу… ты забыла, что я и сам врач?

— Ну знаешь ли, сам себе режиссер не всегда и не везде работает. Ты играешь совсем на другом инструменте.

Да, я вышла замуж за Владимира. Это решение было принято не сразу. Но оно было взвешенным и правильным во всех отношениях.

Я никогда не забуду тот день, когда сказала Владимиру «да» после окончательного и бесповоротного «нет», произнесённого мною на том банкете, где я увидела Альвареса впервые после разлуки.

Какое-то время мы с Владимиром не общались. Точнее, я его избегала. Как женщины обычно избегают назойливых поклонников, особенно тех, перед кем в долгу, а отдавать его так не хочется. Ведь расплачиваться надо далеко не деньгами. Но он и не звонил. Иногда писал смски, присылал цветы с посыльным. Ненавязчиво и очень мило.

А потом я увидела в соцсети, что он не работал какое-то время.

— Заболел?

— Угу. Обычный бронхит. Не волнуйся.

Я и не собиралась. Можно сказать, я о нем и не вспоминала практически.

— Выздоравливай.

Скорее дежурно, чем искренне.

— Я стараюсь. Ладно. Вижу, что тебе не до меня. Давай, беги по своим важным делам. Спасибо, что позвонила.

Стало как-то не по себе, неудобно. Все-таки Владимир много сделал для меня. Можно сказать, создал мне новую жизнь. Помог подняться из самого болота и встать на ноги. Я заехала его навестить с пакетом апельсинов и гордостью от собственного поступка. Мне открыл его секретарь. Тарас. Кучерявый блондин исполинского роста с яркими голубыми глазами и калифорнийским загаром.

— Я к Владимиру. Проведать.

— Владимир в больнице.

— Хм. Вчера сказал, что болеет, и уже вышел на работу?

— Нет… он сам лежит в больнице.

Улыбка сползла с моего лица. Как это в больнице? Нонсенс. Врачи ж не болеют. Они полубоги и умеют себя вылечивать по мановению волшебной палочки. Ну по крайней мере так кажется.

— В какой?

— В частной клинике Вербского, в отделении пульмонологии.

Но я его уже не слышала, мчалась туда на полном ходу. Помню, как ворвалась в здание со своими апельсинами, но у меня их забрали, а потом вынудили надеть халат, маску, бахилы и только тогда провели в палату к Владимиру.

Он лежал в строгой изоляции за целлофановыми прозрачными шторами с кислородной маской на лице. Увидев меня, улыбнулся от всей души.

— Если бы я знал, что для того, чтобы заманить тебя в гости, надо заболеть — я бы сделал это намного раньше.

— Это не бронхит…, — тихо сказала я.

— Нет… не бронхит. Это СПИД.

Слегка вздрогнула, а он тут же начал махать руками.

— Это не заразно и…

— Я не тупая и не идиотка. Я знаю, каким образом можно заразиться СПИДом.

Положила апельсины на столик и села на стул.

— Как давно ты не оперируешь?

— С тех пор, как узнал. Больше полутора лет назад.

— И все это время молчал?

— Мне надо было набрать тебя и обрадовать?

— Не знаю… просто поделиться. Рассказать.

— Тебе не до меня.

— И как…как это получилось?

— Бурная связь с малазийским барменом. Он уже умер… к тому моменту, как я узнал о себе.

— Тыыыы…

Наверное, это было самое сильное удивление в моей жизни.

— Да. Я — гей. У меня никогда не будет детей. Я болен СПИДом, и я хочу иметь семью. С тобой.

Мы поженились после того, как он вышел из больницы. Это была выгодная во всех отношениях сделка. Как для него, так и для меня… а еще не было больше ни одного человека во Вселенной, кому я бы могла доверять. Только Владимир, готовый меня принимать, любить такой, какая я есть. Любить во мне человека. Не женщину, не девочку, не пациентку, а просто человека. Того, кто прятался под великолепной внешностью Виолетты, под невзрачной внешностью Нины. Любить женщину со шрамами на лице и на теле. Как сестру, как друга, как свою семью.

* * *

Гроза переползла ко мне и положила голову мне на колени, чувствуя, как мною овладевает отчаяние. Я гладила ее между ушами и вспоминала лицо своего сына. Такое красивое, нежное, родное. Как спал рядышком и сопел своим маленьким носиком. Никогда в жизни я не была так счастлива, как в эту ночь.

Я не выдержала, схватила сотовый и быстро написала смску по-испански:

— Что он ответил?

— Думает.

— Думает?

— Да, думает.

— Удвойте гонорар

— Это расточительство. Подождем пару дней.

— Расточительство — это отмывание денег по всяким платежным системкам и рейдерство, запрещенное законом.

Отшвырнула сотовый и закрыла глаза. Был еще один план. Жесткий, кровожадный, грязный. Но он мог лишить меня возможности забрать сына. Этот план оставался только на тот случай, если у меня больше не останется выбора.

Зашла в фотографии на сотовом и до помешательства долго рассматривала снимки Матео. Казалось, я каждую пору на его коже смогла выучить заново, каждую родинку, складочку, ресничку. Если я не увижу его снова — то сойду с ума.

Никто не звонил. Я уснула на ковре возле сотового под боком у Грозы, только рядом с ней я чувствовала себя в безопасности. Рано утром меня разбудила смска.

«Мне нужно с тобой поговорить, Нина. Я заеду по указанному адресу и заберу тебя минут через двадцать. Возьми с собой все свои документы»

Перечитала раз сто. Не меньше. Напротив адресата круглая аватарка с лицом Альвареса. Улыбается во весь рот, держит в руках футбольный мяч. Сексуальный дьявол, мерзкое, озабоченное животное, которое вызывает у женщин судороги внизу живота, мокрые трусики и до боли напряженные соски. И за это я его тоже ненавижу.

Только мне никак не попасть туда через двадцать минут, не попасть даже через сорок. Разве что научиться летать. Тяжело дыша, лихорадочно думая, что делать, я ответила на смску.

«Я сегодня работала в другом месте. Вы можете забрать меня оттуда через полчаса. Я должна сдать ключи дворецкому»

Значит, таки клюнул. Я набрала Владимира…

— Спасибо… что прижал их за яйца.

— Ради тебя я могу прижать им что угодно.

— Ты гений. И я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю… Таня.

Я выглянула в окно — его «Мазератти» стоит внизу. Матово-черная, красивая, как хищный зверь, похожа на своего хозяина. Только от одного вида этой машины по коже уже бежали мурашки. Я была готова к войне, к давлению, но Альварес довольно быстро сдался. Конечно, не без помощи извне… Но я не думала, что все закрутится настолько быстро. Увидела, как вышел из машины, поднимая воротник черного пальто, повел плечами и склонил голову сначала в одну, затем в другую сторону. Его привычный жест. Я даже «услышала» на расстоянии хруст позвонков.

Какого черта он так выглядит, какого черта сводит с ума этой элегантной грацией, этим шиком? Когда вышла, он даже не взглянул на ворота — говорил по сотовому, а я не могла не засмотреться. В расстегнутом пальто виден бежевый свитер с треугольным вырезом, на шее болтается кожаная веревка с платиновым кулоном в виде футбольного мяча. Солнцезащитные очки закрывают половину лица. И запах парфюма доносится до меня с расстояния нескольких метров. Смуглый, красивый до умопомрачения, подлый мерзавец.

Ветер треплет его волосы, заглаженные назад, дергает воротник, то закрывая, то открывая смуглую, сильную шею, и я вдруг непрошено, нежданно вспомнила, как пахнет эта шея там, чуть ниже уха, когда он лежит сверху на мне и бешено двигается, опираясь на локти, а я прижимаюсь к нему, тыкаюсь лицом в эту сильную шею, закатывая глаза с гортанными стонами. И у меня возникло непреодолимое желание прямо сейчас ощутить этот запах, коснуться щекой его бархатной кожи. Сексуальное, порочное животное излучает эти флюиды дикого секса на расстоянии. Только за это я могла бы его возненавидеть, только за то, что заставляет все это чувствовать.

И мне подумалось о том, что ко мне не прикасались мужские руки много лет. И хорошо, и пусть не прикасаются. Мне никто не нужен, особенно этот проклятый самец, который только и думает, кого бы трахнуть на завтрак, на обед и на ужин. Желательно разных. Я знала о нем все. О каждой его сучке, о каждой девке легкого поведения, которых он находил себе на вечер или на ночь.

Меня заметил не сразу. Вначале скользнул по мне взглядом своих карих глаз, потом оторвался от телефонного разговора.

— Садись в машину. Давно стоишь?

— Не хотела мешать.

Распахнул передо мной дверцу машины, давая сесть рядом с ним. Я планировала все же сидеть сзади. Подальше от него. Но… Альварес оказался джентльменом, чтоб его черти сожрали.

Наконец-то закончил говорить, бросил сотовый на заднее сиденье и окинул меня равнодушным взглядом. Где-то внутри кольнуло разочарованием. Та женщина, которая привыкла к восхищению и поклонению, уже с трудом могла смириться, что на нее так уныло реагируют. Но ведь я приложила усилия к тому, чтобы моя одежда не привлекала внимание, прическа скрывала достоинства лица, а следы косметики были столь неприметными, чтобы не было даже намека на то, что я собираюсь его соблазнить. А я собиралась… Но не сегодня и не здесь. По-другому. Не как девочка на одну ночь.

— Паспорт не забыла?

Отрицательно качнула головой и слегка дернулась, когда он пристегнул меня ремнем безопасности. Дернулась, чтобы избежать прикосновение рук к своему лицу. Мне казалось, что, если тронет — произойдет какой-то страшный апокалипсис, мне будет больно.

— Что такое? Я тебя пугаю?

— Нет, — улыбнулась, и взгляд бархатно-карих глаз задержался на моем лице. Чуть сощурился, рассматривая, оценивая.

— Ты должна чаще улыбаться. Тебе идет. Становишься милой.

Милой… и на том спасибо.

Опустил взгляд к вороту моего платья. Приподнял одну бровь. Да, животное, ничего не видно. Не как у твоих девок.

— Ты состоишь в секте? Католичка? Баптистка? Что за одежда?

— Что не так с моей одеждой?

— Не хватает монашеского платка.

— Я устраиваюсь няней, а не девочкой по вызову.

Пожал плечами и вдруг нагло заржал.

— А могла бы и девочкой. Приодеть. Причесать, было бы очень даже…

— Не могла бы!

Резко его оборвала, и он удивленно отпрянул назад.

— Та ладно, не загоняйся. Я пошутил. Хотя, да, не смогла бы… Тебя б е взяли.

Откинулся на сиденье, повернул руль, а я снова посмотрела на его руку, на сильное запястье и на обручальное кольцо…

— Ваша жена… Она согласилась?

— Да.

Ответил слишком быстро, даже как-то отрывисто, словно его разозлил вопрос.

— Рассказывай, кто такая, где училась, что делала по жизни.

Я начала рассказывать заученную биографию, но он передернул плечами.

— Просто о себе расскажи. Не твое резюме.

— Что рассказать?

— Почему няня?

— Детей люблю.

Быстрый взгляд на мои колени, и я потянула край платья вниз. Ухмыльнулся и на дорогу смотрит. Меня обожгло, меня окатило кипятком от этого взгляда.

— Матео не обычный ребенок. Все предыдущие няни не продержались и недели. Уверена, что справишься?

— Уверена! — отрывисто и безапелляционно, заставив его посмотреть на меня в недоумении.

— Откуда такая уверенность? Ты даже не представляешь, на что он способен.

— Ребенок? Всего лишь на то, на что способны маленькие дети. Главное, что я знаю, на что способны взрослые… а дети, дети всего лишь их отражение.

Альварес перестал улыбаться и снова смотрел на дорогу.

— У Мати биполярное расстройство. Ты не можешь знать, справишься ты с ним или нет.

— Справлюсь.

Слегка склонил голову набок.

— Какая завидная уверенность. По тебе не скажешь, что ты уверенный в себе человек.

— Вы судите по внешности о личностных качествах?

— Я говорю о впечатлении, которое ты производишь. И еще… давай сразу определимся — ты мне не дерзишь, не пререкаешься, не пытаешься навязывать свою точку зрения. Есть одно правильное мнение. И оно точно не твое. Ясно?

В эту секунду я бы могла его ударить… Но вместо этого согласно кивнула.

— Я просто знаю, что справлюсь с… с вашим сыном.

— Отчего ты так решила?

— Потому что он мне понравился, а я ему. Вы верите в химию между людьми?

— Химия существует только в одном единственном случае, когда на горизонте маячит физика.

Он свернул в переулок и остановился у какого-то кафе с золотистой вывеской.

— Голодная?

— Нет.

— А я ужасно голоден.

«Как же ужасно я голоден, давай маленькая, сними трусики, откройся для меня, чтобы я мог тебя вые**ть»

Его голосом с хрипотцой это прозвучало настолько пронизывающе, что мне захотелось зажмуриться и отдышаться…, слишком яркие картинки вспыхнули перед глазами. Разве спустя годы не должно было стать все иначе? Я ведь должна была остыть… забыть его.

Снова наклонился ко мне, чтобы отстегнуть ремень безопасности, и наши взгляды встретились. И опять это странное выражение в его глазах.

— Такое впечатление, что я когда-то тебя уже видел.

— Такие, как вы, никогда не сталкиваются с такими, как я.

— Тоже верно.

Презрительная усмешка. Вышел из машины и в этот раз дверцу с моей стороны не открыл. Я вылезла из машины сама. Кафе только на первый взгляд показалось мне забегаловкой. На самом деле уже на входе была строгая селекция.

— Иди внутрь. Я догоню.

— Зачем мы сюда приехали?

— Подпишешь договор и поедешь ко мне. У меня сегодня важная встреча вечером, и Матео не с кем оставить. Все, иди, не мешай мне.

Снова впился в свой сотовый. Что он там все время смотрит? Прилеплен к нему, приклеен. Надо, чтоб потом этот телефон пробили. Куда звонит и кому пишет.

Я собралась войти в кафе, но мне преградили дорогу.

— Куда?

Посмотрела на секьюрити.

— Здесь одна чашка кофе стоит, как твоя трехмесячная зарплата. Давай иди отсюда, малышка. В такой обуви тебя даже в Макдональдс не впустят.

Тяжело дыша, стискивая зубы, чтобы не вспылить, не взорваться. Киваю согласно и отхожу назад, к Альваресу.

— Меня не пускают внутрь.

— Что?

Оторвался от экрана.

— Не впускают, я говорю.

— Аааа, эй, Рико, она со мной. Впусти.

Более удивленного и ошарашенного взгляда я никогда не видела, когда проходила мимо здоровяка, посмевшего меня не впустить, не удержалась и сильно наступила ему на ногу. И намеренно посмотрела в глаза, давая понять, что сделала это нарочно.

Глава 9

Подскочил на диване, как от толчка, как будто кто-то треснул ребром ладони по затылку. Вокруг темнота кромешная. Тихо очень. Так, что ему слышно собственное дыхание и где-то вдалеке легкие постукивания. Как будто что-то бьется о стену. Если б не проснулся, не услыхал бы. Поднялся на ноги, тряхнул мутной головой, перед глазами замельтешило, где-то у ног грюкнула пустая бутылка из-под русской водки. Пнул ее босой ногой и, морщась от головной боли, направился к двери. Стук продолжал доноситься откуда-то слева. В коридоре темно, пришлось светить сотовым. Прошел туда и обратно. Прислушался. Внезапно глаза расширились, повернул ручку в комнате Матео, распахнул дверь — мальчик сидел на полу у стены с крепко закрытыми глазами, он сжимал ладошками виски и ударялся лбом о стену. Что-то бормотал. Едва слышно. По щекам текут слезы. Альварес тут же бросился к малышу, схватил на руки и гортанно застонал, когда понял, что пижамные штаны мокрые. Остаток ночи Матео спал на диване, рядом с отцом, а тот смотрел на своем сотовом кадры записи с камеры в комнате мальчика. Видел, как тот вскакивает ночью с кровати, как жмется к стене, как плачет и закрывает лицо руками. Почти каждую долбаную ночь, пока Альварес спал — его маленький сын сидел в темноте у стены и беззвучно плакал. Но ни разу не закричал и не позвал никого. И в ушах звенит голос жены:

«Ты — мальчик! Ты не можешь орать, ссать в штаны и бояться! Понял? Ты вырастешь и станешь футболистом, как твой папа. Нытики и трусы футболистами не становятся. Не зли меня. Не будь как…» Она не договорила, а он и не слушал. Ему казалось, что это верно. Что мальчик должен справляться со своими страхами.

— Ты слишком строга с ним. Он совсем маленький.

— Маленький? Он пацан. Моя мать — педагог, и она знает, как воспитывать детей. Можешь это делать сам, если хочешь. Но тебя вечно ж нет. У тебя тренировки! Так что не лезь. Я сама разберусь, как воспитывать НАШЕГО сына. Я хочу ему добра!

После этого сказала мужу, что проблемы у Мати закончились. У него не было повода не верить. Малыш больше не плакал по ночам и не звал мать. Если задуматься, он вообще никого и никогда не звал. Даже сейчас, смертельно напуганный, одинокий, несчастный он просто бился головой о стену, чтобы отвлечься от своих ужасов болью. Это напомнило Арманду его самого… когда-то он делал точно так же. Когда-то он боялся спать и боялся темноты. Он не знал, как надо с детьми. У него их не было, сам он никогда в жизни не ощущал себя ребенком, скорее, маленьким взрослым, который сидел в детском теле и думал только об одном — где взять еды и денег. Битый бабкой и ее любовниками, с вечно сломанным носом, пальцами, ребрами.

А сейчас перебирал шелковистые волосы собственного сына, гладил по спине и понимал, что его, Арманда, просто никто и никогда не любил. Не любил так, как сам Альварес любит своего сына. Возможно, любит сильнее, чем сама Каролина, потому что и сам мало кого умел любить. Всегда один. Сам по себе.

— Спасибо, что присмотрели за моим сыном. Здесь двойная оплата за то, что остались на ночь. Хотя это было ни к чему. Матео прекрасно засыпает сам и не нуждается в ночниках и сказках.

— Думаете?

— Не думаю. Я знаю своего сына.

— Значит, плохо знаете.

— А вы считаете, что за одну ночь изучили?

— Возможно. Но мы никогда этого не узнаем, верно? Я же вам не подхожу. Я с улицы. До свидания, сеньор Альварес.

Как она все поняла? Всего один день общения. Эта пигалица со взглядом «я все знаю, а ты ничтожество». Взглядом, от которого у Альвареса вдоль позвоночника простреливало током. До утра так и не уснул. Думал. То на сына смотрел, то на свои дрожащие руки. Вышвырнул бутылку в ведро, потом умылся холодной водой. К черту выпивку. Он уже довел себя до такого состояния, когда все в этой жизни начинает терять смысл, и все мысли сводятся к одному — вернуться домой и залиться спиртным.

Запищал сотовый напоминанием о встрече с Пабло Мартинесом. Черт. И Мати не с кем оставить. Позвонил жене, та ответила не сразу. Любит его «поморозить» в ожидании.

— Спасибо, что соизволил позвонить, спустя почти неделю моего отсутствия!

— И тебе доброе утро, Кара.

— Да…доброе. Я еще не встала с постели. Вчера был дождь, и у меня ужасно болела голова. Мама сварила мне чай из трав, и я лежала с компрессом совсем одна…

Черт! Твою ж мать! Как ему все это надоело. Ее голос, ее нытье, ее претензии. Все, что являлось ею. Он не заметил, как прошла неделя. Он бы не заметил, как прошел без нее и целый месяц, и год. Проклятые суды, условия.

— Кара, мне нужно ехать на важную встречу. Побудь с Мати. Приедь и посиди со своим сыном.

— Ты! Ты вообще слышал, что я тебе говорила? У меня мигрень! У меня приступы адской, нечеловеческой боли, я…я блююю желчью и глотаю таблетки. Мама не отходит от меня! Ты…ты бы подумал, кто может посидеть со мной? Ты бы хоть приехал посмотреть, не сдохла ли я…

«Я бы приехал, если бы ты сдохла, всенепременно».

— Понял. Выздоравливай. Я пришлю тебе цветы.

— Я хочу кольцо…

— Хорошо! Выбери себе кольцо!

Попытался договориться с прислугой, но они готовы были, чтоб их уволили, но только не сидеть с Матео. И он хорошо их понимал. Это не просто неприязнь к ребенку. Они знали характер мальчика, знали о вспышках агрессии, о неуправляемости и истериках. Таки придется звонить той… Нине. Одновременно и хотелось, и не хотелось это сделать. Словно….словно он открывал какую-то дверь, за которой его ждала какая-то подстава.

Но выбора не оставалось.

* * *

— Этот гонорар вы получите, когда станете нашим нападающим.

Мартинес подвинул к Альваресу клочок бумаги с написанной от руки суммой.

— Наш клуб — это больше, чем мировая известность, и вы прекрасно об этом знаете.

Конечно, он знал. Прекрасно знал. Но они были конкурентами. И Эспаньол отставал от Мадрида, проигрывал, уступал. Уйти в Мадрид означало харкнуть в лицо Кармону. Смачно, с расстояния. Харкнуть так, чтоб у того залепило даже глаза.

Альварес старался держать себя в руках, чтобы не выдать своего восторга. Своей дикой радости. Если заключит договор с Мадридом, имел он во все щели Эспаньол и их долбаный суд! Но! Оставалось огромное, жирное НО. Договор. Он его нарушил. Несколько раз. Он должен был выплатить неустойки. Огромные. Непомерные.

— Вы должны полюбовно уладить ваши разногласия с сеньором Кармоном. И мы будем рады вам в нашей команде.

Пабло протянул ему смуглую, почти черную руку. Очки так и не снял, и выражение глаз этой хищной и хитрой акулы Альварес так и не увидел.

— Закончатся судебные дела, и вы станете членом нашей сборной.

— С превеликим удовольствием.

— Я надеюсь, ваши проблемы уже окончены… — многозначительно замолчал и постучал по столу короткими пальцами с массивным кольцом на среднем. Фиолетовый Александрит переливался и менял оттенки.

— У меня нет проблем.

— Прекрасный ответ.

Похлопал Альвареса по плечу.

— Я давно ждал этого момента… момента, когда смогу украсть у них лучшего!

Из здания небоскреба, где проходила встреча с Мартинесом, Альварес выскочил с улыбкой на губах. Вот так! Да! Он их сделает! Этих тварей, которые начали ставить ему палки в колеса и втирать, что он давно уже не один из самых…. заменять, дисквалифицировать, затевать судебные тяжбы.

Они решили, что они для него незаменимы, а хрен вам! Он нужен другим, еще более крутым! Ничего. Выиграет суд, и можно показать им средний палец, этим ублюдкам. Выиграть и уйти.

Посмотрел на часы — уже довольно поздно. С Матео эта девчонка, и за вечер ему ни разу не позвонила. Обычно проблемы начинались, едва он выходил из дома. Они звонили спустя пять минут пребывания с Мати наедине. Перепроверил сотовый — нет, не звонила и сообщений не писала.

Позвонил Гонсалесу, и тот ответил, что дом цел, все в порядке.

— Где эта сербка или откуда она там?

— Купает Мати.

— Что делает?

— Купает.

— И…

— Не знаю. Он смеется. Мне слышно.

Брови Альвареса в удивлении поднялись. Матео купал всегда он и еще двое слуг. Они держали — Альварес мыл. Потому что завести его в ванну, усадить в воду было невозможно — он орал и бился в истерике, царапался, как зверек.

— Ты уверен, что он смеется, а не плачет?

— Уверен… вот слушай сам.

Где-то вдалеке послышался звонкий смех мальчика и затем смех его няньки.

— А что она делала днем?

— Играла с Мати…

— Играла?

— Да. В оранжерее.

— И во что они играли?

— В…в прятки.

В прятки… Они играли в прятки. Перед глазами появилось нежное и в то же время строгое лицо девчонки. Пока говорил с ней в кафе, внимательно ее рассматривал. И ему не нравилось, что его отвлекали от разговора то ее длинные ресницы, то ее губы очень пухлые, сочные, поблескивающие после того, как она проводила по ним кончиком языка.

Совершенно асексуальное платье, прическа, макияж и… бл*дь, в то же время она его будоражила. Хотелось заглянуть под ее наглухо застегнутую блузку, под длинную юбку, увидеть полностью ноги.

Когда они подписывали договор, он смотрел на ее тонкие пальцы и какого-то хрена представлял их на своем члене. Эти пальчики без лака, с короткими круглыми ногтями, без единого кольца, с острыми костяшками.

Поднялся по лестнице, вначале направился сразу в кабинет, чтобы просмотреть мейлы от адвоката, но не удержался, когда увидел чуть приоткрытую дверь в спальне и сдавленный шепот. Остановился, и словно током прошибло.

Она стояла на коленях, молитвенно сложив тонкие белоснежные руки, устремив взгляд к потолку. Тяжелые волосы струятся по спине и по полу, ее ночнушка полупрозрачная, и в вырезе рукавов видна тяжелая грудь, когда грудь вздымается при вздохе, виден маленький розовый сосок. Бл******дь! Что она делает? Молится? Серьезно? В этой долбаной розовой, прозрачной ночнушке?

Взгляд опустился вниз, к обтянутым материей бедрам и голым ногам. То, что он представлял, и на четверть не так великолепно, как увидел. Ямочки чуть ниже поясницы, аккуратный копчик и едва видимая полоска между ягодицами. Она голая под этой ночнушкой… без трусов, лифчика. Без ничего.

Судорожно сглотнул, и штаны тут же вздулись в паху. Там расперло с такой силой, что от мгновенной эрекции заболели яйца. Смотрел, как она молится, и тяжело дышал, сжимая кулаки все сильнее. Пожирая взглядом невероятно сексуальное тело, просвечивающееся под белой тканью. Потом резко развернулся и пошел к себе. С яростью распахнул дверь в душевую и стал под воду как есть — в одежде. Такой бешеной эрекции он не ощущал с тех пор, как…как последний раз имел эту сучку…Таню.

Как она его бесит. Три раза на нее наткнулся, как специально. Решил, что не станет особо общаться, все передал через Рамиреса. Указания она знает, расписание дня Матео тоже. Особо им общаться не о чем. Он, по идее, и видеть ее не должен.

А ни хрена. Ни хренаааа. Она везде в этом доме. Утром какого-то черта уже в семь чистила зубы все в той же ночнушке. Наклонилась над раковиной, и ему были видны ее округлые ягодицы, тонкая талия и выпирающие такие наивно по-детски милые позвонки. Что? Милые, бл*дь? Откуда оно взялось это идиотское слово?

Выпрямилась и встретилась с ним взглядом через зеркало. Рот перепачкан зубной пастой, за щекой щетка, и глаза эти такие огромные хлопают совершенно невинно. А у него опять стояк, спортивные штаны оттопырились, бегом сбежал вниз по лестнице и мылся во второй ванной комнате. Несколько раз плеснул в лицо холодной водой.

Снял бы шлюху, но проклятый суд уже на носу. А папарацци, твари, торчат снаружи, прячутся в кустах, под землей, за фонарными столбами и щелкают фотовспышками из каждой щели. Наверняка их наняли, чтоб они выследили косяки Альвареса и оперативно их законспектировали.

На какое-то время мысли о суде, разговор с адвокатом, с партнерами по бизнесу как-то отвлекли его от этой нянечки. Черт, его «вставляет» даже от слова «нянечка». Перед глазами сразу же ее грудь в вырезе рукава, ее аппетитная задница, длинные ноги и волосы черные, волнистые, блестящие. Намотать их на кулак, оттянуть назад, задрать эту ночнушку, обнажить ягодицы и, прихватив пятерней, смачно войти в нее. Сильно, мощно. Одним резким толчком. Так, чтоб зубы свело и глаза закатились.

Спустился по лестнице и от неожиданности дернулся. Нина с Матео играли в зале с огромным конструктором-алфавитом. На ней темно-коричневое платье, белый фартук и белые носки… напоминает костюм горничной, она стоит на четвереньках и складывает кубики в горку, а Матео ей помогает.

Альварес сам не заметил, как его рот приоткрылся и участилось дыхание. Нина потянулась за очередным кубиком, ее платье задралось вверх, обнажая обыкновенные хлопковые трусики с какими-то рисунками, они аккуратно обтянули ее попку. Смачно выругался про себя матом и ощутил, как по спине сползли капли пота. Твою ж мать. Какого хрена с ней не так? Почему его прошибает рядом с этой сучкой таким бешеным разрядом, что кажется он сейчас кончит в штаны.

— Папааа, — Матео сдал его с потрохами, и Альварес потер переносицу, поправил штаны, понимая, что эрекцию скрыть не удастся. Но вряд ли эта скромница и святоша будет смотреть на его торчащий колом член. Она, скорее, опять начнет молиться.

— Матиии, — подхватил малыша на руки, осыпал щечки поцелуями, потерся носом о маленький нос сына. Повернулся к Нине. Она стыдливо одернула платье и опустила глаза.

— Вам идет этот наряд.

— Так положено одеваться горничным в моей стране.

Да насрать, где положено. Ему нравилось. Его трясло от этого фартучка и носков, и еще он хотел рассмотреть узор на ее трусиках поближе, а еще лучше подлезть под них пальцами и потрогать, какая она там, внизу. Мягкая, шелковая, мокрая?

— Вы уезжаете?

Потрепал Мати по волосам, поставил на пол.

— Да, у меня сегодня тренировка. Буду вечером. Если что-то случится, звони Рамиресу.

Хотел уйти, но она его окликнула по имени:

— Арманд!

Стоя к ней спиной, он дернулся всем телом, и в голове картинка… вот так же сзади стоит Таня. С распущенными по плечам волосами, в одних трусиках. Не важно, что она скажет потом, но это ее голос… она точно так же произносила его имя, с таким же придыханием, с таким же бархатом в голосе. Резко обернулся и чуть не закричал от разочарования, увидев совсем другое лицо… но взгляд впился в ее глаза, и разочарование сменилось сильной болью в груди, каким-то невыносимым трепетом. Эти глаза… эти сапфировые бездны сумасшествия.

— А Мати уже выучил несколько букв. Покажи папе, что ты уже умеешь. Принеси букву А.

Мальчик безошибочно нашел ее и положил на ковер.

— А теперь букву Р.

Они складывали его имя, и Арманд улыбался, не в силах сдержать свои эмоции. Он не верил, что это происходит на самом деле. Врач заверял его, что Матео бесполезно чему-то учить. Он ничего не запоминает, у него сильное отставание в развитии. И на тестах мальчик лишь подтверждал заключения врачей, но… сейчас он реально складывал из букв его имя. Он их запомнил и от стараний прикусил кончик языка, а челка падала ему на лоб.

— Какой же ты молодец! — глаза ребёнка сияют счастьем, он смотрит с гордостью то на няню, то на своего отца. — Ты самый умный мальчик на свете, Матвейка!

— Как ты его назвала?

Улыбка пропала с ее лица, и она судорожно сглотнула.

— Простите.

Его подбросило от злости. На себя. Сотни раз на себя. Как будто эта девочка тыкает Альвареса, как паршивого, тупого пса мордой в его ошибки, в его упущения. И еще смеет… смеет давать сыну Арманда Альвареса другое имя!

— Что за кличку ты придумала моему сыну? У него есть уже имя! Матео! Не сбивай его с толку! Он и так не отзывается иногда! Чтоб я больше не слышал никаких других имен!

Она кивала и сильно сцепила руки впереди себя. В этот момент Матео со всех сил бросил в Арманда деревянный кубик и попал прямо в лицо.

— Мати! — яростно заорал Альварес, пытаясь схватить малыша и отобрать у него кубики, тот извивался, кричал и продолжал бить Альвареса со всех сил. Арманд выдрал кубик из рук ребенка, и тот с ненавистью зашипел на него, как звереныш, сдавливая другой с такой силой, что маленькие пальцы посинели.

И вдруг Альварес услышал тихий голос Нины.

— Не надо. Давай лучше соберем мое имя. Помнишь, как я тебя учила? Напишем Ни-на, а потом пойдем кататься на качелях. Дай мне этот кубик!

Отрицательно качнул головой.

— Дай, пожалуйста. Ты же любишь Нину? Дай Нине кубик.

Протянула руку. Альварес был уверен, что мальчик ударит и ее, но вместо этого он вложил в ее ладонь игрушку.

— И Нина тебя любит. Иди, она тебе покажет, как сильно любит маленького мальчика с глазами, как кусочки неба. У кого глаза, как кусочки неба? Покажи! У кого? Нина забыла!

Мальчик показал на себя и улыбнулся.

— Ну же, иди ко мне! Быстрее!

Раскрыла объятия.

— Давай. Покажи, кто сильнее умеет обниматься Мати или Нина? Кто самый сильный?

Еще несколько секунд, и малыш бросился к ней, силой обнял за шею, она его закружила.

— Даааа, Мати самый, самый сильный мальчик на свете. Маленький рыцарь.

Рыцарь? Альварес потрогал саднящую щеку, глядя, как молодая женщина берет за руку его сына, и вдруг словно острым лезвием пронзило пониманием — а ведь это была не просто агрессия. Матео защищал Нину. Он разозлился за то, что Альварес ее обидел.

— Идемте на кухню, я приложу лед. Да, Мати? Вылечим папу?

Кивнул и сжал ее руку. С опаской оглядываясь на отца, как будто становясь между ним и Ниной.

Пока Нина доставала лед из морозилки, Альварес сел на край стола и смотрел то на сына, который что-то опять складывал из нескольких кубиков, а потом на Нину, которая потянулась за льдом и встала на носочки так, что ее платье опять высоко поднялось, открывая ноги.

Она вернулась со стаканом, неспеша выложила льдинки на полотенце, завернула их, а он, как заворожённый, наблюдал за ее пальцами. Тонкие, длинные, красивые. И эти короткие ноготки… он привык видеть огромные, острые, нарощенные ногти своей жены и других женщин. Эти естественные, розовые пластины его взбудоражили. Перед самым носом пуговки платья и лямка фартука.

Она вдруг неловко подвернула ногу, и Альварес невольно подхватил девушку за талию. Прикоснуться к ней было сродни удару тока. До судороги, до непроизвольной дрожи во всем теле. От неожиданности Альварес прижал ее к себе с такой силой, что его недремлющая возле нее ни секунды эрекция вжалась в ее живот.

Синие глаза в удивлении распахнулись, и он увидел свое отражение в них. Глубокое, где-то на самом дне этой дикой заводи. Сердце сильно ударилось о ребра, потом еще и еще. Быстрее и быстрее. Пока не понеслось с такой бешеной скоростью, что у него свело скулы от напряжения. Какой горячий у нее взгляд, жаркий, знойный, плавящий все вокруг. Если прямо сейчас напасть на ее рот и впиться в него поцелуем. Вонзиться глубоко языком, лизнуть небо, сплестись с ее языком. Сдавил тонкую талию сильнее и ощутил, как руки молодой женщины вцепились в его плечи.

— Отпустите…, — тихо попросила, и он тут же отпрянул назад. Черт знает что с ним творится. Никогда такого не было… или было. Но только один раз в жизни, и он был уверен — первый и последний.

Нина подошла почти вплотную и приложила к его скуле полотенце. Черт… от нее пахнет апельсинами или лимоном. Пахнет так приятно, что ему хочется потянуть носом, принюхаться. И волна раздражения прокатилась по всему телу. Какого хрена!

— Мати не любит, когда кричат и ссорятся. Он сильно нервничает. Он не хотел вас ударить.

Подлила масла в огонь, и раздражение выплеснулось наружу, а едва сдерживаемая похоть трансформировалась в ярость. Это она ему объясняет насчет его же сына? Думает, что он идиот и не знает своего мальчика?

Убрал ее руку и сам прижал лед к щеке.

— Но ударил. Послушай, не бери на себя слишком много. Ты — всего лишь няня. Не забывай. Завтра тебя может здесь не быть. Не вбивай себе в голову нечто большее и сыну моему не вбивай. Ясно?

Сдавил ее запястье.

— Люблю и так далее. Это ни к чему. Просто сиди с моим сыном и выполняй свою работу.

— Я выполняю! На отлично! Вашему сыну нужно слышать эти слова и понимать их значение. Потому что у него с этим явные проблемы. Потому что, я уверена, ему никто этих слов не говорит!

Выдернула руку.

— Мати, пошли во двор на качели. Покатаешь Нину.

* * *

Подошел к окну. Нина сидит на качелях, а его сын, как истинный джентльмен, толкает сиденье. Хотел крикнуть, что это опасно, но не успел — Нина подхватила мальчика и усадила к себе на колени. Теперь они раскачивались вместе.

Как бы она его не раздражала — она благоприятно влияла на Матео. Он ее слушался и привязался к ней. Сам Альварес никогда не видел такого отношения к ребенку и понимал, что разлучить Мати с его няней будет очень проблематично.

Надо держаться от нее подальше. Никаких интрижек. Особенно в собственном доме. Думал, а сам смотрел на ее ноги, на то, как развевается платье.

Глава 10

Тренировка на износ. Вот что хорошо вправляет мозги. Ставит их на место. Ему нужна была такая вправка, и он мчался в спортзал. Нет, со своими он сейчас тренироваться не мог. До суда никак. Приходилось играть с салагами, которые пищали от восторга, что такой знаменитый футболист, как Альварес, тренируется с ними.

Играть и сатанеть от злости, вспоминая лица бывших друзей, которые единогласно настаивали, чтобы Арманд покинул сборную. Все из-за французишки Поля. Хитрая, подлая тварь, которая поставила ему подножку, «расплатилась» своей карьерой. Ему сломали хребет. Да, это было дело рук Альвареса. А эти твари не поддержали его. Даже Сантос, лучший друг на все времена, отвернулся.

— Он толкнул тебя нечаянно. Я видел запись… а ты лишил человека жизни!

Выпалил в лицо Арманду, сжимая кулаки.

— Он живой. И какого хрена ты решил, что это сделал я?

— Потому что знаю тебя, Арманд. Потому что даже сейчас по глазам вижу, что это ты отправил Поля в инвалидное кресло! Ты на это способен!

— Сколько ты его знаешь? Пару месяцев? Полгода? Мы с тобой тренировались всю жизнь!

— С тобой что-то произошло. Это больше не ты. Это животное. Вечно после попойки, бездушное, циничное животное. Съездил в свою Россию, и как подменили тебя. Все нутро наружу полезло.

— Бл*дь, да пошел ты! Какое на хер нутро? Которое тебя устраивало все эти годы? И вдруг что-то стало не так. Чувствую себя, как брошенная жена! Ты не такой, ты изменился! Какое отношение это имеет к нам, Сантос?

— Никакое! К нам теперь нет никаких отношений! У тебя своя дорога — у меня своя!

— Ну и пошел на хер!

— И пойду!

— Давай! Вали! К своему французишке! Подотри ему сопли! Или зад!

Сантос замахнулся, чтобы ударить, но получил незамедлительный хук справа и, согнувшись пополам, упал на пол.

— Сукаааа, Альварес. Никто не хочет тебя в сборной! Ты — вчерашний день. Ты — отстой! Тебе здесь не место!

— Почему не место? Потому что, если я уйду, нападающим станешь ты? Поэтому?

— Да пошел ты!

— Сам пошел! Жополиз сраный! Давай иди вылижи дырку Хуану. Засунь язык поглубже и сожри все его дерьмо, того и глядишь станешь новой звездой! Только не забудь, что в этой дырке побывал член Поля. Ху*сосы хреновы.

В тот день он напился вусмерть. Напился так, что не помнил, как Рамирес привез его домой. Это было больно. Сознавать, что те, кого ты считал друзьями, на самом деле роют тебе яму. Сантос, с которым начинали, и который всегда был в тени Альвареса, а теперь метил на его место. Юный Поль. Желторотый пи**рас, который вечно скулил и лил слезы о том, что его выгнали из дома из-за отсутствия толерантности. Поль, который уже пару месяцев согревал постель главного тренера. Поль, который «случайно» подставил ногу, и Альварес растянулся в середине матча, ушиб колено и не смог дальше играть. И судя по всему, все было не просто так… Не смог, потому что Сантосу очень захотелось на его место.

Твари. Все твари. Люди преданны тебе ровно до того момента, пока эта преданность не начинает мешать их собственным интересам. Но стоит им понять, что ты и есть препятствие на их пути к цели, как они проедутся танком и по тебе, и по своей преданности, а твои сломанные кости утрамбуют так, чтоб от них и порошка не осталось.

Нет преданности, верности. Ни хера в этом мире нет. Только деньги и власть. Ничего больше.

Да, Альваресу пришлось засунуть свое эго в глубокий карман и пойти тренироваться в обычный местный клуб. Потому что больше не с кем и негде. И об этом орет каждая вонючая газетёнка, как о его провале. Альварес вернулся в ту дыру, с которой начинал. Нападающий Эспаньол теперь никто и звать его никак. Суки. Ублюдки. Из каждого утюга поносят его имя, перебирают грязные подробности его восхождения на олимп славы. Пару бл*дей дали интервью о том, как он их наряжал в одежду горничной и сношал привязанными к кровати. Конченые сучки, которые получали оргазм за оргазмом, обозвали его чудовищем и садистом. Лишь бы хайпануть на его падении. Неизвестно еще, кого Хуан притащит в суд давать показания. Завалить Альвареса — все способы хороши.

Ничего. Арманд не гордый. Он может и на улице тренироваться. Если надо.

Навыки нужны, и так слишком долго время тратил зря. То на поиски, то на жену свою, то на адвокатов или на выпивку. Нужно быть в форме. Когда «Мадрид» раскроет ему объятия, он должен сделать всех. Своих же поставить раком. Это будет его личный триумф. Смеется тот, кто смеется последним. Любимая поговорка его бабушки.

Вся концентрация только на собственном теле. Отрицая боль в колене, кашу в мозгах. Концентрация на победе везде. В суде и на поле.

— Давааай! Альварееес! Мочи их!

Крик сзади от Педро, быстрый взгляд на трибуны. Зачем? Черт его знает, и онемение на какие-то доли секунд. Сам себе не верит, что видит это.

Огромные глаза своего сына и чертовую нянечку. Сидят в пустом зале, смотрят на тренировку. Мати улыбается и машет ему руками. Порыв ветра из распахнутых окон, и ее юбку дернуло вверх, сверкнул белый шелк трусиков. Тут же стыдливо придержала ткань рукой, другой прижимая к себе Мати.

— Альварес! Давай!

Мяч улетел куда-то в сторону, с губ сорвался отборный мат. Какого хера? Что они здесь делают? Черт! Единственное место, где он отвлёкся, где все мысли потекли в нужное русло. Так нет, ее принесло и сюда.

Злой, отшвырнул мяч, оттолкнул одного из парней, прошел мимо тренера в раздевалку. Все. Тренировка похерилась. Улетела в трубу. Вымылся под душем, переоделся в чистую одежду.

Они стояли на выходе, внизу, ждали его. В руках Матео конфета на палочке и в руках нянечки тоже. Оба стоят, облизывают свои конфеты и смотрят на него.

— Папаааа! — как всегда с радостным криком. — Папа… Нини… а папа… а Нини.

Матео разнервничался. Явно обрадовался, разволновался. Он никогда раньше не видел тренировки отца, не выезжал из дома. Врач не рекомендовал ему. Говорил, что приступ агрессии может начаться прилюдно, и это повредит репутации Альвареса и самого Матео.

После шести лет мальчику можно будет давать психотропные препараты, и тогда его состояние будет более или менее взято под контроль.

И вот сейчас какая-то нянечка взяла на себя наглость и вывезла ребенка из дома.

— Нини… папа…

Малыш показывал пальчиком на поле, поднимая ручки вверх.

— Бум бум! Улааааа! Мячииик!

— Тебе понравилось смотреть, как я играю?

Быстро закивал и радостно обхватил отца за шею.

— Иди, поиграй с мячом.

Спустил сына с рук и кивнул на несколько мячей, лежащих возле длинной лавки. Матео с радостью побежал к ним, схватил то один, то другой, а Альварес обернулся к Нине. Стоит с этой конфетой за щекой и смотрит на Альвареса.

— Какого черта здесь происходит?

Вытащила конфету и облизала свои чертовые губы.

— А что происходит? Мальчик хотел увидеть папу, и мы приехали к вам. Или это запрещено? В нашем договоре такого прописано не было.

Альварес схватил девушку под локоть и затащил в раздевалку, обернувшись на сына, который пинал мяч и усиленно загонял его под скамейку. Его кроссовки с огоньками на подошвах очень ярко сверкали и сразу же привлекали внимание.

Обернулся к Нине и сильнее сжал ее локоть, выдернул конфету и отшвырнул к чертовой матери. Чтоб не облизывала ее своим розовым язычком и не отвлекала внимание.

— Послушай меня внимательно, Нииина. Все, что ты делаешь с моим сыном, должно прежде всего быть согласовано со мной! Даже если ты решила просто вытереть ему нос, я должен знать об этом! Ни одного решения ты не можешь принимать сама!

— Вы запретили мне вам звонить.

То ли зло, то ли обиженно. Да, он запретил. Он не хотел слышать ее голос. Ему вообще хотелось от нее куда-то деться. И не видеть. Эта женщина заставляла его испытывать очень противоречивые эмоции. И ни одна из них Арманду не нравилась.

— Правильно. Обращайся к Рамиресу.

— Его не было на месте, а сотовый отключен.

Где носит придурка. Договаривались же, что всегда будет на связи.

— И как ты сюда приехала?

Пожала плечами.

— На такси.

— Чтооо?! — взревел и аж затрясло всего. — Такси? Слушай, девочка!

Схватил ее за шиворот, дергая к себе так, что ей пришлось встать на носочки.

— Я не дядя из провинции, а Мати не сын булочника. Ты должна была дождаться Рамиреса и приехать с водителем и охраной!

— Вы ничего не слышите и не видите, да? Вы настолько заняты собой, своей жизнью, своей карьерой, что вы совершенно не там…не о том. Ваш сын просто хотел к папе. Он с восторгом смотрел, как вы играете. Он хлопал в ладоши и кричал вам. Он принимал живое участие в вашей игре и… и он выучил три новых слова. Вот что должно вас радовать… а вы, вы ничему не рады. Только ваши правила. Только ваш апломб, ваше эго. Там нет места маленькому мальчику, которого вы якобы любите!

— Ты охренела? Ты учишь меня, как быть отцом и как относиться к МОЕМУ сыну?

Он так разозлился, что невольно тряхнул ее. Ему казалось, она только что наподдала ему под дых. Со всей силы. И он пропустил все удары, а теперь задыхается от боли. Потому что права. Потому что каждое слово — точное попадание. Гол. Мать ее!

— Можете меня уволить, но хоть кто-то скажет вам правду!

Ее сочные губы так близко, они такие пухлые, мягкие на вид, такие нежно-розовые, и он ощущает ее горячее дыхание на своей шее и подбородке.

— Правду? Какую правду?

— Которую вы не хотите видеть…

Всем телом оттеснил ее к шкафчикам, продолжая смотреть на ее рот. Как зачарованный, как оглушенный на хрен. Как будто сейчас весь смысл жизни заключался в этих губах, и у него выделялась слюна от мысли, что, если наклониться чуть ниже, можно накрыть их своим ртом и жадно втянуть в себя ее дыхание. О, да, он не хотел видеть правду. Он хотел ее чувствовать и ни черта не мог с собой сделать. Чувствовать правду — он хочет эту проклятую няню из Югославии, или откуда она там приехала. Он хочет ее до такой степени, что его всего подбрасывает рядом с ней. И он просто обязан попробовать ее на вкус. Слюну, язык, запах вздохов и выдохов.

Набросился на ее губы. Неожиданно и для себя, и для нее. Впился жестко, сильно. Настолько бешено, что его язык буквально заполнил весь ее рот, толкнулся в ее небо. Сильный удар о зубы зубами, так, что в глазах потемнело и ладонь сдавила мягкий затылок, чтоб не увернулась, чтоб жрать ее выдохи. Такие сладкие, такие трепетно испуганные. Сминал их голодно, быстро, прикусывая, всасывая, с нажимом, с сильным давлением. До боли, так, что из глаз искры сыпались. Охренеть, как же это вкусно — целовать. Последний раз он целовал много лет назад. И больше не хотелось. Ни с кем. Никогда. А сейчас разорвало от адского желания сожрать ее рот.

Ногти Нины впились ему в шею, раздирая до крови, заставляя отпрянуть назад. Смотрел на нее диким, потемневшим от похоти взглядом, с трудом понимая, что только что вытворил. И совершенно не жалея об этом.

Она ударила его наотмашь. Сильно хлестнула сначала по одной щеке, потом по другой. Со всхлипом с каким-то отчаянием в глазах.

Схватил ее за руки и выгнул их назад за спину, тяжело дыша, сходя с ума от ее синих глаз, таких испуганных и в то же время горящих, дерзких, вызывающих проклятое дежавю и невыносимый голод.

— Не смейте… я вам не подстилка! Слышите? Я. Не. Подстилка! Отпустите!

А он не может. Руки не разжимаются. Взгляд в ее взгляде запутался. Так сильно там увяз, что кажется сейчас отстранится и от физической боли заорет. Это же… те же глаза. Они точно такие же. Как такое возможно? Как у совершенно разных женщин могут быть такие невыносимо одинаковые глаза? Как от них может одинаково пахнуть? Что это за проклятие, наваждение? Какого черта с ним происходит? Он же сумасшедший, неадекватный рядом с ней. С самой первой встречи вот так.

— Сестра… у… тебя есть сестра? Скажи… должна быть. Таких глаз больше ни у кого нет! Где ты взяла эти глаза?

Шепчет, как заведенный, и отрицательно головой качает.

— Нет! — выдохнула в лицо, все еще пытаясь вырваться. — Нет у меня сестры! И не было никогда! А глаза… родилась с ними! Отпустите! Матео увидит!

Руки разжались, и он сдавил переносицу, отступая назад, поднимая руку вверх. Сдаваясь. Не понимая, как сорвался. Как допустил это помутнение рассудка.

— Забирай моего сына и уезжай. Чтоб больше никогда ничего не делала без моего разрешения.

А она вдруг развернула его к себе за плечо.

— Больше никогда не смейте лезть ко мне без моего разрешения. Никогда? Слышите? Никогда не прикасайтесь ко мне!

И ему самому захотелось ее ударить. Чтоб заткнулась. На хрен она ему не сдалась. Дура деревенская. Должна была пищать от счастья, что он вообще на нее посмотрел.

— Да кому ты на хер нужна? Займись моим сыном и не шляйся в юбке, из-под которой трусы видно.

Его бомбило, у него так подгорало, что хотелось кому-то набить морду. Выскочил на улицу, тяжело дыша, и тут же услышал, как заскрипели покрышки и его отбросило на метр на дороге. Машина тут же сорвалась с места и скрылась. Нет, это было сделано не намеренно. Он сам выскочил под колеса. Затуманенный этим поцелуем и онемением во всем теле. От кайфа. Как будто не девку какую-то поцеловал, а словно сделал глоток живительной влаги.

Удар был несильный, но нос об асфальт расквасил. И теперь сидел, сжимая рукой переносицу и капая себе на колени кровью.

— Папа…паппочкааа…папочкааа…бона? Бона? Мати…бона.

Причитал Мати, удерживая его голову, пока нянечка промывала ему нос, налив воду из детской бутылочки и вытирая ему физиономию. А ведь малыш, и правда, столько слов говорит, как никогда раньше.

— Надо было номера запомнить. Носятся здесь. Уроды!

А сама нежно промокает ему губы и нос. У нее мягкие и теплые пальчики. И в ее глазах, которые только секунду назад светились ненавистью, читается волнение, беспокойство. За него. Она склонилась к его лицу, и вблизи ее кожа бархатная, как персик. И этот ее умопомрачительный запах. Он бы коснулся языком ее запястья и вел им в самый верх, до плеча.

— Болит? — потрогала его скулу.

— Болит. — сказал честно, не отрывая взгляд от ее взгляда.

— А так? — и подула на ссадину. Ее губы сложились трубочкой, а у него все внутри подпрыгнуло. — Мати, давай подуем, чтоб папе не было больно.

Они сидят втроем на асфальте. Оба дуют ему на щеку, а он… ему вдруг стало хорошо. До чертей хорошо. Он бы сидел тут и сидел. Почему-то эта девушка рядом с его сыном казалась чем-то удивительно правильным.

— А давайте поедем в парк. — тихо сказала и прикусила нижнюю губу.

— Парк? — брови Альвареса удивленно поползли вверх.

— Да. Купим Мати шарики, покатаемся на качелях.

Неожиданно для себя самого он кивнул.

— А давайте!

И она улыбнулась. Впервые за все время он увидел ее улыбку. Идеально ровные зубы, ямочки на обеих щеках и радость в глазах. Бл****дь, какая же она красивая. Или ему кажется?

Глава 11

Мы вернулись домой поздно вечером. И мне казалось, что я пьяная, что я выпила бутылку шампанского, а то и две, и внутри меня лопаются мелкие пузырьки абсурдного, ненастоящего, песочного счастья. Оно хлипкое, лживое и уже рассыпается на миллиарды ничто-песчинок. И я не могла остаться наедине с собой. Я была рядом с Мати. С живым напоминанием, копией своего отца, помимо глаз. Глаза у моего сына были моими. И ничто и никогда этого не изменит. Как будто его личико чудесным образом было слеплено из нас обоих.

Надевая на сонного сына пижамку, я вспомнила, как в парке какая-то женщина, глядя на меня и Мати сказала своему спутнику:

— Посмотри, какие чудесные глаза у этой женщины и ее сына. Они невероятно похожи. Это ж надо такое сходство матери с сыном. Глаза один в один!

Это был момент дичайшей радости и вместе с тем такого же дикого страха. Я бросила взгляд на Альвареса, но он усмехнулся уголком рта.

— У тебя, и правда, глаза похожи на глаза Мати. У него вообще очень странные глаза. Ни у кого таких нет в нашей семье. Подозреваю, они достались ему со стороны моей русской бабушки. А для темнокожих и черноглазых испанцев все светлоглазые похожи.

— Наверное, так и есть. — тихо сказала я.

Весь мой запал и ненависть куда-то испарялись, и я судорожно цеплялась за них, тянула к себе, молила не исчезать, не растворяться в этих бархатных карих глазах, в этой мальчишеской улыбке, в ямках на гладко выбритых щеках, в непослушной челке и изогнутых в дерзкой улыбке губах. Ему так шла белая рубашка, которая контрастировала с его смуглой кожей и иссиня-черными волосами.

Я на какие-то часы забыла о том, что он мой лютый враг. В моем теле опять родились бабочки, они воскресли из пепла, зашевелили обожженными крылышками, взметнулись вверх к холодному и замерзшему сердцу. Да, у Мати мои глаза и улыбка его отца. Они оба смеются, катаясь на качелях, а у меня замирает сердце, стучит сильно-сильно. Как будто передо мной сбывшаяся мечта, сон наяву. Какие же они оба красивые. Машут мне руками. У Мати улетел шарик, и оба тянутся его поймать. Ветер развевает густые волосы Альвареса и точно такие же волосики Мати, и на секунду я замираю от понимания, что безумно люблю их обоих, и тут же едкая злость на себя. НЕТ! Его я не люблю. Я его люто ненавижу. И как же тяжело себя в этом убедить, когда он зацеловывает мордашку Мати и трется носом о его нос, прижимая нашего сына к себе, и искренне улыбается ему. Я вижу, как сильно Арманд любит Мати. Этого не скроешь, не сыграешь. Эта любовь сочится с его глаз, из его рук, которые обхватывают сына, гладят, ерошат волосы, щекочут.

Резко вдруг обернулся ко мне. Вначале серьезно посмотрел, даже чуть нахмурился, потом засмеялся и позвал к ним. Мы ели сладкую вату, вареную кукурузу и кучу других гадостей. Матео сидел то у меня на руках, то у Арманда. Мы перекатались на всех качелях, каруселях и самолето-вертолето-машинках.

— Ну что, пошли на Чертовое колесо? Что? Боишься?

— Немного.

— Что-то ты молчаливая. Утром была очень дерзкой и заносчивой. Что такое?

— Я боюсь высоты. Это правда.

— Значит будем работать с твоими страхами, да, Мати?

Малыш кивнул и взял меня за руку. А мне не хотелось на колесо по другой причине. Не хотелось дежавю, не хотелось воспоминаний, не хотелось ворошить внутри себя те самые ощущения несколько лет назад, когда внутри порхали те же самые бабочки.

— Ну что, идем? Или мы сами, без тебя?

Матео дернул меня за руку и склонил голову к плечу. Просит. Вот же ж маленький сердцеед. Уже знает, что ему я отказать не могу.

Мы забрались в кабинку, и я, набрав полные легкие воздуха, села напротив Арманда. Какое-то время молчали, а потом он начал рассказывать Мати, что видит вдали, и позвал и меня тоже. Я встала, а когда подалась вперед, кабинка качнулась, и я со вскриком оступилась. Альварес подхватил меня за талию, удерживая и впиваясь в мои глаза своим диким взглядом. Голодным, алчным, безумным. И меня начинает вести, дыхание прерывается и подгибаются колени от его прикосновения, от головокружительной близости. Взгляд сам опустился на его губы, и собственные засаднило от воспоминания, как несколько часов назад Арманд набросился на мой рот и жадно терзал его своими губами, и как в эту секунду у меня закружилась голова и слезы навернулись на глаза.

Отпрянула назад, села на свое место. Никакой близости. Только дистанция. Божеее, какая же я дура, решила, что готова к этой встрече, к этой игре. А на самом деле ничерта не готова.

Встала под душ, зажмурилась, позволяя горячей воде стекать по лицу, по волосам, по спине, обволакивать меня теплом, согревая дрожащее тело. Проклятый Альварес. Как же быстро он напомнил мне о том, как умеет сводить с ума прикосновениями, взглядами, улыбками. И раньше я реагировала на него именно так. С самой первой встречи плыла только от одного взгляда.

И сейчас… после долгих лет без мужчины, без секса, без поцелуев и оргазмов. Я ощутила, как трепещет мое тело, как в нем зарождается требовательный, примитивный голод. Как он горит внутри, как обжигает меня, отзываясь во всем теле горячей волной. Как твердеют соски, как ноет низ живота. Боже! Я же была уверена, что смогу держать голову холодной, а тело совершенно равнодушным.

А сейчас я опять ощутила бешеную дрожь желания именно к тому, кого ненавидела всей своей душой, всем естеством. Мое идиотское, изголодавшееся и предавшее меня тело вдруг вспомнило, какие наглые и сильные у него пальцы, что они умеют вытворять со мной, как они ласкают, вбиваются, сжимают, трут. Какой Альварес дикий в постели, бешеный.

И мой взгляд плыл, туманился, голова становилась тяжелой, пересыхали губы и горло. Он вызывал во мне едкую страсть, ядовитую похоть. Весь женский голод вдруг сгустился во мне и стал причинять почти физическую боль.

И мне казалось, что Арманд это чувствует. Что я для него еще одна идиотка, клюнувшая на его великолепное тело, на его лицо, на его сумасшедшую сексуальность.

И все это не поддается контролю. Я ничего не могу с собой сделать. Только пытаться побороть и отчетливо рычать себе НЕТ! Это он должен трястись от страсти. Он, а не я. Таковы правила этой игры, и, если я не стану их соблюдать, я проиграю. А мне все больше кажется, что я не соблазняю Альвареса, а соблазняюсь сама.

Вытерлась насухо пушистым полотенцем и вышла из ванной, завернутая в халат, а он по лестнице наверх поднялся в одном полотенце. Волосы мокрые, на теле капельки воды.

И я ощутила словно электрический разряд во всем теле. Мы остановились. Оба. И он, и я. Это были мгновения откровения, мгновения какой-то обоюдной обнаженности. Я узнавала этот сумасшедший, полный страсти взгляд и ничего не могла с собой поделать, отвечая таким же диким взглядом. Он сделал шаг ко мне, а я ринулась к себе в комнату и закрылась на замок дрожащими руками, прислонившись лбом к двери и прислушиваясь к его шагам. Они отчетливо донеслись возле моей двери. И я вцепилась руками в ручку. Еще секунда, и я распахну проклятую дверь. Но шаги начали отдаляться, и я с облегчением выдохнула.

Да, не сегодня. Еще очень рано. Я должна побороть свои чувства. Я должна вытравить их из себя и еще… мне, наверное, нужен секс. Так сказал Вова. Сказал, что я должна найти кого-то, кто хорошенько меня оттрахает, и тогда мысли об этом подонке выветрятся из моей головы и моего тела. Для секса с Альваресом еще слишком рано. Я к нему не готова и… он так быстро меня не получит. Точнее, Нину. Меня он не получит НИКОГДА!

* * *

Он сидит в зале суда, вокруг куча народа, вокруг папарацци. Что-то громко говорит обвинитель, адвокат рядом щелкает карандашом по столешнице. Явно нервничает. Не все идет так, как им хотелось. А он…он думает о Нини.

Так ее называет Матео. Нини. Ей подходит. Маленькая, нежная, синеглазая. Нежная и до одурения сексуальная. У него из головы не выходят ее стройные ноги, ее тонкие запястья, плечи, ложбинка между тяжелыми грудями, изящная длинная шея с завитками волос на затылке. Ее голос, который моментами кажется знакомым, а моментами просто сводит с ума своим тембром. Она с легким акцентом рассказывает Мати сказки, шепчет ему ласковые слова, а Арманд слушает за дверью и закрывает глаза, чувствуя дрожь по всему телу. Он хочет слышать ее голос для себя, хочет слышать свое имя ее голосом, хочет ощутить ее руки на себе, как тогда при аварии. Касание пальцев своего лица. И трахнуть ее хочет. Так, чтоб искры летели, так, чтоб кричала и царапалась. Черт, сколько раз за сутки он вспоминает об этой девчонке? Что в ней такого? Мышь серая. Невзрачная, одетая, как замухрышка, не накрашенная, без маникюра. Какого хрена его так вставляет? Ведет от запаха, взгляда, улыбки. От жестикуляции, от мимики. От всего его ведет. Наблюдает за ней и, бл*, не может оторваться! Ловит себя на том, что по пятам ходит. То из окна выглядывает, то смотрит за ними в игровой, то в спальне дверь приоткроет и следит… как она наклоняется к Мати и что-то тихо говорит. А ему виден ее профиль, ее высокая грудь, плечо, ее нога, оголившаяся до бедра. И он готов мастурбировать на этот кусочек кожи.

Бл*, он не думал, что испытает это снова, он никогда бы не поверил, что излечится… от той, другой зависимости, что перестанет видеть ту… по ночам. Но она вспоминалась все реже, звонки частному детективу стали единичными, а отчеты уже не открывались с таким рвением. Черты лица стирались из памяти… их заменяли аккуратные, словно вылепленные, черты лица Нини. Да, ему нравилось называть ее Нини. НИИИни. Там, в парке он боролся с диким желанием наклониться к ней и убрать пряди волос с ее лица, погладить большим пальцем ее губы. Губы… О них он тоже думал. Они сводили его с ума. Ее огромные глаза, заслоняли собой другие. Такого же цвета… и ему уже казалось, что те, пожалуй, были не такими яркими, как эти. Он не понимал себя. Не понимал, какого черта сравнивает их, почему оба лица сливаются для него в одно. Как будто…как будто он уже ее нашел и испытывает физическое и моральное удовлетворение, а потребность рыть носом землю уходит на второй план. Его больше волновало — куда отвезти их обоих сегодня вечером. Где еще она не была? Что не видела в Мадриде? Взять Мати и всем вместе…

— Какого такого свидетеля, который вас прекрасно знает, может привести обвинение, Альварес! Вы меня слышите?

Резко обернулся к адвокату. Приятная картинка, на которой он, Нина и Мати гуляют по берегу моря, испарилась, и вместо нее возник зал суда, перекошенное лицо Индюка и щелкающие фотоаппараты.

— Что?

— Сейчас сюда войдет свидетель обвинения. Какого черта? Что за свидетель может быть? Кто готов давать против вас показания?

— А мне откуда знать? Это разве не ваша работа?

— Твою ж мать! Карамба! — выругался адвокат, когда в залу суда вошла Каролина в великолепном темно-бордовом платье. Вошла, как на подиум, и продефилировала к креслу. С трагическим лицом, бледным макияжем и грустными глазами. Надела б черное, можно было бы решить, что у нее кто-то умер.

— Какого черта? — процедил сквозь зубы Альварес и сжал кулаки. Ах ты ж сука! Что за выбрык!

Каролина картинно убрала с лица завитые светлые пряди, делано склонила голову на бок, хлопая длинными ресницами.

— Сеньора Альварес…

— Завоченко. У меня моя девичья фамилия. — и с упреком посмотрела на Альвареса.

Да, он не захотел делиться своей фамилией, и это было прописано в брачном договоре. Свою фамилию он согласен дать только их общим детям. Когда-то он сказал своей мертвой бабке, стоя у могилы на кладбище и положив на мраморную плиту букет нарциссов.

«Ни одна сука не получит моей фамилии. Ни одна. Фамилию Альварес может носить лишь тот, в ком течет моя кровь! Эта свадьба ничего не значит!»

— Сеньора Завоченко, сколько времени вы не проживаете с вашим мужем?

— Больше месяца!

— По какой причине?

— Он…он не хочет, чтоб я возвращалась домой! — и прижала платок к глазам.

Ах ты ж тварь! Вот же тварь! Потому что не приехал к ней и не валялся в ногах, не умолял вернуться. Манипуляторша проклятая.

— Что это за спектакль, Альварес? Я разве не говорил вам, чтоб вы помирились с женой и вели самый благопристойный образ жизни?

— Говорили!

А сам сдавил челюсти и руки в кулаки.

— А ваш сын? Как он живет без матери?

— Не знаю, что происходит с моим кровиночкой без меня. Он там один… его отцу точно не до него. Малыш наверняка плачет без матери…. Если это конец отношений, то я буду требовать отдать моего сына мне.

— Какой развод? — процедил сквозь зубы адвокат. — Делайте, что хотите, но она должна завтра же прийти в суд от защиты оттраханная, счастливая и заглядывающая вам в рот, и мне насрать, как вы это сделаете.

— Понял!

Если судебное дело будет проиграно, он может забыть о «Мадриде». Сука… она настолько тупая, что даже не понимает, что сейчас, возможно, ставит крест на его карьере. И соответственно, и на себе тоже.

Судья объявил перерыв в заседании, и Альварес злой, как черт, вылетел в коридор, где сцапал Каролину и потащил под локоть в туалет, закрыл дверь на щеколду.

— Что такое? Что ты делаешь? Ты…ты…я… я просто хотела вернуться! Ты же забыл обо мне! Ты же меня не звал и…Арманд!

Схватил за затылок, швырнул на колени, удерживая за волосы, расстегнул ширинку и ткнул ей в лицо вялым членом.

— Соси! Ты этого хотела? Давай соси, Кара!

Жена послушно обхватила его член бледно-розовыми губами и уже через секунду с упоением причмокивала, сладострастно постанывая и выгибаясь. Он на нее не смотрел. Смотрел в стену. Равнодушно, почти не моргая. Кара прекрасно работает ртом. Это было ее достоинством с самой первой их встречи, когда она сделала ему офигенный минет в машине. Поднял ее под руки, развернул лицом к раковине, наклонил вниз, оголяя ягодицы. Вошел на всю длину. Смотрел себе в лицо и долго толкался в ее тело. Не обращая внимание на судороги удовольствия, на ее стоны, на ее какие-то мольбы и выкрики его имени. Он как будто не находился в своем теле. Оно жило отдельно от него. Оно привычно потребляло. Сношало. Так же, как сношал бы любую шлюху. Только… последнее время ему не хотелось шлюх. Он хотел только одну женщину. Кончил как-то слабо, практически нечувствительно. Пару раз дернувшись и оттолкнув от себя Каролину, которая тут же бросилась вытирать и его, и себя салфетками, восторженно приговаривая.

— Сумасшедший. Ты мне всю прическу испортил… и на трусики теперь будет вытекать. Не мог потерпеть до дома. Если так хотел меня, почему не приезжал?

Посмотрел на нее через зеркало.

— Еще одна такая выходка, и ты никогда не вернешься домой. А теперь поезжай к своей матери, собирай свои манатки и давай домой.

— Ммм… сколько страсти. Как давно ты уже не был такими.

Трется об него, смотрит в глаза, улыбается.

— Прости, Арманд, прости меня. Ну я дура, да. Идиотка. Ты довел меня до отчаяния. Я не знала, что делать… я думала, ты меня разлюбил.

Его брови удивленно приподнялись. А разве он говорил ей когда-нибудь о любви? Но сейчас не время оспаривать ее розовые фантазии. После того, как его возьмут в «Мадрид», он с ней разведётся. Вышвырнет ее из своей жизни с таким свистом, что ей даже и не снилось. Одна проблема… как на это отреагирует Мати.

Они вышли из туалета почти одновременно, и он тут же остановился. Как будто током шибануло с такой силой, что все тело дернулось. Возле лестничного прохода стояла Нина вместе с Мати. Черт! Они уже приехали… давать показания со стороны защиты. Как сильно она отличается от Каролины. Скромная, просто одетая, с простой прической, а кажется не просто красавицей, а его заклинило на ней. Смотрел несколько секунд, не отрываясь, а потом перевёл взгляд на их сплетенные с Мати пальцы.

Нина повернула голову и заметила его, с виснущей на руке Каролиной, которая поправляла волосы и улыбалась папарацци. Уже позирует, уже играет на публику. Как же его все это раздражало.

Арманд увидел, как потемнели глаза Нины, как она вдруг вся выпрямилась и тут же отвернулась. С ней как раз разговаривал Индюк, на которого с любопытством поглядывал Мати.

— Матиии, сыночееек! — Каролина с визгом бросилась к ребенку, раскрыв объятия под нацеленными камерами. А малыш вдруг спрятался за ногами Нины и вцепился в ее юбку.

— Мати! Ну иди же к маме! Он просто соскучился и стесняется. — повернулась к журналистам, выдавливая улыбку. — Наш Мати очень стеснительный. Ну иди же!

Малыш отрицательно качнул головой и спрятался еще дальше.

— Иди сюда, я сказала! Ты чего меня позоришь? — прошипела и схватила мальчика за руку, подтаскивая к себе, чтобы насильно обнять.

Глава 12

Для него это стало неожиданностью. Собственная реакция на поведение жены, на ее грубое шипение на Мати. Альварес с трудом совладал с собой, чтобы не схватить Каролину за локоть и заставить успокоиться, и не трогать Мати. Особенно на людях.

— Мати взволнован, дорогая. Давай оставим его с няней и пойдем перекусим. Нам многое надо обсудить.

Мирно, с огромным усилием воли стараясь не сорваться.

— С няней? Какой еще няней? Вот эта…эта …, — она подбирала слова, не забывая, что на нее устремлены глазки фотокамер, но так и не подобрала, — кто она такая? Пусть едет домой. Потом с ней поговорим. Я сама позабочусь о своем сыне. Пусть уходит. Ты обещал не подбирать персонал без меня.

Повернулась к Нине:

— Ты свободна. Тебе потом позвонят. Можешь идти.

Но Матео намертво вцепился в ноги Нины, так сильно впился, что маленькие пальчики посинели от напряжения.

— У меня заключен договор с сеньором Альваресом. И по контракту…

Кара сверкала глазами на маленькую хрупкую няню, и Альварес словно читал во взгляде жены: «Да как ты смеешь, тварь ничтожная, мне возражать?» И только за понимание этих мыслей отчего-то хотелось схватить Кару за волосы и вышвырнуть вон отсюда… да и не только отсюда.

— Мне плевать на ваш контракт. Отойди от моего сына. Мати, отойди от нее. Сейчас же! Эта женщина с нами больше не будет. Она слишком наглая.

— Не повышайте на него голос — его это нервирует.

Смело вмешалась Нина, и Альварес ушам своим не поверил — кто-то реально перечит скандалистке Каролине? Кто-то не знает, что эта истеричка может впиться когтями в лицо. Самая эксцентричная модель в Испании. От нее отказались многие модельные дома из-за ее склочного нрава.

— Вон пошла! — зашипела Кара, отвернувшись от камер и вцепившись в Нину взглядом полным презрения. — Давай! Чтоб пятки сверкали! Или тебя больше ни в одном доме на работу не возьмут!

Мати весь затрясся и сильнее сжал ноги Нины. Проклятые папарацци. Если бы не они, Арманд бы уже разрулил эту ситуацию. Отправил бы Кару домой, а с Матео осталась бы Нина и увела его куда-то в парк. Но сейчас нельзя накалять обстановку, нельзя устраивать сцены. Заседание суда транслируется в интернете.

— Иди ко мне на руки! Быстро! — Кара все же сцапала Мати, но он заверезжал так громко, что у самого Арманда заложило уши. Это было начало приступа… хотя он начался даже раньше, еще при первых странных нотах в ответном поведении мальчика на просьбы матери.

— Нинииии, Нинииииииии, — мальчик тянул руки к няне, пока та шла вниз по лестнице, — Нинииииии!

— Тихо, Мати. Хватит. Это плохая няня. Мама найдет тебе другую. Успокойся. Все будет хорошо. Смотри, твоя мамочка приехала.

Но было уже поздно его успокаивать, как будто закрутился какой-то механизм, которым никто не может управлять. Мати пронзительно закричал и ударил Кару. Ударил так сильно, что раздался звук шлепка, а потом вцепился ей в волосы и изо всех сил потянул, дергая тугие локоны.

— Нини хорошая! Ты плохая! Тыыыы! — от неожиданности Кара выронила Мати, тот упал, но тут же подскочил, а потом бросился прочь от нее к окну, перегнулся через подоконник:

— Нинииии…не уходи! Нинииии!

Прежде чем все поняли, что происходит, мальчик вылез в окно восьмого этажа и стал на подоконник, и все это под объективами камер. От испуга у Альвареса потемнело перед глазами, и сердце не просто сжалось, его скрутило, сдавило от понимания, что малыш на волосок от смерти и что он сам виноват в этом. Плевать на папарацци, плевать на суд. На все плевать. Надо было не позволить Каре устроить сцену, не позволить отобрать мальчика у Нини, к которой у того какая-то патологическая любовь. Не поддающаяся объяснению и пониманию.

— Матиии, малыш, маленький мой. Иди к папе!

Протянул руки к сыну, но тот отрицательно качнул головой, и маленькая ножка скользнула по подоконнику.

Снизу и сзади вскрикнули и охнули. А Альварес почувствовал, как у него отнимается все тело, как немеют руки и ноги, и кажется от боли крошатся даже кости.

— Мати, давай папа возьмет тебя на руки, и мы поедем домой. К Нине. Давай, маленький. Ты же любишь папу?

— Ты тоже плохой!

— Да, малыш, да, я тоже плохой. Согласен. Но если с тобой что-то случится, я не переживу. Папа любит Мати.

— Не любит! Мати любит Нини. Моя Нини. Мояяяя.

Качает головой, и глаза полны слез. Маленькие ладошки с растопыренными пальчиками прижимаются к стене. Один неверный шаг, и он полетит вниз, где уже собралась толпа и с диким, извращенным любопытством смотрит на разыгрывающуюся вверху в здании суда драму. Где-то вдалеке слышен вой скорых и полиции. Только их сейчас и не хватало. Мати всегда боялся громких звуков, и сирена может его напугать.

— Отойдите! Слышите? Отойдите!

Повернулся, дрожа от панического ужаса, от собственного бессилия, и встретился взглядом с синими глазами Нины. В них упрек, ненависть и какое-то отчаянное выражение, как будто это она сама стоит там на подоконнике и вот-вот сорвется в пропасть.

— Отойдите. Не трогайте его. Он вас не слышит! Вы не видите? Он напуган, он… как же вы все этого не видите?

Невольно попятился назад, и в груди все ломит, саднит от безумной надежды, что у нее получится, что она сможет то, что не смог он.

— Пожалуйстааа, — одними губами, с мольбой заглядывая ей в глаза. — Достань его оттуда. Заклинаю. Молююю.

— Отойдите!

Посторонился, пропуская Нину. Она сняла туфли на каблуке и подошла к окну.

— Мати, можно Нини с тобой посидит?

Отрицательно качнул головой.

— Почему?

— Нини ушла! Нини плохая!

— Нет, Нини не ушла. Нини ходила в туалет и сразу вернулась.

— Нет!

— Ты разве видел меня внизу? Видишь? Я здесь, с тобой. Давай я залезу к тебе. Можно?

Молчит. Не кивает ни отрицательно, ни положительно. Нина влезла на подоконник и села, свесив ноги на улицу. Теперь Альварес видел ее спину, длинные волосы, заплетенные в косу. Сзади она была похожа на девочку.

— Что она делает?

— Она чокнутая? Они упадут вместе!

— Она подает идиотский пример мальчику!

— Уведите эту идиотку! Пусть переговорами с ребенком займётся профессионал. Тут нужен психолог.

Обернулся на толпу и посмотрел таким взглядом, что все тут же заткнулись. Он был готов свернуть шею любому, кто спугнет этот момент. Любому, кто может прямо или косвенно спугнуть Мати и заставить прыгнуть или упасть.

— Помнишь, я рассказывала тебе сказку про маленького принца, злую королеву и дракона? Хочешь, я расскажу тебе продолжение?

А сама потихоньку двигается в сторону Мати, по сантиметру.

— Мама искала своего мальчика очень долго, но никак не могла найти. Его спрятали от нее очень далеко. От тоски несчастная женщина очень горевала и сильно болела. А потом вдруг увидела в волшебном ручье, что ее сыночек жив… Но как же забрать его у злой королевы и дракона? Они ведь могут узнать бедную женщину и казнить.

Приблизилась еще на несколько сантиметров.

— Ей пришлось пойти к колдуну, чтобы изменить внешность. Да, она была готова даже на то, чтоб ее мальчик никогда не узнал свою маму. Чародей превратил маму мальчика совсем в другую женщину. В сказочную принцессу. Теперь у нее было красивое лицо, тело, волосы и другое имя. Теперь у нее появилось золото и власть. Но взамен волшебник потребовал у нее душу и сердце. Она больше никогда и никого не сможет полюбить. Сам колдун восхитился своей работой и женился на принцессе.

Мати посмотрел на Нину, и все затаили дыхание. Альварес стиснул кулаки с такой силой, что все кости захрустели.

— Зачем она рассказывает ребенку какую-то дурацкую сказку? Уберите ее оттуда! Время идет! — голос жены заставил заскрипеть зубами от раздражения.

— Тихо! — шикнул кто-то на Кару. — Все правильно она делает. Завладела его вниманием. Он ее слушает.

— Прошло время, и принцесса все же отыскала тот самый замок дракона и злой королевы, а потом и смогла туда приехать. Она не забыла своего сына. Колдун не знал одного, что забрать сердце матери, которое никогда ей не принадлежало, невозможно — потому что его похитил маленький, красивый мальчик.

Протянула руку и взялась за тонкое запястье Мати.

— Когда они увидели друг друга, их сердца заговорили на неслышном ни для кого языке. И принцессе так захотелось обнять своего мальчика, прижать к груди, целовать его личико и волосы, шептать ему, как сильно она его любит.

Протянула руки к Мати, приглашая к себе в объятия. И… это было так трогательно и неожиданно — уже через секунду Матео сидел у нее на коленях и обнимал ее за шею.

Кто-то хотел было броситься сзади, но Альварес со всей силы оттолкнул идиота, чтобы не приближался. Эта победа еще слишком хрупкая.

— Мальчик узнал свою маму, несмотря на другую внешность…

Нина крепко обняла Матео за тельце и прижала его голову к своей груди.

— А конец сказки я расскажу тебе дома. Пусть папа снимет нас с подоконника, хорошо? А то Нина замерзла, и может заболеть, и тогда долго-долго не сможет приезжать к Мати.

Альварес тут же подхватил женщину на руки вместе с сыном. Он с таким хрустом прижал обоих к себе, что на какие-то мгновения ему от боли стало нечем дышать. Стиснул их и зажмурился. Сердце колотится где-то в глотке, и руки разжать не может.

Все что-то кричат, хлопают, снимают видеокамеры. Отпустил Нину, но сына забрать не смог, он крепко держался за шею няни и спрятал лицо у нее на груди. Кто-то принёс теплый плед и накрыл спинку мальчика.

— Матиии! — закричала Кара и хотела броситься к ребенку, но Альварес силой удержал ее за руку.

— Не сейчас. Пошли в машину.

— Эта женщина к нам домой не поедет!

— Поедет!

— Значит я поеду к матери! — истерические нотки и взгляд, полный болезненного эгоизма.

— Только попробуй сдвинуться с места, и я сверну тебе шею. Ты поедешь в морг, а не к матери. Быстро села в машину и заткнулась. Никаких скандалов! Только попробуй все испортить, и я все испорчу тебе самой!

— Сволочь! Я тебе это припомню!

— Дома поговорим! Пошла в машину!

А сам смотрит на Нину, которая стоит под прицелом папарацци и не знает, куда ей идти. Такая беззащитная, хрупкая с малышом на руках. И его невольно привлекают легкие поглаживания. Нина автоматически гладит Мати и покачивает его. И у Арманда диссонанс. Внутренний разрыв на части. Разве не должно быть иначе? Разве не должна быть на месте Нины Кара? Разве это не она должна гладить ребенка по голове и успокаивать?

— Рамирес, отвези Кару домой, а я поеду с Ниной и Мати.

— Нет! Ты отвезешь меня домой! А С НИМИ ПУСТЬ ЕДЕТ РАМИРЕС!

— Послушай меня, на нас смотрят камеры! Не время для истерик и эгоизма!

— Что такое? Боишься лишиться своего места в сборной?

— Ты тупая? Если я лишусь своего места, и ты вместе со мной лишишься всего. Пошла в машину. Без истерик. Сейчас же, или я за себя не ручаюсь!

Рамирес увел Кару в свой джип, а Арманд подошел к Нине. У него было идиотское чувство, что он не знает, как правильно к ней подступиться, что именно сказать. Все какое-то пустое по сравнению с тем, что эта маленькая женщина сделала сегодня.

— Давай я его понесу. Тебе тяжело.

— Нет…не надо. Он проснется. Он сильно перенервничал и уснул.

С беспокойством смотрит на ребенка, нежно поглаживая спинку и волосы на затылке. Какого черта родная мать не может так же относиться к их сыну? Какого черта чужая женщина проявляет больше заботы и… карамба, именно она спасла Матео.

— Если бы не ты, Нини…

Вскинула голову, когда он так ее назвал.

— Если бы не ты…То Мати… не хочу говорить это вслух. Спасибо… Проси, что угодно. Я дам все, что захочешь за спасение жизни моего сына!

— Жизнь Мати бесценна. А мне ничего не надо!

Мати уснул не сразу, он долго был в возбужденном состоянии, то смеялся, то плакал. Я укачала его на руках, как младенца. Мы завернулись в огромное одеяло вместе, и я читала ему книгу, пока он не заснул у меня на груди. Это был наш маленький мир. В этой детской комнате, где за закрытыми дверьми я называла его Матвейка и чувствовала себя его матерью. Пока эта самая дверь не открылась, и Каролина не показалась на пороге в шелковом длинном халате с распущенными блестящими волосами. Томная, как с обложки журнала.

— Уложила? А теперь идем поговорим!

Ее тон не терпел возражений, а я боролась с внутренним желанием вцепиться ей в лицо и расцарапать его до мяса.

Осторожно положила Мати на кровать, укрыла и вышла из комнаты.

— Я заплачу за полгода вперед. Собирай свои манатки и проваливай.

— У меня заключен договор.

— Да плевала я на ваш договор. Я здесь хозяйка. Это мой сын, мой дом. Я хочу, чтоб ты убралась вон!

Меня ослепило на какие-то мгновения, на доли секунд. Я могла именно сейчас водраться ей в волосы и бить ее лицом о стенку. Долго. Сильно. Пока не превратится в кровавую кашу.

— Что ты смотришь на меня? В этом доме я нанимаю прислугу. И ты мне не подходишь.

Держать себя в руках. Держать изо всех сил. Я должна.

— Почему? Ваш… Матео прекрасно ладит со мной, он меня слушается.

— Ты мне не нравишься! И мне неинтересно, что там подходит Матео. Ты не подходишь мне! Мой сын не пытался спрыгнуть с окна до твоего появления! У него не было таких сильных рецидивов. А с тобой он как невменяемый. Мне одного взгляда достаточно, чтобы понять, как себя чувствует мой мальчик.

Ее мальчик. МОЙ! Он МОЙ! Ты, сука, отняла его у меня!

Альварес как раз поднялся по лестнице.

— В чем дело?

— Она не может оставаться в этом доме! Мати с ней только хуже. Ты разве не видишь? Он не в себе. Он не подпускает меня, не идет к тебе! Она что-то делает с нашим сыном!

— Может! И останется! Я так решил! И Мати с ней хорошо! Хочешь устроить истерику — устраивай ее мне!

— Значит отсюда уйду я!

Схватил ее под локоть и дернул к себе. А у меня от этого прикосновения искры из глаз посыпались. Болью все тело свело, как судорогой. Как будто мне душу наизнанку в этот момент выкрутили.

— Не уйдешь. Шагу больше отсюда не сделаешь.

— Будешь насильно держать?

Бросилась к нему на шею, впилась губами в его губы при мне, и я свою губу закусила с такой силой, что показалось кровь мне в рот хлынула, наполнилось горло солью и горечью, когда за ними дверь спальни закрылась.

— Давай, держи меня насильно, только трахай… слышишь, Арманд. Трахай меня. Выдери, как последнюю шлюху!

Заткнула уши руками. Прислонилась к стене, закрывая глаза, стискивая пальцы в кулаки. Нельзя взрываться, надо терпеть, надо взять себя в руки. Я должна все выдержать, и лишь тогда я смогу забрать Матео. У меня есть план, есть юристы, которые потом помогут вернуть ребенка. Но для этого я должна уничтожить Альваресов… и мне нельзя терять эту работу. Я должна проглотить все это, сожрать, заткнуться и молча грызть свои щеки и язык, но не выдать себя.

Только внутри все переворачивалось от боли и обиды, внутри все жгло, как кислотой серной. Схватила сотовый и набрала нужный номер.

— Я хочу, чтоб вы это сделали сегодня. Не через неделю, как мы договаривались.

— Вы уверены? Слушание еще не закрыто.

— Уверена. Пусть считает, что он победил.

Отключила звонок и выдохнула, стараясь унять злость и взять себя в руки. В это время пришла смска.

Отшвырнула сотовый и закрыла лицо руками. Я начинаю запутываться, начинаю балансировать на тонкой грани между настоящей и вымышленной жизнью. Нина, которую я придумала, она иногда вытесняет Таню. Она берет все в свои руки и… она влюблена в проклятого Альвареса так же, как и Таня. Только не ревность, только не это дикое и мерзкое чувство, от которого трясло все тело и хотелось завыть, представляя, что они там делают в этой спальне. Представлять, как он ее…

Мне казалось, что я надломилась, что я треснула по склеенным швам, и сейчас из меня трухой высыплется начинка из боли и отчаяния, из страха и дикого одиночества.

Я рыдала в ванной, открутив воду на полную мощность. Рыдала так, что казалось все мое тело разорвется на куски. Меня давно так не трясло. Я переоценила себя. Я возомнила о себе то, чем никогда не была. Нет, я не сильная, железная женщина, которая пришла мстить с холодной головой. Я слабая, сломленная девочка, которая попалась в свои же сети и теперь стонет от боли, которую сама же себе и причинила. Годы я готовилась к этому, годы репетировала, учила языки, училась быть иным человеком, наращивала панцирь и что? А ничего… я так же уязвима, я так же бессильна, как и раньше.

Вместо мести я смотрю на этого подлеца влюбленными глазами и млею от похоти, вместо того чтобы защитить своего сына, я наблюдаю, какой он несчастный и… настолько несчастный, что чуть не упал с окна, и я… я не могу наказать его обидчицу. Как теперь идти до самого конца?

Может быть, надо отступить, может быть, я делаю Мати еще несчастней тем, что лезу? Может, эта тварь права?

Неет! Нет! Это мой малыш!

* * *

Дни ада. Дни невыносимых мучений, как на углях, как на пожарище, из которого нет выхода, и остается только задыхаться и ходить босыми ногами по углям. Смотреть на их семейную идиллию, на их воссоединение и сплошные посты в соцсетях. Закрываться в своей комнате и тихо стонать от боли, глядя на очередные фото с банкетов, приемов, залы суда, где…где Альварес выиграл дело.

Зачем мне это надо? Зачем я ворочу себе раны, зачем смотрю на них вместе и словно сдираю с себя кусочки кожи. Все, что мне было нужно — это Мати. Я должна думать только о нем.

А вместо этого понимаю, что Альварес избегает меня. Что он делает все возможное, чтобы не пересекаться со мной совершенно. Каролина смирилась с моим присутствием. Она перестала наблюдать за мной и Мати, а вскоре и вовсе забыла о моем существовании. Но при каждой встрече не забывала унизить и показать свое превосходство.

— Мама, ты бы ее видела. Убогое существо. Конечно, нет. Конечно, он на нее не смотрит. Зачем нам пятидесятилетняя, если эта мышь прекрасно справляется со своей работой. Пыф… да куда ей до меня. Мам…. у нее ни сиськи, ни письки, ходит, как в мешке. Не слышно и не видно. Одного не пойму, что этот змееныш в ней нашел? Почему любит ее. Ни одну не любил, всех изводил, а к этой приклеился. Но оно даже лучше. Пусть смотрит за ним. Мне меньше заботы.

Змеенышем она называла Мати… Иногда даже напрямую обращаясь к нему.

— Зачем вы так говорите ребенку?

— Я любя. Он знает, да, мой змееныш?

Мати смотрит на нее исподлобья. Не улыбается.

— Ну ладно. Маме пора на вечеринку. Я привезу тебе нового мишку.

Смешно… она привезет ему нового мишку. Ребенку, который боится мягких игрушек и прячет их все под кровать, чтобы не видеть.

* * *

— Ну и что там у тебя? Когда обратно домой?

— Ничего…

— Ты говорила, что у тебя не займет много времени, или возникли проблемы?

Голос Владимира нервировал, и в то же время мне хотелось выговориться, хотелось сказать хоть кому-то, как мне сейчас плохо. Как я хочу орать о том, что это мой сын, о том, что я имею право быть рядом с ним, о том, что его у меня украли. Как я устала терпеть и ждать того самого момента, когда смогу все взорвать, когда весь мир Альваресов взлетит на воздух.

— Не знаю… Ничего не получается. Я… я в каком-то цейтноте. Я запуталась. Его жена… мой сын, это болото, в котором я барахтаюсь и боюсь утонуть…

— Ви!

— Я не Ви…

— Ви! ты самая настоящая Ви! Ты та, кем я тебя сделал. Ты — одна из самых красивых женщин планеты, ты сильная, ты упрямая, умная. Ты — само совершенство, и ты на войне. Но по какой-то причине ты не используешь самое сильное оружие, которое у тебя есть.

— Какое оружие? Какоеее? Его жена вернулась домой. Они…они ежедневно вместе. Уезжают гулять, проводят время вдвоем, и он…он ее трахает. Я знаю, что трахает.

— У меня другой вопрос — какого черта он до сих пор не трахает тебя?

Это было неожиданно, как удар под дых, как хороший подзатыльник.

— Что? Я не такая, я жду трамвая? Давай, развали на хер эту идиллию, девочка. У тебя есть все, чтоб это сделать. Все в твоих руках. Зачем тогда все это, если ты просто сидишь там и смотришь на их картину, и никак не нарисуешь свою собственную.

Он был прав… Я знаю, что прав. Но я боялась. Боялась, что что-то пойдет не так. Боялась, что сама запутаюсь в собственной паутине и не смогу выбраться.

— Кстати… твоя просьба выполнена, и тот человек больше тебе не напишет.

— Спасибо…спасибо тебе. Я даже не спросила, как ты?

— Как я? Да никак. Валяюсь бревном, ем стерильно, сру стерильно, даже не воняю потом. Выгляжу, как старый дед, и у моего дружка давно появился любовник — мой санитар. Они сосутся в туалете, когда думают, что я сплю. Вот такие дела.

Говорит улыбаясь, но я чувствую горечь в его голосе. Пустоту. И мне так жаль, так безумно жаль этого сильного и талантливого человека, который буквально вытянул меня из мрака. Подарил новую жизнь.

— Я скоро приеду.

— Не приедешь. И мы оба это хорошо знаем. Ты не приедешь. По крайней мере не в ближайшее время… а мне осталось не так уж много.

— Не говори так. Я рядом.

— И это тоже неправда. Ты никогда не была рядом. Ты рядом со своим сыном и с этим… испанцем. Знаешь. Смешно на самом деле. Я гомосексуалист, который под конец своей жизни горюет и скучает по женщине, с которой никогда не спал и которую называет своей женой. И самое интересное — любит.

— Я тоже тебя люблю. Правда. Очень люблю тебя.

На глаза навернулись слезы.

— Любишь… конечно, любишь. Но я транзитом в твоей жизни. Промчусь, и следа не останется. Ладно. Иди соблазни своего футболиста и заставь его ладони покрыться мозолями. Ты знаешь все его слабости. Надави на каждую из них. Ты можешь. Я знаю.

— Если бы у меня когда-либо был брат, я бы очень хотела, чтобы он был похож на тебя.

— Ты знаешь… подыхая на больничной койке, я все чаще думаю о том, что я бы хотел, чтобы ты стала моей женой по-настоящему и любила меня так же, как своего испанца, а я смог бы сделать тебя счастливой. И нет, это не раскаяние и не возврат к гетеросексуальности. Это скорее понимание, что у любви нет пола на самом деле. Я всю жизнь стремился к отношениям с мужчинами, я трахался с ними, спорил, расставался, даже дрался…. но никогда никого не любил. Искал и не находил… а когда нашел, то моя любовь оказалась женского пола. Вот такой парадокс.

— Вовааа…

— Молчи. Я это сказал не для того, чтобы ты ощутила себя виноватой или чем-то обязанной. Все. У меня дохнет сотовый.

Отключила звонок и тяжело выдохнула, ощущая груз вины в том, что никогда не смогу исполнить его желание. На глаза попалось уведомление из группы спортивных новостей.

«Вчера трагически погиб всем известный Ксавьер Сантос. Который выходил на замену Арманда целых пять раз. Игроку пророчили великое будущее, если Альвареса вышвырнут из сборной, но… судьба была жестока. Сантос получил удар током у себя дома и скончался на месте. Бригада скорой помощи констатировала смерть от несчастного случая, но полиция не торопится закрывать дело….»

Я шумно выдохнула и схватила свой сотовый. Быстро нашла последние сообщения и еще раз перечитала.

«Когда мы встретимся? Ты обещала, что приедешь ко мне, Ви… Я сделал то, что ты просила. Он выбыл из игры надолго. Жду твоей платы»

«Я пока что очень занята. Но я скоро тебя вознагражу. Не сомневайся. Как и обещала. Я всегда сдерживаю свои обещания».

Стерла все сообщения, а потом удалила и сам контакт. К дому подъехала чья-то машина, и я бросилась к окну. На этот раз Альварес приехал сам. Без Каролины.

Глава 13

Он направлялся к себе, расстегивая на ходу рубашку, дергая надоевший до чертей галстук. Гребаный дресс код. Все, к черту. Все мысли о вытянувшемся лице Хуана, когда швырнул ему в лицо порванный договор, и о гибели Сантоса, поразившей своей нелепостью и шокирующей неожиданностью. Никогда не думал, что бывший друг — наркоман. Но каждый раз убеждаешься, что люди, которых вроде бы прекрасно знаешь, на самом деле оказываются еще большими незнакомцами, чем совершенно чужие.

— На хер пошел со своей сборной вместе. Засунь ее себе в задницу. Я не вернусь в Эспаньол.

— Ты что о себе возомнил?

Хуан стиснул бокал вина пальцами, унизанными перстнями. Его лицо скривилось от неожиданности.

— То, что тебе обломится нападающий.

— Ты собираешься меня бросить сейчас, когда я простил тебе все твои выходки? Когда я остался без замены?

— Да срал я на твои проблемы, как ты все это время срал на мои. Ищи себе нового нападающего. Покупай. Трать свое бабло, которое я приносил тебе годами, а ты думал, что какой-то наркоша заменит меня на поле… а он обдолбался и склеил ласты. Ты же сделал на него ставки… пусть вылазит из гроба и выполняет свою часть договора.

— Циничная тварь! Обратной дороги не будет! Если ты сейчас покинешь Эспаньол, ты не вернешься сюда никогда!

— Эспаньол будет последним местом, куда я бы вернулся. Я просто хотел, чтобы ты понял — я и только я решаю, где и за кого мне играть!

Оттолкнул Хуана и вышел из кабинета, выбрасывая по дороге обрывки договора и вытирая вспотевшие руки о полы пиджака.

Известие о смерти Сантоса ошарашило настолько, что ему до сих пор не верилось в его смерть. Отпечаталось в голове и било молотком по вискам. Жутко хотелось выпить и завернуть в привычное злачное место. Но от мысли о шлюхах свело судорогой скулы и от оскомины заболели зубы.

С тех пор, как эта маленькая черноволосая девчонка появилась в его доме, у него не стоял ни на кого. Даже на старательную Кару, которая была поопытней и искусней любой шлюхи, но каждый раз возилась с его эрекцией по часу. Встанет-упадет. Мог стать вялым даже внутри нее во время самых бешеных фрикций.

Прошел мимо кухни, а потом вернулся и заглянул в приоткрытую дверь — Нина что-то готовила возле плиты. На ней свободная футболка и короткие шорты. Она босая. И ее распущенные волосы достают вьющимися концами до самой поясницы. Ему показалось, что ничего более эротичного он никогда не видел. От зависти к волосам, которые скользят по ягодицам, свело скулы. Так бы и сгреб эти волосы в кулак. Хмм, почему-то думал, что волосы у нее ровные. А они вьющиеся совсем как у… НЕТ! Ни хера он о ней думать не станет! Хватит!

Следил, как Нина подходит к холодильнику, как достает молоко, наклоняясь к нижней полке, и шорты сильно обтягивают сочные полушария ягодиц. Ноги стройные, ровные, аккуратные. Представил, как они обхватывают его чресла, и чуть не застонал вслух. И вдруг Нина обернулась.

— Добрый вечер. Думала, вы уже не приедете.

Лямка ее майки соскользнула с округлого плечика. Быстро поправила. Смутилась. Черт, кто еще в наше время умеет смущаться, а он взгляд опустил на ее грудь, свободно колыхающуюся под хлопковой тканью с каким-то детским принтом с единорогами. Бл****, его вставляет от них похлеще, чем от крутого нижнего белья в кружевах и даже одежды горничной. Чертовые единороги расположились прямо над вершинками груди. Он бы заплатил пол-ляма за то, чтоб увидеть ее грудь обнажённой, и еще столько же, чтобы сдавить ее ладонями.

— Я проголодалась. Сейчас сделаю тост и уйду. Простите, что вышла на кухню. В правилах сказано…

— Тебя никто не прогоняет, — присел на краешек стола и засмотрелся на белую полоску от молока над ее верхней губой. Показал пальцем.

— Вытри, ты испачкалась в молоке.

Она не вытерла, а облизала своим розовым язычком, и член в штанах не просто дернулся, он встал с такой скоростью, что казалось штаны затрещат по швам.

— Где? Здесь?

— Да, здесь.

— Хотите, я и вам что-то приготовлю? Чай? Тост? Яичницу? Вы, наверное, проголодались?

А почему бы и нет. Он дьявольски голоден, при чем во всех смыслах. Просто зверски. Так и бы и сожрал… Ее. Вместе с этими проклятыми единорогами.

— Хочу, — получилось сдавленно и хрипло.

— Чего хотите?

Ее! Он адски хотел ее! Навязчиво и сильно.

Но вместо этого кивнул на молоко.

— Омлет и чай, пожалуйста.

Улыбнулась, и уже в который раз застыл, не в силах оторвать взгляд от ее лица. Пока она готовила, Альварес смотрел на ее упругую задницу под короткими шортами, на хрупкую спину, на плечи, на руки. На всю нее. Идеальная. Так разве бывает?

— Ах, черт!

Вскрикнула, и он сам не понял, как оказался позади нее.

— Что такое?

— Обожглась.

Повернулась, дует на свой указательный палец с коротким ноготком, и его ведёт, он пьянеет, теряя над собой контроль, когда пухлые губы вытягиваются в трубочку. Перехватил ее руку за запястье.

— Где обожглась?

— Здесь, — голос стал прерывистым. Медленно потянул руку к своим губам, не сводя с нее горящего страстью взгляда. Поцеловал палец, сначала подушечку, потом вдоль фаланг, вниз к тыльной стороне ладони, и опьянел окончательно. Пальцы Нины пахли молоком и ванилью, а кожа шелковистая и нежная, как у ребенка.

— А сейчас? Болит? — пожирая взглядом нежное разрумянившееся лицо.

— Немного, — синие глаза подернулись поволокой, она смотрит на губы. Рывком привлек к себе, сминая за талию, сатанея от понимания, что под этой пижамой она голая. От умопомрачительного тела его отделяет какая-то майка. Жадно схватил ее за шею, притягивая ближе к себе, чтобы погружаться глубже в ее взгляд, чтобы начать трястись от того, что увидел в ее зрачках. Какую-то смесь дикого желания и отчаяния. Словно полоснула его по натянутым нервам этим своим взглядом. На него никто вот так не смотрел, никто кроме…

Арманд наклонился и коснулся губами ее губ. Еще не целуя, лишь предвкушая поцелуй, и тут же набросился на ее рот, прихватил зубами тот самый розовый язычок, и все тело прошило электрическими нитями. Застонал вместе с ней, протолкнул язык еще глубже, завладевая полностью, захватывая, подчиняя себе, выпивая.

Приподнял за талию и усадил на краешек стола, не отрываясь от сочных, сладких до умопомрачения губ. Дыхание срывается, смешиваясь с ее рваными выдохами. Нина дернулась, когда он скользнул рукой по ее голой ноге вверх, под легкую ткань шортиков. Попыталась двинуться в сторону, но вместо этого надавила коленкой на его возбужденный, каменный член, изнывающий от жажды ее прикосновений и адского желания вонзиться между стройных ног, войти глубоко в тело этой маленькой ведьмы, и он зарычал ей в рот, сильнее сжимая пальцами второй руки затылок девушки.

Как же охеренно она застонала ему в губы, и реакция Альвареса была мгновенной, он тихо выругался и, оторвавшись от ее рта, резко наклонил голову вниз и прикусил вместе с тканью футболки торчащий маленький сосок. Сдавил зубами, вырывая из нее хриплый стон, заставляя впиться себе в волосы тонкими пальцами.

Дааа. Да, бл*дь, именно так он и хотел. Знал, чувствовал, что в этой малышке живёт огненная лава, что стоит только тронуть, и эта лава взорвется огненными брызгами.

Сдернул в сторону легкую ткань шорт, скользнул пальцами по влажной горячей и мягкой плоти, заставив Нину выгнуться назад и погружая в нее палец. Сразу глубоко и на всю длину. Резким толчком.

— Ниниии, — шепотом в губы, которыми она хватает воздух, — ты знаешь, как там горячо? Знаешь, как тесно? Как будто…будто там никого до меня не было…

Добавил второй палец и чуть не взревел от ощущения тугой стянутости стенок лона. Какая крошечная девочка, во всех отношениях. Крошечная везде. И его это сводит с ума, пьянит, срывает все тормоза. Большим пальцем нащупал острый, твердый клитор, надавил, растирая, лихорадочно ловя ее реакцию.

— Божеее, — всхлипнула и сильнее вцепилась в его волосы.

— Так меня еще никто не называл, Нинии, — отрываясь от ее рта, оставляя пухлые губы мокрыми и красными, воспаленными от его поцелуев. Никогда еще женщина не казалась ему настолько красивой в момент страсти…

Задрал вверх майку, захватывая всей ладонью упругую, сочную грудь, зажимая сосок, вдавливая слегка внутрь и цепляя ногтем.

Нина вдруг отрицательно начала мотать головой, и ее пальцы в его волосах напряглись, пытаясь оторвать его от себя.

— Чтооо? — делая толчки внутри ее тела сильнее и глубже. — Тебе же нравится… ты так течешь, Ниниии, так сладко течешь мне на пальцы. Давай… покажи, как ты кончаешь, девочка.

— Нееет, — широко открывает рот, хватает воздух, толкает его в плечи. Ну как же нет, если да. Такое мокрое и пульсирующее дааа. И протолкнул в нее еще один палец, растягивая эту шелковистую узкость, заставляя закричать и изогнуться дугой назад, выставляя вверх обнаженную грудь с торчащими из-под края задранной майки сосками.

Бл***, если он ее не трахнет прямо сейчас, его разорвет на хрен. Потянулся рукой в карман штанов за презервативом. Поднес блестящий квадратик ко рту, оторвал уголок, и в ту же секунду она наотмашь ударила его по щеке. От неожиданности отшатнулся назад, а девчонка, как ошпаренная, соскочила со стола, лихорадочно одергивая майку, поправляя шорты и задыхаясь.

— Какого хера? — заорал, с яростью глядя на маленькую сучку. Она же только что стонала и чуть ли не кончала ему на пальцы, которые все еще липкие от ее соков.

— Не…не смейте… Не смейте со мной так. Я вам не шлюха.

— Совсем охренела?

Она двигалась в сторону двери.

— Я не одна из них… ваших нянек потаскушек. Или этих там… для кого вы таскаете в карманах резинки. Ясно? Я сюда работать пришла… а не с вами…

— Но ты явно была не против.

— Против.

— Да неужели?

Поднял руку с липкими пальцами.

— Возбудилась и вертелась на моих пальцах! Разве не устроилась в дом к богатому мужику и не крутила перед ним задницей? Твои сраные молитвы в просвечивающей ночнушке, твои походы из ванной и обратно в долбаном полотенце? — с каждым словом он делал к ней шаг и готов был разорвать ее от ярости и неудовлетворенной похоти. — И сейчас трясла передо мной голой задницей и сиськами. Без лифчика и трусов. Ты что думала, я, бл*дь, импотент? Или со мной можно играть в такие игры?

— Не приближайтесь ко мне! Я закричу!

Щеку саднило от ее удара, и яйца сжимало словно тисками. И снова долбаное дежавю. Как будто у него на повторе… он уже это слышал, уже видел такую же ярость в синих глазах.

«— Нееет! Я не хочу! Вы мне противны! Омерзительны! Я буду кричать! Вызову полицию! Все узнают, что вы насильник! Зачем вам такой позор?

— Мои адвокаты уделают тебя на раз-два-три, малышка. Но зачем же такие крайности? Хватит играться, бл*дь! Давай раздвигай ноги!

— Пошел к черту! Я не играюсь! Отпустииииииии

— Хочешь поиграть в такую игру? Разозлить меня? Хочешь, чтоб я тебя драл насильно? Хорошо, сука. Ты хочешь так — будет так. Я никогда не отказываю женщинам.

— Нет! Неееет!

— Да! Сучка! Да! Ты сама на это напросилась, ползая здесь и виляя своим задом! Все вы здесь такие… я заплачу. Хватит ломаться! Это входит в обслуживание номера. Можно подумать, ты об этом не знала».

Как упреком. Как ударом под дых.

— Давай. Пошла отсюда! На глаза мне не попадайся! Поняла? Ребенком занимайся! И на кухне чтоб не видел тебя! Нигде чтоб не видел!

Она выскользнула из кухни, а он в бешенстве смахнул со стола кувшин с молоком, и оно растеклось по столу.

Сучка. Она же явно его соблазняла. Она же сама вертела перед ним своей задницей и целовала его в ответ. Черт бы ее побрал. Это не повтор того же самого. Не повтор! Она другая и все по-другому!

Глава 14

Война началась. Жестокая, кровавая с потерями с обеих сторон. Только он еще ничего об этом не знает… Но знаю я. И, нанося свои первые удары, чувствую, как меня цепляет отдачей, как накрывает взрывной волной, и я уже прекрасно понимаю. Что не выйду с поля боя совершенно целой и невредимой… я унесу и свои собственные раны.

Вылетела из кухни, как ошпаренная, бежала к себе и губы трогала. Как ненормальная. Прижимала к ним пальцы, а потом терла, терла себя между ног, до невыносимости, и ревела в ванной, кончала и ревела. Впервые кончала за долгие годы с мыслями о его пальцах, с запахом на губах, со вкусом во рту. Да…стыдно признаться, стыдно даже сказать самой себе, но все эти годы я запрещала себе вспоминать, как он меня брал. По-разному там, в своем доме, где я принадлежала только ему, где была всего лишь игрушкой подонка и способом получить удовольствие, но он заставлял получать это удовольствие и меня. Заставлял корчиться в судорогах наслаждения, заставлял шептать его имя, выкрикивать, выстанывать. И я знаю, что больше ни с кем так не смогу. Знаю, потому что так и не впустила в свою постель ни одного мужчину. Я честно пыталась. Я заставляла себя попробовать стать нормальной, избавиться от ненависти и своей жертвенной зависимости от Альвареса, от своей пагубной страсти.

Но от чужих прикосновений хотелось вымыться с мылом, от чужих губ начинало тошнить и захватывать дух панической гадливостью. Я помню, что они кричали мне вслед… несостоявшиеся любовники…

— Фригидная дура!

— Лесбиянка!

— Бревноооо!

— Красивая и никакая… холодная рыба!

А мне мысленно хотелось надеть платье горничной, опуститься на четвереньки и призывно оттопырить задницу. Он сделал меня такой. Приучил к себе, выдрессировал.

И стоило ему прикоснуться ко мне, как все бастионы горели в дьявольском огне, падали и крушились.

Губы жгло от его поцелуев, они опухли и болезненно саднили, а внутри я все еще ощущала толчки его пальцев. Падение в бездну… мне дорогого стоило его остановить. Легкодоступные идиотки, которых он укладывал в свою постель пачками, быстро ему надоедали, а Нина не должна стать одноразовой девочкой. Нина должна быть надолго. Для того, чтобы причинить боль, нужно стать близкой, потому что только близкие могут вывернуть душу наизнанку. Мне мало его тела, мало его денег и карьеры. Я хочу, чтоб у него болела душа и кровоточило сердце. Как у меня все эти годы.

Слезы высохли на щеках, а краны давно закручены. Я сидела в ванной без воды и смотрела на мраморный узор кафеля. Представляла себе, как у него болят яйца и скручивает от возбуждения. Вспоминала горящие глаза, жаждущий рот, а потом, как он скривился разочарованием и лицо исказило от неожиданности. Мне понравилось. Я ощутила сладкий вкус одной из первых побед. После выплаканных слез начала нарастать эйфория… шоу запущено в эфир. И скоро я опьянею от вкуса плодов победы.

А теперь немного отрезвим сеньора Альвареса и ударим в солнечное сплетение Каролину. Ооо, для нее я приготовила изощренные, утонченные и самые чувствительные удары. Удары туда, где этой суке будет больнее всего. И, нет, это не семья… это не любовь к Альваресу… больше всего эта дрянь любила только себя и свое имя, которое тешило ее раздутое, проклятое самолюбие. Интересно, как долго она еще будет от всех скрывать, что ее не приглашают на съемки рекламы и не зовут в новые проекты? Как долго ей удастся водить за нос публику в соцсетях и удерживать СМИ? А прятать бутылку со спиртным и запивать винцом антидепрессанты? Пора прекращать ее дурацкие игры и сломить надежду.

Вышла из ванной, завернувшись в мягкое, махровое полотенце, и достала из сумочки планшет, ввела код доступа и зашла в мессенджер. Открыла вкладку с контактами, выбрала нужный, вошла в чат сообщений.

— Привет. Можно начинать.

— Прям щас?

С аватарки на меня смотрит Харли Квин с битой на плече и надутым розовым пузырем жевательной резинки.

— Угу. Или ты сильно занята?

— Пыф, для бабла я всегда мега свободна. С каких фоточек начнем? У меня целая коллекция дерьма.

— Давай с самых стремных. Хочу бомбу.

— Хочешь распи****сить ее страницы? Хочешь массового хейтерства, м?

— Да, начинай травлю.

— Ну дык всегда готов. Запущу весь арсенал и армию троллей.

— Бабосики уже постучали в двери твоей карты. Встречай.

— Ох ты ж… какая щедрая.

— Давай, удовлетвори меня.

— Ты будешь орать от наслаждения! Начинай следить за ее страничкой.

* * *

О да, я орала, мысленно. Каждый день. Это теперь было мое основное занятие, способ поднять настроение. Зайти на страницы Кары и увидеть творящийся там глобальный трындец. Фотки без макияжа в комментариях, снимки из закрытых клубов, где она пьяная стоит на четвереньках над унитазом, видеозаписи с матами и самая топовая запись, на которой Кара пнула в бок маленькую, бродячую собачку, и та отлетела к кустам.

— Ненавижу шавок. — визгливым голоском, и потом оттирает брезгливо носок туфли влажными салфетками.

Это был конец, публичная самоликвидация. Сеть взорвалась с обсуждения и осуждения. Начали появляться мемы с лицом Кары и жестокими насмешливыми надписями. Толпа — это страшно. И не важно, что она не реальная, а виртуальная. Толпа умет душить, топтать, превращать в грязь.

«Мы не станем покупать вещи, которые рекламирует эта живодерка»

«Я не буду краситься помадой, которой красится эта тварь!»

Отказы брендовых фирм посыпались, как горох. Я слышала ее истерические крики в телефон, слышала, как она срывается на Альвареса и скандалит с ним то в спальне, то на кухне.

— Это…это сделано нарочно! Понимаешь? Нарочно! Меня кто-то преследует!

— Кто? Кара, успокойся. Пройдет время, и они все остынут. Забудут. Удали свои аккаунты. Потерпи.

— Меня больше не зовут на кастинги… мне отказывают везде, даже в вонючей фирме по изготовлению дешевой, дерьмовой бижутерии.

— Это тоже временно!

— Что ты несешь? Что временно? Я стала никем! Это у тебя все прекрасно, ты у нас звезда, а я…

— Ты жена звезды. Займись домом, займись Мати.

— Я не могу сидеть дома! Не могу! Это ужасно! Я, как в клетке. Едва выхожу на улицу, за мной носятся папарацци! Мою машину закидали собачьим дерьмом!

Она разрыдалась, а я прислонилась затылком к стене, чувствуя, как не могу сдержать улыбку, не могу совладеть с собой.

— Что говорит адвокат?

— Ничего… предлагает написать пост-извинение и так же вбросить в СМИ фейк о том, что у меня психическое расстройство, и я принимаю психотропные препараты, а поэтому не контролировала агрессию. Говорит, надо вызвать к себе жалость.

— Ну так и делай, как он говорит. И перестань пить. Твое лицо с мешками под глазами, без макияжа отпугнет всех поклонников!

— Это ты мне говоришь? ТЫ? На себя посмотри!

В эту минуту я постучала в приоткрытую дверь.

— Простите, не помешаю?

— Помешаешь! Пошла вон!

— Не помешаешь. Что случилось?

Они сказали это одновременно, и Кара с яростью посмотрела на Арманда.

— У Матео День рождения через три дня…

— Да, отмечать будем дома. В связи с последним скандалом не желательно идти в публичное место.

— Что?

Кара обернулась и с ненавистью посмотрела на Арманда.

— Как это дома? За столом, как старые пердуны? С шариками и тортами? Серьезно? В ресторане можно было бы дать б папарацци увидеть мое отношение к ребенку и подарить Мати щенка!

— Мати может повести себя непредсказуемо и навредить тебе, Кара. — потом повернулся ко мне. — Так что ты хотела спросить?

— Я могу пригласить на праздник гостя?

— Какого гостя? — спросил, и густые, красивые брови приподнялись.

— Своего парня. Он недавно приехал из Нью-Йорка. Мы долго не виделись, а у меня нет выходных и…

— Пусть приходит. Еще на одного плебея больше. Какая разница. Скоро все слуги начнут сидеть за общим столом. Поеду к Сандре, пусть сменит мне прическу и займется моей кожей.

Каролина вышла из библиотеки, когда прошла мимо меня, запахло потом и вином, а у порога она неловко подвернула ногу, и я с трудом сдержалась, чтоб не усмехнуться. Все меняется. Все бренно. Когда-то я и вообразить не могла, что эта женщина, похожая на фарфоровую куклу, пахнущая самым дорогим ароматом, будет выглядеть как пугало и вонять словно заправский алкаш.

Как говорят… когда вода поднимается — рыбы едят муравьев, а когда опускается — муравьи едят рыб. Вода опустилась, Кара… и я сожру тебя, обглодаю до последней косточки.

Альварес смотрел на меня исподлобья и постукивал кончиками пальцев по столу. С инцидента на кухне мы больше не оставались наедине и практически не сталкивались. А когда это происходило, я вела себя максимально отчужденно. При этом не забывая по вечерам оставлять приоткрытую дверь в спальню и спать без одеяла, или выскакивать из ванной с мокрыми волосами, в одном полотенце совершенно «случайно», когда Альварес возвращался с работы, и тут же бежать к себе в комнату, чтобы демонстративно закрыть дверь на ключ… а потом все же оставить открытой на ночь.

— Когда мы заключали договор, ты сказала, что одинокая.

В его голосе слышались нотки раздражения.

— Так и было. Мой парень жил в другой стране. Он приехал ненадолго…

Парня пришлось искать целую неделю, перелопатив вип конторы с мальчиками для сопровождения, чтобы найти «своего» жениха.

— Выходных не будет. Эти дни у нас с Карой очень напряженные.

Отпил со стакана воду и перевел взгляд на монитор ноутбука.

— Мне не нужны выходные, только мои законные перерывы.

— Их тоже надо сократить.

— Почему?

Стукнул костяшками пальцев.

— Потому что Мати не с кем оставить.

— Его мама сейчас постоянно дома.

— Кара не в состоянии следить за Матео.

— По договору мне положено пять часов перерыва в сутки. Я хочу их получать в полной мере.

Вскинул голову и стиснул руку в кулак.

— И надолго он приезжает, твой… парень?

— Дня на три… мы очень долго не виделись… а я все это время не брала свои перерывы, не использовала их, и если бы вы были так добры..

— НЕТ! — рявкнул и ударил кулаком по столешнице. — Я сказал, сейчас не время. Разберись со своей личной жизнью, укладываясь в рамки договора. А сгоревшие часы не плюсуются — это тебе не предприятие. Все. Свободна.

Уставился в монитор и с яростью что-то отщелкал на клавиатуре. Поджал губы. Свои сочные, мягкие губы, которые терзали мой рот с такой яростью, что до сих пор в некоторых местах не зажили трещинки.

— Я…насчет…того, что произошло там… на кухне.

— И что там произошло? — переспросил, стараясь не смотреть на меня. Но я видела, что он нервничает.

— Я…я сожалею, что ударила вас…

Резко посмотрел на меня, и мгновенно пересохло в горле.

— Правда?

Карие глаза сверкнули.

— Да… просто мой парень…

Встал из-за стола, схватил меня под руку и выволок за дверь.

— Кажется, я сказал, чтоб ты убралась.

Шваркнул ею у меня перед носом, а потом внутри кабинета что-то упало и разбилось, а я триумфально поджала губы и щелкнула пальцами.

Вот так… Самая лучшая реакция из всех, что я могла получить. Он бесится. И это лишь самое начало.

Глава 15

Они сидели за столом рядом… Она и этот ее жених. Альварес до сих пор не понимал, какого хрена позволил привести в дом этого недоноска, который вставлял через слово английский сленг и явно считал себя остроумным.

Еще никогда им не овладевала такая мрачная, такая черная ревность. От одной мысли, что этот лощенный хлыщ, так похожий на коммивояжёра, протягивает к ней свои белые ручонки и лапает ее роскошные волосы. Кулаки зудели от едкого желания двинуть ему по морде, когда он говорил «май дарлинг» и глупо лыбился ей своими тонкими губешками из-под таких же тонких усов с претензией на оригинальность, а его канареечная футболка бесила похлеще красной тряпки.

— И как давно вы знакомы? — Альварес отпил сидр из большой кружки. Раздраженно отмахиваясь от официанта, прислуживающего за столом в дурацком цветном колпаке. Это была идея Нины — устроить костюмированную вечеринку… она привела в восторг Мати и саму Нину. Кара отказалась участвовать. Сам Альварес надел маску Бетмана и чувствовал себя по-идиотски… особенно глядя на Нину в костюме какой-то диснеевской принцессы в чертовом фартучке, гольфах до колен и пышным лифом.

— Золускаааа. Золускааа, — подсказал Мати, который последнее время выдавал все больше слов, — класивая.

Так и хотелось спросить, в какого именно попугая она нарядила своего жениха. Но оказалось, что он дровосек из Красной Шапочки.

— Давно, да, дарлинг?

Гребаный зануда. Скулы сводит от его сладости.

— Ниночка работала неподалеку от моей риэлтерской конторы, она разносила завтраки по офисам. Увидел ее в форме и потерял голову.

А она у тебя была? Она что не видит, насколько он тупой? Напыщенный? Ниночка, ручечки, писечка, сисечки. Представил, как Джонни нашептывает все это Нине на ухо, и чуть не застонал вслух. Бл***, ее не тошнит от него?

— А как вы познакомились со своей женой?

Как ни странно, но Джонни очаровал Каролину и отвешивал ей комплимент за комплиментом. Альваресу казалось, что у него самого на лбу мигает красным надпись «лох». Потому что белокожий засранец сидит и клеит обеих женщин перед носом у Арманда. Такая типичная рожа, как из журнала, канареечная футболка, обтянувшая перекачанные мышцы, массивные ноги, руки, которые невозможно прижать к телу, потому что их расперло в тренажерном зале.

— Джонни, у нас с Армандом была любовь с первого взгляда. Мы вместе снялись в рекламе и больше не расставались ни на секунду.

— Как романтично… С такой женщиной, как вы, я бы тоже не расстался никогда… Если бы у меня не было Ниночки, разумеется.

— А чем вы займетесь в Мадриде?

— Я не останусь здесь надолго. Приехал к Нине… вот, решил сделать ей предложение.

— Что сделать? — Альварес грубо прервал его.

— Предложение. Попросить ее стать моей женой.

— Ааа, вот как, и…что она ответила?

Бросил яростный взгляд на Нину. До боли в костях захотелось свернуть ей шею, а этого перекачанного вышвырнуть в окно на хер.

— Она еще не ответила, но вы и вообразить себе не можете, какая невероятная она женщина, какая горячая, страстная. А эта красота…удивительная.

Альварес ощутил, как раздуваются его ноздри и как сильно сжимаются кулаки. Ооо, он воображал. Даже больше — он ощутил на себе, какой она может быть. И теперь каждый день думал о ней. Без передышки. Его уносило от желания ощутить ее в своих объятиях снова. Льнущую к нему, стонущую, горячу, мокрую. Представил себе, как этот, сука, Джонни, лапает ее грудь, лезет своими пальцами-обрубками к ней в трусики, и сдавил нож. Еще секунда, и пройдется по этим культяпкам лезвием, отрежет к хренам собачьим. И тут же старательно пытается сгрести себя в кучу и взять в руки, но одного взгляда на эту мелкую ведьму, которая довольно улыбается и сплетает свои пальцы с пальцами этого…недоноска, как контроль тут же разбивается вдребезги. И у него возникает какое-то странное ощущение, что каждый раз, когда видит ее, думает о ней, в нем внутри происходит сражение, какая-то адская ядерная война, и он в ней не выигрывает, а каждый раз получает самый офигеннейший гол в ворота.

Какого черта это вообще начало приобретать такие масштабы? Один раз залез к ней под юбку и подергал пальцами внутри сочной, тесной дырочки и все, бл*? И на этом его заклинило? Они даже не трахались!

Ничего же не будет. Он же ей не нужен. Она вообще не смотрит на него. Сучка. Заглядывает в рот своему Джоннику. От ярости Альвареса трясло. Не перекрывало эту злость даже понимание того, что Нина устроила один из самых лучших праздников для Мати. Мальчик был счастлив, хлопал в ладоши, играл с шариками и подарками. Арманд никогда не видел его таким довольным.

— Я хотел спросить, может ли Нина в этот месяц, пока я в Мадриде, не ночевать дома?

Это была последняя капля. Альварес с треском положил вилку на тарелку.

— Послушайте, Джонник, то, что ты сидишь с нами за этим столом, не означает, что это семейный ужин. Ты…эммм…любовник нашей прислуги. И находишься здесь ввиду ее прекрасного отношения к моему сыну, как некий бонус. Так вот и оставайся этим приятным бонусом, и не становись досадным недоразумением.

— Ват?

Без парочки зубов это «Что?» звучало бы намного лучше.

— То, что слышишь. По контракту Нина не может приводить в этот дом своих друзей, еб**ей и так далее. Не может покидать этот дом, за исключением обговоренных выходных дней, а их всего два в месяц! Нарушения этих пунктов ведут к ее увольнению. А как я понимаю, средств содержать твою невесту у тебя нет, иначе она не уехала бы от тебя к черту на рога на заработки. И вообще, тебе пора домой, ДжонниККК. Ужин окончен.

Встал из-за стола, швырнул салфетку и быстрым шагом вышел из праздничного зала. Его трясло от злости. Месяц не ночевать дома… Щаз! Разбежался! Может, им тут постелить и свечку подержать?!

Вышел на балкон и вдохнул прохладный воздух всей грудью. Где-то вдалеке послышались легкие шаги, обернулся и увидел, как Нина идет в сторону уборной. В этом пышном платье с подъюбником, один гольф сполз на щиколотку, а пышный рукав сполз с плеча. Не важно, во что она одета, у Альвареса сразу же встает, как будто она беспрестанно ходит голая.

Не выдержал, догнал ее, схватил за локоть и впечатал в стену.

— Что это за клоунада?

— В смысле? — она удивленно захлопала своими ошизенно синими глазами, а у него все задрожало внутри.

— Это и есть твой парень? Серьезно?

— Да. А что не так?

— Ничего!

— Вы что злитесь на меня из-за парня? — невинный взгляд, полный недоумения. Она что реально не понимает, что его разрывает от ревности. Она притворяется или, правда, настолько глупа?

— Или ревнуете?

Как удар коленом под дых, его аж подбросило, и он схватил ее за щеки, сдавливая и наклоняясь к ее лицу.

— Что ты сказала?

— Вы ревнуете меня к Джону.

Нет, она не спросила. Она утверждает. И он раздирался между желанием вцепиться губами в ее рот или ударить по щеке наотмашь.

— Тебя? Ты кто такая? Жалкая няня? Или думаешь, у тебя золотая дырка между ног?

— Если не золотая, то почему вам так хочется ее получить?

Ах ты ж наглая сучка! Он реально это слышит?

— Тыыыы..

Зарычал и все же набросился на ее рот. Накинулся голодным зверем, стискивая лицо обеими руками, не давая увернуться. Подавляя, захватывая ее рот так, как вбивался бы в ее тело своим горящим членом. Не давая опомниться, сглатывая каждый ее выдох. Пока вдруг потрясенно не ощутил, как ее язычок ответно бьется о его язык, а губы захватывают его нападающий рот, трутся о его губы. В недоумении остановился, но Нина не дала отстраниться, вцепилась ему в волосы, притянула к себе, и это сумасшествие возобновилось с новой силой, как будто их рты трахались, грязно совокуплялись. С чавканьем, с нажимом, с какой-то осатанелой яростью и не менее сильными толчками языков во рту друг друга, пока не ощутил сильнейший укус. Рыкнул и отшатнулся, прижимая руку к окровавленному рту, а она облизала свои перепачканные губы.

— Не прикасайтесь ко мне!

— И не думал!

— Вы меня целовали!

— Неужели? А я думал, мы просто мило болтали, и мой язык случайно попал к тебе в рот!

Толкая ее в плечи обратно к стене.

— Я же служанка, няня, никто. Губы не испачкали?

— Испачкал!

И размазал свою кровь у нее по подбородку, зверея от похоти.

— Чтоб этого козла здесь не было! Куда хочешь его девай. И никаких долбаных выходных ты не получишь! Или собирай свои манатки и пошла вон из этого дома!

— Вы не имеете права!

— Имею! Мне не нужна няня шалава!

Не успел отшатнуться, как она ударила его по щеке, и он тут же вывернул ее руку.

— Еще раз ударишь — дам сдачи.

Смотрит с вызовом своим горящим взглядом, губы опухшие, щеки горят. Красивая до сумасшествия.

— Дайте. Вам же сломать кого-то — два раза плюнуть.

И снова ненависть промелькнула в ее глазах. Какая-то пронзительно злая, болючая.

— Я все сказал. Выпроваживай своего урода.

— Женой своей командуйте.

— Моя жена — не твоя забота, Ниииина.

Ее дыхание прерывается, и грудь нервно вздымается. Как же дико ему захотелось развернуть ее спиной к себе, вонзить в нее сначала пальцы, выбивая крики, а потом вбиться членом.

— Верно. Это ваша забота. Но мой па…

— Я не хочу больше об этом слышать!

В ярости поднялся в спальню, стянул с себя свитер, швырнул на диван.

— Что такое? Что ты взвинченный такой?

Позади стоит Кара с бокалом мартини в руках, уже пьяная. В неглиже. Распатланная, с соловьиными глазами, размазанной помадой и выглядывающей силиконовой грудью сбоку майки. Вид ее большого, коричневого соска не вызвал ничего кроме гадливости.

— Идти спать, — с раздражением вышел из спальни и пошел вниз в кабинет.

— Армааанд! — истеричный вопль Каролины. — Я же ждала тебя!

Как же ему осточертел даже ее голос. Все осточертело. Дом этот, жизнь эта ненастоящая. Словно проживает чужое, словно в бункере каком-то наглухо закрытом, и снаружи жизнь мимо несется. И в этой жизни Нина, свобода, «Мадрид».

Сел в кресло, дернул ворот рубашки и откинулся назад. Неожиданно зазвонил сотовый телефон, и Альварес выдернул его из кармана штанов. Удивился — частный детектив объявился.

— Да.

— Есть некоторые данные по объекту.

— В смысле? Вы же сказали, что все следы утеряны.

— Нашли больницу, в которой она лежала.

— Больницу?

Мгновенно в голове прояснилось.

— Что значит больницу?

— Да, случайно. В психушке узнали по фотографии. Буду копать, но нужны средства. Там круговая порука. Все молчат. Надо прикармливать.

— А кто узнал тогда?

— Одна из пациенток.

— Если это психушка, то показания пациентов могут быть сомнительными.

— Нет… Вначале сам так подумал. Вначале даже всерьёз не воспринял. А когда начал проверять… Много странного нарыл. Журнал посмотрел за те годы… вырваны страницы, стерты по нумерации истории болезни, и в палате… в которой якобы лежала Татьяна, возле кровати краской закрашено имя… Я краску счистил и… прочел.

— Какое имя?

— Ваше…

Глава 16

Да, он за ней следил. Как идиот, как мальчишка. Давно с ним такого не творилось. Давно не ощущал себя настолько глупцом. Даже с той… Там было изначально понимание, что у нее есть муж, а здесь чувство собственничества зашкалило с первой секунды. Как осознание, что не согласится больше на тот же ад, не станет с кем-то делить. Он хочет ее себе. Хочет ее. До трясучки и боли в суставах. Такую маленькую, беззащитную и любящую его сына, как не любит даже родная мать. Как будто в этой женщине прятался тот самый идеал, который он искал…как будто в ней живет та Таня, которую он нарисовал в себе на первых встречах и так сильно ошибся.

Не удержался, поехал следом за ней. Если увидит с этим недоноском, ее работа будет окончена. Вышвырнет, как шавку, на улицу. Потому что не сможет держать себя в руках… И в то же время — это гадское бесящее понимание — не имеет права запрещать выходные и отнимать перерывы. Это какой-то адский деспотизм и эгоизм высшей степени. Ни с кем из своих подчиненных Альварес так не поступал.

Разозлило то, как вырядилась, когда вышла из его дома и села в такси. Нет, на ней не было ничего вызывающего. Она всегда выглядела так, как будто нарочно одевается, словно старая дева, но… эти шмотки были красивее, чем обычно. Какое-то красное платье с воланом внизу, с короткими рукавами и туфли на каблуках. Даже спросить не мог куда поехала. Не его собачье дело. Он и чувствовал себя собакой. Бешеной. Злой псиной, которая плетется по следу и нюхает голодно воздух. С каких пор его крыша окончательно уехала? Когда именно он так на нее запал?

Нина вышла из машины и направилась в красивое высотное здание, набрала код на подъезде и вошла внутрь.

Да, чуть позже он вломился следом за ней, но понять и найти ее в этой новостройке не представлялось возможным. Спросил у консьержа ее имя, но тот удивленно и растерянно пожал плечами.

— Только что сюда вошла женщина. С длинными черными волосами.

— Не обратил внимание.

— Что значит не обратил? Тебе за что здесь платят?

— Уж точно не за слежку за жильцами и их гостями.

Твою ж мать! Ударил ладонью по стойке и вернулся в машину. Сидел там и нервно стучал по рулю.

Представлял себе, как она там с этим Джонником… как стоит перед ним в нижнем белье или без него, как тот снимает с нее трусики и укладывает в постель.

Если бы мог найти его долбаную квартиру, то вынес бы дверь, а потом выбил ублюдку все зубы, и пусть валит туда, откуда приехал.

* * *

Она вышла из здания ближе к полуночи, поправила туфельку, одернула краешек юбки и направилась к такси. Альварес выскочил из машины и опередил ее, схватил за руку и рванул к себе.

— Так, значит, соблюдаешь мои указания? Думала, я не узнаю, что ушла? Думала, я уехал?

Ее глаза округлились от удивления.

— Вы… что вы здесь делаете? Вы следили за мной?

— Эй! Мы едем или нет? Я здесь полчаса стою!

Альварес сунул в окошко купюру и рявкнул таксисту:

— Не едем! Свободен!

— Вы что себе позволяете?

Пытается вырваться. Но он держит мертвой хваткой.

— Что? — Арманда трясло и невыносимо хотелось наклониться, чтобы втянуть запах, почувствовать мужской парфюм и…

— Вы не имеете права следить за мной! Вы с ума сошли!

О, да, он сошел. Она сводила. Методично и изощренно. Каждый гадский день бесила его, будоражила, отталкивала и притягивала. Заставляла целыми днями ходить с вздыбленным членом, мастурбировать, кончать, представляя ее под собой.

— Ездила к своему жениху?

— Нет!

Значит, у этой сучки есть еще кто-то? Вот бл*… в тихом омуте! И затапливает еще большая ярость, сильнейшая, настолько зашкаливающая, что кажется от злости его сейчас разорвет.

— Я сверну шею твоему любовнику, поняла? — зашипел ей в лицо.

— У меня нет любовника! Дайте пройти! — пожала плечами, хотела обойти его, но Арманд схватил ее и затолкал в машину, хлопнул дверцей и сел за руль, вдавил педаль газа. Машина с визгом сорвалась с места, набирая скорость, вылетая на трассу.

— Вы…не в себе! Немедленно остановите машину и выпустите меня! Вы слышите?

Нет, он ее не слышал. Он слышал только, как колотится его собственное сердце.

— Куда мы едем?

— Не знаю! — ответил честно и вдавил педаль газа еще сильнее.

— Остановите машину! Вы больной на голову псих! Я сейчас выпрыгну на ходу!

— Попробуй!

Начала дергать ручку изо всех сил. А Арманд сильно вдавил педаль тормоза, свернув к обочине в кусты. От резкого движения девушку швырнуло вперед, и она ударилась о торпеду машины.

— Нинааа! — тут же схватил ее за плечи, разворачивая к себе.

— Пошел к черту!

Выскочила из машины. Он за ней. Резко удержал за локоть и толкнул к капоту.

— Ты не будешь больше работать в моем доме! Поняла? Не будешь!

— Верно! Не буду! А теперь уберите свои руки и дайте мне уйти!

Толкнула его, но он снова жадно притянул ее к себе. Хрен там она теперь уйдет. Не раньше, чем он ее оттрахает или его заберут в психушку.

— Будешь…будееешь! — и ломая сопротивление впился в ее рот, сдавливая руки. Она бьёт его по плечам, по спине, пинает, толкает, но он не отрывается от ее рта. Выпивает, вытягивает из нее каждый вздох, жадно глотает стоны протеста. Пока Нина вдруг не затихает и не вскидывает внезапно руки, чтобы обнять его за шею, притянув к себе так же дико, как и он мнет ее тело. И он окончательно сошел с ума. Его всего трясло.

Отстранился от ее рта, а она приоткрыла его что-то сказать, но Арманд тут же накрыл ее лицо ладонью.

— Ни слова…Ни одного слова. Ты слишком дразнила…слишком. Я не железный.

— Ммм… — вертит головой, и он видит эти глаза, видит только их, ладонь ползет вниз, отпуская.

— Отпусти. те…

— Нет, мать твою! — и снова рывком к себе, приподнимая за талию, сажая на капот, руками голодно по ее ногам, вверх, сразу под трусики, сразу внутрь. Глубоко и сильно, исторгая из нее гортанный стон и тут же всматриваясь в пьяные синие глаза.

— Не отпущу…, — вонзая палец быстрее, охреневая от того, насколько там тесно и мокро, — не отпущу…

— Отпу… — и сама вперед подалась, насаживаясь на его пальцы, закатывая глаза, перехватывая его руку за запястье. — …стии, — на выдохе гортанным стоном.

— Неееет, — так же выдыхая в ее приоткрытый рот.

Толкается внутри нее и понимает, что возьмет ее прямо здесь и сейчас.

— Ты…знала, что это будет…знала, что доведешь меня, и я тебя трахну, хотела этого!

— Нет, — как же сладко стонет и подается бедрами вперед.

— Хотела…не лги!

И понимает, что улыбается, его ведет от нее, как от алкоголя, и он так же пьян, как и она сейчас. Пульсирует, сжимает его палец стенками влагалища, упираясь ему в грудь твёрдыми сосками.

— Хотела…твое тело говорит, что хотела, — а сам балдеет от запаха кожи возле уха, жадно прихватывает кожу и стонет от наслаждения.

Сдавил ее грудь, наклонился вниз, захватывая сосок через ткань скоромного платья, кусая самую вершинку.

Стонет, цепляется за его волосы, выгибаясь навстречу поцелуям и ласкам, трется о его руку, как сумасшедшая. Остановился и, притянув ее к себе за затылок, впился взглядом в закатывающиеся глаза.

— Скажи, что не хочешь. Смотри мне в глаза и говори, что не хочешь.

Рванула вперед к его губам, но он удержал и с шумом выдохнул, когда она дернула верх платья, распахивая на груди.

— Бл***дь! — выругался, увидев ее торчащие соски, а Нина отклонилась назад, выгибаясь в спине, подтягивая ноги на капот, раскрываясь перед ним, и когда он подался вперед, схватил за щиколотки, подтягивая к себе. От нетерпения, казалось, у него все взорвется внутри, жадно накрыл ртом торчащий сосок и снова вошел в нее пальцами. Нина выгнула шею, изогнулась в пояснице, она двигалась вместе с его рукой, в каком-то остервенении, металась по капоту, и от этого зрелища он просто осатанел. Ускорил ритм настолько, что теперь было слышно, как ударяется ладонь о ее промежность. Навис над ней, накрывая стонущий рот своими губами, уловил глухое «о боже» и всмотрелся в бледное лицо Нины потемневшим от страсти взглядом.

— Божееее…, — прерывисто и надорвано, заставляя его ускорить темп, каким-то сумасшедшим шепотом, сжимает его пальцы судорожно внутренними мышцами. Пока она не закричала, откидываясь на капот, со скрежетом ногтей о железо, сотрясаясь в оргазме, заставляя его заорать вместе с ней и дернуть змейку на штанах, высвобождая каменный член, направляя в нее и вонзая одним сильным движением так глубоко, что она подалась вперед и охнув, обхватила его шею. Заметил, как по ее щекам текут слезы, и она вся дрожит, и эта сумасшедшая дрожь передается и ему. Захватил волосы одной рукой сзади. Влажные, гладкие, притянул ее к себе и с первым же толчком вцепился своими губами в ее опухший рот, подхватывая под ягодицы, чтобы вонзиться еще глубже.

С ума сойти, какая же она чувственная, страстная. Извивается, сводит с ума, заставляет погружаться глубже, впиваясь своими короткими и острыми ноготками ему в ягодицы.

Сумасшедшие шлепки тело о тело… Подхватил под упругую попку, развернулся, усаживаясь на капот и опрокидывая ее на себя, так, чтоб стала коленями на машину, и он мог видеть, как ее грудь подпрыгивает вверх, как Нина запрокидывает голову и заставляет его рычать от дикого нетерпения, от сумасшедшей силы воли, чтобы не кончить немедленно.

Как же нагло и дико эта девчонка скачет на нем, а член бьется внутри ее тела, достает туда, где оно кончается, цепляет что-то внутри, и она воет от этих толчков.

За волосы к себе, обхватывая поясницу, ускоряясь, хватая ртом красные соски, кусая их в исступлении, засасывая глубоко в рот с довольным мычанием.

Резко поднял со своего пульсирующего члена и снова насадил, не отрываясь от этих глаз… и видит те глаза. Или они одинаковые… Смотреть в них так правильно, так естественно. И он кончит вот-вот, его разорвет к такой-то матери под этим пьяным взглядом синих глаз. Только та…та никогда его вот так не хотела. Никогда не отдавалась сама. А он мечтал, Дьявол свидетель, как он мечтал, что однажды она точно так же будет кричать и извиваться на нем, стонать и закатывать глаза.

Опять подхватил Нину и встал, продолжая толкаться даже так, стоя, удерживая ее на весу, снова уложил на капот спиной, забрасывая стройную ногу к себе на плечо, упираясь руками возле ее головы и толкаясь с надсадными рыками. Быстрее и быстрее. Пока она не закричала, выгнулась, стискивая его член, выдирая из него оргазм следом за ней. Оргазм, заставивший его закричать и бешено спустить в нее свое семя. Под судорожные спазмы ее экстаза, кончал и мотал головой от запредельного адского кайфа.

Задыхаясь, смотрят друг на друга, вздрагивая после наслаждения, подался вперед, прижался лбом к ее лбу, выдыхая со свистом, поглаживая ее волосы, не отпуская, не выходя из ее тела, нашел горячие покусанные губы. Потерся о них своими губами.

— Поехали, — прохрипел в этот рот и уже знал, что не домой. Он повезет ее в гостиницу, чтобы убедиться, что ему не показалось, а еще, чтобы не отпускать. Не сегодня…

— Нет… Мати, — выдохнула, оттягивая его от себя.

— Что?

— Мати плачет… я знаю.

— Проверим… и, если нет.

— Плачет, — с уверенностью сказала и сжала ворот платья.

Альварес набрал номер жены, убирая с лица Нины влажные пряди волос.

— Что? — злобно выкрикнула жена.

— Что делаете?

— Ничего. Слушаю, как твой сын ревет в своей комнате. Я говорила тебе, что эта няня все портит. Она приучила его спать с ней, приучила к сказкам и укладываниям. Дети не должны портить жизнь родителям и… где ты, черт тебя раздери?

— Я скоро приеду. Посиди пока с Мати.

Отключил звонок.

— Откуда ты знала, что он плачет?

— Он сказал мне… плачет каждую ночь.

— Мати не разговаривает.

А сам не может удержаться и трогает, и трогает ее лицо, ее веки.

— Мати уже давно разговаривает, Арманд…

— Давно?

Она кивнула.

— Как ты это делаешь с нами? С ним и со мной? Ты закодирована сводить с ума мужчин Альварес?

— Не знаю… поехали, пожалуйста.

Дернул ее к себе.

— У кого ты была сегодня?

— Забирала бумаги у своего юриста.

— Какие бумаги?

— А я должна все рассказывать? Это не обговаривалось в договоре.

Словно дала ему отрезвляющую пощечину.

— Не должна. Поехали.

Стащил ее с капота, поставил на ноги, и, когда пошатнулась, подхватил на руки и отнес на переднее сиденье.

Глава 17

Он специально такой… Это игра. Только сердце замирает и бьется, замирает и бьется. Арманд никогда не был таким с Таней. Точнее, был. Один раз. В том парке с чертовым колесом. И все. Потом она видела только циничного зверя-потребителя, который унижал и топтал, понукал и ласкал через унижение. И внутри диссонанс. Как будто меня разорвало на две части. Одна из них Таня, которой сердце и душу вырезали тупыми ножницами, а вторая Нина… и они готовы сцепиться насмерть. Сцепиться за него и уродовать друг друга с бешеной яростью. Одна за то, что вторая предает, трахается с врагом и кончает с ним, а вторая за то, что первая мешает наслаждаться… мешает радоваться и чувствовать эйфорию. Как же сильно хочется забыться, отдаться этому смерчу, позволить закрутить себя и растереть в пепел.

Он сжимал мою руку, пока мы ехали домой. Гладил мои пальцы. Ни один мужчина в моей жизни не был со мной нежен. Я не знаю, что это такое, и эта ласка, эти сладкие прикосновения словно смазывают каждую рану бальзамом. Я невольно глажу его пальцы в ответ, и к щекам приливает кровь, когда вспоминаю, что эти пальцы умеют творить с моим телом, какие громкие стоны выдирают из него. Таня внутри шипит «убери руку, не позволяй ему трогать наше сердце, не позволяй искалечить снова и поставить на колени… мы уже не встанем. Второй раз у нас не хватит сил… Мы должны ради Мати его уничтожить!» И я знаю, что она права, знаю, что так и нужно сделать. Играть, отталкивать и снова играть, а потом столкнуть в яму и безжалостно засыпать землей. Ведь я даже мысленно наваяла ему памятник с портретом и датами рождения и смерти. Даже представляла, как скажу Матео, что его отец умер… И, нет, ничто во мне не ужасалось. Я могла вычеркнуть его из своей жизни и из жизни сына так же легко, как он вычеркнул меня и забыл.

— Уверена, что он виноват?

Владимир, как будто какой-то безжалостный прокурор, способный заставить меня испытывать угрызения совести.

— Уверена, что правильно делаешь, наказывая их обоих?

— Муж и жена — одна сатана. Они были заодно. Я не верю, что он ничего не знал, когда она держала меня в подвале в их доме и относилась хуже, чем к собаке.

— Мог не знать. Поверь, жизнь очень непредсказуемая штука. Она не сравнится ни с одной самой изощренной выдумкой!

— Я в это не верю. Он жестокий и циничный хищник. Он способен на подлость, как и она. Ты не знаешь… какой он.

— В тебе говорит ярость и жажда мести. Но ты забываешь, с чем пришла к нему сама. Забываешь о том, что сама договорилась с его женой об этой афере.

— Возможно, но я успокоюсь, когда они все будут наказаны. Не отговаривай меня, Вов…. Не надо. Я шла к этому долгие годы.

— Погубишь его и сможешь дальше жить с этим? Уверена?

— Уверена! Я не смогу жить, если они не понесут наказания!

Только память подбрасывала картинки про этот адский секс, эту дичайшую и сумасшедшую страсть. Я не представляла, что будет именно так. Я думала, мне придется играть… придется изображать похоть и желание, а у меня сорвало все тормоза. Как будто изнутри вырвалось что-то мощное и очень голодное наружу. Мне было с ним хорошо. Безумно хорошо, невероятно хорошо. Мое тело наполнилось и перестало ныть от пустоты… И в то же время где-то ноет страх, ужас впасть опять в зависимость от его рук, от его ласк, от его наглого языка, от его взгляда. Меня ослепляло феерическими оргазмами, на которые, мне казалось, что я не была способна. Словно именно этот мужчина чувствовал, знал, где ласкать, где трогать и надавливать, где грубо растирать и с какой частотой вдалбливаться в мое тело.

И это ровным счетом ничего не значит… Разве я не знаю, сколько их у него, таких вот Ниночек, Танечек, Марий, Самант и тд. И ненависть, она ведь никуда не девается, она сплетается вместе с какой-то непостижимой любовью и превращается в адскую смесь. Он ведь так же спит со своей женой, со своими фанатками, с бесконечными шлюхами. Что там про него писали — жеребец, сексуально озабоченная секс-машина, трахающая все, что движется. Последний раз, когда я смотрела сведения о нем от частного сыщика — Альварес бил все рекорды бл*дства. Утром отымел одну из кухарок, днем ее уволил, а к вечеру взял другую, чтобы поставить ее на колени и смачно трахать в рот прямо в кабинете на собеседовании, и сунув деньги за декольте, выпроводить и начать рассматривать кандидатуру третьей. Я могла просматривать эти кадры снова и снова, чтобы отрезвлять себя, чтобы напоминать себе, кто он на самом деле. Мини камеры натыканы по всему дому. Потом их придется снять. В суде я их использовать не смогу. К сожалению.

Но я не знала, каким он может быть в отношениях. У меня с ним отношений не было. Только секс и ничего больше. Грязный, отвратительный и в то же время оставивший клеймо на моем теле и на моей душе.

По дороге домой мы заехали в один из магазинов в торговом центре, и Альварес оставил меня в машине, чтобы купить мне другую одежду. Эту мы с ним оба испортили. Пока ждала его в машине не смогла удержаться, чтоб не заглянуть в бардачок и не скривиться, увидев там горсть презервативов и даже тюбик со смазкой. Это хорошо встряхнуло. Как будто мне отвесили подзатыльник, и в пьяной после секса голове прояснилось.

«С тобой он был без резинки… И что? Просто не успел!.. Или с тобой все по-другому?… Не обольщайся. Просто ты лохушка, которая позволила трахать себя без резинки».

Он выбрал для меня похожее на мое, темно-бордовое платье и даже не ошибся с размером, и пока я переодевалась, пожирал меня голодным взглядом, а потом вдруг сказал:

— У тебя божественное тело, невероятная кожа… Зачем ты прячешь все это под бесформенными тряпками?

— Но ты же разглядел, — позволяя застегнуть застежку на спине.

— Разглядел еще в первую встречу. У меня рентгеновский взгляд. И я красоту нюхом чую.

Конечно, ведь ты поганый и вечно озабоченный кобелина!

Провел кончиками пальцев по затылку, удерживая второй рукой волосы приподнятыми и вызывая ворох мурашек. Если поцелует возле уха, я потеряю сознание от наслаждения. Словно прочел мои мысли и провел губами прямо за мочкой, заставляя закатить глаза.

— Значит, не так уж они и плохи, все эти тряпки.

— Я представляю тебя в других… Или совершенно без них.

— У тебя есть жена.

Осторожно отстранилась и поправила шерстяную юбку.

— А у меня есть жених.

— И что?

Спросил тут же похолодевшим тоном.

— А то, что попредставляли и хватит. Ни к чему не обязывающий секс.

Отвернулся к окну. Вдавил тормоза и снова резко остановил машину.

— И часто у тебя случался на работе ни к чему не обязывающий секс? Ты так спокойно об этом говоришь!

— Не ваше дело! Я не обязана исповедоваться!

Со всей силы ударил ладонями по рулю и тут же сдавил переносицу двумя пальцами. Что такое, Арманд Непревзойденный? Не ожидал? Они так обычно с тобой не говорят после секса? Заглядывают в рот, смотрят, как на Бога, и мечтают, чтоб ты оттрахал их снова?

Резко повернулся ко мне:

— Скажи мне, что с тобой не так? Какого хрена вообще с тобой происходит? Я не могу понять. Ты то стонешь подо мной, как заведенная, то ошпариваешь льдом. Это такая стратегия? Что это, черт возьми?

— Я уже сказала. Ни к чему не обязывающий секс. Поехали. Ваш сын нас ждет.

— Черт с тобой! Поехали!

* * *

Мати так наплакался, что долго не могла его успокоить. Он всхлипывал и вздрагивал во сне, и ко мне вернулась вся моя ненависть с новой силой. Захлестнула с головой, пока я гладила его бровки, носик, перебирала волосики и что-то напевала себе под нос. Когда маленькие ручки обхватили мою шею, и он радостно вперемешку с рыданием выдохнул мое имя, я чуть сама не заревела. Нет, я больше не смогу без моего мальчика ни секунды. Ни минуточки не смогу.

Когда советовалась с юристом, он сказал, что для того, чтобы отобрать Мати у его родителей, мне надо землю с небом местами поменять. И что одного теста ДНК, подтверждающего мое материнство, будет недостаточно. И я собиралась сделать именно то, что сказал адвокат. Устроить в этом доме апокалипсис, и сейчас, когда головка сына лежала у меня на коленях, а пальцы поглаживали пухлую щечку, я поняла, что не остановлюсь ни перед чем, ничем не побрезгую. Матео вернется ко мне. И если для этого надо будет утопить весь мир — я это сделаю. Он слишком настрадался, мой мальчик. Я обязана его забрать из этого ада.

И время начинает поджимать, а игра набирать новые обороты. Завтра с утра Альвареса ждет сразу два сюрприза, как и Каролину, которая покатится еще ниже, еще глубже в грязь.

— Что ты ему поешь?

Приподняла голову, и все похолодело внутри. Я забылась и пела Мати по-русски… «Спи моя радость». Божеее! Как же так?! Как я могла настолько расслабиться. Это конец? Что придумать? Что сказать, если спросит? В голове куча вариантов оправданий, куча новых витков в биографии Нины и панический страх.

— Колыбельную.

Улыбнулась Каре. Которая стояла в проеме двери, слегка пошатываясь.

— Какие-то слова знакомые. Я их где-то слышала. Не пойму, на хрена ты это делаешь? Своих заведи и пой им. А Мати сам нормально спал, пока ты не появилась. Поет она ему.

Стиснула зубы, стараясь успокоиться и не хамить этой суке.

— Сделаете из него сопливую бабу, а не мальчишку. Ладно. Мне то что. Хочешь пой, хочешь танцуй. Лишь бы спал и не орал.

Развернулась и пошаркала тапками с помпонами в сторону бара. Я потянулась к сотовому и набрала смс.

«Начинай с ней уже завтра»

«Понял»

Стерла сообщение и спрятала телефон под подушку, а потом закрыла глаза, втягивая запах Мати, и сладко уснула.

Меня разбудили голоса и какая-то суета внизу. Встала с постели, накрывая малыша одеялом, и подошла к окну — внизу две полицейские машины. Подержала гардину рукой и усмехнулась. Оперативно, ничего не скажешь. А где папарацци? Ооо, вот и они. Снимайте, о, дааа. Из дома вышли люди в штатском и в форме, они вывели Альвареса и тот сел в машину, но перед тем, как опуститься на сиденье, вдруг посмотрел в сторону моей спальни, и я тут же отпрянула вглубь комнаты. Откуда-то изнутри дома доносился писклявый голос Кары.

— Не знаю. Они приехали, поговорили с ним, потом со мной и увезли его в участок на допрос. Не знаюююю, он сказал, позвонить адвокату, я позвонила. И теперь сижу тут, как идиотка. Черт… у тебя есть выпить? Ясно. Та нет, я не пью по утрам… просто голова сильно болит.

Я улыбнулась и нежно разбудила Матео. Ему пора завтракать и гулять. Пока кормила сына, видела, как носится по дому Каролина, как она куда-то звонит, нервничает, собирается. У нее явно тяжелейшее похмелье, потому что она растирает виски пальцами и кривится.

— Вам плохо? — заботливо спросила и поймала на себе презрительный, злой взгляд.

— Не лезь ко мне!

— Моя мама врач. Это чудесное лекарство от похмелья.

Я протянула ей коробочку.

— Мне всегда помогает. Просто волшебное средство. Вам сразу станет легче.

— Убери свои идиотские таблетки. Тоже мне, врач выискалась.

Выбила коробочку у меня из рук и принялась снова рыться в своей сумке.

— Черт. Я же помню, что клала их сюда. Или в ящик. Чеееертт! Нигде нет!

Жмет трубку к уху.

— Мне выходить надо. Что? Мам! Не знаю я!

Потом повернулась ко мне:

— Давай свои таблетки. Если подсунешь мне какую-то дрянь, я тебя закопаю!

Никакой дряни. Всего лишь успокоительное, оно оставит воспоминания о том, что стало намного легче… И захочется принять его снова. В крови он будет виден, как наркотическое вещество.

Выскочила из дома, а я вернулась к столу и протянула Мати ложку с манной кашей.

— Давай. Это за Нини.

Нащупала пульт от телевизора и включила канал новостей. Через какое-то время вышел блиц-выпуск, где во всей красе полицейские вели Альвареса в участок, а диктор взволнованно говорила в микрофон:

— Неслыханный скандал… Прокурор получил по электронной почте некие улики, указывающие на причастность Арманда Альвареса, бывшего нападающего Эспаньол, к смерти его друга Сантоса, который погиб несколько дней назад в своей квартире от удара током. Мы сейчас ожидаем под полицейским участком и уже через несколько минут будем знать выдвинуто ли Альваресу обвинение в убийстве.

Я знала и без них — оно будет выдвинуто.

Потом предложила Мати еще ложечку каши, а сама набрала номер по памяти.

— Ну что там?

— Скоро буду на месте

— Хорошо. Вы знаете, что делать.

— Даже не сомневайтесь!

— Я знала, что вы самый лучший, Мануэль.

— Конечно, знали… иначе не платили бы мне такие бешеные деньги.

Это была какая-то нездоровая херня, то, что с ним происходило. Нечто из разряда ледяной глыбой по темечку да так, чтоб кровь пульсировала в каждом сосуде от шока. Как какой-то дурной сон, который никак не заканчивается. И этот следователь, который сидит перед ним с листочком бумаги и обгрызанным колпачком на шариковой ручке, тоже сюрреалистичен. Хлопнуть в ладоши, и он пропадет… Но плюгавенький сутулый мужчина в штатском никуда не исчезал. Он продолжал сидеть на своем месте и что-то черкать в блокноте.

— Вы сказали, что не посещали в тот день Сантоса, но на камерах наблюдения в его доме видно, как подъезжает ваша машина, а потом вы поднимаетесь по лестнице. Это же вы?

Он ткнул своей ручкой в экран старого ноутбука.

— Да. Это я. Я просто забыл, в какой день был у него.

Признал Альварес и нервно дернул воротник рубашки. Посмотрел на часы. Мануэль задерживался. Приехала Каролина, но ее, естественно, не впустили. Он слышал писклявый голос, вопли и ругань. С таким же скандалом она оттуда и уехала. Посветила перед камерами, поплакала и решила переждать дома.

— Значит, все-таки это вы.

— Я не понимаю, какого черта меня задержали! Сантос погиб из-за несчастного случая. Какое отношение это имеет ко мне, даже если я его и навещал в тот день?

— Не просто навещали. Вы поскандалили. И этот скандал был слышен на весь этаж.

— И? В чем именно вы меня обвиняете?

— Пока ни в чем. Пока мы хотим разобраться.

— Разобраться?

— Да! Заключение после вскрытия изменило картину, и у нас есть все основания полагать, что смерть Сантоса была насильственной. Его вначале ударили по голове. Потом утопили в ванной и лишь после этого бросили в воду фен с надорванным кабелем.

И смотрит на Арманда, явно ожидая реакции на свои откровения. Как будто нарочно выложил все карты, чтобы сбить преступника с толку.

— Ко мне это имеет какое отношение?

— То есть вы сейчас даже не удивлены?

Альварес зажмурился и попытался успокоиться. Значит он, по мнению этого придурка, должен был удивиться? Надо ждать приезда Мануэля. И молчать. Не ввязываться в дискуссии. Они все могут использовать против него. Каждое слово.

— Я удивлен. Поверьте. Я более, чем удивлен. Дальнейшую беседу я продолжу только в присутствии моего адвоката.

Следователь раздраженно выронил ручку и хлопнул крышкой ноутбука. Потом открыл папку и нервно разложил перед Армандом фотографии мертвого Сантоса.

— Это, чтоб вам лучше думалось. Посмотрите внимательно… вдруг что-то вспомните.

Вышел, оставив Альвареса одного в комнате. Арманд склонился над столом, рассматривая фото и прекрасно понимая, что за ним сейчас наблюдают. Опять ждут его реакцию, записывают или что они там делают за тем стеклом?

Да, он приезжал к Сантосу, и они повздорили. Сильно повздорили. Альварес даже заехал тому по зубам, и на костяшках пальцев до сих пор остались ссадины. Но он его не убивал. Хотя очень хотелось. Например, приложить мордой о стену. Раз десять.

— Тебя не возьмут ни в одну сборную! Я позабочусь об этом!

— Поздно. Уже взяли.

— Да? А если я им отправлю одно интересненькое видео… то самое, на котором ты перед выходом на поле глотаешь маленькую пилюлю.

— Сукаааа…это было обезболивающее!

— А ты докажи! Тебе никто не поверит! Неуравновешенный алкаш, который просрал все, что у него было!

— Только попробуй отправить хоть кому-то свои сраные видео…

— И что ты сделаешь? А? Что ты, мать твою, сделаешь?

— Я убью тебя! Не лезь ко мне, Сантос! Никогда не переходи мне больше дорогу, иначе это будет последнее, что ты сделаешь в своей жизни! Я тебя накормлю твоими же яйцами!

И оттолкнул его к лестнице. Где-то приоткрылась дверь и старушечий голос проскрипел.

— Хватит орать! Я вызову полицию!

— Да пошел ты, Альварес! Никто тебя давно не боится! Посмотри на себя, в кого ты превратился, когда вернулся со своей России! Слышал, трахал там одну шалавку, которая тебя кинула, как лошка. Ты все еще ее ищешь? В местные бордели заглядывал?

— Заткнись!

Удар в челюсть был сокрушительным, и Сантос отлетел обратно к двери своей квартиры. Несколько зубов выпали на пол…

Мануэль приехал через два часа. И все эти два часа Альварес сидел в долбаной комнате с этими фотографиями, на которых тело Сантоса плавало в ванной вместе с феном и оторванной полкой. Какая-то больная тварь убила его…

Какая-то конченая тварь… сделала это как раз после того, как Альварес уехал. Но ведь он уехал.

Индюк вошел в комнату со своим портфелем и двумя картонными стаканчиками с кофе. Уже только за это его можно называть Мануэлем. С кофе очень угодил. Настолько угодил, что Арманду даже стало легче от мысли, что сейчас сделает глоток долгожданной, ароматной горечи.

— Они хотят предъявить вам обвинение в убийстве.

Не здороваясь так сходу и прямо в лоб. Поставил перед Армандом кофе и грузно сел на стул напротив.

— Какое обвинение? Меня там не было! Я уехал!

— Точно не было? Вы помните, что я всегда должен знать правду? Иначе я не смогу вытащить вашу задницу из очередного дерьма! Последнее время вы с завидным постоянством в него лезете.

— Не было! Я в это время…

А что он делал в это время? Катался по городу. Вот что он делал. Тупо катался по городу, и это не подтвердит ни одна сволочь.

— Вот именно… вы в это время были неизвестно где и домой приехали около полуночи. После того, как Сантос был уже мертв.

— Пусть докажут, что я туда приезжал.

— А им и доказывать не надо. У них на камере ваша машина.

— Что? — Альварес подался вперед, пролил кипяток себе на пальцы. — Какого хера? Это не может быть моя машина!

— Да. На видео ваша машина…

— Не было там моей машины! Ясно? Ее там, бл*, не было! Я больше туда не приезжал!

Мануэль выдохнул.

— Значит чья-то машина той же марки, того же цвета, с вашими номерами подъехала к дому и простояла под подъездом около получаса. Этого достаточно для того, чтобы убить Сантоса.

— А я там был? Может, я там еще и из машины вышел?

— Нет. Не вышел. Потому что машину поставил у черного входа.

— Не я, а тот, кто хотел, чтобы подумали на меня!

Альварес сделал несколько глотков кипятка. Ему не верилось, что это действительно происходит.

— Они выпустят вас под залог. Дальше будем думать, что делать. Мне совершенно не нравится, что у вас нет алиби.

Мануэлю кто-то позвонил, он прикрыл смартфон ладонью с длинными лягушачьими пальцами и отошел к двери.

— Да…Да…Да… Я понял. Это прекрасная новость. Спасибо.

Лаконично и очень быстро. Потом положил сотовый к себе в карман.

— А вот и алиби.

— Не понял?

Мануэль не выглядел довольным, он выглядел злым, и его глаза неприятно сузились.

— Мне хочется к дьяволу вышвырнуть это дело. Никогда еще я не чувствовал себя таким лошарой!

Подошел к столу, снова отошел к двери. Как будто метался по помещению.

— Ваша няня приехала в участок и заявила, что ту ночь вы провели с ней. Что всю ту ночь вы ее трахали в разных позах дома.

— Чтооооо?

— То, что вы слышите. Ваша нянечка призналась в том, что вы совершили адюльтер как раз в то время, когда погиб Сантос.

Охренеть. От неожиданности он вскочил со стула. Нина? Приехала сюда и соврала об алиби? Этого не может быть. Зачем ей это? Кто ей вообще сказал, что он в участке?

— Но…если мы примем это алиби, оно перечеркнет прошлое дело… Все перечеркнет. Вашу карьеру в первую очередь. Потому что вы получитесь лгуном, и выигранный суд, и возврат в Эспаньол станут фикцией! Вас не возьмет ни один клуб, понимаете? Вы не просто нарушили постановление суда и требование по договору, вы нагло и цинично солгали суду и команде.

Альварес ударил кулаком по стене.

— Но лучше остаться без карьеры, чем сесть за убийство! И самое бл*дское во всем этом, что в обоих случаях я ваш адвокат! Вы и меня подставили!

Арманд не справлялся с наплывом информации. Не выдерживал его. Ему казалось, что его мозги расплавились и вот-вот прорвут черепную коробку.

— Мне не нужно алиби… Ясно? Я. Не. Убивал. Сантоса!

— Никто в это не поверит… Как это можно доказать? В доме повсюду ваши отпечатки. Никто кроме вас больше не входил туда. Все запомнили именно вас. Придется выбирать: или обвинение в убийстве, или футбол. Но если вы сядете, то о какой карьере можно вообще говорить.

— Это не выбор. Это его отсутствие!

— Нет! Это лучшее, что с вами могло произойти! Лучшее! Учитывая ваше прошлое… учитывая все. Прокурор бы нарыл о вас такое… чего вы и сами не помните. Вас бы выставили монстром!

Твою ж маааать! От отчаяния ему захотелось удариться головой о стену. О Мадриде можно теперь забыть. Или все же нет… или все же есть шанс?

— Это алиби не снимет обвинение, но значительно снизит сумму залога. И, если дело дойдет до суда, мы с легкостью его выиграем. Думаю, ваша няня согласится дать показания.

— Хорошо…хорошо, черт возьми! Карамба!

— Я жду. Пусть за вас внесут сумму залога.

— Дайте мне телефон. Я наберу своего человека.

Васко протянул Арманду свой смартфон, и тот набрал номер Гонсалеса.

— Мне нужно срочно перевести деньги. Записывай сумму и немедленно сделай перевод.

— Хорошо, сеньор. Я сделаю… точнее, попробую сделать, но…

— Что — но?

— Но… час назад я хотел совершить оплату по сделкам и… ваши счета арестованы.

Его голос дрожал от волнения, и это волнение передалось Арманду. Сука. Еще один удар под дых.

— Как это арестованы?

— Налоговая наложила арест…

Бл*дь! Да что такое? Это апокалипсис, что ли? Его личный?

— Сними с того… другого счета. Ты знаешь.

— Хорошо, сеньор, как скажете. Все будет сделано.

Мануэль невозмутимо потягивал свой остывший кофе.

— Это чьих-то рук дело, — тихо и задумчиво сказал Арманд, — вот это все кто-то делает.

— Что именно?

— Вот это вот все! Арест, налоги, убийство… Какая-то сволочь объявила мне войну.

— Вам виднее, на что способны ваши враги. Но думаю… так и есть.

Из всего этого сумасшествия только одно грело изнутри — она сама решила предоставить ему алиби. Сама. Маленькая, бескорыстная Нини, которая всегда приходит на помощь, которую обожает Мати и по которой сходит с ума он сам. Может быть, пришло время что-то менять?

Когда выходил из участка под вспышками фотокамер и шел к своей машине, отметил, что Каролина встречать его не приехала и даже не звонила. Распахнул дверцу машины, а на заднем сиденье Нина и Мати. Ждут его.

И стало легче, как будто тиски отпустили сердце. Вдохнул воздух полной грудью и улыбнулся им обоим. Вымученно, устало.

— Папааа, — Мати тут же бросился ему на шею, а Нина протянула бутылку с минеральной водой.

— Спасибо, — взял у нее воду и задержал руку в своей ладони…

Это была благодарность не только за воду.

Глава 18

— Куда мы едем? — спросила шепотом, чтобы не разбудить Мати.

— В одно тихое и очень красивое место. Хочу отдохнуть от всего… и чтоб вы оба были рядом.

Быстро посмотрел в насыщенные синие глаза и ощутил прилив адреналина, прилив эндорфинов. Как будто его окатило волной счастья. Придурок. Только что вышел из участка, на нем обвинение висит, дома жена ждет, он может на хрен похерить всю свою карьеру, а у него счастье. Он едет в домик на берегу моря. Купил его несколько лет назад… Тогда еще надеялся, что найдет ту…сучку. Тогда и след ее хорошо взял. Думал, увезет насильно из страны и здесь поселит. В домике этом. Он его создавал, как оазис. Создавал для нее. Березки посадил, васильками клумбы засеял. Чтоб смотреть и глаза ее видеть. Минимум прислуги. Нет городского телефона. Тишина и покой. Из окон виден личный пляж с кремовым песком, бирюзовые волны с кромкой молочной пены и яхту на якоре «Аморе». Представлял, как привезет эту… и оставит себе. Да, пусть даже насильно, пусть против ее воли.

А теперь все это кажется нелепым, странным, больным. Почему с ним не могут быть по своему желанию, почему не могут его любить и радоваться его присутствию? Ему хотелось большего, настоящего, не купленного за деньги и не выдранного по принуждению. Она не радовалась никогда. В глазах жила только ненависть, страх и…похоть, когда он ласкал ее, трахал и снова ласкал. К черту ее. Позвонит детективу и скажет, что поиски окончены. Не будоражит больше, не горит и почти не болит. Только горечь от воспоминаний. А когда Нина рядом, совсем забывает обо всем. Даже глаза эти кажутся ярче, сочнее… как будто это они и есть васильковые.

В машине тихо играет музыка, приоткрыты окна, и запах бриза смешивается с лимонным ароматом ее волос, которые развеваются на ветру и то открывают, то закрывают сливочные скулы. На ней нет ни грамма косметики. Ни штриха. После отретушированного лица Каролины это кажется настоящим.

Все рядом с ней кажется настоящим.

Перенес Мати на кровать, укрыл одеялом и вышел на веранду. К ней. Стоит спиной, в какой-то тоненькой шали на плечах, смотрит вдаль на закат. Подошел неслышно сзади, положил руки на плечи и ощутил, как она напряглась.

— Зачем ты это сделала?

А сам наклонился и невольно зарылся лицом в ее мягкие волосы, потянул запах изо всех сил. Прикрыл глаза.

— Ради Мати… Ему нужен отец.

— Только ради Мати?

Убирая волосы с затылка и лаская кожу у кромки волос кончиком пальца, с диким восхищением видя, как на ней появляются мелкие мурашки. Ей приятно или это от ночной прохлады?

— А что еще ты хочешь услышать, Арманд?

Ему нравилось, как она произносит его имя. Не на испанский манер. Как-то иначе, глубоко и гортанно. И голос томный, тягучий. Опять с ощущением дежавю. Но он больше не сравнивает. Тот образ стирается и тает. Растворяется в прошлом.

— Правду. Я хочу услышать правду.

Повел костяшкой указательного пальца по ее скуле, вниз к подбородку, к приоткрытым губам. Только на ощупь очертил их контур.

— Это правда.

— Нет… другую правду. Ту, что живет в твоих глазах… когда я прикасаюсь к тебе.

Погладил нижнюю губу, затем верхнюю, и у самого скулы свело от желания развернуть ее к себе и впиться в ее рот поцелуем.

— Что там живет? — спросила так вкрадчиво, а у него от ее шепота мгновенно встал.

— Не знаю… скажи мне ты.

Перехватил за талию и притянул к себе, чувствуя, как становится трудно дышать, и как ее округлая грудь касается его руки чуть выше запястья, а ягодицы упираются в пах. Она не сказала, подалась вперед, пытаясь освободиться, а он уже не мог остановиться. Ладонь скользнула вверх, и пальцы нашли сосок через тонкую материю, провел по нему большим пальцем, дразня и едва касаясь, чувствуя, как он твердеет и напрягается, вытягиваясь вперед. Никогда раньше так никого не ласкал. Все в спешке. С нажимом, с грубостью. Для себя. А сейчас нравилось прикасаться и ощущать ответную реакцию.

Пусть молчит… ее тело говорит за нее. Второй рукой по спине вниз, к упругим ягодицам, под юбку, и самого уже трясет от возбуждения, губы жадно впиваются в шею, кусая кожу с тихим рычанием. Вскинула руки и обхватила его голову, поворачивая лицо, подставляя губы его губам. Накрыл и жадно вогнал в ее рот свой голодный язык в тот момент, когда и вонзился в ее лоно средним пальцем так глубоко, что она прогнулась и выдохнула ему в губы, слилась в поцелуе сама…

Так жадно, что его током прошибло, и судорогой дернулось все тело. Грубо сгреб ее в объятия, стиснул изо всех сил, теряя голову, путаясь в этом запахе, в этой страсти, которую она вдруг обрушила на него. Обхватил шею ладонью, выгибая девушку к себе, толкаясь пальцами все сильнее, зажимая ее волосы зубами. Ощутил приближение судорог безошибочно, тут же расстегнул ширинку и вошел в нее одним сильным движением, продолжая удерживать за шею, обхватывая плоский живот другой рукой, чтоб придавить ягодицами к своему паху, чуть присесть и вонзаться сильнее, глубже.

— С ума меня сводишь… Ниииинааа, слышишь? Сводишь с ума!

Просунул ладонь за пазуху, сжал грудь, подхватывая снизу, надавливая на сосок. Какая же она упругая, налитая, крепкая.

— Идеальная… ты идеальная… Нииииина.

Сжал сосок сильнее, ощущая, как в ответ мышцы ее влагалища сдавили член. Бл***дь, он не продержится, его разорвет так же быстро, как и в прошлый раз. Ускоряя толчки, притянул к себе еще ближе, пальцами спереди под юбку, под трусики, раздвинуть нижние губы, отыскивая твердый клитор.

— Дааа, — всхлипнула, когда он почти коснулся ее там.

— Что — да? — выдыхая широко открытым ртом у ее уха. — Что — да?

— Да, — как в беспамятстве подается вперед к его руке, но он перестает двигаться в ней и намеренно не касается клитора. Его сводит с ума этот трепет, сводит с ума ее предвкушение и то, как молитвенно дрожит ее тело.

— Хочешь меня? Скажи, Нина… скажи, что хочешь меня!

Застонала, извиваясь, стискивая его член еще сильнее своими тугими мышцами.

— Хочу, — глухо, срывающимся голосом.

— Чего ты хочешь, Нина? Что мне сделать?

— О Божеее!

— Что? Говори!

— Сильнее…

— Что — сильнее? Трахать тебя сильнее?

— Дааааа.

— Скажи… трахай меня сильнее, Арманд!

— Даааа…

Обвел твердый узелок пальцем, намеренно не касаясь и не надавливая, выдирая из нее и из себя сладострастные стоны. Во рту набирается слюна от желания обхватить ее там ртом и заласкать языком.

— Не «да»… «да» мало, Нина, мало, девочка. Скажи, чтоб я это сделал. Ты же хочешь этого, хочешь кончить, правда?

— Трахай меня сильнее, Арманд! Пожалуйста!

Быстро задвигал пальцем по пульсирующей точке, натирая, надавливая на самый кончик, не толкаясь, не двигаясь, пока ее не выгнуло, и она не забилась в его руках в оргазме, сдавливая его член ритмично с такой силой, что он с диким рыком начал толкаться в ней на адской скорости. Его так накрыло, что все тело окаменело, а из горла рвался крик, чтобы заглушить, впился в ее затылок, зарылся лицом в волосы, заглушая гортанные стоны наслаждения, изливаясь в ее тело.

Какое-то время держал ее обеими руками, продолжая вздрагивать внутри. Голова кружилась, и в висках пульсировало. Сам не понял, как целует ее скулу, как гладит пальцами живот, как все еще легко толкается в ней, наслаждаясь отголосками удовольствия.

— Арманд… мы…

— Тшшшш, — накрыл рот ладонью, — представь, что больше нигде и никого нет. В целом свете никого. Только ты и я… и Мати. Мы в другой Вселенной.

— Но…

— Их нет. Три дня. Дай нам три дня. Об остальном подумаем позже. Скажи «да»…

Напрягся, ожидая, что она оттолкнет, засобирается домой, вспомнит своего долбаного жениха, она вдруг прильнула к его груди спиной и тихо прошептала:

— Даааа.

И его захлестнуло. Впервые в жизни. Ощущение счастья было сильным, мощным, оглушающим.

— Я отнесу тебя в душ.

— Не надо. Я сама.

— Почему? Я хочу увидеть тебя всю.

— Потом… ты увидишь меня потом.

Хорошо. Пусть потом. Ему не хотелось давить. Он увидит гораздо раньше, чем она думает.

* * *

В холодильнике пусто. Пару яиц, сыр и в хлебнице кусок подсохшего багета. Принялся жарить яичницу, ожидая, когда она выйдет из ванной. Он делал это впервые в жизни, напротив смартфона и, когда яичница начала подгорать, выматерился, схватил сковородку голой ладонью, отпустил, сжег все яйца, швырнул ее в раковину, и та злобно зашипела в холодной воде. Ну все. Молодец, Арманд. А об этом ты не подумал.

— О Боже, кто здесь сгорел?

— Твой ужин! Карамба! Теперь у нас ничего нет!

Повернулся к ней злой и ощутил, как эта злость схлынула назад, как происходит отлив от берега. Схлынула, обнажая все эмоции мясом наружу.

Стоит в его рубашке, волосы влажные, собраны в пучок на макушке, несколько прядей упали на шею и прилипли к влажной коже. Ткань намокла и облепила ее грудь. Бл***, и он, словно не имел ее каких-то несколько минут назад, ощутил, как твердеет член. Давно такого не было, чтоб его настолько крыло от женщины. Опустил взгляд на голые ноги, на маленькие пальцы и розовые ногти. Она сводила его с ума вся. Абсолютно вся.

— А с рукой что?

Потянулась к его запястью, но он инстинктивно одернул руку.

— Обжегся.

— Надо под холодную воду.

— Ерунда.

Она кажется ему красивой и после секса? Реально? У него съехала крыша? Они же обычно всегда бесили его, раздражали. Ему хотелось немедленно от них избавиться. Он стоит посереди кухни с обожжённой рукой и смотрит не отрываясь на девчонку в своей рубашке, млеет от восхищения, едкого возбуждения и какого-то идиотского ощущения, неведомого ему раньше. Ни с кем и никогда у Альвареса не было ничего подобного.

— Покажи.

Шагнула к нему и взяла за запястье, развернула к себе ладонью.

— Будет волдырь. Надо намазать маслом.

— Надо, — кивнул, а сам не перестает смотреть на ее лицо, — ты такая красивая, Нина. Тебе кто-то говорил, насколько ты красивая?

— Нет.

— Лжешь. Я в это не верю.

— А тебе…тебе можно верить?

— Смотря чему… чему ты хочешь поверить, Нина. Спроси, а я отвечу. Спроси, хочу ли я тебя снова…

Притянул к себе за талию, приподнял одной рукой и усадил на кухонную тумбу, быстро расстегивая свою рубашку одной рукой, лихорадочно обнажая ее грудь.

— Мы же…ты же…только что…

— Не знаю, что со мной… смотрю на тебя, и меня трясет от голода. Покажи мне… расстегни. Хочу видеть твою грудь, все хочу видеть. Тебя везде.

Она краснеет, но послушно расстегивает ворот и дает стянуть рубашку до половины. И он впервые видит ее грудь при таком ярком освещении. Алые маленькие соски, сжатые в тугие бутоны, тонкие вены просвечивают через кожу. Наклонился вперед и накрыл сосок ртом, обвел языком, втягивая в себя. Острый, сладкий, перекатывается во рту, если сильно втянуть, становится длинным. Нина изогнулась назад, а он подхватил ее под колени, приподнимая их и разводя в стороны, раскрывая ее для себя, глядя на совершенно голую плоть, на розовую сердцевину. У него снова выделяется слюна. Он хочет узнать ее на вкус. Хочет погрузить внутрь язык. Губами по нижним губам, втягивая их в себя и отпуская, двигаясь по ним порханием голодного языка, раздвигая складки и ударяя по клитору. И сильно скользит двумя пальцами внутрь, в узкую сладкую дырочку, сцепив зубы, ощутив, как сжала, как сократилась. Его дурманит от предвкушения, как она так же сожмет его член.

— Нет, — пытается оттолкнуть его голову, но он сильнее удерживает ее ягодицы, приподнимает на весу, с рычанием продолжая посасывать. Оторвался лишь на мгновение.

— Я хочу знать какой он на вкус.

— Что? — хрипло спрашивает, ее живот дрожит. Она пьяная, томная, разомлевшая.

— Твой оргазм.

Сатанея от ее стонов, пока не задрожала, не изогнулась, сжимая его голову коленями, приподнимая бедра, подаваясь за его языком. Как же сладко она металась под его ласками, как сильно хваталась за его плечи, за волосы.

И снова войти в нее, снова долбиться в ее тело, прямо там, на кухне, подняв высоко ноги, прижимая их коленями к тумбе, смотреть, как член поршнем долбится внутрь. Кончать в нее, скрипя зубами.

И спустя минуты безумия, задыхаются оба, мокрые от пота, ошалевшие от того, что так закрутило обоих. Смотрят друг на друга пьяными взглядами.

— Опять в душ? — усмехается и касается губами ее возбужденного соска. Она вздрагивает, будто он коснулся обнаженного нерва. Посмотрел в глаза.

Кивает. Полы рубашки распахнулись, и Арманд отчетливо видит некрасивый узловатый шрам по линии бикини. Улыбка пропадает. Она тут же взметнулась, запахнула рубашку.

— Что это?

Напоминает шрам от кесарева сечения… но в документах указано, что у нее нет детей.

— Так…ничего.

— Ничего?

— Да. Ничего.

Придвинул ее к себе, обхватил лицо ладонями.

— Я хочу знать о тебе все. Откуда ты, кто ты, как звали твоих родителей, как ты впервые разбила коленки, и кто тебе нравился в первом классе. Все хочу знать, Нина. Все. И про это тоже…

— Нинииии…пааааа.

Послышался детский голос. Едва успели отстраниться друг от друга, как в кухню вошел сонный Мати.

— Я хочу кушать. И мне приснился стлашный сон. Вы что тут делаете? А?

Арманд и Нина посмотрели друг на друга, потом на него. Это было первое совершенно внятное предложение… Первое предложение, в котором Матео сказал «я».

— Давайте закажем пиццу, — предложил Арманд, и Нина с Мати радостно закивали.

Три часа ночи, они сидят на кухне за столом, едят пиццу, по телевизору идет какой-то старый фильм. И Арманд ловит себя на мысли, что ему нравится даже, как она ест. Как кусает пиццу, пачкается сыром, вытирает ротик Мати, как смеется и дает Арманду откусить свой кусок, а сама кусает его кусок, а потом они оба нагло кусают пиццу Мати сразу с двух сторон. И тот забавно злится, ругается.

Спать легли втроём почти под утро, в просторной спальне с огромным окном с видом на море. Мати между ними. Нина и сын уснули, а Арманд еще долго смотрел на них обоих и понимал, что не хочет отсюда уезжать. Понимал, что в его сотовом закончилась зарядка, и он не хочет его заряжать. Хочет, чтоб Вселенная исчезла. Чтоб все стерлось, кроме них.

Утром все же включил, и первое, что пришло на него, «смс» от Каролины.

«Где ты? Какого черта происходит? Куда ты уехал? Ты с этой сукой там? Кого ты там трахаешь? Сволочь!»

И ни слова про Мати… Даже не спросила, где ее сын. Арманд вышел на кухню, глядя, как выгружает продукты слуга, складывает в холодильник. Прошел на улицу, босыми ногами погружаясь в песок, глядя на горизонт. Он набирал Гонсалеса.

— Отправь документы о разводе адвокату Каролины. Скажи, что я заплачу втройне за скорость. Я хочу уже завтра быть свободным.

Потом отправил жене смску и внес ее в черный список:

«Я развожусь с тобой. Собирай вещи и уезжай к своей маме. Чтоб через два дня духу твоего не было в моем доме».

И снова отключил сотовый. Все. Хватит. Он хочет по-настоящему. Хочет с Ниной. Он хочет, чтобы она стала его. Навсегда. Ему еще никогда в жизни не было так хорошо.

Глава 19

Это была неделя рая. Он продлил это безумие на целую неделю. Если бы мог, заперся бы там на месяц, а то и на полгода. Она порывалась уйти. Дня через два, говорила, что ей надо… что надо хотя бы поговорить с Джонни, который вот-вот должен был уехать.

— Нет. Я не пущу тебя к нему. Говори по телефону. При мне.

— Так не делается! — глаза сверкают, а ему хочется сейчас же поставить ее на четвереньки и взять сзади, чтоб замолчала. Чтоб больше не говорила о своем Джонни. Вообще не говорила при нем о других мужиках. Чтобы стонала для него и под ним. У нее это получается очень хорошо и пронзительно. Так хорошо, что самый надрывный стон срывает его самого в бездну.

— Как не делается? Хочешь трахаться с ним перед отъездом? Соскучилась?

Больно сдавил ее руки, притягивая к себе, но девчонка уперлась руками ему в плечи.

— Это ты можешь лгать своей жене или прятаться от нее, ты можешь вот так со мной закрыться от всего мира, а потом вернуться к привычной жизни. У меня все не так. Понятно?

— Я развожусь с ней.

Замерла, глядя ему в глаза.

— Что?

— Что слышишь — я развожусь с Каролиной. Она уже получила документы от моего адвоката. Пару дней, и я стану свободным.

— Разводишься? — как-то с недоверием спросила и попыталась снова освободиться. — Зачем разводишься?

— Чтобы быть с тобой, Нина. Быть столько, сколько хочу! Такой ответ тебя устраивает?

Сколько недоверия в ее глазах, отрицательно качает головой.

— Не устраивает.

— Почему, черт тебя раздери?

— Потому что мне нужно, чтобы ты был со мной столько, сколько хочу я…

И невинно взмахнула ресницами. Сучкааа. Довела его до белого каления, до дрожи своим отказом и разговорами о Джоннике сраном. Арманд застонал и набросился на ее рот, прижимая к себе, в дикой лихорадке сдавливая ее тело, плечи, спину. Ему надо было ощущать это настоящее. Трогать, сдавливать, вдыхать, чтобы поверить — у него есть счастье. Не голый секс, не выгода, не пользование, а именно счастье. Такое, о котором говорят в сопливых книгах и показывают в мыльных мелодрамах.

И он хотел Нину. Всю. Хотел ее тело, мысли, ее прошлое и настоящее. Хотел ее ресницы, волосы, короткие ногти. Хотел утром голую с нечищеными зубами, хотел даже тогда, когда она смущенно прикрывала дверь в туалете и открывала кран, чтобы он ничего из естественных потребностей не услышал… Дурочка маленькая. Его это умиляло. Все в ней умиляло и заставляло глупо улыбаться.

И то, как маленькие пальчики задирают его футболку, гладят его грудь, живот, тянутся к ремню на штанах, а он терзает ее губы, не отрываясь ни на секунду.

— Я и так с тобой, Ниниии…

Задирает ее лифчик наверх, к шее, высвобождая грудь, чтобы сжать двумя ладонями, натирая ими соски. Его вело от прикосновения к ее телу. От ощущения кожи, от запаха волос. Арманд разрешил себе чувствовать. Выпустил все то, что никогда не позволял себе выпускать… только с Мати.

Прихватил ее за тонкую талию и придавил к стене. Без ласк, без подготовки. Она была нужна ему. Он испытывал горячечную потребность оказаться внутри ее тела. Жадно сдвигая трусики в сторону, засовывая пальцы себе в рот, чтобы намочить их слюной и облегчить себе первый толчок в ее лоно.

Нетерпеливо, жадно, рвано. Член рывком раздвинул стенки влагалища и врезался глубоко в ее тело. Они вскрикнули оба, глядя друг другу в глаза и сплетая пальцы.

— Ты моя, Нина… слышишь? Ты моя. Я не отдам тебя никому.

Выдохнул ей в рот и сделал первый толчок, вдавливая ее в стену, подхватывая под ягодицы и приподнимая выше.

— Поняла? Не отдам…

Кивнула и сама нашла его губы, сплела язык с его языком. А он вонзился еще глубже, доставая до самой матки. Сатанея от того, насколько она там внутри маленькая.

— Хочешь быть моей…Нина? Хочешь?

Спрашивал, лихорадочно целуя ее лицо, делая толчок за толчком.

— Пожалуйста…, — закатывает глаза и не отвечает, а ему нужен этот ответ. Необходим, как воздух.

— Отвечай! — прихватывая ее за волосы и оттягивая голову назад, заставляя открыть глаза.

— Хочешь?

— Нет!

Остановился, всматриваясь в раскрасневшееся лицо с пьяными глазами и опухшими губами.

— Лжешь? Ты ведь лжешь?

— Даааа, — на выдохе, приподнимается, удерживаясь за его плечи, и опускается на член до упора.

— Сучка….маленькая сучка, — кусая ее за губы и начиная долбиться так быстро, что она бьется головой о стену и выгибается от глубины и силы проникновений. — Скажи, что хочешь…говориии.

Безжалостно пронзая, вдавливая в стену, кусая так, что оба стонут — он от болезненного удовольствия, а она… черт, он хочет знать, от чего стонет она.

— Говори! — добивая сильными толчками, всматриваясь в закатывающиеся глаза, чувствуя, как впивается ему в шею, в плечи, как начинает содрогаться, и он тут же замирает, не давая ей сорваться, притягивая к себе.

— Говориии.

— Дааа…хочу….хочу быть твоей!

И сорвать ее в пропасть, увидеть, как открылся рот в мучительном крике оргазма, ощутить, как сокращаются мышцы ее лона, вытягивая из него феерическое наслаждение.

— Вот так. Дааа. Вот так. Твою маааать…

И полетел следом за ней, сотрясаясь от судорог невыносимого удовольствия, кончая и зарываясь лицом в ее грудь, впиваясь ртом в сосок, втягивая его с силой в себя.

Перевел дух и посмотрел в ее лицо.

— Теперь поезжай к своему Джонни. Скажи ему, что между вами все кончено, и возвращайся обратно.

— А потом? Что будет потом?

— Потом…потом мы заживем все вместе. Ты, я и Мати.

— Так просто?

— Что в этом сложного?

Опустил ее на ноги и посмотрел, как она поправляет юбку, собирает волосы в хвост. Ему действительно казалось, что это просто. Он хочет быть с ней, она хочет быть с ним. Что может мешать? Закончится суд, и они уедут куда-нибудь вместе.

— Не знаю… Все так быстро.

Прошла по коридору в ванную, а он за ней, не дал закрыться внутри, придержал дверь, глядя, как она плеснула холодной воды в лицо.

— Должно быть долго? Хочешь месяцы ухаживаний, цветы и подарки?

— Нет.

Он шутит, а она отвечает серьёзно. Видно, как нервничает, и он тоже начинает нервничать. Эти пространственные ответы сводят с ума.

— А чего ты хочешь? Мы взрослые люди. Ты не замужем, я развожусь…

— Вначале разведись.

Шагнул к ней в ванну, но она увернулась от объятий.

— Боже… дай мне помыться. Должно же быть что-то интимное, что я сделаю сама без твоего присутствия.

Щеки вспыхивают пламенем, и ему хочется их зацеловать.

— Не должно.

Наклонился, втягивая запах у ее ушка. Там под мочкой сильнее всего пахнет ею.

— Хочешь, это сделаю я? Вымою тебя после нас?

— Нет, — но уже улыбается. Он чувствует, как она улыбается. Ему даже не надо это видеть.

— С мылом… натирая все твои местечки и сладкую дырочку. Или твой изнывающий клитор. Ты же любишь, когда я его…

— Арманд… — щеки стали пунцовыми, и она спрятала взгляд. Пытаясь отвернуться.

— Когда я его вылизываю. Тебе понравится, и ты кончишь для меня снова… и снова. Я буду пытать тебя оргазмами.

— О Божеее….молчи…

Отстранилась, и он обхватил ее лицо руками.

— Чего ты боишься? Ты ведь боишься!

Он чувствовал этот страх. Интуитивно. Видел где-то в глубине ее глаз.

— Тебя…

— Меня?

— Да.

— Чего ты боишься?

— Любить…тебя.

Ответила тихо и посмотрела ему в глаза, выкручивая душу наизнанку.

— Поверь, я тоже боюсь… но со мной, — убрал влажные волосы с ее лица, — это уже случилось.

Сказал и сам понял, что так и есть. Он ее любит. Безумно, дико, до боли в костях. Любит и никому не отдаст. Она его. Его маленькая Нина.

* * *

И стало легко. Стало все по-другому. Его закрутило, его просто утопило в ней. Это было первое признание за всю жизнь. Альварес никогда и никому не говорил ничего подобного. Ему казалось, что он мог полюбить Таню… Но то была не любовь, а наваждение. Сплошные боль, ложь и горечь. Всего этого больше нет. Будет новая жизнь.

Сменил номер сотового, чтобы не получать смски с проклятиями, запретил впускать жену в офисы и потребовал общаться с ним только через адвоката. Дело по убийству продвигалось, и скоро было назначено очередное слушание. Но Арманд забыл даже об этом. Все отошло на второй план и перестало иметь значение, кроме Нины и Мати. Мати, который смеялся за эти дни чаще, чем за всю свою жизнь, во всю болтал и делал то, что вменяли ему в отсталость в развитии долгие годы. Он догнал своих сверстников и показал ошеломительные результаты на тестах у психолога. Та была в шоке и сказала, что они понизят дозу успокоительного. И тут шок настиг самого Альвареса.

— Мати не принимает успокоительное, — вдруг сказала Нина, и Альварес с удивлением на нее посмотрел. В обязанности няни входило ежедневно давать ребенку лекарство.

— Как это? — Кассандра Луиджи округлила глаза.

— Вот так. Матео не принимает успокоительное уже несколько месяцев.

— И…вот эти вот результаты не на препаратах?

— Да…не на препаратах.

— Очень рискованно было вот так отбирать у него лекарства, вы должны были посоветоваться со мной и…

— Я посоветовалась. С другим психологом. Вы некомпетентны и ставили мальчику неправильный диагноз. У Матео нет биполярного расстройства, нет признаков аутизма. Он не агрессивен! У него совсем другие диагнозы… и они далеко не столь ужасны.

Вспышка недоумения переросла в восхищение. Он им захлебнулся, когда Нина начала загонять квалифицированного, известного детского психолога в угол своими вопросами и фактами из поведения Мати.

— Вы должны снять его с учета и дать справку, что мой сын совершенно здоров.

Альварес резко повернулся к ней, но она не заметила… как сказала это. «Мой сын».

Конечно, Мати ей как сын. Она столько времени проводит с ним, столько сил на него тратит. Просто Нина очень сильно любит Матео. Это случайно вырвалось, и это даже не неприятно.

* * *

Их неделя была незабываемой, оглушительно сумасшедшей. Его раздирало от любви, от похоти, нежности. От всего, что не испытывал никогда раньше… и ему больше не надо было видеть форму горничной, чтобы возбудиться… ему достаточно было того, как Нина облизывает губы или наклоняется.

Он ощущал себя последним идиотом. И ему было мало. Чудовищно мало двадцати четырех часов в сутках. Арманду хотелось стать другим… беззаботным, что ли. Таким, каким никогда не был. Никогда не жил в спокойствии, никогда не ощущал, что он кому-то нужен… а с ней ощущал. Менялся где-то под кожей, позволял какому-то неизвестному себе показаться из-за каменных стен. Выйти из темноты. И его раздирало от страсти и похоти, а также от нежности. Он мог одновременно хотеть ее жестко оттрахать и в ту же секунду думал о том, что пол слишком жесткий, и на сливочной коже останутся синяки. И это вожделение. Он хотел ее. Постоянно, ежечасно и ежесекундно. Столько секса у Альвареса не было ни с одной женщиной. По нескольку раз в сутки.

И эта ее обезоруживающая невинность. Будто и не Нина инициатор, а на самом деле именно она. То лифчик не надела, то наклонилась слишком низко, то пальчиком провела по его запястью, а у него в голове эти пальцы уже ласкают его член.

Он хотел ее даже на детской площадке, хотел в кафе, на заправке в туалете, в кинотеатре на позднем сеансе. Да, они занимались сексом в кинотеатре. Как подростки. Вначале трогали друг друга, а потом трахались, как бешеные кролики. Оба не высыпались, Альварес ехал истрепанный в офис и на встречу с Мануэлем. А она оставалась с Мати.

Потом все же отпросилась поехать к Джонни. Попрощаться. Он отпустил. Точнее, сделал вид, что отпустил. Потому что от одной мысли, что она будет на слишком большом расстоянии от него, у Альвареса сводило скулы. И любопытство. Жгучее, дикое любопытство не давало покоя. Жажда знать о ней… и постоянное натыкание на холодную стену тишины. Она не рассказывала о себе. Обрывала любые попытки поговорить о детстве, о семье. Он не лез… знал, что иногда воспоминания могут причинять много боли…. Но ведь была и просто жизнь. Какая-то жизнь, в которой у Нины мог быть ребенок. Этот шрам на животе… он часто покрывал его поцелуями, видел его, когда жадно вылизывал ее плоть… и молчал. Ждал, что она расскажет. Напрасно ждал. Было желание нанять еще одного сыщика и узнать все о Нине… но он не хотел так. Хотел услышать правду. Хотел, чтоб она сама рассказала. С ней ему нужно было доверие. Он жаждало его заслужить.

Но все же не удержался. Последовал за ней. Вначале спокойно, включив музыку, потом настораживался все сильнее, пока не вырубил на хрен приемник.

Нина не поехала в гостиницу, где по идее жил Джон, она поехала в какой-то спальный район с новенькими шикарными виллами.

Альваресу ужасно хотелось догнать ее, стать поперек дороги и не просто допросить. Потребовать сказать, куда ездила и зачем. Вытрясти из нее правду, причинить ей боль. Таксист затормозил возле высокого двухэтажного дома в одном из самых дорогих районов Мадрида, и Нина вышла из машины. Она быстро открыла калитку своим ключом. Уверенно, без какого-либо замешательства. Внутри послышалось сумасшедшее повизгивание собаки. Судя по всему, та ее знала и обрадовалась приезду.

Арманд стоял в нескольких метрах от здания и ощущал себя законченным кретином, которого водили за нос и продолжают водить до сих пор. Потом искал ей оправдания, придумывал самые разные варианты, зачем она сюда приехала. Арманд просто накручивает себя… просто боится узнать, что Нина ему лжет.

Прошло несколько часов, прежде чем она вышла. Несколько тягучих, невыносимо длинных часов ожидания, в течение которых ему казалось, что он сходит с ума, представляя, что там ее любовник, и они в это время трахаются, или там еще кто-то… кого она прячет от Арманда… У Нины есть секреты, и она явно не собирается их раскрывать сама.

Вечером, когда она уложила Матео и вышла к Арманду на веранду, он тихо спросил.

— Ну как встреча с Джоном?

Все еще надеясь, что скажет правду. Вот сейчас все расскажет.

— Поговорили. Он сегодня улетает.

Надежда разбилась вдребезги и разлетелась на осколки.

— Поговорили?

— Да.

— И где говорили?

— В гостинице, конечно.

— Ясно.

Как быстро может погаснуть огонь внутри. Как быстро может превратиться в ледяное дыхание яда недоверия. Как красиво и красочно просто она лжет. И глазом не моргнет. Невинный взгляд, легкая улыбка, гладит его по щеке и тянется губами.

До боли в суставах хочется схватить ее за горло и вытрясти правду. Но внутри просыпается то самое чёрное, что жило всегда. Правда от нее уже не интересна. Арманд хочет найти свою правду. Ту, что от него скрыли. Выдрать ее наружу, выковырять с кровью.

Восторг исчез, по венам разливается разочарование. И нет ничего настоящего… Все картонное, бумажное, песочное. Хорошо не может быть долго. Всему хорошему приходит конец.

А плохое множится в геометрической прогрессии. Какие-то мелкие настораживающие штрихи, неуловимые детали, вдруг складывающиеся в половинчатый пазл и начинающие сводить с ума.

Нина ушла с Мати гулять, а он вошел в ее комнату… Обыскал ящики, сумку, шкафчики. Ничего подозрительного. Все эти вещи они купили с ней вместе. Он купил ей, чтобы видеть ее красоту в достойном обрамлении.

Зашел в ванну… Долго смотрел в зеркало на свое отражение. У женщин есть много причин лгать. И они не обязательно ужасны.

У нее ведь была личная жизнь и до него. Были другие мужчины. Она тоже знает о нем далеко не все.

Опустил взгляд на раковину и отвернулся, чтобы выйти, но вдруг остановился. Пока еще не понял, что именно его остановило. Потом сделал шаг к раковине и взял в руку расческу. Снял один волос, затем другой, посмотрел на свету — корешок на одну фалангу мизинца имеет совсем другой цвет. Не черный. Каштановый с рыжеватым оттенком. Протянул руку к очкам… и зачем-то надел их на переносицу и тут же вздрогнул. Снял и снова надел. И снова снял. Какого хрена?! Что за… Он не понимал, что сейчас происходит, но ничего не изменилось, что в очках, что без них Альварес видел одинаково. Обычные стекла. Не увеличивают и не уменьшают. Тогда зачем они ей? Эти сраные очки? Волосы, хрен с ними. Все женщины красят волосы… но очки, которые ничего не меняют, уже нонсенс. Бутафория. Как декорации на спектакле. Что еще в ней является костюмом?

Вернулся к сумочке и достал ее паспорт. Долго и внимательно изучал. Положил обратно. Какое-то время сидел на ее кровати, обхватив голову и смотрел перед собой.

Как интересно… обычно женщины хотят выглядеть лучше, красивее, соблазнительней, но не она… Такое впечатление, что Нина стремится выглядеть хуже. Как будто что-то прячет. И Альваресу нужно знать, что именно она прячет под поддельной внешностью или даже личностью.

Сделать дубликат ключа не составило труда.

Какие-то полчаса, и ключ уже лежал у Альвареса в кармане. Обжигал через ткань, словно горящий уголь.

Глава 20

— Что с тобой?

Кладет голову на плечо, гладит по груди, а его передергивает, и ощущение мерзкое. Хочется обнять ее, хочется притянуть к себе, а перед глазами дом этот, расческа, очки.

— Так просто, о суде думаю.

— А что суд? Тебя оправдают. Ты разве сомневаешься?

Приподнялась и провела костяшками пальцев по его щеке.

— Думаешь?

— Уверена. Это же ты. Арманд Альварес. Звезда. Самый красивый спортсмен в мире! Самый красивый мужчина в моей жизни!

И у него сдают нервы, они просто рвутся, как натянутые до предела канаты. Он переворачивает ее на спину, нависая сверху.

— Куда ты ездила? Не к Джону… я знаю, что не к нему. Где ты была, Нина?

Смотрит прямо в душу, не моргая. Ресницы длинные подрагивают слегка, и он видит в ее глазах свое отражение. Бледный, дерганый, сожравший себя за несколько дней молчания.

— Ты следил за мной?

Упирается руками ему в плечи.

— Да… я поехал следом. Я хотел убедиться, что ты уйдешь от него… Но какая на хрен разница, если ты поехала не к нему. Что это за дом? Кто там живет?

Вырвалась из его рук, встала с постели совершенно голая, набросила на плечи тонкий халат, отошла к окну. И она уже давно не кажется Арманду угловатой, невзрачно серой мышью. Нет. Ее походка, осанка, ее безупречное тело вылеплены как будто из фарфора. Она сама грация, она изыскана, воспитана. Или он настолько на ней помешан, что не видит больше ни одного изъяна.

— Я хочу знать, где ты была?!

— А я не хочу тебе отвечать!

Заявила нагло и принялась одеваться. Вначале его как-то не задело, вначале просто смотрел, как натягивает на себя трусики, как застегивает лифчик. Хочет уйти из спальни… Ни хрена. Отмолчаться не выйдет. Не в этот раз. Встал с кровати, натянув трусы и штаны, пошел следом за ней.

— Это не ответ.

— Это ответ человеку, который решил, что имеет право следить за мной!

Схватил ее за руку, но она выскользнула, как змея. В такие моменты у него все дергалось внутри. Как будто все и есть ненастоящее, как будто он себе что-то придумал и периодически видит настоящую картину сквозь нарисованную матрицу красивой нереальности.

— Ты живешь со мной, спишь со мной… я доверил тебе своего сына!

— И что?

Вошла в свою комнату, достала дорожную сумку и принялась скидывать в нее вещи. И у него темнеет перед глазами, становится больно дышать. От одной мысли, что сейчас уйдет, бросает в холодный пот. Отобрал сумку и швырнул в сторону, сильно тряхнул ее за плечи.

— Я хочу знать, кто ты. Я хочу понять, где ты бываешь.

— Спроси!

— Я спрашивал!

— Плохо спрашивал!

Сдавил ее руки сильнее.

— Скажи мне, Нина! Что это за дом? Что ты там делала?

— Я когда-то там работала. Ребенок умер. Я ездила забрать некоторые свои вещи.

Злость, ревность и отчаяние медленно схлынули. Как будто кто-то выключал в нем ярость поэтапно. Смотрел ей в лицо, в глаза, выискивая ложь и не находил. Смотрит открыто, дерзко, с вызовом. Уверена в своей правоте.

— Почему не сказала, что поедешь за вещами?

Отпускало, и дышать становилось все легче.

«Я знал, что она не лжет… знал, что есть причина… знал, бл*!»

— Потому что не говорила о том, что работала там….

— Почему не говорила?

— Ребенок умер… это не то, что хочется рассказывать новому работодателю.

Хватка постепенно ослабла, пальцы разжались. Камень превратился в пух, и он вздохнул полной грудью, легкие раскрылись, жадно захватывая недостающий кислород. И все? А он накрутил себя, придумал всякие глупости, всякий бред. Идиот. Какой же он идиот.

— Очки… зачем тебе очки из простых стекол?

— Я прочла, что люди в очках внушают больше доверия. Что еще? В чем еще ты меня обвинишь?

От облегчения расхохотался. Громко, раскатисто. Насильно сгреб ее в объятия, она сопротивлялась, вырывалась, била его по груди, но он удержал. Сдавил, втиснул в себя так, что услышал хруст костей.

— Нина… посмотри на меня. Посмотри. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы у нас навсегда. Жениться хочу на тебе. Хочу, чтоб ты стала для Мати второй мамой… если не первой. Ты согласна? Выйдешь за меня?

Она перестала биться в его руках, замерла, упираясь лбом ему в грудь. Тяжело дышит. Он видит, как судорожно приподнимаются и опадают ее плечи.

— Нина.

Легонько встряхнул и заставил посмотреть на себя.

— Ты будешь со мной?

— Да.

Прозвучало как-то твердо, сильно, и ему этого было достаточно, он тут же накрыл ее рот своим, сминая губы, врезаясь между ними языком, обхватывая всю ее обеими руками. Вот он и сказал это. Обозначил. Никакого пути назад больше нет. Арманд хочет с ней навсегда. Закончится суд, и они поженятся. Он впервые сделает то, что хочет сам. Не для пиара, не для денег. А для себя.

* * *

— Я требую снять все обвинения с моего подзащитного, Ваша Честь!

Это должен был быть конец. Прямо сейчас и в эту секунду… Альварес взглянул на Мануэля, который самоуверенно смотрел на судью, поискал глазами Нину, но не увидел. Зато увидел Каролину, она делала ему какие-то знаки руками, но Арманд раздраженно повел плечами и отвернулся. Жена ему больше не интересна. Даже ее попытки помешать разводу не вызывают никаких эмоций, кроме раздражения и желания побыстрее от нее избавиться. Бракоразводным процессом занимался лучший друг Мануэля.

Они встретились в небольшом французском ресторанчике, и Тобиас Манческо, итальянец по отцу и латинос по матери, положил перед Альваресом сразу три документа.

— Она у нас в руках целиком и полностью. Это анализ на наркотические вещества в крови, и он положительный. Это выписка из медицинской карты — около пяти абортов, посещения психиатра, тяжелые психотропные препараты для выхода из депрессии, наркологическая клиника в подростковом возрасте.

— И?

— Мальчик будет отдан под вашу опеку. Каролина не хочет огласки своих подвигов.

Это была окончательная и бесповоротная победа. Бинго. Он даже не думал, что избавиться от Каролины будет настолько просто.

— Но в любом случае есть много подводных камней. Я предлагаю заплатить ей отступные, и она откажется от сына официально.

Альвареса передернуло от гадливости. Неужели откажется за деньги? С какой мразью он жил все эти годы? Сколько лжи об абортах… сколько грязи и мерзости!

— Сколько она хочет?

— Сущие копейки.

Тобиас показал сумму на экране своего сотового.

— Я сейчас.

Арманд набрал Гонсалеса.

— Переведи на счет Каролины…

— Ничего не могу перевести, сеньор. Я сейчас на другой линии с банком. Когда вы успели взять такой огромный кредит и куда вы его вложили?

— Это запасной счет, Гонсалес! Я не беру на него кредиты!

— И все же он взят…вами. С вашего компьютера позавчера вечером. Вы сняли все деньги и запросили точно такую же сумму в кредит.

— Бред! Я этого не делал! Пусть проверяют и вернут мои деньги!

— Операция произведена вами. Ввели кодовое слово, и доступ к счету был с вашего ай пи адреса, с вашего устройства.

— Разберись с этим немедленно! Или пусть дадут еще один кредит!

— Не дадут! Ваши остальные счета арестованы!

— Карамба!

Отключил звонок и посмотрел на Тобиаса.

— Пока что с отступными проблема, но я дам ей нужную сумму после того, как закончится тот нелепый процесс с обвинением в убийстве.

— Хорошо. Я передам ей ваш ответ.

— У обвинения есть еще один свидетель. Мы ее выслушаем и примем решение.

Какой свидетель? Альварес повернулся к Мануэлю, и тот удивленно пожал плечами. Ни о каком свидетеле известно не было. На данный момент показания дали все свидетели. Оставалось лишь получить оправдательный приговор.

— Суд вызывает свидетеля обвинения — Нину …

От одного только имени Альвареса подбросило и обдало кипятком. Он судорожно сглотнул… глядя, как Нина идет к креслу. Волосы собраны в аккуратную косу, платье свободное и скромное.

— Что она делает? — спрашивает у Мануэля, но тот молчит и потирает свой большой нос кончиком пальца. — Так задумано?

Пока Нина дает клятву говорить только правду, Альваресу становится душно, и галстук, как удавка, давит шею.

— Зачем вы дали ложные показания, сеньорита Йованович?

— Меня принудили.

Мануэль вскочил со своего места.

— Протестую, Ваша Честь!

— Протест отклонен! Продолжайте допрос свидетеля!

— Кто вас принудил?

— Она!

Девушка кивнула в сторону Каролины. Дальше все, как в тумане. Перед глазами расплывался зал суда, все голоса сливались в один гул. Все, кроме ее голоса и ереси, которую она им произносила.

— Сучкааа! Я не думала, что ты с ним спишь! Тваарь!

— Если вы не успокоитесь, сеньора Альварес, вас выведут из зала суда и назначат штраф!

Стоит там… напротив обвинителя и спокойным голосом выносит ему приговор. И ведь понимает, что делает. Сейчас никто и ничто не заставляют ее давать показания против Альвареса. А он уже ничего не слышал и не видел. Только эту женщину маленького роста, с удивительными синими глазами. Женщину, которая еще сегодня ночью лежала в его объятиях, а утром стонала под ним и выкрикивала его имя, когда кончала.

А потом…потом просто приехала в суд и дала показания против него. Может, ее заставили? Может, кто-то вынудил все это сделать? Что он о ней знает… ничего. Совершенно ничего. Голос разума едко и насмешливо хрипел внутри.

«Любви захотел? А хера тебе лысого, а не любовь! Она тебя за нос водила! Срать ей на тебя, не ищи оправданий. Нет их!»

Тысячи вопросов и ни одного ответа. Он даже не слышал последние слова судьи, не понял, как окончилось слушание.

— Окончательного приговора нет. Слышите, Арманд?

Мануэль тряс его за плечо?

— Что?

— Суд не вынес никакого решения. Будет еще одна экспертиза. Я настою на ней. Это был мой запасной вариант… но дело почти выиграно, и я не вытаскивал на свет новые факты. Зачем? Но сейчас я дам этому ход. Вы меня слышите? Еще не все потеряно… Есть одна запись с камеры в коридоре.

— Зачем она это сделала? — спросил словно сам у себя.

— Не знаю. Может, ей заплатили.

Он тоже не знал. Вообще не знал и не понимал, в каком месте его только что поломало. И восстановиться невозможно. Он трясет головой, ищет этот сбой, пытается вернуть себе возможность думать, и не получается.

Приехал домой — конечно, она ушла. Все шкафы пустые. Ни записки, ни единого слова. Ничего. Как будто ее никогда не было.

Мати вышел из игровой и, задрав личико к отцу, тихо сказал.

— Нини уехала.

— Да, — странным тоном подтвердил и посмотрел на сына.

— Она обещала меня забрать. Очень скоро. Сказала, что мы всегда будем вместе.

Присел на корточки, чувствуя, как болит под ребрами, будто его двинули коленом под дых. Только сильнее и больнее в миллиарды раз. Как будто ему только что отрезали что-то внутри. Жизненно важное, необходимое, и он ощущает эту пустоту, и ни одна сволочь не предупредила, что это случится. Его выпотрошили без наркоза. И не будет никаких изменений, не будет никакого счастья, другой жизни. Ни черта больше у него не будет.

— Нини не сможет тебя забрать, Мати.

— Сможет! — ударил отца по груди. — Сможет! Она сказала! Сказалаааа!

С ним случилась истерика, и Арманд еще долго его укачивал, прижимал к себе, носил по дому, а малыш звал и звал Нину. Сучку, которая отключила все свои телефоны. Просто исчезла, растворилась. Бросила их обоих настолько безжалостно, настолько подло, что от одной мысли об этом Арманда всего трясло.

Отнес наплакавшегося сына в постель, скинул пиджак на стул, выдыхая и хватаясь за бутылку с виски. Из кармана на пол выпал ключ, зазвенел и прокатился по паркету.

Решение заняло ровно секунду.

Арманд не торопился. Нет. Наоборот, медленно ехал по улицам, глядя впереди себя через лобовое стекло. Ни музыки, ни одного звука. Как робот, реагируя на светофоры и разметку. Машина сама приехала к тому самому дому. Там темно. Ни в одном окне не горит свет. Подошел к мощной ограде, и залаяла собака, просунула морду под забором злобно скалясь и рыча.

Арманд покрутил ключ и сжал в ладони, сдавил очень сильно. Собака не даст войти в здание. Вернулся в машину, опустил голову на руль.

Перед глазами их первая встреча. Как будто это было вчера, как будто не прошло несколько месяцев, и не верится, что тогда она ему не понравилась, и хотелось выставить ее к черту за дверь. Сейчас казалось, что запал с первого взгляда.

«— Эй! Вы!

Женщина обернулась, подождала, пока Альварес ее догонит, и подняла к нему лицо с огромными синими глазами. Сильными вспышками он вдруг увидел себя на дороге, льет дождь, и точно так же на него смотрит Таня. Вот так, задрав лицо, с таким же выражением глаз. Именно поэтому она должна уйти. Сейчас же.

— Меня зовут Нина. Если вы забыли.

Нина… Забавно. Уже во второй раз подумалось ему.

— Это не испанское имя?

— Испанское.

— Но ты не испанка.

— Нет, не испанка.

— Откуда ты?

Словно секунда колебаний. И он сам затаился.

— Из Югославии.

Легкое разочарование, он все же думал, что она из России.

— Останься сегодня с Матео. Я заплачу наличными вечером.

— Вы возьмете меня на работу?

— Нет. Только на сегодня. Я не беру людей с улицы, я уже сказал!

Ее глаза вспыхнули, и ему даже показалось, что в них сверкнула ненависть, но тут же погасла.

— Как угодно сеньору. Спасибо и на этом».

Вспомнилась эта ненависть в глазах. Такая сильная и яркая. Так не смотрят на незнакомцев. Внутри какие-то обрывочные картинки, какие-то осколки. Они крутятся, они вращаются в диком калейдоскопе и никак не сложатся в одну картинку… И самое странное, что, когда он хочет их сложить, его виски пронизывает адской болью. Настолько сильной, что хочется заорать. Вздрогнул, когда к дому подъехала машина. Не такси. Подъехала белая «ауди». Громко играет русская музыка. И за рулем сидит шикарная женщина с распущенными длинными черными волосами.

Он не сразу ее узнал. Скорее, почувствовал, скорее, ощутил на подсознательном уровне. Подскочил, впиваясь диким взглядом — вышла из-за руля в серебристом платье в обтяжку, стоящем миллионы, на ногах полуботинки на шпильке, через плечо перекинута маленькая сумочка. Эта женщина не может быть Ниной… Она слишком яркая, она ослепительная. И все же это была Нина.

Другая. Настоящая Нина. Та, что пряталась за фальшивыми очками, скромными нарядами, невзрачным макияжем. Та Нина, которую Альварес чуял всем своим нутром и сатанел от похоти. Он направился к ней, чтобы схватить, чтобы разодрать на куски, и вдруг оторопел, когда она открыла дверь, и нежный голос позвал по-русски:

— Гроза, Грозушка моя, Грозуля мамина, иди сюда. Иди ко мне, моя девочка.

Как выстрел прямо в грудь, прямо в развороченную грудную клетку, и отдачей, резонансом его отбрасывает назад, парализует.

Сел обратно за руль. Долго смотрел в никуда, потом набрал номер сыщика из России.

— Пришли мне сейчас все документы по Татьяне.

— Что именно надо? Я приостановил поиски и…

— Все надо. Все, что узнал про старика того, где жила она. Помнишь его?

— Конечно, помню. Я там каждый угол облазил.

— Ты говорил, что она пропала вместе с собакой…

— Да… говорил. После того, как вы дали отбой, я все же ездил в ту лечебницу. Мне удалось найти одну из санитарок, которая работала там долгое время. Она ушла на пенсию год назад…

— Я спросил про собаку.

— Я знаю… Знаю. Но там тоже была собака. Стояла под окнами. Ждала. И имя у нее было такое же, как и у псины того старика.

— Какое имя?

— Гроза.

Альварес вылетел на встречку, крутанул руль и резко свернул в кусты. Он не мог отдышаться, ему казалось, что его переехал грузовик, и он слышит хруст собственных костей.

— Я записал все, что она рассказала, на диктофон. Та санитарка. Могу прислать вам файл. Просто вы сказали, что вам это больше не интересно…

— Присылай… Сейчас же присылай!

Прозвучало хрипло и очень глухо. У него дрожали колени и бросало в холодный пот.

«Ее привезли поздно ночью с воспаленным швом после кесарева. Я помню хорошо, я дежурила в ту ночь. Главный о чем-то перешептывался с ментами, потом отвезли девчонку в операционную. Шов чистили, заново зашивали. Я слышала только о чем они говорят урывками. Вроде как нашли ее на стройке босую, в каких-то лохмотьях. Родственников нет, полная амнезия, колото-резаные раны на лице и на теле. Я увидела ее потом уже в реанимации. Мыла ее, переворачивала, кормила. Молодая девчонка совсем, худая такая, что ребра наружу торчат. Постоянно шептала разбитыми губами «Матвейка где?». Мне сказали, что ребенок умер, а сама она сбежала с пятого роддома, так как не в себе была. Никто не знает — откуда она, есть ли родственники, а на лице шрамы у ней. Один от глаза к уголку рта, а второй по всей щеке до виска. На теле синяки и следы от побоев. Из реанимации выписали, но говорить она так и не начала. Только глазами своими синими смотрит. А там боль. Я многих видела пациенток у нас. И чокнутые были, и наркоманки, и шизофренички, и аутисты. Кого только не было. Но она… нет, не больная, а глаза больные, и внутри у нее боль живет. Такая сильная, что в глазах отражается. Страшная боль.

— Посмотрите на фото. Узнаете?

— Да. Это она. Божечки, красивая какая. Кто ж ее так изуродовал?

— Сколько времени эта женщина пролежала в больнице перед смертью?

— Какой такой смертью? Не умирала она. Два года здесь провела. Еще каждый день в окно на собаку смотрела. Гроза ее, кажется, звали. Смотрела и имя ее повторяла. Какая смерть, упаси Господь. За ней дохтур хороший приехал и увез, даже псинку с собой забрал. Мы эту историю с бабоньками часто вспоминали. Потом Алексеевна померла, Абрамовна уехала к сыну в Израиль, а я ушла на пенсию. Точнее, меня ушли.

— Какой доктор?

— Хороший. Знаменитый. Красивый такой, статный. Увидел ее и в тот же день и забрал.

— А имя доктора помните?

— Помню. Как не помнить. Память у меня отменная. Артемов Владимир Иванович. Пластический хирург. Каких красавиц лепить умел. На наших часто тренировался… Наверняка, из Порезанной сделал красавицу писанную».

Альварес застонал и закрыл глаза, его тошнило, и все внутренности свернуло в узел. Ему казалось, что он задыхается. Пуговицы рубашки впиваются в горло и душат, перекрывают кислород. Содрал их, выдирая с мясом. Судорожно втянул воздух. Его всего трясло с бешеной силой. В глазах то темнело, то прояснялось. Этого ведь не может быть. Так вообще не бывает…не бывает, бл*дь, это какая-то гребаная мелодрама. Они…они не могут быть одним человеком. Нина и Таня. Не могут!

А сам видит ее глаза. Огромные, синие, глубокие и страшные в своей красоте и осуждении. Это не просто сходство… нет, это далеко не просто сходство. Это величайший обман. Грандиозная афера. И картинка целостна, но приносит такие страдания, что кажется его легкие сейчас разорвутся. Голос, жесты, взмах ресниц…рук, улыбка… и акцент. Вот почему акцент.

Какого хера она все это сделала? Она больная, конченая сучка? Она решила сыграть с ним в какую-то гребаную, только ей понятную игру? Отомстить?

Дрожащими пальцами вбил в поисковик имя врача и чуть не заорал. Он его помнил… это тот самый врач. Год назад он был на приеме с…Бл*дь! Альварес выскочил из машины и все же заорал. Громко, надсадно до хрипоты, надрывая связки.

— Твоюююю мааааать! Аааааааааааа!

Стоял, согнувшись пополам, пытаясь отдышаться, не мог разогнуться, так и свалился на бок, на асфальт возле машины, сжимая смартфон в руках.

На экране свадебное фото. Нина обнимает доктора за шею и счастливо улыбается, и внизу надпись.

Самый желанный и востребованный жених России, скульптор, ваятель, Творец — Владимир Иванович Артемов теперь не свободен. Он женился на одной из своих пациенток…

Пальцы листают бесконечные фотографии. Везде она. Божественно красивая, идеальная, ослепительная. Нина, Виолетта… Таня. И он ее вспомнил… ведь они разговаривали. Однажды. Год назад. И он не узнал. Лох! Какой же он лошара!

«— Моя жена изъявила желание пересесть к вам.

А ведь его зацепило тогда. Током ударило. Просто счел обыкновенной похотью к красивой кукле.

— Вы не против?

Альварес смотрел в ее глаза и ощущал этот прилив адреналина. Потому что похожи.

— У вас…необыкновенные глаза. Это линзы?

— А что не так с моими глазами?

— Они слишком синие.

Она тогда рассматривала его. Жадно смотрела, нагло. Он даже самодовольно усмехнулся, потому что подумал о том, что пока его жена консультируется по поводу пластики, Арманд мог бы оттрахать супругу доктора.

Ее томный взгляд упал на его губы, и у него тогда член напрягся в штанах. Он тоже посмотрел на ее рот.

— С такими родилась.

— Я только один раз такие видел.

— Поздравляю — это ваш второй».

Развернул машину и поехал обратно к тому дому, вдавливая педаль газа, как ненормальный.

А потом снова ждал. Пока она выйдет из своей берлоги, на очередную охоту. Дрянь, которая проехала по нему танком, которая сыграла с ним в самую омерзительную игру. С ним и с его сыном. Тварь, возомнившая себя долбаной Монте-Кристо в юбке.

Собака грозно зарычала на Арманда, и Нина обернулась. Она побледнела даже через слой макияжа, но отступить не успела, Альварес выхватил пистолет и направил в морду собаке.

— Успокой ее, или я вынесу ей мозги!

Так же по-русски, продолжая смотреть, продолжая трястись от какого-то адреналинового шока.

— Тшшш, Гроза, место.

Указала пальцем на вольер, и собака послушно поплелась к будке, оборачиваясь на Альвареса и скалясь.

— Пригласишь войти, а, Таня?

Глава 21

Это были странные ощущения, смешанные, дикие по своей силе. Ему хотелось одновременно и свернуть ей шею, и в то же время схватить обеими руками и жадно рассматривать. Каждую черточку, каждый штрих на ее коже. Рассматривать и сравнивать до посинения, пока не убедится, что не сошел с ума. Его челюсти, сжатые до боли, трещали от напряжения. Все мысли в хаосе, пляшут, дергаются, бьются о черепную коробку, отдавая набатом в висках.

— Какую Таню ты ищешь? — спросила с вызовом, задрав подбородок. Ему до чесотки хочется удавить эту стерву и до зубовного скрежета хочется обнять и не выпускать… Потому что нашлась, потому что где-то внутри что-то взрывается огненными брызгами — а ведь он ее узнал. Интуитивно, сердцем, каким-то, мать ее, двадцать шестым чувством.

— Ту, что играла со мной несколько лет назад, и ту, что продолжает играть и сейчас.

Захлопнул дверь за собой и прислонился к ней спиной. Сдерживать дыхание нет сил. Ни на что нет сил, и он дышит так, будто бежал несколько часов подряд. Глаза. Только глаза. Это же они. С ними ни черта не сделать. Не изменить. Ее глаза. Он заметил их в первую же секунду. Там, на подсознательном уровне уже точно понимал, что это ОНА.

— Умерла Таня. Ее убили. Жестоко, кровожадно.

С вызовом, не моргая, сжимает руки в кулаки. Уже другая. Не маленькая, не серая, не беззащитная.

— Убили? Кто? Ее отморозок, которого она сама себе выбрала? — шагнул к ней и схватил за шкирку. — Ты какого хера влезла в мою семью? Что ты затеяла, а? Неудачница, избитая и вышвырнутая на улицу своим конченым мужем, ты решила опять использовать меня? Или в чем обвинишь? В своей бесполезной и скучной жизни?

Ничего, он найдет этого ублюдка и сломает ему руки и ноги. Найдет и вывернет кишки наизнанку… но потом. Вначале с ней разберется.

— Бесполезной и скучной? Нееет! Моя жизнь была наполнена смыслом! Даже больше, чем ты себе можешь представить! Я решила вернуть тебе долги. Тебе и твоей жене! Я вам обоим много задолжала!

— О дааа, ты задолжала мне до хрена и больше! Даже не представляешь, сколько. Во век не расплатишься! Как же…. смотрю и глазам не верю. Сшила себе маску из чужой кожи…как змея!

В нем поднималась отчаянная ярость, какая-то надорванная физическая боль от понимания, что его обвели вокруг пальца, с ним играли, им забавлялись, как игрушкой. Все эти годы, пока он искал ее, пока сходил с ума, нанимал самых разных сыщиков, тратил кучу денег, спивался…

— Нееет, что ты. Я уже столько вернула. Могу рассказать, хочешь? Разложить по пунктам.

— Валяй! Рассказывай! У меня теперь до хрена времени тебя слушать, и мы оба отсюда не выйдем, пока ты не договоришь! Что именно мы тебе задолжали? Ты! Больная на всю голову психопатка! Как тебя только выпустили из больницы? Или выкупил… новый твой?

Попал в цель. Ее лицо исказилось от боли, она побледнела до синевы, даже губы синими стали.

— Ты даже не представляешь, насколько больная!

— Представляю! Вижу! Только на хер не пойму, что там тебя так разозлило? Замужнюю шлюшку, продававшую свое тело и изображавшую из себя долбаную монашку, заставили отсосать пару раз? Так тебе ж нравилось! Сосала и причмокивала! Денег мало дал? Трахал плохо? Что тебе, бл*дь, так в душу запало, что ты влезла в мой дом, подобралась к моему ребенку! В тебе есть хоть что-то святое?

Она бледнела все больше и больше. Как будто он наносил ей удар за ударом. Прямая, как струна, и в глазах отчаянная ненависть.

— Во мне? Нет…ничего святого нет. Меня-то самой нет, по сути. Ты и твоя жена постарались на славу. Только я воскресла. Упс. Нежданчик, да? А она знает? Ты ей сказал?

Какого хрена эта дрянь несет? Его начинает трясти опять, словно разрывает на миллиарды осколков. Что это за квест? Во что эта дрянь его втянула? Схватил ее за руки и рванул к себе.

— Хватит говорить загадками! Хватит играться! Ты обзавелась железными яйцами, чтобы явиться ко мне домой, имей те же яйца и договаривай до конца!

И ему хочется растерзать ее на месте. У него отказывает контроль и здравый смысл. Ему хочется причинить ей боль. Хочется услышать, как она кричит, и увидеть ее слезы. Гадина… сука, вернувшая за секунду всю ту лавину тоскливой, мрачной зависимости, от которой он так старался избавиться.

— Ни черта я тебе не скажу. Сам догадывайся, сам ищи. Сам узнавай. Но по-прежнему в твоей жизни никогда не будет…

Тварь! Наглая, охреневшая тварь! Не сдержался, ударил по щеке. С наслаждением глядя, как волосы упали ей на лицо. Фальшивые волосы, под которыми спрятались другие, которые он так и не забыл.

— Никогда! Не смей! Мне! Угрожать! То, что ты завела себе богатого муженька, обросла миллионами, натянула новую кожу, сиськи и накачала губы, всего лишь мишура. Там, под ней деревенщина и жалкая, убогая дрянь, торговавшая собой за деньги. Ее не спрятать!

Замахнулась и дала сдачи. Со звоном. Так, что скула заболела.

— А ты большего и не заслуживаешь! Только за деньги!

Не выдержал, схватил ее за горло, сдавил ладонью. Где-то в кармане зазвонил сотовый. К черту всех.

— Если ты умерла… то, что мне мешает убить тебя еще раз! Четыре года назад…. ты, твою мать, уже сыграла со мной. Дешевая подстилка, ломавшая из себя целку.

Оттолкнул её к стене, наслаждаясь судорожными вздохами.

— Что ты здесь делаешь? Что тебе от меня надо? Что это за гадское издевательство? Ты же знала, что я ищу… и решила таким образом отыграться?

— Хочу заставить тебя испытать то, что чувствовала я! Хочу, чтоб ты харкал кровью от боли!

Нервно и зло рассмеялся.

— Харкал кровью? Это ты загнула! Кишка тонка! Хочешь, чтоб я попросил у тебя денег? Стал на колени? Чего ты хочешь? Посадить меня? Это же ты, да? Ты влезла в мой ноут и взяла эти кредиты?

Продолжая сжимать ее шею ладонью и борясь с диким желанием свернуть ее до конца. Так вот кто объявил ему войну, вот кто все время рыл под него и расставлял ловушки.

— И кредиты, и налоги, и суды, сломанная нога, проблемы в сборной… все яяяяяя. Ты даже не представляешь, сколько всего яяяяя. Как твое самое адское проклятие. Твое и ее. У вас больше ничего нет! Вы оба все просрали. Вы теперь НИКТО!

Улыбается и блаженно закатывает глаза. Замахнулся, чтобы хлестануть по губам, но она вдруг посмотрела прямо на него.

— Нож не забудь или стекло битое, которым твоя женушка полосовала мне лицо, а можешь избить ногами… Мне не привыкать… Меня муж залатает, если выживу. Как в прошлый раз… после того, как вы меня убили!

Быстро моргая, пытается избавиться от ощущения тупой боли в затылке. Что-то не складывается, не срастается. Она сумасшедшая и несет какую-то чушь! Пусть заткнется!

— Кто полосовал? Что за…за бред?

— Твоя…жена…и ее мать. Держали меня в подвале в твоем же доме! Только не притворяйся, что ты не знал. Вы же это продумали вместе, да? Найти лохушку, заплатить ей денег или оплести ее ложью, а потом заставить родить для вас…. Вы же все продумали?

— Что сделать?

Он больше не понимал ни слова. Его пальцы разжались, и он смотрел в бледное лицо Нины…Тани… и видел только огромные глаза. Только их. Ему мгновениями казалось, что он сошел с ума. Она не может стоять вот так перед ним.

— Родить. Вы решили, что купили меня с потрохами. Меня, мою жизнь, моего ребенка! А когда стала ненужная, расправились со мной и выкинули умирать… а потом зажили счастливо, как будто ничего не случилось. А я выжила, понял? Я выжила! И ничего вам не прощу!

Он стискивал кулаки и снова разжимал, вдыхал и выдыхал, вздрагивая от боли, как будто проехалась лезвием по оголенным нервам.

— Что не простишь?

— Не притворяйся! Какой же ты омерзительный! Я тебя презираю!

И в голове картинками, яркими пятнами, оглушая….

Они стояли друг напротив друга, и он орал на Кару. Дерганый, злой.

— Перестань меня шантажировать! Я знаю, что ты беременна! Не напоминай каждый раз!

— Не знаешь. Ты…ты постоянно заставляешь меня страдать! Тебе плевать на мое состояние! На токсикоз и боли! Врач запрещает мне нервничать!

— Просто ответь — ты с ней встречалась? Скажи — да или нет? На ее сотовом были звонки от тебя!

— Нет! Я не встречалась с твоей потаскухой! Я не знаю, почему она пропала! Не знаю, ясно?! Мне еще не хватало думать о твоих шалавах! Да, я ей звонила…звонила, чтоб узнать, на кого ты меня меняешь! На кого у тебя стоит вместо меня…. Она сделала тебя импотентом?! Или… ты можешь трахать только продажных сучек? С нормальными, без париков и линз у тебя не выходит?

Альварес тогда на нее замахнулся. Так бы и влепил пощечину от души.

— Если…если я рожу мертвого ребенка — это будет твоя вина!

Его рука опустилась и сжалась в кулак.

— Да пошла ты! — и быстрым шагом пошел прочь.

Она вдруг бросилась за ним следом, падая на колени и цепляясь за его ноги, волочась за ботинком по траве, как тряпка.

— Арманд, подожди… прости меня. Да…да, я с ней говорила. Я ревновала, понимаешь. Ревновала тебя. Прости… хочешь, я буду для тебя ею. Скажи, и я сыграю кого угодно… умоляю!

— Тебе никогда не стать ею, ясно?! Никогда! Ты мне омерзительна! Я не знаю, каким образом от этой грязной еб*и, где я практически не принимал участие, появился ребёнок… но я позабочусь о нем… а ты держись от меня подальше.

Он услышал тогда какой-то звук. Странный. Как будто кто-то в подвале в окно ломится, но был слишком зол, чтобы понять.

— Армааааанд! Я здеееесь!

Остановился. Ему послышался голос Тани. Он как будто услышал его совсем рядом. Допился до галлюцинаций, идиот.

— Армааанд! Это же я! Я здесь! Посмотри на меня! Я люблю тебя!

Нет… это гадкий визг Каролины, которая бежит следом и держится за живот.

Его сотовый настойчиво продолжал трезвонить, но он не отвечал, сжимал сильнее и сильнее.

— Жена твоя звонит! Ответь!

Ткнула пальцем на сотовый.

— Давайте! Как раз вспомните вместе! А не вспомните, я напомню!

Дрожащей рукой схватил смартфон и тут же сморщился, отстранился. Послышался голос Кары:

— Где ты? Где ты, сволочь? С ней, да? С нееей! Я знаю. А я с сыном твоим! Скажи папе привет, Мати! Давай! Не надо молчать! А то выкину твоего идиотского Биби!

— Папаааа….папаааа. Домой… Мати домой…Папаааа.

По голосу слышно, что он перепуган, что он плачет. Сердце колотится все сильнее и сильнее. Что ж это за кошмар безостановочный.

— Кара, ты где? Я сейчас приеду!

— А нигде! Я забрала твоего Мати и увезла. Ты делал мне больно, а я тебе сделаю! Ты лишил меня всего! Тыыыы! Я теперь никто… Ничего… я заберу и у тебя самое дорогое!

— О божеее! — Таня бросилась к телефону, выхватывая его у Арманда, выдирая из ладони, чтобы закричать:

— Не трогай его… не трогай Матео. Все будет, как ты хочешь! Я дам показания, я сделаю все, что ты говоришь!

— А не надо! Поздно уже… Мне ничего не надо! Мати они хотят… не будет вам Мати!

— Кара, смотри на дорогу! На дорогу смотри, черт тебя раздери! — голос тещи доносился сквозь музыку и скрип тормозов.

Таня выдрала сотовый из рук Арманда. Ее как будто подменили, она стала белого цвета, а глаза расширились, ее трясло в лихорадке.

— Не надо… Не обижай малыша, слышишь? Не надоооо! Он же маленький! Он ни в чем не виноват! Накажи нас! Взрослых!

— Выключи мобильный и не разговаривай с ними! Только через суд, слышишь, дочь?

— Нинииииии…заберииии. Ниниииииии…..

От криков Мати внутри все сжимается, содрогается.

— О боже…божеее, — Таня повернулась к Арманду, — сделай что-нибудь! Их же можно найти… не оставляй его с ними. Не надо. Он…он их боится!

Альварес, тяжело дыша, смотрел на женщину и не мог сфокусироваться, его самого шатало.

— Там…там навигатор есть от угона. Можно ее догнать, — тихо, не узнавая собственный голос. И вдруг это стало правильным… то, что она сказала. Он осознал, что она права — Мати боится Кару и тещу.

— Папааааа….Нинииии

— Не будет тебе ни папы, ни Ниниии! И не ори! Ты его больше не увидишь! Слышишь, подонок? Не увидишь! Он сдохнет вместе со мной!

— Кара, нееет!

И дикий крик с оглушительным скрежещущим ударом… и дальше слышно, как железо скрипит, бьется, корежится. Орет Каролина, ее мать хрипит, плачет Мати и вдруг тишина. Резко. Ни звука. Свистит сирена в чьей-то машине, что-то шипит, похрипывает радио, то включаясь, то выключаясь. Кто-то глухо стонет. И даже это обрывается.

Таня бросилась на Альвареса с кулаками.

— Как? Как ты оставил его там одного? Почему она его забрала? Они…они ведь не… Они…не могли… Она же не могла и… Почему ей дали его взять? Почемууу?!

Задыхается, ее всю трясет она хватается то за Арманда, то за свои волосы.

— Она его мать! Она имеет право!

Оттолкнул женщину от себя и быстрым шагом пошел к двери.

— Я с тобой!

Не ответил, вышел во двор, а она следом бежит. Всхлипывает, пытается схватить его за руку.

— Арманд… Прошу тебя! Я с тобой…с тобой!

— Я поеду! Я!

— Пожалуйстаааааа, умоляю… заклинаю, позволь узнать, что с Мати!

И слезы из глаз покатились, а у него что-то сжалось внутри, заныло. Ему вообще казалось, что он сошел с ума и видит жуткий сон. В машину сел и ей дверь изнутри открыл.

— Поехали!

* * *

— Она направила машину навстречу джипу. Намеренно. Ее смерть была мгновенной. Сломаны шейные позвонки. Мать останется инвалидом. Скорее всего, растением. Я дам номер телефона одного неплохого места, там можно ее оформить и…

— Не надо. Я сам разберусь.

Врач снял маску и посмотрел на синевато-зеленого Альвареса. Тот едва держался на ногах и казался совершенно изможденным.

— Подпишите документы по опознанию внизу в морге.

— А… а мой сын? Вы говорили, можно сделать пересадку почки… от матери и… тогда у него есть шансы. Не молчите! Почему вы… почему вы больше ничего не говорите о моем сыне! Или…или его тоже… или…

Он не мог сказать это слово. Заговаривался, запинался и не мог.

Врач потер переносицу и отвел Арманда в сторону.

— Вам надо успокоиться. Немного взять себя в руки. Понимаю, что сейчас не время, и у вас и так случилось горе, но я должен это сказать. Матео в реанимации в тяжелейшем состоянии. Мы, конечно же, подумали о том, что мать для ребенка прекрасный донор… сделали необходимые анализы и… мне жаль вот так это вам говорить, но ваша покойная жена не является биологической матерью мальчика.

— Что? Как это? Что за… Это какая-то ошибка, это…

— Нет. Ошибки быть не может. У нас нет времени на ошибки, на осмысливание ситуации. У вашего сына нет на это времени! Вам нужно срочно искать донора.

— Я мог бы… я же его отец.

— Вас мы уже проверили — вы не подходите! Будь он постарше, посильнее, можно было бы попробовать… Но не так. Не в данной ситуации. Вам нужен донор. И немедленно! Ищите прямо сейчас с той же группой крови! Первая отрицательная!

— Не нужно никого искать!

Она вмешалась резко и неожиданно. Обернулся с яростью, чтобы заставить замолчать. Не лезть! Это не ее дело! Ему сейчас вообще не до нее! Не до этих игр и козней! Наткнулся на загнанный взгляд заплаканных глаз и ничего не смог сказать, подавился словами. Как будто стены со всех сторон давят, и из глаз вот-вот кровь хлыстать начнет.

— Я его биологическая мать, и я могу быть донором! У меня такая же группа крови!

Если бы она сейчас вонзила нож ему в сердце и несколько раз там прокрутила, было бы не так больно. Не так неожиданно. Как выстрелом прямо в грудину разрывным патроном, так, чтоб мясо наружу вылезло и лохмотьями болталось. Врач в недоумении вскинул брови, а потом кивнул Тане:

— Тогда срочно идемте со мной! Времени нет у мальчика!

Альварес ничего не успел сказать. Он задыхался, раздирал воротник рубашки и хватал ртом воздух. Потом сполз по стене на пол и закрыл лицо руками, зарычал каким-то не своим голосом.

Глава 22

— Я сейчас скажу банальщину. Ее любят говорить в дешевых мелодрамах. Если ты смотришь это видеосообщение, то меня уже нет в живых. Я бы никогда не писал тебе… если бы не она. Не писал бы, потому что ты ничтожество. Ты не мужчина для меня. Но она…она тебя любит и любила всегда. И сын твой любит. Несмотря на твое скотское отношение к ней. Да что там к ней. К ним обоим. Ни хрена из-за карьеры своей дурацкой не видел. За женой психопадочной не смотрел. Несмотря на то, что вы сделали с Таней. Ты… и твоя жена…ее мать. Может быть, ты и не знал. Предполагаю, что не знал… но разве это что-то меняет?

Худой, осунувшийся мужчина на видео закашлялся. В камеру виднелась его тонкая шея с катетером от капельницы и синие, исколотые вены возле ключицы.

— Я приехал в ту клинику за очередной пациенткой, испробовать новый метод пластики, и увидел ее. Ты когда-нибудь смотрел на сломанного человека? Не на куклу, нет. Кукла так жутко не выглядит. У нее нет души и сердца, а смотреть на человека, которому вырвали душу, страшно. Дико, понимаешь? Когда я латал ее раны, шлифовал их, заглаживал, исправлял, лепил для нее новое лицо и тело… я ужасался, что человек способен такое сделать с человеком.

Ее бывший муж… который отдал девочку на растерзание злобной бездетной суке, мечтавшей заполучить такого же злобного и кровожадного самца, только не знала, чем его удержать… и придумала. У самца была мечта — ребенок. Ты ведь понимаешь, о каком я самце, верно? Но сука в свое время многоразово почистилась, а теперь не могла залететь. И она нашла дурочку… да, ту самую дурочку, которую ты пытался изнасиловать в гостинице. Маленькую, беззащитную женщину. Она узнала о ее долгах, вместе с ублюдком Димой выкрала его племянника и вынудила Таню согласиться на унизительное предложение — родить ребенка от своего кобеля-мужа… которым по роковой случайности оказался ты. И Таня не была шлюхой, не была продажной… она согласилась ради ребенка, ради малыша, которого могли убить. Она всегда готова была жертвовать собой, своим счастьем… Но, знаешь, женщины не всегда осознают, что такое материнство. Нерожденный и тем более незачатый ребенок у многих нерожавших женщин не вызывает никаких эмоций и в большинстве своем является эфемерным, ненастоящим. А Гоша, вот он — и страдает, и украден. Она его любит.

Больше пятидесяти процентов женщин не то что не испытывают чувств к нерожденному младенцу, они не испытывают их и после рождения какое-то время. Работает лишь голый инстинкт самки и ничего больше. Оттуда и берется послеродовая депрессия и другие отклонения. Как одна из причин. Это только в кино так, захотела, полюбила мысль о хотении и родила, пылая в любви. А я чего только, как врач, во время практики не видел. Бывает хуже — хотела и ждала, а потом бросила, отдала в детдом, забила до смерти, выкинула, позволила сожителю обижать… Когда ребенка в себе ощутила, полюбила его и отдать бы уже не смогла. Бежала от тебя, мудака… Надеялась спрятать маленького, родить и любить где-то вдалеке от вас, мажоров, покупающих себе женщин, детей… Но ей не дали. Нашли и забрали.

Твоя жена держала ее в подвале. Как собаку на цепи. Вся шея была в шрамах, ноги, руки. Кровоподтеки на спине, на груди. Ее били. Ногами, палками. Чем попало. Били беременную. А потом отвезли рожать и вырезали ребенка… сказали, что он умер. Ты ведь догадываешься сейчас, что это за ребенок? Правда?

Танин шов воспалился, она тяжело перенесла операцию, и тогда от нее решили избавиться. Ее выкинули на стройке почти голую. Выкинули там умирать… Будь мужчиной. Отпусти ее. Пусть она начнет улыбаться… Я столько раз слышал ее рыдания и видел ее слезы, что молю у Бога только об одном — пусть она улыбнётся и обнимет своего сына.

Альварес хлопнул крышкой ноутбука и с гортанным стоном закрыл глаза. Вокруг гора пустых бутылок, в пепельнице куча окурков.

Сколько раз он пересмотрел это видео? Не счесть. Это теперь его единственный и любимый фильм, единственный ненавистный фильм. Ничто и никогда не звучало столь убийственно, чем этот монолог человека, который умер более полугода назад… Человека, которого Альварес ненавидел, считал своим соперником и желал ему смерти… а он и так был одной ногой в могиле и сделал для Тани в миллион раз больше, чем сам Альварес.

Смотрит эту запись в пустом офисе, сидя на полу, облокотившись о стену. На столе картонная коробка из-под фастфуда. Откуда вышел, туда и вернулся. Ни черта не было… и ни черта не стало. Бабка права была, человек рождается голым и босым и на столе в морге лежит точно таким же.

Он умер в тот день, когда увидел их обоих в палате. Увидел, как шатающаяся, едва открывшая глаза после операции Таня по стеночке идет в палату к своему сыну, чтобы сидеть на стуле и целовать его пальчики, чтобы читать ему сказки.

Альварес отдал его ей… Позволил лишить себя родительских прав в обмен на свободу… Нет, он бы воевал и ни за что не отказался от своего сына, и скорее всего, победил бы. Но его убило то, что она ему заорала там, в больнице, когда он принес цветы и переступил порог ее палаты.

— Убирайся! Забирай свой веник и убирайся! Я никогда тебя не прощу! Никогда…Никогда…Никогда!

И Мати, бегущий к ней с радостным криком:

— Ниниииии… моя Нинииии.

Арманд поднялся с пола, пошел в туалет, прихватив с собой тюбик с зубной пастой и щетку. Через двадцать минут футбольный зал внизу наполнится детьми. И он сможет отвлечься. Сможет забыть ненадолго обо всем и уйти в игру. Забыть о том, что сына видит лишь издалека, когда сходит с ума от тоски и приезжает посмотреть через забор детского сада… посмотреть, как ОНА забирает Матео, как тот целует ее, льнет к ней всем тельцем. И Арманд не смеет подойти. Он их недостоин… Мати был с ним несчастен. Он не смог защитить сына, сделать его счастливым. Там, на суде… когда отказался в пользу Тани от ребёнка, показали ролик, снятый на смартфон Матео… ролик, на котором Кара швыряет его на кровать и орет, чтобы он заткнулся и не смел реветь. Что, если издаст хотя бы звук, она запрет его в подвале. И так не один раз, и не два. Альварес не справился. Он был отвратительным отцом.

Отказался, а сам поехал в тот же город…. Чтобы бродить под окнами, провожать взглядом и не сметь подойти. Это все, что у него осталось.

Ни дома, ни карьеры, ни сборной. Да он и не смог бы играть. Травма колена дала о себе знать. Его вытаскивала из трясины одиночества только эта работа, куда его взяли по знакомству тренером.

Каждый день одно и то же. Ночью этот ролик, потом сон несколько часов, а потом работа. Детские голоса, летающий мяч и воспоминания детства, стирающие боль от настоящего.

Умылся, долго смотрел, как вода стекает по отросшей щетине. Вытер лицо полотенцем и пригладил волосы. Провел по ним расческой. Спустился вниз, поболтал с охранником, купил минералку в автомате.

Дети уже собирались в раздевалке. Сегодня у него будут новички. Салаги.

— Я взял. Да, мам. И шорты взял и кеды. Холошо. Не делжи меня, я не маленький.

Дернулся от детского голоса, обернулся и застыл, увидев собственного сына. Их обоих. Стоят в дверях зала. Таня держит Матео за руку и смотрит на Альвареса. Мальчик вначале замер, а потом с диким криком «папаааааааааа» бросился на Арманда. От неожиданности тот опустился на колени и сдавил ребенка в объятиях, сдавил так сильно, что, казалось, задушит. Глухо всхлипывая, зарываясь лицом в его волосы.

— Папка мой…папкаааа.

Так и стоят — он на коленях, а Мати маленький, но уже не худющий, обнимает его за шею. А он видит перед глазами лаковые туфли, тонкие лодыжки и медленно голову поднимает, чтобы на нее посмотреть и тихо сказать «спасибо».

Эпилог

— Только не реви, ладно? Я уверен, ты и так выревела все глаза, а я, знаешь ли, немало над ними работал в свое время.

Улыбнулась сквозь слезы, глядя на изможденное лицо Владимира.

— Да, я умер. Но мне там хорошо, уж поверь. Я точно знаю. Поэтому харе реветь… Ты когда решишься его увидеть? Сколько лет пройдет прежде, чем это случится? Не знаешь, правда? А Мати нужен отец. Я тут для тебя кое-что нашел. Ты посмотри эти отчеты, эти распечатки звонков и сделай выводы сама. Глупо жалеть о том, чего не сделал. Глупо отказываться от собственного счастья. А еще глупее снова жить во лжи. Да-да, я все знаю. У меня ж везде друзья. Везде связи, и мне, конечно же, твой гинеколог все доложил. Я думаю, это девочка. Хотелось бы ее увидеть… но думаю, если там, наверху что-то есть, то мне дадут это сделать между перерывами от жарки в котле.

Я открыла файл у себя на мейле… В который раз просматривая отчеты от сыщика по поискам. Переводы денег, смски, звонки из Мадрида.

Звонил его сотовый, и Арманд потянулся за телефоном.

— Слушаю.

— Новости есть?

— Одну минуту обождите. — сказал в трубку и повернулся ко мне.

— Имейте в виду, он может вас покалечить… Нинааа.

Арманд отошел к окну, заговорил по-русски.

— Какие следы?

— С кем жила?

— Ищите дальше. Пока что это лишь домыслы. Человек не может исчезнуть. Так не бывает.

— Мы плавда к папе?

— Правда. Одевайся.

— Я буду иглать в футбол?

— Будешь, да. Обязательно.

А у самой все внутри дрожит перед встречей. А вдруг ему все это не нужно? Вдруг он просто приехал и…

И чуть не закричала, когда лицо его осунувшееся увидела с щетиной этой отросшей. Он даже не представляет, сколько раз я приезжала к этому залу и сидела в машине, смотрела, как он заканчивает тренировки, как идет к автобусной остановке, как садится в маршрутку и едет спать в своем офисе.

Я с ним не разговаривала, как и он со мной. Сидела в зале до конца тренировки, потом забирала Мати и уезжала домой. И так каждый раз. Только в глаза друг другу посмотрим и расходимся каждый в свою сторону.

Но пока сижу, украдкой жадно пожираю каждое его движение, каждый жест… чтобы дома потом лежать в постели, обнимать Мати и вспоминать.

* * *

— И сколько так будет продолжаться?

Аня включила стиральную машинку и выглянула в игровую, где Гоша и Мати играли в железную дорогу.

— Не знаю.

Таня хотела взять у нее из рук таз, но та не дала.

— Еще чего. Белье не хватало таскать на твоем сроке. Думаешь, если живот не видно, значит и тяжести поднимать можно.

— Ну какой там срок, Ань?

— Двадцать восемь недель, на минуточку. Вот же ж зараза ты, Танька, животик крошечный совсем. Ооох, я тоже девочку хочу. Было б только от кого.

Аня приехала в Барселону месяц назад. Получила приглашение на работу нянечкой. Долго поверить не могла, что видит перед собой Таню. Плакала, обнимала изо всех сил.

— Только по глазам узнала, только по ним… Божеее… этого быть не может, какая ты стала. И дом этот…

— Как Дима?

Аня выдохнула и посмотрела на подругу:

— На наркоту присел. Гангрена на ногах началась… ампутировали обе ноги. Жесть ужасная. Санька пытался ему помочь… но там бесполезно. На перекрестках стоит с протянутой рукой и милостыню просит, чтоб уколоться. Наверное, жизнь его за тебя наказала, Тань.

— А что знаешь? Он там, ты здесь. В тебе ребенок его… а ты ездишь, смотришь издалека, вздыхаешь и домой?

— Я… много чего натворила, Ань. Мы вряд ли сможем друг друга простить.

— Ты простила?

— Простила… Не виноват он был особо ни в чем. Так сложилось. А я… я ему карьеру, жизнь, все сломала и Мати отобрала. Он меня, скорее всего, люто ненавидит.

— Ты поедь и спроси.

— Что спросить?

— Ненавидит ли он тебя.

— Как? Вот так просто поехать и спросить?

— Да. Вот так просто взять и поехать. В жизни все так и бывает просто, Тань. Вы достаточно друг другу лгали. Счастье это, краденое, из рук выпускали. Поговори с ним…

— Вот… в пятницу попробую поговорить.

— А чего тянуть? Я здесь с мальчиками посижу. Давай, езжай говорить. Только смотри там… с жеребцом этим. Двадцать восьмая неделя — это слишком рано для родов.

— Аня!

— Знаю я этих итальянцев!

— Он испанец!

— Один хрен! Озабоченный!

* * *

Становилось пусто, когда они расходились. Когда смолкали голоса, когда уезжал охранник, и Арманд оставался один в раздевалке. Складывал мячи, шел в душевую, сбрасывал с себя мокрую от пота футболку, стягивал шорты и становился под воду. Стараясь не думать о том, что в очередной раз струсил и не заговорил с ней. И так день за днем. Казалось, эти проклятые дни отдаляют их друг от друга все дальше и дальше.

И сейчас я тоже стащил через голову майку и сбросил ее на скамейку. Услышал шаги и хотел обернуться, но не обернулся. Я ощутил запах. Только от нее пахло этим легким цитрусовым ароматом. В груди все сдавилось, и тело натянулось, как тетива лука, вместе с нервами.

— Что-то забыли?

— Да.

— Я бы нашел и завтра отдал.

— Не нашел бы.

Как странно прозвучал ее голос. Глухо и сорвано. Он поднял голову и посмотрел впереди себя, понимая, что это их первая беседа после того суда…суда, на котором он отдал ей Матео.

— Что забыла?

— Я жила этой местью.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки. Они судорожно сжались сбитыми пальцами.

— Я ею дышала. У меня кроме нее ничего не осталось. Я думала…думала, что, когда отомщу вам всем, мне станет легче.

— Не стало?

— Нет.

— Мне жаль.

— И мне…

Он скорее ощутил, чем услышал, что она сделала шаг к нему.

— У меня пусто внутри после всего. Как будто я у себя все отняла, разрушила, выжгла.

Ощутил, как ее пальцы коснулись его голой спины, и вздрогнул.

— Ты пришла найти то, что сама и сожгла.

— А…мне есть, что искать? Есть…или у тебя тоже пусто?

Стало адски больно, и он резко развернулся к ней. Он не собирался этого делать. Вроде вот она говорит ему что-то, а глаза на него смотрят. Огромные, сумасшедше-синие глаза. И уже через мгновение он впивается в ее губы. Закрывает ей рот поцелуем, кусает его, чувствуя, как лихорадочно ее руки гладят его волосы, как зарываются в них пятернями и тянут его к себе. И он кричит от дикого восторга. Его трясет от отчаянного голода. Как же невыносимо вкусно ее целовать, вкусно выпивать ее, сжирать, поглощать.

— Во мне для нас на двоих тысячу раз хватит…

— Отдай мне половину…ты ее нагло украл.

Чуть не завыл от триумфа, от ощущения безудержного счастья. И снова впился в ее рот, приподнимая, целуя с таким голодом, что кажется оставит синяки даже на ее лице.

Шагнул вместе с ней под душ, откручивая воду, прижимая ее к стене, захлебываясь и целуя ее глаза, скулы, рот, щеки, шею.

— Украл…сам у себя украл.

Развернул спиной к себе и перехватил руками живот, и тут же замер, ощутив упругость под ладонями. На какие-то доли секунд сердце перестало биться, а потом пустилось в такой пляс, что у него замельтешило перед глазами.

— Что…что это? — сжимая живот обеими руками. — Мое?

— Твое…девочка…там наша с тобой девочка.

— Девочка? — переспросил шепотом.

— Девочка.

Ответила так же шепотом, запрокидывая голову к нему, подставляя лицо под капли воды.

— Наша девочка, — прошептала и потерлась о него ягодицами.

— Наша девочка, — выдохнул в затылок, расстегивая дрожащими пальцами мокрые штаны, его разрывает от эйфории и сердце бьется как бешеное. — Я буду нежен… обещаю… но мне так надо…надо в тебя.

— Очень надо…и мне.

Чуть позже, все еще прижимаясь к ней всем своим большим и мокрым телом, содрогаясь от острых и мощных волн наслаждения, чувствуя, как вода бьет по его обнаженной спине, закрыл глаза обхватывая рукой ее упругий живот, поглаживая большим пальцем чуть выпирающий пупок.

Вот оно, его единственное краденое счастье… он смог вернуть его обратно. Теперь уже навсегда.

* * *

Спустя три месяца

— Сеньор, Альварес? Это Марио Гонсалес. Да…вы меня не знаете, я новый владелец сборной Мадрид. Да, конечно, я поздравляю вас с рождением дочки! Простите, что в такой день… Что мне нужно? Мне нужен тренер…тренер, который поднимет команду на самую вершину, и я не знаю никого, кто смог бы это сделать лучше Арманда Альвареса! Размер гонорара я выслал вам смской!

КОНЕЦ КНИГИ

Харьков

Апрель 2020 г

Content

Соболева Ульяна Краденое счастье. Книга 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог