Сарина Боуэн

Полутона

УВЕРТЮРА – вступительная часть музыкального произведения, например оперы или балета. Традиционно увертюра заключает в себе тему и основные идеи, которые развиваются в дальнейшем в произведении.

Глава 1

Я была в третьем классе, когда узнала, что тот, кто поет «Дикий город» в машине по радио, и тот, кто присылает чеки моей матери каждый месяц, – один человек. Имена не совсем совпадали: диджей звал его Фредди Рикс, а на чеках значился Фредерик Ричардс.

У меня всегда был хороший слух. Вздох матери, с которым она открывала его конверты, был точно таким же, с каким она выключала радио.

Она не говорила о нем, даже когда я умоляла.

– Он чужой человек, Рейчел. Не думай о нем.

Но все остальные думали. Фредди Рикс был номинирован на «Грэмми», когда мне было десять, а его второй альбом месяцами занимал первые строчки музыкальных чартов. Пока я росла, я слышала его музыку в рекламе роскошных автомобилей по ТВ и стоя в аптечных очередях. Я читала его интервью для журналов People и Rolling Stone.

Я вызубрила страничку о нем в «Википедии». Моего имени там не было. Не было и имени моей матери.

Несмотря на это, мой интерес только рос. Я покупала его музыку на деньги, что получала за подработку няней, и сохраняла каждую журнальную статью о нем, какую только могла найти. Я была бешеной маленькой фанаткой, и в этом не было ничего хорошего.

Если мы с мамой ссорились, я вешала очередную его фотографию над кроватью. Или же втыкала наушники в уши, игнорируя родителя, сидящего рядом, ради того, чтобы послушать родителя, которого никогда не видела.

Я так злилась, что она отмалчивается. Сейчас я бы отдала что угодно, лишь бы взглянуть на нее еще раз.

Что угодно.

Но у меня больше не будет шанса выключить музыку и услышать мамин голос. А человек, который не удосужился появиться за почти что восемнадцать лет? Похоже, он сейчас ждет в кабинете социального работника, чтобы со мной встретиться.

Мне становится дурно, когда фургон подъезжает к офису управления по делам детей и семьи. Мои руки вспотели настолько, что я с трудом расстегиваю ремень безопасности. Вытерев их о джинсовую юбку, я нащупываю засаленную ручку двери.

Каждый раз, когда еду в этой старой машине (той же самой, очевидно, что спасает детей из подпольных лабораторий по производству мета, или что там еще делают социальные работники), я думаю: «Это не моя жизнь».

Тем не менее неделю назад она стала моей.

Жить в государственном приюте ужасно. Однако не настолько, как услышать от онколога матери, что не важно, поможет ли химиотерапия ее опухоли, потому что инфекция может убить ее раньше.

Он был прав. Так и случилось. И ничто не будет уже как прежде.

– Я заберу тебя через полчаса, – говорит водитель, пока я оцепенело выбираюсь из машины навстречу липкому полудню в Орландо.

– Спасибо, – бормочу я. Ответ в одно слово – все, на что я сейчас способна.

Чувствуя привкус желчи во рту, провожаю фургон взглядом. Однако у меня все еще есть выбор. Хотя штат Флорида недавно и принял несколько решений относительно меня – и некоторые из них звучали как несусветный бред, – я почти уверена, что по закону меня не могут заставить войти в это здание.

Я не обязана встречаться с человеком, который бросил меня еще до того, как я родилась. Вместо того чтобы зайти, тяну время, стоя на раскаленном тротуаре, пытаясь думать.

Тысячу раз я представляла, как встречу Фредерика Ричардса. Однако ни разу не думала, что это произойдет под флуоресцентными лампами управления по делам детей и семьи Флориды.

Я разворачиваюсь, обдумывая варианты. Примыкающая парковка принадлежит торговому центру. Там есть смузийная, магазин видеоигр и маникюрный салон. Я могла бы прогуляться, выпить смузи и сделать маникюр вместо встречи с отцом. Если бы была посмелее, то так бы и сделала.

«Как тебе такое, Фредерик Ричардс?» – моя жизнь может продолжаться и без знакомства с ним. Мне исполнится восемнадцать через месяц. Мой кошмар с соцслужбами тогда в любом случае закончится.

Он будет сидеть в офисе Ханны, поглядывая на часы каждую пару минут, в то время как я буду потягивать смузи, сидя в заведении через дорогу.

Ах да. Я ведь не люблю смузи. Напиток не должен быть густым.

Пока я мысленно гуляю по Крейзитауну, надо мной сияет палящее солнце Флориды. Капля пота стекает по моей спине, и я вижу мужчину, следящего за мной с водительского места темного седана, стоящего на обочине с другой стороны дороги. Нервный разряд пронзает мою грудь. Однако тут же исчезает, когда я понимаю, что человек за рулем вовсе не Фредерик Ричардс. Он латиноамериканец, у него темные волосы с проседью.

Я хмурюсь.

Он широко улыбается.

«Извращенец», – отворачиваюсь и распахиваю дверь офиса соцработника. Меня встречает поток холодного воздуха, но работающий кондиционер – единственная приятная вещь в этом месте. В комнате все серое, включая металлическую офисную мебель и выцветшие стены, которые, вероятно, нуждаются в покраске дольше, чем я живу.

– Привет, Рейчел, – приветствует меня морщинистая секретарша. – Можешь присесть, Ханна позовет тебя, как только будет готова.

Смотрю на дверь Ханны.

«Он действительно там?» – я не спрашиваю, однако, потому что во рту у меня вдруг стало сухо, как на корочке горелого тоста. Новая волна отвращения накатывает на меня, когда я устраиваюсь в обветшалом кресле прямо перед кабинетом Ханны.

По привычке лезу в карман за наушниками iPod Classic. Стальные края кажутся холодными под моими влажными пальцами. Музыка всегда была моим наркотиком. В ладони у меня упорядоченный мир, организованный в плей-листы, созданные мною лично. Одним касанием пальца тысячи шедевров, записанных на студии, выстроятся в список для воспроизведения.

Некоторые из них были написаны и сыграны человеком по ту сторону двери Ханны. Я ношу отца с собой в кармане уже долгое время.

«Ты потратила месяцы своей жизни, думая о нем, – часто жаловалась мать. Ее взгляд, точно лазер, прожигает стопку CD-дисков в моей комнате. – А он не провел и пяти минут, думая о нас. В этом я уверена».

Я засунула iPod в рюкзак и закрыла его.

Мама была права во всем. И мне больно осознавать, что у меня не будет другого шанса перед ней извиниться. Все причиняет боль, постоянно. Теперь я Злая Рейчел. Я едва ли узнаю себя. Даже здесь, озираясь в обшарпанном крошечном офисе, хочу сжечь его дотла.

Когда дверь рядом со мной открывается, я буквально подпрыгиваю, как один из тех пугливых котят в видео на YouTube. Разворачиваясь, вижу Ханну и ее орехового цвета глаза, уверенно смотрящие сверху вниз на меня.

– Рейчел, – шепчет она. – Ты хочешь увидеть Фредерика Ричардса?

Да?

Нет.

Иногда.

«Боже».

У меня подкашиваются колени, когда я встаю. Ханна открывает дверь снова, и меня отделяют всего три шага от офиса.

И вот он здесь, спустя все это время, сидит в уродливом кресле с металлическими ручками. Я бы узнала его где угодно, это лицо стало известным благодаря обложкам альбомов и страницам журнальных сплетен. А благодаря видео я могу представить его поющим на сцене в Лос-Анджелесе или в Риме. Я знаю, как он выглядит, когда гуляет по улицам Нового Орлеана или заходит в вагон метро в Нью-Йорке. Вот чем может помочь девчонке «Инстаграм» и пара тысяч часов, потраченных на YouTube.

А теперь я знаю, как он выглядит, когда видит привидение.

Он судорожно вдыхает, когда я вхожу. На кратчайший миг у меня появляется преимущество. Я провела целую вечность, глядя на него, но для него мое лицо становится сюрпризом. Может, он в нем видит мою мать. Я унаследовала ее темно-русые волосы и карие глаза.

Или, может, он даже не помнит, как моя мама выглядела.

В конце концов он встает. Он высокий. Я поражена, как он заполняет собой маленький кабинет Ханны. Кто бы знал, что музыкальные видео не очень-то хорошо передают пропорции?

Я по-прежнему стою, будто вросла в пол у двери, во рту сухо. Он тоже не знает, как себя вести. Делает шаг вперед, берет мою липкую ладонь в свою прохладную руку.

– Сожалею о твоей матери. Сожалею… – прочищает горло. – Что ж, я сожалею о многих вещах. Но мне правда жаль, что ты потеряла маму.

Я опускаю глаза на его большую руку, сжимающую мою, его длинные пальцы. Я вовсе потеряла дар речи. Люди говорят мне подобное на протяжении недели, и обычно я выдавливаю из себя «спасибо». Но не в этот раз.

– Рейчел, – говори Ханна из-за стола. – Почему бы тебе не присесть?

Голос Ханны словно ледяная вода. Я отпускаю руку мистера Фредерика Ричардса и послушно опускаюсь на стул, в то время как он возвращается к своему.

– Это необычная ситуация, – говорит Ханна, скрестив руки.

Мы все еще таращимся друг на друга. Вокруг его глаз и рта маленькие морщинки. Его сороковой день рождения миновал совсем недавно – факт, который я знаю из Википедии. Он постарел за те десять лет, что я слежу за ним, но его лицо по-прежнему очень привлекательно. Мама сходила с ума по нему все эти годы. Это ее слова – «сходить с ума». Но она произносила это с интонацией доктора, который говорит «злокачественная».

– Рейчел, мистер Ричардс хочет тебе помочь. Но у него нет юридических прав, чтобы заботиться о тебе. Его подписи нет на твоем свидетельстве о рождении, что все усложняет. Поэтому он сдал ДНК-тест и нанял адвоката, который поможет ему вести дело с судом по делам семьи. Однако система работает не так уж быстро. Маловероятно, что он сможет стать твоим законным опекуном прежде, чем тебе исполнится восемнадцать в следующем месяце.

От меня необходим какой-то ответ.

– Хорошо, – говорю шепотом.

Тем не менее что это тогда значит? Он просто уйдет?

– Слушай, мы можем поговорить с Рейчел? – спрашивает он у Ханны.

– Ты имеешь в виду наедине? – уточняет Ханна.

– Да. – Он говорит это резко, как человек, привыкший к тому, что люди слушают.

– Сегодня? Нет, – говорит Ханна. – Это поднадзорная встреча между ребенком, находящимся под опекой государства, и чужим человеком. Уверена, это сложно для вас, мистер Ричардс, и лишние наблюдатели делают только хуже. Однако этот кабинет становится местом сотен сложных бесед в год. Обещаю, вы переживете.

Ханна всегда высказывает все прямо. Она сообщила мне много плохих новостей за последнее время, и все это без всякой чуши.

Ханна не подслащала факт того, что мне придется переехать в интернат.

– Это не отель «Плаза», – признала она. – Но им руководят хорошие люди, и, если что-то пойдет не так, ты тут же позвонишь мне.

Мистер Фредерик Ричардс вздыхает в кресле. Его пальцы барабанят по подлокотнику, подсказывая, что он нервничает. На большинстве фотографий он сжимает гитару.

– Раз уж вы приехали во Флориду, чтобы предложить Рейчел помощь, – говорит Ханна, – почему бы вам не рассказать нам, какие у вас идеи? Как я понимаю, до сегодняшнего дня ваша поддержка была финансового характера.

Он кивает.

– Да, была. Я всегда… – Он прижимает пальцы к губам. – Раньше я полагал, финансовая поддержка была единственно необходимой. – Он смотрит на меня. – Я не знал, что твоя мама больна. Никто не сказал мне.

Снова я понимаю, что должна что-то сказать, но у меня просто нет слов. Мой отец подумает, его дочь немая.

– Так что… – Его внимание возвращается к Ханне. – Вы сказали, Рейчел отправляется в частную школу осенью. – Он косится на меня. – Получается, ей нужно где-то жить, когда исполнится восемнадцать в следующем месяце.

– Технически она будет вычеркнута из нашей базы данных в августе, – соглашается Ханна. – Но вероятно, может остаться в интернате до того момента, как отправится в школу.

Я закрываю глаза, желудок сводит при мысли о том, чтобы оставаться там хотя бы на минуту дольше, чем требуется по закону. Когда я открываю глаза вновь, он следит за мной. Он поворачивается немного в своем слишком маленьком кресле, так что теперь мы лицом к лицу.

– Рейчел, я хочу помочь тебе. Моим первым порывом было просто забрать тебя прямо отсюда. – Он машет рукой, указывая то ли на управление по делам детей и семьи, то ли на весь штат Флорида. Не знаю. – Но если я не могу этого сделать, по крайней мере я удостоверюсь, что о тебе заботятся.

– Хорошо, – говорю шепотом.

Он снова обращается к Ханне:

– Должен быть способ, чтобы я мог с ней видеться. Она не заключенный штата.

– Ну. – Ханна стучит пальцем по столешнице. – Это зависит от Рейчел. Она ходит в летнюю школу, и у нее есть комендантский час вечером. Если она желает уделить вам время, может сказать сама. Я не вправе сообщать вам ее контактную информацию, но могу дать ей ваш номер телефона.

– Будьте добры, – говорит он, глядя на меня.

У меня гудит в ушах.

– Школа Пайн Блафф, – выпаливаю я, удивляя нас всех. – Я обычно заканчиваю в два тридцать, – тайком смотрю на Ханну, желая понять, одобряет ли она мою разговорчивость. Однако взгляд социального работника непоколебим. – Комендантский час в семь тридцать.

– Отлично, – говорит он, вытаскивая записную книжку и ручку из кармана рубашки. Мне кажется, его руки дрожат, когда он записывает.

Ханна смотрит на часы.

– У нас есть еще несколько минут. Я могла бы сделать пару копий документов, которые предоставил мистер Ричардс. Мне сделать это сейчас, Рейчел? Или я могу подождать.

Я киваю.

– Идите.

Ханна поднимается и, выходя, оставляет дверь открытой, фиксируя ее резиновой пробкой.

Фредерик откидывается на спинку кресла, его голова касается стены.

– Знаю, что я… – Он не заканчивает фразу. – Я не жду, что ты поймешь. Но хочу, чтобы знала, как я рад тебя видеть.

Я лишь киваю, потому что не доверяю своему голосу. Я всю свою жизнь ждала этих слов. И все же я бы обменяла их, не задумываясь, на то, чтобы вычеркнуть последний месяц из нее.

– Если ты не против, я буду ждать тебя завтра у школы в два тридцать.

– Хорошо, – облизываю губы. – У меня еще будет домашняя работа. – Какая глупость упоминать это сейчас. Как будто домашка что-то меняет.

– Я останусь ровно настолько, насколько захочешь.

В момент тишины, что последовал далее, возвращается Ханна.

– У кого-то из вас есть вопросы?

– Я только хочу, чтобы вы позвонили мне, если нужна будет какая-либо помощь, – говорит он. – У вас есть мой номер, я остановился в «Риц-Карлтоне».

В этот момент Рэй, водитель фургона, стучит по дверному косяку.

– Привет, Рейчел. Ты готова?

Я поднимаюсь, готовая сбежать.

– Рейчел? – Мягкий голос Ханны останавливает меня у выхода. – Я оставила тебе три сообщения сегодня. Давай убедимся, что мы договорились о нашей следующей общей встрече, хорошо?

– Мой телефон больше не работает. Его, должно быть, эм… – Я не хочу признавать, что его, вероятно, отключили. Моя мать провела в больнице недели, прежде чем умерла. Счета никто не оплачивал. Из всех вещей, что идут не так в моей жизни, неоплаченный телефонный счет даже не входит в первые топ-пятьдесят. Однако мне все равно из-за этого стыдно.

– А-а, – говорит Ханна, ее лицо выражает сочувствие. – Тогда мы могли бы договориться по электронной почте?

Я киваю.

– Возьми это, – говорит она, протягивая мне визитку. На ней написано: «Фредди Рикс». Ханна только что дала мне то, что я никак не могла отыскать сама. Его личный номер телефона и адрес электронной почты.

Я смотрю на него еще раз, просто чтобы убедиться, что он настоящий. Он смотрит на меня в ответ. Его глаза покраснели.

– Пока, – шепчет он. Затем человек, кого Rolling Stone описывает как «красноречие, под которое можно танцевать», поджимает губы и отворачивается от меня, к стене, у которой сидит Ханна.

* * *

Во Флориде стоит теплая, липкая ночь – только такие у нас и бывают в июле. В Орландо будет невыносимая жара еще три месяца. Ко времени, когда она спадет, я надеюсь быть далеко-далеко отсюда.

Я сижу на шершавом покрывале кровати, пытаясь сделать задание по математике. Рядом, на другой кровати, моя соседка Эви прячется за слишком длинной челкой и гигантскими наушниками. Ревущая из них музыка так отвлекает, что я не представляю, как Эви еще не оглохла.

Эви живет в доме «Парсонс» четыре года. Может, ей плевать, оглохнет она или нет.

Моя ночь здесь сегодня будет седьмой по счету. В этих стенах мир словно ускользает и меняет форму. Я смотрела, как умирает мать. И несмотря на то, что я видела, как ее гроб опускают в землю, я все еще жду, что она войдет в дверь и скажет: «Рейчел, собирай вещи, мы уезжаем. И почему ты до сих пор не сдала все экзамены?»

Переворачиваю страницу учебника по математике. «Клэйборн Преп», куда я собираюсь на следующий год, не примет табель успеваемости с кучей долгов. Я пропустила все итоговые экзамены в ту неделю, когда умерла мама. Мне позволили сдать их в течение летней сессии. И теперь мне не отделаться от домашки, и этой комнаты, и кружащейся головы. Пытаюсь еще раз разобраться с уравнением на странице. А затем слышу автомобильный гудок за окном.

Бросив карандаш, выбегаю из комнаты. Ступеньки лестницы покрыты коричневым ковролином, которому не удается скрыть грязь многих тысяч ног, прошедших здесь за несколько десятков лет.

Знакомая синяя развалюха припаркована у тротуара. Как только я выхожу, Хейз выбирается с водительского места. Я сажусь на грязном крыльце, а он садится рядом. Хейз обнимает своей татуированной рукой мои колени и опускает подбородок на бицепс.

– Добрый вечер, – говорит он.

– Привет.

– Ты не позвонила мне после. Я хотел услышать, как все прошло.

– Мой телефон перестал работать. – А если бы и нет, я все равно бы не знала, что сказать.

– Он тебе понравился? – глядит на меня искоса.

Я пожимаю плечами.

«Он мне всегда нравился».

– Было сложно. Мы оба были в ужасе.

– Чего ему бояться? Кроме меня.

– Хейз, – предупреждаю я. Мы дружим с тех пор, как во втором классе я врезала Адаму Льюису по заднице, чтобы тот оставил Хейза в покое. Хейз был моим верным другом все это время, хотя ему давно не нужна защита. Адамы Льюисы всего мира не захотят встревать в конфликт с девятнадцатилетней версией Хейза.

Теперь из нас я единственная, кто получает защиту. Когда мать госпитализировали, Хейз сидел рядом со мной. Пока с одной стороны я сжимала ее руку, с другой он сжимал мою. Вместе мы наблюдали, как ее тело проваливается все глубже в болезнь, с новыми трубками каждый день и шипящим вентилятором под конец. В течение трехнедельного испытания он возил меня в больницу и обратно домой. Когда я была слишком уставшей и слишком напуганной, чтобы оставаться одна, он ночевал на диване и пропускал школу.

Теперь Хейзу тоже приходится посещать летнюю школу, что, по сути, моя вина.

И в тот момент, когда конец настал, когда я сидела, как онемевшая, в его машине перед похоронами, он обнял меня и впервые поцеловал. Даже сейчас это странное чувство здесь, на этом грязном крыльце между нами, что-то непонятное, что-то изменилось. Хейз никогда не упускал случая обнять меня за плечи или подбадривающе похлопать по спине. Но теперь я ощущаю какой-то жар, исходящий от него, всегда, когда я рядом.

Прямо сейчас осознаю, что кончики его пальцев касаются моих голых коленей.

– Не понимаю, с чего папуля решил, что он может помочь, – говорит Хейз. – Этот человек опоздал лет на семнадцать.

«Я знаю!» – Злая Рейчел втайне соглашается. Конечно, я зла на Фредерика. Тем не менее Хейз не должен заставлять меня оправдываться за мое решение встретиться с ним.

Слежу, как пальцы Хейза нежно касаются моей коленной чашечки. В этом прикосновении проскальзывает любовь, которую я с трудом готова принять. Но еще в нем проскальзывает надежда. Я сжимаю его пальцы в своей руке, чтобы занять их чем-то. Затем меняю тему:

– Есть новости от Микки-Мауса? – Хейз ищет работу во всех тематических парках, надеясь приступить, когда мы наконец все сдадим.

– Пока нет. Мне интересно, как думаешь, какая там самая ужасная работа?

– Микки приучен к горшку? А Гуфи?

Усмешка появляется на его лице.

– Знаешь, у заключенных есть специальный код для подобной мерзости. «Код V» для блевотины. Они убираются «пыльцой фей», которая на самом деле опилки, перемешанные с углем.

– Гадость. Не стой под аттракционом «Космическая гора».

– Да уж. Рейчел, твой комендантский час через пару минут.

– Верно.

– Мы можем погулять завтра после школы.

Я качаю головой.

– Фредерик придет увидеться еще раз. – Его имя звучит забавно, когда я его произношу. Формально. Но я не могу называть его «своим отцом» вслух, когда, насколько я знаю, он никогда не называл меня своей дочерью.

У Хейза вытягивается лицо.

– Зачем, Рей? Тебе не нужна вся его чушь. Что бы сказала твоя мама?

Хейз и мать всегда удивительно хорошо ладили – даже после того, как Хейз перестал быть милым младшеклассником, набил татуировки и остался на второй год.

«Просто это Хейз. – Она вздыхала, узнавая последние новости обо всем, что он натворил. – Он через многое прошел».

Для меня Дженни Кресс была воинственным надзирателем, но Хейз был ее слабым местом. Это одна из вечных загадок моей жизни.

– Дженни сказала бы, что этот человек никто для тебя, – настаивает Хейз.

Я опускаю глаза на трещины бетонной дороги. Правда в том, что именно это мама постоянно и говорила. До той самой ночи, когда все изменилось.

– Это была ее идея, – говорю я медленно.

– Какая?

Мой желудок уже сводит. Я все еще не готова к тому, чтобы думать о последней неделе маминой жизни. Чтобы преодолеть каждый новый день, приходится забыть о тех безумных часах, когда врач всячески пытался продлить ее жизнь, а медсестры – коллеги мамы – приходили и уходили с обеспокоенными лицами.

– Той ночью, когда ты вышел купить молочные коктейли, потому что она сказала, что хочет перекусить. – Одно лишь воспоминание о ее больничной палате затягивает меня обратно на глубину того страха, в котором я барахталась. – Ни с того ни с сего она сказала: «Мы должны позвонить твоему отцу».

Тогда я пыталась отмахнуться от этой идеи. «Сейчас не время», – сказала я.

Но она ответила: «Мы уже упустили время». А затем она вздохнула, грустно, как никогда.

Это был тот самый момент, когда я осознала, как все на самом деле плохо. Каким-то образом я умудрялась оставаться позитивной до того дня, хотя никогда раньше не видела ее настолько больной. Несмотря на то, что она постоянно спала, а ее кожа была словно горячая бумага. Несмотря на то, что Ханна, соцработница, стала регулярно заглядывать к матери в гости.

До того момента я могла притворяться. А потом она выдала: «Мы должны позвонить твоему отцу». Это было самое страшное, что она когда-либо говорила.

– Мы не станем ему звонить, – снова возразила я, чувствуя, что меня вот-вот может стошнить.

– Звонить кому? – спросила Ханна, показавшаяся в дверях.

Так все и было.

– Ну, дерьмово, – произносит Хейз удивленным голосом. Он берет меня за запястье и нежно поднимает на ноги. – Но это не значит, что это хорошая идея. Что, эм, случилось между ними?

– Без понятия. Кроме очевидного. – Моя шея горит от намека на секс.

Однако Хейз лишь улыбается.

– Об этом я и так догадался. Думаешь, это была интрижка? Или они были парой?

Все, что я могу, – это покачать головой.

– Сколько бы я ни задавала вопросов, она говорила, что не знает его достаточно хорошо. Что он чужой человек.

Хотя я никогда до конца этому не верила. Мама, казалось, злилась на него так, как чужой человек не заслуживает. Или я принимала желаемое за действительное?

Мне ненавистна идея, что я – результат интрижки на одну ночь. Случайный ребенок.

Та ужасная ночь, когда мать сказала Ханне позвонить ему, возможно, была лазейкой – редким шансом задать вопросы. Но я этого не сделала. Боялась сорвать печать, что мой самый страшный кошмар станет явью.

Но он стал. Последними словами матери были: «Все хорошо, Рейчел».

Хейз поднимает руку, чтобы погладить меня по спине так, что меня это очень напрягает.

– Рей, ты не обязана встречаться с этим человеком снова, если не хочешь.

– Я знаю.

– Мы собирались заехать к тебе домой завтра, взять нужные вещи.

Есть кое-что еще, чего я боюсь.

– Это подождет.

– Хорошо, – шепчет он, его взгляд смягчается. Так что я знаю, чего ожидать. Он заключает мое лицо в свои руки, его дыхание замирает. Медленно Хейз склоняет подбородок ко мне, наши губы соприкасаются. Я чересчур ясно ощущаю его ладони на своих щеках, его дыхание на моем лице и его тихий поцелуй.

Я отстраняюсь как только могу быстро, чтобы только не показаться невежливой.

– Увидимся утром, – говорит он. Затем разворачивается и спешит к машине.

Глава 2

Первая минута дня всегда самая сложная.

Когда я открываю глаза, потрескавшаяся штукатурка на потолке обычно служит первой подсказкой. И если тут меня не ударяет током осознания, что все не было ночным кошмаром, то серый свет, проникающий сквозь мерзкие занавески, справляется с этим на ура. Или гнусавый голос сестры Мэри Рут, доносящийся из коридора.

Матери больше нет, и она никогда не вернется.

Все внутри снова переворачивается, и сдавившее живот нездоровое чувство не отпускает, даже если мне удается попасть в душ без очереди. Даже если Эви не распихивает всех в коридоре. Даже если никто не стаскивает мой тост до того, как он зажарился, боль по-прежнему здесь.

До того как начались мои мучения, я и не догадывалась, что подобное место существует. Даже летняя школа казалась чем-то выдуманным, потому что я не знала никого, кто бы ходил на уроки летом, кроме как на уроки вождения.

Словно адская, параллельная вселенная появилась в тот день, когда умерла мама, и я оказалась в ловушке. С неистово колотящимся сердцем я умываюсь и одеваюсь так быстро, как могу.

– Доброе утро, дорогая, – говорит дежурная монахиня, когда я протискиваюсь в кухню. Она протягивает мне крошечный стакан апельсинового сока, которым она одаривает всех, точно жидким золотом.

– Спасибо, – шепчу я, выпивая его одним глотком. Затем подхватываю свой рюкзак и бегу на улицу, где на обочине лениво примостился старый синий автомобиль.

Какое же сладкое облегчение – опуститься на пассажирское сиденье рядом с Хейзом. Он не тратит время на пустую болтовню. Он не говорит «доброе утро» и не спрашивает, как я спала. Лишь наклоняется, обнимая меня. Я опускаю подбородок на его плечо и медленно, устало выдыхаю.

– Ровно месяц, – шепчет он, намекая на мой скорый день рождения. Я шмыгаю носом, чтобы отогнать угрожающие выступить слезы. Месяц – это вечность. Пока я одолела лишь восемь дней. – Что случится, если ты просто не вернешься туда? – Он садится обратно, изучая меня своими темными глазами.

– Социальный работник придет меня искать. И в любом случае найдет в школе.

– Не дай бог ты пошлешь все к чертям, – говорит Хейз, заводя мотор.

Я не пытаюсь объяснить, потому что Хейз уже все знает. Мне нужны хорошие оценки, иначе я не смогу перевестись в Клэйборнскую подготовительную академию в сентябре. А перспектива обучения в частной школе – это единственное в моей жизни, что не развалилось в день, когда мать попала в больницу.

А еще Хейз. Спасибо богу за Хейза.

Он закрывает тему, включая радио. Голос Сэма Смита звучит из динамиков, наполняя машину мелодией чужой сердечной боли.

* * *

Позже тем же утром я занимаюсь в школьном медиацентре, когда необычное письмо приходит на мой имейл. Имя отправителя мне незнакомо. Однако в строке темы указано: «Добро пожаловать в Клэйборн».

«Дорогая Рейчел,

Привет. Могу поспорить, последнее, что тебе сейчас нужно, – это письмо от незнакомца, напоминающее, что занятия начинаются через семь недель. Однако тебя ждут еще три таких.

Прости. Просто следую указаниям.

Я Джейк, только что окончил предвыпускной класс в «Клэйборн Преп». Поздравляю с зачислением, и все такое. В Клэйборне классно, и я говорю это не потому, что ты уже внесла депозит. Это и правда замечательное место. Я поддался массовому помешательству, поэтому, видимо, именно меня попросили написать это письмо.

Каждый новый студент получает четыре письма от «контактного ровесника», и мне дали твое имя. Мой адрес – talknerdytome[1]@ClaibornePrep.edu, но тебе дадут нормальный с собственным именем вроде Rachel.Kress@ClaibornePrep.edu. Легко найти друзей на сервере, если ты заучка, как я, и подобные вещи тебя веселят.

Так что да. Веселье в частной школе! Знаю ли я, как развлекаться?:) Когда садился писать это письмо, подумывал передать задание, как крутой чувак. Четвертый абзац, и я уже заклеймил себя лузером.

Не важно.

Что мне о тебе рассказали: твое имя, домашний адрес, прежнюю школу и год обучения. Орландо во Флориде? Странно жить рядом с «Дисней Уорлдом»? Все еще туда ходишь или предпочла бы взорвать его к чертям? Бывал там пару раз с семьей, как и любой другой ребенок в Америке. И я был тем самым ребенком, которого тошнило после катания на аттракционе «Чайные чашки».

Правда, правда. В свою защиту могу сказать, была высокая влажность, потому что мы ездили в августе, чтобы сэкономить. Я виню во всем жару и сладкий лимонад. Семья вечно подшучивает по этому поводу. Прошло десять лет, а я до сих пор слышу: «Помните, как Джейка стошнило в «Дисней Уорлде»?»

Так что, если ты из Флориды, придется купить теплую одежду. И ботинки. Не забудь о них. Тут не всегда мягкий снег и радуги. Погода в Нью-Гэмпшире щедра на слякоть и лед. И весну приходится ждать вечно. В марте и апреле постоянная грязь и голые деревья, а парочка снежных сугробов отказывается таять.

Уже завлек тебя, не так ли? «Клэйборн Преп: мир фу-погоды и нереально длинных кроватей». За пятьдесят тысяч баксов в год это все станет твоим. Присоединяйся.

Пожалуйста, не стесняйся задавать мне любые вопросы относительно того, что взять с собой или как записаться на курсы. Совет: они не шутят о супердлинных простынях. Обычного размера вечно выскальзывают из уголков. Так что не помешает поискать их в каталоге. А если выберешь странный цвет или рисунок, то не спутаешь, если кто-то возьмет твои вещи из сушилки в прачечной. На моих снеговики. (Спасибо маме.)

Не стесняйся писать по любому поводу.

Джейк Уиллис».

Читая письмо Джейка, я словно окунаюсь в другую реальность на несколько минут. Я смеюсь вслух, когда дохожу до части о «Чайных чашках».

Тот факт, что осенью я оправляюсь в «Клэйборн», кажется абсолютно сюрреалистичным.

Я начала упрашивать маму отправить меня туда еще в средних классах. Глядя на их веб-сайт, я влюбилась в колокольную башню и покрытые плющом кирпичи. Все это выглядело как в фильме. Мне хотелось пинать горы настоящих осенних листьев (у нас таких во Флориде не бывает) и толкаться среди серьезных студентов, каких я представляла в частных школах.

Мать была непреклонна.

– Мы не можем себе это позволить, – сказала она первые десять раз, когда я упоминала о школе. – Там учатся снобы.

– А если я получу стипендию? – продолжала я. Именно так моя мама смогла себе позволить свой первый год там.

«Или ты попросишь денег у отца?»

Несмотря на то что я не озвучивала этот вопрос, он всегда повисал между нами в воздухе.

Мы спорили на эту тему миллион раз. Обе притворялись, что деньги – большое препятствие. Однако не только они. Когда мать была моего возраста, она тоже училась в «Клэйборн Преп». Она выросла в Клэйборне, в Нью-Гэмпшире.

И там она забеременела мной.

Мама никогда особо не рассказывала о времени, проведенном в Клэйборне. И точно не об отце. Но я знала, ей ненавистна идея, что ее маленькая дочурка поедет так далеко. Она не хотела, чтобы мои подростковые годы закончились, как ее. Со слишком большой свободой, а затем с ребенком.

Однако я не сдавалась. Продолжала упрашивать. Год в подготовительной школе будет огромным преимуществом для поступления в колледж, и маме это было очень важно.

Наконец она согласилась. Однажды она оставила на моем столе чек, выписанный для взноса на поступление в Клэйборн. Не спрашивая, почему она передумала, я села и начала заполнять заявку онлайн.

Через неделю заявка была готова, а мама сказала, что ее рак вернулся.

Теперь мои пальцы зависают над клавиатурой, и я представляю, как будет звучать честный ответ:

«Привет, Джейк. Сразу после того, как я подала заявку в вашу школу, моя жизнь превратилась в пожар на мусорке. Моя мама никогда не хотела, чтобы я ехала в Клэйборн, и полагаю, она передумала лишь потому, что поняла, что скоро умрет».

Нельзя писать такое незнакомцу.

«Дорогой Джейк,

Спасибо за твое письмо. Сложно представить, что следующей зимой буду гулять там среди сугробов. Я не видела снег с трех лет. А насчет «Дисней Уорлда» – мне все еще нравится это место. Толпы туристов – это всегда облом, но есть и плюсы. Мы с другом Хейзом научились пробираться в отели к бассейнам. У нас есть стопка выброшенных карточек-ключей, которые позволяют нам выглядеть так, будто мы снимаем номер.

И не тебя одного тошнит на «Чайных чашках». Что-то мне подсказывает, такое случается постоянно.

У меня миллионы вопросов о Клэйборне. Все, что я знаю о частных школах, – из «Гарри Поттера». Что, если распределяющая шляпа отправит меня в Слизерин? Дружелюбные ли эльфы? Уроки зельеварения правда такие сложные, какими кажутся?

Ну а если серьезно, сумасшествие, что я приеду только на выпускной год? Может, это глупое решение для того, кто в какой-то степени интроверт. У меня будет сосед по комнате? Это немножко пугает.

Что еще? У меня куча вопросов насчет музыкальных групп. Я вижу, там есть кружок пения и хор. Разве это не одно и то же? Группа а капелла мне тоже интересна. Но вероятно, придется проходить кастинг, так? Эх.

Мой мэйл в Клэйборне должен выглядеть так: shegetsstagefright[2]@ClaibornePrep.edu.

Спасибо, что написал. По крайней мере я буду знать хоть одного человека в Клэйборне.

Всего наилучшего,

Рейчел Кресс».

Как только я нажимаю «отправить», снова начинаю нервничать по поводу того, что встречусь с отцом после школы. Последний час своего дня провожу, уставившись на одну и ту же страницу учебника по госустройству США. Когда звенит звонок, мои ладони липкие.

В женском туалете я быстро причесываю волосы. Когда мне было восемь, я целый месяц мечтала, что Фредерик появится на школьном банкете отцов и дочерей. Всего два месяца назад я представляла, как он стоит в конце аудитории во время моего соло на весеннем выступлении хора.

Каждый раз, воображая встречу с отцом, я рисовала картинку в лучшем свете. Теперь есть только эта версия меня: зареванные глаза, в обносках, которые хорошо было бы постирать. Запихиваю расческу в сумку и выхожу из туалета, будто чтобы сбежать от своего отражения в зеркале.

– Привет. – Хейз ждет прямо за дверью. Мы идем нога в ногу к широким входным дверям. – Ты уверена в этом?

– Да. – Нет.

Все то напряжение, что я чувствовала вчера в офисе Ханны, удваивается, когда Хейз открывает мне дверь. И я не знаю, чего боюсь больше – того, что мой отец не придет, или что придет.

Но вот он стоит, облокотившись об автомобиль в очереди встречающих, в темных очках и бейсбольной кепке. Всем своим видом показывает, что он – скрывающаяся суперзвезда. Но как еще он должен выглядеть? Едва ли он может приехать в концертной футболке и с гитарой.

У меня кружится голова, когда я подхожу.

Хейз берет меня за руку, останавливая.

– Ты не обязана с ним видеться, знаешь. Не обязана быть воспитанной. Он никогда не был.

Хейз прав, конечно. Но все равно я буду милой. Хорошие девочки всегда милые.

– Я должна это сделать, хорошо?

Хейз смотрит на меня из-под пряди блестящих черных волос. Его лицо создано для трагедии, с темными веками и угольно-черными ресницами.

– Разве ты не злишься?

«Естественно, я злюсь».

Я в ярости. Но я не могу дать Фредерику понять, что на самом деле чувствую, иначе он умчится обратно в Калифорнию до того, как у меня будет шанс… На что именно? Узнать его? Изложить свою точку зрения? Узнать правду?

Заставить его сожалеть?

– Просто будь осторожна, Рей, – говорит Хейз угрюмо. – Звони по любому поводу. Я приеду за тобой. – Он целует меня быстро, лишь касается губами. Затем удаляется, проходя близко от Фредерика Ричардса, глядя на него всю дорогу.

Я слежу, как он уходит. Потом набираю в легкие воздух и иду в сторону человека, который является моим отцом.

Фредерик Ричардс снимает темные очки и прячет в карман рубашки.

– Все в порядке?

– Да, – говорю я, просто стоя, сомневаясь, ждет ли он, что я сяду в машину.

Его взгляд провожает Хейза до парковки.

– Хорошо. Знаю, жарко, но, может, прогуляемся?

– Конечно.

– Если хочешь, можешь оставить рюкзак в машине. – Он протягивает руку.

– Хорошо, – отдаю ему рюкзак.

Он открывает заднюю дверь и кладет рюкзак на сиденье. Затем закрывает дверцу и поворачивается ко мне.

– Здесь нельзя парковаться. – Я должна сказать. – Эвакуируют.

– Ничего страшного. Карлос переставит машину, если нужно. – Он открывает дверь у пассажирского сиденья. – Отдыхай, приятель. Я позвоню.

– Хорошо, босс, – доносится голос.

Отец берет две бутылки воды из машины и протягивает одну мне. Потом закрывает дверцу и поворачивает голову к тротуару, ведущему на спортивное поле. – Пойдем?

Мои пальцы дергают крышку бутылки, пока я стараюсь успеть за ним.

– Значит, это твоя школа? Как она тебе?

Это простой вопрос. Я могу на него ответить. Делаю глоток воды.

– Неплохо. Но Флорида не славится школами.

– Выглядит хорошей. Моя школа во многом была похожа на тюрьму, что я нахожу подходящей метафорой.

– Не фанат школ?

Мой задорный ответ удивляет нас обоих. Прогулка – это хорошо, гораздо лучше, чем сидеть на пластиковом стуле в офисе соцработника. Может, он знал об этом, когда предлагал прогуляться.

– Слышал, у тебя большие планы на следующий год, – говорит он.

– Да, «Клэйборн Преп». – Письмо о зачислении значило для меня очень многое еще месяц назад. Затем однажды утром мама не смогла подняться с постели, и все покатилось к чертям. В панике я вызвала «Скорую». Пару недель спустя ее не стало.

– Это серьезное решение, – продолжает он аккуратно. Дорога тянется до угла бейсбольного поля.

– Да… – Я не могу сказать ему об истинных причинах того, почему я хочу туда. Не могу объяснить это, кроме как тем, что там отлично учат, но мне безумно хочется увидеть место, где началась моя история. – Эм, школьный консультант советовал мне пойти в частную школу. Здесь недостаточно учебных часов.

Это правда, но не вся.

– Что ж, тебе же лучше. Клэйборн – славный город. Я учился там в колледже.

Конечно, я уже знаю. Об этом написано в «Википедии».

– Выглядит неплохо на фотографиях, – говорю я неуверенно.

Он останавливается.

– Ты никогда там не была?

– Только в детстве. Потом, когда я подала заявку… В этом году не было подходящего времени для путешествий. – Мать провела зиму, лежа на диване, худея и теряя волосы. Но я не переживала, потому что химиотерапия помогала справиться с опухолью.

Он медленно вдохнул.

– Верно, – продолжил идти вдоль дороги. Бейсбольная команда была на тренировке, но трибуны пустовали. Он подошел и сел, я сделала то же самое. Игроки увлеклись каким-то сложным упражнением на отработку броска, мячи летали повсюду. Каждые несколько секунд тренер свистел в свисток.

– Рейчел…

Так странно слышать от него свое имя. Голос, которым он говорит, имеет тот же резкий тембр, что и голос, которым он поет, и я изучала этот звук всю свою жизнь.

– Даже представить не могу год, который ты пережила. И не могу определиться, будет ли невежливо с моей стороны спросить или не спросить.

У меня нет сил рассказывать Фредерику о том, как умирала мама. Поэтому я просто молчу.

– Но я должен спросить у тебя о том месте, где ты сейчас живешь. Ты чувствуешь себя там в безопасности?

Не смотрю на него.

– Там не опасно, немного гадко, но никто меня не обижает. И я там самая старшая.

– Почему гадко?

Поднимаю глаза на него на долю секунды, что заставляет меня нервничать.

– Просто мрачно, там все депрессивные.

– Но они тебя не трогают?

– По большей части нет. Могут залезь в вещи, когда меня нет поблизости. Я хотела забрать побольше вещей из дома, но теперь думаю, в этом нет смысла. У меня была своя бутылка шампуня, и она исчезла. Типа того. Это… мелочи.

– А если бы у тебя был чемодан на замке?

– Запрещено.

Он чешет подбородок.

– Звучит паршиво. И наверняка ты чувствуешь себя дискомфортно.

– Не совсем. Нет. – Мне кажется, я никогда не буду уже чувствовать себя комфортно, и это не вина интерната. – Дело в мелких унижениях. Вроде бесплатных талонов на обед. Недостаточного времени в душе. – Я трогаю пальцем волосы. Они лохматые и ужасные.

– А что с твоим домом в Помело Корт? – спрашивает он.

То, что он упоминает наш дом, удивляет меня. Конечно, он знает, где мы жили, – он слал чеки туда каждый месяц. Вероятно, помнит индекс наизусть.

Просто он никогда не заезжал.

Я понимаю, что он ждет ответа.

– Эм-м, одна из подруг моей мамы приглядывает за всем. Мэри.

– Мэри… – повторяет он. Его глаза теплого серого оттенка. Этого я никогда не могла определить по фотографиям. – Ты ей доверяешь?

– Ну, разумеется. Она была маминой лучшей подругой. У нее салон красоты в Южной Эоле.

– Хорошо, – говорит он задумчиво. – Слушай. Социальный работник и юрист говорят, пока тебе не исполнится восемнадцать в следующем месяце, я мало что могу для тебя сделать. Если тебе нужны какие-то вещи или заглянуть в салон к Мэри за новым шампунем, я могу помочь.

Я кладу руку на свои сухие волосы.

– Я бы с радостью повидалась с Мэри. – По правде сказать, я должна была подумать о том, чтобы встретиться с ней, и сама. – Но она скорее всего работает.

Он пожимает плечами.

– Так поехали. Если она слишком занята сегодня, можешь вернуться завтра. – Он поднимается, и я следую за ним.

Раньше я была тем человеком, который находит решения проблем. Теперь я тот, кого жизнь ведет под руку.

Глава 3

Вернувшись к машине, Фредерик открывает дверцу и садится на заднее сиденье. Я усаживаюсь рядом.

Водитель оборачивается, чтобы взглянуть на нас, и я его узнаю. Это он улыбался мне у офиса Ханны на парковке вчера.

– Привет, Рейчел. – говорит он. – Я Карлос.

– Привет, Карлос.

– Куда едем?

– Улица Ист Вашингтон.

– Понял. – Он тянется к GPS-навигатору на приборной панели, хотя я могла бы сказать, куда ехать. – Эй, босс, – продолжает он, передавая телефон Фредерику через плечо. – Он не перестает танцевать макарену.

– Печально. – Автомобиль отъезжает от тротуара, пока Фредерик листает сообщения. Затем телефон звонит в его руках. Он нажимает на экран и прикладывает телефон к уху. – Генри, что на этот раз? – слушает, может, пару секунд, прежде чем оборвать Генри. – Знаю, хаос заставляет тебя нервничать, но я был твоим легким клиентом десять лет. Тебе ни разу не пришлось вытаскивать меня из тюрьмы или отправлять в реабилитационную клинику, верно? Единственный раз мне действительно нужна твоя помощь, а ты ведешь себя, словно я тебе что-то должен.

Я отворачиваюсь к окну, у меня чувство, будто подслушиваю.

– У меня нет ответов для тебя пока. И я понимаю, что буду выглядеть как подонок, пока все не закончится. Но что есть, то есть. Мне нужно идти. – Фредерик завершает звонок.

Он бросает телефон на сиденье.

– Так, Карлос. Как идет игра у Доджерс?

– Неважно, босс, – отвечает водитель, делая радио чуть громче. – Их команду ждет еще одно унижение.

– Похоже, сегодня это тема дня.

* * *

Колокольчик на двери салона красоты звякает, когда я вхожу. Я не знаю молодую женщину за прилавком. Но Мэри на своем привычном месте у окна, рядом с пожилой женщиной в кресле. Я останавливаюсь посмотреть на них, и Мэри поднимает голову.

– Рейчел! – Она откладывает ножницы и спешит ко мне. – О, дорогая! Почему ты не в Атланте с тетей?

Это нелегкий вопрос, но мне не нужно на него отвечать. Потому что взгляд Мэри устремляется через мою голову, и она охает.

Я оборачиваюсь и вижу Фредерика, стоящего у витрины с продуктами по уходу за волосами. С непроницаемым лицом он поднимает руку и машет нам обеим.

Мэри берет себя в руки.

– Пойдем, дорогая. У меня клиент, но Меган найдет для тебя отличный шампунь, и тебе не помешает кондиционер. Потом я тебя подстригу, и мы заодно поговорим, хорошо? – Она заключает мое лицо в свои ладони и хмурится. – Ты выглядишь ужасно усталой.

На меня накидывают парикмахерский пеньюар и ведут к раковине. Я откидываю голову на подголовник.

– Скажи, если вода горячая, – говорит девушка.

– Хорошо. – Я закрываю глаза, пока мне наносят шампунь и массируют голову. Это хороший салон, мы с мамой могли его себе позволить лишь потому, что Мэри наша знакомая. Моющая мне голову девушка, не торопясь, трет мои виски, массирует макушку. Ее заботливые прикосновения производят неожиданный эффект – мне хочется заплакать. Каждая новая порция шампуня на ее руках подводит меня все ближе к срыву.

– Еще разок смоем водой, и все, – говорит она. Я наконец сажусь вертикально и озираюсь. Фредерик устроился на розовом диване с пуфиком для ног. У него на коленях раскрытый журнал, а сам он тычет в экран телефона одним пальцем.

– Давай скорей, – говорит Мэри. – Мой следующий клиент всегда опаздывает. Мы как раз успеем.

– Спасибо, – отвечаю, садясь в кресло.

Мэри разворачивает кресло, и лицо, которое появляется в отражении зеркала, выглядит таким изможденным, что мне жутко.

Это мое лицо.

– Ох, дорогая, ты в порядке? Расскажи мне, что происходит. Ты такая худая, Рейчел.

Я закрываю глаза.

– Я в порядке… Просто все это тяжело.

– Это твой отец?

Киваю.

– Познакомилась с ним вчера.

– Боже мой. Твоя мама однажды рассказала мне, кто он. Но после ни разу о нем не упоминала. Прости меня, это прозвучит ужасно, но, по правде сказать, я думала, это шутка.

«Такая же шутка, как рак».

В зеркале я вижу, как Мэри скосила глаза, изучая Фредерика.

– Он действительно хорош. Неудивительно, что твоя мама… – Она не стала заканчивать фразу.

Я не виню Мэри за эти слова. Сама пыталась представить это: двадцатиоднолетний Фредди и девятнадцатилетняя мама. Она выжидала время в Нью-Гэмпшире, копила деньги на колледж. А он был местной звездой, выпускник музыкальной школы, еще месяц – и он станет известен по всей стране.

Каким-то образом они однажды встретились, возможно, после его концерта. Вдвоем они сняли всю свою одежду и сделали ребенка. Затем он уехал в свой первый тур еще до того, как мама узнала, что произошло.

Мать была не такой, я знаю. Она изначально была Хорошей Девочкой – ходила на курсы медсестер и в то же время работала на полную ставку, потом работала двойные смены ради дополнительных денег. Мама могла учуять недоделанную домашнюю работу или невымытую тарелку за квартал.

У мамы, которую я знала, была усталая улыбка, и она ни по кому не сохла.

– Раз уж ты здесь, нам следует поговорить начет дома, – произносит Мэри, ее ножницы работают у меня за спиной. – Я отключила все, кроме электричества. А аренда оплачена до пятнадцатого августа.

– Пятнадцатого августа, – повторяю я.

Мэри откладывает ножницы, разворачивает кресло и смотрит мне прямо в глаза.

– Если тебе нужен еще месяц, можем сказать арендодателю. Но я не думала, что ты захочешь тратить свои деньги на дом, в котором не живешь.

– Нет, я… – предполагается, что я отправлюсь в Клэйборн вскоре после этого. – Звучит отлично.

– Я все упакую, Рейчел, – шепчет Мэри. – Тебе не обязательно этим заниматься. Но должны быть какие-то вещи у тебя в комнате, которые ты захочешь перебрать, раз уж ты все равно здесь. Ты вообще собираешься в Атланту?

Я медлю с ответом.

– Не думаю.

Моя тетя Лиза приезжала на похороны. Помню тот день урывками. Зал был битком, по большей части пришли медсестры из больницы, где работала мама. Мои друзья из хора, но я не разговаривала с ними. Лишь оцепенело сидела там, в первом ряду между Хейзом и тетей, которую едва знаю.

Мамина сестра жила в семи часах езды от Орландо. Они не были особо близки, и я видела ее всего пару раз. После похорон и обеда, организованного Мэри, где я ничего не ела, тетя Лиза уехала обратно в Атланту без меня. Она предоставила Ханне Ривз объяснять это.

– Тебе осталась всего пара недель в школе, – сказала Ханна своим спокойным голосом. – Я знаю, что зачисление в подготовительную школу для тебя очень важно, а для этого тебе нужны хорошие оценки. Лиза сказала, она не может оставаться в Орландо, иначе потеряет работу.

Все звучало вполне логично, пока я не встретилась взглядом с Ханной. Это был единственный раз, когда она не смогла скрыть эмоций. Всего на мгновение в ее глазах блеснули слезы.

В тот самый момент я посмотрела из окна автомобиля Ханны, чтобы впервые увидеть детский дом «Парсонс».

Ханна глубоко вдохнула через нос.

– Рейчел, такое случается часто. Твоя мать не предполагала, что конец так близко. Никто не предполагал. Она не думала, что умрет до того, как тебе исполнится восемнадцать. И твоя тетя сейчас в полном смятении. Я дам ей неделю и позвоню снова, узнаю, можешь ли ты поехать к ней в Джорджию после окончания школы.

Однако затем Ханна нашла Фредерика вместо этого, который удивил нас обеих, приехав пару дней спустя. И я до сих пор не понимаю, что это означает для меня.

Пока Мэри сушит мне волосы, приходит следующая клиентка. Ее стеганая сумка выглядит просто чудовищно.

– Минуточку! – восклицает Мэри. – Послушай, можешь звонить мне в любое время, – шепчет она мне. – Я всегда дома после семи. Серьезно, я хочу знать, как у тебя дела.

– Спасибо.

Мэри отмахивается от денег Фредерика.

– Как насчет того, что я оставлю чаевые? – Я слежу, как он кладет пять двадцаток в крошечный салонный конверт и оставляет Мэри на прилавке. – Разве тебе не нужен был шампунь? – спрашивает он, указывая большим пальцем на стенд с косметикой.

– Ну… – Бутылка шампуня у Мэри в салоне стоит двадцать пять баксов. Мы с мамой покупали шампунь в магазине, как обычные люди.

Мэри достает бутылку с полки и сует мне в руки. Затем сурово смотрит на Фредерика.

– Ей нужно больше есть, – говорит она. Следом обращается ко мне: – Звони, дорогая. В любое время.

* * *

Часом позже я сижу в шезлонге под зонтиком рядом с бассейном отеля «Ритц-Карлтон». С учебником по математике на коленях и карандашом в руках я почти могла бы учиться.

Если бы Фредерик не сидел за пару зонтиков от меня, ворча в свой телефон.

Кто бы этот Генри ни был, Фредерик ему не рад.

– Слушай, я понимаю, промоутер держит тебя за яйца. Иначе бы ты не скулил мне тут, как гребаная девчонка. Но прежде чем станет лучше, будет лишь хуже.

Пауза, и я думаю, может, они прекратят ругаться. Но пока нет.

– Чувак, – говорит Фредерик напряженно, – мне нужно освободить график, и тебе нужно смириться с моим отсутствием. Разберись с этим, Генри. Прямо сейчас, иначе я найму того, кто сделает это за тебя.

Ого.

Фредерику нужно освободить график из-за меня?

Подходит официантка, сверкая идеальной жемчужной улыбкой.

– Как ваши дела?

– В порядке, спасибо, – отвечаю я машинально. На ее бейдже написано: «Хэйди». И что же эта Хэйди сделает, если я скажу, что все вовсе не в порядке?

– Могу ли я вам что-нибудь принести? Стакан лимонада? Холодный чай?

– Нет, спасибо. – Этот отель куда лучше, чем те, куда пробираемся мы с Хейзом, чтобы поплавать. Стакан чая стоит, вероятно, баксов шесть.

– Просто махните мне, если передумаете. – Она одаривает меня очередной сверкающей улыбкой и удаляется.

Часом позже я все же заказываю этот чай.

– Мы немного торопимся, – говорит Фредерик другой улыбающейся официантке, когда мы садимся за столик в кафе. – Что нам заказать, чтобы принесли быстро?

– Пиццу не советую, – сообщает она. – Салаты и бургеры не требуют много времени.

– Понял. Пицца в отеле в любом случае рисковая затея. Хорошо, мне бургер средней прожарки. И картофель фри.

Я заказываю салат. Когда она уходит, повисает тишина. Фредерик крутит в руках сложенные в салфетку столовые приборы. Я наблюдаю за молодым отцом у бассейна. Тот стоит на дальнем конце, подбадривая свою маленькую дочь.

– У тебя получится! Давай!

У ребенка розовые нарукавники и купальник с Микки-Маусом. Фредерик тоже замечает их. Плавающий отец поднимает дочь и кружится с ней.

– Ура! – говорит он. – Ура! – Затем повторяет это еще десять раз.

Мне хочется кинуть в них своим неоправданно дорогим холодным чаем.

В это время Карлос подходит к нашему столику с маленькой черной сумкой для шопинга. Он ставит ее перед Фредериком.

– Подгонишь машину минут через пятнадцать? – спрашивает Фредерик. – Поедим и уберемся отсюда.

– Без проблем. – Карлос улыбается мне перед тем, как уйти.

Фредерик вытаскивает из сумки телефон и протягивает мне.

– Это тебе. Чтобы я мог с тобой связаться.

Я опускаю глаза на блестящую вещицу в своих руках. Это новенький iPhone в ярко-оранжевом корпусе.

– Если хочешь сохранить свой старый номер, мой помощник с этим разберется, – говорит он.

Я провожу пальцем по экрану, и тот загорается, приложения выскакивают, точно маленькие драгоценные камни. На такой телефон мы бы с мамой никогда не накопили, даже за миллион лет.

Волна необъяснимого отвращения окатывает меня. Интересно, что бы Фредерик сделал, если бы я сказала, что это не тот цвет? Или если бы я развернулась и выкинула его в бассейн?

Закричал бы и устроил сцену? Его реакция рассказала бы мне о нем кое-что, о чем не узнаешь из отредактированных видео на YouTube.

Я тру свой новый блестящий гаджет большим пальцем, раздумывая, сбежит ли Фредерик Ричардс из Флориды, если его дочь окажется избалованным ребенком. Нужно было заказать лобстера и шампанское, чтобы посмотреть на его реакцию. Хейз прав, я не обязана быть воспитанной.

Однако я чувствую взгляд отца на себе. И знаю, что не воплощу ни одну из этих идей, потому что я не такая. Я не выкидываю вещи за семьсот долларов в хлорированную воду и не выдвигаю условия.

И причина даже не в моих хороших манерах. Я хочу понравиться Фредерику.

Ненавижу себя за это.

– Спасибо, – шепчу я. Поднимая подбородок, повторяю: – Спасибо. За все сегодня.

Он отводит глаза, его губы складываются в тонкую линию.

– Не за что.

Приносят еду, я ем немного, но по большей части размазываю салат по тарелке.

– Я доставлю тебя домой до комендантского часа, – говорит Фредерик, опуская картошку фри обратно на тарелку. Он тоже не очень голоден. После того, как он расплачивается, я встаю и поднимаю рюкзак. Мы успеваем сделать лишь шаг в сторону лобби, когда загорелый мужчина в майке для гольфа подходит к нам, обнимая своего сына за плечо.

– Извините, – говорит он, улыбаясь, – но я большой фанат. Не могли бы вы дать автограф?

– Э-э, конечно, – говорит Фредерик, ища в кармане ручку.

На вид мальчик, кажется, ходит в средние классы, он снимает бейсболку и протягивает Фредерику.

– Спасибо, – говорит он дрожащим голосом. Выглядит смущенным.

Но и Фредерик тоже. Морщинка появляется посреди его лба.

– Кто это? – спрашивает он, указывая на подпись на козырьке.

Отец смеется.

– Район Браун.

Фредерик кивает.

– Фанаты бейсбольной команды «Брюэрс»? По крайней мере вы не болеете за «Кабсов». – Он быстро подписывает кепку и отдает ее обратно, подмигивая. – Мы немного торопимся…

– Спасибо огромное, – говорит тот отец, делая шаг назад. Его улыбка точно из рекламы зубной пасты.

– Извини, – бормочет мне Фредерик, когда мы идем через лобби. – Вижу, Карлос ждет снаружи.

* * *

– Итак, – говорит Фредерик, когда седан останавливается у дома «Парсонс».

«Итак…» – Я сжимаю подол своей джинсовой юбки, думаю, что будет дальше. Он собирается сказать, что забронировал билет до Лос-Анджелеса. И в целом я не расстроюсь, потому что каждая минута, проведенная в его компании, – такой же стресс, как прослушивание на соло в хоре.

– В это же время завтра? – говорит он вместо этого.

Камень с души падает, и я поражена, какое облегчение неожиданно чувствую. Даже не знаю почему. Я прожила так долго без него. Он не тот, на кого я должна рассчитывать.

– Мне нужно немного дополнительного времени провести в школьной библиотеке, сделать задание по математике, – я слышу, как говорю.

– Никаких проблем, – отвечает он быстро. – Если я заберу тебя позже, все равно могу устроить тебе вкусный ужин.

– Меня не морят здесь голодом, – вырвались неблагодарные слова. Несмотря на то что я ждала всю свою жизнь, чтобы он пригласил меня на ужин.

Фредерик смотрит через меня, на серый виниловый сайдинг здания и немытые окна. Он не пытается скрыть свой неодобрительный взгляд.

Мое лицо горит, словно грязное здание – это моя вина.

Он переводит свои серые глаза на меня.

– Поужинай со мной завтра, – говорит он, – потому что я занят в субботу.

Меня не нужно долго уговаривать.

– Хорошо. Спасибо. Увидимся завтра. – Открываю дверь.

– Напиши мне во сколько, – кричит он мне вслед. – Карлос записал мой и свой номера в твой телефон.

– Хорошо! – Я подбегаю к дому в 7:32. Синяя машина, припаркованная у тротуара, издает злой гудок, когда я захожу внутрь. Но у меня уже нет времени.

Пользоваться телефоном после комендантского часа запрещено, и Эви с радостью меня выдаст. Но позже, под одеялом, мои волосы пахнут салоном красоты, и я развлекаюсь с новой игрушкой. Захожу в «Инстаграм», фотографии яркие и четкие на блестящем экране.

И это странно – Фредди Рикс опубликовал фото Тихого океана пару часов назад, именно тогда, когда у нас был неловкий ужин под отельным зонтиком, более чем за две тысячи миль от океана.

«Отличный день для пробежки по пляжу», – как предполагается, написал мой отец. Хештеги: #oceanlover и #californiadreaming.

Странное чувство охватывает меня, отчего покалывает затылок. Я всегда следила за его аккаунтом в «Инстаграме». А это даже не он?

По памяти забиваю номер Хейза в свой новый телефон и пишу сообщение: «Прости за сегодня. Не было времени». Приходится подписаться «Р. К.», потому что Хейз не узнает новый номер.

Он отвечает моментально: «Я ждал ТЕБЯ. Все ОК?»

«В порядке», – короткий ответ, но я добавляю сердечко в конце. Но это все, что я пишу, потому что слишком устала, чтобы снова обсуждать тему своего времяпрепровождения с отцом.

Телефон вибрирует минуту спустя: «Я скучаю».

Закрываю приложение с сообщениями и трачу пару минут на то, чтобы добавить аккаунт своей электронной почты в новый крутой телефон. В нем пугающе много писем, большинство из которых – соболезнования от учителей. Не могу читать их сейчас. Если написали что-то хорошее о маме, я прорыдаю, пока не усну.

Лишь одно письмо меня радует. От Джейка, парня из Клэйборна.

«Привет, Рейчел!

Это совсем не странно, что ты приедешь только на выпускной год. Многие учатся всего последние год или два, потому что КПреп выглядит весомо на заявке для колледжа. А еще из КПреп проще поступить в Клэйборнский колледж. Мои родители оба преподают там, так что, если меня не возьмут, будет не-е-е-е-еловко.

Родители уехали на год в Глазго, так что я впервые буду жить в общежитии. Тоже немного волнуюсь насчет соседа. Хотя комнаты для старшеклассников большие, что уже хорошо.

Музыкальные кружки – понятия не имею, чем они различаются. Но знаю, что в группу а капелла нужно проходить прослушивание. Они ведут себя, словно высшее общество. Не «пытайся», а «убеди» их. Единственная причина, по которой я знаю это, – их чересчур милые флаеры на столах в обеденном холле. Увидишь.

Надеюсь, ты хорошо проводишь лето. Мы с родителями на острове Кейп-Код в этом месяце, я работаю в морском кафе. Платят хорошо, но я круглосуточно пахну жареной рыбой. Постоянно стираю футболку униформы, пытаясь вывести запах. Но он впитался в хлопок. Сексуально.

Что еще круто – Кейп-Код не такой мрачный, как Нью-Гэмпшир. Я схожу с ума по астрономии. (Сила ботана активирована!) Притащил сюда с собой телескоп, но световое загрязнение здесь выше, чем я ожидал. Иногда не видно звезды даже во время новолуния.

Знаю, знаю. Мировая проблема номер один.

Продолжай задавать вопросы.

Всего наилучшего,

Джейк».

Кажется, будто прошла целая жизнь с тех пор, как я читала его предыдущее письмо. А на самом деле всего несколько часов. Набираю ответ кончиком пальца.

«Дорогой Джейк,

Спасибо, что отвечаешь на мои вопросы. Мне все еще нужно узнать, что брать с собой. Список необходимых вещей присылают?

Астрономия, значит? Не знакома с другими фанатами астрономии. Конечно, я бывала на фестивале в Кейпе во время школьного тура и видела, как запускают ракеты (их видно примерно за сто шестьдесят километров). Правда, это не одно и то же.

Смотреть в телескоп, мне кажется, успокаивает. Действительно всему, что мы видим в ночном небе, миллион лет или вроде того? Мысль об этом утешает. В последнее время все в моей жизни происходит с бешеной скоростью, а хочется иначе.

До скорого,

Рейчел».

В этой записке максимум правды, которую я могу рассказать незнакомцу. После того как нажимаю «отправить», я прячу телефон под подушку и пытаюсь заснуть.

Глава 4

На следующий день я занимаюсь математикой до самого закрытия библиотеки в пять тридцать. Меня отвлекает только Хейз, который сидит рядом и скучает.

Все мои экзамены останутся позади примерно через неделю. Так что занятия в библиотеке тоже почти подошли к концу. Остаток лета я проведу в зияющей пустоте, с моим восемнадцатым днем рождения где-то посередине.

Первый день рождения без мамы. Даже не могу сейчас об этом думать.

Я получаю новое письмо от Джейка, отчего мне становится чуть лучше.

«Рейчел,

Очень мило с твоей стороны сказать, что астрономия кажется «успокаивающей», потому что многие называют ее просто «скучной». Для меня она захватывающая, но опять же я странный. Мне нравится, что звезды как доступны для изучения каждому (выйди на улицу и посмотри в небо), так в то же время и недосягаемы.

Как полагается настоящему ботану, однако позволь мне тебя поправить насчет возраста небесных светил. Как ты сказала, все, что мы видим, и правда старье. Есть красный сверхгигант Бетельгейзе (не путай со странным фильмом Вайноны Райдер), который находится от нас на расстоянии 640 световых лет. Так что сегодня ночью мы видим его именно таким, каким он был 640 лет назад.

Звезда, вероятно, давно погибла. На самом деле я надеюсь, что она взорвалась 639 лет назад, и скоро у меня появится возможность увидеть это своими глазами.

С другой стороны, Сириус (не путать с крестным отцом Гарри Поттера) всего на расстоянии 8,6 светового года от нас. Так что мы видим эту звезду такой, какой она была, когда игровая приставка Nintendo wii считалась передовой технологией.

Когда смотришь на звезды, видишь и древние, и новые, смешанные в одну кучу. Словно кто-то отфотошопил небо.

Твое последнее сообщение звучало так, будто твое лето не очень-то хорошо проходит. Надеюсь, все наладится.

Тебе пришлют список необходимых вещей в августе. Некоторые еще привозят с собой кофемашину или аппарат для приготовления попкорна, хотя это против правил. Многие правила Клэйборна не соблюдаются и не навязываются.

Мне пора идти продавать жареных моллюсков пьяным людям.

Пока-пока!

Дж.».

– Кто это? – спрашивает Хейз из-за моего плеча, он явно все прочитал.

– Он… – пытаюсь вспомнить, как сказал Джейк в своем первом письме. – Контактный ровесник. Или вроде того. Из подготовительной школы. Отвечает на мои вопросы.

Даже несмотря на то, что я объясняю, Хейз хмурится.

– Ужасно дружелюбный, не так ли?

– А не должен быть? – возмущаюсь. – Было бы лучше, если бы люди в новой школе были засранцами?

– Нет. – Хейз ухмыляется, ему всегда смешно, когда я ругаюсь. – Думаю, нет. Толпа подготовишек, однако. С ними вряд ли будет особо весело. Астрономия? – Он корчит рожу.

Я с раздражением закрываю ноутбук. Где-то на пляже Массачусетса стоит парень по имени Джейк и ждет, когда взорвется звезда. В моем воображении возникает картинка, как он глядит в небо, его руки спрятаны в карманы.

Мое подсознание сделало его привлекательным, в безобидном смысле. С соломенными волосами и голубыми глазами. Наверное, я могла бы найти его фотографию в социальных сетях. Но не думаю, что стану искать. Не знать веселее.

Хейз закрывает книгу, которую якобы читал, и поднимается на ноги. Уже пять тридцать – время идти на ужин с Фредериком.

Мы выходим из библиотеки, и я снова начинаю нервничать.

– Знаешь, – говорит Хейз. – Можешь его сегодня продинамить. Если ты просто не придешь, что он скажет? «О, Рейчел! Ты меня кинула!» – «Ох, прости, пап. Если я поступлю так же тысячу дней подряд, мы будем квиты».

«Шесть тысяч дней, – поправляю я про себя. – Или шестьдесят сотен».

– Не думаю, что могу заставить тебя понять.

– Ты права, не можешь.

– Сейчас он здесь и хочет помочь. – Это звучит лучше, чем правда, в которой переплелись сжигающее меня любопытство и желание быть замеченной.

– Рейчел, я помогаю тебе.

– Это правда, – соглашаюсь. – И мы погуляем в субботу после твоей смены в гараже.

Он идет со мной, пока вдали не показывается Фредерик, снова ожидающий у машины. Тогда Хейз уходит, сверля его взглядом.

– Твой друг? – спрашивает Фредерик, когда я подхожу к нему.

– Да. Сколько я себя помню.

– Выглядит негодующим.

Я сажусь в машину, улыбаясь его наблюдательности.

– Ты прав. Он не… годует.

На переднем сиденье Карлос смеется.

– Разве не странно? – слышу, как сама начинаю рассуждать. – Некоторые отрицательные слова звучат, точно положительные с приставкой, но положительных таких нет.

Фредерик чешет подбородок.

– Имеешь в виду, как… ненавидеть?

– Именно. Не каждое отрицательное слово содержит в себе антонимичное положительное.

Он усмехается.

– Конечно, содержит. Просто не очевидно положительное, как ожидаешь. – Он достает свою потрепанную записную книжку из кармана, открывает и начинает писать. – Но это забавная идея. Мне нравятся такие примечания.

– Что ты делаешь с этими заметками? – сказав, вдруг понимаю, что это первый вопрос о нем самом, который я ему задаю. Но вопрос, который я на самом деле хочу задать, звучал бы так: «Как мама от тебя забеременела?»

Но боюсь, ему не понравится, что я спрашиваю. А мне, боюсь, не понравится ответ.

– Обычно ничего, – говорит он, чиркая на странице. – Но порой из этого получается песня.

И затем его телефон звонит, и я слушаю еще один односторонний разговор с Генри.

– Мы ведь затем и платим журналистке Беки, чтобы она придумывала подобную чушь? – спрашивает его мой отец. – Просто выберите что-нибудь вдвоем, мне плевать, что это будет. Расстройство желудка. Проблемы с наркотиками. Скажите, что меня похитили инопланетяне. А теперь я кладу трубку.

Он завершает звонок, но его руки сжаты в кулаки на протяжении всего пути до ресторана.

* * *

Сегодня тайская еда. Я сижу за столиком на веранде еще одного ресторана, пытаясь не ерзать. Фредерик напротив меня, и я до сих пор думаю, не мираж ли он. Это наша третья встреча. Дальше возможны два варианта развития событий: однажды мне будет казаться совершенно привычным войти в комнату и увидеть там Фредерика. Или, что более вероятно, он снова исчезнет.

Через десять лет, когда кто-то спросит меня о моем отце, я, может, отвечу: «Я видела его трижды, когда мне было семнадцать. Мы ели пад тай[3] за столиком перед полем для гольфа, и я не нашла в себе смелости спросить, как меня зачали».

Фредерик выбрал более нейтральную тему для беседы.

– Какие занятия ты хочешь посещать в Клэйборне?

– Ну… – Не думала об этом несколько недель. – Курс английского мне кажется классным. Еще есть русская литература. Полагаю, продолжу изучать испанский как обязательный второй язык. – «И музыка». Но я не готова говорить о ней.

Забавно, потому что я всегда представляла, что если встречу отца, то мы не будем говорить ни о чем, кроме музыки. В моих фантазиях он был рад узнать, что у нас столько общего. Он был расстроен, что потерял так много времени.

Теперь? Музыка – последнее, что я хочу рассказывать о себе. Если скажу, что одну из его любимых песен – You Can’t Always Get What You Want группы The Rolling Stones – исполняла в начальной школе с хором в гармонии на четыре голоса, он точно поймет, как сильно я его обожествляю.

Как унизительно.

– Я был не таким студентом, как ты, – говорит отец. – Меня чуть не выгнали на первом курсе.

– Правда? – Но я уже это знаю, прочитала в интервью для Spin.

– Обязательные уроки меня чуть не убили. Но я смог продержаться, только чтобы мне позволили посещать все музыкальные кружки. Еле выдержал.

Я уже знаю о нем многое: что он любит старые фильмы и свежевыжатый апельсиновый сок. Читала, что однажды он играл на предвыборной кампании Обамы и что у него аллергия на кинзу. Знаю, что его сценическое имя – Фредди Рикс – появилось благодаря тому, что его друг Эрни считал, оно «не вызывает запор» в отличие от Фредерика Ричардса.

– Хотел бы я знать, что не нужно было быть таким нетерпеливым, – говорит он. – Хотел бы я прожить все это заново. Это и много еще чего.

«Что, например?» – жду, что он продолжит.

– Как курица? – спрашивает он вместо этого.

Злая Рейчел мысленно кричит.

* * *

– Две вещи, – говорит Фредерик, когда уносят наши пустые тарелки. – Я еду в Новый Орлеан сегодня вечером.

Внутри все сжимается.

– Хорошо.

– Боже, – говорит он. – Я вернусь. – Поднимает подбородок и смотрит в небо. – Не то чтобы у тебя есть причины мне верить.

Мое лицо вспыхивает. Я делаю еще один глоток газировки.

– Слушай, – говорит Фредерик, взяв в руки свое пиво. – Я уже отменил кучу выступлений. Но отмена следующего разозлит слишком многих важных людей. Однако надеюсь, мы закончим к воскресенью.

«Концерт? – думаю я. – Он будет хедлайнером на музыкальном фестивале?»

Позже могу глянуть на его сайте, как делаю обычно. Черт, даже использую для этого новый крутой телефон, что он подарил.

В момент смелости я задаю вопрос:

– Почему ты отменил что-то?

Он делает глоток.

– Чтобы побыть здесь, в Орландо пару недель.

– Да, но зачем? – Вопрос наконец вырывается изо рта Злой Рейчел. Я сжимаю челюсти, чтобы остановить еще пять вопросов, просящихся следом: «Тебя и правда заботит, что со мной будет? Ты был вообще знаком с моей мамой, прежде чем вы переспали? Почему ты не звонил нам почти восемнадцать лет?»

Фредерик изучает свою бутылку пива, будто ответ написан на ней.

– На прошлой неделе Ханна просила тебя сдать мазок…

– Для ДНК-теста. – Я была поражена, что такое можно провернуть с помощью ватной палочки, потертой о щеку изнутри. Как разочаровывающе скучно.

– Это было для суда. Я нанял адвоката, чтобы получить опеку.

Мое сердце начинает лихорадочно биться в груди.

– Но Ханна сказала, это не сработает.

– Но может, она ошибается. Ты ведь хочешь выбраться из того места, где сейчас живешь?

– Конечно.

– Адвокат, которого я нашел, был более чем рад попытаться. – Он достает что-то из заднего кармана. Сложенный листок. – Никаких сюрпризов, но я подумал, ты захочешь увидеть результат из лаборатории. – Разворачивает бумагу на столе.

Отчет называется: «Результаты теста на отцовство при отсутствии матери».

Отсутствии матери.

– Цифра – единственное, что здесь имеет значение, – говорит Фредерик, указывая на низ страницы. «Вероятность = 99,998». – Так что это значит…

– Я знаю, что значит вероятность, – обрываю его я.

– Конечно, знаешь, – отвечает он мягко.

Мне не нужно его заключение. Мне не нужен вообще этот тест. Если моя мама призналась, пусть и нехотя, что Фредерик – мой отец, то это так.

– Так… – Я прочищаю горло. – Если у тебя нет близнеца… – хочется добавить: «То тебе от меня не отделаться». Но, конечно, его нет. А он может исчезнуть в любое время.

Он снова складывает листок и убирает обратно.

– Это лишь для судьи, Рейчел. У меня никогда не было сомнений.

«Правда? Откуда ты знал? И тогда где же ты был?»

И величайший вопрос в моем сердце: «Как долго ты задержишься?»

Карлос появляется у столика.

– Семь десять, босс.

Я благодарю Фредерика за ужин, как хорошая девочка.

Глава 5

Я провожу первую половину субботы, занимаясь в «Старбаксе», в ожидании, когда Хейз закончит свою смену в автомастерской Jiffy Lube. Это была самая уважительная причина сбежать из дома «Парсонс», какую я могла придумать. К сожалению, пришлось взять с собой набитый учебниками рюкзак и огромный мусорный пакет, полный моей нестиранной одежды.

Никогда не чувствовала себя более бездомной, чем сейчас, пряча вещи под кофейным столиком. Чтобы немного взбодриться, печатаю ответ Джейку:

«Джейк,

Кое-что из сказанного тобой вызвало у меня панику – что некоторым правилам следуют, а некоторым нет. Как же понять человеку с «комплексом хорошей девочки», как себя вести?

Р.».

Я прочитала всего несколько страниц учебника, когда новое письмо пришло на мой почтовый ящик. Имя Джейка меня немного радует. Давно я не ощущала подобного. Выглянув в окно и убедившись, что Хейз еще не подходит, быстро читаю:

«Рейчел,

Снова привет! Прости, что ввел тебя в заблуждение. На самом деле все не так сложно.

Академические правила правда важны, и никто их не нарушает. Тебя просят подписать этический код о списывании, плагиате и подобных вещах. Списывание здесь табу, так что никто так не делает.

А вот социальные правила зыбкие. В общежитии многие нарушают. Пример: комендантский час не соблюдается. Любой, кого поймали в чужой комнате в поздний час, может просто сказать, что они занимались групповым проектом, потому что домашнее задание – это святое.:)

Правила существуют (полагаю), так что, если натворишь что-то ужасное и безответственное, накажут. Как игрока в лакросс в прошлом году, который оказался таким глупым, что через школьную сеть пригласил всех на пивную тусовку в подвале общаги, когда их куратор уехал к брату на свадьбу.

По своему опыту могу сказать, нужно быть идиотом, чтобы вляпаться в настоящие неприятности. С любым, кто хоть чуточку осторожен (или склонен быть хорошей девочкой!), все будет в порядке.

Дж.

P. S. Завидую твоей возможности побывать на мысе Канаверал[4]. При этом Ботанский центр астрономии должен бы находиться где-то в Нью-Мехико, с их колоннами телескопов и метеоритными полями. Любопытный факт: в Нью-Гэмпшире никогда не находили осколков метеоритов. Хотя я подобрал с миллион камней, пытаясь это сделать».

Образ Джейка в моей голове чуть меняется. Теперь он на пляже собирает камни, изучает их, а затем кидает в волны.

Его письма словно люк, куда я могу сбежать из реальной жизни. Они позволяют Клэйборну стать реальным. И когда я читаю его сообщения, почти верю, что Земля по-прежнему вращается вокруг Солнца и что я и правда еду в крутую новую школу осенью.

В час дня Хейз наконец появляется, чтобы спасти меня. Я запихиваю свои вещи ему в багажник, а сама забираюсь на пассажирское сиденье.

Он быстро садится на свое, тянется через коробку переключения скоростей и притягивает меня к себе. Поцелуй застает меня врасплох. И может, потому что я рада его видеть, соприкосновение наших губ имеет новый эффект – неожиданное покалывание в груди.

Хейз продолжает меня целовать, его вкус теплый и знакомый. Чем дольше это продолжается, тем спокойнее мне становится.

Но потом слышу звук. Гортанный звук жажды вырывается откуда-то из глубины груди Хейза. Мой комфорт рушится. Его руки больше походят на тиски, чем на объятия, и я сжимаюсь внутри.

Тогда Хейз меня отпускает, и мы оба делаем глубокий вдох.

– Я пахну моторным маслом, – говорит он, глядя на свою рубаху, в которой он работал в Jiffy Lube. – Прости.

Смущенная, я сажусь ровно и пристегиваю ремень безопасности. Минутой позже машина отъезжает от тротуара.

* * *

Я попросила Хейза отвезти меня в прачечную, потому что пропустила день стирки в доме «Парсонс». Он взял и свои вещи. Бок о бок мы загружаем белье в стиральные машины.

Хейз снимает свою рубаху прямо там, в Kleen & Bean. Внезапно я не знаю, куда деть глаза. Хейз был худощавым ребенком с прыщами на подбородке. Но каким-то образом он превратился в хорошо сложенного мужчину, пока я не обращала на него внимания. Мускулы и гладкая, смуглая кожа.

– Где папуля сегодня? – спрашивает он, засовывая рубашку в стиралку.

– Я сказала, что занята. – Ложь выскакивает сама собой. Ничего хорошего не выходит из наших с Хейзом бесед о Фредерике.

– Не понимаю его. Он был слишком хорош для тебя на протяжении семнадцати лет. А теперь вдруг хочет проводить с тобой каждый день? Есть какая-то причина, по которой он ждал, пока Дженни не будет рядом?

– Хейз! Он не знал, что она болеет!

Он закатывает свои темные глаза. Для парня у него невероятно длинные ресницы.

– Он не знал, потому что никогда не спрашивал. А теперь ты центр его вселенной? Что-то тут нечисто, как по мне.

– Что ты имеешь в виду, Хейз? Что Фредерик маньяк? Он не такой.

– Уверена?

– Хорошо. – Я захлопываю дверцу стиральной машины. – Во-первых, фу. Откуда у тебя подобные мысли? Во-вторых, это оскорбление, если ты считаешь, что я не заметила бы.

В свою защиту Хейз вскидывает руки.

– Не горячись. Нет никого умнее тебя, Рейчел. Но с моей точки зрения, это выглядит, как взять конфету у незнакомца. Потому что он незнакомец.

Что ж, это удручающая правда.

– Я имею в виду… он слишком хорош даже для того, чтобы водить свою машину. – Хейз смеется. – Что не так с этим человеком? В любом случае чего ему от тебя надо?

Я иду к разменному автомату, чтобы не пришлось признаваться, что я не знаю.

Хейз невысокого мнения о моем отце. Его собственный покончил с собой, когда Хейзу было двенадцать, а мне одиннадцать. Однажды его отец уехал на своей старой синей машине к мосту Саншайн-Скайуэй, припарковался и спрыгнул.

Моя мама плакала неделю.

– По крайней мере он не сделал этого дома, – сказала она. А еще добавила: – Мужчины думают, что никому ничего не должны. Оставляют женщинам склеивать осколки.

Мать Хейза, к сожалению, не склеила их достаточно тщательно. Время, которое Хейз после этого проводил в моем доме, было прямо пропорционально количеству вина, которое его мать выпивала.

Старый синий автомобиль ждал на парковке четыре года, пока Хейз вырастет и сможет получить права. В бардачке Хейз хранит записку, которую оставил ему отец. В ней написано: «Хазарио, это не твоя вина. Не позволяй никому говорить иначе. Папа».

Разменный автомат проглатывает первый доллар, что я засунула, не отдавая ничего взамен. Я нажимаю большим пальцем на кнопку отмены, безрезультатно. Таращусь на автомат целую минуту, раздумывая, будет ли глупостью засунуть еще доллар. Не имея других вариантов, пытаюсь снова. Четыре четвертака выпадают на железный поддон.

Пока крутятся наши стиральные и сушильные машины, мы с Хейзом ждем на пластиковых стульях. Учебник по математике открыт у меня на коленях, но концентрация утеряна. С тех самых пор, как мама попала в больницу три недели назад, каждая минута каждого дня требовала два доллара за четыре четвертака.

* * *

– Было бы неплохо пойти сейчас поплавать, – говорит Хейз, когда наши вещи наконец высушены и уложены. – Не хочешь пробраться в «Шератон»? У меня карточка от него в машине.

– У меня нет купальника.

– Где он?

– Дома.

Он переключает рычаг передачи, разворачивается прямо на парковке прачечной и едет в сторону наших домов.

Я не была на этих улицах ни разу за последние десять дней. Гляжу, как проносятся мимо низкие крыши и газоны с высохшей травой, наблюдать за ними так же легко, как дышать. Но когда Хейз останавливается прямо у моего дома, я могу смотреть на здание лишь невидящим взглядом.

– У тебя ведь есть ключи?

Я достаю их, затем смотрю на маленький зеленый дом, который моя мама называла «чуть лучше, чем трейлер». Окна и двери наглухо заперты, словно могила. Рекламные листовки валяются на веранде, а почтовый ящик оклеен желтым скотчем.

У меня начинает саднить горло. Остатки моей жизни ждут внутри. На двух крючках в кухне по-прежнему висят наши любимые кружки. Я могу перейти улицу и зайти внутрь. Но я буду ждать знакомый голос, который раздастся из кухни: «Привет, детка».

А он не раздастся.

– Давай не пойдем плавать, – шепчу я, отворачиваясь от окна. – Я не хочу.

Взгляд Хейза смягчается. Он протягивает руку и кладет мне на плечо.

– Иди сюда.

Позволяю притянуть меня к себе. Утыкаюсь носом в его горячую шею, и он гладит меня по спине. Я приникаю к нему, его твердая осанка поддерживает меня, прячет меня от всего, что идет неправильно.

Хейз целует меня в висок.

– Хочешь, я зайду и возьму твой купальник?

– Хорошо, я не смогу это сделать.

Он берет ключи из моей руки.

– Где он?

Я сажусь прямо.

– Верхний ящик комода.

– Скоро буду.

* * *

Бассейн в «Шератоне» просто огромный, и я заскакиваю в один из туалетов, чтобы переодеться. Хейз притащил мне бикини. Конечно, что еще он мог выбрать.

– Номер 305. – Хейз машет ключом-карточкой перед скучающим парнем, который протягивает нам два полотенца.

– Так-то лучше, – говорит Хейз, бросая полотенца и карточку на лежак. Я кладу свои вещи под стоящий рядом стул и иду за ним к бассейну. Мы оба прыгаем, быстро выныриваем из воды, улыбаясь друг другу.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Это была хорошая идея. – Рядом плавает футбольный мяч марки Nerf. Я беру его, а затем смотрю по сторонам в поисках владельца. Никто, кажется, его не ищет. – Хейз, играем.

На целый час я забываю обо всем, кроме игры в воде. В моем поле зрения лишь центр бассейна, где четыре бетонных льва плюются струями воды. Меня всегда интересовало это дизайнерское решение. Львы не плюются. Когда Хейз подбирается близко к одному из них, я подталкиваю его в плечо в самый подходящий момент. Он получает по полной.

– Ты! – смеется он, брызгая на меня.

– Просто лев плюнул.

Он отвечает тем, что ныряет под воду и хватает меня за пятки, так что я теряю равновесие.

Он выныривает, кружа меня в своих объятиях. Стряхивает воду с волос, точно пес, пока я не засмеюсь.

– На кого теперь плюет лев? Хм?

– Нет! – Я визжу, когда он заталкивает меня сначала под одного, потом под другого льва.

Затем он целует меня в губы, и это серьезный поцелуй. Он прижимает меня к своей груди, а его руки обхватывают меня сзади. Я чувствую себя пойманной, и мне это не нравится.

Потрясенная, я отстраняюсь осторожно, как только могу.

– Не хочу, чтобы на нас таращились, – говорю, оправдываясь.

Он выдыхает.

– Мне все равно.

Мы сидим на шезлонгах, обсыхаем, когда Хейз прочищает горло.

– Я хочу спросить кое-что.

– Хм? – Мое внимание по-прежнему приковано к учебнику по математике.

Хейз кладет руку мне на колено.

– Рейчел, посмотри на меня.

Я смотрю в его задумчивые глаза.

– Что?

Он многозначительно сжимает мою коленку.

– Когда тебе исполнится восемнадцать, я хочу, чтобы ты приехала и осталась у меня.

Моргаю.

– Осталась… где?

– Со мной. Пока не придет время ехать в школу.

Я пытаюсь это представить. Хейз живет в крошечном доме с пьющей матерью. Где они вообще меня разместят? На диване, на котором целыми днями сидит его мать?

Взгляд Хейза пронзительный, а его большой палец барабанит по моему колену.

Нет – в его планах вовсе не ночлег на диване.

– Хейз, не уверена, что готова к этому.

– Ты можешь делать что хочешь, – шепчет он.

Теперь эта мысль меня пугает.

– Всего пара недель до того, как ты уедешь в Нью-Гэмпшир. – Он перемещается со своего шезлонга на край моего. – Пожалуйста. – Берет мою руку и сжимает в своих.

Секунду мы просто смотрим друг на друга. Ничего в моей жизни не будет, как прежде. Однако Хейз все еще здесь, держит меня за руку.

– Я подумаю, – шепчу я. И честно это сделаю.

И на несколько ударов сердца я застреваю в свете внимания, которое он на мне сфокусировал. Вокруг его глаз собираются морщинки, будто он вот-вот улыбнется.

Но вместо этого он наклоняется и снова меня целует.

* * *

Когда я забираюсь в свою продавленную кровать в доме «Парсонс» субботним вечером, мне сложно уснуть. Мои мысли словно поезда на аттракционе «Астро Орбитер» в «Волшебном Королевстве» «Дисней Уорлда» – скачут слишком быстро, не позволяя мне расслабиться. Мама, Фредерик, Хейз и мой маленький зеленый дом ходят хороводом, заставляя размышлять о них.

А завтра экзамен по математике.

На другом конце комнаты Эви начинает храпеть, поэтому я вытаскиваю старые наушники из-под подушки и запихиваю в уши. Включая случайный выбор трека, включаю плей-лист.

Я всегда любила момент предвкушения перед тем, как песня начинает играть, – то мгновение тишины, полное ожиданий. Есть какая-то сверхинтимность в том, когда ты запускаешь песню прямо к себе в голову. Иногда я даже слышу, как вокалист набирает воздух перед первой нотой. Эффект, словно находишься с ним в одной комнате.

С закрытыми глазами я жду. И когда слышится первый аккорд через эти прекрасные беспроводные штуки прямо в моих ушах, я даже не удивлена, что это одна из песен Фредерика. Я заслушала эту песню до дыр еще в пятом классе. Вступление «Дикого города» для меня естественно как воздух.

Затем звучит его голос, грустный и низкий:

Выкручивала звук, покачивала бедрами.

Аккорды вылетали из моей головы.

Пил как вино, не мог насладиться им,

Никто не имел надо мною власти, как ты.

Музыка всегда была моей единственной связующей нитью с ним. И в этом он никогда меня не подводил. Я нажимаю Play – и отец появляется каждый раз.

А теперь? Не знаю, что будет. Лишь то, что, если Фредерик не приедет за мной завтра после школы, этот припев никогда не будет звучать по-прежнему.

Темные ночи в Диком городе

В мыслях моих навсегда.

Яркие ночи в Диком городе,

Мы заплатили за них сполна.

Глава 6

В понедельник я успешно сдаю экзамен по математике. Облегчение от этого длится всего пятнадцать минут. Потом я выхожу на улицу, чтобы увидеть, правда ли приехал Фредерик, как обещал.

Думаю, я всегда буду задаваться этим вопросом – даже если Фредерик останется в моей жизни после того, как я уеду из Флориды. Маленькая часть меня всегда будет сидеть здесь, на лавочке возле школы, раздумывая, не сегодня ли тот день, когда он решил, что я не стою его внимания.

Три машины встречающих припаркованы у школы, и ни одна из них черный седан.

Хорошо. Карлос, вероятно, застрял в пробке.

Проверяю опять свой новый телефон. Сообщений нет. Писем тоже. Но я нахожу новость на сайте Google о Фредди Риксе. Когда открываю статью, заголовок меня потрясает: «Фредди Рикс отменяет девять концертов тура, в том числе с полностью распроданными билетами в Мэдисон-сквер-гарден».

Серьезно? Читаю статью:

Ссылаясь на воспаление сухожилий в трех пальцах правой руки, певец и автор песен возместит все затраты на купленные билеты. «После операции и лечения, – сказала журналист Ребекка Шоуэрс, – Фредди будет как новенький к октябрю».

Все, что написано.

Периферийным зрением вижу, как кто-то машет рукой.

Поднимая глаза, замечаю Карлоса, стоящего у тонированного джипа, который я еще не видела, и жестом нетерпеливо подзывающего меня к себе. Я поднимаюсь на ноги и бегу к машине.

Он снова приехал. Четвертый раз. Но я не стану привыкать к этому.

Когда открываю дверцу автомобиля, слышу голос Фредерика, он разговаривает по телефону.

– Генри, у меня было бы больше времени поболтать с тобой, но юрист, которого ты мне нанял, заставил меня ждать целый час в его офисе. Так что давай по-быстрому.

Пока я сажусь, Фредерик поднимает руку в приветствии, делая знак подождать минутку.

– Разве разорвать контракт будет стоить не столько же, как просто выплатить неустойку? Ага. Что ж, мы знали, что будут проблемы.

Я укладываю свой рюкзак в ноги, тем временем поглядывая на его правую руку. Наблюдаю, как он сжимает ее в кулак и ударяет им по лбу.

– Ну правда, Генри. Все, что меня сейчас заботит, – это привезут ли Тейлор сегодня. Нет, я не тычу тебя носом. Мне просто нужно знать. Скинешь Карлосу номер для отслеживания посылки? Спасибо. – Большим пальцем правой руки он завершает звонок, а затем с раздражением потирает экран телефона о брюки.

Рука в порядке.

Его усталые глаза находят меня. Мне всегда казалось, его жизнь – сплошные развлечения. Музыка и поклонники день и ночь.

Сегодня он не похож на развлекающегося человека.

– Прости за это, – говорит он. – Как прошли выходные?

– Нормально. Сдала математику. Постирала вещи.

Он устало ухмыляется.

– Веселье.

– Было незабываемо, похмелье чуть меня не убило. – Слежу за его реакцией. Откуда ему знать, может, у меня и было похмелье.

Он даже не моргает.

– Слушай, я придумал для тебя слово. Ничтожный.

– Что? – Он только что назвал меня ничтожной?

– Отрицательное без положительного. Нельзя быть чтожным, верно?

– О. – Я нервно смеюсь. – Точно.

Получаю утомленную улыбку в ответ, а потом опять звонит его телефон. Он смотрит на экран и убирает смартфон в карман.

* * *

– В самолете показывали последнего «Гарри Поттера», – говорит Фредерик, когда мы подходим к дорогому отелю. – Смотрела его?

– Конечно. Но книги лучше.

– Верно. «Хоббит», однако, был лучше в качестве фильма. Хотя создатели и не придерживались сюжета книги.

– Да? – Мне интересно, что он думает о песне, которую для «Хоббита» написал Эд Ширан, и впечатляет ли его то, что Ширан играет на всех инструментах в записи, кроме виолончели.

Но я не готова признаться, что помешана на музыке, человеку, который ничего не рассказывает мне о своей музыке.

– Как Новый Орлеан? – пытаюсь завязать разговор. На новом телефоне я уже изучила музыкальный фестиваль, где он играл на выходных. В его аккаунте в «Инстаграме» появились новые фотографии: одна, где он обнимает легендарного блюз-гитариста, другая – с сэндвичем «По-бой». Хештег: #ILoveNOLA.

– Было жарко, – ворчит он. – С комарами размером с твою голову.

«Так, значит, концерт был на улице?» – проглатываю я вопрос. Не хочу выглядеть как фанатка. Он никогда не говорит о работе. Или о своей жизни. Его молчание заставляет меня чувствовать себя так, будто он все еще пытается понять, достойна ли я оказаться в кругу его близких людей.

Телефон в его кармане опять начинает злобно жужжать, и он достает его, чтобы взглянуть на экран.

– О боже, – ругается он, потирая шею. – Прости, Рейчел. Мне нужно ответить. – Он прижимает телефон к уху. Следующее, что он говорит, заставляет все внутри у меня сжаться.

– Привет, пап.

Ого.

Во-первых, я никогда не говорила этих слов никому. И… это звонит мой дедушка? Мне приходило как-то в голову, что у меня могут быть живые бабушка и дедушка. Но так как Ричардс – распространенное имя, Google не особо помог в поисках.

– Ты видел заголовок, да? – Мой отец усмехается. – Пап, с моей рукой все в порядке. Если бы у меня намечалась операция, я бы сказал. – Он отходит с дороги к низкому кустарнику рядом.

Ему определенно нужно немного личного пространства, так что я отхожу. Но все равно могу его слышать.

– Пап, послушай. Со мной все в порядке. Это было просто оправдание, чтобы освободить график. Мне нужно уладить кое-какие дела, не могу сейчас обсуждать это. – Мой отец глядит через плечо и замечает, что я подслушиваю. – Скажи маме, со мной все хорошо. Скоро позвоню, – отходит еще немного. – Со мной все хорошо, клянусь. Можешь, пожалуйста, убедить маму? И я все вам расскажу, как только смогу.

Он завершает звонок и разворачивается, я не могу прочесть выражение его лица.

– У тебя есть бабушка с дедушкой, – говорит он тихо. – Они захотят с тобой познакомиться. Много… – Он смотрит на искусственное озеро, над которым летит цапля, ее длинные ноги висят в воздухе. – Много чего происходит сейчас. Но мы устроим встречу вскоре.

Мои колени слегла задрожали при одной мысли об этом. И я осознаю кое-что.

– Они не знают обо мне, – вырывается у меня. Его собственные родители не знают, что у него есть ребенок?

Фредерик зажимает переносицу двумя пальцами и медленно качает головой.

– Ого. – Мне не удается скрыть разочарование в голосе. Я его величайший, темный секрет. Секунду мы просто стоим, глядя друг на друга. Гольф-карт проезжает мимо нас, двое мужчин внутри смеются.

«Не плачь», – приказываю я себе, поворачиваясь. Не могу смотреть на него сейчас. Я всегда ощущала себя невидимой для него. Привыкла, что меня игнорируют. Но прятать меня от своих родителей – это куда серьезнее. Словно он стыдится. Меня.

Осторожно дыша через нос, я медленно иду обратно к отелю. Он нагоняет меня. Бабушка и дедушка. У меня их нет. Мамина мать умерла, когда мне было четыре, и я едва ее помню. Маминого отца не стало еще до того, как я родилась.

Раздумывая, как они могут выглядеть, я задаю вопрос. Это не главный вопрос у меня на сердце, но все же близко:

– Зачем ты соврал насчет руки?

– Потому что отмена концертов людей злит. Мне нужна была веская причина.

– А я не веская причина?

Он останавливается.

– Конечно, ты и есть причина. Но я только подал заявку на опеку. Если оба наших лица окажутся на сайте US Weekly, не думаю, что это поможет делу.

– Ох, – по-дурацки вздыхаю.

Остаток дороги до отеля мы идем в тишине. Когда заходим в лобби, Фредерик мрачно косится на гостиничный ресторан.

– Что, если мы закажем еду сегодня? Я отправил Карлоса на почту за посылкой.

– Конечно, спасибо.

Фредерик нажимает кнопку лифта. Я поднимаюсь с ним на четвертый этаж и иду следом по коридору. Мы идем в его номер? Слишком много совместного времяпрепровождения, если он до сих пор не в настроении.

Но когда он открывает дверь, я вижу, что номер по размерам похож на дворец. Большая гостиная, кухня, на которой, судя по виду, никто ни разу не готовил. Спальня через дверь напротив на другой стороне.

– Тут есть балкон, – бурчит Фредерик. – Если тебе нужна тишина для домашней работы.

Я сбегаю туда со своей домашней контрольной по английскому, оставляя дверь приоткрытой. Устраиваюсь в одном из плетеных кресел, пододвинутых к стеклянному столику.

Садясь и раздумывая над эссе по «Превращению» Кафки, слышу стук в дверь номера Фредерика.

– О! Ты нашел ее! Вот что мне необходимо сегодня вечером. Посмотрим, жива ли она. – Я оборачиваюсь и вижу, как он берет огромную коробку из рук Карлоса и несет к блестящему обеденному столу. Карлос протягивает ему карманный нож, и Фредерик скрывает скотч на коробке.

– Quieres burritos?[5] – спрашивает Карлос. – Нашел местечко неподалеку. Если пойду сейчас, успеем.

– Эй, Рейчел? – зовет Фредерик. – Как насчет буррито?

Я встаю и заглядываю в комнату.

– Si, yo quiero[6].

Карлос ухмыляется.

– Carne? Cerdo? Pollo?[7]

– Свинина, – выбираю я.

– Удиви меня, – говорит Фредерик. – Надеюсь только, что вкус будет не хуже, чем в Лос-Анджелесе.

– Не будем мечтать о чудесах. – Карлос разворачивается к двери.

– Карлос? – зовет его мой отец. – Напиши Генри, что гитара, которую он потерял, нашлась.

– Уже сделано, – говорит водитель, выходя.

Фредерик склоняется над посылкой.

– Каждый раз, когда мы отправляем гитару, я задумываюсь, а такая ли это хорошая идея. Сколько всего может пойти не так. – В коробке черный гитарный футляр, а в футляре очень много упаковочного материала. Убирая его, Фредерик вытаскивает красивый деревянный инструмент. Переворачивает в руках с улыбкой ребенка на Рождество.

Я слежу, как, пританцовывая, он садится на диван с гитарой на коленях. А затем говорит гитаре своим самым нежным голосом:

– Иди к папочке.

Его странный выбор слов заставляет меня вернуться на балкон, где шелестят страницы контрольной по английскому. Я приглаживаю их рукой. Изнутри доносится звук струн, одна за другой, когда к ним прикасаются.

Затем теплый тон гитарных аккордов проникает через дверь у меня за спиной. Этот звук заставляет мою шею покрываться мурашками. Я слышала, как он играет на гитаре – как на акустической, так и на электронной – на бесчисленных записях. Однако от вибрирующих так близко струн меня бросает в дрожь. Я задерживаю дыхание, пока звучат аккорды и музыка не становится более продуманной.

Звук резко обрывается, но после некоторых поправок появляется снова, захлестывая меня, как волна.

Моя мама умерла две недели назад. Я проживаю каждый день с тех пор под действием микса из полного оцепенения, абсолютного отсутствия личного пространства и стресса от странных событий, происходящих со мной. Но гитара Фредерика словно останавливает время. Пока он играет, передо мной теплая ночь и нежный ритм гитары, которую я слушала всю свою жизнь.

Мне приходится отложить домашнюю работу и закрыть лицо руками. Песня незнакомая. Но все равно разрывает мое сердце на части. Я сдерживаюсь, пока он не начинает напевать себе под нос, его искаженный баритон пронизан мелодией. И тогда слезы текут по моему лицу и рукам. Я тону в них, беззвучно плача, пока песня не заканчивается.

В тишине, что следует после, я сжимаю губы. Зареванная неудачница, пытающаяся не шмыгать носом. Слышу, как Фредерик ходит по комнате за моей спиной и звук бегущей на кухне воды. Через минуту он выходит на балкон и ставит стакан воды и упаковку салфеток на стол. Я не могу поднять глаза.

Теплая рука опускается мне на затылок. Остается там два удара сердца, затем отдаляется. Фредерик возвращается в номер.

Я прижимаю пальцы к глазам, силясь заставить слезы перестать течь. Позади Фредерик убирает упаковочную бумагу от гитары. Он напевает себе под нос, а я зарываю ногти в ладони и считаю листья на банановом дереве во дворе внизу.

* * *

В конце концов Карлос приносит еду. Фредерик появляется на пороге балкона с двумя бумажными пакетами.

– Готова узнать, существует ли приличное буррито в Орландо?

– Конечно, – отвечаю я тихо.

Он садится в другое кресло и передает мне пакет. «Рейчел», – написано на нем.

Мы разворачиваем еду. Пахнет неплохо на самом деле. Мой аппетит такой капризный. Иногда я не могу есть ничего, иногда умираю от голода. Откусываю большой кусок и жую.

– Что думаешь? – спрашивает он. Вытирает рот салфеткой, прилагающейся к еде.

Вопрос кажется слишком тяжелым, пока я не понимаю, что он всего лишь о буррито.

– Очень неплохо. – Это все. Нарезанная свинина перемешана с бобами и травами. – О! – издаю звук отвращения. – Тут полно кинзы!

Удивление на лице Фредерика заставляет меня осознать ошибку. Он откладывает буррито. Затем берет пластиковый ножик, шедший в наборе с едой, и разрезает буррито пополам. Берет одну часть и демонстрирует мне. Ни следа кинзы.

– Карлос знает, – говорит он негромко.

– Удобно. – Мой голос дрожит. – Он тоже читает Spin.

– Rolling Stone, – говорит Фредерик. – Сложно забыть, перед каким репортером опух.

Еще минута молчаливого жевания. Чувствую себя опустошенной.

– Я могу задать тебе вопрос? – спрашивает он.

– Да?

Откладывает еду.

– Как долго ты знала, что я твой отец?

Это легко.

– Всегда.

Его глаза расширяются.

– Что она говорила обо мне?

– Ничего. Но когда бы ни играли твои песни по радио, она переключала станцию. К четвертому классу я знала их все.

Он быстро поднимается и исчезает за открытой дверью. Когда он тянется за пивом, холодильник освещает его, и я вижу выражение его лица. Будто его ударили.

Однако не чувствую себя ни капли виноватой.

Глава 7

Я сижу в учебном зале, когда Фредерик присылает сообщение: «Новый водитель сегодня. Серебристый автомобиль. Не ищи Карлоса».

«Заберешь меня от школы?» – пишу в ответ. Хейзу это не понравится. Он хочет пойти за мороженым.

«Надеюсь».

Что ж, это странный ответ.

«Где Карлос?» – спрашиваю я.

«Он оказал мне услугу, приехав. Вернулся домой к семье».

«Почему просто не арендовать машину?» – спрашиваю, будто слыша эхо вопроса Хейза.

«Не вожу».

«Совсем?»

«Нет. Не хочу. Старый пес. Новые фокусы. Но люди непрестанно мне об это напоминают. Эй, разве это не одно из твоих отрицательных? Ведь нет слова престанно».

«Но есть перестать», – отвечаю я.

Полчаса проходят без ответа, и, как идиотка, я думаю, что обидела его. Но затем мой телефон наконец снова вибрирует. Только сообщение Фредерика бессмысленно. Там написано: «Ходатайство на опеку одобрено».

Подождите. Что?

Правило «никаких телефонных звонков в школе» означает, что я должна выбежать из здания, чтобы ему позвонить.

– Что это значит? – спрашиваю я, как только он берет трубку.

– Значит, я выиграл! – кричит он. – Судья только что дал мне согласие на так называемую временную срочную опеку. А раз тебе исполняется восемнадцать через три недели, на этом все. Решено.

– Но… как так произошло?

– Я скажу тебе как – Ханна Ривз. Она стояла там перед судьей и говорила, как все должно быть. И тот согласился. Я хотел ее расцеловать.

– Подожди… Я не знала о слушании.

– Я не говорил тебе о нем, потому что боялся, что проиграю. Мой адвокат сказал, что старая добрая логика не всегда побеждает. Как оказалось, молодая и горячая социальная работница в голубом костюме – все, что требуется. Встречай меня у школы через двадцать минут. Давай вызволим тебя из этого места.

– Технически мой учебный день заканчивается через сорок пять минут.

Он смеется мне в ухо.

– Теперь я законно могу учить тебя своим проказам. Выходи, когда захочешь, но я буду через пятнадцать минут. И, Рейчел?

– Да?

– Это значит, мы можем ехать в Калифорнию, как только ты сдашь последний экзамен. Увидимся снаружи. – Он кладет трубку.

Я даже не думаю возвращаться. Стою под солнцем, с телефоном в руке, силясь понять, что только что произошло. Фредерик пошел в суд, чтобы получить права на меня. Он сказал судье (или по крайней мере адвокат сказал за него): «Она принадлежит мне».

Это все, о чем я когда-либо мечтала.

Затем он пригласил меня в Калифорнию. Нет – не пригласил. Он сообщил мне, что мы отправляемся туда, словно это зависит только от его решения.

Что на самом деле вполне законно.

Я не могу осознать. Что только что произошло?

Телефон в руке жужжит от нового сообщения, на этот раз от Хейза: «Где ты?»

«На улице с восточной стороны».

Хейз выходит через пять минут.

– Что случилось? Ты никогда не уходишь раньше.

Самодовольная улыбка растягивает мое лицо, потому что наконец появились хорошие новости.

– Я больше не вернусь в «Парсонс», Хейз! Никогда. Фредерик меня забирает.

Он мрачнеет.

– Куда?

– Ну… – Сердце в груди екает. – Когда я окончу школу, он хочет взять меня в Калифорнию.

Он кладет руки мне на плечи, выражение его лица серьезное как никогда.

– Пожалуйста, не уезжай с ним. Ты не обязана.

У меня сводит желудок.

– Хейз, я не могу остаться с тобой.

– Почему нет?

Могу назвать около сотни причин, но ему не понравится ни одна из них.

– Я хочу увидеть Калифорнию, – говорю вместо этого.

Сначала слова раздаются эхом между нами. Я немного удивлена, что приняла решение так быстро. Но я ждала этого приглашения всю свою жизнь. Нельзя просто так отмахнуться от семнадцати лет, проведенных в ожидании. У меня наконец появился шанс узнать, как Фредерик стал моим отцом.

– Нет, Рей, – шепчет Хейз. А затем делает то, чего я никогда за ним не замечала. У него на глазах выступают слезы. – Ты не можешь взять и уехать.

У меня сдавливает горло.

– Я должна, – говорю я. Но это не просто оправдание. Поездка в Калифорнию с Фредериком – решение, которое принимаю я, и мы оба это знаем.

– Ты правда не должна. – Его глаза блестят.

Я слышу автомобильный гудок и оборачиваюсь. Фредерик приехал.

– Твою мать! – кричит Хейз на асфальт между нами. – Что бы я хотел сделать с ним! – пинком отшвыривает свою спортивную сумку в школьную стену.

– Хейз, – срываюсь я, мне это очень не понравилось. – Прекрати, хорошо? Я всегда собиралась уехать. Ты ведь это знаешь. Это точно должно было произойти осенью.

Он трясет головой.

– Чушь, Рейчел. Ты бы вернулась однажды. Теперь ты никогда не вернешься.

Снова автомобильный гудок.

– Знаешь что? – говорю я, и мой голос становится высоким и странным. – Было бы неплохо, если бы ты за меня порадовался. Когда все шло наперекосяк, ты был рядом со мной. Но когда один раз все идет хорошо… – Я слишком устала, чтобы заканчивать фразу. И не хочу ссориться. Я не могу дать ему то, чего он хочет, и у меня нет подходящих слов, чтобы объяснить это.

Выныриваю из-за фигуры Хейза. Поворачиваясь к парковке, иду.

– Рейчел, подожди. – Он нагоняет меня. – Не уходи вот так. Не выбирай этого подонка вместо меня.

Перестаю шагать, но я слишком расстроена, чтобы смотреть ему в глаза.

– Это совсем несправедливо. Не говори так.

Он скрещивает руки на груди.

– Разве можно сказать по-другому?

– Я еду в Калифорнию, и ты этому не рад. Не так ли?

Он опускает голову. С тяжелым сердцем я подхожу к машине. Незнакомый водитель открывает мне дверцу. Я сажусь рядом с Фредериком, одетым в костюм с галстуком.

Когда автомобиль разворачивается, я закрываю глаза. Часть меня хочет закричать: «Остановите машину!» Неправильно бросать Хейза посреди ссоры. Но если я вернусь, мы разругаемся заново о том же.

– Напомни мне, почему ты так вежлива с этим парнем? – спрашивает Фредерик. – Каждый раз, когда я его вижу, он орет.

И в этот момент я наконец срываюсь окончательно, потому что ни один из них не имеет на это право.

– Это он сидел рядом со мной все десять дней, пока я смотрела, как она умирает! В той мерзкой больнице! – «А где был ты?»

В тишине, что следует после, слышно только мурлыканье мотора.

Я вызвала испуганный взгляд на лице Фредерика. И это заставляет меня встревожиться. Я отворачиваюсь, глядя в окно.

Через минуту молчания я слышу, как он достает телефон и прикладывает к уху.

– Да, Мэделин, полагаю, ты можешь помочь. Я сейчас живу в номере 408, и мне нужно кое-что поменять. Можешь освободить номер с двумя спальнями? Ко мне присоединяется моя дочь.

Дочь. Я впервые слышу, чтобы он использовал это слово.

– Рад, что дела идут хорошо. Но пожалуйста, взгляни на мой аккаунт. Кто твой лучший клиент за месяц? Верно. Посмотри, что можно сделать.

Выезжая с парковки, мы миновали старую синюю машину Хейза. Интересно, проедусь ли я на ней когда-нибудь еще?

Глава 8

Меньше чем сорок восемь часов спустя я снова забираюсь на заднее сиденье автомобиля. На этот раз чтобы покинуть Флориду.

– В аэропорт, пожалуйста, – говорит Фредерик водителю. – Спасибо.

Машина отъезжает от тротуара, и швейцар «Риц-Карлтона» машет на прощание рукой в перчатке.

Как только Фредерик выиграл дело об опеке, все происходило очень быстро. Он созвонился с моим школьным консультантом, который ускорил выпускные экзамены. Даже моя незаконченная домашняя контрольная по госустройству была оценена на пять.

Вчера новый водитель, нанятый моим отцом, привез нас к дому в Помело Корт, где мрачный Хейз ждал меня, чтобы помочь упаковать вещи.

Я попросила отца остаться в машине.

– Там мало места, – сказала ему.

Но по правде сказать, я не хотела, чтобы он заходил в мамин дом, потому что это казалось мне предательством. Она работала так усердно, чтобы оплачивать наше скромное жилище, чтобы я могла ходить в лучшую школу района, и я не думаю, что она бы хотела, чтобы Фредерик заходил внутрь.

Так что он читал газету под автомобильным кондиционером, пока я собиралась.

Хейз помог мне сложить все в коробки. Я думала, это займет много времени, но мы все сделали так быстро, что это меня даже расстроило. Коробка для одежды, которую я хотела взять в Клэйборн. Коробка для книг и т. д.

Мэри соберет остальное в доме и сдаст на хранение за меня. Я пометила одну коробку с вещами, которые мама называла «алтарем». Там были две стопки со всеми CD-дисками Фредерика.

Я купила каждый из них на деньги, заработанные за то, что сидела с детьми. Другую музыку я могла скачать, но названия его песен мне хотелось читать по буклетам в дисках.

Когда я была младше, думала, что каждая песня, написанная Фредериком, – чистейшая правда. Слушала новый альбом от начала до конца и верила, что за последние восемнадцать месяцев у него сломалась машина на краю пустыни, и это повлияло на его жизнь, что он опоздал на самолет, который должен был доставить его к возлюбленной, что девушка бросила его на рассвете, и долго размышляла о том, почему молодой парень умер в Афганистане.

Если он пел: «Я ждал, что ты останешься ненадолго», – я думала, что он написал точные слова, которые сказал кому-то в реальной жизни.

Тексты песен были моей единственной возможностью услышать его мысли, и я принимала их за чистую монету. Мне никогда не приходило в голову, что он мог что-то приукрасить или выдумать. Я даже пыталась узнать, существует ли «Дикий город» в реальности.

Сюрприз: не существует.

Когда я повзрослела, то научилась не воспринимать все буквально. Но даже тогда провела много часов, лежа на кровати, изучая слова его песен, всегда ища отсылки к девушке по имени Дженни и потерянной дочери.

Так и не нашла.

Когда мы упаковали вещи из моей комнаты и Хейз заклеивал коробки, я заглянула в мамину. Это всегда было спартанское место, почти без декора. Моя последняя школьная фотография стояла в рамке на комоде. Мне она не нравилась. Улыбаюсь на ней неестественно. Рядом лежали мамины наручные часы Timex, и я взяла их в руки.

– Убедись, что взяла несколько вещей на память, – посоветовала мне Ханна. – Если у твоей матери были любимые сережки, сохрани их. Это кажется незначительным, но однажды тебе захочется, чтобы у тебя что-то осталось. У меня есть рождественские брошки моей бабушки, и они – мои любимые.

Timex отсчитывали больничные смены на руке моей мамы годами. Теперь я ношу их на своем запястье. На ремешке две дополнительные дырки – мама худела с годами.

Еще есть шкатулка с драгоценностями, в которую я не заглядывала с малых лет. Я открыла крышку. Внутри лежали несколько пар самых простых сережек. Под ними фотографии. На верхней изображена я на коленях у Санты. Глядя на нее, я слышу мамин голос: «Скажи: «пушистые огурчики»!»

Мне больно просто вспоминать о ней, и у меня не было времени все разбирать. Так что я положила сережки обратно на фото, закрыла шкатулку и положила в свою сумку, мысленно благодаря Ханну за совет.

Худшей частью вчерашнего дня был взгляд Хейза, когда мы закончили. Я готовилась к новой ссоре, но ее не последовало. Прежде чем выйти из дома, он обнял меня крепко как никогда. А когда я поцеловала его в щеку, его глаза покраснели. Но он не сказал ни слова, кроме «до свидания».

Теперь, на пути в аэропорт, я смотрю на мелькающие за окном пестрые билборды Орландо. Эти пейзажи я наблюдала всю свою жизнь и не знаю, когда снова увижу.

Фредерик достает телефон и набирает номер:

– Ханну Ривз, пожалуйста, – говорит секунду спустя. – Тебе тоже привет! Мы с Рейчел едем в Лос-Анджелес, – говорит он ей. – Я просто хотел сказать тебе спасибо за все, что ты делаешь. Думаю, ты занимаешься этим не ради денег. – Что бы она ни ответила, он смеется. – Обязательно. До свидания.

– Ты ей льстишь, – говорю я, когда он вешает трубку.

– Не-а. Ханна из хороших людей. Кто бы захотел такую работу? Копать ямы и то легче. – Он отодвигает пластиковую шторку, отгораживающую передние сиденья от задних. – Можешь немного сбавить скорость, приятель? Спасибо. – Задвигает обратно. – Я скучаю по Карлосу.

– Карлос тоже из хороших людей, – соглашаюсь я.

* * *

На моем посадочном талоне написано «Место 2 А». Я никогда прежде не летала первым классом. Когда мой отец подходит к выходу на посадку со своим гитарным кейсом, я жду, что кто-нибудь скажет, что гитару нельзя брать с собой. Но никто не говорит. Вместо этого улыбающаяся стюардесса предлагает найти для кейса «хорошее местечко».

Мой телефон не прекращает звякать, пока мы садимся в самолет. Я устраиваюсь в своем скользком кожаном кресле и достаю его. Каждое сообщение от Хейза.

«Ты все еще можешь поменять решение, – писал он. – Если тебе не понравится в Калифорнии, я куплю тебе билет на самолет домой, хорошо? Просто знай, что я жду тебя здесь».

У меня все сжимается внутри, когда я это читаю.

«Позвони мне перед тем, как сядешь в самолет».

Однако я не звоню.

Стюардесса стоит рядом с моим отцом, предлагая ему пиво.

– Не откажусь, – говорит он.

– Хотите лимонад? – спрашивает она меня, протягивая стакан.

– Да. Спасибо. – В первом классе стаканы настоящие, и они появляются, как только ты садишься.

Я усаживаюсь поудобнее. От очищенного кондиционером воздуха у меня закружилась голова. Моя жизнь во Флориде резко подходит к концу, словно знакомая песня, оборвавшаяся на припеве.

Мой телефон снова звякает. На глазах у отца я отключаю его, не глядя на сообщение.

– Сбегаешь из города? – спрашивает он.

– Вроде того, – ворчу я. – Он мне все равно не нравится.

– Рейчел, я не осуждаю, – говорит он тихо. – Я знаменит тем, что сбегаю из городов.

ДУЭТ – 1. Произведение, исполненное на любых инструментах двумя исполнителями. 2. Два исполнителя, играющие на одном инструменте (пианино).

Глава 9

Когда я спускаюсь на эскалаторе в аэропорту Лос-Анджелеса вечером, кто-то окликает меня по имени. Там стоит Карлос, ждет у ленты выдачи багажа, с улыбкой, что, похоже, является его визитной карточкой.

– Bienvenido a California!

– Gracias, Carlos! Como esta?

– Bien, bien! – Мы с Карлосом идем к багажу, проезжающему рядом на ленте. Фредерик отстает, телефон прижат к его уху. Неподалеку перешептываются две женщины, их взгляды прикованы к Фредерику.

Я начинаю привыкать к вниманию, которое он получает на публике. У меня игра – пытаться предсказать, подойдут люди к нему или нет.

Эти двое, думаю, да.

Показываются наши чемоданы, я указываю на них. В нужный момент мы с Карлосом протягиваем к ним руки, снимаем все четыре с ленты разом, хотя один падает мне на мизинец.

– Что ж, думаю, что успею в четверг, – говорит Фредерик в телефон, ничего не замечая. – Увидимся завтра, Генри. – Убирает телефон, и в этот момент две женщины подскакивают к нему с улыбками и извинениями. Пока мы с Карлосом складываем сумки на две тележки, Фредерик расписывается на их посадочных талонах маркером Sharpie, который носит с собой в кармане.

– Мы вместе были на вашем шоу в Лас-Вегасе! – восклицает одна из них.

– В прошлом году! – добавляет другая.

Я поворачиваюсь к Фредерику. У него на лбу пролегла морщина, которая появляется, когда люди начинают болтать с ним.

– Сэр, нам надо поторопиться, если вы хотите успеть на вечеринку к Джастину Биберу.

Фредерик вскидывает бровь, уставившись на меня.

– О! Не будем вас задерживать! – женщины тут же исчезают.

– Джастин Бибер? – говорит он сухо. – А ты смешная.

– Вообще-то да. – Более того, у меня голова кругом оттого, что мы в Калифорнии. Фредерику и правда теперь от меня не отделаться. Я увижу его настоящую жизнь, хотел он того или нет.

Когда Карлос подгоняет машину, я забираюсь в прохладный салон рядом с отцом.

– Дорога займет минут десять, – говорит он, прокручивая сообщения в телефоне.

– Правда? – Я слышала кучу историй о легендарных пробках Лос-Анджелеса.

– Правда. Один из плюсов Манхэттен-Бич, – говорит он.

Мне всегда было интересно, где живет мой отец, и, будучи ребенком, я представляла что-то волшебное. Мое детское понимание волшебного подразумевало особняк с бассейном. Однако район, куда привозит нас Карлос, выглядит иначе. Дома стоят очень близко друг к другу, многие обращены к дороге заштукатуренными стенами. Но каждый из них имеет хотя бы одну элегантную деталь – декоративные железные ворота или маленькое украшение в виде витража на окне. Дома не показывают свои секреты улице, лишь намекают на роскошь.

Когда закат переходит в ночь, автомобиль останавливается у дома с запоминающейся полосатой деревянной дверью. Карлос достает наши сумки из багажника, в то время как Фредерик набирает код на панели над дверной ручкой.

– Код 8–6–7—5–3—0–9, – говорит он. – Я запишу для тебя.

– Как в песне Томми Тьютона? Как можно забыть?

Глаза Фредерика округляются.

– Боже. Ты еще не родилась, когда эта песня была хитом.

– Радио «Ретро», Фредерик, – говорю я, следуя за ним в дом. Конечно, мою маму звали «Дженни»[8]. Совпадение?

Должно быть.

Интерьер в доме Фредерика не такой, как я ожидала.

– Сколько ты живешь здесь?

– Года три-четыре. Знаю, немного пусто.

Я пытаюсь понять, почему дом кажется таким безжизненным. Первый этаж состоит, по сути, из одной большой комнаты и отгороженной кухни. В гостиной стоит огромный диван в форме буквы «Г» из дорогой кожи. Еще есть блестящий кофейный столик и никелевые лампы. В конце, у раздвигающихся стеклянных дверей, стоит элегантный рояль.

Но кроме коллекции виниловых пластинок в углу, в комнате нет никаких личных вещей, прямо как в номере отеля, из которого мы только что уехали. Единственная картина на стене – фотография пейзажа.

Я иду за отцом наверх, где в прямой коридор выходят четыре двери.

– Эта комната будет твоя, – говорит он. И оставляет мою сумку у двери напротив ванной.

Дальше по коридору я заглядываю в главную спальню, которая выглядит более-менее обжитой, со стопкой книг на тумбочке у кровати. В третьей комнате все покрыто черным пеноматериалом, даже окно. Он звуконепроницаемый. С десяток гитар висит на крючках на стенах. Единственная мебель – одинокий табурет рядом с усилителем.

В моей комнате стоит новая кровать, на матрасе до сих пор висит ценник. Наматрасник, простыни и подушки сложены в стопку в упаковках сверху.

Я зову отца, который вышел в коридор.

– Что было в этой комнате раньше?

– Ничего, – говорит он через плечо. – Я никогда не заходил туда.

* * *

Следующим утром я просыпаюсь в шесть утра. В доме тишина. Я натягиваю шорты и футболку. Чувствуя себя нарушителем границ, спускаюсь на цыпочках по лестнице. Однако Фредерик уже сидит на диване.

– Смена часовых поясов, да? – спрашивает он, его волосы растрепаны. – Пойдем прогуляемся по пляжу.

Я иду за ним на улицу. На углу Фредерик поворачивает налево. Затем я вижу океан – синюю зазубрину между зданиями, которые тянутся вдоль холма. Нам приходится пройти по бетонной лесенке и мимо маленькой торговой улочки, чтобы добраться до пляжа.

Понимаю, почему он живет здесь. Здесь шикарно, и можно всюду добраться пешком.

– О, – говорит он, когда мы доходим до песка. – Это другое дело.

Я снимаю ботинки и позволяю песку обнять мои ступни. Океанский бриз прохладный, он заставляет волосы на моих руках вставать дыбом. Люди на тротуаре за нами гуляют с собаками. А еще видны бегуны и велосипедисты на дорожке, тянущейся параллельно океану.

Но песок простирается на несколько километров, и почти никого нет.

Под лавандовым небом я чувствую, будто переместилась в чужую жизнь. Словно я попала сюда во сне.

* * *

Мы покупаем кофе, а потом заходим в продуктовый магазин по соседству. Фредерик кладет несколько упаковок в миниатюрную тележку.

– Апельсиновый сок, бейглы, творожный сыр, пиво, – говорит он. – Должно хватить.

Он разворачивает тележку к кассе.

– Где ты покупаешь еду? – спрашиваю я.

Он указывает на бейглы.

– Я только что купил. Ты имеешь в виду на потом?

Киваю.

– Для этого есть рестораны.

– Серьезно?

– Что еще ты хочешь?

– Хлеб, что-нибудь для сэндвичей. Что-нибудь для салата.

Он разворачивает тележку.

– Понял.

Я кладу виноград и клубнику в тележку. Выбираю листовой салат и помидоры, сыр «Фета» и коробку мюсли. Цены ужасные, но это должно быть дешевле, чем заказывать. Фредерик ходит за мной с озадаченным лицом, попивая свой кофе.

«Музыканты никогда не взрослеют», – сказала мама однажды, когда я умоляла ее сказать причину его отсутствия. Это была одна из тех крупиц информации, которую мать выдала мне относительно Фредерика.

Я положила в тележку бутылку молока, раздумывая, что же случилось между ними. И буду ли я когда-нибудь доверять Фредерику настолько, чтобы спросить.

* * *

Позже в этот же день дом наполняется музыкантами. С лестницы слышу, как Фредерик приветствует их.

– Вечеринка окончена, Эрни! Теперь возвращаемся к работе. Боже, Арт. Я не уверен насчет этих усов.

– Я к ним привык, – следует ответ.

Новый звонок в дверь, а затем ребята внизу приветствуют кого-то по имени Генри. Тот самый печально известный Генри – боксерская груша моего отца. Не могу не подслушивать, пока они общаются.

– Давайте сделаем фото, – говорит Генри. – Давно не было лица Фредди в «Инстаграме».

– Боже, – ворчит отец. – Гребаный мир перестанет вращаться, если ты не выложишь новую фотку.

– Заткнись и обними Эрни. Другой рукой. Я не хочу видеть руку, которую ты якобы лечил.

– Можешь просто сломать ее на самом деле, чтобы выглядело зашибись, – говорит кто-то, и я слышу, как отец смеется.

Я тяну время, суша волосы и раскладывая свои вещи. Когда мне больше нечего делать наверху, кладу в карман кошелек и спускаюсь по лестнице как можно тише. Но когда все видят меня на нижних ступеньках, беседа прерывается.

Отец прочищает горло.

– Ребята, это Рейчел. Будьте вежливы. Она не привыкла общаться с хулиганами вроде вас.

Однако шутке никто не смеется, потому что четверо парней таращатся на меня с нескрываемым любопытством.

– Вы бы видели свои лица, – говорю я шепотом.

Парень с бритой головой приходит в себя первым, опуская глаза.

– Прости. Просто я смотрел на физиономию Фредди двадцать лет. Никогда не думал, что, будучи девчонкой, он бы выглядел лучше.

– Что я говорил о том, чтобы быть вежливыми? – жалуется отец.

– Ты сказал, быть вежливыми с ней, – замечает тот. – Ничего о том, чтобы быть вежливым с тобой.

– Умник – это Эрни. Он играет на бас-гитаре, – говорит мой отец. Но я уже это знаю. Эрни есть во всех вкладышах всех альбомов с самого начала. В интервью Фредерик называет Эрни «своим лучшим другом». Они оба выросли в Канзасе, потом вместе ходили в Клэйборнский колледж. И блестящая макушка Эрни – почти во всех музыкальных клипах.

– Приятно познакомиться, Эрни, – говорю я. У него душевные карие глаза и широкие плечи.

– А это Генри, – говорит Фредерик, указывая на единственного человека в компании в дорогом костюме. – Не позволяй ему указывать тебе, что делать.

Однако Генри лишь закатывает глаза и пожимает мне руку.

– Я работаю в менеджменте Фредди. Твой отец мне платит, чтобы я указывал ему, что делать.

После знакомства со взъерошенным барабанщиком и молодым клавишником я сбегаю.

– Пойду прогуляюсь, – говорю я, втискиваясь в ботинки, стоящие у двери.

Отец следует за мной на веранду.

– Прости за это, – говорит он.

– Все в порядке.

– Чтобы тебя сориентировать, пляж в той стороне, – он указывает вниз по кварталу. – Мы на шестнадцатой улице сейчас. Дома пронумерованы с севера на юг. Подожди… – достает бумажник. – Это тебе. Кредитка с моим именем.

– Зачем?

Он пожимает плечами.

– Футболки, кофе. Продукты, которые тебе нравятся. Все, что нужно скучающей девушке в летний день.

Я кручу карту в руках.

– Спасибо.

– На Манхэттен, девять, есть книжный. Не пропустишь.

– Круто. Увидимся.

Иду по дорожке к воротам. Он все еще наблюдает за мной.

– Телефон у тебя с собой? – спрашивает вслед.

Вопрос забавляет меня. Впервые он разговаривает, точно как моя мама. Я оборачиваюсь.

– А что? Опасный район?

Он смеется.

– Нет.

– Тогда пока.

Я ухожу, не оборачиваясь.

* * *

Приятно побыть в одиночестве. Я не была одна, так, чтобы нечем было заняться, очень давно. Иду по Манхэттен-авеню, заглядывая в витрины магазинов. По крайней мере половина магазинов – это роскошные бутики с красивыми вещами в витринах.

Я останавливаюсь полюбоваться купальником, который выглядит сексуальным и спортивным одновременно. Ценников не видно, но один я все же замечаю. На нем написано: «$260». Улыбаясь, я ощущаю, как мама улыбается со мной. Мы всегда развлекали друг друга неоправданно завышенными ценниками.

Мамин нос морщился каждый раз, когда она смеялась.

Странно, но я чувствую ее присутствие за своим плечом, пока иду по Манхэттен-Бич. Насколько я знаю, она никогда не бывала в Калифорнии. Но вместе мы замечаем, какие все здесь подтянутые и спортивные и что в Калифорнии пахнет не так, как во Флориде. Воздух более соленый и сухой.

Я спускаюсь к пляжу. Солнце сделало мир теплее, я сажусь на песок. Моей следующей остановкой будет книжный, но я понимаю, что у меня появился еще вопрос к моему новому другу Джейку. Открываю сообщения и набираю электронный адрес Джейка, на случай, если они связаны.

«Привет, это Рейчел Кресс. Не знаешь какие-нибудь книги, которые стоит почитать для курса по литературе? Направляюсь в книжный. Спс!»

Вряд ли он может ответить мне на сообщение сразу. Но я все равно жду. Океан голубой и красивый, с маленькими барашками. Делаю фото и думаю, не отправить ли Хейзу. Или это жестоко?

Прежде чем я принимаю решение, телефон звонит в моей руке. Номер незнаком.

– Алло?

– Рейчел? – говорит охрипший мужской голос. – Это Джейк.

По каким-то причинам мне становится тепло от звука этого голоса.

– Привет, – говорю я осторожно. – Спасибо, что позвонил.

– Да без проблем! – Его голос такой жизнерадостный, что я начинаю улыбаться в трубку. – Твое лето стало лучше?

Я смотрю, как Тихий океан сияет на побережье.

– Немного. Я сейчас стою на пляже в Калифорнии.

– Не может быть! Я стою на пляже в Массачусетсе. Ну, я смотрю на него из окна в общем-то. Мы типа патрулируем оба побережья разом. У тебя там не видно пиратов?

– Нет, – говорю я, по-прежнему улыбаясь как дурочка. По телефону Джейк даже прикольнее, чем по почте.

– У меня тоже. Хорошо.

– Верно.

– Так насчет твоего похода в книжный…

– Да? – Я уже забыла, что звонок был по причине. – Я бы с радостью что-нибудь почитала.

– Ты знаешь, какая литература будет у тебя в первом семестре? Английская или русская?

– Я бы хотела сначала изучить русскую, но не уверена, что решать мне.

– Что ж, я знаю, что мы будем читать «Анну Каренину». А если у тебя будет английская, там начнут с Чосера, думаю.

– Спасибо за совет. Наверное, я прочту «Анну Каренину» и буду надеяться на лучшее.

– Скорее всего, ты получишь расписание примерно через пару недель. Можешь просто подождать – и все узнаешь.

– Но мне нужно клеймо лузера на лбу.

Он смеется мне в ухо.

– Тогда не позволяй мне останавливать тебя. Мое отвалилось за лето, но я прилеплю его обратно на суперклей через несколько недель.

– Верно. – Я вдруг начинаю беспокоиться. – Это совсем скоро.

– Твой голос не очень-то радостный. Беспокоишься?

– Да. – Чувствую пустоту внутри. Словно от меня не осталось ничего, чтобы заводить новых друзей и впечатлять новых учителей.

– Я тоже немного нервничаю из-за следующего года, – признается он. – По другим причинам. Но моя мама всегда говорит мне задать себе вопрос: что худшее, что может произойти?

«Мое уже произошло. До сих пор происходит».

– Не знаю, первый скажи.

– Легко. Худшее, что может произойти: я буду сходить с ума весь год, чтобы впечатлить кафедру астрономии в Клэйборнском колледже. А потом меня не примут. – Его голос становится мрачным.

– Ты так хочешь туда попасть? Другое не сойдет?

– Остальные варианты очень запасные. Не знаю, что буду делать, если не поступлю туда.

– Хм-м. Но если больше ничего не подходит, они это узнают. Просто будь честным и скажи, как сильно ты хочешь поступить, это многое значит. Каждый хочет услышать, что кому-то не все равно, знаешь?

– Ты и правда умная, Рейчел Кресс, – по его голосу я слышу, что он улыбается.

– Люди говорят мне об этом постоянно, – подшучиваю я.

– А ты мне не скажешь о своем худшем сценарии?

– Эм… – Что сказать? – Меня стошнит на прослушивании в группу а капелла.

– Но они поймут, что ты правда переживаешь.

– О, заткнись!

Он смеется.

– Хорошо, может, это будет не лучшее первое впечатление. Но думаю, ты справишься. Если это и правда самое страшное в твоей жизни, у тебя все не так уж плохо.

«Если бы ты только знал…»

– Рад был поболтать с тобой. Но мне нужно собираться на работу. – Он вздыхает. – Если после будет не слишком поздно, проведу часик с телескопом на пляже. К сожалению, сегодня полнолуние.

– Это плохо? – догадываюсь по его тону. – Погоди, ты оборотень?

– Погоди, а ты нет?

Мы оба смеемся как сумасшедшие.

– Яркая луна затмевает остальные объекты, – объясняет Джейк. – Не видно звезды помельче, когда луна во всей красе.

– О, ужас.

– Ага. Наслаждайся каникулами на пляже.

– Спасибо, – отвечаю я на секунду позже. «Каникулы» – странное слово для моего путешествия в Калифорнию. Но я не буду рассказывать все сейчас. – Еще поболтаем, – говорю, надеясь, что это правда.

– Пока!

* * *

Колокольчик на двери крохотного книжного звякает. Я тут же влюбляюсь в это место с его деревянными стеллажами, доверху наполненными новыми книгами. Магазин пахнет бумагой и большими мыслями.

– У вас есть «Анна Каренина»? – спрашиваю у молодой продавщицы за прилавком.

– Конечно, – отвечает она. – В каком переводе?

Я запинаюсь, не зная, что сказать.

– Пивар популярен.

– Хорошо. Давайте его, пожалуйста. – Я вытаскиваю из кармана кредитную карточку Фредерика. «Папина кредитная карточка». – Мы с Хейзом всегда насмехались над детьми, которые тратят деньги с родительских кредиток на свои желания. Теперь я одна из таких девчонок.

– Вы забыли подписать свою карту, – говорит продавщица, предлагая ручку.

– Извините, она новая. – Я пишу свое имя на обратной стороне. РЕЙЧЕЛ Р. КРЕСС.

Когда я была маленькой, мама говорила мне, что инициал означает Роуз. Я писала Рейчел Роуз на школьных тетрадях, потому что мне нравилось, как это звучит.

Когда мне было пятнадцать и я подавала заявку на водительское удостоверение, мама достала мой сертификат о рождении, чтобы показать в отделе транспортных средств. Тогда-то я и узнала, что на самом деле мое второе имя – Ричардс.

Все это странно на самом деле. Она назвала меня в честь того, кого не знала достаточно хорошо, – а затем передумала?

– Нужен пакет? – спрашивает продавщица.

– Нет, спасибо.

Я будто чувствую мамин взгляд, когда выхожу из магазина.

* * *

Найти дорогу обратно к полосатой двери несложно. Я подхожу, готовая набрать код на панели, но останавливаюсь, потому что слышу голос Фредерика, громкий и резкий:

– Мы не пойдем на студию в ближайший месяц, ребята. Я знаю, это дерьмово, потому что у вас уже закончились деньги за концерты. Но я не готов.

– Лучше бы тебе поторопиться, – возражает Генри. – Отмена летних репетиций уже обошлась тебе больше чем в миллион баксов.

Я застываю, моя рука на двери, задыхаюсь от цифры, которую только что услышала.

– …и очень дорого обходится твоей репутации, – говорит Генри.

– Я знаю об этом, – срывается Фредерик. – Раз уж ты так любишь рассуждать о финансах, представь, что этим летом я отдаю долг, в который влез, когда мне было двадцать. Он просрочен, и проценты, которые я должен, огромные. Теперь я говорю на твоем языке?

Что бы Генри ни ответил, он говорит слишком тихо, чтобы услышать на фоне стучащего сердца. Я застряла у двери, точно нарушитель границ, не зная, что делать.

Однако минуту спустя кто-то еще говорит что-то и кто-то смеется. Когда снова наступает тишина, я медленно набираю код, затем поворачиваю ручку и толкаю дверь.

Беседа обрывается. И снова глаза всех устремлены на меня. Вора, стащившего этим летом миллион долларов.

– Что там у тебя? – спрашивает Эрни. – Выглядит слишком толстым для летнего чтения.

Смущенно показываю «Анну Каренину» всем в гостиной и направляюсь к лестнице.

– Набоков? – говорит другой голос. – Чувак, Фредди. Она не может быть твоей… – Он вовремя замолкает. Точно перед тем, как сказать «дочерью».

В неловкой тишине, что следует после, Фредерик говорит лишь:

– Арт, «Анну Каренину» написал Толстой.

* * *

Около девяти мне приходит сообщение: «Как лунатик, думаю о тебе». Я прихожу в замешательство на секунду, пока не загружается фото от Джейка: красивый детализированный снимок яркой луны на темном небе.

Глава 10

На следующей неделе я стою у кухонного стола, разделяя на дольки грейпфрут. Делаю это на разделочной доске, которую купила днем раньше, после того как узнала, что у Фредерика ее нет. Очевидно, он никогда ничего не режет. Тем не менее у него есть набор дорогих немецких ножей в бамбуковой подставке. Попробуй угадай зачем.

Занимаясь делом, я понимаю, что напеваю «Дикий город», и тут же обрываю песню. Несмотря на то, что Фредерик принимает душ на втором этаже, я не хочу, чтобы он услышал, что я пою его песню.

Уже не в первый раз мне интересно, основана ли она на реальных событиях. А поиск в Google выдает миллион сайтов с текстом песни, но ни одного о ее значении.

Мне никогда не удавалось это выяснить. Может, выяснять и нечего.

Вытирая столешницу, я строю планы на утро. Во-первых, чтение. И написать Джейку. Последние дни наша переписка не об учебе. Мы шлем друг другу ссылки на YouTube-видео с оборотнями. А вторую половину дня я проведу на пляже, где моя внутренняя фанатка сможет петь сколько душе угодно и где я не буду путаться под ногами участников группы.

Сложно понять, из чего состоит типичный день Фредерика, потому что, похоже, такого не существует. Бывает, что приходит Генри, чтобы вытащить его на встречу с «дикарями-рекламщиками» и «бизнесменами». Бывает, что Фредерик проводит день за роялем, мурлыкая себе под нос. А иногда в гости заглядывает Эрни, включает усилитель в гостиной и играет с Фредериком. Это мои любимые дни, потому что я могу прятаться в своей комнате наверху и подслушивать.

Их болтовня такая же интересная, как и музыка. Словно я живу внутри одного тихого эпизода телесериала «По ту сторону музыки». Фредерик может сказать:

– Думаю, я нащупал мелодию, но нужно попробовать с ритмом, более близким к поп-радио. Надо ее раскачать.

А Эрни ответит что-нибудь о бэкбите и синкопе. А затем они снова сыграют отрывок.

Я не знаю, каким будет сегодняшний день, потому что Фредерик еще не спустился.

Со своего места на стене звонит городской телефон, пугая меня. За все время здесь я ни разу не слышала звонка. Жду, что Фредерик ответит. После трех звонков я вытираю руки о джинсы и снимаю трубку.

– Алло?

– Здравствуй, дорогая, – отвечает голос. – Кто это?

– Это… Рейчел. – «А кто хочет знать?»

– Фредерик дома? Скажи ему, что его мать желает поговорить.

Я задыхаюсь.

– Алло? Дорогая, ты там?

Фредерик заходит в кухню, у него мокрые волосы.

– Рейчел? Кто-то спрашивает меня?

Я закрываю рукой динамик.

– Это твоя мама, – говорю шепотом.

Он смотрит на меня долгое мгновение, а затем осторожно берет трубку, словно это граната с вырванной чекой.

– Хорошо, – вздыхает он. – Полагаю, я сейчас это сделаю. – Прикладывает трубку к уху. – Мам. Привет. – Слушает. – Да, у нее молодой голос. – Нервно смеется, на его лице комичный испуг. – Мам. Мам. Прервись на секунду. Я должен тебе кое-что сказать. На самом деле тебе лучше присесть.

Знаю, мне лучше уйти и дать ему немного личного пространства. Но я не могу заставить себя сдвинуться с места.

Он упирается локтем в столешницу.

– Мам, я пытался придумать, как сказать это, но все случилось очень быстро. Будет непросто… – Он прочищает горло. – Рейчел – твоя внучка. Ей почти восемнадцать. – Закрывает глаза. – Да, ты услышала верно.

С минуту я ничего не слышу, а потом в телефоне будто что-то взрывается. Я слышу, как моя бабушка кричит на него.

Разворачиваюсь и сбегаю из кухни.

* * *

С дивана я слышу половину их беседы. Фредерик закрыл кухонную дверь, но я все равно слышу, как он говорит что-то вроде: «я знаю, это шок» и «ты имеешь полное право злиться на меня».

Через десять минут раздается сигнал входной двери, и Эрни просовывает внутрь голову.

– Привет, Рейчел! – говорит он. – Можно войти?

– Конечно. – Я спускаю ноги с дивана, освобождая место, чтобы он прошел.

Он кладет кейс с инструментом на пол. Затем бросает газету на кофейный столик и опускается рядом со мной. Мы оба слышим голос Фредерика, раздающийся из соседней комнаты.

– Я согласен с тобой, хорошо? Это непростительно. Я настоящий подонок.

Эрни указывает подбородком на кухню.

– У Фредди небольшие проблемы?

– Он разговаривает со своей матерью.

Эрни вскидывает брови.

– Вот дерьмо.

– Ага, – говорю я, наблюдая за его лицом.

Бас-гитарист закрывает глаза на секунду, затем вздыхает и открывает вновь. Тянется к газете и разворачивает ее.

– Хочешь почитать раздел о музыке?

– Читай первый.

Эрни фыркает, а потом показывает мне первую полосу секции «С». Там очень манерная фотография мальчиковой группы «1D».

– Прошу, скажи, они не твоя любимая группа.

– Нет, – отвечаю я быстро. – «Слишком занята, будучи папиной фанаткой».

Из-за кухонной двери Фредерик начинает кричать:

– Нет! У нас с тобой сейчас не будет этого разговора. Нет.

– Эй… – Эрни касается моего локтя. – Почувствовала землетрясение ночью?

Я киваю.

– Мое первое. – Около восьми диван начал дергаться так, как обычно диваны не делают. К тому времени, как я поняла, что к чему, все уже закончилось.

– Это было детское землетрясение, – говорит он. – У нас бывают посерьезней. Толчки после основного землетрясения могут продолжаться и продолжаться.

С минуту с кухни не доносится ни звука. Но Фредерик не выходит. Мое сердце за это время будто поднимается к горлу.

– Умеешь играть в джин рамми? – спрашивает Эрни.

– Рамми? – Он определенно пытается меня отвлечь. – Конечно.

Он достает колоду из ящика в кофейном столике Фредерика и тасует карты. Я поворачиваюсь на диване лицом к нему, пока он раскладывает карты на кожаном пространстве между нами.

Входная дверь снова издает сигнал, и входит Генри.

– Привет, ребята, – говорит он. – Продуктивно сегодня работаете, как посмотрю. – Он идет к кухонной двери.

– Я бы туда не заходил, – предупреждает Эрни.

Генри останавливается.

– И во что же Фредди вляпался сегодня?

Из кухни раздается крик:

– Конечно! Давай припомним все случаи, когда я тебя разочаровывал.

Генри указывает большим пальцем на дверь.

– Кто?

Эрни вытаскивает карту короля пик:

– Его мать.

Генри опускает глаза на свой телефон.

– Чувствую, мы опоздаем.

У меня отличные карты – несколько пик и три валета.

Я вытаскиваю валета червей. Когда бью короля, Эрни вздрагивает.

– А теперь подожди минуточку! Нет, ты не можешь, – доносится крик Фредерика. – Пока не успокоишься. Знаешь что? С меня хватит. – Я слышу удар телефонной трубки о рычаг на стене. Затем кухонная дверь распахивается. Он останавливается на пороге. У него измученный взгляд и покрасневшее лицо. На футболке следы пота.

– Приветствую, – говорит Генри.

Фредерик хмурится.

– Генри, что сегодня по плану? Пожалуйста, скажи, что твой календарь говорит: «сильно напиться».

– У нас встреча с инвесторами.

– Черта с два, – говорит он, проходя мимо Генри к лестнице.

Генри смотрит на потолок и вздыхает. Затем кладет свой сотовый на кофейный столик и идет за Фредериком наверх.

– Прости, Эрни, но бью шестеркой. – Я кладу карты и скрещиваю руки на груди.

Долгий момент Эрни просто смотрит на меня.

– Что? У тебя есть меньше?

Он откладывает свои карты на диван.

– Прости. Просто иногда ты так похожа на свою мать, что я поражаюсь.

– Подожди… – «Что?» – ты знал мою маму?

Выразительные глаза Эрни округляются.

– Ты не знала?

Я качаю головой, не в силах говорить.

Он тяжело сглатывает, и на секунду мне кажется, он больше ничего не скажет.

– Мы работали официантами в одной закусочной, – говорит он наконец. – В Клэйборне. Она ходила в подготовительную школу. Я был в колледже.

У меня на шее волосы встают дыбом.

– Фредерик тоже там работал?

– Нет. Они встретились позже. – Эрни прочищает горло. – Я познакомил их на вечеринке.

«На вечеринке», – меня сделали на вечеринке.

Сверху доносится крик Фредерика:

– Значит, мы опоздаем! Мне плевать!

Хлопает дверь.

«Толчки после основного землетрясения».

– Пойду выпью стакан воды, – говорит Эрни. – Хочешь?

– Нет, спасибо.

Когда он встает, чтобы пойти в кухню, мои глаза опускаются на телефон Генри. Экран все еще горит.

Я беру его со стола и открываю меню. Неудивительно, у Генри открыт аккаунт @FreddyRicks. Я следила за профилем годами, думая, что смотрю на мир глазами отца.

Однако ни разу я не видела открытое приложение социальных сетей на телефоне Фредерика. Не думаю, что оно вообще скачано.

Позже я не буду знать, почему так поступила. Но я направляю телефон Генри на газету и делаю снимок. Затем печатаю: «Слушаю 1D дома и собираюсь на концерт. Обожаю. #fanboy».

Затем выкладываю пост.

* * *

Фредерик проводит вечер наверху в музыкальной комнате-студии, играя на электронной гитаре. Один. Через потолок слышна очень злая музыка. Его настроение не сдерживает даже звукоизоляция.

Я провожу время за чтением «Анны Карениной» на диване, но слишком нервничаю, чтобы концентрироваться. По моим подсчетам, Фредерик уже потерял из-за меня целый миллион и одобрение матери. Неудивительно, что он не хочет проводить время со мной.

Еще хуже – фотография в «Инстаграме» про «1D» набрала четыре тысячи «мне нравится» и сотню восторженных комментариев, прежде чем была удалена. Пока никто не указывал на меня пальцем, но это лишь вопрос времени.

Кто-то постучал во входную дверь, что странно. Друзья Фредерика всегда дают знать о своем прибытии, просто набирая код. Я открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с пожилой женщиной. За ее спиной отъезжает такси.

– Рейчел, – говорит она шепотом, ее улыбка дрожит. – Я Элис.

Первую секунду я лишь таращусь на нее. Моя бабушка моложе, чем я представляла. У нее светло-каштановые волосы и большие карие глаза.

– Я могу войти?

Отскакиваю и распахиваю дверь. Элис катит за собой чемодан, но он застревает на пороге, и я помогаю ей затащить его через дверь.

– Спасибо, дорогая. – Она закрывает дверь. – Прошу прощения, что напугала. Я провела отличный длинный перелет, привыкая к мысли, что увижу тебя.

– Он знает, что вы здесь?

Она качает головой.

– Может, мне… – указываю на лестницу на второй этаж.

– Может, не стоит? – спрашивает Элис.

– Хорошо.

Взгляд Элис пробегает по гостиной Фредерика.

– По-прежнему живет, как студент, я посмотрю. – Она катит чемодан в сторону кухни. Элис бывала здесь. – Пойдем со мной.

В кухне наблюдаю, как Элис расстегивает сумку. Она вытаскивает пакет того, что похоже на муку, пачку масла, приклеенную к пакету льда, и упаковку шоколада. После того как появляются еще несколько ингредиентов, она достает пластиковую миску и противень.

– Рейчел, мы с тобой будем делать печенье. Потому что именно это делают бабушки. А еще потому, что иначе я просто буду смотреть на тебя и рыдать.

– Хорошо. – Я вернулась к односложным ответам.

Элис высыпает муку в миску. Я беру пакет, в котором по виду перемешаны коричневый и белый сахар, и добавляю сверху.

– Вот так, – говорит моя бабушка. Я поднимаю глаза и вижу, что Элис меня изучает. – Фредерик мой единственный ребенок, – говорит она. – И я не надеялась, что у меня будет внучка. – Ее глаза начинают краснеть. Элис всхлипывает. Затем она насыпает другую белую субстанцию из пакета в миску. Разрыхлитель и соль, по всей видимости.

Я достаю вилку из ящика и перемешиваю ингредиенты.

– Я очень зла на твоего отца. Не могу даже сказать «твой отец» без того, чтобы у меня не поднималось давление. Сама мысль о том, что у меня была внучка… – Она кладет руку на грудь. – Прости, Рейчел. Все не должно было быть так.

«Очевидно, должно было», – я оставляю эту мысль при себе.

– Включить духовку?

– Отличная идея.

Я выставляю 375 на панели и понимаю, что нужно нажать кнопку ввода, чтобы духовка начала нагреваться. Духовка Фредерика примерно на двадцать пять лет новее, чем моя старая в доме в Орландо.

– Давай поправим подставку… – Элис открывает духовку. – Боже мой! – Она достает картонную коробку. На ней написано: «Кухонные аксессуары».

– Ох, – восклицаю я. Хорошо, что Элис нашла коробку. – Я чуть не устроила пожар.

Элис откладывает коробку на столешницу. Затем обхватывает руками голову и смеется.

– Он никогда не пользовался духовкой. – Она смотрит на потолок, словно обращается к нему наверху: – Ты такой ребенок, Фредерик. – Снова смеется, и слезы выступают у нее на глазах.

Конечно, миксера нет.

– Придется нам смешивать все вилкой, – объявляет Элис. – Нужно будет приложить немного усилий.

– Я знаю одну уловку, – предлагаю я.

Элис ждет со слезами на глазах.

– Если сначала растопить масло, оно легко смешается. Но тогда придется делать батончики, потому что все растекается.

Элис протягивает мне масло.

– Доверяюсь тебе.

* * *

Печенье с краев противня хрустит, а кусочки из центра тягучие.

– У нас есть слабой, средней и сильной прожарки, – говорю я, выбирая мягкую и кусая. – Вкусные.

Элис улыбается.

– Ура! – Она стучит своим печеньем о мое. – Ты такая худая.

– Я не всегда голодна, – признаюсь я. Я на диете «потеряй свою маму» уже больше месяца, и это наверняка заметно.

– Фредерик, боюсь, нерегулярно ест.

– Вообще-то он ест достаточно, – говорю я, защищая его.

Элис качает головой.

– Мы не можем говорить о нем, иначе я не выдержу. – Она снова кусает печенье, затем ее лицо мрачнеет. – Мне так жаль твою маму, дорогая. Даже не могу представить.

Наступает момент тишины, пока я жую.

– Рейчел? – Голос Фредерика доносится с лестницы.

Я вижу, как выражение лица Элис меняется.

– Вкусно пахнет. – Он подходит к двери и останавливается. – Мама.

Элис поджимает губы, но затем у нее на глазах выступают слезы.

– Я так злюсь на тебя, Фредерик.

Он прислоняется к дверному косяку.

– Знаю, – выглядит, словно его побили. Но даже пока он стоит там, в мятой футболке, с несколькими седыми волосками, поблескивающими в желтом свете кухни, он выглядит красивым для меня. Я до сих пор каждый раз этому удивляюсь, когда он появляется.

– Фредерик, – говорит Элис сквозь слезы. – Это не только твоя жизнь! Как ты мог?

Я затаиваю дыхание, потому что Элис только что задала вопрос, который боялась задать я.

Но это не имеет значения, потому что Элис не получает ответа.

– Где папа? – спрашивает он.

– Я оставила его в Канзасе. Восторгающегося матчем «Роялс» перед телевизором.

* * *

Бабушка Элис спит в комнате Фредерика, выгнав его на диван.

– Я буду спать внизу, – предложила я.

– О нет, не будешь, – ответила Элис.

Фредерик даже не пытался возражать. Он вообще оставил нас одних. Когда я просыпаюсь следующим утром, его нет дома. Мы с Элис отправляемся на поздний завтрак на Манхэттен-Бич. Затем заходим во все магазины.

– О, вот! Вот что нам нужно! – Элис открывает дверь маникюрного салона.

– Маникюр, педикюр? – спрашивает женщина внутри.

– Оба, пожалуйста.

Вскоре мы сидим бок о бок в педикюрных креслах, наши ноги в теплой мыльной воде. До этого момента я всегда считала, что платить кому-то за то, чтобы тебе красили ногти, – пустая трата денег. Но когда специалист массажирует мои ступни своими профессиональными руками, я понимаю, почему люди за это платят.

– Мне всегда легче думается, когда мои ноги в тазике с водой, – вздыхает Элис.

– Это приятно, – соглашаюсь я. Мастер касается моих ног, и я понимаю, что это подсказка, чтобы вытащить их из воды. Женщина кладет мои ступни на край тазика и начинает полировать мне ногти.

– Рейчел, ты хочешь рассказать мне о своей матери? Только если считаешь, что готова.

Я набираю в легкие воздух и выдыхаю.

– Ну, она была из Клэйборна. Но мы переехали в Орландо, когда мне было два. Она работала медсестрой в больнице. В педиатрическом отделен… – Я вижу, как у Элис глаза расширяются.

– Медсестра в педиатрии. – Она качает головой. – Это тяжелая работа. Должно быть, она была замечательным человеком.

Меня радует, что Элис хорошо отзывается о моей маме.

– Она любила работу бо́льшую часть времени. Говорила, что ей никогда не приходится задаваться вопросом, делает ли ее работа мир лучше.

Бабушка Элис кладет свою руку на мою.

– Это замечательно, Рейчел. Немногие могут сказать подобное. Однако она, вероятно, видела много грустного.

Это правда.

– Однажды няня привела меня в больницу, потому что мы с мамой собирались куда-то вместе. Пока я ждала, то видела, как мама дала белую тарелку плачущей женщине. – Я сглатываю. – Когда ребенок умирал в больнице, в обязанности моей мамы входило делать гипсовый слепок… – Я поднимаю руки с растопыренными пальцами.

Элис вытирает глаза.

– На ее похоронах было около сотни медсестер, – говорю я, пока мастер трет мои ноги полотенцем.

– Конечно, было не просто, – говорит Элис. – Матери-одиночке.

– Если бы она не заболела… – Я не могу больше говорить о маме. – Я поступила в подготовительную школу Клэйборна.

– Гены матери, – говорит Элис тихо. – Она так и не вышла замуж?

– Нет. – Очевидно, оба моих родителя всегда были холосты.

– Жаль, что я с ней не познакомилась. Жаль, что я не была более внимательной. Но я не знакома с большинством друзей Фредерика из колледжа. И я думала, музыка будет лишь периодом его жизни. – Она смеется, но это горький смех. – Последнее, что я помню: он встречался с барабанщицей из своей группы.

– Определенно сейчас это другой человек, – говорю я быстро, и Элис улыбается.

Но это заставляет меня задуматься: если у Фредерика была девушка, была ли моя мама другой женщиной? Пытаюсь представить. Не похоже на маму. Но это может объяснить ее обиду. Может, она думала, он бросит барабанщицу ради нее?

И если она была другой женщиной, она могла не хотеть рассказывать мне об этом.

Мастер начинает покрывать мои ногти розовым лаком, так быстро и ловко, что каждому ногтю требуется всего три движения.

* * *

Фредерик, Элис и я терпим долгий ужин в итальянском ресторане. Фредерик едва притрагивается к еде, вместо этого попивая из бокала красное вино, бутылку которого заказал. А когда я ложусь спать, то снизу раздаются аккорды, наигрываемые на акустической гитаре.

Вскоре слышу, как Элис выходит из комнаты Фредерика и спускается по лестнице. Их голоса сначала тихие, но потом громкость повышается.

– Но почему нет? – кричит Элис. – Она должна приехать немедленно. Она может провести остаток лета в доме с бабушкой и дедушкой. С двумя людьми, которые не пренебрегали ею в течение восемнадцати лет!

Я сажусь на кровати, внутри у меня все сжимается.

– Потому что права на опеку у меня! – кричит он. – Оскорбляй меня, если хочешь, но это все равно так.

Что бы Элис ни сказала потом, я этого не слышу.

– Давай злись. Но она не поедет, – говорит он. А затем: – Нет! Я уже сказал: нет.

Мое сердце стучит, как бас-барабан. Я не могу лечь обратно, пока не слышу шаги Элис наверху и звук закрывшейся двери в комнату Фредерика.

* * *

Когда Карлос приезжает, чтобы увезти бабушку Элис, она крепко меня обнимает.

– Мне нужно лететь обратно, потому что меня ждут работа в библиотеке и муж, который почти так же беспомощен, как Фредерик. Но я хочу, чтобы ты приехала в Канзас на каникулы или даже раньше, – говорит Элис. – Я скажу Фредерику.

– Хорошо, – соглашаюсь я. Каникулы сейчас кажутся недосягаемыми по времени.

– Мы рады тебе в любое время. Любое, Рейчел.

– Спасибо, – чувствую, как глаза наполняются слезами.

– О, дорогая. – Элис сжимает мою руку. – Ты не одна. Я прилетела сюда, чтобы сказать тебе это.

Карлос машет мне рукой, прежде чем уехать. Фредерик даже не выходит из дома.

Той ночью Фредерик сидит на диване со своей гитарой, даже не играя на ней. Вместо этого пьет шотландский виски из стакана. Я осторожно присаживаюсь на другой конец с раскрытой на коленях книгой.

– Я плохая компания сегодня, детка, – говорит он. – Прости.

– Ничего страшного, – говорю я ему. И это правда. Потому что он мог отправить меня с Элис. Он мог отделаться от меня. Но не сделал этого.

«Он просто не хотел ей уступать», – будто шепчет мне на ухо мама.

Я игнорирую ее.

Глава 11

За неделю до своего дня рождения я возвращаюсь с пляжа и застаю всех в сборе. Рядом с Генри и Эрни юный клавишник и барабанщик. Но никто не играет. Вместо этого Генри расхаживает по комнате с закатанными рукавами, а Фредерик пьет пиво, гитара лежит у него на коленях.

– Генри, я знаю, они хотели бы, чтобы альбом был у них типа еще вчера, – говорит Фредерик. – Но я пока не готов. Если дам им полную хрень, которая не продастся, никому легче не станет.

Я пробираюсь на цыпочках к лестнице, а затем слушаю оттуда.

– Это твой последний альбом по контракту. Если станешь проблемным ребенком, они предложат тебе дерьмовые условия для следующего, – возражает Генри.

– Ты всегда можешь работать независимо, – вставляет Эрни. – Может, так и стоит сделать.

– Самый простой вариант: записать песню под Рождество, – говорит Генри. – И Ральф будет доволен.

– Отлично, – бормочет Фредерик. – Можем провести остаток лета, распевая рождественские песенки. – Он берет гитару: – Серебряные колокольчики, серебряные колокольчики, карье-е-ера Фредди в заднице.

Эрни фыркает, но Генри вздыхает.

– Хорошо, может, это не лучшая идея.

Тем вечером из своего укрытия на лестнице я слышу, как входная дверь открывается и закрывается несколько раз. Женские и мужские голоса доносятся из гостиной. Беседа перемешивается со смехом, и кто-то начинает наигрывать мотивы из коллекции виниловых пластинок, которые Фредерик хранит в ящике рядом с роялем.

У самопровозглашенного диджея, кем бы он ни был, эклектичный вкус. Я слышу Колтрейна, «Битлз» и Дэвида Боуи.

Я сижу, чувствуя себя забытой, пока мой телефон не звякает от нового сообщения. «Никаких пиратов сегодня вечером, – написано там. – У тебя все чисто?»

Моя улыбка расцветает, как цветок в оранжерее.

«Я покинула свой пост, чтобы спрятаться в комнате».

«От кого прячешься?»

«У моего отца вечеринка внизу».

«А тебе не нравятся его друзья?»

«Я не знаю большинство из них», – признаюсь я. Эрни тоже там, однако. Я, вероятно, могла бы уговорить его на еще одну игру в рамми.

«Там есть еда? – спрашивает Джейк. – Я бы потерпел кого угодно ради еды».

Я смеюсь в голос в своей пустой комнате. Затем нюхаю воздух.

«Думаю, есть. Китайская, возможно». – Что-то пахнет вкусно, черт возьми. Мысль о том, что там, внизу, едят, портит мне настроение только больше и заставляет чувствовать себя невидимой.

«Лучше пойди проверь», – предлагает Джейк.

«Схожу. – Но я не готова отпустить Джейка. Беседы с ним – самое легкое сейчас в моей жизни. – А что ты собираешься делать?»

«Почти пора на работу. Хоть раз я рад уйти и провонять жареными морепродуктами, потому что моя мама преследует меня с каталогом, пытаясь уговорить на штаны цвета хаки для школы».

Я тоже переживала насчет школьной одежды. Справочник Клэйборна меня запутал.

«Я могу задать тебе вопрос о дресс-коде? Не уверена, что поняла его правильно».

«Конечно».

«Звоню…»

Я касаюсь аватара и нажимаю «вызов». Он отвечает моментально.

– Привет, – говорю я со смущением.

– Привет. Про дресс-код написано странно, верно? Скажу почему – его поменяли, чтобы убрать любые гендерные различия. Девочки устроили большую шумиху пару лет назад из-за того, что должны были носить юбки. А затем и парни добавили, сказав, что галстуки – это сексизм. – Джейк смеется. – Гениально придумано, как по мне. Так что все переделали, описав неясными терминами, чтобы не было никаких гендерных упоминаний.

– Так что же носят девочки?

– Ну, держись подальше от джинсов и всего, что выглядит так, будто специально намочено. Мое личное правило – если наряд говорит «да пошел ты», к тебе будут вопросы. Но если он говорит «я пытался», все в порядке.

– Хорошо. – Это не очень-то проясняет ситуацию. – Но что девочки на самом деле носят?

Секунду он молчит.

– Имеешь в виду, где они покупают одежду?

– У меня только шорты и футболки, Джейк. Помоги мне.

Он смеется.

– Ну, у меня нет сестер, и я не обращаю особого внимания на одежду. Это мой бунт.

– Учту.

– Но «Джей Крю» вроде есть везде. Много магазинов «Аберкромби». Крутые выпускники любят «Вайнъярд Вайнс». Но не все. Куча творческих, которые ходят во всем черном. Без понятия, однако, где они одеваются.

– Хорошо. С этим можно иметь дело. У меня совсем нет зимней одежды.

– На Мэйн-стрит есть плащи. Клэйборн справа от «Аппалачиан Трэил», так что уличную одежду ты всегда можешь купить.

– Отличный совет, Джейк. Не знаю, где я найду зимнюю одежду на Манхэттен-Бич.

– Я никогда не был в Калифорнии. Кинозвезды повсюду?

– Эм, нет. – Я нервно смеюсь. «Хотя внизу наверняка есть рок-звезды». – Я провела не так уж много времени здесь. Насколько могу судить, здесь как во Флориде, только еще дороже.

– Да? Мне нужно идти. Пора сервировать морепродукты и пиво.

– Удачи там.

– Спасибо! Позже поболтаем?

Я соглашаюсь и отключаюсь. Но теперь Джейк заставил меня задуматься о школьной одежде. Я видела каталог «Джей Крю» у Фредерика в стопке макулатуры у входной двери.

Решив достать каталог, я наконец спускаюсь вниз.

В гостиной оживленно, около десятка человек стоят и общаются. Свет приглушен, у каждого в руке напиток, включая нескольких незнакомых женщин. Несмотря на всех гостей, Фредерик стоит у рояля и разговаривает с барабанщиком.

– Привет, детка! – Эрни теребит меня за пучок волос, пока я рассматриваю происходящее. – На кухне полно тайской еды, – говорит он.

– Спасибо. Пойду возьму.

– Эрни, сладкий. Возвращайся сюда. – Женщина машет ему с дивана. Очевидно, у Эрни сегодня на уме игры покруче рамми, потому что он торопится к ней.

Я склоняюсь и перебираю стопку газет, пока не нахожу каталог. С ним под мышкой направляюсь в кухню.

Никто не таращится на меня, как в мой первый день в Калифорнии. Сегодня все делают прямо противоположное. Я невидима.

Столешницы в кухне заставлены коробками с едой. Две молодые женщины в коротких шортах стоят перед микроволновкой, непрактичные туфли на платформах подчеркивают длину их жирафьих ног.

Игнорируя их, я беру бумажную тарелку и заглядываю в разные коробки с едой. Кладу в карман банку диетической колы, пока девчачье хихиканье в углу не привлекает мое внимание. Пока одна из них выпрямляет спину, я замечаю ровную линию белого порошка на черной поверхности стола.

Завороженно слежу, как вторая девчонка наклоняется, вдыхает порошок через маленькую бумажную трубочку.

– Мы можем поделиться, – говорит первая, и я понимаю, что таращусь. – Ты здесь с кем?

Я лишь моргаю, глядя на нее, шокированная как ее занятием, так и вопросом. Хватаю коробку с какими-то клецками и сбегаю из кухни без ответа.

Снова оказавшись наверху, я ем клецки и листаю каталог. Жаль, меня так поразил кокаин на кухонном столе, что я не прихватила какой-нибудь соус.

Когда наступает ночь, входная дверь снова открывается и закрывается, но на этот раз волна убывает. Голосов в гостиной становится меньше, теперь всего несколько, и кто-то негромко включает Элвиса Костелло.

Я сижу, скрестив ноги, на кровати, листая каталог, пока входная дверь не открывается еще раз с хлопком, и тихое общение внизу прекращается вмиг.

– Твою мать! – восклицает женский голос. – Мне приходит сообщение, что в доме Фредди сегодня вечеринка. И я думаю – это невозможно! Потому что, если Фредди вернулся в город, он бы позвонил.

Голос моего отца отвечает что-то тихое и успокаивающее.

– Правда? – Ее голос пронзительный. – Потому что ты не выглядишь как человек, который собирался взять телефон и набрать мне.

Я не слышу ответ Фредерика, но он еще больше злит женщину.

– Ты никогда не говорил мне быть потише раньше. Даже когда я кричала твое имя в постели. Кто меня услышит, Фредди? Жду не дождусь, когда узнаю.

А затем я слышу шаги на лестнице.

Пару секунду спустя женщина проходит прямо мимо двери в мою комнату, словно направляясь в комнату Фредерика. Но так как только в моей горит свет на втором этаже, женщина поворачивается, удивленное лицо появляется в проеме.

– Какого черта? – взвизгивает она. У нее блестящие каштановые волосы и большие глаза, как у самки оленя.

Второй раз за вечер у меня нет слов.

– Лиз. – Гремит голос моего отца на лестнице. – Хватит уже. – Он звучит утомленным. – Оставь Рейчел в покое.

Она отходит. Я не слышу больше их беседы, но минутой позже входная дверь открывается и хлопает снова. Затем Фредерик медленно поднимается по лестнице. Теперь его лицо появляется в дверном проеме.

– Можно войти?

– Конечно. – «Это твой дом».

Он садится на край кровати, потом откидывается назад, руки за головой.

– Прости. Это…

– Классика? – подсказываю я.

Он смеется.

– Точно.

– Но не такая классика, как две девчонки, ширяющиеся коксом у тебя на кухне, – произнося это, я думаю, а верно ли сказать – «ширяющиеся коксом»?

Фредерик поднимает голову.

– Не шутишь?

– Они предложили и мне. Полагаю, если позвонит социальный работник, лучше это не упоминать.

Он резко садится.

– Рейчел, ты ведь знаешь, что наркотики для придурков, так?

Я смотрю на его серьезное лицо и пытаюсь не засмеяться. Брошюры, которые раздают в школах, призывающие не употреблять наркотики, были бы куда интереснее, если бы назывались «Наркотики – для придурков». А его выражение лица бесценно.

– Ну… – прочищаю горло. – Я накуриваюсь в день раза два. Чтоб прошла моя хандра.

– Что? – Он пялится на меня.

– Это песня, Фредерик. Рифма должна была тебе подсказать. Полагаю, ты не фанат BranVan 3000?

Он снова ложится на спину.

– Боже, Рейчел. Это не смешно.

– Я никогда не видела кокаин прежде, только по телевизору.

– Добро пожаловать в Лос-Анджелес. Так кто были эти девчонки?

– Понятия не имею. Они были в коротких шортах и на платформах.

– Что ж, так выглядит половина Южной Калифорнии. Сколько им лет?

– Молодые. Моложе тебя.

– Что ж, это большинство жителей Южной Калифорнии. – Он чешет подбородок одной рукой. – Мне, может, придется уехать из Лос-Анджелеса ненадолго. Я собирался поговорить с тобой об этом.

– Зачем? Куда ты едешь?

– Я думал о том, чтобы перебраться в Клэйборн в этом году. Если бы я смог покупать тебе кофе раз в пару недель, это было бы неплохой возможностью следить за тем, чтобы у тебя все было в порядке.

Ничего более шокирующего он пока мне не говорил. Даже не знаю, с чего начать.

– Ты можешь так сделать? А что насчет работы?

– Я буду там только половину времени и в путешествиях другую половину. Но я был бы рад уехать отсюда ненадолго. Слишком много людей на меня давят.

– Но… Генри говорит, у тебя много дел здесь.

Он качает головой.

– Во-первых, не беспокойся об этом дерьме, хорошо? Это моя проблема.

Что ж, ой. Для того, кто понятия не имеет, как быть родителем, он правильно понимает правило «Оставь это взрослым».

– И в любом случае Генри говорит так, потому что студия звукозаписи давит на него. Но я не готов записываться. Я сейчас должен думать о сотне вещей.

– Они разозлятся?

Он закидывает руки за голову.

– Какая разница. Певцы всегда выдумывают всякий бред. Ты не поверишь оправданиям, которые слышат ребята на студии. «Я не могу сегодня играть, потому что Меркурий в ретрограде» или «у меня заноза в заднице».

Я улыбаюсь скошенному потолку.

– А что насчет этого дома?

– А что с ним? Думаю, я его оставлю себе. – Он перекатывается на локоть. – Скажи, что ты на самом деле думаешь.

– Думаю, будет много проблем и расходов.

– Если я останусь в Калифорнии, я, может, не увижу тебя несколько месяцев. Это нехорошо.

«Правда? Семнадцать лет это тебя устраивало». – Мое сердцебиение учащается, и я задаю ему вопрос, который сжирает меня изнутри:

– Почему ты вообще привез меня сюда?

Его глаза слегка расширяются.

– Потому что ты попросила. То есть Ханна позвонила. Но она бы не позвонила, если бы тебе было куда пойти.

Это объяснение отзывается тупой болью у меня в груди. «Потому что ты попросила». – Злая Рейчел не удовлетворена этим ответом. Что бы случилось, если бы я попросила год назад? Или десять? Он бы прибежал?

В тишине я слышу шепот матери мне на ухо: «Зачем вообще спрашивать?»

– Занимаешься шопингом? – спрашивает неожиданно Фредерик.

Я смотрю на забытый каталог на моих коленях.

– Вся моя одежда для жаркой погоды. А в Клэйборне есть дресс-код.

– А, верно. – Он строит гримасу. – Юбки в клетку и галстуки на клипсах?

– Все не так плохо. Нельзя носить джинсы, и нужна блузка с воротничком.

– Лучше уж тебе носить такое, чем мне. Карлос может отвезти тебя в молл.

– Который?

– А-а, – Фредерик складывает руки рупором у рта и кричит: – Генри! Нам нужен совет.

Секунду спустя менеджер уже топает по лестнице, в его руках бутылка пива.

– Что стряслось?

– Куда люди ходят на шопинг?

– Покупать что?

– Школьную одежду, – говорю я медленно. Очевидно, Фредерик никогда не делает ничего без консультации с Генри. То есть у нас совещание по поводу школьной формы в моей комнате? Невероятно.

– «Галерея в Редондо», – говорит Генри тут же. – «Мэйсис», «Аберкромби». «Зэ Гап». – Он глядит на мой каталог. – «Джей Крю» есть в молле на Сепюлведа.

– Или, – говорит Фредерик, – если ты ненавидишь моллы, можешь просто положить этот каталог в свой чемодан и заказать все, когда будешь в Нью-Гэмпшире.

– Метод отшельника, – говорит Генри с усмешкой.

– Не-а. – Фредерик шутливо толкает Генри. – Просто практично.

Генри достает телефон.

– Я забронирую тебе сегодняшний день в молле с Карлосом, хорошо, Рейчел? – Он таращится в экран. – И вижу, у тебя скоро день рождения. Что-нибудь запланировать?

– Кстати, да. – Фредерик поворачивается ко мне. – Роскошный ресторан?

Это звучит неловко.

– Давай просто пойдем куда-нибудь, куда ты всегда ходишь.

– На Гермоса-Бич в морском ресторанчике каждое воскресенье играет кубинская группа, – говорит мой отец.

– Отличная еда, – соглашается Генри. – Но Эрни с ребятами тоже могут быть там.

Живая музыка и толпа народу мне нравятся больше, чем компания одного Фредерика.

– Тогда пойдемте все.

Глава 12

В день рождения я просыпаюсь от звука пришедшего на электронную почту письма от Хейза и поэтому чувствую себя виноватой. Мы так плохо расстались. В его сообщении нет текста, только фотография: его рука об руку с Микки-Маусом. Микки держит плакат, на котором черным маркером написано: «С днем рождения, Рейчел!»

Я смеюсь.

– Что смешного? – спрашивает отец. Он уже сбегал за бейглами и капучино – его версией завтрака ко дню рождения.

Я разворачиваю компьютер так, чтобы он увидел фото.

– Мило. Получается, вы все еще друзья.

– Похоже, да, – начинаю думать над ответом.

«Хейз,

Мне нравится фотка! Что за форма на тебе? Аттракцион «Космическая гора»? Или «Астро Орбитер»? Надеюсь, ты загружаешь пожилых дам в трамвайчики, потому что это работа в тени. Я проведу день, пытаясь не думать о прошлогоднем дне рождения, когда мама водила нас в Steak & Ale, а потом мы все случайно зашли не в тот кинотеатр и пропустили первые десять минут нашего фильма. Когда-то это казалось ужасным, верно?

Хорошо, это письмо стало внезапно тяжелым. Я завершу фразой: «Смотри, щенята!»

Всегда с любовью, Рейчел».

Он отвечает картинкой со щенками. «Хотел бы быть рядом с тобой», – все, что он пишет.

* * *

Тем вечером Эрни подъезжает к дому на вишневом кабриолете.

Когда я тянусь к задней двери, он качает головой.

– Нет, именинница сидит на переднем.

– О черт, – жалуется Фредерик. Однако садится на заднее сиденье с улыбкой.

– Я выгляжу лучше, когда сижу рядом с ней, а не с тобой, – говорит Эрни, заводя мотор.

Так что я еду в ресторан с шиком, соленый бриз колышет мои волосы. Швейцар делает шаг вперед и открывает нам дверь, когда мы прибываем, что заставляет меня беспокоиться о том, что мои шорты с топом недостаточно нарядные. Однако внутри ресторан вполне обычный.

У нас столик на пятерых. К настоящему времени я начала понимать, с кем дружит мой отец. Эрни, конечно же. Он душевный, всегда думает, прежде чем открывает рот. Другие музыканты – такие как Арт, барабанщик, сидящий за столом напротив меня, – не так близки с Фредериком. Они как спутники на орбите. Очень далеко друг от друга.

С Генри сложнее. Он задира, всегда движется, плюется идеями. Я не понимаю этой энергичности. Генри давит на Фредерика, уговаривает его видеться с людьми и делать звонки. Но взамен Генри, кажется, делает много черной работы. Он заказывает ланч, он отвечает за Фредерика на звонки. Даже сейчас именно Генри пытается позвать официантку.

– Привет, Мари! Можно нам кувшин сангрии? – спрашивает он.

– И диетическую колу, – говорю я, прежде чем женщина уходит.

– Отлично, Генри. Оставь девушку без напитка, – подшучивает Эрни.

Менеджер краснеет.

– Я забыл, что ей нельзя выпивать.

Официантка все равно приносит пять бокалов, так что мой отец наливает мне немного.

– За восемнадцатилетие, – говорит он, поднимая свой бокал. Все поздравляют меня, что жутко меня смущает.

Фредерик заказывает с десяток блюд из меню, и я пробую все от севиче до фаршированного лобстера. А когда тарелки уносят, отец достает из кармана две маленькие коробочки.

– Сначала эта, – говорит он, указывая на ту, что побольше.

Под прицелом четырех пар глаз я развязываю ленту и открываю коробочку. Внутри новенькие солнечные очки в кожаном футляре.

– Ого, спасибо! – должно быть, он заметил, что мои совсем поношенные и ужасные.

– Примерь-ка, – подгоняет Эрни.

Я надеваю их.

На другом конце стола Генри улыбается.

– Очень в стиле Лос-Анджелеса. Отличная работа, Фредди.

Другая коробочка меньше. И когда я распаковываю ее, то вижу надпись «Cartier» красными буквами.

– Круто, – говорит Генри, одобряя.

Я снимаю крышку и вижу наручные часы внутри. Они просты в дизайне, но красиво блестят. Когда я беру часы в руку, металл кажется тяжелым.

У меня никогда не было ничего такого дорогого.

– Очень красивые, – говорю я. И это правда. Только теперь все будут ждать, что я их надену, как и очки. А это значит снять мамины Timex и заменить их подарком отца.

Сама мысль встает у меня комом в горле.

Их взгляды на мне. Так что я поднимаю клатч с колен. Осторожно снимаю мамины часы и прячу в сумочку. Затем оборачиваю металлический браслет вокруг запястья и со щелчком застегиваю.

– Спасибо, – говорю шепотом, и Фредерик подмигивает.

Кладу запястье на колени, чувствуя себя предателем. Еда в животе будто кусок свинца. И все, о чем я мечтаю, – это отмотать жизнь на тот момент, когда мы с мамой и Хейзом ели торт на кухне, а потом пошли в кино. Ресторан кажется таким людным вдруг, у меня щиплет глаза.

Музыка меня спасает. Кубинская группа играет на двух гитарах, барабанах бонго, бас-гитаре и старой трубе. Их яркие мотивы наполняют зал, и меня начинает уносить по реке их музыки. Свет приглушен, напитки на столе, и появляются две девушки – одна рядом с Эрни, другая на коленях у Генри.

Я слежу за увлеченными лицами моего отца и его друзей. Завидую им, что они могут забыться в моменте, словно остальной мир исчезает. Интересно, буду ли я ощущать подобное когда-нибудь снова или печаль всегда будет следовать за мной по пятам?

* * *

Солнечная погода Лос-Анджелеса на следующей неделе не дает подсказок, что лето заканчивается. Единственный признак изменений – шквал писем из Подготовительной академии Клэйборна, приходящих в ящик Фредерика.

Я провожу часы, изучая информацию. Узнаю, как арендовать почтовый ящик на почте и подключиться к школьной компьютерной сети. Зазубриваю карту кампуса, словно готовясь к выпускному экзамену.

– Еще один конверт из Клэйборна, – объявляет Фредерик однажды утром, протягивая его мне. Внутри нахожу единственный листок, на котором написано: «Распределение комнат». Здание моего нового общежития называется Хабернакер.

– Хорошее название, – говорит Фредерик.

– Ты знаешь, где это?

Он качает головой.

– Я не гулял особо по школе. Это на другом конце города.

– Как много от тебя пользы. – Разворачиваю бумагу. – Мою соседку зовут Аврора Флоринда дэ Гарза Гарция. Она из Мадрида.

– Звучит интересно, – говорит Фредерик. – Девушка из Европы с четырьмя именами. – Насвистывая, он уходит из дома на стрижку.

Когда дверь за ним захлопывается, я перечитываю имя своей соседки снова. Одно его звучание заставляет меня трепетать. Поэтому пишу Джейку: «Я – в общежитии Хабернакер. Моя соседка из Мадрида», – печатаю ее имя.

«Не может быть! – тут же приходит ответ. – Я тоже в Хабернакере. Имя твоей соседки незнакомо. Может, перевелась? У меня двое соседей. Оба по программе обмена.

«Это ничего, верно?» – спрашиваю я, чувствуя себя глупо.

«Конечно. А если нет, я хорошо знаю город. Мы можем спрятать их тела».

«Слишком жутко, Джейк».

«Звучало забавнее у меня в голове», – отвечает он.

В кухне я беру сковороду и делаю себе сэндвич с жареным сыром. Пока он готовится, я развлекаю себя одной из песен отца. «Застывшее мгновение» застряла у меня в голове с тех пор, как Фредерик и Эрни сыграли ее вчера. Я провела все лето, подавляя каждый импульс петь. Но пока отца нет дома, я расслабляюсь.

Когда сэндвич обжарился с обеих сторон, перекладываю его на тарелку и разворачиваюсь, чтобы пережить сердечный приступ при виде того, кто стоит в дверном проеме.

– Боже, Эрни! Я не слышала, как ты вошел.

Он пялится на меня.

– Не знал, что ты умеешь петь.

– Э… – «Блин». – Я пою только в душе.

– Вранье. – Он скрещивает руки. – Фредди знает?

«Черт», – открываю холодильник, ища банку Pepsi.

– Если бы ты был мной, то хотел бы петь перед Фредериком?

– Если бы у меня был такой голос, я бы хотел, чтобы все слышали.

Смотрю на него искоса.

– Может, хотел бы, а может, и нет.

Эрни кусает губу.

– Я правда не понимаю. С твоими генами ты наверняка была бы крутейшим музыкантом. Но хорошо. Мы не разговаривали об этом.

– Спасибо.

– И ты не брала высокие ноты так, будто была рождена для этого, и не сымпровизировала рифф в конце.

– Можешь закончить.

Он пожимает плечами.

– Звучало отлично на самом деле.

– Что ты еще можешь сказать, ты соавтор песни.

– Только бас-партии. – Он щурится, глядя на меня, точно пытаясь что-то понять.

Расстроенная, я несу сэндвич мимо него и поднимаюсь в свою комнату.

* * *

Позже на той неделе Генри остается с нами на ужин – сэндвичи с мясными шариками, доставленные по заказу. Каждый магазин на Манхэттен-Бич работает с доставкой. Неудивительно, что мой отец никогда не пользуется духовкой.

С тех самых пор как я залезла в «Инстаграм» отца, я жду, когда Генри станет меня отчитывать. Хорошие девочки так не шутят. Мы чувствуем себя слишком нервно после.

Однако Генри не говорит об этом. Он хочет обсудить кое-что другое.

– Мне звонила журналистка Беки, – говорит он.

– Кто такая журналистка Беки? – спрашиваю я.

– Когда звонит твой журналист, – объясняет Фредерик, – есть маленький шанс, что ты получишь премию, и большой шанс, что ты где-то накосячил. Что она сказала, Генри?

– Там ваша фотография с Рейчел. Блог звонил спросить, не хотим ли мы дать им имя.

Фредерик смеется.

– Серьезно? Очередные запоздалые новости в Лос-Анджелесе.

– Очень запоздалые.

– У кого фото?

– В Like a Hawk. Нет смысла им подыгрывать, – говорит Генри.

– О чем речь? – спрашиваю я. – Какое фото?

– Блог со сплетнями, в котором наша с тобой фотография, наверное, со дня рождения, – говорит Фредерик. – И они хотят опубликовать ее. Но не знают, кто ты, так что позвонили моему журналисту, чтобы спросить. – Он делает глоток содовой. – Генри, передай Беки спасибо за звонок. Но Фредди отказывается раскрывать личность молодой девушки на фото.

Генри пожимает плечами.

– Справедливо. Но ты не разозлишься, если они что-нибудь выдумают, верно? Это единственная причина, по которой Беки спрашивает. Ты знаешь, как они делают: «Фредди Рикс нагрянул в город с юной моделью, которая вдвое моложе его…»

– Это будет неправда. Больше, чем вдвое. Скажи Беки, я не разозлюсь, и можете отфотошопить мою седину.

* * *

Позднее, когда Генри уходит, эта беседа прокручивается у меня в голове.

– Почему вы просто не сказали блогеру мое имя? – выпаливаю я.

Отец отвлекается от чтения и пожимает плечами.

– Мы могли бы. Но тогда какой-нибудь второсортный блогер выдаст сенсацию о… – он делает руками жест, изображая цитирование, – «Тайная дочь Фредди Рикса». Зачем тебе, чтобы твоя жизнь становилась предметом их обсуждений, или статей, или что там помогает им зарабатывать?

Его взгляд вновь опускается на статью, которую он читает на планшете. Но я не закончила.

– Тебе будет стыдно, если они это напишут?

Он снова поднимает глаза, на его лице явно удивление.

– Вовсе нет, детка. Говори кому хочешь. Проблема не в этом. – Он протягивает мне планшет. – Вот. Добавь свое имя в статью обо мне в «Википедии», если хочешь. Только не позволяй всяким придуркам зарабатывать на своей истории.

Я делаю шаг назад.

– Забудь, я понимаю.

– Рейчел? – зовет он, когда я подхожу к лестнице.

– Да?

– Отличная работа с постом в «Инстаграме». Генри кудахтал, как курица, пытаясь понять, кто это сделал.

Я застываю, мои руки на перилах.

– Это была я.

– Несомненно. Но Генри не знает, потому что Эрни взял вину на себя.

– Он? Зачем?

Фредерик лишь пожимает плечами, у него на лице улыбка.

– Устал от ворчания Генри, возможно. Мы все подумали, это было круто. – Он возвращается к своей статье, а я иду по лестнице, и внутри у меня все дрожит.

Падаю на кровать, раздумывая, как выглядит наше с ним фото. У меня нет фотографий с ним. Ни одной.

ОПЕРА – драматическое произведение, в котором слова поются, а не произносятся. Тема может быть трагической и/или комической.

Глава 13

Когда день икс наступает, Карлос отвозит нас с Фредериком в аэропорт. Когда мы подъезжаем к зоне вылета, он выбирается из машины и обегает ее, чтобы открыть мне дверь. Я выхожу, и он наклоняет голову, улыбаясь мне.

– Adios, señorita.

Я застаю его врасплох, чмокая в щеку.

– Adios, Carlos.

Фредерик хлопает его по спине.

– Увидимся через пару недель.

В самолете до Бостона Фредерик засыпает в кресле первого класса рядом со мной, но я не могу расслабиться. Даже фильм не может меня отвлечь. Я немного играю в игры на планшете Фредерика, затем засовываю его обратно в карман сиденья впереди него. Он спит с открытым ртом. Я изучаю линии на его лице, его длинные руки на самолетном одеяле.

– Я почти привыкла к тебе теперь, – говорю шепотом.

Он не отвечает.

* * *

В Бостоне другой водитель встречает нас для девяностопятиминутной поездки в Клэйборн. Я снова начинаю переживать. После того как я в десятый раз ерзаю на своем месте рядом с отцом, он говорит из-за своей газеты:

– Держись там. Все, что тебе нужно сделать, – это найти хороших людей. Сколько ребят в твоем классе?

– Три сотни.

– Тогда нет проблем. Там должно быть несколько хороших, верно?

Я в этом не уверена.

Автомобиль подъезжает к гостинице «Клэйборн Инн», где Фредерик забронировал себе номер. Я стою, моргая, у тротуара, глядя на деревянный дом, который кричит: «Добро пожаловать в Новую Англию!», – у него длинная веранда с креслами-качалками.

Жду снаружи, пока он заселяется и оставляет сумки. Итак, это Клэйборн. Повсюду ходят семьи, некоторые с коробками или со студенческими чемоданами. Я мечтала приехать сюда, потому что хотела увидеть город, в котором родилась.

Но не чувствую никакой связи. Это просто милый городок, наводненный подростками. А я просто хочу отмотать свою жизнь на год назад и пойти домой.

– Все улажено! – говорит Фредерик, появляясь рядом со мной. – У тебя еще есть пара часов до получения ключей, верно? Давай прогуляемся и перекусим.

– Хорошо. – Хотя мысль о том, чтобы есть, кажется неприятной.

Он указывает на другую сторону покрытой травой городской площади.

– Подготовительная школа на этой стороне от газона, а колледж на той, выше по холму, – указывает в противоположную сторону.

Я уже знаю это, так как изучила карту.

– Для тебя здесь все выглядит так же? – Мы идем по Мэйн-стрит, которая делит город пополам.

– Да и нет. Все выглядят такими юными. – Он смеется. – По городу я особо не разгуливал. Меня интересовали только бары и маленькие клубы здесь и в Бостоне.

– Ты когда-нибудь приезжал на встречи выпускников?

– Не-а, – говорит быстро. – Никогда не было времени.

Я разглядываю фасады домов на Мэйн-стрит и окна, усеянные петуньями. Несколько ресторанов и магазинов, продающих одежду как для подготовительной школы, так и для колледжа. Можно купить свитшоты, шапки, шорты и шлепанцы с логотипами обеих школ. Две пекарни и кофейня.

В конце город редеет, и общественные места заменяют жилые дома. Мы переходим улицу, чтобы пойти обратно.

– Этот городок создан, чтобы по нему гулять, – замечаю я.

– Ты его знаешь. Эту часть по крайней мере. Остановись на секундочку. – Фредерик замирает перед окном агентства недвижимости. Около десятка листовок висят на окне. – Зайду сюда завтра.

– Я думала, ты заставишь Генри заниматься этим.

Фредерик поворачивается ко мне, его глаза смеются.

– Я бы заставил, если бы он был здесь. Но в том и идея, чтобы убраться от него подальше, так что придется мне пару дел сделать самому.

Через квартал мы подходим к пабу под названием «Уилок», и Фредерик одобрительно усмехается.

– Хотя бы это место еще работает. Кажется, я потратил все свои деньги здесь, когда мне был двадцать один. – С ухмылкой открывает дверь. Интерьер из темного дерева, на стенах рамки с фотографиями спортивных команд, выстроившихся перед камерой.

– Они стараются соответствовать духу колледжа, – замечаю я, когда мы садимся у окна.

– Ага, – соглашается Фредерик. – Не ищи мою рожу на снимках этих футболистов.

Наша официантка тут же теряется, как только узнает знаменитого посетителя.

– Боже мой, – вздыхает она перед Фредериком. – Я огромная фанатка. Вы распишетесь в моем блокноте для заказов? – сует блокнот и ручку ему.

– Конечно, Дарси, – говорит он, читая ее имя на бейдже. – С радостью. – Размашисто расписывается с улыбкой. Когда она удаляется, он улыбается мне тоже. – Этот город меня любит.

Замечательно. Но полюбит ли он меня?

Я нервничаю. И каким-то образом мы заказываем то же самое, что ели в наш первый совместный обед. Я ковыряюсь в салате «Кобб», точно как в Орландо. А вот Фредерик с наслаждением поедает бургер и пьет пиво.

– У них здесь отличная картошка фри, – говорит он. – Попробуй.

Я качаю головой.

Официантка подходит к нашему столику четвертый раз за полчаса.

– Что-нибудь еще?

– Ничего, – говорю я устало. Все, чего я сейчас хочу, – это вернуться домой в свою старую знакомую школу во Флориде.

Почему это вообще казалось мне хорошей идеей?

* * *

Час спустя улыбающаяся школьная консультантка с наклейкой на футболке «Задавай мне любой вопрос» протягивает мне ключ-карточку, которую я беру дрожащими руками.

– Добро пожаловать, Рейчел! – говорит она. Затем мы идем через старые железные ворота в красивый внутренний двор.

Хабернакер – большое, П-образное кирпичное здание с многочисленными зелеными ставнями.

– Нарядно, – говорит Фредерик, разворачиваясь, чтобы все рассмотреть.

Мне сказали идти через второй вход, и теперь я понимаю почему. Коридоры в старом здании вертикальные. Пока мы карабкаемся по каменным лестницам, видим, что на этажах лишь по две комнаты с ванной на площадке между ними.

Когда находим комнату тридцать один на третьем этаже, видим приоткрытую дверь. Она распахивается со скрипом. Симпатичная девушка с кудрявыми черными волосами поднимается, отрывая глаза от чемодана, над которым склонялась.

– О! – Она хлопает в ладоши. – Ты Рейчел? – немного выделяет «Р» в Рейчел. Ее акцент очень милый. – Я Аврора! Ждала встречи с тобой! – подбегает, чтобы меня обнять. – А вы папа Рейчел? – наблюдаю, как она обнимает и его.

Мой отец включает свое обаяние, чтобы задать Авроре вопрос, который я все еще боюсь задать сама.

– Ты тоже в выпускном классе?

– Sí! – Затем она смеется. – Мне придется пару дней привыкать к тому, чтобы говорить снова на английском. Я перевелась из своей школы в Испании в этом году. Мой отец хочет, чтобы я поступила в Гарвард.

– О, – говорит Фредерик. – Как я.

– Правда? – взвизгивает Аврора.

– Шучу! – широко улыбается он. – Я учился в Клэйборне на этой же улице, там получил степень по музыке и разочарование родителей. Но думаю, вы с Рейчел на другом пути.

Я занята тем, что изучаю комнату, деревянный пол и грубые старые окна.

– Смотри! – Аврора хватает меня за руку. – Здесь хорошая комната. В общей комнате столы… – она подбегает к дверному проему, – а кровати здесь.

Я следую за Авророй в другую, маленькую, комнату, где две узкие металлические кровати стоят буквой «Г».

– Я не заправляла кровать пока. Думала, ты можешь выбрать.

– А, мило с твоей стороны, – я заикаюсь. За плечами у Авроры улыбается мой отец. Выражение его лица говорит: «Видишь? Все будет в порядке».

– Что ты думаешь?

– Любая, – говорю я.

* * *

После того как мы убедились, что мои коробки прибыли из Калифорнии, Фредерик уходит.

– Проводи меня немного, – говорит он, выходя на лестницу.

Я иду за ним вниз, во двор, где закат окрашивает небо.

– Ты все еще согласна, если я посмотрю дома? – спрашивает он.

– Да. – Он выбрал правильный момент для вопроса: я еле удерживалась, чтобы не ухватиться за него, как за спасательный круг.

– Я хочу убраться подальше от Лос-Анджелеса, а это место как раз далеко оттуда. Сложно сказать, найду ли приличный дом, но посмотрю.

– Хорошо. Конечно.

– Похожу по округе, увидим, что смогу отыскать. А сейчас у вас с соседкой есть немного времени, чтобы развлечься, прежде чем появится домашняя работа.

– Верно.

– Напиши мне завтра в знак того, что ты жива. – Он подмигивает и разворачивается.

– Подожди. – Я удивляю саму себя. Я просто не готова его отпускать.

Он оборачивается.

– Что ты собираешься делать на этой неделе?

– Просмотреть список недвижимости, – говорит он. – Посмотреть первый футбольный матч в сезоне. YouTube. Пиво. Чипсы. – Он смотрит на меня пристально. – Все в порядке?

– Ага. – Я сглатываю ком в горле. – Спокойной ночи.

Фредерик смеется, но я не понимаю почему. Затем он делает три шага вперед и обнимает меня за плечи. Опускает подбородок и быстро целует меня в лоб.

– Иди веселись, – говорит он тихо. – Мы увидимся перед моим отъездом в Кали. – Сжимает мои плечи и отходит, на его лице застыла терпеливая улыбка.

Я разворачиваюсь и марширую обратно вверх по лестнице.

* * *

Следующую пару часов мы с Авророй проводим, раскладывая вещи. Ставим столы рядом, оставляя одну стену гостиной пустой.

Еще у нас есть огромный подоконник над старой батареей, где можно сидеть.

– Было бы неплохо найти подушку и положить сюда, – раздумываю я, проводя рукой по сиденью из темного дерева.

– Si! Еще нам нужен ковер, – говорит Аврора. – И какие-нибудь кресла-мешки. Из «Керамик Барн», может?

– «Поттери Барн»? – предлагаю я.

– Да! Закажем завтра. – Она хлопает в ладоши. – А теперь мы пойдем и познакомимся с людьми. Тут есть список развлечений…

Она берет лист бумаги со стола и изучает его. Но я была бы рада остаться здесь, в безопасности. Знакомства с одним новым человеком в день мне достаточно.

– Тусовка с мороженым в девять, – говорит она. – Идеально. Чем зайдемся до этого? – протягивает мне список.

– Только не контактный футбол, – ворчу я, читая первый пункт. Тур по творческим классам школы начинается через десять минут. Звучит спокойно.

Однако затем я нахожу кое-что более интересное.

– Я бы сходила сюда, – говорю я, указывая на один из пунктов в списке. – Как раз начинается.

Аврора заглядывает мне через плечо.

– Беседа о телескопах? Правда?

– Звучит неплохо, верно? – В описании сказано: «Демонстрация телескопа Клэйборна всем желающим. Студенты-астрономы покажут вам звезды».

– Ты любишь науку? – спрашивает Аврора. Корчит гримасу. – Чтобы вспомнить английский, мне потребуется пара дней.

– Твой английский в порядке. Наука не совсем мое хобби, но мой летний друг по переписке из Клэйборна ее обожает.

Моя новая соседка изучает меня улыбающимися глазами.

– Этот астроном, случайно, не мальчик?

– Ну да.

Ухмылка появляется у нее на лице.

– Но не в этом смысле, – говорю я быстро.

– Ох. – Она берет мою руку в свою. – Пойдем найдем этого парня. Он горяч?

– Без понятия, – признаюсь я. – Но он точно хороший.

* * *

Школьный телескоп находится на вершине кирпичного монумента, похожего на замок на холме за общежитием. Последние двести метров мы идем практически в темноте.

– Ты уверена, что мы идем в правильном направлении? – Аврора тяжело вздыхает, когда мы карабкаемся по второму пролету каменной лестницы.

– Думаю, да. – Хотя моя уверенность улетучивается с каждой секундой. Если бы я собиралась снимать фильм ужасов в кампусе Клэйборна, это было бы отличное место для съемок.

Когда мы взбираемся на вершину, то слышим мужской голос:

– Кто смотрел фильм «Марсианин»?

Мы огибаем угол и видим черный телескоп, поблескивающий в полумраке, и парня с ежиком блондинистых волос, жестикулирующего перед небольшой группкой студентов и их родителей.

– Вот это да, – комментирует он лес рук. – Кто смотрел его больше одного раза? – поднимает свою руку, и взрослые вежливо посмеиваются.

– Ого, – выдыхает Аврора рядом со мной. – Это твой друг? Прикольный.

Он правда прикольный. Однако я не уверена, что это Джейк. Голос похож. Но мой друг по переписке описывал себя как суперботана. Этот парень выглядит куда более спортивным. Даже тусклый свет очерчивает его мышцы на руках.

Он в очках. И мой взгляд выхватывает одну деталь. На его футболке написано: «Говори со мной по-ботански».

– Если вы только присоединяетесь к нам, – говорит парень, глядя на меня и Аврору, – мы собираемся посмотреть на Марс, чей красный диск как раз виден на горизонте. Марс можно увидеть ранним вечером… – продолжая свою проповедь, он достает телефон из кармана и касается экрана, не глядя, – …на расстоянии пятидесяти пяти миллионов километров…

Мой телефон вибрирует в кармане.

Волосы у меня на шее встают дыбом, когда я достаю его и смотрю на заблокированный экран. Одно слово от Джейка: «Привет».

– Отлично! – говорит он собравшимся. – Давайте только проверим фокус вот здесь. – Он наклоняется к окуляру и что-то настраивает. – Подходите и смотрите, но постарайтесь не сдвигать телескоп. Если пришла ваша очередь и вы не видите Марс, дайте знать, я все настрою.

По очереди каждый из маленькой группы подходит посмотреть в окуляр.

– Давай, – говорит Аврора, толкая меня. – Разве ты не хочешь сказать «привет»?

Хочу, но не готова. Однако Аврора делает шаг вперед, и откладывать больше нельзя. Мы подходим к Джейку и телескопу.

Мое сердце стучит в груди, когда мы останавливаемся перед ним.

– Я так понимаю, ты Джейк? – «Пожалуйста».

Улыбка появляется у него на губах.

– О, Рейчел! – Он удивляет меня тем, что заключает в объятия. На одну чудесную секунду я прижата к его твердой груди. Он пахнет чистой футболкой и летом. Не жареной рыбой.

Объятие заканчивается почти сразу же, как началось.

– Полагаю, ты не поискала меня в «Инстаграме», как я тебя! Добро пожаловать в Клэйборн, Рейчел Кресс. А ты, должно быть, Аврора? – Он обнимает ее тоже, и они начинают болтать. Но я пропускаю пару минут разговора, приходя в себя от объятия и от несоответствия Джейка из моего воображения Джейку в реальной жизни.

И он нашел меня в «Инстаграме». Отложу это на потом, чтобы обдумать.

– Давайте посмотрим теперь на Луну, – говорит Джейк толпе. – Обычно она лишь мешает, но сегодня я прощу ей это…

* * *

Пятнадцать минут спустя – после того, как я узнала, что такое туманность, и посмотрела на лунный кратер через телескоп, – встреча заканчивается. Однако Джейка задерживают родители с вопросами.

– Мы можем его подождать, – шепчет Аврора. – Может, он пойдет с нами на встречу с мороженым.

– Хорошо, – говорю я, чувствуя себя нелепо из-за всего этого. Я не ожидала, что он окажется таким… привлекательным. И что поэтому с ним будет сложно разговаривать.

Когда он наконец освобождается, то поворачивается к нам с улыбкой.

– Мороженое?

– Конечно, – говорит Аврора легко.

Так, с выскакивающим из груди сердцем и до странности мокрыми ладонями, я иду за двумя своими новыми друзьями по тропинке обратно к кампусу.

Здесь красиво. И я имею в виду не парня, шагающего рядом со мной. Клэйборн в трехмерном виде даже очаровательнее, чем на карте, с кирпичом и камнем повсюду и бесконечными зелеными ставнями на зданиях. Выложенные плиткой дорожки подсвечены старомодными железными лампами. Я почти что могу убедить себя, что мы вернулись в прошлое на сто лет.

Пока не подходим к толпе на лужайке.

Число студентов, выстроившихся за мороженым, пугает. Мы занимаем место в длинной шумной очереди. Впереди повар в белом колпаке зачерпывает мороженое в бумажные стаканчики.

– Так ты из Испании? – спрашивает у Авроры Джейк.

– Мадрид, – говорит она. – Отец предупредил меня о местных зимах, но я люблю лыжи.

– Твой отец ходил в «Клэйборн Преп»? – спрашивает Джейк.

– О да. Говорит об этом постоянно. Он просто фанатик.

– Как знакомо, – говорит Джейк. – Моя семья фанатеет от клуба «Филадельфия Иглз». Брат – квотербек в футбольной команде. В этом году ПВ.

– О-о, – говорит Аврора.

– Что такое ПВ? – приходится спросить мне.

Джейк усмехается.

– Поствыпускник. Окончил в прошлом году, но не поступил в колледж, в который хотел. Так что повторяет программу. Не могу даже позлорадствовать, потому что должен продержаться с ним еще год.

– Твоего брата не любят? – спрашивает Аврора, принимая стаканчик с шоколадным мороженым из рук обслуживающего. – Gracias, – говорит она, направляясь к топпингам.

– Э-э, – говорит Джейк, выбирая ванильное. – Многие моего брата любят. Он играет в лакросс между сезонами, а еще он президент хора «Джентльмен Сонгстерс». – Он поворачивается ко мне. – Это мужская группа а капелла. – Но я уже знаю это. – У моего брата куча завидных качеств, кроме одного.

– Какого? – спрашиваю я.

– Он полный придурок.

Аврора хихикает.

– Что такое придурок?

– Когда встретишь его – поймешь. – Джейк высыпает ложку крошек печенья «Орео» на свое мороженое.

Когда мы ищем, куда сесть, все столы под тентом заняты. Так что Джейк ведет нас к каменной стене, где мы все трое садимся в ряд. Я в середине. Потихоньку поедая свое шоколадное мороженое, я тайно любуюсь мышцами на ноге над коленом Джейка.

Ну почему он должен был оказаться классным? Это заставляет меня стесняться. Я относила его к типу ботанов, но, очевидно, зря.

– Так что этот год для меня странный, – говорит Джейк. – Большинство моих друзей закончили в прошлом году, и это отстой. Но я надеялся избавиться от брата…

– Придурка, – вставляю я.

– Верно. Но он все еще здесь. Что за несправедливость. И странно, что родители на этот год уехали в научный отпуск за океан, – признается Джейк. – Мы сняли квартиру в Вермонте на рождественские каникулы, чтобы покататься на лыжах, потому что наш дом сдан в аренду до июня.

– Твой отец профессор в колледже? – спрашивает Аврора.

– Да, физика. И мама тоже. Социология.

– Ох. Мой отец банкир, – говорит Аврора. – А отец Рейчел известный певец. Фредди Рикс.

Я опускаю ложку от удивления.

Аврора ухмыляется.

– Я сразу его узнала: видела его концерт в Барселоне два года назад.

Джейк таращится на меня.

– Не может быть.

А я надеялась, все узнают не так быстро.

– Извини, – говорит Аврора. – Я должна была позволить тебе самой сказать. Но он кажется хорошим, и я думаю: а что, если Рейчел была в Барселоне? Может, мы уже бывали в одной комнате прежде. Разве это не удивительно?

– Ну… – Я кладу в рот мороженое, тяну время. Рассказывать людям свою историю – этого я боялась. То есть я бы хотела, чтобы мой отец когда-нибудь возил меня в Барселону.

– Что? – спрашивает Джейк. – Твой отец придурок?

«Зависит от того, у кого ты спрашиваешь».

– Моя история не поспособствует непринужденной беседе. Я все думала, как рассказать.

Они оба улыбаются мне, и мне приходится принимать быстрое решение о том, как много из сумасшествия последнего времени я готова открыть им.

– На самом деле я не живу с отцом, – начинаю я, ком встает у меня в горле. – Но моя мама умерла около двух месяцев назад.

– О, дорогуша, – вздыхает Аврора, кладя руку мне на плечо.

«Великолепно», – теперь я заставлю всех грустить.

– Видите? Надо было сказать: «Я из Орландо».

За большими очками голубые глаза Джейка серьезно моргают.

– Ты не, э, говорила об этом раньше.

Момент тишины. Затем Аврора подскакивает.

– У меня телефон звонит. – Она отходит, оставляя нас одних.

Джейк трет лоб.

– Я жаловался насчет заявок в колледж. Теперь это кажется глупым.

– Нет, – хрипло отзываюсь я. – Ты был таким вежливым, я не знала, как сказать.

Он опускает голову.

– Ты говорила, что лето выдалось тяжелое. Я просто не думал, что…

– Знаю. – Мое второе имя должно быть «Неловкость». – Слушай, мне было приятно читать письма не о том, что люди умирают. Мне это было нужно.

Он поднимает подбородок и изучает меня.

– И, просто чтобы ты знал, я правда переживаю, что провалю прослушивание. Это была чистая правда.

– Ты не провалишь, – уголки его рта изгибаются. – Вселенная в долгу у тебя.

– Не уверена, что это так работает.

– Но должно. – Он улыбается, и это такая приятная улыбка, что мне просто хочется забраться в нее и там поселиться.

* * *

Той ночью мы с Авророй лежим в наших экстрадлинных односпальных кроватях, разговаривая в темноте. Я узнаю, что Аврора – тоже единственный ребенок, а ее родители развелись, когда ей было шесть.

– Как умерла твоя мама? – спрашивает Аврора.

– Рак груди. Она поборола его однажды, когда мне было десять. Но не в этот раз.

– Ужасно.

В темноте всегда легче разговаривать.

– Конец наступил внезапно. Люди говорят, могло быть и хуже. Она не мучилась.

– Твой папа очень милый.

Приятно слышать это. Но поменяла бы она свое решение, если бы я сказала, что познакомилась с ним лишь несколько недель назад? Я не говорю ей, потому что мне стыдно. И не за Фредерика. Когда ты не видишь отца семнадцать лет, часть тебя верит, что причина тому ты сама.

Когда-то я старалась понять, что со мной настолько не так, что он не хочет встречаться.

До сих пор стараюсь.

– Какой он? – спрашивает Аврора. – Как он развлекается?

«Какой замечательный вопрос», – я прокручиваю в голове все детали того, что читала о нем за годы.

– Он любит пляж. – Я видела его фотографии с серфинга в Австралии. И как он бродит по Средиземному побережью на юге Франции. – Никогда не жила с ним до этого лета, – добавляю я, чувствуя себя виноватой за вранье. – Мои родители жили за три тысячи километров друг от друга. – Жили. Прошедшее время никогда не будет звучать правильно.

– Но твой отец хорошо к тебе относится с тех пор, как умерла мама?

– Да, хорошо. – И это правда, хотя я и не рассказываю всю историю. Люди всегда будут предвзято хорошо относиться к Фредерику. У его фан-страницы на «Фейсбуке» миллион «мне нравится».

– Я думаю… – Аврора делает паузу. – На испанском мы говорим: no hay mal que por bien no venga. Это значит «не существует зла, которое не приносит немного добра».

– Хорошая поговорка.

– Твоя жизнь сейчас – волшебная сказка, – говорит Аврора. – Мать умирает, и тебя отправляют к отцу, королю далеких земель.

– В любую минуту могут появиться тролли и драконы, – замечаю я.

– Может быть, – соглашается Аврора, ворочаясь в кровати. – И злая мачеха. У меня есть. – Она замолкает на мгновение. – Но у каждой сказки справедливый конец, Рейчел. Гарантировано.

Я смеюсь в темноте, надеясь, что это правда.

Глава 14

Следующим утром я встречаю доктора Чарльза, пожилого школьного консультанта, который вручает мне расписание.

– Не стесняйтесь, мисс Рейчел, – говорит он. – Мы еще пообщаемся, когда вы будете подавать заявление в колледж.

Я совсем не готова к этому.

Однако список уроков мне нравится. Я пишу Джейку, чтобы сообщить, что у меня будет русская литература: «Часы за «Анной Карениной» проведены не впустую».

Он отвечает: «Ботаны мира, объединяйтесь».

У нас с Авророй три общих курса: государственное устройство, физика и математика. Приятно быть знакомым с еще одним новичком-выпускником, когда ищешь дорогу в красивом кампусе, пытаясь отыскать каждый новый класс.

Когда начинаются занятия, я понимаю, что «Клэйборн Преп» и правда на высоте. Учителя говорят быстро и никогда не повторяют, а отлынивающих от уроков куда меньше. Худшее по поведению, что я заметила в первую неделю, – ученики тайком проверяют телефон во время урока.

А домашние задания! Даже в первую неделю они оказались огромные.

Мы с Авророй всегда ходим в столовую Хабернакера вместе. Мне нравится эта формальность из старого мира. Стулья большие и тяжелые, словно деревянные троны. А вдоль стен выстроились банкетки с сиденьями из красной кожи.

Это хорошие места. Но так как деревянные столы до смешного длинные, если хочешь занять свободное место в центре на скамье – придется либо лезть под столом, либо идти прямо по сиденьям за спинами обедающих.

На третий учебный день Джейк ставит свой обеденный поднос напротив нас с Авророй, и мое сердце пропускает удар. Так случается каждый раз, когда появляется Джейк.

А так как он живет в том же подъезде Хабернакера (на два этажа выше), мое бедное сердце часто тренируется. Я выяснила, что, если оставлю нашу дверь открытой, он заглянет по пути, чтобы сказать «привет».

– Джейк, – говорит Аврора еще до того, как он успевает сесть. – Мы идем на концерт-презентацию после обеда. Пойдешь с нами? – Тон, которым она говорит, предполагает, что он скажет «да». Аврора не нервничает рядом с Джейком, как я.

– Почему бы и нет, – говорит он. Сегодня у него на футболке два треугольника. Один из них говорит «Ты такой тупой» другому.

– Рейчел хочет подмазаться к кружку пения, – добавляет она. – Почему говорят «подмазаться»?

Он пожимает плечами.

– Это должно называться «поцелуй их в задницу и надейся, что тебя выберут».

– Прослушивания начнутся через неделю, – говорю я, чувствуя, как сжимается все в желудке. – Я не готова.

– Конечно, готова, – говорит он, поднимая вилку и накручивая на нее пасту. – Тебя не стошнит при всех. Так случается только на шоу «Идеальный голос»[9].

Телефон звякает у меня в кармане, я достаю его. «Пережила первые 72 часа?» – написал мой отец.

Набираю в ответ: «Разобрала вещи. Нашла все кабинеты. Аврора = хорошие люди. Ты как?»

«Ресторан. Прогулка. Буррито = фу. Риелтор = хорошие люди».

Я: «Клево. Обедаю с друзьями. Пора идти».

Фредерик: «Обед с друзьями. Как беспечно. Противоположность – печно, а такого слова нет».

Я улыбаюсь экрану. «Ждал подходящего случая, да?»

Фредерик: «: D».

– Что забавного? – спрашивает Джейк.

– Отец шутит, – говорю я, убирая телефон.

– Вы слышали? – восклицает Аврора. – Он хочет найти дом в Клэйборне, чтобы быть поближе к Рейчел.

Я опустошаю банку диетической колы и комментирую:

– Отец года, восемнадцать лет подряд.

Если бы они только знали.

* * *

– Какая толпа, – говорю я, когда зал заполняется перед концертом. В Клэйборне, или в КПреп, как называет школу Джейк, восемь музыкальных кружков. И похоже, что все в кампусе пришли поглазеть.

– Музыка здесь – важное дело, – говорит Джейк. – А группа а капелла – на вершине пищевой цепочки. Мне раньше нравилась а капелла, но Придурок все испортил.

Свет гаснет, когда джаз-группа выходит на сцену. Преподаватель в красном сатиновом смокинге и с собранными в пучок волосами быстро кланяется под аплодисменты. Затем он поворачивается к своей группе, поднимает руки и начинает считать:

– Один. Два. И один, два, три, четыре…

Группа начинает наигрывать живой, сложный мотив, который ни одна группа в истории моей школы в Орландо не осилила бы. Я не знаю ничего о джазе, но для моих ушей они звучат так, будто уже готовы выступать в Линкольн-центре.

Если тут все музыкальные группы так хороши, мне конец.

После джаза выходит хор, все сорок человек. Они поют школьный гимн в гармонии на четыре голоса, их голоса сливаются профессионально. Под конец их выступления я яро аплодирую.

– Ого, – говорю я, хлопая.

Джейк лишь улыбается мне, будто я сделала что-то милое. Следующим выходит женский хор, так что я сижу в своем кресле ровно, с напряженной спиной. Их около дюжины. Они берутся за руки в центре сцены, выстраиваясь в форме подковы. Женщина с короткими светлыми волосами начинает напевать.

– Ее называют Высокая Нота, – шепчет мне Джейк в ухо.

Высокая Нота вскидывает руки, и остальные девушки синхронно запевают самую совершенную версию песни Fly Me to the Moon, какую я когда-либо слышала.

Мурашки по коже.

– Неплохо, – говорит Аврора, когда они заканчивают. Однако их выступление было куда лучше, чем неплохим. Когда они уходят со сцены, мне хочется пойти следом.

Концерт закрывают «Синьор Сонгстерс» – парни из группы а капелла.

– Даю вам десять секунд, чтобы вычислить Придурка, – шепчет Джейк, когда они только поднимаются. – Один, два, три…

– Вон! – говорит Аврора, указывая на пятого в линии. Даже с конца зала это очевидно. Брат Джейка выглядит как большая, более угловатая версия Джейка без очков. И он подает себя точно принц.

– Это он, – вздыхает Джейк. – Считайте, я вас предупредил.

* * *

На следующий день я записываюсь на прослушивание в «Белль Хор», никому не сказав, так что, если не пройду первый тур, будет не так стыдно. Чтобы записаться, нужно было лишь написать свое имя в графе, определяющей пятнадцатиминутный промежуток времени, и поставить галочку напротив «альта».

Когда я прихожу петь на следующий день, то встречаю других девушек, в ожидании стоящих в форме подковы.

– Добро пожаловать, Рейчел! – говорит светловолосая Высокая Нота. – Я Джессика. Сделаем несколько арпеджио, чтобы тебя разогреть. А потом… ты знакома с «Ярмаркой в Скарборо»?

– Конечно, с мелодией, – отвечаю я. Они бы попросили меня исполнить незнакомое произведение? Это бы заставило меня понервничать, но я бы справилась.

– Мелодия – все, что тебе нужно. Мы поем альтовую партию, поэтому используем это произведение для прослушиваний.

– Хорошо.

– Мы споем дважды. Первый раз не нужно под нас подстраиваться. Мы хотим слышать твой голос. Второй раз можешь попробовать.

– Поняла. – Это для детского сада. Мои плечи расслабляются во время разогрева. И я пою «Ярмарку в Скарборо» без труда.

– Мы свяжемся с тобой, – говорит Высокая Нота после.

Надеюсь, это правда.

* * *

Они не звонят на следующий день. И через день тоже.

Фредерик уезжает в Лос-Анджелес, и я провожу вечность за домашним заданием. Так как мы с Авророй слишком много болтаем, когда обе дома, я нахожу тихий уголок в библиотеке КПреп для работы.

Как и все в Клэйборне, библиотека великолепна – со сводчатыми потолками и панелями на стенах. Вечером главный читальный зал подсвечивается старинными люстрами. Но я предпочитаю заниматься в книгохранилище, которое не так роскошно. Четыре этажа книжных стеллажей, среди которых есть укромные уголки для учебы.

Сижу с книгами и слушаю тишину. Иногда у меня появляется чувство, будто мама рядом. Я знаю, что она никогда не жила в общежитии. Она была «городской», как сама однажды сказала. Но когда я хожу по старой каменной плитке, мне кажется, что она наблюдает за мной сверху. Открывая учебник, ощущаю, будто она сидит рядом, вдыхает запах старых книг.

Может, однажды она сидела в этом самом углу библиотеки. Почти в том же возрасте, что и я.

И я понимаю, что в Клэйборне могу думать о ней почти без боли. В Орландо приходилось выталкивать ее из мыслей, потому что я постоянно была так напугана, что боялась, сама мысль о ней может меня сломать. Здесь я скучаю по ней по-другому, это не заставляет все внутри меня содрогаться. Мы планировали, что я приеду в Клэйборн одна. Я должна была скучать по ней, в этом маленьком мире из кирпичей и хрустальных окон.

«Сделай домашнее задание, Рейчел», – шепчет она мне на ухо, когда я ухожу слишком глубоко в свои мысли.

* * *

Через две недели после прослушивания мне на электронную почту наконец приходит от них письмо. И оно заставляет меня нестись через весь Хабернакер, чтобы найти Джейка. В нашем подъезде я бегу вверх по лестнице мимо двери в свою комнату, пока не оказываюсь у комнаты Джейка. Останавливаюсь, чтобы отдышаться, и в конце концов стучусь.

Никто не отвечает.

Расстроенно спускаюсь на два этажа и обнаруживаю его в собственной гостиной, делающего уроки с Авророй.

– Помоги мне, Джейк, – говорю я, подскакивая на пушистом ковре, который купила в нашу комнату Аврора.

– Он с радостью, – говорит Аврора с места у окна.

Джейк краснеет.

– Пришла в поисках мудрости ботана? – На его футболке написано «Математический ниндзя» и изображены два воина в карате-позе, напоминающей по форме число пи.

– Мне нужно знать, что такое «блиц-обед». Меня пригласили на такой.

– В «Белль Хор»? – Он откладывает книгу.

– Да.

– Неплохо, – говорит он. – Ты ведь еще будешь общаться с нами, мелкими людишками, после того как они тебя примут, верно?

– Только если ты скажешь ей, что такое «блиц-обед», – вставляет Аврора.

– Хорошо. Это просто обед в обеденном холле. Но три или четыре солиста сидят рядом с тобой и пытаются понять, достаточно ли ты крутая, чтобы провести с тобой год. По сути, это проверка на популярность.

Мое сердце уходит в пятки.

– Фу. Я думала, это связано с музыкой.

– Ты думала, – кивает Джейк. – Но ошиблась.

– Твое прослушивание, должно быть, прошло хорошо, – замечает Аврора.

– Наверное.

Но пение проще собеседования.

* * *

Следующим вечером я пытаюсь разобраться кое с чем по математике, сидя у окна. Но Аврора хочет есть.

– Я просто хочу закончить этот раздел, хорошо? И пойдем в столовую, – обещаю я.

Она топает по старому дубовому полу.

– Можем пойти сейчас? Домашка тебя дождется. Твой блиц-обед не сегодня?

– Нет. Завтра.

– Тогда чего мы ждем?

Так как я предпочла бы не отвечать на этот вопрос, уступаю и закрываю учебник.

– Пошли.

Когда мы спускаемся по лестнице, я слышу, как мой телефон жужжит от нового сообщения Фредерика. Он вернулся в город, и я установила на него персональный сигнал. Когда я его слышу, тут же проверяю телефон. Жду сообщения: «Я нашел дом».

Если не найдет, то скорее всего будет даже лучше, что он вернется в Лос-Анджелес. Я все собираюсь с духом. Но сегодня утром он прислал такое сообщение: «Бессмысленный». Мне потребовалось мгновение, чтобы сообразить, что он добавил еще одно слово в нашу странную коллекцию отрицательных, не имеющих положительных составляющих.

Чтобы не пасовать, я потратила часть урока по русской литературе, придумывая ответы. «Бездумный», – написала я. И если новое сообщение в моем кармане – это еще одно слово от Фредерика, я готова сразу отбить.

Внизу лестницы я открываю дверь и практически сбиваю с ног своего отца.

– Быстро ты, – говорит он.

– Что?

– Я только что написал тебе вопрос, свободна ли ты на ужин. Мне завтра нужно вернуться в Лос-Анджелес. Генри там наделал в штанишки.

– А-а. – Раз он не нашел до сих пор дом… Это конец? Он ставит крест на Клэйборне?

Я не спрашиваю, потому что Аврора стоит рядом.

Он прочищает горло.

– Так что вы хотите, девчонки? Суши? Бургеры? Я уже выяснил, что вариант с буррито отпадает.

– Они невкусные, да? – улыбается Аврора.

– Какими бы ты их сейчас ни представила, они хуже, – забавляется Фредерик. – Следующие три недели я не буду есть ничего, кроме мексиканской кухни. И, может, прихвачу несколько буррито с собой на обратном пути.

Я проигрываю только что сказанные им слова в своей голове, а затем иду за Фредериком и Авророй на Мэйн-стрит.

В итоге мы оказываемся в «Уилоке», где Дарси, восторженная официантка, подбегает снова.

– Вы вернулись! – взвизгивает она. – Дайте мне две минуты, и я освобожу для вас ваш стол.

– Ваш стол? – спрашиваю я, когда она уходит.

Но Фредерик лишь смотрит на меня и улыбается.

– Недоуменный, – говорит он.

– Нежный! – отвечаю я.

– Что? – спрашивает Аврора.

– Это наша игра в слова, – объясняю я.

– О, как «Просто слова»[10]?

Фредерик подмигивает ей.

– У меня, возможно, легкая зависимость от «Просто слов».

Глаза Авроры загораются, и она вытаскивает телефон из сумки.

– Какой у вас ник? Рейчел, он меня победит?

Дарси машет нам.

– Посмотрим, – говорит мой отец, ведя нас к столу. – Рейчел никогда не бросала мне вызов в «Просто словах». – Он отодвигает для меня стул. – Думаю, она трусит.

– Что? – возмущаюсь я. – Может, я просто не хочу тебя огорчать.

Он достает свой телефон.

– Ты понимаешь, что нам придется это решить, верно? Одна игра, никаких слез. Какой у тебя ник?

– ChoirGirl1998.

Я вижу, как он поднимает на меня глаза.

– «Девочка из хора»?

«Упс».

– Это из кино, – вру я. – Мелодрамы.

Аврора бросила на меня странный взгляд. Но Фредерик уже смотрит в телефон, ничего не заметив.

– Что ж, снова здравствуйте! – официантка ставит пиво перед Фредериком.

– Привет, Дарси, – говорит Фредерик.

– Полагаю, вы хотите как обычно. Если только не пожелаете заказать что-то другое хоть раз в жизни.

– Если что-то работает…[11] – говорит он. Это, должно быть, их общая шутка.

– А что принести вам, девочки?

– Диетическую колу, пожалуйста.

– Конечно, детка.

– И мне, – добавляет Аврора. Когда Дарси исчезает, Аврора спрашивает у Фредерика, что он собирается делать в Лос-Анджелесе.

– Встречи. Пара часов в студии звукозаписи. Еще встречи. Мексиканская еда.

– Что происходит в студии звукозаписи? – спрашивает она. – Погодите, у вас же была операция на руке?

Он трясет левым запястьем.

– Сейчас все в порядке.

– Странно, – говорю я, закрывая меню. – Разве дело было не в правой руке?

– Ага, – говорит он не моргнув глазом. – Все отлично.

– Какая удача, – говорит Аврора. Затем она задает Фредерику пятьдесят вопросов про студию звукозаписи, и я ловлю каждое слово.

– До сих пор не нашел дом? – спрашиваю я позже, задавая вопрос максимально спокойно, подчеркивая это тем, что беру с его тарелки картошку фри.

– Полное разочарование, – говорит он. – На продаже не так много домов. Но риелтор следит за ними, пока меня нет. Предложений немного, но она говорит, что-нибудь появится.

– А если снимать? – спрашивает Аврора.

– То же самое. И я не могу жить в квартире, потому что, когда играю, – это громко.

Дарси возвращается.

– Как дела? Повторить кому-нибудь напиток? Еще пиво? – Я наблюдаю, как женщина слегка массирует плечи моему отцу.

– Спасибо, Дарси, но всего достаточно, – говорит он.

– Ого, – говорю я шепотом, когда она уходит. – Это было неловко.

– Я часто прихожу сюда, – отвечает он, слегка пожимая плечами.

– Она не плохая, – возражает Аврора. – Просто не боится показывать чувства. Попробуй как-нибудь. – Она тоже ворует у Фредерика картошку фри, а потом указывает на меня. – Рейчел нравится наш сосед.

– Аврора! – восклицаю я. – Это неправда.

– Ты такая врушка. Думаешь, я не заметила, что ты тянула время сегодня, потому что он поздно ходит на ужин по вторникам и четвергам?

«Блин».

– Мне нужно было попросить его помочь мне с заданием по математике.

Дарси глядит на нас из-за угла десятитысячный раз.

– Счет, пожалуйста, – говорю я немного более рассерженно, чем нужно.

– Поняла, детка. – Она хлопает меня по руке, будто мы лучшие подружки.

* * *

Следующим вечером проходит мой блиц-обед. И я знаю, что провалилась в тот самый момент, когда Джессика – Высокая Нота задала первый вопрос:

– Что ж, расскажи о себе.

Три пары глаз смотрят на меня с противоположной стороны стола. Рядом с Высокой Нотой, которая определенно здесь главная, сидит еще одна Джессика. Моего третьего допрашивающего зовут Дарья. Из всех троих у нее самая теплая улыбка.

– Ну, я из Орландо, – похоже, это стало моим шаблоном на ближайшее будущее. – Ходила в огромную школу с большой хоровой программой, так что было много возможностей выступать.

Они вежливо кивают.

– Мы участвовали в куче конкурсов. – Боже, я могу быть еще менее крутой? Я просто большая заучка, которая большую часть своего времени просиживает за домашкой. Как это ни скажи – круто не прозвучит.

– А что тебя привлекает в «Белль Хоре»?

– Мне просто очень нравится, как вы поете. – Бух. Еще одна занудная фраза. Но не так уж легко объяснить, как сильно мне нужно стоять в полукруге с этими девчонками и чувствовать тепло других голосов, вибрирующих вокруг меня. Пение – мое любимое занятие, мне оно необходимо. Ужасно необходимо. Я не могла петь последние месяцы, и это я тоже не могу объяснить им.

– На прослушивание в кружок пения ты тоже ходила? – спрашивает Дарья.

– О! Нет, – говорю я быстро. Но вижу свою тактическую ошибку по их лицам. Прослушиваться только в женский хор самонадеянно. – По-настоящему мне нравится только ваш репертуар, – добавляю уныло. Цепляясь за последнюю надежду.

– Почему бы тебе не рассказать нам о музыке, которая тебе по душе? – предлагает Джессика. – Что ты слушаешь?

– Верно. – Я ощущаю себя увереннее, когда речь не обо мне. Но опять же, я слушаю много исполнителей возраста моего отца или старше. И разве это не странно?

«Думай, Рейчел!»

– Ну, с женскими голосами мне нравится дуэт The Civil Wars. – Хорошее начало. – Э, у Адель великолепный тембр, но тексты ее песен немного попсовые на мой вкус.

Они кивают, поэтому я продолжаю.

– Я немного зациклена на авторах песен. Ингрид Майклсон мне интересна. И Лорд, потому что она добилась всего в юности.

– Она клевая, – соглашается Дарья.

– Если говорить о женских группах, мне нравятся старые песни «Индиго Герлс» – они всегда меня поражали. А если о смешанных…

– Да? – вставляет Джессика.

Мой мозг опять застывает. Но в этот момент Аврора ставит кружку кофе на стол и садится рядом со мной. Никогда в жизни я не была так рада видеть кого-то.

– Это моя соседка Аврора, – представляю я ее. – Это Джессика, Джессика и Дарья.

Аврора широко улыбается им. Что бы я только не сделала ради частички бесконечной уверенности своей соседки.

– Она притащила меня на ваш концерт, – говорит Аврора, улыбаясь. – Вы не прогадаете с Рейчел. Музыка у нее в крови.

Я предостерегающе смотрю на Аврору, но она в ответ подмигивает.

– Это как? – спрашивает Джессика.

– Мой отец пишет песни, – говорю я медленно. Совсем не планировала рассказывать об этом.

– Мы их слышали? – настаивает она.

– Ну… Его зовут Фредди Рикс.

Обе Джессики взвизгивают одновременно, пугая меня. А затем начинают смеяться.

– Я говорила вам, это он был в Бот-Хаус, – говорит Высокая Нота, толкая плечом другую Джессику. – Ты должна мне смузи.

– Я не соглашалась на спор!

– А должна была.

Они продолжают смеяться, а Аврора тайком мне улыбается.

– Ого, – говорит Дарья медленно, прикрывая рот рукой. – Твой папа такой классный.

Тема беседы тут же меняется. Обе Джессики наклоняются ко мне.

– Ты, должно быть, встречала всяких крутых людей, – предполагает Высокая Нота.

– Ты везде можешь пройти за сцену, – добавляет Дарья.

Я пожимаю плечами, вспотев. В этих вопросах есть подводные камни.

– Члены его группы очень веселые. Я пытаюсь не вести себя как сумасшедшая фанатка, но это сложно. – Это вполне себе правда.

– Может, он аранжирует для нас песню, – говорит Дарья.

«Вот блин».

– Я еще не говорила ему, что была на прослушивании, – отвечаю быстро. Не добавляю о том, что он никогда не слышал, как я пою. Даже в душе.

Джессика смотрит на часы.

– У нас еще несколько встреч сегодня. У тебя еще есть вопросы, Рейчел?

– Только один, – признаюсь я. – Сколько свободных мест? Не знаю, могу ли я надеяться.

– О, четыре, – говорит Джессика, подмигивая. – Два для альтов в этом году.

– Тебя определенно возьмут, – говорит Аврора, когда они уходят.

Я ковыряю вилкой салат.

– Я похвасталась именем Фредерика. Я хвастунья.

– Я похвасталась, – поправляет Аврора, попивая кофе. – Но думаешь, есть лучший альт, чем ты?

– Фигушки.

Она ухмыляется.

– Думаешь, он против этого?

– Вряд ли.

«Но я против». – И где-то там мама неодобрительно вздыхает.

– Почему ты называешь его Фредериком? – спрашивает Аврора внезапно. А я уж подумала, расспросы закончились.

– Это его имя, – и так звала его мама в те редкие моменты, когда упоминала о нем.

– Вы не были особо близки, пока не умерла твоя мама? – спрашивает Аврора мягко.

– Можно и так сказать. – Я ставлю тарелки на поднос. – Пойдем?

– Конечно.

Глава 15

«Белль Хор» больше мне не пишет, но, видимо, это нормально. Вместо письма соревнующиеся музыкальные кружки проводят так называемый проверочный вечер, когда участники ходят по кампусу и заглядывают к тем, кого выбрали.

Никто не знает, какой вечер станет решающим.

Это заставляет меня нервничать. Так что я окунаюсь в домашнюю работу с пылкостью новичка. И не стремлюсь заводить новых друзей, потому что уже нашла двух лучших.

Джейк и Аврора оказываются именно теми, кто всегда на все готов. Устроить искусственный скалодром на газоне? Они первые нацепят ремни и заберутся на вершину. Джейк позвонит в колокольчик до того, как Аврора его догонит. В общей гостиной стоит кальян, а комендант уехал на выходные? Аврора с Джейком в деле.

Я медлю, бормоча:

– Знаю, у меня комплекс хорошей девочки.

Аврора качает головой, выпуская дым из носа.

– Никогда не извиняйся за то, что ты хорошая девочка, – говорит она. – Тебе идет.

Надеюсь, «Белль Хор» тоже так решит.

Вместо того чтобы ждать в комнате в ожидании гонцов, я решаю позаниматься в библиотеке. Какой-то парень в спортивной куртке посмел занять мое любимое место на третьем этаже, так что мне приходится искать свободное между рядами книг.

Когда я сажусь, мой взгляд падает на стеллаж с книгами, которые я не ожидала увидеть в библиотеке. Телефонные книги Клэйборна, Нью-Гэмпшира за несколько лет.

Я поднимаюсь и подхожу к ним, чтобы посмотреть. Есть книга 1995 года, ее-то я и беру с полки. Быстро листаю до буквы «К» и ищу имя.

Вот оно! Алана Кресс, Армори-стрит, 154, город Вилдер. Алана была моей бабушкой. Она умерла, когда мне было три, – после того, как мы с мамой уже переехали во Флориду.

Записываю адрес и ищу по онлайн-карте. Дом в пяти километрах отсюда. Дорога займет около часа.

Как-нибудь схожу. Мама жила в этом доме, и я хочу его увидеть.

* * *

Когда Фредерик возвращается из Лос-Анджелеса, мы встречаемся попить кофе на Мэйн-стрит. Похоже, поползли слухи о том, что его можно встретить в Клэйборне. Мы ловим на себе несколько любопытных взглядов, которые Фредерик умело игнорирует.

Может, он больше и не замечает, что люди таращатся на него.

– Чем будешь заниматься на этих выходных? – спрашиваю я.

– Смотреть дома. Избегать звонков Генри.

– Как успехи?

– Беззвучный режим – очень полезная функция.

– Я имела в виду другое дело. – Я мешаю кофе в кружке и пытаюсь выглядеть незаинтересованной.

– Это маленький город, мало что предлагают. Но риелтор говорит, рано или поздно что-нибудь появится.

Интересно, что будет, если не появится.

– Что у тебя нового? – спрашивает он.

– Домашняя работа, много домашней работы. – Я так и не рассказала ему о прослушивании в «Белль Хор», а так как они больше не писали мне – похоже, и не расскажу.

Вечером в субботу Аврора предлагает пойти в кино на ужастик, который показывают в студенческом центре.

– Давайте посмотрим что-нибудь здесь, – предлагает Джейк, сидя на ДПО – сокращение от «диваноподобного объекта», который купили мы с Авророй. Это что-то среднее между матрасом и огромным креслом-мешком, и на нем более-менее помещаемся мы трое.

– Тебя тошнит на ужастиках? – подшучиваю я.

– Ты только что назвала меня трусом? – улыбается он мне в ответ, и я понимаю, что хочу прикоснуться к ямочке на его щеке.

– Или мы можем поиграть в «Червы», – предлагает Аврора. – Есть версия для троих игроков.

– Конечно, – говорит Джейк. – Доставай карты.

* * *

Я позорно проигрываю несколько раз подряд.

– Фу. Теперь мы можем пойти перекусить? Есть джелатерия, которая открыта до девяти по выходным.

– Не, – говорит Джейк. – Давайте останемся здесь. – Он кладет карты на пол и берет студенческую газету с импровизированного кофейного столика.

Я смотрю на него, и мне кажется, я что-то упустила.

– Если мы не пойдем за джелато, я сделаю чай, – говорит Аврора, унося свой электрический чайник в ванную, чтобы набрать воды.

Наблюдаю, как Джейк достает телефон и проверяет время. Убирает обратно.

– Чего ты ждешь? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, снова утыкая нос в газету.

Снаружи доносятся голоса, и кто-то бежит по двору. Я подхожу к окну и смотрю вниз. Группа ребят заскакивает в третий подъезд.

Когда дверь за ними захлопывается, у меня волосы на шее встают дыбом.

В нескольких комнатах третьего подъезда горит свет. Через минуту я вижу, как ребята появляются в комнате на четвертом этаже. Аврора возвращается с чайником и останавливается рядом со мной.

– Открой окно, – говорит она.

Открываю, и мы слышим тихое пение – школьный гимн в гармонии на четыре голоса.

Я поворачиваюсь и смотрю на Джейка.

– Это «проверочный вечер» кружков пения, да?

Он поднимает глаза от газеты и кивает.

– Самое секретное мероприятие в кампусе.

– Ох. – Я сажусь рядом с ним на ДПО. – Так… Полагаю, мне ждать, да?

Джейк кладет руку поверх моей на долю секунды. Затем убирает.

– Спасибо, что не сказал раньше, – говорю я тихо. – Я бы с ума сошла.

Сидя на стуле у стола, Аврора фыркает.

– Джейк отлично умеет молчать.

Минуты идут. Аврора листает журнал, а я не нахожу себе места. Каждая прошедшая минута – минута, когда «Белль Хор» занят проверкой кого-то другого.

Наконец во дворе снова слышится топот. Мы трое глядим друг на друга, но я не смотрю, в какой подъезд они зашли. Затем за стуком своего сердца я слышу шаги на лестнице.

Аврора спрыгивает с дивана.

– Они идут к тебе! – Она распахивает дверь. Джессика забегает первая, за ней Дарья, другая Джессика и еще девять девчонок. Они быстро встают полукругом передо мной и начинают петь «Годы нашей славы», традиционную песню Клэйборна.

Я стою с полураскрытым ртом, пока звук двенадцати смешавшихся воедино голосов отражается от стен. Когда они заканчивают, Джессика подзывает меня встать в ряд с ними и обнимает меня за плечо.

– Рейчел, ты станешь членом «Белль Хора»?

– О да!

Из коридора доносятся восторженные крики, я оборачиваюсь и вижу небольшую группу заглядывающих в комнату соседей.

Двенадцать девчонок обнимают меня. Затем «Белль Хор» выходит из комнаты, чтобы посвятить кого-то еще.

Я закрываю дверь, разворачиваюсь, чтобы посмотреть на улыбающихся мне двух моих друзей. Аврора хлопает в ладоши.

– Не хочешь позвонить отцу и сказать ему?

Но упоминание о нем – не то, что мне сейчас нужно. Потому что я никогда не узнаю, попала бы я в хор, не будучи дочерью Фредди Рикса.

– Подождет, – говорю я.

* * *

Наступает октябрь, который раскрашивает деревья по всему городу яркими красками. Клены становятся удивительно яркого красного оттенка, а за желтыми листьями вязов будто зажгли лампы.

Солнце садится очень рано, и, когда вечером заканчиваются мои репетиции с «Белль Хором», уже темно.

Я иду до Хабернакера одна, напевая последнее, что мы разучивали. Мы работаем над Imagine Джона Леннона. Ее выбрала Джессика. Она аранжировала ее для ансамбля, голоса вступают по очереди один за другим, пока не достигается пик звучания. Кульминация песни заставляет мою спину покрываться мурашками в хорошем смысле.

Джессика – Высокая Нота держит «Белль Хор» в ежовых рукавицах. Первые репетиции я ее побаивалась. Может, это глупо, но я хочу, чтобы у меня все получилось.

Когда же она дала мне строфу для сольного исполнения, я начала расслабляться. Репетиции – мое любимое занятие. Можно сказать, жизнь идеальна с семи до восьми вечера по выходным.

В субботу перед Хэллоуином я слушаю запись «Белль Хора», пока мы сидим с Авророй и красим друг другу ногти на ДПО.

– Если тебе надоест слушать, просто скажи, – настаиваю я. – Я все еще учу песни из репертуара. Но… не дергайся! Ты все время ерзаешь.

– Не могу ничего поделать, – заявляет Аврора. – Мне всегда щекотно.

Кто-то стучит в дверь.

– Входи, Джейк! – зовет Аврора.

– Откуда ты знаешь, что это я? – спрашивает он, открывая дверь.

– Рентгеновское зрение, – подсказываю я. Кто еще это может быть?

Он одаривает нас лукавой улыбкой.

– Похоже, я застал вас за чем-то интимным.

– Ох, мечтай, – хмурится Аврора. – Рейчел, лак лег отлично. Правда.

– Ну, с тобой не так-то просто. – Я закрываю пузырек, и Аврора опускает ноги на наш самодельный кофейный столик.

– Садись, Джейк.

Он карабкается через Аврору и садится в середину. На его футболке написано: «Недостаточно памяти».

– Какие планы на вечер? Горячие свидания?

– Мы собирались выбрать фильм, – говорю я. У меня звонит телефон, и я поднимаюсь, чтобы ответить.

– Не размажь лак! – кричит Аврора.

Я делаю четыре шага на пятках, телефон продолжает пиликать.

– Алло?

– Рей, – говорит мягкий голос.

– Хейз?

Он вздыхает.

– Мне нужно было услышать твой голос.

– Все в порядке? – Друзья следят за мной с дивана.

– Да. Просто я очень скучаю.

Я перестаю ходить на пятках и иду в спальню.

– Я тоже скучаю, – говорю, закрывая дверь.

– Врунишка. – Он тихо смеется. – Ты занята.

– Я была занята. Но все равно должна была тебе позвонить. Просто мне легче не думать о прошедшем годе.

Он тяжело вздыхает.

– Хорошо. Наверное, так и должно быть. Я тоже мог бы позвонить.

Отличное замечание.

– Что у тебя нового? Как с работой?

– Нашел ее, кстати. Худшую работу в тематическом парке.

– Правда? Какую?

– Помнишь гоночные машины в «Туммороулэнде»? Я заправляю их. Тени рядом нет. И к концу дня я пахну потом и топливом.

– О, Хейз. Сочувствую.

– Это не так уж плохо. Зарплата отличная, и с пропуском я могу пройти на любой аттракцион. Я был на «Башне ужаса» тысячу раз.

В дверь спальни кто-то стучит.

– Секунду, – открываю.

– Мы подумали сходить на хоккей вместо фильма, – говорит Аврора. – Ты согласна?

– Хоккей? Почему бы и нет. Я скоро.

– Хоккей? – повторяет Хейз. – Звучит весело.

– Разве? Я думала, там дерутся.

Он смеется.

– В твоей школе? Должно быть, серьезная драка ботанов. Я бы на это посмотрел.

– Когда ты говоришь это, думаю, все не так уж плохо.

– Так. У тебя есть парень?

– Нет.

– Слышу сомнение в твоем голосе.

– Нет, никакого сомнения. – «Я не хочу обсуждать это».

– Я знаю, что ты далеко, Рейчел. Но я постоянно о тебе думаю.

– Прости. – Это единственный правдивый и добрый ответ, который я могу ему дать.

– Не-а. Не надо. Повеселись на хоккее. И звони иногда.

– Позвоню, – обещаю я, надеясь, что сдержу обещание.

Когда я выхожу из спальни, Джейк следит, как я пересекаю комнату.

– Кто это был? – спрашивает Аврора.

– Мой лучший друг из Флориды.

Джейк встает.

– Я возьму плащ. Игра через полчаса.

* * *

– Давай, ну, ЗАБИВАЙ! Ой, – Джейк падает обратно на сиденье.

Мы с Авророй обмениваемся взглядами, смеясь. Кто бы знал, что наш любимый астроном так увлекается спортом?

Осталось две минуты игры. Когда Джейк сказал мне, что будет три периода, я сначала ему не поверила.

– Конечно, три, – говорит он. – Почему это странно?

– Я из страны футбола. Мы любим четные цифры.

– У этих хоккеистов такие огромные задницы, – замечает Аврора.

– Это защитная форма. Они завернуты в нее, как в пузырчатую пленку… НЕ-Е-ЕТ!

Джейк и еще половина людей в студенческой секции подскакивают, чтобы рассмотреть, попала ли шайба в наши ворота.

– Фух. Они были близки. Нашему вратарю полагается медаль за отвагу.

– Мне тоже нужна защитная форма, – жалуется Аврора. – У меня замерзла спина.

– Придется закаляться, девочки из Испании и Флориды, – говорит Джейк, не отрывая взгляда ото льда.

– Женщины, – поправляет Аврора.

– Верно, я так и сказал. ДЕРЖИ ЕГО! – кричит Джейк.

Мне нравится наблюдать, и я говорю не об игре. У Джейка горят щеки, и в нем есть какая-то твердость, которая меня привлекает. Поглядывая иногда на изгиб его крепкого плеча, я задумываюсь: каково было бы положить туда руку.

Аврора ловит мой застывший на нем взгляд. Подмигивает мне.

«Упс», – я отворачиваюсь к катку.

– Наверное, это плохо, что игра в основном проходит у наших ворот, да?

– В общем-то да, – ворчит Джейк. – Если бы только нападающий… – Он встает. – Вперед, малыш! – Один из игроков Клэйборна несется в противоположную сторону. – ЗАБИВАЙ!

Игрок бьет по шайбе. И промахивается. И когда игра заканчивается, счет лишь 0:1.

* * *

В следующие выходные Аврора собирает сумку для ночевки. Она отправляется вечером в Бостон, чтобы встретиться с отцом, приехавшим по делам. Перед выходом она с кем-то переписывается.

– С кем общаешься? – спрашиваю я сварливо. Мне не нравится идея провести пятничный вечер в одиночестве.

– Бывший парень из Испании.

– Разве там сейчас не ночь?

– Si. Он в клубе, а все его друзья нашли девушек и кинули его.

– Ты никогда не рассказывала мне о парне. Скучаешь по нему?

Аврора засовывает телефон в карман.

– Нет, не особо. Он хороший. Правда хороший. Но мы совсем не подходим друг другу. Одна из причин, по которой я выбрала Клэйборн, – это возможность порвать с ним.

– Серьезно, Аврора? Никогда бы не подумала, что ты способна так малодушно поступить.

Моя соседка рассматривает свои ногти.

– Бывало несколько раз.

Я смущена.

– Что ж, рада, что ты решилась. Если бы он тебе нравился чуть больше, мы бы не встретились.

Она наклоняется и сжимает мою руку.

– Видишь, я не понимаю, почему ты можешь говорить мне приятные вещи, но не можешь признаться Джейку, что он тебе нравится.

– Может, мне не в чем признаваться. – Это полная чушь, поэтому Аврора закатывает глаза.

Но Джейк слишком особенный, чтобы рисковать. Если я поведу себя нелепо, он может исчезнуть.

Аврора поднимается.

– Вы двое достойны друг друга. – Берет сумку. – Увидимся завтра.

– Повеселись там!

В комнате становится слишком тихо, когда она уезжает к отцу. Поэтому я достаю телефон и звоню своему. Я не видела Фредерика целую неделю.

– Как дела, детка? – отвечает он.

– Хорошо. Звоню спросить, какие у тебя планы на вечер.

– На вечер? – Он делает паузу. – Ну, я думал, ты будешь занята с друзьями. Так что планировал посидеть дома. Думаю, я простыл.

– Ладно…

– Может, пообедаем завтра или в воскресенье?

– Конечно.

Пару часов я маюсь от безделья, а потом вспоминаю, что мне нужно кое-что купить в книжном магазине. Так что накидываю плащ и открываю дверь.

Какая удача, что Джейк как раз спускается по лестнице.

– Я схожу с тобой, – говорит он, когда я рассказываю, куда иду. – Мне только нужно кинуть это в почтовый ящик. – У него в руках письмо. – Родителям. Мама все пишет мне письма, а я никак не отвечу.

– Можем пойти побыстрее? – спрашиваю я. – Кажется, магазин закрывается в восемь.

Вместе мы идем по прохладной улице. Джейк болтает рядом со мной. Он в предвкушении встречи клуба астрономии, что дает мне оправдание полюбоваться им, делая вид, что я просто слушаю.

– Мы ищем новые планеты, – говорит он. – Новички находят такие постоянно. Даже при том, что телескоп недостаточно мощный, чтобы увидеть их.

– Правда? Тогда как их находите?

– Ну, гравитация. Звезды идут по плавной орбите, если вокруг них нет планет. Если есть – они колеблются. Размер колебаний дает подсказку о планете. Поэтому можно доказать, что они там, даже если их не видно.

– Круто. – Обожаю, как оживляется его лицо, когда он говорит об астрономии.

– Зачем тебе в книжный в восемь вечера в пятницу? – спрашивает он.

«Упс». Я знаю, что моя социальная жизнь вряд ли может привести кого-то в восторг. Мне не нужно напоминание.

– Почему ты идешь со мной в книжный в пятницу вечером? – парирую я.

Джейк пожимает плечами.

– Это веселее, чем проходить еще один уровень «Секретных операций».

– Какой комплимент, – бормочу себе под нос.

– Что? – спрашивает он, широко распахивая глаза.

Я качаю головой.

– Ничего. Я оставила «Анну Каренину» под диваном у Фредерика в Калифорнии. А в понедельник лекция. Если у меня не будет книги, мне конец.

– Думал, ты ее уже прочитала.

– Но не выучила наизусть. Однако ты прав, стоит найти занятие получше для пятничного вечера. – Это ужасно тонкий намек. Но не могу же я сказать, как взбудоражена просто оттого, что иду рядом с ним. Или что запомнила форму его улыбки.

– Думаю, ты можешь скачать электронную книгу, – предлагает Джейк. – Если их распродали.

– Ты прав. – Вздыхаю.

На Мэйн-стрит мы проходим мимо бара «У Мэри». Что-то заставляет меня остановиться и посмотреть внимательнее на пару, которая устраивается за высоким столом у окна. Может, мое внимание привлекла его кожаная куртка или форма его плеч, когда он садился на табурет.

Это мой отец. Тот самый, который только что мне сказал, что проводит вечер в одиночестве.

Я таращусь. Напротив него сидит девушка с блестящими каштановыми волосами. Они увлечены беседой. Пока я смотрю, он кладет ладонь на ее руку, а потом она смеется над чем-то, что он сказал.

– Рейчел, что не так?

Не отвечаю. Вместо этого отхожу к другому концу окна, чтобы увидеть лицо женщины. Она симпатичная, с улыбающимися глазами. Но то, как он на нее смотрит, вызывает у меня головную боль.

– Я увидела папу, вот и все.

– А мне нельзя с ним познакомиться? – спрашивает Джейк.

– Нет, – говорю чуть более сердито, чем хотела бы. – Кажется, он занят. – Затем отрываю взгляд от окна, направляясь вниз по улице. Мой шаг ускоряется, и Джейку приходится бежать, чтобы успеть за мной. Я останавливаюсь перед книжным магазином, в котором уже не горит свет, на вывеске написано, он закрывается в семь тридцать.

– Черт, – ругаюсь я. – Черт, черт, черт. – Но дело не в книжном. Отец соврал мне так легко. От этого хочется выть.

Я слышу шепот матери: «Мужчина скажет все что угодно».

– Рейчел. – Джейк кладет руку мне на плечо. – Она умирает в конце.

Чувствую, что вот-вот расплачусь.

– Кто умирает?

И тогда мы оказываемся лицом к лицу, близко, смотрим друг другу прямо в глаза.

– Анна Каренина, – шепчет он. Улыбка мелькает на его губах. Момент настал, результат зависит от меня. Я вижу, что он ждет, что я дам крошечный знак. Сигнал.

Или, может, он вовсе и не ждет и все это у меня в голове.

Ложь Фредерика обжигает. Из-за этого я не понимаю, настоящая ли улыбка Джейка или он издевается.

– Она умирает в конце, – говорю я медленно. И внезапно просто не могу справиться с разочарованием. – Это не смешно, – огрызаюсь я, делая полшага назад. Джейк убирает руку с моего плеча.

– Ну, подожди… Я не это имел в виду! – говорит он, а затем отступает. – Блин. – Наступает ужасная тишина, которую я могла бы нарушить, если бы не чувствовала себя разбитой.

Злая Рейчел вернулась.

– Лучше тебе отправить письмо родителям, – я указываю в направлении почтового отделения. Как будто мне все равно, что он делает в пятничный вечер.

Джейк крепче сжимает конверт.

– Да. Наверно. Ты идешь?

Я медленно качаю головой.

Мы снова смотрим друг на друга, Джейк выглядит так, будто пытается что-то понять. Он ждет, но я не шевелюсь. Чувствую себя закрытой, как книжный магазин. Внутри темнота.

После еще одного неуверенного взгляда на меня Джейк медленно разворачивается и направляется вниз по улице. Один.

Я смотрю, как он уходит, мои страдания достигли пика. Я совсем одинока теперь, в восемь вечера в пятницу. Вдыхая холодный ноябрьский воздух, я понятия не имею, что делать.

Я не пойду обратно и не буду смотреть в окно «У Мэри» опять. Это слишком жалко, даже для меня. Поэтому перехожу улицу. Из автобуса, прибывшего из Бостона, только что вышли пассажиры, и они разбредаются в разные стороны, везя чемоданы и сумки за собой.

У одной фигуры лишь рюкзак на плече, и походка до странности знакома. Это настолько невозможно, что я даже не думаю выкрикнуть его имя.

Но, боже, похоже, это и правда он.

– Хейз!

Он оборачивается.

Глава 16

Я бегу к нему, смеясь.

– Боже мой! Что ты здесь делаешь?

– А ты как думаешь? Приехал, чтобы увидеть тебя. Ничто другое не заставило бы меня сидеть тридцать шесть часов в автобусе. Маленький подарок, который я дарю самому себе на день рождения.

– О! Завтра. Ого. Но… почему ты не сказал, что приедешь?

– Потому что ты бы сказала мне не заморачиваться.

Он прав.

– Я просто… – улыбаюсь ему. – Не могу поверить, что это и правда ты. – Он подстригся. От этого выглядит старше, серьезнее. – Хорошо выглядишь.

– Подумал про тебя то же самое. – Он поднимает меня, обхватив мне талию, и кружит, точно ребенка. Когда мои ноги снова на земле, он берет меня за руки. – Что ты здесь делаешь одна? У тебя руки холодные.

Выдыхаю.

– Ходила по делам, но зря.

– Куда пойдем? – спрашивает Хейз.

Хороший вопрос. Я была очень удивлена, увидев его, и теперь не знаю, что и думать.

– Давай прогуляемся, – говорю я, напоминая себе Фредерика.

Черт его побери.

– На самом деле есть одно место, куда бы я хотела сходить. Но оно далеко.

– У меня есть время, – говорит Хейз. – Возьми меня за руку. – Он поправляет рюкзак на плече, и мы отправляемся в путь.

* * *

– В той башне есть колокола, – говорю я, когда мы проходим мимо библиотеки. – Студенты музыкалки играют на них песни дважды в день, они выбирают самые странные для этого композиции. На прошлой неделе я слышала Queen. We will rock you.

– Сумасшедшие дети подготовительной школы, – говорит Хейз, сжимая мою руку. – Рад, что нашел тебя так быстро. Я переживал, что ты будешь где-нибудь гулять и не возьмешь трубку.

– Не в этот раз.

– Здесь красиво. Все эти старые здания.

– Иногда мне кажется, что я гуляю по художественной книге. Хочешь увидеть библиотеку? Она крутая.

– Библиотеки не для меня. Кстати, куда мы идем?

– Дом в соседнем городке. Моя мама жила там, когда училась в школе. Я хочу его увидеть.

Он секунду молчит.

– Она ходила в ту же школу, что и ты сейчас, да?

– Только в выпускной класс.

– А потом?

– Поступила в университет Массачусетса, но взяла перерыв на год. Только я родилась прежде, чем она успела начать учебу.

– То есть твой отец жил где-то здесь?

– Где-то.

– Ты не знаешь где?

Я качаю головой.

Мы идем какое-то время молча, пока Хейз не задает мне вопрос:

– Ты нашла здесь то, что искала?

Нашла ли я? Я до сих пор не знаю, о чем думает Фредерик половину времени или почему его никогда не было в моей жизни.

– Я работаю над этим, – говорю я.

Он не отвечает на это.

Поиски дома на Армори-стрит занимают у нас сорок пять минут. А когда мы приходим, там оказывается почти не на что смотреть.

– Не помешало бы покрасить, – замечает Хейз.

– Как минимум, – говорю я. Перед нами печальный старый деревянный дом с провисшей над верандой крышей. – Должно быть, выглядел лучше в 1997-м. – В тот год моя мама окончила Клэйборн.

– Конечно, так и было, – говорит Хейз мягко. Но мы оба все видим. Это не лучший район. Во дворе через дорогу валяется ржавая лодка.

Если я приехала в Клэйборн, чтобы найти маму, то пока не нашла.

– Пойдем обратно, – говорю я.

* * *

Ко времени возвращения в кампус мы оба замерзли.

– Ты голодный? – спрашиваю я. – Я уже ела. Но могу раздобыть тебе что-нибудь.

Он снова сжимает мою руку.

– Я правда приехал, чтобы просто увидеть тебя.

Когда я поднимаю глаза, мой старый друг наблюдает за мной, его взгляд до боли знаком.

– Мой корпус вон там.

Он останавливается на тротуаре.

– У тебя будут проблемы, если переночую?

– Ну… – «Боже», – я правда не хочу нарушать правила. Но знаю, что шансы попасться почти нулевые. – Тебе запрещено находиться в моей комнате после десяти. Но никто никогда не проверяет. И моя соседка сегодня уехала.

– Тогда отлично.

Двор Хабернакера освещают старомодные фонари. Хейз достает телефон.

– Какая у тебя комната?

– Вон та. – Я указываю. В окне видно красные шторы Авроры.

Хейз направляет телефон на здание и делает снимок.

– Чтобы я помнил, где ты.

Я смотрю на фасад над нашим подъездом и вижу кого-то, глядящего вниз. Силуэт в окне пятого этажа. Джейк. Собираюсь поднять руку и помахать, но он отворачивается.

– Веди, – говорит Хейз.

Я веду его вверх по лестнице в свою комнату. Хейз заходит и смотрит по сторонам.

– Красиво. Старая школа.

– Буквально. Студенты живут здесь уже девяносто лет.

Он кладет свой рюкзак на стул Авроры и поправляет прическу.

– После двух дней в автобусе я бы не отказался от душа.

– Ох. Конечно. Я дам тебе все, что нужно. – Выношу ему полотенце и косметичку с мылом и шампунем из спальни.

Он ухмыляется.

– Как в летнем лагере.

– Иди за мной. – Я выхожу в коридор и проверяю ванную – она пустует. – Хорошо, все в порядке. Закрой дверь, ладно? И я оставлю дверь в свою комнату открытой.

Я пытаюсь читать один из журналов Авроры, пока жду его, но бесполезно. Я очень рада видеть его, но все равно беспокоюсь.

Дверь в комнату открывается, и Хейз заходит на цыпочках в моем розовом полотенце вокруг талии, а его одежда висит на его татуированной руке. При виде этого я смеюсь.

– Ты бы видел себя. Крутой чувак в розовой юбочке.

Он молчит, пока не закрыл дверь.

– Кто-то меня заметил, – говорит он, понизив голос. – Какой-то парень сверлил меня взглядом в коридоре.

– Ох.

– Серьезно. Он выглядел так, будто собирался пойти и позвать охрану.

– Блондин, очки с черной оправой?

– Да. Он.

Я ощущаю внезапную боль.

– Это наш сосед. Он хороший. Не думаю, что он так поступит. – «Но я обязана перед ним извиниться».

– Здесь живут и парни?

– Мы на разных этажах.

Хейз заходит в спальню и закрывает за собой дверь. Выходит в джинсах, но без футболки.

Мы оба молчим, когда он садится рядом со мной, но мое сердцебиение слегка учащается от близости его голого торса и мышц. Я шутливо его толкаю, касаясь татуировки орла на его бицепсе, а затем трясу кулаком.

– Ай!

– Видишь что-то, что тебе нравится? Гораздо проще ходить в спортзал, когда нет тонн домашки.

– Как работа?

– Нормально. Я сейчас работаю на парковке. Они постоянно меня перебрасывают, так что не заскучаешь. Но все равно тоскливо.

– Ты записался уже на подготовку? – Хейз собирался поступать в местный техникум в этом году.

– Пока не дошел, – говорит он.

Так странно сидеть на нашем ДПО с Хейзом.

– Ты пялишься на меня, – говорит он. – Будто никогда раньше не видела.

– Может, если ты наденешь рубашку, я не буду. – Мне стыдно говорить это. Но он в моей комнате – вопрос, что сейчас будет.

Хейз поднимает мою руку с дивана, а затем прижимает к своей голой груди. Его взгляд на мне. Потом он наклоняется ко мне, и я вижу, как приближаются его губы, точно в замедленной съемке.

Когда его губы соприкасаются с уголками моих, они оказываются мягче, чем я помнила. Его поцелуй остается там, пока я не слышу стук своего сердца.

– Ммм… – Он вздыхает, и меня бросает в дрожь. По всему телу.

Нервничая, я закрываю глаза и фокусируюсь на тепле его рук, которые прижимают меня к груди.

– Рей… – его губы двигаются по моей щеке к уху. Когда я зарываюсь лицом в его шею, он пахнет как Хейз. Пахнет как дом.

Его большие руки поднимают мой подбородок, и его губы рядом с моими. Он целует меня медленно, словно знает, что мне нужно привыкнуть к этой мысли.

И я привыкаю. Вскоре я тянусь к нему за новой порцией эмоций. Поцелуи продолжаются, я греюсь в его уверенных руках, у его теплого тела. Он сажает меня к себе на колени, и мы продолжаем.

До тех пор, пока не раздается стук в дверь.

Я отстраняюсь в панике. Может, кто-то и правда доложил о том, что Хейз у меня в комнате? Мой взгляд перемещается на часы. Десять тридцать. Часы посещения для парней давно закончились.

Стук раздается вновь, и Хейз отпускает меня со своих колен. Затем – будучи гораздо более опытным в нарушении правил, чем я буду когда-либо, – он встает и прячется в моей спальне.

Я поднимаюсь и бегу к двери, кровь стучит в висках.

– Кто там?

– Дженна снизу.

«Хорошо, успокойся». – По крайней мере это не декан. Я открываю дверь.

– Что случилось?

Моя кудрявая соседка понижает голос.

– У тебя нет рюмки взаймы?

Моему перепуганному мозгу требуется секунда, чтобы осмыслить услышанное.

– Для выпивки?

Она смотрит на меня косо.

– Знаешь рюмкам другое применение?

– Прости, – говорю быстро, чувствуя себя полной идиоткой. – У меня нет.

– Ах, что ж. Мы играем в четвертаки, если хочешь – спускайся.

– Спасибо, но я, эм, очень устала. Собираюсь спать.

– Как хочешь. – Она разворачивается и идет искать рюмки дальше.

Когда я захожу в свою спальню, то ожидаю увидеть Хейза смеющимся над этой нелепостью. Но он устало лежит на моей кровати.

– Выглядишь помятым, – говорю я, хлопая его по коленке. – Тебе надо поспать.

– Я не вытягивал ноги два дня.

– Устраивайся поудобнее, – советую я. – Пойду собираться спать.

Я беру пижаму и отправляюсь в ванную в коридоре. Переодеваюсь и чищу зубы.

Когда возвращаюсь в комнату, вижу, что Хейз последовал совету. Он уютно устроился в кровати.

– Иди сюда, – говорит он с закрытыми глазами. – Дай я тебя обниму.

Я предполагала, что посплю в кровати Авроры. Но я не умею говорить «нет». К тому же он выглядит так располагающе. Я забираюсь в кровать рядом с ним и кладу руку ему на грудь. Наши голые ноги переплетаются. Он разделся до трусов, его теплое тело такое крепкое рядом с моим.

– Вот зачем я приехал, – говорит он хрипло. – Обнять тебя и убедиться, что у тебя все в порядке.

– У меня все в порядке. – «Почти».

– После того как мой отец умер, ничего не было в порядке долгое время. И я не был уверен, что когда-либо будет. Не хотел, чтобы ты чувствовала себя так же.

Мое сердце радостно екает, и я подбираюсь ближе, он крепко обнимает меня.

– Спокойной ночи, дорогая, – говорит он. А затем засыпает.

* * *

Утром я не могу проснуться. Каким-то образом Хейз выбрался из кровати, не побеспокоив меня. Пустая кровать становится такой невероятно свободной, что я переворачиваюсь и снова засыпаю.

Когда Хейз возвращается, то ложится за моей спиной. Я едва осознаю, что он начинает покрывать поцелуями мою шею. Мои плечи. Мои скулы.

Пробуждение приходит постепенно, когда его руки скользят по моим бедрам и животу. Его мягкие губы щекочут мне кожу за ухом.

– Рей, – вздыхает он, и я поворачиваюсь на звук. Он целует меня, на его языке, касающемся моего, вкус мяты. Я покрываюсь гусиной кожей, когда он кладет меня ровно на кровати и накрывает своим телом.

Его темные глаза так мило смотрят на меня сверху вниз. Они опускаются ниже, когда он снова целует меня.

Волна тепла поглощает меня, когда его губы соприкасаются с моими. Мы целуемся, и пару минут я позволяю себе наслаждаться этим. Но затем его рука забирается под мою пижаму, его пальцы пробегают по моему животу. Когда они добираются до резинки шорт, Хейз тянет их вниз.

Следующий поцелуй будто лишает меня кислорода. Он опускает свои бедра на мои, и внезапно все становится слишком серьезно. Его эрекция упирается мне в живот, и я больше не могу веселиться.

– Хейз, – я отворачиваюсь, чтобы глотнуть воздуха. – Нам надо остановиться.

– Почему? – спрашивает он, его рука пробегает по моим ребрам, затем ладонь накрывает грудь. – Здесь есть еще кто-то?

Я качаю головой. Но не хочу ничего больше говорить, потому что боюсь этого разговора почти так же, как того… что он от меня хочет.

Его пальцы снова скользят вниз, проводят между моих ног. В панике я хватаю его за запястье.

Рука Хейза замирает, но он ее не убирает. Склоняясь надо мной, он легко целует меня в живот.

– Рейчел. Я недостаточно хорош для тебя? Потому что я не учусь в колледже?

Мое сердце стучит в груди.

– Что? Это нечестно.

– Разве? – блестят его темные глаза. – Для кого ты себя бережешь? Кто любит тебя больше, чем я?

Мы оба знаем, что ответ – никто. Но мне все равно нужен перерыв. Я убираю его руку.

Секунду он смотрит на меня. Затем начинает целовать меня в шею. Невероятно, сколько нервных окончаний в шее. И его поцелуи по ощущениям такие… такие нежные. Он касается уголка моих губ, и мы снова целуемся.

Однако затем Хейз наваливается на меня. Вид его мускулистых плеч, нависших надо мной, как красивый, так и пугающий. Его поцелуи набирают обороты, и я уже не чувствую себя комфортно.

– Хейз… – пытаюсь я.

– Да, – шепчет он.

Я собираюсь предложить пойти добыть завтрак. Но он садится и выуживает с пола квадратный пакетик – презерватив. Затем стягивает трусы. Он надо мной, даже когда я пытаюсь подобрать слова, которые мне нужны, чтобы остановить это.

– Не надо, – говорю я, заключая его лицо в свои руки.

Он опускает голову и одаривает меня быстрым поцелуем.

– Я знаю, что ты нервничаешь, но я буду осторожным.

– Нет, – говорю я резко. – Это плохая идея. – Я неловко ворочаюсь, но не отталкиваю его руку от своего тела, как мне хочется, потому что не хочу расстраивать своего старого друга.

– Когда будет у нас шанс лучше, чем сейчас? – Его темные глаза меня умоляют. – Я никогда не причиню тебе боль.

Я знаю, что он искренен. Но все же люди причиняют друг другу боль постоянно, не важно – намеренно или нет. Так что я вынимаю презерватив из его руки. Но он лишь забирает его обратно зубами, посмеиваясь.

Снова выхватываю и на этот раз швыряю в комнату.

Хейз усмехается надо мной.

– Не надо нервничать.

– Слушай, – умоляю я. – Моя мама не хотела бы, чтобы я рисковала. – Это правда, и упомянуть маму – лучшая идея, которая приходит мне в голову.

Выражение его лица смягчается.

– Дженни хотела, чтобы это произошло.

– Что?

– Она хотела, чтобы мы были вместе. Просила меня приглядеть за тобой.

– Не в этом смысле, – возражаю я. В этом заявлении столько всего не так, что сложно понять, с чего начать. Во-первых, вероятность того, что мама хотела бы, чтобы мы были парой, нулевая. Она называла Хейза «потерянным мальчиком» и была рада видеть его у нас на обед.

Если бы люди и впрямь переворачивались в гробу, она бы сейчас сделала именно это.

Хейз похлопывает меня по щеке.

– Дженни не была такой прямолинейной, как ты полагаешь. Почему, думаешь, она меня так любила?

– Что?

Он убирает локон волос от моих глаз.

– Плохие парни были ее слабым местом.

– Это просто смешно! – И точно не так. Моя мама не хотела, чтобы я занималась сексом. Она столько раз это говорила. Она слишком переживала, что я повторю ее ошибки.

Хейз снова меня целует, но я уже не отвечаю. Я просто лежу под ним, пока он пытается опять меня разгорячить. Его губы прокладывают себе путь вниз по моей шее и между грудями, но с меня хватит.

– Малышка. – Его дыхание на моей коже. – Люби меня. Все в порядке.

– Нет, не в порядке. – Толкаю его. – И если ты думаешь, что это так, то совсем меня не знаешь.

Он быстро поднимает глаза, на его лице отражается боль.

– Это грубо.

– Но правда. Хейз, поднимайся. – Ощущаю ненужные слезы, подкатывающие к горлу.

Вместо того чтобы двигаться, он обращает на меня щенячий взгляд.

– Думаю, тебе надо уйти. – Говоря это, я уверена, что так лучше. Не могу продолжать разговор. Но он просто так не отступит.

– Рей, ты это несерьезно.

Толкаю его в плечо.

– Еще как серьезно. – Но он не двигается.

Я забываю дышать. Когда у меня начинает кружиться голова, он наконец слазит с меня.

– Я оденусь, а потом мы поговорим об этом.

Но даже получив возможность дышать, я чувствую, что паника нарастает, как темп в музыке, у меня в груди. Я почти что дрожу, когда Хейз заканчивает натягивать одежду. Он засовывает одну ногу в ботинок.

– Поблизости есть кофейня? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Мне нужно сейчас побыть одной. – В моей голове такой сумбур, что я не могу твердо стоять на ногах прямо сейчас. Однако боюсь, ему все равно. – Ты не должен был приезжать, – говорю ему.

«Если не собирался меня слушать».

Его реакция – предсказуемая смесь обиды и ужаса.

– Как ты можешь говорить мне такое? Я ехал тридцать шесть часов, чтобы увидеть тебя.

У меня сдавливает горло.

– Я не просила тебя об этом. – Это именно то, чего я пыталась избежать. Мой лучший друг любит меня так, как я не могу. И мне известен лишь один способ все прекратить.

Он щурится.

– Нет. Но ты просила меня подвозить от школы до приюта. А теперь, когда ты в большой крутой школе, я стал для тебя недостаточно хорош.

Слезы текут из глаз. Я не могу больше их сдерживать.

– Это не так.

– Это именно так. Я достаточно хорош, чтобы играть роль водителя, но не твоего парня.

– Ты мой друг, – всхлипываю я.

– Тогда почему ты меня выгоняешь?

– Потому что ты меня не слушаешь.

– Я слушаю тебя со второго класса. Не выгоняй меня, Рейчел. Это будет конец.

Я поднимаюсь с кровати, колени трясутся. Иду ко входной двери нашей комнаты и открываю ее.

– Не делай этого, – говорит он замогильным голосом.

Глядя на свои голые ноги, я почти сдаюсь. Но если он не уйдет, мы в итоге опять окажемся в горизонтальном положении на другой поверхности, а я не могу так. Ему и правда стоит понять.

Это тупик. Он не двигается, я не смотрю ему в глаза. А потом наконец поднимаю взгляд. Его лицо исказила печаль, глаза красные.

Однако он берет свой рюкзак. Идет мимо меня и выходит на лестницу, а затем поворачивается ко мне.

– Не делай этого. Я люблю тебя.

«Я тоже люблю тебя, идиот». – Но я молчу, ничего не делаю. Потому что тогда мы просто снова будем ссориться: он хочет того, что я не готова ему дать.

Закрываю дверь.

Я иду прямо к бесформенному диванообразному объекту и падаю на него. Онемело лежу, съежившись, уставшая и в слезах, пока не звонит телефон. Гляжу на экран в надежде, что это не Хейз. Фредерик.

– Алло?

– Рейчел, я сейчас видел не того паренька из Флориды на автобусной остановке?

У меня перехватывает дыхание.

– Он был здесь. – Я не позволю своему голосу дрогнуть. – Я попросила его уйти.

На другом конце тишина.

– Все в порядке?

Прочищаю горло.

– Абсолютно.

Тишина.

– По голосу я бы так не сказал.

– Я в порядке. Как твоя простуда? – спрашиваю я с сарказмом.

Он даже не пытается ответить на вопрос.

– Рейчел, мне кажется, я упускаю что-то важное. Не хочешь пообедать?

– Только поела, – вру я.

Он вздыхает.

– Хорошо. Позвони, если я буду тебе нужен.

* * *

Наконец Аврора возвращается домой и кидает сумку в спальне. Затем она подходит к ДПО и склоняется надо мной.

– Выглядишь ж-жутко. – Она выделяет букву «ж», чтобы подчеркнуть это.

– Спасибо. Я тоже по тебе скучала.

– Рейчел, в чем дело? Ты еще не ходила на обед? Полчаса осталось.

– Нет.

– Пойдем, нет? Надеюсь, бейглы еще есть.

Ворча, я натягиваю одежду, собираю волосы в пучок и иду за Авророй в столовую.

Джейк сидит один за столом, забытый поднос стоит рядом, а перед ним кроссворд. Он даже не смотрит на нас, когда мы садимся. Но мне он говорит:

– Так что, закончила?

Я сглатываю.

– Что закончила?

Он медленно поднимает подбородок, его голубые глаза вспыхивают за линзами очков.

– Свое чтение.

Я качаю головой.

– В чем проблема? – спрашивает Аврора.

– Ни в чем, – говорит Джейк, кидая газету на поднос. – Но тебе больше нельзя уезжать из города. – Он берет поднос и поднимается.

– Джейк? – зову я, когда он уходит.

Он останавливается и оборачивается.

– Да?

– Прости, что вела себя вчера как дура.

Он едва заметно кивает, на его лице отражается обида. Затем он уходит.

– Объясни, пожалуйста. – Аврора смотрит на меня через краешек своей кружки с кофе.

– У меня была худшая ночь в жизни. Абсолютно все пошло не так.

У Авроры округляются глаза.

– Что-то… случилось между вами с Джейком?

Я качаю головой.

– Только то, что я ему нагрубила. А позже все стало на самом деле плохо.

– Расскажи.

На глаза снова наворачиваются слезы.

– Не думаю, что смогу. – Рассказ обо всем, что произошло, ничего не изменит.

– Но у тебя паршивое настроение. И у меня под столом валяется презерватив.

Я прижимаю пальцы к уголкам глаз.

– Мой друг из Флориды приезжал. У него было много надежд, которые я не смогла… оправдать.

– Оу. Он тебя не привлекает в этом плане?

– Привлекал немного. Полагаю. Если честно, столько всего происходило, что у меня не было возможности подумать об этом. И он просто приехал вчера, а когда желание переросло в требование, мне это не понравилось. Мы поругались утром, и я его выгнала.

Аврора ставит чашку.

– Подожди секунду. Когда у вас впервые дошло дело до постели? Вчера?

Я качаю головой.

– Сразу после смерти мамы, он… – Как сложно об этом говорить. – Это было несерьезно.

– Погоди… сразу после? Это была твоя идея? Потому что отчаяние может подтолкнуть ко многому.

Качаю головой.

– Я была в прострации после ее смерти. Он заботился обо мне.

– Позаботился о том, чтобы снять с тебя одежду. Пока ты была в шоке.

Открываю рот, чтобы защитить его, но ничего не приходит на ум. Вместо этого слезы потекли по щекам.

– О, дорогая, – говорит Аврора, выдергивая салфетку из диспенсера. – Все очень хреново.

– Все в тот момент было плохо. Кроме… – Слезы не останавливаются. – Каждый кошмар, что случился со мной, случился и с ним. Он был со мной все это время, а когда она… Он закрыл ей глаза, Аврора.

Я хватаю все салфетки, что есть на нашей части стола, и закрываю ими лицо. Я забыла об этой детали. По правде сказать, с тех пор как приехала в Клэйборн, я успешно блокировала все воспоминания о тех ужасных днях.

Но теперь все они возвращаются: медсестра, отключившая кардиомонитор, который бил тревогу. Покрасневшие глаза Хейза, когда он склонился над бедным телом моей матери и закрыл ей глаза. Ужасный момент, когда я наконец отпустила ее руку.

А теперь я реву в столовой. Сильно реву. За каждым всхлипыванием следует новое.

Аврора отдает мне все свои платки. Наконец я беру себя в руки. За последние часы я так много плакала, что, наверное, неделю буду ходить с опухшими глазами.

– Хорошо, – говорит моя соседка, протягивая мне стакан воды. – Этот парень был с тобой в конце, и время было очень напряженное.

Я киваю. Обед закончился, и мы одни в зале.

– Но вы когда-нибудь обсуждали это? Он когда-нибудь говорил: «Эй, я хочу перевести нашу дружбу на новый увлекательный уровень?»

Качаю головой.

– Но это неправильно, дорогая. Даже если он не собирался воспользоваться тобой, он это сделал.

– Он был единственным, кто был рядом, – говорю дрожащим голосом. – А я выгнала его.

– У меня вопрос. Где был твой отец, когда все это происходило?

Ох.

– Это совсем другая история. – И я так устала хранить все в себе. – Я говорила, что не жила с ним до этого. Но я должна была добавить, что ни разу его не видела до смерти матери.

Аврора раскрывает рот.

– Что? Почему?

– Тебе лучше спросить у Фредерика. Потому что я не решилась.

Моя соседка поджимает губы.

– Рейчел, тебя окружают sombreros de culo. Я хочу оградить тебя от них.

– Sombreros de culo… придурки? – улыбаюсь сквозь слезы. – Ты хороший друг. И теперь, я думаю, единственный, что у меня есть. Раз уж я выгнала другого друга сегодня утром, после того как он проехал сотни километров на автобусе, чтобы увидеть меня.

– Он просто приехал?

– У него сегодня день рождения, – бормочу я. – Я выгнала своего лучшего друга в его день рождения.

– После того как он пытался переспать с тобой против твоей воли.

Я закрываю лицо руками.

– Я могла бы сделать все лучше. Я не должна была позволять всему зайти так далеко.

– Не знаю, Рейчел. Может, мужчины просто делают это не ради тебя.

Поднимаю глаза, вижу взгляд улыбающейся мне Авроры и впервые за день смеюсь.

– Очень смешно.

Она допивает кофе.

– Если честно, я худший пример. Я не могу сидеть и говорить, как легко сказать «нет». Я позволила случиться многим вещам со своим парнем, которых не хотела.

– Правда?

Она не смотрит на меня, когда кивает.

– Absolutamente. И ни разу я не была этому рада. Понимаю, твое утро было поганым. Но гарантирую, ты бы чувствовала себя еще хуже, если бы позволила всему произойти.

– Он был… агрессивным? – вздрагиваю при мысли об этом.

– Вовсе нет. Но я говорила «да», когда хотела сказать «нет». Снова и снова. И чувствовала себя ужасно после! Видишь? Для тебя сейчас все не так.

– Ты переехала на другой континент, чтобы выразить свое «нет»?

Аврора сжимает мою руку.

– Именно так. Не поступай, как я. – Она глядит на выход из столовой. – Джейк видел этого парня, который приехал к тебе, да?

– Думаю, да.

– То, как он на тебя посмотрел. Словно лазеры в видеоигре. Смертельные.

Глава 17

Даже когда тебе грустно, домашняя работа никуда не исчезает.

Я перечитываю «Анну Каренину», а затем пишу лучшее сочинение в своей жизни. Надеюсь на это, во всяком случае. Однажды в библиотеке я нашла полку со старыми фотоальбомами Подготовительной школы Клэйборна. Мамин год, 1997, оказался в моих руках.

На фотографии выпускного года мама в блузке с ажурными рукавами и огромной улыбкой. Я настолько на нее похожа, что у меня перехватывает дыхание.

Я пролистываю каждую страницу той книги, ища другие ее фотографии. Ее нет на снимках спортивных команд, но я нахожу ее в клубе дебатов.

И – что удивляет меня больше всего – она появляется на групповом снимке двух десятков людей, который подписан «Джаз-группа и вокальный квартет». Однако у них нет инструментов в руках. Она никогда не говорила мне, что была в музыкальном кружке. Если она пела, то сказала бы в одной из миллионов наших бесед, когда мы обсуждали мой школьный хор.

Я ставлю книгу обратно на полку, зная, что скоро снова приду.

На улице холодает, и Фредерик возвращается в Лос-Анджелес. В его «Инстаграме» полно фоток с Эрни и ребятами из студии звукозаписи.

По кредитной карточке Фредерика я покупаю себе два новых свитера и зимнее пальто. Один из свитеров кашемировый. Последнее время я даже не думаю, когда трачу деньги Фредерика.

– Скоро День благодарения, – сообщает он одним морозным утром, когда я беру трубку. – У меня есть идея.

– Какая? – Я никогда не испытывала трепет от предвкушения праздников.

– Поехали в Бостон. Остановимся в отеле, поедим индейку в ресторане, посмотрим парочку фильмов.

– Что ты обычно делаешь на День благодарения?

– Ем в ресторане и смотрю фильмы.

– Тогда хорошо. Давай. – Думаю об этом секунду, а потом выпаливаю идею: – У Авроры нет планов на День благодарения.

– Ха. Полагаю, День благодарения не популярен в Испании. Я могу с ней поговорить?

Я захожу в спальню и останавливаюсь около своей соседки, которая листает лекции по биологии.

– Фредерик хочет сказать пару слов, – протягиваю ей телефон.

– Si, señor? – говорит она ему. – Это очень заманчивое предложение. Секундочку. – Закрывает динамик. – Ты хочешь, чтобы я поехала с вами? – спрашивает шепотом. Я радостно киваю. – С удовольствием! – отдает телефон мне.

– Она в деле! – сообщает Фредерик.

* * *

Бостон отлично отвлекает от проблем. Втроем мы поели в кафе, купили зимние вещи и посмотрели, как к Рождеству украшают Ньюбери-стрит.

Глядя, как Фредерик с Авророй примеряют куртки в магазине «Патагония», я задумываюсь, не спланировал ли отец эти выходные, чтобы занять меня.

«Скорее всего, нет», – делаю вывод. Вероятнее, Фредерик просто парень, который знает, как хорошо провести время, и легко может послать все традиции куда подальше.

В любом случае первые каникулы без мамы вполне выносимы для меня. Присутствие Авроры помогает, ее неунывающий дух спасает от призраков прошлого Дня благодарения.

Некому напомнить мне о прошлом годе, когда мы с мамой провели напряженные праздники под натиском ее болезни. Мы ходили к Мэри на ужин. Ее маленький сын сделал карточки с именами для праздничного стола. «Рейчел» и «Дженни», нацарапанные цветными мелками.

Мама спросила, что принести, но Мэри ответила, что у нее и так слишком много еды и не стоит беспокоиться.

Но моя мама не могла заявиться в гости с пустыми руками, поэтому мы купили бутылку белого вина. Мама почти ничего не ела и не пила, болела после химиотерапии.

Оглядываясь назад, я понимаю, что конец был очевиден. Было столько подсказок.

Я не заметила ни одной.

В субботу вечером, перед своим отъездом, Фредерик решает, что мы должны поужинать в Oishii, шикарном японском ресторане. Он звонит в Калифорнию.

– Генри, дружище, прости, что беспокою. Можешь сделать мне одолжение? Мне нужно заказать здесь столик. На семь будет в самый раз. Спасибо.

– А мы не можем просто заказать столик онлайн? – спрашивает Аврора.

– Я пытался, – говорит Фредерик. – Все забронировано.

Аврора вскидывает брови.

– Поэтому вы хотите назвать свое имя?

– Генри назовет его за меня.

– Вас не беспокоит, – спрашивает она, – что кому-то, кто делал бронь заранее, откажут?

Фредерик качает головой.

– Не-а. Такие места всегда оставляют пару столиков для постоянных клиентов, которые звонят в последний момент. Это те люди, которым не посчастливится заплатить пару сотен баксов с человека, чтобы поесть сегодня суши. Бедняжки.

* * *

– Прошу за мной, мистер Рикс.

Генри даже не нужно звонить нам, чтобы подтвердить наличие свободных мест. Мы зашли в семь, и метрдотель уже ждет нас. Наш столик прямо в центре зала.

– Добрый вечер, – приветствует нас официант в следующий момент. – Могу я налить вам саке в качестве комплимента для начала?

– Думаю, немного не повредит. Большое спасибо.

Саке наливают в крошечные керамические чашечки. Когда официант отходит, Фредерик поднимает свою.

– За коррумпированных служащих.

Аврора поднимает свою.

– За тех, кто везде щеголяет именами. Salud.

Первое блюдо – крошечный кусочек осьминога и салат с соевыми бобами, посыпанный кунжутом.

– Ох, – говорит Фредерик. – Так вкусно, что я готов заплакать.

Это определенно лучший ресторан, в котором я бывала. Каждое блюдо выглядит как маленькое произведение искусства. Малюсенькие пельмени с прозрачным тестом и суши на тарелках необычной формы.

Аврора же ничему не удивляется. Уже не в первый раз я задумываюсь, какой же дворец она называет домом.

Я наслаждаюсь моментом, но снова ловлю себя на чувстве, глядя в окно моей новой жизни, что во все это сложно поверить.

Мы пробуем жареного угря и жирного тунца. Суши с фуа-гра я уже не могу есть, так что Фредерик и Аврора делят мою порцию. Я пью из крошечной чашечки саке, но мне не нравится странный сосновый привкус.

– Так чем вы занимаетесь, Фредерик, когда не угощаете нас вкусными ужинами? – спрашивает Аврора.

Он откидывается на спинку стула.

– Пробираюсь в комнату для репетиций музыкального факультета в колледже.

– Они просто так вас пускают? – спрашивает Аврора.

– Хм, – Фредерик усмехается. – Я выпускник. А еще студент, распределяющий время для репетиций, мой фанат.

– Понимаю, – ухмыляется Аврора.

– Я много над чем могу там поработать, – говорит Фредерик. – Как монах в своей маленькой келье. Все еще надеюсь купить дом, но предложений не так много.

– Вам он нужен всего на год? – спрашивает Аврора. – Почему не снять в аренду?

– Можно, – признается Фредерик. – Но Рейчел хочет поступать в Клэйборнский колледж, а это уже не один год.

– Но я могу не поступить, – говорю я быстро. «Не сглазь».

– Конечно, поступишь, – пожимает плечами Фредерик. Будто поступить в школу из Лиги плюща так же легко, как забронировать столик в этом ресторане в последнюю минуту. – Ты можешь поставить галочку в заявлении, указав, что твой родитель там учился. А я могу сделать стратегическое пожертвование.

Или так же легко, как забронировать столик.

– Что вы будете делать, если не найдете дом? – спрашивает Аврора.

Неделями я думала об этом. Я жду, что он скажет: «Ну, было весело. Но скорее всего я вернусь в Лос-Анджелес. На этот раз насовсем».

– Есть один дом – старый, он давно в продаже. Мне придется его перестроить, потому что он в ужасном состоянии. – Он вытаскивает из куртки бумажник и достает оттуда свернутую бумагу. Разворачивает ее на столе. – Он нужного размера, но окна слишком маленькие, видите? А кухне лет сорок. Я не искал проект, но если больше ничего не появится…

Документ меня поражает – но не из-за дома. В уголке листка есть фотография агента по недвижимости. Это привлекательная женщина с темно-каштановыми волосами. Я видела ее прежде – в окне ресторана «У Мэри». «Нора Питерс, – написано там. – Вице-президент, продажи недвижимости».

Мой отец встречается с риелтором.

Я указываю на фотографию.

– Это твой агент?

Он не смотрит мне в глаза.

– Да, – говорит он. – Хорошая девчонка. – Затем допивает пиво.

Глава 18

Вечером первого декабря идет снег.

Я сижу на нашем месте у окна, смотрю, как он падает. Скоро экзамены, и мне нужно прочесть огромную пьесу Чехова. Но я не могу оторвать глаз от пейзажа за окном, где пушистые снежинки покрывают лампы во дворе.

Первое, что сказала мама, когда меня приняли в Клэйборн: «Я хочу фотографию тебя со снегом». Я вижу ее в своих мыслях, слишком худую в своем банном халате, с руками, сложенными на груди.

Теперь я могу сделать фото, но кому его послать?

Не Хейзу. Не знаю, будем ли мы снова когда-нибудь общаться.

На следующий день снег все еще идет, и мы с Авророй лениво бредем на завтрак по его мягкой белизне, у меня замерзают руки.

– Доброе утро, дамы, – говорит Джейк, когда мы ставим подносы на стол. Перед ним расстелена карта. – Кто хочет покататься на лыжах? Я иду сразу после завтрака.

Аврора расплывается в улыбке.

– Да! Мы научим Рейчел!

Я вижу, как взгляд Джейка отрывается от карты, чтобы встретить мой. Но он тут же опускает глаза. Он избегает меня после «худших выходных в моей жизни».

– Автобус уходит от остановки Грин каждые полчаса, – говорит он. О том, чтобы учить меня кататься на лыжах, ни слова.

– Мне придется арендовать лыжи. – Аврора поднимается и обходит стол, чтобы сесть рядом с Джейком. – Сколько трасс открыто? – спрашивает она, ее рука на его рукаве.

– Надо проверить, – говорит он, доставая телефон. – Если они открылись на сто процентов, я возьму доску. Если сугробы еще небольшие, то лыжи.

– Ты умеешь кататься на всем? – спрашиваю я, откусывая от бейгла.

Он отвечает, пожимая плечами, не глядя мне в глаза:

– Я из Массачусетса.

– Это не очень по-ботански, – делаю очередную попытку пошутить.

– Когда мы были маленькими, мой папа позволял нам с братом прогуливать школу во время снегопада, – говорит Джейк. – Я однажды услышал, как он говорил директору школы, что мы не придем, потому что заняты независимым исследованием по гравитации. Можно быть ботаном во всем. – Он допивает свой кофе.

Аврора выхватывает телефон из его рук.

– Смотри, все трассы открыты. Двенадцать сантиметров. Это будет незабываемо. – Она вертится на стуле рядом с Джейком. – Рейчел, ты обязана поехать с нами.

Я смотрю на них двоих.

– Не думаю, – говорю медленно. – У меня столько дел. – К тому же я начинаю чувствовать себя третьей лишней. Если Джейк и Аврора начнут встречаться, мне нужно будет с этим смириться.

* * *

После обеда у меня звонит телефон, это Фредерик.

– Мы должны погулять под снегом, – говорит он.

– Но я готовлюсь к экзаменам.

– Можешь поготовиться позже. Ты смотрела на улицу? Одевайся теплее, встретимся у статуи «Как-там-она-называется».

Когда я выхожу, он ждет меня. И это уже начинает казаться нормальным.

Странно.

И пока это наша самая красивая прогулка. Большие пушистые снежинки падают на мое новое пальто и на волосы Фредерика. Покрывают деревья и крыши.

– Что вы с Авророй планируете на эти выходные? – спрашивает он. – Или вы все время учитесь?

– Ну, сегодня она поехала кататься на лыжах.

– Но ты не поехала? – Он достает пару перчаток из кармана и надевает их.

– Я из Орландо, – напоминаю ему. – Я не умею.

– Ха, – говорит он, сгибаясь, чтобы загрести снега, и лепит снежок. – Но теперь ты живешь в Нью-Гэмпшире. Может, стоит научиться.

Качаю головой.

– У меня нет формы. К тому же я не хотела быть тем, кого они будут отскребать от горы весь день. – Выглядеть неловкой перед Авророй – это одно, но кататься на заднице перед Джейком – совсем другое.

– Нам придется над этим поработать, – говорит он. – Может, на рождественских праздниках. В любом случае я хотел поговорить с тобой о каникулах.

– Хорошо.

– Если ты не против, я сдамся матери и мы съездим в Канзас на Рождество.

– Я не против. А ты?

– Не скажу, что жду не дождусь. Я не особо люблю Рождество, даже когда никто не хочет меня убить. Последние несколько лет я делал все, чтобы быть в это время в туре.

Я смеюсь.

– Сколько усилий, только чтобы не пить эгг-ног с родителями.

Фредерик корчит гримасу.

– Эгг-ног не идет в сравнение с бокалом хорошего бренди. Напиток не должен быть густым.

– Может, Элис уже успокоилась.

– Она звонила?

– Пишет мне письма. В прошлом месяце прислала коробку печенья.

– Ты не поделилась?

– Тебя не было в городе. Мы с Авророй все съели.

Фредерик смахивает снег с волос.

– Через две с половиной недели у тебя каникулы. У меня концерт в Калифорнии на Новый год…

У меня екает сердце.

– …так что у тебя будет пара дней с Элис без меня.

– О, хорошо. – «Черт». Я всегда могу попросить его взять меня с собой в Калифорнию на репетицию, и он, возможно, согласится. С другой стороны, если бы он хотел, то позвал.

– Ты познакомишься со своим дедушкой. Он не такой впечатлительный, как Элис. Слава богу.

– Что мне им подарить? – спрашиваю я неожиданно.

– Не беспокойся об этом, – говорит он. – Им ничего не нужно.

– Будет Рождество. Я хочу привезти подарки.

– Ну… Мой отец любит алкогольные напитки, которые ты не можешь купить. И бейсбол. Мать же – находить во мне недостатки. Это тебе как-то поможет?

– Подарю ему бутылку виски в виде бейсбольной биты, а ей увеличительное стекло.

– Похоже, тебе не нужна моя помощь, – говорит он, сгребая снег с каменной стены. Делает снежок, а затем кидает его в соседнее дерево.

– Ты промахнулся, – замечаю я.

– Видишь? Вы с Элис подружитесь.

* * *

– Так что сегодня будет на рождественском ужине? – спрашивает Аврора в следующие выходные. Мы сидим на ДПО, трое в ряд, каждый с книгой, которые предполагалось читать.

Однако сегодня никто не учится.

– Ужин подают в семь, в Бартлби, – говорит Джейк. – Там будет весь выпускной класс. Большое представление, скульптура из мороженого и жареная свинья с яблоком во рту. Ты поняла. И мы должны украсть тарелки.

– Погоди, а что за история с тарелками? – Я оставляю попытки читать.

– Будет красивый фарфор с золотым гербом школы. Все их тырят.

– Минутку. – Я указываю на его футболку, на которой написано: «Ботаник √16ever» – Ты пойдешь в этом?

Джейк качает головой.

– О нет, – говорю я. – Чувствую приближение модного кризиса.

– Прости. Должен был предупредить, что все наряжаются.

– Дорогой Джейк, обычно ты такой предупредительный. – Аврора тоже захлопывает книгу. – Но некоторые события надо освещать особо. Пожалуйста, учти.

– Тебе придется сейчас уйти, – говорю я, поднимаясь. – Потому что мы собираемся примерить все, что у нас есть.

Джейк встает, его взгляд мечется между мной и Авророй.

– Я могу зайти за вами в шесть сорок пять?

– Хм… – думает Аврора. – Кого из нас ты имеешь в виду?

Джейк прочищает горло.

– Приходить с двумя девушками – это традиция.

– Интересная традиция. Некоторые могут задуматься, как это удавалось делать на протяжении двух веков до того, как ввели общее для мальчиков и девочек образование.

– Еще парни проносят шампанское во фляжках.

– Ну тогда, – говорит Аврора, – мы обе будем готовы.

* * *

В итоге на мне одно из платьев Авроры, темно-зеленый бархат выглядит очень по-новогоднему. У него большеватый вырез, на мой вкус, и оно немного свободнее в груди, чем нужно. Однако мой собственный зимний гардероб еще находится на стадии формирования, так что другого варианта нет.

Аврора в черном платье, с длинными сережками, одолженными у меня.

Рождественский Джейк – в пальто и с галстуком – появляется ровно в назначенное время и выглядит как совершенно другой человек. Очки он оставил дома.

– Ого, – говорит он, подходя к нашей двери.

– Это слишком? – спрашиваю я, кладя руку на вырез. Чувствую себя уязвимой.

Аврора закатывает глаза.

– Рейчел, это был комплимент, не предупреждение. Vamos[12]. Бери пальто.

Я не до конца представляю, что нас ждет, пока мы не приходим в Бартлби-Холл. Он украшен в средневековом стиле, с гирляндами и столами, уставленными едой, словно к ужину ожидают Генри Восьмого. Мы проходим мимо башни из креветок, выставленной перед статуей русалки из мороженого. Тысяча свечей мерцает под потолком, и похожий на пещеру зал завораживает, будто мы очутились в шестнадцатом веке.

Двое соседей Джейка, Сал и Арин, машут нам из-за стола. Джейк достает фляжку из кармана пиджака и ставит на стол, пряча ее между сосновых веток, украшающих стол в центре. Затем он отодвигает два стула для Авроры и меня.

– Привет, Сал, – говорю я, садясь рядом с Джейком. – Привет, Арин.

– Привет, – отвечают они. Это больше, чем они говорят обычно.

Официант ставит поднос рядом с нами и снимает с него салаты. Аврора кладет салфетку на колени.

– Это так круто. Вот бы ужинать так каждый вечер! Я слышала, будут развлечения.

Я смотрю на длинный зал. Столы на другом конце – будто в другом городе.

– Обе группы а капелла будут выступать. – Я репетировала с «Белль Хором» три рождественские песни.

– Точно, – говорит Джейк. Он берет чашки с наших блюдец и аккуратно наливает напиток с пузырьками в каждую.

Первыми поют «Синьор Сонгстерс», и Джейк делает вид, что затыкает уши. Три их песни заканчиваются в тот момент, когда мы доедаем салат.

Я вижу, как подходит моя группа. Как старшеклассник, я не обязана участвовать, ведь этот ужин для нас. Однако обе Джессики на сцене, и я не хочу выглядеть как бездельница.

Поэтому я поднимаюсь и встаю с краю полукруга с другими альтами. Мы беремся за руки. Джессика берет первую ноту, и мы поем:

Венцеслав взглянул в окно

На пиру Стефана —

Снег лежал, как полотно,

Ровный, хрусткий, пряный[13].

Мелодия отзывается в моей груди, я греюсь в тепле идеальной песни, отблесков свечей и уютного полукруга девушек, связанных со мной. Я смотрю на свой стол, глаза Джейка прикованы ко мне. Его взгляд меня отвлекает настолько, что я путаю слова третьего куплета.

Я должна рифмовать «туда» и «сюда», но мое сердце поет другой мотив.

«Пожалуйста, продолжай смотреть на меня вот так».

Мы поем все три песни в разных углах зала, а затем я сажусь на свое место как раз в момент, когда подают ростбиф.

– Прости, если тебе было больно это слушать, – говорю я, когда Джейк выдвигает для меня стул. – Знаю, что ты не фанат а капелла.

– Я стараюсь быть открытым для всего нового, – говорит он, пока Аврора ухмыляется на другой стороне стола.

– Этот ужин – отличная традиция, – заявляю я. – Особенно шампанское. – Джейк выливает последнюю каплю мне в кружку.

* * *

После последнего блюда – шоколадного мусса – мы втроем отправляемся обратно по холоду в темноте. Аврора впереди. Я совсем чуть-чуть пьяна и на каблуках. Так что неудивительно, что я оступаюсь на снегу и почти что падаю. Однако Джейк подхватывает меня за руку.

– Спасибо, – выдыхаю я.

Интересно, что его теплые пальцы продолжают сжимать мои, пока мы не доходим до дверей Хабернакера.

Силюсь не выглядеть слишком радостной.

Он отпускает мою руку, когда мы поднимаемся на третий этаж. Аврора открывает дверь, и мы все падаем на ДПО, я в середине.

– О! Я забыла стащить свою тарелку, – понимаю я.

– Я тоже, – вздыхает Аврора.

А Джейк вытаскивает из-под полы своего пиджака тарелку.

– Отличная работа, мистер Джейк! – смеется Аврора. – Вечеринка в соседнем корпусе начнется через пятнадцать минут. – Она поднимается и идет к креслу. – Я успею поправить макияж.

Я наблюдаю, как она подходит к стереосистеме, к которой уже подключен мой телефон, и включает новогодний плей-лист. Затем берет свою косметичку и уходит из комнаты.

Когда дверь закрывается, мы с Джейком молчим мгновение. Песня группы Straight No Chaser играет в наших маленьких колонках.

Внезапно мне становится неловко. Мы сторонимся друг друга уже давно – с того самого вечера, как он пытался быть милым, а я все испортила.

– Тебя, наверное, уже тошнит от а капелла, – говорю я, наконец найдя, о чем поговорить.

Однако Джейк медленно поворачивается ко мне и говорит нечто неожиданное:

– Рейчел, мне нужно спросить у тебя кое-что.

У меня все внутри екает, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в голубые глаза, которые так люблю.

– Что? – тихо говорю я.

– Ну… – Он прочищает горло. Долгая пауза, и я затаила дыхание. – Ты как-нибудь пойдешь кататься на лыжах?

Я выдыхаю.

– Думаю, да. – Еще один момент тишины. – Это твой важный вопрос? – спрашиваю, потому что мне кажется, что я чего-то не поняла.

Он краснеет.

– Нет. Я просто… – Он хмурится, словно пытается объяснить что-то из астрономии. Мне нравится, когда он так концентрируется. Я скучала по этому.

Голубые глаза Джейка сфокусированы на мне, и я вижу, как наши орбиты могут наконец сойтись. В этот раз я не отправлю этот момент обратно в космос. Наоборот. Я едва заметно наклоняюсь в его сторону.

И это все, что нужно.

Джейк заключает мое лицо в свои ладони. Я все еще пытаюсь осознать, как приятно ощущать прикосновение его рук, когда он наклоняется ко мне и его губы примыкают к уголку моего рта. Он внимательно смотрит на меня, ищет в моих глазах разрешение. Мое сердце бьется в предвкушении.

А потом – наконец – Джейк по-настоящему целует меня. Мы сливаемся воедино, точно опытный барабанщик, вступающий в нужный момент песни, – быстро и без сомнений.

Все заканчивается через мгновение, мы смотрим друг на друга, и я пытаюсь сдержать улыбку.

– Можно я сделаю это еще раз? – спрашивает он хрипло. – Это был мой вопрос.

– Ну, раз уж ты так вежливо спрашиваешь…

Джейк издает одобрительный звук и притягивает меня к себе. Я протягиваю руку к его шее, где она переходит в плечо, мои пальцы на том самом месте, к которому я так хотела прикоснуться. Он снова меня целует, его рука обхватывает мою талию.

Мое сердце пропускает удар, но не из-за страха. Теплые губы нежно заставляют меня приоткрыть рот. А когда его язык переплетается с моим, я теряю себя.

Он по вкусу как шампанское. Все так дико и сладко ровно до того момента, когда раздается голос Авроры:

– Эй, caramba[14]!

Чувствую неприятную волну холодного воздуха между нами, когда Джейк отстраняется.

– Я сказала, что отправляюсь в ванную, верно? А не в отпуск на Фиджи?

Никто из нас не произносит ни слова, мы лишь таращимся на Аврору, застыв.

– На всякий случай: сейчас я иду в ванную, чтобы взять пальто, что займет секунду. – Она заскакивает в ванную, я слышу шуршание ткани. Затем она театрально выглядывает из-за двери. – Послушались! А теперь я иду на вечеринку. Увидимся там? Ничего не говорите. Позже поговорим.

Джейк смеется.

– Прости, Аврора.

– Бывало и хуже. – Она уходит, закрывая за собой дверь.

Теперь я смущаюсь. Поднимаясь, решаю взглянуть на плей-лист:

– Ты хочешь пойти на вечеринку?

– Пойду. Но я не особо хорош на вечеринках. Там нужно перекрикивать музыку и пить теплое пиво из пластиковых стаканчиков.

– Тогда давай не пойдем. – Мои пальцы дрожат, когда я убавляю громкость. Возвращаюсь к дивану и сажусь.

– Так. – Он прочищает горло. – Куда ты поедешь на каникулы?

Спрашивая, он берет мою руку в свои, массируя тыльную сторону моей ладони большим пальцем.

Его легкое прикосновение так отвлекает, что я почти что забываю ответить.

– В Канзас, – выдавливаю из себя. – Чтобы познакомиться с бабушкой и дедушкой.

– Э, что? – сжимает мою руку.

Итак, я рассказываю Джейку постыдные подробности своей странной истории – что я никогда не видела Фредерика до прошлого лета.

– Ого. Мне жаль, – говорит он.

– Не сожалей.

– Теперь мне не так обидно, что ты нас не познакомила. Раз обычный период ожидания – семнадцать лет.

Мой смех начинается фырканьем, совсем не присущим даме. О да.

– Я живу как в мыльной опере. Поверишь или нет, но всего год назад я была очень скучным человеком.

– Не представляю такого. – Он окидывает меня взглядом. – Ты сегодня очень красивая.

– Это платье Авроры, – шепчу я.

Но Джейку, похоже, все равно. Он обнимает меня за талию. Притягивая к себе, он ведет губами по моему лбу, носу и приникает к губам. И мы начинаем сначала.

* * *

– Jesus Cristo[15]! Мне колокольчик с собой носить?

Мы с Джейком отскакиваем друг от друга.

– Меня не было, ох, полтора часа. Просто уточняю. – Аврора скидывает туфли и снимает пальто.

Чувствую, как горит мое лицо. У меня взъерошены волосы, а губы распухли от поцелуев.

– Твои подружки из певчего кружка были на вечеринке. Джессика постоянно спрашивала меня: «Где Рейчел?» Я сказала ей, ты занята-а-а. – Аврора хихикает себе под нос. Она выглядит пьяной.

– Мне пора идти. – Джейк поднимается, собирая свои вещи. Я выхожу следом за ним из комнаты в пустой коридор.

– Спокойной ночи, – говорю шепотом. Никогда не знаешь, кто может подслушивать на лестнице.

Джейк смотрит на свои туфли.

– Позанимаемся домашкой завтра вместе? – спрашивает с кривой улыбкой.

Смеюсь.

– Мне надо написать сочинение по русской литературе. Так что нам не стоит «заниматься домашкой», пока мы действительно не позанимаемся домашкой.

– Договорились. – Его лицо становится очень серьезным, а затем он целует меня еще раз. Потом бежит вверх по лестнице, не оборачиваясь.

Я возвращаюсь и вижу Аврору, сидящую на краю кресла, она зажимает рот рукой.

– Наконец-то! – вскрикивает она. – Теперь вы перестанете сохнуть друг по другу.

– Ты не злишься? – произнеся это, я понимаю, как тщеславно звучит вопрос. Я не имею в виду, что выиграла какое-то соревнование.

Она закатывает глаза.

– Джейк не в моем вкусе. А ты не единственная, кого сегодня целовали.

Я запрыгиваю на диван у ее ног.

– Правда? Кто он?

Она качает головой с лукавой ухмылкой.

– Не думаю, что расскажу тебе. Скорее всего, это произошло случайно. Рождественский ужин, полагаю, – своего сорта афродизиак. На вечеринке парочки зажимались по углам повсюду.

– Сегодня был хороший вечер. – Я снова хихикаю, чего обычно не делаю. Но кто бы мог подумать, что несколько поцелуев Джейка сведут меня с ума?

– Нет, – возражает Аврора. – Сегодняшний вечер был fabuloso[16].

КОРОЛЕВСКОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ – опера или концерт, данные по просьбе членов королевской семьи.

Глава 19

К сожалению, мы с Джейком оба больше учимся, чем целуемся, всю последнюю неделю семестра. Я занимаюсь всю ночь перед последним экзаменом, а он уезжает к родителям до того, как я сдаю последний тест.

Я чувствую себя измотанной, когда мы с Фредериком садимся на заднее сиденье автомобиля, который увозит нас в аэропорт.

Просыпаюсь на полпути до Бостона, моя голова на его плече.

– Прости, – быстро сажусь ровно.

Он улыбается мне.

– Выглядишь, будто только что отыграла трехнедельный тур. В Азии.

Тру глаза.

– Я слишком устала даже для того, чтобы переживать из-за поездки.

Завтра мы летим в Канзас.

– Отлично. Потому что тебе нечего бояться. Это я в немилости.

– До сих пор?

– Скоро узнаем.

– Она не может злиться вечно.

– Элис? Еще как может. Она негодовала двадцать лет из-за того, что я не стал хирургом, как отец.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

– Правда? Какая ей разница?

Он откидывает голову назад и закрывает глаза.

– Не знаю. Растраченный потенциал. Бла-бла-бла.

Какая удивительная мысль. Никогда не думала, что Фредерик мог бы быть кем-то другим, а не музыкантом. Его выбор кажется очевидным. Даже предначертанным судьбой.

За окном автомобиля небо потемнело. Лампочка для чтения Фредерика отражается в стекле. У меня чувство, будто я плыву по ночи с ним, словно нас всего двое в мире.

* * *

В аэропорту Канзаса мы садимся в другой автомобиль. Мой отец показывает ему дорогу от трассы к жилому району.

– Вон тот дом, с елкой в окне.

Мы останавливаемся у большого старого дома с мансардной двускатной крышей, точно у старомодного сарая. Тонкий слой снега хрустит под ногами, когда я выбираюсь из машины.

– Ты здесь вырос? – спрашиваю я. Еще один кусочек пазла.

– Согласно Элис, я так и не вырос, – отвечает он.

Входная дверь распахивается, и мне хочется отпрыгнуть, как испуганному коту.

Первый, кого я вижу, – мой дедушка, который очень похож на Фредерика. Он улыбается – уголки его губ изгибаются точно так же, как у моего отца. А когда я захожу, его улыбка становится шире.

– Рейчел, – говорит Фредерик за моей спиной, – познакомься с доктором Ричардсом.

Пожилой мужчина вежливо кланяется.

– К вашим услугам, – говорит он. Он очарователен, и я рада, что он не подбегает, чтобы меня обнять. Гораздо легче, когда люди дают свободное пространство.

А Элис спешит вниз по лестнице.

– Она здесь! – щебечет она, у нее блестят глаза. – Всю неделю не могла дождаться. Друзья хотели дать мне успокоительного, поверите или нет.

Фредерик усмехается.

– Надо было мне купить тебе, – говорит он. – С ленточкой на пузырьке.

Элис его игнорирует.

– Я покажу тебе комнату, дорогая, – говорит она мне.

Мне отвели гостевую комнату. Фредерик дальше по коридору в своей старой детской. Так как спальня бабушки с дедушкой на первом этаже, второй весь в нашем распоряжении.

Оставив в комнате чемодан, я останавливаюсь у двери отца. Он сидит на кровати, снимая ботинки.

– Постер AC/DC на твоей стене? Серьезно?

– Хорошая группа, – замечает он. Еще есть постеры U2, The Who и The Stones. – Концерт AC/DC – первый, на котором я был. А какой твой?

У меня внутри все сжимается, и я сажусь рядом с ним на кровать. Он даже не представляет, какой трудный вопрос задал. Ни за что не расскажу ему о своем первом концерте.

Он неправильно понимает мое молчание.

– Ты никогда не была на концерте? – театрально вонзает нож себе в сердце. – Какой ужас. Я жил ради этого, когда был в твоем возрасте. До сих пор живу. Если я могу пойти послушать чью-то игру – посмотреть на парнишку, едва разобравшегося, как играть на банджо, или на виртуозного барабанщика – это именно то, что держит меня на плаву. Даже если все остальное летит к чертям, я слышу живую музыку и могу двигаться дальше.

* * *

После приготовленной Элис домашней лазаньи на ужин она выгоняет нас всех в гостиную, где стоит двухметровая рождественская ель, украшенная крошечными белыми огоньками.

– Рейчел, оцени, – посмеивается Фредерик, когда Элис приносит десерт. – Обычно мне не разрешают есть в гостиной.

– Фредерик, каждый раз, когда ты приезжаешь в Канзас, я пою тебя здесь чаем.

– Стоп, – говорит он. – Я здесь. И к черту чай, я хочу огромный кусок этого пирога.

– Выглядит очень аппетитно, – соглашаюсь я, садясь рядом с Фредериком.

– Спасибо! – На лице Элис появляется улыбка. – Это именно то, о чем я мечтала на Рождество. Все мы здесь вместе. – Протягивает мне кусок пирога. – А теперь посмотри. – Она подходит к полке на камине, открывает подарочный пакет и достает стопку красных бархатных рождественских чулок. На каждом есть имя. Минутой позже они висят в ряд: «Фрэнк», затем «Элис», «Фредерик» и «Рейчел».

Мой немного ярче остальных, выцветших за много лет.

– Ого, – говорю я. – Спасибо. – У меня горят щеки. Элис не даст мне проигнорировать Рождество, как я отмахнулась от Дня благодарения.

Лучше бы мы с Фредериком ели еду навынос в Лос-Анджелесе прямо сейчас, без елки и чулок. Где-то в коробках, которые я оставила на хранение, в вещах из дома в Орландо лежит другой чулок с моим именем. И еще один, на котором написано «Дженни».

Ее нет здесь, чтобы приготовить мне какао в рождественский вечер или припрятать блеск для губ в мой чулок.

Ее нет совсем и больше не будет.

Ненавижу теперь Рождество. Но Элис так старается, что я попытаюсь притвориться.

– Я достала кое-какие вещи, чтобы показать тебе, – продолжает Элис, таща деревянный сундук по ковру. – Полагаю, ты никогда не видела детских фотографий Фредерика.

Мой отец закатывает глаза.

– Подходящее время для виски, пап?

– Самое что ни на есть. – Дедушка Фрэнк ставит пустую тарелку из-под пирога на стол и идет к блестящему графину.

Я сажусь у сундука, который Элис открывает.

– Посмотрим… – Она протягивает мне альбом. – Начни с этого. Рождественский.

Раскрываю его и понимаю, что Элис увлекалась скрапбукингом еще до того, как это стало модно. Там есть маленькие кусочки оберточной бумаги и программы церковных служб. «Рождество, 1980 год», – написано на первой странице. Фотография двухлетнего Фредерика, сжимающего завернутый подарок и глядящего в камеру.

– О, какой ты был пухленький.

– Он был коренастым малышом до подросткового возраста, – говорит Фрэнк, передавая стакан темно-коричневой жидкости Фредерику. – Потом вырос на тридцать сантиметров, и девчонки начали кружить вокруг, как мотыльки.

Фредерик делает глоток виски и разворачивает газету отца. Я перелистываю страницы альбома, разглядывая, как Фредерик превращался из ребенка в школьника. Его улыбку можно узнать даже на фотографиях из детского сада. Первое его фото с гитарой относится к 1989 году.

Элис запускает руку в сундук.

– Я сохранила кое-что еще, – говорит она тихо. Достает серебряную детскую погремушку, потускневшую от времени. Та звякает, если ее потрясти. Еще есть три литых металлических машинки с облупившейся краской. – Думала, они могут пригодиться внукам, – говорит Элис мрачным голосом.

Я качу крошечную Camaro по ладони и молчу. На диване перед Фредериком поднята газета, точно щит. Когда кладу игрушки обратно в коробку, мое внимание привлекают слова «Дикие кошки 1995», проштампованные на корешке книги. Я достаю школьный альбом отца.

Элис смеется.

– Это был период плохой прически, – говорит она. – Тебе не обязательно это видеть.

Я сажусь с альбомом на диван и открываю его на странице выпускного класса.

– Боже, – вырывается у меня. Элис права насчет прически. У Фредерика были волосы как у рок-звезды – длинные и взъерошенные. Прическа Эдди Ван Халена. – Интересно, сколько заплатит People за такое? – подшучиваю я.

– Прибью тебя, – говорит Фредерик из-за газеты.

Я тычу в него альбомом.

– Сохраню для шантажа. Так что веди себя хорошо. – Куда проще игнорировать тяжесть в груди, когда шутишь над ним.

* * *

Неделя тянется, общее настроение колеблется между напряжением и рождественским весельем. Как Элис, так и Фредерик безоговорочно добры ко мне, но чувствуется, что им некомфортно друг с другом. Мой отец начинает напоминать зверя в клетке. Он избегает Элис, проходя в гостиную, пока она готовит, и закрывает дверь в свою старую комнату, чтобы сделать звонок. Иногда я слышу звуки его гитары за дверью.

– Умрешь, если проведешь немного времени со мной? – спрашивает моя бабушка в рождественский вечер.

– Умрешь, если перестанешь начинать так фразы? – парирует он, заглядывая в холодильник, чтобы взять пиво. Затем он идет в комнату смотреть футбол с отцом.

Я украшаю глазурью имбирное печенье с помощью зубочистки, когда Фредерик возвращается, чтобы положить бутылку в мусорное ведро.

– Эй, – останавливаю его. – Я сделала одно для тебя.

Он кладет руку мне на волосы.

– Знаешь, твоя бабушка очень рада тому, что ты занимаешься всем этим с ней, – говорит он замогильным тоном.

– Вот, – говорю я, поднимая печенье, которое отложила. – Посмотри на его футболку, – кладу печенье Фредерику на ладонь.

Он отрывисто смеется.

– Никогда еще не видел имбирного человечка с футболкой AC/DC. Тут есть молния и все остальное. – Затем он целует меня в лоб. – Спасибо, детка. Будет нечестно, если я его съем?

Я качаю головой.

– Соверши преступление.

– Фрэнк? – Элис зовет моего дедушку из другой комнаты. – Кэти пришла. Можешь помочь с подносами?

Я поднимаюсь, чтобы взглянуть, не нужна ли помощь. Белый фургон остановился у дома. «Кейтеринг от Кэти», – написано на его боку.

Я придерживаю дверь, пока Элис, мой дедушка и доставщик несколько раз ходят от кухни до фургона и обратно.

Фредерик стоит, наслаждаясь печеньем и наблюдая.

– Мам, – спрашивает он, – сколько народу ты пригласила на вечер?

– Я устраиваю день открытых дверей каждый год, – отвечает она. – Если бы ты приезжал домой, то помнил бы. На этот раз, думаю, будет много народа, ведь у нас почетный гость.

У меня сжимается сердце при мысли об этом. Я не хочу быть почетным гостем.

Мой отец смотрит на меня, затем поворачивается к матери.

– Может, Рейчел не хочет быть цирковой лошадкой? Нельзя было устроить тихий вечер?

Элис поджимает губы.

– Она имеет право встретиться с родственниками, – говорит она. – Если при этом под прожекторами оказывается твоя почти двадцатилетняя глупость, что я могу поделать.

Он берет еще одно печенье и выходит из комнаты.

У меня во рту горько.

– Я поднимусь переодеться.

Когда я прохожу мимо двери Фредерика, то слышу лишь тишину.

* * *

Первый прибывший гость – сестра Элис Анита.

– О! Дай мне на тебя взглянуть, – восклицает она. – Конечно, ребенок Фредерика будет красивым. Этот мальчишка получает все лучшее.

– Больше, чем заслуживает, – добавляет Элис.

Это начало долгого вечера комплиментов, с которыми я не знаю, как справиться. Я смотрю на Элис и Аниту.

– Вы… близнецы? – спрашиваю я. Их сходство поражает. У Аниты более седые волосы, но во всем остальном они очень похожи.

Моя двоюродная бабушка смеется.

– Благослови тебя господь, Рейчел. Но у этой модели пробег чуть больше. – Она стучит себя по груди.

У Аниты четверо детей, и трое из них приходят на вечеринку к Элис. И трое этих детей приводят своих детей. Меньше чем через час у меня голова кругом от попыток запомнить имена своих троюродных братьев и сестер, которым от шести до двадцати лет.

И все пялятся на меня. Женщины с недоумением, дети с любопытством. Мужчины толпятся у еды. Тем временем мое сердце стучит с бешеной скоростью. Каждые несколько минут Элис вставляет унизительные ремарки насчет отсутствия Фредерика и косится на лестницу.

Он наконец спускается, когда в доме полно людей. И даже несмотря на то, что он оставил меня одну этим вечером, я рада его видеть. Он выглядит настороженным, на нем красивая рубашка и кожаная куртка.

– Фредди! – зовет кто-то. Это сын Аниты… Вик? Не помню.

Фредерика обступают желающие обменяться любезностями. Мне ясно, что: а) он не шутил, говоря, что нечасто заезжает, и б) они все равно его любят. Один из его кузенов достает ему пиво.

– Давай-ка тебя послушаем, – говорит Анита, толкая его к фортепьяно. – Как насчет чего-нибудь рождественского?

– Потому что я известен своим праздничным настроением, – говорит он, подмигивая мне.

– Не умрешь, – комментирует его мать.

Фредерик закидывает ногу на стул у фортепьяно.

– Место преступления, – говорит он. – Моя мама записала меня на уроки пианино, потому что думала, что немного классической музыки сделает меня умнее. – Он кладет руку на клавиши и начинает играть. Песня живая и очень знакомая, мне требуется минута, чтобы ее узнать.

– Бабушку сбил северный олень… – поет Фредерик.

В его выборе тональности проскальзывает злой смех. И Элис краснеет.

Я съедаю немного закусок – крошечные конвертики со шпинатом и жареных устриц, а когда я уношу свою тарелку в кухню, задняя дверь открывается.

– Эрни! – Я не видела его с августа и не знала, что он тоже будет в Канзасе с родственниками.

– Привет, детка! – Он топает, стряхивая снег с ботинок, и улыбается. У него на голове вязаная шапка.

Приятно видеть знакомое лицо. Я подхожу и обнимаю его холодную куртку.

– Тут напряженно, – говорю шепотом.

Он обхватывает меня руками.

– Я слышал. Прости, малышка. – Он кивает в сторону музыки в гостиной. – Она заставила его петь?

– Принудила.

– Неудивительно, что он мне написал.

В гостиной Эрни целует Элис в обе щеки и берет пиво. Я стою рядом с ними за фортепьяно.

– Скажи, – спрашивает меня бабушка Элис, когда Фредерик заканчивает играть, – у тебя есть родственники по маминой линии?

– У моей мамы есть младшая сестра, – говорю осторожно. – Но мы не близки.

У Элис округляются глаза.

– У тебя есть тетя? Я чувствую себя ужасно. Я бы пригласила ее в гости. Мы позвоним ей завтра.

Я качаю головой.

– Может, в другой раз.

– Дорогая! – Элис прижимает руку к сердцу. – Семья – это все. Сложно ценить ее, когда ты молода и здорова. Но так важно…

– Мам, – предупреждает Фредерик. – Рейчел не обязана видеть никого, кого она не хочет.

Элис прищуривается.

– Подумай, что ты только что произнес, Фредерик. – Она меряет его взглядом. – Как твоя позиция отразилась на твоей дочери?

Жуткая тишина повисает над нами, прежде чем Фредерик отвечает:

– Ого, – говорит он наконец. – И ты удивляешься, почему я нечасто заезжаю. – Он ставит бутылку пива на фортепьяно. А затем направляется к двери. Спустя еще одно неловкое мгновение Эрни идет следом.

– Куда ты собрался? – пытает его Элис, идя за ним в коридор.

– Послушать блюз, – отвечает Фредерик через плечо.

– Пусть идет, Элис, – вздыхает доктор Ричардс.

– Именно это он всегда и делает! – кричит Элис. Все соседи слышат, как хлопает дверь.

Глава 20

Той ночью я без сил падаю на кровать. Скучаю по Джейку и жутко хочу поговорить с ним. Но мы договорились созвониться в Рождество, так что нужно подождать всего один день.

Проснувшись утром, я медленно осознаю, что сегодня Рождество. Поднимаюсь, расчесываюсь, надеваю тапочки, которые подарила мне Аврора. Достаю из чемодана подарки, которые я приготовила для бабушки с дедушкой, и большую коробку для Фредерика.

Настроение мрачное. Кажется, будто для каждого движения требуется слишком много усилий. Интересно, кто сегодня проснулся в нашем стареньком зеленом доме в Помело Корт? Чья-то ель стоит теперь в углу нашей слишком тесной гостиной.

Единственный способ пережить день – не думать об этом.

Выходя из комнаты, замечаю, что дверь в комнату Фредерика открыта. Заглядываю внутрь, но его там нет.

На кухне внизу суетится Элис.

– Доброе утро, – говорю я.

Элис оборачивается.

– Доброе утро, дорогая! Я как раз собиралась нести твоему дедушке кофе. Хочешь тоже?

– Было бы неплохо.

– Почему бы тебе не разбудить отца? И мы все вместе сядем за рождественский завтрак. – Мое лицо меня выдает, потому что Элис перестает улыбаться. – Его нет в комнате?

Я качаю головой.

– Ох, Фредерик. – Она отворачивается. – Ты не посмеешь, – говорит она кофейнику.

* * *

Мы сидим, пьем кофе и едим киш, который Элис заказала.

– Обычно я все готовлю сама, – говорит она. – Но в этом году захотелось меньше трудиться и больше праздновать.

Интересно, насколько праздничное у нее теперь настроение. Мне стыдно за Фредерика. И я осознаю, что нам не стоит его ждать. Это делает его отсутствие только более заметным.

Я нагибаюсь к небольшой стопке своих подарков.

– Думаю, нам это не помешает, – говорю я, протягивая Элис завернутый СD-диск. Запись «Белль Хора» с новогодними песнями. – Это моих друзей, – объясняю, когда она разворачивает подарок. Диск записан в прошлом году, так что меня там нет.

– Спасибо! Давайте включим. – Вскоре голоса а капелла согревают комнату песней Let it Snow в гармонии на три голоса.

– А это тебе, – говорит бабушка.

Я вскрываю коробку и вижу кашемировые шарф и перчатки.

– Красиво! – говорю я. – Думаю, буду носить их до апреля.

– Так и думала, – улыбается Элис.

Мы с бабушкой и дедушкой обмениваемся подарками, которые с трудом выбрали, ведь мы недостаточно хорошо знаем друг друга, чтобы все было легко. Я чувствую общее напряжение.

Когда неоткрытым остается лишь мой подарок Фредерику, а дедушка Фрэнк уже собрал всю упаковочную бумагу, входная дверь наконец распахивается. Я гляжу на часы. Уже больше одиннадцати.

Мы втроем ждем, когда он появится в гостиной. Но вместо этого я наблюдаю, как Фредерик, запинаясь, идет мимо, к лестнице, даже не глядя на нас. Слышу, как он споткнулся и выругался, а затем – как он поднимается по ступенькам.

– Матерь Божья, – говорит Фрэнк.

Я не могу даже смотреть на Элис. Вместо этого медленно встаю, беру подарок для Фредерика и подхожу к лестнице. Услышав на втором этаже шум бегущей в душе воды, медленно поднимаюсь. Оставляю подарок у его пустой кровати, а затем возвращаюсь в свою комнату и сворачиваюсь на своей кровати.

Единственный луч света – голосовое сообщение от Джейка.

– Привет, Рейчел. Пытался не беспокоить тебя, знаю, ты занята с родственниками. Но я хотел пожелать счастливого Рождества и сказать, что скучаю. Очень. Почти постоянно. Да. Хорошо. Пока.

Я слушаю еще дважды, прежде чем перезвонить.

– Привет, – говорю, когда он отвечает. – Мне понравилось твое сообщение.

– Как дела? – спрашивает он запыхавшимся голосом. – Прости, я колол дрова, когда зазвонил телефон.

Я бы отдала все, чтобы посмотреть, как Джейк колет дрова, вместо того, чтобы сидеть в Канзасе.

– Я в порядке. Мой отец ведет себя как придурок.

– Отстой. С тобой?

– Со своей матерью. Но я оказалась на поле боя.

– Так уезжай, я встречу тебя в Бостоне. Ты когда-нибудь была в Вермонте?

Мое сердце екает от этого предложения, хотя я и не могу его принять.

– Это очень заманчиво, но боюсь, я не могу бросить бабушку Элис.

– Забудь о моих эгоистичных желаниях, – вздыхает он. – Надеюсь, все наладится.

– Я тоже. – Затем я улыбаюсь так широко, что рада, он не видит этого. – Джейк, мне безумно понравился твой подарок. – Утром перед его отъездом из Клэйборна я нашла подарок у себя на столе. Под слоем упаковочной бумаги была его тарелка с рождественского ужина, натертая до блеска, с запиской: «Рейчел, возьми ее себе. В моей семье и так куча клэйборнского имущества. Поставь ее куда-нибудь, чтобы я видел, это будет напоминать мне о лучшем вечере этого года».

– О, отлично, – говорит он. Наступает неловкая пауза, потому что мы оба не умеем принимать комплименты. – Пойду расколю еще десяток дров, – говорит он. – Это лучше, чем слушать речи Придурка о его соревнованиях. Позвони мне завтра, расскажи, как дела.

– Позвоню. Пока, Джейк.

Чуть позже я решаюсь заглянуть в комнату Фредерика. Нахожу его уснувшим в нижнем белье, с мокрыми волосами на подушке.

На цыпочках возвращаюсь в гостевую комнату и ложусь обратно.

* * *

Проснувшись, я слышу, как кто-то ругается.

– Все, чего я хотела, – провести рождественское утро со своим сыном и внучкой! – причитает Элис. – Неужели это слишком много?

– Это все, чего ты хочешь? Это – и литр моей крови.

– Какой пример ты подаешь?

– Рейчел – большая девочка, Элис. Она знает о моих недостатках, хорошо? И принимает их.

– У нее есть выбор?

Мое сердце сжимается от печали, и я чувствую себя нездоровой. В моей комнате слишком жарко, и мне не хватает воздуха. Я выхожу из спальни и поспешно спускаюсь по лестнице. Обуваюсь у входной двери и выскакиваю на улицу, захлопывая за собой дверь.

Джинсы не защищают от ледяного воздуха на веранде, но он помогает мне. Но сердце все не может успокоиться и стучит, как барабан в быстрой рок-песне. Когда дверь открывается у меня за спиной, я резко поворачиваюсь.

Это дедушка Фрэнк. Он садится рядом со мной.

– Привет.

– Привет, – выдыхаю я.

– Выглядишь неважно.

– Чувствую себя неважно.

– Что не так?

– Не могу дышать, – говорю я.

– Ты не доросла лет на тридцать, чтобы иметь проблемы с сердцем. – Он берет мою руку и прижимает два пальца к запястью. – Рейчел, у тебя паническая атака?

Я смотрю на него.

– Откуда мне знать?

Он гладит меня по руке.

– Ощущение обреченности, учащение дыхания. Может, тошнота.

– Похоже на то.

– Это самая распространенная вещь в мире. Пройдет. У некоторых людей такое часто – это мешает жить. И им нужна помощь. Но если у тебя такое случается раз или два, скажем, в трудный рождественский вечер, даю благоприятный прогноз.

– Рада слышать, – пытаюсь не дышать так тяжело.

– Я прописываю тебе… прогулку по кварталу. Но нам понадобятся пальто. – Он возвращается в дом за ними.

Прогулка помогает. Я иду за дедушкой по пустому парку по соседству, мимо замерзшей игровой площадки.

– Фредерик играл в Малой лиге на этом поле, – говорит он, указывая.

– Сложно представить.

Дедушка смеется.

– У него не особо получалось. На второй год его выгнали из команды.

– Могу поспорить, он не расстроился.

– Ничуть, – соглашается дедушка.

– Мы тоже так делаем, – говорю я. – Гуляем с Фредериком.

– Он всегда любил прогулки, – говорит доктор Ричардс. – Сказал мне однажды, что закончил много песен таким образом. Прогуливаясь, менял местами слова в голове.

– Почему Фредерик не водит? – спрашиваю неожиданно.

– Он не рассказывал тебе?

У меня шея покрывается мурашками.

– О чем?

Дедушка Фрэнк останавливается под серебряной березой, кусочки тонкой коры которой развеваются на ветру.

– Он водил. Но когда ему было девятнадцать, врезался в дерево. Перепугался так, что никогда больше не садился за руль.

Не знаю, как реагировать на эту историю. С трудом представляю, чтобы Фредерик чего-то боялся.

– Кто-то пострадал?

– Он был один, скорее всего пьян. Сломал пару ребер о рулевую колонку, но это все. Однако этого, судя по всему, оказалось достаточно.

Мы идем дальше.

* * *

– Он поменял свой билет, – восклицает Элис, когда мы возвращаемся домой. – Уезжает сегодня.

У меня сжимается сердце. Он не оставит меня здесь. Я бегу наверх. Его комната пуста, моего подарка нет. Гитары нет. Я падаю на его кровать и закрываю лицо руками.

Кто-то заходит и садится на кровать рядом со мной. По звуку шагов это Элис.

– Рейчел, – говорит она.

Я не поднимаю на нее глаза. Добрые слова от Элис сейчас не помогут.

– Рейчел, мне жаль, что он подвел тебя. Он не умеет быть отцом.

Серьезно? Он выполняет эту работу очень даже неплохо обычно. Я быстро сажусь, злость кипит у меня внутри.

– Почему ты отталкиваешь его?

Элис отшатывается от вопроса. Ее губы дрожат.

– Он сам виноват.

– Моя тетя Лиза… – сглатываю я. – Мы не будем ей звонить.

– Хорошо, – говорит Элис шепотом.

Я с трудом могу произнести почему.

– Она оставила меня в доме. В Орландо. Она оставила меня, а Фредерик нет.

– Ох, – шепчет Элис.

Она хочет взять меня за руку, но я отдергиваю ладонь.

– Если ты не можешь простить его, – выдавливаю из себя, – мы не можем сюда приезжать. – Я думаю о предложении Джейка встретить меня в Бостоне. Если Фредерик уезжает, то и я могу. – Если ты не можешь простить его, я не могу остаться здесь. Потому что… – Я задыхаюсь от слез. – Потому что я его тоже люблю. И ты все усложняешь.

Элис бледнеет. Затем она поднимается с кровати и уходит из комнаты.

Я жду, пока ее шаги стихнут на лестнице, прежде чем закрыть лицо руками и заплакать. Потому что Фредерик наконец сделал то, чего я боялась.

Он бросил меня.

* * *

Мой отец даже не звонит мне до девяти часов следующего утра. Я лежу в кровати, раздумывая, стоит ли вообще подниматься, когда мой телефон звонит.

– Рейчел, – говорит он, его голос звучит совсем не приветливо. – Я должен перед тобой извиниться.

«Десять раз. Или миллион», – но я не готова принять даже одно извинение.

– Где ты?

– Стою на пляже. Еще ночь.

«Почему ты не забрал меня с собой?»

– Рейчел, что ты сказала Элис?

– А что?

Он усмехается.

– Что бы ты ни сказала, это подействовало. Либо причина в этом, либо зомби до нее добрались.

– То есть?

– Вчера вечером она пришла к Эрни, а потом подвезла меня в аэропорт. Попросила прощения.

– Правда?

– Я очень сильно перед тобой виноват.

«Тогда почему бы тебе не вернуться?»

– Мне понравилась шляпа, – добавляет он.

– О, хорошо. – Я заметила, что он никогда не надевал шапку, даже в самые холодные дни в Нью-Гэмпшире. Нашла для него одну из шерсти марки Stetson, она выглядит круто и к тому же теплая. Я не могла дождаться, чтобы подарить ее ему, а теперь не могу вспомнить почему.

– Я позвоню тебе завтра, хорошо?

– Хорошо, – говорю шепотом и кладу трубку.

* * *

Я читаю старую биографию Эрика Клэптона, которую нашла у Фредерика в комнате, когда мой телефон звонит снова. Номер незнаком.

– Алло?

– Привет, Рейчел. Это Эрни.

– Привет.

Надеюсь, он не будет тоже извиняться. Неловких бесед мне уже хватит на несколько лет вперед.

– Занята?

Улыбаюсь.

– Нет. А что?

– Готова к небольшому приключению?

– Э-э… конечно. Какому?

– Фредерик оставил тебе подарок в шкафу. Открой его и возьми с собой. Я скоро приеду.

– Это очень загадочно, Эрни.

– Увидишь, – говорит он. – Буду через десять минут.

Я иду в комнату Фредерика и открываю дверцу шкафа. И точно, там лежит большая коробка, завернутая в упаковочную бумагу и перевязанная красивой лентой, но без открытки. Я присаживаюсь и развязываю ленту, а затем разрываю бумагу.

В коробке нахожу пару водонепроницаемых перчаток, шерстяной шарф-трубу и большую лыжную маску. А еще теплые штаны фирмы North Face, точно как у Авроры. На дне коробки лежит записка, написанная почерком Фредерика.

«Поехали со мной на Сноу Крик в эти выходные. Даже девочки из Орландо могут справиться с «горой» Миссури. Мигом научишься кататься на лыжах. Папа».

Обиженно откладываю записку. Затем беру коробку и бегу вниз, быстро нацепляю обувь. Когда я открываю входную дверь, то вижу «Бьюик», подъезжающий к дому, из его выхлопной трубы валит дым.

Я замедляюсь, распахиваю дверцу со стороны пассажирского сиденья и усаживаюсь внутрь.

– Ты шутишь.

Рука Эрни замерла на пути к рукоятке переключения скоростей.

– Почему? – На нем черные лыжные штаны, оранжевая парка и выражение легкого удивления, которое я часто вижу на его лице.

– Он отправил тебя кататься со мной на лыжах. И ты сказал: «Конечно, чувак, не проблема».

Эрни колеблется с ответом.

– Мне нравится кататься на лыжах.

– Не в этом дело! – Тон моего голоса вот-вот станет истеричным. – Он отправил тебя нянькаться со мной, решать его проблемы. Почему ты соглашаешься на это?

«И почему соглашаюсь я?»

Эрни ничего не говорит. Он просто ждет.

– Черт его побери, – ругаюсь я. – Я прям слышу его сейчас. «Как жаль, что я положил записку в коробку. Но ничего, Эрни за меня все сделает. Скажу Генри заплатить ему по цене репетиции за этот день».

Слышу смешок Эрни.

– Ты забавная, когда злишься.

– Тогда у меня очень забавная неделя. – Я ударяю рукой по приборной панели. Слезы выступают у меня на глазах.

– Все сложно, Рейчел, – говорит Эрни, поворачивая ключ, чтобы заглушить двигатель. – Мы с Фредериком помогаем друг другу уже очень давно.

– Правда? – продолжаю я. – Почему же ты написал столько песен с ним, но на всех альбомах только его имя? Ты его тень. – Я понимаю, что захожу слишком далеко. Но вчера я защищала Фредерика. Теперь мне хочется удариться головой о приборную панель.

– Теперь мы можем ехать кататься? – спрашивает он тихо. – Только сходи за пальто. Будет весело.

* * *

– Поворачивай, поворачивай, поворачивай! – кричит Эрни, когда я несусь в сторону деревьев.

В самый последний момент я смещаю вес на правую ногу и сгибаю колени. Чудом поворачиваю.

Однако мои лыжи пересекаются. И я падаю. Снова.

Двое ребятишек примерно пяти лет проносятся мимо меня, лежащей на снегу.

Эрни подъезжает, присыпая меня снегом.

– Было хорошо. Ты повернула три раза.

– Результат, – вздыхаю я.

– Давай сделаем еще парочку заходов, – говорит он. – Потом пойдем в домик и закажем всю еду, что у них есть.

– Договорились, – соглашаюсь я. – Но Фредерик платит.

Эрни поднимает подбородок к невероятно голубому небу и смеется.

– Прости, – говорю я Эрни через полчаса, когда мы окунаем картошку фри в соус барбекю.

– За что?

Удрученно смотрю на него.

– За то, что наговорила в машине. Не мое дело, кто пишет песни.

Он окунает свой ломтик картошки.

– Знаешь, не каждый хочет быть на виду.

– Наверное.

– Правда. Ты когда-нибудь думала, почему он такой одинокий?

– Что? – Я таращусь в его большие карие глаза.

– Он не завел ни одного хорошего друга за последние десять лет, – говорит Эрни, попивая колу. – Если ты Фредерик, тебе вечно приходится думать, чего хотят от тебя люди. Женщины хотят увидеть свое фото в US Weekly или же его денег. Фанаты хотят фотографию, чтобы опубликовать свой лучший статус на «Фейсбуке». Он не может доверять почти никому.

Я играю с соломинкой в своем напитке.

– Тогда почему он сейчас не здесь, с нами? Нам с тобой можно доверять.

– Рейчел, – говорит Эрни, усмехаясь и потирая лысину. – Ты не думала поступать на юриста? Думаю, тебя ждет большое будущее в зале суда.

* * *

Через несколько дней Элис возвращается на работу в университетскую библиотеку. И я остаюсь в тихой компании дедушки Фрэнка. Он преподает в медицинской школе, а там еще каникулы.

– Мне дали список продуктов, которые надо купить, – говорит он утром, когда мы остаемся вдвоем.

– Я помогу, – предлагаю я.

– И нам, думаю, нужно для начала зайти в книжный магазин, – кивает он. – Там делают вкусный горячий шоколад.

Я уже обожаю этого человека.

– Пойду возьму пальто.

В магазине я покупаю книгу по программе теории музыки, которая у меня будет в следующем семестре, и мы садимся за столик в кафе. Напротив меня дедушка листает страницы The Economist и отламывает кусочки от печенья, которое он купил на двоих. Оно размером с тарелку.

Потягивая латте, я открываю книгу. Новая страница, новое начало, новый урок. Чашка кофе и молчание моего дедушки. Эти две вещи помогают унять сердечную боль прошлой недели. На какое-то время я забываюсь, читая описание того, как человеческое ухо превращает звуковые волны в музыку.

Затем читаю об эксперименте настолько ботанском, что нужно не забыть рассказать о нем потом Джейку. Композитор в 1950-е годы записал несколько песен, каждую на разных музыкальных инструментах. Затем, соединяя их, он отбросил «начало каждой ноты» – момент, когда молоточек ударяет по струне фортепьяно, первый вдох звука флейты, вибрирующий момент гитарной струны, – и произошло кое-что странное. Слушатели, не получившие первые ноты, не смогли разобраться, какой инструмент играет. Даже профессиональные музыканты, прослушавшие записи, дали неверные ответы.

Я откладываю книгу, с трудом веря, что знакомый звук гитарной ноты без своей начальной доли может стать неузнаваемым. Готова поставить деньги на то, что за годы прослушивания гитары Фредерика я научилась узнавать этот звук всегда и везде.

Фредерик звонит мне теперь каждое утро, но я не отвечаю. Не хочу ссориться с ним, но пока не готова простить и забыть.

Все равно каждое утро он оставляет голосовое сообщение. Он не упоминает Рождество и негодование Элис. Вместо этого рассказывает мне разные новости: что он попробовал пиццу с моей любимой начинкой – луком и оливками – и что у Генри новая девушка.

В этих сообщениях он рассказывает мне больше, чем обычно. Я внимательно слушаю каждое. Но мое огорченное сердце не позволяет перезванивать.

– И пусть дедуля Фрэнк сводит тебя в «Вудъярд Бар-Б-Екю» за обжаренными корочками, – сказал он в конце последнего сообщения, не упоминая, почему не может сводить меня сам. – Удивимся через пару недель, – говорит он всегда в конце.

Наши отношения словно эксперимент, в котором что-то пошло не так. Может, мы с моим отцом никогда не научимся как следует слышать друг друга, потому что столько раз в самом начале все обрывалось и ломалось.

ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ ГОЛОСОВЕДЕ́НИЕ – движение мелодии и голосов в разных направлениях: одного на верхние ноты, другого – на нижние.

Глава 21

Перед самым Новым годом я заполнила пять заявок в колледжи. Оплачиваю их подачу кредитной карточкой Фредерика. Раз мы до сих пор не разговариваем, это единственный способ сообщить ему, в какие колледжи я поступаю.

Клэйборнский колледж – первый в моем списке. И – нехотя – я указываю, что мой родитель учился там, вписывая его имя.

Фрэнк и Элис отвозят меня в аэропорт Канзаса. После долгих объятий я сажусь на самолет в Бостон.

И Джейк. Я так рада увидеть Джейка. Когда я наконец добираюсь до Хабернакера, понимаю, что вкус его поцелуев именно такой, какой я запомнила.

Еще когда Джейк был просто именем на электронной почте, он предупреждал меня, что зима в Нью-Гэмпшире – вовсе не шутки. Оказывается, он прав. Весь январь я дрожу от холода. Плитка на полу нашей ванной в общежитии такая ледяная, что обжигает ступни. Подушка на окне в нашей комнате пустует из-за сквозняка у старомодных окон.

– Вот так выглядят минус двадцать, – говорит Джейк однажды утром, когда мы все вместе выходим из столовой после завтрака.

Я тяжело вздыхаю.

– У меня в носу все замерзает.

– Тебе хотя бы не приходится ходить полтора километра до колледжа, – говорит он, заматывая вокруг шеи шарф и оставляя на виду лишь верхнюю половину лица. В этом семестре Джейк проходит два научных курса и курс по высшей математике в Клэйборнском колледже, потому что уже окончил все курсы в КПреп.

С такими успехами он не может не поступить весной в колледж. Но он ненавидит, когда я говорю это, потому что суеверный.

Я встаю на цыпочки, чтобы чмокнуть его в переносицу.

– Увидимся на английском?

Он кивает.

– Беги, пока не замерзла.

Я спешу на первый урок. Сидя на лекции музыкального факультета, я готова снять только перчатки. Старые радиаторы под окнами дребезжат от усердия, но в кабинете все равно жутко холодно.

Мой телефон вибрирует от сообщения, и я достаю его замерзшими пальцами. Отец написал.

«Привет, Рейчел. Выпьешь кофе с недоумком?»

«Недоумок» – отличное дополнение к коллекции, и мне интересно, как долго Фредерик придумывал это слово.

Мне довольно давно приходят эти занятные сообщения. Он уже использовал слова «безысходный» и «невзгода» на этой неделе.

Я не отвечаю ни на одно, хотя слово «нелепый» сейчас прямо просится.

Когда он сбежал в Калифорнию, я дала себе перерыв от всего, что связано с Фредериком. Однако теперь он вернулся в Клэйборн, и мне стыдно. Это Фредерик повел себя по-детски – он не мог вытерпеть нескольких дней с родителями без скандала.

Игнорировать его, пока он был за тысячи километров, – одно. Но если я не отвечу после того, как он преодолел такое расстояние, чтобы быть рядом со мной, то поведу себя как малолетнее чудовище, разве нет? Все равно что захлопнуть дверь в свою комнату и надуть губы.

Уже прошел целый месяц с тех пор, как мы разговаривали последний раз. Он перестал оставлять многословные голосовые сообщения около двух недель назад. Но по крайней мере раз в день его имя появляется во «входящих вызовах». И его сообщения начинают заставлять меня задуматься о том, чтобы поменять решение.

Еще хуже то, что, игнорируя его, я чувствую себя жутко неуверенной. Как долго он не сдастся и будет звонить?

Профессор начинает лекцию с того, что рассказывает о ключевых знаках.

– Итак, «случайный знак альтерации» – это знак в нотной строчке, который отличается от ключевых. Однако в таких знаках нет ничего случайного, несмотря на их название. Использование альтерации придает музыке яркость и глубину, позволяя композитору расширить гамму цветов на палитре.

Скидывая пальто, я начинаю записывать. Слава богу, есть школа и все, на что можно отвлечься.

* * *

В следующий четверг, ожидая звонка от Джейка, когда вибрирует телефон, я отвечаю, не взглянув на экран.

– Алло?

– Привет, Рейчел. – Голос Фредерика хриплый и теплый.

Я закрываю глаза.

В ответ на мое молчание он спрашивает:

– Моя пропавшая без вести дочь здесь?

Серьезно?

– Фредерик, притворюсь, что не слышала этого.

Он фыркает.

– Это черный юмор. Я в городе. – Он говорит так, будто я еще не знаю. – И сегодня отличная погода. Выходи, выпьем кофе.

Я сдаюсь. Отказаться будет провокацией. А хорошие девочки бегут от такого, как от чумы. И у меня нет уроков днем, так что даже формальной причины для отказа нет.

– Я собиралась встретиться… – почти произношу имя Джейка, но что-то меня останавливает. – Иду на ланч с Авророй. Может, в полвторого? Встретимся у входа в твою гостиницу.

– Буду там, – говорит он.

Он выходит в назначенное время, на нем шляпа, которую я подарила ему на Рождество. Он быстро обнимает меня за плечи.

– Много дел?

– Ага, – говорю угрюмо. – Новые курсы. – «Новый парень». Я до сих пор не уверена, стоит ли рассказывать ему о подробностях своей жизни. Поэтому спрашиваю: – А ты чем занимался?

– Написал несколько песен. Стараюсь не сидеть без дела. – Вместе мы идем по Мэйн-стрит, навстречу бледному зимнему солнцу. – Какие курсы у тебя в этом семестре?

Мы вернулись к безобидным темам, как было в Орландо.

– Английский, читаем Чосера. Снова испанский. История искусств. Теория музыки, – говорю о ней в самом конце, выжидая, обратит Фредерик внимание или нет.

– Правда? – Он косится на меня. – Ты не рассказывала, что она входит в круг твоих интересов.

– Рассказываю. – Я сглаживаю момент. – Мне нравится музыка, но я думаю, не одна ли это из тех вещей, которые становятся менее привлекательными по мере того, как узнаешь о них больше. Как астрономия. – Я люблю звезды, но, в отличие от Джейка, не жажду узнать, что это газовые шары, внутри которых происходят реакции термоядерного синтеза.

– Музыкальная теория – отличный курс, – говорит Фредерик. – Мне было интересно узнать, что существует причина, по которой одни звуки сочетаются, а другие – нет, что слушающий всегда стремится преобразовать неблагозвучный звук в благозвучный.

– Но разве это не слишком все упрощает? Не делает нас предсказуемыми?

– Люди и есть предсказуемые, – возражает он. – И я не прочь разобраться почему.

Несколько мгновений мы идем в тишине. Потом я задаю вопрос:

– Как прошел новогодний концерт?

– Хорошо.

Мне хотелось бы услышать больше, но он молчит. Он словно утаивает от меня крутую часть своей жизни, я устала переживать из-за этого.

– Ты никогда не рассказываешь мне о своей работе. Почему?

– Ладно, – усмехается он. – Мы отыграли девяностоминутный концерт для шести тысяч человек, по большей части песни, которые я написал десять лет назад, потому что именно их все пришли послушать. Люди аплодировали. И Генри зачислил на мой счет девяносто тысяч долларов.

– Очередной день в офисе, – бормочу я.

– Именно. Мой способ заработка – самый эгоцентричный в мире. Это как… профессиональная мастурбация.

Пришла моя очередь фыркать.

– Фразочка для US Weekly.

– Не шучу. Я не говорю об этом, потому что… – Он делает такую длинную паузу, что мне кажется, он не продолжит. – Твоя мама стала медсестрой, верно? Ради больных детей. Господи. Разве может быть что-то лучше этого?

У меня из груди вырывается сдавленный звук, потому что он сейчас говорит точно как Элис.

– Зайдем? – Он указывает на магазин.

Я была занята тем, чтобы моя голова не взорвалась, и не заметила, где мы оказались.

– Зачем?

– Хочу показать тебе кое-что.

Я иду за ним по магазину к одной из витрин.

– Шерстяные лосины? Наверно, колючие.

– Я тоже так думал, – говорит он. – Но они из мериносовой шерсти. Пощупай. Друг посоветовал. Давай купим тебе пару, и обещаю, ты вернешься за еще одной.

– Посмотрим. – Интересно, с каким другом Фредерик обсуждает нижнее белье?

– К концу зимы мы разберемся, как справляться с холодом, – говорит он. – Что ты думаешь? – протягивает мне огромную пушистую шапку.

– То, что нужно. Для кого-то другого. – Я кладу ее обратно на вешалку.

Февральское солнце освещает нас, когда мы выходим из магазина. Его тепло начинает растапливать мое сердце. Мы садимся за уличным столиком кофейни.

– Какая волна тепла, – замечаю я, поворачиваясь лицом к солнцу. – Буду фотосинтезировать.

Попивая капучино, позволяю себе греться под вниманием Фредерика. Он начинает рассказывать о теории музыки. И вот моя детская мечта провести с ним время становится явью.

– Невозможно выучить квинтовый круг на фортепьяно, – говорит он, жестикулируя для подтверждения своих слов. – Клавиатура устроена так, чтобы можно было легко сыграть мажорную гамму. Но на гитаре ты чувствуешь интервалы. Это словно смотреть прямо в музыкальную ДНК. Я покажу тебе как-нибудь.

– Было бы здорово. – Я до сих пор грежу о том, что Фредерик научит меня играть на гитаре. Однажды я наберусь смелости попросить его об этом.

– Это единственная домашка, с которой я могу тебе помочь. Чосера придется изучать самостоятельно.

Я помешиваю пенку в своем бумажном стакане. Периферийным зрением замечаю женщину, наблюдающую за нами. Даже двух. Они остановились рядом с толпящимися у кофейни.

Сначала я думаю, что это просто глазеющие фанатки. Такое до сих пор случается даже в Клэйборне. Но затем я узнаю женщину, лицо которой видела в окне ресторана «У Мэри» и на листовке агентства недвижимости. И она таращится на нас с удивлением.

Почему?

У меня ощущение, будто что-то не так. Я нарочито кладу руку отцу на рукав. Подаюсь к нему.

– Когда ты начал играть на гитаре?

Его улыбка у меня перед глазами.

– В средней школе, – говорит он. – Купил гитару Les Paul Junior на заработанные на автомойке деньги.

Конечно, я это знаю. Прочитала об этом много лет назад. Когда я украдкой снова смотрю на женщину, вижу, что она словно застыла и не может отвести взгляд.

– О черт, – говорит отец. Он тоже ее заметил.

– Что не так? – спрашиваю я, пытаясь говорить как ни в чем не бывало. Фредерик выглядит так, будто готов подскочить с места.

Краем глаза я наблюдаю, как эти женщины быстро уходят. Проходят мимо кофейни и идут по улице.

Отец судорожно вздыхает.

– Просто… небольшое недоразумение. Которого легко можно было избежать, конечно же. Я, как всегда, на высоте.

– Она твоя девушка?

Он поворачивается ко мне, прищурившись, и выдерживает паузу. Я вижу, что он пытается понять, специально ли я это устроила.

– Да.

– И она не знает, что у тебя есть дочь? – От этих слов мое сердце сжимается.

Он закрывает глаза на короткий момент.

– Верно. Но скоро узнает.

– Серьезно? Мое существование до сих пор хранится в тайне. Ого. – Мой голос превращается в писк на последнем слове.

– Это нечестно. – Он краснеет, пугая меня. – Мне правда нравится эта женщина. И мне было сложно найти способ рассказать ей, что я член-основатель клуба анонимных подонков. – Он встает. – Но я сейчас займусь этим.

Я поднимаю на него глаза, все еще пораженная.

– Итак… была рада повидаться.

С видом проигравшего он берет со стола свою шляпу.

– Ага. Теперь я пойду извиняться перед Норой за то, что повел себя как идиот. А позже позвоню тебе и сделаю то же самое. Это я умею делать. Не мерзни. – И он уходит.

Я поворачиваюсь, наблюдая за ним. Женщина остановилась на полпути к Мэйн-стрит. Она и ее подруга смотрят, как Фредерик приближается.

Вставая, я отворачиваюсь от них. Выбрасываю кофейный стаканчик в урну и иду в сторону кампуса.

Глава 22

Я держу в руках книгу, но не могу сосредоточиться на поэзии Чосера. Вместо этого проигрываю в голове проведенный с Фредериком взрывоопасный час. Неделями я чувствовала вину за то, что не виделась с ним, а ему, скорее всего, было все равно. Он веселился со своей девушкой.

Когда я сегодня выходила на встречу с Фредериком, то положила в карман табель об успеваемости. Собиралась показать ему, что получила две пятерки и две пятерки с минусом за прошлый семестр.

Мне восемнадцать с половиной лет, и мне до сих пор хочется получить одобрение отца.

Я до сих пор веду себя жалко.

Джейк сидит рядом со мной на диване и ворчит:

– Помоги мне. «Он опустил длань ей на чресла»? Я должен понимать, что это значит?

– Думаю, он приобнял ее ниже талии.

Джейк закатывает глаза.

– Устаревший язык меня убивает. Даже веселое он превращает в скукотищу, – он протягивает руку и легко касается моей спины.

Я стряхиваю руку Джейка и вжимаюсь в дальний угол дивана. Переворачиваю страницу и пытаюсь читать дальше.

– Что я сделал?

– Ничего, – вздыхаю я. – Я зла на отца.

– Ладно. Я спросил, как все прошло, и ты сказала «отлично». Но это не так?

– Он вел себя… как типичный Фредерик. Он не думает о других людях.

Джейк закрывает книгу.

– Что он сделал на этот раз?

– У него есть девушка… – Я замолкаю, потому что скорее всего Джейк не поймет. – «Она не знает обо мне». Вслух жалоба будет звучать эгоцентрично. – Он не рассказал мне о ней, – говорю вместо этого. Это правда.

– Почему? Ей что, двадцать один?

– Нет, просто он… – качаю головой.

– Звучит так… Разве вам обоим не будет лучше, если он будет счастлив здесь?

Я сердито поднимаю глаза.

– Звучит так, будто ты ничего не знаешь о нем.

– Но я узнал бы, если бы ты рассказала, – говорит он мягко.

– Да, – отвечаю шепотом. – Понимаю.

Мне стало только хуже. Я поднимаю дурацкую книгу и прячусь за ней. Мы с Джейком оба читаем «Рассказ мельника», готовясь к завтрашнему уроку английского, на который ходим вместе в этом семестре. Но я не в настроении читать про плотника, его жену-изменщицу и музыканта, который наставил ему рога. Все так затянуто.

– Я когда-нибудь познакомлюсь с ним? – спрашивает Джейк через какое-то время.

– С кем? С Фредериком? Нет.

– Так… Неподходящее время для вопроса, да?

– Бинго.

Он откладывает книгу.

– Я не имел в виду, что хочу быть его поклонником. Мне нравишься ты, вот и все. Если бы мои родители были в городе, я бы познакомил вас тут же. «Это Рейчел. Я ей нравлюсь, несмотря на то что не понимаю Чосера».

Тоже закрываю книгу, все еще не в духе.

– У меня репетиция через пятнадцать минут.

Голос Авроры доносится из спальни:

– Джейк, тебе не перепадет ничего сегодня вечером, дорогой. Удачи завтра.

Со вздохом Джейк берет книгу.

* * *

Температура опускается вместе с солнцем, так что до места репетиции я добираюсь бегом. Мороз обжигает лицо, но мне приятно быть в движении, приятно стряхнуть с себя дневные разочарования. Тем более скоро согреюсь. «Белль Хор» репетирует в чересчур теплом кабинете.

Опаздываю всего на минуту, остальные еще разматывают шарфы и снимают куртки.

– Давайте, ребята! – зовет Джессика. – У нас всего четыре репетиции до концерта. А у Рейчел и Дарьи до сих пор нет соло. У нас много дел!

Я занимаю свое место на стороне альтов в полукруге.

– На самом деле я беру Blackbird, – говорит Дарья.

– О, отлично. – Джессика делает пометку в своем блокноте. – Остается Рейчел. – Джессика внимательно смотрит на меня. В последнее время при виде нее у меня ощущение, что я сделала что-то не так.

– Что ж, – начинаю я. – Я могу взять любое соло, какое скажете. Но у меня есть одна идея, если вам не покажется это слишком странным.

– Странное может быть интересным, – говорит высоким голосом Дарья.

– Странная не песня, – говорю я быстро. – На самом деле это отличный отрывок для вокала. Странность в том, что ее написал мой отец.

– Ну, это типа круто, – говорит кто-то.

– Он придет нас послушать? – спрашивает Дарья.

Я не могу даже взглянуть на Дарью, потому что понятия не имею. Я до сих пор не говорила Фредерику про «Белль Хор», тем более про концерт.

– А он может сделать аранжировку за пару недель? – спрашивает Джессика.

– В этом нет необходимости, – говорю я, вытаскивая листок из заднего кармана. – Я уже сделала. По правде сказать, это было легко. Словно песня просилась быть спетой а капелла.

Получаю очередной мрачный взгляд от Джессики. Однако затем она говорит:

– Давайте разогреемся, повторим что есть, а на это взглянем перед перерывом.

Мы начинаем с арпеджио, каждый поет на полтона выше предыдущего. И стоя на своем месте – третья справа, – окруженная теплыми голосами, я наконец почувствовала себя лучше.

Первая песня, которую мы репетируем, Fly Me to the Moon – второй Другой Джессики. И я вступаю в реку пения с остальными. Часто во время репетиций ко мне приходит мама. Я легко могу представить ее, глядящую сверху на полукруг блестящих голов, слушающую, как мой голос сливается с остальными. Стоя здесь, сосредотачиваясь на нотах, я могу быть печальной и счастливой одновременно.

Мы никогда не ругались из-за хора. Несмотря на то, что мама не одобряла мой интерес к Фредерику, она никогда не считала хор угрозой для меня. Он был дисциплинирующим, он был прекрасным. Он будет хорошо смотреться в заявлении в колледж. Школьный хор всегда был нейтральной территорией, где я могла угодить каждому. Я могла совершенствовать свой голос, мечтая, что однажды мой отец услышит меня, и в то же время угождать маме.

На протяжении десяти лет я представляла, как Фредерик придет, чтобы послушать, как я пою, и в моих грезах судьбоносное представление уже было волшебным, Фредерик уже поддерживал меня ободряющим криком с задних рядов.

Теперь, когда появился шанс реализовать эту странную маленькую мечту, я напугана. Более того, если я хочу, чтобы он пришел, придется рассказать ему о скором концерте.

К черту его.

* * *

Когда я возвращаюсь после репетиции, Джейк по-прежнему в нашей комнате, лежит на диване, а на животе у него ноутбук. Я до сих пор иногда удивлюсь, что такой привлекательный парень ждет меня, а не кого-то другого. И это после всех моих жалоб.

– Привет! – Меня поглощает волна удовольствия просто оттого, что я вхожу в комнату, где находится Джейк.

– Привет.

– Что делаешь? – спрашиваю в надежде, что мой голос звучит примирительно.

– Веселое домашнее задание. Пишу алгоритм, анализирующий текст в строке.

– О боже. – Я скидываю пальто на стул и сажусь на краю ДПО рядом с ним. – Прости, что сорвалась на тебя. Я перенервничала и высказала все тебе, я ужасный человек.

Он закрывает ноутбук.

– Спасибо репетиции! Ты всегда возвращаешься оттуда счастливой. – Он огибает меня и кладет ноутбук на стол, затем хватает край моего шарфа и начинает разматывать. Целует оголенную кожу на шее.

Я закрываю глаза, наслаждаясь приятной дрожью, которая бежит по спине.

– Аврора только что ушла, кстати, – говорит он. – У нее встреча с кем-то.

– Правда? – Я разворачиваюсь к нему лицом. – Откуда ты знаешь? – Аврора пропадала на пару ночей в этом семестре. Когда я спросила «кто он?», моя соседка отказалась раскрывать тайну. Даже когда я начала жаловаться, что это нечестно – она-то знает обо мне все, – она не поддалась.

– Это новое и хрупкое, – объяснила она. – Расскажу, когда смогу. – А потом одарила меня лукавой улыбкой, прежде чем выскользнуть из комнаты.

– Ну. – В глазах Джейка мелькнула искра. – Она ответила на звонок, а потом, клянусь, сказала: «Репетиция закончилась?» Так что таинственный поклонник – либо в музыкальной группе, либо в театральной.

– Либо в комедийном кружке, либо в оркестре, либо в квартете. Не так уж много информации.

– Согласен, – говорит Джейк, ухмыляясь. – Но раз уж ее здесь нет, мы… – Он ложится обратно на диван, притягивая меня к себе. Я заключаю его лицо в свои руки и смотрю на его улыбку, которая быстро исчезает. Всегда знаю, когда Джейк собирается меня поцеловать, потому что выражение его лица становится серьезным, будто он делает что-то важное.

Он начинает медленно, с немым вопросом его губы мягко касаются моих, проверяя, согласна ли я. В ответ я обнимаю его за шею и наклоняюсь ближе. Вкус мятный, словно он жевал жвачку в ожидании, когда я вернусь.

Такие чувства – новые в моей жизни. Когда поцелуй Джейка становится глубже, мы будто ведем немую беседу о том, как сильно мы дорожим друг другом.

Похоже, сегодня я очень им дорожу.

Джейк притягивает меня к себе все ближе, пока я не оказываюсь лежащей на нем. Провожу рукой по его скуле, ощущая ладонью приятную жесткость его небритости. Мы целуемся, и его тепло передается мне. Каждая точка нашего соприкосновения волнует меня. И их много. Он кладет руки мне на бедра и держит меня.

Я чувствую его повсюду.

Пальцы Джейка скользят под мою блузку и бегут вверх по ребрам. Я слышу отголоски музыки а капелла в своей голове, вибрирующие голоса, все еще исполняющие серенаду, пока наши губы соприкасаются снова и снова.

В какой-то момент мы перекатываемся на бок, и я оказываюсь вжата в диван, а моя голова лежит на согнутой руке Джейка. Его поцелуй перемещается по моей щеке и лбу. Он смахивает волосы с моего лица.

Все прекрасно, пока его рука не тянется вниз, под джинсы и между моих ног. Сначала приходит шок от того, как это приятно, даже через два слоя одежды мое тело отзывается на его прикосновение.

Но сердце разгоняется, и все ощущения обращаются против меня. Напряжение начинает подниматься вверх и разрастаться в груди. Мы совсем одни, и что угодно может случиться.

Я пытаюсь успокоиться, продолжать целовать его, но не выходит. Со вздохом отталкиваю его, приподнимаясь на локтях, чтобы сесть.

Джейк смотрит на меня, его очки перекосились. Он не произносит ни слова.

Я поправляю блузку, прикрываясь, а потом опускаю голову на дрожащие руки.

– Прости.

Джейк медленно садится, откидывается на спинку дивана.

– Все в порядке?

– Да, – бормочу я. К сожалению, такое случалось уже несколько раз. Я никогда не смогу объяснить ему это, потому что сама не понимаю. Веселиться с Джейком классно, но ровно до того момента, когда уже нет.

Он смотрит на часы.

– В любом случае мне пора идти.

– Ты злишься, – говорю я.

– Нет, не злюсь.

– Просто скажи! Злишься. – Я слышу в своем голосе истерические нотки.

– Нет. – Его голос тихий и спокойный. – Злятся, когда кто-то сделал что-то не так. А я… сбит с толку. – Он медленно вздыхает. – Это как проходить пятый уровень Real Enemyz: ты думаешь, что все идет отлично, а потом змей появляется из ниоткуда и откусывает тебе голову. Экран чернеет, и игра окончена. – Он поправляет очки. – Однако это не уменьшает мое желание играть.

– Ты немного переборщил с метафорой.

– Дай парню минуту, чтобы остыть.

В недоумении я наблюдаю, как он запихивает ноутбук в рюкзак и встает. У меня становится тяжело на сердце, когда он подходит к двери. Прежде чем открыть ее, он оборачивается.

– Рейчел. – Его взгляд избегает моего. – Я тот, с кем ты хочешь быть?

«Что?»

– Конечно! – Я подскакиваю в возмущении.

Его рука на дверной руке.

– Знаешь, я типа запал на тебя уже после твоего второго письма. И ты до сих пор мне нравишься. Но между нами столько невидимых препятствий. Я постоянно натыкаюсь на них. Если бы ты мне сказала, где они… – он открывает дверь, – было бы проще. Увидимся завтра.

Глава 23

Зима держится всеми руками и ногами, просто доказывая, что может. Я учусь (болезненным способом) не наступать на лед на тротуарах. Приближается середина семестра, и мы с Фредериком встречаемся лишь раз за ланчем. Оба ведем себя вежливо.

– Можно сказать, сейчас я прячусь в Нью-Гэмпшире, – говорит он. – Студия звукозаписи заставляет меня работать с молодыми исполнителями для нового альбома. И они все хотят, чтобы мои песни звучали в стиле Эда Ширана.

– Почему? – спрашиваю я, размазывая джем по тосту.

– Демография, – ворчит он. – Моя фанбаза начинает седеть, а именно дети тратят больше всех на музыку. Так что все хотят, чтобы я омолодился.

– Ха. – Я обдумываю это. – Ширан использует странную нецензурную лексику в своих текстах.

– Черт, это все, что нужно? – Он криво усмехается. – Такую хрень я могу сделать.

Я невольно улыбаюсь.

– Нам надо поработать над твоим йоркширским акцентом.

Фредерик не упоминает о своей девушке. А мне интересно, обговорил ли он с ней все или нет. Но это не мое дело. И впервые он что-то рассказывает о работе. Прогресс.

– Чем ты занимаешься последнее время? – спрашивает он.

Это было отличным поводом упомянуть о моем концерте «Белль Хора», который состоится уже через неделю.

– Ничем особенным, – говорю вместо этого.

И доказывая самой себе, что я самая большая трусиха в мире, я не звоню ему до последнего дня перед концертом.

– Привет, Рейчел, – говорит он, взяв трубку. – Что нового?

– Где ты? – спрашиваю со слабой надеждой, что он скажет: «В аэропорту, жду посадку». Это было бы как раз кстати.

– В машине с Норой. Разбирались с парочкой дел.

Так значит, они вместе.

– Ну… – сглатываю ком в горле. – Прости, что не сказала заранее. Но я хочу тебя кое-куда пригласить. Я пою в группе а капелла. Сегодня концерт.

– Пра-а-авда. – Он усмехается. – Тогда лучше скажи, где и когда.

* * *

Семь часов спустя вместе с «Белль Хором» мы поднимаемся на сцену, и я тут же жалею обо всех решениях в своей жизни. Казалось, это отличная идея – рассказать отцу о своем любимом хобби. Однако теперь я чувствую себя обманутой и в отчаянии.

Но уже поздно менять решение. Мне ничего не остается, как стоять на сцене и петь свое соло – его песню, – зная, что уши автора меня слушают.

Я встаю в ряд альтов, кладу одну руку на плечо Дарье, а другую – на плечо второй Джессики. Все мы наблюдаем за Джессикой в противоположном углу. Наша Высокая Нота запевает, я понижаю ноту и запоминаю ее. Когда Джессика поднимает руки, мы все вместе поем Something to Talk About Бонни Рэйтт.

Запев, я почувствовала себя лучше. Просто пою в унисон с остальными и ни о чем не думаю. Какое-то время выступление оказывает на меня почти такой же терапевтический эффект, как репетиции. Между песнями я бросаю взгляд в зал. Вижу Аврору и Джейка в первом ряду, на них падает свет софитов. Однако остальная часть зала погружена в темноту, и лиц не разглядеть.

Он где-то там.

Наверно.

Когда мой звездный час приближается, страх сдавливает меня своими клешнями.

Я пела в соревнованиях хоров по всему штату Флорида. У меня скручивало желудок каждый раз, когда мы выступали, из-за чего моя мама спрашивала, не должно ли хоровое пение считаться кровавым спортом, как охота или коррида.

Прямо сейчас у меня крутит желудок.

Дарья делает шаг вперед, чтобы спеть Blackbird, это одно из моих любимых соло. Голоса альтов энергичные и диссонирующие, они успокаивают меня, позволяя сконцентрироваться на пении. На красивых словах песни об ожидании подходящего момента в жизни.

Я долго ждала, но сейчас все ожидание кажется ошибкой.

Джессика поставила мое соло в конец. После каждой спетой песни (а их четырнадцать) мое волнение нарастает.

Когда наконец наступает моя очередь, Дарья делает легкий шаг назад, и я встаю в центр нашей подковы. Время летит слишком быстро, я не готова, когда Джессика вычерчивает руками круг. Остальные запевают басовую партию песни «Застывшее мгновение» Фредди Рикса и Эрни Хэтэуэйя.

Заставляю себя сделать выдох. Джейк смотрит прямо на меня и улыбается. Я делаю глубокий вдох и начинаю петь:

Ты строишь ее, а потом разрушаешь,

Ты ждешь благодарность за крошки,

которые бросаешь.

Я поменяла ноту своей аранжировки, сделав центральную самой высокой из своего вокального диапазона. И потому что я репетировала эту песню сотни раз, мой голос не дрожит.

Тебе нужен новый фанат, служитель,

Она – та, кто верует, что он небожитель.

Когда я слушала эту песню первую тысячу раз, мне казалось, Фредерик описывает нездоровую любовь. Однако потом я поняла, что произнесенные мной слова приобретают совершенно иное значение.

Ты заставляешь ее щелкать ставнями,

Только когда у тебя есть время,

Все остальные часы она не твое бремя.

Если ты не взглянешь сейчас, она исчезнет.

Я выделяю высокие ноты со всеми силами и пылом, какие только могу придать голосу.

Ибо она не может жить своей жизнью…

…как застывшее мгновение.

Это жестко. Но он написал эти строки, не я.

После первого припева песню наконец подхватывает хор. Женские голоса окутывают меня, как одеяло. Это и их финал, и я чувствую их старание спиной. Просто быть их частью – уже удача.

Кажется, что песня заканчивается слишком быстро. Нам аплодируют. Я встаю на свое место в полукруге, и мы все вместе кланяемся. Зрители встают, чтобы похлопать, я вижу, как Джейк прикладывает пальцы ко рту и свистит.

Затем наша форма подковы разрывается, и все приходит в движение. Джейк подбегает первым, его объятия отрывают меня от земли.

– Это было невероятно, – ликует он. – Неудивительно, что они поставили тебя последней. Ты сделала всех.

– Спасибо, – говорю я, пока мой взгляд устремляется ему через плечо. Вижу Аврору. Она остановилась, чтобы поздравить Джессику, хотя это слишком мило с ее стороны. Затем моя соседка спешит, чтобы обнять меня.

Но не Фредерик. Я нигде его не вижу.

В толпе много родителей. Некоторые из них хвалят меня.

– Какое соло! – говорит отец Дарьи.

– Нам повезло заполучить ее, – добавляет его дочь.

Однако я по-прежнему не могу найти Фредерика. Теперь, когда свет включили, я вижу весь зал. Но его фигуры нет ни в одном из кресел, и его не видно прильнувшим к стене.

– Может, он впереди? – предполагает Аврора.

«Может, он не пришел».

– Дайте мне минуту взять свои вещи, и встретимся снаружи.

– Мы можем еще подождать, – предлагает Джейк.

Я качаю головой.

– Сейчас выйду.

Подхватываю сумку, оставленную за кулисами, и спрыгиваю вниз, покидаю сцену последней. В зале лишь несколько отставших, и ни один из них не Фредерик.

Однако когда я иду между рядами, передо мной появляется женщина.

– Рейчел? – секунду спустя я узнаю девушку Фредерика. – Я Нора. Фредерик придет через минуту.

– Он был здесь? – вырывается у меня.

– Все представление. Ты выступила потрясающе.

Я не могу не спросить:

– Ему не понравилось?

– Ну что ты, – говорит Нора со странной улыбкой. – Ему так понравилось, что пришлось подтирать за ним пол.

– Что?

– Я тебе этого не говорила.

А затем появляется Фредерик и идет нам навстречу, у него красные глаза и смущенная усмешка на лице.

– Гляньте на это. Обе девушки в одном месте. – Он обнимает меня, прижимая к кожаной куртке. – Прости, что исчез. Я не был к такому готов. Господи, детка. Ты зажгла.

– Спасибо, – говорю шепотом, меня вот-вот хватит удар.

– Может, сходим все вместе за… не знаю, мороженым? – спрашивает Фредерик.

– Ты чуть не сказал «за пивом», так?

– Да. Я не знаю других музыкантов, которые слишком молоды для выпивки.

Я бросаю взгляд на Нору. Во мне до сих пор бушует адреналин. Не уверена, что смогу сидеть рядом с девушкой Фредерика сегодня.

– У меня тест завтра, – отнекиваюсь я. – И меня ждут друзья. Мы можем перенести это на выходные?

– Конечно, – соглашается Фредерик. – Можем поужинать.

Мы выходим на улицу. Нора отстает, вероятно, чтобы я могла попрощаться с отцом.

– Спасибо, что пришел. – Я чувствую, как Аврора и Джейк наблюдают из-за угла. Я хотела познакомить Фредерика сегодня с Джейком, но уже слишком устала.

– Я не мог такое пропустить.

– Пап?

На его лице появляется приятное удивление. Я никогда еще не называла его так.

– Да?

– Прости.

Он засовывает руки в карманы.

– Музыка должна провоцировать. Миссия выполнена.

– Да, но… – «Я хотела, чтобы ты чувствовал себя виноватым».

– Но ничего. Не знал, что ты умеешь так петь. Девять месяцев я корю себя за все то, что недодал тебе. И мне ни разу не приходило в голову, что, просто став твоим отцом, я мог дать тебе что-то.

Я поднимаю на него глаза.

«Серьезно?»

Он единственный человек на земле, который мог сделать сам себе комплимент за мои вокальные данные.

– Э-э, ну… Тогда ты научишь меня играть на гитаре? – Вот я наконец спросила.

– О да! – говорит он, обнимая меня. – С удовольствием. На следующей неделе начнем.

Я позволяю ему обнимать меня так долго, как смею, а затем убегаю к друзьям.

Глава 24

– Хорошо, теперь вытяни третий палец и зажми нижнюю струну «E».

Я вытягиваю. Или по крайней мере пытаюсь.

Мы с Фредериком сидим на диване Норы, в ее милом маленьком домике на Мэйпл-стрит.

– Я наконец выселился из гостиницы, – сообщил мне Фредерик по телефону. – Живу у Норы.

– Что ж, хороший способ решить проблему с недвижимостью. – Где-то в этих словах кроется шутка о том, какие услуги предоставляет Нора. Но я не продолжаю.

Когда я постучала в старую деревянную дверь сегодня, мне открыла именно Нора.

– Привет, – сказала она. – Я собираюсь идти показывать квартиру, но чувствуй себя как дома. В холодильнике есть газировка.

– Спасибо. – Дом Норы маленький и красивый, с резной полкой над камином и витражами. – Мне нравятся ваши окна, – заметила я, не зная, что сказать.

– Они были в доме изначально, – сказала она. – Мне нравится все старинное.

Затем из кухни появился Фредерик, и Нора положила руку ему на грудь.

– Увидимся за ужином?

– Несомненно. – Он поцеловал ее, и я отвернулась.

Теперь мы с Фредериком вдвоем, и я понимаю, что мои пальцы на гитаре Фредерика почти такие же неловкие, как первые минуты, проведенные в доме Норы.

– Кто изобрел эту штуку? Зачем шесть струн, если у меня всего пять пальцев?

– Инопланетяне наверняка. А теперь обратно на «D7», – учит отец. – Да! Теперь попробуй сделать «G» еще раз…

У меня не получается быстро поставить пальцы в позицию, и аккорд «G» не выходит.

– Черт.

– Научишься. Просто нужно немного потренироваться.

Однако я ему не верю. У меня была глупая надежда, что у дочери Фредерика не может не получаться аккорд «G». И тем не менее мои пальцы с трудом принимают правильную позицию. Выходит тихое бренчание.

– Все верно, только… – Фредерик протягивает руку и с силой ударяет по струнам. Аккорд разносится эхом по комнате. – Мне надо тебя слышать, не важно, верно ты все делаешь или нет. Если собираешься сделать ошибку, сделай это громко.

– Хорошо. – Я смотрю на свои дорогие часы. Всегда надеваю этот подарок, когда собираюсь встретиться с Фредериком. – У меня испанский через полчаса.

– Ладно. – Он берет гитару, кладет себе на колени и бездумно играет. – Но я хочу обсудить с тобой два вопроса. У тебя есть еще пара минут?

– Конечно.

– С первым все просто. Я выступаю на музыкальном фестивале в Квебеке на следующих выходных. Хочешь поехать?

– Конечно, хочу. – «Да, да! – У меня внутри все дрожит. – Наконец-то».

– Там будет много всего скучного. Мне нужно будет любезничать кое с какими важными людьми. Но ты можешь посмотреть концерт, а после будет вечеринка.

– Хорошо. Договорились. А второй вопрос?

– Ну, тут все сложнее. – Он перестает играть. – Будет ребенок.

– Что? – Он сказал «ребенок»?

– У нас с Норой будет ребенок. В октябре.

У меня внезапно закружилась голова.

– Я думала, вы только познакомились.

Он почесывает подбородок.

– Как посмотреть. Мы вместе с осени. Но еще, Рейчел, мне немало лет. После сорока счет идет в собачьих годах.

У меня сдавливает горло. Вероятно, он ждет поздравлений. Но я говорю:

– Так… Значит, ты останешься в Клэйборне.

– План таков. Ты не против?

«Разве имеет значение, что я думаю?»

– Конечно. – Я почти задыхаюсь на слове. – Прости, мне пора. – Хватаю рюкзак. Слава богу, у меня урок испанского. Не терпится сбежать. – Ты сказал бабушке Элис?

– Нет. – Он молчит. – Скажу. Скоро.

Он хватает меня за руку, когда я прохожу мимо.

– Отлично поработала сегодня, – указывает на гитару.

– Спасибо, – говорю, несясь к двери. – Увидимся на следующей неделе. – Бегу по Мэйпл-стрит в сторону школы, глотая холодный мартовский воздух.

* * *

Тем же вечером я стучу в дверь Джейка, настроение ужасное.

Он открывает, в джинсах и с удивлением на лице, больше на нем ничего.

– Привет, – говорит он. – Заходи.

Оказавшись внутри, я изо всех сил держусь, чтобы не таращиться на его оголенную грудь. Окидываю взглядом комнату.

– Сал и Арин вышли?

– Представляешь? – Он потирает шею, стуча большим пальцем по плечу. – Как прошел урок гитары?

Я поднималась по лестнице, собираясь во всех мучительных подробностях рассказать об ужасном заявлении Фредерика. Но не рассказываю. Вместо этого я делаю резкое движение и прилипаю к Джейку, как наклейка на бампере. Затем целую его. Настойчиво.

Джейк издает удивленный звук, похожий на «Армф».

Но затем он быстро приходит в себя, целуя меня в ответ и укладывая на кровать. Его мягкая кожа сводит меня с ума. Я закрываю глаза и позволяю своим пальцам наслаждаться его теплом. Мне нравится, как мы подходим друг другу, обнимая друг друга, переплетая ноги. Мы целуемся так, будто планете Земля осталось несколько драгоценных минут до конца, и мы пытаемся выжать из них максимум.

Сердце Джейка быстро бьется под моей рукой. Его тело теплое и упругое, губы манящие. Я прижимаюсь к нему, избавляясь от последних сантиметром между нами. Он издает низкий, довольный звук, который меня окрыляет, позволяя отбросить все волнения прошедшего дня.

Все замечательно, пока он не оказывается сверху, наши тела словно два фрагмента пазла. И в этот момент появляется тоненький испуганный голосок в моей голове: «Что теперь?»

Я судорожно дышу. Пытаюсь игнорировать страх, засунуть обратно в ящик. Но вскоре мой пульс сбивается, и мне нужен воздух.

Отталкиваю Джейка, глотая кислород.

В первое мгновение у него круглые глаза и потерянный взгляд. Затем он приподнимается на локте, пристально глядя на меня.

– Рейчел, – говорит он тихо. – Ты в порядке?

Поспешно киваю. Однако это неправда. Мое сердце бьется как ненормальное. И я сгораю от стыда. Полчаса назад я сама постучала в его дверь. Он задал вопрос. Я даже не ответила. Вместо этого сама накинулась на него.

Потом, когда он был уже настроен, я его оттолкнула. Как сумасшедшая.

А у Фредерика будет ребенок.

– Думаю, нам не следует больше это делать, – говорит Джейк негромко. – Какое-то время.

Я сажусь, тут же испугавшись.

– Делать что?

– Это, – говорит он, указывая на нас двоих, разлегшихся на кровати. – Для тебя это стресс. Это плохо. Я не хочу быть тем, кто постоянно тебя пугает.

Мои глаза улавливают идею быстрее, чем мозг. Две слезы катятся по щекам, когда я понимаю смысл сказанного. Он бросает меня.

– О боже, я не хочу тебя огорчать, как раз наоборот. Убрать напряжение. Тебя просто… – Он хмурится.

– Просто что? – требую я.

– Сложно понять. Все прекрасно, а потом вдруг нет. И я словно орк, от которого тебе приходится сбегать.

Я пытаюсь остановить слезы и поднимаю взгляд к потолку.

– Мужчина сделает что угодно, чтобы сбежать от плачущей женщины, – сказала мне мама однажды.

– Рейчел, могу я спросить кое-что?

– Что? – вздыхаю я.

– С тобой раньше случалось что-то плохое? Потому что… Ты как будто паникуешь.

– Я паникую, – мямлю я. – Но никто в этом не виноват.

– То есть никогда не… – Джейк переводит взгляд на пол и не заканчивает вопрос. Он не может заставить себя сказать «насиловали тебя» или «нападали на тебя», или какие-то другие страшные слова.

– Нет, – шепчу я. Но ко мне приходит непрошенное осознание. Меня пугает не энтузиазм Джейка, а мой. То волнение, что я испытываю, когда он прикасается ко мне, опасно. Моя мама доказала это, когда ей было всего девятнадцать.

Я не могу повторять ее ошибки. Будет так просто натворить что-то — все что угодно с Джейком.

Джейк краснеет.

– Мне не нравится, что я тебя пугаю. Чувствую себя Придурком.

– Ты не придурок, – говорю я дрожащим голосом. Проблема не в Джейке. Во мне.

– Что не так тогда? Я буду спрашивать, пока ты не скажешь.

– Я не боюсь тебя. – Мне с трудом удается произнести слова, потому что горло сдавливает.

– Если ты не боишься меня, тогда я просто не тот, кто тебе нужен. Так? Или дело в религиозных убеждениях? – Он вскидывает руки. – Есть какая-то причина, но ты не… – сглатывает. – Ты недостаточно меня любишь, чтобы рассказать, в чем дело.

– Это не… – Я стискиваю зубы. «Нечестно? Неправда?» – не могу думать. Я понимаю лишь, что мне настолько стыдно, что я вся в поту. Я подскакиваю на ноги, и он тоже встает. Он подходит, будто собираясь меня обнять, но я разворачиваюсь и выхожу из комнаты, пробегаю два этажа по лестнице и забегаю в свою комнату.

Авроры нет дома, так что никто не слышит, как я плачу.

Глава 25

Вместо того чтобы учиться, я сижу в автобусе, глядя, как Вермонт остается позади.

– Можешь взять Аврору с собой на концерт, – предложил вчера отец. – У тебя будет двухместный номер в отеле.

– Кажется, она занята, – сказала я ему, хотя это неправда. Я так сильно хотела поехать с ним на концерт, так долго мечтала. И хотела, чтобы это путешествие было только моим.

Однако оно не только мое. Надо было догадаться.

Нора тоже поехала с нами, она впервые едет на концерт и впервые встречается с группой. Они ею очарованы. Еще до того, как мы сели в автобус, Эрни, Генри и остальные окружили Нору с тем же любопытством, которое проявляли по отношению ко мне, только никто из них не чувствует себя неловко на этот раз.

В соседнем ряду на откидном автобусном столике Нора разложила документы, а затем достала калькулятор из сумки.

– Простите, я обычно не занимаюсь нудятиной во время веселых поездок, – сказала она. – Но мне нужно написать ответ кое-кому к пяти часам.

Эрни плюхается рядом со мной.

– Не извиняйся! Мы восхищены. Обычно девушки Фредди не идут в комплекте с калькуляторами.

– Обычно девушки Фредди не идут в комплекте с мозгами, – вставляет клавишник, сидящий на ряд впереди.

Мой отец издает раздраженный звук.

Между креслами останавливается Генри.

– Кому принести выпить? Нора, пиво?

– Содовую, – просит она. Когда Генри уходит, она понижает голос: – Я могу с таким же успехом ходить с рекламным щитом, на котором написано: «Беременная».

– О боже, – слышу я себя. – Рядом с музыкантами никогда не было беременных девушек.

Смех Фредерика похож на кашель.

– Удачная шутка, детка.

Нора бросает на меня косой взгляд. Но я отворачиваюсь.

* * *

Четыре часа спустя мы подъезжаем к отелю, и все выходят из автобуса, кроме Генри.

– Бронь на твое имя, – говорит он Фредерику.

– А куда собрался Генри? – спрашиваю я.

– Мы немного задержались с разгрузкой, – говорит Фредерик, не утруждая себя объяснениями, что это значит.

– Bonjour, – приветствует нас дворецкий. Сложно понять то, что всего несколько часов езды на север – и все вокруг уже говорят по-французски.

– Добрый день, – говорит мой отец девушке на ресепшене. – Бронь на имя Рикс.

– Oui, – говорит она, быстро печатая что-то. Все наблюдают за ней, а она хмурится, глядя в экран.

Я вижу, как Нора забегает в комнату с надписью Femmes. Она выходит пару минут спустя, а нам до сих пор не готовы выдать ключи. Менеджер подскочил, чтобы помочь девушке за компьютером, и Нора кладет локоть на стойку, вслушиваясь в их спешный французский.

– Excusez-moi, – вклинивается Нора через минуту. – Le nom est R-I–C-K-S, ne Riche.

– Ah, merci! – восклицает менеджер.

Еще через минуту шесть забронированных номеров найдены.

– Полагаю, они не твои фанаты, дорогой, – говорит Нора ему через плечо, а остальные члены группы таращатся на нее.

– Гляньте-ка, – говорит Эрни. – Фредди повысил планку. Сначала умный ребенок, а теперь девушка, говорящая по-французски. Я боюсь за свое рабочее место.

– Поверь, – говорит Нора. – Это редкий случай, когда мое дорогое образование пригодилось. Я еще могу быть полезна в немецком.

– Правда? Не знал, что ты говоришь по-немецки, – говорит мой отец.

Этот день можно скромно назвать: «Все в восторге от Норы».

* * *

Мой номер примыкает к номеру Фредерика и Норы. Даже закрыв дверь, чтобы переодеться, я слышу приглушенные голоса по ту сторону.

Фредерик напевает себе под нос, разогреваясь. Затем он прерывается, чтобы сказать:

– Черт, ты выглядишь так сексуально в этом. Как я должен сдерживаться?

– Просто держи обе руки на гитаре, ковбой.

Я захожу в ванную и включаю воду на максимум.

В конце концов отец стучит в дверь между комнатами.

– Рейчел, Генри говорит, начало через полчаса. Пора выдвигаться. – Это место просто через дорогу.

Я открываю дверь.

– Иду.

Он кладет что-то мне в руку, два маленьких пластиковых шарика с трубочками в них.

– Что это?

– Беруши. Тебе они понадобятся, если собираешься быть рядом со мной.

– Серьезно?

– Не хочу повредить твой слух. Я тоже их ношу.

У Норы точно такая же пара:

– Мы будем как инопланетяне.

– Еще вам пригодится это. – Он дает каждой из нас шнурок с пропуском.

– Спасибо, – говорю я так беззаботно, как только могу. На нем написано «ГРУППА». Завтра он окажется на моей полке с сокровищами.

Мы переходим улицу, где у заднего входа в концертный зал стоит Генри, притопывая.

– Пошли, – говорит он, ведя нас внутрь и по коридору. Мы проходим зеленую комнату. На последней двери написано: «СЦЕНА». И неожиданно я стою за кулисами огромного зала, ревущая толпа, заняты все места.

Пока технари перед началом шоу разбираются с инструментами Фредерика, Генри расхаживает, как ягуар в зоопарке.

– Дамы, вы останетесь здесь или хотите сесть? – спрашивает он у нас с Норой.

– Я останусь здесь. Если можно, – говорю я.

– Я тоже, – и Нора.

– Кто-нибудь, принесите Норе стул, – говорит Фредерик, еще раз настраивая гитару.

Генри приносит два.

– Три минуты, – сообщает он.

Молодой парень ходит по сцене, прилаживая кабель к гитаре Фредерика. В колонках играет Springsteen. Когда я осторожно выглядываю из-за занавеса, то вижу толпу. Столько людей, что кажется, рядов бесконечное количество. А Фредерик назвал это маленьким концертом.

Смотрю на отца, он выглядит совершенно спокойным. Он передает свою гитару Генри, который выходит на сцену и кладет ее на подставку. Фредерик опускает руки на плечи Норы, его большие пальцы касаются ее щек.

Нора выглядит смущенной.

– Что мне полагается сказать? Ни пуха ни пера? К черту? Удачи?

Его рука обнимает ее за талию.

– У меня уже есть удача.

Я отворачиваюсь, пока он целует ее шею.

В зале и на сцене свет тускнеет.

Теплая рука опускается на мое плечо, рука Эрни. Затем Фредерик говорит:

– Вперед.

Генри кричит что-то в свой микрофон.

Из колонок разносится объявление:

– Поприветствуем Фредди Рикса!

Отец проходит мимо меня, свет на сцене придает его волосам рыжий оттенок, когда он выходит. Толпа ликует при виде него, он уверенно шагает к центру сцены. Их дикие вопли пугают меня, это словно любовное цунами, поглощающее его.

Он перекидывает ремень гитары через голову и машет зрителям, Эрни и остальные занимают свои места позади него. Отец кладет руку на инструмент и начинает играть «Наблюдая под дождем».

Я так долго ждала этого момента. Забываю обо всем остальном. Из-за кулис вижу только его профиль. Между куплетами он смотрит в нашу сторону и улыбается.

На Нору, скорее всего.

Однако когда он поет, не думаю об этом. Я знаю это его выражение лица во время песни «Рая больше нет» – глаза закрыты, когда он берет высокие ноты.

Я обожаю наблюдать за ним за работой. И это и правда работа. По его лицу бежит пот. Его пальцы не останавливаются, а песни все не кончаются. Я вижу толпу, раскачивающуюся перед ним в такт музыке.

Хотела бы я знать, каково это: делать что-то так хорошо, что тысячи людей стоят перед тобой, ловя каждое твое слово. Волшебно.

Когда он наконец желает толпе спокойной ночи, они хлопают и топают ногами, пока он не выходит на сцену на бис. Теперь, когда все почти закончилось, я вспоминаю, что надо достать телефон и сделать размазанный снимок со своего места за сценой.

В конце концов занавес опускается. И после этого все уже не так весело.

На сцене начинается вечеринка, и я не знаю, что мне делать. Фредерика окружили с поздравлениями, а мне не хочется общаться с незнакомцами. Я устала от шоу и не хочу болтать.

Парень в зеленой футболке с надписью «Сотрудник» приносит мне пиво. Он пытается поговорить со мной с сильным французским акцентом. Обычно я считаю пиво отвратительным. Но у этого отличный плюс – оно обжигающе холодное. Я пью и слушаю о работе парня. Понимаю около трети того, что он говорит.

Когда мое пиво заканчивается, он приносит мне еще одно.

– Хочешь прогуляться над сценой? – спрашивает сотрудник.

– Конечно.

Нам приходится оставить напитки внизу, чтобы вскарабкаться по лестнице. Зал кажется еще больше с высоты, огромный овал под мерцающими софитами. Теперь я вижу головы всех на вечеринке. Моего отца обступило много людей. В центре Фредерик и Нора в своем ярко-красном топе, отец ее обнимает. Музыканты окружают его слоями в соответствии с иерархией, которую я не понимаю.

Сотрудник говорит:

– Мне надо pisse, в туалет. Тебе лучше спуститься отсюда со мной.

Спускаясь по лестнице, я чувствую себя пьяной. Брожу по краю сцены, пока сотрудник не приносит мне новое пиво.

– Salud, – говорит он, и мы чокаемся пластиковыми стаканчиками.

Время идет, а моя компания по-прежнему состоит лишь из сотрудника и пива. Но чем больше я пью, тем меньше меня это волнует.

– Ох… Рейчел! Боже. Думаю, пора возвращаться.

Я поднимаю глаза, и передо мной появляется лицо Норы. У меня в руке до сих пор стакан пива, но его предшественники уже сделали свое дело. Я стою, привалившись к сотруднику, который шепчет мне что-то в ухо. Не пойму, что именно.

– Рейчел, пойдем со мной.

Я качаю головой.

– Ты не моя мать. – Один из плюсов иметь мертвую мать (а их не так много) в том, что каждый раз, когда я вспоминаю о ней, люди отстают.

Но не Нора.

– Да, это так. Хочешь, чтобы я позвала твоего отца?

Хороший ход, Нора.

Пошатываясь, я обдумываю варианты. Нора от меня не отвяжется, а теперь, когда я чувствую себя так неуклюже, вдвойне не хочу, чтобы отец меня искал.

– Нет.

– Тогда пойдем со мной. Хотя – подожди секундочку, я скажу ему, что мы уходим. Не уходи с этого места.

Наблюдаю, как Нора исчезает. Любое легкое движение вызывает у меня нешуточное чувство тошноты. Когда Нора возвращается, я позволяю ей себя увести. Снаружи глотаю холодный воздух, и Нора очень помогает тем, что не пытается со мной говорить. Отель через дорогу, и вскоре я оказываюсь в чересчур светлом лифте, пол движется у меня под ногами.

– Мне нехорошо, – говорю я.

Когда лифт останавливается на этаже, Нора двигается в сторону нашего номера. Она проводит карточкой по дверному замку и открывает мне дверь.

Я сжимаю губы и двигаюсь как можно быстрее. Но комната Норы зеркальная противоположность моей, и этого достаточно, чтобы я опоздала в туалет. В последний момент Нора ставит передо мной мусорное ведро, и меня рвет в него.

– Гол засчитан, – замечает Нора.

– Вот черт, – жалуюсь я.

– Со мной тоже бывало, – говорит Нора со вздохом. – Давай. Пойдем в твою комнату.

Когда я прохожу сквозь соединяющую номера дверь и сажусь на свою кровать, чувствую себя чуть лучше. Слышу, как Нора идет в ванную и выливает все из ведра. Затем полощет его водой и снова выливает.

– Где твоя пижама? – спрашивает она.

Я наклоняюсь к сумке. Не могу же заставлять Нору делать это. Однако мне требуется целая вечность, чтобы переодеться, потому что от любого резкого движения меня тошнит.

– Мне кажется, это может снова случиться, – говорю я слабым голосом.

– Ведро прямо здесь, – говорит Нора. – И ты всегда можешь пойти в туалет.

– Ох, – постанываю я. В животе все бурлит и горит. Я поднимаюсь и добираюсь до ванны именно в тот момент, когда меня снова рвет. Вытираю рот туалетной бумагой и дважды смываю.

– Все хорошо, – вздыхает Нора. – С тобой все будет в порядке. Не самое запоминающееся окончание первого концерта, но с каждым когда-то такое случается.

– Нет, – говорю я. Какое горькое лекарство – быть опекаемой Норой.

– Что нет?

– Это не первый мой концерт.

– Прости. – Нора освобождает мне дорогу, но я не ухожу.

– Мне было тринадцать. Он выступал в Орландо. – Открываю глаза и вижу, что Нора смотрит на меня с любопытством. Снова закрываю глаза. – Я потратила все деньги на билет у перекупщика.

– Ох, Рейчел, – шепчет Нора.

К сожалению, это лишь часть истории. Во-первых, я умоляла мать купить мне билет. Концерт был в июле.

– В подарок на день рождения, – выпрашивала я. – Единственный подарок.

– Это звучит жалко, – сказала мать. – С чего мы должны платить за билеты на его концерт?

– Тогда попроси у него, – умоляла я. На чеках был номер абонентского ящика. Мама всегда говорила, что не знает, где он живет, но это было лишь оправданием.

– Ты знаешь, я этого не сделаю, – сказала она. Она даже не произносила его имени, что уж говорить о том, чтобы просить его о чем-то.

Я ждала, что мама передумает и купит мне билет. Но она не купила. На день рождения я получила красивое платье из «Аберкромби» и подарочную карту на iTunes.

– Ты пошла на концерт одна? – спрашивает теперь меня Нора осторожно.

Я рыгаю, прежде чем ответить.

– Сидела под домашним арестом после этого месяц.

И это даже не худшее. Я была высоко на балконе второго яруса, и Фредерик выглядел как крошечная фигурка «лего» внизу. Все мечты о встрече с ним разбились в тот вечер. Почему-то я думала, он узнает, что я там, или кто-то меня заметит и скажет ему.

Мне было всего лишь тринадцать. Тем вечером я чувствовала себя потерянной в многотысячной толпе. Подпевающее сборище людей, концертная футболка, какую я себе не могла позволить, и долгая поездка на автобусе домой лишь усугубили мои страдания. И это отравляло мой интерес ко всему несколько месяцев.

Голос Норы прорвался сквозь туман в моей голове.

– Рейчел, ты когда-нибудь рассказывала об этом отцу?

– Нет, – говорю я замогильным голосом. – И ты не расскажешь.

* * *

Меня стошнило еще лишь раз, после чего в моих мучениях наметился просвет. Затем начала болеть голова. Я лежала одна в темноте. Дверь между номерами оставалась приоткрытой, и я слышала, как Нора переворачивает страницы книги.

Должно быть, я уснула, потому что, когда улавливаю голос отца, они с Норой ругаются в темноте.

– Почему ты не сказала мне? – спрашивает он.

– Не было нужды. Это ерунда.

– Какая, к черту, ерунда! На таких мероприятиях полно отморозков. Если она хочет ходить на банкеты, такого не должно быть. Я должен иметь возможность отвернуться на пару часов без необходимости нанимать няню.

Звук его голоса приближается, и я вздрагиваю.

– А ну-ка подожди, – шипит на него Нора. – Сначала успокойся. Ты кое-чего не понимаешь. Не все привыкли сидеть за столом с крутыми ребятами, – говорит она. – Это все достаточно сложно. И у меня есть один вопрос.

Я перестаю дышать. Как глупо было рассказывать все Норе. Но желание шокировать ее было слишком сильным.

– Что?

– Ты хоть раз по-настоящему ругался с Рейчел? Она хоть раз спорила с тобой о серьезных вещах?

Он молчит сначала.

– Думаю, то, что мы не любим одну пиццу, не считается.

– Что она ответила, когда ты рассказал ей, что я беременна?

– Ответила… «Ого, правда?» и «значит, ты останешься в Клэйборне».

– Мне нечего добавить.

– Теперь я ничего не понимаю.

– Послушай, Фредерик. Она имела в виду: «Как ты мог, кретин?» Я знаю, Рейчел для тебя все, и так и должно быть. Но когда все идеально – это не означает, что она довольна, это значит, она боится.

– Что ж, ужасная мысль. Большое спасибо.

– Она должна проверить тебя, Фредерик. Она знает, что важна тебе, пока учится на отлично в Клэйборне. Но понятия не имеет, что ты сделаешь, если придется вытаскивать ее из тюрьмы.

– И ты поняла все это, лишь посмотрев, как она блюет?

– Я и страх – давние друзья. Очень давние.

Он смеется, но это нервный смех.

– То есть вместо того, чтобы кричать на нее… отлично, что ты предлагаешь делать?

– Тебе нужно все ей высказать. Но завтра, спокойно и когда она сможет трезво тебя слушать. Сейчас ты можешь проверить, как она, быть паинькой и сказать, что худшее позади.

– Сколько она все же выпила? Мне стоит волноваться?

– Обычная подростковая рвота. Никаких рекордов.

Минутой позже край моей кровати проседает.

– Рейчел. – Он кладет руку мне на плечо.

– Хм? – изо всех сил притворяюсь спящей от опьянения. Это не так уж сложно.

– Слышал, тебя тошнило.

Я отворачиваюсь.

Матрас качается, когда он ложится рядом со мной на кровать. Рукой поправляет мне волосы.

– Рейчел, я все равно люблю тебя.

Мои глаза жжет от слез. Я впервые слышу эти слова от него. Моргаю в темноте, пытаясь не двигаться. Он остается рядом какое-то время, и это все, о чем я когда-либо мечтала.

Когда я начинаю засыпать, чувствую, как он поднимается и на цыпочках уходит. Слышу, как он закрывает дверь почти что до конца, словно пытаясь закрыть ее без звука. Однако минутой позже сквозняк снова распахивает ее во тьме. Головная боль усилилась, а во рту гадкий привкус. Но мне слишком плохо, чтобы вставать.

– О, дорогая, – слышу, как говорит Фредерик. – Я сделаю тату. Знаешь, что набью? Два слова. «Слушай Нору».

– Можно я выберу где? – слышится легкий смех и шорох в тишине, что значит, они целуются.

Я почти опять уснула, когда слышу, он говорит:

– Выходи за меня, Нора.

Мои глаза распахиваются.

Однако ответ Норы меня удивляет.

– Когда-нибудь я скажу «да», и тогда тебе придется с этим мириться.

– Испытай меня, – говорит он.

Глава 26

Весна наконец-то делает первые шаги по Клэйборну. Все еще холодно, но снега уже нет. На деревьях появляются почки, а в воздухе витает запах грязи и зелени.

Но я подавлена.

Я злюсь на Фредерика и скучаю по Джейку. Аврора занята, приближается середина семестра – и экзамены.

Сегодня четверг, и обычно я провожу вечер четверга с отцом.

– Урок гитары? – спросил он по телефону. – Могу прийти к тебе.

По крайней мере он заметил, что мне неуютно в гостях у Норы. Но у меня нет настроения сидеть и изучать аккорды.

– Я бы лучше прогулялась. На улице хорошо.

Поэтому мы встречаемся у библиотеки и идем в западную часть города.

– Что не так? – спрашивает отец всего через десять шагов.

Вероятно, над невозмутимым выражением еще стоит поработать. Но что сказать? По большей части все, что у меня на душе, связано с ним. Кроме одного.

– Говори уже, – настаивает он.

– Ну… Есть парень, – или хотя бы был.

– И проблема в нем? Погоди, это тот из Флориды?

– Нет. – Качаю головой. – Ты его не видел. Он отличный, и я ему очень нравлюсь.

Фредерик ждет.

– И мне он тоже очень нравится. – Мы поворачиваем налево и идем к пруду.

– Все еще жду «но», – говорит отец. – Пока что это счастливая песня. Никто не поет о неприятностях.

– Верно. – И это все, что я могу из себя выдавить. Слишком труслива, чтобы рассказывать дальше.

– Так, это беседа про секс?

Чувствую, как у меня розовеют щеки.

– Возможно.

– Что ж, аллилуйя! Мой конек.

Впервые за неделю я смеюсь.

– Серьезно, я хорошо разбираюсь в этих делах. К тому же я не стану тебя смущать.

– Хорошо-о… – Мы идем дальше. – Ну, просто это не то, чем я занимаюсь. У нас с мамой был уговор.

– И когда этот уговор был заключен?

– Как только я родилась. – Всю мою жизнь она ясно давала понять, что винит себя за свои неудачи. «Если бы я родила тебя в тридцать, а не в двадцать, то скорее всего была бы сейчас уже врачом. Но ты умнее меня», – говорила она. Перевод: «Даже не думай об этом».

– Понял, – мгновение он молчит. – Полагаешь, она хотела, чтобы ты соблюдала этот уговор до гроба?

– Нет, – фыркаю я. – Но больше всего она хотела, чтобы я окончила колледж.

– Не сомневаюсь. И не сомневаюсь, что ты окончишь. – Мы доходим до пруда и сворачиваем к лужайке. – Рейчел, здорово, что ты воспринимаешь все серьезно, и боже упаси тебя сейчас забеременеть. Но говорить себе, что секс не часть твоей жизни – проигрышная стратегия. Это часть человеческой натуры, невозможно просто забыть о желании. Когда пытаешься пересилить природу, тогда-то и случаются всякие глупости.

Я корчу гримасу.

– Полагаю, ты знаешь кое-что об этом.

– Да, мэм, знаю. Фокус в том, чтобы понимать свое сердце наперед. Не позволяй парню думать за тебя. Он зайдет так далеко, как ты ему позволишь.

Звучит удручающе знакомо.

– Итак, воздержание – очень эффективное средство. Но нужно говорить об этом наперед. Скажи ему, когда он готов тебя слушать, то есть когда на вас двоих все еще есть одежда. И если этот парень хороший, он поймет. Может, будет даже не против. Есть куча всего интересного, чем могут заняться двое в постели, не совершая самого преступления.

Я рада, что мне не нужно смотреть ему в глаза. Он не шутил о том, что не станет меня смущать.

– Потому что… – я прочищаю горло. – Любое противозачаточное средство все равно оставляет риск.

– Да, но даже перейти улицу рискованно, верно? И умная девочка вроде тебя – если захочет – сможет найти способ себя защитить. Будь я на твоем месте… – Он секунду раздумывает. – В этой крутой школе, уверен, выдают таблетки, как конфеты. Если с твоим парнем все идет к этому, зайди к врачу и попроси их. Но оставь эту информацию при себе. Пусть надевает каждый раз. И он будет не против, потому что будет уверен, это единственное, что спасет его от самой неловкой беседы в мире.

– Разве это честно?

Он качает головой.

– Так, если ты забудешь о чем-то, не придется переживать.

У меня кружится голова.

– Хорошо, у нас победитель! Наша самая странная беседа за все время. – Хотя именно мое рождение, должно быть, сделало его знатоком противозачаточных средств.

Он останавливается.

– Рейчел, нам еще далеко до самой странной беседы. Эта даже не войдет в первый десяток. – Он наклоняется, чтобы подобрать камешек. – Победитель – та, в которой речь идет о том, почему за семнадцать лет я не мог даже отправить тебе открытку с днем рождения.

«Но у нас даже не было этой беседы».

Но я говорю:

– Я думала, ты не хочешь никого смущать.

Он бросает камешек в пруд.

– Есть разница между простым смущением и глубоким стыдом.

* * *

Мы идем обратно длинным путем, через футбольное поле.

– Могу я задать тебе вопрос? – спрашиваю я.

– Любой.

– Ты собирался заводить ребенка с Норой?

Он присвистывает.

– Я не буду врать, Рейчел. Короткий ответ: нет.

У меня перехватывает дыхание. Я так и думала.

– Но теперь я очень этому рад, – говорит он. – Хотя мы и поссорились из-за этого ненадолго.

– Понятно.

– Ну, на самом деле скорей всего непонятно. Потому что история куда больше. До того, как мы с Норой познакомились, она пыталась завести ребенка одна.

– Правда?

– Немного странно рассказывать тебе о ее проблемах. Но думаю, она будет не против. Она ходила к врачу, который решает подобные вопросы, и ничего не получалось.

– А потом… вдруг получилось?

– Да. И нас обоих это перепугало. Но я смирился. Проблема в том, что она нет.

– То есть?

– Ну, она чувствовала себя виновной. Словарь полон слов, описывающих женщин, которые оказываются беременны случайно. «Залетела» и другие… Ты все их слышала.

– А знаешь, по-испански «беременная» звучит как embarazada. Почти как embarrassed – «смущенный» по-английски.

– Не знал. А как называют мужчину, который спит со всеми подряд?

– «Игрок».

– Верно. Что ж, Нора, которая всегда организовывала свою жизнь прямо как ты: школа, университет. Умная дама. И ей нужно сказать парню – у которого отвратительная история отношений, – что она беременна. Так что, просто чтобы доказать мне, что не пытается меня привязать к себе, она исчезла. Перестала отвечать на звонки. Конечно, это привлекло мое внимание, потому что я привык к тому, что напротив меня за столиком каждый вечер сидит адекватная, умная женщина. В этот момент я осознал, что быть игроком больше невесело. Мне пришлось умолять ее позволить мне остаться.

– Звучит как шаг назад.

– Для тебя да, потому что твоя жизнь не похожа на поле с руинами. Но когда ты – это я, шаг назад означает шаг вперед. Все хорошее случалось со мной случайно. Подумай. Я стал певцом, потому что был слишком ленив для настоящей работы. Мой первый контракт был заключен, потому что продюсер зашел не в тот клуб не в тот вечер. И ты, еще одна случайность. И из-за того, что твоя бедная мама умерла, ты оказалась со мной. Потом, Нора думала, что она слишком стара для беременности, так что моя семья будет еще больше.

Это, без преувеличений, самая длинная речь, какую Фредерик произносил передо мной.

– Ты как двойной минус. Все отрицательное оказывается положительным.

– В конце концов да. И какая проблема у двойного минуса?

– Он может запутать.

– Именно так, черт побери. Было пролито много слез из-за беременности Норы, притом что есть двое людей с хорошей работой, достаточными средствами, которые любят друг друга. Так что если хочешь избежать душевной боли, продолжай идти своим путем. Строй планы.

Глава 27

Спустя два дня я возвращаюсь домой после уроков и нахожу бумажный пакет у нашей двери. «Рейчел» – написано сверху. Я открываю его и вижу большую коробку презервативов внутри – полный ассортимент. И записка: «Рейчел, их срок годности – четыре месяца. Так что не торопись. Папа».

– О боже! – вскрикиваю я, краснея в пустом коридоре. Затем захожу в комнату и ищу, куда их спрятать.

После нашего разговора на кровати Джейка мы с ним лишь обмениваемся вежливыми фразами. А сегодня я заметила его в столовой в окружении смеющейся толпы младшеклассниц.

Меня словно в живот ударили.

– Где Джейк? – спрашивает Аврора, сидя у окна, точно прочитав мои мысли. Она смотрит на нашу неубранную комнату, как будто могла случайно его не заметить. – Давно его не видела.

– Думаю, он занят, – говорю я, пытаясь скрыть горечь в голосе.

Аврора щурится, глядя на меня поверх ноутбука.

– Занят для тебя? Не верю.

Я собиралась погрузиться в домашнее задание по испанскому. Однако на уме слишком много всего.

– Приберусь немного. Не могу думать.

– Digame[17], Рейчел. Что у вас не так с Джейком?

– Не хочу это обсуждать. – Начинаю раскладывать тетради на столе, где уже нет свободного места.

– Этот парниша любит тебя. Все не может быть плохо. Расскажи.

– Расскажу, – срываюсь я. – Как только ты познакомишь меня со своим тайным бойфрендом.

Аврора делает обиженное лицо. Затем снова опускает глаза на монитор и больше со мной не разговаривает.

Чувствуя себя виноватой, выхожу из спальни и начинаю прибираться, надеясь, что это поможет привести мысли в порядок. Выбрасываю старые записи, оставшиеся с прошлого семестра. Складываю в стопку журналы Авроры, так как они валяются по всему полу у нас в комнате. Приятно заняться чем-то полезным.

Я стала вспыльчивой из-за того, что скучаю по Джейку. Мне не нравится думать о себе как о ком-то, кому необходимо внимание парней.

– Проблема многих женщин, – говорила мама, – в том, что они считают, им нужен мужчина, чтобы найти себя. Мужчина же хочет только одного.

Отправляя в мусорное ведро очередную порцию бумаги, я понимаю, что застряла на одной бесчувственной мысли. Моей матери было что сказать о мужчинах. Но ни один мужчина никогда не переступал порог нашего дома помимо тех, кто приходит починить технику или проверить счетчики.

Почему? Страх? Как и у Фредерика, который перестал водить после того, как врезался в дерево.

И не важно, что говорила мама, в эту самую секунду я готова отдать что угодно, чтобы позвонить ей и излить душу. Что угодно.

Я прибираюсь в комоде, что дает мне возможность занять чем-то руки. Убираю все заколки и расчески в верхний ящик. Меняю простыни на постели, завязывая в них всю грязную одежду.

Включая старый пылесос, который мы купили в секонд-хенде, я атакую комки пыли в углу спальни. Комната стала выглядеть лучше. Старой футболкой я даже вытираю пыль на столике. Там стоит мамина шкатулка, под ней свободный от пыли прямоугольник. Кладу шкатулку на кровать, пока прибираюсь.

Шкатулку я вытираю в последнюю очередь. Открыв крышку, откладываю подставку с мамиными украшениями и рассматриваю фотографии внизу. Я, сидящая с улыбкой на коленях у Санты. Мне шесть или семь. Мама говорила, что, когда я была маленькой, мы на каждое Рождество ждали в очереди, чтобы увидеть Санту, а в последний момент я всегда трусила и убегала.

Мама обожала эту историю.

– Однажды мы стояли в очереди дважды, потому что ты клялась, что готова с ним поговорить. Бесполезно.

Кладу фотографию на кровать и смотрю на следующую. На снимке тоже я, на сцене во время своего последнего, весеннего, концерта. Я не видела этой фотографии раньше и не знала, что она существует.

Это было всего за месяц до ее смерти.

Перебираю другие фото. Несколько школьных снимков – те самые, ужасные, в неестественной позе на фоне занавешенной серой стены. И фотография нас с Хейзом, улыбающихся на фоне торта в мой день рождения. Насчитала тринадцать свечей на торте. Это было через два года после того, как отец Хейза покончил с собой.

Я рассматриваю улыбку Хейза на фотографии и прихожу к выводу, что в ней нет ни намека на печаль. Может, через год мне тоже станет легче.

На дне шкатулки лежит блестящий желтый конверт. Достаю его. Он плохо заклеен и открывается, как только я провожу ногтем по краю. Внутри стопка фотографий одинакового размера, вероятно, сделанных в одно время.

У меня перехватывает дыхание при виде первой из них.

Со снимка на меня смотрят молодая версия моей мамы и Фредерик. Он обнимает ее одной рукой, а другая у нее на колене. Мама косится на него и смеется. На них шорты и кроссовки, они сидят на ступеньках какого-то крошечного дома. Но меня удивляют не молодые лица и длинные волосы, а выражение маминого лица. У нее такая влюбленная, такая беззаботная улыбка, что это меня потрясает.

Никогда не видела, чтобы она смотрела так на кого-то.

На следующем снимке у Фредерика борода. Он сидит без майки в кресле, в руках гитара, а мама стоит позади него, положив руки ему на плечи. Ее пальцы чувствуют себя так уверенно на его оголенной коже, что меня бросает в дрожь. Это именно то, что я никогда не могла представить, – они двое вместе. Нескрываемая радость на мамином лице меня поражает.

Я даже не понимаю, что плачу, пока не прибегает Аврора.

– Что случилось? – Она садится на кровать. – О! Это твоя мама.

Аврора берет стопку снимков и перебирает их.

– Где это? – Она указывает на фото. Фредерик стоит на тропинке с гитарой на боку. За ним желтые и оранжевые осенние листья. На следующем фото рядом с ним мама.

Они целуются.

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

– Понятия не имею. Никогда раньше не видела эти фотографии. Она обманывала меня.

Аврора выглядит напуганной.

– Обманывала? Насчет снимков?

Киваю. Я много раз спрашивала у мамы, есть ли у нее его фотографии. Когда немного повзрослела, спрашивать, конечно, перестала и начала искать в интернете.

– Дорогая, она не хотела вспоминать об этом. Ее несложно понять.

– Нет, сложно! – вскрикиваю я. На следующем фото они вдвоем склонились над картой. Его пальцы смахивают прядь волос с ее плеч. Мамина рука на его руке.

Они такие счастливые.

Настоящая ложь, понимаю я, не в том, что фотографии существуют, а в том, что на них изображено. Каждый раз, когда мама упоминала о нем, казалось, будто он причинил ей боль, словно это была болезнь. Но это неправда. Мама любила его.

Это не было сомнительной случайностью или дешевой ошибкой.

– Ей просто не повезло, – вздыхает Аврора, откладывая снимок на кровать. На нем Фредерик тащит ее на спине посреди какой-то поляны. – Сколько ей было, когда она умерла?

– Тридцать восемь.

Аврора вытирает глаза.

– Она могла бы влюбиться снова, нет?

Я не знаю. Мое восприятие ее претерпевает огромные изменения. Мама, которую я знала, измеряла риски и оценивала пипеткой. Она верила, что удовольствия нужно откладывать на потом. Однако, очевидно, так было не всегда. И я – та, кто превратил счастливую девчонку на фото в усталую женщину, работающую двойные смены в больнице.

Увидев следующую фотографию, я щурюсь. Но потом издаю удивленный возглас.

– Dios[18]! – восклицает Аврора. – Твоя мама играла на барабанах?

Это она на сцене, держит палочки над барабанами. Ее волосы собраны в пучок на затылке.

На бас-барабане наклейка «Блюз Дикого города».

– Дикий город, – говорит Аврора. – Прямо как в песне.

У меня нет слов. Я не знаю, как справиться с удивлением. На фото Фредерик у микрофона, а бас-гитара стоит на стойке.

Всю свою жизнь я пыталась понять своего отсутствующего отца. И все это время ничего не знала о маме.

– Кто сделал фото? – спрашивает Аврора. – Кто это? – Она показывает последний снимок, на котором три человека. Трое лежат в траве, а рука одного мужчины поднята, чтобы сделать селфи.

Я даже не задумалась о том, кто мог делать фотографии.

– Это Эрни, – говорю медленно. – Когда у него еще были волосы. – Беру конверт и переворачиваю. «Хэтэуэй», – написано в углу.

– Какое счастье, что Эрни фотографировал и теперь эти снимки твои.

Я не уверена. У меня кружится голова.

* * *

Следующие несколько дней тяжелые.

Большую часть года Клэйборн был моим Хогвартсом – отдельное место в моей жизни, где все в основном хорошо. Однако горе нашло меня и в Нью-Гэмпшире. Мне просто грустно. Печаль висит надо мной, словно туча.

Я по-прежнему выбираюсь из постели каждое утро и хожу на уроки. Но как только прихожу, не могу сконцентрироваться. Я искала в Google маму вместо отца. Поиск «Дикого города» никогда не давал результатов. А вот поиск «Блюза Дикого города» привел к старому списку треков клуба в Канзасе.

Названия песен были незнакомы, как и обложки. Однако певцом значился Фред Ричардс, басистом – Эрни Хэтэуэй, а барабанщиком – Дженни Кэй.

У моей мамы было сценическое имя.

Тем временем уроки продолжаются. Я сижу на задней парте на лекции по английскому, голова гудит. Меня занимают мысли о матери, а не о сложностях среднеанглийского языка.

Двумя рядами впереди Джейк лихорадочно все записывает. А я думаю о маленьком зеленом доме, в котором мы жили во Флориде, о том, как делала домашнюю работу на кровати, пока мама готовила ужин на кухне.

Я так долго мечтала об этом – об учебе в подготовительной школе, о жизни в красивом кампусе Новой Англии. А теперь думаю лишь о том, что матери больше нет. Хочу вернуться в прошлое, слезть с кровати в нашем маленьком доме и зайти в кухню, смотреть на мамино лицо, пока она натирает специями две куриные грудки и отправляет их печься в духовку.

Если бы я только могла увидеть ее еще один, последний раз, может, поняла бы все, что случилось. Но ее нет. У меня нет второго шанса.

Доска, висящая на стене аудитории, расплывается перед глазами.

До конца занятия еще десять минут, но я вешаю сумку на плечо и выскальзываю из класса. Обычно я обедаю с Авророй после уроков, но сегодня мне не хочется ни с кем разговаривать.

Иду обратно в Хабернакер, выложенная плиткой дорожка мокрая после весеннего дождя, воздух прохладный и влажный. Мысленно я возвращаюсь к маме в больничную палату. Впервые за месяц позволяю воспоминаниям завладеть мной. Первые дни в больнице она была почти все время в сознании. Когда к нам заходил врач, я пыталась понять все, что он говорит про антибиотики и необходимость сбить жар. Но мама, кажется, никогда не слушала. Она не отводила от меня глаз.

Думаю, она знала.

Ничего не оставалось, как ждать и надеяться и держать Хейза за руку. Каждые несколько часов он отводил меня в кафетерий и умолял что-нибудь съесть. Его присутствие по-настоящему успокаивало. А теперь даже эта связь со старой жизнью разорвана из-за недопонимания.

Поднимаюсь по лестнице в свою комнату. На столе нахожу чистый лист бумаги и конверт. Пусть мне больше никогда не поговорить с мамой, но есть еще один разговор, который не поздно завести.

Я долго подбираю верные слова.

«Дорогой Хейз,

Я знаю, что прошло несколько месяцев, но мне до сих пор жаль, что мы поругались. Я давно хотела это сказать, но не знала как. До сих пор не знаю. Ты вынудил меня чувствовать себя в ловушке. Потому что я не могла быть тем, кем ты хотел меня видеть.

Я любила тебя как друга. Но ты подталкивал меня к большему, когда я не была готова. Если и был лучший способ тебе это сказать, я его не заметила. За это прости.

Но я никогда не забуду, что ты помог мне пережить последний год. Я люблю тебя, Хейз. Пусть и не так, как ты надеялся.

Рейчел».

Это маленький шаг, но мне лучше, когда я выговариваюсь. Пишу его имя на конверте и адрес по памяти. Затем выхожу, чтобы купить марку.

Глава 28

Еще через несколько дней погода решает сделать последний рывок и одарить нас морозами, я наблюдаю, как отец подходит к перекрестку, на котором мы договорились встретиться.

Я почти придумала причину, чтобы с ним не видеться, потому что до сих пор чувствую себя подавленной. Наверняка он все поймет по моему лицу, а мне не хочется объяснять. Но мы давно не виделись, и, если я откажусь сегодня, он позвонит завтра снова.

В задний карман я положила одну из фотографий, которые нашла, с Фредериком и матерью. Только еще не поняла, какие вопросы хочу задать.

Мама провела семнадцать лет, не рассказывая о том, что произошло. Надеюсь, мне потребуется меньше времени, чтобы решиться спросить.

Он машет мне, подойдя к углу. Однако не успевает на светофор, и между нами начинают нестись автомобили. Я тру замерзшие руки и жду.

– Привет!

Оборачиваюсь на голос Джейка и улыбаюсь, словно цветок, который поворачивается к солнцу. Инстинктивно.

– Я просто скучал по тебе, – говорит он. – Ужасно. И ты появилась. – Он берет мои холодные руки в свои.

Я открываю рот, чтобы сказать кое-что, но Джейк быстрее. Он наклоняется и целует меня в губы. Прошло больше двух недель после нашего злосчастного разговора, и в этом поцелуе много страсти. Единственная вещь, сдерживающая мое желание заключить Джейка в объятия, – тот факт, что отец, вероятно, смотрит на нас через дорогу.

Слышу, как машины останавливаются. Делаю полшага назад, но слишком поздно.

– Руки прочь, паршивец, – раздается голос отца.

Джейк пугается и отпускает меня.

– Пап! – восклицаю я.

– Разве не это я должен сказать? Плохо произнес?

Я чувствую, как у меня краснеют щеки. Джейк напротив меня выглядит побитым. Снова прерванным.

Момент неподходящий, но нужно это сделать.

– Что ж, Фредерик, это Джейк. Джейк, познакомься с моим отцом.

Наконец-то.

Они жмут руки. В наступившей тишине я раздумываю, что следует теперь говорить.

– Так, прогуляемся? – предлагает Фредерик.

– Куда ты шел? – спрашиваю у Джейка.

– В спортзал.

– Проводим тебя, – говорит Фредерик. Он поворачивает в сторону главной части кампуса.

Джейк вскидывает бровь, глядя на меня, и я едва заметно киваю.

– Конечно, – говорит он.

– Что ты думаешь, Рейчел? – спрашивает Фредерик. – Пруд? Холм?

– Выбирай.

– Есть еще один путь, – говорит Джейк, не сводя с меня глаз. – Не хотите залезть на колокольню? – Он указывает на белый шпиль, торчащий над зданием библиотеки.

– Туда можно зайти?

– Только если в кармане у тебя случайно найдутся ключи, – говорит Джейк. – Которые, скажем, ты стащил у брата-придурка, пока он был в отключке на каникулах.

Фредерик смеется.

– Отлично. Давайте нарушим парочку правил. Я только этим и занимался в школе.

– Во время недели встреч выпускников, – объясняет Джейк, пока мы пересекаем двор, – есть тур в башню. Но в другое время она закрыта. – Джейк останавливается. – Рей, ты не против? Знаю, ты не любишь нарушать правила.

Он прав, конечно. Но полагаю, мое понимание «хорошей девочки» в корне неверно. Нужно больше доверять своему сердцу и меньше переживать.

– Пойдемте.

Они улыбаются мне, и мы направляемся к библиотеке.

Джейк проводит нас между книжными стеллажами, поднимаемся на шестой этаж. Подходим к металлической двери с надписью: «Только для персонала».

Джейк разворачивается и одаривает нас улыбкой. Затем он дергает ручку и заглядывает внутрь на секунду. На горизонте чисто, он заходит.

Я иду за ним в плохо освещенную комнату, где хранятся принадлежности для уборки и гора пыльных трубок для флуоресцентных ламп. Под знаком стрелки на стене написано: «К башне». Мы проходим по коридору, пока не утыкаемся в старую деревянную дверь.

– Ну, сейчас узнаем, подходит ли ключ или же я привел вас сюда зря. – Джейк достает связку из кармана и выбирает большой медный ключ. Вставляет в замочную скважину и вертит. Дверь отворяется.

– Бинго, – говорит Фредерик. – Поднимаемся?

– Ага, – говорит Джейк, проходя.

Я следую за ним, мои ноги устают после второго лестничного пролета. Тут холодно, но вскоре я покрываюсь потом. Фредерик толкает меня локтем, когда я останавливаюсь перед ним, чтобы отдышаться. Оборачиваюсь, и он мне подмигивает. Кое-кому весело.

После каждого пролета в десять ступенек я поворачиваю налево и вижу еще десять. Лестница крутая, металлическая, вместо поручней – старая труба. С каждым пролетом становится все светлее, и вскоре я понимаю почему. Четыре циферблата на башне сделаны из толстого, полупрозрачного стекла. Каждый около двух с половиной метров в диаметре. Я прохожу один, затем второй, их черные стрелки показывают почти на полдень.

Лестница не кончается, несмотря на то что у меня уже жжет мышцы и колет в боку. В тот самый момент, когда я думаю, что не могу больше идти, лестница наконец проходит сквозь толстый потолок в маленькую деревянную комнатку. Джейк, тяжело дыша, опирается о стену. На его лице скромная улыбка победителя.

– Круто, – говорю я, и его улыбка становится шире. – Идешь, старичок?

Фредерик поднимается, театрально глотая ртом воздух. Затем смотрит наверх.

– Ого.

Над нами висят десятки огромных старинных колоколов разного размера. Некоторые величиной с меня. А на самом верху несколько размером не больше тостера. На одной из стен перед нами множество рычагов, расположенных как клавиши органа. Рядом подставка для нот и старенький деревянный стульчик. Фредерик подходит к рычагам, чтобы рассмотреть.

– Если вы зазвоните в колокол, нам конец, – говорит Джейк.

– Понял, – отвечает отец. Он считает рычаги. – Две с половиной октавы. Выглядит старовато.

– Некоторые колокола висят здесь с шестидесятых годов девятнадцатого века. Но думаю, рычаги не такие древние. На них играют те, кто входит в Колокольную гильдию. Они проводят прослушивание каждую весну. Большой конкурс.

На стене сбоку одна-единственная дверь. Джейк отодвигает засов – металлическую балку – и распахивает. Старинный металлический крюк, цепью крепящийся к стене, держит ее в открытом положении.

Я выхожу за Джейком наружу, где меня встречает пейзаж долины реки Коннектикут на западе, а за ней горы Вермонт.

– Это потрясающе. – Студенты внизу выглядят как солдатики.

– Великолепный вид, – соглашается мой отец, выходя за мной. – Что это? Зеленые горы?

– Ага. А вон там гора Смартс. – Джейк указывает на север.

Втроем мы медленно перемещаемся по площадке вокруг башни, останавливаясь, чтобы рассмотреть пейзаж с разных сторон. Кирпичные здания Клэйборна отсюда выглядят игрушечными.

Тут ветрено, и мороз кусает лицо. Я снова потираю руки, жалея, что оставила перчатки дома.

– Это гора Аскутни, – указывает на юг Джейк. Он обнимает меня сзади, берет мои руки в свои и растирает мои холодные пальцы. Он делает это, почти не задумываясь, будто мы никогда и не ссорились, будто все хорошо. Я опираюсь на него, сглатывая ком в горле.

Замечаю, что Фредерик наблюдает за нами, и он подмигивает. Ветер опять задувает, Фредерик накидывает капюшон своей толстовки на голову и держит.

– Думаю, пора возвращаться, – говорит Джейк. Он идет к углу башни, и я следую за ним. Однако в тот момент, когда мы приближаемся к двери, раздается хлопок.

Джейк кидается к двери и дергает ее за ручку. Та не поддается. Когда он поворачивается к нам, на его лице паника.

– О боже, – говорю я.

Фредерик фыркает:

– Не может быть.

Джейк таращится на дверь.

– На ней даже нет замка, – говорит он. – Какого черта? – Отпускает ручку и толкает саму створку. – Проклятье. – Пинает дверь в растерянности.

Даже не знаю, что сказать. Но в тот момент, когда я начинаю паниковать, дверь неожиданно распахивается, и узкое лицо выглядывает из-за нее.

– Я просто решил над вами подшутить, – говорит незнакомец.

Джейк открывает дверь нараспашку и перепрыгивает через порог.

– Обязательно было это делать?

Обладателем узкого лица оказывается худощавый паренек с черными кудрями. Хотя Джейк и считает себя заучкой, вот кто настоящий ботан. Его кадык нервно дергается, когда он пялится на нас троих.

– Простите, – говорит он. – Вам все равно нельзя быть здесь.

Джейк втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

– Верно. Но думаю, ты только что отнял у меня год жизни.

Фредерик смеется.

– Отличная шутка, малец. Ты нас подловил.

Парень щурится, глядя на Фредерика.

– Мы знакомы? Мне кажется, я вас видел.

– Мне часто так говорят, – отвечает отец.

Тощий паренек смотрит на часы.

– Упс, у меня осталась минута. – Он открывает папку и кладет ее на нотную подставку, а сам садится на табурет.

Время 11:59. Я и забыла, что колокола звонят каждый день в полдень.

– Если мы останемся посмотреть, нас накажут? – спрашивает Фредерик.

Парень качает головой.

– Не-а. Мне все равно. Но концерт идет минут пятнадцать.

На листке с нотами написано: Simple Gifts. Ровно двенадцать – и парень начинает нажимать рычажки. Мелодия разливается с убийственной громкостью в колоколах наверху. Я поднимаю голову и вижу, как колокола раскачиваются один за другим, влекомые металлическими шнурами, которые тянутся от рычагов. Даже когда паренек перестает дергать рычаги, колокольный звон еще висит в воздухе.

Фредерик смотрит на механизм.

– Задержка во времени должна жутко путать, – говорит он.

– К этому привыкаешь, – отвечает парень. Затем, когда эхо умолкает, он начинает играть вторую песню по памяти.

Мы с Джейком поворачиваемся друг к другу.

– Это же… – не могу вспомнить.

– Группа Duran Duran, – фыркает Фредерик. – Песня Hungry Like the Wolf.

– Люблю играть ее в обед, – говорит парень, отбивая ритм.

* * *

Джейк кладет чек на десять долларов на столик у входа в столовую.

– У нас гость, – говорит он милой пожилой женщине.

– Не обязательно это делать, – возражает Фредерик, но Джейк уже идет в очередь.

– Не бери буррито, – предупреждаю я. – Вкус совсем не такой, как в Лос-Анджелесе.

Фредерик наклоняется ко мне.

– Джейк из хороших людей, – говорит он шепотом.

Я смотрю на него, его глаза улыбаются.

– Знаю.

– Почему ты его прятала?

– Сама не понимаю.

* * *

– Давай сюда, – говорю я отцу, и он садится на скамейку перед столом. Джейк сидит напротив нас, у него на подносе гора из двух сэндвичей, чипсов и салата.

– Неплохо, – говорит отец, попробовав суп клам-чаудер. – Вы бы видели ту жижу, которой нас кормили в школе.

– Зато, могу поспорить, она не стоила тридцать тысяч долларов в год, – говорит Джейк. Стаканы в столовой маленькие, так что он взял три с молоком, поставив их в ряд на подносе, точно солдатиков.

– Верное замечание. Не уверен, что Рейчел не тратит деньги впустую.

– Она отбивает их книгами в библиотеке.

Теперь я чувствую смущение.

– Спасибо за экскурсию на колокольню. Это было круто, – говорит отец.

– О, не за что.

Затем Фредерик опускает ложку, хмыкнув.

– Когда эта дверь захлопнулась… – Он начинает смеяться. – Вы бы видели свои лица.

Я вижу, как Джейк краснеет. Он делает глоток молока, но потом смех вырывается, и ему приходится прикрывать рот рукой.

Отец откидывается на спинку старой деревянной скамьи и хохочет.

Джейк чуть не подавился, но потом засмеялся с новой силой. И наконец меня тоже заразили. Интересно, что бы Джейк сделал, если бы дверь и правда захлопнулась? Я хихикаю, пока слезы не выступают из глаз.

Мы все еще смеемся, когда Аврора останавливается у стола.

– Боже мой, – говорит она. – Что я пропустила? И где мое приглашение? – Она опускает поднос рядом с Джейком.

Фредерик тянет ее поднос через стол на нашу сторону и протирает глаза.

– Идите сюда, юная мисс. Давненько я вас не видел.

Аврора подходит к краю скамейки, где сижу я. Перешагивает у меня за спиной.

– Наклонись, Фредди.

– Ох, я забыла взять кофе, – говорит Аврора, когда уже начала есть.

– Я возьму, – подскакиваю я. – Кому-нибудь еще?

Когда возвращаюсь с четырьмя кружками, по две в каждой руке, Аврора тоже в истерике.

– Можешь представить наш звонок в службу спасения? – спрашивает Фредерик с усмешкой.

Я сажусь рядом с отцом, слушаю его низкий голос и смех Авроры. Замечаю робкую ухмылку Джейка.

Как там сказала однажды Ханна? Что надеется, скоро я снова обрету почву под ногами. Сегодня я поверила, что это возможно.

Джейку приходится уйти первым, чтобы успеть дойти до колледжа к лекции по химии. Фредерик пожимает ему руку через стол.

– Рад знакомству, Джейк. Надо будет повторить.

Когда Джейк поднимается, чтобы унести поднос, я иду за ним со своим. Поставив его на ленту конвейера, поворачиваюсь к Джейку.

– Спасибо, – говорю я. – Это было и правда весело. Прости, что… – делаю глубокий вдох. – Прости, что не познакомила вас с Фредериком раньше. Было глупо с моей стороны.

Он ненавязчиво меня обнимает, что может означать что угодно. Может быть, «эй, ничего страшного», а может, «ты дурочка». Я все еще не понимаю, когда Джейк наклоняется к моему уху.

– Я люблю тебя, Рейчел, – шепчет он. Потом разворачивается и выходит из столовой.

Когда я снова сажусь перед Фредериком и Авророй, мне сложно сконцентрироваться на их беседе. Слова Джейка словно драгоценный камень, который я сжимаю в ладони. Не могу поднести его к свету и как следует рассмотреть, пока не останусь одна.

– Это на Чот-стрит, – говорит Фредерик.

– Что? – спрашиваю я. Он объясняет что-то.

– Дом на продаже. Я хочу, чтобы ты посмотрела на него.

– А-а, хорошо, – говорю я, пытаясь не отвлекаться. – Посмотрю на выходных.

– Разве у тебя сейчас не урок испанского? – спрашивает Аврора.

– Да. Мне надо идти.

Фредерик толкает свой поднос к краю стола и поднимается на ноги.

– Отличное у вас тут место, – говорит он.

– Приходите в любое время! – улыбается Аврора.

Я провожаю отца на улицу.

– Проведем урок гитары на следующей неделе? – спрашивает он.

– Обязательно.

– Хорошо. – Он взъерошивает мне волосы и с улыбкой уходит.

Глава 29

Следующим вечером я сижу в одиночестве на подушке у окна, наблюдая, как розовеет небо над Клэйборном. Телефон звонит, и мне приходится отвлечься от заката. Надеюсь, это Джейк. Я думала о нем весь день.

Однако сообщение не от него.

Одна-единственная фотография. В кадре бардачок старой машины Хейза. Он открыт, внутри что-то лежит – конверт с извинительным письмом, которое я отправила.

– Ох, Хейз, – шепчу я, касаясь экрана. Снова смотрю на небо, цвет уже сменился на серый. Поднимаюсь и иду в спальню.

Мамины фотографии лежат на комоде, я беру их. Я уже столько раз их рассматривала, что запомнила все детали. Сначала они потрясли меня. Молодая и влюбленная Дженни казалась совсем другим человеком.

Теперь две эти женщины медленно сливаются в моем сознании. На самом деле, наверное, я теряю способность вспоминать маму такой, какой ее знала. Мне все равно. Лучше думать о ней как о ком-то, открытом для любви, а не для горечи.

Мама ясно дала понять, что не хочет, чтобы я повторила ее ошибку с разбитым сердцем.

– Окончи колледж, стань тем, кем ты хочешь стать, – говорила она. – Так поступают умные девочки. Только дурочки занимаются тем, что ловят парней.

Однако теперь мне кажется, это тоже рискованно. Я провела большую часть года, стараясь, чтобы никто не узнал, как сильно я переживаю. А теперь сижу одна, в то время как наверху ждет кое-кто, кто меня любит.

Так что я пишу Джейку, прошу зайти.

Он отвечает моментально, говоря, что сейчас спустится.

Пока жду, снова прибираюсь в комнате и зажигаю одну из свечек Авроры. Отец советовал быть на шаг впереди своего сердца, рассказать Джейку о своих страхах. Звучит как отличный текст песни. Немного потрудившись, мы, думаю, сможем зарифмовать это.

Черт, наверное, проще написать хит, чем посмотреть Джейку в глаза и рассказать обо всем, что меня пугает.

Но он уже здесь, стучит в дверь.

– Открыто, – кричу я.

Секунду спустя Джейк заглядывает в спальню, его глаза блестят в свете свечи. Он заходит.

– Тут уютно, – садится на кровать рядом и кладет руку мне на спину. Даже этот маленький жест наполняет меня счастьем. Я так скучала по нему.

Повернувшись, я обнимаю его обеими руками.

– Я думала о тебе весь день. – У него такая теплая и твердая грудь.

Одним пальцем он отгибает ворот моего топа и целует мое плечо.

– Это мой удачный день. Надеюсь, я его не испорчу.

«Джейк меня не пугает», – напоминаю себе. Осторожно заключаю его лицо в свои ладони и целую, продолжая с того места, на котором мы остановились на углу улицы вчера утром. Он издает тихий гортанный звук, и это заставляет мою спину покрыться мурашками.

Его поцелуи сладкие и медленные. Однако я просила его спуститься не для этого. Если позволю этому случиться, мы скорее всего придем к тому, что отправимся в новое путешествие до Неловковилля.

Заставляю себя оторваться.

– Джейк, – говорю, мое сердце стучит. – Я ни в коем случае не могу забеременеть.

С порозовевшими щеками он поднимает руки, как преступник в полицейском шоу.

– Э-э, хорошо.

Это явно прозвучало не так, как должно было.

– Я имею в виду, знаешь, мы еще ни разу не… – Прочищаю горло. – Но ты, вероятно, хочешь. И поэтому я паникую. Потому что я всегда знала: я была беременностью, которая испортила мамино обучение в колледже. А потом и ее жизнь. А теперь я порчу жизнь Фредерику и, думаю, обошлась ему в миллион долларов уже в этом году… – Поднимаю глаза на Джейка, который сидит с открытым ртом.

Он закрывает рот и тянется ко мне, обнимая.

– Просто притормози на секунду, чтобы я за тобой успел, – говорит он, гладя меня по спине.

– Хорошо. – Он пахнет чистой футболкой и мылом. Я скучала по этому.

– Во-первых, я очень рад, что ты испортила мамину жизнь и жизнь Фредерика, если это и правда так, – говорит он.

– Ох, это так, – мямлю я в его хлопковую ключицу.

Он обнимает меня крепче.

– В любом случае я понимаю, – говорит он.

– Правда?

– Да. Я бы хотел лишь, чтобы ты рассказала раньше. Что ты чувствуешь все это лишнее давление, чтобы не…

– Повторять историю, – уточняю я.

Он сжимает меня.

– Тогда мы не будем.

– Не будем что? – поднимаю голову, чтобы взглянуть на него.

Румянец на его щеках становится ярче.

– Это то, что ты должна сказать мне. Ты устанавливаешь правила, и я им следую.

– Ну… Будет два, эм, способа. На случай, если один не сработает. – Я кладу подбородок на плечо Джейка, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Очень разумно, – шепчет он.

– И я не позаботилась обо всем со своей стороны. Потому что… это непросто. Надо пойти к врачу, где все эти кресла с подставками. И надевать бумажный халатик, наверное. А потом сказать в лицо врачу, что тебе нужны противозачаточные. Мне, наверное, придется принести копию аттестата, чтобы доказать, что я на самом деле хорошая девочка.

Я чувствую, как грудь Джейка начинает содрогаться.

– Никогда раньше не был так рад тому, что родился мальчиком.

– Я очень рада, что ты мальчик.

– Нет, правда, – говорит он. – В аптеке даже есть касса самообслуживания. Могу поспорить, ее придумал чувак, который хотел покупать презервативы без необходимости смотреть в глаза продавщице.

Я хихикаю, уткнувшись в его шею.

– Можешь просто заказать их по интернету. Правда, разве это честно?

– Понимаю. – Он заключает мое лицо в свои руки и быстро целует.

Ощущая волну благодарности, я снова целую его. И снова, и снова. Я так рада оказаться снова в его объятиях, что целую его так, будто хочу съесть на ужин.

До тех пор, пока Джейк не отстраняется и не смотрит на меня.

– Ты забыла кое-что важное.

– Да?

Он кивает.

– Какие правила прямо сейчас?

– Ох. Мы лишь не можем заняться настоящим сексом сейчас. – Забавно, как легко теперь это сказать.

– Это я слышал. Но я не хочу недопонимания снова. Что еще вне игры?

Справедливый вопрос.

– Думаю, больше ничего. – А затем, чтобы доказать свои слова, я тяну руку к пуговице на его фланелевой рубашке. Он опускает глаза, наблюдая за моими пальцами в изумлении. Под фланелевой тканью я вижу букву «Т» от надписи: «Говори со мной по-ботански». – Ты был в этой футболке в день нашего знакомства.

Он смущенно улыбается.

– На нее девчонки слетаются, как мотыльки.

Я аккуратно снимаю его очки в черной оправе, рассматривая их в руке.

– Джейк, почему ты так сильно стараешься выглядеть ботаном? – откладываю очки на прикроватный столик. – То есть у некоторых получается это более естественно. Но тебе приходится работать. – Не дожидаясь ответа, стягиваю футболку через его голову. Бросая ее на пол, кладу руки на его голую грудь. – Это серьезный вопрос.

Он смотрит на мои руки, будто не понимая, откуда они взялись.

– Ну, ботан – это тот, кем не может быть Придурок. Но еще… – Он делает паузу, прильнув ко мне. Целует мою скулу так нежно, что холодок бежит по спине. – Еще, – шепчет он, – если красивая девчонка с третьего этажа не хочет ко мне прикоснуться, у меня есть отличное оправдание.

Эти слова, как удар ножом в сердце. Я притягиваю симпатичное лицо Джейка к себе, целую его так, чтобы он понял, как сильно я его ценю. А когда он издает радостный вздох, меня пробирает до самых кончиков пальцев.

Затем, с осторожностью человека, которому предстоит разминировать бомбу, Джейк снимает топ через мою голову и ищет на ощупь застежку от лифчика. Однако у него вряд ли что-то получится, потому что застежка спереди.

– А говоришь, что разбираешься в технологиях, – шепчу я, расстегивая его сама.

На его лице отражается изумление, однако он не теряется и стягивает бретельки с моих плеч.

– Боже, как мне нравится твое тело.

Я никогда не умела принимать комплименты. Так что вместо этого берусь за его ремень. Джейк реагирует на это резким вдохом. Опьяненная собственной храбростью, я расстегиваю молнию на его джинсах. Он удивленно отстраняется, но затем встает и скидывает их. На его боксерских трусах изображен маленький терьер.

Тоже встаю. Робко провожу рукой по его трусам спереди, вынуждая Джейка сделать глубокий, нервный вдох. Касаюсь губами его уха.

– Девчонка с третьего этажа хочет к тебе прикоснуться, – говорю шепотом. – Если она не помешает самой себе.

Он закрывает глаза. Потом проводит руками по моим плечам, мягко целует меня. Один его палец скользит по моему животу вниз, к поясу джинсов, и это прикосновение, как разряд электричества по моему телу.

Однако Джейк убирает руку.

– Обычно в этот момент я нарываюсь на неприятности.

Грустная правда. Поэтому я расстегиваю свои джинсы сама и скидываю на пол. Джейк с благоговением кладет теплые руки мне на бедра. Когда он прижимает мое тело к своему, у меня учащается пульс.

«Дыши», – приказываю себе.

Должно быть, я напряглась, потому что Джейк кладет подбородок мне на плечо, обнимая меня рукой, будто защищая.

– Рейчел, – шепчет он, отпуская меня и позволяя сесть рядом с ним на кровать. – Просто полежи рядом со мной немного.

Отличная идея.

Мы лежим вместе, и я кладу голову ему на грудь, позволяя себе расслабиться. Тени, отбрасываемые свечой, пляшут на стене, а большой палец Джейка задумчиво стучит по моему плечу. Мои мысли успокаиваются, пока я слушаю его сердцебиение.

– Джейк? Почему ты сказал, что я заставила тебя чувствовать себя Придурком?

Его грудь поднимается и опускается, когда он вздыхает.

– Он бьет свою девушку.

Я быстро поднимаю голову.

– Серьезно?

– Да, – он кладет мою голову обратно на свою грудь, убирая волосы от лица. – Ну, я так думаю. Его даже однажды арестовали. Позже девушка сказала, что все было не так.

– Но ты думаешь, он это сделал?

– Думаю… Если он этого не делал, то ему следует перестать болтать. То, как он ведет себя, когда напивается, отвратительно. И мы в маленьком городе. Просто скажу, что я не один, кто считает, что он на такое способен. Тренеру по футболу вечно приходится останавливать его и за него извиняться.

«Ужас».

– Джейк?

– Да?

– Ты не такой. Совсем. – Я двигаюсь ближе к нему, и он целует мою макушку.

Вблизи я любуюсь его гладкой кожей, изгибом груди и крепкой рукой, которая тянется через его тело, чтобы обнять меня со спины. Он красивый и сильный, и мне повезло познакомиться с ним.

– Знаешь, – я прочищаю горло. – У меня до тебя никогда не было парня.

Он наклоняет голову, чтобы взглянуть на меня.

– Правда? Как такое вообще возможно?

– Наверное, я побила твой ботанский рекорд в своей старой школе.

– Видишь? – Он проводит рукой по моим волосам. – Я знал, что ты особенная.

– У тебя была девушка в прошлом году?

– Да, два года. Она закончила в прошлом году. И – представь себе, – он усмехается. – Бросила меня на вечеринке после выпускного. Катастрофа. В Клэйборне проводят такую, где старшеклассники заперты все вместе до рассвета. Так что эта гениальная личность бросила меня буквально перед тем, как мы оказались заперты на шесть часов в одной комнате.

– Ох!

– Знаю! Лучше бы я не брал в аренду дурацкий смокинг. В твоей старой школе выпускной был серьезным событием?

– Да. – У меня сдавливает горло. – Но я не смогла туда пойти.

Джейк поворачивается, чтобы видеть мое лицо.

– Почему?

У меня все расплывается перед глазами, и свет от свечи блестит ярче.

– В ту ночь умерла мама.

– О боже, – шепчет Джейк, прижимая меня к себе. – Прости.

Он сжимает меня так крепко, что мне сложно освободить руку, чтобы вытереть слезы.

– Я не хочу больше быть такой, – говорю дрожащим голосом.

– Что ты имеешь в виду?

– Не хочу быть девчонкой с проблемами. Нытиком. Особенно сегодня.

Он целует мой локоть и ослабляет объятия.

– Ты знаешь, что я не отношусь так к тебе.

– Правда?

Он качает головой.

– Я думаю о тебе как о крутой девчонке, которая поет. – Его рука на моем животе. – Даже когда на тебе одежда. – Он стеснительно улыбается. – Ты никогда не ноешь.

Несмотря на то что до сих пор чувствую слезы на щеках, я смеюсь. Что-то есть в Джейке честное. Он не из тех, кто будет льстить, однако его комплименты всегда искренние.

Его улыбка приближается, и его губы находят мои.

Мы обнимаемся, и я теряюсь в его жадных поцелуях. Мой пульс ускоряется – но не от страха. Поцелуи не прекращаются, и я понимаю, что пьяна от Джейка. В прошлом это ощущение всегда меня пугало, но теперь не пугает, потому что мы обсудили все, что нужно, чтобы предотвратить жуткое похмелье.

А его поцелуи… Ого. Его кожа на моей коже, и это божественно.

Пробежав пальцами по торсу Джейка, я нахожу маленькую дорожку вьющихся волос, которая начинается внизу его живота и становится гуще по пути в трусы.

Я следую по ней.

Тело Джейка – незнакомая территория, и у меня было лишь смутное представление о том, как мне следует к нему прикасаться. Но если стон, который он издает, – это сигнал, то я делаю все правильно.

Однако затем он хватает меня за руку.

– Подожди, – вздыхает он. – Мне нужно подумать про сочинение по английскому минутку.

– Что? – Он ненавидит этот урок.

– Чосер в стихах. Самое скучное, что я могу сейчас придумать. Я не хочу, чтобы все тут же закончилось. – Он выдыхает медленно. – Какая была сказка про терпение?

Я задерживала дыхание, но теперь выдыхаю со свистом.

– «Сказка Франклина», – вырывается у меня. Зарываюсь лицом в его шею, чтобы не засмеяться ему в лицо.

Он тыкается в меня носом.

– Я испортил настрой, да?

– Нет! – крепко обнимаю его. – Ты идеальный. Идеальный и даже не догадываешься об этом. – По правде сказать, мой смех развязывает последний узел тревоги в моем сердце. Я снова тянусь к Джейку, и он целует меня опять и опять.

Я забываю, что надо бояться. Перестаю думать и просто позволяю себе чувствовать.

* * *

В конце концов свеча мигает и гаснет. Мы отдыхаем, его тело вокруг моего. Джейк дремлет, но мне не хочется спать. Каждый раз, когда я ворочаюсь, его рука находит новое место, на изгибе моего бедра или на ноге сзади. Мне это нравится.

Должно быть, я уснула, потому что в следующий момент я понимаю, что кто-то возится и топает в темноте рядом.

– Jesus Cristo, – раздается грубый голос Авроры. Затем еще один шорох и треск. – Mierda[19]!

Я моргаю в темноте, рука Джейка меня обнимает. Я затаиваю дыхание, пока Аврора снова не выходит из комнаты. Дверь в коридор распахивается, когда моя соседка отправляется, вероятно, в ванную.

– Она часто возвращается домой пьяной в полвторого ночи? – спрашивает Джейк шепотом.

– Никогда.

Его рука проделывает путь вверх по моему бедру.

– Мне нужно сбегать? Если я тебя смущаю, могу уйти.

– Нет, – шепчу я. «Пожалуйста».

Он целует мою шею.

– Передай мне тогда мои трусы. Быстро, пока она не вернулась.

– Хорошая идея. – Я встаю с кровати. Передаю Джейку нижнее белье и вытаскиваю ночную сорочку из ящика комода. Накидываю ее ровно в тот момент, когда входная дверь снова открывается. Заскакиваю обратно в кровать так тихо, как только могу.

Напевая себе под нос, Аврора, спотыкаясь, заходит в спальню. Шумно бросает косметичку на пол и падает в свою кровать. Затем она начинает петь. Невнятные слова на испанском, но мотив сложно спутать: I Will Survive Глории Гейнор.

Вот это представление.

Понимаю, что у меня из груди вот-вот вырвется хихиканье, но держусь, как могу. По крайней мере до тех пор, пока Джейк не начинает дрожать от попыток подавить смех. Мне приходится зажать рот рукой.

Аврора прерывает песню, когда пытается совладать с одеялом. Затем в комнате воцаряется тишина, если не считать дрожи от задушенного смеха двух людей в одной маленькой кровати.

Джейк за мной фыркает, вынуждая меня зарыться лицом в подушку, чтобы не заржать.

– Ш-Ш-Ш! – шипит Аврора со своего конца комнаты. – Silencio!

Однако от этого становится лишь смешнее. Мы хватаемся друг за друга, силясь не смеяться в голос.

– Может, у вас двоих был… – Аврора рыгнула, – …хороший вечер. Но мой был ужасным. Теперь спать. – Ее голос обращается к стене.

Джейк делает глубокий вдох.

– Спокойной ночи, Аврора, – шепчет он.

– Спокойной, – отвечает она. Невзирая на тот факт, что мы с Джейком до сих пор посмеиваемся в темноте, она вскоре начинает храпеть.

Когда смех наконец меня отпускает, я кладу голову Джейку на грудь.

– Спокойной ночи, – говорю шепотом.

Он поправляет мои волосы.

– Спокойной ночи, любовь моя.

Я лежу какое-то время, раздумывая, можно ли умереть от счастья. Вместо этого засыпаю.

Глава 30

Три дня спустя мы с Фредериком встречаемся перед огромным домом на Чот-стрит. Он открывает дверь, когда я подхожу.

– Ключ в почтовом ящике? Серьезно? – спрашиваю я.

– Очевидно, в этом городе невысокий уровень преступности. Нора сказала прийти показать тебе место. Тут никто не живет.

Я захожу и вижу красивую, делающую изгиб лестницу перед собой.

– Ого. Стильно.

– Мне тоже нравится, – говорит он. – Хочу купить, но Нора сказала, мне следует сначала показать дом тебе.

– Правда?

– Да. Сказала: «Замечательно, что тебе понравился дом, но дай остальным привыкнуть к этой мысли».

– Ей не нравится?

– Нравится. Но у нее уже есть дом, и она полагает, что это лишнее. Но дело в том, что нам потребуется больше места. – Он ведет меня в большую гостиную, а затем в столовую. – Выгляни в окно, – говорит он. – То небольшое здание во дворе сейчас занимает арт-студия.

– Неплохо. С помощью безобразных черных пеноматериалов ты сможешь сделать ее звуконепроницаемой.

– Точно. Моей пещерой.

Я разворачиваюсь.

– Вот это кухня! – Помимо километров поблескивающих столешниц, тут еще и барная стойка и даже небольшой камин.

– Классно, согласись? Предыдущий владелец, должно быть, потратил кучу денег на ремонт. Сделал уютное семейное гнездышко.

В мыслях я вижу, как по этому залу ходит Нора с ребенком. У кухонного стола будет высокий стульчик, а Фредерик будет махать им в окно, возвращаясь из своего убежища на заднем дворе.

Идеальная семья и их новый особняк.

– Пойдем наверх, – говорит он.

Наверху изогнутой лестницы обнаруживается коридор, который ведет в четыре спальни.

– Это детская. – Фредерик проходит по блестящему деревянному полу и указывает на маленькую комнату. – Она соединена с главной спальней.

Заглядывая в пустую комнату, я представляю, как все будет устроено. Фредерик будет стоять над детской кроваткой в уютной комнатке своего великолепного дома. Он собирается исправлять ошибки. Если он станет хорошим отцом своему второму ребенку, то сможет гордо заявлять, что исцелен. Покинуть ряды «Анонимных придурков».

Чувствую боль в груди.

– Рейчел, иди сюда на минутку, – зовет он. – Посмотри, почти все спальни рядом. Но тут есть еще одна.

Иду за ним по узкому коридору, пока мы не оказываемся в симпатичной комнатке с мансардой и местом для сидения перед окном. Снаружи видно почки на деревьях во дворе.

– Да, она над гаражом, поэтому тут, наверное, прохладно зимой, – говорит он. – Но зато уединенная, с отдельной ванной. Очень милая. Я подумал, это комната для девочки. Если я куплю этот дом, хочу, чтобы она была твоей. Знаю, большую часть года ты будешь в общежитии колледжа. Но летом и на зимних каникулах тебе нужно будет где-то останавливаться.

Я оборачиваюсь, пытаясь осмыслить услышанное. Под окном есть встроенный шкафчик для книг.

– Посмотри, – указывает он. – Отсюда идет еще одна лестница в прихожую. Что ты думаешь?

Эта спальня – мечта любой девчонки. Когда я была маленькой, всегда хотела крутую комнату вроде этой.

Я подхожу и усаживаюсь у окна. Комната слишком хороша для кого-то, кто будет оставаться здесь только на каникулах. Пустая трата. Когда осознаю это, кусочек моего хрупкого сердца хочет отколоться и разбиться.

– Тебе не нравится? – спрашивает Фредерик.

– Конечно, нравится, – говорю шепотом. – Но… – у меня на глаза наворачиваются слезы, и рыдание вырывается из груди.

– Рейчел, в чем дело? – Лицо Фредерика принимает паническое «что-я-сделал-не-так» выражение.

– Просто… ПОЧЕМУ? Почему сейчас?

Сначала мне кажется, он не понимает вопроса. Но затем вижу, как он с трудом сглатывает.

– Под словами «почему сейчас», я так понимаю, ты имеешь в виду, почему я не сделал этого давно?

Я могу лишь кивнуть. Слезы покатились у меня по щекам.

– Ох, детка, – Он разворачивается на 360 градусов и кладет руки мне на голову. – Причина, по которой я никогда не смогу ответить на этот вопрос, в том, что у меня нет для тебя ответа.

– Но о чем ты все это время думал? – вздыхаю я. – И не говори, что это было давно и что ты не помнишь. – Достаю фотографию из кармана и держу ее. На ней мама за барабанами.

Фредерик вздрагивает, будто ему дали пощечину. Он садится на деревянный пол посреди пустой комнаты.

– Я когда-нибудь сказал хоть одно плохое слово о твоей маме?

Я качаю головой.

– Мы были молодые и глупые. Я был глупее, чем она, поверь мне. Но это все, что нужно, чтобы у двух людей появился ребенок.

Я облокачиваюсь спиной об оконную раму, немного отстраняясь от Фредерика.

– Нам было хорошо вместе, на самом деле. Она была умной и забавной. Но еще у нее было много планов на мою карьеру. А я был двадцатиоднолетним болваном, который не хотел ни от кого получать помощи. – Он замолкает, сглатывая. Солнце заглядывает в окно, оставляя солнечных зайчиков на его плечах. – Музыка была единственным делом, которое у меня хорошо получалось. А когда продюсеры наконец начали проявлять интерес, им не понравился «Блюз Дикого города». Говорили, что блюз недостаточно популярен. Они хотели соло, которые я записывал в одиночку. Они дали мне контракт, и я… – Он делает глубокий вдох и выдыхает. – Я подписал.

– Она не хотела?

Он смотрит на клочок деревянного пола невидящим взглядом.

– Она считала, что если мы поедем в тур, то это поможет нам обоим. Но я не хотел ждать.

Я попыталась представить, что чувствовала мама. Но так как я никогда не знала ее как музыканта, плохо могу вообразить эту мечту.

– Мы поругались из-за этого, – говорит отец, понизив голос.

– И так все закончилось? – Я не могу выбросить из головы те счастливые фотографии: мама и Фредерик с любовью на лицах.

– Почти. Я сделал кое-что ужасное, чтобы доказать ей, что я не ее собственность. Я… – Его признание, кажется, иссякло. – Я не вернулся домой после одной из репетиций. А потом она ответила на это способом, который тоже должен был причинить мне боль. Так все закончилось.

Пытаюсь понять смысл последней фразы и не могу.

– Она изменила? С кем? – представить, как мама снимает одежду перед Фредериком, уже трудно. Но перед незнакомцем?

Он поднимает на меня глаза и качает головой.

– Она была очень разочарована мной. И, может, боялась. Думаю, она уже знала, что была беременна. Но я понятия не имел. И уехал в тур, оставив ее одну. Тур прошел на ура, и я просто не вернулся в Клэйборн.

Он смотрит на красивый скошенный потолок, будто история написана на нем.

– Она даже не рассказала мне о тебе, пока ты не родилась. Она вывалила все на меня, как раз когда я собирался в Лос-Анджелес.

– И что ты сделал?

– Уехал в Лос-Анджелес. Сказал, что должен сделать это ради своей карьеры. Я не хотел, чтобы меня заставляли вернуться. – Он ложится, опираясь на руки, и смотрит на кружащиеся в воздухе в лучах солнца пылинки. – Я понятия не имел, что делать с детьми, Рейчел. Не знал, что им нужно. Твоя мама, с другой стороны, была самым компетентным в этом вопросе человеком из всех, кого я встречал. Я не думал, что нужен тебе.

– Но ты присылал деньги.

– Ну, она не просила сразу, потому что была умной и знала, в этом нет смысла. Теперь я понимаю. Так случилось, что она попросила после выхода моего первого альбома. Но я не выслал их тут же, как следовало. Мне казалось, мной манипулируют.

– Но выслал.

– Выслал. И это заставило меня почувствовать себя великодушным. Восходящая звезда помогает обычным людям. В какой-то момент я удвоил сумму. Она не просила об этом. Каждый месяц я отправлял чек, и каждый месяц она его обналичивала. И месяцы очень быстро превратились в годы. Если у тебя есть ребенок, которого ты никогда не видел, каждый год становится чуточку легче говорить себе, что ребенку куда лучше без тебя.

– Но это не так!

Он кивает.

– Видишь ли, она очень помогала мне поддерживать этот миф: что я выполняю свой долг этими чеками. Она никогда не писала мне, никогда не слала фотографии. Я отправлял деньги, и она соглашалась оставлять меня в полном неведении. Проблема в том, что я тоже никогда не догадывался о том, что что-то упускаю.

– Она делала так из-за гордости, – всхлипываю я.

– Да ну, правда? – Его глаза теперь блестят. – Лежа ночью без сна, я чувствую вину перед ней. Ты – у меня годы, чтобы искупить вину перед тобой. Но я даже не представляю последние месяцы ее жизни. Если бы я был рядом хотя бы изредка, то мог бы ее успокоить.

Он вытирает глаза пальцами.

– Лишь однажды я почти поступил правильно. Пять или шесть лет назад.

Фредерик не смотрит мне в глаза, и я ощущаю, как у меня внутри все сжимается. Может, я не хочу слышать то, что он собирается произнести.

– Это был единственный раз, когда она попросила о чем-то. Мне на почту пришла записка с просьбой о двух билетах на концерт в Орландо.

Мое сердце разгоняется.

Две слезы бегут по его знаменитым скулам.

– Я взял два билета и положил их в конверт у себя на столе. – Вытирает глаза рукавом рубахи. – А затем начал себя отговаривать.

Я зажимаю рукой рот, силясь задушить слезы.

– Я знал, что не могу просто отправить их и не увидеть тебя. Поэтому сказал себе, что все это слишком сложно – большой тур, большие ставки, много важных людей. Мне нужно держать себя в руках… – Его голос дрожит. – Я не отправил их. Прости.

Я закрываю лицо руками и плачу, потому что, если бы он их отправил, все было бы по-другому. И мама! Я вымаливала у нее эти билеты, а она сказала «нет». А потом перешагнула через свою гордость и все-таки попросила. И не получила их.

Он поднимается и подходит к тому месту, где сижу я. Прижимает мое заплаканное лицо к своей рубахе.

– Прости, детка. Я поступил ужасно.

– Я так злюсь на тебя, – выдавливаю сквозь слезы я. Наконец я это сказала. Сказала с текущими из носа соплями. Но сказала.

– Знаю, – говорит он. – Знаю, что злишься. И я готов все принять. Я никуда не уйду.

Плачу, и он крепко меня обнимает.

КОДА (итал. «хвост») – раздел, который подводит музыкальное произведение к концу.

Глава 31

– Я правда не понимаю, почему нужно делать это именно первого апреля, – ворчит Джейк. – Это просто жестоко.

Мы сидим на ДПО, мои ноги у него на коленях. Сегодня объявят, кто поступил в колледж, и мы договорились заглянуть на сайт одновременно. Джейк жутко нервничает.

– Может, я посмотрю за тебя? Так будет легче?

Без слов он передает мне ноутбук. Пароль уже набран. Он лишь тянет с тем, чтобы заглянуть.

Однако мне не терпится узнать, поступил ли он. Он так сильно этого хочет. Жму на кнопку.

Через шесть секунд на экране высвечивается сообщение на зеленом фоне: «ПОЗДРАВЛЯЕМ, ДЖЕЙК УИЛЛИС! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ПЕРВЫЙ КУРС».

Должно быть, я взвизгнула, потому что на его лице появляется удивление. Затем он хватает меня за бедра и усаживает к себе на колени, чтобы тоже увидеть экран.

– Черт. Надеюсь, это не первоапрельский розыгрыш. – Его губы растягиваются в ухмылке.

– Поздравляю, – говорю, обнимая его.

– Теперь давай посмотрим на твое.

Верно.

– Как скажешь. А мы не можем немного насладиться твоей победой?

Джейк меняет ноутбуки, отставив свой на кофейный столик.

– Давай.

Кликаю по ссылке, указанной в электронном письме, и нажимаю на свое имя пользователя, все это время говоря себе, что ничего страшного не случится, если меня не примут. Джейк хотел поступить сильнее. Его родители там преподают. А меня уже приняли в хороший колледж в Калифорнии.

Но, боже, пожалуйста.

Мои пальцы дрожат, когда я кликаю по клавише на экране.

Зеленый экран, и Джейк издает радостный звук.

– Ого, – выдыхаю я. – Меня взяли.

– Еще как взяли! – Он заключает меня в объятия и целует.

Я тоже обнимаю его, но мои мысли несутся с бешеной скоростью.

– Не могу поверить, – бормочу я в его губы. Следующий год в перспективе внезапно стал еще лучше. Мы с Джейком будем вместе.

– М-хм, – соглашается он, его язык ударяется о мой. Затем он отстраняется. – Если ты останешься в Клэйборне на лето, – говорит Джейк, – я смогу приезжать к тебе. – Он снова будет работать в морской кафешке на Кейп-Коде.

– Звучит классно. Но если ты работаешь на пляже, это я должна ездить к тебе. Только у меня нет машины. Может, я смогу взять напрокат.

– Супер, – говорит он, снова меня целуя.

Распахивается дверь, и входит Аврора.

– Простите, – бормочет она.

Мы с Джейком отстраняемся друг от друга.

– Привет, Аврора, – говорит он, его глаза смеются. В последнее время мы постоянно вместе.

– Мы узнали, что оба поступили в Клэйборн, – говорю я, словно оправдываясь. – Только что.

– Мои поздравления, – говорит она, ее голос смягчается. Аврора не поступает в колледж в этом году. Ее отец считает, ей нужен еще год подготовки в школе Клэйборна, чтобы улучшить свое резюме. – Вы, наверное, счастливы.

– Да, – подмигиваю ей. Сама она не выглядит счастливой и уже давно ходит в плохом настроении.

– Приезжай летом на пляж с Рейчел, – говорит Джейк, желая не оставлять ее в стороне.

Она тяжело опускается на подушку у окна. В последнее время она много времени проводит там, глядя за окно и утопая в чашке с чаем.

– Аврора, – снова пытается Джейк. – Ты слышала вопрос? Не заставляй меня подходить.

– Прости, – говорит она, поворачиваясь в нашу сторону. – Я просто отвлеклась.

– Мы заметили, – говорю я, наблюдая за ней. – Не хочешь рассказать, что случилось?

Аврора качает головой. Она ходит молчаливая и грустная уже больше недели. У нас было предположение, что она рассталась со своим тайным поклонником, но она не хочет говорить об этом.

– Хорошо, – вздыхает Джейк. – Но мы вытащим тебя на ужин чуть позже, ладно? Друзья не позволяют друзьям пропускать вечер итальянской пасты.

Аврора улыбается.

– Простите, что такая скучная. Но я рада за вас обоих. И рада, что вы оба будете в одном городе со мной на следующий год.

– Все верно, – говорит он, проводя рукой по моим голым коленям. Он откидывает голову, кладет ее на диван и закрывает глаза. Я просовываю палец между диваном и спиной Джейка, гладя его голую кожу под футболкой.

Минус неожиданного окончания романа Авроры в том, что мы теперь не можем оставаться наедине. Аврора постоянно дома, едва выходит даже ради уроков. Джейк с Авророй – хорошие друзья, но в последние дни он смотрит на меня, как голодный на шведский стол.

Вместе с Джейком мы лазаем по сайту Клэйборнского колледжа. Спустя десять минут Аврора уходит в ванную. Как только дверь закрывается, Джейк опускает ноутбук на пол и запрыгивает на меня. Его поцелуи термоядерные.

– Ты ведь понимаешь, что она сейчас вернется, – смеюсь я.

– Шшш… теряем драгоценные наносекунды, – говорит он, снова меня целуя. – Как насчет того, чтобы пойти обсудить колледж в твоей кровати?

– Отличный план, – говорит Аврора, возвращаясь в комнату.

Я плохой солдат в деле секретных отношений, чтобы достаточно быстро отпрыгнуть. Нежно отталкиваю Джейка.

– Давай возвращайся в вертикальное положение.

– Я всегда в вертикальном положении, – говорит он со вздохом.

Мой телефон начинает звонить мелодией, которую я поставила на Фредерика.

– Привет, Рейчел, – гремит его голос в моем ухе, когда беру трубку.

Даже сейчас – спустя почти год – ему легко удается меня напугать, просто произнеся мое имя.

– Как дела?

– На следующих выходных новый концерт. В Массачусетсе. Возьми с собой Аврору.

– Клево. Можно я возьму Джейка тоже? У нас праздник! Мы оба поступили в Клэйборнский колледж.

– Отлично! Я в тебе не сомневался.

– Но я сомневалась. Джейк может поехать?

– Ну… Давай я узнаю, есть ли лишний номер в брони.

– Он может остановиться с Генри, – предлагаю я.

Фредерик смеется мне в ухо.

– Нет, не может, потому что это обойдется мне дорого в другом смысле. Я скажу Генри, чтобы он забронировал еще номер. Но в этот раз никто не напивается.

– Мы остановимся на наркотиках.

– Уже можешь бросать свои комедийные курсы, на которые ходишь, – говорит Фредерик.

– Как и ты, старичок, – слышу, как он смеется, когда я даю отбой.

* * *

С комнатой для Джейка все уладили, и в день концерта мы с ним встречаемся с группой у «Уилока». Мы заходим и видим Генри, который занял огромный стол в конце зала. Я машу рукой Эрни, который привел свою девушку. Они сидят на диванчиках, поглощая закуски с остальными музыкантами. Мой отец с Норой ютятся в уголке.

Официантка Дарси робко подходит ко мне.

– Что тебе принести, дорогая?

– Диетическую колу. Спасибо.

– Этой твой парень? Какой милашка. – Она трет бицепс Джейка, он выглядит напуганным. – Что ты хочешь выпить?

– Кола подойдет, спасибо.

– Сейчас будет.

Наблюдаю, как Дарси всех обходит. Она в своей стихии, повторяя напитки и поглаживая музыкантов своими блестящими ноготками. Не я одна нахожу это странным. С другой стороны стола взгляд Норы излучает негодование.

Мой отец подходит к нам, кладя руку мне на плечо.

– Если ты не против, я собираюсь купить тот дом на Чот-стрит.

Наши взгляды встречаются на мгновение. Нервный срыв в том пустом доме я не скоро забуду. Но у нас не всегда есть возможность решать, как повернется жизнь.

– Покупай, – говорю я. – Хорошая идея.

– Спасибо, – говорит он, и мы оба знаем, он имеет в виду куда больше, чем покупку недвижимости. Он целует меня в макушку. – Теперь мне осталось лишь убедить Нору.

– Она не согласна?

Он не успевает ответить, подходит Нора и протягивает руку Джейку.

– Привет, я Нора.

– Приятно познакомиться, – говорит он. Сегодня у него на футболке написано: «Дарвин – мой кореш».

– Она говорит, что ей нравится дом, – жалуется Фредерик. – Но согласование сделки займет целую вечность.

– Успокойся, хорошо? Стоимость этого дома завышена, – говорит Нора. – Они согласятся на меньшее. Просто ждут, чтобы не выглядеть глупо.

– Скажи им, я покупаю.

– Нет! – говорит она.

Из угла доносится возглас.

– Давай, Нора. Вперед, Нора, – напевает Генри. – Я прихожу в восторг, когда кто-то еще начинает командовать Фредди.

Мой отец смотрит на часы.

– Нам пора выезжать.

– Этот дом на продаже уже шесть месяцев. Он никуда не денется. – В этот момент у нее звонит телефон. Она смотрит на экран и подмигивает Фредерику. – Алло? Привет, Дебби… О, да что ты говоришь! – Нора поднимает большой палец кверху. – Отличная новость. Я передам ему.

– Не могу поверить, что ты это провернула, – ворчит Фредерик.

– Ты хочешь подписать договор сегодня? Что ж, думаю, клиент сможет на несколько минут задержаться в «Уилоке», а потом уедет из города на выходные. Можем встретиться там.

Когда она кладет трубку, Фредерик обнимает и целует Нору.

– Сколько денег ты мне сэкономила? – спрашивает он.

– Пару семестров в Клэйборнском колледже, – говорит она. – А теперь отпусти меня, чтобы я смогла хотя бы притвориться профессионалом. – Она поправляет блузку. Ее беременность только-только становится заметной, и я постоянно кошусь на ее округлый живот. – Дебби хочет, чтобы ты подписал лист с предложением. Там всего одна страница.

Через две минуты пожилая женщина с прядью седых волос показывается в ресторане и нетерпеливо стучит каблуками. Вижу, как лицо Норы становится серьезным, когда та приближается.

– Добрый день, Дебби. – Очевидно, они не друзья.

– Нора, – кивает Дебби, протягивая бумагу.

– Спасибо, – Нора быстро ее читает. – Субъект, подлежащий досмотру… отлично. Хорошо. – Она отдает листок Фредерику.

Дебби улыбается моему отцу.

– Рада иметь с вами дело, мистер Рикс.

– И я очень рад, Дебби, – говорит мой отец, и Нора закатывает глаза.

Фредерик вытаскивает из кармана свой маркер для автографов.

– Развернись-ка, Джейк. – Отец прижимает бумагу к спине Джейка и подписывает.

Дебби снова одаривает его широченной улыбкой.

– Нора, мы отправим тебе контракт в начале следующей недели. – Она начинает разворачиваться, но ее улыбка исчезает. – Не может быть, Нора! Ты беременна! Ты вышла замуж и ничего не сказала?

Повисает драматичная тишина, словно на проигрывателе с пластинки сняли иглу.

– Боже, Дебби! – Все поворачивают головы, чтобы взглянуть на защитника Норы, и я в шоке, понимая, что это Дарси, ее поднос упирается ей в бедро. Она сердито смотрит на риелтора. – Кто говорит подобные вещи? Сейчас не тысяча девятьсот пятьдесят седьмой. – С гневом на лице Дарси протягивает мне две колы. – Кроме того. Каким симпатичным и талантливым будет этот ребенок. – Дарси поглаживает Фредерика по груди и уходит обратно в кухню.

Дебби медленно переводит взгляд с Норы на Фредерика, а затем обратно. После того, как на ее лице сменяются три фиолетовых оттенка, она уносит подписанный документ прочь из ресторана.

В зале все еще тихо, когда Фредерик кладет руку Норе на плечо.

– Боже, прости. Это не то, на что ты соглашалась.

Она вздыхает.

– На самом деле это именно то, на что я соглашалась.

Ее ответ заставляет меня вздрогнуть. Девятнадцать лет назад моя мама, наверное, слышала то же самое, а может, и чего хуже. У мамы никогда не было кольца на пальце и мужчины рядом.

Может, если бы она прожила дольше, то преодолела бы злость. Очень надеюсь.

Когда Дарси снова появляется из кухни, ее награждают бурными аплодисментами. Однако она их пресекает фразой:

– Это нужно было сказать.

– Ладно, она начинает мне нравиться, – шепчет мне Нора, когда Дарси отходит.

– Поняла, – отвечаю я. А я сегодня чувствую то же относительно Норы. Почти.

Она крутит соломинку в своей газировке.

– Знаешь, Фредерик, у меня недостаточно мебели для этого дома. В нем будет ужасно пусто поначалу.

Он пожимает плечами.

– У меня есть мебель.

Мои брови ползут вверх, и Нора это замечает.

– Не так уж много? – спрашивает она меня.

– Мало, как и требует стиль юного американского холостяка.

– О мой бог, – говорит Нора.

Фредерик переводит взгляд с Норы на меня.

– Суровая вы компания для субботы, – говорит он. И опустошает стакан с пивом.

Генри вскидывает вверх руки.

– Выходим, народ. Пора выдвигаться!

К сожалению, Аврора до сих пор не подошла. Я выбегаю на улицу, глядя на Мэйн-стрит. Там нас ждет трансферный автобус, и дверь открыта.

– Hola, Рейчел, – говорит водитель.

– Карлос! – восклицаю я. – Не знала, что ты с нами.

– Vamos a Massachusetts[20]?

– Momentito[21]. – Но где же Аврора?

Друг за другом все выходят из бара и садятся в автобус. А я хожу по тротуару, поглядывая на телефон. Когда она наконец звонит, я тут же отвечаю.

– Аврора, где ты?

– Я могу взять кое-кого с собой?

– Ну… – Я негодую от вопроса, заданного в последний момент. Однако если номер для Джейка уже забронирован, они могут жить вместе. – Конечно. Но только если вы двое будете здесь через три минуты. – Понимаю, что это звучит грубо. – Не могу дождаться, чтобы познакомиться, – добавляю.

– Да. Ты удивишься.

– Все равно, Аврора. Идите быстрее! Пора выезжать.

Бегу в автобус, чтобы сказать Фредерику. Однако они с Джейком что-то обсуждают.

– Проблема аналитической модели Бина не в том, что она не работает, а в том, что она слишком вольно адаптирована, – говорит Джейк. – Эффективность снижалась после каждой следующей интерпретации.

Мой отец выглядит сбитым с толку.

– О чем речь? – приходится мне спросить.

– Бейсбол. Я почти уверен, – отвечает Фредерик.

– Простите, что прерываю, но можно Аврора придет с парнем? Она только что позвонила.

Мой отец смотрит на меня с любопытством.

– С парнем?

– Он может остановиться с Джейком, верно? – Бегу в начало автобуса, чтобы дождаться Аврору.

Однако для меня и правда становится неожиданностью появление… Джессики.

– Простите, что опоздали, – говорит Аврора, нервно улыбаясь.

Я очень сильно стараюсь казаться невозмутимой.

– Рада, что вы успели.

– Dios mio, Рейчел! Ну и лицо. – Аврора краснеет.

– Я дам вам пару минут, – говорит Джессика, садясь в кресло позади Карлоса.

Тот закрывает дверь, и автобус отъезжает от парковки. Сзади доносятся радостные возгласы, и я слышу звук отлетевшей пробки.

– Я же сказала, ты удивишься. – Аврора выглядит огорченной.

– Просто дай мне пару секунд, чтобы принять эту мысль. – Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. – Хорошо. Я готова.

Моя соседка до сих пор выглядит обеспокоенной.

– Прости, что не сказала. Я не знала как.

По непонятным причинам я понимаю, что мне хочется заплакать.

– Похоже, мне нужно было догадаться самой. Только эгоистичный идиот такое не заметит!

– Нет, дорогая. Я старалась скрыть от тебя. Но это было утомительно, и Джессика злилась. – Ее губы дрожат. – Я боялась, что ты не захочешь соседку, которой нравятся девочки.

Я качаю головой.

– Мне все равно, Аврора. Проблемой может стать только то, если ты вдруг больше не захочешь быть моей соседкой.

– Нет! Если я через год поступлю в Клэйборнский колледж, мы снова будем соседками. Я жду не дождусь. – Аврора крепко обнимает меня.

Когда через минуту я иду в конец салона, отец протягивает мне крошечный стаканчик с шампанским. У Джейка в руках тоже такой.

– Заметь размер порции, – говорит он.

– Пап!

Фредерик усмехается.

– Почему бы тебе не унести парочку Авроре и ее парню?

Я смотрю на Фредерика и Джейка.

– Вы это предполагали?

Они обмениваются многозначительными взглядами.

– У тебя было много забот, – говорит Джейк добродушно.

– Кому-нибудь еще нужно мне что-нибудь рассказать? – спрашиваю, заглатывая шампанское.

– Вот. – Фредерик протягивает мне еще два стаканчика. – И это не для тебя.

– Я когда-нибудь искуплю тот грех? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Ты совершила всего одну ошибку к моим десяти. И мне приходится крепко за нее держаться, понимаешь?

Несу два стаканчика своим друзьям.

– Ура! – говорю я, отдавая Авроре и Джессике. – Рада, что вы обе здесь.

– Спасибо, – говорит Джессика. По крайней мере мне больше не нужно гадать, почему Джессика так холодно ко мне относилась. Надеюсь, теперь это изменится.

– Я позову Джейка. Мы сядем рядом с вами, – говорю я.

На моем пути в конец салона Нора хватает меня за руку. Когда я останавливаюсь, она указывает подбородком на Джейка и делает большой палец вверх.

– Он очень милый.

Я улыбаюсь ей.

– Я тоже так думаю.

Взяв Джейка за руку, прошу его пойти со мной и сесть впереди.

– Конечно, – говорит он.

– Эй, Рейчел? – спрашивает отец.

– Да?

– Помнишь мелодию, которую мы репетировали на прошлой неделе?

– Да, – отпускаю руку Джейка, чтобы взяться за поручень, когда автобус делает поворот. – А что?

Рука отца перебирает струны акустической гитары. Я уже привыкла к этому звуку. Слышу его постоянно.

– Хочу записать ее дуэтом. Просто подурачиться, знаешь? Если я найду звукоизолированную комнату в колледже, споешь со мной?

– Конечно! Обсудим это позже?

Он смеется.

– Ладно. Иди.

И я иду.

Глава 32

Саундчек перед концертом Фредерика длится целую вечность. Но нам все равно. Мы с друзьями коротаем время на мешковатом старом диване, который обнаружили за сценой.

– Прямо как дома, – замечает Аврора. Я начинаю привыкать к тому, что моя соседка и Джессика вместе. А еще лучше то, что Аврора не хандрит.

Я примостилась на подлокотнике дивана, а остальные заняли сиденья.

– Теперь на ДПО нам не хватит места.

Джейк обнимает меня за бедра и сажает себе на колени.

– Конечно, хватит. Видишь?

– Слова человека, который не хочет нам помогать тащить новый диван по лестнице.

Генри останавливается перед нами, в его руках конверт.

– Партер или балкон? – спрашивает он. – У меня есть на третий ряд, левая сторона.

– Партер, пожалуйста, – отвечаю я. Этот концерт будет отличаться от предыдущего всем, чем только возможно.

Генри отсчитывает четыре билета и протягивает мне.

– Да, и еще, – отдает два ключа от номеров в отеле.

Я смотрю на них в своей руке.

– Проблемы? – спрашивает Генри.

– Ну… Поделить комнаты стало сложнее. – Имеет ли вообще смысл размещать Джейка и Джессику в одной комнате? Зачем?

Генри фыркает.

– Это один из тех моментов, Рейчел, когда ты должна задать себе вопрос: «Что бы сделал Фредди?» Решай проблемы так. Я всегда так делаю. – Он уходит, напевая себе под нос.

Отличный совет. Так что я отдаю один номер Авроре и Джессике, а в другом собираюсь устроить нам с Джейком пенную ванну. Это решение устраивает всех, насколько я понимаю.

Перед концертом все вместе ужинаем в приглушенном свете бара в отеле, передавая друг другу тарелки с морепродуктами и пастой. Пока Джейк держит мою руку под столом, Джессика расспрашивает барабанщика об ударных инструментах, а Эрни и его девушка рассказывают длинную историю о том, как они забыли ключи в закрытом автомобиле у аэропорта.

– Нужно было ехать на кабриолете, – замечаю я.

Только Фредерика не хватает, потому что он никогда не ест перед концертом. Когда девушка Эрни уходит, чтобы подготовиться к шоу, я подхожу к Эрни.

Он отодвигает для меня стул.

– Как дела, детка? Каталась на лыжах после нашей последней встречи?

– Нет, – говорю я. – Но у меня будет шанс в следующем году. – Катание на лыжах с Джейком – одна из тех вещей, которых я не могу дождаться.

– Так и думал. – Эрни тоже пьет диетическую колу, потому что никто из них не пьет перед концертом. – А еще слышал, ты пела «Застывшее мгновение». Фредди сказал, ты произвела фурор.

– Он не объективен. – Но приятно представлять, как мой отец хвастается Эрни, точно как любой другой родитель. Я наклоняюсь к нему. – Я нашла стопку фотографий, которые ты сделал. Месяц назад. У меня не так много ее фотографий, так что… Спасибо тебе.

Эрни меняется в лице. Ерзает на стуле.

– Не знал, что они сохранились.

Я смотрю на него и вижу на его лице кое-что, чего никогда не замечала раньше. Сожаление. Одна деталь встает на свое место в этот момент, и я начинаю понимать чуть больше о том, что случилось много лет назад.

Эрни тоже ее любил.

Сидя на стуле, он подпирает рукой подбородок. Если только я не ошибаюсь, он тоже поучаствовал в расставании моих родителей тогда.

Мое сердце пропускает удар. Но я ведь знаю, Эрни хороший парень. И Фредерик хороший парень. Моя мама тоже была хорошим человеком. Но даже при этом между ними было столько ссор, столько обид, что их союз не удалось бы склеить.

Какая жаль.

– Ей просто не повезло, – говорю я, повторяя слова Авроры.

Эрни кивает.

– Ей, а значит, и тебе тоже. – Его взгляд застыл на поверхности стола.

Я замечаю мерцающее пламя свечи и своих друзей, собирающихся у другой стороны стола.

– Знаешь что, Эрни? Я не чувствую себя невезучей сейчас. – Погодите-ка, я только что дважды употребила отрицательную форму. – Чувствую себя везучей вообще-то.

Эрни обнимает меня одной рукой.

– Детка, эти слова делают меня счастливее, чем ты думаешь. – Он мягко ударяет своим стаканом колы о мой и делает очередной глоток.

* * *

Наблюдать за представлением своего отца из зала – совершенно новый опыт.

В тот самый момент, когда он выходит на сцену, я замечаю, как толпа обступает меня, словно волна, словно какое-то доброе существо. Словно пять тысяч человек договорились о всеобъемлющей любви.

Он отдает нам себя всего, его пальцы перебирают струны с нечеловеческой скоростью, а зрители возвращают ему эту любовь, за возможность выразить которую заплатили по тысяче долларов каждый. Каждый раз, когда Фредерик начинает песню, зал разрывается от оваций.

Живой концерт – нечто совершенно отличное от студийных треков, которые я привыкла носить в кармане. Акустика на концерте гремит и гудит, ее не редактировала и не балансировала команда профессионалов на студии. Я слышу шум лада на бас-гитаре Эрни и как мой отец периодически делает вдох за микрофоном. Вижу пот и усилия, и упавшие медиаторы – часть процесса.

И все равно это идеально. Идеально, громко, сложно и реально. Толпа стоит, качаясь вокруг меня. Джейк обнимает меня за талию и целует мое ухо. Пульсация колонок смешивается с теплым биением моего сердца.

Отец надо мной отыгрывает на гитаре ритм «Больше меня», хмурясь. Он в буквальном смысле стоит на пьедестале, на метр выше уровня глаз. Как невероятно, должно быть, стоять там и слышать, как люди кричат твое имя. Ощущения от этого наверняка остаются надолго. Человек может сделать много глупых поступков за свою жизнь, и все равно люди будут выкрикивать его имя и бросать к его ногам цветы.

Странно.

Когда последняя песня заканчивается, люди топают, требуя продолжения. Свет еще не включили, и я представляю отца за сценой, вытирающего голову полотенцем, раздумывающего, что сыграть на бис. Может, он пользуется моментом, чтобы поцеловать Нору. Ему потребовался сорок один год только на то, чтобы довериться женщине и остаться с ней, так что, думаю, это нормально.

Когда он выходит обратно на сцену, он один перед занавесом. Помощник выносит стул и микрофон. Фредерик садится близко к краю сцены, и круг света падает на занавес позади него.

Он бренчит на гитаре, пока говорит и смотрит в толпу. Все затихли, слушая.

– Не уверен, что вы знаете, – говорит он. – Но у меня есть прекрасная дочка. Ее зовут Рейчел, и она самый смелый человек из всех, кого я знаю.

У меня перехватывает дыхание.

– О! – говорит Аврора, беря меня за руку. Джейк сжимает другую мою руку.

– Она без преувеличения гений, – говорит он, и толпа смеется. – Недавно она сказала кое-что умное и правдивое, кое-что, о чем я не мог перестать думать. Так что я написал эту песню для нее. Назову ее «Двойное отрицание». Это песня, которой я прошу у нее терпения. Думаю, к тому моменту, как ей исполнится тридцать, я научусь быть отцом. – Он закрывает глаза и начинает наигрывать на гитаре блюзовый ритм.

Я не могу не любить тебя

И не могу не заботиться.

Я не приму слова «нет»

И не сдамся сто лет.

Не перестану надеяться

И не забуду сказать:

Ты злишься не зря,

И это нельзя не замечать.

Ты не веришь в искренность моих слов,

Ведь я отнял у тебя так много часов.

Но я твое двойное отрицание,

И минус в плюс легко обратить.

Я банальный, – можешь ты говорить,

Но, детка, не будем сегодня ран бередить.

Но я твое двойное отрицание,

И минус в плюс легко обратить.

Мне приходится сесть, когда песня заканчивается. Сжимаюсь в кресле и кладу голову на руки. В конце концов зал пустеет, и остаемся лишь мы вчетвером.

Аврора ищет салфетки в сумочке.

– Вот, дорогая моя.

– Спасибо, – икаю я.

– Вы двое! У вас прямо дуэль: кто больше проронит слез, – говорит Аврора. – Не пойми меня неправильно, но думаю, Фредерик победил.

– Он может забрать трофей, – шмыгаю носом я. Вытаскиваю из кармана телефон. «Ужасная расплата», – пишу ему.

– Так, и что теперь? – спрашивает Джейк.

Этот вопрос я задавала себе весь год. Но в последнее время на него становится все проще ответить. Кладу голову ему на плечо.

– Когда они упакуют оборудование, устроят где-нибудь вечеринку. Наверно, в отеле. Пойдем спросим у Генри.

Когда мы встаем, мой телефон жужжит от сообщения с ответом. Просто: «Я люблю тебя, Рейчел».

О книгах Сарины читайте на sarinabowen.com.

Благодарности

Во-первых, я должна поблагодарить Джеймса Ди Сальвио за то, что разрешил использовать слова песни группы «Bran Van 3000»! Я польщена и очень люблю вашу музыку.

Спасибо Молли Глик за помощь в самом начале. Сколько ухабов было на моем пути, да? И Патриции Нельсон, чья помощь бесценна.

И Розмари Ди Баттиста, и Саре Стюарт Тейлор, и Джесс Лахэй, и К. Дж. Делль Антониа, которые поддерживали меня, когда все шло не так.

Спасибо вам, Эди Данфорд, за мудрость редактуры и вам, Джо Петтибон, за пристальный взгляд. Спасибо моим первым читателям: Бекки Мюнстерер Сабки, Наташе Синель Коэн, Саре Мейберри, Тиффани Инг и Дженн Гаффни. А также Миранде Кеннелли и Джинджер Скотт за вашу поддержку!

1

Говори со мной по-ботански (англ.).

2

Она боится сцены (англ.).

3

Блюдо тайской кухни из обжаренной рисовой лапши.

4

Расположен на восточном побережье штата Флорида. На нем находится станция ВВС США «Мыс Канаверал». С нее было запущено множество американских космических аппаратов. – Примеч. ред.

5

Хочешь буррито? (исп.)

6

Да, хочу. (исп.)

7

Мясо? Свинина? Курица? (исп.)

8

Название песни Tommy Tutone – Jenny (867—5309), 1981 г. – Примеч. ред.

9

Pitch Perfect – американская музыкальная комедия. – Примеч. ред.

10

Приложение-игра, в которой нужно, передвигая буквы на поле, составлять слова. – Примеч. ред.

11

Первая часть выражения «If it aint’ broken, don’t fix it» – «Если что-то работает, не пытайся это починить» (англ.). – Примеч. ред.

12

Идем (исп.).

13

Перевод Ирины Ягодкиной (Аэлирэнн), (https://vk.com/aelirenn_minstrel).

14

Черт! (исп.)

15

Боже! (исп.)

16

Невероятным (исп.).

17

Скажи мне (исп.).

18

Боже! (исп.)

19

Дерьмо! (исп.)

20

Поедем в Массачусетс? (исп.)

21

Здесь: минуточку (исп.).

Content

Сарина Боуэн
Полутона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Благодарности

1