Лоренс Лимер

Суд Линча

История грандиозной судебной баталии, уничтожившей Ку-клус-клан

Laurence Leamer

THE LYNCHING

Copyright © 2016 by Laurence Leamer. By arrangement with the author. All rights reserved.

© Татищева Е. С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Напряженно и очень достоверно…»

People

***

Памяти Джулиана Бонда[1]

(1940–2015)

Пролог

Кулаками по земле

21 марта 1981 года перед рассветом молодая женщина ехала на велосипеде в сопровождении своей собаки по Херндон-авеню в городе Моби́л, штат Алабама. Это была скромная жилая улица, длина которой составляла не более трехсот ярдов. Стоял первый день весны. В предрассветном сумраке женщина увидела нечто принятое ею за висящий на камфорном дереве манекен и поехала дальше. Несколькими минутами позже на улицу вышел пожилой мужчина, чтобы купить утреннюю газету, и, как ему показалось, увидел чернокожего, пытающегося вломиться в один из домов. Вернувшись в свой собственный дом, он позвонил в полицию. Другие люди, проходившие мимо, увидели то, что они сочли телом мужчины, висящим в петле, почти касаясь ногами земли, и тоже позвонили в полицию.

Вскоре после рассвета прибыли полицейские, обнаружив тело чернокожего мужчины, висящее на дереве. Они огородили пустующий участок земли по адресу Херндон-авеню, владение 112 и стали ждать коронера, чтобы он занялся вопросами снятия трупа и его перевозки. Когда об убийстве услышал один из чернокожих горожан, он позвонил своему другу, тот позвонил кому-то еще, и вскоре вокруг места преступления собралось уже несколько десятков чернокожих.

В Америке уже четверть века не было линчеваний, и никто из тех, кто стоял и смотрел на тело, никогда прежде не видел подобных преступлений. Но они слышали о таковых от членов своих семей, читали в школьных учебниках по обществознанию и были уверены: это одно из них. Белые люди линчевали черного, чтобы преподать урок и вселить в сердца страх. Они думали, что такого никогда уже не произойдёт, и многие из собравшихся плакали, другие же бросались на землю и колотили по ней кулаками.

Часть первая

Ночь горящего креста

Дела Клана

18 марта 1981 года на еженедельном собрании Клаверны[2] 90 °Соединенных Кланов Америки (СКА)[3] в Теодоре, штат Алабама, перед дюжиной членов Клана выступил Бенни Джек Хейс с речью, полной бешеной ярости по поводу усиления позиций чернокожих. Бенни был Великим Титаном, то есть самым высокопоставленным вожаком СКА в южной части Алабамы. Этот шестидесятичетырехлетний мужчина, седой как лунь и носящий очки, мог бы провести последние годы, качая внуков на кресле-качалке на террасе своего дома, но он быстро дошел до самых верхних ступенек в иерархии ку-клукс-клана, несмотря на то, что он был католиком – это в организации, которая в подавляющем большинстве состояла из протестантов и некогда считала, что католики ничем не лучше безбожников.

Вожак Клана жил в доме на семи акрах земли в местечке Теодор, находящемся в пятнадцати милях к юго-западу от Мобила. Теодор был оплотом белой бедноты, состоящим из маленьких домишек и трейлеров и раскинувшимся среди похожих на джунгли зарослей. Похоже на рай для Бенни настолько, насколько возможно, тем более что здесь стояла хижина, предназначавшаяся для собраний членов Клана.

Явившиеся на вечернее собрание сидели на стульях, стоящих в несколько рядов. В передней части помещения возвышалось что-то вроде алтаря. На нем находились горящая свеча, сосуд с водой, открытая Библия и американский флаг, поперек которого лежал крест. В углу комнаты стоял флаг Конфедерации.

– Ваше превосходительство, Священный Алтарь Клана готов, и Клаверну освещает Огненный Крест, – возгласил Рыжий Тэддиас Бетанкур, носящий звание Клокарда, то есть наставника Клана, указывая на горящую свечу.

– Члены Клана, что значит Огненный Крест? – спросил зять Бенни, Фрэнк Кокс, носящий звание Благородного Циклопа, то есть президента Клаверны.

– Что мы служим и жертвуем правому делу, – хором ответили все члены Клана.

Никто из присутствующих не произнес этих священных слов с большей страстью, чем Тедди Ламар Кайзар, пухлый молодой человек с огромной головой, невыразительным лицом и розовой, гладкой, как у младенца, кожей. Рост Кайзара едва превышал пять футов[4], и он был похож на мальчишку, затесавшегося среди взрослых мужчин. Несколько лет назад группа черных парней отняла у него часы. С тех пор он возненавидел всю черную расу, и Клан дал ему возможность отомстить.

Некоторые члены Клана относились к Кайзару пренебрежительно из-за его малого роста, и он был готов почти на все, лишь бы они воспринимали его как равного. Он всегда был первым среди тех, кто вызывался поучаствовать в том, что в СКА называли «миссионерской работой», и самым любимым ее видом было для него избиение чернокожих мужчин.

Когда их покрытая синяками, окровавленная жертва была уже распростерта на земле, члены Клана, прежде чем уйти, говорили избитому черному мужчине: «Копы – тоже члены Клана, так что если ты обратишься в полицию, мы вернемся и прикончим тебя».

Кайзар жил в Мобиле, на Херндон-авеню, в одном из принадлежащих там Бенни четырех доходных домов и занимался тем, что грабил квартиры. Несколькими неделями ранее Великий Титан приезжал на эту улицу и произнес гневную речь против белых, глазеющих на красочные шествия, которые черные устраивают на Марди Гра[5].

Бенни приказал Кайзару и девятерым другим членам Клаверны во время следующего праздничного шествия порезать покрышки машин во всей прилегающей округе, причем их надлежало резать сбоку, чтобы ничего нельзя было отремонтировать, и у каждой из припаркованных машин следовало повредить по меньшей мере две шины. Члены Клана подождали, когда улицы наполнятся звуками музыки, приветственных криков и рукоплесканий, и принялись остервенело резать и колоть. Потом Кайзар хвастался, что только на одной парковке повредил покрышки у шестидесяти пяти машин.

Это стало великим днем его жизни, но затем он вляпался в неприятную историю. Он взял у человека, пожелавшего вступить в Клан, плату за вступление в его ряды и промотал эти деньги в баре. Члены Клаверны могли бы решить, что он недостоин состоять в Клане, и вышвырнуть его вон, но немалому числу ее членов он нравился, и было решено, что вместо исключения его высекут. Кайзар, волоча ноги, прошел в переднюю часть комнаты. Если бы он просто покинул собрание, никто бы его не остановил, но эти люди были его друзьями, а сам он был частью того, что, по его мнению, являлось прекрасным братством, и потому он понимал, что должен принять назначенное ему наказание.

В соответствии с протоколом священные предметы были убраны с алтаря, и Кайзар опустился перед ним на колени, положив руки на деревянную поверхность. После того как были произнесены слова, призванные обосновать и облагородить то, что сейчас должно было произойти, Благородный Циклоп хлестнул его кожаным ремнем. Кайзар постарался не вздрогнуть и не показать, что ему больно, но он был близок к слезам. После того как Благородный Циклоп нанес ему последний из требуемых пятидесяти ударов, Кайзар, ковыляя, пошел обратно к своему месту.

Эти мужчины уважали Бенни не только потому, что он был Великим Титаном, но и потому, что видели – он владеет состоянием, далеко превышающим те небольшие средства, которые имеются у них самих. Бенни был хозяином всевозможных объектов недвижимости и долей в различных компаниях, о чем сами они не смели и мечтать.

Он родился в Миссури, в сельской местности, в 1916 году, и тогда его звали Германом Отто Хьюстоном. Его отец был пьяницей, и одно время семья была так бедна, что им приходилось жить в палатке, поставленной на берегу реки. В возрасте шестнадцати лет он, неграмотный подросток, оставил родню навсегда.

Бенни любил рассказывать истории о том, как он колесил по дорогам Америки вместе с бандой объявленных вне закона и скандально известных Бонни Паркер и Клайда Бэрроу, преступной пары, что стала легендой. Это казалось невероятным, но Бенни расцвечивал свои рассказы такими яркими и убедительными деталями, что его семья полагала, что, скорее всего, он говорит правду. Еще он рассказывал о том, каково было спускаться на парашюте в самые опасные места на европейском фронте, когда он служил в десантных войсках во время Второй мировой войны. После войны его дважды сажали в тюрьму, один раз за кражу скота, а второй – за подделку чеков. В 1952 г. он оседлал лошадь и верхом ускакал с фермы при тюрьме.

Сбежавший заключенный сумел начать новую жизнь, взяв себе новое имя – Бенни Джек Хейс. К тому времени, когда полиция выследила его, он уже был женат на Опал Грейс Фрейжер, и у них было двое маленьких сыновей: Рэймонд и Генри. Пока он досиживал остаток своего срока в тюрьме, Опал собирала в полях хлопок и родила дочь, Гейл, от другого мужчины.

Выйдя на свободу, Бенни вместе с женой и тремя детьми переехал в Чарльстон, Южная Каролина. Он работал, разбирая старые железнодорожные пути от Техаса до Нью-Йорка и не бывая дома по нескольку недель подряд. Но на этой работе не было никаких перспектив, и в 1969 году он погрузил скудные пожитки семьи в машину и переехал в Мобил, чтобы начать все заново.

Он наскреб достаточно денег, чтобы оплатить первый взнос за бензозаправочную станцию, работающую с компанией «Тексако», потом купил еще одну заправку, дом на Херндон-авеню, затем еще несколько доходных домов на той же улице длиной в целый квартал. Заработав на своих различных бизнес-интересах достаточно денег, Бенни, оставшийся в душе все тем же парнем из сельской глубинки, переехал вместе с семьей в Теодор.

Когда трое детей Бенни были еще малы, он стегал их ремнем так сильно, словно считал, что так в них можно вбить добродетель. Иногда ярость Бенни доходила до таких пределов, что он уже не мог ее контролировать. Когда Опал видела у него знакомые признаки, напряженное выражение лица и остекленевший взгляд, она старалась держаться от него подальше, потому что в таких случаях невозможно было предвидеть, что́ он сейчас выкинет, на кого набросится и кому сделает больно. А затем его ярость улетучивалась так же внезапно и необъяснимо, как и возникала.

Никто не боялся Бенни больше, чем его младший сын, Генри Ф. Хейс, и никто не доставлял старику больших огорчений. Его отец даже дал ему прозвище Бестолковый Генри. Этот тщедушный, невысокий подросток ростом всего пять футов восемь дюймов[6] заработал прозвище, кроме всего прочего, за то, что его застукали в гостиничном номере с двумя малолетними девушками, а также за то, что он брался то за одну черную работу, то за другую, включая парковку машин в центре Мобила вместе с группой чернокожих мужчин.

На девятнадцатом году Генри ушел в армию, и однажды, когда он приехал домой в отпуск, имея долг перед отцом и не оплатив его, Бенни начал гоняться за ним по двору с молотком, грозясь прикончить. Вдалеке завыла полицейская сирена, и Бенни тут же бросился на кухню, где стояла жена его сына Рэймонда, Дениз, держа на руках девятимесячную дочь.

– Ты вызвала копов! – заорал Бенни, отводя назад руку, чтобы ударить Дениз кулаком в лицо.

– Это не она, а я, – сказала четырнадцатилетняя дочь Гейл Хейс, солгав, чтобы защитить Дениз.

Бенни любил свою приемную дочь больше, чем кого-либо другого в своей семье, но он сшиб ее на пол и пинал ногами, пока в кухню не вошли полицейские и не остановили его. Дружки в полиции отмазали его от наказания, но Генри пришел в ужас. Он уехал в тот же день и не возвращался домой несколько лет.

Когда Генри выгнали из армии после того, как он был пойман в казарме вместе с дочерью офицера, парень вернулся в Мобил. И снова попал под влияние отца, который контролировал жизни всех членов своей семьи, властвуя над ними, подавляя их и толкая туда, куда они, по его мнению, должны были идти.

Старший брат Генри, Рэймонд, был женат на Дениз с 1972-го по 1975 год, и за это время у них родилось двое детей. Бенни попросил Генри жениться на бывшей жене брата, чтобы держать своих внуков под боком и чтобы Рэймонду не пришлось платить Дениз алименты. Это были негодные причины для вступления в брак, но, чтобы угодить отцу, Генри согласился.

Возможно, у Бенни были и другие поводы желать оставить Дениз поблизости от себя. Впоследствии Дениз заявила, что ее свекр бил ее, когда она отказывалась спатьс ним.

– У нас с ним все время бывали стычки, в основном из-за того, что я отказывалась лечь к нему в постель, – говорила она.

Бенни считал, что главная проблема состоит в том, чтобы заставить своего младшего сына взяться за ум. В какой-то момент он пообещал Генри найти ему работу на стройке. Он даже предоставит бесплатную квартиру в одном из доходных домов, при условии, что за это Генри будет собирать с жильцов арендную плату и блюсти отцовские интересы. Чтобы получить все это, Генри нужно было сделать только одно – вслед за своим отцом вступить в Клан.

Бенни надеялся, что членство в Клане привьет Генри дисциплину и придаст его жизни смысл.

– Ты должен вступить в Клан, – сказал он своему младшему сыну. – Ты должен стать уважаемым человеком.

Холодным ноябрьским днем 1977 года Генри проходил обряд посвящения, и когда одетый в черный балахон и черный капюшон член Клана, носящий звание Ночного Ястреба, проводил над ним и еще пятерыми новыми членами церемонию, новичок чувствовал себя как «мальчик, прислуживающий в алтаре».

Генри полагал, что вступление в Клан сблизит его с отцом, то есть позволит добиться того, к чему он стремился всю жизнь. И он наконец станет важной персоной. Бенни даже сделал Генри Благородным Циклопом, что являлось самым высоким положением в Клаверне 900, но когда Генри не справился со своими новыми обязанностями, он возложил эту честь на мужа Гейл, Фрэнка Кокса, а Генри назначил Клиграппом, то есть секретарем.

Даже когда Генри стал взрослым мужчиной, Бенни не оставил своих попыток научить сына, как тот, по его мнению, должен себя вести. У Бенни был пес, белая овчарка по кличке Надежда Белых, и этот пес постоянно пытался прорыть лаз под забором. В один прекрасный день Бенни велел сыну привести к нему пса и крепко его держать. Затем он достал нож и отрезал пальцы на передних лапах, после чего погрузил обрубки в горячий деготь. Так он преподал псу урок. Генри не смог этого выдержать. Будучи взрослым мужчиной, он, плача, убежал домой.

Бенни был более высокого мнения о Фрэнке Коксе, чем о своем собственном сыне. Кокс был дюжим, уверенным в себе молодым человеком, и по всему было ясно, что, скорее всего, он не останется на всю жизнь водителем грузовика. Он безумно любил свою молодую жену, Гейл, и вступил в Клан главным образом для того, чтобы снискать расположение тестя. Они с женой уехали в Северную Каролину, и там у них была счастливая жизнь. Но потом они вернулись. Фрэнк был готов пойти на многое, чтобы угодить Бенни. Мало кто из посторонних понимал, в чем тут суть – почему этот грубый человек имеет такую почти гипнотическую власть над всеми, кто живет в его тени.

Среди всех членов Клана любимцем Бенни был Джеймс «Тигр» Ноулз, семнадцатилетний парень с задатками лидера, благодаря которым казался старше своего возраста лет на шесть. Этот здоровенный, высокий, пяти футов одиннадцати дюймов[7] роста подросток был прозван Тигром, потому что при рождении он весил целых тринадцать фунтов[8]. Когда Тигр учился в девятом классе, федералы обвинили его отца, члена Клана, в уклонении от уплаты налогов, и он потерял свою строительную компанию. После этого Тигр навсегда бросил школу. Теперь он имел собственный мелкий бизнес – ремонт и замена кухонного оборудования и плиточные работы. Примерно полдюжины сотрудников, включая Генри.

В 1978 году Ноулз вместе с родителями поучаствовал в ежегодной Кланвокации, то есть съезде СКА. На этом съезде ему первому из подростков в штате разрешили вступить в Клан, а в шестнадцать лет Ноулз уже принес клятву, став полноправным взрослым членом. Несколько месяцев спустя Имперский Мудрец Роберт Марвин Шелтон назначил подростка Клалиффом, то есть поставил его во главе всех «военных операций» в южной половине Алабамы и сделал одним из самых высокопоставленных членов Клана во всем штате. Хотя Ноулз был членом Клаверны городка Грэнд-Бэй, находящегося в пятнадцати милях от Теодора, он часто посещал собрания Клаверны 900.

Ноулз также часто ездил вместе с Бенни в национальную штаб-квартиру СКА, здание площадью 7200 квадратных футов[9] в Нортпорте неподалеку от Таскалусы, где Имперский Мудрец Шелтон раз в месяц встречался с руководителями Клаверн Алабамы. Подросток верил, что когда-нибудь он сам облачится в великолепное одеяние Имперского Мудреца, самого главного куклуксклановца в Америке.

Ноулз презирал всякого, кто казался ему ненормальным. Как-то раз он и еще один член Клана, Джонни Мэтью Джонс, ехали в пикапе Ноулза, когда им на глаза попался длинноволосый голосующий парень. Они посадили его в свою машину, перочинными ножами обрезали волосы и высадили на обочину.

Вечером 17 марта 1981 года перед еженедельным собранием Клаверны Генри и Ноулз выехали из города, чтобы заняться кое-какой «миссионерской работой», которую подыскали для себя сами. Клан презирал гомосексуалистов не меньше, чем чернокожих и евреев. Двое молодых членов Клана уговорили мужчину-гея отправиться вместе с ними в ночной клуб. Но когда он сел в машину, они приставили к его горлу нож и по дамбе, идущей через залив, вывезли его в глушь. Здесь они заставили его раздеться донага, и пока решали, что с ним делать дальше, тот сбежал в лес. Двое друзей на «Бьюике Уайлдкэт» Генри рванули за ним. В диком азарте погони, который охватил их в тот момент, они могли и убить его, но несчастному удалось сбежать.

На всеобщее обозрение

18 марта 1981 года, когда собрание Клаверны 900, проходившее в крытой железом ветхой хижине Бенни, подходило к концу, со своего места среди дюжины членов Клаверны встал Рыжий Тэддиас Бетанкур и вышел к алтарю. Бетанкур был дружелюбным, уступчивым малым, который вступил в Клан после того, как однажды ночью в его дом в Мобиле явилась группа из четырех членов. Одним из них был его сосед, и он сказал, что Бетанкур бьет своих детей слишком сильно, куда сильнее, чем это необходимо. Но Бетанкур убедил своих ночных гостей, что это не так. Во время произошедшей между ними беседы четверо мужчин произвели на него такое сильное впечатление, что он тоже попросился в Клан.

В свое время Бетанкур отсидел срок за кражу со взломом, и теперь в Клане он, как и многие другие, обрел цель жизни и чувство сопричастности к братству, которых прежде не находил нигде. Он вовсе не испытывал особого чувства ответственности перед белой расой и не питал ненависти к чернокожим. Его отец был квалифицированным рабочим на верфи в Мобиле и зарабатывал достаточно денег, чтобы семья могла держать черную служанку, которая работала полный рабочий день и получала за это пять долларов в неделю. Почти у каждой семьи в многоквартирном жилом комплексе, где жила семья Бетанкуров, была своя чернокожая служанка, получавшая стандартную плату. Это было одной из тех привилегий, что давала принадлежность к белой расе, даже если у тебя скромный доход. Когда Рыжий ездил с семьей в центр Мобила, они редко видели там человека с черной кожей, и Бетанкур вырос, думая об афроамериканцах как о расе слуг и служанок, которые, когда им не надо выполнять свою работу, остаются где-то вне поля зрения.

Бетанкур жаждал стать особо доверенным членом Клана. Он с самого начала понял, что делами можно добиться большего, чем одними только речами, и поэтому активно участвовал в сожжении крестов и избиении чернокожих. Он был уверен, что если будет и дальше продолжать в том же духе, держа при этом рот на замке, ему, вероятно, когда-нибудь будут доверять самые сокровенные планы и секреты.

Одной из официальных обязанностей Бетанкура в Клаверне было доведение до сведения новостных газетных заметок и другой важной информации на еженедельных собраниях. Он относился к этой своей задаче так серьезно, что даже завел альбом для наклеивания газетных вырезок с обложкой из фанеры, в который аккуратно вклеивал все газетные материалы, могущие представлять интерес для членов Клана. В этот вечер он зачитал вырезку, в которой речь шла о Джозефусе Эндерсоне, чернокожем, обвиненном в убийстве сержанта полиции Бирмингема Джина Бэллэрда во время ограбления банка. Дело получило такую широкую огласку, вызывало такую острую полемику и было настолько скандальным, что судебное разбирательство перенесли в Мобил, где его рассматривала коллегия присяжных, состоящая из одиннадцати чернокожих граждан и одного белого.

Членов Клана то и дело предупреждали, что предатели дела белой расы есть везде и что теперь белые люди даже не могут больше открыто говорить то, что думают. На собраниях Клаверн возможные акции обсуждались редко, кроме тех случаев, когда речь о них шла в завуалированной форме. Но сегодня гнев, вызванный возможностью того, что этот грабитель банка избежит наказания за совершенное им убийство, поскольку присяжные-афроамериканцы не признают его виновным, был так велик, что Бенни не смог молчать и выкрикнул слова, в ответ на которые остальные члены Клана также разразились потоком угроз.

– Если черномазому может сойти с рук убийство белого, то и белому должно сойти с рук убийство черномазого, – крикнул Бенни визгливым и язвительным тоном, и его слова эхом отразились от стен хижины.

– Если этого малого признают невиновным, надо будет повесить какого-нибудь чертова черномазого, – сказал Уильям А. О’Коннор-младший, носящий звание Клокана, то есть главы совета из трех членов Клана, изучающих кандидатуры желающих вступить в ряды.

– Да, чтобы поставить их всех на место, нужно вздернуть какого-нибудь черномазого, удавить, – сказал Генри Хейс.

– Возьмем и убьем черномазого! – проорал еще один член Клана.

– Одного будет мало! – завопил другой.

Большинство взяли с собой на собрание пистолеты. В прежние времена они бы даже не стали дожидаться вердикта присяжных. Они бы пошли к тюрьме, выволокли из нее Эндерсона и линчевали бы прямо перед зданием суда. В те времена правосудие Клана уже свершилось бы, черные усвоили бы урок и впредь знали свое место.

После окончания собрания Бенни, Ноулз и Генри остались возле хижины, чтобы поговорить об обвиняемом в убийстве малом из Бирмингема и о том, что им надо будет сделать, если его оправдают. Прямо никто ничего не сказал. Они обменивались незаконченными фразами, многозначительными кивками и утвердительным бурчанием. Но в какой-то момент Бенни сказал, что, если грабитель банка выйдет сухим из воды, надо будет поехать в Мобил и убить кого-нибудь из чернокожих мужчин.

Двое молодых с восторгом ухватились за эту идею и даже предложили оставить труп висеть на Херндон-авеню.

– Ну хорошо, только мы ничего не будем предпринимать до пятницы, когда я заключу сделку по продаже домов, – сказал Бенни. Он занимался продажей нескольких своих объектов недвижимости, расположенных на этой самой улице, и ему не хотелось рисковать – а вдруг после того, как произойдет линчевание, покупатель откажется от сделки.

Они могли бы выстроить свой план так, чтобы утопить труп в заливе или вывезти его в лес, где его бы сожрали койоты и стервятники. Но они не хотели этого делать. Им было важно оставить тело висящим на дереве, где его смогут увидеть.

В прошлом, с самого момента основания организации, линчевание являлось знаковым актом Клана. Но с 1955 года повешения прекратились; конец эпохи линчеваний совпал с зарождением движения за гражданские права цветных. Возрождая практику, члены Клана стремились вернуть прежние времена, когда южными ночами по округе свободно разъезжали конные налетчики в капюшонах на головах, верша то, что они называли правосудием, над запуганными, дрожащими от страха чернокожими.

Другим громким символом могущества Клана был горящий крест, и Бенни, Генри и Ноулз договорились, что тем вечером, когда состоится линчевание, темное небо осветит крестосожжение. Чтобы чернокожие знали: куда бы они ни пошли, что бы ни предприняли, они тоже заслуживают петли, и всем им следует страшиться правосудия Клана.

Генри и Ноулз были уверены, что коллегия присяжных, состоящая почти из одних только черных, ни за что не признает виновным человека их собственной расы. А потому, уходя тем вечером после собрания Клаверны, они точно знали, что через несколько дней убьют чернокожего и оставят тело висеть на дереве на Херндон-авеню.

Херндон-авеню была скромной, малозаметной улицей, но известной как обиталище членов Клана. До того как переехать в сельскую местность, здесь несколько лет жил Бенни с семьей. На Херндон-авеню все еще проживали Генри и его семья, а также и другие члены Клана, в том числе и Кайзар.

Ноулз считал, что это хитроумная идея – оставить тело именно на этой улице Мобила. Он так и сказал:

– Все подумают: неужели Клан так глуп, чтобы оставить труп прямо там, где у них есть недвижимость, где живут они сами?

Тринадцать витков

Вечером в пятницу Ноулз и Генри сидели в квартире Хейса на Херндон-авеню вместе с женой Генри Дениз и несколькими друзьями. Бенни закрыл сделку по продаже своих домов, и несколько ранее этим же вечером двое лучших друзей, Генри и Ноулз, а также Кокс съездили в Теодор и взяли у матери Кокса веревку. Ноулз сделал основание петли из тринадцати витков, так что когда они уложили ее в чемодан Генри, вид у нее был почти как у профессионального эшафотного узла. Палачи используют особую петлю, чтобы, когда человек падает, веревка скользнула по шее, ломая ее и убивая жертву мгновенно. Друзья также одолжили у еще одного члена Клана малокалиберный пистолет.

Ноулз был парнем хвастливым, но ему вовсе не хотелось никого убивать. Он часто бахвалился тем, что хотел бы сделать с чернокожими, и никогда не представлял себе, что дело действительно дойдет до такого. Однако всякий раз, когда Ноулз задавался вопросом о том, что будет, если он откажется участвовать в этом деле, ответ все время выходил один. Когда Бенни узнает, что Генри проделал всю работу один, дни Ноулза как молодой надежды Клана будут сочтены. Вся суть жизни рассыплется в прах, он лишится всех друзей. Бенни сочтет его предателем дела, и его жизнь окажется в опасности.

Генри двигали еще более жесткие мотивы. По его мнению, он за всю свою жизнь не совершил ничего значительного. Теперь же ему предоставлялась возможность сделать нечто особенное, нечто такое, что выгодно отличит его от всех остальных. Отец примет его и будет отныне относиться к нему с почтением. Если сегодня вечером он, Генри, не сделает того, чего от него ждут, он выставит себя тем самым трусливым оболтусом, которым считает его отец.

В 10 часов вечера Генри включил телевизор, чтобы посмотреть местные новости.

«Джозефуса Эндерсона обвиняют в убийстве полицейского Элберта Юджина Бэллэрда, произошедшем 29 ноября 1979 года, когда жертва сидела в патрульной машине, – сказал ведущий новостей Мел Шауэрс. – По словам старшины коллегии присяжных, они не смогла прийти к единому решению. И судья Джозеф Хокерлэндер заявил, что вынужден объявить об аннуляции судебного процесса. Джозефус Эндерсон же заявил, что его следовало признать невиновным».

– Этому чертову черномазому все сошло с рук, – сказал Генри.

– Черномазые будут теперь праздновать это всю ночь, – ответил Ноулз.

Это был сигнал для двух молодых людей покинуть квартиру и отправиться на стареньком десятилетнем «Бьюике Уайлдкэт» Генри на поиски какого-нибудь черного мужчины, чтобы линчевать. Ни Ноулз, ни Генри никому бы не показались людьми, полными злобы. Они смотрелись как двое парней, собирающихся весело провести пятничный вечер. Ноулз был младше Генри на девять лет, но в некоторых отношениях именно он был в этой паре лидером. Ноулз считал, что он может делать все что хочет в любое время, когда он этого захочет, и никто не сможет его остановить. Если даже его поймают, он сумеет отболтаться, так что неприятности ему не грозят. Это был еще один из его талантов.

– Я считал, что я непобедим, – вспоминал впоследствии Ноулз. – Я полагал, что могу делать все что угодно и мне за это ничего не будет. И я был уверен, что если возникнет такая необходимость, я смогу запудрить мозги кому хочешь и вывернуться из любой передряги.

В январе Генри сломал три пальца на правой руке, когда на работе на него упал цементосмеситель. Он по-прежнему мог водить машину, но от искалеченной руки было мало толку. Несмотря на то что он был взрослым мужчиной и на нем лежала взрослая ответственность за жену и троих детей, состояние автомобиля ясно говорило о том, насколько равнодушен он к повседневным радостям жизни. В «Бьюике» царил непотребный хаос из смятых бумажных стаканчиков, сплющенной пивной банки, тряпок, бумажных полотенец, пустой бутылки из-под трансмиссионной жидкости, расхристанных автомобильных ремней и россыпи болтов и гаек.

Медленно объезжая район, населенный черными, двое молодых людей не пытались найти чернокожего какого-то определенного типа. Их жертва могла быть и молодой, и старой, и толстой, и худой, и слабой, и сильной – им было все равно, какой она будет. Они ничего не боялись – ведь у них был пистолет. Единственное, что имело значение – нужный цвет кожи.

Был уже двенадцатый час ночи, и они направились в район, пользующийся дурной славой и прилегающий к реке Мобил, где не было почти ничего, кроме складов и промышленных предприятий. Не так-то легко найти кого-нибудь одинокого в этот час. Генри и Ноулз притормозили, увидев чернокожего старика, говорящего по таксофону, но чтобы схватить его, им пришлось бы выйти из машины, и они решили проехать мимо.

Им было нетрудно с безразличием рассуждать об убийстве какого-то чернокожего, когда они наворачивали витки петли или сидели в гостиной квартиры Генри на Херндон-авеню в окружении его семьи и друзей, но пара оставалась невозмутимой и теперь, когда момент убийства приближался. Прежде они уже не раз избивали черных и геев – а с течением времени эти избиения становились все более жестокими, – и теперь им казалось вполне естественным убить чернокожего, чтобы доказать, что они храбрые и зрелые члены Клана.

Они ездили по улицам уже минут двадцать, когда увидели, как по Дэвис-авеню идет Майкл Дональд, худощавый чернокожий парень ростом пять футов десять дюймов[10]. Поравнявшись с ним, Генри остановил машину, и Ноулз, высунувшись из заднего окна, спросил Дональда, как проехать в «Общественный клуб Пауэлла», ночной клуб для чернокожих. Он полагал, что большинство черных жителей Мобила слышали об этом заведении. Дональд объяснил им, как проехать, и тут Ноулз попросил его подойти ближе. Затем достал пистолет и велел сесть на заднее сиденье двухдверной машины. Дональд ничего не сказал и сел в автомобиль.

Генри повел свой угольно-черный «Бьюик» по дамбе, идущей через залив, потом проехал по старой магистрали мимо нескольких бумажных фабрик и заехал на тот же глухой, поросший чахлыми деревьями участок в округе Болдуин, куда три ночи назад они привозили гея. Бесконечная глушь, изрезанная проселочными дорогами и ручьями.

– Достань все из карманов, – приказал парню Ноулз, опасаясь, что у жертвы может быть пистолет или нож.

У Дональда в карманах был только бумажник. Ноулз взял его и положил на пол машины перед задним сиденьем.

– О господи, я не могу поверить, что это и впрямь происходит, – сказал Дональд.

– Ты, наверное, наслышан обо всех этих черномазых детишках, которых убивают в Атланте? – сказал Генри, говоря о волне похищений детей в столице Джорджии. – Многие думают, что за этим стоит Клан, но это не так. Знаешь, то же самое могло бы произойти и с тобой.

– Нет, пожалуйста, не убивайте меня, – взмолился Дональд. – Знаете, вы можете делать все, что хотите, можете меня избить, но только не убивайте.

– Нет, никто тебя не убьет, – сказал Генри, чтобы его успокоить. – Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

Когда они доехали до уединенного лесистого места рядом с мусорной свалкой, которое и было целью поездки, Генри остановил машину, вышел и остановился на поляне. Ноулз направил на Дональда пистолет и приказал ему покинуть машину. Все вокруг освещал яркий свет луны.

– Пожалуйста, не убивайте меня, – просил Дональд, качая головой. – Отпустите меня.

– Успокойся, – сказал Ноулз. – С тобой ничего не случится.

В это мгновение Дональд бросился на Ноулза, и они упали на землю. Во время этой потасовки пистолет вылетел из руки Ноулза и отскочил в сторону.

Дональд сорвал с шеи Ноулза серебряный образок с изображением святого Христофора.

– Убью тебя за это! – крикнул Ноулз.

Генри тут же вмешался в схватку. У него был нож с коротким убирающимся в рукоятку лезвием, которым он пользовался для укладки линолеума; во время драки этот нож выпал на землю, и Дональд сумел его подобрать. Но двое членов Клана разжали пальцы парня, сжимавшие рукоять, и принялись избивать Дональда кулаками, пока тот не перестал отбиваться и не остался лежать на земле, как поверженная добыча.

Генри и Ноулз испытали облегчение от того, что наконец-то сумели сокрушить этого рассвирепевшего черного парня и что теперь он лежит беспомощный, так что они могут сделать с ним все, что захотят. Но вдруг, демонстрируя силу и решимость, показавшиеся им сверхчеловеческими, Дональд встал, схватил валявшийся на земле сук и, размахивая им, напал на своих мучителей.

Генри и Ноулз были воспитаны в убежденности, что афроамериканцы – люди пугливые и суеверные, живущие в смертельном страхе перед теми, кто разъезжает по ночам в белых балахонах и капюшонах. Они и представить себе не могли, что худой черный юноша сможет встать с земли и вновь дать им отпор. Его упорство испугало Генри и Ноулза, но они все же сумели вырвать у него из рук сук и ударами этого сука опять свалили жертву на землю.

Генри подошел к багажнику машины и достал веревку с готовой петлей. Пока Ноулз прижимал руки Дональда к бокам, Генри надел на его шею петлю. При этом он поставил ногу на голову Дональда, оставив на его лице след. Это был особое зверство. Затем Генри изо всех сил затянул петлю, рассчитывая задушить Дональда мгновенно. Но тот вдруг опять поднялся на колени, а потом и полностью встал на ноги.

Просто возмутительно. Жертва все поднималась и поднималась с земли, никак не желая успокоиться, и что бы они ни делали, они не могли заставить ее лежать смирно. Ноулз схватил сук и ударил им Дональда изо всех сил, а Генри продолжал затягивать веревку. Но Майкл Дональд все не падал.

В конце концов Генри и Ноулз объединили усилия, не произнося ни слова, так что слышно было только их учащенное напряженное дыхание. Поскольку у Генри хорошо действовала только левая рука, ему было трудно затянуть веревку достаточно туго, чтобы Майкл Дональд перестал дышать. Через некоторое время веревку перехватил Ноулз и начал тянуть обеими руками, в то время как Генри взял на себя более легкую задачу – попытаться забить Дональда до смерти с помощью сука. В конце концов чернокожий юноша, обессилев, упал на землю.

Генри продолжал колотить суком по его голове и груди. Годы, проведенные Ноулзом на строительных работах, сделали его необычайно сильным. Он затянул веревку так туго, что сломал Дональду шейный позвонок и разорвал кожу; кровь шла, пока петля не задушила несчастного.

– Думаешь, он мертв? – спросил Ноулз, когда они подтащили тело к «Бьюику» и засунули его в багажник. Чтобы окончательно удостовериться в том, что Дональд умер, один из двоих убийц взял нож и перерезал ему горло, как курице.

«Хорошая работа, Тигр!»

Прежде чем покинуть место преступления, Генри и Ноулз отряхнули друг с друга частицы земли и закидали ветками и травой следы от покрышек «Бьюика». Генри был так взвинчен, что Ноулз стал опасаться, как бы сообщник не съехал с насыпной автотрассы или не начал так вилять, что их остановят копы. Так что обратно в Мобил машину повел Ноулз, а Генри сидел на пассажирском сиденье.

Доехав до Херндон-авеню, Ноулз припарковал машину за кустами. Генри схватил петлю и приподнял тело из багажника, а Ноулз взял его за ноги. Двое положили труп на землю и стали ждать, когда по Херндон-авеню перестанут ездить автомобили, срезающие путь. Затем перенесли тело на другую сторону улицы, где планировали повесить его на одном из деревьев, растущих на пустыре между домами.

Генри и Ноулз знали, что тело должно висеть достаточно высоко, чтобы его было видно всем, и расстроились, когда на пустыре не оказалось ни одного дерева с суком, растущим достаточно далеко от земли. Самым лучшим вариантом, который они смогли найти, оказалось камфорное дерево с толстым стволом, начисто лишенным подходящих веток. Но придется удовольствоваться тем, что есть, к тому же они не могли мешкать, рискуя попасть в свет фар проезжающего автомобиля. Так что сделали все наскоро, привязав тело Дональда к стволу с помощью свободного конца веревки, так что его ноги едва не касались земли. Выглядело все совсем не так, как должно было.

Не было времени на то, чтобы возиться и дальше, и они снова перешли улицу и уселись на крыльце дома № 115 по Херндон-авеню, не более чем в двадцати пяти футах от камфорного дерева. При свете полной луны они могли видеть очертания тела.

Квартира Генри находилась в доме № 117 по Херндон-авеню, и когда они с Ноулзом вошли туда, шла игра в карты: в полном разгаре была вечеринка с участием жены Генри Дениз, Кайзара, Кокса и нескольких соседей. Многие пили пиво. Когда Кайзар увидел вошедшего в гостиную Ноулза, понял: что-то произошло. Вскочив со своего места, он вытолкнул Ноулза обратно в коридор.

– Не знаю, чем ты занимался, но твоя рубашка пропитана кровью, – сказал Кайзар.

Ноулз посмотрел на свою джинсовую рубашку. До этого он даже не осознавал, что она вся покрыта кровью, от манжет до ткани на груди и животе.

– У меня было носовое кровотечение, – сказал Ноулз.

Стоя в коридоре, он сорвал с себя рубашку так быстро, что отлетело несколько пуговиц. Зять Бенни Фрэнк Кокс сказал, что у него есть лишняя рубашка в машине, и они вышли из дома, чтобы взять ее.

– Чего это вы делали, чтобы так испачкать свои шмотки в крови? – спросил Кайзар с настойчивостью, которая вызвала у Ноулза досаду.

– Мы избили гомика, – буднично ответил Ноулз.

– Когда займетесь этим в следующий раз, возьмите и меня, я тоже хочу, – сказал Кайзар.

Ноулз, Кокс и Кайзар направились к крытой автостоянке, где находилась машина Кокса, в которой лежал обмотанный тряпками деревянный крест высотой в три фута[11]. Высота крестов, обычно поджигаемых членами Клана, доходила до двадцати пяти футов, так что в сравнении с ними этот смотрелся почти жалко. Кокс велел Кайзару положить его в кузов своего пикапа, куда Ноулз также поставил канистру с галлоном дизельного топлива.

Кокс сел за руль, а Кайзар – на пассажирское сиденье. Кокс повел машину в центр города и, три раза объехав вокруг здания суда округа Мобил, наконец остановился перед ним.

– Вот где я хочу его установить, – сказал Кокс, указывая на место на лужайке.

Кайзар вылез из пикапа, неся и крест, и канистру с топливом, и, тяжело шагая, потащился по лужайке, где и полил крест соляркой. Затем он воткнул конец креста в поросшую травой землю как можно глубже, поджег тряпки и торопливо вернулся к пикапу, забрав с собой канистру.

Кокс хотел, выехав из города, позвонить Генри из закусочной «Ваффл-Хаус» и сообщить, что дело сделано. Но ни у Кокса, ни у Кайзара не оказалось при себе монет, и они вернулись в Мобил, проехав мимо здания суда. Крест все еще полыхал, и суд был окружен полицией и пожарными.

Когда Кокс и Кайзар вернулись к дому Генри, на крыльце их уже поджидали другие члены Клана.

– Хорошая работа, Тигр! – сказал Кайзар, легонько ткнув Ноулза кулаком в бок.

Ноулз ощутил беспокойство от того, что Кайзар уже догадался, что произошло.

Чуть позже Генри позвонил своему отцу и сказал:

– Тут на дереве на той стороне улицы висит черномазый. – Затем он позвонил в отдел новостей одной из местных телевизионных станций и на радиостанцию, передающую музыку кантри, и, не называя своего имени, сообщил, что на Херндон-авеню на дереве висит труп.

Прекрасный заповедный уголок

Тело Майкла Дональда все еще висело на дереве, когда на Херндон-авеню прибыл сенатор штата Майкл Энтони Фигерс. На противоположной стороне улицы стояла толпа, люди испуганно шептались, обсуждая ужас содеянного. Большинство собравшихся были чернокожими, и поскольку их количество неуклонно росло, полиция Мобила оцепила улицу, чтобы держать их на расстоянии от места преступления. Афроамериканцы были уверены, что их взорам предстало классическое преступление белых против черной расы. Толпа продолжала расти по мере того как люди приводили сюда своих детей, бабушек и дедушек.

Фигерс знал, что случаев линчевания на расовой почве не было уже много лет, но он понимал, что сейчас видит жертву именно такого преступления. Тридцатитрехлетний чернокожий политик и юрист страшился того, что может произойти, когда черное население алабамского городка придет к тому же выводу, что и он сам.

Располагающий к лени климат Мобила и дующие с побережья Мексиканского залива сильные ветра делали этот порт похожим на города Кариб. Население представляло собой сложную смесь различных народов и культур. Здесь жили белые из самых разных классов и социальных групп, от деревенщин до каджунов[12] из Луизианы. Черные жители происходили не только от рабов, но и от свободных темнокожих, которые жили здесь в больших количествах еще с начала XIX века. Были здесь и креолы, потомки обеих рас, значительная группа населения, всегда считавшая, что она занимает в обществе более высокое положение, чем другие горожане с темной кожей.

Многие представители белой элиты жили в роскошных особняках, иные из которых принадлежали их семьям еще до Гражданской войны. Эти дома стояли на огромных участках земли в окружении дубов и зарослей азалий. В таких кварталах явственно чувствовались испанские и французские корни города, и в лунные ночи здесь могло показаться, что ты совершил путешествие во времени на сто лет назад.

Правящая белая элита Мобила рассматривала город как прекрасный заповедный уголок, стоящий особняком от остального Юга. Они гордились тем, что Мобил избежал волн насилия на расовой почве, которые сотрясли такие города Алабамы, как Бирмингем и Монтгомери, и сделали их объектами жесткой критики со стороны национальных средств массовой информации.

Однако существовал и другой Мобил, тот, который элита в основном старалась не замечать, и у него была иная история. В начале двадцатого века в штате была 181 000 афроамериканцев, зарегистрированных как избиратели, и в общественном транспорте черные и белые жители сидели рядом. Но консервативные бизнесмены и политики сочли, что усиление влияния черной расы угрожает их интересам, и протащили через законодательное собрание Алабамы серию законов, которые положили начало американскому апартеиду[13].

Конституция штата, принятая в 1901 году, провозгласила, что быть избирателями могут только те жители, которые владеют по меньшей мере 40 акрами земли или имуществом стоимостью не менее 300 долларов, в результате чего право голоса осталось только у 3000 алабамцев с черным цветом кожи. Отныне законы штата о расовой сегрегации и аналогичные местные правовые нормы предписывали афроамериканцам брать воду только из колонок для цветных и посещать только те рестораны, которые обслуживали исключительно представителей их расы. Цветное население встретило эти меры не без попыток дать отпор. В 1902 году черные жители Мобила объявили бойкот сети городских троллейбусов, но в конце концов сдались и начали садиться на сиденья, расположенные сзади.

В начале двадцатого века белые линчевали в Мобиле самое малое дюжину чернокожих. В 1906 году неподалеку от Мобила толпа линчевателей вытащила из поезда двух черных мужчин, обвиненных в изнасиловании белых женщин, и повесила на дереве. Когда это известие дошло до белых жителей города, 3000 из них сели на поезд и проехали небольшое расстояние до места повешения, чтобы насладиться зрелищем. Они делали фотографии, чтобы отослать их своим друзьям на Севере, дабы те увидели, как на Юге вершится правосудие, и отрезали лоскутки от одежды жертв в качестве сувениров.

В 1909 году произошел случай, похожий на убийство, приведшее к линчеванию Майкла Дональда, – чернокожий плотник якобы застрелил белого полицейского, который пытался его арестовать. Тогда толпа линчевателей выволокла обвиняемого из тюрьмы и повесила его на старом дубе у стен епископальной церкви. Городская газета «Мобил дейли айтем» отозвалась с похвалой о том, как хорошо было осуществлено линчевание: «Повешение было произведено так бесшумно, что жители близлежащих домов даже не подозревали, что в это время над преступником, не достойным человеческого сострадания, вершится стихийное правосудие».

Представители элиты были недовольны тем, что линчевание произвели рядом со старейшей в Мобиле протестантской церковью. «Если бы толпе хватило здравого смысла и хорошего тона свершить свое кровавое дело за границами Мобила, отцы города могли бы списать все это просто на “уголовную деревенщину”», – писал мобилский историк Дэвид Э. Олсоубрук.

Во время Второй мировой войны в этот портовый город приехали тысячи рабочих, чтобы работать на верфях. Семь тысяч из них, чернокожие, могли работать только в качестве разнорабочих. Когда учрежденный президентом Франклином Рузвельтом Комитет по соблюдению равноправия при трудоустройстве предписал предоставить афроамериканцам возможности для получения лучших рабочих мест, более десяти из них были повышены до уровня сварщиков. Это вызвало беспорядки среди белых, которые вопили:

– Черномазые – вон!

Эта угроза была так зловеща, что всех черных сварщиков вновь понизили до чернорабочих, и ни один афроамериканец больше не получал возможности заняться квалифицированным трудом.

Несмотря на систематические попытки не давать афроамериканцам подняться с колен, Вторая мировая война стала для них золотым дном. Многие чернокожие теперь владели машинами и другой собственностью, стоящей не менее 300 долларов. Это привело к принятию новой поправки к конституции Алабамы, поправки Босуэлла. Согласно этой поправке, чтобы зарегистрироваться в качестве избирателя, заявитель должен был быть способен прокомментировать любой раздел Конституции США. Если он не мог дать удовлетворительного ответа на какой-либо из задаваемых ему вопросов, его не регистрировали. В значительной части Алабамы это дало возможность расистски настроенным служащим регистрационных бюро отказывать потенциальным черным избирателям в регистрации, как бы глубоко те ни изучили Конституцию США.

В послевоенные годы черное население Мобила развивалось крайне медленными темпами, и в значительной мере это развитие направляли два горожанина, искренне пекущиеся об общественном благе: чернокожий почтальон Джон Л. Лефлор, многолетний секретарь мобилского отделения Национальной ассоциации содействию прогресса цветного населения, и белый адвокат и политик Джозеф Н. Лэнган. Лефлор агитировал черных граждан регистрироваться в качестве избирателей, а затем организовывал солидарное голосование черных избирателей, рекомендуя им голосовать за кандидата, имеющего умеренные взгляды на отношения рас. Ни в каких общегородских выборах черный кандидат победить не мог, но в 1953 году благодаря тому что за него проголосовало подавляющее большинство черных избирателей, Лэнган был избран одним из пяти членов городской комиссии Мобила и потом переизбирался три раза.

В 1950-х и 1960-х годах Мобил слыл одним из наиболее прогрессивных городов Юга США. Когда в 1955 году в Монтгомери преподобный Мартин Лютер Кинг-младший возглавил бойкот автобусов, его целью сначала была не столько интеграция, сколько получение тамошними чернокожими тех же прав, которые их братья и сестры уже имели в Мобиле. Здесь афроамериканцы хотя и могли сидеть только в задней части автобусов, но, если афроамериканец уже сидел, он не должен был вставать, чтобы уступить свое место белому. Именно отказ белого руководства Монтгомери ввести у себя такую же скромную реформу и привело к кампании бойкота с требованием разрешить афроамериканцам входить в автобусы через передние двери и садиться там, где они захотят.

К середине 1960-х годов в Мобиле подросло новое поколение черных активистов, которое презирало то, что они считали раболепием старших. Многие из них были черными сепаратистами, которые насмехались над предвидением Мартина Лютера Кинга, о котором он в своей знаменитой речи «У меня есть мечта» сказал так: «Однажды там, в Алабаме, чернокожие мальчики и девочки возьмутся за руки с белыми мальчиками и девочками, словно братья и сестры». Им претило то, что Лефлор работает в тандеме с белым Лэнганом, чтобы провести в жизнь всего лишь такие половинчатые реформы, как появление нескольких чернокожих полицейских, патрулирующих только те районы, которые населены черными.

В 1967 году в доме Лефлора в Мобиле взорвали бомбу, и ФБР посчитало, что, скорее всего, это сделали не члены Клана, а черные боевики, сытые по горло чернокожим, которого они считали прислужником белых и который считал, что все еще может ими руководить. Четыре месяца спустя на митинге черные молодые люди заглушили речь Лефлора криками «Власть черных»!

Новая общественная организация, назвавшая себя «Объединенными рабочими черных кварталов», презирала стратегию Лефлора по использованию избирательных бюллетеней в качестве движущей силы прогресса черного населения. Эти активисты считали, что чернокожие должны выбирать либо черных кандидатов, либо никаких. В результате, лишившись большого количества голосов черных избирателей, Лэнган в 1969 году не был переизбран в городскую комиссию, и его место занял сторонник сегрегации.

В эпоху нарастающей межрасовой конфронтации белые в подавляющем своем большинстве сплотились вокруг своей расы, а черные вокруг своей, и в общественной жизни белого населения Мобила Клан считался организацией вполне респектабельной. Лишь пятью годами ранее линчевания Майкла Дональда белые относились к Клану настолько благосклонно, что в газете «Мобил реджистер» публикация сообщений о его митингах и съездах была чем-то таким же обыденным, как публикация сообщений о предстоящих матчах школьных команд по американскому футболу.

Одно такое собрание белых, освещенное в газетах, состоялось в феврале 1975 года в Теодоре. Возможно, в других частях Юга ряды Клана и поредели, но на собрание в Теодоре явилось около 1500 человек, причем члены заняли сорок два ряда посадочных мест.

Главным оратором на собрании был Роберт Шелтон, Имперский Мудрец Соединенных Кланов Америки (СКА) и самый могущественный лидер Клана второй половины двадцатого века. Шелтон был довольно высок, у него были маленькие голубые глубоко посаженные глазки, высокий лоб, тонкие поджатые губы и узкий острый нос, занимающий половину лица. Стоящий перед собранием в своей алой мантии и островерхой алой шапке, худой как жердь главарь Клана был фигурой величественной и грозной. После того как Шелтон закончил ругать ФБР и прессу за то, что те обвиняют Клан в том, что он творит насилие, был зажжен двадцатипятифутовый крест[14], озаривший алабамскую ночь.

Двумя годами позже Шелтон прошел во главе шествия по улицам центра Мобила, чтобы провести митинг на площади Бьенвиль-сквер, этой исторической жемчужине Старого города. Когда члены городской комиссии Мобила разрешили проведение этого митинга, они наверняка понимали, какой провокацией это станет для черного населения города, но это была уже не та афроамериканская община, что прежде. «Чернокожие больше не боятся Клана, – заявило мобилское отделение Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. – Они чувствуют к нему только презрение».

В день митинга члены Клана несли флаг Конфедерации и огромный транспарант, на котором готическим шрифтом было начертано: СОЕДИНЕННЫЕ КЛАНЫ АМЕРИКИ. Клан заранее похвастался, где он проведет митинг, и когда участники дошли до площади Бьенвиль-сквер, молодые чернокожие встретили их кулаками.

После того как полиция прекратила драку и Шелтон попытался выступить, его никто не услышал из-за громких «у-у» и ругательств. На следующее утро газета «Мобил пресс реджистер» опубликовала снимок: чернокожий, стоящий над поваленным на землю членом Клана, – у того животный страх на лице. Таков был новый образ чернокожего жителя Мобила, и в этом образе не было ничего общего с вежливым, интеллигентным подходом Джона Лефлора.

Несмотря на все обвинения, которые бросали ему молодые оппоненты, Лефлор прекрасно понимал, что полиция творит произвол по отношению к людям его цвета кожи, и большую часть своей жизни пытался бороться с ним своими собственными методами. «Мобил не может и дальше продолжать закрывать все дела о случаях жестокости полиции по отношению к арестованным, называя эту жестокость оправданной, включая те несколько случаев, имевших место за последние три или четыре года, когда служители закона отнимали человеческие жизни», – писал Лефлор в своем обращении к Городской комиссии Мобила в апреле 1975 года, за несколько месяцев до своей смерти в 1976 году. Однако все его настойчивые просьбы ни к чему не привели.

Возможно, большинство черных жителей Мобила казались на первый взгляд спокойными и производили впечатление деликатных людей, согласных на компромисс, но в их сердцах кипело недовольство, и Фигерсу это было известно из первых уст. Раньше его отец был грузчиком в «Интернэшнл Пейпер Компани», а мать в молодости работала служанкой – белые рассматривали оба эти рода занятий как статус ниже плинтуса, среди черных же их считали вполне приличной работой.

Но по воскресеньям, когда мистер Фигерс облачался в черную мантию пастора Миссонерской баптистской церкви горы Сион, на него смотрели как на самого почтенного из людей. В своих проповедях преподобный Фигерс говорил, что все Божьи чада сотворены равными, то есть он проповедовал равноправие и справедливость, и оба его сына, Майкл и Томас, хорошо усвоили этот урок.

***

Майкл Фигерс стоял на Херндон-авеню и смотрел, как на улицу прибывает все больше и больше афроамериканцев. В Мобиле чем больше чернокожих проживало в том или ином городском районе, тем беднее был этот район. На Херндон-авеню жило не больше двух афроамериканцев, но в близлежащих районах их было много.

Какая-то часть сознания Майкла Фигерса требовала перейти на противоположную сторону улицы и присоединиться к гневным и горестным стенаниям его избирателей, но он понимал, что, если подойти к этому трагическому инциденту неправильно, дело обернется так, что его народу станет только хуже и все закончится еще большей катастрофой. Он осознавал, что это линчевание – не частный случай, но, говоря словами мобилского историка Скотти Э. Киркленда, «представляет собой кульминацию ярости, копившейся в местном сообществе белых расистов на протяжении 1960-х и 1970-х годов».

Фигерсу было ясно, что, если не предпринять действий, которые замедлили бы нарастание напряжения между белыми и черными, произойдет ужасное столкновение двух рас. Хотя афроамериканцы составляли почти треть населения Мобила, вследствие несправедливой демаркации избирательных округов – с целью обеспечения безраздельного господства белых, – среди членов Городской комиссии не было ни одного чернокожего. Фигерс и другие лидеры движения за права афроамериканцев продолжали вести с городскими властями немало сложных переговоров, как правовых, так и политических, стараясь добиться большего представительства черного населения в органах местной власти. Фигерс понимал, что если это преступление не будет раскрыто, ярость чернокожих может вылиться в такие беспорядки, которые отбросят дело борьбы за их права на многие годы назад.

Фигерс достал фотоаппарат и сделал несколько снимков. Он сфотографировал тело жертвы и полицию, а затем трех белых мужчин, стоящих на другой стороне улицы у припаркованной машины. Он не знал, кто они такие, а это были Бенни и Генри Хейс и Джеймс Ноулз.

Почерк клана

Следующим из официальных лиц на место преступления прибыл прокурор округа Мобил Крис Галанос и вежливо протиснулся сквозь толпу собравшихся чернокожих. При классическом линчевании тело висело бы выше, на ветке, а под деревом группа белых праздновала бы смерть чернокожего. Здесь же толпа, состоящая преимущественно из черных, оплакивала смерть одного из своих собратьев. Большинство из них были воспитаны в традициях своей церкви и выражали скорбь отнюдь не так сдержанно, как это делали бы многие белые.

Галанос видел перед собой «доведенных до истерики людей, плачущих, воющих и бросающихся на землю». Этот тридцатидвухлетний окружной прокурор был избран на свой пост в 1979 году, когда за него проголосовало подавляющее большинство черных избирателей, и теперь он сразу же понял, что раскрыть это преступление – его первейший долг, причем если он потерпит в этом деле неудачу, то его, возможно, не переизберут.

Галанос служил младшим лейтенантом во Вьетнаме и навидался трупов, но в родном городе еще никогда не встречался с подобным. Глядя на тело жертвы, он увидел застывший на юном избитом лице момент смерти. Собственно говоря, тело Майкла Дональда не висело на дереве, как было бы при типичном линчевании, а было привязано к стволу. Обутые в высокие кроссовки ноги почти касались земли, и, хотя на шее была затянута классическая висельная петля, веревка была обвязана вокруг дерева перпендикулярно к голове. Было видно, что перерезано горло, а его левая рука была согнута в локте под прямым углом, словно он собирался сделать какой-то жест. Синие джинсы и джинсовая куртка были покрыты грязью и засохшей кровью.

Галанос отошел на несколько футов назад, пока коронер доктор Лерой Риддик осторожно укладывал тело на резиновое полотнище, расстеленное на траве. Коронер заметил, что трупное окоченение уже наступило и что потерпевший был не повешен на дереве, а привязан к нему. Риддик сразу же пришел к выводу, что этого молодого человека убили в другом месте и перевезли сюда уже потом. Полицейские поискали в карманах покойного бумажник, чтобы установить его личность, но ничего не нашли.

Когда тело было уложено на землю, шеф детективного отдела полиции Сэм Макларти осмотрел веревку.

– Видите, как завязана петля, в основании тринадцать витков, – сказал Макларти, глядя, как Галанос рассматривает веревку. – Такую петлю называют висельной, и это фирменный почерк Клана.

Находящиеся на месте преступления полицейские не хотели думать, что покойного линчевали члены Клана. Один из чернокожих парней, стоявших в это время на другой стороне улицы, знал все об отношении полиции Мобила к людям его расы. Пятью годами раньше Гленн Даймонд и его друг стояли неподалеку от Херндон-авеню, когда их остановил отряд полиции, заподозривший в них грабителей. Даймонд так перепугался, что бросился бежать. Когда восемь полицейских догнали его, они накинули ему на шею петлю, привязали веревку к суку дерева и вздернули, так что ноги почти касались земли, точно так же как у трупа на камфорном дереве. В эту минуту на место прибыл полицейский в штатском и приказал разрезать веревку. За эти действия нескольким из замешанных в этом деле полицейских грозило возбуждение уголовных дел.

Среди черных жителей города этот отряд полиции пользовался дурной славой. В день перед нападением на Даймонда один из них семь раз выстрелил в невооруженного чернокожего мужчину, поймав за попыткой украсть из грузовика любительскую рацию.

После случая с Гленном Даймондом в Мобил приехал Роберт Шелтон и встретился с начальником полиции, чтобы защитить полицейских, которым были предъявлены обвинения. Имперский Мудрец предложил привести в город тысячи членов Клана, чтобы «восстановить порядок». На следующий день газета «Мобил пресс реджистер» поместила на первой полосе фотографию Шелтона, стоящего рядом с начальником полиции города, причем газета писала об Имперском Мудреце как о движимом заботой об общем благе общественном деятеле, достойном всяческого уважения. Черные жители города расценили это как крайнее оскорбление и как прямое свидетельство расистского нутра всего полицейского управления города. В конечном итоге один из полицейских был уволен, и несколько начальников временно отстранены от дел, но остальные, участвовавшие в этом деле, не понесли каких-либо серьезных наказаний, и положение дел в полицейских силах Мобила осталось тем же, какими было.

Майкл Фигерс был потрясен, узнав, что главным следователем на месте преступления на Херндон-авеню был назначен Уилбур Уильямс, которому было предъявлено обвинение в том, что он якобы участвовал в инсценировке линчевания, но который был затем восстановлен в должности. Фигерс был не из тех, кто отступал перед белыми, и, подойдя к Уильямсу, он прямо выразил сомнение в том, что тот вообще способен хорошо сделать эту работу.

Уильямс постарался уверить Фигерса в том, что тот ошибается.

– Я сказал ему, что, если он даст мне время и будет относиться ко мне непредвзято, я докажу ему, что он не прав, – говорил впоследствии Уильямс.

Около семи часов утра Галанос все еще находился на месте преступления, когда через Херндон-авеню перешли двое мужчин и приблизились к полицейским.

– Меня зовут Бенни Джек Хейс, и я являюсь владельцем всего этого, – сказал пожилой мужчина, указывая на дома на противоположной стороне улицы. – Мой сын Генри живет здесь же, – продолжал Бенни, кивнув в сторону молодого человека, стоявшего чуть позади него. Генри было двадцать шесть лет, но из-за своего тщедушного телосложения, сутулости и испуганных взглядов он был больше похож на неуравновешенного, неуверенного в себе подростка. – И я хочу знать, что здесь происходит.

Бенни был хорошо известен полицейским Мобила, некоторые из которых были членами или поклонниками Клана, поэтому он быстро признал, что между ним и Херндон-авеню существует связь.

– Я только что продал большую часть моих домов на этой улице, – сказал Бенни, показывая на три из расположенных на улице домов. – Я ничего не знаю об этом линчевании, совсем ничего. – Когда с объяснениями было покончено, отец и сын опять перешли на противоположную сторону Херндон-авеню.

В ходе тщательного осмотра полицейские нашли каплю крови на кусте на противоположной стороне улицы, перед тем самым домом, который еще недавно находился в собственности Бенни Хейса и в котором жил Генри. Этим же утром, несколько позже, полиция опросила нескольких свидетелей, включая одного бывшего члена Клана, который видел тело на дереве из окна своей квартиры, но не знал, как оно туда попало. Когда полицейские вернулись к нему, чтобы допросить под протокол, он заявил, что после их первого прихода к нему зашел Бенни и спросил, что он рассказал.

– Он грозился, что если я что-либо расскажу копам, то пожалею, – сказал этот сосед.

На следующий день полицейские допросили еще одного жителя Херндон-авеню, который рассказал им о Бенни и Генри немало такого, что должно было бы заставить их приглядеться к отцу и сыну внимательнее. Этот свидетель охарактеризовал Бенни как надменного нетерпимого человека, хвастающегося тем, как он ненавидит «черномазых, жидов, мексикашек (sic), кубинцев и прочую шушеру». По его словам, Бенни и Генри были «людьми, очень склонными к насилию. Настроение мистера Хейса, – сказал он, – может измениться за одну секунду. Одно мгновение он ведет себя очень тихо, а в следующее как с цепи срывается».

Вечером этого дня, когда полицейские опрашивали отца и сына, отвечал на их вопросы только Бенни. Он сказал полицейским, что есть хорошие черные и плохие черные и что он ничего не имеет против них как расы. Он заявил, что является членом Клана и гордится этим, но его люди никогда не стали бы линчевать чернокожего. На протяжении всей этой беседы младший сын молчал.

– Вы согласны пройти проверку на детекторе лжи, мистер Хейс? – спросил один из полицейских.

– Я не собираюсь проходить никакую проверку только для того, чтобы удовлетворить каких-то там черных!

– А как насчет тебя, Генри, ты готов пройти проверку?

– Я просто согласен с папой, – ответил Генри, открыв рот впервые за все время беседы.

– У меня больное сердце, – заявил Бенни. – Думаю, мой лечащий врач не разрешит мне проходить эту проверку.

– А как насчет вашего сына? – спросил полицейский. – У Генри здоровое сердце?

Бенни не собирался создавать впечатление, что он контролирует сына во всем.

– Ты хочешь пройти эту проверку, Генри? – спросил он.

– Я сделаю, как ты скажешь, папа. – Молодой человек так и не уразумел, что он должен сделать вид, будто принимает это решение сам.

– Утро вечера мудренее, так что мы сообщим вам свое решение завтра, – сказал Бенни, хотя он отлично знал, что ни он, ни его сын никогда не станут проходить проверку на детекторе лжи.

Правильные ценности

Когда Бьюла Мэй Дональд легла спать в своей квартире вечером перед убийством, ей приснился страшный сон. В центре ее гостиной стоял стальной гроб. Когда она попыталась приблизиться к нему, чтобы увидеть лицо покойного, кто-то подошел к ней и сказал:

– Не надо тебе это видеть. – Она проснулась и обнаружила, что уже около двух часов ночи и что ее младший девятнадцатилетний сын Дональд не вернулся домой.

Майкл был мягким, скромным юношей, который редко отходил далеко от блочного дома в неблагополучном жилом районе, где находилась квартира его матери. Этот жилищный комплекс назывался «Апельсиновой рощей», и единственным хорошим в нем было название.

Майкл вырос, стараясь держаться подальше от всякого рода неприятностей. Он не имел дел с торговцами наркотиками, не состоял в бандах, не ввязывался в драки. Как и у матери, у Майкла было широкое выразительное лицо, выдававшее все, даже самые слабые проявления эмоций. Он работал неполный рабочий день, вкладывая рекламные проспекты в газету «Мобил реджистер» и зарабатывая на этом вполне приличные 125 долларов в неделю, а кроме того, учился на каменщика в Карвере – техническом колледже штата.

Майкл Дональд хвастался своими успехами девушкам, но никто никогда ни одной с ним не видел, и его сестры полагали, что их брат просто выдумывает, рассказывая свои мечты. Чтобы чувствовать себя полностью довольным, ему достаточно было получить новую книжку комиксов или возможность поиграть во дворе в баскетбол. Ему также нравилось ходить на танцы в Центр отдыха и развлечений Басби. Иногда, приходя домой, он исполнял перед своей семьей танец, называемый «попкорн», двигаясь при этом как Джеймс Браун.[15]

Майкл Дональд провел вечер пятницы 20 марта 1981 года в квартире своей сестры Бетти Уайетт в «Апельсиновой роще». Самому ему нравилось считать себя модником. Он потратил всю сумму налоговых возвратов на ту самую одежду, в которую облачился в тот вечер. Кеды «Конверс», джинсы и ремень с пряжкой «Лед Зеппелин». Пока он смотрел по телевизору баскетбольный матч, часть турнира между мужскими командами колледжей, в другой комнате его мать, которая также зашла к дочери, играла в карты вместе с другими членами семьи.

Когда баскетбольный матч завершился, началась программа новостей, Майкл посмотрел и послушал, как ведущий рассказывает о том, что коллегия присяжных не смогла вынести вердикт на судебном процессе над черным грабителем банка, обвинявшимся в убийстве полицейского. Потом перешел в другую комнату, к своим родным.

Примерно в 11 часов вечера племянница Ванесса Уайетт попросила его сходить купить ей сигарет. Иные подростки огрызнулись бы в ответ на такую просьбу, сказав, что они не мальчики на побегушках, но Майкл всегда был готов помочь. Тетя дала ему долларовую банкноту, и он положил ее в свой бумажник – этих денег было более чем достаточно, чтобы купить пачку «Мальборо».

Когда Майкл не вернулся, все решили, что он, скорее всего, зашел на дискотеку. Но когда даже по прошествии нескольких часов Майкл так и не вернулся, миссис Дональд, естественно, начала беспокоиться. Он был самым младшим из семи детей и занимал в ее сердце особое, заветное место. Она просто не могла понять, куда вдруг мог подеваться сын, на которого всегда и во всем можно было положиться.

Миссис Дональд забеременела в первый раз еще в 1936 году, когда училась в десятом классе одной из школ Мобила. За последовавшую затем четверть века она родила четырех дочерей: Мэри, Сесилию, Синтию и Бетти, и трех сыновей: Стэнли, Лео и Майкла. «Никчемный муж» бросил ее вскоре после рождения Майкла в 1961 году, после чего она вместе с выводком переехала в муниципальное жилье для людей с низкими доходами. Она отлично знала, какими опасными могут быть окрестности, особенно по ночам – как-никак на улице убили ее сестру, – и сделала все, чтобы ее дети не попали в беду.

– Я не могла дать им всего, – вспоминала впоследствии миссис Дональд, – но я сделала все, чтобы они усвоили правильные ценности. – Вместо улицы миссис Дональд приобщала своих детей к вере. Она водила их на церковные службы каждое воскресное утро, и они оставались в церкви весь день. Она щедро дарила им свою любовь, но в семье были строгие правила, которые дети свято соблюдали. Они почти никогда с ней не пререкались.

Из всех детей Майкл был самым внимательным и относился к матери с наибольшей заботой. «Если он приходил домой, а я в это время лежала, он сразу понимал, что что-то со мной не так, и сразу же начинал помогать мне по мелочи – вот какой он был», – вспоминала женщина. Жила она в основном на социальное пособие, к тому же он отдавал ей большую часть своей зарплаты и выполнял все ее просьбы, и малые, и большие.

Даже когда ее взрослые дети, например, Майкл или двадцатишестилетняя Синтия жили вместе с ней, они должны были быть дома к 11 часам вечера. Сейчас, молясь о возвращении своего сына, она с беспокойством гадала, не пропали ли впустую все ее старания приучить Майкла к дисциплине. Тревога усугубилась, когда в новостях передали, что на дереве на Херндон-авеню обнаружено тело повешенного чернокожего. Полиции не было известно имя, и хотя новость очень ее расстроила, Бьюла Мэй продолжала надеяться, что сейчас в дверь, сконфуженно улыбаясь, войдет ее сын.

И все же она знала. Конечно, знала. Она родилась в 1919 году, в то самое время, когда чернокожих сбрасывали в реку или в залив или закапывали в лесу, и больше их никто не видел. Сейчас дела обстояли лучше, но старый страх никуда не ушел.

А затем зазвонил телефон. Звонившая сказала, что ее муж заметил в контейнере для мусора, стоящем неподалеку от Херндон-авеню, бумажник и, достав его, обнаружил в нем удостоверение личности на имя Майкла Дональда.

– Это мой сын, – сказала миссис Дональд.

– Думаю, он стал жертвой преступления, – ответила женщина.

Когда утром через некоторое время ей позвонили из полиции, они не сообщили ей ничего такого, чего она уже не знала сама. Едва Майкл родился, ее сердце сразу же потянулось к нему. Всю жизнь она защищала и Майкла и шестерых остальных своих детей. Принесла им Божью благодать и подарила защиту от зла, щит веры. Она почувствовала ледяное отчаяние. Если бы не вера, она едва ли смогла бы подняться с колен.

Кровь под ногтями

Крис Галанос понимал, что ему нужна помощь, и прямо сейчас. Учитывая обстоятельства преступления, окружной прокурор был уверен, что имеет дело с убийством на расовой почве, а это означало, что он может не полагаться целиком и полностью на одну только полицию Мобила. Он имел право призвать на помощь не только следователей из Бюро расследований штата, но и из ФБР, и уже после полудня в тот же день, когда было обнаружено тело, он организовал межведомственную рабочую группу, задачей которой было расследование убийства Майкла Дональда.

Возглавить ее он пригласил Боба Эдди, одного из лучших следователей по уголовным делам из Бюро штата. Эдди вырос в округе Уокер, почти все население которого состояло из белых. Он был еще ребенком, когда дядя перевез его на небольшом паромчике через реку Уорриор в округ Каллман. Здесь на пристани он увидел огромный щит с объявлением, которое гласило: «ЧЕРНОМАЗЫЙ! В ОКРУГЕ КАЛЛМАН БУДЬ ТИШЕ ВОДЫ НИЖЕ ТРАВЫ!».

Эти слова произвели на маленького Эдди такое глубокое и жуткое впечатление, что он запомнил их на всю жизнь. В конце 1960-х годов он, молодой помощник шерифа в Хантсвиле, ехал как-то по дороге в своем патрульном автомобиле в два часа ночи и увидел, как по обочине идет чернокожий. Эдди остановил машину и предложил мужчине подвезти его. Тот отказался, но Эдди настаивал, и мужчина сел к нему в машину. Эдди провез его две мили и высадил возле его дома в неблагополучном районе.

Наутро Эдди рассказал об этом случае другому копу.

– Ты оказал этому парню медвежью услугу, – сказал коп. – Он не хотел садиться к тебе в машину, потому что боялся, что ты повезешь его в участок, а раз ты высадил его возле его дома, теперь все решат, что он стукач, так что ему несдобровать.

Эдди больше не делал таких ошибок. Он был веселым открытым малым с хорошо развитым чувством юмора и всегда готов был посмеяться над нескончаемыми гримасами, которые то и дело строила ему жизнь. Он никогда не возмущался и не злился, даже на подозреваемых. Что бы они ни совершили, какими бы гнусными ни были их преступления, он всегда обращался с ними ровно и спокойно и потому получал такую информацию, какую другим детективам удавалось добыть редко.

Эдди успел поработать полицейским, шерифом и следователем по уголовным делам во многих округах штата, он глубоко изучил деятельность Клана и межрасовые конфликты. В 1977 году Эдди сыграл важную роль в расследовании, которое привело к обвинительному вердикту в отношении Роберта Чемблисса, убежденного расиста и члена Клана, который был одним из тех, кто подложил динамит под ступени баптистской церкви на Шестнадцатой улице Бирмингема в 1963 году.

Мобил самодовольно полагал, что межрасовой напряженности тут меньше, чем в остальной Алабаме, но Эдди быстро понял, что это далеко не так. Приехав в Мобил, он тут же отправился в главное полицейское управление города, чтобы поговорить с детективами, расследующими убийство Дональда. Они то и дело сдабривали речь словечком «черномазый», перебрасывались им легко и непринужденно, словно мячиком для пинг-понга. Другие полицейские, с которыми Эдди доводилось иметь дело, больше не называли афроамериканцев черномазыми, а эти белые детективы так и сыпали «черномазым», причем там, где их легко мог слышать единственный чернокожий детектив.

Так что Эдди полагал, что четверо из пяти главных белых детективов Мобила, скорее всего, являются расистами. Он был убежден, что они видят свою роль прежде всего в защите славных, добропорядочных белых людей против склонных к насилию социальных низов, состоящих из чернокожих торговцев наркотиками, сутенеров, грабителей, тех, кто обманным путем получил право на социальное пособие, и прочего черного жулья. И Боб Эдди опасался, что эти полицейские не склонны предъявлять членам Клана обвинение в убийстве черного подростка.

То, что Галанос назначил главой межведомственной рабочей группы по расследованию этого убийства именно Боба Эдди, ясно говорило: окружной прокурор действительно настроен поймать убийц. Он также полагал, что расследованию могло бы помочь и ФБР, но лучшего агента в это время как раз переводили в Нью-Джерси, и Галанос сомневался, что новый человек, которого пришлют на его место, будет достаточно осведомлен о здешних делах, чтобы оказать помощь.

Последним значительным вкладом переводимого агента было составление служебной записки, в которой он отметил совпадение трех, на первый взгляд, отдельных событий. В Бирмингеме чернокожему рецидивисту Джозефусу Эндерсону было предъявлено обвинение в убийстве сержанта полиции Джина Бэлларда во время попытки ограбить банк. Слушание по этому делу перенесли в Мобил, где его рассматривала коллегия присяжных, состоявшая из одиннадцати чернокожих и одного белого. В тот вечер, когда произошло линчевание, старшина этой коллегии объявил, что присяжные не смогли прийти к единогласному решению. В ту же ночь напротив здания суда округа Мобил был сожжен крест: обычно это дело рук Клана. Через несколько часов нашли Майкла Дональда, повешенного на дереве. «Непонятно, связаны ли между собой эти события», – заключил в своей служебной записке агент ФБР.

***

Майкл Фигерс пытался сдерживать накал ярости чернокожих жителей Мобила, чтобы помешать ей вылиться на улицы города, одновременно оказывая давление на городские власти, дабы расследование велось серьезно и усердно.

«Среди чернокожего населения города царит атмосфера напряженности, ибо в его памяти свежи и попытка линчевания Гленна Даймонда пять лет назад, и другие случаи произвола полиции Мобила против черных граждан и нарушения их прав, – написал Фигерс в своем пресс-релизе через два дня после обнаружения трупа. – Мы призываем черную общину вести себя как можно сдержаннее. На данном этапе мы не утверждаем однозначно, что преступление было совершено на расовой почве, но если у него действительно расистская подоплека, то мы не можем позволить ситуации выйти из-под контроля, как это случалось в других городах страны».

По словам Фигерса, везде на улицах он чувствовал почти осязаемое напряжение. Он заявил репортерам, что это убийство создало в городе «самую нестабильную обстановку, с которой когда-либо сталкивался Мобил». Когда он ездил по городу, он не раз видел веревочные петли, висящие на эстакадах над автострадами и на школах и свидетельствующие о явной поддержке линчевания.

Местным властям следовало бы сделать Клан главной целью расследования и без настойчивых призывов Фигерса, но полиция Мобила была твердо настроена сосредоточиться на других теориях, включая теорию о том, что у Дональда был роман с его белой коллегой, как и он, работавшей в «Реджистер», и он был убит в отместку. Доказательств этого не было никаких, но образ черного, спящего с белой, все еще продолжал оставаться источником страха для значительной части белого Юга.

Но полицейские отказались от этой своей версии, когда услышали другую историю, которую им рассказал бывший зэк по имени Джонни Ли Келли. Этот двадцатисемилетний малый уже был осужден два раза, и окружной суд второй ступени рассматривал сейчас еще три выдвинутых против него обвинения. Если бы его признали виновным хотя бы по одному из них, то согласно закону штата о рецидивистах, совершивших три преступления, отправили бы в тюрьму до конца жизни. Его дядя был полицейским, и о линчевании он знал то, что большинству горожан было еще неизвестно. Знал и другое: если даст свидетельские показания, которые приведут к осуждению убийц, это отмажет его от тюрьмы.

Келли рассказал полиции, что вместе с приятелем колесил на своем такси в поисках пассажиров в тот вечер, когда произошло линчевание, и они наткнулись на троих молодых каджунов: Ральфа Хейса и братьев Джимми и Джонни Эдгаров. По словам Келли, на рубашке Хейса была кровь, а Джимми Эдгар вычищал карманным ножом кровь из-под ногтей. Парни хвастались тем, как «наскочили» на чернокожего, который вздумал зажилить деньги за наркотики.

Сержант полиции Мобила Уилбур Уильямс опросил приятеля, который ездил с Келли в его машине, и тот сказал, что показания Келли – неправда. Но полиция Мобила все равно сочла, что Келли заслуживает доверия, и сделала его своим ключевым свидетелем.

Через четыре недели после обнаружения тела Дональда полиция арестовала троих молодых каджунов за его убийство. Поскольку Келли обещал дать показания против них, ему больше не грозило пожизненное заключение.

Из того, что полиция заявила репортерам «Мобил пресс реджистер», следовало, что все дело было в закончившейся убийством сделке по торговле наркотиками: трое наркоманов убили опустившегося чернокожего, который решил, что может взять у них наркотики и ничего не заплатить. Так что это убийство не имело никакого отношения к расовой ненависти. Просто одни головорезы убили другого головореза на одной из плохо освещенных улиц Мобила, а затем оставили его тело на Херндон-авеню.

Абсолютно все собранные полицией вещественные доказательства указывали на то, что Майкла Дональда убил Клан, но полицейские не желали признать, что подобное преступление могло произойти в Мобиле в 1981 году. Не исключено, что несколько полицейских с расистскими взглядами сговорились возбудить уголовное дело против трех ни в чем не повинных молодых людей. Возможно также, что полиция не знала, что арестовывает невиновных, но они все равно не проявили должного усердия и вместо этого предпочли пустить расследование по легкому и приятному им пути. Посадив троих молодых каджунов в тюрьму, полицейские попытались найти хоть что-нибудь, чтобы оправдать их арест. Власти Мобила знали, что никто не будет особо вникать в суть дела, если этих пользующихся дурной славой маргиналов-каджунов отправят либо на электрический стул, либо посадят в тюрьму на всю жизнь.

Полицейские попытались добыть доказательства того, что Дональд вел тайную преступную жизнь, но все, что им удалось собрать, сводилось только к туманным и ничем не подкрепленным слухам. Белый трансвестит, занимавшийся проституцией, сказал, что спал с Дональдом и тот был «жуликом». Когда трансвестит увидел фото Дональда в газете, он признал, что тот не похож на человека, который был ему знаком, но полиция все равно попыталась найти информацию, подтверждающую их версию. Они отыскали еще кого-то, кто заявил, что Дональд был торговцем наркотиками.

Полицейские явились к миссис Дональд и начали расспрашивать ее относительно всех этих показаний. Но как осторожно они ни пытались формулировать свои вопросы, она поняла, что полиция ставит под сомнение честь и доброе имя ее злодейски убитого сына. Для пожилой матери невыносимо осознавать, что имя ее любимого сына так бесстыдно втаптывают в грязь.

Открытый гроб

Лицо Майкла Дональда было настолько изуродовано, что в Христианском филантропическом похоронном доме не смогли привести его в порядок настолько, чтобы родные смотрели без содрогания. Но, как и мать четырнадцатилетнего Эммета Тила, зверски убитого в Миссисипи в 1954 году за то, что он якобы посмотрел на белую женщину, миссис Дональд настояла, чтобы серебристый гроб с телом сына был выставлен в церкви открытым: «пусть все знают».

Баптистская церковь Откровения была для семьи Дональдов вторым домом, и сегодня на ее скамьях сидели и стояли рядом более тысячи скорбящих. Здесь были и сенатор штата Майкл Фигерс, и его брат Томас, помощник федерального прокурора, и многие из наиболее видных чернокожих деятелей города. Но ни один не знал наверняка, кто именно расправился с Майклом, так что убитого подростка нельзя было рассматривать как еще одного героически погибшего борца за гражданские права, и поминальная служба проходила традиционно.

Афроамериканская церковь была местом утешения, приюта и надежды; так было и в этот день. Миссис Дональд слышала произносимые здесь сегодня слова и пела распеваемые песнопения много-много раз, но сейчас знакомые религиозные гимны и отрывки из библейских текстов звучали для нее, как никогда прежде. «Отныне не буду знать ни скорбей, ни забот, – пели люди, пришедшие проститься с ее сыном. – Я вознесусь во град, где поют ангелы Господни».

Наполняя церковь звуками пения, родные и друзья Майкла Дональда боялись, что здесь появятся члены Клана, чтобы сорвать поминальную службу. Конечно, из ряда вон выходило, что в столь торжественный и печальный момент они испытывали подобную тревогу, но это показывало, насколько глубоко страх перед Кланом проник в их души. Ничего не произошло, однако даже в эти минуты мысли об этой организации вселяли трепет и холодный ужас.

Но в эти выходные члены Клана были заняты делами иного рода. Одетые в свои новые балахоны, они объезжали округу в поисках мест, где скорбящие чернокожие привязали к веткам деревьев ленточки в память о Майкле Дональде. После того, как в 1979 году иранские боевики захватили в американском посольстве в Тегеране более пятидесяти заложников, люди начали оставлять на деревьях желтые ленты в знак того, что они об этом помнят. Этот обычай подхватили и стали повязывать на деревья ленточки и в других случаях. Стоило расистам увидеть такие ленты, они останавливали свои машины и срывали их.

***

В апреле 1981 года в Мобил приехал известный борец за гражданские права преподобный Джесси Джексон, чтобы возглавить демонстрацию протеста, в которой участвовали более восьми тысяч черных горожан.

– Не дайте им сломить ваш дух, – сказал Джексон, обращаясь к собравшимся. Наэлектризовав толпу и приведя ее в состояние исступленной скорби и гнева, он повел их по улицам Мобила на Херндон-авеню, где они совершили вызывающий и полный драматизма акт – срубили то дерево, на котором, как они полагали, был повешен Майкл Дональд.

Но ствол оказался не тот: утром после убийства, когда тело было уже снято, фотограф «Мобил реджистер» сфотографировал дерево, которое не имело к трагедии никакого отношения. Когда чернокожие протестующие узнали правду, появилась еще одна причина не доверять белым властям.

Трое каджунов провели в тюрьме два с половиной месяца (в праве выйти на волю под залог им было отказано), и Крис Галанос представил их большому жюри, решающему вопрос о том, предать обвиняемых суду или нет. Подобные коллегии из граждан являлись частью системы уголовного правосудия. Обыкновенно их члены были мало знакомы с правом и по большей части просто механически соглашались со всем, что говорила им сторона обвинения. Но в данном случае доказательная база была настолько слаба, а в показаниях свидетелей было столько противоречий, что большое жюри храбро отказалось выполнить просьбу управления окружного прокурора и предать каджунов суду и сняло с них обвинение. Полиция освободила троих подозреваемых и арестовала Келли. Он был обвинен в лжесвидетельстве, предан суду и получил пожизненное.

Противоправный арест троих невиновных имел катастрофические последствия для расследования убийства Майкла Дональда. ФБР перестало заниматься этим делом, когда им было заявлено, что убийц арестовали и что убийство было совершено из-за денежных разборок наркоторговцев. Так что следствие целиком осталось в руках полиции Мобила, которая вовсе не стремилась найти убийц.

Черные жители Мобила могли поднять в городе бунт и сжечь его, если правосудие не свершится, как это сделали их собратья на севере от Ньюарка до Лос-Анджелеса во вред своим городам и самим себе. После того как каджунов освободили, молодые чернокожие сторонники силовых действий устроили демонстрацию перед зданием суда, раздавая афроамериканцам провокационные листовки, призывающие к расовой войне. «Любой чернокожий мужчина, имеющий огнестрельное оружие, должен выявить и застрелить какого-нибудь члена Клана. Первый выстрел станет сигналом для всех черных: стрелять и жечь», – говорилось в одной из них.

На другой листовке, призванной разжечь ненависть к белым, был изображен белый мужчина, насилующий чернокожую женщину. При этом он говорил: «А еще я насилую черномазых баб». Этот же персонаж рисунка заявлял: «Они отрезали Дональду член и засунули в рот», – что не соответствовало действительности. Было время, когда линчеватели творили подобные вещи часто, и эта фраза свидетельствовала о том, что картины линчеваний по-прежнему были глубоко укоренены в сознании чернокожих южан.

Несмотря на гнев, который черные граждане Мобила испытывали из-за того, что им отказали в правосудии, они не устроили беспорядков и не стали сводить счеты с белыми. Большинство просто прибавили нераскрытое убийство Майкла Дональда к длинному списку несправедливостей и обид, которые им уже довелось вынести, и в основном держали свой гнев при себе. Миссис Дональд была все еще расстроена теми клеветническими заявлениями, которые полиция делала в отношении ее сына. Что бы теперь городские власти ни сделали или ни сказали, ничто уже не могло заставить ее им доверять.

Для семьи Дональдов то, что Майкла убили, и то, что искать убийц даже не пытались, уже само по себе было ужасно, но имелось кое-что и похуже: он стал жертвой линчевания, то есть преступления, за которым в прошлом почти никогда не следовало наказание. После Гражданской войны линчевания стали основным способом держать под контролем бывших рабов. Его смысл заключался не просто в наказании тех, кто якобы был в чем-то виновен, но и в том, чтобы вселить ужас во всех чернокожих, сделав их покорными и неспособными ответить. Согласно результатам исследования, опубликованным в 2015 году Движением за равное правосудие, «линчевания, являвшиеся частью расистского террора», с 1877 года по 1950 год происходили в двенадцати южных штатах в среднем чаще чем раз в неделю. То есть за семьдесят три года жертвами линчеваний стали 3959 человек. Причем толпы линчевателей часто включали в себя не только подонков общества, но и все белое население вообще, от шерифа и пасторов церквей до родителей, приводивших с собой своих детей школьного возраста.

Ключом к пониманию мифологии белых южан относительно того, что происходило на Юге после Гражданской войны, стал фильм «Рождение нации», явившийся одной из наиболее значимых кинокартин в американской истории. Эпопея, снятая кинорежиссером Д. В. Гриффитом в 1912 году, рассказывает историю зарождения ку-клукс-клана. В нем многие тысячи членов Клана скачут верхом в балахонах и капюшонах с прорезями для глаз южными ночами, вселяя страх в бывших рабов и в конечном итоге избавляя Юг от тирании чернокожего сброда и спасая чистоту белой Америки.

Чернокожие боялись не столько вида этих всадников в белых балахонах, сколько того, что эти люди в капюшонах, закрывающих лица, могли спокойно линчевать их, избить или заживо сжечь в собственных домах. Двоюродная сестра Майкла Дональда Моника Джексон вспоминала, что задолго до того, как его убили, ей приснился сон, в котором она и Майкл убегали по полю от гонящихся за ними людей в белых балахонах. Лишь немногие чернокожие на Юге видели «Рождение нации», но образы ночных всадников присутствовали даже в кошмарных сновидениях черных южан.

Дональды всегда были дружной семьей, но убийство Майкла сделало еще более крепкими узы, связывающие миссис Дональд с ее четырьмя дочерьми и двумя оставшимися в живых сыновьями. Наиболее решительным в своем стремлении добиться правосудия был старший из сыновей, Стэнли, который вместе с Синтией и Сесилией возглавлял борьбу семьи Дональдов за наказание убийц.

Эта семья не желала поддаваться страху. Они почти ничего не знали о правовой системе и обслуживающих ее адвокатах, но понимали, что это единственный путь, которым они смогут добиться правосудия. В один прекрасный день группа из примерно двенадцати родственников Майкла, включая миссис Дональд, отправилась в центр города и стала обивать пороги адвокатских контор. Один адвокат за другим что-то мямлили, находя то одну отговорку, то другую, которые мешали взяться за дело, и после долгого дня, проведенного в разговорах со множеством адвокатов, Дональды устало побрели домой.

Третья дочь миссис Дональд, Синтия, знала одного адвоката, который занимался делом о ее разводе, и позвонила ему.

– Я вам вот что скажу, Синтия: никто не захочет связываться с этим делом, – сказал тот.

– Я поняла это так, – рассказывала впоследствии Синтия Дональд: – Никто не хотел портить репутацию города, вот в чем суть. Линчевание в Мобиле? Не нужно, чтобы кто-нибудь об этом говорил.

После неудач с адвокатами семья Дональдов договорилась о встрече с окружным прокурором Крисом Галаносом. Миссис Дональд было тяжело сидеть и слушать, как окружной прокурор выдает одну отговорку за другой. Но после полуторачасовой беседы Галанос заговорил о своих подозрениях откровенно.

– Это было линчевание, – чуть не плача, сказал он. – Его линчевал Клан. Но можем ли мы это доказать? Нет, не можем.

– Знаете, вам надо просто заняться своей работой, – ответила ему Синтия Дональд.

Вопиющая несправедливость

Несколько человек в Мобиле были полны решимости заставить федеральные власти взять расследование убийства Майкла Дональда в свои руки. Возглавлял их тридцатишестилетний помощник федерального прокурора Томас Х. Фигерс, работавший в тесной связке со своим младшим братом, сенатором Майклом Фигерсом.

Томас Фигерс уезжал на Север, чтобы учиться в магистратуре, и получил степень магистра бизнеса в университете Индианы и магистра юриспруденции в университете Иллинойса. Несколько лет Фигерс проработал юристом по корпоративному праву в компании «Экссон» в Нью-Йорке, а затем стал сотрудником управления окружного прокурора округа Уэстчестер.

Как ни крути, он достиг немалых успехов, но у его отца была мечта о том, чтобы оба его сына-юриста работали вместе, да и сам Мобил притягивал уроженца. Ведя по очереди с братом взятый в аренду грузовичок, он вернулся домой, чтобы стать первым черным прокурором в округе Мобил.

Точнее, Фигерс стал единственным чернокожим помощником федерального прокурора Южной Алабамы. Он был немногословен, крайне недоверчиво относился к белым и был совершенно лишен радушия своего младшего брата и его умения понимать людей и оказывать на них влияние в своих интересах. Но у него было такое же глубокое понимание особенностей межрасовой ситуации в городе. Как помощник федерального прокурора он вынужден был всегда быть осторожным в своих решениях и уклончивым в речах. Он отлично осознавал, что его могут задвинуть в угол, где ему будет позволено заниматься лишь теми делами, которые связаны с межрасовыми отношениями. А все равно. Он воспринимал себя как доверенное лицо своего народа.

Томас Фигерс учился и работал на Севере и к тому же объездил весь Юг. Имея разносторонний опыт, он вовсе не считал Мобил таким прогрессивным городом, каким он представлялся городским властям. Он восхищался ролью, которую газета «Атланта конститьюшн» играла в своем городе в деле борьбы за гражданские права, и его шокировало, в каком негативном свете газета «Мобил реджистер» представляла успехи афроамериканской общины в его собственном родном городе. Он считал, что Мобил мог бы стать второй Атлантой, но сделать это ему мешали «два «Р»»: расизм и ретроградство.

Томас Фигерс начал работать на федеральное министерство юстиции вскоре после того, как в 1977 году президентом США стал бывший губернатор Джорджии Джимми Картер. Но четыре года спустя, после избрания на президентский пост Рейгана, у него появилось недоброе предчувствие относительно направления, в котором теперь двинется федеральная власть. Ему хотелось уйти из федеральной структуры и вместе с братом заняться частной адвокатской практикой, но он был убежден, что, если он уйдет со своего нынешнего поста, федеральная власть никогда не займется делом Майкла Дональда, и эта смерть станет еще одним звеном в длинной цепи нерасследованных, безнаказанных линчеваний.

Фигерс считал, что, если ему удастся привлечь к поимке убийцы или убийц Майкла Дональда всю мощь и принципиальность федеральной власти, он тем самым внесет ценнейший вклад в борьбу афроамериканского населения Мобила за торжество правосудия. Везде, куда он смотрел, он видел то, что про себя называл «кроличьими следами», мешающими увидеть очевидное – скорее всего, убийц следует искать в Клане. Он наблюдал за тем, как шло расследование, испытывая разочарование и гнев.

– Пошли по этим кроличьим следам: отбыть номер и умаслить местные правящие круги, – сказал впоследствии он.

Помощник федерального прокурора был убежден, что у полиции Мобила и у прокурора округа Мобил нет ни желания, ни планов, ни даже способности отыскать тех, кто линчевал Майкла Дональда. По его мнению, и расследование, проведенное на первых порах ФБР, было лишь немногим лучше расследования местных слуг закона, к тому же оно закончилось, практически и не начавшись.

Фигерс считал своего нового босса Джефферсона «Джеффа» Борнгарда Сешнса Третьего, федерального прокурора южного округа Алабамы и будущего сенатора США, расистом, хотя сам он и не признавался в том, что он расист. Позднее Фигерс рассказывал, что Сешнс называл его «бой»[16], а для чернокожего южанина такое обращение является крайне оскорбительным. Назначенец Рейгана также однажды заметил, что считал Клан добропорядочной организацией, пока не узнал, что некоторые его члены курят «травку». Впоследствии Сешнс утверждал, что это было шутка, но подобные его замечания только усилили подозрения Фигерса относительно того, что белые люди в действительности думают о представителях его расы. Однако Сешнс был почти в такой же степени, что и Фигерс, убежден, что отдел федерального министерства юстиции по гражданским правам должен вмешаться в расследование линчевания Майкла Дональда, и, судя по его действиям в этом вопросе, едва ли он был расистом.

Фигерс начал обрабатывать шефа подотдела по уголовным делам отдела по гражданским правам Дэниела Ринзела, убеждая, что федеральное правительство должно заняться этим делом. Он был невероятно настойчив. Он никогда не читал морали. Никогда не кипятился. Но он и никогда не отступал.

***

Через год после убийства за тысячу миль от Мобила в своем крохотном кабинете в отделе по гражданским правам федерального Министерства юстиции в Вашингтоне, округ Колумбия, юрист Барри Ковальски открыл шкаф, достал из него папку с документами, относящимися к убийству Майкла Дональда, и попытался решить, браться за это дело или нет.

Отец Ковальски, американец польского происхождения, был выпускником военной академии Вест-Пойнт и кадровым военным; в 1950-х годах два раза избирался в Палату представителей от штата Коннектикут. Фрэнк Ковальски был либеральным демократом и противником войны во Вьетнаме. Его сын также имел антивоенные взгляды, и конгрессмен в отставке был очень обеспокоен, когда Барри записался на службу в Корпус морской пехоты. Мол, будет нечестно, если он будет отсиживаться в тылу, в то время как менее привилегированные молодые люди его поколения вынуждены идти в армию по призыву и умирать.

Во Вьетнаме Ковальски командовал стрелковым взводом, который участвовал в боях. Его служба в действующей армии только сделала его еще более убежденным противником этой войны. Вернувшись в США, невысокий эмоциональный лейтенант выучился на магистра права в Католическом университете и стал преподавателем Школы права в Вашингтоне.

Это практикующее новаторские методы высшее учебное заведение сочетало учебу в аудиториях с адвокатской практикой и считалось самой либеральной юридической школой в Америке. Молодой профессор права успел заняться немалым количеством уголовных дел со своими студентами. После того как Ковальски проработал преподавателем семь лет, учебное заведение закрылось, разорившись из-за чрезмерного следования принципу равноправия, и тридцатисемилетний юрист остался без работы.

Ковальски поступил на службу в отдел по гражданским правам Министерства юстиции США в январе 1981 года, в день, предшествовавший инаугурации президента Рональда Рейгана. Он опасался, что новый президент, возможно, свернет гражданскую активность отдела и что он, вполне может быть, начинает служить в нем как раз тогда, когда для дела борьбы за гражданские права настали наихудшие времена. Ведь в 1965 году Рейган выступал против принятия Закона об избирательных правах – то есть акта, имеющего ключевое значение для деятельности отдела, – поскольку документ, по словам Рейгана, являлся «унизительным для Юга». Барри Ковальски в полной мере перенял ловкость своего политика-отца и не щеголял перед новыми коллегами либеральными взглядами.

В стране существовало массовое недовольство – ответная негативная реакция на вмешательство федеральных властей в вопросы гражданских прав, и Рейган использовал эти настроения для того, чтобы выиграть выборы. В 1980-м он начал свою кампанию за победу в первичных выборах и назначение в качестве республиканского кандидата на выборах президента в городке Филадельфия, штат Миссисипи, то есть как раз там, где кровавым летом 1964 года были убиты трое борцов за гражданские права. Кандидат приехал сюда отнюдь не для того, чтобы почтить память троих активистов, и даже не упомянул имен Джеймса Чейни, Эндрю Гудмена и Майкла Швернера. Нет, он приехал в этот город лишь затем, чтобы осудить вмешательство федеральных властей в жизнь Юга.

– Я верю в права штатов и считаю, что мы нарушили баланс распределения полномочий между властями штатов и федеральными органами, дав федеральному истеблишменту полномочия, которыми творцы нашей Конституции вовсе не намеревались его наделять, – сказал Рейган, выступая перед огромной толпой на ярмарочной площади округа Нешоба.

Стремясь стать сороковым президентом США, Рейган, возможно, и пытался занять легитимную политическую позицию, но он в то же время торжественно повторял один из самых вредоносных лозунгов из тех, что употреблялись в тогдашней американской политической борьбе. Каждый раз с 1964 года по 1976 год, когда губернатор Алабамы Джордж Корли Уоллес-младший уезжал на север во время своей очередной предпринимаемой раз в четыре года попытки баллотироваться в президенты США, он говорил о «правах штатов», и Рейган просто подхватил мантру колоритного сторонника сегрегации. Так называемые «права штатов», кроме всего прочего, были в то время прикрытием для продолжения практики сегрегации. Этот лозунг внушал белым южанам совершенно ошибочное мнение о том, что в Гражданской войне их предки сражались в основном не за то, чтобы сохранить, как выразится позднее Барак Обама, «наш национальный первородный грех, рабство».

Уже в первые месяцы своей работы в отделе Ковальски обнаружил, что никакого свертывания уголовных преследований за преступления против гражданских прав меньшинств нет и в помине. Останься он пламенным либералом-профессором, он мог бы предположить, что участие в таких уголовных процессах было дымовой завесой, которую администрация республиканцев использовала для отступления в вопросах политических и социальных прав чернокожих, таких как обеспечение равных возможностей при приеме в учебные заведения и на работу. Но сейчас он просто радовался тому, что может решительно и настойчиво выполнять задачи, связанные с его новой работой.

Ковальски сразу же понял, насколько забюрократизирован процесс решений федерального правительства о запуске расследования уголовных дел и насколько осмотрительно надо себя вести, чтобы добиваться успехов. Каждый год отдел получал более тысячи просьб об оказании помощи изо всех уголков Америки. Но Министерство юстиции соглашалось заняться менее чем сотней таких дел, каждое из которых касалось тяжких обвинений в нарушении гражданских прав. Ковальски тщательно проверял значительную часть этих поступающих в отдел обращений и давал по ним рекомендации своему начальству.

Именно он возглавлял сторону обвинения в деле Джозефа Пола Фрэнклина, члена Соединенных Кланов Америки и нациста, который был предан суду за убийство на парковке в Форт-Уэйне, штат Индиана, президента Национальной городской лиги Вернона Джордана-младшего. В августе 1982 года присяжные признали Фрэнклина невиновным. Это едва ли можно было счесть благоприятным началом карьеры Ковальски в федеральном правительстве, и подобный провал сделал бы многих юристов весьма и весьма осторожными в выборе дел.

Линчевание чернокожего, казалось бы, должно было бы непременно привлечь внимание Министерства юстиции, и по нему должно было бы начаться расследование, но в 1981 году убийство чернокожего на расовой почве само по себе не являлось федеральным преступлением и подпадало под юрисдикцию штата. Так что надо было доказать, что убийца или убийцы также имели умысел нарушить конституционные права своей жертвы.

Никто в управлении полиции Мобила не желал говорить о том, что убийство Майкла Дональда было совершено по расовым соображениям и что были нарушены его гражданские права. В данных обстоятельствах у Министерства юстиции не было никаких юридических полномочий совать нос в это дело. Поэтому-то Ковальски и держал досье с материалами по этому убийству в задней части ящика, где у него хранились подобные дела. Однако он тоже был настолько возмущен и шокирован этим случаем линчевания, что так и не оформил бумаг, необходимых для окончательного отказа Министерства юстиции браться за его расследование.

Когда Томас Фигерс позвонил ему в первый раз, пытаясь заручиться помощью, страстное желание помощника федерального прокурора добиться правосудия в деле об этом убийстве оказало на юриста Министерства юстиции сильное впечатление. Этот звонок стал еще одной вехой на пути, который привел его к решению убедить свое начальство: это дело имеет достаточно хорошую судебную перспективу, чтобы взяться за его расследование.

После того как Министерство юстиции завело дело, Ковальски в сотрудничестве с Фигерсом и Сешнсом начал работу над тем, чтобы заставить ФБР вновь открыть следствие. ФБР всегда ревниво отстаивало свои полномочия, и там не любили, когда министерство, вышестоящий орган, указывало. ФБР приходилось регулярно работать в связке с органами полиции городов и штатов, и поэтому Бюро не горело желанием грубо вмешиваться в сугубо местные дела, ибо такое вмешательство было бы равносильно утверждению, что местные правоохранители недостаточно хорошо делают свою работу.

В конце 1982 года, когда ФБР наконец нехотя согласилось вновь открыть дело, работающие в нем хитроумные бюрократы просто упаковали папки со старыми материалами расследования полиции Мобила и переслали их в Министерство юстиции. Теперь Ковальски и Фигерс смогли прочесть протоколы допросов Бенни и Генри Хейсов, а также других членов местных Клаверн, из которых с очевидностью следовало, что необходимо продолжить допросы. Основным подозреваемым в этом деле должен был стать Клан, и надо увеличить объем следственной работы.

Ковальски был убежден, что в деле была допущена вопиющая несправедливость. И видел возможность исправить эту несправедливость или хотя бы сорвать завесу тайны с нераскрытого убийства. Возможно, им с Фигерсом придется доставить кое-кому огорчение и задеть самолюбие немалого количества людей, но он дал себе честное слово, что, когда они вновь обратятся к ФБР, сделают это, уже представив конкретные запросы. И Ковальски с Фигерсом подготовили и направили в ФБР весьма подробное ходатайство, которое включало в себя перечень лиц для допросов.

***

В январе 1983 года специальный агент ФБР Джеймс Бодмен сидел в офисе ФБР в центре Мобила, пытаясь напустить на себя занятой вид, когда к его столу подошел его босс, главный специальный агент Моррис Стэкс, и сказал:

– Управление федерального прокурора США в Мобиле хочет, чтобы ФБР продолжило расследование убийства Майкла Дональда. Заниматься этим делом я поручаю тебе.

– Чего именно ты от меня ждешь, на что рассчитываешь? – спросил Бодмен. Убийство было совершено почти два года назад, и это дело считалось висяком. – Мы уже допросили всех по два раза.

– Бери дело и работай, – ответил Стэкс. – Просто раскрой его, и все. Что бы тебе ни пришлось для этого делать, делай.

До ухода в отставку Бодмену оставалось несколько лет, и ему хотелось доработать до пенсии, занимаясь бумажной работой и не берясь больше ни за какие важные дела. Он вырос в Миссисипи, в сельской глубинке. Его отец, сельский почтальон, был владельцем единственного радиоприемника в округе, и когда на боксерский ринг выходил великий черный боксер-тяжеловес Джо Льюис, к их дому из всех окрестных мест съезжались на своих запряженных мулами повозках черные издольщики[17] и сидели вокруг дома, слушая комментатора: отец выставлял приемник на крыльцо в таких случаях.

В начале 1960-х годов Бюро отправило Бодмена в его родной штат Миссисипи, где он создал себе репутацию, борясь с Кланом. Словно созданный для работы оперативника, он умел располагать к себе людей, не навязывая им при разговоре своих суждений, что помогало ему усыплять бдительность и побуждать к тому, чтобы они сами поверяли свои секреты. Однако когда чуял, что ему лгут, умел вселить в человека страх, давая понять, что с ним будет, если тот не скажет правды.

Так Бодмену, который сам про себя говорил, что он из «миссисипских работяг», было поручено работать с помощником федерального прокурора Томасом Фигерсом. Когда они встретились в первый раз, Бодмен посмотрел Фигерсу прямо в глаза и сказал:

– За каким чертом вы хотите вновь открыть эту банку, полную червей?

В этом был весь Бодмен. Ему было начхать, черный Фигерс, белый или вообще светло-зеленый – он напрямик говорил именно то, что думал.

Фигерс привык иметь дело с такими белыми людьми, которые не знали, как им себя вести в его обществе, что выражалось либо в гипертрофированной вежливости, либо в панибратстве, от которого несло фальшью. Бодмен же вел себя с Фигерсом точно так же, как с любым другим.

Бодмен сразу понял, что Фигерс серьезный человек и что он одержим желанием поймать убийц Майкла Дональда. У двух южан была одна общая цель. Они начали встречаться почти каждый день, чтобы делиться информацией и поддерживать друг в друге боевой дух. Вскоре следствие сосредоточило свое внимание примерно на дюжине членов Клаверны 900, которые каждую неделю проводили свои собрания в Теодоре.

Поиски зацепки

Джеймс Бодмен находил занятие скучным и неблагодарным, ведь ему приходилось мотаться по городу, заново допрашивая людей, у которых не было никакого желания говорить правду. Он был почти уверен, что расследование зайдет в тупик, пока 10 февраля 1983 года не поговорил с членом Клаверны 900 Тедди Кайзаром.

– На самом деле меня не слишком интересует то, что это вы с Фрэнком Коксом сожгли крест напротив здания суда в тот вечер, когда произошло линчевание, – сказал ему Бодмен.

До этого Кайзар думал, что никто не знает, что это сделали они с Коксом, и если агент ФБР имел целью испугать Кайзара, то он своего добился. Человек несдержанный, Кайзар был способен утопить себя в собственных словоизлияниях, потом ненадолго выплыть, чтобы вновь пойти на дно, и так далее, пока фонтан не иссякал. В этот вечер, собственно, так и случилось.

Бодмен достал фотографию, кадр из репортажа, сделанного местной телестанцией в то утро, когда было обнаружено тело Майкла Дональда. На фотографии были изображены Бенни, Генри и Ноулз, стоящие, прислонясь к машине на Херндон-авеню. Кайзар и понятия не имел, что такое фото вообще существует.

– Ты был там в ту ночь, Тедди, – сказал Бодмен. – Не лги мне. Так ты точно нарвешься на неприятности. Лучше не лги.

– Я не видал, кто тогда что делал, – осторожно сказал Кайзар. – Я был в то время в квартире Генри. Я видал только одно – когда они вернулись, на рубашке Ноулза была кровь, и я сказал ему, что видел ее.

При упоминании окровавленной рубашки Бодмен ощутил покалывание в затылке. Он понимал, что услышал сейчас крайне важную информацию, которая может превратить всю эту историю в дело, имеющее судебную перспективу. Однако повел себя так, словно ничего важного Кайзар не сказал, и продолжал расспрашивать дальше.

– Я тогда так и остался в квартире Генри на Херндон-авеню, – болтал Кайзар. – Через два-три дня жена Генри Дениз сказала, что лучше скажет все, чем сядет ради кого-то в тюрьму. А Генри сказал, что если откроет рот, умрет. И повторил раза три.

Бодмен поспешил к себе в офис ФБР, чтобы напечатать отчет по форме FD-302, который он, как все агенты Бюро, должен был составлять, если получал от кого-то информацию, которая могла стать свидетельскими показаниями. Он уцелел в окопах федерального правительства благодаря тому, что давал своим боссам именно то, чего они хотели, и именно в той форме, в какой они хотели. В своем отчете он изложил только голые факты, чтобы его боссы решили, что они единственные, кто может постичь истинное значение черновой работы агента.

Ничего этого, скорее всего, не произошло бы, если бы не усилия Фигерса, и утром в субботу Бодмен позвонил ему и сообщил то, что узнал. Отчет FD-302 воодушевил начальников Бодмена, как он и ожидал. В Вашингтоне штаб-квартира ФБР переслала копию этого отчета в Министерство юстиции, где Барри Ковальски обрадовался еще больше.

Ночные молитвы

В последнюю неделю апреля 1983 года Ковальски и еще один юрист отдела по гражданским правам, Берт Гленн, прилетели из Вашингтона в Мобил. Рапорт Бодмена дал Ковальски как раз то, что ему было нужно, чтобы представить дело на рассмотрение федерального большого жюри.

Ковальски собирался использовать шестнадцать граждан, составляющих большое жюри, в качестве следственной группы. Он будет вызывать и ставить перед ней одного свидетеля за другим, иногда вызывая одного и того же человека по несколько раз. Конечной целью его и Фигерса было добиться, чтобы большое жюри предало суду присяжных того или тех, кто будет обвинен в убийстве Майкла Дональда. Изнурительный дорогостоящий процесс, и только федеральное правительство могло позволить себе содержать подолгу работающие большие жюри и имело достаточно ресурсов для того, чтобы доводить похожие расследования до конца.

Прежде чем вызвать свидетеля в зал, где заседало большое жюри, Ковальски беседовал с ним в частном порядке. Он старался как можно чаще проводить эти беседы в просторном элегантно обставленном кабинете федерального прокурора, надеясь, что темное дерево и роскошный мрамор в сочетании с видами города, открывающимся из огромных окон, запугают людей и заставят их говорить правду.

Когда свидетели входили во внушительного вида кабинет, их встречал не только сидящий за огромным письменным столом маленький вашингтонский юрист, но и Фигерс, высокий суровый чернокожий со жгучим безжалостным взглядом, и Джеймс Бодмен, невысокий белый сын Юга, а также нередко и Берт Гленн. Фигерс смотрел на свидетеля сверху вниз, сверля глазами, и суровым голосом задавал вопросы, а Ковальски часто играл роль этакого сочувствующего всепонимающего друга.

Ковальски готовился к беседам, изучая записи опросов, проведенных ФБР, и другие материалы дела, но у него не было доступа к объемистым папкам, содержащим результаты расследования, которое проводилось от имени штата, а он считал, что эти данные имеют ключевое значение. Чтобы получить в свое распоряжение документы штата, ему надо было обратиться к Крису Галаносу, но его предупредили, чтобы он держался подальше от здешнего окружного прокурора. Его начальник в Вашингтоне Дэниел Ринзел получил от кого-то ошибочную информацию о том, что Галанос пьет, и на него, вероятно, нельзя положиться.

Прошло несколько недель, прежде чем юрист Министерства юстиции Ковальски получил разрешение спуститься в подвал здания суда округа Мобил, чтобы поискать записи. Подвал суда представлял собой темное сырое помещение, где хранились материалы дел. Ковальски пришлось перебрать несколько десятков коробок с беспорядочно сваленными туда документами, прежде чем он нашел несколько с надписью «ДЕЛО МАЙКЛА ДОНАЛЬДА».

Полицейские собрали все, что могло быть сочтено вещественными доказательствами по делу, включая конфеты, найденные в мусорном контейнере неподалеку от Херндон-авеню, где был обнаружен бумажник Дональда, и без церемоний побросали в коробки. До конфет давным-давно добрались крысы и, поедая их, изгрызли многое другое из содержимого, оставив везде свой помет.

Ковальски разгребал месиво и нашел куртку, которую нашли в том же контейнере. Он долго смотрел на находку, думая о том, что именно в нее, возможно, был одет убийца. Он старался не прикасаться к грязной вонючей куртке, но отлично помнил, что у него почти такое же телосложение, как и у Генри Хейса, так что он задержал дыхание и примерил ее. Куртка сидела на Ковальски как влитая.

Из всех подозреваемых, которые предстали перед большим жюри, только Генри был достаточно низкоросл и худ, чтобы носить эту куртку. Когда ее изучили в криминалистической лаборатории, оказалось, что на ней есть кровь той же группы, что была у Майкла Дональда. Еще один яркий пример вопиющей халатности, которую полиция Мобила проявила в расследовании этого преступления.

Прокуроры из Министерства юстиции нередко считают своих коллег на местах менее компетентными, чем федералы, а местные часто имеют такое же низкое мнение о квалификации одетых в костюмы визитеров из Вашингтона. Галанос совершенно справедливо считал, что федералы утаивают от него информацию, и был возмущен непорядочным поведением. В своей служебной записке, датированной 25 мая 1983 года, он написал: «Это была типичная для федералов попытка напустить туману. И я дал им понять: я прекрасно понимаю, в какую игру они играют». Но Галанос не знал, что федеральные власти считают его алкоголиком и стараются не иметь с ним никаких дел.

Ковальски не беспокоился насчет недовольства Галаноса. Поскольку он имел на руках записи бесед, что провели полицейские Мобила, и другие следственные материалы, у него было более чем достаточно свидетелей, которых он мог представить большому жюри. Он рассылал повестки, обязывающие явиться перед жюри для дачи показаний, не только самим членам Клаверны 900, но также их женам, родственникам и друзьям. Он раскинул свою сеть максимально широко, так что в здание Федерального окружного суда США все тек и тек поток людей.

Тем временем здание Федерального суда изо дня в день посещал Бенни Хейс и садился в коридоре, глядя, как свидетели проходят в помещение, где заседает большое жюри. При нем была трость, и он держал ее, словно оружие, холодными свирепыми глазами сверля каждого, кто проходил по коридору мимо него.

Как-то раз Тедди Кайзар присел рядом с Бенни. Тот послушал нервную болтовню своего собрата по Клану и бывшего квартиросъемщика и угрожающе изрек:

– Людишки, что дают показания против Генри, в конечном итоге пострадают куда больше него.

На Кайзара и других членов Клана давили и с других сторон, чтобы они продолжали держать рот на замке. Роберт Шелтон, знавший, что федералы хотят предать суду одного или нескольких членов его организации за линчевание, ненавязчиво намекнул, чтобы они все отрицали, отрицали и отрицали. Он всегда прибегал к такой тактике, когда кого-нибудь из членов Клана обвиняли в преступлении насильственного характера. Хотя Имперский Мудрец хотел держаться подальше от убийства Майкла Дональда, ему все же было необходимо узнать достаточно информации, чтобы защитить и себя, и Клан.

Поэтому Шелтон послал в Мобил детектор лжи и эксперта по расшифровке результатов проверки на этой машине и приказал членам Клана и их женам позволить прикрепить к своему телу датчики полиграфа и ответить на вопросы эксперта. Проверки действовали на испытуемых устрашающе, а когда один из них начал говорить о том, что Генри рассказал ему об убийстве, эксперт торопливо выключил свой аппарат.

Бенни не беспокоился насчет проверок на полиграфе, он хотел одного – защитить от федералов себя и свою семью. Он сидел на своем обычном месте в коридоре здания Федерального суда, когда проходивший мимо водитель грузовика Джеки Ланг присел рядом с Бенни. Ланг вступил в клан всего за три дня до линчевания, но он знал Генри как облупленного. Ланг рассказал отцу Генри обо всех тех, кому его сын уже успел признаться в убийстве. Водитель грузовика сказал, что Генри рассказал даже новой жене, Филлис, о том, что он сделал. Просто смешно.

Бенни выслушал Ланга и сказал:

– Иди и скажи им правду. – В то время Клан сотрясала эпидемия взаимных подозрений, так что вряд ли вожак хотел, чтобы Ланг буквально последовал его совету.

Дав показания, Ланг поехал в местечко Эйт-Майл на берегу залива, где он продавал со своего грузовика креветок. Когда он уже в сумерках возвращался домой, какая-то машина попыталась столкнуть его с дороги. Несколько дней спустя он ехал на своем трейлере, и кто-то обстрелял его из винтовки. Почти любой на его месте обратился бы в полицию, но Ланг был слишком хорошо осведомлен о связях Клана с органами правопорядка, чтобы даже помыслить о такой глупости.

Бенни продолжал дежурить в здании суда день за днем, пока в один прекрасный день, выходя из него, не свалился на ступеньки его лестницы: походило на сердечный приступ. Ковальски видел из окна, как главарь Клана упал и был увезен на машине «Скорой помощи», и обрадовался, что Бенни больше не сможет запугивать свидетелей своим присутствием в коридоре здания суда, но тот быстро восстановился и вскоре уже снова был на ногах.

На следующий день после того, как у Бенни предположительно случился сердечный приступ, Ковальски пригласил бывшего члена Клана Уильяма О’Коннора на беседу, которая должна была проходить в величественном и роскошном кабинете федерального прокурора США. О’Коннор уже давал показания большому жюри и, как и большинство собратьев, отвечал на вопросы раздражительно и уклончиво. Ковальски пока так и не удалось добыть доказательств того, что кто-то из членов задушил Майкла Дональда и перерезал ему горло. Члены Клана давали клятву хранить молчание, нарушение которой должно было караться так же сурово, как в мафии, и как сильно Ковальски ни давил на допрашиваемых, большинство из них не желали давать никакой полезной информации.

– Меня послал сюда помощник министра юстиции США по гражданским правам мистер Уильям Брэдфорд Рейнолдс, – сказал Ковальски О’Коннору. – Я его самый лучший юрист, и я нахожусь здесь, потому что намерен непременно докопаться до того, что именно здесь произошло. Я знаю, что либо убийца – ты сам, либо ты знаешь, кто является убийцей. Если убийца ты сам, тебе лучше ничего мне не говорить. Но если убийца не ты, то лучше скажи правду. Это самое лучшее, что ты можешь сделать. Это единственный путь.

– А что мне будет, если я уже солгал большому жюри? – спросил О’Коннор.

Ковальски взял в руки объемистый том федерального свода и показал О’Коннору ту страницу, где говорилось, что если он откажется от данных ранее показаний и скажет правду, пока большое жюри, которому он дал свои прежние показания, продолжает заседать, то его ложь не будет иметь для него никаких правовых последствий.

– Я всю ночь бодрствовал и молился вместе с одним моим другом, чтобы мне наконец стало ясно, что я должен делать, – сказал О’Коннор.

Ковальски редко ходил в церковь, но сейчас он решил, что от веры может быть какая-то польза.

– Билл, я тоже всю ночь не спал, думая о том, что у Бенни Хейса случился вчера сердечный приступ прямо вон там. – сказал он, глядя из окна на то место, где сердечник упал вчера днем. – И никак не мог понять, простое то совпадение или же Господь своей десницей сокрушил отца Генри.

Этого оказалось довольно, чтобы О’Коннор заговорил. Прежде чем он перешел к деталям, Ковальски отвел его в зал, где заседало большое жюри. Хотя все показания, данные коллегии из шестнадцати присяжных, до сих пор являются конфиденциальными, О’Коннор почти наверняка сказал членам жюри то же самое, в чем он признался Джеймсу Бодмену в тех беседах, которые тот провел с ним позднее. Этот бывший член Клана сказал, что был в квартире Генри, когда Генри признался, что он «и Тигр Ноулз посадили его [Дональда] в свою машину, отвезли в лес, затянули на шее петлю, потащили волоком и, поскольку Дональд сопротивлялся, перерезали ему горло».

Ковальски был убежден, что Генри сыграл главную роль в убийстве Майкла Дональда, но он знал, что сам Генри вряд ли расколется, поскольку чувствует поддержку со стороны отца. И Ковальски подумал, что, возможно, добьется большего успеха, если надавит на Ноулза, хотя у него и не было прямых доказательств участия того в убийстве. Ноулз уже дважды давал показания большому жюри и ни в чем не признался. Но Ковальски был готов попытаться расколоть его еще раз.

26 мая 1983 года Ковальски вызвал Ноулза в здание Федерального суда для беседы. Подозреваемого сопровождал его адвокат Э. Холмс Уиддон. Ковальски начал обработку Ноулза с разговора о другом его противоправном деянии. В мае 1981 года, когда Ноулз все еще должен был 6300 долларов за свой уже потрепанный пикап, они с Фрэнком Коксом сожгли его. А чтобы избавиться от необходимости и дальше вносить платежи за автомобиль, Ноулз заявил о его угоне.

Большинство федеральных прокуроров не обратили бы внимания на подобное обвинение, если речь шла о причастности обвиняемого к куда более тяжкому преступлению, но Ковальски решил с его помощью запугать Ноулза и попытаться все-таки заставить признаться в убийстве. Чтобы направить заявление страховой компании, Ноулз воспользовался услугами федеральной почты США, а значит, ему можно было предъявить обвинение в федеральном преступлении и упечь в тюрьму на десять лет.

Через несколько дней Ноулз был арестован федералами, и ему было предъявлено обвинение в мошенничестве в связи с получением им от страховой компании возмещения за сожженный им же пикап. Он внес назначенную судьей сумму залога и вышел на свободу, полагая, что еще есть какое-то время до того, как ему опять придется предстать перед судебным органом. Однако 2 июня 1983 года правоохранители явились на территорию компании его отца в Грэнд-Бэй, Алабама, в двадцати пяти милях к юго-западу от Мобила и арестовали Ноулза опять, заявив: сумма залога пересмотрена в сторону повышения.

Ноулз был растерян и унижен тем, что полиция арестовывает его на глазах обескураженных родителей. Отец был вне себя от гнева. Миссис Ноулз расстроилась еще больше.

– Я знаю – это все из-за того убийства, – сказала она. – Я в этом уверена. Вы просто не желаете оставить моего сына в покое.

– Замолчи, мама, и успокойся, – сказал Ноулз.

Мать уже вызывали в качестве свидетельницы, чтобы она дала показания большому жюри, и это расстроило и насторожило его больше, чем что бы то ни было еще. Он внес новый, более крупный залог, но теперь знал – проблемы все рано никуда не денутся.

Менее тяжкое преступление

Джеймсу Ноулзу были нужны деньги. Бенни Хейс внес за него залог, предоставив в качестве обеспечения последний оставшийся у него доходный дом на Херндон-авеню. Но теперь, когда на него так упорно наседали федералы, Ноулзу требовалось, чтобы Бенни выручил его опять. Поэтому в начале июня 1983 года Ноулз поехал домой к Хейсу, в Теодор.

В это время в доме Бенни находился его старший сын Рэймонд, который вернулся из армии, чтобы помочь своей семье в это трудное время. Ноулз всегда отличался развязной заносчивостью, но сейчас Рэймонд видел в его глазах страх. Он и Бенни удалились в другую комнату, чтобы поговорить без свидетелей. Рэймонд не мог слышать, о чем они говорят, но было ясно: они ссорятся. Затем Ноулз выбежал из дома, вскочил в свой пикап и, дав газу, умчался прочь, вздымая колесами пыль и гравий.

Несколько дней спустя, 10 июня 1983 года, в пятницу, около восьми часов вечера Ноулзу позвонил Роджер Браун из «Эппл Бондинг». Этот сотрудник компании, занимающейся поручительством, попросил молодого человека явиться в офис. Дело было настолько срочным, что Ноулз сразу же выехал из Грэнд-Бэя в Мобил и приехал до девяти. Здесь Браун сообщил ему, что Бенни Хейс передумал предоставлять один из своих доходных домов в качестве обеспечения залога.

Поручитель объяснил Ноулзу, что тот попал в серьезную передрягу. Его могли передать федеральному суду за мошенничество, и если он не сумеет собрать повышенную сумму залога, то ему придется до суда сидеть в камере. По всей вероятности, ему в конце концов придется провести в тюрьме немало лет, вне всякой связи с убийством Дональда.

К этому времени Ноулз уже дошел до ручки. Федералы притащили его родителей в Федеральный суд и заставили их давать показания большому жюри. Бенни предал его. И жюри подбиралось все ближе и ближе.

В тот же вечер в начале одиннадцатого зазвонил телефон специального агента ФБР Бодмена. На другом конце линии был Ноулз.

– Я хочу, чтобы вы со мной встретились, – сказал он. – Я хочу вам объяснить, как на самом деле обстояло дело. Вы давите не на тех.

Бодмену надоели эти игры.

– Послушай, Тигр, у тебя все равно не получится меня провести, – сказал он. – Но так и быть, я с тобой встречусь.

Ноулз попросил Бодмена встретиться на парковке в центре Мобила рядом с гостиницей «Адмирал Семмз». Бодмен нервничал из-за перспективы встречи с возможным убийцей, которая должна была произойти поздно ночью, поэтому он позвонил Джону Левожко, специальному агенту, недавно переведенному в Мобил, и попросил его поехать вместе с ним.

Двое агентов ФБР приехали на место встречи заранее и осмотрели его. Затем Бодмен заехал на парковку. Примерно в 11.30, когда агенты выходили из машины, из темноты вышли Ноулз и его адвокат Уиддон.

Ноулз пожал руки федералам. Затем снова сказал, что они охотятся не на тех людей.

– Я не собираюсь терять полночи, слушая твою брехню, – ответил ему Бодмен. – Ничего у тебя не выйдет. Я тебе вот что скажу – бери своего адвоката, отойдите куда-нибудь вон за тот угол, все обговорите, затем возвращайтесь, и мы решим это дело.

Бодмен предполгал, что Ноулз и его адвокат, возможно, не вернутся, но через несколько минут они подошли снова.

– Вот что, Тигр, перестань мне лгать, – сказал Бодмен. – Послушай, я не верю, что вы с Генри собирались убить его. Вы двое решили, что сможете с ним немного позабавиться. Но он перепугался до смерти и сам набросился на вас и вот-вот бы вас уложил, и вы бы с ним не справились.

Так, как бы невзначай, Бодмен предложил Ноулзу версию, которая могла бы стать для того способом выбраться из передряги. Это значило, что ему придется провести какое-то время в тюрьме, но ему придется намного легче, чем Генри. А если учесть, что он со своей ловкостью умеет выворачиваться практически из любого положения, кто знает, каким легким наказанием он сможет отделаться и сколь ничтожное время ему придется провести в тюрьме?

– Заметано, – сказал Ноулз. – Честное слово, мистер Бодмен, мы не собирались этого делать.

Ноулз стал утверждать, что они с Генри сказали потерпевшему, что не собираются его убивать. Но потом Дональд сделал именно то, о чем сказал Бодмен. Он поднял с земли сук и начал колотить им Генри и Ноулза. Тогда-то и началась «схватка», и хотя Ноулз пытался успокоить Дональда, тот все равно продолжал драться. По словам Ноулза выходило, что Дональд – совиновник собственной смерти. Если бы ему хватило здравомыслия не рыпаться, они бы просто избили его и уехали восвояси.

Затем Ноулз, уснащая свой рассказ драматическими деталями, поведал, как после того, как Майкл Дональд перестал драться и остался лежать на земле, они с Генри обеспокоились ухудшающимся состоянием здоровья своей жертвы. Тогда они уложили его в багажник – в багажник, а не на заднее сиденье – с намерением отвезти в больницу. Но вместо этого они отвезли его на Херндон-авеню, где Ноулз держал тело, пока Генри веревкой привязывал парня к дереву. И тут Ноулз заметил, что у Дональда перерезано горло. Он сказал, что он этого не делал и думает, что не делал и Генри.

Теперь Бодмен получил желаемое, и он совсем не желал рисковать расстроить Ноулза попытками заставить наговорить еще больше.

– Послушай, Тигр, – сказал он, – у тебя есть только один выбор. Федералы могут спасти твою жизнь. Но тебе надо действовать быстро.

Бодмену даже в голову не пришло арестовать Ноулза. Уиддон посмотрел, как его клиент уходит, и сказал, что хочет поговорить с Бодменом сам. И они поехали в находящуюся на полуострове круглосуточную закусочную сети «Ваффл-Хаус».

– Тигр никогда не говорил мне, что кого-то убил, – сказал Уиддон. – Сейчас я слышу это впервые.

Уиддон не был адвокатом, занимающимся уголовными делами. Он специализировался на разводах и других гражданских делах.

– Я боюсь, – сказал Уиддон. – Мне нужна защита. Теперь, когда Ноулз переметнулся, неизвестно, что предпримет Клан.

Бодмен подумал, что Уиддон, пожалуй, больше озабочен собственным будущим, чем будущим клиента, и попытался успокоить страхи адвоката.

Во вторник на следующей неделе Ноулз встретился с Бодменом, Ковальски и Томасом Фигерсом в одном из отелей Мобила. Федеральные прокуроры боялись, что Ноулз может пойти не попятный, поэтому они надавили на него, убедив его подписать досудебное соглашение о признании вины. Но сначала тот подписал бумагу об ознакомлении с конституционными правами и отказе от присутствия адвоката. Это придавало дальнейшим действиям федералов абсолютную законность, но следовало ли федеральным прокурорам добиваться от Ноулза официального признания в то время, когда этот юридически неискушенный молодой человек не имел при себе адвоката?

– Просто расскажи им то, что ты рассказал мне вчера вечером, – сказал Бодмен.

Это был ужасный рассказ, но никто и бровью не повел. Едва Ноулз начал говорить, как Ковальски стал перебивать его вопросами. Бодмен восхищался его въедливостью и напором, но он занимался такими вещами гораздо дольше, чем Ковальски, и потому знал, что признание подобно песне. Надо дать человеку спеть до конца.

– Дай парню закончить его рассказ, – сказал Бодмен. – А уж потом ты сможешь задать вопросы, Барри.

Ноулз рассказал, как Генри поставил ногу на лоб Дональда и затянул петлю. Раньше Ноулз говорил, что не знает, каким образом Майклу Дональду перерезали горло, явная лживость такого заявления казалась абсолютно очевидной, и он обвинил Генри.

Ковальски продолжал свои попытки направить признание Ноулза в нужное русло. Ему необходимо было это сделать, поскольку само по себе убийство чернокожего белым расистом не являлось федеральным преступлением. Если прокурор Министерства юстиции не сможет найти фактов, говорящих о том, что, убивая Дональда, Ноулз все-таки совершил федеральное преступление, пусть и какое-то иное, он сможет покинуть комнату, и ему, возможно, так никогда и не придется предстать перед федеральным судом.

Коллега Ковальски Берт Гленн долго штудировал акты, пытаясь найти что-нибудь, за что можно было бы зацепиться, чтобы посадить Ноулза в тюрьму пожизненно. Он также изучал показания свидетелей, в которых говорилось, что на своих еженедельных собраниях Клаверна 900 обсуждала ход идущего в Мобиле суда над чернокожим грабителем банка, которого обвиняли в убийстве белого полицейского и дело которого рассматривала коллегия присяжных, состоящая почти из одних черных. В своих показаниях несколько членов Клана отметили, что кое-кто из собратьев заявил: если убийца полицейского не будет осужден, надо будет убить какого-нибудь чернокожего. Не менее важно было и то, что Генри и Ноулз следили по телевизионным новостям за совещанием коллегии присяжных, рассматривающих дело. Когда суд закончился аннуляцией вследствие неспособности присяжных вынести единодушный вердикт, эти двое не только выследили чернокожего, чтобы убить, но и послали других членов Клана сжечь крест перед зданием суда, где проходило заседание.

Опираясь на все эти факты, федеральные юристы пришли к выводу, что можно обвинить убийц Дональда в том, что расправа над ним стала результатом заговора с целью запугать присяжных и «тем самым как в настоящем, так и в будущем лишить чернокожих подсудимых равной с белыми подсудимыми правовой защиты». Ковальски и его команда полагали, что это достаточная правовая база, но это изощренное, диковинное обвинение не применялось на практике никогда раньше – и в дальнейшем его тоже, как покажет время, не будут использовать.

Чтобы обосновать обвинение в федеральном преступлении, Ковальски требовалось сделать так, чтобы Ноулз указал, что мотив, которым он руководствовался, совершая убийство Майкла Дональда, был глубже, чем простое желание отомстить чернокожим присяжным за то, что они не вынесли обвинительного вердикта убийце белого полицейского. Нервничая, он старался склонить Ноулза рассказать о том, как тот факт, что присяжные не смогли осудить черного грабителя, вылился в убийство Дональда, и заявить, что, убивая Дональда, он и Генри пытались оказать давление на те коллегии присяжных, которые будут рассматривать дела в будущем, заставить их не оправдывать чернокожих подсудимых.

Тем вечером два года назад Ноулз действительно поехал колесить по улицам Мобила с целью убить какого-нибудь чернокожего именно из-за решения присяжных, но он тогда вовсе не думал о том, чтобы повлиять на отправление правосудия в будущем. Но, несмотря на неполные девять лет школы, он был умным и сообразительным молодым человеком, и до него быстро дошло, чего именно хочет от него Ковальски, и решил: если согласится с Ковальски, получит меньший срок.

Перед прокурорами по-прежнему стояла серьезная проблема: согласно закону признание, сделанное сейчас Ноулзом, не могло быть использовано для того, чтобы добиться обвинительного вердикта для Генри. Так что, если Ноулз не согласится дать свидетельские показания против своего бывшего друга, Генри, вероятно, не придется провести в тюрьме ни дня.

– Тигр, Министерство юстиции предлагает тебе пожизненное заключение вместо электрического стула, – сказал Ковальски, – но тебе придется дать показания против Генри.

Ноулз явно был напуган.

– Послушай, Тигр, мы сделаем для тебя еще кое-что, – сказал Ковальски. – Мы включим тебя в федеральную программу защиты свидетелей. В тюрьме тебя будут содержать отдельно от других заключенных, так что ты будешь в безопасности. Но если не согласишься и тебя предаст суду большое жюри, ты окажешься в тюрьме Алабамы, где тебе никто не будет помогать. И в конце тебя будет ждать электрический стул.

Ковальски полагал, что штат вряд ли казнит человека, которому на момент совершения им убийства было всего семнадцать лет, но он был уверен: если Ноулз достаточно перепугается, то это может решить проблему.

– А пожизненное заключение – это реально сколько? – спросил Ноулз.

– Послушай меня внимательно, – сказал Ковальски. – Ты у нас в кармане по федеральному обвинению за то, что сжег свой пикап ради мошенничества со страховкой. За это полагается десятилетний срок, на это мы и будем ориентироваться. Договорились? Соглашайся на предложенную тебе сделку, и мы забудем о твоем пикапе. И знаешь, Тигр, через десять лет ты будешь иметь право подать прошение о досрочном освобождении. Мне сейчас немного больше тридцати пяти. В этом возрасте ты уже, возможно, будешь на свободе, и большая часть твоей жизни еще будет у тебя впереди.

На самом деле Ковальски знал, что гнев, вызванный этим преступлением в обществе, слишком велик, так что Ноулзу придется провести в тюрьме дольше десяти лет, но попытаться пустить в ход эту хитрость стоило, и она сработала. Когда Ноулз согласился дать федеральному судье признательные показания о своем и Генри участии в убийстве в обмен на обещание пожизненного приговора, Ковальски сделал все, чтобы он дал их побыстрее. Он позвонил шефу, начальнику уголовного подотдела отдела Министерства юстиции по гражданским правам Дэниелу Ринзелу, и попросил того как можно быстрее прилететь в Мобил, чтобы представить соглашение о сделке федеральному судье.

***

Слушание, состоявшееся 16 июня 1983 года, вел федеральный окружной судья У. Б. Хэнд. Ковальски обставил дело максимально просто – Ноулз получит от судьи условленный приговор, только если даст показания против Генри и скажет всю правду. На данном этапе Ковальски не собирался заставлять Ноулза признаваться в чем-либо сверх того, что было необходимо для обвинения его в федеральном преступлении.

– Я бы хотел сказать, что мы не хотели убивать Майкла Дональда, – сказал Ноулз; рядом с ним при этом стоял его адвокат Уиддон.

– Вы изготовили петлю и взяли с собой, намереваясь использовать? – спросил судья Хэнд.

– В наши намерения не входило использовать ее, – ответил Ноулз. – Мы хотели просто завязать висельную петлю.

Ноулз желал, чтобы судья поверил, что в тот вечер, когда произошло линчевание, двое убийц кропотливо навернули тринадцать витков с той же безобидной целью, с какой бойскауты завязывают узлы для получения значков. Ковальски небезосновательно подозревал, что Ноулз говорит отнюдь не всю правду, но наверняка он этого не знал, к тому же ему совсем не хотелось из-за стремления добиться полной правды потерять своего лучшего свидетеля, а также признание вины, которое влекло за собой приговор к пожизненному заключению.

В зале суда справедливость и правда совпадали далеко не всегда, и Ковальски не видел смысла в том, чтобы разоблачать очевидно лживые измышления Ноулза. Он считал минуты до того момента, когда на Ноулза надели наручники, он был арестован и уведен навстречу своему приговору, который, как надеялся Ковальски, будет пожизненным.

Паршивая овца

В тот день, когда Ноулз признал себя виновным в федеральном суде, Генри приехал на автозаправочную станцию «Хадсон ойл» с круглосуточным магазином, находящуюся на дамбе через залив. Теперь он учился управлять этой станцией и скоро впервые в своей взрослой жизни он станет кем-то важным.

Когда его отец продал свои доходные дома на Херндон-авеню, Генри переехал в трейлер неподалеку от дома отца в Теодоре, где Бенни отбрасывал тень на все, что делал или говорил его сын. Но теперь Генри уехал оттуда. Он оставил свою нынешнюю жену и переехал к Дженет Дим, женщине старше себя, которая управляла пятью автозаправочными станциями «Хадсон ойл».

В то утро на станцию приехала вереница полицейских машин. Агенты ФБР сковали руки Генри за спиной, зачитали ему его права и отвезли в центр Мобила. В джинсах, футболке и темных очках, с зализанными волосами он был похож на зеленого юнца, которого арестовали за кражу из магазина. Федералы передали его властям Мобила, и те предъявили обвинение в убийстве. Он был потрясен тем, что все это происходит с ним в этот самый лучший момент его жизни, и шел вперед, спотыкаясь, со скованными за спиной руками, словно во сне.

Бенни прекрасно понимал, что́ ждет его младшего сына. Схватившись за сердце, он крикнул, что Генри невиновен и что все это сговор. Этим криком Бенни не просто давал своему сыну понять, что они с ним составляют единый фронт и должны держаться вместе. Он также защищал себя, своего зятя, остальных членов Клаверны и даже Соединенные Кланы Америки.

Бенни считал, что, поскольку он один из руководителей Соединенных Кланов Америки в Алабаме, а его сын является одним из руководитей Клаверны 900, они заслуживают всемерной финансовой поддержки со стороны СКА, а также моральной поддержки самого Роберта Шелтона. Однако на дворе стояли уже не 1960-е, когда члена Клана, убившего чернокожего, часть общества чествовала и прославляла, хотя другая гневно осуждала. Наступили новые времена, когда тесных связей с возможным убийцей черного юноши следовало сторониться.

Как только Шелтон осознал последствия, которые предъявление членам Клана обвинения в убийстве могло иметь для СКА, он решил выйти из игры. Он не собирался тратить средства СКА на дорогостоящую защиту обвиняемых. Он также отказался и поручиться за невиновность Генри, как ручался за невиновность других членов Клана, обвинявшихся в убийстве в прошлом.

Так что Генри остался совсем один перед лицом угрозы смертного приговора. Только Бенни и Генри знали, что́ отец сказал сыну перед линчеванием и как он давил на Генри, чтобы тот выполнил свое обещание убить какого-нибудь чернокожего. Как бы то ни было, Бенни опасался того, что произойдет, если Генри заговорит и ему самому придется предстать перед судом. Этого было достаточно, чтобы Бенни сделал все, что было в его силах, чтобы помочь своему сыну.

Генри был нужен самый лучший адвокат, и одним из наиболее успешных и дорогих адвокатов в Мобиле был М. Э. «Бабба» Марсал. Два года назад, когда Бенни продал четыре из своих доходных домов на Херндон-авеню, он был человеком со средствами, но большая часть вырученных денег была уже потрачена, и теперь у него и близко не было тех 50 000 долларов, которые Марсал хотел получить авансом за защиту Генри.

Не видя, где еще можно раздобыть такие деньги, Бенни в июле 1983 года решил сжечь свой дом, чтобы получить выплату по страховке. Он и его собратья по Клану вынесли из дома новый дорогой телевизор, прежде чем поджечь его. Затем Бенни обратился в страховую компанию за выплатой возмещения, чтобы отдать эти деньги Марсалу. Однако местному пожарному дознавателю и представителю страховой компании пожар показался подозрительным, и оба начали расследовать его обстоятельства. Так что в то время, как его сын ожидал суда по обвинению в убийстве, Бенни рисковал очутиться рядом с ним в окружной тюрьме.

Сидя в крошечной камере, Генри знал, что показания ближайшего друга могут привести к тому, что его признают виновным и приговорят к смерти на электрическом стуле в тюрьме Холман. Эта перспектива внушала такой ужас, что в своих любовных письмах к Дженет Дим он ни разу не упомянул о своих мыслях в эту сторону.

Генри жалел себя. Он мог бы обрушиться с упреками на Бенни, мог бы заявить, что это Бенни виноват, но вместо этого только горько сетовал на несправедливость. Он не убивал Дональда, и нечестно, что прокурор пытается заставить его отдуваться за кого-то другого. Он только-только начал приводить в порядок свою жизнь и встретил женщину, с которой собирался провести всю оставшуюся жизнь, и вдруг на него обрушилось ужасное несчастье.

Разговаривая с Дженет, Генри плакал и признавался ей, каким слабым он себя чувствует и как ему тоскливо. В разговорах со своим отцом он пытался вести себя как подобает мужчине, но писал Дим: «Начинаю понимать, что не такой уж сильный». Ему совершенно не хотелось встречаться и беседовать с Бенни, и он клялся, что «когда все это наконец закончится, многое изменится». Но сказать этих слов отцу он смог, не мог даже намекнуть ни на что подобное. Сейчас он зависел от отца еще больше, чем когда-либо раньше; вероятно, от Бенни зависела сама его жизнь. Отец сказал ему, что уже потратил на его защиту 63 000 долларов. Целое состояние, а ведь дело еще даже не дошло до суда.

Сидеть в крошечной тюремной камере уже само по себе плохо, но еще больше Генри угнетало то, что ведение защиты оставалось вне его контроля. Всем ведали Бабба Марсал и его отец. «Я никто и всегда был никем, – писал он своей возлюбленной. – Мать думает, что я курю марихуану, отец думает то же самое и считает меня лжецом и ничтожеством, паршивой овцой, а моя сестра обвиняет меня в том, что я холодный и бесчувственный эгоист».

Глубокой ночью Генри просыпался, крича и обливаясь холодным потом.

Преступление, влекущее смертную казнь

Окружной прокурор Крис Галанос был человеком педантичным и дотошным, он вел записи по делам мелким неразборчивым почерком и любил все делать тщательно. У него то и дело случались приливы невероятной энергии, причиной коих были таблетки для похудения, содержащие амфетамины; он ел их, как жареный миндаль, понятия не имея, что стал наркозависим. Работал как одержимый, разделываясь с преступниками, щелкая одного за другим. У него была любимая семья: молодая жена и маленькие дети. И, по его мнению, все было хорошо.

Но Галанос знал, что во время предстоящего суда над убийцами Майкла Дональда перед ним встанет серьезная проблема. Обвинение в убийстве, влекущем за собой смертную казнь, которое он собирался выдвинуть против Генри Хейса, в основном будет базироваться на показаниях Джеймса Ноулза, и тот должен сказать в суде, что он и Генри в вечер убийства выехали из дома с целью линчевать чернокожего. Однако Ноулз упрямо повторял первоначальную версию событий, ту самую, которую он впервые изложил специальному агенту ФБР Джеймсу Бодмену на парковке в центре Мобила и которая сводилась к тому, что они с Генри не собирались убивать Дональда, просто ситуация вышла из-под контроля и приняла трагический оборот. Если Ноулз будет придерживаться этой версии в суде, Генри, возможно, и признают виновным, но не в предумышленном убийстве, за которое его могли бы отправить на электрический стул.

Ноулз понимал, что его слова могут обречь Генри на смерть, и поэтому не хотел их произносить. «Я боялся, что его посадят на электрический стул», – рассказывал он позднее. Он пытался пройти по лезвию бритвы, говоря достаточно для того, чтобы соблюсти условия досудебной сделки, но недостаточно для того, чтобы Генри осудили за умышленное убийство. И он делал это, не имея помощи адвоката и возможности обсудить стратегию с кем-нибудь еще.

Суд должен был начать заседания в декабре 1983 года, а в конце октября Галанос и Бодмен прилетели в Сан-Диего, где Ноулз содержался под стражей в Городском исправительном центре в целях обеспечения его безопасности. Ночью перед встречей двух служителей закона с Ноулзом Бодмен слышал, как Галанос ходит взад и вперед по соседнему номеру отеля. Насколько мог судить агент ФБР, окружной прокурор не спал всюночь.

Утром Ноулз продолжал держаться своей версии событий, из которой следовало, что смерть Майкла Дональда была просто большой ошибкой. Галанос был в ярости от того, что шанс добиться осуждения Генри Хейса за преднамеренное убийство, похоже, уплывает у него из рук. И он попросил Бодмена дать ему возможность днем побеседовать с Ноулзом с глазу на глаз. Предполагалось, что все беседы с Ноулзом должны проводиться только в присутствии федеральных служащих, но Бодмен договорился со своим начальством, и Галанос смог побеседовать с Ноулзом наедине.

Галанос считал Ноулза, убийцу, осужденного федеральным судьей на основании собственного признания, социопатом, которому удалось легко отделаться, хотя он этого и не заслуживал. Окружной прокурор говорил медленно, так медленно, словно диктовал, и слова его были полны гнева.

– Вот что ты подписал, Тигр, – сказал он, показывая Ноулзу подписанное им соглашение о досудебной сделке. – В этом соглашении ты обязался сказать правду, всю правду, но не сказал. Продолжай и дальше в том же духе, Тигр, и ты попадешь прямиком на электрический стул. Я добьюсь его и буду рядом, когда тебя к нему пристегнут, буду смотреть, как тебя поджаривают. И получу от этого удовольствие. Ты понял меня, Тигр?

Ноулз не понимал, что отправить на электрический стул его почти наверняка не смогут. Джеймса охватил ужас, когда он представил себе, как его ведут на казнь.

– Чего вы хотите? – спросил он.

– Я хочу правды, – сказал Галанос. – Не желаю и дальше слышать твою брехню.

– Мы с Генри начали строить планы, как мы убьем чернокожего, еще за несколько дней до того, как это случилось, – признался Ноулз. – Об этом знали и отец Генри, и Фрэнк Кокс.

– Вот что сейчас будет, Тигр, – вставая, сказал Галанос. – Я Майкл Дональд. И ты покажешь на мне, что вы сделали. Ты меня понял?

И Ноулз рассказал Галаносу, как он и Генри убивали Дональда, подробно показывая каждый удар.

***

Вернувшись из Калифорнии, Крис Галанос приехал в свой офис в Мобиле и сразу же уверенно и возбужденно похвастался, что заставил Ноулза сказать правду и что теперь дело об убийстве Майкла Дональда у него под полным контролем. Но о его собственной жизни нельзя было сказать то же самое. Он уже несколько месяцев принимал прописанные ему таблетки декседрина[18] в таких количествах, что они почти полностью переменили его поведение на людях. Он думал, что сможет справиться, но в один прекрасный день его остановил на шоссе полицейский и выписал штраф, обвинив в вождении в состоянии наркотического опьянения.

В начале декабря, за неделю до самого важного суда в его жизни, Галаносу пришлось потратить немало времени на то, чтобы замять дело о своем проступке. Удалось добиться снятия обвинений, но история стала достоянием гласности.

Именно Галанос надзирал за попыткой предъявить обвинение в убийстве Дональда троим ни в чем не повинным каджунам, и теперь он надеялся реабилитировать себя и восстановить репутацию на разных уровнях, сыграв первую скрипку на суде над Генри. Но в конце концов он решил, что окружной прокурор с подтвержденной наркозависимостью не может выступать обвинителем на процессе.

За три дня до начала суда Галанос сообщил своему главному помощнику Томасу Э. Харрисону, что обвинение представлять будет именно он. Несколько дней спустя окружной прокурор сел в машину и отправился в Атланту, чтобы пройти двадцативосьмидневный курс лечения в реабилитационном центре.

Уже несколько месяцев Харрисону и всем остальным, окружавшим Галаноса, приходилось иметь дело со все нарастающей раздражительностью и странностями окружного прокурора – известными побочными эффектами приема прописанных врачом амфетаминов. Галанос мог вспылить по самому пустяковому поводу или начать работу в три часа ночи. Но его коллеги и понятия не имели, что их шеф зависим, и думали, что дело просто в слишком сильном стрессе.

Харрисон был высок, красив, элегантен, он имел волевой характер, всегда четко выражал свои мысли и происходил из влиятельной семьи. Он следил за всеми документами, попадавшими ему на стол, но это вовсе не означало, что он был готов представлять обвинение на суде над Генри Хейсом. За такое короткое время было бы трудно вникнуть даже в более типичное дело об убийстве, предстоящий же процесс будет отличаться от всех ведшихся за последние десятилетия.

Пока Харрисон лихорадочно готовился к процессу, Ноулза уже перевели из Калифорнии в городской изолятор временного содержания, и он сидел там, ожидая, когда его вызовут в суд, где он будет главным свидетелем обвинения. Харрисон решил, что он сможет быстрее и лучше всего изучить дело, если поедет с Ноулзом на место убийства и проведет несколько часов, стараясь как можно подробнее реконструировать все, что произошло в тот роковой вечер. Он договорился, что они проведут эту реконструкцию в выходные и что в поездке на место убийства их будут сопровождать следователь по уголовным делам из Бюро штата и один из агентов ФБР.

Пока эти четверо мужчин ехали в округ Болдуин, Ноулз еще раз рассказал, как происходило убийство, повторяя, что ситуация просто вышла из-под контроля и они с Генри не имели умысла убивать Дональда. Опять пытался сбалансировать стремление соблюсти условия своего досудебного соглашения и желание спасти своего друга от электрического стула. Харрисон старался сохранять самообладание, но он был в бешенстве – ведь если Ноулз повторит эту версию событий на свидетельской трибуне, Генри, скорее всего, не признают виновным в предумышленном убийстве, караемом смертной казнью.

Харрисон знал, что Управление окружного прокурора находится сейчас в таком положении, что ему надо во что бы то ни стало добиться смертного приговора. В последний раз белого казнили за убийство чернокожего в 1913 году. Если Генри приговорят к пожизненному заключению, многие в черной общине города, включая семью Дональдов, сочтут такое еще одним примером отправления правосудия только в интересах белых.

Вернувшись в свой кабинет и просматривая кипы документов, Харрисон обнаружил, что, пытаясь добиться для Генри смертного приговора, он упустил из виду одну важную деталь. В обвинительном заключении большого жюри говорилось, что Генри убил Майкла Дональда, задушив его веревкой во время попытки похищения. Непосвященному это показалось бы достаточным основанием для смертного приговора. Но в законе штата Алабама содержалось особое требование. Чтобы присяжные нашли обвиняемого виновным в предумышленном убийстве, караемом смертной казнью, требовалось доказать, что обвиняемый однозначно задумал совершить преступление, то есть применял силу, запугивал жертву – и ограбил ее после смерти.

Харрисон знал, что за месяцы, последовавшие за предъявлением Генри обвинения в убийстве, Ноулз дал еще несколько признательных показаний разным следователям, во время которых он говорил, что наставил на Дональда пистолет. В одной из таких бесед он отметил, что, когда они ехали на место убийства, он приказал Дональду вынуть все из карманов, а когда тот подчинился, положил бумажник на пол машины.

Читая полицейские отчеты, Харрисон узнал, что в тот вечер Дональд вышел из дома, имея в бумажнике один доллар. Когда бумажник нашли в контейнере для мусора на следующее утро, денег там уже не было. У полиции не было никаких доказательств, что доллар еще находился в бумажнике Дональда, когда он садился в машину, или что Генри что-то сделал с бумажником. Тем не менее Харрисон решил, что Генри совершил вооруженное ограбление, а раз так, он мог обвинить его в убийстве, караемом смертной казнью.

Крис Галанос знал все это уже несколько месяцев, однако не предпринял по этому поводу никаких действий. Теперь, когда начинался суд, Харрисон рассчитывал на то, что он сможет добиться у большого жюри предъявления Генри нового обвинительного заключения, в которое будет включено обвинение в вооруженном ограблении. Надеялся он и на то, что Ноулз скажет на суде правду. Харрисон боялся, что, если ему не удастся достигнуть этих целей, обвинение потерпит сокрушительное поражение, и значительную часть вины за это возложат на него. Все эти мысли отнюдь не способствовали его спокойному сну в ночи с субботы на воскресенье и с воскресенья на понедельник.

Харрисон плохо спал еще и вот почему: до него дошли слухи, что, если он добьется обвинительного вердикта, Клан попытается ему отомстить – а если не добьется, на улицах Мобила начнутся расовые волнения. Обе угрозы были достаточно серьезны, так что Харрисон решил каждый раз ездить в суд на новой машине и добираться туда разными дорогами, постоянно проверяя, не преследуют ли его.

***

Когда в день начала процесса Харрисон зашел в здание окружного суда, он сперва поднялся на второй этаж, где заседало вновь созванное большое жюри, и попросил его членов дать новое обвинительное заключение против Генри Хейса, чтобы он мог предъявить обвинение в убийстве, караемом смертной казнью.

В новом обвинительном заключении говорилось, что Генри Хейс использовал пистолет, чтобы украсть один доллар из бумажника Майкла Дональда, а также сам бумажник, который оценили в два доллара. Если Генри в конце концов сядет на электрический стул, он будет казнен за то, что, совершая убийство, украл бумажник, в котором находился один-единственный доллар.

Входя в зал суда с новым обвинительным заключением, Харрисон был рад увидеть там М. Э. «Баббу»[19] Марсала, человека, которого он уважал. Все звали этого пятидесятидевятилетнего адвоката Баббой, даже сами судьи. Прозвище считалось на Юге не только ласкательным, но и почетным.

Но когда Харрисон вручил Марсалу текст нового обвинительного заключения, тот рассвирепел.

– Я оспариваю это обвинительное заключение на основании ненадлежащих действий представителя обвинения, – заявил Марсал судье Брэкстону Л. Киттреллу-младшему, даже не пытаясь скрыть свою ярость. – В новом заключении содержится обвинение, которое никогда прежде не предъявлялось. Защита сейчас впервые видит упоминание об ограблении. Почему нам не сказали раньше, что в деле фигурировал пистолет и что были украдены деньги? У меня есть право выяснить все касательно этого оружия.

Харрисон в ответ твердил, что это то же самое дело об убийстве Майкла Дональда, только теперь обвинение переквалифицировало статью, чтобы та более соответствовала характеру совершенного преступления. Судья Киттрел отнюдь не собирался отклонять обвинительное заключение, и он сделал все что мог, чтобы утихомирить Марсала. Дальнейшее откладывание процесса стало бы настоящим скандалом, но судья не мог также допустить, чтобы защитник подсудимого устроил бунт в зале суда.

Второй в рейтинге ненависти

Моррис Селигман Дис-младший зашел в здание суда округа Мобил в первый день суда, едва только двери открылись. Соучредитель Южного центра правовой защиты бедноты носом чуял, что в линчевании Майкла Дональда замешаны не только Генри Хейс и Джеймс Ноулз. Бич правосудия должен настичь и других членов местных Клаверн, а за их спинами маячила фигура Роберта Шелтона, Имперского Мудреца Соединенных Кланов Америки.

Мало ли что он сможет узнать, бродя по зданию суда и болтая с людьми. Пусть процесс не принесет ожидаемого результата и Центр не сможет предъявить гражданский иск, ему все равно приятно было находиться в этих стенах. Дис любил это старое здание суда с его толпящимися в коридорах завсегдатаями, околачивающейся разношерстной шантрапой, снующими туда-сюда полными энергии служителями Фемиды.

Пиджак и галстук говорили о том, что он с уважением относится к неписаным правилам поведения в зале суда, хотя, судя по качеству покроя пиджака, он не очень-то стремился к тому, чтобы выглядеть элегантно. У сорокашестилетнего адвоката была густая грива кудрявых русых волос, жесткие голубые глаза и такие правильные красивые черты лица, что его можно было принять за выходца из старой южной элиты. Однако он был вовсе не из тех, кого аристократы Алабамы именовали «джентльменами» и у кого в жилах текла голубая кровь. Высокий – ростом в шесть футов[20] – поджарый Дис был сыном фермера-арендатора. Во время его учебы в старших классах средней школы, после уроков, когда его одноклассники из аристократических семей ездили на своих машинах на курсы бальных танцев, он задавал корм отцовским свиньям.

Закончив в 1960 году юридический факультет Университета Алабамы, Дис не только проявил себя как хороший адвокат, но и вместе со своим партнером по юридической фирме Миллардом Фуллером преуспел на поприще предпринимательства. Эти двое сумели разбогатеть благодаря адресной почтовой рекламе своих товаров. Они знали, что́ продавать и как продавать, хоть праздничные торты и поваренные книги, хоть подушки для тракторных сидений.

В 1969 году, когда адвокат-бизнесмен продал свою компанию за 6 миллионов долларов – то есть примерно за 30 миллионов на нынешние деньги, – он решил основать фирму, оказывающую бесплатные юридические услуги в области защиты гражданских прав, то есть делающую то, чем он время от времени уже занимался. И в 1971 году Дис и еще один молодой юрист из Монтгомери учредили Центр. Он работал именно так, как и рассчитывал Дис, и со своими пятью адвокатами и небольшим вспомогательным персоналом делал огромную работу.

В 1975 году журнал «Тайм» назвал Диса вторым в рейтинге ненависти населения Алабамы. Больше, чем его, ненавидели только федерального судью Фрэнка Джонсона. Дис понимал, что есть много людей, которым очень не понравится, если он вмешается в дело об убийстве Майкла Дональда. Его критики из консервативного лагеря смотрели на него как на перебежчика, человека, который когда-то был сторонником сегрегации, а теперь водил дружбу с теми, кого прежде бы чурался. Его не любили не только правые, небольшое либеральное сообщество Монтгомери также не питало к нему симпатий. Слишком экстравагантен и нескромен, считали либералы. Провокатор. Он затмевал их заслуги. Он работал, не прося у них совета. Он не знал меры. И, что хуже всего, он совершенно очевидно плевать хотел на то, что они о нем думали.

В июне 1983 года, прочитав об арестах членов Клана Генри Хейса и Тигра Ноулза за убийство Майкла Дональда, он сразу же решил, что в это дело следует вмешаться Центру. Он понимал, что к сотрудничеству в этом деле следует привлечь местного юриста, причем такого, который бы хорошо знал местную черную общину. И тут он вспомнил речь, произнесенную как-то раз сенатором штата Алабама Майклом Фигерсом. Этот молодой политик обладал недюжинным красноречием, и Дис считал, что Фигерс мог бы использовать свой ораторский дар в суде.

Дис позвонил Фигерсу и узнал от него, что он приходил в квартиру семьи Майкла Дональда после его убийства, чтобы выразить родным соболезнования и почтить память Майкла. Миссис Дональд не забыла этого его жеста, и Фигерс был одним из тех немногих, кому она доверяла. И Дис попросил сенатора узнать у нее, не захочет ли она, чтобы его некоммерческая юридическая компания подала от ее имени гражданский иск против тех, кто убил ее сына.

Миссис Дональд ни разу не спросила Фигерса, сколько денег сможет получить их семья, если они выиграют этот иск. Ей достаточно было продолжать жить все в той же квартирке, за которую она платила девяносто восемь долларов в месяц и где комната Майкла оставалась точно такой же, какой она была до его смерти. Она хотела одного – доказать всем, что жизнь ее сына имела значение. Она не желала, чтобы ее Майкл стал «просто еще одним цветным, забытым после гибели».

Она не возражала, чтобы от ее имени Клану вчинили гражданский иск. Но недоверие оставалось. Бьюла давно уяснила, что чем заманчивее обещание, тем менее вероятно, что оно когда-либо будет исполнено, и по опыту знала, что это суждение особенно применимо к обещаниям белых.

Отправление правосудия

Хотя в Алабаме больше не было сегрегированных залов суда вроде того, который был так ярко описан в романе Харпер Ли «Убить пересмешника», черные и белые зрители все равно занимали места в разных частях зала.

В одной стороне зала судебных заседаний сидели афроамериканцы, включая представителей Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и других организаций борцов за гражданские права. Адвокат подсудимого Марсал заявлял отвод одного чернокожего кандидата в присяжные заседатели за другим, и в конце концов в составе коллегии из двенадцати человек остался только один черный присяжный. Это привело многих афроамериканцев в ярость, ибо они сомневались, что такая коллегия присяжных, которую они считали настроенной расистски, вынесет справедливый вердикт. Дис чаще всего сидел во время суда именно в этой части зала.

Миссис Дональд очень хотела бы тоже сидеть здесь вместе с другими представителями ее расы, надеясь увидеть, как правосудие покарает хотя бы некоторых из тех, кто виновен в смерти ее сына. Однако, помня вопросы, которые полиция задавала ей о Майкле, она боялась, что и адвокат подсудимого на суде будет поливать ее сына грязью. Поэтому она так и не смогла заставить себя являться в суд, но на заседания приходили другие члены семьи Дональдов, и их было немало.

В средней части зала сидели белые граждане и юристы, которых интересовал этот процесс. А с другого края сидели в основном члены Клана. Бенни Хейс, его жена, другие члены семьи Хейсов и их друзья сидели в кругу своих собратьев. Большинство мужчин здесь были одеты в джинсы, подпоясанные ремнями с огромными латунными пряжками, от которых срабатывали металлодетекторы, впервые поставленные в здании суда округа Мобил.

Вместе с ними сидел и Билл Стэнтон; в джинсах и повседневной рубашке он и правда выглядел как водитель грузовика, возмущенный тем, что творят с Генри. На самом же деле Стэнтон был главой Программы слежения, которую Центр основал для того, чтобы следить за Кланом и деятельностью других групп белых расистов. Зная, что в зале суда соберется немало членов Клана, Дис попросил Стэнтона посидеть в их части зала, делая вид, что он разделяет их взгляды. Это было чрезвычайно опасно, и если бы Дис не был такой узнаваемой фигурой, ему следовало бы взять это на себя.

Когда Джеймса Ноулза приводили к присяге в качестве свидетеля обвинения, и внутри зала заседаний, и за его пределами находились федеральные маршалы, чтобы охранять его. Коренастый двадцатилетний убийца, признавшийся в преступлении, отрастил в заключении длинные бакенбарды и усы.

Он назвал свои имя и фамилию таким тихим голосом, что судья Брэкстон Киттрелл велел ему говорить громче. На протяжении всего заседания он продолжал говорить негромко, но слова лились из него таким быстрым потоком, словно ему не терпелось поскорее закончить.

– Не могли бы вы осмотреть зал суда и сказать, видите ли вы здесь человека, которого вы знаете как Генри Хейса? – спросил Харрисон.

– Мужчина вон там, – ответил Ноулз, показывая на Генри, сидящего в двадцати пяти футах за столом вместе с адвокатом. Генри был одет в розовые штаны и пестрый жилет и совершенно не походил на человека, для которого нынешний суд может закончиться смертным приговором. Генри все время улыбался своей сожительнице Дженет Дим, которой он каждое утро передавал письма.

Ноулз знал, что сегодня он может либо избавить себя от суда в Алабаме, либо спасти Генри от возможной смертной казни. Совместить эти две вещи он не мог. И он решил рассказать все о предумышленном убийстве Майкла Дональда, чтобы спастись самому, обеспечить дальнейшее отбывание приговора в федеральной тюрьме.

Никто в зале суда не издал ни звука, когда Ноулз рассказывал, как они с Генри отправились колесить по вечерним улицам Мобила с целью найти какого-нибудь чернокожего, которого они смогли бы линчевать. Он рассказал, как их жертва, сжавшись от страха, сидела на заднем сиденье их машины, а он время от времени наводил на черного парня пистолет.

– Я велел Дональду вынуть все из карманов, – все так же бесстрастно продолжал молодой убийца. – Я не знал, какие орудия или другие предметы он мог иметь в карманах. Насколько я помню, оказалось, что у него есть только бумажник. Я положил его на пол перед задним сиденьем машины.

Когда они доехали до уединенного поросшего лесом места неподалеку от свалки, куда и направлялись, Генри вышел из машины и остановился на поляне.

– Майкл Дональд все время качал головой и повторял: «Пожалуйста, не убивайте меня. Отпустите меня», – сказал Ноулз. – А обвиняемый и я повторяли: «Успокойся. Ничего с тобой не случится». И тут Дональд словно обезумел. У меня в руке был пистолет, и он вдруг набросился на меня.

Вопросы Харрисона становились все короче и короче, и вскоре Ноулз уже описывал последние минуты жизни Майкла Дональда без понуканий.

– Я упал на землю, и мы все трое сцепились, лежа один на другом, – по-прежнему бесстрастно рассказывал он. – Пистолет выстрелил, но пуля ни в кого не попала. Дональд вырвался и схватил сук. Но кто-то из нас каким-то образом выбил сук из его рук, и мы опять начали бороться. А потом он обессилел, как вдруг обессиливает бешеное животное, и просто остался лежать на земле, тяжело дыша, похожий на сумасшедшего.

Генри подошел к автомобилю и достал из него веревочную петлю, сделанную как для виселицы, и мы вместе накинули ее на шею Дональда. Генри начал затягивать веревку, а я взял сук, который раньше был у Дональда, и начал бить его им. Дональд несколько раз вставал на колени, а потом почти падал назад. Что-то подсказало мне, что надо поменяться местами с Хейсом, и я схватился за веревку, а Хейс взял сук и начал бить им Дональда. И через несколько секунд Дональд упал на землю ничком.

Мы с Генри Хейсом погрузили тело в багажник. Я спросил Хейса: «Как ты думаешь, он мертв?» А он ответил: «Не знаю, но я об этом позабочусь». И перерезал Дональду горло три раза.

Ноулз говорил все это с такой невозмутимой отстраненностью, что временами казалось, будто он рассказывает о событии, которое всего лишь наблюдал откуда-то с безопасного расстояния. Миссис Ноулз пришла в зал суда, чтобы послушать показания своего сына, и сейчас она не понимала, как он может говорить об этих чудовищных событиях настолько бесстрастно.

Генри Хейс демонстрировал такую же эмоциональную отстраненность. Пока тот рассказывал, как было совершено убийство, обвиняемый ерзал, то и дело оборачиваясь, чтобы посмотреть на Дженет Дим, и улыбаясь, словно он тоже был на этом суде всего лишь зрителем.

Но в том, как показания Ноулза слушали родные и друзья Майкла Дональда и большинство присутствующих в зале суда афроамериканцев, не было и тени отстраненности. Слушая ужасный рассказ, они нервно перешептывались и недоуменно качали головами.

***

Бабба Марсал понимал, что суд станет противостоянием показаний Ноулза и показаний Генри, и победу одержит тот из них, чей рассказ покажется присяжным убедительнее. Хотя Ноулз рассказывал об убийстве так, словно сам он находился на расстоянии от происходивших жутких событий, всем было очевидно, что его слова оказывают завораживающее воздействие на заседателей. Рассказ был полон самых душераздирающих и поражающих воображение деталей, и он наверняка четко отпечатается в сознании присяжных. Марсал не мог вскочить со своего места и закричать: это нечестно, что Ноулз рассказывает все так убедительно. Но он не оставлял попыток хоть как-то помешать стороне обвинения.

– Прошу вас, прервемся на минутку, ваша честь, – вмешался Марсал в показания свидетеля. Судья Киттрелл объявил перерыв в заседании и велел присяжным удалиться.

– Я прошу суд посмотреть на два прозрачных пластиковых пакета, в которых находится то, что, по-видимому, является веревкой, – сказал Марсал после того, как присяжные вышли из зала. – Эти пакеты находятся примерно в четырех-пяти футах от скамьи присяжных, прямо перед их глазами, и я заявляю, что это несовместимо с принципами справедливого суда над моим подзащитным.

Но судья Киттрелл не узрел никакой проблемы в том, чтобы присяжные могли видеть веревку, которой эти двое, по словам Ноулза, задушили Дональда, и отклонил возражение защиты. Правда, Марсалу все-таки удалось сломать ритм показаний свидетеля обвинения.

Вопросы, которые Харрисон задавал Ноулзу во время допроса, были сформулированы просто и прямо. Когда присяжные вновь заняли свои места, он завершил допрос.

– На поиски чего вы отправились в тот вечер?

– На поиски какого-нибудь чернокожего мужчины, рядом с которым не было бы других людей.

– А что вы намеревались сделать с этим чернокожим мужчиной, рядом с которым не было бы других людей?

– Мы намеревались повесить его на Херндон-авеню.

– Вы имели намерение убить его, сажая его к себе в машину?

– Да, имели.

– Просто потому, что он был чернокожим и вокруг никого не было?

– Да, сэр.

– На этом у нас пока все, ваша честь.

«Силы зла»

Когда Бабба Марсал встал со своего места, чтобы начать перекрестный допрос свидетеля, по перешептываниям, которые доносились до него сзади, особенно из той части зала, где сидели чернокожие зрители, он ясно понял, что показания Ноулза произвели огромный эффект. Это вызвало у него раздражение.

– Не думаю, что я обязан терпеть те замечания, что доносятся до меня сзади, – сказал Марсал судье.

– Если эти замечания не прекратятся, я прикажу очистить зал, – сказал судья, делая внушение зрителям.

Марсал заметил, что Ноулз менял свои показания много раз. Он прочитал отрывки из его первоначальных показаний, данных в июне 1983 года, и заставил осужденного федеральным судьей убийцу признать, что многое из сказанного им тогда неправда или полуправда. Подорвало это доверие к Ноулзу как свидетелю или нет, присяжные услышали ужасный рассказ об убийстве Дональда еще раз.

Затем Марсал попытался дискредитировать свидетеля, напомнив, что он согласился дать показания против Генри Хейса в обмен на сделку с федералами. Говоря об этой сделке, Марсал намекнул, что Ноулз, возможно, солгал или что-то преувеличил, чтобы получить более мягкий приговор. По мнению Марсала, это было по меньшей мере несправедливо. Он согласился дать показания против своего ближайшего друга в обмен на отбывание наказания не в тюрьме штата, а в федеральной. А между тем его незадачливому партнеру, вся жизнь которого была чередой непрестанных промахов, теперь грозит смерть на электрическом стуле в Алабаме.

Марсал испытывал ярость от того, что беспринципный Ноулз даже не желает честно признать, что натворил. Он подписал соглашение с федералами еще полгода назад, но ему еще так и не был вынесен приговор. Ясно, федеральное ведомство ждет, чтобы посмотреть, что Ноулз будет говорить в зале суда, но защитнику обвиняемого ничего не оставалось, как примириться с этим и жить дальше.

Марсалу нужно было построить правдоподобную версию убийства, в которой не фигурировал бы его клиент. И он объявил, что Ноулз убил Майкла Дональда в одиночку.

– Разве неправда, что на самом деле в тот вечер, пока этот молодой человек находился в своей квартире, играя в карты или наслаждаясь вечеринкой, вы не уехали на пикапе и не вернулись затем с телом Майкла Дональда?

– Нет, неправда.

– И разве неправда, что вы подошли к кузову пикапа и приподняли брезент, чтобы убедиться, что труп Майкла Дональда все еще там?

– Нет, это неправда.

У Марсала не было никаких доказательств в пользу своей версии. Если бы Харрисон думал, что жюри окажется под ее воздействием, он мог бы опровергнуть слова Марсала, вызвав сколько угодно свидетелей, видевших Генри и Ноулза вместе в вечер убийства. Но он не стал их вызывать.

После обеденного перерыва Марсал возобновил свой перекрестный допрос.

– Стало быть, мистер Ноулз, вы утверждаете, что вы похитили молодого человека, повезли его в округ Болдуин и потом вернулись обратно в округ Мобил, только потому, что он был черным? Вы это хотите нам сказать?

– Да, сэр.

– И это была единственная причина?

– Это и еще то, что мы хотели продемонстрировать силу Клана.

– Продемонстрировать силу Клана?

– Да, сэр, – сказал Ноулз. – Показать, что он все еще действует в Алабаме.

Марсал задал ему вопрос об агентах ФБР, которым он сделал признание.

– И что они сделали после этого? – язвительно спросил Марсал. – Пожелали спокойной ночи?

– Нет, не пожелали, – ответил Ноулз.

***

Когда ближе к вечеру Дис оставил зал судебных заседаний, они с Биллом Стэнтоном из Программы слежения за Кланом прошли несколько кварталов до гостиницы «Малага Инн». У гостиницы был прелестный внутренний дворик, решетчатая ограда и наружные лестницы. Это был любимый отель Диса в городе.

Впервые Дис приехал в Мобил в 1958 году, когда он перед поступлением в школу права пропустил семестр в университете, чтобы поработать в предвыборной кампании Джорджа Корли Уоллеса-младшего, баллотировавшегося тогда в губернаторы Алабамы в первый раз и проигравшего выборы. В тот год Дис провел немало времени в припортовых забегаловках, полных торговцев наркотиками, мелких жуликов, гангстеров, проституток, грузчиков и других отбросов общества, напрашивающихся на неприятности. Это были опасные места, места, от которых веяло злом. Он любил бывать там тогда и с удовольствием гулял в окрестностях порта и сейчас.

В номере Диса в гостинице Стэнтон рассказал ему, что сумел поговорить в суде с Бенни, Фрэнком Коксом и другими членами Клана. Он надеялся, что они скажут что-нибудь о своей причастности к линчеванию Майкла Дональда или упомянут что-то еще, что поможет вчинить всей этой шайке гражданский иск, но они не повелись и ни в чем не признались.

Дис понимал, на какой риск идет Стэнтон, пытаясь втереться в доверие к членам Клана в зале суда. Он знал, что бывает, когда кто-то ведет расследование деятельности Клана. В июле штаб-квартиру его организации подожгли. Если бы поджигатели догадались открыть окна, то, скорее всего, все здание сгорело бы дотла, но они не сделали этого, и от недостатка кислорода огонь потух. Преступники старались уничтожить главным образом помещение, занимаемое Программой слежки за Кланом, где хранилось множество досье с информацией, но несгораемые архивные шкафы, которые, не пожалев средств, закупил Центр, сделали свое дело, и важные результаты расследований остались в целости и сохранности.

Интуиция Диса говорила ему, что за поджогом стоит Джо М. Гарнер, начальник добровольной пожарной дружины городка Сноуден, член Клана. Дис считал, что его Центр должен будет собрать доказательства, чтобы добиться осуждения поджигателей, иначе эта попытка поджога так и останется еще одним нераскрытым преступлением ККК. Он знал, что, вернувшись в Монтгомери, сделает все необходимое, чтобы отдать Гарнера под суд. Однако он добился своего только в феврале 1985 года, когда Гарнер и двое его подельников признали себя виновными в этом преступлении и были отправлены в тюрьму.

В текущем же, 1983 году Дис выиграл судебный процесс в Техасе, положив конец сожжению лодок иммигрантов из Вьетнама, которые занимались ловлей рыбы в заливе Галвестон: их запугивали члены местного отделения. Льюис Бим, Великий Дракон Техасских рыцарей ку-клукс-клана, пришел из-за этого в такую ярость, что угрожал убить Диса, а потом собирался вызвать его на дуэль. «Я так и вижу, как сердце твоей матери переполнится гордостью, – писал он Дису в 1983 году, – когда ты впервые в жизни поведешь себя как подобает мужчине».

Бим сказал тогда своим собратьям, что он стал «объектом нападения со стороны сил зла… а именно, со стороны Морриса Диса, этого приспешника Антихриста, коммуниста-жида». Многие думали, что родившийся в семье баптистов Дис еврей. При крещении ему дали имя Моррис Селигман Дис-младший в честь отца, а дед когда-то двум из своих трех сыновей дал имена в честь бизнесменов-евреев.

Теперь, обсуждая со Стэнтоном дело об убийстве Майкла Дональда, Дис сказал, что, по его мнению, почти все идет именно так, как хочет прокурор. Марсал пытался дискредитировать Ноулза, но Дис считал, что он так и не смог поставить под сомнение показания молодого убийцы. Харрисон вел линию обвинения так, словно это убийство было просто-напросто еще одним уличным преступлением, таким же, как дела, которые окружной суд Мобила рассматривал каждую неделю.

Дис сказал, что, если бы обвинителем на этом процессе был он, он представил бы это убийство как политическое, как попытку возродить практику линчеваний. Он бы также сделал особый упор на то, что Клан – это зло, и объяснил бы, как он побудил двух молодых людей совершить это преступление. Но он понимал, почему Харрисон выбрал эту стратегию. Наилучшим способом добиться обвинительного вердикта было сосредоточить внимание присяжных на самом преступлении, и то, что Харрисон не говорил на суде о Клане, было политически мудро.

Несколькими часами позже, когда Дис и Стэнтон все еще беседовали об убийстве Майкла Дональда, раздался телефонный звонок. Дэнни Уэлч. Дис и Уэлч знали друг друга еще с тех пор, когда оба были подростками и любили вместе гонять на мотоциклах. В прошлом лучший детектив из отдела убийств полиции Монтгомери, Уэлч поменял службу в полиции на работу в частном охранном предприятии, после чего Дис нанял его в качестве консультанта по безопасности.

– Моррис, мне звонили из ФБР, – сказал Уэлч. – У них есть заслуживающая доверия информация, что ты стал мишенью одной из групп белых расистов и их люди, возможно, уже едут в Мобил, чтобы убить тебя.

– Что это за группа? – спросил Дис.

– Информация получена от конфиденциального источника, сам знаешь, как это бывает. Но я уже еду в Мобил, и со мной еще пара ребят.

Дис подумал, что может защитить себя и сам и что Уэлча он нанял главным образом для обеспечения безопасности офиса Центра. Он считал, что сможет превзойти любого, кто попытается на него напасть, и в хитрости, и в умении быстро и метко стрелять. Поэтому-то он и носил с собой всегда пистолет. Ведь ему нравилось передвигаться свободно, приходя и уходя, когда ему захочется. При обычном раскладе он сказал бы Уэлчу, чтобы тот не беспокоился, но на этот раз в тоне его друга звучала такая тревога, что Дис не мог ее игнорировать.

«Шипение горящей плоти»

Ранним утром следующего дня Дис явился в зал, где проходил суд, в сопровождении Уэлча и еще двух вооруженных пистолетами человек из группы телохранителей. Кто-то из этих трех мужчин сидел в зале суда, а кто-то дежурил в коридорах. Дис никогда не признался бы, что ему страшно, но он был рад, что эти люди находятся рядом.

Вскоре он перестал думать об угрозе и сосредоточил все внимание на том, как Харрисон допрашивает Тедди Кайзара. По мнению Кайзара, членство в Клане было самым лучшим и самым захватывающим периодом в его жизни, но Клану стало известно, что он кое-что рассказал ФБР, и он был подавлен тем, что теперь его считают предателем. Он показал, что ему уже трижды угрожали убийством, включая угрозу, исходившую «от самого Бенни Хейса». Кайзар был так напуган, что даже не хотел сообщать суду, где сейчас живет.

Люди считали Кайзара тугодумом, но у него была необычайно цепкая память, и сейчас он продемонстрировал ее в суде. Он вспомнил, что в тот вечер, когда произошло линчевание, Генри и Ноулз вернулись в квартиру Генри около 12.30.

– Тигр вошел в квартиру последним, и, посмотрев на него, я увидел, что его рубашка вся в крови, – сказал Кайзар. – Я схватил его и потащил обратно в коридор. Я сказал: «Тигр, не знаю, что вы делали, но у тебя вся одежда в крови». Тигр опустил глаза. На нем была синяя джинсовая рубашка, застегивающаяся сверху донизу, и она была пропитана кровью от краев манжет до верха рукавов и на животе, она была такая мокрая, как если бы он прыгнул в бассейн. Он опустил глаза, увидел кровь и начал срывать с себя рубашку. Не расстегнул, а содрал, и пуговицы отлетели и рассыпались по коридору.

***

Дис не переставал вглядываться в толпу зрителей. Говоря о людях, он редко называл их источниками зла, но чем дольше он смотрел на Бенни Хейса, тем яснее ему становилось, что зло – это единственное слово, подходящее для того, чтобы его описать. В правой руке Бенни держал трость, и всякий раз, когда кто-нибудь из свидетелей говорил что-либо, что ему не нравилось, он угрожающе стискивал ее и устремлял на свидетеля такой взгляд, будто мысленно его проклинал. Дис с нетерпением ждал того момента, когда он заставит главаря Клана дать показания под присягой.

Все время, пока шли слушания, Дис поглядывал на Генри, и ему становилось не по себе от мысли о том, что тот может умереть на электрическом стуле. Дис понимал, что многие люди назвали бы его малодушным слюнтяем за желание спасти этого убийцу и головореза от смертной казни. Хуже всего было то, что очень многие чернокожие алабамцы были сторонниками смертной казни, несмотря на то, что электрический стул штата, казалось, был зарезервирован почти исключительно для черных мужчин. Дис не верил, что казнь Генри позволит семье Дональдов обрести покой и психологически подвести черту под тем, что они пережили.

Он был таким убежденным противником смертной казни, что в текущем 1983 году уже выступал в этом самом суде, безуспешно пытаясь спасти от смерти серийного убийцу. И теперь он считал, что в деле Дональда Генри вообще не следовало предъявлять обвинение в убийстве, караемом смертной казнью. Дис полагал, что Генри пытаются без достаточных на то оснований посадить на электрический стул и что это будет равносильно «линчеванию с помощью процедуры суда».

В Алабаме не имело значения, сколько убийств совершил обвиняемый, не имели значения их жестокость или предумышленный характер. Чтобы его осудили за преступление, караемое смертной казнью, он, совершая убийство, должен был также совершить вооруженное ограбление. Если убийца не грабил убитого, то его нельзя было посадить на электрический стул. И сейчас, по мнению Диса, какими бы чудовищными ни были действия Генри, нельзя было лишать жизни человека за преступление, которого он не совершал. Ничего хорошего это бы не дало.

По убеждению Диса, защита человека, обвиняемого в преступлении, была одной из самых прекрасных из задач, стоящих перед теми, кто посвятил себя праву, и он восхищался борьбой Марсала за спасение Генри. В отличие от многих адвокатов в крупных мегаполисах, этот мобилский адвокат бился за своего клиента в одиночку. Дис чувствовал свое духовное родство с Марсалом. По его мнению, они оба принадлежали к постепенно исчезающему племени.

Дис даже попытался убедить Марсала изменить свою линию защиты. Во время перерыва в заседании суда он рассказал Марсалу, как выиграл дело в уголовном апелляционном суде, добившись изменения приговора, вынесенного Мэтью Л. Беверли, который в суде первой инстанции был приговорен к смерти за убийство, отягченное ограблением.

Беверли предложил подвезти в своей машине подростка и его девушку. Кто-то из них троих сказал, что в салоне будет больше места, если положить рюкзак, принадлежащий паре, в багажник. После этого Беверли заехал в глухое место и застрелил молодого человека. Затем он проехал с девушкой дальше, изнасиловал ее, после чего высадил из своей машины и оставил на краю дороги. Затем убийца уехал с рюкзаком в багажнике.

Дис сумел убедить суд, что, уезжая с рюкзаком, Беверли не имел умысла совершить ограбление и что ему нельзя выносить смертный приговор. И теперь Дис сказал Марсалу, что то, что Генри и Ноулз сделали со своей жертвой, также не является ограблением, так что обвинительное заключение является ложным.

В первый день суда Марсал отверг совет Диса постоянно подавать всевозможные протесты. Марсал привык выстраивать линию защиты своих клиентов иначе. Он считал, что нужно просто встать и выступить с такой аргументированной речью, чтобы его клиент был признан невиновным и вышел из зала суда свободным человеком. Но защитник Генри был реалистом. Марсал понимал, что дела его подзащитного плохи, а значит, ему надо использовать все средства, которые только смогут помочь делу.

– Не было представлено никаких доказательств того, что мой подзащитный имел умысел совершить ограбление, – сказал Марсал судье. – Нет абсолютно ничего, подкрепляющего утверждение о том, что имела место попытка совершить ограбление.

Затем Марсал подробно остановился на статье 13а-5-31а-2 Кодекса Алабамы, в которой давалось определение убийства, караемого смертной казнью. Его аргументы было бы трудно понять кому-либо, кроме юристов, но это был один из решающих моментов всего процесса. От исхода разговора с судьей могла зависеть жизнь Генри.

Марсал попросил судью вызвать Ноулза еще раз, чтобы тот дал показания относительно того, грабили ли они с Генри Майкла Дональда. Генри вел машину, стало быть, если кто и совершил ограбление, то это был Ноулз. В своих показаниях Ноулз сказал, что велел Дональду вынуть все из карманов, но было ясно, что он не имел намерения ограбить свою жертву.

– Если бы мне пришлось давать показания вторично, я бы сказал: «Нет, я не грабил Майкла Дональда».

Чтобы обосновать свое ходатайство, Марсал сослался на дело Беверли.

– Вышестоящий суд назначил мистера Диса юристом, готовящим резюме этого дела для защиты, – сказал Марсал, кивком указывая на Диса, сидящего в нескольких футах от него.

Ходатайство Марсала звучало убедительно, но было невозможно не впускать в зал суда соображения местной политики. Если бы судья Киттрелл объявил судебный процесс несостоявшимся из-за того, что штат направил неправосудное обвинительное заключение, это означало бы: власти Мобила с треском провалили ведение дела об убийстве Майкла Дональда уже во второй раз. Чернокожие жители города уже устраивали демонстрации, требуя правосудия, и если управление окружного прокурора провалится опять, афроамериканцы, скорее всего, выйдут на улицы снова, и это будет постыдный для Мобила день.

– Ходатайство отклонено, – объявил судья Киттрелл.

***

В коридоре здания суда Бенни сказал телевизионному репортеру, что иногда бывает правильно, чтобы человек принес себя в жертву ради счастья других людей. Дженет слушала его, и ее потрясло то, что он сказал о человеке, которого она любила. Она «поняла, что он жертвует свободой Генри ради свободы кого-то еще».

Когда Генри Хейс был приведен к присяге как последний свидетель защиты, его показания, по всей вероятности, должны было определить, выйдет он на свободу, проведет всю оставшуюся жизнь в тюрьме или сядет на электрический стул. Учитывая серьезность ставки, он сделал из рассказа о дне убийства удивительный спектакль. Нарисовал подробную картину, полную великолепно проработанных деталей.

По его словам, все началось в ту пятницу днем, когда он тусовался со своим приятелем Ноулзом и зятем Фрэнком Коксом.

– Машина Тигра встала на шоссе федерального значения в Теодоре, и им надо было отбуксировать ее обратно в Грэнд-Бэй. Тигр, ну, не хотел оставлять машину на шоссе, ну, на ночь.

И после того как они доехали до этой машины, «просто для того, чтобы удостовериться, что ее не эвакуировали с шоссе», они направились в дом родителей Кокса в Теодоре.

Троица позаимствовала веревку у матери Кокса и поехала обратно к вставшей машине Ноулза.

– Фрэнк взял веревку, – продолжал Генри, – они вышли и подцепили эту машину, и все такое. Они привязали ее, и все такое, и мы отбуксировали ее на автозаправку в Грэнд-Бэе, находящуюся недалеко от старого девяностого шоссе.

Затем Генри со своими друзьями поехал к себе домой, в квартиру на Херндон-авеню. Если не считать тех сорока пяти минут, когда он выходил, чтобы купить газировки «Маунтин Дью» в магазинчике сети «7-11» и немного поиграть на бильярде-автомате, он, по его словам, провел весь вечер со своими родными и друзьями, развлекаясь и играя в карты.

– Партнерами в игре были мы с Дениз и, кажется, Линда с Дэвидом, – сказал Генри. – Правда, ну, в этом я не совсем уверен. Я не очень-то хотел быть партнером Дениз. Потому что она, ну, слишком легко выходит из себя, когда проигрывает.

Наутро после линчевания, по словам Генри, он встал рано и видел подъехавшие полицейские машины и труп, висящий на дереве. Он сразу же подумал о том, чем бы он мог помочь.

– Весь этот день, – сказал он, – мы старались помочь чем только можно, ну, приводили людей, называли имена, говорили, ну, какие машины приезжали, кто приходил, кто уходил.

Марсал не представил суду никаких доказательств слов своего клиента, у него не было ни полицейского отчета о застрявшей на шоссе машине, ни документальных свидетельств с автозаправки, куда Генри, Ноулз и Кокс якобы привезли машину Ноулза, ни показаний свидетелей, которые якобы это видели, ни показаний Кокса, подтверждающих то, что сказал его родственник.

***

Бабба Марсал сражался ради одной из двух целей: или добиться признания Генри невиновным, или спасти его от электрического стула. Шел день за днем, обвинение продолжало укреплять свои позиции, и Марсал все больше убеждался, что, скорее всего, ему теперь надо беспокоиться в основном о достижении второй.

До начала прения сторон Марсал попросил судью побеседовать с ним без присяжных. Судья Киттрелл уже отклонил ходатайство защиты признать обвинительное заключение ложным, и не было почти никакой надежды на то, что теперь, когда процесс подошел к концу, он вдруг возьмет и передумает. Но Марсала терзала мысль, что его клиент может умереть на электрическом стуле, и он чувствовал, что просто обязан поговорить с судьей еще раз.

– У моего подзащитного никогда не было умысла что-то украсть, – сказал Марсал судье. – Я требую, чтобы суд учел: не было представлено никаких доказательств того, что им было совершено убийство, влекущее смертную казнь. Абсолютно никаких.

Судья Киттрелл опять отклонил ходатайство защиты, но Марсал не унимался.

– Знаете, последние ночи я почти не спал, – сказал он. – Я больше времени думал о рассмотрении этого дела, когда лежал в кровати, чем в зале суда. И меня постоянно изводит мысль о том, чем оно может закончиться. Здесь судят молодого человека, которого обвиняют в преступлении, караемом казнью на электрическом стуле. То есть его может ждать смерть. Рубильник и шипение горящей плоти.

Затем в зал вернулись присяжные, обвинитель и защитник представили свои последние аргументы, и судья произнес напутствие присяжным. Теперь те должны были удалиться в совещательную комнату и начать совещаться.

У обвинения была крепкая позиция, она строилась не только на показаниях Ноулза, но и на показаниях многих других осведомленных и убедительно выступавших свидетелей, которые также говорили о причастности Генри к убийству. Учитывая все это, присяжные, казалось, непременно должны были вынести вердикт «виновен». Но суд проходил в Мобиле, Алабаме, а преступление состояло в линчевании чернокожего, так что уверенности все же не было.

Вердикт

Томас Харрисон был совершенно измотан. Усталый обвинитель, тяжело ступая, поднялся наверх в свой кабинет и попытался почитать газету. Он полагал, что ему удалось представить бесспорные доказательства виновности подсудимого, не оставившие у присяжных никаких сомнений. В первом его деле присяжные вернулись в зал с вердиктом «виновен» уже через четыре с половиной минуты. Он не ожидал, что в этом деле вердикт будет вынесен так же быстро, но считал, что присяжные будут совещаться не очень долго.

Через три часа сорок две минуты присяжные вызвали в совещательную комнату судебного маршала, чтобы он сообщил судье, что они вынесли вердикт. Их совещание длилось достаточно долго, чтобы дать Баббе Марсалу какую-то надежду, однако вместе с тем они вернулись в зал суда достаточно быстро, чтобы Харрисон счел, что, скорее всего, Генри сядет на электрический стул. Когда Генри встал со своего места, чтобы выслушать вердикт, взгляд его карих глаз был отсутствующим. И этот взгляд нисколько не изменился, когда старшина присяжных объявил, что двенадцать сограждан Генри нашли его виновным в убийстве, влекущем смертную казнь.

В Алабаме присяжные сначала решают, виновен подсудимый или нет. Если они находят его виновным, то после зачтения вердикта им надо вернуться в совещательную комнату, чтобы решить, каким должно быть наказание, соответствующее тяжести преступления. Теперь присяжные совещались, чтобы определить, должен Генри умереть на электрическом стуле или провести остаток жизни в тюрьме без права на досрочное освобождение.

Для всех в зале суда это ожидание было наиболее тревожным. Марсал сделал все что мог, но доказательства виновности подзащитного, которые представило обвинение, были слишком убедительны. И перед мысленным взором адвоката защиты непрестанно вставало ужасное видение электрического стула.

Харрисон же был сторонником смертной казни, и, по его мнению, за совершенное преступление подсудимый заслуживал смерти. К тому же он не хотел, чтобы после обвинительного вердикта дело было испорчено чересчур мягким приговором, который выльется в уличные беспорядки.

На этот раз присяжные отсутствовали всего лишь сорок минут. Старшина встал и объявил: Генри должен провести остаток жизни в тюрьме. Когда этот вердикт услышали дети миссис Дональд и другие ее родственники, они были горько разочарованы тем, что Генри не будет лишен жизни, как он лишил жизни Майкла.

Присяжные покинули зал суда, не поговорив ни с кем из репортеров, и никто так и не узнал, почему они решили оставить Генри жизнь. В последнем резонансном деле своей жизни Марсал каким-то образом сумел убедить двенадцать членов коллегии, что Генри следует пощадить. Но Бенни был в ярости от того, что его сын не вышел из зала суда свободным человеком, и считал, что Марсал провалил его защиту.

Когда Генри услышал, что останется жить, он ничем не выдал своей радости. Закованный осужденный смотрел только на Дженет, когда, волоча ноги, выходил из зала суда, чтобы начать отбывать свой пожизненный срок.

***

Большинство жителей города сочли, что после почти трехлетней проволочки правосудие все-таки свершилось. Но Моррис Дис был уверен, что, если наказания не понесут и другие лица, причастные к преступлению, это будет означать, что правосудие свершилось только наполовину, и это, по его мнению, было совершенно несправедливо.

Когда Дис и Стэнтон мчались обратно в Монтгомери со скоростью восемьдесят миль в час – прогулочная скорость для Диса, – он размышлял о возможном гражданском иске. Он знал, что если займется этим иском, то еще больше укрепит свою репутацию адвоката, который берется за такие дела, за которые почти никто из белых адвокатов-южан никогда и не подумал бы взяться.

Харрисон сказал, что убийство Майкла Дональда – это не преступление самого Клана, а преступление, совершенное двумя членами Клана, и было маловероятно, что управление окружного прокурора захочет добиваться предания суду за это преступление кого-либо еще. Многие в правящих кругах Мобила считали, что только законченный демагог и бузотер может попытаться еще теснее связать их город с Кланом.

Но Дис на это плевал. Он дал себе честное слово, что сделает все, чтобы Бенни Хейс отправился в тюрьму как глава преступного сговора с целью убийства. Он полагал, что и Фрэнк Кокс заслуживает того, чтобы провести остаток жизни в тюремной камере. Согласно закону, если Кокс предоставил убийцам веревку, зная, что она предназначена для линчевания, он был так же виновен в убийстве, как если бы он собственноручно затянул ее на шее Майкла Дональда. Что касается Бенни, то Дис был уверен, что он является главным подстрекателем и должен быть наказан так же сурово, как и его сын. Вероятно, есть и другие члены Клана, кого следует посадить в тюрьму.

Но если он хочет добиться полного торжества правосудия, считал Дис, останавливаться на этом нельзя. Вдохновляли убийц Соединенные Кланы Америки, руководимые Робертом Шелтоном, а значит, Дису надо найти способ разрушить саму эту организацию ку-клукс-клана. Он был уверен, что, линчуя Дональда, Генри и Ноулз делали именно то, чего хотел от них Шелтон. Но Шелтон всегда держался на безопасном расстоянии от насильственных преступлений Клана, чтобы его нельзя было обвинить в том, что он несет за них какую-либо ответственность.

За свою жизнь Дис выиграл немало правовых битв, но ни одна из них не могла сравниться по масштабу с той, которая ему предстояла, если он попытается доказать прямую причастность Шелтона и его Соединенных Кланов Америки к убийству Майкла Дональда. Он дал себе клятву попытаться решить чрезвычайно трудную, но имеющую историческое значение задачу – добиться уничтожения самой могущественной организации ку-клукс-клана в Америке, получившей печальную известность за взрыв баптистской церкви на Шестнадцатой улице Бирмингема, во время которого погибли четыре малолетние черные девочки, но теперь переживающей возрождение и имеющей отделения уже более чем в двадцати пяти штатах. Тем самым он создаст судебный прецедент, по которому все организации, проповедующие ненависть и насилие, смогут впредь быть признаны несущими ответственность за преступные деяния своих членов. Если ему это и впрямь удастся, такой прецедент можно будет использовать и против других расистских организаций, и выигранное судебное дело против СКА может оказаться началом конца крупных сообществ, проповедующих превосходство белой расы над черной.

– Послушай, Билл, предъявить гражданский иск двум осужденным убийцам было бы плевым делом, – сказал Дис, продолжая свою речь – все два часа, которые занимала поездка до находящейся к северу от Мобила столицы штата, он говорил не переставая. – Черт возьми, добиться удовлетворения такого иска мог бы любой напористый адвокат. Впрочем, у Генри и Ноулза все равно нет денег, и мы займемся отнюдь не ими. Мы вчиним иск СКА и заставим предстать перед судом самого Шелтона. И добьемся предъявления обвинений всем остальным участникам этого преступного сговора. Конечно, окружной прокурор не захочет привлекать к суду кого-либо еще. Для него дело закрыто. Но мы отыщем остальных участников сговора с целью убийства и заставим окружного прокурора сделать то, что должно. И мы привлечем к судебной ответственности Роберта Шелтона. Но будь уверен, добиться всего этого будет нелегко.

Дис прекрасно понимал, что, если он попытается свалить СКА, угрозы убить его станут еще более реальными. Отныне ему придется всегда вести машину так, как он ведет ее сейчас, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида.

Он не переставал думать о том, как этих двух членов Клана подвели к мысли о том, что линчевание чернокожего – это и есть справедливость. Никто не способствовал созданию атмосферы, в которой подобные взгляды могли бы процветать, больше, чем губернатор Алабамы Джордж Уоллес и главарь Соединенных Кланов Америки Роберт Шелтон. Имперский Мудрец гордился тем, что подчиняющиеся ему члены Клана играли роль солдат Уоллеса в его битве за сохранение сегрегации и что он и Уоллес действовали сообща. Их не было на месте преступления, когда Генри Хейс и Джеймс Ноулз затягивали веревку на шее Майкла Дональда, но там витали их идеи.

Размышляя над всем этим, Дис подумал, что когда-то и он был не только сторонником сегрегации, но и водил дружбу с Уоллесом и Шелтоном. Теперь же он являлся самым главным врагом Клана. Несмотря на то что когда-то он начинал именно так, со временем все же превратился в сегодняшнего себя. Как так вышло? Ответить на этот вопрос было нелегко.

Часть вторая

Переломный момент

«Что за бред!»

Утром в понедельник 6 февраля 1956 года девятнадцатилетний Моррис Дис торопливо шел по прямоугольному двору Университета Алабамы в Таскалусе. Он торопился на занятие, и ему улыбались студентки. Жить и учиться здесь было куда лучше, чем кормить отцовских свиней на рассвете, что он делал каждый день, когда учился в средней школе, но у него снова не было ни одной свободной минуты, чтобы просто наслаждаться жизнью вместе с семью тысячами других студентов и студенток.

Осенью Дис поступил на первый курс, приехав сюда вместе со своей беременной женой, Беверли Крам Дис. Браки между подростками, даже если невесте было всего шестнадцать лет, случались в Алабаме не так уж редко. Дису повезло – в распоряжении университета имелось отдельное жилье для студентов, состоящих в браке, в том числе и для пар с детьми.

На минувшей неделе жена родила ему сына, Морриса III, которому позднее дали прозвище Скутер. И теперь свежеиспеченному отцу надо было учиться дальше. Он точно не знал, как сумеет это сделать, но, хоть денег было мало, он был твердо намерен закончить школу права, получив сначала степень бакалавра, а потом и магистра, и завершить учебу чуть более чем через четыре года.

Стоя на ступеньках лестницы студенческого клуба, Дис смотрел на окруженную белыми, построенными в неоклассическом стиле зданиями лужайку, где разворачивались беспорядки. Минувшим вечером, когда он обходил общежития, продавая сэндвичи, чтобы заработать на жизнь, все только и говорили, что о негритянке по имени Отерин Люси, которая пытается стать первой чернокожей студенткой Университета Алабамы. И теперь сотни возмущенных студентов и прочих вопили и бесновались, стараясь заставить Люси отступиться и убраться из их университета. Одна из их кричалок звучала так: «Нет, нет, нет, нет! Не пустим в университет! Нет, нет, нет, нет! Здесь черномазая – что за бред!»

Глядя вниз, Дис видел одно-единственное черное лицо, молодую негритянку, движущуюся сквозь строй из белых мужчин, осыпающих ее оскорблениями. На ее месте любой бы испугался, но Отерин Люси не выказывала страха, во всяком случае, Дис не заметил никаких его признаков.

Прошло уже два года с тех пор, как, вынося решение по делу «Браун против Совета по образованию», Верховный суд США постановил, что сегрегация в школах противоречит Конституции, и год с тех пор, как в Монтгомери прошел организованный чернокожими жителями бойкот городских автобусов, начавшийся после того, как Роза Паркс была арестована за отказ встать и уступить место белому пассажиру. Более тысячи чернокожих студентов уже поступили в сегрегированные университеты по всему Югу. И Люси стала первой чернокожей, которой при попытке поступить в сегрегированное высшее учебное заведение пришлось столкнуться с угрозой предумышленного насилия.

После окончания занятия Люси вышла из здания и направилась к машине Сары Хили, начальницы отдела по работе со студентками. Они проехали сквозь глумящуюся толпу, закидывавшую ветровое стекло машины яйцами и бросавшую камни. Когда Люси вышла из машины и торопливо двинулась сквозь строй на следующее занятие, рядом с ее головой пролетел камень, а одежду и волосы испачкало яйцо.

После последнего занятия за этот день Люси сидела в окружении почти двух тысяч орущих белых, протестующих против ее присутствия в университете. Через три часа сотрудники полиции штата вывели ее из здания и на полицейской машине увезли с территории университета.

Вечером этого же дня совет попечителей университета единогласно проголосовал за решение «отстранить Отерин Люси от посещения занятий в Университете Алабамы до дальнейших распоряжений». Люси раскритиковала руководство университета за то, что оно ее не защищает, после чего администрация заявила, что студентка их оклеветала, и теперь ей запрещено посещать занятия. Она могла бы продолжить бороться с университетом в суде, но, по ее мнению, она уже сделала все, что могла.

Среди протестующих белых в тот день был и Роберт Шелтон. Этот молодой член Клана обрел в своей Клаверне товарищей, но, по его мнению, ничто не могло сравниться с тем чувством братства, которое дала ему совместная борьба студентов и членов Клана за то, чтобы Университет Алабамы остался белым. Для Шелтона это были пьянящие, необыкновенные моменты.

Среди участников беспорядков было несколько молодых людей, которые останутся соратниками Шелтона в его долгой борьбе против расовой интеграции. Один из них, Эйса Картер, как и Шелтон, был человеком умным и честолюбивым. Еще одного звали Роберт Чемблисс, и он считал, что обрел цель в жизни, когда посмотрел фильм «Рождение нации». Тогда он решил, что тоже хочет мчаться в белом балахоне сквозь тьму южных ночей, как ночные всадники прежних времен.

Чемблисс уже начал делать себе имя в Клане благодаря своим познаниям в области взрывчатки и готовности изготавливать бомбы. Всего две недели назад в двухстах километрах отсюда, в Монтгомери, были взорваны две бомбы. Целями этих мощных взрывов стали дома двоих из руководителей устроенного чернокожими бойкота городских автобусов в столице Алабамы: преподобного Мартина Лютера Кинга-младшего и Э. Д. Никсона. Хотя было совершенно очевидно, что эти взрывы устроил Чемблисс, ни его, ни кого-либо другого за них ни разу не арестовали.

В Монтгомери продолжалась борьба за гражданские права, в Университете Алабамы воинствующие сторонники сегрегации победили, по крайней мере пока, поскольку им удалось изгнать Отерин Люси из кампуса. Шелтон и подобные ему одержали большую победу, и они будут стараться повторить этот успех еще много лет.

Шелтон не сразу превратился в ярого расиста. Его отец, Хойт Шелтон, был владельцем маленького продовольственного магазинчика в Таскалусе, все до одного покупатели в котором были белыми, и он вырос и повзрослел, почти не имея контактов с черными жителями города. В 1952 году Шелтон, которому тогда был двадцать один год, женился на девятнадцатилетней Бетти Макдэниелс. Бетти казалось, что она вышла замуж за человека, похожего на ее отца. Когда они вместе выходили в свет, Шелтон никогда не произносил больше нескольких слов. По мнению Бетти Шелтон, это было признаком мужественности и внутренней силы. Она обожала своего отца и считала его лучшим из мужчин. Тот работал литейщиком и стал легендой как человек, изготовивший самую большую трубу и не собиравшийся останавливаться на достигнутом. Он никогда не говорил много, ему это было без надобности, – и Бетти казалось, что мужчина, за которого она вышла замуж, по своей сути такой: смелый и готовый ее защищать и опекать.

Как и Уоллес до него и Дис после него, Шелтон изучал теорию государства и права в Университете Алабамы. Беременная Бетти видела перед собой безоблачное будущее, в котором она будет ходить в церковь каждое воскресенье вместе со своим мужем-адвокатом и детьми. Однако не прошло и года, как Шелтон бросил колледж, вступил в военно-воздушные силы США и вскоре был отправлен в Германию. Вернувшись в Америку, он мог бы продолжить свое образование и выучиться на юриста, поскольку по Биллю о военнослужащих государство должно было оплачивать уходящим в отставку солдатам обучение в средней школе, средних профессиональных учебных заведениях, колледжах и университетах. Но вместо этого он по непонятным жене причинам пошел работать рабочим на шинный завод компании «Б. Ф. Гудрич», находящийся здесь же, в Таскалусе.

Шелтон вернулся из Германии, полный неуемного гнева. Он рассказывал жене, что в Германии видел чернокожих мужчин, гуляющих под ручку с фрейлейн. И, по его мнению, такое же будущее ждало Америку, если белая раса не одумается и не начнет защищать свое наследие. Вполне понятно, почему молодой человек, воспитанный как сторонник расовой сегрегации, мог расстроиться, наблюдая любовное общение межрасовых пар, но этого было явно недостаточно, чтобы переполнить его всепоглощающей первобытной яростью. Должно было быть что-то еще, какое-то событие, породившее этот постоянный гнев, но Шелтон никогда не рассказывал.

Муж, вернувшийся к Бетти Шелтон, внушал ей страх, и она боялась того, что он может сделать. Однажды она услышала, как он говорит о вступлении в ку-клукс-клан. Опасаясь ущерба, который это могло бы нанести ей и ее семье, она попросила его не делать этого. Но он не стал ее слушать, и по мере того как муж втягивался в деятельность этой расистской организации, Бетти все глубже уходила в веру и заботы о своей семье. Она воспитывала троих детей и каждое воскресенье ходила в церковь, часто вместе с мужем. Единственное, что осталось от мечты о будущей семейной жизни.

Высказывания и философия Шелтона были проникнуты призывами к насилию, и, скорее всего, насилием была полна и его семейная жизнь.

– Кто-то спросил меня: почему бы тебе с ним не развестись? – вспоминала миссис Шелтон в 2014 году. – Но тогда не принято было разводиться. Что бы ни творилось у тебя в семье. Многих женщин все время избивали их мужья. И считалось, что они виноваты в этом сами.

Когда Шелтон рассказывал другим рабочим шинного завода о том, что может ждать их в будущем, если они ничего не предпримут сейчас, его слова воспринимались с готовностью. Плоды процветания, последовавшего после окончания Второй мировой войны, достались и им. У них были лодки, на которых они плавали по реке Блэк Уорриор, скромные охотничьи домики, водопровод и канализация в жилищах и новые машины, которые они могли себе позволить, поскольку за них можно было платить в рассрочку, – в их распоряжении было все то, о чем поколение их отцов не могло и мечтать. Почти все предвещало такую же обеспеченную жизнь и в будущем, но многие из рабочих начинали бояться, что их благополучию скоро может настать конец. Они начинали подозревать, что кто-то может отнять у них их нынешнее благосостояние, и опасались всех тех, кто мог прийти и лишить благ. Им достаточно было посмотреть на другую часть своего города, чтобы увидеть, в каких ужасных условиях живут большинство чернокожих алабамцев. Процветание не коснулось тех районов. И, видя это, белые рабочие беспокоились еще больше.

Шелтон говорил, что чернокожие сначала заберут рабочие места, а затем завладеют их женами и дочерьми и обрушат своим распутством всю христианскую цивилизацию. Только храбрые рыцари ку-клукс-клана могут этому помешать. Шелтон был красноречив, и под его влиянием многие работники шинного завода вступили в Клан. И чем больше новобранцев он приводил в Клан, тем очевиднее становилось, что у него достаточно целеустремленности, честолюбия и умения видеть перспективу, чтобы стать одним из вожаков этого разрастающегося движения.

Те, кто состоял в алабамских загородных клубах для избранных, смотрели на Клан сверху вниз, но именно эти аристократы и их предки и создали систему, в которой проводником их воли был Клан, хотя открыто они этого и не признавали. «Члены Клана были всего лишь штурмовиками, партизанами, которые были нужны для сохранения существующего порядка, – заметил выросший в Бирмингеме адвокат по защите гражданских прав Чарльз Морган-младший. Его слова приводит Хауэл Рэйнз в своей книге «Душа моя упокоена. История движения за гражданские права на Глубоком Юге». – Это позволяло уважаемым гражданам, оставаясь сторонниками сегрегации, осуждать действия куклуксклановцев, а тем продолжать претворять в жизнь установки уважаемых граждан».

Воскресная школа

В воскресенье, последовавшее за попыткой Отерин Люси поступить в Университет Алабамы, Дис решил, что ему надо выступить перед женатыми студентами и их женами в находящейся на территории университета баптистской церкви Голгофы и сказать, что он думает по поводу демонстрации сторонников сегрегации. Хотя большинство женатых студентов были по меньшей мере на пять лет старше Диса, пастор назначил старостой воскресной школы для студенческих семейных пар именно его. И в тот день он открыл большую Библию в черном кожаном переплете и обратился к женатым студентам в черных и синих костюмах и их женам в строгих платьях.

– Сегодня я хотел бы почитать вам из Первого соборного послания святого апостола Иоанна Богослова, – сказал Дис, глядя на прихожан. – «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?»

Дис верил в сегрегацию, как в силу тяготения. И то и другое было для него законом природы. Все белые, которых он знал, выступали за сегрегацию, но их отношение к черной расе было разным и варьировалось в широких пределах. Некоторые из них были полны такой необузданной ненависти, что не могли даже смотреть на чернокожего, не испытывая отвращения. Другие были убеждены, что афроамериканцы по природе своей стоят ниже белых и просто неспособны быть такими, как они. Но были и такие, которые, как Дис, знали достаточно чернокожих, чтобы понимать, что общество обращается с ними неправильно и несправедливо.

Дис продолжал верить в сегрегацию не меньше, чем прежде, но это вовсе не означало, что эту чернокожую девушку надо было встречать враждебно.

– Отерин Люси попыталась поступить в наш университет, – продолжал Дис. – Возможно, нас и не было среди тех, кто ей противостоял, но, думаю, все мы не желали, чтобы она здесь находилась. Как же мы можем иметь такие взгляды и при этом считать себя добрыми христианами?

Несколько дней спустя с визитом к Дису явился преподобный Уильямс.

– Мы тут собираемся внести некоторые изменения в работу воскресной школы для женатых студентов, – сказал он. – Чтобы планировать программу занятий, нам нужен кто-то более опытный, чем вы.

В следующее воскресенье Дис с женой снова пришли в церковь. Судя по всему, он без возражений принял решение преподобного Уильямса. Хотя ему было всего девятнадцать лет, он уже понимал, что надо уметь вести себя с людьми так, чтобы получать от них то, что тебе нужно, и у него не было никакого намерения опять высказываться откровенно. Но он ни о чем не жалел. Он сказал то, что подсказывало ему его сердце: все люди заслуживают того, чтобы с ними обращались по-человечески.

Именно в таком духе воспитывался Дис в хлопковом краю под Монтгомери. Хотя сам он был белым, почти все его друзья были чернокожими. Летом он вместе с ними купался нагишом, а потом они стояли, не одеваясь, напротив железнодорожного моста и махали проезжающим мимо поездам. Он собирал хлопок бок о бок с ними, и его предпринимательская натура восставала, когда в сентябре он начинал ходить в школу и, глядя в окно, видел, что его чернокожие приятели все еще работают в полях, зарабатывая деньги.

В 1940-х годах мальчишкой Дис любил ездить в город. По субботам утром он садился в кузов ржавого, забрызганного грязью грузовика, на котором афроамериканцы ездили в Монтгомери за десять центов с носа. Большинство из тех, кто ездил с ним в столицу штата из деревни Маунт-Мигз вскоре после Второй мировой войны, были батраками и издольщиками. Они направлялись на улицу Монро-стрит, на которой стояли белые торговцы, шумно предлагая дешевую одежду с вешалок.

Чернокожие покупали у них в кредит с выплатами в размере пятидесяти центов в неделю дешевые яркие костюмы с широченными подбитыми ватой плечами и брюками, широкими в бедрах и невероятно узкими внизу, а также по паре модных рубашек. Они часто уезжали с новой одеждой. Если просрочивали платежи, адвокаты вчиняли им иски, а если и это не вытряхивало из их карманов монеты, к ним домой являлся шериф. Юный Дис ничего по этому поводу не говорил, но, по его мнению, то, что делали белые торговцы, было неправильно, и его это возмущало.

Семья Диса твердо верила в сегрегацию, и им бы никогда не пришло в голову посадить рядом с собой за обеденный стол человека с темной кожей. Но было известно, что, в отличие от большинства своих соседей, они обращаются с чернокожими хорошо. У отца Диса были черные батраки, работавшие на арендованной им земле, и когда погода становилась такой неимоверно жаркой, что на капоте пикапа можно было поджарить яичницу, они по его указанию садились на землю, пили воду, которую он сам приносил в поля, и прежде чем вернуться к своей работе, ждали, когда станет немного прохладнее. У Диса-старшего была небольшая хлопкоочистительная машина, и чернокожие фермеры знали, что, если привезти хлопок для очистки к мистеру Дису, тот не станет мухлевать с весом.

Мать, Энни Рут, тоже относилась к чернокожим по-человечески. В семье Дисов именно она была воплощением вежливости и культурности. В отличие от своего мужа Энни Рут закончила среднюю школу в Монтгомери, где выросла, и продолжила бы свое образование в колледже, если бы семья не пострадала от Великой депрессии.

Энни Рут готовила еду для своей семьи, обшивала и мыла своих детей, а когда приходило время сбора хлопка, она стояла у хлопкоочистительной машины и записывала вес очищенного волокна каждого из фермеров. Вечером же она возвращалась домой и делала записи в учетных книгах. В 1947 году жить стало немного легче – в дом провели электричество, кроме того, Моррис и остальные дети Дисов смогли впервые принять настоящую ванну.

Юный Моррис Дис начал интересоваться политикой, когда познакомился с одним из друзей своего отца – Джеймсом Элайшей Фолсомом по прозвищу Большой Джим, который был губернатором Алабамы дважды: с 1947 года по 1951 год и с 1955 года по 1959 год. Хотя Дис-старший и был всего лишь фермером-арендатором, он интересовался политикой не меньше, чем его соседи, живущие в роскошных плантаторских усадьбах, построенных еще до Гражданской войны. Во время своего первого губернаторского срока Фолсом часто бывал в доме Дисов. Сидя в скромной гостиной, попивал бурбон и без устали говорил с отцом Морриса о политике.

Высоченный, мощный, ростом в шесть футов восемь дюймов[21] и весом в 280 фунтов[22], Фолсом был самым прогрессивным губернатором в истории Алабамы. Ярый защитник простых людей, он говорил о том, что хочет обложить более высокими налогами алабамских богачей и корпорации, чтобы отремонтировать школы, улучшить качество школьного образования и покрыть сельские дороги. По мнению губернатора, консервативные политики пугали белых работяг тем, что негры могут лишить их того немногого, что у них есть, чтобы белые бедняки не поняли, что у них и черных бедняков есть общие интересы. Фолсом верил, что придет день, когда белые фермеры-арендаторы и автомеханики, ремонтирующие автомобили в гаражах, увидят то, что их объединяет с обездоленными черными жителями Алабамы, и вместе они изменят мир.

Попивая бурбон, Фолсом яростно громил своих врагов и хвалил друзей, пока у него не начинал заплетаться язык, так что Моррис переставал понимать, что он говорит. Тогда Уинстон Крэйг, личный шофер и камердинер губернатора, осторожно помогал Большому Джиму встать на ноги, сажал его на заднее сиденье черного седана и увозил обратно в резиденцию.

Несмотря на пристрастие к выпивке и махинациям некоторых коррумпированных подчиненных, Фолсом мог бы с легкостью избраться на второй срок, но в те годы в Алабаме нельзя было занимать пост губернатора два срока подряд, и Большому Джиму пришлось подождать четыре года, прежде чем баллотироваться снова.

Моррис был в восторге, когда холодным январским днем 1955 года его отец привез его на вторую церемонию инаугурации Фолсома. У них были отличные места, с которых был хорошо виден праздничный парад. Впереди ехал отряд полиции на мотоциклах, за ними следовали знаменщик с ассистентами и церемониймейстеры, среди которых выделялся судья Джордж Корли Уоллес-младший из округа Барбур, находящегося на юго-востоке штата.

Несмотря на холодную погоду, Уоллес ехал в открытом автомобиле, явно наслаждаясь моментом, дающим ему возможность проехать мимо явившихся на парад зрителей, которых набралось от 75 000 до 100 000. Он выкрикивал имена тех, кто был ему знаком, и приветственно махал всем остальным, так что можно было подумать, что это его собственная инаугурация.

Юный Моррис Дис был впечатлен молодечеством Уоллеса и чувствовал приятное волнение оттого, что его окружает столько алабамцев, принадлежащих к самым разным профессиям и социальным слоям. Тут были шахтеры и сталевары. Фабриканты и служащие. Фермеры, выращивающие хлопок и арахис. Мужчины в костюмах за сто долларов и мужчины в рабочих комбинезонах. Черные алабамцы тоже явились, чтобы чествовать человека, которого они считали и своим губернатором. Фолсом не только пригласил на свою инаугурацию негров, но даже впервые в истории Алабамы устроил для них специальный бал, который посетил, прежде чем отправиться на грандиозный бал только для белых.

Дис-старший мечтал о том, что его сын когда-нибудь тоже займется политикой, и пока они оба пытались согреться, он рассказал Моррису об Уоллесе, о том, как тот начал, не имея ничего, и о том, как высоко он сумел подняться. Как и Фолсом, Уоллес обладал настоящим политическим инстинктом и на подсознательном уровне презирал живущих на широкую ногу, богато одетых представителей элиты, которые смотрели сверху вниз на белых бедняков. Он также прекрасно понимал, что бедняки куда многочисленнее богачей. Когда в 1946 году его впервые избрали в законодательное собрание штата, многим казалось, что этот молодой честолюбивый политик станет преемником Фолсома, защищающим маленького человека так же, как тот.

В этот же вечер на устроенном по случаю инаугурации губернатора балу в грандиозном Колизее Алабамы Дис впервые встретился с Уоллесом.

– Это юный Моррис, мой старший сын, – сказал Дис-старший, пока судья крепко пожимал руку молодому человеку.

Невысокий – пять футов семь дюймов[23] – тощий Уоллес был человеком напористым и агрессивным. Он непрестанно дергался, куря пятицентовую сигару, плюя на землю и то и дело проводя рукой по своим сальным волосам. Во время Второй мировой войны он летал на бомбардировщике, бомбя территорию Японии. Во время службы с ним случился нервный срыв, что давало ему право на получение ежемесячного пособия в связи с частичной потерей трудоспособности, и, судя по тому, как он вертелся и суетился, это пособие ему платили не зря.

– Сынок, когда-нибудь судья Уоллес станет губернатором Алабамы, – сказал Дис-старший, и молодой политик не стал возражать против этого прогноза. Уоллес кивком попрощался с отцом и сыном Дисами и удалился, по дороге перебрасываясь с участниками бала шутками, хлопая мужчин по спинам и пожимая все руки, до которых мог дотянуться.

Уоллес родился в лачуге в Клайо, где было немало и чернокожих, живущих в таких же условиях. Его отец, фермер Джордж Уоллес-старший, с трудом сводил концы с концами. Он был сыном местного врача, однако у него были только одно дышащее легкое, больное сердце, смещенная диафрагма и мигрени, длящиеся по несколько дней. К тому же он много пил. Чтобы смягчить муки похмелья, по утрам заходил в универмаг в Клайо и выпивал порошок от головной боли, запивая его кока-колой. В дополнение ко всему этому он вспыхивал, как порох, и то и дело затевал драки. Когда в 1937 году он умер, ему было всего сорок лет, но выглядел он как старик.

Свою мать Уоллес терпеть не мог, поскольку считал, что она пытается превратить его в жеманного фата. Мозелла Уоллес выросла в приюте и, выходя замуж за сына врача, воображала, что теперь она займет более высокое общественное положение, однако эти ее ожидания совершенно не оправдались. Она какое-то время недолго училась музыке и, убрав со стола после еды и помыв посуду, давала уроки музыки, к которым прибавлялись также и уроки хороших манер. Юный Джордж страшно злился из-за того, что ему приходится пытаться играть на пианино, зря теряя время, которое можно было бы с пользой потратить на развлечение и игры. На ежегодном концерте учеников Мозеллы в актовом зале школы Джордж сел за фортепиано, несколько раз зло ударил кулаками по клавишам и сошел со сцены.

Для Уоллеса пойти на то, чтобы перенять культуру и благовоспитанность, означало бы согласиться со своей матерью. Но вместо этого он всю жизнь оставался гордым невежей и хамом. Другая мать на ее месте посчитала бы, что если она сама не может жить той жизнью, которой достойна, то она должна стараться, чтобы такой стала хотя бы жизнь ее детей. Но Мозелла была слишком ожесточена, чтобы так думать, и, будучи ее старшим сыном, Джордж особенно сильно чувствовал на себе ее презрение. Мозелла не говорила Джорджу, что любит его, она редко его обнимала. Она заставляла его чувствовать себя ущербным. «Думаю, Мозелла оказала на психику Джорджа Уоллеса куда большее влияние, чем можно себе представить», – сказал впоследствии его зять Марк Кеннеди.

Поворот вспять

Бедный паренек обычно делает карьеру, выслуживаясь перед теми, кто стоит выше него. В свое время Уоллес был верен Фолсому, но когда человеку предоставляется шанс, он его использует, и через год после второй инаугурации губернатора для Джорджа Уоллеса настало время действовать. В борьбе за то, чтобы помешать учебе Отерин Люси в Университете Алабамы, этот тридцатипятилетний судья уловил признаки зарождения среди белых нового движения сопротивления и, будучи амбициозным политиком, увидел в нем свой шанс подняться наверх.

Выбранный на свою должность в 1952 году «боевой маленький судья» относился к чернокожим справедливо и никогда не выказывал негативного отношения к их расе. Но никто лучше Уоллеса не понимал страхов и стремлений белого работяги, а этот работяга больше всего на свете боялся того, что чернокожие проникнут в его мир. Уоллес понимал и то, что после исторического решения Верховного суда страны о десегрегации школ сегрегация просуществует недолго, но он знал, что если будет отрицать то, что известно как истина ему самому, то сможет оседлать волну страхов белых и вплыть на ней в резиденцию губернатора.

Эта прагматичная, даже циничная оценка ситуации и определила политическую карьеру Уоллеса. Он понимал, что именно сулит будущее, куда лучше, чем Роберт Шелтон, который был уверен, что сегрегация будет существовать вечно, и посвятил борьбе с интеграцией всю свою жизнь. Джордж Уоллес понимал происходящее намного лучше и чем юный Моррис Дис, который тогда считал, что ответом на расовый вопрос должна быть все та же сегрегация, но такая, при которой положение негров станет немного более достойным.

«Думаю, Уоллес с ранних лет понимал, что рано или поздно сегрегации придет конец», – сказал впоследствии его зять Марк Кеннеди.

«Я знаю, мой отец считал, что расовая интеграция неизбежна, и вполне очевидно, что он использовал этот вопрос, чтобы получить политическую власть», – вспоминал Джордж Уоллес-младший.

Автор биографии Уоллеса, написанной в сотрудничестве с ним самим, Стивен Лешер, согласен с тем, что еще во время своей учебы в колледже герой книги понимал: сегрегация обречена.

Никто в Монтгомери или средствах массовой информации в то время еще особенно не следил за тем, что говорит этот дерзкий молодой судья, но Уоллес в полной мере обладал умением выбрать наилучший момент для того, чтобы продвинуть свою политическую карьеру. Он сразу смекнул, что попытка осуществить расовую интеграцию в Университете Алабамы привела приверженцев сегрегации в боевую готовность и что теперь они с готовностью воспримут то, что он хочет им сказать.

И в тот же самый день, когда газеты по всему штату отдали свои первые полосы репортажам о том, как Отерин Люси бежала из Университета Алабамы, на тех же первых полосах было напечатано заявление судьи Уоллеса о том, что если агенты ФБР явятся в округ Буллок, чтобы проверить расовый состав больших жюри или судов, он отправит их в тюрьму. Он заявил, что сделает это, потому что, как он выразился, «по моему твердому убеждению, подобные действия являются неуважением к суду».

Министерство юстиции отнюдь не собиралось проводить какие-то расследования в округе Буллок и не имело намерений посылать туда агентов ФБР. Когда об этих ни на чем не основанных заявлениях Уоллеса узнал директор ФБР Эдгар Дж. Гувер, он назвал этого молодого политика «паскудником» и заявил, что Бюро не должно обращать на него внимания.

В первый раз в своей жизни Уоллес получил широкую известность. Газета «Монтгомери эдвертайзер» высказала предположение, что если бы судья Уоллес выполнил свою угрозу, «его самого могли бы посадить в тюрьму, предъявив ему обвинение, но в наше время возрождения суверенитета штатов это наверняка бы привело к избранию его губернатором, если не сенатором».

Через несколько дней после того, как массовые беспорядки белых положили конец попытке осуществить расовую интеграцию в Университете Алабамы, Уоллес приехал в Монтгомери из своего дома в Клейтоне, городе, находящемся в семидесяти пяти милях от столицы штата. Он намеревался баллотироваться в губернаторы в 1958 году и в связи с этим принял еще одно важное решение. Он вовсе не хотел, чтобы над ним довлела репутация губернатора Фолсома как человека, занимающего прогрессивные позиции в расовом вопросе.

Когда Уоллес считал, что ему надо что-то безотлагательно высказать, он подходил к своему собеседнику так близко, что становилась видна слюна в уголках его губ, и говорил так громко, что его было слышно на другом конце помещения. Именно так он говорил и сегодня, приехав из гостиницы «Джеффферсон Дэвис» в Капитолий штата, где в коридорах толпились политики и лоббисты. Он ловил всех, кого знал, и уверял их, что Фолсом «дал слабину в вопросе о черномазых» и предает интересы белой расы.

Несколько недель спустя Уоллес был приглашен на собрание Совета белых граждан в Клейтоне. Вместе с 4500 своих соседей он явился на футбольный стадион Клейтона, чтобы послушать, как губернатор Джорджии Марвин Гриффин восхваляет «мужество, с которым Уоллес сообщил сующим свой нос в чужие дела либералам, что посадит прислуживающих янки фэбээровцев в тюрьму». Судья видел, что вопрос борьбы против расовой интеграции становится мощным орудием. Если он сумеет правильно все разыграть, поборники сегрегации поднимут его на щит и вознесут так высоко, как не возносили еще ни одного политика его поколения.

«Кто такой Шелтон?»

Дис хотел, чтобы Уоллес выиграл губернаторские выборы 1958 года, но у него, студента колледжа, почти не было времени для занятий политикой. Он был невероятно занят, но при этом лишь небольшую часть своего времени посвящал учебе. Они с его однокашником и лучшим другом Миллардом Фуллером занимались бизнесом сразу по нескольким направлениям. Во-первых, пара начинающих предпринимателей рассылала родителям письма, в которых говорилось, что всего за шесть долларов их фирма доставит ко дню рождения сына или дочери торт с теплой надписью, адресованной конкретному ребенку. В скором времени они уже продавали по 350 тортов в месяц и зарабатывали на каждом по три доллара. Кроме того, партнеры получили от Ассоциации органов студенческого самоуправления права на публикацию студенческого телефонного справочника. Этот проект принес им более двадцати тысяч долларов.

Благодаря совместным проектам Дис и Фуллер проводили друг с другом больше времени, чем со своими женами. «Находиться рядом с Моррисом Дисом – это как находиться рядом с ураганом, – вспоминала бывшая жена Диса, покойная Беверли Битак. – Он просто не может остановиться. Он все двигался, двигался, двигался, и тебе тоже приходилось двигаться, двигаться, двигаться. А когда он познакомился с Миллардом, то все это удвоилось, и они вдвоем двигались, двигались, двигались. Со дня их знакомства они уже никогда не расставались. И жена Милларда Линда, и я делали все, о чем они нас просили. Все время печатали, печатали и печатали».

Беверли беспокоил не только темп жизни, но и различие их темпераментов. Она заметила, что ее муж совершенно не может оставаться один. Рядом с Моррисом всегда кто-нибудь был, всегда что-то происходило, всегда разрабатывался какой-то план. Ситуация еще больше осложнялась из-за того, что мать Беверли на дух не выносила Морриса. Она считала, что зять украл у нее дочь и лишил ее беззаботных радостей юности, превратив ее в служанку, посвятившую себя достижению Моррисом непрерывных успехов.

Но как бы занят он ни был, осенью 1957 года Дис основал в университете общество студентов, желающих стать юристами. Молодой человек всегда думал на опережение, и он решил пригласить судью Джорджа Уоллеса выступить на собрании. После собрания студенты первых и вторых курсов, изучающие теорию права, волнуясь, подходили к политику и предлагали ему свои услуги на предстоящих выборах.

У Уоллеса была особая причина обратить внимание на молодого Диса. Именно Дис-старший внес те пятьсот долларов, которые малоимущему кандидату в губернаторы Уоллесу надо было заплатить, чтобы его зарегистрировали. Уже одно это должно было бы заставить Уоллеса с интересом послушать родного тезку Диса-старшего, но он к тому же разглядел в нем человека, умеющего добиваться успеха, и назначил этого целеустремленного парня руководителем своей избирательной кампании среди студентов.

Любой из занимающихся политикой студентов отдал бы многое в обмен на такую возможность, а Дис получил ее, хотя ни разу не пытался избраться даже хотя бы на какой-либо пост в студенческом самоуправлении. Он должен был закончить изучение теории и начать учебу в школе права в 1958 году, однако пропустил семестр, чтобы ездить по штату и агитировать за Уоллеса.

Как и Уоллес, будущий студент школы права любил говорить с людьми и мог беседовать с кем угодно на какую угодно тему. Он ездил из города в город, раздавая приглашения и листовки и агитируя избирателей за то, чтобы они голосовали за Уоллеса на первичных губернаторских выборах, поскольку победа на первичных выборах в штате, где почти все всегда голосовали за демократов, была равносильна победе и на официальных.

Работая на Уоллеса, двадцатиоднолетний Дис фактически руководил избирательной кампанией Макдональда Гэллиона, ратовавшего за сегрегацию кандидата на пост генерального прокурора штата. Друг и бизнес-партнер Диса Миллард Фуллер был руководителем избирательной кампании Гэллиона на западе Алабамы. В своей автобиографии «Строить с любовью» Фуллер вспоминает, что произнес тогда десятки речей, в которых выступал за сохранение сегрегации, включая выступление «перед одетыми в капюшоны и балахоны членами Клана». Дис произнес меньше речей, но тогда казалось, что у него есть все данные для того, чтобы стать политиком, отстаивающим сегрегацию.

В первичных выборах участвовало более дюжины кандидатов, но единственными реальными претендентами на звание кандидата демократов на пост губернатора Алабамы были тридцативосьмилетний Уоллес и тридцатишестилетний генеральный прокурор штата Джон Паттерсон. В ходе этой избирательной кампании об отце Паттерсона говорилось почти столько же, сколько и о самом кандидате. В 1954 году, вскоре после того как Альберт Паттерсон был выдвинут кандидатом от демократов на пост генерального прокурора, чему способствовало обещание очистить от преступности Феникс-Сити, его убили на одной из улиц этого гнезда порока. Сын унаследовал его позицию и, выступая в роли отпрыска мученика, выиграл осенние выборы на пост генерального прокурора штата. И сейчас, четыре года спустя, он по-прежнему играл эту роль. «Я пытаюсь выиграть выборы у человека, отец которого пал жертвой политического убийства, – досадовал Уоллес. – Как я могу конкурировать с ним на равных?»

На посту генерального прокурора Алабамы Паттерсон сделал борьбу с расовой интеграцией своей наиважнейшей задачей. Баллотируясь в кандидаты на пост губернатора, он продолжал выступать с позиций бескомпромиссного защитника белой расы. Когда Дис оглядывался на свою деятельность в те дни, ему нравилось думать, что Уоллес, на которого он тогда работал, вел свою кампанию как «поборник интересов простых людей в том же духе, что и Фолсом», и что его позиция по расовому вопросу была «куда ближе к взглядам Большого Джима Фолсона, чем к взглядам Паттерсона». В действительности же Уоллес был таким же ярым приверженцем сегрегации, как и Паттерсон.

Лозунгом избирательной кампании Уоллеса были слова «Алабама да будет верна принципам Юга». Каждый белый мужчина и каждая белая женщина отлично знали, что это значит. Один из тогдашних заголовков газеты «Монтгомери эдвертайзер» гласил: «УОЛЛЕС КЛЯНЕТСЯ БОРОТЬСЯ ЗА РАСОВУЮ ЧИСТОТУ». В своем транслировавшемся по телевидению выступлении в Бирмингеме кандидат Уоллес предупредил министра юстиции США Герберта Браунелла-младшего, что, если он отправит «своих штурмовиков» на юг, чтобы навязывать расовую интеграцию, федеральные войска будут встречены закрытыми дверями школ и бесконечными судебными тяжбами. Ездя по штату с предвыборными речами, Уоллес обнаружил, что его аудитория слушает вполуха, когда он начинает говорить о строительстве новых школ и асфальтировании сельских дорог, и оживляется, только когда речь заходит о сохранении расовой сегрегации.

***

Как и Уоллес, Роберт Шелтон отлично понимал, что расовый вопрос стал главным в повестке дня. За два года, прошедших с тех пор, когда он был одним из тех, кто сорвал попытку Отерин Люси положить начало расовой интеграции в Университете Алабамы, Шелтон, которому теперь было двадцать восемь лет, сделал головокружительную карьеру, став Великим Драконом ККК Алабамы, то есть самым главным клановцем штата. В отличие от своих предшественников, Шелтон считал, что Клан должен открыто участвовать в политической жизни и что когда-нибудь он гордо займет законное место среди тех, кто обладает властью и принимает политические решения.

Поначалу Великий Дракон поддерживал кандидатуру Уоллеса, но затем передумал и стал агитировать за Паттерсона. Шелтон взял отпуск на шинном заводе и отправился в трехнедельное турне по штату на своем универсале «Шевроле» 1956 года выпуска, украшенном стикерами, призывающими голосовать за Паттерсона. Подчиняющиеся Шелтону члены Клана были самой влиятельной из массовых организаций, поддерживавших кандидатуру Паттерсона. Нет, они не сидели в избирательных штабах и не болтались на митингах. «Они могут не только приколотить твои предвыборные плакаты по всему штату за одну ночь, – сказал Паттерсон. – Они могут и сорвать их за одну ночь».

Влияние Клана в штате было куда больше, чем можно было бы ожидать, исходя из его численности, и в ночь после окончания первичных выборов Уоллес уже знал, что дела его плохи. Хотя Паттерсон и не одержал безоговорочной победы, он получил на 35 000 голосов больше, чем Уоллес. Такой значительный разрыв будет почти невозможно преодолеть, разве что перед вторым туром голосования случится нечто экстраординарное.

Неделю спустя Уоллес сменил тон своей кампании, заявив в телевизионном интервью, данном им в Бирмингеме: «Моего противника поддерживает ку-клукс-клан». Еще через три дня газета «Монтгомери эдвертайзер», главная поборница кандидатуры Уоллеса среди средств массовой информации, напечатала подробности этой истории на первой полосе. Здесь же была опубликована копия письма, которое Паттерсон отправил на официальном бланке генерального прокурора штата самым видным алабамским сторонникам господства белых. В этом письме Паттерсон писал, что обратиться к ним ему посоветовал их «общий друг, мистер Р. М. (Боб) Шелтон».

Сначала Паттерсон сказал, что не знает Шелтона, и постарался сделать все, чтобы избежать обостренного внимания журналистов. Так же поступил и Шелтон. Явившись в избирательный штаб Паттерсона на следующий день после обвинений Уоллеса, репортер и фотограф из газеты «Бирмингем ньюс» обнаружили там Великого Дракона, сидящего вместе с братом Паттерсона Моррисом. Увидев журналистов, главарь Клана пулей вылетел из комнаты.

– Кто такой Шелтон? – спросил руководитель избирательной кампании Паттерсона Чарли Мериуэзер. – Я его не знаю. Чем он занимается?

Поняв, что ему удалось выбить своего соперника из колеи, Уоллес обратился к Паттерсону с призывом дать слово, «что никогда не назначит члена ку-клукс-клана на официальный пост». Тыкая пальцем, он сказал: «Если мистер Паттерсон будет избран, произойдет возрождение Клана. Избрание моего соперника заново накрахмалит те грязные простыни, из которых сшиты их балахоны». Похоже, Уоллес говорил именно о той цели, к которой и стремился Шелтон, когда сказал: «Клан желает разрастись до такой степени, чтобы любой претендент на ту или иную выборную должность в Алабаме начал сомневаться, что он может быть избран без одобрения Клана».

Одновременно с осуждением Паттерсона за его связи с Кланом Уоллес обрушился на своего противника за то, что на своем посту генерального прокурора штата тот недостаточно твердо боролся за сохранение сегрегации. Десегрегация городских автобусов в Монтгомери была уже урегулированным вопросом, но только не для Уоллеса. Он критиковал Паттерсона за «отсутствие должного усердия» в использовании юридических полномочий для борьбы за сохранение сегрегации. Он обвинил генерального прокурора штата в том, что тот не только не воспользовался возможностями, предоставляемыми ему должностью, чтобы помешать Отерин Люси поступить в Университет Алабамы, но также и в том, что задачу предотвращения расовой интеграциии главного университета штата пришлось брать на себя протестующим.

Нападки Уоллеса на Паттерсона за его поддержку ку-клукс-клана, вероятно, только принесли его сопернику дополнительные голоса. За четыре года, прошедшие после решения Верховного суда США о неконституционности сегрегации школ, сопротивление осуществлению расовой интеграции превратилось в политическую реальность, затмившую все остальное.

И в этой борьбе Клан был достойным союзником, хотя союз и необязательно признавался публично. Бетти Шелтон вспоминает, что в те годы многие видные алабамцы приезжали в дом Шелтона под Таскалусой. Большинство визитеров не были членами Клана и не желали, чтобы их связи с Кланом стали достоянием гласности.

Главарь ККК Алабамы контролировал империю быдловатых неудачников. Многие из них существовали на задворках общества, были среди них и социопаты. Они были похожи на членов тех полувоенных отрядов Гитлера, которые вели ожесточенные бои на улицах Мюнхена и Берлина в 1920-х годах, когда фюрер рвался к власти. Подобно немецким фашистам, в Клане эти люди обрели себя, цель в жизни и возможность заниматься чем-то интересным, то есть то, чего им не удавалось найти больше нигде. Членство в Клане было главным приключением в их жизни.

Во втором туре первичных выборов Паттерсон одержал над Уоллесом победу с перевесом в 65 000 голосов, то есть с еще большим разрывом, чем в первом туре. Без поддержки Клана эта победа не стала бы такой оглушительной, и, возможно, Паттерсон даже вообще бы не победил.

Выслушав основные итоги выборов, Уоллес сидел на заднем сиденье машины у гостиницы «Грейстон» в Монтгомери, куря тонкую дешевую сигару. Обсуждая сокрушительное поражение со своим помощником Биллом Джонсом, он никак не мог заставить себя зайти в избирательный штаб и прилюдно объявить себя проигравшим в выступлении перед поредевшими рядами тех своих упавших духом сторонников, которые еще не разошлись. Он не собирался произносить речь проигравшего, как бы ни убеждал его Джонс, что выбора у него нет.

Наконец Уоллес понял, что его помощник все-таки прав. Проигравший кандидат открыл заднюю дверь машины и вышел на улицу.

– Ну что ж, ребята, – сказал он, гася свою сигару, – больше ни один сукин сын не сможет меня переиграть.

Судный день

Джорджа Уоллеса проигрыш на выборах донельзя огорчил, Морриса Диса, руководившего его избирательной кампанией среди студентов, он разочаровал, но для Роберта Шелтона, молодого Великого Дракона алабамского ку-клукс-клана, проигрыш Уоллеса означал, что сам он одержал славную победу. Его соратники усердно работали, чтобы штат избрал Джона Паттерсона, и теперь этот политик станет их губернатором.

Шелтон стал советником администрации Паттерсона и обсуждал с губернатором вопросы, представляющие взаимный интерес. Его часто видели в губернаторской приемной или в законодательном собрании штата, где он находился на правах гостя.

Паттерсон вознаградил Шелтона за его помощь в своем избрании, предоставив компании «Гудрич» эксклюзивный контракт на поставку штату автомобильных шин, благодаря чему Шелтон получил на шинном заводе компании повышение и из простого рабочего превратился в менеджера, ответственного за выполнение этого контракта. Теперь у него было более чем достаточно времени для того, чтобы ездить по штату, произнося речи и умножая ряды членов Клана.

В более поздние годы Шелтон стал осторожен и в своих заявлениях, сделанных публично, никогда не призывал к насилию, но в те времена он выражался куда более откровенно. В 1957 году информатор ФБР слышал, как Великий Дракон заявил, что если негры Монтгомери будут продолжать свои попытки осуществить расовую интеграцию в парках и ресторанах, то у него под началом достаточно клановцев, чтобы поставить на место негров по всей Алабаме, «не говоря уже о горстке бузотеров в Монтгомери. Настало время применить насилие». В начале губернаторского срока Паттерсона Шелтон также заявил газете «Мобил пресс», что попытки осуществить расовую интеграцию школ штата «привели бы к кровопролитию в Алабаме». В 1960 году, после того, как в столице штата было сожжено одиннадцать крестов, он въехал в Монтгомери во главе колонны из шестидесяти восьми автомобилей, в которых сидели мужчины в балахонах и капюшонах, и заявил, что, «если это будет необходимо, граждане возьмут бейсбольные биты, чтобы не допустить расовой интеграции школ».

Исходя злобой, Шелтон говорил в своих заявлениях о «контролируемой жидами Ассоциации содействия прогрессу цветного населения», о «судебном решении, которое силой оружия навязывают нам штурмовики Эйзенхауэра», о «созданном евреями механизме пропаганды, известном как Пулитцеровская премия» и о «банде палачей-янки, ведущей кампанию гонений на Клан, советы белых граждан и их членов».

Однако, несмотря на все влияние Шелтона в новой администрации, губернатор старался держать частые беседы с главарем Клана в секрете. Когда газетчики пронюхали об эксклюзивном контракте на поставку штату автомобильных шин, они подняли такой шум, что Паттерсон разорвал его. Дело усугубилось еще и тем, что вожака алабамских куклуксклановцев уволили с шинного завода. Шелтон был не только расистом, но и антисемитом, и с годами его антисемитизм проявлялся все сильнее. Он заявил своим боссам на заводе, что они избавляются от него потому, что позволяют управлять компанией горстке негров и евреев.

Это увольнение стало ударом не только по самолюбию Шелтона. Той доли, которую он по законам Клана получал от ежемесячных взносов, было недостаточно для того, чтобы он мог содержать свою растущую семью. И чтобы пополнить свой доход, он нанялся заправщиком на бензоколонку, находящуюся на территории Университета Алабамы. Заправляя автомобили топливом, он брал на заметку тех преподавателей, которые, как ему казалось, придерживались либеральных взглядов, и записывал фамилии тех, кто входил в число немногих расово смешанных компаний, иногда заезжавших на бензоколонку.

На протяжении карьеры вожака Клана Шелтон делал все, чтобы быть во всеоружии, когда придет судный день. «Мы ведем список людей, которые нарушают запреты, такие, как запрет на межрасовые браки, или совершают иные преступления против расовой чистоты; придет тот день, когда все они будут наказаны», – сказал он в 1976 году писательнице Пэтси Симмз, чтобы она процитировала его в своей книге «Клан».

Наблюдая за нарастанием межрасовой напряженности в штате, Шелтон предвкушал то время, когда белый человек силой заставит всех чернокожих вернуться в свой отдельный мир, где они останутся навсегда. Для Уоллеса же вопрос отношений между расами был лишь фантастически выгодным козырем в политической игре, на который он намеревался делать ставку до тех пор, пока это будет возможно. Он тратил большую часть своего времени на произнесение речей и беседы со своими сторонниками, готовясь к участию в следующих губернаторских выборах в 1962 году.

Когда-то и Дис подумывал о том, чтобы в один прекрасный день выдвинуть свою кандидатуру на губернаторских выборах или на выборах в сенат, но, хотя ему и понравилось участвовать в избирательной кампании Уоллеса, он со временем отказался от мысли стать политиком. Делать деньги было куда интереснее и приятнее. Он был совершенно уверен, что к тридцати годам станет миллионером. К тому же была еще одна причина постараться побыстрее сколотить себе состояние – в октябре 1957 года Беверли родила ему второго сына, Джона.

Начав учебу в школе права, Дис и Фуллер продолжали заниматься бизнесом. Ко времени окончания университета двое молодых людей уже владели полностью выкупленными квартирами, которые сдавали в аренду сорока четырем студентам. Кроме того, у них была фирма, действовавшая в сорока штатах, продавая по почте некоммерческим организациям, включая бойскаутов, товары для последующей перепродажи с целью сбора средств.

Получив степени магистров права, Дис и Фуллер открыли юридическую практику в трехкомнатном офисе в здании «Вашингтон билдинг», на том же его этаже, где находилась и новая адвокатская фирма Джорджа Уоллеса.

***

Пока Дис сосредотачивал усилия на том, чтобы побыстрее разбогатеть, Шелтону пришлось столкнуться с серьезной проблемой. В начале 1960 года Э. Л. Эдвардс, Имперский Мудрец Рыцарей ку-клукс-клана, обвинил его в финансовых нарушениях и сместил с поста главы Клана в Алабаме. Эдвардс назначил на место Шелтона пастора из Талладиги Элвина Хорна. За несколько лет до этого Хорн был вынужден уйти в отставку с поста Великого Дракона после женитьбы на своей пятнадцатилетней прихожанке, забеременевшей от него, так что он едва ли был человеком, могущим вывести организацию на более высокий моральный уровень.

Однако оказалось, что потеря высшего поста в алабамском отделении Рыцарей ку-клукс-клана только сыграла Шелтону на руку. Его многочисленные поездки по сельским дорогам штата и выступления то перед одной, то перед другой Клаверной от лица Рыцарей ку-клукс-клана окупились сторицей. И большинство клановцев Алабамы перешли в основанную им новую алабамскую организацию, которая, объединившись с еще одной подобной организацией, вскоре образовала Соединенные Кланы Америки, самую крупную и могущественную группировку Клана в США. В то время в Клане состояло около пятидесяти тысяч членов, а количество сочувствующих ему превышало эту цифру в десять раз.

ФБР считало, что как глава СКА Шелтон руководил примерно десятью тысячами членов. Всего несколько сот из них были готовы участвовать в самых жестоких насильственных акциях, но и этого было довольно. При пособничестве полиции они могли творить насилие практически всегда безнаказанно.

Как Имперский Мудрец собственной отдельной национальной организации Клана Шелтон был теперь бесспорным лидером. Он мечтал о том, чтобы создать полувоенную организацию, опирающуюся на широкую базу и охватывающую всю страну, с дисциплиной такой же суровой, как в морской пехоте США. Впервые за свою карьеру в Клане он получал регулярное жалованье и работал в штаб-квартире СКА в центре Таскалусы.

Шелтон был чем-то вроде историка-любителя, и книжные шкафы в его скромном одноэтажном кирпичном доме с пологой крышей, стоящем на берегу небольшого озера неподалеку от Таскалусы, были полны книг по истории. Многие из них рассказывали о Гражданской войне и послевоенном периоде и были написаны в девятнадцатом веке. Шелтон полагал, что надо погрузиться в ту эпоху, чтобы найти авторов, которые писали то, что он считал правдой.

Шелтон был уверен, что «рабство было самым лучшим из всего того, что когда-либо случалось с неграми». До этого многие тысячи лет «негр в Африке ходил по алмазам, и хотя эти алмазы блестели, он не понимал их ценности. Африка была окружена водой, но он никуда не плавал. И дом себе строил только из веток и глины, хотя в его распоряжении были камни и бревна». Для этих «плотоядных племен» было благом, когда их привезли в Америку и приобщили к цивилизации, но они все еще стояли на самой нижней ступеньке цивилизационной лестницы. Нельзя было бросать вызов природе, пытаясь поднять их до уровня, на котором стояли белые люди. Можно было только попытаться низвести белого человека до низкого уровня негра. И, как будто это само по себе еще недостаточно ужасно, негры прибирают к рукам власть в сговоре с «жидами-сионистами и финансовыми воротилами», которые при молчаливом согласии коммунистов являются их основными пособниками. С их помощью негры захватывают все, даже «так называемые рок и джаз». Все это является всего-навсего негритянской музыкой, «ритмической версией музыки джунглей, пробуждающей в людях тягу к сексу и наркотикам».

Хотя Шелтон больше громогласно не грозил насилием, как он делал это несколько лет назад, он был теперь куда опаснее, и то же можно было сказать о действиях боевиков СКА. В Бирмингеме его подручные садились на автобусы и, увидев на передних сиденьях чернокожих пассажиров, хватали их и выталкивали назад. Им было все равно, кто был перед ними: бестолковый старик или усталая служанка, возвращающаяся домой, проработав целый день в семье белых. Никакие оправдания не принимались. Некоторые из членов Клана в Бирмингеме взрывали и поджигали предприятия и дома чернокожих – не для того, чтобы кого-нибудь убить, а для того, чтобы черные алабамцы усвоили урок и знали свое место.

Все эти действия хорошо служили делу борьбы против расовой интеграции, однако только громкие акции удостаивались упоминания на первых полосах газет и вдохновляли рядовых членов Клана, а с тех пор, как Шелтон и его люди, объединившись с белыми студентами, помешали попытке Отерин Люси начать десегрегацию Университета Алабамы, акции подобного масштаба больше не проводились.

Имперский Мудрец окидывал взглядом горизонт в поисках возможностей для проведения новых резонансных акций и в то же время боялся, что в его организацию, возможно, проникло ФБР. Надо сказать, что опасения имели под собой все основания. У ФБР было в Соединенных Кланах Америки по меньшей мере тридцать информаторов, включая человека, «занимающего особо важный пост в штаб-квартире СКА».

Шелтон понимал, что от информаторов нужно избавляться. Однажды вечером в 1960 году он приехал в городок Бессемер, чтобы посетить еженедельное собрание тамошней Клаверны, Дворец 13. После окончания собрания большинство членов Клаверны ушли, осталось только несколько избранных, занимающих в Клане какие-то посты, а также недавно принятый в организацию Гэри Томас Роу-младший.

По слухам, Роу видели в одной машине с сотрудниками агентства штата по регулированию сбыта спиртных напитков. Один из членов Клана достал дробовик и направил его на Роу, дюжего молодого человека, бросившего среднюю школу, который больше всего на свете любил подраться в баре. Имперский Мудрец обвинил его в том, что он стукач ФБР, но Роу настаивал на своей невиновности, к тому же подтвердилось его участие в нескольких важных акциях.

Хотя несколько других членов Клана по-прежнему подозревали его, Шелтон решил, что он не «таракан» – так главарь Клана называл информаторов ФБР. Имперский Мудрец стал покровителем и другом Роу.

– Мы хотим, чтобы ты был одним из нас, – сказал он, – но мы должны быть в тебе уверены.

Имперскому Мудрецу надоели члены Клана, которые на еженедельных собраниях своих Клаверн торжественно произносили священные слова, но между собраниями мало что делали для защиты белой расы. Он считал, что ему нужны такие люди, как Роу, люди, которые будут биться в сражении, ведущемся ныне, и загонят чернокожих в анклавы, откуда они редко будут высовывать нос.

«Рейсы свободы»

Роу оказался еще лучшим членом Клана, чем полагал Шелтон. В середине апреля 1962 года он встретился с двумя бирмингемскими полицейскими, сержантом Томасом Х. Куком и детективом «Рыжим» В. В. Селфом. Полицейские сообщили ему, что узнали от ФБР, что через две недели в город на междуштатных автобусах приедет расово смешанная группа «Наездников свободы» из КРО – Конгресса за расовое равенство. Куратором Кука был комиссар Бирмингема по общественной безопасности Т. Юджин Коннор по прозвищу Бык, и было ясно, что на встречу с Роу полицейских послал именно он. Кук сказал Роу, что у членов Клана будет пятнадцать минут, чтобы сделать с протестующими против сегрегации все, что им только захочется.

Роу передал эту информацию Шелтону. Тот был в ярости от того, что черные и белые студенты намерены бросить вызов священным институтам Юга, проехав на автобусах вместе из Атланты в Бирмингем и дальше. Роу устроил Шелтону тайную встречу с Куком. «У вас будет время для того, чтобы избить их, запинать ногами, сжечь и убить, – вспоминал впоследствии Роу слова сержанта полиции. – Я на это плевать хотел. Нам это до фонаря. Мы просто не желаем, чтобы в Бирмингем когда-нибудь приехал на автобусе еще один черномазый».

Имперский Мудрец и его приспешники решили встретить протестующих и отправить их обратно на север. Шелтон публично заявил, что, если эти «профессиональные агитаторы» не уедут восвояси, «у него не будет иного выбора, кроме как призвать членов Клана со всего штата и всех других истых белых людей остановить их любыми путями, кто как сможет».

За два дня до времени прибытия «Наездников свободы» Шелтон встретился в Бирмингеме с другими вожаками Клана. Имперский Мудрец также поговорил по телефону с Кеннетом Адамсом, главой Клана в находящемся неподалеку городке Эннистон. Адамс и его подручные были в восторге от перспективы принять участие в предстоящей акции у себя в городе.

Когда 14 мая 1961 года, в воскресенье, в 15.20 первый из двух автобусов с «Наездниками свободы» прибыл в Эннистон, члены Клана и другие расисты набросились на автобусы и начали протыкать их покрышки, громить кузова и разбивать окна. Информатор ФБР доложил, что видел, как перед атакой Клана видел Шелтона, объезжающего автобусную станцию Эннистона на автомобиле.

Междугородний автобус компании «Грейхаунд» с грехом пополам выехал из Эннистона в сопровождении полицейских машин, которые, доехав до границы города, повернули назад. Через несколько миль спущенное колесо заставило его остановиться на сельской дороге, где его тут же окружила охваченная яростью толпа. Какой-то молодой хулиган бросил внутрь автобуса горящую тряпку, и когда «Наездники», спасая свои жизни, выбежали из него, они были безжалостно избиты.

Когда в Эннистон прибыл второй из двух автобусов, его не встречала толпа расистов и водитель, работающий на компанию «Трейлуэйз», провел его еще шестьдесят пять миль на запад, в сторону Бирмингема. Когда автобус подъехал к окраине Бирмингема, один из телевизионщиков заметил возле станции междугородних автобусов «Грейхаунд» главаря Соединенных Кланов Америки. Шелтон ездил вокруг станции на своем любимом «Кадиллаке», показывая репортерам путь «туда, где происходит акция».

Вскоре после 16.00 один из полицейских сообщил Роу, что автобус с «Наездниками» приедет не на станцию автобусов «Грейхаунд», а на станцию автобусов «Трейлуэйз» и что он вот-вот прибудет. Роу сразу же крикнул остальным боевикам бежать к другой автобусной станции, находящейся в трех кварталах от той, где они собрались. Члены Клана и их обезумевшие от злобы подручные бросились бежать по пустынным улицам, вооруженные дубинками и цепями, а также своим излюбленным оружием – выдолбленными бейсбольными битами, куда был залит расплавленный свинец, замаскированный затем снаружи деревом, так что на первый взгляд эти биты выглядели как обычный спортивный инвентарь.

Шелтон проехал три квартала туда, где должна была происходить акция, и припарковался неподалеку от станции автобусов «Трейлуэйз». Он поставил свой «Кадиллак» на таком расстоянии от нее, чтобы создать впечатление, что он ни при чем, но вместе с тем достаточно близко, чтобы любоваться нападением, которое он так тщательно подготовил.

Автобус прибыл на станцию компании «Трейлуэйз» в 16.15. Из автобуса вышли только семь «Наездников»: четверо черных и трое белых. Члены Клана избили не только их, но и чернокожего юношу, который пришел сюда, чтобы встретиться со своей невестой, а также измолотили дубинками фотографа и репортера газеты «Бирмингем пост-геральд». Через четверть часа им передали предупреждение, что скоро сюда прибудет полиция, и, завершив дело, члены Клана удалились, чтобы отпраздновать победу.

Это была не бессмысленная атака толпы, а часть скоординированных действий, направленных на то, чтобы покончить с угрозой расовой интеграции. Как пишет Рэймонд в своей книге «Наездники свободы»: «При явном попустительстве правоохранительных органов организованные поборники идеи превосходства белой расы в Алабаме решили с помощью насилия покончить с «Наездниками», тем самым демонстрируя всему миру, что они не намерены позволить ни закону, ни Конституции США, ни чему-либо еще покончить с расовой сегрегацией в их суверенном штате».

Администрация президента Кеннеди хотела положить конец «Рейсам свободы» и удержать Клан от дальнейшего насилия. Но ни одна из сторон не желала ничего слушать. Активисты борьбы за гражданские права хотели показать, что их движение не остановит ничто, даже смерть. Члены Клана уже почувствовали вкус крови, и для них не было ничего слаще. Что касается губернатора Алабамы Паттерсона, то он не собирался поддаваться нажиму и защищать непрошеных гостей, вторгнувшихся в его штат, от ненависти расистов. Никто не может «гарантировать безопасность глупцов», – заявил он.

Три дня спустя, 17 мая 1961 года, в среду, из Нэшвилла выехала еще одна группа «Наездников». Они намеревались проехать через Бирмингем и Монтгомери, затем из столицы Алабамы направиться в Миссисипи, а оттуда – в Новый Орлеан. В Бирмингеме их грубо вытолкали из автобуса на станции автобусов «Грейхаунд» и увели в тюрьму, где они провели ночь «под стражей для обеспечения безопасности». На следующий день вывели из камер, посадили в лимузин и отвезли туда, откуда они приехали, к границе штата Теннесси. Собратья отвезли их на своих машинах обратно в Бирмингем, где они весь день пятницы просидели в здании станции «Грейхаунд», дожидаясь автобуса, который отвез бы их в столицу штата.

Вокруг станции бесновалась орущая толпа из примерно тысячи человек, а в зале ожидания «Наездникам» противостояли члены Клана, наиболее заметным из которых был Шелтон в своем черном шелковом балахоне с вышитой змеей. Поскольку здесь же присутствовали полицейские и журналисты, члены Клана не могли просто наброситься на «Наездников» и избить их, так что они довольствовались мелкими пакостями, наступая своим врагам на ноги и выливая на них напитки, пока те тщетно ожидали, когда «Грейхаунд» найдет водителя, готового сесть за руль автобуса до Монтгомери.

Ночью с пятницы на субботу они, измученные и снедаемые тревогой, спали – или попытались спать – на деревянных скамейках в зале ожидания, пока утром в субботу автобус не повез их в Монтгомери.

Когда автобус прибыл в столицу Алабамы, на автобусной станции не было полицейской охраны, а вокруг царила зловещая тишина. В нескольких сотнях ярдов от станции стояли по меньшей мере двести человек, включая немало тех, кто неделю назад принимал участие в погроме в Бирмингеме. Ими руководил тридцатипятилетний Клод Хенли, которого во время проводившегося в 1965 году расследования деятельности Клана генеральный прокурор Алабамы Ричард Флауэрс назвал «связным Шелтона в Монтгомери».

В прошлом Хенли служил в дорожной полиции и был дружен с высокопоставленным офицером Дрю Лэки. По примеру правоохранителей Бирмингема Лэки пообещал Хенли, что полицейские не будут вмешиваться и дадут возможность членам Клана избить «Наездников свободы».

И те это сделали. Автодилер Хенли был одет в белую рубашку с короткими рукавами и галстук, как будто пришел на работу. Он стоял впереди разгневанной толпы и положил начало ее действиям, избив оператора телеканала «Эн-би-си», а затем и Джеймса Зверга, единственного белого мужчину среди «Наездников». Несколько расистов-мужчин приподняли затем избитого Зверга, чтобы их жены и другие женщины могли изодрать ему лицо ногтями.

Одна белая мать схватила участвующую в «Рейсе свободы» девушку и держала, пока ее сын избивал ту. Другие принялись избивать Джона Льюиса, руководителя «Наездников», избранного впоследствии в Палату представителей конгресса США. Уильям Барби не был в группе с автобуса. Но он приехал на автобусную станцию раньше, чтобы подготовить все для продолжения поездки. После того как Барби сбили с ног, расисты не давали ему подняться, и один из них загнал острый обрезок трубы ему в ухо, а другой начал бить по голове бейсбольной битой. Барби так до конца и не оправился от полученных тогда увечий. Когда никто из борцов за гражданские права уже не мог стоять на ногах и полиция наконец-то явилась, чтобы положить конец этому кровавому хаосу, толпа неторопливо разошлась, оставив за собой лежащих на мостовой изувеченных мужчин и женщин.

Конфликт личного характера

На следующей неделе после массовых беспорядков в Монтгомери Клод Хенли явился в офис Морриса Диса и попросил того представлять его интересы в суде. На продавце машин были красно-синие клетчатые брюки, белая рубашка и галстук. Он, то и дело затягиваясь, курил тонкую сигару, и его окутывали клубы дыма. По словам Хенли, Диса ему порекомендовал один из кузенов молодого адвоката.

Дис читал о нападении на «Наездников свободы» в «Монтгомери эдвертайзер», однако он не стал выступать против жестокого погрома. «Было бы плохо для бизнеса, если бы преуспевающие молодые адвокаты и бизнесмены публично выступали против социальной несправедливости и неравенства», – писал позднее его партнер Фуллер. Дис и Фуллер делали себе состояние, продавая разнообразные товары таким объединениям, как клубы Будущих фермеров Америки и Будущих домохозяек Америки. Борьба за гражданские права отнюдь не стояла на повестке дня.

Хотя большую часть времени Дис занимался бизнесом, ему все же нравилось думать о себе как о практикующем адвокате, несмотря на то что в этой части своей профессиональной жизни он не мог похвастаться какими-либо успехами. Фуллер рассматривал их с Дисом адвокатскую практику как «нечто лишь чуть-чуть выходящее за пределы навязывания адвокатских услуг жертвам несчастных случаев», но несчастных случаев вокруг происходило не так уж много.

Хенли был ответчиком в гражданском иске, поданном в федеральный суд. В этом иске утверждалось, что он нарушил конституционные права «Наездников». Среди других ответчиков по этому иску было несколько шишек, выступающих на первых ролях в штате, от Шелтона до глав полиции Бирмингема и Монтгомери. Уже одно это не предвещало ничего хорошего, но больше всего Хенли боялся того, что федералы могут также добиться предъявления ему уголовного обвинения в избиении телевизионщика. Если бы при этом был вынесен вердикт «виновен», он мог бы оказаться в тюрьме на много лет.

Дис так обрадовался, что у него вдруг появился клиент, который, возможно, заплатит за адвокатские услуги, что он даже не задумался над тем, что делает, связываясь с Хенли. В школе права его учили, что любой человек достоин того, чтобы на суде его защищал адвокат. Возможно, это был и благородный настрой, но теперь, когда борьба против расовой интеграции все нарастала, люди старались понять, на каких позициях ты стоишь в этом вопросе, и если ты стоял рядом с Клодом Хенли, большинство наблюдателей пришли бы к выводу, что ты сторонник активного и даже насильственного сопротивления интеграции рас.

Хенли сказал, что он не член Клана и оказался в то время на автобусной станции случайно. Он подошел к телеоператору, а тот набросился на него, используя свою телекамеру как оружие и тыкая ею ему в лицо. Тогда Хенли начал от него защищаться. Хенли настаивал, что затем он просто ушел и не участвовал в действиях толпы.

Это была абсурдная линия защиты, которая, кроме всего прочего, демонстрировала, что у Хенли крайне бедное воображение. Дису следовало бы это понять, но нередко адвокату хочется узнать о своем клиенте лишь то, что нужно для его защиты, и он вовсе не стремится узнать столько, чтобы потом разбираться во всех тонкостях того, что произошло на самом деле. Если бы Дис хотя бы минимально изучил биографию и окружение Хенли, он бы обнаружил множество доказательств того, что Хенли один из ведущих членов Соединенных Кланов Америки, и смог бы раскопать немало рассказов о той роли, которую Хенли сыграл в устроенных расистами массовых беспорядках. Но вместо этого он поспешно подписал с Хенли договор об оказании адвокатских услуг, и не подумав поставить под сомнение то, что рассказал ему Хенли.

Пока Хенли говорил, Дис уже мысленно выстраивал позицию защиты. Хенли ударил телевизионщика, который напал на него первым. Это никак не было связано с «Наездниками», а раз Хенли не нарушил никакого федерального закона, федералы не имеют права привлекать его к суду. Чем больше Дис слушал Хенли, тем больше убеждался, что сможет заработать на этом деле неплохие деньги, и когда разговор подошел к теме гонорара, он решил сказать Хенли, что плата составит 500 долларов и на меньшее он не согласен.

Дис был ошеломлен, когда Хенли вдруг заговорил о суммах, о которых адвокат даже не мечтал.

– Возьмем этого Джона Блю Хилла, – упомянул Хенли имя одного из уважаемых адвокатов. – Сначала я обратился к нему, и он запросил у меня пятнадцать тысяч долларов. Но я никак не могу заплатить такие деньги.

– Знаешь, что, Клод, – сказал Моррис, – я, пожалуй, возьмусь за твое дело за пять тысяч.

– Идет, – сказал Хенли, пожимая руку своего нового адвоката.

В качестве защитника Дис еще никогда не получал такого большого гонорара. Это было самое громкое дело из всех, которые он когда-либо вел, и впервые в жизни его имя появилось на первой полосе газеты «Монтгомери эдвертайзер».

Адвокаты, защищавшие членов Клана, обычно и сами состояли в Клане или сочувствовали ему. И подписчики газет были не единственными, у кого были основания считать, что Дис является сторонником Клана. В федеральном суде он сидел бок о бок со своим клиентом, а рядом с ними сидели другие ответчики, включая Роберта Шелтона.

Имперский Мудрец решил, что Дис приверженец Клана, и отметил про себя, что когда-нибудь этот адвокат сможет ему пригодиться. Для Диса это был волнующий день. Впервые в жизни он выступал в роли адвоката в федеральном суде перед судьей Фрэнком Джонсоном, самым несговорчивым юристом на всем Юге, без чьих решений сегрегация просуществовала бы дольше.

Когда на трибуну для свидетелей был вызван Шелтон, он попытался сослаться на пятую поправку к Конституции, заявив, что не может отвечать на вопросы помощника министра юстиции США по гражданским правам Джона Дора, поскольку его слова могут свидетельствовать против него. Это была уловка, которой пользовались крестные отцы мафии, американские коммунисты и все те, кто боялся, что несколькими неосторожными словами они могут обречь себя на тюремный срок, но судья Джонсон отнюдь не собирался позволять кому-либо с легкостью скрываться за привилегией, предоставляемой пятой поправкой. Во время этого процесса он уже отправил одного свидетеля в тюрьму за отказ отвечать на вопросы, и это не предвещало ничего хорошего Шелтону, который тоже старался уклоняться от прямых ответов.

– У меня нет записей, в которых фигурировали бы какие-либо имена, – сказал он. – И я ничего не знаю о внутренних делах местных собраний.

– Вы уходите от ответов, – сказал судья Джонсон и объявил перерыв, во время которого объяснил Имперскому Мудрецу, что может легко отправить его в тюрьму за неуважение к суду. Когда судебное заседание возобновилось, Шелтон стал давать чуть больше информации, но все равно продолжал вести себя так, словно ему почти ничего не известно об организации, во главе которой он стоит.

Позднее на трибуну для свидетелей взошла восемнадцатилетняя участница одного из «Рейсов свободы» Патриция Энн Дженкинс. «Беспорядки начались, когда мужчина в белой рубашке с сигарой в зубах напал на фотографа, – свидетельствовала Дженкинс. – К этому мужчине присоединились и другие, и у фотографа вырвали камеру и разбили ее».

Встав со своего места, чтобы подвергнуть свидетельницу перекрестному допросу, Дис попытался уверить суд, что драка его клиента с телеоператором была всего лишь «конфликтом личного характера», никак не связанным с «Наездниками». Он надеялся, что судья Джонсон примет решение отделить его клиента от остальных ответчиков. Однако судья не купился на уверения Диса, и Хенли остался в статусе ответчика по рассматриваемому делу.

Дис поговорил с Дором, сказав, что его клиент согласится с судебным предписанием, запрещающим ему заниматься деятельностью, подобной нападению на «Наездников свободы». Дис умел все обращать себе на пользу и мог добиться нужного ему судебного решения с такой же ловкостью, с какой сбывал подушки для сидений тракторов. Впоследствии он хвастался тем, что ему удалось сделать для Хенли. И в самом деле, в своем пятнадцатистраничном решении, которое он вынес после четырехдневного заслушивания свидетельских показаний, судья Джонсон запретил всем ответчикам по делу каким-либо образом впредь чинить препятствия перевозке пассажиров между штатами. Хотя в этом своем решении он и признал, что «Наездники», вероятно, и осуществляют свои законные права американских граждан, они своими действиями накладывают «неоправданные бремя и ограничения на торговые отношения между штатами», и предписал им прекратить попытки положить конец расовой сегрегации при помощи поездок на общественном транспорте в Алабаме.

Когда Дис вышел из зала судебных заседаний в последний день суда, в коридоре толпились «Наездники» и их сторонники. Когда Дис и Хенли проходили мимо, один из них спросил молодого адвоката:

– Как вы можете защищать подобных людей? Неужели вы не считаете, что у чернокожих тоже есть права?

– Считаю, – ответил Дис, не обращая внимания на слушающего его Хенли. – Я согласен с вами на все сто.

Дису было ужасно не по себе оттого, что «Наездники» смотрят на него с таким презрением, словно он ничем не лучше Хенли и всех самых мерзких членов Клана. Он дал себе слово, что никогда более не окажется в подобном положении, но никоим образом не мог избавиться от своих обязательств перед клиентом. И неделю спустя он стоял в городском суде рядом с Хенли, когда того нашли виновным в умышленном нанесении телесных повреждений и приговорили к тридцати дням в тюрьме, которые он так и не отсидел, и штрафу в размере ста долларов.

Снова в седле

Входя в зал в городке Индиан-Спрингс, Джорджия, где в июле 1961 года проводился первый съезд Соединенных Кланов Америки, Роберт Шелтон был одет в великолепное шелковое одеяние, и его со всех сторон окружала вооруженная охрана. На этих восьмерых охранниках была надета новая форма: белые брюки, красные галстуки и высокие десантные ботинки, черный цвет которых оттеняли белые шнурки. На левом боку у каждого была шпага, короткая, чуть длиннее книжала, а на правом – дубинка.

Многие из собравшихся в зале членов Клана видели своего вождя в первый раз. Когда Имперский Мудрец обратился с речью к пятистам членам СКА, приехавшим со всего Юга, он говорил не как проповедник прежних времен, пытающийся воспламенить души приверженцев своей веры надрывными призывами. Его выступление было более сдержанным и серьезным, но в каждом его слове чувствовалась железная решимость ни на шаг не отступать от незыблемых правил расовой сегрегации, и он изложил собравшимся свои планы грандиозного расширения численности СКА.

Первый съезд Соединенных Кланов Америки собрался через два месяца после того, как «Наездники» продемонстрировали, какой отпор могут встретить белые расисты, если продолжат защищать расовую сегрегацию. Для первого съезда СКА было выбрано благоприятное время, и отныне этим съездам предстояло стать ежегодными. Шелтон стремился создать Клан могущественный и целеустремленный и добиться, чтобы все его правила и ритуалы соблюдались членами до последней буквы. Пышные церемонии, сожжение крестов и шествия одетых в балахоны и капюшоны членов Клана должны были быть организованы таким образом, чтобы внушать наблюдающим за ними белым благоговение и восхищение и вселять страх и трепет в сердца черных американцев и тех, кто водил с ними дружбу.

В следующие месяцы Имперский Мудрец ездил от Клаверны к Клаверне, беседуя не только с членами Клана, но и с политиками и полицией. Некоторые полицейские состояли в Клане, а другие рассматривали его как нечто вроде народной милиции, помогающей защищать общественную безопасность и порядок.

Шелтон понимал, что одного его присутствия, как бы важно оно ни было, недостаточно для осуществления его планов, что для того, чтобы люди заинтересовались СКА и ряды его организации разрослись до многих десятков тысяч членов, нужны другие средства. В своей маленькой типографии в Таскалусе он печатал всего по несколько тысяч экземпляров газеты Клана «Огненный крест» в месяц, и он хотел довести ее тираж до двух миллионов.

Шелтон знал все об издательской империи, которую строили Дис и Фуллер. Более того, несколько месяцев назад он видел, как Дис энергично защищает члена Клана Хенли в федеральном суде. И он считал, что этот адвокат-бизнесмен – наилучший кандидат на получение этого крупного контракта. Он договорился о встрече с Дисом и его партнером Фуллером и отправился в Монтгомери.

Во многих отношениях Шелтон жил скромно, но ездил он на новом «Кадиллаке» с огромной полицейской антенной. Такие машины редко можно было увидеть на сельских дорогах Алабамы. Приехав в офис Диса и Фуллера, он предложил им проехаться вместе с ним по Монтгомери. Пока трое колесили по городу, главарь Клана рассказывал о своем крупном проекте.

Дис сумел так быстро разбогатеть, в частности, и потому, что избегал заводить врагов. Он был дружелюбен со всеми и был готов почти каждого добродушно похлопать по плечу. Дис понимал, что Шелтона лучше не оскорблять, поэтому он разговаривал с Великим Мудрецом с неизменной теплотой. Однако ему совсем не хотелось заниматься печатанием «Огненного креста», несмотря на немалую прибыль. И он вежливо, но твердо отклонил предложение Шелтона, сказав, что его компания не печатает газет.

Шелтон принял отказ без обид и даже пригласил обоих адвокатов на обед. Похоже, он не обратил внимания на то, что в ресторане Дис выбрал столик в углу, надеясь, что если они будут сидеть здесь, никто не заметит, что он и его деловой партнер обедают в обществе Имперского Мудреца. Хотя отказ и разочаровал Шелтона, он по-прежнему считал Диса другом Клана. Целиком погруженный в свои бизнес-проекты, Дис выкинул из головы все мысли о Клане, и ему и в голову не пришло, что то, что кое-кто считает его другом самого главного куклуксклановца Америки, может иметь для него какие-то непредвиденные последствия.

Вскоре Диса постигла личное горе. В октябре 1961 года субботним вечером его пятидесятилетний отец погиб, разбившись на машине. Дис-старший ездил в гости к друзьям и, напившись, врезался на своем «Меркьюри» в дерево.

На его похороны явился Джордж Уоллес. Он держался печально и почтительно, как и подобало. Когда Дис и его мать сели в машину, чтобы ехать на кладбище Гринвуд, где Дис-старший должен был быть погребен, Уоллес присоединился к ним и сказал миссис Дис, как он восхищался ее покойным мужем.

Но потенциальный кандидат в губернаторы вечно занимался самопиаром, а где можно встретить и поприветствовать стольких людей, как на не похоронах? Дис наблюдал за тем, как Уоллес без конца пожимает руки с застывшим на лице выражением печали. Однако эти маневры не произвели впечатления на Диса. Бывшему руководителю избирательной кампании кандидата в губернаторы среди студентов не нравились заявления Уоллеса. В своей борьбе за сохранение расовой сегрегации этот политик стал криклив и назойлив, и Дису было бы неприятно не только агитировать за его избрание – он чувствовал, что не смог бы даже просто за него голосовать. Он опасался, что, если Уоллес станет губернатором, он пойдет на конфронтацию с федеральным правительством, в которой неизбежно потерпит поражение. А это повредило бы и Алабаме, и всему Югу.

На дворе стояли странные времена, и положение Диса тоже было странным. Он защищал на суде Хенли в такую эпоху, когда было очень важно, на чьей стороне ты стоишь. Он больше не хотел стоять на стороне таких, как Хенли. Он еще точно не знал, где именно его место, но был уверен, что оно не в кругу ярых сторонников расовой сегрегации, таких как Уоллес, силящихся помешать неизбежному приходу завтрашнего дня.

Не нравилось Дису и отношение Уоллеса к женщинам. До него дошли рассказы о том, что в каждом городе, где Уоллес останавливается во время своих предвыборных поездок по штату, ему нужна новая женщина и что недостатка в желающих у него нет. Дис знал о таком поведении политика и из своих собственных источников. Одна секретарша как-то рассказала ему, что у нее роман с Уоллесом. При этом она сказала, что, когда Уоллес впервые пришел в ее квартиру, он немедля, даже не поздоровавшись, спустил с себя брюки и попросил, чтобы она сделала ему минет.

Уоллес нутром чуял, кто готов помогать ему, а у кого его риторика вызывает неприятие. Так что сейчас он уловил настроение Диса и даже не стал морочиться, обсуждая с ним свое участие в предстоящей кампании по выборам губернатора. В то время Уоллес собирался привлечь на свою сторону куда более влиятельных людей.

Задолго до начала избирательной кампании он послал одного из своих помощников к Шелтону, чтобы узнать, не захочет ли главарь Клана поддержать его на выборах. Кандидат в губернаторы осудил Джона Паттерсона за то, что тот принял поддержку Клана на проходивших в 1958 году прошлых губернаторских выборах, которые он выиграл. Но тогда Уоллес уяснил, как много может сделать Клан, и теперь хотел, чтобы эта организация поддержала его кандидатуру. Шелтон отлично понимал, что поддержка Уоллеса могла бы дать Клану.

«Я приехал к нему и спросил, хочет ли он, чтобы мы его поддержали, – рассказал впоследствии Шелтон Уэйну Гринхо, когда тот писал свою книгу «Осторожно, Джордж Уоллес». – Я не желал играть в какие-то закулисные игры». Имперский Мудрец полагал, что пройдет совсем немного времени, и его Соединенные Кланы Америки станут в глазах белых организацией не скандальной, а такой же респектабельной, как масоны или «Ротари-клуб».

Шелтон и подчиняющиеся ему члены Клана работали на кандидата в губернаторы Уоллеса истово и рьяно. Как и тогда, когда они поддерживали Паттерсона, члены СКА служили этому нынешнему кандидату еще более ревностно, чем прочие его волонтеры. Чтобы добиться избрания своего кандидата, они были готовы на действия, законность которых была весьма сомнительна, и выполняли их с восторгом.

Шелтон излагал основные тезисы предвыборной платформы Уоллеса еще более смело, чем сам кандидат. Стоя с гордо поднятой головой, одетый в свой атласный балахон, Шелтон обличал «братьев Кеннеди, этих любителей черномазых, продавшихся евреям», и восхвалял Уоллеса, говоря, что, став губернатором, он «встанет перед дверью здания школы, чтобы не дать крови наших детей перемешаться с кровью выродившихся рас».

В секретном отчете от 1964 года ФБР отмечало широту спектра действий СКА в поддержку Уоллеса: «СКА активно добивались его выдвижения как кандидата от демократической партии на пост президента; помогали финансировать его избирательную кампанию; их видели в его предвыборном штабе, и руководители СКА приказали своим членам поддерживать его. Руководство СКА считало Уоллеса своим другом, который будет помогать им и финансово, и другими путями. Уоллес произнес речь перед Имперским Советом СКА»

Помимо тех обещаний, которые Уоллес, видимо, давал главарю СКА, у Шелтона была и другая причина оказывать ему поддержку. Одним из ближайших советников и спичрайтеров кандидата был Эйса Картер, один из старых друзей Шелтона. В 1956 году эти двое стояли плечом к плечу, чтобы не пропустить в Университет Алабамы Отерин Люси.

С тех пор в активе членов Клаверны Картера появилось нападение на популярного по всей Америке чернокожего эстрадного певца Нэта Кинга Коула прямо на сцене во время его выступления в Бирмингеме. Они также избили одного из руководителей борьбы за гражданские права преподобного Фреда Шаттлсворта и нанесли ножевое ранение его жене. Еще они кастрировали Эдварда Аарона, умственно отсталого чернокожего разнорабочего, и бросили его полумертвого на пригородном отрезке шоссе, чтобы запугать черных «бузотеров».

Картер был настолько сомнительной фигурой, что во время своей избирательной кампании Уоллес поручал ему выступать только перед сборищами членов Клана. Но члены Клана играли в кампании Уоллеса такую значительную роль, что это поручение отнюдь нельзя было назвать маловажным.

«Насколько я помню, Уоллес никогда не выступал ни на одном из наших митингов, но Эйса Картер приходил на них и выступал от имени Уоллеса, – рассказывал Шелтон Гринхо. – Он умел заводить толпу. Эйса выступал перед людьми и говорил им, что Джордж Уоллес – спаситель белых людей и что он против засевших в Верховном суде подлых коммунистов и таких же подлых прислужников янки, занимающих места судей в местных федеральных судах. Это было как проповедь на открытом воздухе у нас на Юге».

В своих предвыборных речах Уоллес нехотя уделял всего несколько минут традиционным для политиков, ратующих за интересы простых людей, вопросам экономики и разрыва между классами, а большую часть времени говорил о защите белой расы. И чем громче был одобрительный рев толп, чем оглушительнее они скандировали его имя, тем более дерзкой делалась его риторика и тем более вызывающими становились его предвыборные обещания.

Кандидат обещал алабамцам, что будет отстаивать их интересы так стойко и уверенно, что ненавистные федералы подожмут хвост и уберутся на север. Он уверял своих слушателей, что трусливые чужаки в конце концов всегда идут на попятный. Но если эти «прислуживающие янки лжецы и проходимцы» попытаются провести расовую интеграцию алабамских школ, то Уоллес обещал: «Я откажусь подчиняться такому незаконному решению федерального суда, даже если для этого мне придется встать перед дверью учебного заведения».

Жена Уоллеса, Лерлин, была сыта по горло мужем, который редко бывал дома. Пока он разъезжал по штату, произнося предвыборные речи, она оставалась в их крошечной квартирке, в одиночку неся бремя забот об их троих детях. Она знала, что ее муж сейчас где-то далеко и внимательно слушает каждого своего потенциального избирателя, но у Джорджа никогда не было времени, чтобы послушать то, что ему хотела сказать она, его жена. И Лерлин собрала вещи детей, отправилась в дом своих родителей в округе Грин и подала на развод. Этим она наконец привлекла к себе внимание своего мужа.

Уоллес собирался вести свою кампанию с прочным имиджем любящего мужа и отца. Разведись он, его никогда не избрали бы губернатором. И он воспользовался своими недюжинным политическим талантом, чтобы обработать свою самую важную избирательницу. Он уверил жену, что тяжелые дни скоро закончатся. Когда он победит на выборах, его семья переедет в резиденцию губернатора и жизнь Лерлин и их детей станет намного лучше. И Лерлин согласилась остаться с мужем.

В первичных выборах участвовал и Большой Джим Фолсом, после четырехлетнего перерыва баллотируясь в губернаторы на третий срок. Уоллес украл у Фолсома его всегдашнюю риторику политика, выступающего за интересы простых людей, и теперь бывший губернатор казался нудным, неоригинальным, никому не нужным и потерявшим всякую надежду на победу. За несколько дней до первичных выборов Фолсом заявил, что «в лагере Уоллеса» находится и Клан. Это обвинение соответствовало истине, но в то время в Алабаме оно не могло помочь выиграть выборы, и на первичных выборах среди демократов Фолсом занял лишь третье место. Во втором их туре Уоллес победил с огромным отрывом в 340 000 голосов и стал кандидатом в губернаторы Алабамы от демократической партии. В те годы доминирование демократов в штате было настолько велико, что это было равносильно победе и на самих выборах губернатора.

В ночь после первичных выборов Шелтон и другие члены Клана ожидали в избирательном штабе Уоллеса, и выигравший кандидат явился к ним, чтобы сказать спасибо. Благодаря связи с Уоллесом Шелтон становился все более и более влиятельной фигурой. «Алабама – это единственный штат, в котором Клан играет политическую роль, – писала в сентябре 1962 года газета «Нью-Йорк таймс», причем статья, в которой об этом шла речь, была озаглавлена «КУ-КЛУКС-КЛАН СНОВА В СЕДЛЕ. – Это результат деятельности Роберта М. Шелтона, бывшего рабочего завода резиновых изделий из Таскалусы и самого могущественного главаря Клана на Юге».

***

Холодным январским утром 1963 года во время своей инаугурации Уоллес стоял, держа в руке цилиндр, и с гордостью смотрел на 15 000 алабамцев, идущих маршем по Декстер-авеню. Среди них не было ни одного чернокожего. В 296-страничной инаугурационной программе не было ни единой фотографии человека с темной кожей. И все несколько десятков тысяч мужчин и женщин, которые явились послушать инаугурационную речь нового губернатора, несмотря на мороз в 25 градусов по Фаренгейту[24], тоже все без исключения были белые.

Самый знаменитый отрывок этой тридцатишестиминутной речи стал почти таким же гимном движения сопротивления расовой интеграции, как популярная песня «Дикси» была неофициальным гимном рабовладельческих штатов в Гражданской войне.

«Я провожу черту в пыли, – сказал Уолллес, – и бросаю перчатку к ногам тирании… и я говорю… сегрегация сегодня… сегрегация завтра… сегрегация всегда».

Слушая это, помощник Уоллеса Сеймор Трэммел подумал: «Должно быть, по сравнению с этим Адольф Гитлер мог показаться слабаком». Многое из речи губернатора Уоллеса в тот день могло бы быть слово в слово сказано на митинге Клана.

Шелтон считал, что нынешний губернатор Алабамы – это губернатор белого человека, который будет противодействовать натиску федералов до последнего вздоха своей политической жизни. Он был уверен, что когда наступит решающий момент противостояния – непременно наступит, – Уоллес будет стоять твердо, как и обещал, а Имперский Мудрец будет рядом вместе со своим Кланом.

Впечатление Диса от избирательной кампании Уоллеса было совершенно иным. Предвыборная риторика нового губернатора привела его в ужас. Она показала ему Алабаму, о существовании которой он и не подозревал. Он не собирался открыто высказываться по этому поводу, но был возмущен. В день выборов Дис и Фуллер отправились на реку Тэллапуса охотиться на уток. Они плыли на лодке, и было так невыносимо холодно, что Дис не мог думать ни о чем другом.

Вечная бдительность

Одетый в свой фиолетовый балахон, Роберт Шелтон стоял на безбортовом грузовике между двумя огромными горящими крестами. Его окружали вожаки Клана рангом пониже и телохранители, и все они были одеты в свои церемониальные одежды. Еще до того как Имперский Мудрец начнет говорить, эти пышные одеяния и сам ритуал должны были зарядить эти 2500 человек, собравшихся на митинге Клана в Бессемере 11 мая 1963 года, теми же энергией и энтузиазмом, как если бы они приехали на матч по американскому футболу с участием команды Университета Алабамы. Но сегодня вечером толпа была подавлена и деморализована.

Этот митинг должен был продемонстрировать поддержку расовой сегрегации в Бирмингеме, но по времени он совпал с капитуляцией городских властей перед требованиями провести десегрегацию, выдвинутыми Мартином Лютером Кингом-младшим и активистами Конференции христианских лидеров Юга. Группа деятелей Конференции прибыла в Бирмингем в марте и организовывала демонстрации протеста, состоявшие из многих сотен человек и ежедневно маршировавшие по улицам города в сторону центра. Полиция арестовывала их, бросала в тюрьмы, но на их место приходили другие. Когда взрослых протестующих осталось мало, вместе с ними пошли дети, самому младшему из которых была всего шесть лет. Комиссар Бирмингема по общественной безопасности Юджин Коннор по прозвищу Бык встретил их собаками и брандспойтами.

Однако руководители деловых кругов Бирмингема заявили, что из-за негативного освещения подавления демонстраций за гражданские права в СМИ они несут убытки, и решили уладить дело миром. Бирмингемский бизнесмен Сидни Смайер считал, что это «вопрос долларов и центов». И руководство городского бизнеса договорилось с чернокожими лидерами о десегрегации примерочных и закусочных в универмагах, а также о том, что с фонтанчиков питьевой воды и туалетов будут убраны ненавистные таблички «ТОЛЬКО ДЛЯ ЦВЕТНЫХ» и что на работу будет принят один чернокожий продавец или кассир. Точное время выполнения каждого из этих требований держалось в тайне, поскольку, как сказал своим приверженцам преподобный Мартин Лютер Кинг, «Клан все еще жив, и он рядом».

В тот вечер в Бессемере, городке сталеваров, находящемся неподалеку от Бирмингема, Шелтон попытался вновь воодушевить собравшихся перед ним павших духом членов Клана и их сторонников.

– Добрый вечер, дамы и господа, добрый вечер, члены Клана, – сказал он. – Позвольте мне напомнить: что бы там ни говорили газеты, что бы там ни говорило телевидение или бизнесмены, Мартин Лютер Кинг ничего не добился в Бирмингеме, потому что белые люди не потерпят махинаций этих сующих нос в чужие дела, вероломных, плетущих интриги профессиональных бизнесменов.

Скорее всего, по указанию Шелтона его подручные собирались в скором времени провести насильственную акцию, чтобы вновь заявить о том, что расовая сегрегация будет существовать и впредь. Приспешники Шелтона взорвали номер-люкс в мотеле «Гэстон», где остановился преподобный Кинг, а также дом его младшего брата Альфреда Дэниела Кинга. Но те, кто осуществил эти взрывы, не знали, что преподобный Кинг несколькими часами ранее улетел в Атланту и, когда взорвалась бомба, в его номере в мотеле никого не было. Что касается А. Д. Кинга, то он спал и также остался невредим.

Тех, кто подложил бомбы, так и не нашли, но ФБР располагало доказательствами того, что взрывы были делом рук СКА и что их планировали на самом высоком уровне, то есть при участии Шелтона. Диана Макуортер в своей книге «Отвези меня домой», являющейся исчерпывающим повествованием о движении за гражданские права в Бирмингеме, приводит слова информатора ФБР о том, что член СКА Чемблисс угрожал, что если кто-нибудь из его собратьев проговорится о роли этого изготовителя бомб во взрыве в номере мотеля «Гэстон», то он сдаст и Шелтона, который спланировал эту операцию, и других, принявших в ней участие, включая так ценимого Имперским Мудрецом Гэри Томаса Роу.

После ночных взрывов бомб на улицы Бирмингема вышла черная молодежь, молодые люди устроили массовые беспорядки и кидали камни. Именно этого и добивались Шелтон и его люди – устроить такую смуту, чтобы дальнейшая расовая интеграция стала невозможной. Казалось, все ясно – чтобы изменить ход истории, достаточно нескольких смелых людей и нескольких удачно подложенных бомб.

Перед дверью

Субботним днем в июне 1963 года на блокпосту под Таскалусой полиция штата остановила грузовик, полный членов Клана, и арестовала их. Они направлялись на митинг Клана к югу от этого университетского города, чтобы протестовать против попытки осуществить расовую интеграцию Университета Алабамы. Боевики Клана везли с собой целый арсенал: заряженные пистолеты, дробовики, пулемет, ручные гранаты, динамитные шашки, реактивный противотанковый гранатомет, а также шпаги и штыки. Этого оружия было достаточно для того, чтобы начать небольшую войну.

– Господи Иисусе! – воскликнул один из сотрудников полиции штата. – Нам совсем не хочется сажать вас в кутузку, ребята, раз вы едете, чтобы помочь нам не дать этим чертовым черномазым очутиться в университете!

Несколько часов спустя Роберт Шелтон обратился с речью к трем тысячам человек, собравшимся на поле под Таскалусой, пока на фоне ночного неба полыхал огромный, шестьдесят футов на сорок[25], огненный крест. Родной город Имперского Мудреца уже видел один блестящий триумф Клана, когда в 1956 году он помог сорвать попытку первой чернокожей студентки поступить в здешний университет. Через три дня в Университет Алабамы должны были записаться двое чернокожих: студентка Вивиан Малоун и студент Джеймс Худ. Шелтон был убежден, что и на сей раз результат будет таким же, как и в 1956 году, только все произойдет быстрее, поскольку дверь университета перед носом этих черномазых захлопнут сами власти штата.

Когда в дверь Университета Алабамы постучалась Отерин Люси, тогдашний губернатор Фолсом самоустранился из этой истории и вместо того, чтобы помешать ее развитию, улетел на выходные во Флориду, чтобы предаться своим любимым занятиям: пьянству и распутству. На сей же раз друг и герой Шелтона Джордж Уоллес говорил в своих предвыборных речах, что, если будет нужно, он сам встанет перед дверью и лично не допустит туда чернокожих учеников. Уоллес занимал пост губернатора всего полгода и уже успел поклясться, что не отступит. «Им придется арестовать меня, чтобы осуществить расовую интеграцию Университета Алабамы», – заявил он газетному обозревателю Дрю Пирсону. И Шелтон намеревался встать плечом к плечу с Уоллесом, приведя за собой своих собратьев по Клану.

Шелтон был многим обязан Уоллесу. Благодаря губернатору он числился в штате компании «Дикси Инджиниринг», которая активно вела дела с властями Алабамы. Для главаря Клана пятьсот долларов в месяц были большими деньгами, к тому же губернатор велел включить в платежную ведомость компании и его отца. Уоллес держал обещания, данные им Клану, и в других вопросах. Единственными членами СКА, которым пришлось провести хоть сколько-нибудь существенные сроки в тюрьме, были члены бирмингемской Клаверны, кастрировавшие Эдварда Аарона. Но назначенец губернатора в совете по условно-досрочному освобождению позаботился о том, чтобы им скостили срок как можно раньше.

Шелтон знал своих сторонников так же хорошо, как и Уоллес. В своей речи он обрушился на евреев и радикалов-северян, которые, по его словам, захватили власть в алабамской студенческой газете «Кримзон уайт» и писали сладкоречивые редакционные статьи, в которых ратовали за расовую интеграцию. Но что бы там ни утверждал Шелтон, многие репортеры и редакторы этой студенческой газеты родились и выросли в Алабаме, включая и тех немногих, которые сейчас присутствовали на митинге Клана, чтобы написать о нем в своем издании.

Слушатели Имперского Мудреца ожидали, что он призовет их явиться к университету, когда туда прибудут двое черных студентов, и сделать все, что необходимо, чтобы не дать им провести день в кампусе. Но, к удивлению аудитории, Шелтон сказал, чтобы они не вмешивались и дали губернатору самому исполнить свой долг, чтобы не допустить расовой интеграции университета.

Имперский Мудрец отказался от права пойти во главе своих людей на открытое противоборство, и он был горд и даже польщен тем, что стал такой органичной и неотъемлемой частью стратегии действий губернатора. Он верил, что Уоллес может сделать то, чего не могут достичь даже члены его Клана.

– В Уоллесе я вижу человека, способного за следующие три-четыре дня переписать историю Таскалусы, – сказал Шелтон, обращаясь к собравшимся. Но губернатору нужно было дать время и свободу действий, чтобы достичь их общих целей. – Я говорил с братом Джорджем, и брат Джордж попросил меня сказать вам всем, что он сам вступится за вас всех и что, если вы совершите какие-то насильственные действия, вы можете все испортить.

Здесь был родной город Шелтона, и он не собирался отсюда уезжать. Его собратья по Клану ездили по улицам на машинах с надписями «ККК» на боках и размахивали высунутыми из окон флагами Конфедерации. Каждый раз, когда такой автомобиль проезжал мимо кампуса, напряжение там нарастало. Этого нельзя было допустить, и детектив полиции штата Бен Аллен встретился с главарем Клана и попросил его и его людей держаться подальше от университета.

Скованный той риторикой, которой он пользовался во время своей предвыборной кампании и в своей инаугурационной речи, Уоллес не мог ни на йоту отступить от своей непреклонной позиции. Но если Шелтон будет держать своих людей в стороне, губернатор предстанет в роли несгибаемого поборника расовой сегрегации, и притом все обойдется без применения насилия.

Уоллесу надо было придумать, как выбраться из этого созданного им же самим кризиса, не нанеся урона своей чести ярого поборника сегрегации и не уменьшив численности своего электората. Пока что все шло просто блестяще. Он слетал в Нью-Йорк, чтобы поучаствовать в выходившей на Эн-би-си по воскресным утрам новостной программе «Встреча с прессой». Собравшиеся в студии журналисты задавали ему такие вопросы, словно считали, что он невежественный и неотесанный мужлан из южных низов, он же отвечал на них, выказывая остроту ума, остроумие и оригинальность суждений и, улетая с Севера, оставил там немало новых поклонников. Он знал, что они, как и миллионы других, будут внимательно следить за тем, что происходит в Таскалусе.

В университетский город явились репортеры со всей Америки и даже со всего мира. Это было частью замысла губернатора, но стоило ему сделать один неверный шаг, и все его надежды обратились бы в прах, и сокрушительное политическое поражение зафиксировали бы многочисленные телекамеры и пишущая братия.

Положение Уоллеса еще более осложнилось, когда Сейбурн Харрис Линн, федеральный судья из Окружного суда США по Северному округу Алабамы, вынес предписание, в котором говорилось, что хотя губернатор и может явиться на территорию университета, он не может ни чинить препятствий поступлению в него двух чернокожих студентов, ни блокировать его дверь. Линн был федеральным судьей, но он также являлся гражданином Алабамы и, заняв такую позицию, рисковал подвергнуться остракизму и даже чему-нибудь похуже.

«Я люблю народ Алабамы, – писал судья Линн. – И я знаю, что многие представители обеих рас обеспокоены и, как некогда библейский пророк Иона, «очень огорчились, даже до смерти» извращенному положению дел в штате, ставшему результатом погони за сенсацией».

Линн планировал также создать ситуацию, из-за которой ярые приверженцы Уоллеса воспылали бы к судье такой лютой ненавистью, что его имя проклинали бы еще много лет. Конституция Алабамы гласила, что, если губернатора нет в штате больше двадцати дней, он должен быть снят со своего поста. Если бы Уоллес нарушил судебное предписание, Линн намеревался вывезти его за пределы штата и продержать в федеральной тюрьме двадцать один день. После этого он вышел бы на свободу, но тогда в Монтгомери у него осталась бы только одна обязанность – освободить резиденцию.

Чего не понимали ни судья Линн, ни большинство журналистов, собравшихся в Таскалусе, так это того, что губернатор ведет войну, зарядив свое оружие холостыми патронами, которые производят много шума, но не наносят никакого ущерба. Все это было игрой, фарсом.

Уоллес не собирался садиться в тюрьму ни на одну ночь. В Таскалусе он намеревался проделать то, что проделывал всегда – довести ситуацию до самого последнего края, а потом пойти на попятный. В течение нескольких дней органы юстиции штата вместе с Уоллесом и его помощниками разрабатывали тщательно продуманный сценарий, который дал бы губернатору искупаться в лучах славы, прежде чем отступить. Этот план стал осуществим в основном благодаря тому, что руководимые Шелтоном члены Клана держались в стороне от кампуса, и от них не приходилось ждать массовых беспорядков, если в университет будут приняты двое чернокожих студентов.

Уоллес рассматривал это как масштабную игру, как дерзкую провокацию. Шелтон же верил губернатору и полагал, что его политический кумир знает, как лучше, и что одной только силой своей несгибаемой воли он сумеет заставить чернокожих студентов оставить территорию университета навсегда. Для армии США это тоже была отнюдь не игра, и ее подразделения тренировались в сельской местности под Таскалусой, отрабатывая возможный арест Уоллеса своими силами. Планировалось схватить его сзади и отвести в машину, прежде чем он поймет, что к чему.

Ночь перед своим противоборством с силами федералов Уоллес провел в одном из отелей Таскалусы. Наутро он облачился в серый костюм, повязал на шею галстук неподходящей к нему коричнево-серой расцветки, сел в свой старый «Форд», и шофер повез его к самому большому из университетских зданий, в стенах которого проводились баскетбольные матчи, церемонии вручения дипломов, выпускные вечера, лекции и другие многолюдные собрания, а также регистрация студентов. Сегодня здесь, у входа, собрались 125 сотрудников полиции штата, агентов налоговой службы, а также 150 журналистов, в том числе телевизионных, за которыми стояла общенациональная телеаудитория. Все они ждали момента, который, как считали многие, закончится арестом губернатора и, возможно, крупными массовыми беспорядками. В этом году знойное алабамское лето наступило рано, и все изнемогали от жары и духоты при ста градусах по Фаренгейту.[26]

Ожидая внутри здания прибытия представителей Министерства юстиции, Уоллес явно нервничал. Он плохо переносил ситуации, подобные этой. Он опасался, что на сей раз зашел слишком далеко и его ждет ужасное унижение. «Как ты думаешь, они действительно меня арестуют?» – спросил он своего помощника Бена Аллена, но тот понятия не имел, как ответить на этот вопрос.

Когда приехала машина с чиновниками из Вашингтона, Уоллес вышел из массивной двери здания и занял место за кафедрой с микрофоном, который должен был донести его слова до всех присутствующих. Представители Министерства юстиции не пошли на поводу у Уоллеса, разыгрывающего свой крикливый фарс, и не стали просить Вивиан Малоун и Джеймса Худа подняться по ведущей к двери лестнице, чтобы бросить вызов губернатору самим своим присутствием. Вместо них навстречу губернатору Алабамы вышел только заместитель министра юстиции Николас Катценбах.

Катценбах начал зачитывать прокламацию, подписанную президентом Кеннеди, в которой тот призывал Уоллеса прекратить свое вызывающее неповиновение.

– Нам не нужна ваша речь, – перебил Катценбаха Уоллес и произнес собственную, написанную Эйсой Картером.

– Губернатор, я не заинтересован в том, чтобы превратить это в шоу, – сказал Катценбах, хотя именно это и происходило сейчас у всех на глазах. – Я не знаю, какова цель спектакля… И я еще раз прошу вас проявить ответственность и отойти в сторону.

Уоллес стоял, не удостаивая его ответом и плотно сжав губы в дерзком молчании. Катценбах повернулся, спустился по лестнице и сел в машину, где ждали Вивиан Малоун и Джеймс Худ. После этого двое чернокожих студентов пешком пошли обедать в университетский кафетерий, где их тепло приняло немалое число белых студентов.

Посмотрев по телевизору весь этот утренний фарс со все нарастающим гневом, министр юстиции Роберт Кеннеди посоветовал своему брату президенту Джону Кеннеди передать Национальную гвардию Алабамы в федеральное подчинение и отправить ее на территорию университета, чтобы посмотреть, заставит ли это Уоллеса прекратить свое политическое позерство. После полудня губернатор снова вышел из здания, и на него вновь нацелилось множество телекамер. Командующий Национальной гвардией генерал Генри В. Грэм заявил ему, что его «печальный долг» велит ему применить гвардию, чтобы принудить губернатора отступить.

Это заставило Уоллеса разразиться короткой гневной тирадой по поводу наступившей в США «военной диктатуры». Заключительной его репликой перед тем, как уйти, было:

– Сейчас мы вернемся в Монтгомери, чтобы продолжить эту конституционную борьбу.

Когда губернатор вернулся в Монтгомери, ему даже не пришлось ждать, когда к нему начнут массово поступать письма почитателей со всей Америки, чтобы понять – он может представить всю эту историю как свою великую победу. Он действительно «встал перед дверью учебного заведения» и таким образом стал лицом движения сопротивления тому, что он считал федеральной тиранией.

Уоллес чувствовал, что среди белых алабамцев он теперь фантастически популярен, но им восхищались не только южане. Он стал героем для миллионов американцев по всей стране, до этого дня даже не слышавших его имени. И, похоже, уже было не важно, что через несколько минут после того, как Уоллес покинул кампус, Вивиан Малоун и Джеймс Худ вошли в дверь, перед коей он только что стоял, и зарегистрировались в качестве студентов. Маленький судья, как и обещал, встал на защиту белой расы.

Дочь Уоллеса, Пегги Уоллес Кеннеди, говорит: «Мой отец поступил неправильно, «встав перед дверью учебного заведения». Но к концу того дня его имя стало хорошо известно во всех семьях в Соединенных Штатах. Он всегда пользовался моментом. Он был человеком, держащим нос по ветру».

Хотя в Таскалусе Уоллес и отступил, он нисколько не смягчил своей риторики, а люди верили именно ей. Губернатор получал неизъяснимое наслаждение от тех эмоций, которые его слова вызывали у избирателей. Большинство студентов относилось к Малоун и Худу хорошо, но были и учащиеся с иным отношением, и этой враждебности содействовала крайняя резкость речей Уоллеса.

Двум чернокожим студентам приходилось трудно, они все время были на виду и не знали, как к ним отнесется белый мужчина или женщина, которых они встретят в следующий момент. Осенью с Худом случился нервный срыв, и он бросил учебу. Несколько дней спустя напротив общежития, где жила Вивиан Малоун, была взорвана бомба, а потом кто-то позвонил и оставил на ее автоответчике сообщение с угрозой: если не уберется из университета, следующая бомба взорвет ее комнату в общежитии.

Проректор Джефф Беннетт отправился в Монтгомери просить Уоллеса сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить трагедию. Губернатор выслушал, но, как сказал Беннет, его куда больше интересовали те меры, которые руководство университета могло бы принять, «чтобы вытурить из общежития эту черномазую сучку».

С женой и детьми Уоллес не говорил ни о том, что он делает, ни о том, во что верит. «Мой отец был так поглощен своими мыслями и делами, что в каком-то смысле его с нами не было, даже когда он с нами был», – многие годы спустя вспоминал Джордж Уоллес-младший.

После противостояния в университете та жизнь, на которую надеялись Лерлин и дети Уоллеса, осталась в прошлом. В течение апреля в окна резиденции губернатора по ночам три раза стреляли. Стрелявших так и не нашли, но список потенциальных врагов Уоллеса был бесконечен. С тех пор детям велели никогда не стоять у окон. А в школу их сопровождала полицейская охрана. «Его амбиции и политика, которую он вел, имели для нашей семьи такие последствия, которых он никогда себе не представлял», – вспоминал Уоллес-младший.

Чтобы обеспечить победу дела расовой сегрегации, Шелтон мог бы приказать своим собратьям по Клану силой помешать двоим чернокожим студентам поступить в университет, и он мог бы счесть то, что в действительности получилось в этом плане у Уоллеса, лишь немногим лучше его капитуляции. Но Шелтон и сам был ловким, дальновидным политиком. Он знал, что Уоллес собирается вывести свою избирательную кампанию на общенациональный уровень, баллотируясь в президенты США, и Шелтон надеялся подняться вместе с ним, вознеся Клан на небывалую высоту в американской жизни.

Дис наблюдал за всем этим со все нарастающим смятением, но чаще всего его мысли были целиком заняты головокружительным взлетом в сфере бизнеса. Он считал, что то, что делает Уоллес, неправильно, но успешному молодому бизнесмену было невыгодно вмешиваться в дела, вызывающие в обществе столько споров. Хотя они закончили школу права университета всего два года назад, прибыль, которую Дис и Фуллер поднимали каждый год на поваренных книгах, составляла более 500 000 долларов. Бизнес рос такими темпами, что было ясно – скоро их компания станет самым крупным издателем поваренных книг в стране. И весь этот успех приятно пьянил сына фермера-арендатора, который в день смерти оставался должен по ипотеке ту же сумму, что и в день, когда ее брал.

Порядочный трудовой люд

Шелтон был убежден, что предстоящий Марш на Вашингтон, кульминация которого была назначена на 28 августа 1963 года, является следствием коммунистического заговора. Он хотел поприсутствовать в Вашингтоне, где соберутся участники марша, чтобы заснять на пленку его руководителей и их обманутых сторонников, задокументировав это межрасовое сборище.

Чтобы увидеть крупнейшую демонстрацию за гражданские права в истории Америки, Шелтон решил полететь в Вашингтон на арендованном им самолете «Сессна 182 Скайлайн» и взял с собой несколько тысяч брошюр Клана. На этом же самолете полетел весивший триста пятьдесят фунтов[27] Элвин Д. Сиск, Имперский Клиграпп, то есть секретарь СКА. Кроме этих двоих, самолет нес еще одного пассажира, Фредерика Дж. Смита, который так же, как и они, был из Таскалусы. Когда они летели на север сквозь густой туман, самолет врезался в гору Медлин неподалеку от города Валхалла, Южная Каролина. Смит получил незначительные повреждения, Шелтон сломал правую руку, а Сиск скончался от полученных травм в Мемориальной больнице Окоуни. Главарь Клана считал, что кто-то повредил высотомер самолета, но расследование причин авиакатастрофы показало, что самолет был в порядке.

Шелтон не смог прибыть на марш в Вашингтон, но его собрат по Клану Ральф П. Роутон заснял это событие на кинопленку. Этот человек, бросивший школу еще в десятом классе, работал на Имперского Мудреца в качестве сыщика, когда Джордж Уоллес порекомендовал назначить его агентом под прикрытием в созданную в Алабаме Комиссию по установлению мира. Этому органу предписывалось расследовать деятельность всех, кто представлял угрозу «образу жизни, принятому на Юге», то есть всякого, кто выступал за расовую интеграцию, включая активистов борьбы за гражданские права, учителей, священников и журналистов. Роутон сделал копии многих собранных комиссией досье и передал их Шелтону.

Уоллес увидел в Марше на Вашингтон, этом величайшем событии в истории движения за гражданские права, удобный случай для того, чтобы высмеять 250 000 американцев, которые пришли, чтобы послушать знаменитую речь Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта», произнесенную на ступенях мемориала Линкольна. Губернатор заявил, что марш возглавляют коммунисты и сексуальные извращенцы. Он так и не понял, что Марш на Вашингтон ознаменовал собой эпохальный сдвиг. Малым выражением этого стало то, что сотни чернокожих фермеров из Алабамы впервые в жизни покинули свой штат, чтобы проехать пятнадцать часов в душных раскаленных солнцем автобусах до столицы страны. Черная Америка пробудилась, и независимо от того, признавал губернатор Алабамы этот факт или нет, близился день, когда ему придется иметь дело с силой и решимостью чернокожих.

Дис не был близок к левым либералам Монтгомери, полетевшим в Вашингтон, чтобы принять участие в марше. К тому же он был не из тех, кто участвует в каких-либо демонстрациях вообще. Однако речь преподобного Мартина Лютера Кинга тронула его, и его собственное апатичное безразличие к тому, что творится вокруг, начинало казаться ему все более и более непозволительным и нетерпимым.

Вскоре после того, как разбился его самолет, Шелтон прилетел в Бирмингем. Федеральные суды предписали целому ряду больших и малых городов Алабамы произвести расовую интеграцию своих школ, когда те откроются в сентябре 1963 года. Местные власти скрепя сердце вынуждены были признать, что единственным разумным выходом из этой ситуации будет согласиться на интеграцию, но они были готовы сделать это только в ограниченных масштабах. Всего пять чернокожих детей должны были быть приняты осенью в две средние и одну начальную школу Бирмингема.

За два дня до того, когда должна была произойти расовая интеграция школ, Уоллес выступил с речью перед десятью тысячами своих сторонников в Энсли, в неухоженном парке, который находился в обшарпанном районе, населенном белыми рабочими. В своей речи он обрушился на Марш на Вашингтон, сказав, что его «спланировали и возглавили коммунисты и атеисты», включая «сексуального извращенца» Байярда Растина, который в 1953 году был арестован в Пасадине за секс с двумя другими мужчинами, которым он занимался на заднем сиденье автомобиля.

При этом губернатор использовал тот же самый прием, который он ранее в этом же 1963 году применил в Таскалусе, сказав, что в его распоряжении есть «для Бирмингема и другие секретные средства», некие тайные средства, которые может применить только он, чтобы положить конец попытке осуществить расовую интеграцию школ в крупнейшем городе Алабамы.

Но уникальным это выступление Уоллеса сделали не его слова, а то, что во время него на возвышении для ораторов рядом с ним сидел Эдвард Филдз, лидер Национальной партии борьбы за права штатов. После того как в 1958 году четверо ее членов были обвинены, но не осуждены за взрыв самой большой синагоги в Атланте, эта неонацистская организация перенесла свою штаб-квартиру в Бессемер, где сторонников господства белой расы принимали с большей теплотой.

На обложке ежемесячной газеты партии был изображен символ Ваффен СС, военного крыла НСДАП, нацистской партии Третьего рейха. Страницы этого издания Филдз в изобилии украшал иллюстрациями из довоенных нацистских публикаций. В Бирмингеме партия распространяла нацистские пропагандистские материалы в таком количестве, которого Америка не видела с 1930-х годов, когда в стране действовала пронацистская Американо-германская федерация.

Но Филдз был не простым подражателем Гитлера. У него были и собственные идеи: судей Верховного суда надлежало казнить, всех евреев выслать на Мадагаскар, а всех чернокожих – в Африку. Только после этого Америка, по его мнению, снова станет здоровой.

Несколькими днями ранее Филдз возглавил колонну из семидесяти машин с флагами Конфедерации, которая въехала в Монтгомери, чтобы вручить губернатору петицию с подписями тридцати тысяч человек, призывающую его вместо расовой интеграции общественных школ закрыть их. Это была инициатива, которую когда-то мог бы возглавить и Шелтон, и ее осуществление говорило о том, что над Имперским Мудрецом нависла угроза того, что его место в сознании и сердце Уоллеса может занять воинствующий нацист Филдз. Дабы сохранить свое законное, как он считал, место подле губернатора, Шелтону было необходимо подтвердить доминирование СКА в алабамском мирке.

***

1 сентября 1963 года протестующие попытались помешать регистрации пятерых чернокожих детей в трех состоящих только из белых школах Бирмингема. Эти демонстранты не были родителями белых учеников этих школ, почти все они были приверженцами Нацпартии. Они разрывали полицейские кордоны, швыряли в школы камни и избили, в том числе и ногами, полицейского мотоциклиста. В передней линии демонстрантов были видны четверо сотрудников охраны партии, одетых в форму нацистских штурмовиков с нарукавниками, на которых была изображена эмблема СС. Когда они бросились вперед, полицейские арестовали их, и один из них был избит до крови полицейской дубинкой.

В этот день организация белых расистов впервые атаковала полицейских, которых поборники расового превосходства белых до сих пор всегда рассматривали как своих сторонников. Каковы бы ни были взгляды Шелтона на Нацпартию, он не преминул осудить «полицейский произвол».

Вечером этого же дня, уже во второй раз за последние две недели, была взорвана бомба в доме Артура Шорза, известного чернокожего адвоката и активиста движения за гражданские права, участвовавшего в борьбе за расовую интеграцию школ. Это вызвало уличные протесты, на которые полиция ответила, открыв по демонстрантам огонь и убив одного из них, Джона Коули.

Уоллес, чьи действия и спровоцировали насилие, тут же явился в Бирмингем, якобы для того, чтобы спасти положение, подобно поджигателю, тушащему огонь, который он сам и разжег. События в Бирмингеме идеально соответствовали сценарию Уоллеса – создать такую смуту и неопределенность, чтобы на выручку мог явиться сам губернатор.

На следующий день после убийства в Бирмингеме Уоллес решил, что настало время позвать репортеров. Он с удовольствием дразнил журналистов с Севера, сплевываю коричневую табачную слюну в корзину для бумаг, стоящую менее чем в шести дюймах от их туфель. Он плевался метко, но газетчики сидели, не смея отодвинуть ноги и в то же время боясь, что после этого интервью на их дорогих туфлях производства «Гуччи» может остаться нежеланный сувенир от губернатора.

Не переставая плеваться, Уоллес часто обрушивал на журналистов такую оголтелую риторику, что они едва не ломали свои карандаши, пытаясь все это записать. Когда они задавали ему серьезные и вдумчивые вопросы, он просто не обращал на них внимания, как будто отвечать на такое пафосное умничанье было ниже его достоинства. Эти встречи с журналистами, которые нередко были настроены враждебно, были для губернатора притягательным развлечением, которому он почти всегда предавался в обществе двух-трех своих помощников и дружков.

На эту встречу Уоллес явился в темных очках. Он объяснил, что надел темные очки, так как не спал всю ночь, проведя ее на совещании, в результате которого Школьный совет Бирмингема принял решение, проталкиваемое губернатором: положить конец насилию, закрыв школы вместо того, чтобы продолжать запланированную расовую интеграцию.

Все это звучало вполне разумно, но прежде чем репортеры успели переварить информацию и начать задавать уточняющие вопросы, Уоллес уже пустился в поучения, назидательно вещая, что те, кто с применением силы восстал против расовой интеграции, «не погромщики, а порядочный трудовой люд, который выходит из себя, когда на его глазах творится такое… Требуется мужество, чтобы противостоять слезоточивому газу и штыкам»

Уоллес был мастак отвечать на вопросы репортеров с такой неприличной поспешностью, что когда интервью заканчивалось, они смотрели на свои торопливые каракули и с трудом понимали, что же произошло. Губернатор хотел, чтобы журналисты думали, будто сражение против расовой интеграции бирмингемских школ было стихийным бунтом доведенных до крайности людей. Он не дал газетчикам времени, чтобы заметить, что «этот порядочный трудовой люд» – на самом деле неонацисты, вышедшие на улицы, чтобы выполнять за него грязную работу.

Вскоре губернатор завел репортерам старую песню о том, что воду в Алабаме мутят пришлые и что если они уберутся из штата, все станет хорошо. Многие демонстранты Нацпартии сами были отнюдь не из Алабамы. И сколько бы губернатор ни упрекал федералов за вторжение, он и сам попирал полномочия и решения местных властей.

Чего Уоллес не сказал, так это того, что закрытие бирмингемских школ было лишь временным выходом из положения и вопрос о расовой интеграции по-прежнему очень остро стоял и в городе, и по всему Югу. По его мнению, то, что творилось в стране, было неприемлемо, и с этим нельзя было не согласиться.

– Что нужно этой стране, так это несколько первоклассных похорон, – сказал Уоллес – и в том числе политических похорон.

Уоллес получал удовольствие, провоцируя своих врагов и изрыгая такие оголтелые речи, какие редко можно было услышать в общественной жизни. В конце он всегда давал задний ход, но, играя словами, он играл и человеческими жизнями. Слова выливались в действия, в акции, и когда он провоцировал людей на чудовищные дела, он нес за них такую же моральную ответственность, как если бы сам нанес удар, подложил бомбу или послал смертоносную пулю.

Вечером в субботу 14 сентября 1963 года Уоллес произнес программную речь на организованном Кланом ужине, проводившемся с целью сбора средств для группы, называющей себя Объединением американцев за консервативную власть. Присутствовали здесь и Шелтон, и неонацист Эдвард Филдз, который сидел за столиком для избранных, стоящем перед самым возвышением для ораторов в Изумрудном зале отеля «Редмонд».

Уоллес сказал собравшимся, что с 1947 года в Бирмингеме было сорок семь взрывов бомб, но никто при этом не пострадал. Причина этому могла быть только одна – «негритосы» сами подкладывают себе динамит, и делают они это для того, чтобы собрать по крайней мере миллион долларов. Говоря это, губернатор окидывал взглядом зал, где почти наверняка сидели те самые члены Клана, которые и устраивали эти взрывы.

Жилища чернокожих взрывали в Бирмингеме начиная с 1940-х годов, и всякий раз безнаказанно. Правящие круги города закрывали глаза на эти взрывы, а иной раз и давали им высокую оценку, считая их визитной карточкой Бирмингема, действенным средством, направленным на то, чтобы не давать чернокожим горожанам забывать о своем месте.

Никому никогда не предъявляли обвинений в устройстве этих взрывов. Полиция и не думала с ними бороться, руководящие городом политические воротилы молча принимали их; взрывы бомб были излюбленным оружием Клана, используемым для того, чтобы запугивать чернокожих адвокатов по делам о гражданских правах, заставляя их отступать, или карать афроамериканские семьи, посмевшие переселиться в районы, населенные белыми.

Бомбы были действенными орудиями, и никто не думал о том, что это игры со смертью.

«Семена ненависти»

Сейчас было наилучшее время для того, чтобы нанести удар, который заставит выйти на улицы Бирмингема молодых чернокожих парней и вызовет такие волнения, что Джордж Уоллес просто будет вынужден ввести в город войска, дабы восстановить мир и положить конец угрозе расовой интеграции школ. Одной этой акцией Шелтон покажет губернатору, что именно он, а не Эдвард Филдз, является истинным человеком действия.

Самым величественным зданием в Бирмингеме, принадлежавшим чернокожим, был не банк, не магазин, не частный дом, а баптистская церковь на Шестнадцатой улице. Именно с алтаря этой величественной церкви преподобный Мартин Лютер Кинг-младший призывал ее многочисленных прихожан продолжать борьбу. Именно отсюда чернокожие дети Бирмингема вышли на улицы городского центра, где их встретили собаки Быка Коннора. И именно в эту церковь каждое воскресенье приходила черная элита города.

Уничтожение этого здания стало бы большой победой для Клана и для движения сопротивления расовой интеграции, и Шелтон знал, кто именно может изготовить бомбу, которая решит эту задачу. Он был знаком с Робертом Чемблиссом почти десять лет. Всего пару месяцев назад Имперский Мудрец провел с ним вечер. Вместе с другими членами Клана они тогда сорвали собрание, ставившее своей целью содействие мирному осуществлению расовой интеграции в бирмингемских школах.

Одна из свидетельниц сказала, что то ли племянница, то ли племянник Чемблисса рассказал ей, что она или он слышали, как Шелтон говорил об устройстве взрыва с членом СКА Троем Ингремом. Следователь Бюро расследований штата Джеймс Хэнкок рассказал: прослушка показала, что Шелтон, говоря с членми СКА, велел им сделать так, чтобы бомба взорвалась в полночь. В отчетах ФБР говорилось, что «несколько информаторов сообщили, что Шелтон якобы приказал взорвать церковь и что он якобы попытался переложить вину за это на других людей».

В прошлом Чемблисс изготовил уже много бомб, но, по-видимому, в церкви с детонатором что-то пошло не так, и поздно ночью, когда в здании никого не было, бомба не взорвалась. Вместо этого взрыв огромной бомбы произошел в 10.22 в воскресенье 15 сентября 1963 года, разрушив значительную часть здания церкви и убив четырех девочек: четырнадцатилетних Эдди Мэй Коллинз, Кэрол Робертсон и Синтию Уэсли и одиннадцатилетнюю Дениз Макнэр; еще двадцать два человека были ранены.

Взрыв наполнил церковь пламенем, дымом и обломками. Взрывная волна выбросила водителя из проезжавшего мимо автомобиля. Это был самый крупный террористический акт в истории современного движения за гражданские права.

Хотя они в то время это не решались сказать открыто, некоторые представители деловых кругов обвиняли Уоллеса в том, что он устроил кризис, который привел к этим смертям. «Не было бы никаких проблем, если бы в дело не вмешался Уоллес, – сказал после взрыва бизнесмен Сид Смайер. – Зачем он это сделал? Почему он не оставил нас в покое?»

По большому счету убийства в церкви вдохновили членов Клана и его сторонников еще больше. Митинг против расовой интеграции, который, как было запланировано, должен был состояться в это же воскресенье, но в более позднее время за чертой города на автостраде Дикси, прошел с удвоенным энтузиазмом. Среди собравшихся был и Шелтон. Были здесь и двое из тех, кто подорвал церковь, Трой Ингрем и Томас Эдвин Блэнтон-младший. Они заварили ужасную кашу, из которой Имперскому Мудрецу теперь надо было выбираться.

После окончания митинга на автостраде Дикси в город должна была проследовать длинная колонна машин, но полиция убедила Клан отменить демонстрацию. Два белых подростка, один из которых имел высший ранг в организации бойскаутов, жаждали принять участие в этом несостоявшемся автопробеге. Возмущенные его отменой, они поехали на мотоцикле по черным районам, размахивая флагом Конфедерации. Когда они увидели двух чернокожих мальчиков, едущих на велосипедах, один из белых юнцов выстрелил в тринадцатилетнего Верджила Уэра и убил его.

Позднее в этот же день группа белых подростков на машинах приехала в район, населенный черными, рядом со взорванной церковью на Шестнадцатой улице, сигналя и издеваясь над людьми. Когда черные горожане начали в ответ бросать в них камни, полиция открыла огонь, убив шестнадцатилетнего черного паренька Джонни Робинсона-младшего. И вечером на улицах черного Биргингема вспыхнули беспорядки.

На следующий день в полдень на очередном из еженедельных проходящих по понедельникам званых обедов Делового клуба молодых мужчин со своего места встал и выступил Чарльз Морган-младший. Адвокат сказал, что он сыт по горло апологетами расовой сегрегации, утверждающими, что взрыв в церкви – это частный случай и что его совершили больные люди. По его мнению, виновна была вся белая община города, от «любого мальчишки, который говорит о «черномазых» и сеет семена ненависти», до «всех христиан и всех их пасторов, которые с горечью выступили против насилия, но сделали это слишком поздно». Когда Морган начинал свою речь, он имел шансы стать потенциальным кандидатом в губернаторы, но когда он ее закончил, его подвергли остракизму, и в конце концов он покинул Бирмингем навсегда.

Морган получил около трех десятков писем от других адвокатов-южан, в которых они его осуждали, и только несколько от тех, кто выразил ему свою поддержку. Одно из писем поддержки пришло от Морриса Диса. Он написал: «Вы поистине великий человек. Нам всем нужна ваша смелость. Ваши слова – это чуть заметное зарево на горизонте, предвестник того пожара, что мы должны разжечь».

Уоллес заявил, что он согласен с мнением многих белых алабамцев: вероятно, чернокожие активисты сами разрушили церковь и убили четырех девочек. Дэн Т. Картер написал в своей производящей сильное впечатление биографии Уоллеса «Политика ярости»: «Значительное меньшинство – а скорее всего, и большинство – считали, что взрыв в церкви был трагической ошибкой в расчетах «фанатиков» движения за гражданские права, которые хотели настроить взрывное устройство так, чтобы оно сработало раньше (или позже), когда церковь будет пуста, чтобы таким образом усилить поддержку своей буксующей кампании».

В 1964 году Уоллес намеревался баллотироваться в президенты. Ему надо было повернуть это дело о взрыве в церкви самым выгодным для себя образом и выпутаться из него прежде, чем это могло бы нанести ущерб его планам. Если бы расследование привело к Шелтону или близким к нему людям, это, вероятно, разоблачило бы тесные связи, которые губернатор поддерживал с главарем Клана. И это вполне могло бы открыть, какую роль Уоллес сыграл в подстрекательстве к демонстрациям и беспорядкам, и все лишь для того, чтобы затем выставить себя героем.

Уоллес приказал директору по общественной безопасности Элу Лингоу действовать быстро и арестовать кого-нибудь за организацию взрыва. Одним из сотрудников Лингоу в этом расследовании был не кто иной, как Шелтон. Агенты ФБР были потрясены, увидев Имперского Мудреца, разъезжающего в одной машине с детективами из Бюро расследований штата. Женщина – источник ФБР сообщила, что видела его в «штаб-квартире дорожной полиции Алабамы, где он беседовал с теми, кого туда приводили». Лингоу встретился с Шелтоном и несколькими другими членами Клана как-то вечером, менее чем через две недели после взрыва, когда были арестованы Чемблисс и его собрат по Клану Чарльз Кейгл.

Уоллес выступил по телевидению и похвастался, что полиция раскрыла преступление. Но это поспешно состряпанное обвинительное заключение, одобренное большим жюри, воспрепятствовало расследованию, проводимому ФБР и ведущему его агентов к выводам, которые весьма скомпрометировали бы Уоллеса и положили конец его президентским амбициям. Произведенные аресты обескуражили агентов ФБР. Они знали, что доказательств собрано еще недостаточно. Все было сделано слишком поспешно.

Двоим членам СКА предъявили обвинение в незаконном хранении динамита. Они признали себя виновными в этом уголовно наказуемом проступке, и судья приговорил их к шестимесячному заключению в тюрьме и штрафу в сто долларов, однако позаботился о том, чтобы реально они не провели за решеткой ни дня. Как считал Уоллес, на том дело было закрыто.

ФБР провело беседу с Шелтоном, который свалил вину за взрыв на сторонников силовых действий в Нацпартии, то есть на его основных конкурентов. У ФБР были источники, которые утверждали, что за взрывом стоит сам Имперский Мудрец. Но два с половиной года спустя Бюро вычеркнуло его имя из списка подозреваемых, поскольку «было установлено, что его не было около тех мест, где произошли взрывы». Никто и не утверждал, что Шелтон самолично закладывал какие-либо бомбы, но, видимо, директор ФБР Эдгар Дж. Гувер был заинтересован в том, чтобы установить связь Шелтона с теми, кто устраивал взрывы, не больше, чем сам Уоллес.

***

Когда у себя в Монтгомери Дис прочитал в газете о гибели четырех девочек, у него появилось такое чувство, словно он стоит в стороне от того, что действительно важно. В следующее воскресенье после взрыва бомбы в бирмингемской церкви Дис и его жена Беверли приехали на службу в баптистскую церковь на Пайк-роуд, все прихожане которой были белыми и которая находилась недалеко от той фермы, где он жил в детстве. Ему нравилось молиться в этой сельской церкви, строить которую помогал его отец, среди людей, рядом с которыми он вырос. Большинство из них знали Морриса еще с детских лет, и им было известно, что он способен доносить до них слово Божье не хуже других.

В этой церкви всякий, кто слышал глас свыше, мог встать со своего места и заговорить, и сейчас Моррис услышал этот глас. И прихожане сидели в ожидании того библейского урока, который он нынче утром им преподаст.

– Братья и сестры, – начал он. – Есть одна баптистская церковь, которая нуждается в нашей помощи.

– Расскажи нам о ней, брат, – сказал кто-то.

– Вы уже слышали о ней, – продолжал Дис. – Это церковь на Шестнадцатой улице Бирмингема, где в прошлое воскресенье были убиты четыре малолетние девочки, а сама церковь была разрушена.

В церкви повисла гневная тишина.

– Это нас не касается, Моррис-младший, – сказала пожилая женщина, которая была миссионеркой в Африке. Несколько прихожан согласно закивали. – Мы не желаем вмешиваться в это дело.

Дис посмотрел на сидящих на скамьях прихожан и не увидел ни одного лица, которое выражало бы ободрение и поддержку.

– Неужели вы не присоединитесь ко мне в моей молитве? – спросил он. – У всех нас есть дети. Что бы вы ни думали о… – Его слова замерли в тишине.

Дис склонил голову и попытался помолиться, но его отвлекали шуршание одежды и шарканье ног. Он закрыл глаза и долго не открывал, а когда наконец открыл, рядом с ним стояла его жена. Все остальные прихожане покинули церковь, они с женой остались одни.

Расовый бзик

Отправившись в начале 1964 года на север, чтобы участвовать в президентской кампании, Уоллес обнаружил, что по всей Америке есть миллионы людей, которые думают так же, как белые жители Алабамы. Он несколько смягчил свою расистскую риторику и тратил много времени, нападая на находящийся на рассмотрении Конгресса проект Закона о гражданских правах, который прямо запрещал дискриминацию по признаку расы, цвета кожи, религии, пола или этнического происхождения, называя этот законопроект «попыткой федералов захапать власть». Толпы аплодировали его высказываниям, подобающим настоящему государственному деятелю, но многие из собравшихся при этом думали, что на самом деле он говорит о расовом вопросе и о том, как положить конец наступлению чернокожих.

В отличие от других кандидатов на пост президента, Уоллес не имел в своем распоряжении команды помощников, пишущих ему предвыборные речи и меморандумы с изложением его позиции по тому или иному вопросу. У него было заготовлено всего несколько текстов речей, которые он произносил снова и снова, слегка подправляя детали в зависимости от того, где ему предстояло выступать. Своим слушателям Уоллес казался освежающе непосредственным и искренним.

Большинство из тех, кто приходил послушать его, взрывались одобрительным ревом, когда он указывал на то, что считал возмутительным лицемерием, проявляемым столь многими северными политиками и университетскими профессорами. Он важно расхаживал по сцене, перебирая пальцами и насмехаясь над левыми либералами из Беркли, которые называли его расистом, а между тем этот город только что отверг законопроект о запрещении дискриминации при продаже и сдаче жилья. Высмеивал он и двуличных вашингтонских политиков, которые посылали своих детей в частные школы, где все ученики и учителя были белыми, однако навязывали расовую интеграцию бесплатных общественных школ столицы, которые в итоге становились черными на 90 %.

Уоллес активно играл на недовольстве и гневе белых, принадлежащих к рабочему классу и низшим слоям среднего класса, которые считали, что Американская Мечта стала им недоступна. Они были уверены, что правительство работает против них. Они не хотели посылать своих детей в бесплатные общественные школы, где были и черные ученики, или жить рядом с чернокожими, особенно в то время как обеспеченные американцы селились в пригородах, где почти не было жителей с темным цветом кожи.

Но туда, где выступал Уоллес, приходили и протестующие против его идей, держа над головами плакаты, громко обругивая оратора и истошно вопя. Уоллесу нравилось дразнить их и оскорблять последними словами. На собираемых им митингах всегда царила атмосфера подспудного, но грозящего вырваться наружу насилия. Он любил эту атмосферу и нуждался в ней. Для него все это было увлекательной игрой, правда, при условии, что она не заходила слишком далеко. Он не хотел, чтобы его разбило о рифы крови и насилия, и всегда знал, когда именно нужно остановиться, удержав своих людей от того, чтобы избить протестующих, среди которых были ратующие за реформы студенты, прогрессивные профсоюзные деятели и либеральные активисты.

– В этой стране куда больше людей хороших, таких, как вы, чем розовых приспешников коммуняк, которые сейчас бегают вокруг, – сказал он в Цинциннати. – Когда устраивать шествия и демонстрации и носить плакаты будем не они, а мы, мы заполним все шоссестраны.

Этот кандидат прямо, без посредников, обращался к тем людям, которые считали, что их лишили их законных прав. Даже в либеральном Висконсине на первичных президентских выборах среди демократов Уоллес набрал тридцать процентов голосов в схватке с президентом Линдоном Джонсоном. Затем кандидат отправился в Индиану. В 1920-х годах более 30 процентов белого мужского населения Индианы состояли в ККК, а член Клана Эдвард Джексон был губернатором. И у Уоллеса были все основания полагать, что он сумеет пробудить в душах жителей Индианы дремлющие пристрастия.

Для проведения своей избирательной кампании в этом штате Уоллес привез с собой Шелтона, а также своего спичрайтера, бывшего члена Клана Эйсу Картера. Чтобы агитировать за Уоллеса, эти двое появлялись не в клубах деловых людей «Ротари» и не в молодежных клубах «Киванис», а на собраниях членов Клана и других белых расистов. Для Шелтона эти дни в Индиане стали спасением, ведь в минувшем году Уоллес опирался в своей губернаторской кампании на Эдварда Филдза и его Национальную партию, а его, Шелтона, оставил стоять перед помостом в качестве зрителя.

Но Шелтон и тогда сыграл важную роль, справившись с негативными последствиями взрыва в бирмингемской церкви и дав Уоллесу возможность сосредоточиться на участии в президентской гонке. И теперь вожак Клана уже действовал как настоящий политический игрок, сам стоя перед публикой на помостах и гордо агитируя за Клан и его дело. «Мы нашли наших людей во всех уголках штата, – сказал Шелтон. – Это хорошие люди, которым надоело, что ими помыкают, которые желают перемен и видят то, что им нужно, в Джордже Уоллесе».

На первичных выборах в схватке с президентом Джонсоном Уоллес набрал в Индиане почти тридцать процентов голосов избирателей-демократов, а в Мэриленде – сорок три. Но, как и следовало ожидать, в гонке победил Джонсон, демократическая партия назначила его своим кандидатом в президенты, и на президентских выборах он с оглушительным перевесом выиграл у кандидата от республиканцев Барри Голдуотера. Уоллес не оказал влияния на общенациональные выборы, разве что Голдуотер позаимствовал у него часть его риторики, но в родной штат губернатор Алабамы вернулся победителем.

***

В декабре 1964 года Миллард Фуллер и Моррис Дис устроили для сотрудников своей фирмы пышную вечеринку в бальном зале отеля «Джефферсон Дэвис», который являлся одним из наиболее шикарных мест в городе. Несмотря на то, что 2 июля 1964 года вошел в силу Закон о гражданских правах, отель все еще был сегрегирован, как и все места в Монтгомери. Тем не менее Дис и Фуллер пригласили на вечеринку всех своих сотрудников до единого.

Эти двое молодых бизнесменов считали, что так будет правильно и что в этом нет ничего особенного, ведь это было частное дело на частной вечеринке, закрытой для посторонних. Поступая так, они не осознавали, что тем самым переходят мост, который, едва они окажутся на другой стороне, рухнет. В эти напряженные, смутные времена все наблюдали за всеми, и ни у кого не было пути назад.

Дис чувствовал, что некоторым из белых сотрудников его фирмы не нравится, что он пригласил на эту вечеринку и черных коллег. Одна из таких сотрудниц, Элис Ортега, возглавляла отдел корректуры, где работала примерно дюжина сотрудников и сотрудниц обеих рас. Ортега заранее предупредила, что она и ее муж не придут, и за несколько дней до вечеринки Дис пригласил ее в свой кабинет.

– Почему ты решила не ходить на вечеринку, Элис? – спросил он ее.

– Моррис, я южанка, воспитанная в традициях Юга, – ответила она. – Нет ничего плохого в том, чтобы вместе работать и даже вместе играть в детстве, но, став взрослыми, мы уже не вращаемся в одном обществе. Не ходим на одни и те же вечеринки.

– Ты замужем за человеком из Латинской Америки, – сказал Дис. – Тебе за это никогда не доставалось?

– В общем, да. В Техасе были такие места, куда мы с ним не могли пойти, отели, в которых мы не могли поселиться. Мой муж из Гватемалы, но для всех он был мексиканцем.

– А как насчет тебя самой, Элис? – спросил Дис, зная, что в детстве Ортега перенесла полиомиелит.

– Ты хочешь спросить, бывает ли мне плохо от того, что одна нога у меня короче другой и я хромаю?

– Вот именно.

– Конечно, когда я была девочкой, другие дети смеялись надо мной, и у меня была куча проблем.

– Ну а как тогда, по-твоему, чувствуют чернокожие? – спросил Дис. Ортега в ответ заплакала, и он дал ей свой носовой платок.

В конце концов женщина с мужем все-таки пришли на вечеринку, и так же поступили почти все сотрудники компании. Персоналу гостиницы было не по себе, черные официанты были потрясены. По большей части все прошло хорошо, хотя в воздухе и ощущалась почти осязаемая нервозность, когда Дис и Фуллер ходили танцевать с несколькими из своих чернокожих сотрудниц.

– Это было замечательно, просто здорово, – вспоминает Ортега. – И сейчас несколько из моих лучших подруг черные. У меня есть внучка смешанной расы. Так что это Моррис помог мне по-настоящему повзрослеть.

Но тогда Дис все еще был далек от того человека, которым хотел стать. Он не мог рассказывать всем и каждому о владеющем им странном недовольстве жизнью, иначе его сочли бы эгоистичным, пошлым и неблагодарным, не умеющим ценить собственную удачу. Фуллера тоже терзало чувство неудовлетворенности, и он постоянно ныл насчет того, как на него давят деньги.

Двое компаньонов руководили компанией, которую большинство назвало бы респектабельным бизнесом, но у Фуллера были другие взгляды и на компанию, и на свою жизнь. «Под тонким слоем честности, респектабельности и христианских принципов таилось немало гнили», – написал он позднее в своей автобиографии.

Происходящая на их глазах борьба за гражданские права волновала обоих мужчин и заряжала их дополнительной энергией. Глубоко религиозный Фуллер видел в движении за гражданские права крестовый поход, руководимый Божьими избранниками, поход, участники которого готовы претерпеть мученичество за свое правое дело. Дис же смотрел на происходящее по-иному. В глубине его души жило чувство справедливости, но до поры до времени оно дремало. Он давно уже пришел к выводу, что и с нравственной, и с конституционной точек зрения сегрегация – это зло. Но из него не вышел бы демонстрант, не вышел бы размахивающий плакатом активист, и он мучительно и судорожно пытался отыскать ту роль, которую он сам сможет сыграть в том, чтобы Юг стал другим.

Дис молча наблюдал за Джорджем Уоллесом и его непоколебимо расистской позицией в вопросах отношений черных и белых. Участие их губернатора в президентской гонке повысило его престиж в глазах белых избирателей Алабамы. Он планировал участвовать и в президентской кампании 1968 года. Другой на его месте мог бы слегка отступить или хотя бы сделать все, чтобы не оказаться в том положении, в котором он очутился после взрыва в церкви в Бирмингеме. Но чернокожие стали для губернатора навязчивой идеей, и он просто не мог сдать назад.

Еще будучи судьей, он ухватился за идею сегрегации как за наиболее долгоиграющую и популярную на политическом горизонте Юга. Но со временем эта основанная на расчете позиция превратилась для него в глубокое убеждение, что черные должны подчиняться белым. Он вырос, не чувствуя особой враждебности к черным, но теперь это чувство охватило его целиком.

Во все свои разговоры губернатор то и дело вставлял словечко «черномазые». «Все для него сводилось к вопросу расы – расы, расы и опять расы, – и всякий раз, когда мы с ним оказывались один на один в одной комнате, мы говорили только об этом, – рассказывал позднее Тони Хеффернан, который в 1960-х годах был корреспондентом новостного агентства ЮПИ, прикомандированным к Монтгомери. – Мы не разговаривали о женщинах. Не обсуждали алабамский футбол. Каким-то образом, о чем бы я ни начинал говорить, все опять переходило на его расовый бзик, и тут уж его было не остановить».

Уоллес не понимал, что межрасовые отношения и взгляды на них меняются даже в пределах его собственной семьи. Его дочь Пегги была развита не по годам, и у нее были свои собственные твердые убеждения. И одно из них заключалось в том, что сегрегация должна исчезнуть. Но отец никогда не интересовался ее мнением и ни разу не спросил, что по этому вопросу думает она.

Дети Уоллеса росли в губернаторской резиденции, и здесь о них заботились черные заключенные, приговоренные к длительным срокам, которым за хорошее поведение разрешали покидать тюрьму, чтобы обслуживать семью губернатора. Эти осужденные не были закоренелыми преступниками-рецидивистами, в основном это были мужчины, которые давным-давно совершили преступление на почве ревности и больше никогда бы не преступили закон. «Они были нашей семьей, – рассказывала впоследствии Пегги Уоллес-Кеннеди. – Мы видели их чаще, чем маму и папу. И мы любили их очень, очень, очень сильно».

Сын Уоллеса, Джордж-младший, научился играть на гитаре у одного из этих доверенных осужденных, который когда-то сел в тюрьму за убийство своей жены. Он блестяще играл на гитаре блюзы, и учеба у него положила начало карьере Джорджа-младшего как исполнителя песен кантри.

Но чему бы ни научился от своего черного учителя тезка губернатора и как бы его остальные дети ни обожали пекущихся о них чернокожих, Уоллес ни на йоту не менял своей убежденности в неполноценности всей черной расы.

***

Как ни гордился Роберт Шелтон тем, что он теперь связан с потенциальным кандидатом на пост президента США, его не могло не беспокоить то, что вокруг него начинают твориться странные вещи. Так, Имперский Мудрец получил анонимное письмо, в котором утверждалось, что один из его подчиненных метит на его место. В другом письме одного из членов Клана обвинили в том, что он когда-то дружил с Фиделем Кастро. Этого оказалось достаточно, чтобы исключить из СКА всю флоридскую Клаверну. Некоторые члены Клана, открывая свои почтовые ящики, находили в них открытки со словами: «Сколько ни прячься». И то и дело поступали анонимные телефонные звонки со всевозможными пугающими обвинениями.

Шелтон не ошибался, когда подозревал, что за всем этим стоит ФБР. В августе 1964 года ФБР санкционировало то, что само оно окрестило «новыми контрразведывательными усилиями, в ходе которых нами будет использован опыт применения ряда изощренных приемов борьбы, успешно применявшихся с 1956 года против коммунистической партии США и связанных с ней организаций».

Эта программа, получившая название COINTELPRO, включала в себя ведение агитации и пропаганды вроде тех, которые использовались против нацистской Германии и Советского Союза. Мероприятия ФБР, направленные на то, чтобы «разоблачать деятельность различных организаций Клана и других групп, разжигающих ненависть, а также их руководителей и приверженцев и всячески нейтрализовать их и чинить им помехи», часто вели к нарушению гражданских свобод членов Клана, не обвиняемых ни в каких преступлениях, и нередко противоречили закону.

В этом плане у Шелтона и Мартина Лютера Кинга было кое-что общее – и против одного, и против другого велись тайные кампании ФБР. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер считал Кинга опасным, хотя и невольным прихвостнем коммунистов. В монографии ФБР «Коммунизм и негритянское движение» говорилось: «Куда идет коммунистическая партия, туда идет и Мартин Лютер Кинг, и туда же идет негритянское движение в Соединенных Штатах». Кинг имел контакты с несколькими активистами борьбы за гражданские права, которых ФБР считало коммунистами, но лидер христианского движения ненасилия был далек от сочувствия идеям коммунизма.

Из-за паранойи Гувера, видевшего везде коммунистов, Бюро сидело сложа руки и почти ничего не делало, когда Клан и прочие расистские группы нападали на борцов за гражданские права. Но их жестокость потрясла не только Америку, но и остальной мир, и поскольку в Белом доме сидел сейчас либеральный президент-демократ, у Гувера не оставалось иного выбора, кроме как все-таки предпринять какие-то действия против Клана.

И ФБР, нацелившись на Шелтона, которого называло «вероятно, наиболее известным куклуксклановцем в Америке», развернуло против него кампанию дискредитации в СМИ. Агенты ФБР подделывали подпись Шелтона, помещая под ней написанные якобы им самим статьи в газетах, Бюро изобретало липовые организации и вбрасывало в среду членов Клана всевозможные дикие инициативы, например, чтобы члены Клана «переодевались женщинами и заманивали негров в ловушки». Кроме того, как сообщил Шелтону адвокат Клана Мэтью Хобсон Мэрфи, Бюро разработало специальную программу под названием «Операция Нэнси», в которой участвовали алабамские проститутки, завербованные для того, чтобы передавать агентам любую информацию, которую они узнают от своих клиентов, являющихся членами Клана.

Чтобы сорвать планы ФБР, Шелтон платил 1000 долларов в месяц за специальный телефон, который затруднял попытки прослушивания его разговоров. Несмотря на все усилия десятков агентов ФБР, Бюро так и не смогло накопать на главаря Клана хоть какой-нибудь компромат. Он не только не злоупотреблял алкоголем, но и не любил тех, кто был в этом замечен. Узнали они также, что, в отличие от большинства южан, он не любил кукурузную кашу, но этого было явно недостаточно, чтобы погубить его репутацию.

Дж. Эдгар Гувер занялся этим делом лично и предложил опубликовать статью с нападками на Шелтона, будто бы написанную Джорджем Линкольном Рокуэллом, руководителем Американской нацистской партии.

Гувер написал специальному агенту ФБР в Бирмингем, который должен был руководить этой операцией: «Например, если бы Рокуэлл напечатал информацию о том, что у Шелтона есть предки-негры, нам надо будет узнать имена таких его предков, которые, возможно, были рождены вне брака. Или же, если мы будем доказывать, что Шелтону свойственны ненормальные сексуальные тенденции, необходимо будет дать конкретную информацию о том, что он связан с людьми, имеющими такие тенденции».

ФБР решило «добыть информацию о том, что Шелтон ворует деньги у СКА и присваивает их». Но Шелтон вел скромный образ жизни, и агенты так и не нашли ничего, за что можно было бы уцепиться. Но, несмотря на крайнюю скудость результатов, ФБР продолжало тратить немалые средства на то, чтобы все-таки свалить Имперского Мудреца.

Чахлая сосна

Вечером 18 февраля 1965 года около пяти сотен чернокожих протестующих собрались в церкви в маленьком городке Марион в шестидесяти двух милях к северо-востоку от Монтгомери. Они требовали права голосовать и есть в тех же ресторанах, что и белые. В конце собрания они решили пойти маршем к зданию окружного суда, чтобы протестовать против ареста одного из их вожаков, исполнительного секретаря Конференции христианских лидеров Юга, Джеймса Оренджа.

В темноте их поджидали сотрудники полиции штата, сидящие в двадцать одной патрульной машине, во главе с директором Алабамы по делам общественной безопасности, Элом Лингоу; помощники шерифа округа, а также городская полиция Мариона и белые граждане в штатском, вооруженные дубинками и топорищами. Полицейские бросились вперед, размахивая дубинками, валя на землю каждого, кто попадался на их пути. Сотрудник полиции штата Джеймс Боунард Фаулер застрелил участника марша за гражданские права Джимми Ли Джексона, заявив, что тот на него напал. (Только в 2010 году семидесятисемилетний Фаулер признал себя виновным в убийстве по неосторожности и был приговорен к шести месяцам в тюрьме.)

Приказ полиции штата отдал Джордж Уоллес, и он не собирался пенять на то, что они обрушили свои дубинки на несколько черных голов и одну прострелили. Губернатор и в этом случае повторил свой привычный рефрен: беспорядки устроили «профессиональные агитаторы, связанные с коммунистами».

На похоронах преподобный Кинг произнес проповедь и с жаром принял предложение избитых демонстрантов и других участников движения за гражданские права о том, что надо организовать марш из близлежащего городка Сельма в Монтгомери. Участники марша понесут в столицу тело убитого Джимми Ли Джексона и оставят его на ступенях Капитолия. Но в конечном итоге было решено устроить марш и доставить губернатору петицию, но не нести с собой мертвое тело.

***

7 марта 1965 года, в воскресенье, примерно шестьсот участников марша двинулись в Монтгомери. Многие из них отправились туда прямо из церкви, все еще одетые в праздничные костюмы. Вопреки повторяемым из раза в раз утверждениям Уоллеса о том, что черные протестующие – это всего лишь марионетки в руках приезжих агитаторов, и в планировании марша, и в нем самом участвовали в основном жители Сельмы.

Когда они двумя колоннами по двое двигались в сторону моста имени Эдмунда Петтуса, по которому шел путь из города, преподобного Кинга среди них не было. По его словам, он должен был произнести проповедь в своей церкви в Атланте, однако, возможно, помощники убедили его, что, если он примет участие в этом марше, его жизни будет грозить серьезная опасность. И поэтому во главе процессии пришлось идти другому лидеру Конференции, Хосе Уильямсу, а также Джону Льюису, председателю Студенческого координационного комитета ненасильственных действий.

Когда преимущественно чернокожие участники марша посмотрели на мост имени Эдмунда Петтуса, они увидели длинную шеренгу сотрудников полиции штата, надевающих противогазы, которые не только защитят их от действия слезоточивого газа, но и скроют их лица, как капюшоны на лицах разъезжающих по ночам клановцев. Шестьюдесятью пятью сотрудниками полиции штата по приказу Уоллеса командовал Лингоу. Здесь же стояли шериф Кларк и по меньшей мере десять его помощников, некоторые из которых были членами Клана. За алабамскими полицейскими стояла шеренга из пятнадцати мужчин, сидящих на лошадях.

Полицейские бросились вперед сквозь облака слезоточивого газа, орудуя своими дубинками. Они согнали участников марша с моста и гнали их еще милю по дороге. Многие из участников попытались укрыться в Первой баптистской церкви Сельмы, но полицейские ворвались и в церковь и продолжали избивать их и здесь. А когда полицейские наконец утомились и ушли, пол церкви был устлан телами участников марша, окровавленных, израненных, плачущих, трущих саднящие глаза и блюющих от действия слезоточивого газа. А на ногах и плечах некоторых отпечатались следы лошадиных подков.

В тот вечер телеканал Эй-би-си прервал показ своего воскресного фильма – это был «Нюрнбергский процесс», – чтобы показать пятнадцатиминутный репортаж побоища в Сельме. Прислушавшись, телезрители могли услышать, как шериф Кларк говорит:

– Наподдайте этим чертовым черномазым! И чертовым белым ниггерам! – Эту программу посмотрели миллионы, и в их числе был президент Линдон Джонсон.

Через три дня после неудавшегося марша трое местных белых жителей забили дубинками до смерти на улице Сельмы белого пастора унитарианской церкви Бостона Джеймса Дж. Риба. Убийство преподобного Риба – его убийц присяжные позднее признали невиновными – только еще больше разожгло гнев, вызванный тем, что произошло. В знак протеста против этого убийства на демонстрацию в Монтгомери вышла толпа, состоящая из тысячи человек разных рас – в столице Алабамы это было что-то неслыханное. А в центре города в федеральном суде судья выслушал подателей петиции, просящих дать им право пройти маршем из Сельмы до Монтгомери.

Уоллес решил лететь в Вашингтон, чтобы встретиться с президентом Джонсоном и изложить ему свою версию событий. Но президент с ходу отмел утверждение губернатора, что тот-де не имеет достаточно власти для того, чтобы обеспечить регистрацию черных жителей Алабамы в качестве избирателей.

– Не вешай мне лапшу на уши, Джордж, – сказал Джонсон. – Я не желаю выслушивать брехню насчет твоих способностей к убеждению. Сегодня утром я включил телевизор, и по нему говорил ты, Джордж, и ты поносил меня.

– Я выступал не против вас, мистер президент, – ответил Уоллес. – Я выступал против федерального вмешательства в дела штатов.

– Нет, ты выступал именно против меня, Джордж. Знаешь, Джордж, тебе и мне надо думать не о президентских выборах 1968 года. Мы должны думать о 1988 годе. К тому времени мы с тобой оба уже умрем и будем лежать в могилах. Подумай, что ты хочешь после себя оставить? Большущий мраморный монумент, на котором высечена надпись «Джордж Уоллес, созидатель»? Или кусок чахлой сосны, где нацарапано: «Джордж Уоллес, злопыхатель»?

***

Моррис Дис был потрясен побоищем в Сельме, но, когда судья Джонсон дал добро на проведение марша из Сельмы в Монтгомери, ему и в голову не пришло, что к этому маршу может присоединиться и он сам. Сотни людей, от знаменитостей до школьных учителей, летели в Алабаму из всех уголков Америки, чтобы участвовать в марше протеста, но Дис еще не чувствовал, что и он – часть этого движения.

Но хотя он и ощущал себя посторонним, в воскресенье, 21 марта 1965 года, Дис поехал в Сельму вместе с Фуллером, который подвозил на своей машине несколько священников с Севера, из Церкви Христа, которые собирались принять участие в марше. В своей речи перед совместным заседанием обеих палат законодательного собрания Алабамы Уоллес назвал демонстрантов «молодчиками, использующими коммунистическую тактику уличной войны», и заявил, что не собирается их защищать. Это привело к тому, что Джонсон перевел Национальную гвардию Алабамы в федеральное подчинение.

Поскольку в марше участвовали люди, слетевшиеся со всей Америки, его сопровождало множество журналистов, и охраняли их всех национальные гвардейцы и армия США, казалось, что насилие, имевшее место две недели назад, теперь, скорее всего, уже не повторится. Но наверняка этого не знал никто. Когда Дис ехал в Сельму в машине Фуллера, по краям дороги стояли полицейские из полиции штата, записывая номера всех проезжающих мимо них машин.

Дис и Фуллер проводили священников к головной части марша. 3200 участников стояли колонной, растянувшись примерно на милю на Главной улице Сельмы. Толпы знаменитостей, известных на всю страну политиков и тех, кто по зову сердца явился сюда из других мест Америки, грозили поглотить жителей самой Сельмы, но, казалось, они все вместе слились воедино, ожидая, когда их поведут вперед преподобный Мартин Лютер Кинг и его жена Лоретта.

Прежде чем ступить на мост имени Эдмунда Петтуса, демонстранты все как один преклонили колени, чтобы молча помолиться. Фуллер с некоторых пор обратился к Богу и всегда был готов вознести молитву. Дис же покинул баптистскую церковь на Пайк-роуд в Монтгомери, которую посещал с детства, и начал ходить на службы в крохотную унитарианскую церковь города. Службы там были больше похожи на семинары, чем на привычные богослужения, но в душе Диса больше не было истовой веры, присущей баптистам. И сейчас ему не хотелось вместе со всеми вставать на колени. Но не мог же он остаться стоять, возвышаясь над ними, и он тоже опустился на колени и сделал вид, что молится.

Дис и Фуллер вернулись на машине в Монтгомери вместе. Вскоре после того как Дис приехал домой, позвонила мать. К ней в дом заходил помощник шерифа, который сказал:

– Моррис скоро загубит свою репутацию, потому что якшается с черномазыми и коммунистами.

Хотя сам Дис и не считал, что стал участником движения за гражданские права, но в глазах многих белых алабамцев он уже сделал свой выбор. Когда речь заходила о расовом вопросе, достаточно было сделать один шаг за тесные пределы того, что считалось приемлемым поведением, и все, что ты делал, потом уже рассматривалось с пристрастием.

Оставаясь у себя, в Монтгомери, Дис внимательно наблюдал за продвижением занявшего четыре дня марша по сельским районам Алабамы. Он опасался, что протестующие опять столкнутся с насилием, когда будут проходить по территории «кровавого Лаундса», округа, известного своей враждебностью к афроамериканцам. Но под охраной 2000 американских военных и 1900 национальных гвардейцев, которые отныне находились в федеральном подчинении, участники марша проходили в среднем по десять миль в день по старому шоссе имени Джефферсона Дэвиса, чувствуя себя в полной безопасности.

***

За несколько дней до начала второго марша Шелтон посетил еженедельное собрание Клаверны Иствью 13, самой отчаянной во всей Америке, которая была одним из тех мест, что Имперский Мудрец любил больше всего. После окончания собрания Шелтон остался на отдельную встречу с несколькими высокопоставленными членами СКА, чтобы обсудить дальнейшую стратегию организации. Он председательствовал на ней, сидя на возвышении, выше, чем остальные члены группы. Вторым по значимости человеком в зале был Роберт Крил, который одновременно занимал пост Благородного Циклопа Клаверны Бессемер и Великого Дракона, то есть руководителя организации СКА в штате. Кроме того, среди присутствующих был Гэри Роу, которого Шелтон считал своим приближенным помощником во многих серьезных делах.

Шелтон жаждал организовать нападение на участников марша протеста. Несколько раньше в этом же году ФБР сообщило, что он «потребовал жестоко избить двух агитаторов, ратующих за расовое равенство в Бирмингеме». И участники марша из Сельмы заслуживали такого же урока.

– Черт побери, мы должны поехать туда и показать этим говнюкам! – сказал Шелтон, не уточняя, однако, какие именно действия надлежит предпринять. – Ситуация выходит из-под контроля. Если будет нужно, вы знаете, что надо делать. Страна как никогда нуждается в наших действиях по защите прав белых людей.

За два дня до начала марша Шелтон встретился с Уоллесом и директором по делам общественной безопасности Лингоу. Обыкновенно Имперский Мудрец делал все, о чем бы его ни попросил губернатор. Он согласился не пускать своих людей в Сельму, чтобы участники марша смогли беспрепятственно пересечь мост имени Эдмунду Петтуса и углубиться в сельскую местность.

Учитывая значение, которое Шелтон придавал своим отношениям с Уоллесом, вряд ли Имперский Мудрец приказал бы Клану предпринимать какие-то дальнейшие действия без одобрения или молчаливого согласия губернатора. В первый день марша Шелтон съездил в Монтгомери на митинг и приказал примерно 250 митинговавшим членам Клана образовать автоколонну, чтобы досаждать участникам марша, идущим по шоссе. Однако они не взяли в расчет, что протестующих будет усиленно охранять Национальная гвардия и военные. Белый священник из одной из передовых машин, которые двигались чуть поодаль от пешей колонны, выйдя на обочину, был тут же избит, но, за исключением этого инцидента, никто не смог подобраться к протестующим достаточно близко, чтобы представлять для них угрозу.

На обратном пути машина с членами Клана сделала остановку в Сельме, чтобы оставить в доме одного из своих местных собратьев несколько ящиков с фугасными минами и ручными гранатами. Часть клановцев вернулась через два дня, чтобы прикинуть, в каком месте протестующие расположатся на ночлег, чтобы наилучшим образом использовать там припасенные мины и гранаты, но участников марша хорошо охраняли, и оказалось, что пытаться напасть на них слишком опасно.

Когда, пройдя пешком четыре дня, участники марша прибыли в Монтгомери, к их походу на Капитолий присоединились еще около двадцати тысяч человек. Уоллес предупредил жителей Монтгомери, чтобы они туда не ходили. Губернатор предоставил всем работавшим в здании женщинам выходной день из-за того, что он назвал «опасностью». Он решил было снять с Капитолия флаги Конфедерации и штата Алабамы и вместо них вывесить черный флаг траура, но в конце концов отказался от этой мысли.

На краях крыш офисных зданий стояли сотрудники полиции штата, вооруженные винтовками, небо было наполнено вертолетами и самолетами-корректировщиками. На лестничном цоколе Капитолия выстроилась сотня сотрудников полиции штата, дабы защитить его от осквернения. Аналогичное усилие предприняла организация «Объединенные дочери Конфедерации», прикрыв от потенциального осквернения бронзовую звезду, которой было отмечено то место, где Джефферсон Дэвис давал присягу в качестве президента Конфедерации.

Дис и Фуллер стояли на Декстер-авеню, как раз за старой церковью преподобного Кинга, и смотрели, как демонстранты идут по широкому бульвару к Капитолию. Оба друга стояли там и тогда, когда мимо прошел преподобный Кинг. И тут Дис увидел одноногого чернокожего, ковыляющего, опираясь на грубый деревянный костыль. К костылю был привязан американский флаг, полощущийся на ветру.

«Мои глаза наполнились слезами патриотической гордости, – вспоминал Дис. – Не могу сказать, что именно в тот момент я окончательно дал себе слово служить делу справедливости, хотя тогда я уже ступил на этот путь, но в тот миг я почувствовал, что этот человек с флагом является олицетворением всего того, что представляет собой наша демократия для тех, кто угнетен и бесправен».

Уоллес не мог видеть демонстрантов из окон своего кабинета, так как их закрывали листы стали, чтобы защищать его от пуль убийц. Так что мультирасовая толпа двинулась по Декстер-авеню, губернатор перешел в кабинет своего исполнительного секретаря Сесила Джексона, поднял жалюзи и выглянул наружу.

– Ничего себе, – сказал он.

– Возможно, через несколько лет так будет выглядеть толпа, которая явится на вашу президентскую инаугурацию, – ответил Джексон.

– Не говори так, – сказал Уоллес.

Губернатору рассказали, что участники марша вели себя столь извращенно и развратно, что их поведение ознаменовало собой массовое расовое кровосмешение в самом сердце Юга. Черные радикалы совокуплялись с белыми женщинами на раскисшей земле лесов, оставляя после себя использованные презервативы и прочий мусор. И не важно, что то была неправда, для одержимого фобией Уоллеса она звучала как истина.

Дис и Фуллер были среди немногочисленных местных белых, которые в тот день присоединились к толпе демонстрантов. Дис всегда ходил туда, куда ему хотелось, и они с Фуллером протолкались сквозь толпу и встали в первых ее рядах.

И тут Дис вдруг заметил своего дядю, Джеймса Диса, стоящего поодаль, футах в двенадцати, под большим деревом. В глазах его дяди и других его родственников Моррис Дис был таким же участником этого марша, как если бы он стоял на цоколе Капитолия и произносил речь.

Джеймс Дис подошел к своему племяннику и Фуллеру.

– Теперь я все про вас знаю, – со злостью сказал он. – Вы всего лишь грязная кучка любителей черномазых. – Затем он отогнул полу своего плаща и показал заткнутый за пояс пистолет тридцать восьмого калибра. – Мне следовало бы пристрелить вас обоих здесь и сейчас.

– Миллард, отойди от него, – настойчиво сказал Дис, пытаясь оттащить своего друга в сторону. Но Фуллер не желал уходить, и тогда Дис отошел на пятьдесят футов в сторону и стал ждать, когда его деловой партнер присоединится к нему.

Дис знал своего дядю Джеймса и считал, что тот трусоват. Он полагал, что дядюшка, вероятно, явился сюда, чтобы попытаться спровоцировать кого-нибудь из демонстрантов. И, в самом деле, те, кто окружал преподобного Кинга, опасались таких, как Джеймс Дис, и того, что они могут сделать. В этот день в адрес Мартина Лютера Кинга поступило несколько угроз убийства, и полдюжины чернокожих священников оделись сегодня в синие костюмы, похожие на тот, в который был одет он, полагая, что потенциальный убийца, возможно, примет кого-то из них за Кинга и застрелит не того, кого хотел.

***

Когда на платформу в конце того четверга, чтобы сказать речь, поднялся преподобный Мартин Лютер Кинг, он посмотрел поверх голов огромной толпы и увидел баптистскую церковь на Декстер-авеню, в которой он проповедовал в середине 1950-х годов; тогда с бойкота городских автобусов началось нынешнее движение за гражданские права.

К этому времени Уоллес уже перешел обратно в свой кабинет, чтобы посмотреть речь Кинга по телевизору. Уоллеса всегда интересовало то, что говорят о нем другие люди, но в своей речи преподобный Кинг не упомянул его ни разу, как будто он, губернатор Алабамы, и вся его политика не имели никакого значения. Но когда пастор говорил о движении радикалов, отстаивавших интересы бедняков в прошлом, он в какой-то мере навевал воспоминания о молодом Уоллесе, приверженце Большого Джима Фолсома, человеке, который исчез навсегда.

«В конце эпохи Реконструкции[28] случилось кое-что очень важное, – сказал преподобный Кинг. – Возникло то, что стало известным как Народное движение. Лидеры этого движения начали пробуждать к политической жизни массы белых бедняков и бывших рабов-негров, объясняя им, что и тех и других грабят богатеющие белые консерваторы. Пользуясь тем, что под их контролем находятся газеты, белая элита доработала доктрину превосходства белых над всеми остальными и возродила ее. Это подорвало и в конце концов разрушило Народное движение девятнадцатого века».

То же самое повторилось и в Америке середины двадцатого века, когда Уоллес взял старомодный универсальный народный радикализм Большого Джима Фолсома и превратил его в расистский популизм. Вопреки утверждениям Уоллеса о том, что он народный губернатор, руководимая им Алабама все больше становилась одним из наиболее реакционных штатов в союзе. Большой местный бизнес, у которого Уоллес отказался брать деньги во время своей первой безуспешной губернаторской кампании, теперь заправлял в штате, но пока губернатор продолжал нахраписто и искусно разыгрывать карту расизма, большинство белых бедняков Алабамы это, похоже, не волновало.

Последователь Христа

В каждом городе Алабамы был по крайней мере один бар, облюбованный Кланом. В Сельме это было кафе «Серебряная луна». Именно здесь вечером того дня, когда в Монтгомери прошел масштабный митинг, ужинали четыре члена Клаверны Бессемер Соединенных Кланов Америки: Джин Томас, Э. О. Итон, Гэри Роу и Колли Лерой Уилкинс. Поев, они отправились на своей машине в район Сельмы, населенный черными.

Собираясь наказать в назидание другим какого-нибудь чернокожего, они считали, что делают именно то, чего хочет от них Роберт Шелтон. Доехав до церкви Апостольского содружества священников, возле которой народ развлекали заезжие артисты, они увидели черного парня, держащегося за руки с двумя молодыми белыми женщинами. Четверо членов Клана имели при себе небольшие дубинки, которые легко было спрятать и которыми можно было наносить сокрушительные удары, и утяжеленные свинцом бейсбольные биты. Но как только они собрались продемонстрировать этой троице свое правосудие по-ку-клукс-клановски, они заметили неподалеку несколько армейских грузовиков и сочли за лучшее смыться.

Члены Клана заехали обратно в белую часть города и остановились на красный свет перед мостом имени Эдмунда Петтуса. И тут они заметили, что на соседней полосе остановила свою машину молодая блондинка. Рядом с ней на переднем сиденье сидел черный парень. И члены Клана погнались за ними. Чем больше они увеличивали скорость, тем быстрее ехала блондинка, но в конце концов они поравнялись с ее машиной и нацелили на нее свои пистолеты через открытые окна. Женщина на мгновение повернулась и посмотрела на четверку членов Клана. Они выстрелили в нее, и она повалилась лицом вниз на руль своей машины; автомобиль проехал вперед еще ярдов двести и остановился, застряв в придорожных кустах.

Виола Грегг Лиуццо, женщина, убитая в тот вечер, была тридцатидевятилетней общественной активисткой из Детройта – замужем за представителем профсоюза водителей грузовиков, пятеро детей от двух из трех браков. Услышав призыв Мартина Лютера Кинга к американцам отправиться на марш в Сельму, она приехала сюда из Мичигана на своем «Олдсмобиле» 1963 года. Весь долгий путь из Сельмы в Монтгомери она прошла босиком, и когда полицейские достали ее тело из ее автомобиля, она была босой.

Пассажиром Лиуццо был девятнадцатилетний Лерой Моутон из Студенческого координационного комитета ненасильственных действий. После речи Кинга в Монтгомери они развозили людей по аэропортам и различным городам. Довезя нескольких участников марша до Сельмы, они ехали обратно в Монтгомери, когда миссис Лиуццо была убита.

За преступлениями, которые совершали члены Клана, редко следовали наказания. Обычно требовались месяцы, прежде чем кому-то из них хотя бы предъявляли обвинение. Но агенты ФБР арестовали четырех членов Клана, которые убили Виолу Лиуццо, уже на следующий день. Это случилось потому, что Гэри Роу был информатором ФБР. Он утверждал, что не стрелял из своего пистолета в женщину. В обмен на сотрудничество и свидетельские показания он был освобожден от ответственности и попал под действие Федеральной программы по защите свидетелей.

Роу состоял на содержании ФБР с 1960 года. Пять лет информатор Бюро активно участвовал в самых жестоких действиях СКА. Все эти годы он заранее оповещал ФБР об этих и других действиях Клана, однако федеральное агентство ничего не делало, чтобы их остановить. Многие люди пострадали, а Виолу убили на сельской дороге.

Директор ФБР Гувер решил, что наилучший способ отвести общественную критику от его Бюро – облить грязью жертву. И он организовал утечку в СМИ внутриведомственного меморандума, в котором утверждалось, что у Лиуццо «на руках следы от уколов, что говорит о недавнем пользовании шприцем». Гувер встретился с президентом Джонсоном и сказал ему, что у мужа Лиуццо «темное прошлое» и что она сидела так близко к этому негру, что это «было очень похоже на объятия и поцелуи».

В глазах Уоллеса Лиуццо олицетворяла собой всех охотников и охотниц до чужих дел, которые понаехали в Алабаму, чтобы заставить белых людей поменять свой образ жизни. Чиновники штата отдали соответствующие досье Шелтону, и он принялся за работу.

Имперский Мудрец созвал в Бирмингеме пресс-конференцию, на которой объявил, что все убийства активистов были частью «шитого белыми нитками коммунистического заговора с целью уничтожения в Америке движений, исповедующих правые взгляды». Потом он голословно заявил, что Лиуццо подозревали в том, что она скрытая коммунистка и по ней велось расследование, а кроме того, он слышал, что «большую часть последних нескольких месяцев она не появлялась у себя дома, потому что разъезжала по стране, участвуя во всех этих демонстрациях». Что же до преподобного Риба, то он «умирал от рака еще до того, как приехал в Алабаму».

В других случаях Шелтон утверждал, что между Виолой и ее мужем были «свободные отношения». Люди Уоллеса распространяли слухи, что Лиуццо приехала в Алабаму, чтобы заниматься сексом с черными мужчинами, и что молодой Моутон отымел ее по полной.

Моутон был замкнутым молодым человеком. Он категорически утверждал, что между ним и имевшей лишний вес матерью пятерых детей, которая была к тому же вдвое старше, чем он, никогда не было ничего подобного. Был у них секс или нет, не имело к убийству абсолютно никакого отношения, но многие белые алабамцы были убеждены, что эти двое были любовниками: веская причина того, что случилось с Лиуццо потом. Алабамцы считали, что если белая женщина занималась сексом с черным мужчиной и ее застрелили, то так ей и надо – чтобы впредь другим было неповадно нарушать моральный кодекс Юга.

К расследованию убийства Виолы тут же подключился майор В. Р. Джонс, глава подразделения алабамского Департамента общественной безопасности по борьбе с подрывной деятельностью, который собирал сведения об активистах движения за гражданские права и вообще обо всех, кто выступал за расовую интеграцию. Подобно Шелтону, Уоллесу и многим другим сторонникам расовой сегрегации, он был одержим сексуальностью черных. Они были уверены, что чернокожие мужчины по натуре своей хищники и всегда готовы наброситься на самую чистую из белых дев.

Этот страх стал порождением долгой эры рабства, когда от сожительства рабовладельцев и их черных рабынь происходило многочисленное и все увеличивающееся потомство со смешанной кровью. После Гражданской войны среди белых родился миф, что виной такому количеству людей со смешанной кровью – черные мужчины, которые насиловали белых женщин. А больше всего приверженцы сегрегации страшились того, что белые женщины станут по своей воле желать черных мужчин и спать с ними.

Этот почти истерический страх перед сексуальностью чернокожих имел долгую историю. В 1892 году в Теннесси за короткое время линчевали восьмерых черных мужчин, обвинив их в том, что они якобы насиловали белых женщин.

Тогда же в негритянской газете «Мемфис фри спич» появилась редакционная статья без подписи, в которой говорилось: «Никто в нашей части страны не верит в старую, избитую небылицу о том, что негры насилуют белых женщин. Если белые южане-мужчины не поостерегутся, то они останутся в дураках, и придется сделать вывод, который нанесет большой урон репутации их женщин».

Большинство тогда решило, что автор этой редакторской статьи – чернокожий, имеющий наглость намекать, что белые женщины могут сами пожелать спать с черными мужчинами. В своей редакционной статье газета для белых «Мемфис ивнинг симитар» заявила, что если негры сами не разберутся с этим молодчиком, то «те, кого он оскорбил, сочтут своим долгом привязать этого негодяя к столбу, выжечь ему раскаленным железом клеймо на лбу и подвергнуть хирургической операции с помощью пары портновских ножниц».

Когда стало известно, что оскорбительную статью написала чернокожая женщина Айда Б. Уэллс, одна из самых известных и мужественных фигур в мире тогдашней журналистики, вопрос о кастрации отпал сам собой. Определение «шлюха» стало самым мягким из слов, которые хулители Уэллс обрушили на нее. Толпа сожгла здание «Мемфис фри спич» дотла, а Уэллс уехала из Мемфиса навсегда.

Но она продолжила выступать публично, причем крайне дерзко и вызывающе. Она говорила своим читателям и слушателям, что, несмотря на все законы и огромное давление со стороны общества, белые южане-мужчины «так отбелили кожу афроамериканцев, что возникла целая раса из мулатов, квартеронов[29] и окторонов[30]». Это дало белым расистам еще больше предлогов для того, чтобы линчевать чернокожих мужчин, которые якобы имели связь с белыми женщинами – или даже просто смотрели на них.

Страх перед сексуальностью чернокожих мужчин занимал в системе убеждений Шелтона центральное место. В 1965 году в своем интервью журналу «Плейбой» он заявил, что везде на севере страны, где движение за гражданские права сильно, черные мужчины выходят на охоту, чтобы насиловать белых женщин. «Как вы думаете, почему, если не поэтому, в Нью-Йорке или Чикаго, где негры считают, что они сильны, благодаря тамошнему движению за гражданские права, происходит так много нападений на женщин? – спросил Шелтон. – Почему в отношении белых женщин так часто имеют место сексуальные посягательства и изнасилования?»

***

Глава подразделения по борьбе с подрывной деятельностью Департамента Алабамы по делам общественной безопасности В. Р. Джонс приказал доктору Полу Э. Шофитту, токсикологу и помощнику директора Департамента токсикологии и криминалистики, произвести вскрытие тела Виолы Лиуццо. Хотя она погибла от выстрелов в голову, вскрытие включало в себя также осмотр влагалища убитой. Исследовав половые органы тела жертвы, Шофитт взял у нее вагинальный мазок.

Результаты этих исследований показали, что в часы, предшествовавшие убийству, жертва не имела никаких сексуальных контактов. Однако власти штата решили не давать эту информацию в СМИ, позволив клеветническим слухам множиться и дальше. Зато они сообщили Шелтону и другим, что на момент убийства на Лиуццо не было трусов, и эта информация тут же распространилась по всей Алабаме и за ее пределами.

***

В мае 1965 года, через два месяца после убийства Виолы, начался суд над первым из трех обвиняемых по этому делу, двадцатиоднолетним Колли Лероем Уилкинсом. Суд проходил в округе Лаундс, одном из наиболее расистски настроенных округов штата, и коллегия присяжных состояла из одних белых. Шелтон помог собрать для защиты трех обвиняемых в убийстве Лиуццо 200 000 долларов и сам присутствовал на процессе.

Для защиты Уилкинса Имперский Мудрец нанял адвоката Соединенных Кланов Америки Мэтью Хобсона Мэрфи. Обращаясь к присяжным с заключительным словом, этот грузный пятидесятиоднолетний мужчина, у которого не хватало двух пальцев на правой руке, сосредоточился не на защите своего клиента, а на нападках на Лиуццо, ехавшего с ней в одной машине Моутона и движение за гражданские права в целом.

– Помните, что здесь, стоя на свидетельской трибуне, говорил этот черномазый Моутон? – сказал Мэрфи. – Вы обратили внимание на его глаза? А я вот обратил. Видели, как он пялился? У него были расширены зрачки. Видели, что он говорил под гипнотическим воздействием наркотиков? Вам известно, Лиуццо была в машине с тремя черномазыми? Одна белая женщина в компании трех черномазых. Черномазых коммунистов, которые хотят захватить над нами власть.

Я горжусь тем, что я белый, я выступаю здесь перед вами как белый человек и говорю, что мы никогда не позволим смешать чистую кровь нашей расы с кровью черномазых. Белые люди никогда не побегут от всяких там Мартинов Лютеров Кингов, белых черномазых, жидов и сионистов, которые заправляют всей этой шайкой черномазых. Я призываю вас – если вы патриоты Америки, не признавайте этого молодого человека виновным.

Присяжные быстро решили даже не рассматривать обвинение в умышленном убийстве. В конце концов они зашли в тупик и не смогли вынести вердикта: десять из них проголосовали за то, чтобы осудить Уилкинса за убийство по неосторожности, за которое он мог получить десять лет тюрьмы, а двое – за то, чтобы признать его невиновным. Потом Уилкинс предстал перед судом еще раз и был признан невиновным. Его подельники также не понесли за это преступление никакого наказания.

С нравственной точки зрения Уоллес был соучастником не только убийства четырех малолетних черных девочек, которые погибли при взрыве церкви в Бирмингеме, но и убийства Виолы Лиуццо. Вряд ли он прямо приказал Шелтону убить кого-нибудь в Сельме, однако именно его непримиримо расистская риторика создала тот общественный климат, а его политические амбиции – то положение дел, при которых это последнее убийство стало возможным. Скорее всего, губернатор знал о планах Шелтона осуществить силами Клана насильственные действия во время марша из Сельмы в Монтгомери и как минимум не стал возражать.

Уже после того как в 1969 году президент Линдон Джонсон покинул Белый дом, он сказал:

– Думаю, не было бы никаких Уилкинсов, Томасов или Итонов, если бы не было того лидера, который натолкнул их на мысль, что они могут сделать то, что они сделали, и им это сойдет с рук.

Возможно, Шелтон прямо и не приказывал своим подручным кого-нибудь убить, но он велел им отправиться в Сельму и принять решительные меры. Гэри Роу сказал, что в день убийства заместитель Шелтона приказал им разобраться с участниками марша. Это Шелтон подтолкнул их к тому, что они сделали, и ему было известно, что они убили Лиуццо.

В декабре, после убийства, Шелтон полетел на север, в Бостон, где дал пространное интервью радиостанции WNAC. Имперский Мудрец хотел довести до сведения радиослушателей-северян, что он сам и его собратья по Клану совсем не такие, как о них думают некоторые люди. Они вовсе не носят капюшонов с прорезями для глаз и не закрывают лица масками. Они вовсе не сторонники насилия. Они просто богобоязненные, ненавидящие коммуняк американские патриоты.

– Наша путеводная звезда – это Христос, – сказал Шелтон. – Господь наш Иисус сказал своим ученикам: «Пустите детей приходить ко Мне», а на Тайной вечере он добавил к заповедям Божьим еще одну, сказав: «Это заповедь Моя: любите друг друга, как Я возлюбил вас».

Я последователь Христа. И структура Соединенных Кланов Америки очень похожа на ту структуру, которую построил Христос, чтобы нести миру Свое слово. У Сына Божия было двенадцать апостолов. А у СКА есть двенадцать имперских руководителей.

Неутихающая боль

Моррис Дис полагал, что они с Миллардом мало чем послужили делу борьбы за гражданские права. Однако, устроив для своих сотрудников расово интегрированную рождественскую вечеринку и подвезя до Сельмы нескольких священников для участия в марше на Монтгомери, они сделали достаточно для того, чтобы в них начали видеть предателей и врагов. По городу ходили слухи, что по ночам они тайно печатают коммунистические пропагандистские листки для Мартина Лютера Кинга. Многие этому верили, хотя на самом деле двое партнеров фирмы были слишком заняты, публикуя популярные поваренные книги, чтобы печатать что-либо для Студенческого координационного комитета ненасильственных действий или какой-то другой организации, борющейся за гражданские права.

В отличие от своего более добродушного партнера, Дис готов был воевать с любым, кого считал врагом. После противостояния с дядей Джеймсом во время речи Мартина Лютера Кинга Дис вызвал того на дуэль на пистолетах возле находящегося за городом магазина Барни Пинкстона. Почти никто другой не воспринял бы всерьез идею о том, чтобы двое взрослых мужчин выхватили свои пистолеты и принялись палить друг в друга, пока один из них не упадет на гравий, истекая кровью. Но жена Диса, Беверли, знала, что ее муж вполне способен исполнить свое намерение. Поэтому она позвонила Фуллеру и попросила его уговорить партнера сдать назад.

Как-то вечером в том же 1965 году Дису позвонили и сообщили, что перед зданием его компании пылает крест. Он понял, что это дело рук Клана, и они с Фуллером поспешили туда, чтобы успеть увидеть пламя. Они стояли, гадая, что же они натворили, чтобы заслужить такое внимание. Пока они решали, что им теперь делать, Беверли отправилась домой и обнаружила, что по дому кто-то бегает. Они трое так и не сумели понять, кто именно проник в жилище Дисов, но все эти события вызвали у Беверли сильную нервозность.

Несмотря на все трудности, которые обрушились на нее саму, она видела, что и Моррису приходится несладко и что сейчас не время вываливать на него свои проблемы. Десять лет у ее мужа не было более близкого друга, чем Фуллер, и он каждый день проводил в его обществе по нескольку часов. Но Фуллер стал глубоко религиозен и решил посвятить свою жизнь Христу, творя добрые дела. Позднее в том же 1965 году он продал принадлежавшую ему половину совместной фирмы партнеру и пожертвовал большую часть вырученных денег на благотворительность.

У Диса никогда в жизни не было такого близкого друга, как Фуллер. Но теперь Фуллер порицал и себя самого, и своего бывшего партнера за то, как они жили и зарабатывали свои деньги. Дис же продолжил строить свою империю и без Фуллера, но и в нем самом происходила внутренняя трансформация. Хотя теперь он делал еще больше денег, он начинал чувствовать, что зарабатывание их не приносит ему удовлетворения. Его все больше и больше тянуло начать помогать тем, кто, как он считал, является жертвами эксплуатации.

Дис видел, что владельцы городских магазинов обманывают черных покупателей из сельской местности точно так же, как это происходило в 1940-е годы, когда сам он был еще ребенком. Разница была только в том, что теперь черные сельские жители хотели купить себе не одежду, а телевизоры, чтобы не выходя из своих гостиных смотреть такие популярные передачи, как «Бонанза» и «Шоу Эда Салливана». И владельцы магазинов продавали им эти телевизоры в кредит, назначая грабительские проценты, гарантирующие, что они, скорее всего, никогда не расплатятся с набежавшими долгами. И жизнь этих залезших в кредитную кабалу чернокожих фермеров становилась похожа на жизнь издольщиков прежних времен: сколько хлопка те бы ни собрали, все равно заканчивали год, имея задолженность перед белыми хозяевами полей.

Дис считал проценты по этим кредитам и другие подобные поборы с черных покупателей возмутительными, особенно потому, что назначали их уважаемые городские бизнесмены. Он начал брать много гражданских дел, в которых обвинял последних в назначении несправедливых, ростовщических процентных ставок. Он брался за такие дела бесплатно и по большей части выигрывал суды, но бизнес-сообществу совсем не нравилось, что человек, который вроде бы является одним из них, сует свой нос в такие места, где ему его могут оторвать.

Дису не нравились эти дельцы с их заносчивостью и взглядом сверху вниз на большинство из тех, кто приходил в их магазины, покупал у них товары и таким образом помогал им богатеть. Он с детства презирал тех, кто кичился своим привилегированным положением. В юности по дороге в среднюю школу он каждый день проезжал мимо построенных еще до Гражданской войны плантаторских домов, принадлежавших старым богатым алабамским семьям, но никто из этих семей ни разу не пригласил его к себе, чтобы поужинать за столом, покрытым льняной скатертью и уставленным старинным дорогим фарфором.

Когда он поступил в находящуюся в Монтгомери среднюю школу Лэниер, исполненные сознания собственного превосходства ученики из элитного района Кловердейл в своих накрахмаленных брюках песочного цвета и начищенных до блеска мокасинах были уверены, что это их школа. Они терпеть не могли «деревенщин» вроде Морриса, которые обычно одевались в джинсы и белые футболки. Когда один из богатеньких юнцов из Кловервейла позволил себе отпустить шутку в адрес девушки Морриса, тот так отколошматил его на парковке перед школой, что ему пришлось неделю отлеживаться в больнице.

В сентябре 1954 года, когда Дис учился в старшем классе средней школы, он познакомился с Беверли Крам, сложенной, как статуэтка, скромной и привлекательной девочкой из десятого класса, и сразу же вручил ей одну из своих черно-розовых визитных карточек, на которой было напечатано: «СЛУЖБА ЗНАКОМСТВ МОРРИСА ДИСА. МОЯ ЛУЧШАЯ РЕКЛАМА – УДОВЛЕТВОРЕННЫЙ КЛИЕНТ». Беверли никогда еще не доводилось встречать таких нахалов, и она швырнула карточку прямо в самоуверенную и наглую рожу.

Беверли уже была наслышана о Моррисе Дисе от своих подруг, и все они предупреждали ее, чтобы она держалась от него подальше. Тот был нахрапист, и она была отнюдь не единственной девочкой, которой он предлагал свою визитную карточку. Он уже крутил шуры-муры с дочерью губернатора Фолсома Рэчел, а также с одной из одноклассниц Беверли Корнелией Эллис, которая через много лет станет второй женой Джорджа Уоллеса.

Многих Дис раздражал самим своим присутствием, а точнее, отсутствием. Его почти никогда не бывало на уроках. У него была фотографическая память, и хотя казалось, что он никогда ничего не учит, он всегда получал только самые высшие оценки. Когда не подрабатывал служителем в законодательном собрании штата, он часто выдумывал предлоги, чтобы заниматься чем-нибудь еще. На устраивавшиеся в школе танцы приезжал на вонючем грузовике, на котором в другое время он перевозил мусор.

Когда Дис достаточно повзрослел, чтобы получить в свое распоряжение лошадь, он начал ездить на берег реки в бар, где танцевали под музыку из автомата. Он был единственным белым парнишкой, наблюдавшим за извивающимися движениями танцоров, движениями, которых он никогда и нигде не видел прежде, под музыку, которой он раньше никогда не слыхал. В средней школе в Монтгомери он пытался танцевать так же – и заслужил всеобщее порицание. Несколько лет спустя все в Америке будут танцевать именно так, но в белом Монтгомери осенью 1954 года подобное воспринималось в штыки.

Дис был на редкость упорен в достижении своих целей, и в конце концов они с Беверли все-таки начали встречаться. В начале следующего года девушка сказала ему, что ее отца, полковника ВВС, преподававшего в летном училище в Монтгомери, переводят в Германию, так что ей придется уехать. Тогда-то восемнадцатилетний Моррис Дис и попросил шестнадцатилетнюю Беверли выйти за него замуж, и она согласилась. Никому ничего не сказав, они отправились в Меридиан, штат Миссисипи, где поженились в баптистской церкви и провели свою первую брачную ночь в лучшем отеле города.

К середине 1960-х годов местная аристократия уже забыла, что Дис родился в семье фермера-арендатора, но сам он сохранил свое интуитивное презрение к представителям городской элиты, этим спесивым, надменным мужчинам и женщинам, которые из поколения в поколение продолжали наживаться на подневольном состоянии черного населения, на его фактическом кабальном рабстве и даже не задумывались о том, почему в их жизни так много привилегий. Сознание этого разрыва мучило его, и сколько бы денег он ни зарабатывал, каких успехов он бы ни достигал, боль не утихала. Когда он вел свои самые громкие судебные дела в защиту гражданских прав, со стороны казалось, что он борется за политические принципы, но это также была его личная война против тех, кто когда-то считал себя выше, чем Моррис Селигман Дис.

Политический заключенный

Сидя за столом для свидетелей на слушаниях в Комиссии палаты представителей конгресса по расследованию антиамериканской деятельности, Шелтон выглядел скорее не худым, а истощенным: впечатление, которому способствовало и то, что рядом с ним сидела его худенькая, миниатюрная жена. Он всегда был большим поклонником Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и теперь с трудом верил, что объектом ее расследования вдруг оказался сам.

Он с воодушевлением поддерживал деятельность этой Комиссии в 1950-х годах, когда конгрессмены громили коммунистов и тех, кто был близок к ним по убеждениям, отправляя их в тюрьмы или вынуждая покидать страну, когда они отказывались давать показания. Тогда многие считали, что деятельность этой комиссии попирает гражданские права, Шелтон же был уверен, что ее члены – отважные патриоты, отстаивающие американские свободы.

Поэтому он был ошеломлен, узнав, что эта комиссия конгресса решила расследовать деятельность Клана. Но он зря удивлялся – ведь после убийства Виолы Лиуццо президент Джонсон назвал Клан «сборищем изуверов в капюшоне» и призвал конгресс расследовать деятельность этой организации, предупредив ее членов, чтобы они уходили из ее рядов, «пока не поздно».

Когда следователи комиссии явились к нему впервые, Шелтон заявил им, что добьется того, чтобы ее председатель Эдвин Э. Уиллис проиграл свои следующие выборы в конгресс у себя в Луизиане. Он также пригрозил взять тот балахон, в который нынешний судья Верховного суда США Хьюго Блэк облачался в 1920-е годы, когда был членом ку-клукс-клана в Алабаме, и лично преподнести его в дар Смитсоновскому институту. Более того, Шелтон заявил, что не будет ссылаться на Пятую поправку к Конституции, дающую право не свидетельствовать против себя, как это делают коммуняки и их подпевалы.

Зная, что Шелтон готовится давать показания, Уоллес забеспокоился, и не без оснований. В 1968 году он собирался опять принять участие в выборах президента, и информация о его близких отношениях с главарем Клана могла оказаться серьезной проблемой. Избиратели за пределами южных штатов могли считать Клан сборищем экстремистов из низов общества, но губернатор Алабамы знал, что руководимые Шелтоном СКА – это его важное и верное орудие, бесстрашно отстаивающее расовую сегрегацию. И если Шелтон в самом деле начнет болтать про то, что Уоллес говорил ему перед закончившимся гибелью детей взрывом баптистской церкви на Шестнадцатой улице Бирмингема или маршем из Сельмы в Монтгомери, то Уоллес как политический деятель национального масштаба окажется непоправимо скомпрометированным.

Очень многие вздохнули с облегчением, когда в последний момент, сидя рядом со своим адвокатом, Шелтон все-таки решил воспользоваться своим конституционным правом и не свидетельствовать против себя самого. Так что во время проходивших после полудня слушаний в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности он сослался на Пятую поправку больше сотни раз.

У Уоллеса была и другая причина для того, чтобы чувствовать облегчение. Комиссия конгресса вполне могла бы воспользоваться этой возможностью, чтобы просветить американское общество насчет истинной роли Клана в жизни страны. Ее члены могли бы забросать Шелтона вопросами о том насилии, которое творил и провоцировал Клан. Имперский Мудрец являлся на Юге важной политической фигурой, и они могли бы допросить его о его дружеских связях с губернатором Уоллесом и бывшим губернатором Джоном Паттерсоном, а также с другими выборными должностными лицами по всему Югу, и о той роли, которую СКА сыграли в их победе на выборах. Скорее всего, главарь Клана воспользовался бы Пятой поправкой к Конституции, но вопросы такого рода говорили бы сами за себя.

Однако комиссия не задала Шелтону ни одного подобного вопроса. Вместо этого они сосредоточились на вопросах о его личных финансах, пытаясь доказать, что он и его коллеги – это «мелкие жулики». ФБР уже пробовало копать в этом направлении и так ничего и не нарыло, и, тем не менее, комиссия конгресса опять попыталась представить Шелтона расхитителем средств СКА. Обвинения, выдвинутые ею, сводились к таким мелочам, что, когда следствие по ним провел Информационный департамент Федеральной налоговой службы, агент рекомендовал закрыть дело «за отсутствием материалов для поддержания обвинения в суде».

Преобладавшие тогда в конгрессе демократы-южане отнюдь не собирались создавать проблемы для губернатора, избранного от Демократической партии и невероятно популярного на всем Юге. Скорее всего, Уоллес будет участвовать в президентской кампании 1968 года, так что никому из конгрессменов, заседающих в комиссии, не хотелось становиться его открытым врагом.

«Нашей целью было уничтожение Клана, а не расследование деятельности политических деятелей Юга», – заявил много лет спустя один из следователей Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, защищая то, что он назвал «образцовой работой» комиссии.

После окончания слушаний Шелтон был признан виновным в неуважении к конгрессу за то, что отказался предоставить комиссии список членов СКА и финансовую отчетность организации. Американский союз гражданских свобод, который боролся за законные права левых, отказавшихся давать показания Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и осужденных за это судами, теперь встал и на защиту Имперского Мудреца, заявив, что его осуждение – это «явное нарушение гарантированных Первой поправкой прав на свободу слова и свободу собраний и объединений». Несмотря на все усилия АСГС, направленные на его защиту, Шелтон был приговорен к тюремному заключению сроком в один год.

Подав апелляцию и оставаясь на свободе, Шелтон, как всегда, целеустремленно развивал СКА. После взрывов бомб в Бирмингеме, убийств в Сельме, постоянного негативного освещения Юга в СМИ и вследствие огромной усталости от борьбы против расовой интеграции многие американцы хотели оставить прошлое позади и двигаться вперед. Однако те, кто продолжал верить в чистый белый мир, еще больше укрепились в своей вере, и доходы СКА резко увеличились. В 1966 году валовые денежные поступления в казну Клана составили 75 168,12 доллара, то есть в четыре раза больше, чем четыре года назад.

Везде на Юге у власти оставалось еще много страстных поборников расовой сегрегации, считавших Шелтона своим ценным союзником. В ноябре 1966 года два информатора сообщили в ФБР, что Шелтон «ездил к сенатору от Демократической партии [Джеймсу О.] Истленду и гостил на его ферме [в Миссисипи]… И Истленд подал ему несколько очень ценных идей относительно функционирования Клана». ФБР также узнало, что в августе 1968 года Шелтон имел встречу с кандидатом в Сенат от Алабамы Джеймсом Алленом. Ратующий за сегрегацию кандидат от демократов победил на ноябрьских выборах, воспользовавшись поддержкой Клана. «В качестве платы за поддержку Шелтона Аллен обязался нанять на службу Великого Дракона СКА в Алабаме», – было сообщено ФБР.

Но, несмотря на подобные встречи, главарь Клана и его СКА стали изгоями в глазах тех представителей политического истеблишмента Юга, которые, пусть нехотя и с оговорками, начинали смиряться с расовой интеграцией. Это означало, что новобранцы, которые вступали в Клан, теперь были еще более мотивированы. И среди тех, кто чувствовал себя политически бесправным и считал, что расовая интеграция ущемит их еще больше, многие все еще вступали в ряды СКА. В октябре 1966 года на митинге под Дарэмом в Северной Каролине Шелтон записал в Клан 644 новых члена, в том числе около 200 женщин.

Шелтон разъезжал по стране, приветствуя и воодушевляя свои легионы. Только в 1966 году он, по его собственным прикидкам, проехал на автомобиле по делам Клана 120 000 миль. И куда бы он ни приезжал, он везде говорил о своем друге губернаторе Джордже Уоллесе.

Никогда

По мнению Уоллеса, для того, чтобы эффективно бороться за пост президента в 1968 году, ему должны были понадобиться должностные прерогативы, льготы и привилегии, а также ресурсы и влияние, которыми располагает действующий губернатор. Но по конституции Алабамы губернатором можно было избираться только на один четырехлетний срок, после чего ждать по меньшей мере еще четыре года, прежде чем баллотироваться опять. И Уоллес попытался протолкнуть через законодательное собрание штата конституционную поправку, которая давала бы губернатору право избираться более чем на один срок без перерыва. В каком-то смысле это предложение было не лишено разумных оснований, однако некоторые депутаты законодательного собрания видели в Уоллесе этакого нового Цезаря, властолюбивого правителя, который не остановится ни перед чем, лишь бы остаться у власти.

В конечном счете несколько законодателей, чьи голоса решали исход голосования, проголосовали против поправки, разрушив тем самым свою карьеру, и поправка не прошла. Большинство политиков сочло бы, что на этом вопрос закрыт, но только не Уоллес. Он просто решил, что ему надо будет сделать так, чтобы в 1966 году в губернаторы баллотировался кто-то, кто позволит ему продолжать оставаться настоящим губернатором.

Уоллес считал, что в этом деле он не сможет всецело положиться даже на самых верных своих приверженцев в законодательном собрании и даже на своего собственного младшего брата Джека. Единственный человек, кому он мог доверить пост номинального губернатора, была его жена Лерлин, у которой за плечами была только средняя школа и которая совершенно не интересовалась политикой.

В 1961 году, когда Уоллес собирался выставить свою кандидатуру на пост губернатора, у Лерлин обнаружили рак. Врач рассказал о ее диагнозе мужу, но не ей самой. Джордж скрывал от своей жены почти все, скрыл и основные факты о состоянии ее здоровья. Так что четыре года спустя, когда врач Лерлин сообщил ей, что у нее рак матки, она даже не поняла, что это рецидив. Ей удалили матку, постаравшись избавить от всех пораженных злокачественной опухолью тканей, но организм Лерлин все еще был ослаблен и уязвим. Однако она была скромной, самоотверженной женщиной, держащейся в тени и живущей ради своих детей и мужа. Если Джордж хочет, чтобы она баллотировалась в губернаторы, она это сделает.

Учитывая состояние своей жены, Уоллес мог бы подыскать и какого-нибудь другого подставного кандидата, но он был готов рисковать и здоровьем Лерлин, и, быть может, даже ее жизнью, лишь бы фактически сохранить за собой место губернатора еще на четыре года.

Избирательная кампания прошла в непритязательной обстановке, причем алабамцы даже почти не притворялись, что настоящим кандидатом является отнюдь не Лерлин. Это был общественный сговор гигантских масштабов, в результате которого избиратели намеренно и с удовольствием отказывались от исполнения законов своего штата, чтобы, как они считали, Уоллес смог остаться фактическим губернатором еще на один срок. Стоя на застеленном декоративной тканью помосте, мнимая кандидат в губернаторы произносила несколько специально написанных для нее слов, а потом ее место на весь вечер занимал Джордж. Часто в тех местах, где выступал Уоллес, Шелтон и члены его Клана раздавали свою газету «Огненный крест» и значки с надписью «НИКОГДА».

Лерлин мужественно играла свою роль, но ее возмущало то, что всякий раз, когда они выступали на публике, в переднем ряду слушателей садилась молодая любовница Джорджа из госслужащих и сидела весь вечер, улыбаясь ее мужу.

– Если она появится сегодня вечером, – сказала наконец Лерлин одному из помощников, – я сойду с помоста. – С тех пор эта женщина больше не появлялась на предвыборных мероприятиях.

Лерлин выиграла выборы с огромным отрывом, и после ее инаугурации в качестве губернатора Алабамы Уоллес и его помощники закулисно руководили почти всем, что она делала. Муж приставил к ней соглядатаев, которые докладывали ему, что именно делает Лерлин. Один сотрудник полиции штата отказался на нее стучать, и тогда бывший губернатор велел директору по делам общественной безопасности Элу Лингоу вывести его из состава прикомандированной к ней группы и поставить на его место другого офицера.

Лерлин считала этого сотрудника единственным человеком, которому она может доверять, а теперь его отстранили. И тогда она подумала о Моррисе Дисе. Она знала его много лет, и ей пришло в голову, что он может помочь в этой ситуации.

– Моррис, они держат меня под контролем, – сказала Лерлин Дису в телефонной беседе. – У меня есть право видеть вокруг себя тех людей, которых хочу я. Мне нужен этот полицейский. Я ему доверяю. А они просто избавились от него и сказали мне, что это не мое дело. Но я же губернатор, верно?

– Верно, Лерлин, – ответил Дис. – Они не имеют права так с тобой поступать, уж ты мне поверь.

– Тогда что же мне делать? – спросила губернатор.

– Не делай пока ничего. Просто дай мне время.

Хватило пары телефонных звонков с угрозами о подаче иска и придании этого дела огласке, чтобы люди Уоллеса пошли на попятный, и губернатор получила полицейского обратно.

***

Почти каждое воскресенье Дис посещал крохотную унитарианскую церковь Монтгомери. Он оказал общине помощь в переезде из арендованного ею номера в отеле в одну из аудиторий находящегося в центре города здания местного отделения Американской ассоциации молодых христиан, ИМКА[31]. Воскресным утром многие члены ИМКА приходили в это сегрегированное здание, чтобы потренироваться в спортзале. Видя здесь черные семьи, они спрашивали, что здесь делают цветные, и им отвечали, что они пришли в унитарианскую церковь, а когда они интересовались, кто за это отвечает, им отвечали, что это Моррис Дис.

Директор местного отделения Ассоциации, Билл Чендлер, пригласил Диса в свой кабинет и сказал:

– Знаешь, Моррис, мы в Ассоциации все христиане, а вы, унитарианцы, не христиане, так что вам придется отсюда съехать.

– Что ж, Билл, – ответил Дис, – я вижу, ты хороший христианин. Но, видишь ли, последний раз, когда я проверял, кто является председателем Американской ассоциации молодых христиан, оказалось, что это еврей, многие ее члены тоже евреи, и среди прихожан нашей церкви тоже есть евреи. Что же ты собираешься со всеми ними делать?

– Ну я знаю, что вы строите свою собственную церковь, – сказал директор местного отделения, – и вы можете оставаться здесь, пока здание не будет готово.

В то лето 1966 года фирма «Фуллер & Дис» устроила корпоративный пикник в загородном лагере ИМКА на озере Джордан. В детстве Дис ездил сюда в детский летний лагерь, и от тех давних дней у него сохранились чудесные воспоминания. Там были огромное здание для игр и развлечений, столовая, спортзал и бревенчатые хижины, разбросанные по лесу. Со времен его детства на берегах озера появилось немало летних домиков, и отдыхающие, приезжающие сюда на лето, часто проносились на своих моторных лодках мимо пристани ИМКА и места, где ее члены купались.

День выдался жаркий, и сотрудники «Фуллер & Дис», как белые, так и черные, пошли купаться. У ИМКА были черные работники на кухне, и время от времени здесь бывал какой-нибудь чернокожий гость, но черные никогда еще не купались в здешней воде.

Сотрудники лагеря не могли приказать черным купальщикам выйти из воды, вызвав перепалку, которую Дис вполне мог обратить в свою пользу. Поэтому управляющий лагерем поспешно намалевал от руки табличку, гласящую «ЧАСТНАЯ ВЕЧЕРИНКА», и прибил ее к свае пристани, чтобы ее могли прочесть те, кто проплывал мимо на своих лодках. Когда корпоративный пикник подошел к концу, управляющий уведомил Диса, что отныне он и его сотрудники здесь нежеланные гости.

Хотя Дис и был одним из самых успешных бизнесменов Монтгомери, его действия в загородном лагере ИМКА были сочтены еще одной причиной, почему белая элита города может избегать общения с ним. По ее мнению, как бы высоко он ни поднялся, сколько бы денег ни заработал, он навсегда останется сыном фермера-арендатора, ныне превратившимся во вздорного возмутителя спокойствия и наглеца, который недостоин вступать в их клубы или сидеть за их столом.

Запрещено цензурой

В августе 1966 года, явившись в офисное помещение своей фирмы, Дис обнаружил, что кто-то устроил в вычислительном центре потоп и вырезал на гипсокартонной стене ККК. К счастью, все ЭВМ стояли на высоких тумбах, так что полной катастрофы удалось избежать.

Обозревая нанесенный помещению ущерб, Дис сразу же подумал о Шелтоне. Адвокат-бизнесмен был уверен, что, если Шелтон и не сам приказал разгромить его офис, он знает, кто это сделал, и наверняка это члены его СКА. До этого случая он не обращал внимания на поступающие в его адрес время от времени письма с угрозами и другие признаки того, что у него в городе множество врагов. Но эта провокация вывела его из себя, и он расценил ее как личное оскорбление. Нет, он не станет призывать на помощь полицию, вполне могущую прислать к нему сотрудника, который и сам является членом Клана или сочувствует ему.

Прошло уже пять лет с тех пор, как Дис защищал в суде Клода Хенли, обвинявшегося в нападении на участников одного из «Рейсов свободы» в Монтгомери. Впоследствии Дису стало известно, что этот автодилер не только член СКА, но и ближайший приспешник Шелтона в Монтгомери. Это и навело Диса на мысль позвонить Хенли и попросить его зайти.

Зайдя в просторный кабинет Диса, Хенли, увидев, что его бывший адвокат стоит с устрашающим выражением на лице, сразу понял: его пригласили явно не затем, чтобы обсудить покупку новой машины. Когда адвокат-бизнесмен объяснил, что произошло с офисом его фирмы, Хенли сказал, что ничего об этом не знает и ему неизвестно, кто это сделал.

– Набери номер Бобби, – резко сказал Дис и перевел телефон на громкую связь. Затем он сунул руку за занавеску, достал из-за нее свой полуавтоматический дробовик системы «Браунинг» и прицелился Хенли в прямо в лоб.

– Скажи Бобби, что я сейчас делаю, – приказал он.

От страха у Хенли так стучали зубы, что он едва не выронил изо рта свою неизменную сигару.

– Он направил на меня дробовик, – сказал он.

Дис дослал патрон в патронник. При этом раздался такой громкий, ни с чем другим не сравнимый щелчок, что Шелтон на другом конце провода наверняка понял, что сейчас сделал Дис.

– А теперь скажи ему, что я сделал только что, – велел Дис.

– Он дослал патрон, – с трудом проговорил Хенли.

– Бобби я сейчас снесу этому сукиному сыну башку с его чертовой шеи. Так что не пытайся меня поиметь, усек?

– Клод, постарайся узнать про это дело, – сказал Шелтон. – И скажи им, чтобы оставили Морриса в покое. Пусть просто оставят его в покое.

***

Дис решил, что наилучший способ положить конец слухам о том, что фирма «Фуллер & Дис» печатает брошюры для Мартина Лютера Кинга и вообще тайно занимается какими-то темными делишками, – это пригласить людей прийти в офисное помещение фирмы и все увидеть самим. И в октябре в воскресенье Дис на три часа открыл двери фирмы для всех желающих, чтобы отпраздновать расширение ее площадей. Пятнадцатистраничное приложение к «Монтгомери эдвертайзер джорнал» обещало «бесплатные поваренные книги и легкие закуски» всем, кто захочет посетить штаб-квартиру «самого большого издательского бизнеса на Юге». Еще до того, как началось мероприятие, на Атланта-хайвей растянулась занимающая целую милю очередь из машин, направляющихся к парковке фирмы.

В печатном приложении содержались фотографии хорошо одетых белых сотрудников: мужчин, в основном облаченных в костюмы и галстуки, и женщин в платьях и на высоких каблуках. И только на последней странице были напечатаны три фотографии черных сотрудников. Они были одеты в спецовки и работали на машине для фальцевания писем и на типографских печатных машинах. Все было представлено так, чтобы любой алабамский поборник расовой сегрегации остался доволен: белые находились на рабочих местах для белых, а черные – на местах для черных.

«Мы и так сделали достаточно для того, чтобы настроить общество против себя, и в этот день нам не хотелось никаких неприятных происшествий, – вспоминал Джордж Сиц, занимавший тогда должность президента «Фуллер & Дис». – Но на самом деле чернокожие занимали в нашей фирме должности, которых они еще никогда не занимали в Монтгомери».

***

Дис хорошо знал, как мало нужно, чтобы оттолкнуть от себя правящую элиту Монтгомери, и теперь уже дошел до такой точки, когда ему было плевать, что они о нем думают. Теперь он шел напролом, не обращая внимания на тех, кто высмеивал его или осуждал.

Почти любой другой на его месте дважды бы подумал, прежде чем связываться с Американским союзом гражданских свобод, который многие белые южане считали подвизающимся на юридическом поприще охотником совать нос в чужие дела, устремившимся на Юг, чтобы навязывать свою помощь в решении таких вопросов, на которые лучше вовсе не обращать внимания. Дис же не только вступил в отделение этой организации в Монтгомери, но и занял должность ее президента.

В августе 1967 года с помощью Союза Дис подал в суд свой первый иск о защите гражданских прав. Речь шла о нарушении права Гэри К. Дики, студента одного из алабамских колледжей, на свободу слова. Дики служил во Вьетнаме в составе ВМС и, вернувшись домой, решил стать журналистом. Ветеран поступил в университет штата в городе Трой, в котором не было факультета журналистики, и, чтобы набраться журналистского опыта, работал в «Трополитан», университетской газете. Будучи уже на третьем курсе, он занимал должность шеф-редактора, и в его обязанности входило каждую неделю писать редакционную статью.

Вскоре Дики пришлось столкнуться с ректором университета, Ральфом Адамсом, одним из приятелей Джорджа Уоллеса по колледжу. Адамс выбрал для себя ту дорогу к вершинам власти, которую, если бы он этого захотел, мог бы когда-то выбрать и Дис – он оставался рядом с Уоллесом, пока это не принесло ему назначения на высокую должность. В награду за верную службу губернатор Уоллес назначил своего старого друга ректором колледжа штата в Трое и выделил ему деньги, чтобы превратить этот колледж для подготовки учителей в университет. У Адамса не было никаких данных для того, чтобы занять место ректора университета, но он был другом губернатора, и это решило все.

Адамс считал своим первейшим долгом защищать Уоллеса и традиции Старого Юга. Когда ему стало известно, что студенческое самоуправление решило пригласить выступить в университете «Плэттерз» популярную музыкальную группу, исполняющую песни в стиле ритм-энд-блюз, Адамс заявил, что в его университете только для белых никогда не будет выступать группа черных музыкантов. Это побудило Дики написать редакционную статью, критикующую этот запрет, что и стало поводом для его первого знакомства с правилами, введенными Адамсом, которые гласили, что «Трополитан» не может публиковать никаких материалов, критикующих университет и Джорджа Уоллеса или касающихся вопросов неподобающих или спорных.

В то самое время, когда Дики писал свою редакционную статью, в Университете Алабамы журналисты тамошней студенческой газеты напечатали статью, призывающую к расовому равноправию. Это так разозлило Джорджа Уоллеса и нескольких законодателей штата, что они призвали ректора университета Фрэнка Роуза уйти в отставку.

Дики тут же написал редакционную статью в защиту ректора Университета Алабамы, озаглавив ее «ПЛАЧ ПО ДОКТОРУ РОУЗУ». После чего Адамс объявил ему лично, что эта статья не может быть напечатана. В результате Дики напечатал ее заголовок, а под ним слова «ЗАПРЕЩЕНО ЦЕНЗУРОЙ» и оставил пустые белые колонки там, где должна была быть опубликована редакционная статья. Адамс приказал убрать газету с лотков и поклялся, что закроет студенческую газету навсегда.

Пока Адамс рвал и метал, газета «Монтгомери эдвертайзер» напечатала на первой полосе факсимиле страницы «Трополитан», а рядом с ним напечатала полный текст ее запрещенной редакционной статьи. Такой поворот событий превратил всю эту историю с цензурой в сенсацию, о которой заговорили все.

Адамс запретил Дики учиться в своем университете в следующем семестре. Тогда Дис и подал на университет в федеральный суд, и выиграл дело – федеральный судья Фрэнк Джонсон вынес решение, обязывающее университет разрешить Дики учиться там и дальше. Это была важная победа для дела защиты гражданских свобод, но для многих жителей Алабамы это стало также и их первым знакомством с Моррисом Дисом, которого они сочли мутящим воду охотником до чужих дел, нагло пробившимся туда, куда его никто не звал. Надо будет запомнить его имя.

Между тем Беверли наблюдала за действиями мужа со все возрастающей тревогой, и дело было не только в его деятельности по защите гражданских прав. Нет, она была не из тех, кто жалуется, но именно ей приходилось волноваться, когда Моррис с ревом носился на своем мотоцикле BMW по загородным дорогам на скорости в 100 миль в час. Он не чувствовал себя счастливым, если не ездил так быстро, что одно-единственное неверное движение могло бы отправить его прямиком к праотцам. Но и этого ему было мало. Каждый уик-энд он ездил на родео, где накидывал лассо на молодого бычка и, соскочив со своего коня, которым он очень дорожил, пытался как можно быстрее связать ему вместе три ноги. У него никогда не получалось победить в двух видах состязаний по ковбойскому мастерству, но он любил играть в ковбоя, и для Беверли это был еще один повод для беспокойства.

Некоторые из наиболее именитых граждан Монтгомери бойкотировали ее мужа, ему нередко грозила и физическая опасность, но Беверли казалось, что сама она страдает куда больше, чем Моррис. Ей звонили какие-то люди, угрожавшие ей и ее детям, а когда она меняла номер телефона, анонимы узнавали новый уже через несколько дней и опять начинали ее донимать. Она часто оставалась в доме одна с детьми и начинала гадать, как далеко могут зайти те люди, что им угрожают.

А тут еще проблемы сына, Скутера, которого некоторые из его одноклассников в школе на Пайк-роуд в пригороде Монтгомери откровенно третировали. И Беверли, а не Моррису приходилось объяснять мальчику, почему его не приглашают на дни рождения других детей из класса и почему на празднование его собственного дня рождения приходит так мало тех, с кем он вместе учится.

***

Несколько лет назад, когда Лерлин чуть не развелась с Уоллесом, он уговорил ее вернуться к нему, пообещав, что, когда его изберут в губернаторы, все изменится. Они будут жить в роскошной резиденции. У них будут слуги. И он больше не будет проводить много времени в разъездах и станет почти домоседом. И вот у Лерлин были и губернаторская резиденция, и слуги, но остальные свои обещания ее муж так и не сдержал. И теперь, с развитием у нее раковой опухоли, когда ее состояние ухудшилось настолько, что она уже почти не могла выполнять даже минимума своих обязанностей, настал момент, когда Джордж просто обязан был стать ей таким мужем, каким не был еще никогда.

Уоллес попытался было это сделать, но как раз сейчас он вновь баллотировался в президенты и все время ездил по стране. Каждый раз, возвращаясь к жене, он докладывал ей, какие большие толпы собирались, чтобы послушать его речи и с каким воодушевлением они приветствовали его.

К середине апреля 1968 года Лерлин весила уже меньше восьмидесяти фунтов[32]. Именно сейчас Уоллес должен был бы остаться рядом с ней, но вместо этого он отправился еще в одно предвыборное турне с произнесением речей, сказав, что его жена «выиграла битву». Уоллес вернулся домой как раз вовремя, чтобы посидеть у постели Лерлин и подержать ее за руку, когда 5 мая 1968 года она умерла. Ей было сорок два года.

Уоллес облачился в траур только на время похорон, потом ему было не до этого. Он участвовал в президентских выборах 1968 года как кандидат от третьей силы, противостоящий и республиканцу Ричарду Никсону, и вице-президенту демократу Хьюберту Хамфри. Он надеялся, что ни кандидат от республиканцев, ни кандидат от демократов не смогут набрать большинства голосов коллегии выборщиков, и тогда он, Уоллес, сможет сыграть решающую роль. В обмен на голоса его выборщиков победивший кандидат должен будет положить конец тому, что Уоллес считал второй Реконструкцией.

Вновь отправившись в поездку по стране, он не стал брать с собой Шелтона, как в 1964 году в Индиане. Теперь Имперский Мудрец представлял собой потенциальную опасность, и Уоллес оттолкнул Шелтона в сторону, как будто никогда его и не знал.

Карьера Шелтона определялась его дружбой с Уоллесом и преданностью ему. Только Имперский Мудрец знал, что именно говорил ему губернатор и в какой мере он призывал Клан к акциям, которые повлекли за собой кровопролитие и смерть. Но Уоллес благополучно упорхнул, напрочь оборвав все контакты с человеком, который сыграл ключевую роль в его восхождении к власти.

В июне 1968 года Шелтон заплатил двадцать пять долларов, чтобы посетить ужин, проводимый с целью сбора средств на кампанию Уоллеса в Юто, в часе езды от Бирмингема. После ужина Имперскому Мудрецу пришлось, как и всем, стоять в очереди, чтобы пожать Уоллесу руку. Как только подошла его очередь и он сжал руку Уоллеса, послышались крики и топот. Пожатие Уоллесом рук избирателей снимал канал Эй-би-си, но тут помощники Уоллеса выхватили у оператора камеру и уничтожили пленку.

В 1968 году в течение двух месяцев были убиты и Мартин Лютер Кинг, и Роберт Кеннеди. Пожалуй, это заставило Уоллеса только сделать свою риторику еще более резкой. Его сторонники и недруги сталкивались друг с другом, пуская в ход кулаки и швыряясь стульями. Самого Уоллеса забрасывали чем ни попадя: помидорами, петардами, сигаретами с марихуаной, а как-то раз запустили в него даже босоножку.

В этот тревожный год тезисы Уоллеса находили еще больший отклик, чем четыре года назад, но в последние недели перед ноябрьскими выборами миллионы избирателей от него отвернулись. В конце концов президентом был выбран Никсон, Уоллес же победил в пяти штатах американского Юга, получив 13,5 % голосов. В порыве оптимизма руководители избирательной кампании Уоллеса арендовали Общегородской зал Монтгомери, чтобы отпраздновать в ночь после выборов его успех. Однако сейчас этот зал был так же пуст, как был пуст бальный зал в гостинице в 1958 году, когда Уоллес проиграл свои первые губернаторские выборы.

«Правительство захочет нас прищучить»

В феврале 1969 года, после того как длительный апелляционный процесс закончился для него неудачей, Роберт Шелтон начал отбывать в Федеральном исправительном центре общего режима в Тексаркане, Техас, тот годичный тюремный срок, к которому он был приговорен за отказ предоставить Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности потребованные ею у него документы Клана. Имперского Мудреца отделили от черных заключенных, иные из которых могли бы его убить и заслужить за это горячие похвалы своих собратьев.

В ноябре 1969 года, отсидев девять месяцев из года, Шелтон был выпущен из тюрьмы. В тот день он сказал репортерам:

– Мы прикованы к зараженной паразитами черной туше, и именно это тащит нас вниз и объясняет аморальность и разложение, которые поразили нацию в наше время.

– Никто не имеет ни малейшего представления о том, что творится внутри тюремных стен, – сказал Шелтон одному из журналистов, выйдя на свободу. – Там я хорошо узнал, что происходит в сообществе, в котором правительство провело полную расовую интеграцию. В тюрьме заправляют черные боевики, как и за ее стенами. «Черные пантеры» и другие подобные группы могут проводить свои собрания регулярно, но если бы собрание захотела провести группа белых, их тут же бросили бы в карцер. Должен признаться, что я уже не тот человек, каким был до тюрьмы. Теперь во мне появилась горечь.

Пока Шелтон сидел в тюрьме, СКА растеряли многих из 14 000 членов, которые, согласно приблизительным подсчетам, состояли в этой организации прежде, и Имперский Мудрец немедля отправился в длительный агитационный тур, чтобы восполнить эти потери. Тюремное заключение сделало его героем в глазах членов Клана и симпатизирующих ему, и собравшиеся выслушивали его речи с еще большим уважением.

Речи состояли из все тех же заезженных сказок о том, что чернокожие отобрали у белых их рабочие места, а теперь лезут в спальни, чтобы отобрать жен и дочерей. А в тех школах, где белые и черные учатся вместе, черные подростки насилуют белых девочек. И все это часть большого плана, разработанного евреями, и «заговора Антихриста». Он принял решение, говорил он, что теперь будет говорить не столько о самих черномазых, сколько о движении «Черная сила» и о евреях, которые вывозят из Соединенных Штатов все золото и серебро.

Шелтон был уверен, что 90 % всех американских евреев являются коммунистами и что они «занимают в правительстве все ключевые посты». Они заправляют покорным, легко поддающимся влиянию черным населением и науськивают его восставать против своего естественного места в жизни. Даже белые дети подвержены их тлетворному влиянию. Как Шелтон сказал на одном из митингов, «написание школьных учебников контролируют сионисты и враги христиан, которые используют их содержание, чтобы промывать мозги школьникам». И Имперский Мудрец намеревался сосредоточить усилия Клана на том, чтобы покончить с пагубным засильем евреев в Америке, с «еврейским заговором, ставящим себе целью захватить весь мир».

В СКА было полно невежественных отбросов общества, которым не было никакого дела до той философии, которую исповедовал Шелтон. Ему не нравилось проводить с ними время, ибо они компрометировали его идеи. Теперь, когда его связь с Уоллесом оборвалась, ему были нужны новые возможности и новые высокопоставленные друзья. В 1972 году информатор доложил ФБР, что Шелтон встречался с Салахом эль Дариром, одним из лидеров арабской диаспоры в Америке, который хотел, чтобы он помог организовать тренировочный лагерь для подготовки арабских боевиков против Израиля. Эль Дарир сказал информатору, что «из-за недостатка денежных средств даже для того, чтобы удовлетворить материальные потребности самого ку-клукс-клана, Шелтон не смог организовать такой тренировочный лагерь».

Другой информатор сообщил ФБР, что Шелтон в разговоре с одним из своих приспешников сказал, что он собирается превратить СКА в «действующую открыто полувоенную организацию наподобие немецкого гестапо». Он встретился с группой активистов арабской диаспоры в США и сказал им, что в американских евреев «надо вселить страх, убив нескольких жидовских лидеров». Главарь Клана согласился показать на одном из митингов членов его организации антиизраильский фильм и распространять «любую имеющуюся арабскую литературу».

Мусульманские лидеры попросили Имперского Мудреца слетать куда-то на Ближний Восток, дабы встретиться с Жоржем Хабашем, главой Народного фронта за освобождение Палестины. Эта левая организация была замешана в угоне самолетов и политических убийствах. Шелтон сказал, что готов лететь, если эта поездка будет оплачена принимающей стороной. Через два месяца Шелтон сказал информатору ФБР, что одно из посольств арабских стран собиралось организовать и оплатить эту поездку, но свидетельств того, что Шелтон действительно летал на Ближний Восток, нет.

После того как он побывал в заключении, Шелтон иногда вел себя так, словно хотел открыто бросить вызов правительству США, чтобы оно объявило ему войну. В начале 1971 года «высокопоставленный информатор ФБР» сообщил, что, по словам Имперского Мудреца, он пишет книгу, из-за которой правительство «захочет нас прищучить». В этой книге он обвинит Гувера в том, что тот «педераст» и что его гомосексуальным партнером был Билли Роуз. Директор ФБР знал покойного Билли Роуза, прославленного шоумена и владельца ночного клуба. Слухи о нетрадиционной сексуальной ориентации Гувера ходили уже давно, но обвинить его в этом открыто было бы чистым безумием. Из этой скандальной затеи так ничего и не вышло, но, учитывая болезненную реакцию директора ФБР на попытки поднять эту тему, главарю Клана повезло, что он так ее и не затронул.

После его пребывания в тюрьме публичные выступления Шелтона стали еще более впечатляющими. Хотя Уоллес и оборвал с ним все контакты, он теперь ходил по сцене, подняв палец, как это любил делать Уоллес, и использовал практически ту же риторику. И по примеру губернатора Шелтон не ограничивался границами Алабамы. Он ездил, произнося речи, от Нового Орлеана до Арканзаса, от Мичигана до Пенсильвании, и везде слушатели провожали его аплодисментами. Даже «Нью-Йорк таймс» написала в 1970 году, что Имперский Мудрец «приобрел немалый внешний лоск по сравнению с тем, чем он был до тюрьмы» и что теперь он кажется «почти красивым».

Частные дела

В феврале 1968 года Дису из-за снежной бури пришлось провести ночь в аэропорту Цинциннати. Чтобы скоротать время, он купил в магазине подарков «Историю моей жизни» Кларенса Дэрроу[33] в бумажной обложке, уселся на жесткое пластиковое сиденье и начал читать про жизнь одного из самых известных и неоднозначных адвокатов в истории Америки.

Дэрроу писал, что уже начинающим адвокатом он «мог не только поставить себя на место другого человека, но и просто не мог поступать иначе. Мои симпатии всегда были на стороне слабых, страдающих и бедных. Понимая их беды, я старался облегчить их, чтобы принести облегчение и себе самому».

По мнению Диса, это была истинная правда. Ему самому было больно видеть страдания, больно видеть несправедливость, больно наблюдать, как торжествует зло. А если тебе от этого не больно, считал он, значит, у тебя нет сердца. Он вспомнил, как, когда ему самому было шестнадцать лет, отец сказал, что одного из его работников, Кларенса Уильямса, обвинили в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии и сопротивлении аресту. Моррис знал Уильямса как трезвенника и хорошего семьянина, который до того, как отец Морриса выплатил его несправедливо начисленные долги, практически был кабальным слугой на близлежащей плантации, не имеющим права даже покинуть ее пределы без разрешения хозяина. Он был хорошим работником, и, судя по всему, выдвинутые против него обвинения были ложными. Моррис направился в лачугу, где Уильямс жил со своей женой и девятью детьми, и попросил рассказать, как все было на самом деле.

– Понимаешь, парень, моя машина – это просто драндулет. Я ехал по дороге, и тут у нее оторвалась рулевая тяга, она вильнула и врезалась в бетонный отбойник. Я сильно ударился головой, и меня вроде как повело, и тут подъезжает полицейский, вытаскивает меня из машины и говорит: «Эй, черномазый, да ты никак пьян». А я ему говорю: «Босс, я не пьян». И тут я зашатался, и этот полицейский затолкал меня на заднее сиденье своей машины, ударил дубинкой по голове и отвез в каталажку в Таскаги.

Дис никогда еще не слышал такого нелепого обвинения.

– Послушай, Кларенс, мы можем это опровергнуть, – сказал он. – Пошли со мной.

Дис и Уильямс поехали в Шортер, где мировой судья Меткаф Лечер вершил суд в своей сельской лавке, одновременно продавая хлеб и апельсиновую газировку. Войдя в загроможденную товарами лавку, Уильямс снял шляпу и, волоча ноги, пошел вперед, почтительно склонив голову. Дис рассказал судье версию Уильямса и сделал это, по его мнению, убедительно. Затем дорожный полицейский рассказал, «как все случилось на самом деле», и судья недолго думая приговорил Уильямса, этого батрака, зарабатывавшего всего четыре доллара в день, к штрафу в 150 долларов.

Юный Дис полагал, что суд – это место, куда приходят за справедливостью, и то, что сейчас произошло у него на глазах, его потрясло.

– Что ж, если тебе это не нравится, иди учиться на адвоката, – сказал тогда отец. И сейчас, через столько лет, Дис вспомнил эти слова.

В его юные годы жизни чернокожих не имели никакого значения, и пока это было так, истинная справедливость оставалась недостижимой. Он помнил, как, будучи мальчиком, видел ужасную картину – исколотого ножом мертвого чернокожего мужчину грузили на труповозку рядом с продуктовым магазином в городке Маунт Мигз. Мужчина ввязался в поножовщину с таким же батраком, как и он сам, которого уже увезли в местную тюрьму. Когда труповозка поехала прочь, богатый местный землевладелец Гас Дозьер позвонил из магазина шерифу.

– Черт возьми, вези моего черномазого обратно, – сказал он. – Это была самооборона. Мне он нужен на тракторе завтра. – И уже вечером того же дня помощник шерифа привез второго участника поножовщины обратно на плантацию, и на этом дело было закрыто.

Читая душераздирающие рассказы Дэрроу о несправедливостях, Дис вспоминал, как уже на его памяти обращались с теми, у кого была черная кожа. Он читал о том, как Дэрроу сначала был корпоративным юристом, но потом стал защищать рабочих и бедняков, тех самых людей, против которых раньше выступал. Когда над заснеженным Цинциннати взошло солнце, Дис решил, что и он сможет сделать то, что делал Дэрроу.

Жизнь Диса состояла из безумной гонки за работой и развлечениями, и что бы ни происходило, какие сложности и перипетии бы ни возникали, всегда можно было еще больше повысить ставки, еще выше поднять градус азарта.

И вокруг него всегда были женщины. Нет, Дис не был бабником, но было много женщин, которым он нравился, и в его компании, и вне ее. В «Фуллер & Дис» было полно привлекательных женщин, но самой привлекательной была Морин Бейс. Морин выиграла много конкурсов красоты, затем начала работать стюардессой. У нее был муж и двое маленьких детей, а ее развлечения в основном сводились к посещению спектаклей в Малом театре Монтгомери, среди членов правления которого были и она, и Моррис. Потом Морин поступила на работу в его компанию и дослужилась в ней до весьма ответственного поста.

Как-то Морин и Моррис вместе полетели на Сент-Томас на редакционное совещание по поваренным книгам с Поппи Кэннон, редактором по кулинарии и пищевым продуктам «Лей Дис хоум джорнал», которая оправлялась после операции на тропическом острове. В самолете Дис протянул руку и взял Морин за руку. Через несколько дней в ювелирном магазине «Дж. Стерн» Моррис помогла Моррису выбрать кольцо, которое, как она думала, предназначалось в подарок его жене, Беверли. Когда они вышли из магазина, Дис сделал ей предложение.

Как только парочка вернулась в Монтгомери, Морин взволнованно рассказала своей ближайшей подруге Элинор Дэвис о том, что случилось.

– Он попросил меня выйти за него замуж, – с гордостью сказала Морин.

– И что ты ему ответила? – спросила Дэвис.

– Я согласилась.

– Но ты же замужем, а Моррис женат.

Незначительное препятствие, которое вскоре было преодолено.

Хотя она его и любила, и думала, что будет любить всегда, Беверли была рада, что ее браку с Дисом пришел конец, и после развода пожелала молодоженам счастья. Когда у бывшего мужа было время и настроение, он мог быть самым обаятельным человеком на свете, но когда он со всей своей энергией вваливался в дом, там нередко не оставалось места для нее самой.

«Тут оставалось одно – либо упорствовать, либо нет, – рассказывала бывшая жена Диса. – И я решила не упорствовать. Но дело было не только в этом. Я устала от угроз, которые, как мы думали, исходили от Клана. Я устала от того, что моим сыновьям угрожают, от того, что их приходится охранять, ну вы понимаете».

В конце концов их двое сыновей остались с Моррисом и продолжили жить за городом, где им так нравилось. Без каких бы то ни было судебных тяжб Дис позаботился о Беверли, дав ей денег, на которые она купила себе дом в Луисвилле, Кентукки, и летний домик в Мэне. В 1970 году Морин родила мужу дочку, Элли Дис, их единственного общего ребенка, с которой его всегда связывала нежная близость.

Дис решил воспитывать двух мальчиков так, чтобы они не прибегали жаловаться своему отцу всякий раз, когда у них будут неприятности. Когда группа мальчишек избила Скутера за зданием школьного спортзала Академии Монтгомери, где он учился, крича «Это тебе за твою семейку, любящую черномазых!» и одновременно засаживая ему кулаками в живот, он ничего не рассказал своему отцу.

В июле 1969 года, когда Дис и его новая жена были в Англии, рядом с их почтовым ящиком кто-то поджег крест. Мальчики услышали хлопки, которые приняли за выстрелы, и испугались еще больше. Впоследствии они нашли у дороги остатки петард.

Многие предупреждали Диса, что, подавая иски о защите гражданских прав, он подвергает опасности не только себя и свой бизнес, но также и свою новую жену и четырех детей. Друзья предупреждали Диса, чтобы он дал задний ход и больше не подавал исков, вызывающих в обществе такую реакцию, ведь он и так уже сделал достаточно. Пора ему повзрослеть, говорили они, сосредоточить свое внимание на своих новых семейных обязанностях и все свое время отдавать своей новой жене и увеличившейся семье. Но он смотрел на тяжбы по защите гражданских прав как на самые опасные и захватывающие проверки на прочность собственного духа. И стал подавать иски, еще больше раздражающие расистов.

В том же 1969 году, но несколько ранее, студенты университета Оберна пригласили для выступления у себя на кампусе капеллана Йельского университета преподобного Коффина, ярого противника войны во Вьетнаме и одного из лидеров антивоенного движения, которому официально было предъявлено обвинение в агитации за уклонение от призыва. В то время руководство колледжей и университетов еще имело немалый контроль над тем, кто мог выступать в их учебных заведениях, а кто нет, и руководство университета Оберна отменило выступление Коффина. Делая это, оно прибегло к одному из излюбленных оправданий Джорджа Уоллеса, которое сводилось к тому, что, если они разрешат антивоенному лидеру выступить, это может вызвать беспорядки или даже повлечь за собой жертвы.

Решение не пускать Коффина к местной молодежи встретило широчайшую поддержку по всему штату, и любого, кто взялся бы за иск студентов университета Оберна, против этого решения, стали бы поносить везде, от Бирмингема до Мобила. Дис сразу же взялся защищать студентов, чем еще больше обесславил свое имя по всей Алабаме.

Дис выиграл это дело, поскольку федеральный судья Фрэнк Джонсон опять принял непопулярное решение, и преподобный Коффин спокойно выступил перед вежливо слушавшей его студенческой аудиторией в Оберне, причем все обошлось без единого инцидента. За находящимся неподалеку арсеналом национальной гвардии стояли сотрудники полиции штата в полной экипировке для борьбы с беспорядками, но их помощь не понадобилась.

После того как преподобный Коффин закончил свое выступление, возле офисного здания «Фуллер & Дис» не было полицейских; на парковку перед зданием заехали машины, полные членов Клана, и остановились. Дис носил с собой «беретту» и смело выходил из здания каждый вечер. Возможно, это его ухарство отчасти было способом подавить страхи, коренящиеся так глубоко, что он не хотел, чтобы о них кто-либо узнал.

Позднее в том же году Дис продал свою компанию издательскому дому «Таймс миррор паблишинг компани» за шесть миллионов долларов, более чем в два раза дороже, чем он рассчитывал. В 1969 году это было баснословное состояние. Мальчик, который когда-то ездил в столицу штата в кузове грузовика, платя за это десять центов, сейчас, в тридцать два года, был одним из самых богатых людей в Монтгомери.

У Морин от свалившегося на нее богатства начало развиваться чувство превосходства. Она считала, что раз они богаты, то должны вести соответствующий образ жизни. И она разъезжала на «Роллс-Ройсе», который на улицах Монтгомери был редкостью, подобной рикше. Дис не мог ездить в такой сверхроскошной машине и вместо этого ездил на пикапе.

***

Белая община Монтгомери могла бы простить ему многие грехи, но он осмелился сделать ход, из-за которого превратился в парию на десятилетия. Помимо Загородного клуба Монтгомери, доступ куда был открыт только для избранных, самым важным городским частным заведением только для белых было местное отделение ИМКА. Для большинства ее членов ИМКА была тем же, что для элиты их Загородный клуб.

В конце 1950-х годов город закрыл все свои двадцать парков с их плавательными бассейнами, теннисными кортами и зелеными лужайками, лишь бы не отменять статус «только для белых». И, чтобы удовлетворить неизмеримо возросшую потребность белого населения в спортивных и досуговых центрах, ИМКА начала вкладывать деньги в строительство новых, причем руководил этой кампанией сам мэр.

Ассоциация построила в городе пять таких зданий, включая небольшое скромное здание в черных кварталах. Самым внушительным из них стала новая штаб-квартира городского отделения ИМКА в центре Монтгомери. Именно сюда, в Центральный городской филиал, приходили бизнесмены и городские корифеи, чтобы поплавать и поразмяться.

Так могло бы продолжаться до бесконечности, если бы Дис не подал в суд иск о расовой интеграции ИМКА. Тем самым он нажил себе врагов в лице тысяч белых граждан Монтгомери, которые считали, что имеют полное право выбирать, с кем они будут плавать и развлекаться в собственном частном клубе. И то, что Дис был одним из них, а не презренным либералом с Севера, делало ситуацию еще хуже.

Иск, который подал Дис, вызвал недовольство даже в узком кружке городских либералов. Они уже вели свои битвы, когда он еще не вступил в бой или же выступал на другой стороне. И их раздражало его нежелание понимать, что он живет в обществе, где попытки без нужды доставлять неудобство самым влиятельным людям города – это чистое безумие.

Взявшись за это дело, Дис вскоре понял, что сегрегация и расизм имеют более глубокие корни и носят более тлетворный характер, чем он когда-либо мог себе представить. «Думаю, я лишь ненамного преувеличу, если скажу, что в 1969 году в Монтгомери настроения многих белых мужчин, носящих костюмы и галстуки, лишь немногим отличались от настроений тех, кто носил балахоны и капюшоны с прорезями для глаз, – написал Дис в своей автобиографии «Путь юриста». – Просто они выражали свои настроения иначе».

Проводя подготовку к ведению дела против ИМКА, Дис наткнулся на датированный 1958 годом документ, в котором упоминался Комитет по координации организации в городе активного отдыха и деятельности ИМКА. Закрывая городские бассейны и парки, отцы города одновременно заключили соглашение с ИМКА, которое давало ей возможность многократно расширить масштабы своей деятельности и обеспечить белое население сегрегированными плавательными бассейнами и спортивно-досуговыми центрами. Город отдал Парк активного отдыха на Перри-стрит ИМКА за бесценок – всего за 18 000 долларов, но оговорил, что за следующие три года Ассоциация должна будет вложить по меньшей мере 100 000 долларов в строительство на этой территории новых объектов, служащих для «спортивных, оздоровительных, рекреационных и религиозных» целей, иначе город будет иметь право выкупить Парк по той же цене, за которую он был продан. И именно на этой территории ИМКА возвела свой Центральный городской филиал.

Поскольку юридически ИМКА считалась частной организацией, она по закону имела право поддерживать в своих плавательных бассейнах и спортивных объектах режим расовой сегрегации. Через несколько лет после того, как было подписано соглашение между городом и ИМКА, на заседании их совместного Координационного комитета председательствовал мэр, и тогда же он сказал, что комитет не должен «нанимать никаких сотрудников-негров или включать негров в члены своего правления». Мэр явно не хотел, чтобы кто-нибудь за пределами узкого кружка своих узнал, почему в Монтгомери черным ребятишкам почти негде плавать в знойные месяцы алабамского лета.

Среди представителей элиты Монтгомери худшим преступлением было оказаться в неловком положении или осрамиться. А Моррис Дис предавал огласке то, что они рассматривали как частные дела частных лиц. Были предприняты попытки найти компромат на этого несносного адвоката и таким образом заставить его сдать назад. Но из этого ничего не вышло, и в конечном итоге федеральный судья Фрэнк Джонсон открыл все объекты ИМКА для черных членов этой ассоциации.

Самую острую неловкость это постановление суда вызвало у родственников Диса, которые считали, что, добившись его, он опозорил их честное имя. В его дом приехала целая делегация родни, состоящая из братьев его отца, Льюшена, Джеймса и Артура, и мужа его тети, Хойта Шеперда. Чтобы подчеркнуть значимость своего визита, все четверо облачились в костюмы и надели галстуки. Все дядья сказали Моррису Дису, что им надоело слушать возмутительные истории о том, как он любит черномазых. Шеперд был законченным расистом, который при всяком удобном случае любил медленно и томно произносить слово «черномазый».

Все четверо мужчин считали, что он опозорил семейное имя и предал своего собственного отца, и заявили, что он должен либо изменить свое поведение, либо сменить фамилию, чтобы они снова могли носить ее с гордостью.

– Если бы твой отец дожил до этих дней, он отвел бы тебя в дровяной сарай и надрал бы тебе задницу, – сказал Шеперд.

Но ничто из того, что ему наговорили его дядья, не поколебало убеждения Диса в том, что будь его отец сейчас жив, он гордился бы своим сыном. Однако, когда его родственники ушли, он почувствовал ужасное чувство изоляции. Дисы представляли собой сплоченный клан, но теперь он был чужим даже для своей собственной родни.

Несколько месяцев спустя позвонил Хойт.

– У меня тут есть одно дельце, где замешаны черномазые, за которое ты, Моррис, наверняка не возьмешься, – издевательским тоном сказал он, словно бросая своему племяннику вызов. В ответ Дис попросил Хойта привести потенциального истца к нему. Это был белый мужчина по имени Уилбур Берри, и явился он в кабинет Диса в покрытом пятнами рабочем комбинезоне и прикрывающей лысину засаленной бейсболке.

Берри сказал, что до недавнего времени он был бригадиром механиков, обслуживающих школьные автобусы в Таскаги, городе, где подавляющее большинство населения составляют чернокожие. На волне движения за гражданские права только что избранный местный школьный совет, состоящий из одних черных, постановил, что все наемные работники городских служб должны перевести своих детей в общественные школы Таскаги. Хотя Берри и очень нужна была его работа, за которую он получал 550 долларов в месяц, он не мог пойти на то, чтобы перевести своих детей в школы, где все ученики были черные, и когда он отказался это делать, его уволили.

Для человека, позиционирующего себя в Алабаме как адвокат по делам о защите гражданских прав, такое дело было не в масть – оно явно только повредило бы деловой репутации Диса. Но он считал, что с Берри поступили несправедливо, и взялся представлять его интересы.

Во время перерыва в заседании федерального суда в Монтгомери, рассматривающего это дело, к Дису подошла одна из членов городского совета Таскаги Конни Харпер. Дису приходилось представлять в суде ее и ее собратьев, и он знал и уважал ее.

– Конни, я на твоей стороне, и я стою за те принципы, благодаря которым ты и другие афроамериканцы обрели те права, которые у вас есть сейчас, – сказал он. – Но то, что вы делаете сейчас с моим клиентом, – это то же самое, что белые много лет делали с вами самими.

Вряд ли она поняла то, что он ей сказал, и она явно была расстроена, когда суд постановил, что конституционные права Берри на свободу слова и свободу объединений были нарушены, и белый механик получил свою работу обратно.

За правое дело

Со смертью Мартина Лютера Кинга от руки убийцы в 1968 году эпоха массового движения за гражданские права, по мнению большинства, подошла к концу, и борьба в значительной мере переместилась с улиц в здания судов. Дис видел, что на Юге мало адвокатов, белых или черных, готовых с успехом вести эти битвы. И в 1971 году Дис и еще один адвокат из Монтгомери, Джо Левин-младший, учредили Южный центр правовой защиты бедноты.

В свойственном ему духе Дис не стал суетиться, упрашивая Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения или Американский союз гражданских свобод во всеуслышание заявить, что они благословляют его на битву, а беспечно отправился в бой сам по себе. Не стал он просить одобрения и у важных шишек из числа окруженного со всех сторон врагами крохотного кружка городских либералов. Для того чтобы его никому еще не известная некоммерческая компания сразу же внушила доверие, Дис поступил иначе – он назначил первым президентом одного из самых известных лидеров движения за гражданские права, его икону – Джулиана Бонда. Хотя Бонд и не участвовал в повседневной деятельности Центра, жертвователи на борьбу за гражданские права с Севера, видя его имя на письмах с просьбой о выделении средств, сразу же проникались доверием к новой организации. Сам Дис назначил себя главным судебным адвокатом, и это было единственное звание, которое он когда-либо имел в организованном им Центре.

Чтобы финансировать Центр, Дис использовал не свое собственное богатство, а прибегал к сбору пожертвований. Человек, который долгие годы успешно рекламировал и продавал по почте все что угодно, прекрасно знал, как побуждать американцев покупать самые разные товары. И теперь, когда он начал собирать деньги на оказание его Центром правовой помощи обездоленным, это стало крупнейшей маркетинговой кампанией, которую он когда-либо проводил. Письма с просьбами о пожертвованиях, которые он рассылал, были страстными, отчаянными в своей настойчивости, то был истошный крик о помощи, исходящий из самого сердца тьмы.

В первой своей массовой рассылке Дис просил помощи в ведении судебной битвы по защите черного мужчины, обвиненного в убийстве белой женщины. Он чувствовал почти мистическую уверенность, что люди откликнутся на составленное им письмо. Несколько дней спустя Левин отправился в деловой центр города, где находился почтовый ящик их некоммерческой юридической фирмы, и привез целый ворох ответов. В конвертах были чеки на пять долларов, десять долларов и даже двадцать пять долларов, пришедшие со всех концов страны, и ко многим были приложены записки, в которых говорилось, как много значит для дарителя или дарительницы внести свой вклад в такое достойное дело.

В Америке было мало людей, умевших привлекать пожертвования по почте так же эффективно, как Дис. Поэтому его и привлекли к сбору пожертвований в избирательный фонд сенатора от Южной Дакоты Джорджа Макговерна, кандидата в президенты от Демократической партии на выборах 1972 года. Кандидат от демократов сумел собрать 24 миллиона долларов в значительной мере благодаря усилиям Диса. Впервые в Америке избирательная кампания кандидата в президенты была профинансирована легионами мелких спонсоров, и это стало одним из самых успешных усилий по сбору средств у населения в американской политической истории. В качестве платы за свои услуги Дис попросил у избирательного штаба Макговерна только одно – экземпляр списка их почтовой рассылки, в котором было 600 000 имен. Для новоиспеченной либеральной организации этот список был бесценен.

Дис пекся о своем Центре так, как никогда не пекся о продаже ни подушек для тракторных сидений, ни поваренных книг, и он сам составлял тексты писем с просьбами о пожертвованиях, которые затем рассылались сотням тысяч людей. Он был народным бардом прямого маркетинга и всегда внимательно отслеживал результаты, которые принес каждый вариант письма. Постепенно он разработал лейтмотивы и стиль, которые использовал в одной массовой рассылке за другой, расписывая отчаянную одинокую борьбу Центра против сил зла.

Северным либералам нравилось думать, что им пишут письма из самого логова чудовища. Самое малое, что они могли сделать, – это послать туда свои чеки, и примерно 200 000 человек из списка рассылки Макговерна в конце концов так и сделали.

Кое-кого на Юге эти письма оскорбляли, поскольку, по их мнению, тексты поощряли ту предвзятость, с которой многие северяне относились к южным штатам. Но Дис не мучился угрызениями совести по поводу того, как он собирал с людей деньги, и не прислушивался к этим упрекам.

Судебные иски и другие действия юридического характера, в которых участвовал Центр, обнажали глубоко укоренившуюся систему сегрегации и массовой дискриминации по расовому признаку. Один из исков заставил город Сельму заасфальтировать улицы в черных кварталах, а ведь раньше асфальт лежал только в белой части города. Другой иск не дал городским властям Монтгомери разрешить частным сегрегированным школам пользоваться общественными объектами в спортивных и рекреационных целях. Еще один иск вынудил штат Алабама начать принимать чернокожих на службу в полицию штата. Еще один заставил похоронные бюро, принадлежащие белым, оказывать услуги и черным. А благодаря другому иску федеральный судья признал тюрьмы Алабамы настолько непотребными, что они, как он выразился, «абсолютно непригодны для содержания там людей».

Многие белые в Алабаме были в ярости от этих правовых вызовов, исходящих, как они думали, от либеральных адвокатов с Севера, временно окопавшихся в Монтгомери. Но год за годом, дело за делом юристы Центра изменяли стиль жизни и работы и в Алабаме, и на всем Юге.

Если бы Дис расположил штаб-квартиру своего Центра в Атланте или Вашингтоне и наезжал в столицу Алабамы с рабочими визитами, его организацию, хоть и сжав зубы, все же старались бы как-то терпеть. Но многие белые в Монтгомери считали провокацией, что адвокатская контора, бесплатно ведущая дела по защите гражданских прав, расположилась в столице Алабамы, всего через несколько домов от места, где жил президент Джефферсон Дэвис, когда Монтгомери был столицей Конфедерации. Скамью Дэвиса в епископальной церкви Святого Иоанна все эти годы с благоговением сохраняли, и столица Алабамы была городом гордых старых традиций и незыблемых убеждений.

Дис продолжать держать штаб-квартиру в Монтгомери отнюдь не для того, чтобы провоцировать своих врагов, а потому, что его нравилось жить в сельской части Алабамы. Он был таким же гордым южанином, как и любой из его врагов, и его ничто не заставило бы уехать из насиженных мест.

Не боялись Дис и основанный им Центр браться и за такие дела, от которых большая часть других юридических фирм, специализирующихся на делах о защите гражданских прав, бежали бы как черт от ладана. Так, в середине 1970-х годов Центр финансировал иск к Университету Алабамы, утверждая, что на волне десегрегации этот университет, где преобладали чернокожие студенты, практиковал дискриминацию против белых сотрудников и преподавателей и при приеме на работу, и в том, что касалось продвижения по карьерной лестнице. Адвокаты истцов утверждали, что, если администрации университета нужно было выбрать между более квалифицированным белым кандидатом на вакантное место и посредственным черным, она неизменно выбирала афроамериканца, полагая, что расовая солидарность и продвижение тех, кто принадлежит к их расе, важнее, чем качество образования, которое получают чернокожие студенты.

Адвокаты УША же заявляли, что представляемый ими университет всего лишь поступает так же, как университеты, где преобладают белые, и у них на руках были убийственные цифры, подкрепляющие этот довод. Так, в Университете Алабамы в 1977 году среди 144 человек служебного персонала был только один черный сотрудник, а среди 788 человек профессорско-преподавательского состава было только 20 черных преподавателей.

Этот аргумент ответчика не произвел на федерального судью Фрэнка Джонсона ожидаемого впечатления. В его системе судебной арифметики две несправедливости не давали в сумме ни справедливости, ни правосудия. Решив дело в пользу истцов, Джонсон счел особенно оскорбительным поведение Ливая Уоткинса, напыщенного и самоуверенного ректора, который отрицал, что имеет какое-либо отношение к принятию кадровых решений.

Судью Джонсона это утверждение возмутило. «Доктор Уоткинс управляет УША как администратор-тиран, – написал федеральный судья в своем принятом в 1978 году решении по делу «Крейг против Университета штата Алабамы». – Он использует свою власть над процессом приема на работу, чтобы держать внутреннюю жизнь университета под почти диктаторским контролем».

Дис любил спорить, и на сей раз это привело к тому, что он вызвал раздражение некоторых из наиболее видных лидеров черной общины Монтгомери. Даже если в разговорах между собой они и могли признать, что доктор Уоткинс – чванливый солдафон, ректор университета был тем не менее одним из них самих, и то, что он делал в УША, ничем не отличалось от того, что белые люди делали с афроамериканцами на протяжении жизни многих поколений. Они не могли взять в толк, почему Дис тратит время и ресурсы на это дело, не стоящее выеденного яйца, в то время как черные алабамцы все еще сталкиваются с дискриминацией и несправедливостью.

Искатель славы

Многие белые алабамцы наконец смирились с расовой интеграцией и новым изменившимся Югом, но Джордж Уоллес был не из их числа. В 1970 году он во второй раз был избран губернатором Алабамы, проведя свою избирательную кампанию под неприкрыто расистскими лозунгами; в частном разговоре один из его помощников описал ее так: «обещай им златые горы и сетуй на черномазых». В администрации процветала коррупция, включающая в себя откаты, которые по большей части были выгодны большому алабамскому бизнесу, тем самым богачам, которых в начале своей политической карьеры он во всеуслышание объявлял своими врагами.

Когда в 1976 году Уоллес в третий раз принимал участие в борьбе за пост президента, он отрицал обвинения в расизме. Губернатор перекладывал вину на СМИ, которые «вбили в голову избирателям, что я против некоторых людей просто потому, что они такие, какие есть». В своих предвыборных поездках по стране он вел себя как пай-мальчик, но иногда он все же случайно скатывался на свой прежний лексикон, как тогда, когда он назвал сенатора-республиканца от Массачусетса Эдварда В. Брука «ниггером».

Путешествуя по Америке, Уоллес везде встречал горячий отклик. Он насмешливо рассказывал своим слушателям, что другие демократы, участвующие в первичных выборах, воруют идеи у него – от противодействия перевозке детей в школы на автобусах как средства расовой интеграции обучения до резкого всеобъемлющего снижения налогов и лишения социальных пособий тех, кто ворует деньги у государства, обманывая службы социального обеспечения. Но самым крупным вором из всех губернатор Алабамы считал баллотировавшегося на второй срок президента Ричарда Никсона, «пассивное большинство» которого состояло из честно трудящихся налогоплательщиков, то есть как раз из тех, кто, как полагал Уоллес, должен был бы голосовать не за Никсона, а за него. Уоллес апеллировал ко всем этим идеям громче любого другого кандидата от демократов и в результате выиграл первичные выборы во Флориде.

После многодневных поездок с произнесением речей Уоллес был измотан, и 15 мая 1972 года, накануне первичных выборов в Мэриленде, он почти потерял голос. Чтобы зарядиться новой энергией, ему нужна была толпа, и он получил ее в торговом центре в Лореле, городке, находящемся на полпути между Балтимором и Вашингтоном. Он произнес здесь ту же самую речь, которую произносил везде, и ее тезисы нашли живой отклик.

Каким бы утомленным он себя ни чувствовал, произнеся очередную речь, Уоллес всегда шел в толпу. Несмотря на рекомендации Секретной службы, он стремился пожать как можно больше рук. Губернатор Алабамы почти уже закончил, когда из толпы до него донесся голос:

– Эй, Джордж, дай мне пожать твою руку. – Уоллес повернулся, и тут двадцатиоднолетний Артур Бремер поднял свой пистолет тридцать восьмого калибра и всадил в губернатора четыре пули, одна из которых засела рядом с позвоночником.

У пятидесятидвухлетнего Уоллеса оказалась парализована нижняя часть тела, а стрелявший позднее объяснил, что хотел убить какого-нибудь политика, чтобы снискать славу. На следующий день после покушения Уоллес победил на первичных выборах сразу в Мэриленде и в Мичигане, но сам лежал в больнице и был неспособен контролировать функционирование своего тела ниже пояса. (Кандидатом от демократов станет Джордж Макговерн, который проиграет выборы Никсону, идущему на второй срок.)

Уоллес вскоре начал оправляться от ран, как физически, так и психологически. Его помощники решили, что он точно оклемается, когда к нему вернулось его чувство юмора.

– Думаю, я скоро помру, – сказал он своему помощнику Элвину Стэнтону незадолго до того, как его должны были выписать из больницы Святого Креста в городе Силвер Спринг, Мэриленд.

– Нет, губернатор, что вы, – возразил Стэнтон. – С чего вы взяли, что вы скоро умрете?

– Ну тут ко мне заходят и говорят «вы здорово выглядите». Я навещал многих людей, которые лежали в больницах, и именно это я говорил тем, кто готов был отдать концы.

Уоллес покинул больницу в инвалидном кресле. Он никогда больше не сможет ходить и всю жизнь будет страдать от изнуряющей боли. Другой человек на его месте ушел бы из политики в частную жизнь, но у Уоллеса не было частной жизни, в которую он мог бы возвратиться. Его второй брак с сексапильной и амбициозной Корнелией Снайвли оказался неудачным и через семь лет после свадьбы закончится ожесточенным разводом. Он никогда не уделял особого внимания своим детям и совершенно не интересовался внуками. Его истинной семьей были его приспешники и старые друзья, которые ездили вместе с ним, куда бы он ни отправлялся. Так что у него по-прежнему оставалась только публичная жизнь, которой он жил с молодых лет, иными словами, политическая карьера, то единственное, что имело для него значение.

Несмотря на паралич, Уоллес хотел вновь баллотироваться в президенты. Он видел, какого феноменального успеха добился Дис, собирая деньги на избирательную кампанию Макговерна, и, невзирая на все прошлые битвы Уоллеса с этим адвокатом по делам о защите гражданских прав, брат губернатора, Джеральд, связался с Дисом и предложил ему миллион долларов за сбор пожертвований по почте на президентскую кампанию Уоллеса в 1976 году. При этом никто никогда бы не узнал, что автором писем с просьбой о денежной поддержке кандидата был Дис.

Дис знал, что сумел бы собрать для Уоллеса кучу денег, но он просто не мог принять это предложение. Отказываясь от него, он был безукоризненно вежлив, как и тогда, когда он отказал Шелтону в просьбе заняться печатанием газеты Клана. Он даже предложил губернатору обратиться с этим предложением к Ричарду Вигери, специалисту по адресной рассылке с целью сбора денег, который придерживался правых взглядов. Так Уоллес и сделал.

Хотя он предпочел бы видеть на посту президента демократа более либеральных взглядов, Дис тем не менее согласился стать финансовым директором избирательной кампании Джимми Картера. Центристские взгляды Картера пришлись избирателям по душе, и в 1976 году этот политик-южанин показался большинству электората голосом перемен, обещающих лучшее будущее. Уоллес попытался вновь прибегнуть к риторике, которая прежде заставляла его слушателей вскакивать на ноги и восторженно рукоплескать. Но теперь, когда он произносил свои речи, сидя в инвалидном кресле, они, казалось, звучали глуше, и временами люди аплодировали ему, испытывая не только воодушевление, но и сочувствие.

«В 1976 году у нас было больше чем достаточно денег для избирательной кампании, но губернатора часто атаковали инфекции и ему приходилось соглашаться на госпитализацию, так что наше положение было безнадежно, – рассказывал близкий помощник Уоллеса Элвин Стэнтон. – Его инвалидное кресло стало источником множества различных проблем, и СМИ обращали куда больше внимания на его ограниченные физические возможности, чем на те идеи, за которые он выступал».

Уоллес проигрывал одни первичные выборы за другими, даже в тех штатах, которые он издавна считал своей вотчиной. Помощник Картера по ведению избирательной кампании, Хэмилтон Джордан, позвонил Дису и спросил, как он думает, согласится ли Уоллес поговорить с Картером по телефону, если тот ему позвонит для обсуждения поддержки его кандидатуры. Дис помог организовать такой телефонный разговор, и после благожелательной беседы Уоллес согласился выйти из гонки и призвать своих потенциальных избирателей голосовать за своего оппонента. Это в значительной мере помогло Картеру одержать победу и стать тридцать девятым президентом США.

После выборов организатор избирательной кампании Уоллеса позвонил Дису и сказал, что у них остались большие долги. Он хотел знать, не согласится ли адвокат написать соответствующее письмо 200 000 адресатов, которые согласились поддержать Уоллеса деньгами, когда он выдвинул свою кандидатуру. Дис ответил, что, вероятно, многие из этих жертвователей были разочарованы, когда их герой поддержал кандидата, которого они презирали, и теперь он не знает, согласятся ли они раскошелиться еще раз. И он предложил сочинить письмо и разослать его на пробу 10 000 человек из первоначальных двухсот тысяч.

Но люди Уоллеса не стали его слушать. Они сочинили собственное письмо и оплатили дорогую массовую рассылку его текста всем 200 000 адресатов. Вырученных на этом денег не хватило даже на оплату почтовых расходов, и стало ясно, что растянувшимся на четверть века президентским амбициям «самого влиятельного проигравшего» в американской политической жизни двадцатого века пришел конец.

***

Как и Уоллес, Шелтон много думал о прошлом, о том, что могло бы сбыться, но не сбылось. Пытаясь выполнить требование Уоллеса поставить заслон на пути расовой интеграции, СКА принимали участие в самых жестоких расистских акциях из тех, что имели место в истории Алабамы последних лет. Но Имперский Мудрец по-прежнему считал, что, если бы Клан спровоцировал еще большее кровопролитие и еще большую жестокость, черные никогда не посмели бы оказать сопротивление белым.

– Жаль, очень жаль, что не случилось более масштабного насилия, чем имевшее место, – сказал Шелтон журналистке Пэтси Симмс в 1976 году. – Я полагаю, что, если бы было достаточно насилия, мы не оказались бы в том положении, в котором находимся сейчас.

Шелтон по-прежнему был сильным человеком, амбициозным и целеустремленным. Он продолжал свои поездки по стране, собирая сторонников и планируя вдохнуть в Клан новую жизнь. И в 1981 году во время кампании по возрождению Клана члены СКА убили девятнадцатилетнего Майкла Дональда и оставили его тело привязанным к дереву в центре Мобила на Херндон-авеню.

Часть третья

Испытание правосудия

Свежо, но нереально

В декабре 1983 года, вернувшись из Монтгомери, где он присутствовал на суде над Генри Хейсом по обвинению в линчевании девятнадцатилетнего Майкла Дональда в Мобиле, Моррис Дис созвал юристов Центра, чтобы обсудить дело. В Центре работали всего пять адвокатов, и принять участие в совещании смогли четверо из них.

В Америке было мало мест, где верящий в идеалы выпускник школы права имел такую же свободу рук и такие же ресурсы, чтобы бороться за улучшение общества путем реформ, как в Центре, и соучредитель этой некоммерческой юридической фирмы по делам о защите гражданских прав смог набрать в нее пятерку самых лучших и самых неравнодушных молодых юристов Америки.

Четверо из них сейчас внимательно слушали, как Дис излагает свою теорию. Он доказывал, что структура Соединенных Кланов Америки выстроена в подражание военным структурам и что главарь Клана, Роберт Шелтон, и его подчиненные отдавали членам Клана приказы как подчиненным, чтобы те творили всевозможные акты насилия, которые и привели к убийству Майкла Дональда. Дис был уверен, что СКА можно вчинить прямой гражданский иск за участие в этом убийстве.

Слушая, как Дис в общих чертах излагает, как будет выглядеть этот иск, юристы фирмы беспокойно ерзали. Дис был не похож ни на кого из тех, кого они знали до сих пор, и это было одной из причин, почему неловкость все нарастала. Сорокашестилетний начальник был начисто лишен солидности и вальяжности, которых можно ожидать от фигуры такого калибра. Профессора, учившие их в Гарварде или Стэнфорде, порой приходили на занятия в повседневной одежде, но Дис шел куда дальше – по утрам он приезжал на работу либо на ревущем мотоцикле, либо на пикапе и был одет при этом в футболку и джинсы. А по вечерам он иногда уносился прочь, чтобы закатиться в какой-нибудь кабак вместе со своими малоимущими дружками.

Дис не имел за плечами той первоклассной теоретической подготовки в области права, которой могли похвастаться собравшиеся в офисе молодые юристы, старавшиеся сейчас молча призвать на помощь свои знания всевозможных судебных прецедентов и истории права, которые можно было бы использовать в работе над подобным иском.

– Свежо, но нереально, – изрек Джон Кэрролл, который впоследствии стал федеральным мировым судьей и деканом Школы права Камберленда в Бирмингеме.

– Неосуществимо, – был приговор Стивена Дж. Эллмана, который позднее занял должность профессора в Нью-Йоркской школе права. И Эллман начал объяснять Дису, почему его идею невозможно реализовать. – Вы никогда не сможете преодолеть правовые барьеры, которые мешают представить такой иск на рассмотрение присяжных, чтобы возможность ответственности Клана за деяния его членов определяли они, – сказал он. – Корпорации обычно не несут юридической ответственности за преступления, совершенные их сотрудниками. Вам придется доказать, что совершение преступных деяний ради достижения целей СКА являлось официальной политикой этой организации или по крайней мере практикой, которую высшие должностные лица поощряли или которой потворствовали.

Эллман был прав. Если Дис не сумеет связать Шелтона и его ближний круг с конкретными актами насилия, инспирированными СКА, судья, скорее всего, не примет дело к рассмотрению.

Но Дис чувствовал себя уверенно, потому что ему уже довелось успешно опробовать свою правовую теорию на практике, когда он был финансовым директором избирательной кампании кандидата в президенты от демократов Джорджа Макговерна. В июне 1972 года директор по безопасности Комитета за переизбрание президента Джеймс Маккорд и четверо кубинских иммигрантов с помощью взлома незаконно проникли в офисы Национального комитета Демократической партии в отеле «Уотергейт». Едва ему стало известно об этом незаконном вторжении, Дис позвонил организатору избирательной кампании Макговерна Гэри Харту и убедил его, что демократы должны обратиться в суд с иском. Дис подал этот иск всего через три дня после незаконного вторжения, задолго до того, как большинство американцев начали понимать, во что выльется это неудавшееся ограбление.

Иск был подан не только к самим пятерым взломщикам, но также и к комитету за переизбрание Никсона – за то, что он их послал. В качестве одной из правовых норм, на которые Дис сослался при подаче иска, был параграф раздела 42 Свода законов США, иными словами, направленный против Клана статут, в котором речь шла о «заговоре с целью препятствования осуществлению гражданских прав». И именно этот пункт он намеревался использовать против СКА. После того как Никсон, чтобы избежать импичмента, ушел в отставку, комитет по его переизбранию согласился выплатить 850 000 долларов, чтобы удовлетворить требование истца.

Хотя молодые юристы Центра и восхищались многочисленными судебными победами Диса, им не нравилось новое направление, в котором он сейчас их толкал. За двенадцать лет своего существования Центр превратился в успешную прогрессивную некоммерческую юридическую фирму, занимающуюся широким кругом важных социальных проблем. В их число входили защита избирательных прав, дела, по которым обвиняемым грозила смертная казнь, и охрана труда.

По всем этим и другим вопросом работы было невпроворот, и эти юристы хотели ее выполнять, но опасались, что судебное преследование Клана за убийство его членами Дональда заставит их пойти по пути в никуда. Большинство этих юристов были северянами. И, по мнению Диса, они не имели настоящего понимания того, как расизм на Юге усугублялся, как взращивался и почему должен умереть.

Некоторые из юристов были против, когда в 1980 году Дис учредил новый отдел под названием «Программа слежения за Кланом». Он проводил расследование деятельности Клана, подавал против него иски и служил средоточием информации по группам, пропагандирующим расовую ненависть. Юристы приехали в Монтгомери для того, чтобы заниматься делами о защите гражданских прав, однако, как один из них, Деннис Блейк, написал Дису по поводу учреждения «Программы слежения за Кланом»: «Три из четырех ее целей не имеют никакого отношения к занятию юридической практикой». Молодые законники молча наблюдали за тем, как Дис спровоцировал Клан на поджог их штаб-квартиры. Теперь боссу требовалась охрана. Даже Кэрролл однажды получил письмо с угрозой убить его.

Дис любил ухарство, риск и вызов. Иногда это приносило плоды, но остальные юристы Центра полагали, что победа шефа в гражданской тяжбе с Кланом крайне маловероятна, к тому же на эту тяжбу потребовались бы колоссальные средства.

Но молодым адвокатам хватало ума лишь намеками выдавать свои чувства. Дис знал, что все они с ним не согласны, но он вовсе не собирался что-либо предпринимать, чтобы заручиться их поддержкой.

Око за око

Когда двенадцать граждан Мобила приговорили Генри Хейса к пожизненному заключению за убийство Майкла Дональда, их приговор был всего лишь рекомендацией. Генри еще должен был предстать перед судьей Брэкстоном Л. Киттреллом-младшим, который мог подтвердить приговор, сократить срок или изменить его на смертную казнь.

Судья был избранным должностным лицом, чутко реагирующим на политические веяния. Для общества, где царит межрасовая напряженность, казнь белого за убийство черного впервые за полвека будет серьезным знаком. С другой стороны, в начале 80-х было чем-то неслыханным, пренебрегая мнением присяжных, послать человека на смерть.

Сидя в своей камере в тюрьме Мобила, Генри большую часть времени проводил в думах о Дженет Дим, женщине, которая была старше него и в которую он влюбился незадолго до своего ареста. Генри писал ей письмо за письмом, признаваясь в любви. «Дорогая, я очень хочу, чтобы ты согласилась выйти за меня замуж, – писал он. – Время, которое я провел с тобой, – это лучшее время моей жизни». В письмах он твердил о своей невиновности и написал, что не «верит в смертную казнь или даже пожизненное». Но чем ближе становился тот день, когда судья должен был зачитать ему его приговор, тем чаще Генри снова, как и во время суда, начали сниться кошмары, и он просыпался в холодном поту.

Когда охранники привели Генри в зал суда, чтобы он начал слушать приговор, зачитывание которого будет продолжаться два дня, он увидел, что Дженет сидит рядом с его семьей. Он сосредоточил все свое внимание на ней, а не на том, что считал «цирком с клоунами, показывающими номера в суде». «Я по-прежнему чувствую себя во всем этом действе посторонним, – написал он в этот вечер Дим. – Карусель движется так быстро, что я не могу на нее запрыгнуть».

На следующий день, когда Генри ввели в зал суда, чтобы он выслушал заключительные слова приговора, он выглядел так же отстраненно. Когда он услышал ужасные, почти невероятные слова судьи Киттрелла, объявляющего, что обвиняемый должен умереть на электрическом стуле, Генри не вздрогнул, не заплакал, не проявил никаких эмоций и даже ничем не показал, что он осознает, что произошло. Кода он, волоча ноги, выходил вон, кивнул Дженет Дим, и только по этому жесту было видно, что обреченному все понятно.

Семья Дональдов, включая миссис Дональд, пришла в этот день в суд, чтобы выслушать приговор. Этим утром миссис Дональд не надо было опасаться, что защитник обвиняемого будет возводить напраслину на ее сына, и она сидела молча, устремив взгляд на судью Киттрелла. Услышав приговор, она заплакала. Ничто не вернет ей Майкла, а эта казнь означала лишь новую боль и кровь. Она хотела, чтобы Генри провел остаток жизни в тюрьме, где он каждый день будет думать о том, что он сделал с ее сыном. Однако большинство членов ее семьи пришли в восторг от вынесенного приговора, который, по их мнению, был торжеством правосудия.

Выйдя в коридор, Бенни, кипя от злости, обрушился на «лжецов и преступников», которые приговорили его сына к смерти в ходе «пародии на суд». «Чтобы прищучить меня, они отыгрались на моем сыне, – сказал он. – Я по-прежнему остаюсь членом Клана, и я всегда буду человеком набожным, пекущемся о законе и порядке. В суде ко мне подошел какой-то черномазый, то есть я хочу сказать, чернокожий, и спросил, зачем я ношу балахон. Он знал, что я состою в Клане, все в этом зале знали, что я член Клана. Я этого не скрываю. Мне нечего бояться».

Охранники быстро перевезли приговоренного к смерти убийцу в камеру смертников в тюрьме Холман в часе езды от Мобила. В остальных камерах отсека для смертников сидели в основном чернокожие, и в первые месяцы его пребывания там Генри держали отдельно от них.

Генри представлял себе в своих фантазиях, как он выйдет из тюрьмы и снова будет спать со своей возлюбленной. Ему часто снился один и тот же сон, в котором он спал рядом с Дженет, а потом вдруг обнаруживал, что ее в постели уже нет, и тогда он выкрикивал ее имя и просыпался.

Когда Дим приехала в тюрьму к Генри вместе с его родителями, Хейсы явно не желали иметь с ней никакого дела, а Генри не очень-то хотел иметь дело со своими родителями. В комнате для свиданий Генри в основном сидел рядом с ней, держа ее за руку и время от времени целуя.

Однажды он рассказал отцу, что у Дженет Дим есть сын от филиппинца, который сейчас живет со своим отцом на Филиппинах. Бенни заявил, что они ни за что не возьмут такого ребенка в свою семью. Так что Генри придется выбирать между своими родителями и этой женщиной. На следующей неделе в комнате для свиданий его отец вскочил и замахнулся на Дженет своей тростью, крича:

– Я никогда не позволю жить в моей семье черномазому!

Молодой член Клана убил человека отчасти ради того, чтобы завоевать любовь и уважение своего отца. Но его отец по-прежнему презирал своего младшего сына и явно не желал ему ничего хорошего.

Генри написал Дим, что его отец – дурной человек. Он начал страшиться визитов своего отца «больше всего на свете». Когда отец приходил в тюрьму, Генри ощущал такой страх, что почти ничего не говорил. «Ты говорила, что я боюсь его, что он контролирует меня и всегда будет контролировать, – писал он Дженет Дим. – Что же, теперь я наконец осознал, какую он имеет надо мной власть, и я говорю: да, я его боюсь».

Только в письмах Генри мог излить душу и сказать часть правды. «Мне уже тридцать лет, а я все еще во всем зависим от моих матери и отца, – писал он Дим: это включало в себя и его брак с его бывшей женой. – Когда Рэй и Дениз развелись, он, отец, просто заставил меня помешать ей уйти, забрав детей, и подать на алименты. Так что я позволил ему даже выбрать для меня ту семью, которую хотел он, но я постараюсь выступить против него. Я правда это сделаю».

Генри осознавал, что и отец боится его самого. Его мучила ужасная мысль, что ради того, чтобы заткнуть ему рот, Бенни, возможно, хочет смерти сына на электрическом стуле.

Адвокат Генри Бабба Марсал хорошо подготовил апелляцию, но, по мнению Генри, «когда начало казаться, что он может мне помочь, отец принялся выдвигать всякие причины для того, чтобы избавиться от него. Бабба делал как раз то, что должен был делать. Но отец хочет избавиться от него. Думаю, он меня боится. Чудно́, правда? Думаю, он знает, как все случилось, и боится, что об этом узнаю и я».

Чем больше Генри рассказывал Дженет, тем больше он боялся за ее жизнь. «Мне все время кажется, что ты в опасности, – написал он ей. – Знаешь, если кое-кто решит, что ты слишком много знаешь, он попытается избавиться от тебя. Пожалуйста, будь осторожна. Он в самом деле дьявол, замаскированный дьявол».

Если бы Генри рассказал, что его отец замешан в убийстве Дональда, вероятно, его бы не приговорили к смерти. Даже теперь, если бы он сообщил о роли Бенни в линчевании, смертный приговор отменили бы. Но несмотря на все свои обещания, что он выступит против Бенни, он продолжал настолько его бояться, что так и не посмел ничего сказать.

Дим написала Генри, что собирается начать встречаться с другими мужчинами. Генри был в отчаянии, но он ничего не мог с этим поделать. Затем Дим прекратила ему писать и навещать его в тюрьме. Отныне Генри остался совсем один, и единственным его развлечением стали визиты матери, которую он считал слабой, и отца, которого он ненавидел и боялся.

Недвусмысленное послание

Моррис Дис был уверен, что он может встать со своего места в зале суда и убедить присяжных, что именно идеология Соединенных Кланов Америки Роберта Шелтона была главным фактором, побудившим убийц линчевать Дональда. Но чтобы выиграть судебный процесс, Дису придется продемонстрировать почерк с участием Соединенных Кланов Америки.

Многие из наиболее жестоких расистов в Америке были членами Клана. Один из них, уроженец Мобила Джозеф Пол Фрэнклин, был и членом СКА, и нацистом. С 1977-го по 1980 год он ездил по стране, убив за это время двадцать расово смешанных пар. Этот осужденный убийца признался, что именно он в 1978 году подстрелил порнографа Ларри Флинта за публикацию в журнале «Хатслер» фотографий расово смешанных пар, после чего Флинта парализовало ниже пояса. А два года спустя ему, по его словам, сошло с рук убийство еще одного «смесителя рас», одного из лидеров движения за гражданские права Вернона Джордана. Сколь гнусны бы ни были злодеяния Фрэнклина, получить результат от его появления в зале суда Дис мог, только доказав, что при совершении своих преступлений он вступал в сговор с кем-то из верхушки СКА или что кто-то из этой верхушки оказывал ему помощь. Дис просто не мог этого сделать.

На гражданском процессе против Клана Дис намеревался поднять тему убийства в 1965 году Виолы Лиуццо, потому что считал, что ему удастся связать это преступление с Шелтоном и идеологией СКА. Но за время, прошедшее с тех пор, кроме линчевания Майкла Дональда, Дис не мог найти ни одного другого примера преступления, на котором можно было бы найти отпечатки пальцев Шелтона и СКА.

Дис сказал Биллу Стэнтону, что «собирается отыскать для процесса что-нибудь более недавнее». Проработав несколько лет в Программе слежения за Кланом, Стэнтон все больше становился экспертом по Клану. Однако единственное, что он смог найти, – это осуждение тринадцати членов СКА за обстрел домов двух сотрудников Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения в маленьком городке в Алабаме. Системный характер примененного насилия едва ли просматривался и здесь, но Дис ухватился за это преступление и решил: «Это и есть то недостающее звено, в котором мы нуждались, чтобы подать наш иск». Однако для более реально мыслящих юристов Центра это был еще один пример того, что его слова нельзя воспринимать буквально.

Дис полагал, что, если ему каким-то образом удастся получить все материалы расследования убийства Майкла Дональда из Мобила, у него будет почти все, что ему было нужно для того, чтобы понять это преступление. Эти материалы включали в себя документы и полиции Мобила, и следователей Бюро расследований штата Алабама, и ФБР.

Дис позвонил окружному прокурору Крису Галаносу, и тот сказал, что он может посмотреть в Мобиле все эти материалы. Когда Дис начал изучать эти бумаги, он наткнулся на целый ряд досье ФБР FD – 302, в которых резюмировалось то, что говорили все причастные к этому делу.

Дис несколько часов простоял у фотокопировальной машины, делая копии всего содержимого коробок. В свой номер в отеле «Малага инн» он вернулся только после полуночи, но вместо того, чтобы лечь спать, принялся изучать документы. Анализируя бумагу за бумагой, он делал пометки в своем блокноте формата А-4 с желтыми линованными листами. Он читал подробные показания о преступлении, которые следователи Центра никогда не сумели бы собрать. Уже почти рассвело, когда Дис наконец закончил работу и выключил свет.

Дис не собирался утверждать в суде, что Шелтон был прямо замешан в убийстве. Вместо этого он заявит, что Имперский Мудрец возглавляет организацию, имеющую военную структуру, обязательные нормы поведения, практика и политика которой построены на продвижении идеи превосходства белой расы с помощью насилия. Убийство Дональда было закономерным следствием всего этого, и именно занимавший официальную должность в руководстве отделением СКА в штате Джеймс Ноулз и занимавший официальную должность в одной из Клаверн Генри Хейс, которых, скорее всего, направлял главный подручный Шелтона в южной Алабаме Бенни Хейс, убивая Майкла Дональда, осуществляли идеологию насилия и жестокие предписания СКА. В этом деле были замешаны и другие, и Дис не собирался давать им возможность уйти от ответственности и намеревался включить их в число ответчиков на планируемом им гражданском процессе. 14 июня 1984 года Дис подал в федеральный суд Мобила беспрецедентный иск на 10 миллионов долларов, ответчиками в котором были Соединенные Кланы Америки, а также отдельные члены Клана: Роберт Шелтон в качестве руководителя СКА, Бенни Хейс, Генри Хейс, Джеймс Ноулз, Тедди Кайзар и другие, чьи имена будут названы позднее.

Учитывая имеющиеся у СКА и других ответчиков, состоящих в Клане, финансовые ресурсы, миссис Дональд смогла бы получить лишь малую часть этой суммы в том случае, если Дис выиграет иск, к тому же он сомневался, что и тогда присяжные согласились бы на такую огромную сумму возмещения. Но он считал, что надо представить на рассмотрение присяжных иск на действительно крупную сумму денег, чтобы послать Клану и прочим группам, пропагандирующим расовую ненависть, недвусмысленное послание.

Для миссис Дональд имели значение лишь ее семья и ее вера, перспектива получения денег ее не интересовала, и она была благодарна за любую малость. «До суда мы не встречались, но мы с Моррисом говорили по телефону, – вспоминала она потом. – Он спрашивал меня: вы по-прежнему готовы продолжать борьбу? И он делал все возможное – каждые несколько недель он посылал мне то 35 долларов, то 50. Когда нам была нужна помощь, он нам помогал».

Закономерные последствия

Через четыре дня после того, как Дис подал свой иск, был застрелен ведущий ток-шоу либеральной направленности Алан Берг, когда на своем «Фольксвагене» ехал по подъездной дороге, ведущей к его таунхаусу. В Монтгомери Дис и персонал Центра гадали, не является ли это началом новой тенденции в акциях внутреннего террора.

Дис не мог позволить себе поддаться страху, хотя, вероятно, и испытывал его, и неизменно носил с собой свою «беретту», когда ездил из Монтгомери в Мобил, чтобы брать письменные показания под присягой. Он был из тех юристов, которые предпочитают все делать сами, и ему даже в голову не приходило делегировать сколько-нибудь значительную часть работы по этому делу другим юристам, работающим в учрежденной им фирме.

Дис свято верил в право и гордился тем, что служит ему. Ему нравилось, как работает правовая система: каждая из сторон представляет свои аргументы, стараясь сделать их как можно более убедительными, а потом присяжные или судья решают, кто из них сказал правду или в чьих доводах больше правды. Это дело было самым значимым из всех, которые он когда-либо вел, и он ожидал, что адвокат Шелтона, Джон Мейз, будет следить за каждым его шагом.

Дис заранее уведомил Мейза о времени и месте взятия показаний под присягой. Но адвокат Шелтона присутствовал только при взятии показаний у собственного клиента. Дису было легче вести дело, когда адвокат ответчика не совал свой нос во все подробности, но он все равно считал, что как юрист Мейз ленится и халтурит. Позднее Мейз заявил, что у Шелтона не было денег, чтобы заплатить ему за присутствие на даче показаний каждым из свидетелей. Разумеется, СКА могли бы получить деньги под залог своей штаб-квартиры, но Шелтон и Мейз явно решили, что постоянное участие адвоката не нужно, поскольку поданный против Клана иск хоть и досаждает, является глупым и не имеет перспективы.

Шелтон несколько раз сам присутствовал на даче показаний. В первый раз он приехал из Таскалусы и сел напротив бывшего члена СКА Тедди Кайзара в одном из залов федерального суда Мобила.

Если бы Ноулз и Генри больше доверяли Кайзару, он, вероятно, был бы с ними, когда они убивали Майкла Дональда. Но он остался в квартире Генри, и, поскольку рассказал агенту ФБР Бодмену о том, что на одежде Тигра Ноулза была кровь, Дис считал его героем.

Но Кайзар и его собратья по Клану почти не задумывались над тем, что они творили, и от этого общая картина становилась еще более пугающей. Молодой человек вел себя хорошо, когда другие вели себя хорошо, и вел себя плохо, когда другие вели себя плохо, но вести себя плохо ему было интереснее. Он ездил по округе, избивая афроамериканцев и кромсая покрышки их машин точно так же, как другой человек ходил бы в боулинг.

Всякий раз, когда ему представлялась такая возможность, Дис предпочитал брать показания под присягой в залах федеральных судов. Если зал в это время был свободен, ему обычно разрешали его использовать для этих целей. По мнению Диса, сама обстановка зала судебных заседаний придавала в глазах свидетеля вопросам тот же вес, как если бы он давал показания большому жюри.

Сидя на свидетельском кресле, Кайзар рассказал Дису, как через несколько месяцев после убийства он вместе с Генри и Дениз Хейс и Уильямом О’Коннором отправились в бар «Рамейда инн» в аэропорту. В будние вечера, между восемью и девятью часами, заплатив за вход один доллар, там можно было пить сколько влезет. Когда черный мужчина пригласил на танец белую женщину, маленькая группа членов Клана уставилась на них, не веря своим глазам.

– Мы все были в ярости, – сказал Дису Кайзар. – Я тогда выпил шестьдесят или семьдесят порций крепкого спиртного. Генри написал на листке бумаги записку и попросил меня отдать ее девушке. Там говорилось: «Ку-клукс-клан хочет знать, как тебе нравится трахаться с этим черномазым». Я вышел из бара вслед за ними, постучал по окну ее машины и, когда она опустила его, сказал: «Один человек попросил меня передать вам эту записку». Она сказала: «Спасибо». А когда она закрыла окно, я прошел вперед и полоснул по передней покрышке ее машины. А потом прошел назад и полоснул по задней.

Выходило, что Клан – это не столько ополчение расистски настроенных штурмовиков, сколько разношерстное сборище маргиналов. Америка начала производить новый тип работяг, большая часть из которых не имела связей ни с профсоюзами, ни с церквями, ни с общественными организациями. У них не было прошлого, которое стоило бы вспоминать, и они ничего не ждали от будущего. Они легко поддавались влиянию. Им было почти нечего терять, им почти ничего не светило. И они почти не задумывались над тем, что делают.

Шелтон слушал показания Кайзара, не веря своим ушам. Это был не тот Клан, на строительство которого он потратил десятилетия, а кучка хулиганов, затевающих драки в барах. Когда Шелтону представилась возможность задать вопрос, он спросил:

– При тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что Роберт Шелтон выступает за то, чтобы вешать черных, жечь кресты и резать автопокрышки?

– Нет, сэр, – ответил Кайзар.

– И хорошо известно, что политика Клана направлена против пьянства, верно?

– Да, сэр.

Диса отрезвила мысль, что на свете есть типы вроде Кайзара, ищущие, чем бы убить время, не думая о возможных последствиях. Уже по одной этой причине надо было быть осторожным. Дис не кричал на всех углах Мобила, что он приехал в город, но люди здесь знали, что он тут и чем он занимается.

«Когда Моррис Дис приехал в город и начал спрашивать о том, как обстояли дела, мы за него испугались, – вспоминала старшая сестра Майкла Дональда Синтия Дональд Хэмилтон. – У нас начал звонить телефон. Мы начали получать угрозы нас убить. Когда дело сдвинулось с места, на нас стали по-настоящему давить».

Книга пророчеств

Как-то в августе 1984 года, вскоре после того, как Дис вернулся в Монтгомери, в Центр явился человек, за которым шли еще двое с телекамерой, и заявил, что он хочет взять у Диса как у одного из соучредителей интервью. Визитером оказался Льюис Бим, Великий Дракон техасских Рыцарей ку-клукс-клана и человек, который когда-то угрожал Дису убийством. Троицу вывели вон, но этот инцидент показал, как уязвима штаб-квартира.

Дис тогда дал добро на то, чтобы поставить здание под охрану, но потом почти не вспоминал об инциденте до тех пор, пока месяц спустя не узнал сразу из двух источников, от информатора в Клане и от ФБР, что его жизнь находится в серьезной опасности. Хотя точнее агенты ФБР сказать не могли, потенциальными убийцами были члены группы «Порядок», ультраправой террористической организации, те самые, которые убили саркастичного ведущего ток-шоу Алана Берга.

Эта расистская группировка, образованная в штате Вашингтон, воспринимала выражающую ультраправые взгляды антиутопию «Дневники Тернера» как святую истину. В ней говорилось о том, как добрые белые христиане Америки восстали против тирании евреев и чернокожих, начав с убийств наиболее злонамеренных из своих угнетателей. Превратив пророчество в реальность, боевики «Порядка» ограбили несколько бронированных инкассаторских машин, чтобы добыть денег на финансирование своей деятельности, в том числе одну в Калифорнии, из которой они похитили 3,6 миллиона долларов.

Белые террористы считали, что они сделали хорошее дело, убив Берга и навсегда убрав его из телеэфира. Следующей их мишенью должен был стать Моррис Дис. В 1983 году он прижучил Льюиса Бима, чья полувоенная организация «Рыцари ку-клукс-клана» нападала на вьетнамских рыбаков, ловивших рыбу в заливе Гэлвестон. Иск, поданный Центром, уничтожил организацию Бима, и тот был вынужден уехать из Техаса, успев, однако, установить контакт с членами «Порядка» и убедить их, что Дис должен умереть.

Главарь «Порядка» Роберт Мэтьюз рассказал своим подручным, что организовал специальную ячейку организации, целью которой было устранение Диса. «Мы собрали о нем достаточно разведданных, – сказал Мэтьюз. – Мы похитим его, а потом будем пытать и выбьем из него столько информации, сколько сможем, а затем мы убьем его, закопаем и зальем его могилу негашеной известью».

Существовала еще одна потенциальная угроза, о которой Дису станет известно позднее. На ежемесячном собрании членов СКА Роберт Шелтон заявил, что Дис «такой тип, который нам не нужен». Ни один суд не предъявил бы Шелтону обвинения за столь туманную фразу, но, говоря ее, он на эвфемистическом языке Клана намекал наиболее впечатлительным его членам, что Диса надо брать.

Дис сел на свой мотоцикл и отправился гонять по сельским дорогам, которые он хорошо знал с детства. Он выжал из мотоцикла восемьдесят миль в час, потом девяносто, потом сто. Возвращаясь в Монтгомери, он знал, что какое-то время не сможет больше наслаждаться ездой на мотоцикле – во всяком случае, в одиночестве.

Дису, который дорожил своим личным пространством, позволявшим ему заниматься тем, чем он хотел, и так, как он хотел, пришлось согласиться на то, чтобы его охраняла нанятая служба безопасности. В его доме дежурила охрана, Центр охранялся так, что туда и муха бы не пролетела, и куда бы Дис ни ходил и ни ездил, его все время окружали телохранители. Все это стоило примерно двадцать тысяч долларов в месяц, и это была самая большая статья расходов Центра.

Несколько недель спустя Дис опять отправился в Мобил на досудебное слушание его гражданского иска. Когда он вместе с группой своей личной охраны вошел в лифт в здании федерального суда, туда же протиснулись Шелтон и его адвокат Мейз. Присутствуя при даче показаний Кайзаром, Шелтон увидел перед собой нового, не знакомого ему Диса, и этот новый Дис вызывал у него тревогу.

– Я думал, что мы с тобой друзья, – сказал он. Он разговаривал с Дисом всего несколько месяцев назад, когда тот попросил его помочь разгромить в суде одну из групп ку-клукс-клана, соперничавшую с его СКА. Тогда Имперский Мудрец отказался, но сейчас он был поражен тем, что Дис вчинил иск его собственной организации и ему самому.

– Знаешь, ты нас предал, – сказал он. – Зачем ты это делаешь? Я думал, ты на нашей стороне.

Шелтон сделал ту же ошибку, что и многие другие, общавшиеся с компанейским Дисом – они принимали его всегдашнее дружелюбие за дружбу.

– Не понимаю, с чего ты это взял, Бобби, – ответил Дис. – Я всего лишь сделал то, что был должен сделать, приятель. Одно могу сказать – удачи тебе.

– Вы же знаете, что против нас у вас нет ни единого шанса, – повысив голос, сказал Мейз. – Зачем же вы втянули нас в это дело?

– Ну дело в том, что меня наняла Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения, – ответил Дис. – Так что я должен хотя бы попытаться. Хотя знаете, возможно, вы и правы.

Дис хотел, чтобы у его противников создалось впечатление, что он включил СКА в число ответчиков по своему иску просто для того, чтобы потрафить своим черным нанимателям, но при этом сам он знает, что дела ему не выиграть. Мейз и Шелтон должны были думать именно так, чтобы еще больше притупить их бдительность и минимизировать то легкое беспокойство, которое мог внушать им этот гражданский иск.

Зал судебных заседаний выглядел так же, как и большинство тех залов в судах, где Дис представлял одну из сторон разбиравшегося дела – такой же полупустой: только тяжущиеся стороны и несколько зрителей. Через несколько рядов от семейства Дональдов сидела семья Хейсов. Бенни привел сюда их всех. Его сын Генри не сидел бы сейчас в камере для смертников, если бы он не дожал его, заставив вступить в Клан, и потом в тот далекий вечер после собрания их Клаверны не подговорил бы его на убийство. И Фрэнк Кокс не сидел бы сейчас в этом зале в качестве одного из ответчиков по делу, если бы он не вступил в Клаверну 900, чтобы умаслить Бенни. И Опал Хейс не было бы официально предъявлено обвинение в уголовном преступлении, если бы она не помогла своему мужу поджечь дом, чтобы добыть деньги на адвоката для Генри.

Несмотря на все это, Бенни считал пострадавшей стороной именно себя. Ведь он мог сесть в тюрьму на всю оставшуюся жизнь за то, что помог своему сыну оплатить услуги адвоката, защищавшего его в суде. И к тому же ни за что ни про что его сделали одним из ответчиков по этому иску.

Генри был не единственным членом семьи, который понимал, насколько гнусен Бенни. Гейл и Фрэнк Кокс тоже были потрясены всем тем злом, которое он принес в их жизнь.

Хотя Дис считал Бенни убийцей, он не видел никаких причин для того, чтобы еще больше настроить против себя бывшего Великого Титана Клана. И он протянул Бенни руку, но тот отказался ее пожать.

– Мистер Хейс, – сказал Дис, опуская руку, – мне очень жаль, что вашего сына приговорили к смерти. Я выступаю против смертной казни вообще. У меня тоже есть дети, и я понимаю, каково вам сейчас. Должно быть, вам всем приходится ох как несладко.

Несмотря на демонстрацию недружелюбия, Бенни ожидал от Диса какого-нибудь знака, который бы означал, что тот хочет пойти с ним на сделку, и это неудавшееся рукопожатие вполне годилось на роль такого знака. Бенни был страшно зол на Шелтона за то, что тот не помог ему оплатить защиту его сына в суде, и так же зол на адвоката Клана Джона Мейза за то, что тот отказался представлять его собственные интересы как ответчика по нынешнему иску.

Мейз сказал Бенни, что не может представлять его в этом деле, так как это поставило бы его в ситуацию конфликта интересов. У адвоката Клана были и другие причины избегать бывшего вожака. Мейз полагал, что одной из самых больших ошибок, которые когда-либо допускал Имперский Мудрец, было то, что тот не исключил Бенни Хейса из СКА.

«Бенни был одним из наиболее порочных, по-настоящему порочных людей, которых я когда-либо знал, – вспоминал Мейз. – Даже в моей практике адвоката по уголовным делам я встречал мало людей, о которых можно было сказать, что они родились без совести. А Бенни Хейс был лишен совести. Начисто».

Вскоре после возвращения в Монтгомери Дис получил письмо от Бенни. «Вы повели себя со мной и моей женой очень доброжелательно, – писал бывший вожак Клана. – Совсем не так, как я ожидал после того, что мне о вас наговорили».

«У меня есть много полезной информации, – уверил он Диса. – И я с радостью пойду с вами на любую сделку, чтобы привести свою жизнь в порядок».

Вместе с письмом Бенни вложил в конверт оригинал устава Клаверны 900, датирующийся 1973 годом и подписанный «его светлостью» Шелтоном. Этот документ имел ключевое значение, ибо он доказывал, что Клаверна в Теодоре вела свою деятельность по поручению и под контролем штаб-квартиры СКА. Отправив документ Дису, Бенни ясно давал понять, что хочет нагадить Шелтону и Мейзу, даже если это будет означать нарушение его клятвы хранить тайны Клана.

«Когда лжешь, забываешь, о чем»

Дис, взяв с собой Билла Стэнтона, поехал в дом Бенни в Теодоре и оставил свою охрану в Монтгомери, положившись на «беретту», которую всегда носил под пиджаком. Скоро Бенни предстанет перед федеральным судом за то, что поджег свой дом, чтобы получить деньги по страховке. И Дис полагал, что лучше встретиться с бывшим вожаком Клана теперь, до того как он, скорее всего, отправится в тюрьму.

Перед пепелищем дома Бенни на обочине узкой сельской дороги стоял железный крест высотой в двадцать пять футов[34]. Дис ясно представил себе, как он, должно быть, выглядел, когда по торжественным датам члены Клана обматывали металл пропитанными соляркой тряпками и поджигали.

От дома Бенни остались только зола и фундамент, вокруг которых росли дубы и бородатый мох. Дис показал Стэнтону на хижину из металлических листов, где было задумано линчевание. Похоже, со времен убийства ей не пользовались, и вид у нее был заброшенный. Рядом с сараем стоял типовой дом на колесах, в котором теперь жили Бенни и Опал Хейс.

После того как Бенни бодро панибратски поприветствовал Диса и Стэнтона и пригласил их в дом, Дис попросил разрешения воспользоваться туалетом. Он опасался, что в доме на колесах кто-то прячется, готовый выскочить и атаковать. Он быстро огляделся по сторонам. Затем прошел в ванную комнату, не закрывая двери, спустил воду в туалете, так что звук прокатился по всему трейлеру, и поспешил назад.

Все в трейлере выглядело так, будто через несколько месяцев он развалится, и, идя на кухню, Дис почувствовал было жалость к Бенни и особенно к Опал, его несчастной жене. Но он тут же вспомнил, что сейчас встречается с человеком, который, вероятно, подговорил своего младшего сына линчевать чернокожего парня.

Дойдя до кухни, Дис увидел, что Бенни поставил на пластиковую столешницу стола продолговатую картонную коробку, полную документов Клана. Бывший вожак хотел обменять содержимое этой коробки на юридическую помощь для своего сына и на исключение его самого из списка ответчиков по нынешнему иску Диса.

По словам Бенни, Шелтон нарушил данное ему обещание помочь с защитой Генри. Насколько он знал, Дональда задушил Ноулз, а может быть, коммунисты, но только не Генри.

– Вы можете отмазать моего сына от этого убийства? – спросил Бенни.

– Мистер Хейс, вы же понимаете, я не могу влиять на такие вещи, потому что вашего сына признали виновным присяжные, но у вас есть адвокат, и он подаст апелляцию.

– Чего вы хотите, чтобы убрать мое имя из этого вашего иска? – спросил Бенни, не сводя глаз с коробки с документами.

– Этого я еще не знаю, мистер Хейс. Нам с вами надо поговорить, прежде чем я смогу ответить на этот вопрос.

Бенни позволил Дису несколько минут просматривать документы в коробке. Дис знал, что бывший вожак Клана нарушает свою тайную клятву, давая ему возможность взглянуть на эти страницы.

– Почему бы вам не дать их мне с тем, чтобы я снял с них копии и вернул вам их через день?

– Нет, сэр, – сказал Бенни, забирая у Диса коробку. – Я не могу дать их вам, пока мы с вами не заключим сделку и вы мне кое-что не гарантируете.

– Только ни в коем случае не уничтожайте эти бумаги, мистер Хейс, – сказал Дис. – Они ценные, и от них вам будет только польза.

Говоря эти слова, Дис надеялся, что это неправда. На самом деле он хотел использовать эти бумаги в своем гражданском иске против Бенни и его собратьев по Клану.

Уходя, Дис ясно дал понять Бенни, что следующий ход должен сделать он.

– Позвоните мне, если захотите, – сказал он.

***

Через две недели после этого разговора Дис опять приехал в Мобил, чтобы взять еще несколько показаний под присягой. За те дни, что его не было в Мобиле, Бенни и Опал Хейс были признаны виновными в поджоге в федеральном суде. Во время разбирательства Бенни, позабыв, что на кону стоит его свобода, не смог сдержать своей бешеной ярости. Во время перекрестного допроса он настолько разозлился на ведущего его помощника федерального прокурора Э. Т. Роулисона, что у него вырвалось:

– Когда начинаешь лгать, забываешь, о чем.

На этом его гнев не иссяк. Выслушав вердикт присяжных, Бенни вышел из здания суда, и его так разъярили журналисты и операторы, следующие за ним по пятам и задающие вопросы, что он схватил трость обеими руками, поднял ее над головой и попытался побить журналистов, размахивая ею, как цепом.

Судья приговорил Бенни к трем годам, аннулировал залог и отправил его в изолятор временного содержания Мобила, чтобы он ожидал там перевозки в федеральную тюрьму. Сюда Дис и явился, чтобы снять с него показания.

Бенни сидел в своей крохотной камере на одном конце койки, прислонив к ее краю стальную трость. Дис устроился на другом конце койки. Дис мечтал о том, как он будет брать показания у Бенни Хейса, с тех самых пор, когда увидел его в зале во время суда над его сыном по обвинению в убийстве. Он видел, как Бенни, стоя на трибуне для свидетелей, впадает в ярость из-за пустяков, и понимал, что завести Бенни Хейса проще пареной репы. Это была самая легкая часть дела. Куда труднее будет притвориться таким понимающим и чутким слушателем и изобразить такое сопереживание, чтобы бывший Великий Титан сказал что-нибудь полезное.

В два часа пополудни Дис кивком сделал знак протоколисту суда, который сидел в той же камере, что пора начать снимать показания.

– Ваш дом в Теодоре принадлежит вам? – сказал Дис таким тоном, словно это был не столько вопрос, сколько утверждение.

– Нет, черт возьми, – коротко ответил Бенни.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Дис.

– Что я хочу сказать?! – заорал Бенни. – А то, что я вынужден отдавать все свое гребаное имущество, чтобы оплатить гонорары адвокатов! Я вообще не понимаю, какого черта происходит!

Хотя Дис задал ему только самые безобидные вопросы, Бенни уже был вне себя от ярости. Адвокат решил попытаться унять его гнев, изобразив неосведомленность и притворившись, что ему нужны познания и опыт Бенни.

– Когда я составлял свое исковое заявление, я знал о Клане куда меньше, чем знаю теперь.

– Что ж, это потому, что вы имели дело с гребаными лжецами и ворами, которые заложили порядочных людей, и это стоило мне всего гребаного имущества… Если подумать о гребаной истории моей жизни, то я напишу о ней книгу, если раньше не загнусь!

Бенни так и не сказал ничего о своей роли в каком-нибудь преступлении, но сделал все, что мог, чтобы разрушить репутацию тех, кого он считал своими врагами.

Дис спросил:

– Вы что-нибудь говорили, когда увидели, как тот человек висит? Вы сказали: «Какое приятное зрелище»?

– Тот, кто вам это сказал, лживый сукин сын, – вскипел Бенни. – Хотелось бы мне посмотреть ему в глаза.

Когда Дис закончил снимать с него показания, он не сообщил, что сейчас поспешит взять показания у супруги, которую за ее роль в поджоге дома приговорили условно. Несколькими днями ранее Стэнтон постучал в дверь Опал, чтобы вручить ей судебный запрос о представлении документов, которые Дис и Стэнтон видели в их трейлере. Вынуждая ее отдать бумаги, Дис собирался перехитрить Бенни, который полагал, что коробка с документами – это единственный оставшийся у него козырь.

Дис опасался, что если Опал поговорит с мужем, тот прикажет ей сжечь коробку или закопать ее. Поэтому в своем письме Опал он написал, что если она избавится от документов, то будет виновна в серьезном преступлении – уничтожении улик по делу, разбираемому федеральным судом.

Когда в 15.35 Дис вошел в зал 301 здания федерального суда и увидел миниатюрную женщину, сидящую рядом с большой коробкой, его охватило несказанное облегчение. Он понимал, что жена Бенни мало что может сказать об убийстве. Так что после нескольких простых вопросов он начал расспрашивать Опал о каждом из лежащих в коробке документов, внося таким образом его название в официальный судебный протокол.

Адвокат достал из коробки несколько номеров ежемесячной газеты СКА «Огненный крест», но, кроме них, он извлек оттуда и такие документы, которые не видел никто, не входящий в СКА. Среди них были «Знакомство с Соединенными Кланами Америки»; «Принципы (!) Объединенного Клана»; «Чудо белой расы»; «Конституция Клана в действии» и «Семь символов Клана» плюс отдельная папка со списком телефонных звонков Бенни.

В этот день в Мобиле Дис снял показания еще с одного человека – с Тэддиаса Бетанкура. Рыжий знал, что он не святой. Несколько лет назад он был осужден за ограбление и отсидел какое-то время в тюрьме, но жить это не мешало. По его мнению, он не был плохим парнем, и было несправедливо, что его втягивают в это дерьмо. Он сделал одно – зачитал на собрании Клаверны статью об убийстве бирмингемского полицейского чернокожим грабителем во время ограбления банка. Он не призывал линчевать какого-нибудь чернокожего, и его не было с Тигром и Генри, когда они убивали Майкла Дональда. Бетанкур считал, что уже достаточно пострадал. Жена от него ушла, он сидел без работы, ему приходилось жить в старом доме его отца за городом. Вступление в Клан было самым худшим из всего, что случилось с ним в жизни, и этой истории было не видно конца.

– По какой причине вы вышли из Клана? – спросил Дис.

– Ну главной причиной моего выхода было то, что меня втянули в это дело. А я ничего о нем не знаю. Кто-то просто упомянул мое имя – и вот я здесь. И мне это совсем не нравится – оказаться втянутым во что-то, о чем я ну вообще ничего не знаю.

***

Едва вернувшись в Монтгомери, Дис начал изучать документы Клана. Он не обнаружил в них ничего, касающегося конкретно Шелтона, но эти бумаги давали ему первый важный аргумент из тех, что должны будут помочь выиграть иск. Они неоспоримо свидетельствовали о том, что структура СКА имитировала армейскую структуру, в которой каждый член организации выполнял приказы того, кто стоял над ним. В распоряжении Диса был оригинал устава Клаверны 900 и копии чеков, выписанных Клаверной Мобила общенациональной организации.

Читая страницу за страницей, Дис чувствовал себя так, словно перед ним проходят самые первые годы существования ку-клукс-клана, который был основан шестью видными ветеранами армии конфедератов в 1865 году. Чтобы окутать свою организацию ореолом таинственности, они изобрели свой особый квазимистический язык и необычные, единственные в своем роде ритуалы. Многое из этой изначальной риторики осталось в документах СКА, но в них не было ничего о насилии, угрозе применения насилия или мести гражданам с черной кожей.

Дис не сможет использовать эти документы в качестве доказательств, когда будет излагать суду то, что он считал подлинной историей Соединенных Кланов Америки. Ему придется отыскать свидетелей, которые скажут, что Шелтон подстрекал их к действиям насильственного характера, и адвокат по делам о защите гражданских прав знал, что сделать это будет неимоверно трудно.

Ночные гости

В ночь на 3 декабря 1984 года сотрудники службы безопасности, охраняющие периметр ранчо Диса площадью в 210 акров, заметили двух чужаков, пробирающихся через высокую траву. Они сбежали до того, как их успели окликнуть. Никто точно не знал, кто они были и что им было нужно, но их ночной визит был достаточно настораживающим, чтобы на месте Диса многие другие переехали бы с уединенного ранчо в городскую квартиру или в огороженный поселок, в который попасть можно только через ворота и который легче патрулировать.

Тринадцать дней спустя Дис находился в своем разросшемся за счет пристроек длинном одноэтажном доме вместе со своей четырнадцатилетней дочерью Элли, и они вместе готовились к Рождеству. Пусть снега и не было, по мнению Диса, ничто не могло сравниться с Рождеством в сельских просторах Алабамы. И дело здесь было не в угощении и не в подарках от Санта-Клауса, а в собирающейся вместе семье, хотя от нее мало что осталось. Он уже давно похоронил своих отца и бабушку с дедушкой. Его дядья всегда приезжали на Рождество в дом к бабушке, но им давно уже было стыдно, что он носит их имя, и они не желали больше иметь с ним никаких дел. Но и это не было самой худшей из причин, по которым ему не светило по-настоящему семейное Рождество.

В 1979 году Морин подала на развод. И в ее иске, и в его встречном иске упоминалась несовместимость характеров, а в показаниях, данных под присягой, содержались шокирующие обвинения в супружеских изменах. Обвинения Морин стали известны публике, дав начало кампании по распространению клеветнических слухов против ее живущего отдельно мужа, которые и сегодня поднимают на щит критики Диса. Он многое мог порассказать о своей жене, и он оспаривал многое из того, что утверждала она, но он никогда не защищался. Он считал, что его развод и так нанес травму Элли, и не собирался ее усугублять. Мнение же о нем других людей, похоже, не заботило его совсем. Уже более десяти лет половина людей, которых он встречал на улицах Монтгомери, смотрели на него с презрением. Так не все ли равно, если к клубу его хулителей примкнут еще несколько типов?

Его заботило другое – постараться подарить Элли самое лучшее Рождество, какое он только мог ей дать, и украшение рождественской елки (на самом деле это был кедр) должно было стать началом этих усилий. Кроме него самого и дочери в доме был только один человек, охранник Э. Т. Дэвис, который, держа в руках автомат, обходил комнаты. От ФБР поступило еще одно предупреждение, и Дэвис неустанно вглядывался в тьму за окнами.

Дис невозмутимо вышел из дома, срубил молодой кедр, втащил его в гостиную и установил. Затем вышел и разыскал коробку с елочными игрушками. Отец и дочь начали разбирать украшения, и Элли достала из коробки ангела с белыми кружевными крыльями, который всегда украшал верхушку хвойного дерева, которое они наряжали на Рождество.

– Как ты думаешь, у тебя получится насадить его на верхушку? – спросила Элли.

– Всегда получалось. Если только…

– О, черт, тут кто-то есть! – сказал в рации Дэвиса голос того охранника, который остался снаружи. – Как понял? Я говорю, на территории кто-то есть.

– Что ты имеешь в виду? – напряженным голосом сказал Дэвис.

– Тут два типа в камуфляже. У них то ли АК-47, то ли какие-то штурмовые винтовки.

Дис выхватил свою «беретту», а Элли вооружилась пистолетом двадцать второго калибра, из которого отец научил ее стрелять. Но тут Дэвис затолкал отца и дочь в продуктовую кладовку, которая служила в доме укрытием, своего рода комнатой безопасности, закрыл за ними дверь, а сам встал снаружи, защищая их.

Кладовка была лишь немногим больше, чем стенной шкаф. Дис сел на пол, а Элли уселась ему на колени, обняв его. Они слушали доносящийся из рации Дэвиса голос наружного охранника – тот погнался за незваными гостями, но им удалось сбежать.

Дис почувствовал, как дрожит его дочь.

– Сначала они поджигают офис твоей фирмы, а теперь пришли, чтобы убить тебя, – плача, сказала она. – Зачем ты берешься за такие дела, папа? Почему ты не можешь вести юридическую практику, как все остальные?

«Прольется кровь»

Дис испытал немалое облегчение, когда узнал, что 8 декабря 1984 года основатель «Порядка» Роберт Мэтьюз был убит в перестрелке с полицией на острове Уидби в штате Вашингтон. В последовавшие затем месяцы полиция арестовала всех остальных известных членов этой неонацистской группировки, и после того как присяжные признали их виновными, федеральные суды приговорили их к длительным срокам заключения. Так и не стало известно, кто именно являлся ночью на ранчо Диса, но ФБР нашло кусок камуфляжа, который двое мужчин, вероятно, оторвали, когда убегали через поля, и это стало для Диса еще одним доказательством того, что в ту ночь его с дочерью вполне могли убить.

Дису стало не по себе, когда один из террористов, Гэри Ли Ярбро, после зачтения приговора поклялся, что борьба все равно будет продолжаться. «Прольется кровь, и это меня печалит», – сказал он. Пусть Ярбро и его собратья были лишь крохотной кучкой экстремистов, но хватит и одного упертого в своей ненависти человека, чтобы убить. И Дис продолжал жить, как и раньше, но рядом с ним по-прежнему всегда находились один или двое сотрудников службы его безопасности.

Телохранители сопровождали Диса, и когда в марте 1985 года он поехал в Мобил, чтобы присутствовать на суде над Фрэнком Коксом. Отчасти благодаря понуканию Диса окружной прокурор Крис Галанос обвинил Кокса в участии в сговоре с целью убийства Майкла Дональда. Главным свидетелем на суде над ним должен был стать Джеймс Ноулз, и, зная, что Ноулз сейчас в городе, Дис отправился к нему, дабы взять у него показания под присягой и затем использовать их в своем гражданском иске.

Дису было нужно, чтобы Ноулз подтвердил, что Бенни Хейс, Фрэнк Кокс и остальные участвовали в сговоре с целью убийства. Он был убежден, что в своих прежних показаниях Ноулз выгораживал своих подельников, но теперь, по мнению Диса, у него уже не было причин продолжать их покрывать. Адвокат надеялся убедить Ноулза дать показания на гражданском процессе, но он был далеко не уверен, что сможет это сделать, и сегодняшняя их встреча могла оказаться единственной возможностью добиться от него нужных свидетельских показаний. На встрече присутствовал и Шелтон, прислушиваясь к каждому слову.

Через несколько минут допроса Дис понял, что Ноулз не собирается выходить за пределы своих прежних показаний. Он сказал, что не помнит, чтобы Бенни приказывал ему и Генри убить чернокожего или хотя бы участвовал в обсуждении будущего преступления. Он говорил об убийстве без всяких эмоций, как будто история его не касалась.

– Мистер Ноулз, полагаю, в вашей ку-клукс-клановской организации нет обычая время от времени вешать какого-нибудь чернокожего – или, может быть, все-таки есть? – насмешливо спросил Дис.

– Нет, – ответил Ноулз.

– И вы обсуждали не раздачу леденцов в черном районе города, не так ли?

– Нет. Так или иначе в тот вечер должен был быть повешен черномазый, если бы его удалось найти и если бы обстоятельства были благоприятны.

Сколько Дис ни пытался заставить Ноулза сказать то, что ему было нужно, все его попытки разбивались о решимость свидетеля, и он все больше ощущал собственное бессилие. Несмотря на свою вежливость, Ноулз ни на йоту не отступал от своих прежних показаний. Как он в свое время старался по мере сил спасти Генри от смертного приговора, так он и теперь старался не сказать ничего, что доставило бы неприятности с законом Бенни или Коксу.

Когда настала очередь Шелтона задавать свидетелю вопросы, его вопросы к Ноулзу касались самого Имперского Мудреца. Он попросил Ноулза подтвердить, что сам он никогда не призывал к насилию и что сговор с целью убийства состоялся после собрания Клаверны, не во время самой встречи.

Когда судили Кокса, Дис присутствовал на большей части судебных заседаний. Был он в зале и тогда, когда в него в сопровождении трех федеральных маршалов вошел Ноулз. Хотя молодой осужденный, как и прежде, не дал показаний против Кокса, Дис полагал, что других доказательств достаточно, чтобы признать Кокса виновным. Но поскольку окружной прокурор Галанос возбудил уголовное дело после истечения трехлетнего срока давности, Кокс вышел из зала суда свободным человеком.

Окружной прокурор опять крупно облажался, но Дис полагал, что если прямо обвинить Кокса в убийстве, это не будет вторичным привлечением к уголовной ответственности за одно и то же деяние, и, по мнению главного юриста Южного центра правовой защиты бедноты, вместе с Коксом большое жюри должно было предать суду и Бенни Хейса.

***

В апреле 1985 года Дис и Билл Стэнтон в сопровождении начальника службы безопасности Центра Дэнни Уэлча отправились на север, в Таскалусу, чтобы взять показания у Шелтона. Когда они доехали до центральных улиц города и подошли к штаб-квартире СКА, Дис вспомнил, как, будучи студентом университета, ходил по этой же улице, раздавая рекламные объявления здешним предпринимателям, и увидел над аптекой на уровне второго этажа вывеску офиса ку-клукс-клана Алабамы. Он был так заинтригован, что поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж. Там никого не было, но ему стало ясно, что все сейчас заняты подготовкой оригинал-макета газеты Клана. Дис спустился на улицу, думая о том, что в Таскалусе наличие офиса ку-клукс-клана – это такое же обыденное и привычное явление, как какая-нибудь контора страховой компании или кабинет дантиста.

И сейчас, столько лет спустя, все здесь выглядело почти так же. Дис поздоровался с Шелтоном как со старым знакомым, не выказывая ни малейшей неприязни. Дис был уверен, что Шелтон стоит за многими из самых жестоких расистских преступлений, совершенных в последние десятилетия, и что он глубоко порочен, но законник не чувствовал по отношению к нему личной ненависти. Он просто не умел ненавидеть. Будучи адвокатом, он с привычной невозмутимостью взирал на худшие проявления человеческой натуры и относился к ним как к чему-то, что не стоит ни комментировать, ни презирать.

Шелтон мог сослаться на Пятую поправку к Конституции вместо того, чтобы рисковать выболтать что-то, что может повлечь за собой предъявление ему обвинения в уголовных преступлениях, но в остальном он по закону был обязан отвечать на вопросы Диса. Но ему приходилось быть осторожным в словах, поскольку дача письменных показаний под присягой имела такую же силу, как дача показаний в суде.

Шелтон и его адвокат Мейз, вероятно, ожидали, что Дис явился сюда, чтобы попытаться спровоцировать главаря Клана на признание в том, что он призывал членов своей организации к актам насилия, повлекшим жертвы. Но у Диса сегодня был конкретный, ограниченный узкими рамками план действий, и он вовсе не собирался попусту терять время на то, чтобы, встав в позу, задавать Шелтону агрессивные вопросы.

Большую часть времени Дис потратил на то, чтобы, опираясь на документы, обнаруженные в доме Бенни, заставить Шелтона детально рассказать о структуре и правовом статусе СКА. Большинство задаваемых им вопросов заинтересовали бы разве что криминалиста, занимающегося вопросами бухгалтерии, но Дис явился сюда не затем, чтобы устраивать спектакль. Он собирал такую информацию, которая в один прекрасный день в зале федерального суда Мобила поможет ему одержать победу ради миссис Дональд и ее убитого сына.

Шелтон и Мейз относились к этим показаниям так, словно вся эта утомительная, никому не нужная тягомотина не стоила их внимания. Дис же вел себя так, как будто ему был важен каждый пустяк. Он действовал так, словно ему было достаточно только выяснить для себя детали, а по-настоящему важные вещи придут к нему сами собой.

Дис и его коллеги работали как одержимые над каждой деталью иска. Остальные сотрудники Центра делали все, что в их силах, чтобы разыскать каждый документ, который может быть полезен. Стэнтон слетал в Нью-Йорк и изучил материалы, хранимые Антидиффамационной[35] лигой. Эта еврейская правозащитная организация, борющаяся с антисемитизмом, внимательно отслеживала деятельность Клана, и Стэнтон нашел здесь снятые на микрофильмы выпуски газеты СКА «Огненный крест» за многие и многие годы. Он распечатал их все и отвез в Монтгомери. Когда Дис показал пачку газет Шелтону и Мейзу, они даже не потрудились на них посмотреть, но согласились с тем, что эти газеты могут быть представлены в качестве вещественных доказательств при разбирательстве предъявленного Клану иска. Дис и виду не подал, что этот их отказ просмотреть газеты равносилен мощной бомбе, которую он взорвет в суде Мобила на глазах Шелтона.

Закончив с вопросами о структуре СКА, Дис начал расспрашивать Шелтона по поводу тех или иных документов Клана. Шелтон ответил: «Я усвоил урок и уничтожил их».

Несмотря на свой статус главы СКА, Шелтон сказал, что не помнит, были ли определенные индивиды, уличенные во взрывах бомб, убийствах и насилии, членами СКА, несмотря на то что некоторые из них входили в число его ближайших подручных по Клану. Не помнил он так же и то, что когда-либо встречался с Джеймсом Ноулзом, хотя именно он назначил этого подростка официальным должностным лицом алабамского отделения Клана. Шелтон также заявил, что он не уверен, что те трое мужчин, которых осудили за нарушение гражданских прав Виолы Лиуццо, состояли в Клане, хотя во время суда над ними он помог собрать несколько сот тысяч долларов, чтобы оплатить защиту этих членов СКА.

Дис немало разозлил Шелтона, заметив, что есть еще кое-кто, кто может дать ему ключевую информацию. Говоря о действовавшем под прикрытием информаторе ФБР, Дис сказал:

– Мы можем взять показания у мистера Роу, если нам удастся его разыскать.

Никто не знал о роли Шелтона в акциях СКА в первой половине 1960-х годов больше, чем Гэри Томас Роу-младший. Сейчас этот информатор был включен в Федеральную программу защиты свидетелей и жил под чужим именем в засекреченном месте. Шелтон и Мейз считали, что взять у него показания будет невозможно – едва ли он согласится выйти из своего убежища ради того, чтобы дать показания Моррису Дису.

– Вам не скажут, даже где он находится, – сказал Мейз, выплевывая слова. – Вас к нему и близко не подпустят.

– Думаю, нам повезет, – тихо возразил Дис. Он задал Шелтону еще пару вопросов, касающихся второстепенных тем, чтобы крючок вонзился еще глубже, когда он вернется к тому, что действительно имеет значение.

– Дача письменных показаний под присягой мистером Гэри Томасом Роу состоится в Монтгомери, Алабама, двадцать седьмого апреля в десять часов утра, – с удовольствием выговаривая каждое слово, сказал Дис.

– Я не смогу там присутствовать, – сказал Мейз. – В это время я буду за границей.

Шелтон и Мейз заерзали, полные неуверенности и опаски. Они считали Роу перебежчиком и патологическим лжецом, чья пуля и убила Лиуццо. Они боялись, что он может сказать что угодно, лишь бы связать Шелтона с убийством Майкла Дональда или другими насильственными акциями Клана. Это была пугающая перспектива, но они ничего не могли сделать, чтобы предотвратить ее.

Выстрелы в ночи

В те годы, когда он состоял в Клане, Роу был красив, и ему было нетрудно, следуя инструкциям ФБР, спать с женами членов Клана, чтобы таким образом узнавать ценную информацию. Но когда 27 апреля 1985 года он вошел в скромную штаб-квартиру Центра, его брюхо свешивалось с пояса, и он был точной копией шерифа из маленького техасского городка из фильма «Смоки и Бандит».

Когда Дис говорил с Роу по телефону первый раз, ему стало ясно, что тот невероятно тщеславен и самодоволен. Играя на его тщеславии, Дис в красках расписал, как важны будут его показания в этом деле.

– Ты единственный, кому это по плечу, Томми, – сказал он, теша его самолюбие. – В этом шоу ты будешь звездой.

Ни Шелтон, ни его адвокат не пожелали присутствовать, когда Роу будет давать показания. Когда Дис позвонил Мейзу и предложил перенести снятие показаний с Роу на другой день, адвокат Клана ответил:

– Я вообще не желаю сидеть в одной комнате с этим гребаным сукиным сыном, который предал своих друзей.

Шелтон был настроен точно так же.

Дис вел себя с Роу как со старым приятелем, с которым он с удовольствием сходил бы выпить пивка и поиграть в бильярд, но на самом деле он не испытывал к информатору ФБР в Клане ничего, кроме презрения. Очень многие люди верили, что Роу сам был инициатором многих насильственных акций Клана, а затем закладывал своих товарищей. В 1978 году политическая атмосфера в округе Лаундз так изменилась, что большое жюри предало Роу суду по обвинению в убийстве Виолы Лиуццо. Его вполне могли признать виновным, но его адвокат успешно упирал на то, что федеральное правительство предоставило ему иммунитет от судебного преследования за то, что он дал показания против своих троих собратьев по Клану, и дело против него было закрыто.

Дис подозревал, что Роу, весьма вероятно, все-таки и сам нажал на спусковой крючок, когда его подельники стреляли в голову Лиуццо, но он не собирался спрашивать его об этом. Для нынешнего иска против Шелтона и Клана было не важно, так это или нет, а вопросы о его роли в истории с Лиуццо только привели бы Роу в ярость. Дис давно уже понял, что правосудие заключается в поисках не всей правды, а только той ее части, которая нужна именно сейчас.

Беря показания у Роу, Дис имел четкий, ограниченный узкими рамками план. Он вел его от одной насильственной акции Клана к другой и так далее и всякий раз подводил его к показаниям о том, что приказы, которые вели к совершению того или иного акта насилия, давал Шелтон. На всех этих встречах больше никто не присутствовал. Это был уникальный материал, Дис получил все, что ему было нужно. Он еще раз польстил тщеславию Роу, повторив, что тот будет главным свидетелем на суде.

Однако на самом деле Дис вовсе не собирался привозить Роу в зал суда, где Мейз, по всей вероятности, стал бы утверждать, что именно пули из его пистолета убили Лиуццо, и тогда процесс превратился бы в фарс с дикими обвинениями. Роу жил более чем в ста милях от здания федерального суда Мобила, так что его нельзя было обязать явиться туда, вручив повестку. Дис сможет зачитать его письменные показания присяжным, а Мейзу придется просто сидеть и слушать, не имея возможности что-либо предпринять.

Письменные показания Роу были очень важны, потому что они помогут Дису рассказать суду историю, а именно в этом всегда и состояла его цель. Он использовал свидетелей как кирпичики, из которых возводил постройку, и ему не нужны были пять человек, чьи показания могли бы в чем-то не совпадать, когда достаточно и одного. Ему хотелось наконец встать перед коллегией присяжных и рассказать им сильную, простую и волнующую историю, и он считал, что идет верным путем и что этот путь приведет его именно к нужной цели.

***

Несмотря на все воодушевление, которое он испытывал по поводу имеющихся у него показаний Роу и Шелтона, настроение у Диса было неустойчивое. Центр только что переехал в новую штаб-квартиру, ультрасовременное сверкающее здание из стали и стекла, которое возвышалось над баптистской церковью на Декстер-авеню и казалось инородным телом среди своих более традиционных соседей.

Дис чувствовал, что национальное значение Центра растет, и ему хотелось иметь новую штаб-квартиру, такую, которая будет отражать этот факт. Как говорилось в выпущенной по этому случаю брошюре, «Дизайн здания устанавливает новый образ фирмы в глазах ее клиентов, образ, являющийся отражением национальной значимости Южного центра правовой защиты бедноты». И именно по этой причине многие из работающих в Центре юристов были недовольны. Они считали, что Дис перебросил их в новое, отчуждающее их от всего, к чему они привыкли, здание и что одновременно он увел Центр от его изначального предназначения, защиты гражданских прав, ради какой-то непонятной вендетты против остатков Клана.

Члены команды юристов Центра злились, потому что пока они прилежно работали над делами по защите прав, Дис тратил все больше и больше времени и ресурсов на то, что они считали его эпатажной, отдающей маниакальностью кампанией против Клана. Они переехали на Юг, чтобы работать в юридической фирме, служащей интересам общества, а не в осажденной крепости, охраняемой профессиональной службой безопасности, которая размещалась в отдельном помещении.

Они полагали, что Клан – это умирающая сила и что Центр должен сосредоточить все свои усилия на менее заметных, но более важных задачах, которыми занимались они. По их мнению, одержимость Диса Кланом являлась опасной и деструктивной и не принесет ничего хорошего ни ему, ни организации.

Но у Диса были все причины для того, чтобы быть уверенным – и Клан, и другие расистские группировки по-прежнему живы и представляют опасность. Штаб-квартиру Центра поджигали, на ранчо приходили убийцы, чтобы его устранить. Да, в нынешние времена ультраправых расистов, проповедующих превосходство белых, было меньше, чем в 1960-е годы, но дело ведь не только в количестве людей с такими убеждениями, да и воюют не числом, а умением. В Америке до сих пор было немало склонных к насилию опасных людей, и они были и готовы, и вполне способны действовать активно.

Дис стремился продолжать заниматься большинством тех дел, на которых были сосредоточены усилия его пятерых юристов, но отнюдь не собирался сворачивать борьбу против Клана и других расистских группировок. Центр был его детищем. Он основал его. Он его взрастил. Он собрал десятки миллионов долларов пожертвований, чтобы организация могла работать. На его стороне было все правление, а вместе с ним – и тысячи тех, кто жертвовал на правое дело свои деньги.

Но молодые адвокаты видели в Дисе самодура, упрямо уводящего Центр в сторону от изначальных благородных целей. Он считал себя доброжелательным и чутким руководителем, однако, по его мнению, работающие с ним юристы, наседая на него, заходили куда дальше, чем имели право заходить, и с презрением относились и к нему самому, и ко всему тому, что он сделал. Они просто не могли дальше работать вместе – из этого бы ничего не вышло. В конечном итоге настал драматический и многозначительный момент, когда юридическая команда в полном составе уволилась и покинула Монтгомери навсегда.

После этого другие способные молодые адвокаты с радостью ухватились за возможность поработать на Центр, однако царившие там с самого начала непринужденные товарищеские отношения, доверие и открытость возродились не в полной мере.

***

Дис с еще большей энергией отдался работе над иском к Клану. Но в аргументации зияла огромная дыра: не было убедительных доказательств, демонстрирующих, что насильственные действия – это постоянная, систематическая практика СКА.

Возможность рассказать эту часть задуманной истории ему дал Рэнди Уорд. Двадцатиоднолетний Уорд вступил в Клаверну СКА в Чайлдсбурге, Алабама, в 1978 году. Вскоре его назначили Благородным Циклопом, то есть руководителем Клаверны. Это была высокая честь для человека столь молодого и лишь недавно примкнувшего к Клаверне. Уорд уже видел себя в будущем Имперским Мудрецом, тем, кто придет на смену Шелтону, когда тот отправится на покой.

Как-то ночью Уорд во главе своей Клаверны отправился стрелять по окнам домов двух ведущих членов местного отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, которые пытались добиться приема чернокожих на службу в департаменты полиции и пожарной охраны и жаловались на жестокость и произвол копов по отношению к черным жителям города. Когда ФБР арестовало участников ночной атаки, Уорд сдал членов своей собственной Клаверны, которых он сам и повел. Благодаря показаниям Уорда тринадцать из них оказались в тюрьме: огромное число для такого маленького городка в центральной части Алабамы и окрестностей. Почти каждый белый житель Чайлдсбурга был знаком с одним из тех, кто отправился отбывать срок, и Уорд стал объектом всеобщей ненависти. Федералы вывезли его из города и, включив в Федеральную программу защиты свидетелей, поселили в одном из далеких больших городов.

Дису было не важно, что его ключевыми свидетелями в гражданском иске, который он подал, чтобы добиться справедливости в отношении миссис Дональд, скорее всего, станут осужденный убийца Джеймс Ноулз, пользующийся дурной славой информатор ФБР Гэри Томас Роу и бывший глава Клаверны СКА Рэнди Уорд, который купил себе свободу, заложив своих собратьев по Клану. Отнюдь не самый вдохновляющий расклад, но Диса это не заботило.

Дис полагал, что понадобится полгода, чтобы пробиться сквозь федеральную бюрократию и получить реальный шанс узнать, где в настоящее время живет Уорд, но начало судебного разбирательства приближалось, и он не мог ждать так долго. Службу безопасности Центра возглавлял Джо Рой, и Дис попросил этого бывшего детектива полиции Монтгомери попытаться своими силами разыскать Уорда.

Проведя несколько дней в Чайлдсбурге, где он просматривал старые газеты и протоколы суда, Рой так и не сумел найти упоминания ни об одном родственнике Уорда. Он хотел уже было сдаться, когда ему вдруг посчастливилось случайно встретиться с одним из своих старых приятелей-детективов, который знал родителей Уорда. Он сказал Рою, что они постарались уехать как можно дальше от Чайлдсбурга, но по-прежнему живут в Алабаме.

Когда Рой подъехал к их дому и постучал в дверь, они изумились тому, что их смог отыскать бывший полицейский, и очень расстроились. Но в конце концов они в достаточной мере успокоились, чтобы рассказать Рою, что боятся они не за себя, а их гложет страх, что какой-нибудь кипящий яростью член Клана убьет их сына. Они так страшились, что звонили ему не из дома, а из телефонной будки, до которой надо было идти полмили. А когда они ездили к Рэнди, встречи проходили в каком-нибудь городке, находящемся далеко от того города, где он жил.

Рой рассказал этой пожилой паре о Джеймсе Ноулзе, о Генри Хейсе и о линчевании Майкла Дональда, и, рассказывая, осознал, что между Ноулзом и их сыном Рэнди есть много общего. Они оба были импульсивными не по годам развитыми парнями из рабочей среды, которые пошли по кривой дорожке и закончили трагедией. А теперь, сказал родителям Рэнди Уорда Рой, во тьме забрезжил свет, появился шанс покончить с организацией, которая принесла Рэнди столько бед, и подарить миссис Дональд хоть капельку справедливости.

Рой был глубоко набожным католиком. Он спросил Уордов, не хотят ли они помолиться вместе с ним. Они согласились и начали молиться о том, чтобы Бог в своей мудрости подтолкнул Рэнди сделать правильный выбор. Когда Рой уехал от них, он чувствовал, что сделал все, что мог. Пару недель спустя Уорд позвонил Рою, и они проговорили двадцать минут.

– Я вернул себе доброе имя, когда дал показания против Клана, – заявил Уорд.

– Нет, Рэнди, тогда ты не вернул себе доброго имени. В тот раз ты дал показания, потому что тебя вынудили обстоятельства. На этот же раз ты действительно реабилитируешься и поможешь другим не попасть в такую переделку, в какую попал ты.

Несколько дней спустя Генри Фрошин, бывший помощник окружного прокурора, который добился осуждения членов Клана из Чайлдсбурга в основном благодаря показаниям Уорда, позвонил Дису и сказал, что Уорд согласился встретиться с ним в адвокатской конторе Фрошина. Дис вместе с Роем отправился на машине в Бирмингем, где Фрошин познакомил его с Уордом.

На Уорде были рабочие ботинки, джинсы и фланелевая рубашка. У него были натруженные руки, выглядящие так, словно они принадлежат человеку куда старше, а под ногтями виднелось въевшееся машинное масло. Рой посмотрел на эти огрубевшие от физической работы руки, на грязные ногти и засаленные джинсы и подумал – вот работяга, у которого есть хорошая работа, человек, который допустил в своей жизни одну серьезную ошибку, но никогда не допустит второй.

Чтобы Уорд сразу почувствовал с ним контакт, Дис распустил узел на галстуке, снял пиджак и закатал рукава. Достав фотографии мертвого тела Майкла Дональда, он показал их бывшему члену Клана.

– Ты понимал, что они занимаются вот такими вещами? – спросил Дис.

– Нет, сэр, – ответил Уорд. – Но возглавляет их Бобби Шелтон, так что неудивительно.

Поговорив с ним несколько минут, Дис понял, что из него вышел бы великолепный свидетель.

– Рэнди, я бы хотел, чтобы ты приехал в суд и дал свидетельские показания в нашу пользу.

– Я боюсь, – ответил Уорд, и лицо его стало белым как мел. Дис никогда еще не видел, чтобы какой-нибудь член Клана так явно проявлял страх.

– Сынок, многие люди живут всю жизнь, почти ничего не делая для своих ближних, – сказал он. – Это дело твое и Бога, в которого ты веришь. Я буду молиться о том, чтобы ты принял правильное решение.

Сам Дис больше не верил, но он чувствовал, что такие слова найдут благоприятный отклик в душе Уорда.

– Мне надо подумать, – сказал Уорд.

Дис не знал, где живет Уорд, но по правилам Федеральной программы защиты свидетелей он должен был проживать по меньшей мере в трехстах милях от своего прежнего дома. Уорд собирался сесть на автобус, чтобы провести эти выходные со своими родителями, которые жили в пятидесяти милях от Бирмингема, но Дис предложил арендовать для него машину, которую он сможет оставить в аэропорту Бирмингема, чтобы потом полететь домой.

Уорд счел это великодушным жестом, но бланк, который он заполнит при аренде машины, дал бы Дису его домашний адрес. Таким образом, если Уорд откажется, они смогут явиться к нему домой. Но Уорд связался с ними первым. Он позвонил и сказал, что даст показания.

***

Подбирать свидетелей для суда в какой-то мере похоже на прослушивание актеров для театральной постановки. Дис хотел, чтобы главным свидетелем на суде стал Джеймс Ноулз. Но Дис сидел в зале судебных заседаний во время суда над Генри и слышал, как Ноулз описывает детали этого изуверского преступления, не проявляя и тени эмоций. Такая отстраненность может настроить присяжных против свидетеля. Что еще хуже – так это то, что он рассказывал много разных версий того, что произошло, и хороший адвокат смог бы ухватиться за противоречия.

Однако чем больше Дис общался с потенциальным свидетелем, тем больше он убеждался в том, что Джеймс Ноулз – уже не тот аморальный подросток, который безо всяких угрызений совести убил человека. В минувшем году Ноулз написал Дису письмо, в котором говорил «о выплате какой-нибудь компенсации миссис Дональд… Я не богат, но мне все же хотелось бы как-то помогать миссис Дональд материально, когда или если я выйду из тюрьмы». Дис считал, что после такого письма молодой человек вполне готов сыграть в новом судебном разбирательстве важную роль.

Дис не знал, в какой тюрьме сидит Ноулз, но ему было известно, что он сдал экзамены на аттестат о полном среднем образовании и сейчас заочно учится в колледже. Ноулз находился в заключении уже почти четыре года и должен был получить право на условно-досрочное освобождение, отсидев в общей сложности десять лет, но решил, что провел в тюрьме уже достаточно времени, чтобы заплатить за свое преступление. Он хотел выйти на свободу, отучиться в колледже, получить степень бакалавра, а затем и степень магистра права и подать прошение о помиловании, чтобы иметь право заниматься юридической практикой.

Ноулз верил, что его показания на процессе по гражданскому иску к Клану дадут ему возможность выйти из тюрьмы навсегда. Хотя, по воспоминаниям Диса, он ничего ему не обещал, Ноулз был убежден, что если он даст убедительные показания в федеральном суде Мобила, то и Центр, и миссис Дональд поддержат его прошение о досрочном освобождении.

Дис опасался, что адвокат Кокса будет всячески мешать ходу процесса, вскакивая со своего места и заявляя всевозможные протесты. Поэтому одновременно делая все, чтобы Кокса предали суду за убийство, он отправился к его адвокату и предложил сделку, сказав, что какую сумму возмещения присяжные ни присудили бы выплатить в пользу миссис Дональд, он согласится получить от Кокса максимум 1000 долларов. Понятия не имея, чем на самом деле руководствуется Дис, адвокат Кокса с радостью ухватился за это предложение.

Хотя во время снятия с него свидетельских показаний под присягой Генри Хейс не хотел называть даже своего имени, Дис хотел вызвать его в суд в качестве свидетеля, но судья ему в этом отказал. Поскольку Генри находился в камере смертников, считалось, что он почти забыт и как потенциальный участник нынешнего гражданского процесса, и как часть жизни большинства из тех, кто был в этот процесс вовлечен.

Генри уже успел устроить свою жизнь в тюрьме Холман. До того как попасть в тюрьму, он старался не иметь никаких дел с чернокожими, но в том отсеке тюрьмы, где находились камеры смертников, они составляли большинство. В первые месяцы тюремные власти содержали его отдельно от черных заключенных. Однако он все-таки свел близкое знакомство с несколькими осужденными на смертную казнь. Когда его впервые выпустили во двор тюрьмы, чтобы он мог погулять и поразмяться, один черный заключенный заслонил его спереди, а другой сзади, чтобы помешать своим собратьям, которые могли захотеть причинить ему вред. Это стало началом дружбы Генри с несколькими заключенными-афроамериканцами, которая в огромной степени обогатила годы его жизни, проведенные в отсеке смертников.

В первые месяцы заключения Генри был по горло сыт необходимостью разговаривать со своими родителями, приезжавшими к нему в дни свиданий, потому что тогда ему хотелось одного – ворковать с Дженет Дим и даже умудряться иногда целовать ее. Но любимая давно его бросила, а Бенни отсиживал трехлетний срок в тюрьме в Миссури, и Генри не знал, увидит ли он когда-нибудь своего отца опять. Оставалась мать.

Опал лишилась почти всего. Своих подруг. Своей церкви. Своих денег. И даже своей веры. Зимой она отапливала в трейлере только одну комнату, чтобы скопить денег на полеты в Миссури, где сидел муж. Когда же она была дома, она писала ему письма каждый день.

Почти каждую неделю Опал проезжала на машине час до тюрьмы Холман, чтобы навестить Генри. Свидание каждый раз проходило одинаково – они сидели за столом с пластиковой столешницей, курили, пили кока-колу из автомата для продажи напитков. И Генри знакомил мать со своими друзьями, в большинстве своем черными.

15 мая 1985 года Опал вернулась из Миссури, чувствуя себя немного усталой. Ее важность для сына неизмеримо возросла, она была тем единственным звеном, которое еще связывало Генри с внешним миром. Как и всегда, она оставалась с Генри в комнате свиданий для смертников до самой последней минуты отведенного времени. Он встал со стула, чтобы пройти полный обыск с раздеванием, и она тоже встала. И когда Генри уже выходил, мать рухнула на пол и умерла от инсульта.

Конец эпохи

В 1982 году, в шестьдесят три года, Уоллес все еще так жаждал оставаться в центре событий, что сумел избраться на пост губернатора Алабамы на четвертый срок. Большую часть тех десяти лет, которые прошли после покушения на его жизнь, ему удавалось прятать мучившую его боль и вести публичную жизнь общественного деятеля, но теперь было уже невозможно скрывать, насколько он сдал физически. Он стал так плохо слышать, что его помощникам приходилось стоять за спинкой его инвалидного кресла, крича имена тех, с кем он говорил, прямо в уши.

«Уже несколько недель он может выполнять свои губернаторские обязанности только по минимуму, – говорилось в редакционной статье газеты «Монтгомери эдвертайзер» в марте 1983 года. – Но поскольку он, будучи нетрудоспособен, по-прежнему остается губернатором, нет никого, кому Конституция штата давала бы право заменить его». Помощники немалую часть своего времени тратили на то, чтобы не дать закрепиться в сознании общества этому образу немощного и психически нездорового лидера.

Уоллес три раза в день принимал по 100 миллиграммов антидепрессанта дезирела (тразодона гидрохлорида) и четыре раза в день по 5 миллиграммов метадона, болеутоляющего наркотика, используемого в том числе для того, чтобы отучить наркоманов от героина. Время от времени к нему приходил психиатр, чтобы лечить его от депрессии.

В первые два года своего нового срока на посту губернатора Уоллес провел пятьдесят один день в больнице и часто целыми днями не мог выполнять свои обязанности. Тем временем его администрация функционировала по феодальному принципу. Облигации штата из выпуска на сумму в 400 миллионов долларов раздавались дружкам губернатора бесплатно.

Уоллес поднялся к высотам власти на волне расизма, и во время его президентских кампаний публика, которая приходила послушать его речи, состояла из тех, кто боялся чернокожих или относился к ним с недоверием. Теперь, в последние годы своей политической карьеры, он снова разыграл расовую карту, но уже совершенно иначе.

В основном благодаря Закону об избирательных правах 1965 года, против которого сражался Уоллес, черные алабамцы получили право голосовать на выборах, и недалек был тот день, когда ни один политик-демократ не сумел бы выиграть какие-либо выборы без их поддержки. Губернатор Уоллес не желал, чтобы черные американцы даже просто присутствовали на его первой инаугурации. Однако теперь, когда ему были нужны их голоса, он поехал в Таскалусу, чтобы лично надеть на черную студентку корону королевы красоты Университета Алабамы, а также назначил на должности в своей администрации немало чернокожих.

В 1974 году, когда Уоллес выиграл губернаторские выборы в третий раз, за него проголосовало 25 процентов черного электората. В 1982 году, баллотируясь на пост губернатора в четвертый и последний раз в своей жизни, он получит 35 процентов голосов чернокожих избирателей.

Уоллес послал одну из своих новых черных политических ставленниц, Делорес Пикетт, агитировать за его кандидатуру среди чернокожего электората.

– В основе нашего воспитания как христиан лежит прощение, – говорила она, выступая перед черными аудиториями. – Именно этому нас учил Мартин Лютер Кинг.

Черные алабамцы были в своем большинстве усердными прихожанами церквей, где их учили, что результатом прощения становится духовное перерождение грешника. Они хотели верить, что губернатор переменился, а раз уж он переменился, то переменился и мир.

Сидя в своем инвалидном кресле и страдая от боли, Уоллес говорил, что обрел Иисуса, но обретенная вера так и не заставила его публично отречься от убеждений, коим он был верен столько лет. Он утверждал, что все его действия были продиктованы верой в суверенные права штатов и что он никогда не испытывал предубеждения против чернокожих. Он мог бы воспользоваться линчеванием Майкла Дональда и осуждением его убийц в качестве удобного момента для признания ошибочности многого из того, что он говорил прежде, и сказать о том, как неверные слова ведут к злым делам, но он промолчал.

Однако, несмотря на весьма ограниченный характер его публичных извинений, в глубине души Уоллес начинал понимать, что он несет моральную ответственность за множество деяний, достойных осуждения. В один из вечеров 1986-го, последнего полного года на посту губернатора, в резиденции находился один из его помощников, Кеннет Маллинакс. Со второго этажа, из спальни губернатора, плыл дым сигары, и Маллинакс поднялся туда, чтобы поболтать со своим шефом.

– Я во многом раскаиваюсь, – сказал Уоллес, – и я очень беспокоюсь о моей душе.

– Но вы же возродились в вере, губернатор.

– Я не раз летал над Токио, сбрасывая бомбы, но это меня не тревожит. Все дело в моих словах. Они убили множество людей. Поэтому я и боюсь, что отправлюсь в ад.

Уоллес много раз за свою политическую карьеру прибегал к самой провокационной риторике. А затем просто отходил в сторонку, не беря на себя никакой ответственности за те деяния, на которые его слова толкали людей. Но после всех этих лет он наконец пришел к осознанию того, какой властью на самом деле обладал, сколь мощным было его воздействие на умы и к каким трагическим результатам это приводило.

После того, как в январе 1987 года Уоллес окончательно ушел на покой, уроженец Бирмингема и журналист, пишущий для «Нью-Йорк таймс», Хауэлл Рейнз, написал для журнального приложения к своей газете эпитафию на четыре губернаторских срока Уоллеса. Джордж Уоллес, написал Рейнз, явился в Монтгомери, поклявшись построить настоящее народное правительство; когда же он оставил свой пост, столица штата была так разъедена коррупцией, что «там можно услышать, как, говоря о роде занятий человека, его называют «наследственным посредником при передаче взяток в политических кругах». Уоллес пришел к власти, обещая вырвать бедняков из лап нужды; когда же он ушел, 20 процентов жителей Алабамы жили за чертой бедности, у 4 процентов в жилищах не было водопровода, и бедняки облагались самыми высокими налогами в Америке.

Уоллеса так возмутила эта статья, что он попросил одного из своих помощников, Элвина Стэнтона, написать письмо адвокату бывшего губернатора, Мори Д. Смиту, чтобы узнать, «разумно ли будет подать в этой связи в суд». Однако в конце концов в суд Уоллес так и не обратился.

Уйдя с поста губернатора, Уоллес занял должность ответственного за сбор пожертвований в фонд университета штата в городе Трой и каждый будний день проводил по нескольку часов в своем офисе на Декстер-авеню, выходящем окнами на Капитолий. Он жил один. Его третья жена, исполнительница песен в стиле кантри Лиза Тэйлор, оставила его. Как и его вторая жена, Корнелия, молодая женщина вышла за него замуж, думая, что он именно такой, каким кажется, и была глубоко разочарована, узнав, каков он на самом деле.

Слух Уоллеса продолжал ухудшаться, и его сотрудники заказали для него специальную телефонную систему. Его помощник должен был слушать разговор своего шефа и печатать то, что говорит звонящий, выводя слова на экран, стоящий перед бывшим губернатором, чтобы он мог ответить впопад. Но все это было так сложно, что Уоллес отказался от большей части разговоров по телефону.

Уоллес предпочитал сидеть в своем рабочем кабинете в большом кресле, надев наушники и слушая грустные песни в стиле кантри. Однажды зашедший к нему гость обнаружил, что он слушает балладу Хэнка Уильямса[36] на полную громкость. Это была песня, которую любили и он, и Лерлин. Уоллес плакал.

Недвусмысленный сигнал

10 февраля 1987 года во вторник Моррис Дис вошел в зал судебных заседаний номер один здания Федерального суда Мобила чуть раньше девяти часов утра, излучая уверенность в победе. Роберт Шелтон и его адвокат Джон Мейз явились немного позже, всем своим видом давая понять, что им совсем не хочется принимать участия в этом смехотворном разбирательстве, но они готовы это терпеть.

На Шелтоне был строгий серый костюм. Пятидесятисемилетний Имперский Мудрец больше всего походил на маститого адвоката, идущего по коридорам суда по какому-то важному делу. Он знал, что никогда не говорил, чтобы кто-нибудь из членов Клаверны 900 убил чернокожего, и был уверен, что в деле «Бьюла Мэй Дональд в качестве душеприказчицы покойного Майкла Дональда против Соединенных Кланов Америки и проч.» присяжные вынесут решение в его пользу.

В глазах Шелтона то, что этот нелепый, отдающий мстительностью иск вообще дошел до суда и дело приобрело такой размах, было еще одним красноречивым подтверждением того, как низко пала Америка. Четверть века назад он, Шелтон, стоял по правую руку от Джорджа Уоллеса, когда пламенный губернатор обещал внимающим ему людям построить Америку, где будут главенствовать белые. Эта мечта канула в небытие, и, по мнению Имперского Мудреца, вместе с ее уходом пришло в упадок и многое другое.

«Нью-Йорк таймс» и «Плейбой» больше не просили его дать интервью. Его внуков дразнили в школе за то, что они его потомки. В тот единственный раз, когда он находился в числе ответчиков в зале суда в Алабаме, его соответчиками были начальники полиции Монтгомери и Бирмингема, влиятельные и уважаемые люди. Сегодня же утром он сидел рядом с соответчиками, которых считал сбродом, позорящим имя Клана.

Остальные ответчики из числа тех, кто раньше состоял в Клане: Бетанкур, Кокс, Хейс, О’Коннор, Ноулз и Кайзар – были отнюдь не рады тому, что им приходится находиться в обществе Шелтона, чья организация принесла всем столько бед. Они были растеряны и убого одеты, они собирались защищать себя сами, без помощи адвокатов. У них не было денег на выплату денежного возмещения, которое мог потребовать суд, если они проиграют дело, и они опасались, что на них может быть возложено финансовое бремя, которое разрушит всю последующую жизнь.

Бенни Хейса только что освободили из федеральной тюрьмы в Лексингтоне, Кентукки, и он вошел в зал суда, как всегда, неся в руках свою стальную трость. Его зять Фрэнк Кокс, высокий и неуклюжий, сохранял некоторый кураж и относился к тому, что будет происходить в суде, с пренебрежением. Благодаря адвокату, думал он, что бы ни случилось здесь на этой неделе, это обойдется ему не более чем в тысячу долларов.

Миссис Дональд решила прийти в суд и явилась в сопровождении нескольких из своих детей и других родственников. До того, как погиб ее сын, соседи любили бывать в ее обществе, поскольку надеялись, что какая-то частица ее всегдашней веселости и здравого смысла каким-то образом передастся и им. Но теперь она редко улыбалась. У нее была неторопливая старушечья походка, но шагала она решительно, и когда входила в зал, вид у нее был целеустремленный. Куда бы она ни направлялась, рядом с нею всегда была одна из ее дочерей или кто-то еще из родственников.

Рядом с Дисом сидела Кэти Беннет, самый известный в Америке консультант по отбору присяжных. Когда Беннет была молода и не замужем, у них с Дисом была многолетняя романтическая связь, но и теперь она оставалась его близким другом.

В 1986 году врачи диагностировали у нее рак груди, который уже дал метастазы, и предупредили, что, вероятно, ей осталось жить всего несколько лет. Когда Дис попросил Беннет приехать в Мобил, чтобы помочь ему отобрать присяжных для разбирательства иска против Клана, она согласилась и настояла на том, чтобы помогать ему бесплатно.

Два десятилетия назад, когда один из убийц Виолы Лиуццо был признан невиновным, в штатах Глубокого Юга было почти невозможно набрать коллегию присяжных, которая пошла бы против Клана. Теперь же Шелтон уже не мог представить Ноулза и Генри как героев, как он это сделал с убийцами Лиуццо, и Дис считал, что теперь представляемая им истица может рассчитывать на то, что присяжные будут справедливы. Но как уверенно бы ни чувствовали себя он и его соратники, у них все-таки оставалось опасение, что в коллегию может затесаться один упорствующий в своих заблуждениях расист или расистка, что сведет на нет все их труды. Задачей Кэти Беннет было не допустить, чтобы это произошло.

Не прошло и двух часов, как отбор присяжных был завершен, и из пятидесяти пяти потенциальных кандидатов была отобрана коллегия из шести человек, плюс двое запасных. Джон Мейз использовал свое право отвода в основном затем, чтобы не допустить в коллегию ни одного из восьми черных кандидатов, добиваясь, чтобы она состояла исключительно из белых. А Дис, по совету Беннет, пользовался своим правом отвода для того, чтобы коллегия почти полностью состояла из женщин.

Рассматривающий дело судья Алекс Т. Говард-младший был среди судей новичком. Раньше он специализировался на морском праве и хорошо разбирался во всем, что касалось кораблей и морских перевозок, но гражданское судопроизводство было ему в новинку, и он все еще учился процессуальным тонкостям разбирательства гражданских дел. Глядя в зал, судья видел, что занятых мест в нем больше, чем пустых, и понимал, что предстоящий процесс будет освещаться в СМИ так широко, как уже давно не освещалось никакое другое из тех дел, что слушались в Мобиле.

Судья начал с того, что дал всем ясно понять, кто на этом процессе главный, и это был отнюдь не Моррис Дис. Сначала судья Говард пригласил адвокатов и ответчиков в свой кабинет, чтобы обсудить несколько важных вопросов.

– Я внимательно ознакомился с вашей запиской по делу, но я не удовлетворен – вы так и не прояснили, что именно вы намереваетесь продемонстрировать суду, чтобы привязать к делу Соединенные Кланы.

Этого Дис и боялся. Нотация судьи продолжалась, и Дис подумал о двух бывших юристах Центра, Джоне Кэрролле и Стивене Эллмане и о том, как они предупреждали его, что судья скажет именно это и Дис со своим иском просто-напросто попадет впросак.

Говард подверг критике даже форму, в которой Дис составил записку, резюмирующую дело:

– Если вы хотите изложить мне суть своего иска, то либо цитируйте свои материалы по делу, либо напишите мне, в чем ваш иск состоит. Не пишите: «См. то-то и то-то», потому что моим секретарям и так есть чем заняться, у них уйма дел. Вам следовало самому сделать для суда эту часть работы.

Затем он вернулся к тому, что Дис надеялся доказать в ходе предстоящего разбирательства:

– Вам придется продемонстрировать, что уполномоченный СКА агент каким-то образом участвовал в предварительном сговоре с целью убийства Майкла Дональда.

– Нам нет нужды доказывать, что его одобрил сам Имперский Мудрец, – парировал Дис. – Мы можем доказать, что его одобрили и совершили другие подчиняющиеся ему высокопоставленные должностные лица.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – сказал судья, – что вы должны будете доказать, что Соединенные Кланы участвовали в этом сговоре.

Если судья решит, что Дис затеял весь этот процесс ради какого – то смехотворно раздутого обвинения, то адвокатам истицы придется несладко. После того как Дис представит свои аргументы, судья может заявить, что в них содержится так мало доказательств, что он вынесет решение в пользу ответчиков сам, не дожидаясь вердикта присяжных. И даже если судья продолжит разбирательство дела, он в конечном итого может дать присяжным такое напутствие, что они почти наверняка вынесут вердикт в пользу ответчиков.

Дис был обеспокоен тем обстоятельством, что из всех ответчиков только у Шелтона имелся адвокат. У него была впечатляющая история, которую он собирался рассказать присяжным, история, которую он готовил несколько месяцев, и он вовсе не желал, чтобы толпа ответчиков перебивала этот рассказ или чинила ему помехи, делая заявления или задавая вопросы, от которых воздержался бы любой адвокат. Так что если Говард не возьмет ход процесса под свой контроль, тот превратится в серию цирковых номеров.

– Я бы предпочел, чтобы хотя бы некоторые из ответчиков наняли для этого суда адвокатов, – сказал Дис, хотя он лично устроил так, чтобы адвокат Фрэнка Кокса на заседание не явился. – Мне бы хотелось попросить суд, чтобы он предостерегал мистера Хейса, когда он, выступая перед присяжными, начнет говорить о чем-то, не имеющем отношения к существу разбираемого иска. Думаю, разбирательство может превратиться в цирк.

– На данном этапе я не могу советовать мистеру Хейсу, как ему вести свою защиту, – ответил судья Говард.

Он прекрасно осознавал все опасности, проистекающие из того, что команде бывалых адвокатов будут противостоять те, кто совершенно не разбирается в праве и судопроизводстве. На стороне истицы выступали Моррис Дис, выпускник Колумбийского университета и штатный юрист Центра Ричард Коэн, который уже продемонстрировал свою недюжинную юридическую хватку, и сенатор штата Майкл Фигерс, являющийся высококвалифицированным адвокатом и к тому же самым влиятельным чернокожим политиком в южной части штата. На стороне ответчиков сидели Джон Мейз, адвокат, представляющий Шелтона, и шестеро остальных ответчиков, представляющих себя сами. Если бы это было уголовное дело, им предоставили бы защитников бесплатно, но в гражданских делах бесплатные адвокаты не полагались.

Судья Говард не мог уравнять силы сторон с точки зрения юридической подготовки, но он мог предоставить им необычно большую свободу в плане объяснений, которые будут даваться по делу. Некоторые судьи настолько погружены в юридический мирок и присущий ему жаргон, что просто не в состоянии говорить так, чтобы их поняли те, кто ничего не знает о праве и особенностях судопроизводства. Но Говард был не таков. Он делал все, чтобы и ответчики, и присяжные, и вообще все, кто присутствовал в зале суда, понимали, что происходит.

Адвокаты, представляющие истицу, долго спорили, не следует ли им сократить свою численность, но в конце концов решили, что у каждого из них будет своя важная задача. Задачей Диса было убедить присяжных в том, что правда на стороне истицы. Задачей тридцатидвухлетнего Коэна, работающего в Центре недавно, было следить, чтобы неопытный судья не допустил каких-либо ошибок, дающих основание для отмены вердикта присяжных. Что же до Майкла Фигерса, то в команде юристов, представляющих интересы истицы, непременно должен был быть и местный адвокат. Задача чернокожего служителя Фемиды была очень важна – он должен был выступить в прениях с заключительным словом.

Дис и его коллеги имели дело с коллегией присяжных, состоящей из одних только белых, заседающей в самом сердце Юга по делу, целью которого был разгром самой крупной организации ку-клукс-клана в Америке. В сущности, они просили этих присяжных послать обществу недвусмысленный сигнал о том, что на новом Юге больше нет места идеологам расового насилия, даже если с актами такого насилия их связывают только разговоры, полные косвенных намеков.

Дис привлек к делу шестерых бывших членов Клана в основном потому, что хотел, чтобы они рассказали свои истории в суде и присяжные увидели, что собой представляют эти люди. Но они были всего лишь пешками, которые он мог смахнуть с доски одним движением руки. Значение имели только Шелтон и СКА. Победа – свалить самого Имперского Мудреца и его организацию.

Дис опасался, как бы присяжные не приняли половинчатого решения в духе царя Соломона, признав претензии к шестерым членам Клана, но решив, что Шелтона и СКА несправедливо втянули в этот процесс. Коэна же беспокоило другое – он чуял, что судье Говарду это дело настолько не по плечу, что он вполне способен наделать грубейших ошибок, неизбежен окажется пересмотр, и работу над процессом придется начинать с самого начала.

Дис считал этот иск самым важным делом в своей жизни и поэтому взял с собой в зал суда свою семнадцатилетнюю дочь Элли. Прошло уже почти три года с тех пор, как явившиеся на их ранчо незваные ночные гости с автоматами напугали ее. Дис тогда дал себе слово, что покажет ей, чем он занимается и как, и она поймет, почему это так важно. Элли сидела на почетном месте в первом ряду зрителей между главой службы безопасности Центра и одним из двоюродных братьев Майкла Дональда.

Перед самым началом разбирательства Бенни и Кокс попросили судью убрать два из числа вещественных доказательств по делу: фотографию тела Дональда, привязанного к дереву, и веревку, которой Генри и Ноулз воспользовались, чтобы повесить его. Кокс провел в залах судебных заседаний достаточно времени, чтобы узнать кое-что о праве. Он знал, что представители защиты уже пытались протестовать против того, чтобы эти доказательства рассматривались присяжными во время предыдущих судов, но их протесты всякий раз отклонялись. Однако, решил Кокс, почему бы не попробовать еще раз?

– Я хочу заявить протест против включения в число доказательств той фотографии, на которой мистер Майкл Дональд висит на веревке, – сказал Кокс, когда присяжные покинули зал суда. – Она ничего не дает, только вызывает у присяжных ярость.

Дис тут же прищучил Кокса за то, что счел наглой попыткой вычистить из дела важную информацию:

– Это вещественное доказательство, демонстрирующее жертву суда Линча и показывающее, как было произведено линчевание, имеет большое значение и играет важную роль в доказывании правоты стороны истицы. Я попросил специалиста увеличить ее, потому что один из моих свидетелей, Ноулз, покажет, что это была нейлоновая веревка и что он прижег ее на глазах присутствующего здесь мистера Кокса. И это было частью сговора.

– Я принимаю эту фотографию в качестве вещественного доказательства, – сказал судья Говард.

Дис получил желаемое, но он почти всегда додавливал дело до самых границ дозволенного, а иногда заходил и дальше.

– Есть еще кое-что, что я бы хотел… – начал было он.

– Вы сильно рискуете, – перебил его судья, которому начинала надоедать агрессивная напористость Диса.

– Есть еще кое-что, что я бы попросил отметить в протоколе, ваша честь, – сказал Дис. – Один из ответчиков по этому делу уперся ботинком в голову парнишки, чтобы туже затянуть веревку.

– Я же уже сказал, что принимаю это доказательство, – ответил Говард.

Дису не было никакого дела до того, что почти все его оппоненты в этом зале суда были жалкими любителями, большинство из которых, вероятно, знали о праве даже меньше, чем средний гражданин. Он будет сражаться с ними так же яростно, как если бы его противником был сам Кларенс Дэрроу. Но когда процесс наконец начался, он был совершенно уверен, что судья настроен к нему крайне враждебно.

Подножка суду

Дис предвкушал свою вступительную речь перед присяжными целых два года. Он мог бы метать громы и молнии, обличая несправедливость, но знал – эмоции лучше проявить на более поздней стадии. И вместо гневных тирад он просто и по большей части спокойно набросал в общих чертах историю, которую позже расскажет подробно, и вкратце поведал о свидетелях, которых вызовет, надеясь, что присяжные будут с интересом ждать обещанных подробностей.

Дис указал на различных участников этого дела, чтобы сопрячь в сознании присяжных ужасное деяние с собранными в этом зале лицами, каждое из которых сыграло в нем свою роль. Вот, например, Бенни Джек Хейс. «Господин, сидящий вон там, с седыми волосами. Его звание Титан. Это очень высокая должность в Соединенных Кланах Америки». А вот Джеймс Ноулз, который будет присутствовать на большей части процесса. Ноулз был «наиболее быстро поднимающимся по карьерной лестнице должностным лицом Соединенных Кланов и вторым по значимости человеком в отделении этой корпорации в Алабаме».

– Я хочу, чтобы вы подождали, когда Тигр Ноулз сам расскажет вам об этом убийстве, потому что лично мне тяжело о нем говорить, – продолжал Дис.

Он не хотел, предвосхищая события, ослабить эффект от того, что будет сказано позднее.

– А вот Фрэнк Кокс, который уже выступал в этом зале. На первый взгляд он кажется приличным человеком, но именно он предоставил веревку, которая была использована для убийства, а когда дело было сделано, «мистер Фрэнк Кокс вышел из дома, посмотрел на труп в багажнике машины и сказал: «Хорошая работа, ребята».

Все началось с Соединенных Кланов Америки и ими же кончалось.

– Должностные лица Соединенных Кланов были частью сговора, и именно они сделали так, что это деяние имело место, и использовали некоторых из присутствующих здесь людей, чтобы оно было совершено, – сказал Дис. – У нас есть доказательство, которое, как я полагаю, убедит вас, что эта национальная организация не только проповедовала расистскую идеологию, но и реально поощряла своих членов линчевать чернокожих людей.

У Диса теперь были и аргументы в защиту своей позиции, и ответчики, которых он упорно старался притянуть к ответу.

– Мы собираемся попросить вас присудить истице в качестве возмещения очень большую сумму – очень большую, – повторил он. – Мы считаем, что, только если своим вердиктом вы возложите на ответчиков по этому делу обязанность выплатить действительно крупную сумму денег, это станет примером, весть о котором разнесется по всему штату и по всей стране, наглядно показывая, что порядочные люди не потерпят подобного поведения.

Дис был уверен, что место Шелтона и нескольких из остальных ответчиков в тюрьме, но это был гражданский процесс, а не уголовный, и ничто из того, что произойдет в этом зале, автоматически не отправит их в места заключения. Правосудие и справедливость на нынешнем процессе измерялись в долларах, но Дис надеялся, что присужденная сумма возмещения будет настолько велика, что раз и навсегда даст всем понять, что Клан больше никогда не сможет вершить насилия над теми, у кого темная кожа. Он также полагал, что этот гражданский процесс так ясно обрисует преступные деяния некоторых из ответчиков, что у окружного прокурора просто не останется иного выбора, кроме как добиваться привлечения их к уголовной ответственности.

Когда для вступительного слова со своего места поднялся Джон Мейз, он приложил все усилия, чтобы дистанцировать Шелтона от остальных ответчиков по делу:

– Вы не услышите никаких свидетельских показаний, говорящих о том, что Роберт Шелтон или какое-либо другое должностное лицо Соединенных Кланов Америки, принадлежащее к национальному руководству, были причастны к этому злодеянию, – сказал присяжным адвокат Клана.

Мейз слышал, что судья Говард сказал о сомнительной концепции Диса. И короткое вступительное слово адвоката истицы, казалось, говорило о том же.

– Чтобы добиться вердикта в свою пользу, ему придется доказать, что Соединенные Кланы Америки участвовали в сговоре с целью совершения этого злодеяния, одобряли его, поощряли, что они каким-то образом помогли его совершить, – сказал Мейз. – Не думаю, что он сможет это доказать.

Бенни Хейс был единственным из остальных ответчиков, кто тоже решил обратиться к присяжным со вступительным словом. Из этого получился как раз такой уводящий от сути номер, коих опасался Дис.

– Все, что случилось с тем парнем, – одна из самых ужасных вещей, которые я когда-либо видел, – сказал Бенни. – Моего сына приговорили за это к смертной казни. Если он виновен, что ж, вините в этом Бога. Этот Тигр Ноулз, малый, что навлек на нас беду, он никто. Ноулз обманщик, лжец. Он никчемный тип. Думаю, Ноулз участвовал в этом деле. Но не думаю, что у меня получится это доказать. Я уверен, что он был в деле, потому что он сам мне об этом сказал. Но про остальных я ничегошеньки не знаю. Как не знаю, причастен к этому мой сын или нет.

Судья дал Бенни возможность продолжать, пока у того не закончились слова. Затем Дис вызвал своего первого свидетеля, Шелтона, и, используя конституцию СКА и другие документы Клана, начал демонстрировать, что структура этой организации похожа на военную. В руках у него были секретные документы Клана, и он был уверен, что они сейчас впервые оглашаются в суде. Он играл на этом, заставляя Шелтона предавать огласке вещи, о которых он поклялся никогда не рассказывать «чужакам».

– Как называется адвокат Клана? – спросил Дис.

– Все зависит от того, какие обязанности на него хочет возложить Кланвокация[37] или Имперский Мудрец, – ответил Шелтон.

– В вашем официальном документе он называется Клонсел. Являлся ли мистер Мейз, который сейчас представляет вас, таким адвокатом…

– Протестую! – гневно крикнул Мейз, вскакивая со своего места. – Простите, ваша честь.

– В прошлом… – продолжал Дис, не обращая внимания на Мейза.

– Можно нам подойти к вам, ваша честь? – спросил Мейз.

– Подойдите, – сказал судья Говард.

Адвокаты и ответчики прошли вперед и встали под кафедрой судьи, так что присяжные не могли слышать их разговора.

– Он пытается внушить присяжным, что я сам являюсь членом Клана, – свирепо сказал Мейз. – Но это не так.

– Какова именно ваша позиция, сэр? – спросил Говард Диса.

– Я собираюсь доказать, что мистер Мейз как адвокат этой организации был участником сговора с целью сокрыть улики по убийству Майкла Дональда, – сказал Дис. – Мистер Мейз позвонил Тигру Ноулзу и велел ему не стучать ни на кого из членов Клана. Бенни Хейс покажет, что мистер Мейз сказал следующее: «Тигру Ноулзу следует засунуть в рот пистолет и вышибить себе мозги. Если этого не сделает он сам, за него это сделает кто-то другой». Во-вторых, я собираюсь вызвать множество свидетелей, которые подтвердят, что этот человек был членом Клана. Такова часть моего плана.

Дис много месяцев вел себя с Мейзом дружелюбно, стараясь усыпить его бдительность, заставить расслабиться и думать, будто этот иск на самом деле пустяки. Но сегодня утром он наконец сбросил маску. Это были взрывоопасные обвинения. Если бы они были доказаны, их было бы достаточно для того, чтобы лишить Мейза звания адвоката, а может быть, они и привели бы к преданию его суду за уголовное преступление. Но будущее показало, что никто так и не стал расследовать эти обвинения.

– У вас были все возможности поднять этот вопрос до начала заседания, – сказал судья. – Меня возмущает тот факт, что вы поднимаете его после того, как разбирательство началось.

– Ваша честь… – начал было Дис, стараясь, чтобы его голос звучал просительно.

– Вы пытаетесь поставить суду подножку, – не слушая его, продолжал Говард, и его голос заглушил голос Диса.

– Ваша честь, я вовсе не собирался ставить суду подножку, – настойчиво возразил Дис.

– В этом суде я не разрешу представлять доказательства, с которыми противная сторона не имела возможности ознакомиться заранее, – решительно произнес судья. – Я запрещаю вам просить своих свидетелей давать показания против каких-либо других адвокатов. Это неподобающее поведение с вашей стороны. Вам следовало бы вынести порицание. Давайте больше не будем прибегать в этом суде к подобным фокусам.

– Я не собирался делать из этого фокус.

– Но вы сделали.

Какое бы раздражение ни испытывал Дис, у него не было иного выбора, кроме как вернуться к допросу Шелтона. И теперь он мог взорвать ту бомбу, которую приготовил, когда брал у Шелтона письменные показания под присягой. Тогда Имперский Мудрец и его адвокат не дали себе труда прочитать копии выпусков газеты Клана «Огненный крест», пачку которых Дис дал им для ознакомления как вещественные доказательства, которые он, возможно, представит в суде.

Дис подошел к Шелтону с копией выпуска газеты номер пятнадцать за 1979 год.

– Откройте ее, пожалуйста, на третьей полосе, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы прочитали присяжным надпись под картинкой. И скажите: что изображено на этой картинке?

Шелтон посмотрел на газетную страницу сквозь очки в металлической оправе, потом перевел взгляд на Диса.

– На этой картинке изображен человек, смотрящий куда-то, – сказал Шелтон. – Судя по всему это белый мужчина.

– А что говорится в надписи под этой картинкой?

– Ужасно у нас обращаются с чернокожими. Все белые должны стараться давать черным то, что они заслуживают. Дальше говорится: «См. на обороте». И нарисована стрелка.

– И что вы видите на обороте? – осведомился Дис и поднял увеличенный до размеров три на три фута[38] снимок иллюстрации из газеты Клана с изображением повешенного чернокожего с петлей на шее.

– Это изображение черного мужчины и веревки, – сказал Шелтон и тут же поспешил пояснить: – Номер печатался в Луизиане. Когда он вышел, я позвонил в редакцию, чтобы выразить свое беспокойство. Мне тогда сказали, что эта картинка была напечатана просто для того, чтобы заполнить пустое пространство на полосе. И меня заверили, что ничего подобного больше не повторится.

Шелтон был теперь вынужден расплачиваться за свою небрежность и расхлябанность во время дачи письменных показаний.

– Я брал у вас письменные показания под присягой и показал вам эту газету, – напомнил Дис. – Вы тогда что-нибудь говорили насчет того, что попытались добиться, чтобы ничего подобного больше не публиковалось и что вы тогда сделали кому-то выговор?

– Точно не помню, – ответил Шелтон.

Дис счел это идеальным окончанием допроса. Передавая друг другу экземпляр газеты Клана, присяжные явно рассматривали две газетные полосы с сосредоточенным вниманием и изумлением. Изображение чернокожего с преувеличенно толстыми губами было карикатурой.

«Классная работа, папа»

Пока Мейз всячески старался свести к минимуму неблагоприятное впечатление, которое произвела на присяжных расистская картинка, Коэн передал Дису записку от дочери: «Классная работа, папа». Во время обеденного перерыва Элли сидела вместе со своим отцом и его коллегами и задавала им вопрос за вопросом. Дис был убежден, что у его дочери есть все данные для того, чтобы стать хорошим адвокатом. Он испытал бы гордость, если бы его дочь решила изучать право, но ему не хотелось на нее давить. Но он мог попросить ее сидеть во время оставшейся части рядом с ним, чтобы она могла передавать ему записки напрямую, минуя посредников.

После обеденного перерыва Дис вызвал на трибуну для дачи показаний Тэддиаса Бетанкура. Бывший член Клана сидел, ссутулив плечи, с растерянным видом человека, который не понимает, почему он оказался здесь, в суде, где ему совсем не место. По его мнению, его единственная ошибка состояла в том, что он вообще вступил в Клан. Ему не хотелось вспоминать те годы, что он провел, будучи его членом. У него не было денег, и казалось злой шуткой, что его могут обязать по суду платить деньги миссис Дональд.

Беря у Бетанкура письменные показания под присягой, Дис был само дружелюбие и сострадание, он даже предложил оплатить снятие копии с этих показаний для этого вконец обезденежевшего бывшего члена. Но в зале суда Бетанкур вдруг начал демонстрировать случившуюся по неизвестной причине потерю памяти, и адвокат упорно наседал на него, зачитывая ему его собственные письменные показания, словно читал библейский текст.

– Итак, я продолжал снимать с вас показания и задал вам вот какой вопрос, – сказал Дис, стоя перед Бетанкуром и читая его предыдущие письменные показания. – Я сказал: «Во время зачитывания вами статьи разве Билл О’Коннор не поднял руку, чтобы привлечь к себе внимание и не сказал: “Если этого малого признают невиновным, надо будет повесить какого-нибудь чертова черномазого”?» Что вы мне на это ответили?

– Я не помню, точно ли Билл выразился именно так, – ответил Бетанкур, хотя в его письменных показаниях были приведены именно эти слова.

Дис раза за разом возвращался к письменным показаниям Бетанкура, выставляя того либо как лицемера, либо как жертву внезапно постигшего его в столь молодом возрасте старческого слабоумия. Бывший член Клана сошел с трибуны для свидетелей подавленный и смущенный.

Затем Дис вызвал Ноулза, самого важного свидетеля. Проще всего было бы просто зачитать письменные показания осужденного убийцы, как чаще всего и происходило в гражданских процессах, когда речь шла о свидетелях, отбывающих наказание в тюрьме. Но в зале суда, как и за его пределами, Дис почти всегда выбирал именно тот способ действий, который давал наибольший драматический эффект. Накануне вечером Дис поговорил с двадцатитрехлетним Ноулзом в мобилском городском изоляторе временного содержания, куда его на время перевели из федеральной тюрьмы. И эта беседа внушила адвокату полную уверенность в том, что Ноулз выступит именно так, как хотел Дис.

Никто в зале суда не знал, что Ноулз отбывает свой срок в Федеральном исправительном заведении общего режима Сэндстоун в Северной Миннесоте. Он похудел на двадцать фунтов[39], сбрил усы, подровнял свои густые непослушные волосы, выглядел стройным, находился в хорошей физической форме.

Дис отошел в сторону и дал свидетелю возможность рассказать все как было со всеми душераздирающими подробностями.

– Просто расскажите все присяжным, – сказал адвокат. – Я не буду перебивать. Просто расскажите собственными словами, что произошло.

Как и много раз до этого, Ноулз рассказал о том, что Дональд отбивался «как обезумевшее животное», тогда как на самом деле тот просто сражался за свою жизнь.

– А под конец Дональд просто упал, – продолжал он. – И тут Генри бросился к другому концу веревки. И схватился и начал тянуть. И так, словно он получал удовольствие. Он все натягивал ее, а потом я сказал: «Он мертв». И тогда мы подняли его и положили в багажник машины Генри. И тут Генри достал нож с коротким, острым как бритва, убирающимся в рукоять клинком и перерезал ему горло. Я спросил, зачем он это сделал. А он ответил, что сделал это, чтобы окончательно увериться, что парень мертв.

По большей части Ноулз производил впечатление свидетеля, заслуживающего доверия. Он публично и в деталях признавал свою собственную роль в убийстве и говорил об участии в нем других, но все это он делал, выказывая эмоций не больше, чем коронер, надиктовывающий акт о результатах вскрытия. Впрочем, присяжные оценивали сейчас не искренность его раскаяния, а правдивость его показаний.

Продолжая допрос Ноулза, Дис ставил себе задачей не только привлечь к ответственности Шелтона и СКА, но и сделать все возможное, чтобы доказать причастность к сговору с целью убийства Бенни и Кокса так убедительно, что окружной прокурор Галанос просто будет вынужден возбудить против них уголовные дела.

Ноулз продолжал давать показания и сказал, что Кокс находился в машине, когда он, убийца, натянул тринадцать витков, чтобы сделать на ней классическую петлю для виселицы, и прижег концы, чтобы не распустились. Кокс подходил к машине и после преступления.

– Находился ли Кокс возле багажника машины и посмотрел ли на тело? – спросил Дис.

– Да, сэр.

Дис снова достал номер газеты «Огненный крест» за 1979 год с карикатурой расистского содержания, и, отвечая на его вопрос, Ноулз сказал, что видел этот выпуск газеты Клана.

– Когда вы увидели эту публикацию, исходящую от Роберта Шелтона, главного редактора газеты, как вы ее истолковали в своем качестве должностного лица Клана?

– Так, что именно этого чернокожие и заслуживают: чтобы их вешали. И что именно это мы и должны идти и делать, должны вешать людей, чернокожих людей, – сказал Ноулз.

Ноулз был убедительным свидетелем, но за все эти годы он так часто менял показания, что его перекрестный допрос был бы для адвоката, представляющего обвиняемого или ответчика, сущим удовольствием. До этого дня Ноулз никогда публично не заявлял, что Кокс видел, как он завязывает на веревке у основания петли узла. Можно было задать вопрос и о том, в самом ли деле молодой Ноулз видел и запомнил картинки с подписями в газете «Огненный крест».

Адвокат противной стороны мог бы попытаться поставить под вопрос правдивость утверждений Ноулза и, вероятно, посеять в душах присяжных зерна сомнений. Но Джон Мейз пекся только об одном – защитить репутацию своего клиента. Он формулировал свои вопросы так, чтобы заставить Ноулза признать, что тот видел расистскую карикатуру только в одном номере «Огненного креста» и что он никогда не слышал, чтобы Шелтон ратовал за насилие. Поскольку Мейз так радикально ограничил круг своих вопросов этому свидетелю, было ясно, что он считает крайне маловероятным такой исход дела, при котором его клиента привлекут к ответу наряду с шестеркой бывших членов Клана, ответственность которых, скорее всего, будет признана.

Но в своем стремлении во что что было ни стало дистанцировать своего клиента от убийства Мейз спровоцировал Ноулза на одно из самых важных признаний, сделанных на этом суде.

– Кто приказал вам убить Майкла Дональда? – спросил Мейз.

– Это сделал мистер Хейс, – ответил Ноулз. – Это было предложение мистера Хейса, сделанное Генри Хейсу и мне.

– А вы помните, что вы на это ответили? – спросил Мейз.

– Я сказал: «Интересно, что люди подумают, когда увидят черномазого, повешенного на Херндон-авеню». И тогда мистер Хейс заметил: «Ну хорошо, только мы ничего не будем предпринимать до пятницы, когда я заключу сделку по продаже домов».

Это были самые серьезные обвинения, когда-либо выдвинутые против Бенни Хейса свидетелем, считающимся заслуживающим доверия. Когда Бенни встал со своего места, чтобы подвергнуть свидетеля перекрестному допросу, было очевидно, что сейчас он попытается поставить под сомнение обвинения, которые могут отправить его на электрический стул. Но несмотря на все дни, проведенные стариком в залах судебных заседаний, он явно почерпнул слишком мало знаний о том, как надо защищать себя самому. Он только зря потратил время, уверяя присяжных, что не существует никакого Молодежного Клана (а он существовал) и что Ноулз якобы занимал у него деньги.

Фрэнк был последним из ответчиков, который бросил вызов свидетелю. Это был человек, хорошо умеющий выражать свои мысли, умный, и он чувствовал в словах Ноулза настоящую угрозу своей свободе. Он сделал все что мог, чтобы дистанцироваться от убийства, утверждая, что он не давал Ноулзу веревку, которая была использована для линчевания, и даже не был на Херндон-авеню в вечер убийства. Но за минувшие три года один свидетель за другим показывал, что видел его тогда на этой улице.

– И я, и ты, и мы оба знаем, что ты рассказывал эту историю много раз, и каждый раз ты лгал и утверждал, будто говоришь правду, – сказал Кокс. – Мистер Дис был так любезен, объяснив, что ты собираешься очистить душу. Так насколько же грязна твоя душа, что тебе приходится очищать ее снова и снова?

– Я уже об этом говорил в начале июня 1983 года, когда очистил ее, – ответил Ноулз.

– Что ж, пусть это будет на твоей совести. Я закончил, ваша честь.

***

Поздним вечером после первого дня суда Дис позвонил нескольким свидетелям, которые могли добавить к его истории важные детали. Первой должна была давать показания двадцатидевятилетняя племянница Майкла Дональда, Ванесса Уайетт, которая была вместе с Майклом в тот вечер, когда он ушел из квартиры в «Апельсиновой роще». Ее допрашивал Майкл Фигерс.

Уайетт рассказала, как в вечер убийства, когда час был уже поздний, Майкл, послушный сын, вышел, чтобы купить сигарет для своей тети. Еще она рассказала, как узнала о его смерти. В субботу утром Уайетт находилась на кухне в доме своей матери, где пекла торт для одной из своих родственниц, у которой случился инсульт. И вдруг позвонил телефон.

– Я слышала, как моя мать вскрикнула, – сказала Уайетт. – Думаю, в ту минуту я и поняла, что с Майклом стряслось что-то дурное, потому что на него было непохоже пропадать где-то целую ночь. Понимаете, мы беспокоились о нем, потому что он ведь должен был вернуться почти сразу.

Никто из ответчиков не задал племяннице Дональда ни одного вопроса. Не задавали они вопросов и следующему свидетелю, Лерою Риддику, окружному коронеру. Затем Дис вызвал на свидетельскую трибуну Фрэнка Кокса.

Кокс вступил в СКА в основном ради того, чтобы быть ближе к своему тестю и стать неотъемлемой частью его семьи. У него легко получалось изрекать расистские тирады, но он отнюдь не считал себя убийцей или как-то причастным к убийству и полагал, что его безо всяких на то оснований втянули в эту трагическую трясину.

– Были ли вы в машине с… – начал было Дис.

– Мистер Дис, я хочу воспользоваться правом, даваемым мне Пятой поправкой, – сказал Кокс.

– Могу ли я закончить свой вопрос? – поинтересовался Дис.

– Вы уже знаете, каков будет мой ответ, – сказал Кокс.

Дис задавал свои вопросы снова и снова, и каждый раз Кокс говорил одно и то же. Адвокат хотел добиться, чтобы присяжные запомнили – этот свидетель говорит, только когда хочет, и замолкает всякий раз, когда ответ может угрожать ему преследованием со стороны закона.

– Участвовали ли вы в сговоре с целью убийства Майкла Дональда? – задал Дис свой последний вопрос.

– Я предпочитаю воспользоваться своим правом, которое дает мне Пятая поправка.

Дис мог великодушно прощать таких людей, как Джеймс Ноулз, который ему помогал, но не тех, кто ему противился. В качестве своей следующей свидетельницы он вызвал мать Фрэнка Кокса, Сару Кокс.

– В тот вечер, когда произошло убийство, ваш сын заходил к вам домой и просил у вас что-нибудь? – спросил он.

– Да, – сказала миссис Кокс. – Он приходил, чтобы взять у меня на время веревку.

Это была правда, и эта правда могла отправить Фрэнка Кокса в тюрьму на всю жизнь или даже обречь его на казнь на электрическом стуле.

Затем Дис задал миссис Кокс свой заключительный вопрос:

– Вы когда-нибудь спрашивали сына, что случилось с той веревкой, которую вы ему одолжили?

– Он сказал, что они использовали ее, чтобы отбуксировать машину, она разорвалась на куски, и ему нечего мне возвращать.

Дис вызвал свою последнюю свидетельницу в этот день, бывшую жену Генри, Дениз. На рассвете после линчевания в ее дверь постучал Тедди Кайзар и сказал, что на другой стороне улицы висит чернокожий мужчина. Чуть позже она услышала, как муж звонит отцу и на телевидение и сообщает им об этом преступлении. Несколько месяцев спустя она случайно услышала, как он говорит одному из своих приятелей, что Майкла Дональда убил он. Больше ей почти нечего было сказать, и она покинула трибуну для свидетелей, чтобы вернуться к своей разбитой жизни.

Чистота расы

Когда Дис и Элли вышли в тот вечер из здания суда, девушка увидела Кайзара, который стоял на углу улицы. Пухлый маленький человечек в ковбойской шляпе, размера на два больше. У него был такой вид, будто он вот-вот упадет. Она почувствовала к нему еще большую жалость, когда он сказал ей, что будет ждать здесь, на углу, до девяти часов вечера, пока не подъедет его мать и не заберет его.

Элли захотелось хоть чем-то помочь Кайзару. Она начала с того, что попросила Джо Роя довезти его до дома. По дороге в Причард Кайзар рассказал Элли, что у него в жизни было только одно романтическое свидание, он пришел на него с цветами, а девушка так и не явилась.

Когда Элли вернулась в тот вечер к отцу, она ворвалась в его номер в гостинице «Шератон» и сказала, что читала письменные показания Кайзара и думает, что его надо исключить из числа ответчиков по этому делу. Если бы эта просьба исходила не от его дочери, Дис не стал бы думать ни о чем подобном. Но поскольку за Кайзара просила Элли, он сказал ей, что примет решение только после того, как выслушает показания, которые Кайзар даст в суде.

Дис считал, что первый день суда прошел хорошо. По его мнению, он доказал наличие широкого сговора, в котором участвовали все шестеро бывших членов Клаверны 900, и каждый из них оставил свой след, хотя сделали они это по-разному. Но все только начиналось, ибо он знал – утром должен будет доказать, что СКА проповедовали идеологию и практику насилия и что подстрекателями к насилию являлись должностные лица этой организации, занимавшие или занимающие видные посты в ее иерархии. Если он этого не сделает, присяжные решат дело в пользу Шелтона и СКА и будут правы.

Утром второго дня процесса Дис вызвал на свидетельскую трибуну Уильяма О’Коннора, который, как показали под присягой его бывшие собратья по Клану, заявил на собрании Клаверны, которое предшествовало линчеванию, что какой-нибудь чернокожий должен умереть. О’Коннор же утверждал, что он ничего подобного не говорил и что все обвинявшие его бывшие члены Клана – лжецы. Он вспомнил, как в то утро, когда нашли тело, он стоял на Херндон-авеню и слышал, как Бенни, глядя на другую сторону улицы, сказал: «Приятное зрелище».

Бенни встал со своего места, чтобы опровергнуть утверждение О’Коннора. Едва Бенни закончил нападать на своего бывшего сотоварища, как Дис вызвал на свидетельскую трибуну его самого. Он собрал несколько письменных показаний, данных под присягой, которые опровергали то, что говорил в своих показаниях Бенни, и теперь раз за разом зачитывал ему слова тех, кто свидетельствовал против него. Дис даже зачитал письма, написанные и подписанные самим Бенни, от которых тот теперь пытался откреститься.

– Разве не вы придумали план, согласно которому несколько членов вашего Клана должны были порезать покрышки автомобилей, припаркованных вдоль маршрута, по которому будет проходить процессия чернокожих во время праздника Марди Гра? – спросил Дис.

– Нет, не я.

– Ну хорошо, а разве вы с ножом в руке сами не резали эти покрышки на протяжении всего маршрута процессии, пока играли оркестры?

– Нет, не резал, – ответил Бенни.

– А если Тедди Кайзар утверждает, что вы все это делали, он лжет, да?

– Не то слово.

– И разве, когда ваша невестка грозилась рассказать обо всем, Генри не ударил ее об стену три раза и не пригрозил ей, если она заговорит? – спросил Дис.

– Я никогда ничего подобного не слышал, – сказал Бенни.

– А Генри не говорил вам вскоре после этого, что из-за этих жестоких нападений на нее она с ним развелась?

– Я не знаю, откуда вы все это взяли, – зло сказал Бенни. – Но все это ложь.

Мейз встал и постарался дистанцировать Шелтона от всего этого так далеко, как только мог. Он задал свидетелю только один вопрос. Бенни когда-либо слышал, чтобы Шелтон «предлагал, чтобы кто-нибудь совершил насильственное действие»? Бенни сказал «Никогда», и Мейз снова сел.

Дис вызвал следующего свидетеля, Тедди Кайзара, зная, что ему придется решать, выполнить ли просьбу дочери и вывести ли Кайзара из дела. У Кайзара было много общего с остальными ответчиками из бывших членов Клана. Они не производили впечатления великих злодеев, а казались обычными обывателями, которые совершили свои деяния, не слишком-то понимая, что именно они совершают. Это была разношерстная группа вялых, унылых представителей низших слоев общества, которые хотели, чтобы чернокожие оставались в подчинении во многом потому, что им надо было смотреть хоть на кого-то сверху вниз, поскольку большая часть мира белых смотрела сверху вниз на них самих.

Заканчивая выслушивать ответ на свой последний вопрос, Дис увидел перед собой записку от дочери: «Ты выслушал его показания, папа. Пожалуйста, отпусти его». И в конце концов он решил прислушаться к мнению своей дочери и исключить Кайзара из числа ответчиков.

– Мистер Кайзар, вы свободны и можете идти, – сказал судья Говард.

– Куда? Домой? – спросил сбитый с толку Кайзар, не понимая, что происходит.

– Да, сэр, – ответил судья Говард. – Вы можете отправляться куда захотите.

– Ладно, спасибо, сэр.

Кайзар встал и медленно вышел из зала, ни разу не обернувшись, чтобы посмотреть назад. Дочери Диса надо было уезжать обратно в колледж, но Элли была рада, что ее отец сделал этот великодушный жест.

***

После обеденного перерыва Дис вызвал своего следующего свидетеля, бывшего тайного агента ФБР в Клане Гэри Томаса Роу, который физически не присутствовал в зале суда. Дис попросил начальника службы своей безопасности зачитывать слова Роу из его письменных показаний, данных под присягой, пока сам Дис будет зачитывать те вопросы, которые он задавал Роу.

Приспешник Шелтона, которого тот очень ценил, был рядом с ним, когда Имперский Мудрец принимал многие важные решения. Когда молодые чернокожие парни и девушки устроили сидячую демонстрацию протеста в предназначенной только для белых закусочной в универмаге сети «Вулворт» в Бирмингеме, Роу слышал, как Шелтон сказал: «Надо собрать ребят и что-то с этим сделать, ситуация выходит из-под контроля». После этого члены Клана «избили тех, кто участвовал в сидячей демонстрации протеста, требуя, чтобы их обслужили».

В мае 1961 года, когда участников «Рейсов свободы» избили до потери сознания на автобусном терминале компании «Трейлуэйз», «главным в этом деле был Шелтон». Затем Роу заявил в своих показаниях, что четыре года спустя, во время марша протеста из Сельмы в Монтгомери, Роу присутствовал во время беседы Шелтона с другими «о том, что они приобрели фугасные мины, и можно будет участникам марша помешать». А когда оказалось, что тех охраняют власти, Шелтон сказал: «Черт возьми, мы должны были отправиться туда и позаботиться об этих говнюках».

На следующий день Роу и трое других членов Клана поехали на машине в Сельму, где на светофоре увидели в автомобиле белую женщину и ее пассажира, чернокожего мужчину. Члены СКА бросились в погоню за этой машиной и гнались, пока не поравнялись с ней. «Женщина повернула голову и посмотрела на нас так, что я никогда этого не забуду, и открыла рот, говоря: «О, боже» или что-то в этом роде, – сказал Роу. – В это мгновение Уилкинс выстрелил. А потом сделал еще три или четыре выстрела. Было похоже, что по лицу женщины потекла кровь. Она вроде как упала на руль, и машина сама собой поехала вперед и съехала с дороги в кусты».

Во всех пассажах из показаний Роу, которые зачитали суду, Шелтон ни разу прямо не говорил членам Клана кого-либо убить или совершить какие-либо другие акты насилия. Однако его подручные исполняли его туманные намеки так, как если бы это были прямые приказы.

Последний важный свидетель, Рэнди Уорд, закончил портрет СКА как организации, исповедовавшей насилие. Уорд боялся, что за дачу этих свидетельских показаний его убьют, и даже за несколько дней до суда был не уверен, явится он на него или нет.

Чтобы унять его опасения, сотрудники службы безопасности Центра полетели с ним в другой город и уже оттуда отвезли его на машине в Мобил. Здесь они зарегистрировали его в отеле под его собственным именем, а затем спрятали в другом отеле, уже под вымышленным именем, где он и жил под их охраной. В зале суда они нарочно оставили упаковки со спичками с названием отеля, где Уорд был зарегистрирован, но не жил, чтобы сбить потенциальных убийц со следа.

Когда Уорд начал давать показания, стало ясно, что в СКА дали ему увлекательное занятие и многообещающие перспективы, не идущие ни в какое сравнение с тем, что он знал в своей прежней скучной, ограниченной узкими рамками жизни. Уорд был назначен Благородным Циклопом, то есть президентом Подразделения 1015. Его непосредственным начальником в северной половине Алабамы был Великий Титан Лес Саттл, игравший в организации ту же роль, которую Бенни раньше играл в южной части штата. Саттл рьяно ратовал за активные действия и то, что он называл «устрашением». По его мнению, это было «наилучшей политикой для того, чтобы внушить людям страх Божий».

Саттл был не единственным вожаком Клана, который помог Уорду обрести цель в жизни и направить ее в определенное русло. Однажды вечером на собрание Клаверны приехал сам Шелтон, чтобы поведать ее членам идеологию Клана, основанную на его опыте нахождения у руля этой организации, насчитывающей три десятка лет.

– Приводил ли Шелтон какие-либо примеры применения насилия Кланом в прошлом с целью помешать чернокожим обрести права? – спросил Дис.

– Да, он рассказывал о временах «Рейсов свободы»: что Клан должен был помешать людям сойти с автобусов и попасть в Бирмингем и что он сам откуда-то управлял теми, кто это делал. Он сказал, что они пользовались рукоятками кирок, топорами, топорищами, обрезками труб, дубинками и другими подобными вещами.

– Говорил ли он о превосходстве белых и чистоте белой расы?

– Да, говорил, – ответил Уорд, глядя на Имперского Мудреца.

– Как вы истолковали примеры его действий в прошлом, которые он вам привел? Что вы сами, опираясь на этот опыт, должны были делать как руководитель местного подразделения СКА?

– Я истолковал это так, что надо использовать все средства, чтобы делать подобное во имя сохранения белой расы.

– Это вас воодушевило?

– Все были воодушевлены. Когда приходил мистер Шелтон, люди готовы были идти за ним в огонь и воду.

На публике Шелтон уже многие годы не ратовал за насилие, но когда он находился в своем внутреннем кругу, становился другим человеком. Уорд присутствовал при этом, внимательно его слушал и хорошо запоминал его речи. Когда Дис спросил, что именно делал Уорд, когда был «воодушевлен» Имперским Мудрецом или Великим Титаном, обвиняющий перст правосудия указал не только на него самого и других рядовых членов Клаверны в Чайлдсбурге, но также и на Шелтона, и Саттла, которые вдохновляли их на действия.

Члены Клаверны Чайлдсбурга попытались поймать белую женщину из местных с одним из чернокожих, с которым она встречалась, а когда это им не удалось, они удовольствовались тем, что проехали мимо ее дома и расстреляли окна. Еще они провели акцию устрашения в отношении Чарльза Вудса, президента местного отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, который старался добиться назначения чернокожих полицейскими и пожарными. Они искромсали покрышки его машины и тоже проехали мимо его дома, стреляя по окнам. Опасаясь, что этот черный активист, возможно, связался с ФБР, они вломились в дом и украли письма и другие документы, которые смогли найти.

С точки зрения Диса, Уорд был замечательным свидетелем, который подробно рассказал о том, что насилие со стороны СКА не осталось в прошлом, и показал, что Шелтон как руководитель организации провоцировал ее членов на преступные действия, совершаемые в настоящее время.

Когда Джон Мейз встал со своего места, чтобы подвергнуть Уорда перекрестному допросу, у него были все основания для того, чтобы оспорить утверждения Уорда о том, что Шелтон действительно призывал к насилию. Для позиции, которую занял в деле Дис, ключевой целью было доказать, что насилие было обычной практикой, принятой в СКА, и Мейз мог попытаться опровергнуть показания Уорда и заявить, что это вовсе не так. Но Мейз был так возмущен появлением в суде перебежчика Уорда, что потратил время, отведенное ему на перекрестный допрос, обрушиваясь с нападками на его поведение. Уорд помог отправить тринадцать членов своей Клаверны в федеральную тюрьму, и Мейз считал его таким же, как Роу, подстрекателем, который сам подстегивал других к действиям.

– Несмотря на то что в каждом случае и стреляли, и планировали именно вы, в тюрьму сели другие, а вы получили условный приговор, – сказал Мейз.

– Выходит, так, – ответил Уорд.

Встав еще раз, Дис добился, чтобы Уорд сказал, что его непосредственный начальник, Великий Титан, одобрил его план атаки на чернокожих.

На этом Дис закончил изложение своей версии событий.

Судья или присяжные

Когда присяжные, выходя по одному из зала судебных заседаний, отправились на длительный перерыв, судья Говард пригласил всех ответчиков и адвокатов в свой кабинет. Именно на этом этапе ответчик обычно утверждал, что истец не сумел доказать обоснованности своих исковых требований и судья должен разрешить ответчику выйти из зала суда свободным от каких-либо обязательств. Но шестеро ответчиков по этому делу, бывшие члены Клана, не знали, что у них есть такое право.

– Я выражусь следующим образом, – сказал судья Говард. – Кто-нибудь из вас считает, что ничто из того, что было сказано в зале суда, не может связать его с рассматриваемым делом?

Один за другим бывшие члены клана заявили, что не слышали ничего, что связывало бы их с убийством Майкла Дональда. И всякий раз, когда кто-то из них говорил это, Дис указывал на показания свидетелей, которые связывали этого ответчика со сговором с целью убийства. А Говард всякий раз говорил, что доказательств достаточно, чтобы вопрос рассматривали присяжные.

В первый день суда Говард сказал адвокатам и ответчикам, что аргументы представителей истицы против СКА кажутся ему слабыми. И сейчас судья, казалось, подавал Мейзу знак, что он может сделать так, чтобы та часть дела, которая направлена против СКА, была прекращена.

Но несмотря на слова судьи, Мейз, то ли исходя из полной уверенности в неуязвимости своей позиции, то ли из пренебрежения к судебной системе, не стал просить судью вынести решения самостоятельно, без присяжных, постановив, что сторона истицы предоставила так мало доказательств, что СКА следует исключить из числа ответчиков. Дис был поражен. По его мнению, это было еще одной иллюстрацией того, как непрофессионально Мейз представляет интересы своего клиента – или же его полнейшей уверенности в том, что его клиент выиграет иск.

Не вызвав ни единого свидетеля и не представив никаких доказательств в пользу ответчика, Мейз закончил изложение своего видения дела. Это можно было бы счесть разумным решением, если бы Дис представил суду только самые неубедительные, сомнительные доказательства, но дело обстояло совершенно не так.

По-видимому, Мейз считал, что у него нет оснований для беспокойства, поскольку никто во время суда не говорил, что линчевание было произведено по приказу Шелтона. Дис же был уверен, что ни Мейз, ни Шелтон даже не прислушивались к тому, что говорилось в зале суда, и не понимали, насколько уязвима позиция СКА.

Остальные ответчики имели право представить суду свою версию событий, но, вызвав их всех в качестве своих свидетелей, Дис заставил их изложить почти все, что они могли бы сказать в свою защиту. У них не осталось практически ничего, что они могли бы сказать, и никаких свидетелей, которые дали бы показания в их пользу.

– Должен заявить: я удивлен тем, что ответчики не представили суду никаких доказательств, – сказал судья, вновь пригласив обе стороны в свой кабинет. – Впрочем, это их дело. Они имеют на это право. Но я ожидал, что мы проведем остаток этого дня, выслушивая свидетелей.

Нет, система отправления правосудия должна была работать совсем не так, и судья Говард был недоволен.

«Я бы поменялся с ним местами»

12 февраля 1987 года, в последнее утро судебного процесса, в зале суда царила атмосфера напряженного ожидания. Все присутствующие понимали, что, скорее всего, вердикт будет вынесен именно сегодня. Оставались только заключительные обращения сторон к присяжным и напутствие, которое сделает им судья, после чего коллегия, состоящая из шести граждан, начнет свое совещание.

Для заключительных обращений судья дал стороне ответчиков и стороне истицы по два часа. Слово адвокатов истицы было разбито на две части, и им предстояло говорить в начале и в конце.

Скучающие присяжные – недовольные присяжные, и Дис знал, что он и Майкл Фигерс, скорее всего, воспользуются не более чем половиной отведенного им времени.

– Мое слово – не шоу, которое должно взволновать вас и заставить расчувствоваться, – сказал Дис, начиная свою речь. Эту задачу он оставит Майклу Фигерсу.

Дис собрал все важные показания, которые были даны на суде против каждого из ответчиков, и изложил их так ясно и просто, как только мог. В конце своего выступления он сосредоточился на той роли, которую сыграли в линчевании Майкла Дональда СКА и их руководство. При этом адвокат подчеркнул, что Шелтона сейчас судят не как частное лицо, а как главу «разветвленной, очень организованной, хорошо финансируемой организации, у которой есть своя цель и которая действует как воинское соединение».

– Их убеждения просты, но ужасны, – сказал он присяжным. – Превосходство белой расы. Превосходство белой расы, данное Богом. Я хочу, чтобы вы ясно поняли – я вовсе не желаю, чтобы вы выносили вердикт против Соединенных Кланов Америки просто потому, что это группа неприемлемых взглядов. Не делайте этого ни за что. Потому что в нашей стране у таких групп есть право на существование, если только они не претворяют свои убеждения в насильственные действия, которые нарушают чьи-то права.

Присяжные смотрели на него напряженно и серьезно, и он счел это добрым знаком.

– Я надеюсь, что, принимая решение по этому делу, вы пошлете им сигнал, который будет слышен по всей Алабаме и по всем Соединенным Штатам. И имя Майкла Дональда войдет в историю. Виола Лиуццо вошла в историю. В историю вошли доктор Мартин Лютер Кинг и преподобный Джеймс Риб, которого убили в Сельме. Люди запомнят Майкла Дональда как известную фигуру не потому, что он что-то сделал, чтобы умереть. Он умер, потому что его убил Клан. Он войдет в историю движения за гражданские права, борьбы чернокожих. И я надеюсь, что ваш вердикт войдет в историю, потому что вы выступили на этой стороне.

Когда Дис сел на свое место, свои заключительные слова сказали шестеро соответчиков. О’Коннор знал: четыре свидетеля под присягой привели его слова о том, что, если чернокожий уйдет от ответа за убийство белого полицейского, должен погибнуть какой-нибудь другой чернокожий. Заявив, что он никогда такого не говорил, О’Коннор призвал присяжных проявить к нему милосердие, потому что он и без того много страдал.

– Я не делал ничего, что причинило бы кому-нибудь зло, – сказал О’Коннор. – Единственный вред, который я причинил, состоя в Клане, это вред, нанесенный самому себе. Только этот. Бог свидетель, я причинил вред только себе самому и своей семье. Из-за этого со мной развелась жена. Но когда я понял, было слишком поздно. Дело зашло слишком далеко. Я никому не делал зла. Это все, что я могу сказать.

Когда для того, чтобы сказать присяжным свое заключительное слово, встал Кокс, у него была та же проблема, что и у О’Коннора. Свидетели показали, что он одолжил веревку, использованную для линчевания, у своей матери, зная, для чего именно он ее берет. Он видел тело Дональда в багажнике машины Генри, и после убийства он поджег крест на лужайке перед зданием суда. Кокс раскритиковал тех, кто, по его мнению, дал против него ложные показания, а затем и он сказал, что отдает себя на милость присяжных.

– Я не адвокат и не знаю законов, как эти господа, сидящие за столом, – сказал Кокс. – Поэтому я благодарен вам за ваше терпение и внимание. И я просто скажу вот что: да пребудет с вами Бог, когда вы будете совещаться.

Затем вперед, опираясь на свою трость, вышел Бенни и использовал свое время не затем, чтобы защищать себя, а затем, чтобы нападать на других.

– Сначала я хочу сказать о Тигре Ноулзе, потому что Тигр Ноулз сидел прямо перед вами, за этой трибуной, и продемонстрировал, какой он лжец. Лжец есть лжец, а вор есть вор. Я смотрю на такие вещи только так. И я знаю, что и вы смотрите на это так же.

А теперь поговорим о том малом, которого отпустили. Тедди Кайзар, и все эти разговоры о том, что, дескать, убьют через восемь часов или через сутки. Его никто не убил. И он здесь разливался как соловей. Ясное дело, он опять солгал. Как я понимаю, эти двое профессиональные лжецы. А лжец есть лжец.

А теперь перейдем к Дениз Хейс, которая была замужем за моим сыном. Как бросила его, закрутила роман. С Биллом О’Коннором. Я его терпеть не мог, он трепло. Эти Тигр Ноулз, Тедди Кайзар и Билл О’Коннор лгали. Они профессионалы, и они здесь набрехали кучу всего. Целую кучу. Я надеюсь и молюсь, что, когда вы отсюда выйдете, вы будете иметь это в виду.

Бенни закончил, и судья Говард объявил полуденный перерыв.

***

Во время обеда к Дису подошел федеральный маршал и сказал ему, что Джеймс Ноулз сидит сейчас в камере в зале суда и хочет поговорить с адвокатом. Утром Ноулз сидел в зале суда и слышал, как Бенни яростно поносил его, обзывая лжецом.

Впервые в жизни Ноулз рассказал, как все было в тот ужасный вечер, не упуская ни одной детали и никого не выгораживая, и он считал, что это невероятно, чудовищно – быть названным за это лжецом. Он чувствовал себя очистившимся, когда выступил и сказал все, зная, что его слова могут хоть как-то помочь положить конец Соединенным Кланам Америки Шелтона. А теперь Бенни пытался втоптать в грязь один из тех немногих поступков в его жизни, который мог принести людям настоящую пользу. И Ноулз не хотел этого так оставить. Он решил, что должен сказать присяжным свое собственное заключительное слово, но только если согласится Дис.

Хотя Дис верил, что Ноулз искренне раскаялся, незапланированные моменты в ходе суда были опасны. Дис мог бы сказать ему, что, вероятно, будет лучше, если он больше не станет выступать. А если позволить ему выступить, адвокат мог бы свести риск к минимуму, подготовив Ноулза заранее и наметив в общих чертах, что именно он должен будет сказать. Но вместо этого он сказал Ноулзу, что решение о том, будет он говорить в суде или нет и что именно скажет, зависит только от него самого. Поэтому, когда Ноулз встал после перерыва для речи, никто не знал, что именно он скажет.

Сидя в одиночной камере в Миннесоте, Ноулз в какой-то мере смирился с тем, что произошло. Когда он смотрел на свое прошлое, у него было такое чувство, словно тогда к его телу прилепился какой-то порочный придаток. Теперь этот придаток отпал, и он ужасно сожалел о том, что́ натворил, и о том, что разрушил так много жизней. Если бы он катался по земле, колотя по ней кулаками и воя, люди, наверное, сказали бы, что он и правда раскаялся. Но это было не в его духе, и он не собирался ничего разыгрывать напоказ, он просто хотел рассказать правду. Поэтому так и возмутился, когда Бенни выставил его в роли жалкого лжеца.

Сегодня днем Ноулз говорил проникновенно, его голос был исполнен чувства. Слушая его теперь, трудно было поверить, что это тот же самый молодой человек, который два дня назад давал показания с таким бесстрастием.

– Я знаю, что некоторые здесь пытались дискредитировать мои показания, – сказал он. – Но я хочу, чтобы вы знали: все, что я сказал, – правда. И я надеюсь, что другие люди научатся на моей ошибке. Какое бы решение вы ни приняли, я надеюсь, что это будет решение против меня и против всех остальных, кто причастен к этому делу. Потому что люди должны понять, что такие вещи случаться не должны.

Ноулз заплакал.

– Я не могу вернуть вашего сына, – сказал он, глядя на миссис Дональд, которая за все время, что шел суд, казалось, впервые вышла из своего кокона, и слезы подступали к ее глазам. – Но видит Бог, если бы я мог поменяться с ним местами, я бы поменялся. – Он качал головой и продолжал глядеть прямо на Бьюлу, которой предложил выплачивать возмещение за злодеяние: – Пусть сейчас у меня ничего нет, но я это сделаю. И если у меня уйдет вся оставшаяся жизнь на то, чтобы выплатить его, и это послужит вам хоть каким-то утешением, пусть так и будет. Пусть так и будет.

Люди в зале плакали, и даже глаза судьи Говарда, похоже, увлажнились. Для присяжных, как и для всех остальных, это был уже не суд, а момент глубокого очищения человеческой души.

– Я хочу, чтобы вы поняли: то, что случилось, правда, и я сожалею, что это произошло, – говорил Ноулз, и его рыдания почти заглушали слова.

А потом голосом, который был лишь чуть громче шепота, но все же донесся до всех, миссис Дональд сказала:

– Я прощаю тебя. С самого первого дня, когда я узнала, кто вы все, я просила Бога позаботиться о вас, и Он это сделал.

Джеймс Ноулз снова посмотрел прямо на миссис Дональд, потом на присяжных:

– Моя жизнь разрушена. Разрушена и жизнь миссис Дональд, жизнь ее семьи и жизни многих других людей. Надеюсь, вы вынесете надлежащее решение и против меня, и против всех причастных. Потому что мы виновны.

«Молодец, мамуля»

Когда Джон Мейз говорил свое заключительное слово в защиту Шелтона и Соединенных Кланов Америки, он намеревался начать с осуждения того бесстрастия, с которым Джеймс Ноулз сделал свое признание. После драмы, которая разыгралась в суде только что, это не имело смысла, и все же адвокат Клана решил гнуть свою первоначальную линию, осудив Ноулза за его прежние показания.

– Меня не могло не тронуть то, что Тигр Ноулз сказал здесь несколько минут назад, – начал Мейз, – но я хочу на минутку перенести вас назад, в то время, когда он давал свои показания по этому делу, когда он сидел на этой трибуне и описывал подробности зверского убийства так, будто заказывал себе на завтрак кофе с пончиком. Какие эмоции вы видели на его лице, когда он рассказывал вам о деталях этого злодеяния? Сколько слез он пролил на трибуне для свидетелей? Вы слышали в его голосе какие-нибудь чувства, когда он за ней сидел?

Сам того не желая, в глазах присяжных Мейз только подчеркнул необычность выступления Ноулза. Затем адвокат быстро перешел к осуждению Гэри Томаса Роу и Рэнди Уорда, двух свидетелей, рассказывавших о насильственных действиях СКА. Затем он заговорил о попытке представителя истицы пристегнуть СКА к убийству Майкла Дональда. Он сделал это, прибегнув к ряду ярких аналогий. И впервые за длящийся три дня судебный процесс ему, похоже, удалось наладить контакт с присяжными. Дис представил убедительные аргументы в пользу стороны истицы, но сейчас Мейз подвергал его доводы серьезным сомнениям.

– Представьте себе, что мы с вам создаем Общество против прав геев и говорим, как ужасен гомосексуализм, и два-три человека, слышавшие эти разговоры, едут в гей-клуб, набрасываются на двоих-троих индивидов, которых мы, думаю, назвали бы трансвеститами, и, предположим, убивают одного из них. Можно ли это убийство приписать всей организации? Нет, нельзя.

Мейз прибег еще к парочке подобных примитивных примеров, каждый раз приводя одни и те же доводы.

– Да, это опасно, когда в случае с корпорациями – я сейчас говорю не о бизнес-корпорациях вроде «Бургер Кинга» или «Макдональдса», а об организации политического характера вроде Соединенных Кланов Америки, афроамериканских «Черных пантер» или Комитета за право на жизнь, выступающего против абортов, а также других политических организаций, придерживающихся ревностных взглядов по некоторым вопросам, – да, это опасно, когда их члены совершают акты насилия. Таких людей следует привлекать к уголовной ответственности по всей строгости закона. Но в нашей стране мы не наказываем организации. Мы не наказываем мысль. Было бы плохо, если бы мы начали это делать.

Если присяжные искали способ вынести вердикт в пользу СКА, Мейз предоставил им такой способ.

Самое последнее обращение к присяжным со стороны истицы сделал сенатор штата Майкл Фигерс. Он был на Херндон-авеню в утро после линчевания и видел висящее на дереве тело Дональда. Он много раз приходил к миссис Дональд, поддерживая и утешая ее.

Фигерс встал перед присяжными и заговорил с такими же красноречием и страстью, с какими каждое воскресенье по всему Югу говорят проповедники в афроамериканских церквях. К нему были прикованы все взгляды, и он произносил слова медленно, смакуя каждый слог, подводя присяжных к эмоциональной кульминации.

– На меня произвели впечатление аргументы мистера Мейза. Они звучали бы убедительно, если бы здесь разговаривали о порнографии, правах геев, проведении молитв в общественных школах или абортах. Но мы говорим не об этом. Мы говорим об убийстве и сговоре с целью убийства.

Суд даст вам некоторые инструкции для голосования. Соединенным Кланам Америки не было необходимости голосовать насчет того, чтобы отправиться в Мобил, взять какого-то случайно попавшегося чернокожего, отвезти его под дулом пистолета в лес в округе Болдуин, избить его до смерти, а потом задушить веревкой, на которой сделана эшафотная петля с тринадцатью витками. Для всего этого им не надо было голосовать.

Фигерс был охвачен гневом, и он сказал присяжным почему. Он был возмущен адвокатскими выкрутасами Мейза. Он подчеркнул, что адвокат защиты не пожелал присутствовать, когда письменные показания под присягой давал Роу, хотя тогда у него была бы возможность подвергнуть того перекрестному допросу. Не стал по-настоящему проводить и перекрестный допрос Уорда, когда тот явился в зал суда. Однако в своем заключительном слове Мейз шельмовал двух бывших членов Клана как лжецов. У Фигерса вызывали гнев также и ответчики, которые, как он выразился, обвиняли других во лжи и пытались скрыть свою собственную лживость.

– Тут были разговоры о том, что у некоторых ответчиков, дескать, нет адвокатов, которые бы их защищали, – продолжал Фигерс. – Но и у Майкла в тот вечер не было ничего, чем он мог бы себя защитить. Никакого оружия. А против него были двое мужчин с пистолетом, веревкой и острым как бритва ножом – и они убили его.

Один из них является сюда и выражает раскаяние. Это достойно. Мистер Мейз хотел бы, чтобы вы поверили, будто и сейчас он лжет, как лгал в прошлом. Что ж, я скажу вам вот что: единственная разница между ложью Тигра Ноулза и всей прочей ложью, которую вы слышали в этом зале суда, особенно от Бенни Хейса, это та, что Тигр Ноулз раскаялся в раннем возрасте, а Бенни Хейс продолжает лгать и в старости.

20 марта 1981 года это был Майкл Дональд, – продолжал Фигерс. – Но кто это будет завтра, если только вы не выскажетесь очень громко и очень определенно, чтобы дать сигнал всей стране? Кто будет завтра? Сигнал должен быть громким и определенным, потому что 20 марта 1981 года они пришли за Майклом. На его месте мог бы быть и я. Кто угодно, кому довелось родиться черным.

И тут чернокожий сенатор вынес чрезвычайно тесно связанное с расовыми отношениями дело за пределы расовой проблематики:

– На самом деле мы все связаны воедино. И это еще больше укрепляет мое убеждение в том, что еще в семнадцатом веке выразил Джон Донн[40]: «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий – часть континента… Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством. А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол, он звонит и по тебе»[41]. Сейчас он звонит по миссис Дональд. Но когда-нибудь он может зазвонить и по тебе. Спасибо.

***

Как только Фигерс сел на место, судья Говард принялся зачитывать пространные инструкции, адресованные присяжным. Он изложил для шестерых присяжных те конкретные шаги, которые они должны будут пройти, чтобы установить, действительно ли имел место сговор. Если он решат включить в дело СКА, то им надо будет прийти к заключению «вследствие перевеса доказательств, что данная корпорация через своих должным образом уполномоченных должностных лиц или агентов, действовавших в пределах своих полномочий, вступала в сговор с целью лишения чернокожих людей равной защиты со стороны законов».

Судья поставил сложную задачу, и хотя алабамские присяжные славились быстрым вынесением вердиктов, невозможно было сказать, сколько времени понадобится для вынесения вердикта именно этой коллегии. Для Ричарда Коэна это было только второе дело, в котором он участвовал от Центра, и он нервничал сейчас особенно сильно. У него не было иллюзий по поводу того, что он способен угадать, о чем думают присяжные. По его мнению, было достаточно одного-единственного присяжного заседателя, который не понимал сути дела или втайне симпатизировал Клану, чтобы их команде пришлось начинать все сначала. И вместо того, чтобы просто сидеть и раздумывать над различными вариантами исхода этого дела, Коэн решил занять ум приготовлениями к той триумфальной пресс-конференции, которая состоится после того, как присяжные вынесут вердикт в их пользу. Одновременно он поглядывал на своего босса, вдруг поняв, что никогда еще не встречал никого похожего на Морриса Селигмана Диса-младшего.

Ожидая вердикта по самому важному делу в своей жизни, Дис приятно проводил время, флиртуя с красивой телерепортершей, которая освещала процесс. В 1985 году он женился на молоденькой медсестре, Мэри Фармер. Тогда ему казалось, что он наконец-то нашел женщину, с которой проведет всю оставшуюся жизнь, но через несколько лет их отношения медленно пошли ко дну. Теперь он снова находился в поисках сексуальной партнерши, и молодая журналистка так его заинтриговала, что в конце концов он пригласил ее на свидание.

Дис в полной мере обладал способностью думать о двух вещах одновременно, и ему было плевать на то, какое впечатление он производит на адвокатов и всех тех, кто праздно сидел в зале суда, ожидая вердикта. Дис был немного обеспокоен, хотя никто бы вокруг об этом не догадался, когда он разыгрывал роль неотразимого Морриса перед очарованной им тележурналисткой.

Обычно он чуял, что решат присяжные в своей совещательной комнате, но на сей раз не знал, чего ожидать. Ему не понравилось кое-что из того, что Говард понаписал в своих инструкциях, и он беспокоился, что судья, возможно, сказал там что-то, что заставит присяжных вынести вердикт в пользу ответчиков. Его опасения усугубились, когда примерно через полчаса присяжные попросили дать им копию инструкций судьи. Тут Дис начал подозревать, что по меньшей мере один присяжный заседатель решил поиграть в юриста. Ему не нравилось, когда присяжные начинали фокусировать внимание на законах, а не на фактах. Если они проиграют, говорил он себе, то проиграют не юристам, это будет смехотворно; его враги с удовольствием раззвонят об этой истории повсюду.

После того как присяжные снова начали совещаться, судья попросил ответчиков и участвующих в деле адвокатов не отходить далеко, поскольку их в любую минуту могли вызвать в зал суда. В 19:10, посовещавшись чуть более четырех часов, жюри вернулось в зал суда с готовым вердиктом.

Все три дня, что продолжался суд, миссис Дональд сидела среди зрителей вместе со своей семьей. Если бы не она, нынешнего гражданского иска никогда бы не было, и, как и надлежало, на время оглашения вердикта она заняла место в первом ряду между Дисом и Фигерсом. В ее поведении не было ни тени той нетерпеливой нервозности, которую теперь проявлял Дис, пока она ожидала слов, которые придадут новое значение жизни ее сына и внесут его имя в пантеон героев борьбы за гражданские права.

Секретарь суда бесстрастно читал: «Мы, коллегия присяжных заседателей, выносим решение в пользу истицы и против ответчика Соединенных Кланов Америки… Мы, коллегия присяжных заседателей, выносим решение в пользу истицы и против ответчика Бенни Хейса». Секретарь монотонно читал и читал, называя имена одного ответчика за другим все с тем же результатом. А когда закончил называть имена шестерых ответчиков, тем же невыразительным голосом закончил: «Мы назначаем в качестве возмещения ущерба истице семь миллионов долларов».

Сумма возмещения ущерба была так огромна, что все в зале одновременно шумно втянули ртом воздух. Миссис Дональд схватила руки Диса и Фигерса. Шелтон и Мейз вскочили с мест и, потупив взоры, торопливо вышли из зала.

В своем вердикте присяжные использовали сухие и конкретные слова, но те, кто находился в это время в зале суда, услышали куда больше. Жюри представляло народ Алабамы, и народ Алабамы сказал: с нас хватит. Теперь никто не сможет призывать к насилию против черной расы, а потом отходить в сторонку и смотреть на кровавые результаты своих призывов с кроткой улыбкой невинности. Родившийся в Алабаме конгрессмен Джон Льюис сразу же понял всю значимость этого вердикта. Это «мощнейшее явление нынешних времен… состоящая из одних белых коллегия в Алабаме дала такой знак».

Для миссис Дональд обрушившиеся на нее знаки внимания и связанные с ними обязанности были почти непосильны, но она ни разу не проявила слабости. Присяжные подходили к ней по очереди, жали ей руку и говорили, что сочувствуют, и она была уверена, что так оно и есть, и удивлялась, что белые люди проголосовали так. Присяжные чувствовали потребность коснуться руки миссис Дональд, обнять ее и почувствовать, что они сделали что-то стоящее. Когда кто-то из журналистов спросил, что бы на это сказал Майкл, на ее губах мелькнула тень улыбки. «Он бы сказал: «Молодец, мамуля!»

Дис увидел, что Бетанкур и О’Коннор стоят чуть вдалеке от своих бывших собратьев по Клану, раздавленные тем, что теперь на них всю жизнь будет висеть это финансовое ярмо. Адвокат подошел к ним и положил руки им на плечи.

– Да ладно вам, не тужите, – сказал он. – Наша цель – Клан и Бенни, а не вы, ребята. – До этого момента Бетанкур презирал Диса за то, что тот заставил его через все это пройти, но сейчас решил, что этот адвокат по делам о гражданских правах – неплохой малый.

Когда миссис Дональд вышла из зала суда для пресс-конференции, она встала между Фигерсом и Дисом.

– Я не хочу, чтобы какая-нибудь другая мать прошла через то, через что прошла я, – сказала она репортерам. – Я просто надеюсь, что это поможет кому-нибудь, у кого есть дети. Это мог быть ребенок кого-то другого.

Когда миссис Дональд думала о присужденных ей деньгах, то только с той точки зрения, что́ она сможет сделать с их помощью для других. «Из всего этого получились еще и деньги – для меня это подобно сну, – сказала она. – Мне они не нужны. Я живу одним днем, как всегда. Но в мире есть обездоленные люди, которым нечего есть, у которых нет приличного жилья. Я тоже так жила и знаю, каково это, когда у тебя ничего нет. Если Клан не даст мне ни гроша, что ж, так тому и быть. Но если я получу от них деньги, я помогу множеству людей, не имеющих ничего».

Слушая миссис Дональд, Дис испытывал одновременно восторг и облегчение. Он знал, что у ответчиков и близко нет активов на семь миллионов долларов. Это было известно и присяжным, но они хотели послать оглушительный сигнал Шелтону и таким, как он, и у них получилось.

Когда семья Дональдов и репортеры ушли, Дис позвонил своей дочери Элли: последнее важное действие великого дня.

– Я ужасно горжусь тобой, – сказала Элли. – Я понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь, папа.

Память

Победа миссис Дональд над СКА и присуждение выплаты в 7 миллионов стали важной новостью, о которой сообщили все СМИ Соединенных Штатов и которая обратила на нее внимание всей страны. По ее мнению, дело тут было совершенно не в ней, и ей было неловко от проявляемого к ней интереса – статья «Женщина, победившая Клан» в «Нью-Йорк таймс мэгэзин» с ее фотографией на обложке, попадание в список «Женщины года», публикуемом в журнале «Мисс», и почтовый ящик, полный писем с горячими симпатиями со всей страны. Это все было для нее непосильно, и она велела отправить письма обратно, не открывая конвертов.

Осенью 1987 года Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения оказала миссис Дональд и Моррису Дису почести на своем ежегодном съезде в Мобиле. Такое внимание было для Бьюлы не в тягость. Тут речь шла не только о ней самой, но и о Майкле, и ее чествовала организация, которую она глубоко уважала, так что она с готовностью согласилась сидеть на возвышении вместе с другими почетными гостями.

В своей речи перед собравшимися Дис вспомнил имена мучеников, павших в борьбе за гражданские права. После выступления к нему подошел черный юноша и спросил его: «Кто такие Медгар Эверс, Виола Лиуццо и Эмметт Тилл?» Дис рассказал подростку о том, что сделало их героями.

Возвращяясь поздним вечером домой на машине, Дис был расстроен тем, что чернокожая молодежь, родившаяся уже после эпохи движения за гражданские права, почти ничего не знает о тех, кто погиб, чтобы они могли жить свободно. А те, кто принадлежали к белой расе, знали об одном из самых важных общественно-политических движений в истории Америки еще меньше. И Дис решил, что Центр должен построить мемориал в память движения за гражданские права, на котором будут навеки запечатлены имена тех, кто был убит в ходе борьбы.

Чтобы создать проект мемориала, Дис связался с Майей Лин, которая, спроектировав Мемориал ветеранам войны во Вьетнаме, стала одним из самых знаменитых молодых архитекторов Америки. Летя на Юг, в Монтгомери, она впервые в жизни прочла знаменитую речь преподобного Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта», после чего на салфетке авиакомпании «Дельта эрлайнз» в общих чертах набросала свое видение мемориала.

Чтобы почтить память мучеников эпохи движения за гражданские права, Лин спроектировала простой, подчеркнуто сдержанный мемориал, в центре которого – круг из черного гранита, на котором выбиты имена сорока одного мученика: мужчин и женщин, убитых с 1955-го по 1968 год из-за их роли в движении за гражданские права или же просто за цвет кожи. По меньшей мере шестеро из них были жертвами членов СКА. По их выбитым на граните именам постоянно течет вода, напоминая слова преподобного Кинга в его речи «У меня есть мечта» у подножия мемориала Линкольна: «Мы не удовлетворены и не будем удовлетворены, покуда справедливость не будет изливаться как вода, а правда – как мощный поток».

***

После вынесения вердикта по делу Майкла Дональда Диса должны были бы оценить по достоинству и почти повсеместно воздавать ему дань восхищения за победу, одержанную им в одном из самых важных гражданских дел по защите гражданских прав за целое десятилетие, но он не мог сделать ничего, не вызвав противоречивых суждений и пересудов. Он был, как выразился Ричард Коэн, «одной из самых скандально известных фигур в Монтгомери».

В значительной мере злоба, которую он вызывал, объяснялась его богатством и тем, как он им пользовался. Он жил со своей уже четвертой женой, биржевым маклером Лиз Брин, в большом доме на участке, который включал в себя теннисный корт, пруд и конюшню с двумя лошадьми. Этот его брак продлился всего лишь четыре года, и враги Диса посчитали его еще одним примером распутства. Но друзья Морриса знали его как романтика и идеалиста, который волей-неволей давал себя втягивать в такие отношения, которые, как было очевидно любому другому, продержатся примерно столько же, сколько держится мороженое под августовским солнцем Алабамы.

Людей возмущало, что, борясь за гражданские права, он одновременно имеет наглость вести роскошный образ жизни и к тому же, несмотря на свое богатство, платить себе жалованье, исчисляемое шестизначной суммой. Не помогало делу и то, что он по-прежнему ходил в джинсах, ездил на мотоцикле и не склонял головы ни перед кем: ни перед происходящими из старой южной аристократии сливками белого общества, ни перед обособленным кружком городских либералов, ни даже перед самыми видными и заслуженными деятелями движения за гражданские права.

«Тот факт, что этот белый южанин является борцом за гражданские права, выводит из равновесия других борцов, – сказал как-то Джулиан Бонд. – А если покопаться, то оказывается, что это потому, что у него куча денег». Отчасти вызываемое им раздражение, возможно, объяснялось его феноменальной способностью привлекать средства от благотворителей. Центр собирал на свою правозащитную деятельность более 4 миллионов долларов в год и почти треть этой суммы передавал в свой и без того богатый целевой фонд, тогда как некоторые другие группы, занимающиеся аналогичной деятельностью, с трудом выпрашивали деньги хотя бы на то, чтобы платить жалованьи сотрудникам, и это жалованье было вполовину меньше жалования сотрудников Центра.

Дис полагал, что продажа штаб-квартиры Клана принесет 200 000 долларов, но за нее удалось получить только 50 575, то есть менее одного процента от суммы, которую СКА должен был выплатить миссис Дональд. Небольшие деньги, но их хватило на то, чтобы купить миссис Дональд первый в ее жизни собственный дом. Он находился всего в нескольких кварталах от ее прежней квартиры в «Апельсиновой роще». Она бы осталась в своей муниципальной квартирке, но полученные от Клана деньги лишили ее права на социальное жилье.

Миссис Дональд умерла в сентябре 1988 года, всего через несколько месяцев после переезда в новый дом – и до того, как она успела сотворить много добрых дел с помощью денег, оставшихся после покупки. Ее свела в могилу не какая-то смертельная болезнь, а общее истощение организма, вызванное неизбывным горем.

***

Куда бы Роберт Шелтон ни обращал взор, везде он видел, что мир переменился, и эти перемены затронули даже его собственную семью. Его внучка Аманда говорила о том, что восхищается Мартином Лютером Кингом, а на улицах Таскалусы те самые люди, которые когда-то тепло обнимали Шелтона, теперь обходили его стороной. Он мог бы найти какой-то способ продолжать работу Клана, но сжег свои церемониальные ку-клукс-клановские одежды и все документы, его некогда несокрушимая воля к борьбе была сломлена, тоже превратилась в пепел.

У Шелтона было слабое сердце, и он проводил большую часть времени в своем доме, чиня и подправляя то одно, то другое, но стараясь беречь силы. Он стал домоседом и редко разговаривал со своими старыми друзьями по Клану. «Клан – это мои убеждения, моя религия, – сказал Шелтон новостному агентству «Ассошиэйтед пресс». – Но теперь другое время. Клан умер. Навсегда».

Когда шестнадцатилетний внук Шелтона, Джейсон, решил отреставрировать ретроавтомобиль «Шевроле Камаро Z/28», Шелтон проводил по несколько часов на подъездной дороге к дому, помогая парню приводить машину в порядок. Джейсон любил своего деда, но и боялся его, так как стоило подростку выразиться или повести себя неподобающим образом, старик больно давал ему по уху. По выходным Шелтон часто водил свою семью в сетевую кофейню «Криспи крим», где они угощались пончиками с шоколадной начинкой, и никто из окружающих понятия не имел, что этот добродушный старик – не кто иной, как некогда внушавший ужас Имперский Мудрец Соединенных Кланов Америки.

Единственным бывшим членом Клана, с которым Шелтон продолжал поддерживать связь, был Джеймс «Тигр» Ноулз. Он был убежден, что Тигр уже не тот бесчувственный убийца, который в 1981 году задушил Майкла Дональда. Но Ноулз по-прежнему был импульсивным и необузданным молодым человеком, и когда его не освободили из тюрьмы в ожидаемый им срок, в мае 1988 года, он попытался сбежать из Федерального исправительного заведения Сэндстоун в Северной Миннесоте. Продвинуться удалось недалеко – он сумел перебраться только через первое ограждение, после чего его вернули в тюрьму и посадили в одиночку.

***

Когда возведение мемориала борьбы за гражданские права было завершено, Дис хотел, чтобы на его открытие явилось как можно больше людей, и Центр заплатил за то, чтобы на открытие приехали около шестисот родственников жертв. Большинство из них никогда раньше не встречались, и уже по одной этой причине то было выдающееся событие.

Пригласили на открытие и Джорджа Уоллеса, но никто не рассчитывал, что он придет. С тех пор как в январе 1987 года он покинул пост губернатора, большую часть времени Уоллес проводил один, уйдя в воспоминания о туманном прошлом, о том, что было и что могло быть.

Тот Джордж Уоллес, который встал на пути черных студентов, мешая им записаться в Университет Алабамы, счел бы чем-то невероятным, немыслимым, что недалеко от Капитолия, над которым все еще реял флаг Конфедерации, будет выстроен мемориал борьбы за гражданские права, но человек, проработавший четыре срока губернатором штата, понимал, что Алабама меняется. Вечером накануне открытия мемориала Дис получил от бывшего губернатора неожиданный телефонный звонок.

– Моррис, я не смогу прийти, – слабым голосом сказал Уоллес. – Завтра ложусь в больницу. Но скажи всем, что я жалею о том, что не могу прийти и что душой я со всеми вами. Я считаю, что мемориал – замечательная идея.

Более пяти тысяч человек стояли на улице, чтобы присутствовать на открытии мемориала борьбы за гражданские права. По мнению Диса, ему самому было не место на возвышении рядом с героями движения за гражданские права, включая красноречивого Джулиана Бонда и мужественную Розу Паркс, чей отказ уступить свое место в автобусе белому пассажиру дал начало бойкоту городских автобусов в Монтгомери. Вместо этого он уселся в старом доме напротив мемориала и стал наблюдать за церемонией открытия издалека.

Наблюдая, Дис понимал, что он прав: важно выслушать выступления родных жертв, чтобы идти дальше и строить новое будущее. Мирли Эверс выступила перед многотысячной аудиторией, рассказав, как в Джексоне, Миссисипи, ее муж, активист борьбы за гражданские права, Медгар, был застрелен. Крис Макнэр рассказал, как была убита его одиннадцатилетняя дочь, Дениз, когда была взорвана баптистская церковь на Шестнадцатой улице Бирмингема. А Мари Тилл Мобли рассказала, как ее четырнадцатилетний сын Эммет был убит, когда поехал в Миссисипи.

– Теперь мир будет помнить, – заключила она.

Точка

В конце 1987 года Бенни Хейса арестовали на улице Уилмера, Алабама, и посадили в камеру в Окружном изоляторе временного содержания Мобила. Крис Галанос добился привлечения бывшего вожака Клана и Фрэнка Кокса к уголовной ответственности за соучастие в убийстве Майкла Дональда. Чтобы вновь избраться на пост окружного прокурора, Галаносу были нужны голоса черных избирателей, и, скорее всего, предъявление обвинений Хейсу и Коксу было связано именно с этим.

В 1985 году избиратели Мобила проголосовали за новую форму управления городом, совет при мэре, и осенью в совет были избраны три чернокожих члена – первые представители своей расы в городском правительстве. В системе городского управления появлялось все больше чернокожих, и кульминацией этого процесса стало избрание в 2005 году первого черного мэра, Сэмюэля Джонса, при широкой поддержке лидеров бизнеса обеих рас.

Сестра Майкла, Синтия, работала надзирательницей. Ее обязанностью было патрулирование тюремного блока. Поэтому она привыкла выслушивать самую непотребную нецензурную брань и самые ужасные оскорбления, но однажды она услышала такие громкие и истошные вопли, такую омерзительную ругань и такие настырные требования, что даже она была шокирована. Это был Бенни Хейс.

«Он вел себя, как животное, – рассказывала Синтия Дональд Хэмилтон. – Все ему было плохо: еда, вода, все вообще, и у него был такой злобный, гнусный вид». Когда Бенни внес за себя залог и был выпущен на свободу, он повернулся к репортерам, которые попросили его прокомментировать арест, и сказал: «Идите к черту».

Миссис Дональд решила, что сможет выдержать присутствие на суде над Бенни Хейсом в феврале 1988 года, и она сидела там с дочерью или кем-нибудь из родни каждый день. Ноулз отрастил длинные волосы и бородку и был теперь похож на Иисуса. Это был уже не тот плачущий кающийся молодой человек, которого миссис Дональд видела на суде по ее гражданскому иску к Клану. Ноулз снова говорил тем лишенным эмоций голосом, которым он давал показания на суде над Генри.

Представитель защиты Нил Хенли нападал на Ноулза, высмеивая утверждение, что тот говорит правду – ведь он менял свои показания столько раз. Пункт за пунктом Хенли пытался подорвать доверие к Ноулзу как свидетелю. Бенни слушал все это с нарастающим гневом и все больше багровел. Он напрягался все больше, пока не начало казаться, что еще несколько секунд – и он набросится на Ноулза с кулаками. Затем, когда молодой заключенный начал описывать, как они с Генри соорудили профессиональную петлю для виселицы, Бенни поднялся и пошатнулся, схватившись за свои ходунки. Защитник перебил Ноулза и попросил судью объявить короткий перерыв.

Сын Бенни Рэймонд бросился к отцу и медленно повел его к выходу из зала суда. Проходя мимо присяжных, Бенни упал на пол, и его вывезли из зала, по-видимому, с сердечным приступом. Судья объявил об аннуляции процесса.

Год спустя Кокса судили уже одного в том же здании. Водитель грузовика так растолстел, что у него появился двойной подбородок, а висящие щеки были так жирны, что скрывали все эмоции на его лице. У него была любящая жена, которая поддерживала его, и в зале постоянно присутствовали отец и мать.

Поскольку те двое, которые задушили Дональда, уже были осуждены, Кокс не понимал, почему прокурор не может оставить его в покое. По его мнению, он вовсе не был убийцей. Самое худшее, что он сделал, хотя сам он это отрицал, – сознательная передача им Генри и Ноулзу веревки для линчевания и то, что он посмотрел на тело Дональда в багажнике машины Генри.

Защитник обвиняемого Нил Хенли полагал, что ему успешно удавалось подрывать доверие присяжных к показаниям Ноулза, когда сваливший Бенни сердечный приступ оборвал предыдущий процесс. И Хенли решил, что в своем вступительном слове возобновит свои процедуры как раз с того места, на коем его прервали.

Окружной прокурор Галанос пришел к выводу, что разрушит тактику защиты, которую избрал Хенли, если на этот раз не вызовет Ноулза в качестве свидетеля обвинения. Разозленный и чувствующий свое бессилие Хенли решил ответить на эту уловку Галаноса, вызвав Ноулза в качестве свидетеля защиты, но Ноулз сказал, что, если Хенли это сделает, он откажется давать показания, ссылаясь на Пятую поправку. Так что адвокату Кокса пришлось изворачиваться и наспех строить новую линию защиты, без показаний Ноулза, и аргументы стороны обвинения были слабы.

Многие в Мобиле считали, что единственный способ удалить с репутации города позорное пятно линчевания – это предать всех, кто хоть как-то к нему причастен, суду и заставить их ответить за свое преступление по всей строгости закона. Возможно, такими настроениями и объяснялся отчасти вердикт присяжных в деле Кокса: они признали его виновным.

«Виновным признали Фрэнка Кокса, – сказал позднее обвиненный фигурант, – но судили тогда вовсе не Фрэнка Кокса. Судили Клан».

Когда пришло время выносить приговор, Хенли заявил, что Кокс – хороший человек, который был сбит с пути истинного, хороший человек, который и так уже много страдал и которого надо приговорить условно. Галанос же стоял на букве закона: с точки зрения права не было никакой разницы между Коксом, который достал веревку, и Генри и Ноулзом, которые задушили ею Дональда, – и Кокс заслуживал самого строгого приговора.

Когда судья Майкл Зогби смотрел на Кокса, он выносил приговор не просто двадцатисемилетнему обвиняемому. «Наказать человека за преступление, которое он совершил, – это только одна из причин для назначения наказания, – сказал судья Зогби. – Но есть и другая причина. Она состоит в том, чтобы удержать других от сотворения подобных злодеяний в будущем. Сигнал, который даст этот суд, будет заключаться в том, что цивилизованное общество не потерпит подобного поведения. Те, кто оказывает пособничество в совершении преступления такого характера, должны быть наказаны сурово. Бенджамен Ф. Кокс, этим судом вы приговариваетесь к пребыванию в тюрьме штата в течение девяноста девяти лет».

Прежде чем Кокса, надев на него наручники, вывели из зала помощники шерифа, он обернулся к своей жене и сказал: «Я люблю тебя». Последние мучительные пять лет супруга была неизменно верна мужу, но теперь она решила, что Фрэнк ушел из ее жизни навсегда, а у нее было двое детей, и ей надо было как-то жить дальше. Она стала возвращать его письма и в конце концов начала новую жизнь с новым партнером, который доводился Ноулзу одним из двоюродных братьев.

Добившись осуждения Кокса, Крис Галанос предпринял шаги, направленные на то, чтобы все-таки предать суду Бенни Хейса, человека, который, возможно, и приказал совершить убийство. Бывший Великий Титан сильно сдал физически после осуждения его сына и зятя и смерти жены. Он переехал в Огайо, чтобы жить с Рэймондом.

Многие были возмущены тем, что Бенни сможет прожить свои последние годы, так и не понеся ответственности. Особенно резко об этом говорил брат Майкла Дональда, Стэнли, который не мог понять, как Бенни могли вообще позволить выехать за пределы Алабамы. «Если бы в убийстве обвиняли меня и я покинул пределы штата, меня бы сразу привезли обратно», – говорил он.

Окружной прокурор Мобила хотел вернуть Бенни для предания суду, но всякий раз, когда Галанос пытался это сделать, адвокат Бенни утверждал, что его здоровье так слабо, что судить старика значило бы подписать ему смертный приговор. В июле 1992 года Бенни попал в больницу имени Мэри Рутан в Беллфонтейне, Огайо, с диагнозом «стенокардия». У него диагностировали ишемическую болезнь сердца и хроническую депрессию.

Окружному прокурору надоели бесконечные жалобы на здоровье, и в сентябре 1992 года он добился ареста Бенни прямо в доме престарелых, где тот жил, и его водворения в изолятор округа Морган. Едва прибыв туда, Бенни пожаловался на боль в груди и был сразу же отправлен в палату интенсивной терапии местной больницы, где медленно пошел на поправку.

После девятимесячной борьбы семидесятишестилетний Бенни перестал сопротивляться выдаче в Алабаму и был перевезен туда на частном самолете, зафрахтованном ради такого случая властями Мобила. Он вышел из самолета, одетый в оранжевую робу заключенного, и был перевезен в лазарет при изоляторе округа Мобил. Он страдал от ишемической болезни сердца и болезни Альцгеймера. Два месяца спустя его перевезли в госпиталь для ветеранов в Билокси, Миссисипи. Там он и умер неделей позднее, в августе 1993 года.

Стэнли Дональд был возмущен тем, что Бенни умер, так и не получив по заслугам, но он с нетерпением ждал казни сына Бенни. Миссис Дональд хотела, чтобы смертный приговор Генри заменили на тюремное заключение, но сердце Стэнли было не так легко смягчить. Он не объяснял свои чувства желанием окончательного успокоения, а просто хотел увидеть, как убийца его брата умрет. «Я хочу увидеть его реакцию, когда он будет умирать, – сказал Стэнли Дональд. – Эта реакция может отличаться от того, что пережил мой брат, но я хочу, чтобы жизнь в человеке, который сделал это, угасла на моих глазах».

Дис был противником смертной казни, как и всегда. Он хотел написать письмо с просьбой пощадить Генри, но Коэн уговорил его не слать такого письма, потому что несколько членов семьи Дональдов желали, чтобы Генри умер.

В отсеке смертников Генри хранил потрепанный экземпляр книги «Дикая свобода» давнего автора вестернов Макса Брэнда. В наше время ее назвали бы книгой для подростков и молодежи, и Генри читал ее бессчетное число раз. Это история Тома, двенадцатилетнего мальчика, которого задиристый и не имеющий опыта хождения по горам отец ведет с собой через горный перевал. На перевале отец бесследно исчезает, и мальчик остается один на один с дикой природой. Но у него есть магический дар общения с животными, и в конце концов он проезжает по девственному лесу верхом на медведе гризли. Том вырастает в высокого, стройного парня. Он дерзок и бесстрашен.

Читая и перечитывая «Дикую свободу», Генри находил на ее страницах параллели со своей собственной жизнью с Бенни, но он никогда не говорил об этой части книги. Юный герой начинает жить простой, хорошей жизнью. Но однажды в его жилище является огромный, грубый чернобородый заключенный, бежавший из тюрьмы, одетый в лохмотья и обвешанный оружием. Он бьет Тома и сбивает его с ног, а затем пытается превратить его в своего раба.

Том – мягкий мальчик, но он понимает, что, если хочет жить, ему надо оказать незваному гостю отпор. После яростной борьбы ему в руки попадает пистолет, и подросток убивает мужчину. Сделав это, мальчик становится мужчиной сам. «Складка, говорящая о пережитом страдании и раздумьях, прорезавшая его лоб, отпечаталась там навсегда, лицо приобрело выражение решимости и независимости, свойственное мужчине».

Генри не нужно было убивать своего отца. Ему достаточно было просто сказать правду. Но за тринадцать лет, что он провел в отсеке смертников, он так и не сумел этого сделать. Он не смог сделать этого, когда его отец был жив; он с ужасом ожидал его еженедельных визитов и был уверен, что отец хочет контролировать его и здесь, и даже желает, чтобы он умер, так и не раскрыв своих секретов. Не смог он рассказать правды и после того, как его отец скончался, даже если это могло бы спасти ему жизнь. Он был слишком забит, робок и безволен.

За те последние несколько недель, что ему оставалось жить, Генри дал немало интервью средствам массовой информации. У него не было ни мудрости, которую он хотел бы передать, ни предостережений, адресованных молодому поколению, ни извинений, которые он хотел бы принести за свою деятельность в Клане. Ему хотелось одного – нравиться. «Вы запомните, как мы улыбались друг другу, – сказал он Майклу Уилсону из газеты «Мобил пресс-реджистер», – и скажете: “Может быть, он все-таки этого не делал. А если и сделал, то все равно он был не таким уж плохим парнем”».

В эти последние дни Генри часто навещали чернокожие друзья и приносили ему наркотики, тайно пронесенные в тюрьму Холман, так что немалую часть оставшегося у него времени он проводил под кайфом. Вечером, накануне дня казни, он встретился с черным священником Бобом Смитом. То, что Генри был готов поговорить с проповедником-афроамериканцем, который к тому же являлся президентом местного отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, свидетельствовало о том, как изменилось его отношение к черной расе. Преподобный Смит был человеком могучего телосложения, обладающим недюжинной харизмой и голосом, который звучал так, словно он был посланником самого Господа Бога.

Незадолго до полуночи 5 июня 1997 года Генри прошел по коридору тюрьмы Холман к электрическому стулу. До него здесь прошло куда больше черных, чем белых. С 1930 года штат Алабама казнил 118 черных заключенных и только 32 белых. Бывший член Клана разделил последний путь с черной расой, которую когда-то так ненавидел.

Стэнли Дональд стоял за толстым стеклом и смотрел, как охранники пристегивают Генри к стулу. Стэнли вдруг заплакал и уткнулся взглядом в пол. Его глаза так и были опущены, когда вскоре после полуночи через тело Генри был пропущен ток напряжением в 2100 вольт. Впоследствии Стэнли сказал, что это было очень тяжело – не как пережить смерть брата, но все равно тяжело. «То, что я сейчас видел, было печальным зрелищем: молодой человек вот так мгновенно расстался с жизнью», – сказал он.

На следующий день после казни преподобный Смит сказал, что Генри сознался в убийстве Дональда. Генри сказал священнику, что рассказ Джеймса Ноулза о том, как это произошло, был точен, кроме одной детали – Тигр, а не Генри перерезал жертве горло. Это стало концом истории для большинства людей, но не для членов семьи Майкла Дональда, которых память о линчевании продолжит преследовать всю жизнь.

В 2006 году в присутствии членов семьи, местных политиков и других видных людей Стэнли, стоя на Херндон-авеню, снял покров с таблички с новым названием улицы – Майкл Дональд-авеню.

Смерть не властна

В 2005 году Центр построил напротив своей штаб-квартиры Мемориальный центр движения за гражданские права. Он вырос рядом с Мемориалом борьбы. Дис любил ходить смотреть на его экспонаты, и однажды в августе 2013 года он в очередной раз пришел сюда.

В очереди на вход стояла большая группа черных, членов одной семьи, встретившихся после разлуки. Они происходили из округа Лаундз, который раньше был в Алабаме одним из самых опасных мест для жизни тех, у кого темная кожа. Эти люди вернулись, чтобы посмотреть на во многих отношениях изменившийся Юг, и, ожидая на улице своей очереди, они наперебой рассказывали семейные истории. Но как только они зашли внутрь, пройдя через металлодетекторы, как все, от самого старшего в инвалидном кресле до маленьких детей, притихли, лица их сделались серьезными.

В Мемориальном центре движения за гражданские права царит сумрак, как в пещере, и кажется, что освещение исходит от стен. Одним из первых посетители видят панно с большим портретом Майкла Дональда. Одно из самых запоминающихся изображений из всех, что представлены в музее.

Посмотрев на фотографию Дональда, посетители повернулись и остановились перед большой овальной фреской, целиком закрывающей стену и увековечившей многие из важнейших моментов движения за гражданские права.

Дис посмотрел вверх. Семидесятишестилетний адвокат был одет в серую футболку, черные шорты и кожаные сандалии, и, если бы не его раса, ничем не отличался бы от туристов, которые окружали его. Дис считал себя прежде всего юристом, и он гордился тем, что изображенная здесь сага о движении за гражданские права начинается и кончается торжеством права. Она начинается на дальней левой стене с изображения Тэргуда Маршалла и его коллег, спускающихся по ступенькам лестницы Верховного суда после победы в деле «Браун против Совета по образованию» в 1954 году, когда расовая сегрегация в школах была объявлена противоречащей Конституции. А на дальней правой стене эта сага заканчивается, когда в 1967 году Маршалл надевает мантию как первый афроамериканский судья Верховного суда. Между ними сцены насилия, борьбы и мук.

Дис подумал о том, что немалая часть этого насилия имела место из-за Джорджа Уоллеса, однако здесь о нем почти не говорилось. Человек, четыре раза занимавший пост губернатора Алабамы и четыре раза баллотировавшийся на пост президента, умер в 1998 году в возрасте семидесяти девяти лет. В Монтгомери не было мемориала в честь Джорджа Уоллеса вроде этого. После его смерти, когда семья и помощники бывшего губернатора попытались собрать 10 миллионов долларов на Центр изучения политики Юга имени Джорджа и Лерлин Уоллес, спонсоров оказалось очень мало, и тот так и не был построен. Во всей столице штата не осталось ничего сколь-нибудь значительного, что увековечивало бы человека, сыгравшего крайне важную роль в истории Алабамы.

То же самое можно было сказать и о Шелтоне, который умер в 2003 году в возрасте семидесяти трех лет. Он всегда держался в тени, предоставляя другим наносить удары, и на стенах музея не было его фотографий.

– Мы хотели построить этот мемориал, чтобы люди запомнили навсегда, – сказал Дис звучным голосом, который разнесся по всему музею. – Люди уже начинали забывать, и нельзя было…

– Кто вы? – спросил кто-то из чернокожей семьи, удивленный тем, что незнакомый человек вдруг заговорил.

– Я Моррис Дис.

Несколько человек ахнуло, все начали пожимать Дису руки и просить его сфотографироваться с ними. Почти все теперь знали Диса и его Центр. За годы, прошедшие после юридической победы в 1987 году в Мобиле, организация выросла неимоверно. Среди 225 сотрудников Центра имелось 40 юристов и команда из 15 детективов, называемая Программой получения информации. Теперь существовали дополнительные офисы в Атланте, Джексоне, Майами и Новом Орлеане.

Даже проработав в сфере права пять десятилетий, Дис считал самым важным делом в своей практике гражданский иск «Бьюла Мэй Дональд в качестве душеприказчицы покойного Майкла Дональда против Соединенных Кланов Америки и проч.». Вынесенный по этому делу вердикт вложил в его руку меч правды, который Центр с тех пор не раз использовал против организаций, проповедующих превосходство белой расы. Победа в этом первом иске дала в распоряжение Центра модель, которую его юристы использовали, чтобы подорвать и уничтожить дюжину расистских организаций от Движения сопротивления белых арийцев в 1990 году до Имперских Кланов Америки в 2008 году. В Америке и сейчас существует немало расистских групп, но крупные организации, лидеры которых поощряют своих штурмовиков совершать акты насилия, по большей части были закрыты или усмирены. В 2008 году редактор «Штурмфронта», ведущего неонацистского веб-сайта, отметил: «Как ни неприятно признавать, никакая другая организация не наносила нашему делу вреда с такой результативностью».

Сегодня Диса так тепло встречали во всем Монтгомери, что всякий раз, когда он приходил в местный ресторан, у него уходила целая вечность, чтобы добраться до своего столика, пока он пробирался сквозь толпу своих многочисленных почитателей. У него по-прежнему было его ранчо, куда он любил уезжать, но теперь большую часть своего времени он проводил в доме, декорированном в шикарном эклектическом стиле его пятой женой, Сюзан Старр, художницей из Атланты, и находящемся в Кловердейле, престижном районе, куда, будучи пареньком с фермы, он почти никогда не решался заходить.

Враги Диса поносили его как бесстыжего дельца, чьей главной функцией было выманивание денег у легковерных либералов. Если бы Диса интересовала только спонсорская помощь, вряд ли Центр так активно сражался бы за права нелегальных иммигрантов, гомосексуалистов, детей с нетрадиционной сексуальной ориентацией, то есть брался за проблемы, которые вызывали острую полемику не только в обществе в целом, но и среди потенциальных спонсоров.

Хотя хулители Диса считали, что сохранение круглосуточной охраны его самого и Центра было не более чем удачным пиар-ходом, в Америке все еще были люди, надеющиеся убить Морриса Диса. За прошедшие годы более двух десятков членов групп, проповедующих ненависть к расовым и иным меньшинствам, были признаны виновными в участии в сговорах с целью убийства Диса или уничтожения имущества Центра.

Таланты Диса в области маркетинга за минувшие десятилетия нисколько не увяли, и Центр сумел накопить в своем благотворительном фонде сумму, приближающуюся к 300 миллионам долларов. Дис считал, что это необходимо на случай, если в экономике случится резкий спад, но подобное вызывало зависть у других некоммерческих либеральных организаций, с огромным трудом собирающих скудные средства.

За последние четыре десятилетия был проделан фантастический путь, и Дис был рад, что большую его часть он разделил с Ричардом Коэном, который теперь был президентом Центра. Все эти годы Коэн делал немалую часть наиболее трудной работы, и Дис знал, что вклад его друга, вероятно, трудно будет когда-либо оценить так, как он того заслуживает.

Дис дожил до такого возраста, когда часто оглядываешься назад. Когда он слышал, как чернокожая молодежь возмущается существующим в Америке расизмом, как будто ничего так и не изменилось, ему хотелось кричать, что как бы плохо иногда ни обстояли дела, страна в целом стала совершенно иной. Ужасно даже намекать, что те, чьи имена были выбиты на камне Мемориала борьбы за гражданские права, погибли напрасно. Глядя на членов собравшейся вместе чернокожей семьи, осматривающей музей, он вдруг понял, что большинство ее членов слишком молодо, чтобы помнить те времена в округе Лаундз, когда чернокожий, увидев идущего ему навстречу белого, сходил с тротуара на мостовую, когда страх для афроамериканцев был чем-то постоянным.

– Я работаю адвокатом в Нью-Джерси, – сказала одна из женщин собравшейся со всей страны семьи. – Как делегатка присутствовала на съезде Американской ассоциации юристов в Чикаго в прошлом году, когда вам вручали высшую награду.

– Ничего себе, – сказал Дис.

Разговаривая с женщиной, он вспомнил, что, когда он был молодым адвокатом, в Ассоциации не было черных делегатов. Он подумал о речи, которую произнес на ежегодном съезде, когда получал медаль. Он рассказал делегатам, какой одинокой была его борьба в первые годы и как много значит для него оказанная честь. Вспомнив тот день и тот путь, который он проделал за свою жизнь, и подумав о пути, который проделала за свою жизнь чернокожая женщина-адвокат, он проглотил подкативший к горлу ком.

– Я бы хотел, чтобы вы посмотрели на фотографию Майкла Дональда вот здесь и запомнили его имя, – сказал Дис, повернувшись к первому панно. – Он был еще юношей, ему было девятнадцать лет, когда двое членов Клана похитили и линчевали его. Но ненависть исходила тогда прежде всего от Роберта Шелтона, Имперского Мудреца Клана, и руководящие указания давали он и другие вожаки, поэтому мать Дональда согласилась, чтобы я подал против Соединенных Кланов Америки гражданский иск. Присяжные присудили СКА к выплате семи миллионов долларов, и это уничтожило Клан.

А теперь посмотрите на следующее панно. Здесь я вместе с миссис Дональд, когда нас чествует алабамская организация Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Я сказал в тот вечер, что Майкл Дональд займет свое место в истории наряду с другими, кто погиб в борьбе за права человека. И когда в раю будет проходить последняя перекличка, последняя поверка, когда призовут доктора Мартина Лютера Кинга, и Медгара Эверса, и Виолу Лиуццо, – тогда призовут и Майкла Дональда.

Их не забудут. Они изменили мир. Над Майклом Дональдом и остальными смерть не властна.

Где они сейчас?

Кэти Беннет. После участия в гражданском иске в связи с убийством Майкла Дональда консультантка по отбору присяжных еще раз поработала с Дисом и Южным центром правовой защиты бедноты, выиграв дело против Движения сопротивления белых арийцев, которое, согласно вердикту присяжных, должно было выплатить 12,5 миллиона долларов. Ее последним громким делом перед смертью в 1992 году была успешная защита Уильяма Кеннеди Смита, обвинявшегося в нападении с целью сексуального насилия.

Джеймс Бодмен. Специальный агент ФБР, который помог расследовать убийство Майкла Дональда, сейчас на пенсии и живет неподалеку от Мобила.

Крис Галанос. Бывший окружной прокурор занимается адвокатской практикой в Мобиле.

Моррис Дис. Семидесятидевятилетний юрист является главным судебным адвокатом Южного центра правовой защиты бедноты. Значительную часть времени он проводит, обучая молодых юристов Центра. Он по-прежнему гоняет с приятелями на мотоцикле BMW с двигателем в 1200 кубов по серпантинам в Аппалачах и доезжал в мотоциклетных поездках до самой Юты. В конце 2015 года он подал на развод со своей женой Сьюзан Старр и теперь проводит много времени с Кэти Калахар, адвокатом из Мичигана.

Элли Дис. Дочь Морриса Диса отказалась от мысли пойти в юристы и вместо этого стала магистром изящных искусств. Она замужем, у нее маленький сын, и она работает на крупную фирму по торговле недвижимостью за пределами Алабамы.

Барри Ковальски. Вашингтонский юрист стал одним из ведущих прокуроров Министерства юстиции по делам о защите гражданских прав. В частности, он добился осуждения белых полицейских, которые избили в Лос-Анджелесе афроамериканца Родни Кинга[42]. Сейчас Ковальски семьдесят лет, с 2014 года он на пенсии.

Фрэнк Кокс. Отсидев в тюрьме одиннадцать лет и выйдя на свободу, Кокс снова женился и стал работать водителем грузовика.

Ричард Коэн. В настоящее время этот юрист является президентом Южного центра правовой защиты бедноты.

Джеймс «Тигр» Ноулз. Отсидел в федеральной тюрьме двадцать пять лет, из которых двадцать провел в одиночке. Дис считал, что Ноулз действительно раскаялся, и помог ему освободиться досрочно. Живет спокойной полноценной жизнью далеко от Мобила.

Джефферсон Боригард Сешнс III. В 1996 году Судебный комитет Сената США проголосовал против избрания этого бывшего федерального прокурора федеральным судьей. Четыре юриста, работавшие в Министерстве юстиции, в том числе и Томас Фигерс, заявили, что Сешнс делал расистские заявления. В 1996 году Сешнс был избран в Сенат США от Республиканской партии и сейчас является членом Судебного комитета Сената[43].

Майкл Э. Фигерс. Временный председатель Сената Алабамы умер в 1996 году от разрыва аневризмы. Ему было сорок восемь лет.

Томас Фигерс. Бывший помощник федерального прокурора занимался частной юридической практикой до своей смерти в 2015 году.

Миллард Фуллер. Старый друг и бывший партнер Диса основал организацию «Дом для человека», которая построила тысячи домов для малоимущих. Умер в 2009 году.

Синтия Дональд Хэмилтон. Сестра Майкла Дональда несколько лет проработала надзирателем в изоляторе временного содержания округа Мобил. Миссис Хэмилтон проживает в Маккалле, Алабама.

Боб Эдди. Следователь на пенсии и живет недалеко от Монтгомери.

Благодарности

Работая над книгой, я вернулся к корням, к самым ранним годам работы в качестве журналиста. Когда я учился в бакалавриате Орегонского университета, изучая международные отношения, осенью 1967 года мне удалось с помощью уговоров попасть на борт самолета, ведущего свою предвыборную президентскую кампанию губернатора Джорджа Уоллеса. Тогда я провел с кандидатом в президенты несколько дней и написал об этом статью в «Нью рипаблик». Это стало моим первым опытом на поприще журналистики, и я увлекся ею. Несколько месяцев спустя один из национальных журналов дал мне задание взять у Уоллеса интервью в Монтгомери, а в ноябре профессора из магистратуры по журналистике Колумбийского университета отправили меня самолетом в столицу Алабамы, чтобы освещать ночь после выборов.

Для работы над этой книгой соучредитель Южного центра правовой защиты бедноты Моррис Дис предоставил мне то, к чему стремится любой писатель-документалист, – неограниченный доступ ко всем нужным материалам и свободу писать обо всем, о чем я захочу – и именно так, как я хочу. Дис и президент центра Ричард Коэн провели огромное количество времени, отвечая на все мои вопросы и предоставляя в мое распоряжение любые материалы, которые могли пригодиться в изысканиях. Помощница Диса, Джуди Брюно, неизменно стремилась оказывать мне помощь, как и другие сотрудники Центра, в том числе Мишель Лиланд, Бут Гантер, Расселл Эстес и Пенни Уивер.

Когда я работал над повествованием, прошло уже достаточно времени после описываемых событий, чтобы со мной согласились поговорить и другие, и я должен поблагодарить двух доживших до наших дней осужденных участников убийства Майкла Дональда Джеймса Ноулза и Фрэнка Кокса за их интервью. Помогла мне и бывшая жена Кокса, Сара Ноулз.

Постучав во множество дверей, я сумел отыскать и двоих ныне здравствующих членов Клаверны 900, Тэддиаса Бетанкура и Тедди Кайзара. Я также съездил в Таскалусу, навестив Бетти Шелтон, вдову Имперского Мудреца; я долго говорил с ней и их внуками, Амандой и Джейсоном Шелтон. Семье Дональдов все еще больно говорить о линчевании Майкла, и они поручили давать ответы на мои вопросы Синтии Дональд Хэмилтон. Мне также было чрезвычайно полезно побеседовать с двумя из детей Джорджа Уоллеса, Пегги Уоллес Кеннеди и Джорджем Уоллесом-младшим. Особо хочу поблагодарить ныне покойного Томаса Фигерса. Без его крайне эмоциональных воспоминаний эта книга не стала бы тем, чем она является.

Я провел беседы с Томом Лосоном, Стивеном Лешером, миссис Морган, доктором Джулианом Бондом, Элис Ортега, Филипом Р. Мануэлем, Джорджем Сицем, Морин Бейс, Элвином Стэнтоном, Джоном Мейзом, Беверли Билак, Джо Роем, Кеннетом Маллинаксом, Бобом Эдди, Биллом Стэнтоном, Скотти Э. Кирклендом, Рэймондом Арсено, Гэри Мэем, Томом Тернипсидом, Марком Кеннеди, Рэндалом Уилсоном, Джо Левином, Б. Дж. Холларсом, Дэном Т. Картером, Томасом Харрисоном, Дэнни Уэлчем, Джерри Кизом, Нельсоном Молденом, Моррисом «Скутером» Дисом III, Крисом Галаносом, Джеймсом Бодменом, Барри Ковальски, Бертом Гленном, Джеймсом Киллоу и Дэниэлом Ринзелом.

Многочисленные черновые версии книги были прочитаны двумя из моих ближайших друзей, Кристиной Ребело Эндерсон и Рэйли Робинсон. Среди других ее читателей были Найджел Хэмилтон, Бертон Херш, Эдвард Лимер и Скотти Э. Киркленд. Важный вклад в работу, начиная от идеи до маркетинга, внесла мой давний литературный агент Джой Харрис. Самым важным из всего, что она сделала, была передача этих страниц в руки Генри Ферриса, глубоко уважаемого мною редактора издательства «Уильям Морроу».

Южный центр правовой защиты бедноты предоставил в мое распоряжение юридические документы и протоколы судов, без которых я не смог бы написать мой труд. Управление окружного прокурора Мобила дало возможность изучить объемистые досье по делу Майкла Дональда. В архиве штата Алабама я нашел множество полезных документов, касающихся Джорджа Уоллеса и истории штата. В Публичной библиотеке Мобила имеется уникальная коллекция газетных вырезок. Мне также помогли «Документы по делу Майкла Дональда», хранящиеся в Библиотеке редких книг и рукописей имени Доя Лила Макколла в Университете Южной Алабамы в Мобиле. Я провел несколько дней, изучая папки с материалами исследований Дэна Т. Картера в Библиотеке имени Роберта В. Вудраффа в Университете Эмори.

В последнюю очередь я приношу свою благодарность моей жене, Весне Обрадович Лимер, хотя, по правде сказать, должен был бы поблагодарить ее первой. Она привыкла к тому, что не получает лавров, которых заслуживает, но без нее книги бы просто не существовало.

Библиография

Arsenault, Raymond. Freedom Riders: 1961 and the Struggle for Racial Justice. Oxford: Oxford UP, 2006. Print.

Ball, Edward. Slaves in the Family. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1998. Print.

Bass, Jack. The Life and Times of Judge Frank M. Johnson and the South’s Fight over Civil Rights. New York: Doubleday. 1993, Print.

Bivens, Shawn. A. Mobil Alabama’s People of Color: A Tricentennial History, 1702–2002. Victoria B. C.: Trafford. 2004, Print.

Boyle, Kevin. Arc of Justice: A Saga of Race, Civil Rights, and Murder in the Jazz Age. New York: Henry Holt, 2004. Print.

Bragg, Rick. Ava’s Man, New York: Alfred A. Knopf, 2001. Print.

Branch, Taylor. Parting the Waters: America in the King Years, 1954 -63. New York: Simon & Schuster, 1988. Print.

Cannon, Lou. The Role of a Lifetime. New York: Simon & Schuster, 1991. Print.

Carter, Dan T. The Politics of Rage: George Wallace, The Origins of the New Conservatism and the Transformation of American Politics. New York: Simon & Schuster, 1995. Print.

Chestnut, J. L., and Julia Cass. Black in Selma: The Uncommon Life of J. L. Chestnut, Jr. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1990. Print.

Clark E. Culpepper. The Schoolhouse Door: Segregation’s Last Stand at the University of Alabama. New York: Oxford University Press, 1993. Print.

Dattel, Eugene R. Cotton and Race in the Making of America: The Human Costs of Economic Power. Chicago: Ivan R. Dee, 2009. Print.

Dees, Morris and James Corcoran. Gathering Storm: America’s Militia Threat. New York: HarperCollins, 1996. Print.

Dees, Morris and Steve Fiffer. A Lawyer’s Journey: The Morris Dees Story. Chicago: American Bar Association, 2001. Print.

Dixon, Thomas, and Gary D. Wintz. The Clansman: An Historical Romance of the Ku Klux Klan. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 2001. Print.

Dray, Philip. At the Hands of Persons Unknown: The Lynching of Black America. New York: Random House, 2002. Kindle.

DuBois, W. E. B. The Souls of Black Folks. New York: Dodd, Mead and Company, 1961. Print.

Egerton, John. Shades of Gray. Baton Rouge, Louisiana State University Press, 1991. Print.

Ford, Lacey K. Deliver Us from Evil: The Slavery Question in the Old South. New York: Oxford University Press, 2009. Print.

Frady, Marshall. Southerners: A Journalist’s Odyssey. New York: New American Library, 1980. Print.

Fuller, Millard. Beyond the American Dream. Macon, G. A., Smyth & Helwys, 2010. Print.

Fuller, Millard, and Diane Scott. Love in Mortar Joints: The Story of Habitat for Humanity. Association Press, 1980.

Greenshaw, Wayne. Fighting the Devil in Dixie: How Civil Rights Activists Took on the Ku Klux Klan in Alabama. Chicago: Lawrence Hill, 2011. Print.

–– Watch out fir George Wallace. Englewood Cliffs, N J.: Prentice-Hall. 1976. Print.

Hart, Gary. Right from the Start: A Chronicle of the McGovern Campaign. New York: Quadrangle, 1973. Print.

Hollars, B. J. Opening the Doors: The Desegregation of the University of Alabama and the Fight for Civil Rights in Tuscaloosa. Tuscaloosa, AL: University of Alabama Press, 2013. Print.

–– Thirteen Loops: Race, Violence and the Last Lynching in America. Tuscaloosa, AL: University of Alabama Press, 2013. Print.

Johnson, Walter. River of Dark Dreams: Slavery and Empire in the Cotton Kingdom. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. Print.

Jones, Bill. The Wallace Story. Northport. AL: American Southern Publishing Company, 1966. Print.

King, Gilbert. Devil in the Grove: Thurgood Marshall, the Groveland Boys and the Dawn of a New America. New York: Harper, 2012. Print.

Lemann, Nicholas. The Promised Land; The Great Black Migration and How It Changed America. New York: Alfred A. Knopf, 1991. Print.

Lesher, Stephan. George Wallace: American Populist. Reading, MA: Addison-Wesley. Print.

Levine, Bruce C. The Fall of the House of Dixie: The Civil War and the Social Revolution That Transformed the South. New York: Random House, 2013. Print.

Lewis, John and Michael D’Orso. Walking with the Wind: A Memoir of the Movement. New York: Simon and Schuster, 1998. Print.

Martinez, Thomas, and John Guinther. Brotherhood of Fear: How One Man’s Journey through Fear Brought the Order – the Most Dangerous Racist Gang in America – to Justice. Lincoln, NE: toExcel, 1999. Print.

May, Gary. The Informant: The FBI, the Ku Klux Klan and the Murder of Viola Liuzzo. New Haven, CT: Yale University Press, 2005. Print.

McWhorter, Diane. Carry me Home: Birmingham, Alabama, the Climactic Battle for the Civil Rights Revolution. New York: Simon and Schuster, 2001. Print.

Raines, Howell. My Soul is Rested: Movement Days in the Deep South Remembered. New York: Putnam, 1977. Print.

Rowe, Gary Thomas. My Undercover Days with the Ku Klux Klan. New York: Bantam, 1976. Print.

Seay, Solomon S., and Delores R. Boyd. Jim Crow and Me: Stories from my Life as a Civil Rights Lawyer. Montgomery, AL: NewSouth Books, 2008. Print.

Sikora, Frank. Until Justice Rolls Down: The Birmingham Church Bombing Case. Tuscaloosa, AL: University of Alabama Press, 1991. Print.

Sims, Patsy. The Klan. Lexington: The University Press of Kentucky, 1996. Print.

Singular, Stephen. Talked to Death: The Life and Murder of Alan Berg. New York: Beech Tree, 1987. Print.

Slavery in America: The Montgomery Slave Trade. Montgomery, AL: Equal Justice Initiative, 2013. Print.

Stanton, Mary. From Selma to Sorrow: The Life and Death of Viola Liuzzo. Athens, GA: University of Georgia Press, 1998. Print.

Thorne, T. K. Last Chance for Justice: How Relentless Investigators Uncovered New Evidence Convicting the Birmingham Church Bombers. Chicago: Lawrence Hill, 2013. Print.

Thornton III J. Mills. Dividing Lines: Municipal Politics and the Struggle for Civil Rights in Montgomery, Birmingham and Selma. Tuscaloosa, AL: University of Alabama Press, 2002. Print.

Twitty, W. Bradley. Y’all Come. Nashville, TN: Hermitage, 1962. Print.

Wade, Wyn Craig. The Fiery Cross: The Ku Klux Klan in America. New York: Simon & Schuster, 1987. Print.

Wallace, George Jr. and Patrick V. Cagle Governor George Wallace: The Man you Never Knew. Montgomery, AL: Wallace Productions, LLC, 2011. Print.

Wells-Barnett, Ida B. On Lynching. Amherst, NY: Humanity, 2002. Print.

Wilkerson, Isabel. The Warmth of Other Suns: The Epic Story of America’s Great Migration. New York: Random House, 2010. Print.

Williamson, Joel. A Rage for Order: Black-White Relations in the American South since Emancipation. New York: Oxford University Press, 1986. Print.

Woodward, C. Vann. The Strange Career of Jim Crow. New York: Oxford University Press, 1974. Print.

–– Tom Watson: Agrarian Rebel. New York: Oxford University Press, 1963. Print.

Примечания

1

Хорас Джулиан Бонд (1940–2015) – борец за гражданские права чернокожих, первый президент Южного центра правовой защиты бедноты (1971–1979), остававшийся в совете директоров этой организации до самой смерти. О Центре см. далее в книге.

2

Клаверна – первичная организация ку-клукс-клана (ККК).

3

СКА являлись одной из крупнейших организаций ККК.

4

Т. е. 152,5 см.

5

Марди Гра – популярный на юге США праздник, карнавал перед Великим постом.

6

Ок. 173 см.

7

Ок. 180 см.

8

Ок. 5,9 кг.

9

Ок. 670 кв. м.

10

Ок. 178 см.

11

Ок. 91,5 см.

12

Каджуны – живущие в южных штатах потомки франкоканадцев, выселенных англичанами из Канады в XVIII веке.

13

Апартеид, или апартхейд – политика сегрегации, насильственного отделения от остального общества расовых групп, которые считаются «низшими».

14

Ок. 7,62 м

15

Джеймс Джозеф Браун-мл. (1933–2006) – всемирно известный афроамериканский музыкант, одна из ключевых фигур ритм-энд-блюза.

16

Здесь: «мальчик-слуга» (англ.).

17

Издольщик – фермер, в качестве арендной платы за землю отдающий долю урожая.

18

Декседрин, или D-амфетамин – психостимулятор.

19

Букв. «братишка» (англ.).

20

Ок. 183 см.

21

Чуть больше 2 м.

22

Чуть больше 127 кг.

23

Ок. 170 см.

24

Около 4 градусов по Цельсию.

25

Ок. 18х12 м.

26

Ок. 38 градусов Цельсия.

27

Ок. 159 кг.

28

Реконструкция Юга (1865–1877) – период в истории США, когда после Гражданской войны 1861–1865 гг. проигравшие южные Конфедеративные Штаты Америки (Конфедерация) на новых основаниях включались в состав государства, где происходила повсеместная отмена рабовладения.

29

Квартерон – человек с ¼ частью негритянской крови.

30

Окторон – человек с 1/8 частью негритянской крови.

31

YMCA – Young Men’s Christian Association (англ.).

32

Менее 36 кг.

33

Кларенс Сьюард Дэрроу (1857–1938) – адвокат на многих громких процессах в истории судопроизводства США, в том числе часто защищавший разного рода социальных активистов.

34

Ок. 7,6 м.

35

Антидиффамационная – борющаяся против клеветы, очернения.

36

Хайрам («Хэнк») Уильямс (1923–1953) – легенда музыки кантри, главный основатель жанра.

37

Ежегодное собрание Клана.

38

Примерно 90 х 90 см.

39

Ок. 9 кг.

40

Джон Донн (1572–1631) – великий английский поэт эпохи барокко, известный также как проповедник.

41

«Обращение к Господу в час нужды и бедствий», пер. А. Нестерова.

42

Громкий случай избиения чернокожего, который обернулся лос-анджелесским бунтом 29 апреля – 4 мая 1992 г.

43

В 2017 стал Генеральным прокурором США.

Content

Лоренс Лимер
Суд Линча
История грандиозной судебной баталии, уничтожившей Ку-клус-клан

Пролог Кулаками по земле

Часть первая Ночь горящего креста

Дела Клана

На всеобщее обозрение

Тринадцать витков

«Хорошая работа, Тигр!»

Прекрасный заповедный уголок

Почерк клана

Правильные ценности

Кровь под ногтями

Открытый гроб

Вопиющая несправедливость

Поиски зацепки

Ночные молитвы

Менее тяжкое преступление

Паршивая овца

Преступление, влекущее смертную казнь

Второй в рейтинге ненависти

Отправление правосудия

«Шипение горящей плоти»

Вердикт

Часть вторая Переломный момент

«Что за бред!»

Воскресная школа

Поворот вспять

«Кто такой Шелтон?»

Судный день

«Рейсы свободы»

Конфликт личного характера

Снова в седле

Вечная бдительность

Перед дверью

Порядочный трудовой люд

«Семена ненависти»

Расовый бзик

Чахлая сосна

Последователь Христа

Неутихающая боль

Политический заключенный

Никогда

Запрещено цензурой

«Правительство захочет нас прищучить»

Частные дела

За правое дело

Искатель славы

Часть третья Испытание правосудия

Свежо, но нереально

Око за око

Недвусмысленное послание

Закономерные последствия

Книга пророчеств

«Когда лжешь, забываешь, о чем»

Ночные гости

«Прольется кровь»

Выстрелы в ночи

Конец эпохи

Недвусмысленный сигнал

Подножка суду

«Классная работа, папа»

Чистота расы

Судья или присяжные

«Я бы поменялся с ним местами»

«Молодец, мамуля»

Память

Точка

Смерть не властна

Где они сейчас?

Благодарности

Библиография

Примечания