Разум

Тернистый путь самосознания, или Горе от ума по-словацки

В ряду активно действующих творцов современной словацкой литературы Рудольф Слобода (род. в 1938 г.) давно уже занимает достойное, хотя и весьма особое, стабильно «дискуссионное» место. Начиная с романа «Нарцисс» (1965) до последней, на сегодняшний день пятнадцатой по счету, книги — повести «Уршула» (1987), — произведения Слободы неизменно вызывали живую и, как правило, противоречивую реакцию критики. Многочисленные недоразумения, оправданные, а чаще неоправданные претензии, диаметрально противоположные оценки изначально сопровождали творчество этого самобытного, несомненно талантливого, но далеко не однозначного писателя. Репутация «неустоявшегося» и в какой-то мере непредсказуемого автора до последнего времени препятствовала переводам произведений Слободы и на русский язык.

Между тем, по тонкому замечанию словацкого поэта Ш. Стражая, внимательного читателя и истолкователя Слободы, никакой прихотливой непредсказуемости в его творчестве нет: «Слобода, в сущности, всю жизнь создает некий единый развивающийся текст, причем как бы об одном и том же, но сам факт, что мы не в состоянии коротко, без околичностей определить, «о чем» Слобода пишет, уже в чем-то существенном характеризует его прозу». Нас не должна смущать внешняя парадоксальность этого суждения. Дело в том, что творчество Слободы и в самом деле трудно поддается «простодушной» идейно-тематической характеристике. В каждом крупном произведении писателя, будь то, к примеру, романы «Нарцисс» или «Бритва» (1967), «Второй человек» (1981) или «Разум» (1982), есть, разумеется, свой сюжет, своя фабула, в них действуют разные герои и героини, но внутренняя проблематика, общий круг главных, «конечных» вопросов, волнующих автора, остается более или менее постоянным. В центре внимания Слободы, независимо от внешних обстоятельств и поворотов действия, неизменно оказывается внутренний мир личности, причем не как некое определившееся и логически развивающееся целое, а прежде всего как мир формирующийся, постоянно находящийся в движении, часто противоречивый и сложный, густо замешенный как на здравом смысле, так и на предрассудках, вобравший в себя конкретный житейский опыт, но одновременно и массу иллюзий, расхожих «поведенческих» стереотипов и прочих атрибутов обыденного сознания…

Основные контуры и координаты этого зыбкого душевного пространства были намечены, а лучше сказать, нащупаны, эмпирически выведены и творчески апробированы писателем уже в первом крупном произведении, романе «Нарцисс». Редкий дебют в словацкой литературе последних десятилетий сопровождался столь бурным обсуждением, вызвал так много восторгов и в то же время тревожных вопросов, как эта книга — с относительно незатейливым сюжетом и «вечной», если не сказать, банальной, темой взросления молодого человека своего времени. Чем же привлек к себе всеобщее внимание рассказ о незадавшейся судьбе Урбана Хро́мого, в недавнем прошлом благополучного студента философского факультета, внезапно прервавшего учебу в университете и завербовавшегося работать в Остраве сначала на шахте, затем на металлургическом заводе? Прежде всего резкой необычностью художественного освещения ситуации. Вероятно, здесь следует пояснить, что в самом факте обращения к подобному повороту в биографии молодого человека — уходу со студенческой скамьи на производство — не могло быть в ту пору ничего сенсационного. Литература уже успела нещадно поэксплуатировать — без особых, впрочем, художественных завоеваний — тему «перековки», нравственной и гражданственной «закалки» всевозможных нестойких индивидуумов в процессе конкретного, физического труда на всех фронтах социалистического строительства. К моменту выхода романа «Нарцисс» эта тема, породившая в пятидесятые годы целый поток схематичных и дидактических по преимуществу произведений, была, таким образом, не только исчерпана, но и, казалось бы, надолго девальвирована. И вот начинающий автор, словно не догадываясь об очевидных последствиях, вновь обращается к явно скомпрометированному материалу.

Если бы не предельная искренность интонации, не лихорадочная, местами просто спонтанная напряженность повествования, книгу Слободы можно было бы истолковать как заведомую полемику с канонами «производственного романа», поскольку Урбан Хромы не вынес из своей школы физического труда ничего, кроме отвращения к себе и к тем занятиям, которым он отдал два с лишним года жизни: «Никто его не похвалит. Напротив, все кричат ему, что он зря ушел из вуза, если вообще заходит об этом разговор. И Урбан объясняет им свой шаг всякий раз по-разному, и никогда — правдиво. Разнорабочий! И это идеал? Нет, ему не надо было приезжать сюда…» И дело не только в том, что он так и не стал профессионалом, что и на шахте, и на заводе его используют «на подхвате», дело в первую очередь в том, что Урбан постоянно живет в разладе с самим собой, по студенческой «философской» привычке рефлектируя на тему каждого совершенного, а тем более не совершенного им поступка: «Я сказал себе, что надо смириться. Именно смириться, потому что разумом ничего не решить. Но тупость повседневной работы я не могу перестать ненавидеть. Я несчастлив. Такой человек не имеет права жить. Я лишний… Мне резоннее всего сидеть бы в тюрьме».

Не лучше обстоят его дела и в «личной жизни». Попытки сблизиться с молодыми работницами, удовлетворить естественную потребность в общении с женщинами приносят ему сплошные разочарования, еще более усугубляя недовольство собой, разжигая комплекс неполноценности, обрекая на тотальное внутреннее одиночество. Когда-то, покидая Братиславу, Урбан мечтал сделаться «совершенным человеком». Теперь он не питает никаких иллюзий: «Мне кажется, что общество меня едва терпит. Я не чувствую себя членом общества». В конце концов он берет на заводе расчет и возвращается в Братиславу с горьким осознанием того, что «годы, проведенные им вдали от дома, были его проигрышем».

Роман «Нарцисс» определил всю дальнейшую творческую эволюцию молодого писателя, а Урбан Хромы стал первым в галерее героев-неудачников, которые один за другим в той или иной модификации будут возникать на страницах произведений Рудольфа Слободы. В «Нарциссе» определился и сам принцип повествования, чрезвычайно характерный именно для Слободы. В заостренной форме он сформулировал его недавно следующим образом: «Любой литературный герой — это, собственно, сам автор… Писатель не может писать ни о ком другом, кроме себя». Вот почему многие персонажи Слободы в профессиональных занятиях, поступках, поворотах судьбы часто повторяют биографию своего творца. Или лучше сказать: сам писатель щедро, вплоть до интимных мелочей, делится с ними личным жизненным опытом, привычками, вполне конкретными, доподлинными деталями и обстоятельствами своей жизни. И началось это именно с «Нарцисса». Не кто иной, как Рудольф Слобода учился на философском факультете, затем оставил его, переехал в Остраву, работал там несколько лет на шахте и на заводе, затем вернулся и наконец — единственное существенное отличие от Урбана Хромого — написал свой первый роман.

Конечно, в такой опоре на личное, пережитое нет ничего удивительного. Это вполне естественное, даже необходимое условие для создания любого реалистического произведения. Каждый художник, однако, ищет, находит, избирает свою меру, свою пропорцию между фактом и вымыслом. У Слободы «зазор» между героем и авторским «я», рассказчиком, часто сознательно сводится к минимуму, так что голоса того и другого нередко почти неразличимо сливаются. Подобная писательская позиция сулит немало преимуществ, как бы предопределяя заразительную искренность интонации, втягивая читателя в процесс сопереживания и соразмышления с героем (автором), но она же таит опасность самоизоляции, вынужденного отказа от более широкого — соотносительно с кругозором героя — охвата явлений действительности, иными словами, чревата субъективизмом. Эта тонкая грань между «здоровой», оправданной художественным замыслом субъективностью, «аутентичностью» и опасностью замкнуться на самом себе, погрузиться в мелочное, малопродуктивное самокопание и стала главным оселком критических дискуссий, сопровождавших в Словакии творчество Слободы.

Не стал в этом смысле исключением из правила и роман «Разум», тем более что в нем оказались как бы сконденсированными все основные отличительные черты поэтики писателя. Как это всегда характерно для Слободы, содержание «Разума» не поддается сухому пересказу. Написанный в форме повествования «от первого лица», роман представляет собой пространный внутренний монолог писателя-сценариста, работающего на братиславской киностудии «Колиба» и на протяжении всего повествования — по времени около года — бьющегося над очередной своей заявкой — сюжетом иронической комедии «Дон Жуан из Жабокрек». Несколько глав книги непосредственно посвящены изложению этого сюжета, «мукам творчества», различным вариантам и поворотам фабулы комедии, обсуждению заявки на киностудии и т. п. Иными словами, «Разум» можно было бы, казалось, отнести к обширному литературному массиву, в котором на разные лады анализируется состояние творческой личности, «пишущего героя». Но ироничен не только сюжет комедии, скрытая ирония сопровождает и описания творческих мук ее автора, героя романа. Он одновременно и болеет за свое детище, и глубоко презирает продукт своего труда. Он гордится своим профессионализмом и в то же время ни в грош себя не ставит как писателя.

Подобная раздвоенность, расщепленность преследует героя во всем, что он делает и в повседневной жизни. Она, эта жизнь, вся состоит из обыденных мелочей, не имеющих ни малейшего отношения к его сочинительству. Он живет в деревушке, ставшей за последние годы почти предместьем Братиславы, в старом отцовском доме, который после смерти отца поделен между наследниками — братом и сестрой — на две половины. Пока был жив отец, дом держался его добротой, трудолюбием, заботой, умением все понять и простить. Но вот отец умер, и вылезла наружу вся неустроенность быта, жизни, отношений между самыми близкими людьми. Давняя и, как видно, уже неизлечимая душевная болезнь жены, подростковый эгоизм пятнадцатилетней дочери, мелочные, унизительные счеты с родной сестрой, неряшливые, ленивые соседи и многое-многое другое, вплоть до блохастых кошек и перманентно немытой посуды — все это составляет ту повседневность, в которой горестно и безнадежно барахтается наш герой, испытывая постоянное недовольство самим собой, своей неспособностью навести хоть какой-нибудь порядок в собственной семье, хоть как-то гармонизировать свое существование. «Лишний человек», «мертвая душа», «убитый человек» — так он клеймит себя в минуты полного упадка духа, подумывая даже о самоубийстве как способе «прекращения невыносимого состояния пустоты».

Есть в этой книге, однако, еще один мощный пласт мыслительного материала, который, собственно, и послужил писателю непосредственным поводом к тому, чтобы назвать свой роман именно «Разум». Банальность повседневного существования героя контрастирует с его непреодолимой тягой к рефлексии, к философской медитации, с его доверием к разуму, рассудку, в котором он интуитивно ищет опору, в сфере которого «отыгрывается» за свою незадавшуюся жизнь. Кант, Гегель, Ницше, советский социолог И. Кон, другие философские авторитеты возникают на страницах книги с аутентичными мыслями, высказываниями, философемами, иллюстрируя незаурядную эрудицию автора, основы которой были заложены в молодости на философском факультете. Казалось бы, эти размышления не имеют прямого отношения к житейским мелочам, окружающим героя. Логично рассуждая о супружестве, верности, ревности, сложных источниках зла и добра, об ответственности в сфере душевных отношений и т. п., он сам не связывает (не умеет, а иногда и не отваживается связать) эту, достаточно абстрактную сферу духа с реальной конкретикой своего бытия. Но ничто не мешает это сделать читателю. Результат оказывается небезынтересным.

Раздвоенность героя — человека и писателя — уже перестает выглядеть как некая индивидуальная ущербность. Она воспринимается как знамение времени, как состояние, подлежащее преодолению («У каждого человека в глубине души, — говорится в конце книги, — теплится огонек надежды, что он не совсем уж лишний…»). «Закономерностям» раздвоения сознания, этой интуитивно самозащитной реакции «обыкновенного человека» на окружающую его жизнь, посвящены многие рассуждения героя в романе. Никакой «разум», никакая рассудочность не может спасти человека от конформизма, который у одних приобретает форму пассивного приспособленчества, у других — откровенного меркантильного цинизма. Самое грустное состоит в том, что «большинство людей считает это второе Я нормальнейшей частью своей психики… Обыкновенных людей жизнь часто ставит в такую ситуацию, когда им приходится поступать честно, но если эта ситуация чересчур сложна, они поступают либо нечестно, либо обходят ситуацию».

В своем недавнем — в феврале 1989 года — интервью братиславской газете «Правда» писатель, возвращаясь к роману «Разум», говорил: «Речь идет не о малых, а о нездоровых формах нашей жизни… То, что в Словакии они действительно были такими, мы сегодня уже начинаем понимать… Я думаю, что впоследствии история литературы признает, что Слобода в романе „Разум“ вернулся, собственно, к традиционному типу романа, в котором к тому же действует типичный положительный герой. Конечно, этот герой не мог восприниматься как положительный в 1983 году, о чем свидетельствует и рецензия, опубликованная в то время в „Правде“».

Слобода всегда был склонен к парадоксам, к розыгрышу и мистификации критики. Но мысль о «положительности» героя-рассказчика в «Разуме» вполне поддается объективному развернутому обоснованию. И если он не борец, если ему не хватает внутренней решимости покончить с бесконечными компромиссами дома, на работе, в отношениях с окружающими и, самое главное, в собственном творчестве, то это свидетельствует не столько о его пороках, сколько о его слабостях.

Такое пристрастие писателя к «обыкновенным людям», практическое отсутствие в его творчестве неких эталонных, образцовых героев, не ведающих ни страха, ни сомнений, всегда настораживало ортодоксальную критику, догматически трактовавшую воспитательную роль литературы. Слобода же упорно, начиная с «Нарцисса», вел свою линию, направленную на отображение обыденной реальности, то есть делал то, что сам назвал «прозой неприятной повседневной работы». Его герои, как правило, чувствуют неудовлетворенность жизнью, средой, работой. Вспомним Урбана Хромого, временами прямо-таки ненавидевшего свой завод, горько разочаровавшегося на собственном опыте в «облагораживающей» миссии физического труда. А поскольку писатель не считал нужным корректировать высказывания и мироощущение героя, то и ему предъявлялись претензии в заведомом искажении жизни, очернении рабочего класса и т. п.

Разумеется, ни в «Нарциссе», ни тем более в «Разуме» никакой очернительской тенденции нет. Слобода как художник попросту далек от такого — прямолинейно дидактического — понимания задач литературы. Он готов подчас, в ответ на претензии критики, со вздохом признать, что его персонажи «могли бы иногда быть позитивнее». Но свой главный нравственный долг видит все-таки в том, чтобы постоянно «напоминать людям, не обделенным радостями бытия, что есть у них и несчастные сограждане». Их судьба прежде всего волнует писателя, поскольку чаще всего это не пропащие, а бесконечно одинокие души, и общество, тем более социалистическое, должно пойти им навстречу, обязано поддержать в них здоровое начало, стремление к добру и правде. Если обществу недостает такой отзывчивости, доброжелательности, то это первый признак его собственного неблагополучия — значит, оно само нуждается в лечении, в прививке милосердия.

Все это не означает, что писатель склонен во всех бедах и неудачах своих героев винить среду, неблагоприятные условия и т. п. Даже трудные внешние обстоятельства не освобождают человека от ответственности перед самим собой. В 1983 г., когда Слобода издал следующий после «Разума» роман «Утраченный рай», основное действие которого происходит в лечебнице для алкоголиков, ему пришлось выслушать от читателей немало упреков чуть ли не в душевной черствости по отношению к пациентам этого заведения. «Судьба ближнего, — отвечал писатель, — интересует меня постольку, поскольку она интересует его самого. Если я вижу, что это дурень, на которого никакие разговоры не действуют, то не вижу и смысла проливать над ним слезы. Причитать и жалеть? Такого человека можно пронять лишь неукоснительной строгостью».

Иное дело человек искренне страдающий, испытывающий муки и угрызения недремлющей совести. В романе «Разум», в частности, тоска по заветному нравственному императиву принимает форму саморазоблачения, самобичевания героя. Но в самой абсолютной открытости одинокого и больного, «несчастного» сознания, в откровенной исповедальности горького рассказа мерцает надежда на понимание, на сочувствие, на контакт с людьми, в конечном счете вера в их неистребимую добрую сущность. Во всяком случае, это отнюдь не «мертвая», а живая душа, по-своему глубоко и искренне реагирующая на чужую боль и страдание, на ложь и притворство. Раздвоенность героя Слободы сродни «двойничеству» у Достоевского, это не вина — беда его. Мысль о воссоединении себя как личности не ставится самим героем на повестку дня. Для него это действительно пока невозможно. Но в нем живет все-таки как главный камертон души образ отца, о котором никто, даже жена, ушедшая от него после семнадцати лет супружеской жизни, не вспоминает плохо: «Добрая воля сильнее и нужнее, чем разум».

Не случайно Рудольф Слобода счел необходимым вступиться за этого своего героя. В самом деле, пожалуй, впервые после «Нарцисса» он вложил в него — в его душу, профессию, быт, привычки — столько от себя, от своего уклада жизни и образа мыслей. Он даже поселил его в Девинской Новой Веси, в доме, в котором сам постоянно живет. После выхода романа особо горячие поклонники писателя даже совершали паломничества в его родную деревню, стремясь сверить топографию местности с художественными реалиями романа. Вместе с тем, как бывало уже не раз, Слобода решительно отвел суждения критиков, пытавшихся прямолинейно отождествить героя романа с его автором. Для Слободы это был вопрос принципиальный. И, думается, не только для него, так как при таком отождествлении (а Слобода действительно около десяти лет проработал сценаристом на киностудии) вольно или невольно подлинно художественное произведение чуть ли не уподоблялось автобиографии, чем принижался, естественно, обобщающий статус романа, его социальная и человеческая значимость.

В 1989 г. Слобода издал оригинальную книгу автобиографических эссе «Опыт автопортрета». Две главки в ней непосредственно посвящены воспоминаниям периода работы над «Разумом». Небезынтересно привести в заключение нашего разговора о романе один существенный фрагмент, проясняющий позицию автора по отношению к своему герою: «В мои намерения входило описание жестких сторон жизни, но главной целью было стремление показать, что сценарист, герой «Разума», не мог и не умел хоть что-либо использовать в своем творчестве из реальной пестроты собственной жизни. Его личный опыт практически не играл никакой роли в творческой деятельности. И это красноречивейший пример отчуждения труда. Если кто-нибудь всю жизнь обречен делать то, что никак не согласуется с его вкусами и чаяниями, если творческая работа оказывается лишь неким порханием в клетке, которую соорудило некомпетентное общество, то есть начальство, коллеги, окружение, тогда собственные доподлинные жизненные впечатления писателя становятся для него невыносимым бременем, ночным кошмаром… Отсюда эта печать двуличия, которую герой «Разума» хотя и ощущал на себе, но ничего не мог с ней поделать».

Роман «Разум» не отнесешь, конечно, к разряду книг для облегченного чтения. Но вдумчивого и культивированного читателя он несомненно привлечет открытостью психологического исследования, неожиданным и часто парадоксальным совмещением самых разных пластов и осколков бытия, общим пафосом гуманистического понимания сложности человеческого удела на нашей грешной земле. В «Разуме» и — шире — в творчестве Рудольфа Слободы по-своему преломились, оригинально отозвались многие тенденции и традиции мировой литературы — Толстой и Торо, Пруст и Камю, но прежде всего, пожалуй, в нем ощутимо незримое присутствие художественного гения Достоевского. «Герои Достоевского меня притягивают сегодня больше всего потому, что их мучают угрызения совести… Иногда мне казалось, — с улыбкой признался как-то Слобода, — что и мои герои вращаются на тех же самых орбитах, чуть ли не в Петербурге». Вместе с тем творческий поиск Рудольфа Слободы отвечает параметрам и запросам именно нашего времени, в чем-то существенном перекликаясь с художественным опытом, в частности, советской прозы последних десятилетий: от исповедально-романтического юношеского истока 60-х годов до жесткого «натурализма» и «физиологизма» 80-х. И вряд ли случайно такое совпадение в общей эволюции художественного творчества. Значит, действительно назрела необходимость попристальнее вглядеться прямо в лицо изрядно деформированной жизни, уже не отводя — по былой привычке — глаз от самых печальных и малоприятных ее сторон.

Ю. Богданов

Первая глава

Когда заходит солнце и подымается ветер, я всегда вспоминаю родную деревню — где бы ни находился. С закатом солнца добропорядочные селяне, покончив со всеми делами, мечтают о сладком, дремотном отдыхе, столь умиротворяющем перед сном. У таких людей, что намаялись за день, утренняя злоба и ярость стихают, и первая звезда на востоке — случается, светит она и на западе — настраивает их на отвлеченные размышления. Таков был мой отец.

«Был»… Человеку, не потерявшему отца, и в голову не пришло бы задуматься над этим глаголом. А я, пропустив его сквозь уши и сердце, вдруг осознал: лучше бы и не вспоминать в этой связи об отце. Ведь по-прежнему каждая мысль о нем отзывается во мне болью, умер он совсем недавно — и года еще не прошло.

Солнце удручало меня, но и успокаивало. Лежа в больнице, в терапевтическом отделении, я видел из окна, как за холмом оно погружается в тучи, нависшие над макушкой Кобылы. А на северном склоне Кобылы — моя родная деревня. Но в ту сторону меня и смотреть не тянуло. В больнице было уютно, тепло, хорошо. Хочешь — сиди себе на постели, читай или выйди в коридор, а наскучит — снова ложись и подремывай. В самом деле, меня так и резануло, когда однажды объявили, что я могу уходить домой. Увы, не хотелось! Снова придется жить, работать, препираться с домочадцами. Но я скрыл свое огорчение, выполнил все формальности и побрел на автобус, не поинтересовавшись даже, идти ли мне пешком, или меня отправят на «перевозочной».

Стоял конец октября. Я шел по городу, казавшемуся мне каким-то сырым, холодным, полным злобных людей и прохвостов.

Утешало меня одно: на работу пока ходить не надо, а можно полежать дома. Но, размышляя об этом по пути к своему участковому доктору — надо было отметиться, — я вдруг обнаружил в мыслях этакий маленький, едва выступавший на поверхность сознания бугорочек, который был не чем иным, как символом моего отвращения к дому, куда я возвращался. Была тут, правда, и неприязнь к окружавшей меня среде — к соседям, не очень-то меня жаловавшим, а в более широком смысле — и ко всей этой растянутой, неопрятной, с грязной корчмой деревне, кишащей незнакомыми переселенцами.

Возле приемной врача я встретил нескольких сослуживцев, томившихся в очереди. Один грипповал, другой приехал из больницы. Поскольку у нас нашлась общая тема, я немного оживился, признаться, даже повеселел: у коллег заболевания были куда серьезнее, мои недуги были для них вчерашним днем, и теперешнее мое недомогание казалось им сущим пустяком. Возможно, настроение у меня улучшилось еще и потому, что к нашей болтовне прислушивалась новая сотрудница отдела, которую мне представили. (Бедняжка, не проработала еще и недели, а уже подцепила грипп!)

Когда я вышел от врача во тьму холодной улицы, меня снова охватила тоска по теплой больнице, где без устали снуют сестрички и тебе не о чем беспокоиться. Еще совсем недавно я и не подозревал, как это здорово — сидеть беззаботно на кровати и рассказывать длиннущие истории и философствовать. Друзья по палате откровенно признались: им теперь совсем неохота оставаться в больнице; когда разбивается теплая компания, не так-то просто привыкнуть к новенькому! (И вправду, я еще одеться не успел, как сестричка привела нового пациента. Мои друзья с грустью смотрели на меня и кивали головой, давая понять, что новичок наверняка окажется круглым идиотом.)

Придя домой, я забился в угол и стал подремывать. Жена изучала брошюру «Диета при язвенной болезни», чтобы приготовить мне что-нибудь диетическое на ужин. Но книга так захватила ее своим мудреным введением, что она начисто позабыла, с какой целью взялась за чтение.

Она удивилась, когда я наконец поел супу из рубца, запил его стаканом пива и, проглотив таблетку, завалился в постель. На мгновение я забыл о тяжелом дне. Порадовался, что мне удалось со всем справиться. Завтра — подумалось — буду целый день лежать и плевать в потолок. Я еще болен, могу до поры до времени не суетиться. Недолго спустя я почувствовал тяжесть в желудке, но решил пока не тревожиться. Лежал на левом боку, свернувшись калачиком, и старался думать о тех приятных осенних днях, которые провел у больничного окна. (Передо мной во всю ширь простиралась западная часть Братиславы; поутру я мог наблюдать, как из парка выкатывают троллейбусы, а на перекрестках с визгом проносится «скорая помощь» и спустя минуту притормаживает под окнами больницы, как из тоннеля выходят одни поезда и входят другие, как почти под самыми палатными окнами течет жизнь нескольких городских кварталов.)

Дни были теплые, сухие, рассветы ветреные, а иногда обжигали морозцем, ненадолго украшавшим серебряными узорами железные крыши и стоявшие на приколе машины. С каждым днем я становился крепче: уровень кровяных шариков достиг нормы. Вместе с тем исчезли усталость и чувство тревоги. Я мог снова читать и спокойно разговаривать с пациентами — если ими оказывались сердечники, то их донимали совершенно иные ощущения, и меня они считали малость изнеженным и не таким уж больным. Тот, кому в наследство достается порок сердца, почему-то мнит себя куда большим страдальцем в сравнении с тем, кто наследует леность и созерцательность, а стало быть, и эту пресловутую изнеженность…

Врачи уверяли меня, что мое здоровье в моих руках. Но это не совсем так. Ведь сам по своей охоте человек не станет злобствовать. В больнице я ни разу не выходил из себя — или, может, всего на какую минутку. Кстати, эта гневливость у меня от отца. Он, бедолага, разъярялся чуть ли не до последнего вздоха. У отца была свежая, непомраченная голова, и ему было на что гневаться. Вокруг него постоянно стоял крик, гвалт, никто до конца так и не верил, что он действительно тяжко болен. Только я один знал, что у отца рак, и, стало быть, только я и мог по-настоящему жалеть его. И было боязно с кем-нибудь поделиться — не дай бог, отец стороной узнает свой приговор. Он-то был убежден, что боли в желудке наконец пройдут и он выздоровеет. Ведь минуло всего несколько месяцев, как он сгрузил в сарае тридцать пять центнеров угля. Тогда ему было шестьдесят девять. А после семидесяти вдруг сразу сдал — прямо с лица сошел. Оперировали его дважды, но толку чуть: в среду 29 августа 1979 года в четверть шестого утра отца не стало. Как раз в тот день мы собирались отвезти его в больницу — там бы он получил по возможности все: переливание крови, морфий, и на какое-то время ему бы полегчало. Прощание с земной юдолью не превратилось бы в такую муку. Уже лежа в больнице, я открыл на заложенной обрывком бумаги странице книгу «Тысяча и одна ночь», где речь идет о двух морочащих друг друга плутах, — на этой бумажке оказались номера спортлото и приписка отцовской рукой: «Паскудство!» Должно быть, он ничего не выиграл. Как больно было смотреть на родной почерк и задним числом переживать обиду и гнев отца на свое невезенье. И теперь это вовсе не казалось мелким — пожалуй, мне тоже после смерти многие простят грехи, как я простил их отцу. Лишь тот, быть может, не простит, кто не любил меня.

Нет, далеко не все в наших руках. Зачем обманывать себя? Зависит ли от нас, скажем, наш рост! А-а, к чему это мудрствование…

На другой день после прихода из больницы, всласть выспавшись, я выполз в пижаме на крыльцо и вволю надышался утренней прохладой. Ветер гнал с юга тяжелые тучи, которые лишь ненадолго — как бывает в такие дни — открывали солнце, стоящее над Кобылой, над той горой, что виделась мне с обратной стороны из окна больницы. Было семь градусов выше нуля, потеплело.

Из конуры вылезли собаки — подпрыгивая, они силились лизнуть меня в лицо. Я оттолкнул их морды, притопнул даже, чтобы не суетились зря. Уру, держась от меня на расстоянии шага, подпрыгивал вхолостую, а Шах так вилял хвостом, что его то и дело относило в сторону. Собаки радовались, здороваясь со мной, — они тоже неплохо выспались. Отворив калитку, я пустил их в сад. Потом вошел в дом и, непрестанно думая о несправедливости, учиненной мне в больнице, стал одеваться. Жены не было, она ушла в город за покупками и, скорей всего, шныряла по магазинам. В буфете я обнаружил сухое молоко с медом марки «Медола». Намешал его примерно с пол-литра и, глядя в окно на летящие облака и на собак, сновавших по траве, стал ложкой заталкивать в себя белую вкусную кашицу. Затем проглотил двухмиллиграммовый тазепам, запил его водой и сокрушенно, словно вор, съевший украденный фрукт и вдруг пожалевший об этом, присел у постели. Приготовил еще одну порцию «медолы». В самом деле вкусно! Следом можно опять напиться воды. Водой я не могу насытиться с той поры, как три дня не смел и глотка сделать. Когда утром в реанимации я умывался, сестричка глаз не спускала с меня: как бы я не хлебнул из таза! И чтоб было неповадно, она явно дала мне понять, что в тазы пациенты нередко блюют и справляют нужду. Но даже омовение лица можно было сравнить с купанием в реке или озере после невообразимо душного дня. Сказочное наслаждение!

Насытившись природой, я подсел к электрической печке и принялся подсчитывать свои капиталы. На сберегательной книжке было двадцать тысяч сто тридцать пять крон (сто тридцать пять — это проценты). С минуту я раздумывал, надежно ли она спрятана и не записать ли где ее номер на случай, если вдруг запропастится… В кошельке я обнаружил три пятисотенные и триста крон десятками и двадцатками. В другом кошельке, подаренном полькой Евой Марией (кошелек китайский, но куплен был во Франции, куда полька нередко наезжала) и мною залатанном, когда он вконец развалился, была одна мелочь: десять монеток по десять геллеров, две по пять и одна пятикронная. Ситуация прояснилась: в ближайшее время придется зайти в сберкассу и снять с книжки деньги.

Я пошел взглянуть на счетчик. За месяц этим маленьким радиатором мы нажгли электричества на триста крон. Если прикинуть, сколько набежит за зиму, то, ей-богу, выгоднее топить углем. Да и радиатор не больно-то грел. В комнате было всего восемнадцать градусов. Эх, черт с ним, лишь бы работали электростанции! (Вспомнились уроки политэкономии, когда преподаватель объяснял нам возникновение прибавочной стоимости. Слушая его, я наполнялся к рабочему особым уважением, иным, чем некогда испытывал в детстве: отец ведь был каменщик. Я любил смотреть, как рабочие ходят в каменоломне по щебню — он так и отскакивал от их башмаков. Это единение человека с твердой скалой, раздробленной взрывами мелинита, аммонала и динамита, по которой снуют вагончики, груженные известняком, так завораживало меня, что впоследствии я решил пойти работать на карьер. Но выдержал там две недели, не больше, выполняя норму на тридцать два процента. Положение о «совокупном рабочем» в «Капитале» и политэкономии всегда навевало мне мысли о том времени, когда я восхищался святыми и их аскетизмом. Как метко сравнивается там высасывание прибавочной стоимости с высасыванием крови вампиром! Вампиров я всегда боялся. Но теперь вижу, что даже такая наука, как политэкономия, не может обойтись без мифологии. В мифологии всегда найдется нечто впечатляющее, пригодное для сравнений.)

Приятно было сознавать, что я уже закончил работу над сценарием, что у меня теперь будут деньги и какое-то время не придется думать о них — где-то в глубине души жил страх перед новой работой. О чем я еще могу написать?

С одной стороны, просто не пишется, я ленив и раздавлен, а с другой — ума не приложу, какой еще идеей смогу потрясти сценарный отдел?

Одно ясно: суперфильм сделать в Словакии невозможно — нет средств. Но даже это не самое главное. А вот где найти, к примеру, пустыню, тайгу или море? Снять фильм о море вообще нереально, хотя в той же Польше море к вашим услугам. Разве что совместное производство — спасение для нас, но и это вещь сложная. Какой-нибудь экстра-детектив и то не напишешь — у нас нет пройдошливых преступников. Воруют по-тихому в магазинах, на стройках и прочих местах, но такой преступник никому не помеха, и, если бы его поимка обошлась слишком дорого, получился бы явно нереалистический фильм. Таких преступников, как правило, накрывает обычная ревизионная комиссия — доведись вам увидеть ее всем скопом сидящей в трамвае, вы наверняка бы решили, что перед вами садоводы-любители, отправившиеся проведать свой хрен в Якубове. В каком из наших фильмов мог бы играть такой Бельмондо? Пожалуй, лучше всего написать сказку… но ведь и это влетит в копеечку. Потребуются всякие трюки, чары, а киносъемочные штабы неохотно клюют на эту удочку. Остается чистая комедия. Это сравнительно новый жанр, в Словакии мало распространенный, принимаемый даже с опаской. Будто словакам не дано смеяться.

Да, прикинув все это мысленно, я с тоской подумал о будущих месяцах работы на студии, где я числюсь штатным сценаристом. Даже эти двадцать тысяч меня не очень-то утешали.

Жена вернулась из магазинов, так ничем и не разжившись. Пожаловалась, что в автобусе ехала на кривом сиденье. Потом, вглядевшись в меня, заметила, что я скучаю. (Ох, не надо было вылезать из постели!) Сообщила, что ее отец спрашивал, сколько за месяц сжирают наши собаки и не собираюсь ли я в этом смысле что-то придумать, так как их жратва сильно бьет по карману.

С болью припомнилось, как два года назад я вот так же поддался на провокации злыдней соседей, на чем свет клявших мою сучку Ирис, и как однажды утром — 14 апреля 1978 года — решил ее убить. Я выкопал яму и ударил ее топором по голове. Ирис не могла понять, что происходит. Она взвыла и бросилась от меня с размозженным черепом, обагряя землю кровью. Бедняга, она была так перепугана и несчастна, что в оторопи снова вернулась ко мне. Я видел, что рана ее слишком глубока и что уже никогда не быть ей здоровой собакой. Я ударил Ирис еще несколько раз острием и, бросив в яму, стал закапывать, обливаясь слезами. Долгими месяцами я не мог очувствоваться, жаловался каждому встречному — эта чудесная зверюга не выходила у меня из головы, Я даже пить перестал, а двух ее сыновей с любовью потом обихаживал. И хоть у черного Уру оказалась эпилепсия, я все равно оставил его жить. Несчастная Ирис, как она любила меня! В свои сорок я осознал, что убийство — чудовищный проступок и что наказание для убийцы есть не что иное, как искупление — если в убийце осталась еще хоть капля человеческого, А иначе ему и жизнь не в жизнь. Нет большего преступника, чем тот, кто принуждает людей убивать, ибо в ближнем своем он прежде всего убивает совесть.

Нет, теперь уже ничьи уговоры на меня не подействуют: собаки — мои самые преданные друзья, никого больше я так не люблю и никто больше так не любит меня.

Жене я сказал, что псы за месяц сжирают мало, едят они только отбросы, которые люди, особенно в центре города, отправляют в помойку. А если, случается, и куплю им костей на крону-другую, то это такая ничтожная сумма, какую иной человек тратит, чтобы хоть чуточку поднять настроение — я же человек скромный: ем мало, не потребляю ничего экстраординарного, стало быть, могу позволить себе удовольствие иметь собак. Люди заводят себе, к примеру, машину, покупают дачу, чтобы ездить туда на этой машине; я же обитаю в лачуге, и у меня нет машины. Одна собака записана была на отца, после смерти отца переписана на сестру, что живет в его доме. Это один двор, один налог. Другой пес приписан к нашему двору, и налог плачу я. Всего сто двадцать крон в год. По санаториям я не езжу (а должен бы, вставляет жена) и тем самым экономлю еще деньги. На ее реплику о санатории отвечаю: «Я езжу в командировки и на фестивали, за которые платят как за работу. Мне даже к морю тащиться не надо, чтобы хоть на два-три дня отдохнуть от семьи. И вообще, нет для меня лучшего отдыха, чем когда вы все удаляетесь и оставляете меня на несколько дней в одиночестве».

Эти доводы жену не убедили, но прицепилась она к другому: когда наконец подведем водопровод к дому. Это наш больной вопрос. Отвечаю: к этим двадцати тысячам на книжке надо относиться как к жалованью на целый год вперед. Надо купить дочке платье и туфли, заплатить за электричество, а что останется, допустим тысяч пятнадцать, добавлять к ежемесячным расходам на еду. По тысяче крон хватит на пятнадцать месяцев. И еще: одна страховая агентша уговорила меня отчислять от зарплаты по шестьдесят крон — что-то вроде страховки в пользу дочери, но, конечно, стоило бы обстоятельно вникнуть в это дело — как бы не обвели меня вокруг пальца. Мой чистый заработок каких-нибудь жалких полторы тысячи крон, а то и меньше — сколько вычитают из жалованья, мне не ведомо. Но если семья из трех человек тратит в месяц две с половиной тысячи крон — так ли уж это много?

А жена опять за свое: псы много сжирают. Я ей в ответ: и она много сжирает, однако никто ее этим не корит, а с точки зрения природы человек и собака совершенно равноценны, нигде не написано, что только человек имеет право на жизнь, а иным существам в этом отказано. Они были здесь раньше, чем мы, и прекрасно обойдутся без нас. Счастье еще, что зверье вообще соглашается жить рядом с человеком, ибо такой монстр, как он, не заслуживает ничего иного, кроме уничтожения. Его жадность и праздность не знают границ, потребности его непрестанно растут, и он вечно измышляет всякие хитрости — лишь бы оправдать свои ненасытные желания.

Жена обронила:

— У человека душа есть.

— И у животного. Такая же, как у человека, — сказал я.

Жена, махнув рукой, пошла к моей сестре — из ее окна видна улица. Жена выслеживает одну женщину, которой хочет отдать сто крон, И хотя женщина денег не просит — она подарила жене гипсовые тарелочки, которые я не долго думая разбил, до того были уродливы, — но жена хочет во что бы то ни стало за них заплатить и эту женщину без конца допекает. И при этом никогда не забывает уточнить, что тарелочки разбил я.

С сестрой они рассорились. Жена пришла пожаловаться, но я молчал — тоска взяла; тогда жена заметила, что мне надо было бы жениться на сестре — дурного слова, мол, сказать о ней нельзя. Я продолжал молчать — знал, что мои теории бесполезны. Заткнул уши ватой: мне показалось, что одно ухо у меня ниже другого.

Жена взялась мыть посуду. Я вытащил вату из ушей и подошел к окну, Собаки, вернувшись, смотрели на меня. Потом заскреблись в окно. Более сильный Шах отпихивал беднягу эпилептика, который весь трясся от радости, завидев меня в окне. Я ненадолго вышел во двор — похлопал обоих по хребту, почесал за ушами. Когда оттолкнул их, Шах в доказательство своего превосходства не подпустил Уру к миске с водой, хотя сам не притрагивался. Уру скулил и всячески перед Шахом заискивал. Когда Шаху наскучила эта игра, он предостерегающе цапнул брата за ляжку и, не отходя от него, позволил ему похлебать. Потом я впустил собак в дом. Вбежав разом, они стали все обнюхивать. Чтобы не озлились на меня, я велел жене прогнать их. Правда, это вовсе не значит, что они не любят ее. Может, любят даже больше, чем меня, потому что боятся — ведь собака больше любит того, кого привыкла бояться.

После этого я снова забрался в постель и стал размышлять — не написать ли мне сценарий о животных. Я видел превосходный французский фильм «Черный месяц». Нет, такое не примут. Кому охота портить себе нервы на съемках с животными? Еще какая-нибудь овчарка — куда ни шло. Но выставить перед камерой змею, крысу, мышей, свинью, орла, овец, кур, морских свинок — такое для наших съемочных штабов было бы крепким орешком. А что, если снять «Метаморфозы» Овидия? Влюбленный циклоп расхваливает перед возлюбленной свое лохматое тело, свой единственный глаз («И солнце едино, моя дорогая Галатея»). Или Нарцисс — вот о ком бы сделать фильм. Превосходный был бы фильм! Но вряд ли получится: там сплошняком море, вода, пароходы. Тот же змей, что становится божеством города — везут его на паруснике и встречают овациями!

Нет ничего более подходящего для нашего кино, чем любовный треугольник. Опять же вещица с психологией — такое и актерам по нраву: блистай себе во всей красе. Нет, противно писать скучный сценарий. Надо его сделать живым. Хотя все равно редакторская группа подстрижет его под свою гребенку, и появится на свет еще один словацкий фильм, каких уже пруд пруди.

Случается, иные люди подбивают меня написать фильм о них — полагают, что это будет «шедевр». А станут рассказывать о себе — действия на десять минут ленты, не больше. И к тому же не очень оригинальной. Люди не в состоянии оценить свое счастье. Счастье не быть драматическим героем, Но попробуйте-ка скажите кому-нибудь: будь доволен своей простой, незатейливой жизнью. Всем почему-то кажется, что их подлинная жизнь протекает не на работе, а в каких-то иных, особых сферах, в потешных трактирных спорах или пустых распрях в постели — только такое им и подавай на экране. Сколько мук претерпевает человек, покуда станет порядочным существом, честным сыном отечества, мастером своего дела, — ан нет, это никого не волнует. А ведь при этом люди больше всего страдают, если их не удовлетворяет работа. И попытайся они найти в ней истинную радость, все их нездоровые хобби — неуемная страсть к детективам или исключительным жизненным перипетиям — как рукой бы сняло. Такие маленькие шажки к вершинам своего ремесла — их нельзя описать, но они-то и есть самые подлинные Илиады.

Пожалуй, я слишком строг в своих рассуждениях. Я ведь и сам не очень владею своим ремеслом — об этом и жена не раз говорила. Должно быть, заявляла она, ты все-таки бездарен, если за десять лет написал только три сценария, а другие каждый год выдают по одному. Поди-ка втолкуй ей, что в жизни бывает по-разному и что я, например, горжусь своей скудной производительностью.

А сколько забот было у отца с внучкой, дочкой сестры. И как раз когда настал срок ей идти в школу, он умер. Да, умер за несколько дней до начала ее первого школьного года. А как он мечтал увидеть ее школьницей! Очень школу любил! Человек он был сметливый и образованными людьми всегда восторгался, хотя самому так и не довелось кончить реальную гимназию. Но он был горд и теми четырьмя классами, которые кончил, и не раз говорил мне, что, придись его молодые годы на нынешнее время, он пошел бы в вечернюю школу. Отец обожал читать, особенно хорошо знал географию и историю. Разбирался в политике и не прочь был потолковать о ней, при этом у него всегда была своя точка зрения на вещи вроде бы далекие от интересов нашего государства. (Должен добавить, что «далекие» лишь на первый взгляд. Отец вообще все принимал близко к сердцу.)

Раздумья о деньгах приобрели трагический характер, когда мне вручили заказное письмо — счет за нотариальные услуги, связанные со вступлением в права наследства после смерти отца, Сестра получила такое же извещение, и теперь каждый из нас должен был заплатить по три тысячи шестьдесят крон. Взяв оба счета, я пообещал сходить в сберегательную кассу, снять с книжки необходимую сумму и все оплатить. Сестра из-за этих денег была совершенно убита. И даже решила похлопотать о государственной квартире, а нам передать и ту долю, что отец завещал ей. Я предложил сестре не сразу возвращать нам эти три тысячи и сказал, что квартиру так легко и просто, как ей кажется, не получить. А вернее всего, ей и вовсе откажут — на квартиры существует особая очередь. Но, во всяком случае, не лишне сходить в МНК[1] — заполнить необходимые документы.

Боже, как нам не хватало отца! Покуда он жил, все было на нем: сад, забор, калитка, мусор, чердак. Он и лестницу смастерил, и белил раз в год весь дом снаружи и изнутри, и штукатурил по надобности, и был всегда дома: за всем приглядывал, кормил-поил моих псов, поддерживал мир с соседями. Все было ухожено, убрано. А вот прошло лишь несколько месяцев с его смерти, как наши дворики наполнились хламом — на его уборку нас не хватало, лестница расшаталась, забор накренился, штукатурка явно истосковалась по рукам каменщика. Пока я натаскал воды в наш задний домик, позаметал дворики, вытряс подстилки в собачьей будке, вынес золу, натаскал угля и затопил, ушло часов пять-шесть — из меня и дух вон. Прежде со всем этим управлялся отец, да и на другие дела у него всегда находилось время: ходил за покупками, играл с внучкой.

Бывало, отец и мне пытался разъяснить, как справился он с той или иной «пустяковинкой», — а я, болван, и ухом не вел. Его заботы казались мне мелкими. Подчас я даже вскипал, когда он обращал мое внимание на какие-нибудь прорехи в хозяйстве.

Практичные люди — к примеру, моя мать — никогда не поймут, что богатство необязательно зримо. Отцу она не могла простить его непрактичность и отвращение к каким бы то ни было крупным затеям. Отец не любил долгов и обязательств, не любил напряжения и спешки, соперничества и соревнования. Он совершенно смирился с мыслью, что на этом свете ему уже не обрести большего и, хоть еженедельно играл в спортлото, мало надеялся на выигрыш. В конце концов, в нынешнее время даже первая премия не столь велика, чтобы трудно было вообразить себе, как распорядиться такими деньгами.

Если, работая каждый день, выполняешь определенную норму и усталый ложишься в холодную постель, тебя уже не мучит совесть, что ты проворонил что-то. Хоть лезь из кожи вон, а больше не наработаешь. Счастье еще, что можешь сделать столько, сколько сделал сегодня.

Отец лежал в своей комнатушке, уже прикованный к постели, — а мне вдруг приснилось, что мы сидим на самой вершине Скалы и смотрим на деревню. Пока отец волновался, что у него отнимут ногу и что, возможно, я уже знаю об этом, он был сравнительно бодр — в нем все еще оставалась надежда, что он сможет жить и без ноги, и жить даже лучше, чем теперь, без болей. Но когда нога перестала его донимать и началась невыносимая резь в желудке, он совсем упал духом. Две недели длились его мучения. Врач и заметить не успела эту перемену, не назначила ему даже морфия — его продолжали колоть одним валороном. Так вот: когда начались эти боли, отец, наверное, решил умереть и совсем перестал есть. Трудно сказать, в какой мере это было проявлением его воли: пища в нем все равно не удерживалась.

По утрам иногда я сам собирал ему завтрак — хотя еда и без того всегда была приготовлена — и уговаривал его есть, но все было напрасно.

Он пил воду, два глотка, не более. Глаза его до последнего вздоха пронизывали нас и даже после смерти остались такими же пронзительными.

Вторая глава

В начале марта, когда соседи шумно повалили с граблями на свои сады-огороды — жечь мусор или удобрять землю, мне тоже пришлось задуматься, как быть с отцовским садом. Падал забор. У каждого столба я выкопал яму и всадил новый столб, покороче. Старые, подгнившие, я тоже оставил — пусть служат подпорками. Сгнили они лишь у самого основания, и срывать с них забор было бы делом зряшным. Эта работа и так заняла у меня почти два дня. Ночью я проснулся от усталости, потеряв всякую надежду отдохнуть.

Обнаружил я и другие прорехи. Пришлось уменьшить выгребную яму. Когда-то в нее сливалась и вода, и яма постепенно оползла. Сейчас я уполовинил ее, засыпав золой и мусором. Отвел новое место для навозной кучи. Сюда и воду будем сливать, и гниющие отходы выбрасывать. А те, что не гниют, отправим в мусорное ведро.

Старый холодильник, в котором отец хранил инструменты, я положил плашмя и передвинул — в нем устрою парник. Два бетонных квадрата я собирался вытащить из-под холодильника, еще когда прокладывал дорожку. А теперь этими плитами я продолжил ее.

Три дня трудился и измотался вконец, пора было отдохнуть, не то, глядишь, снова откроется язва. (Та, осенняя, как мне сказали, обострилась у меня от надсады — я один убирал спиленный орех.) Отдыхать тоже надо уметь.

Но в тот день, который я хотел целиком посвятить размышлениям о сюжете, повалилась калитка. Нового подходящего столба у меня не было, и я порядком измучился, прежде чем сообразил, как починить эту калитку, на что навесить ее.

Как раз в тот самый день мне пришла в голову неплохая мысль — сделать фильм о любви старого мужчины. Предположим, он страстно влюбляется в молодую женщину, которая поначалу отвергает его. Но он человек с положением и в конце концов добивается своего — женщина выходит за него замуж, хотя по-настоящему никогда не любила его и не полюбит.

Я читал персидский эпос — мужчина, облеченный верховной властью, мечтает о любви одной женщины, но она обещает ему в жены свою дочь, если таковая у нее родится.

Мне подумалось, что было бы занятно, если бы девушка из моего фильма поступила бы так же, как девушка из древнего персидского сказания: после свадьбы отправилась бы к колдунье и та дала бы ей зелье, которое превратило бы мужа в полного импотента. (В эпосе эту задачу выполняет амулет.)

Затем меня вдруг осенило: да ведь из этого можно сделать комедию. И в таком случае мужу даже не обязательно давать зелье против любви — сойдет и амулет. Правда, подобный тип юмора в Словакии пока непривычен.

Для комедии в свое время я нашел и название: «Дон Жуан из Жабокрек[2]». Причем не я выдумал его, а он был выдуман для меня…

Я решил за починкой калитки этот вопрос досконально обмозговать. Но вскоре оказалось, что проблема калитки столь же сложна, как и сюжет.

Пришлось притащить два бетонных столба из виноградника. Я вырыл их, причем один сломал. Теперь и не вкопаешь его глубоко, и калитку на него не привесишь. Хорошо еще, что я понял это раньше, не успев всадить столбы в землю. Смена столбов совершенно нарушила весь мой первоначальный замысел. Теперь придется передвинуть петли, задвижку и крючок — калитка должна запираться в двух местах: иначе псы откроют ее и уйдут.

Когда я снял забор со столбов, он почти завалился. В самом деле, и у него был свой век, почитай, ему уже за сорок, а то и больше. К бетонным столбам медной проволокой я прикрутил деревянные столбики и промазал их олифой, хотя и понимал: нижний конец столба все равно сгниет в земле, олифа тут ни черта не поможет. Возясь с забором, я неожиданно для себя обнаружил, что соседи прикрепили к нему веревку для белья. Попытался осторожно отодрать штакетину, на которой веревка держалась. Веревка упала, но завалилась и калитка. И тут вдруг вышел озабоченный происходящим сосед. Не иначе как он следил за мной, и слава богу, что я не отрезал веревку, а снял ее вместе с доской. Оно и выглядело так, будто я хотел что-то подправить в заборе, а тут нечаянно слетела калитка. Я объяснил соседу, и он, похоже, поверил. Этот сосед здесь новенький, скорей всего, даже не знает, кто хозяин забора. Такому хоть что наболтай — он только уши развесит.

У соседей на дворе чудовищный беспорядок. Наш забор подпирают кирпичи, старая кровать, там завал бутылок, кастрюль, тряпок. Расчищая пространство под забором, я наткнулся на сгнившие пищевые отходы, на всякие бумажки, окурки, черепки. Соседи выливают туда помои. Хлевушки у них дырявые, живет в них бедолага пес с благородным именем Бояр. Иной раз на свой страх и риск отвязываю его и впускаю к нам поиграть с моими собаками. Соседи против этого ничуть не возражают, считая, что тем самым я буду обязан одалживать им деньги. Они уверены, что у меня на сберкнижке триста тысяч, и виной тому я сам. Однажды, упившись, я козырнул этой суммой в корчме, желая перещеголять кого-то. Отец тоже давал им денег взаймы, но всего лишь по десятке на сигареты — мне же приходится раскошеливаться всякий раз на полсотни.

Сперва все это свинство, обнаруженное под забором, взбесило меня. Но когда я выгреб все и отвез на тачке к навозне и в сад — успокоился. И камни из-под забора повыбрал. Забор, правда, стал пошатываться, но какая разница! Потом я прорыл вдоль забора длинную борозду — если соседи опять вздумают вылить воду, она теперь потечет к ним. Но им от этого ни холодно ни жарко.

Зимой, примерно месяц назад, когда все еще прикрывал снег и когда все дворы обычно выглядят очень нарядно, хотя ни на одном не бывает идеальной чистоты, в деревню пожаловал милиционер — он разрешал супружеский спор наших соседей — и буквально остолбенел. Приказал им тут же навести порядок, хоть и не уполномочен был отдавать такой приказ. Но, верно, уж слишком был потрясен. Сразу понял, что таких людей ничем иным не проймешь. Поглядел немного, как они неохотно откидывают лопатой мусор, как бросают куски дерева куда-то за хлевушок, вздохнул, поднял глаза к небу, словно пытался найти там какое-то объяснение, да и пошел восвояси. Он удалялся, а соседка все косилась на меня — думала, что я непременно доложу милиции о дальнейшем ходе уборки. Соседка погнала на двор дочку, ту, что у нее от первого брака, — и девочка стала накладывать весь этот хлам на тачку. Я сказал, что тачка для нее чересчур тяжела, пусть-ка предложит отцу заказать в ЕСК[3] трактор с прицепом — разве трактору такое под силу. Девочка ответила, что с таким чушком, как ее отец, и связываться нечего. Однако мое замечание придало ей смелости — оставив тачку, она побежала играть. Потом вышел сам хозяин и принялся прочесывать двор длинными вилами. Какое-то время он поработал на славу, но потом бросил вилы и пошел ругаться с женой.

Это была их последняя уборка. Пришла весна, засветило солнце, и снова все обнажилось. Рухлядь, прикрытая снегом, местами еще походила на маленьких снеговиков и для стороннего наблюдателя выглядела пока вполне очаровательно.

Я отказался от своих потуг наставить их на путь истинный. Я ведь тоже ленив и скорей смирюсь с беспорядком, чем стану до одури воевать с ним.

Наконец калитка была готова, повешена и смазана, я несколько раз отворил ее и затворил и почувствовал себя совсем как отец, когда ему удавалось сделать полезное дело. Казалось мне, что на этом его дворике я даже выгляжу как он. Да, на минуту мне показалось, что это не я стою, а мой отец. И когда пришла из школы дочка, калитка, мною починенная, была для нее такой же естественной вещью, как в свое время и для меня поделки отца. Я стоял, сгорбившись у дерева, и размышлял, хорошо или плохо воспитываю ребенка. Должен ли я обратить ее внимание на эту калитку или нет.

Пока я любовался делом рук своих и представлял себе, как был бы доволен моей работой отец, соседка с верхнего участка, та, у которой два парника, успела залатать в проволочной сетке дыру, через которую ходят кошки от нас к ней и обратно. Я надеялся, что дыру она не заметит, ибо осторожно вырезал ее на уровне глаз — кому придет в голову, что в этом месте может кто-то пролезть. Но соседка, верно, кошку выследила и лаз уничтожила. Такая скаредность меня взбесила. Я стал думать, как отомстить этой тетке.

А все дело в том, что к нам ходили лишь определенные кошки — те, к которым наши собаки привыкли, когда еще были маленькими и у меня хватало терпения объяснять им, что кошек трогать нельзя. Собаки запомнили их, и кошки от верхних и нижних соседей этим пользовались, когда за ними гонялись здоровенные коты. Они вбегали к нам, опасливо косясь на собак, хотя те и не обижали их, и прошмыгивали в наш сарай. Наши собаки не пропускали к нам чужого кота — облаивали его даже на приличном расстоянии.

Сейчас в соседский двор возвращалась кошка Люция, но нашла свой проход залатанным. Беспокойно забегала туда-сюда. Надо заметить, что она беременна и едва волочит свой живот. Устроил я ей на нашем чердаке местечко, постелив старую перину, кинул туда шматок мяса и налил молока — пусть себе спокойно рожает. Но Люция привыкла к другому дому: мясо съела, молоко выпила и побрела к лазу.

Я взял ее и перенес в хлевушок, откуда она могла перепрыгнуть к соседям. Обидно, конечно, что Люция не хочет рожать у нас, но, с другой стороны, мне же лучше — не придется топить котят. Впрочем, возможно, Люция еще одумается и придет котиться к нам.

По календарю весеннее равноденствие было 19 марта. Но когда я сказал об этом жене — она не поверила. Мы вступили в дискуссию по астрономии, в результате которой выяснилось, что жена не знает, где юг. Стало быть, зря я объяснял ей солнцестояние и долготу дня. Конец дискуссии был весьма унылым, так как я сам не мог уяснить себе, почему срок весеннего равноденствия каждый год смещается. Выходит, и я не семи пядей во лбу.

А двадцатого выпал снег. И ночью снежило. Утром, надев халат, я пошел расчищать дорожку — боялся, что снег примерзнет и тогда уж по ней не пройдешь. Этот урок я получил еще в начале года: хлопнулся на льду, и правая рука болела у меня, пожалуй, с месяц. Даже одеваться было невмочь. Боли уже прошли, но над ключицей осталась шишка, которая непосвященному человеку может напоминать — если он поглядит на меня с одного боку — большую, как у культуриста, мышцу, эрго, поэтому даже не скажешь, что шишка неэстетична. Где-то я читал, что Леонид Андреев написал рассказ о купце, заболевшем раком от удара в плечо.

Любопытно, когда я впервые услышал об этом, рака и смерти я боялся больше, чем сейчас. Сейчас я, пожалуй, стал мудрее — смерти уже не боюсь, хотя вполне вероятно, что умру от рака, как мой отец и его мать Франтишка. (Она умерла в августе 1945-го.) Помню, как одно время я боялся работать сцепщиком. Пошел трудиться на шахту, а там мне предложили, поскольку до этого был студентом, определиться на более легкую работу при горняцком транспорте, на поверхности, а точнее, со сцепщиками. Железнодорожные вагоны приводили меня в такой ужас, что я предпочел трубить под землей. Там заполучил язву двенадцатиперстной кишки, и меня отослали домой. (Когда я отправился на рентген, у меня не было ни копейки. Товарищи по работе не изъявили ни малейшего желания дать мне денег на трамвай, и я пошел в медпункт пешком — путь неблизкий, семь километров. Отправился я туда натощак и на обратном пути уже вконец осатанел. Сел без билета в уголок трамвая, закрыл глаза и так доехал до общежития. Мне уже было все равно, накроют ли меня с поличным кондуктор или контролер. Голод переборол последние остатки страха и стыда. Я даже не думал о том, что скажу, коли явится контролер. А дома ничтоже сумняшеся открыл шкаф соседа и наелся из его запасов. Сотоварищи знали меня и никак не могли заподозрить, что я способен взять что-то чужое. В комнате был у нас один объедала. И тот парень, у которого я съел кусок хлеба и колбасы, вечером долго и угрожающе глядел на него, а потом сказал:

— Ничего не поделаешь, придется потопать в скобяные товары и купить здоровенный висячий замок. Только вот боюсь, одной ненасытной утробе и замок не помеха. Это уж такая порода. Единственное, чем можно обротать обжорство, — это выбить такому козлу зубы и поломать ребра. Тогда, надеюсь, будет порядок.

Невинному обжоре было ужасно смешно и вовсе непонятно, почему хозяин колбасы швырнул ему на кровать кусок черствой корки.

На другой день я получил аванс и отбыл домой.)

После этого длинного отступления хотелось бы еще заметить, что иногда вовсе ни к чему признаваться в содеянном. Когда однажды жена тайком взяла ключ от моего кабинета, у меня не было полной уверенности, ее ли это проделки или кого другого. Не признайся она, я никогда бы логическим путем не дошел, что это ее хитрости. Милиция и следственные органы знают лишь то, что они узнают от самого преступника. Если тот молчит, совершенно исключено, что они могут что-то неоспоримо доказать ему. Преступник своим молчанием может сбить с толку любого.

Да, и такие вопросы роятся в бедной голове сценариста. Дело в том, что один режиссер предложил мне написать для него детектив или какую-нибудь криминальную историю. Предполагалось, что это будет психологическая вещица. Для начала я купил уголовный кодекс, но о самом сюжете пока не задумывался.

Сбросив снег с дорожки и впустив в наш двор соседского пса Бояра, я пошел еще полежать под периной, просто согреться, спать мне не хотелось. Но чуть позже я заснул. Пробудился через час: светило солнце, с крыш скапывал подтаявший снег. Сад, полный птиц, суматошно звенел, шныряли воробьи, синицы, черные дрозды, вороны, на орехе орудовал прекрасный дятел — чистюля. На дворе, не обращая внимания на собак, насыщались дрозды-рябинники. Собаки рыли у своих будок огромные ямы. Шах, кажется, обучает этому искусству молодого Бояра. Он стоит над ямой и кивает головой. Бояр сторожко опускает лапы на дно, озираясь, дозволено ли ему такое, и начинает рыть. Шах следит за ним. Кот Максо наблюдает эту зряшную работу с крыши, где отыскал у трубы сухое местечко. Увидев меня на дворе, прыгает к дверям и ждет, когда удастся ему прошмыгнуть в тепло.

Я еду на автобусе к центру.

На руке у меня перстень с квадратным камнем, это ляпис-лазурь, или же лазурит, ярко-синий кубический минерал, натриево-кальциевый алюмосиликат и сульфид. Увидев его однажды в витрине, я не мог совладать с собой и, преодолевая всяческие угрызения совести, отвалил за него большие деньги, даже не скажу сколько — жена убила бы меня. Возможно, моя рука с этим перстнем выглядит довольно смешно, но с ним я отлично себя чувствую, и, когда не хочется в город — на работу или на собрание, — мне достаточно подумать, что надену мой перстень, и у меня тотчас поднимается настроение. Дома его не ношу — берегу.

Резкое солнце било в глаза, весенний сырой воздух одурманивал, усыплял и подавлял. Водитель автобуса и тот был не в своей тарелке: обычно при посадке он любил побалагурить с нововесчанами — они казались ему чуть экзотичными по сравнению с угрюмыми и будничными жителями центра, воспринимающими поездку в автобусе как вещь совершенно обыденную. Нововесчане все еще помнили приятную перемену, наступившую с введением автобусной линии в деревне, — до этого им приходилось топать на поезд, а ведь надо сказать, что для иных станция — не ближний свет. Но в наши дни редко кто впервые садится в автобус — даже семидесятилетние пенсионеры хоть раз в жизни да совершили поездку в город. Однако вторая поездка тоже бывает праздником, и это взбадривает водителя, хоть и не так, как общение с новоиспеченными пассажирами, впервые путешествующими по этой линии. Во всяком случае, он может поразвлечься, отвечая на их вопросы о пересадках.

Нервозность водителя особенно ощущалась при торможении и на поворотах. Я даже опасался — не перевернуться бы нам ненароком. Под мостом, где дорога едва просматривается, он в самом деле чуть не врезался во встречный автобус. А потом тащился невыносимо медленно — тут уж мы взволновались, не высадит ли он нас в открытом поле по причине какой поломки. С грехом пополам автобус дотащился до Дубравки. Выяснилось, что водителя должны сменить, ибо поездка в Нову Весь была сверхурочной. Когда сел другой водитель, автобус словно обрадовался. Мотор заработал полным ходом, и торможения даже не чувствовалось. Мы благополучно докатили до центра.

К десяти я зашел к «Мясникам»[4]. Пока получил харч, есть расхотелось. Через силу проглотил один рожок и немного супа. Потом по гнусной улице, по которой люди ходят на работу, дошел до конторы.

Постучал в дверь нашего сценарного отдела и вошел.

В тетрадь, куда вносятся посещения и консультации с внештатными сотрудниками, я написал лишь дату, пропустил несколько строк и красиво расписался.

Потом сел и стал читать газету. Вскоре пришла коллега, и я с места в карьер принялся обстоятельно излагать ей свои планы: собираюсь, дескать, писать сценарий о мужчине, донжуане, теряющем при этом свои мужские достоинства. Под конец он начинает прикидываться не таким, каков он есть на самом деле, но терпит фиаско.

— Как так? Почему он терпит фиаско? — спрашивает коллега — она выглядит усталой и слушает меня вполуха.

— Ну так же, как с мольеровским Дон Жуаном. И тот попадает в ад, когда становится не только грешником, но и лицемером.

— Ах, — сказала коллега, — о лицемерах уж столько понаписано. Кто станет это смотреть?

Я отвечаю:

— Он не все время будет лицемером. Только в конце фильма.

Мне не хотелось так легко отказываться от своего замысла, и я начал самым подробным образом рисовать падение моего героя. Коллега сказала, что однажды я уже написал нечто подобное и что тот сценарий никому не понравился.

— Потому что вы его не поняли, — возразил я. — Ты, конечно, имеешь в виду мой неудачный сценарий «Черный рубин». Но это был не донжуан, а человек, отступивший от своих планов и своих изобретений, поскольку не обладал достаточной волей для их осуществления. Когда их стали претворять в жизнь другие, он ужаснулся и возненавидел свой прежний образ.

Коллега уже изнывала от скуки.

Она поглядела на мой перстень и попросила меня показать его вблизи. Я объяснил ей происхождение перстня, сообщив, что он из Персии и что очень старый, но реставрированный. И что когда-то был крупнее.

Коллега моей брехне не придала никакого значения, ей и на перстень-то было плевать. Повертев его на своем среднем пальце, она тотчас вернула его и ушла в соседнюю комнату, где несколько редакторов пили кофе и неплохо забавлялись, ибо там гостил один старый писатель, который вел себя словно на читательской конференции — являл воплощенную мудрость и назидательность. Каждый думал о своем: одни, что писатель роняет себя, болтая всякий вздор, другие, что снова слышат старые байки и что, в сущности, этот человек уже не способен сочинить ничего новенького, и эта мысль возвышала их в собственных глазах, а третьи просто ждали, когда же старик перестанет молоть языком и возьмут слово они. Пожалуй, все эти посиделки достигали определенного культурного уровня, но по сути своей были безнадежны. Всего лишь один из способов обойти подлинные человеческие проблемы и трудности. Это были натренированные в болтовне люди, которые никогда не решились бы рискнуть собственной шкурой. Их главная цель — не оплошать и всегда выйти сухими из воды. А ведь все равно, подумал я, сосут из того, что уже пришлось пережить другим. Самое большее, на что они способны, — это потолковать насчет приготовления всяких «фирменных» блюд, новых сортов вин и еще, пожалуй, о том, что якобы вредно для здоровья. Таких коллективов, подумал я, в ЧССР определенно много: они как-то удерживаются на поверхности, но ничего толкового не создают, — а кто же все-таки будет творить искусство?.. Я даже побаивался их — они знали, что пишу мало, и, как мне казалось, мое творчество не очень-то и ценили. Однако желания как-то превзойти их, доказать им обратное я не испытывал. Подобное общество не побуждает к активности.

Да, надо признать — не было между нами взаимности, хотя это и не мешало тому, что временами здесь вдохновенно говорилось о коллективе.

Я попросил у приятеля, сидевшего за писательской спиной, сигарету. Писатель подал мне руку. Спросил, как поживают мои собаки. Я сказал — хорошо. Добавил, что много они не едят, им подбрасывают сестра и соседка, а иногда мы заходим и к матери, где они подъедают недельные остатки, поскольку мамин пес Тяпко, дядя моих собак, так зажрался, что признает только чистое мясо, а если нет его, предпочитает голодать. Факты были совершенно иными, но в данную минуту я не счел возможным подробно обсуждать вопрос кормления моих псов, который никого не занимал. Все равно меня вскоре прервали.

Затем началось совещание. Писатель побрел домой: пора, дескать, работать.

На совещании я узнал, что в редакции есть два сценария новых авторов. Но материалов было мало. Наконец заведующий задал мне вопрос, пишу ли я что-нибудь. Я ответил, что раздумываю над темой. Упомянул о своем замысле с Дон Жуаном. Заведующий сделал кислую мину и сказал:

— Нам нужна тема из современной жизни. Я бы приветствовал историю, герой которой любит свою работу и по всем статьям современен. Ты же знаешь жизнь, мог бы что-нибудь этакое изобразить.

Я кивнул.

Другой сотрудник добавил, что существует стипендия для того, кто намерен пожить в той или иной среде, откуда можно черпать материал. Он знал, что такие формы поиска темы я не признаю, но вслух я не выразил своего неудовольствия. Напротив, сказал, что как раз собираюсь предпринять нечто подобное: отправиться на какой-нибудь машиностроительный завод. Заведующий заметил, что о машиностроителях уже написал Дьетль. Одна редакторша высказала предположение, что я написал бы об этом лучше. Я промолчал.

— А что, если взять какой-нибудь сельский кооператив? — спросил заведующий.

— Кооператив и у нас есть, в нем работает моя мать, — возразил я.

Но все пять коллег имели в виду кооператив в другом месте, куда мне следовало бы поехать, некий сказочный кооператив, где сплошь молодые инженеры и где возникают лишь такие проблемы, какие мы видим в новейших авангардных фильмах. Коллеги знали, что время от времени я хожу в ЕСК помогать матери и что кооператив для меня — дело знакомое, но им казалось, что настоящие кооперативы с настоящими проблемами обязательно где-то далеко, куда никому ехать не хочется и где приходится долго и трудно осваиваться. Там живут настоящие герои, истинные словаки. А под Братиславой — разве тут может быть кооператив, о котором стоило бы писать?

Я сказал:

— О кооперативе я уже написал один сценарий.

— Ну и что? — удивляется заведующий. — Можешь написать и два и три сценария.

— Но в общем-то эти проблемы должны решать экономисты и инженеры, а зрителя, который в этом деле ни черта не смыслит, такой фильм не устроит.

— Однако у людей в кооперативах есть и такие проблемы, которые понятны всем, — говорит другая коллега.

— Тогда почему не может быть фильма о кооперативе в Новой Веси? — спрашиваю я.

Все призадумались. Заведующий улыбнулся.

— Почему же, вполне. Но все-таки неплохо бы тебе поехать куда-нибудь в другое место, и в других местах живут люди, и наш долг — охватить своими темами все области Словакии. Съездил бы ты хоть раз в кооператив, где овцы, бача[5], ты бы глаза вытаращил — сколько всего могут нарассказать о себе люди.

Я согласился.

Однако заметил, что кооператоры будут рады, если я напишу для них сценарий о бабнике, о донжуане, поскольку и у них с такими людьми бывают проблемы.

Кое-кто засмеялся.

— Не это главное, — говорит заведующий, — это все вещи, которые развлекут людей, но ничего не дадут. На другой же день они забудут об этом. Надо идти вглубь. Решительно! Не боясь трудностей!

Я сказал:

— Вы видели несколько критических советских фильмов и теперь все жаждете общественной критики. Все время хотите того, чего, по сути, не знаете. А что, если я напишу такой фильм, как «Премия»? Кто из вас признает, что это настоящие проблемы? Но если мой сценарий хоть на йоту будет отличаться от «Премии», вам покажется, что я перегнул палку.

— Ты слишком заносишься. Если бы ты скромно собирал материал о тех, кто обеспечивает нам существование, если бы ты действительно старался понять их, так тебя бы не волновало, хорошо ли это будет или нет…

— Как? Меня не должно волновать, хороший ли будет фильм или плохой? — вскричал я.

— Это уже второстепенный вопрос, Естественно, фильм должен быть хорошим. Но не можешь же ты писать о мерза…

— Почему? — спрашиваю.

Заведующий поглядел на своих подчиненных, черкнул карандашом в блокноте и с серьезным видом сказал:

— В спорах никогда не рождается искусство. Они вредят работе.

— Ошибаешься, — сказал я. — Спор — прежде всего диалог. А без диалога… Собственно, вы этим доказываете, что не способны принять истинно живой, острый сюжет, поскольку и в повседневной жизни не привыкли воевать.

Коллега обронила:

— То-то ты навоевался в Новой Веси. Еще бы — разбить несколько тарелок, оттаскать жену за волосы…

Заведующий осадил ее строгим взглядом. Но я не рассердился. Она была права. Однако писательская битва — дело иное.

Другая коллега сказала:

— Ты ужасно нас презираешь. Будто мы какие-то бюрократы. Каждый идет тебе навстречу, каждый выслушивает все твои выдумки, но посоветовать тебе — как бы не так. Раз мы коллектив, ты должен считаться с нами хотя бы настолько, чтобы объяснить, что ты собираешься делать. Тебе же лучше. Если кто-нибудь придет с подобным материалом после тебя, мы будем знать, что ты додумался до этого раньше.

Я повернулся к коллеге, собираясь ответить ей: если до чего-то додумался я, так другой не может додуматься до того же самого. Но это опять выглядело бы дерзостью.

Заведующий перешел к следующему пункту совещания.

Когда мы обсудили, все вопросы и заведующий ушел, коллеги захотели пойти со мной на мировую — они не выносили напряжения. Пытались объяснить мне, что они безоговорочно на моей стороне, хотя нельзя забывать и о тактике. Надо уметь преподносить свои мысли.

Коллега вытащил из портфеля бутылку водки и сказал:

— Все ясно. Надо только иметь выдержку. И стараться говорить о теме так долго, пока коллектив не поймет ее.

— Мы что, по-твоему, идиоты? — возразила коллега.

Другая сослуживица раздала стопочки, и мы выпили. Я — не до дна, но все-таки нельзя было быть уж такой свиньей, чтобы продолжать препираться. Я сказал, что для меня было бы лучше всего взять какое-нибудь уже признанное произведение и обработать его для фильма. Почему бы заведующему не предложить мне чего-нибудь этакого?

Дискуссия в конце концов обернулась против заведующего. Отчихвостили его, распекли как могли, и выяснилось, что всему, собственно, виной он. Хотя на самом деле это не так. Полагаю, здесь все из одного теста.

Когда бутылка была выпита, мы сварили кофе, а потом стали думать, куда бы еще завернуть. Договориться было непросто. Я лично в последнее время не любил ходить в кафе, мне везде было холодно. В кафе по большей части или душно, или сквозит. И полно всяких посторонних людей, которые беззастенчиво разглядывают тебя, а то и вовсе подсядут и давай выговаривать, почему-де мы не сделаем наконец приличный словацкий фильм. Объявись в обществе датчанин или ирландец, никому и в голову не придет терзать его уровнем их кинематографа. Но словаки о своих фильмах много толкуют, и их бесит, что они гораздо хуже, чем фильмы Центральной Европы. Так ли это? И словацкие фильмы делаются на определенном уровне — хотя наш народ это недооценивает. В свое время нам казалось, что нас, словаков, мало. Но на территории Словакии живет пять миллионов человек — а это уже приличное сообщество, экономическое и культурное. Было бы куда хуже, будь нас больше. Я вполне доволен, что не являюсь представителем многочисленного народа. Ложная гордость своей множественностью никого не спасет. Личность, в конце концов, не виновата в том, что принадлежит к тому или иному народу — малому или большому. Свою национальность мы не выбираем. Естественнее, на мой взгляд, гордиться тем, что ты высокого роста.

Впрочем, этот комплекс малости мы в какой-то мере преодолели. Сыграли свою роль разногласия в мире: словаки поняли, что могут быть счастливы, что живут в Европе, в любом другом месте земного шара с таким народом при его численности и уровне обращались бы куда круче. Пришлось бы нам ой как повертеться.

А с другой стороны — о том, что на самом деле тормозит развитие нашего фильма, мало кто знает. Вытекает это и из психических особенностей наших кинотворцов. Это все люди, односторонне взирающие на мир под неким кинематографическим углом зрения. Этому их учат и в институте. Они не имеют или не хотят иметь ничего общего с так называемым литературным взглядом на вещи, с философией или историей. В наших киноинститутах молодым творцам внушают, что кинематографический взгляд нечто особое, для чего человек должен не то что подготовиться, а родиться, и что остальные искусства в наш век уже архаичны, не адекватны современному видению мира. Есть режиссеры, совсем не читающие никакой беллетристики, не говоря уже о книгах по философии, географии и прочим наукам. Первое, что литературный редактор подметит за любым режиссером, — это полное незнание правописания. Должно быть, ниже режиссерского достоинства обращать внимание на такие мелочи.

О духовном уровне режиссеров литсотрудники говорят постоянно. И теперь, распив бутылку водки, мы напрочь забыли о наших распрях и взялись честить нравы, привычки и недостатки наших режиссеров. Мы сошлись на том, что это невежды и сибариты, что это люди, которые живут только ради денег, а на все прочее — на политику, искусство, жизнь человеческую — им наплевать. Они совсем окостенели и все фильмы стригут под одну гребенку — каким бы гениальным ни был сценарий, фильм, как правило, получается средний. Вот и выходит: не мы, сценаристы и редакторы, плохи и не знаем законов кино, а они, режиссеры, не в состоянии взглянуть на мир с точки зрения камеры, движения и монтажа, но при этом презирают любые советы. Да и как иначе: они в вечной гонке, им бы только намотать до черта метров ленты и сорвать за это куш покрупней.

А объявись нежданно при таком разговоре в нашей конторе иной режиссер, он может смело поддержать критику, ибо целиком и полностью будет согласен с нами, считая, что мы, честя режиссеров, имеем в виду отнюдь не его, а тех, кого в комнате нет. Так мы собираем новые сплетни о других режиссерах и используем их в качестве топлива для своих огнеметов уже при иных обстоятельствах.

И наконец, когда приходишь домой после полуночи, тебе делается не по себе: как ты мог поддаться этой страшной демагогии и ругать режиссеров X и Y? Ложась усталым в постель, ты говоришь себе, что завтра будешь справедливее и, если ненароком снова речь зайдет о X или Y, ты заступишься за него. Такие угрызения совести испытывает, пожалуй, каждый из нас, о чем свидетельствуют сценки, хорошо мне знакомые: на следующий день встречаешь за столиком в кафе оболганного режиссера, а коллега грустно кивает и говорит: «Мы как раз толковали о нашей вчерашней дискуссии».

Но оказывается, режиссер ни сном ни духом о ней и не ведает.

Сколько раз я давал себе клятву не ввязываться в такого рода дебаты. После них дня три бывает тошно. И к тому же ты совсем не уверен, что твои собеседники говорили именно то, что действительно думают, В конце концов, я тоже не всегда говорю то, что думаю. Да ведь этого никто от меня и не требует.

Но чем дольше я сижу дома и раздумываю о теме, тем чаще возвращаюсь мыслью к последним минутам отца и не перестаю корить себя, что мало уделял ему внимания. Отец и вправду был очень несчастным человеком. Ему пришлось бросить реальную гимназию — у семьи не хватало денег. Хоть и продали виноградник, а все равно из нищеты не вылезли. Отец пишет в своих воспоминаниях: «Родители не могли меня прокормить». Бедняга предполагал, что читающему его записки будет неведомо, что он внебрачный ребенок и отца своего никогда в глаза не видал. От этого отец страдал всю жизнь. Быть может, в понятие «родители» он включал и деда с бабкой, с которыми жил в одном доме. Но когда бы речь ни заходила о том, отца всегда охватывало чувство стыда: в прежние поры внебрачный ребенок считался страшным позором. (Те, что больше всего насмехались над ним, уже давно обзавелись внуками и внучками — и тоже внебрачными!) Впоследствии от отца ушла жена, моя мать, и он остался с тремя детьми один. Отец нередко приходил в отчаяние — нам было трудно поддерживать хозяйство на должном уровне, а к тому же мы были остры на язык. И вспоминать больно, как часто мы грубили отцу, не разделяя его огорчений. С какой радостью я отдубасил бы себя нынче за свою былую черствость.

Правда, к концу жизни отца мы все поумнели. В его доме нам было как нигде хорошо. И я после долгих скитаний осел наконец со своей семьей у отца. Он воспитывал и сестрину дочку — как я уже говорил, отец умер за несколько дней до начала учебного года, когда внучка должна была первый раз идти в школу. Стоял конец августа…

Отец все еще с нами. Иной раз, выкапывая, к примеру, столб, хорошо укрепленный камнями, я, позабыв, что отца уже нет, сержусь на него. Год назад, когда отец уже был прикован к постели, а я, как обычно по весне, грипповал, сосед вскопал нам огород, и я купил по этому случаю литр вина.

Когда отец открывал бутылку, она выпала у него из рук и разбилась. А я сказал: «Это потому, что ты жадный». Это проклятая привычка все оценивать и везде искать «более глубокие» корни (уж не влияние ли Фрейда?) превратили меня в зверя: я не способен был вжиться в отцовское состояние, понять, что он уже не мог быть жадным — да и не был им никогда — и слова мои были жестоки и несправедливы. Причиной тому подчас бывает сыновняя образованность, заносчивость, ощущение силы. Я не забывал о своем «разуме», а теперь это мучит меня. Да и не разум это был вовсе. И вообще, чего хорошего в жизни дал мне этот разум?!

Боже, а как отец любил нас!

Мы были для него наивысшей ценностью, наивысшим богатством, он безмерно гордился нами. Всегда был справедлив к нам, никогда ничем не попрекал — отдавая нам всего себя. Мне поставил домик, хоть и небольшой, но сухой и красивый, а сам, бедняга, умер в конурке, куда никогда не заглядывало солнце и где от сырости гнил пол. Когда он лежал на постели мертвый, а сестра убирала комнату, в ночном столике она нашла пятисотенную купюру и заплакала. Это были все его деньги: остальные он отдавал сестре, да и мне, случалось, подсовывал. Вспоминаю, каким он был в конце жизни скромным, неназойливым, как извинялся перед нами за свою беспомощность, как терпеливо переносил боли… и не могу не плакать. Не только дома, но где бы я ни был — в лесу ли, в городе — я терзаюсь мучительными укорами: меня вдруг заливает внезапная боль, и я останавливаюсь или склоняю голову, пока не минут эти тягостные воспоминания.

Наверное, отец мог бы еще жить, мог бы дотянуть до преклонного возраста и умереть совсем дряхлым, когда и я стал бы потихоньку стариться. Он умер до срока — как раз тогда, когда безрассудство молодости у детей проходит и они начинают испытывать благодарность к родителям. Но у нас не было и уже никогда не будет возможности выказать ему свою любовь. Мы думали только о себе.

Третья глава

Пасху мы встретили в полной готовности: покрасили яйца и купили пирог.

Пасху я люблю — иногда на Страстную субботу приходится мой день рождения, то есть именно на тот день, когда я и вправду родился, но в нынешнем году чем ближе подходили праздники, тем я становился нервознее. За неделю до Пасхи и вовсе обезумел. Собрал все бумаги на склоне за садом, где всю зиму играли мальчишки и оставили свои средства передвижения — куски твердой бумаги, хорошо скользящей по косогору. Собрал я и стекла и всякие железяки. Был уверен, что люди, живущие под склоном, будут мне благодарны за работу. Но, когда, управившись со всем, я понес кулек с мусором на свою скромную свалку, из одного дома вышла женщина и сказала, что хорошо бы курицу вернуть хозяину. Конечно, курица принадлежит своему хозяину, обронил я, думая, что женщина намекает на случай трехгодичной давности, когда мой пес придушил курицу. Но женщина, оказывается, приняла за курицу кулек мусора, который я нес. Грустно стало, что люди постоянно считают меня каким-то преступником, Я объяснил женщине недоразумение и пошел домой.

Мне становилось все грустней и грустней. Померил температуру — оказалось 37,5, Лег. Какое-то время спустя температура упала, и я кончил уборку книг на полке. Но на другой день, в понедельник, грипп снова напомнил о себе. Поборов свою лень, я выбрался в город. Накупил лекарств, а придя домой, принял их. Врача с нашего предприятия избегаю — мне кажется, он считает меня симулянтом. И все-таки куда денешься, придется зайти к нему — грипп разыгрался не на шутку. Самым тяжелым днем был пасхальный понедельник, потом я пролежал еще неделю. На дворе светило солнце.

Странный был этот грипп. Пока лежал, ничего не чувствовал, а стоило встать — делалось худо.

Жена пошла к нотариусу, что занималась отцовским наследством. Хотела узнать, справедливо ли мы поделили его. Нотариус с ней не очень-то церемонилась — ведь жена и понятия не имела о тех сложностях, что мы уже давно обсудили. А нотариусу вовсе не улыбалось начать все снова-здорово, к тому же жена показалась ей немного с приветом. Пришлось мне дома той все растолковывать. Кончилось это ссорой и дракой. Жена собрала вещи и ушла к родителям. Я лег в постель — мне было плохо.

Скажешь кому-нибудь так — ему, возможно, и смешно станет: подумаешь, грипп, дело какое! Но мне было совсем не до смеху.

Я вылез из постели, ненадолго мне полегчало. Деревья, разбуженные ветром, обрели ту прелестную сновидческую красочность, которой я с радостью наслаждался бы каждую весну. Но пока это оставалось только в мечтах. Все весны просиживал я у окна, читая или бренча на гитаре, и поглядывал на загуменья, нынче уже распаханные, на телевизионные антенны. Где-то там была улица, по которой ходили здоровые люди. В этом ощущении мне особенно дорогим и близким было то, что и отец, прикованный к постели в своей комнатушке, думал о людях и звуках с улицы. Уже тогда, словно за него, снились мне сны об улицах и лесах — вот мы сидим с отцом над деревней и встречаем его знакомца, они меж собой разговаривают, а меня не замечают — я еще маленький. Печаль по отцу ничуть не ослабла, Образ его становился все более зримым, а я все явственней понимал, что уже никогда не увижу его — еще несколько месяцев назад, сразу же после смерти отца, все было туманным, невероятным, как бы нереальным.

Спустя час, другой жена вернулась от родителей и сделала вид, что ничего не случилось. Принесла сосисок и пива. Сварила сосиски, поставила на стол. Мне не предложила, а я притворился, что даже не вижу их, Жена стала есть и в задумчивости съела все, потом выпила пива и начала читать «Вечерник».

Сказала:

— Надо бы тебе побольше есть. Мало ешь, тебе недостает витаминов и сахара, вот ты и болеешь.

Она подняла крышку над кастрюлей, где варились сосиски, и обнаружила, что там ничего нет.

— Куда девались сосиски? — спросила.

Я молчал.

Жена подошла к коту, аккуратно лежавшему на дочкином стуле, приподняла его и понюхала — не он ли слопал.

— Ты отдал ему сосиски? — спросила она.

— Сосиски кот не станет есть, — сказал я, зная по опыту, — ему для этого надо очень оголодать.

Жена не поверила мне и выгнала кота. Еще пошла поглядеть, не сожрали ли сосиски собаки. Потом вернулась в дом — кот снова шмыгнул в тепло и снова улегся на свое прежнее место. Жена поинтересовалась, почему я не включаю телевизор, если целый день умираю от скуки. И попросила объяснить ей, как обстоят дела с нашим наследством. Но когда я начал говорить, она пошла высыпать бумаги, начисто забыв о своей просьбе.

Вернувшись, стала рассказывать случай с участковой врачихой. Врачиха в декретном отпуске, но пришла с новорожденным навестить дежурного врача, Три четверти часа она болтала с ним, а все пациенты ждали. Спас пациентов ее ребенок — начал орать. Да так неистово, что иные больные очень даже нелестно отозвались о ней как о матери. Наконец врачиха ушла, и дежурный врач принял всех до единого — никто и ахнуть не успел.

История меня мало позабавила.

Жена включила радио. Раздалось хоровое пение. Пели вариации на тему словацких песен, это ужасно умилительно, хотя обычно разбираешь каких-нибудь два-три слова (например, «матушка родимая», «хлопцы удалые» или нечто подобное), по которым ни за что не определишь содержание песни.

Когда тенор допел, жена заметила: будь я более чутким, не ходил бы таким взвинченным. Она знает, к примеру, дирижера одного хора, так тот вообще не нервный и очень из себя утонченный.

Я ответил, что хоровое пение мне никогда не нравилось — в нем есть что-то надуманное, особенно это касается попурри из народных песен, связанных замысловатыми переходами. Послушаешь такое час — и хватит тебе на много месяцев. Любопытно, чем, какими критериями руководствуется композитор, когда компонует, выстраивает в единое целое разрозненные песни. Такой эпигон может довести человека до бешенства.

Жена разъярилась: вечно я хочу доказать, что во всем разбираюсь лучше других, а сам попробовал бы написать хоровую музыку — ни черта не получится.

Я спросил, почему женщины любят мужчин утонченных. После этого риторического вопроса я уточнил, что тот, кто позволяет себя втянуть в хор, где на даровщинку по вечерам поются всякие попурри, не может быть утонченным. Такого человека нельзя считать нормальным. За музыку надо получать деньги — как и было прежде, когда музыкант кормился своим ремеслом. Нормальному человеку не всегда хочется петь — хотя бы по тем же вторникам и пятницам. Если искусством занимаются регулярно, оно должно стать обычной работой, а иначе приведет к безумию.

Жена сказала:

— А чего ж тогда ты играешь на гитаре и на флейте, если нигде не работаешь и не получаешь за это ни шиша?

— Я?! — восклицаю. — Игрой я просто воскрешаю воспоминания о тех временах, когда готовился к жизни. Да. Я хотел играть и знать все, изучить языки и способы самозащиты… а сейчас играю только ради того, чтобы расслабиться, чтобы о чем-то подумать.

— Тогда ты тоже ненормальный, — сказала жена.

Я кивнул. Добавил еще, что другие мужчины в моем возрасте уже ничему не учатся. А я читаю работы по экономике, книги по математике, астрономии, недавно я купил учебник по молекулярной биологии и патологической физиологии — короче, хочу быть ученым, ученью люди мне всегда внушали уважение. Надо признаться, далеко не все в этих науках я понимаю, мне недостает специального образования, однако мне близки многие научные проблемы, и хоть особо на их разрешение не рассчитываю, но науку не сбрасываю со счетов — словом, человек я просвещенный. Самоучка. Если кто-то думает, что оскорбит меня, назвав самоучкой, он глубоко ошибается. Никогда я и не хотел быть другим. Сократ тоже был самоучкой.

Жена заметила: те музыканты, что ходят по вторникам и пятницам петь в хоре, тоже самоучки.

— А вот и нет! Эти-то не самоучки, они входят в организацию, где чему-то учат. Даже когда поют в корчме, эти люди не преминут возвысить свой голос над остальными поющими — и в прямом, и в переносном смысле — и заметить, что-де «знают толк в этом деле», что собаку съели на нем — их хормейстер был такой-то и такой-то, он для них божество, но для сидящих вокруг певунов имя неизвестное, как говорится, ноль без палочки. Это совсем другой случай, чем мой. Такие любят похваляться принадлежностью к хору, его авторитетом, традициями и прочим.

Не успели мы закончить эту дискуссию, как сестра принесла жратву для собак.

Жена понюхала собачью еду и объявила, что золовка опять решила ее оскорбить. Готовит для собак лучше, чем для людей, а потом поучает нас, что мы должны экономить.

Я предупредил жену: если от собачьей пищи ей станет плохо, никто не будет вызывать «неотложку». Да и к тому же у нее есть достаточно другой еды, пусть не обирает несчастных животных. Но никакие аргументы не действовали — жена просто хотела доказать, что моя сестра расточительна и дает собакам пищу, пригодную для людей. Я надел зимнее пальто и пошел вылил кашу в две собачьи миски. Увидев меня во дворе, псы, забыв от радости про жратву, принялись неистово прыгать. И тотчас направились к задней калитке, думая, что мы идем на прогулку — на мне было пальто.

И черный котенок Витязослав молниеносно спрыгнул с чердака и тоже наладился на прогулку.

Весенний воздух и голубоватые дали манили меня, я отворил калитку и прошел по травяной дорожке в конец сада, к другой калитке. Собаки уже ждали там, а котенок осторожно крался в нескольких шагах от нас, на случай, если собаки, потеряв совесть, начнут его гонять. Отворил я и ту калитку — и мы вбежали на склон, на тот самый, где собирал я мусор и бумаги.

Собаки припустились по обычной нашей дороге, а котенок следом — правда, он не спешил за ними, и не только потому, что ноги у него короче, он хотел быть ближе ко мне. Осторожничал — чего доброго, заявится свирепый чужой пес или старый кот, от которых придется искать у меня защиты.

Собаки обежали весь квартал, перебудили домашних сторожевых псов, а потом взнеслись на крутой холм — к воинской будке на Скале. Солдат они боялись (особенно их овчарку, у которой нет чувства юмора), и потому Скала служила естественным барьером между нашей территорией и лесом.

Эх, незачем было и выходить на воздух! Я стоял над крутояром, видел под собой дома и крыши, словно облетал их на вертолете, и меня вдруг охватило пьянящее чувство вперемешку с печалью и болью, какое бывает после прекрасного сна о полете. Я был очень слаб, кружилась голова, и впервые в жизни мне подумалось, что природа, когда мы видим ее своими глазами, своим особым зрением, прекрасна. (А ведь иной думает, что в определенном возрасте всякие чувства притупляются.) Вспомнил об отце, как он любил это место, откуда видны дальние дали, до самых Альп, как любил здесь посиживать. Снова сжалось сердце. Но меня не покидала уверенность, что отец все-таки жил не напрасно: если он умел радоваться, а потом своим примером научил и меня воспринимать радость жизни, то во мне он продолжил себя.

Было зябко, солнце еще не грело, да и от травы тянуло холодом. Я свистнул псам (котенок мгновенно вскочил на забор) — они вернулись, Я потрепал их, успокоил и позвал домой. Чувствовалось — им хотелось еще побегать, им было мало нашей прогулки, и потому мне пришлось сыграть на их любви ко мне; я хвалил их, уговаривал проститься с привольем и вернуться с хозяином домой, где их ждет еда и водичка. (Слово «водичка» они понимают.) Котенок, увидев, что никакая опасность ему не грозит, тоже захотел, чтоб его похвалили — терся о собачьи шубы, мурлыкал и тыкался носом в их морды.

Мы вернулись, и я залез в постель.

На столе была записка:

«Я поехала в магазин, в город, приеду через три часа».

Слава богу, подумал я, смогу хотя бы спокойно поспать.

Я приготовил себе чаю, выпил и вдруг сразу почувствовал силу. Должно быть, выздоровел, сказал я себе, выйду-ка еще разок на улицу.

Я натянул толстые носки… и, натягивая их, вдруг подумал — а ведь это может быть хорошее начало фильма: Дон Жуан надевает толстые штаны и носки и вздыхает — видно, как тяжело ему жить и радоваться. Но в обществе он не ударяет лицом в грязь. Стоит ему закатиться, к примеру, в кафе…

Тут воображение мое застопорилось. Должна, наверно, прийти новая мысль и новый мотив, который нельзя раскручивать одновременно с первоначальным.

Снова представил себе картину переодевания. Жаль, что в фильме нельзя зримо показать грязные носки. В фильме обычно грязным выглядит то, что как раз начищено до блеска.

Грипп у меня еще не прошел. Стоило взять в руки свитер, как закружилась голова, Я плюхнулся в кресло.

Хорошо, что я оделся. Отворилась передняя калитка, и в сад вошел посетитель. Я обрадовался. В мгновение ока упрятал пижаму и прочие интимные вещи и пошел к двери навстречу гостю. Матё Месарош. Он был навеселе — это заметно было уже издали — и потому вошел во двор без боязни. Собаки, приблизившись, оглядели его от пят до пупа. Матё погладил, похлопал их и прошел в дом, Я усадил его в кресло и вкратце изложил историю своего гриппа. Матё сказал, что он тоже болел и пробыл пять недель в Татрах. Потом мы обсудили последние новости, я спросил о знакомых, которых он видел, а я нет. Извинившись, что в доме нет вина, я вытащил из холодильника пиво. Матё предложил пойти в корчму. Пришлось долго объяснять, что я болен — Матё этому явно не поверил. Он не признавал никаких болезней и в Татры попал по настоянию врача — его и моего товарища. Поговорили мы о Татрах и о том, как хорошо иной раз куда-нибудь улизнуть.

Вернулась жена.

Далеко она не уходила, всего-навсего наведалась к соседке, старой и беспомощной женщине, — помогла ей вымыть голову. Когда голова была уже вымыта, жена вдруг заметила, что по волосам ползет что-то блестящее. Жена поразилась и приблизила палец к блестящей точке, подумав, что наконец-то увидит вошь. И впрямь это была большая вошь. Была, как доложила жена, очень красивая, умытая, еще одурманенная шампунем, и на руке походила на серьгу. Соседка кричала: «Живо киньте ее в печку, живо, пока не улезла! Быстрей!»

Но жене жалко стало тварь. Она долго колебалась. Старуха, собрав последние силы, встала с постели, взяла вошь и раздавила ее. Жена просмотрела седую голову соседки, но больше ничего не обнаружила.

Матё заявил, что вшей жалеть не надо.

Завязалась небольшая дискуссия — каких животных надо жалеть, а каких нет и существуют ли вообще вредные твари.

Когда мы отослали жену за бутылкой вина и остались вдвоем, Матё заметил, что понимает мои сложности, но что мне надо на все это нас… и делать свое дело, так как жену уже не изменишь, даже если каждый день станешь хлестать ее мокрой веревкой или кнутом.

Рассказал он еще о своем большом петухе, которого теща зарезала. Это была великолепная птица, красивая и крупная. Петух сторожил двор, что твой пес, и никого не боялся, а когда Матё приходил домой, петух вскакивал ему на плечо. И сидел-посиживал. Теща жадная, сказал Матё, вот и зарезала его. А вообще-то он ей совсем не мешал. Не выносит она ни собак, ни кошек.

Мне почему-то показалось, что Матё каким-то окольным путем старается выгородить мою жену, и мне это совсем не понравилось — уж очень хотелось поругать ее, пока она не пришла. У Матё жена умерла, и за его детьми ухаживают теща и свояченица. Теща не перестает вспоминать покойную дочь, а вторую, живую, ни в грош не ставит.

Когда жена принесла вино, выяснилось, что нет ни одного чистого стакана. Налили в чашки и стали не спеша пить. Матё сказал жене, что он любит животных, но вшей все-таки щадить не надо — они так размножаются, что человеку скоро некуда будет от них деться. Я открыл Матё, что в прошлом году пережил страшное блошиное нашествие, целые сутки напролет я драил пол и выколачивал всякие тряпки и ковры, пока не очистил квартиру от этих паразитов. Это был еще молодняк, не умевший прыгать. Поэтому я легко извел их водой. А затащили их сюда кошки, которым мы разрешали спать в комнате. С тех пор ни одну не оставляем здесь подолгу: блоха обычно соскакивает с кошки, кладет яички в щели пола и снова вспрыгивает на нее. Через несколько недель вся эта мерзость начинает плодиться. К счастью, я вовремя это заметил. Сижу, читаю и вдруг вижу — по босой ноге ползет что-то, оказалось — три молоденькие, еще не прыгающие блошки. Жена с дочкой были на отдыхе, у меня даже свидетелей этого ужаса нет, никто не верит, чего мне стоило их всех уничтожить. Обидно, право!

Матё заметил, что не худо бы нам найти приличную квартиру, поскольку в этой конуре могут случиться вещи и пострашнее.

Жена подсела к нам и сказала, что у нас была прекрасная квартира, но я съехал с нее, так как не желал лечиться от алкоголизма. Перебрался я сюда, в эту конуру, лишь бы всем доказать, что не завишу от ее родителей. А они хотели нам только добра. Жили мы в прекрасном районе, на пятом этаже, была у нас большая солнечная комната и еще одна маленькая, мы могли пользоваться ванной, туалетом и холлом, где стоял телевизор. Но мое властолюбие и неблагодарность не знают границ, я хотел, чтобы тесть с тещей оставили себе одну комнату, а вторую, ту, где у тестя кабинет, отдали бы дочери, которая тогда училась в четвертом классе и в такой комнате ничуть не нуждалась.

Я высказал мнение, что теперь, когда она гимназистка, такая комната ей как раз пригодилась бы и что никаких повышенных требований у меня не было, а я действовал согласно абсолютно разумному и демократическому принципу: нас трое и потому нам положены две большие комнаты, а им двоим — одна комната. Поскольку это государственная квартира, тесть не имеет морального права занимать большую площадь, чем его более многочисленная родня.

Жена махнула рукой и сказала, что все, конечно, было по-другому: я там нахально во все вмешивался и вообще хотел занять всю квартиру, но родители и она пока еще в своем уме и пресекли мои захватнические планы. Так, мол, действовал Гитлер: расширял свои границы за счет территории соседних народов.

Матё заметил, что Гитлер не стал бы с тестем разводить антимонии.

А я добавил, что моя жена любит сравнивать меня с военными преступниками, но не хочет взять в толк, что преступна, по сути дела, ее семья и она сама, так как занимает здесь место. Если ей у меня не нравится, путь убирается отсюда подальше — я уже и в письменной форме заявил об этом. Жена стукнула меня по голове, я дернулся и заехал ей по носу. Потом дал еще оплеуху и вернулся в свой угол. Но злости во мне не было. Жена объявила, что теперь я успокоюсь, потому как я садист.

Пришла дочка. Я немного поучил ее играть на гитаре. Но Матё так рьяно руководил обучением и столько надавал советов, хоть сам играть не умеет, что дочка бросила гитару и ушла в свою комнату. Матё отметил, что у меня уже взрослая дочь и что с ней, наверно, будет немало хлопот.

Я сказал, что готов к этому, но что ее высокий рост мне не очень-то по душе. Помню, что высокие солдаты были ужасно шатучими и неловкими. С ними нельзя было и обращаться, как положено в армии.

Матё сказал, что видел в кино, как маленькие вьетнамцы дубасили высоких американцев и как те дрожали от страху.

Я добавил: в настоящее время вьетнамцы, пожалуй, лучшие солдаты на свете. Матё кивнул. (Оба мы, я и Матё, по росту ближе скорее вьетнамцам, нежели американцам.)

Жена спросила Матё, был ли он в армии, Матё рассмеялся и ответил, что уже пятнадцатилетним парнишкой учился летать на планере и прыгал с парашютом. Мы предались воспоминаниям об армейских временах. Я рассказал о том, что был хорошим солдатом, хотя долго добивался расположения командиров, но когда те узнали меня — полюбили. На меня можно было положиться, ибо я выкручивался из любой ситуации. Салаги называли меня полковником, а позже и генералом, а потом еще семь лет мы переписывались. С некоторыми я встречался, и, ей-богу, ни один не сказал, что я кого-то обидел или испортил какую потеху. И еще: не по душе мне, когда ребята не хотят идти в армию. Матё присовокупил, что это большая ошибка. Значение армии растет из года в год, и мир может сохраняться только за счет противостояния военных группировок.

Жена, лишь бы возразить, сказала, что солдат она не любит, так как они учатся убивать людей.

Такую пацифистскую точку зрения мы даже не прокомментировали.

Я только заметил, что тогда и гинекологи убийцы, ибо делают аборты, а также и все те, кто изготовляет противозачаточные средства.

Вслед за моими словами жена пошла к дочери, чтобы убедиться, не услышала ли та чего. Дочери пришлось поклясться, что она вообще нас не слушает.

Матё высказал мнение, что дочка могла бы и послушать о таких вещах, ибо правда еще никому вреда не принесла. Жена злобно отреагировала:

— Правда только для взрослых.

Я сказал: те ребята, что стараются увильнуть от армии, ни черта в жизни не смыслят. Настоящий солдат знает, что каждую пядь земли надо защищать с оружием в руках. Такой солдат понимает, что значит родина: это твоя земля и те люди, что живут на ней. Солдат не какой-нибудь анархист или индивидуалист и тем более не предатель — в нем остро развит дух коллективизма. И надо всячески поощрять детские военные игры, так как они воспитывают любовь к земле и отечеству.

Жена сказала, что мы словно два сверчка на троянской стене, которые любуются войском. Я поправил ее: Гомер, великий знаток природы, говорит об этом вовсе не уничижительно. Если он и сравнивает в «Илиаде» старцев на троянской башне с цикадами, то тем самым хочет сказать, что старые воины — «уже не могучие в брани» — не в силах во время битвы усидеть дома и приходят посмотреть на нее своими глазами. И вообще психологическому моменту боя, когда воины могут многое почерпнуть из опыта старших, уделяется мало внимания.

Матё напомнил, что солдата обучают и бегству. Гражданский человек вообще не умеет драпать, а ведь это тоже особая форма боя. Нередко приходится отступать с невыгодных позиций, но тот, у кого слабые мышцы, не успеет удрать и неминуемо попадет в руки противника.

Жена заявила, что единственным ее противником являюсь я.

Матё поднялся, отметив, что мы хорошо поговорили, но что ему пора идти: завтра рано вставать на работу.

Я проводил его на улицу.

Вернувшись в дом, взял гитару. Жена продолжала нудить: что я уже порядком выжил из ума, что без конца талдычу одно и то же, что мои гости отлично знают об этом и тоже говорят лишь о таких вещах, которые ничего общего с жизнью не имеют, что так жить очень удобно, но подло — языком болтать, а дела не видать.

На другой день я почувствовал себя отлично и пошел перекапывать сад. Термометр на окне показывал восемнадцать градусов. У нашего Уру, у того пса, что болен эпилепсией, случился припадок.

Я долго не двигался, и потому работа в саду утомила меня. Я сел на солнышке, и вдруг мне показалось: если я поднатужусь и хорошенько пошевелю мозгами, то в конце концов придумаю сюжет о Дон Жуане.

Я чуть успокоился.

По лестнице взобрался на чердак и поглядел на закуток, который в свое время устроил для Люции — чтоб было ей где окотиться. И что я вижу! Лежит там Люция, а четыре котенка сосут ее.

Ничего не поделаешь, говорю себе, придется убивать.

Я выкопал яму, взят трех котят и, даже не глядя на них, бросил в яму, засыпал землей и стал утрамбовывать ее тяжелым ломом. Обычно котят топят, но я убедился, что эта смерть куда тяжелее. Я видел, как котята долго барахтаются в воде и открывают ротики. Смотреть на это нет никаких сил. Если прикрыть их тонким, примерно сантиметров в тридцать слоем земли и хорошо утоптать, котята мгновенно умирают. Любопытно, что никто, кому бы я об этом ни рассказывал, со мной не соглашается, врачи и те не считают такую смерть более легкой. Причиной тут, верно, традиция: кошек принято топить. Люции я принес кусок мяса и налил молока с яйцом. Она была не голодна и на меня не сердилась. Одного котенка ей вполне хватит. Люция доверяет мне, думает, что я позаботился о ее котятах — она их даже не ищет, как бывало в молодости. Определил я пол оставшегося в живых котенка. Кот. Что ж, тем лучше — легче будет пристроить его. Интересно, сдержит ли дочка слово и отдаст ли его кому…

Да, хоть я и наловчился таким образом уничтожать молодые жизни, но не могу сказать, что это повышает мое настроение. Уйдя в конец сада, я старался отогнать мысли об этих маленьких зверушках. Что можно сделать?! Уж не правит ли зверятами чувство, кое испытывают — по мнению одного мудреца — подданные, которыми повелевает очень жестокий властелин: каким хорошим должен быть король, если способен сотворить столько зла.

И все-таки кошечка Люция была не совсем спокойна.

Вечером появилась у двери и проскользнула в дом. Тревожно обежала своего взрослого сына Витязослава, как раз ужинавшего под столом, и направилась ко мне. Вскочила на колени, дала себя погладить. Потом залезла под кровать, под шкаф, за телевизор. Заглянула и в корзину для бумаг. Может, голодна была. Предлагал я ей и мяса, и молока, но она хотела одного — знать, куда я подевал ее детенышей. Надеялась, наверное, что где-то в уголке я буду выхаживать их. Я снес котенка с чердака, подсунул под нее. Она не успокаивалась. Подошла к двери, вскарабкалась за мною на чердак и, только когда я положил котенка на подстилку, улеглась возле него.

Стемнело, я пошел с собаками прогуляться.

Посреди деревни торчали два высоких подъемных крана, с лампами наверху. Под ними горели сварочные дуги. Шла работа.

Один ряд домов был уже снесен, люди переселились в Петржалку[6], и на месте садов вырастет панельный квартал. Кто знает, каких людей к нам сюда занесет.

Подо мной начиналась деревня, а где-то в дальней глубине на севере был ее конец, окаймленный горизонтальным пунктиром ламп сортировочной станции — Девинска Нова Весь. Хоть в жизни я много не путешествовал, но жил с ощущением, что вовсе не обязательно далеко ездить, чтобы осознать огромность мира. С тех пор как возникли радио и телевидение, самолеты и быстроходные машины оказались совершенно излишними для такого типа людей, как я. Правда, однажды и меня охватил небывалый восторг, когда я увидел на цветной фотографии железнодорожную станцию в Индии, но мне почему-то следом представилось, что это не в Индии, а в Бржеславе[7]. Конечно, спору нет: хотелось бы собственными глазами поглядеть на все народы земного шара. Однако суть современного мира постичь в поездках все равно невозможно. Мир — по Гегелю — постигается разумом, и потому путешествие, скажем, к морю, может стать для нас порой очень хлопотным делом. Спору нет, море, которого я никогда не видал, прекрасно и счастье — посмотреть на него. Но за время поездки на тебя обрушится такой поток неудобоваримой информации, что ты долго потом не сможешь очухаться!

Вот такого рода мысли носились в моей голове, но я не верил им, чувствовал, что, случись любая перемена в моей жизни, я бы несказанно ей обрадовался.

И даже о родном крае, пожалуй, мог бы забыть, попади я в среду, где мною бы восхищались, где было бы приятно жить, где был бы чистый воздух и вкусная пища и не столько хлопот по хозяйству. Мне надоело вечно убеждать себя в своей же оригинальности, ведь оригинальность моя вынужденная, от меня требуют, чтобы я был оригинальным. Будь у меня больше сил, возможно, я постарался бы изменить свою жизнь и не заставлял бы себя утешаться мелкими радостями маленького человека.

Убежден: если бы такая возможность представилась и у нее были бы весьма четкие контуры, я без всяких угрызений бросил бы все и побежал ей навстречу.

На второй или на третий день после этих революционных раздумий были у меня именины. Это именины и моего покойного отца. Взял я мотыжку и пошел оправить могилу. Встретил там отцовского друга — мясника Лайоша, теперь пенсионера. Когда по улице Эдолинец снесли ряд домов, из Новой Веси уехал и Лайош. Но, привыкнув к деревне и ее обитателям, любившим его, он горько переживал свое переселение. Когда, случалось, Лайоша замещал другой мясник, женщины умышленно слишком привередничали, стараясь досадить ему и дать понять, что здесь не так-то просто угодить покупателям.

Лайош переселился, но приходил в деревню: нанимался в национальном комитете на разные работы — то яму засыплет, то траншею под дорогой для кабеля выроет. Да и всяким другим трудом не брезговал.

Сейчас он возился в яме возле газовой трубы. Его компаньон, постоянный работник МНК, тот, которого однажды укусила моя сучка Ирис, подробно мне объяснил, что сегодня им предстоит сделать.

На кладбище не было воды. Чинили водопровод. Когда я хотел полить анютины глазки, которые кто-то посадил на могилу — наверное, сестра, — за моей спиной вдруг раздался голос: «Воды и вправду не будет».

Я окопал могилу — теперь она выглядела весьма ухоженной. Круглыми камнями еще укрепил крест. Нашел кусок кости, довольно плоской, должно быть, от черепа. Положил ее под крест, помолился. Солнце припекало, и мне не хотелось уходить. Я сел на плиту соседней могилы и стал думать о том, где будет и как будет выглядеть моя могила. Весь ужас, который внушает нам могила, коренится в том, что мы представляем в ней человека живого. Мы жалеем его, нам страшно, ведь мы не можем помочь ему выйти оттуда. Нам кажется жестоким, что дорогое существо погребено у нас под ногами. Мы жалеем его, да и угрызения совести мучат: мы живем, на нас светит солнце, а он, бедняга, в стылой земле. Его положение кажется нам страшным и отвратительным, и мы спрашиваем себя: уж не по нашей ли вине он очутился в нем. Поэтому мы убираем могилу цветами, чтобы она меньше всего походила на суровый холм камней, или сооружаем крышу из бетонной плиты и снимаем с себя ответственность за пребывание в могиле дорогого существа тем, что пишем на кресте или на памятнике разные грустные или возвышенные слова и призывы. Так мы якобы отгоняем злых духов, которые, возможно, хотели бы использовать могилу в каких-то иных целях. Мы хотим предупредить этих духов, что неусыпно следим за могилой…

Какая печаль охватывает нас, когда мы находим в лесу заброшенную могилу. На кладбище наши покойники хотя бы не одни: они окружены знакомыми, родственниками, детьми и стариками. Вот тут ребенок, проживший всего месяц, а рядом старший механик фирмы «Болер», а там женщина возле молодого солдата и школьника — целые семьи собрались тут.

Рядом с отцом лежит семья Бучичей. Отец говорил мне, что эти Бучичи — наша родня. После войны, когда мне было семь лет, я на выборах нес депутату Бучичу букет цветов. Был там и нынешний президент — он поднял меня, а цветы взял у девочки Паулины, что была на год моложе меня. Мы должны были сказать что-то депутатам, но я растерялся и не сказал ничего. Один Бучич был председателем МНК. Но это уже другая ветвь. Надо будет поглядеть в записки отца.

От грустных мыслей стало не по себе, я отправился домой. Вечером пришли поздравить меня, именинника, мама с мужем. Принесли грог, водку, сигареты и коробку конфет.

Четвертая глава

Когда пришла мама со своим мужем Винцо, у нас гостил пес Бояр. Он не впускал их — хотя и сам был гостем, а сторожил наш двор очень зорко. И думать было нечего, что он позволит себя уломать. Пришлось посадить его на цепь, пока гости не вошли в дом. Это обстоятельство немного рассердило Винцо — он заподозрил, что я специально науськал пса против родни.

Мы раскупорили водку. Винцо тут же опрокинул стаканчик и только тогда сменил гнев на милость. Моей жене предложили грог и с нетерпением стали ждать, как она к нему отнесется — а она вызывающе долго пила воду. (Как выяснилось, жена вообще его не попробовала: утром я нашел бокал за радио. А мне всю ночь казалось, что где-то гниют забытые фрукты.)

Дочка стала мыть голову, Я ничего не сказал ей, но про себя решил: когда мать с Винцо уйдут, хорошенько пропесочить ее за нелюбезность. Жена призналась, что поссорилась с сестрой из-за наследства. Я обронил, что ни о чем таком понятия не имею, хотя на самом деле сестра сообщила мне о перебранке.

Я заметил, что отец в своих записках много писал о нововесских людях. Многих знал — каждому что-то ставил как каменщик. Я взял отцовские записки и стал искать место, которое было бы кстати сейчас зачитать. Но каждый говорил о своем.

Потом я вообще подумал, что сейчас не время ворошить прошлое. Хоть отец и любил мать, но всегда подозревал ее в изменах. Именно эта его неуверенность и ревность приводили к ссорам. Отца своего он не знал, мать его, моя бабка, часто говорила ему, как этот человек обманул ее. Отец в любовь не особенно верил, да и сам себе не доверял. Из комплекса неполноценности возникла и ревность.

Живи он еще и сиди сейчас с нами, он был бы рад, что видит свою бывшую жену. Радовался бы, что дети вместе на его земле, в его доме, среди стен, которые он же и ставил. Скорей всего, и на маминого мужа бы не сердился. Отец умел великодушно прощать. Чтобы быть объективным, скажу — мало кто сознает, что прощать подчас очень удобно, Вера в высшую справедливость позволяет иным людям замыкаться на себе, а все остальное сваливать на бога.

Пан Илечко считал моего отца типом созерцательным. И понимал это как похвалу.

Отец был бы рад, что мы все собрались. Он любил делиться своими мыслями. Уже лежачим больным часто говорил мне: «А знаешь, сколько я всего за ночь передумал?!»

Нет, не стал я читать отрывка из записок отца. А лишь сказал, что наше наследство потому «некоторых» (мою жену) так волнует, что я не осмелился попросить отца перед смертью мою долю имущества переписать на меня. Помнится, такая же штука случилась и с бабкой Франтишкой. Жалко мне было тогда бабушку: переписав имущество на моего отца, она почувствовала себя заживо погребенной, Что есть у бедного человека, кроме этих столь знакомых стен, садика и деревьев, которые считает он частью своего существа? А заберешь у него эту малость, он чувствует себя точно ампутированный. Поэтому я так и не предложил отцу написать завещание или переписать на меня дом, где я живу, — жалел его. Рад был, что эти вопросы не возникали. И потому даже то, что я построил за свои деньги, вошло в общее наследство. У жены это не укладывается в голове, и она чувствует себя обделенной.

Этот разговор, как я заметил, даже маме был не по душе. Может, ей казалось, что я намекаю на ее дом. Все воспрянули духом, когда речь зашла о другом.

Винцо ругал своего коллегу, не взявшего в прошлом году отпуска. Хочет уйти в отпуск теперь, когда отпуск нужен тем, кто собрался копать огород. Как, например, он, Винцо.

— Он думает, — начала жена, не слушая никого, — что я не знаю, как было дело. Вся деревня на меня наседала, пока я не попалась в ловушку. Брр! Так я стала его женой, но я, право, не знала, что меня ждет.

Никто так и не понял, почему жена говорит об этом именно сейчас. Она смотрела на бутылку водки и кивала головой.

— Уже снова пьет! — сказала она строго и глянула на меня.

— Не он пьет, а я, — вскричал Винцо.

— Его сестры все с меня собезьянничали, подражали мне во всем, а потом, когда все из меня вытянули, все мое богатство, что родители в меня вложили, оболгали меня, объявили чокнутой, И он, — указала она на меня, — всю меня ободрал, а когда я состарюсь и меня никто не будет бояться, придется во всем ему уступать. Одно дело — помогать друг другу, а другое — эксплуатировать человека. Умру на десять лет раньше, потому что его жратву на плите сторожу, даже жилы болят.

— А ты сядь, — сказал я.

— И когда готовишь, сиди, — сказал Винцо, — стулья-то у вас для чего, а?

Дочку заинтересовало, что говорят об эксплуатации. Она вошла с мокрой головой и стала слушать. Я сказал:

— Пойми, и я, и ты вкладываем в дочь все наше богатство, а в конце концов кто-нибудь возьмет и уведет ее. Похитит ее у нас. Это и с тобой случилось, и с твоими родителями. А вот другие родители, может, горюют из-за того, что их дочь никто не похищает.

Мама заметила с улыбкой:

— А не вложи родители в нее никакого богатства, никому она и не нужна.

Винцо, который следил за ходом своей собственной мысли, сказал:

— Вы что, какие грабители? Кто только не грабит. Каждый охотно берет, если ему дают, Я ушел от жены и не взял ни хрена.

Жена коснулась иной темы:

— А что я буду делать, когда он умрет? Вся семья, его сестры будут на мне воду возить. Если сейчас не накопим, что на старости лет делать будем?

— Она все время думает, что папка умрет раньше, чем она, — сказала дочка.

Вот так они и перескакивали с темы на тему. Я душил в себе злость. Изо всех сил сжал зубы, чтобы не выругаться, когда жена объявила:

— Вся ваша семья только и мечтает о том, чтобы я развелась.

Ну можно ли бесконечно все прощать? Раз мама и Винцо молчали, сказал я:

— Эти ссоры вполне устраивают тебя — в них ты находишь отговорку для своей лени. Каждый день у тебя находится зацепка, чтобы оправдать свою лень. Но это оборачивается против тебя же. Твои вещи я стирать не буду, ты ничего не выгадаешь своими забастовками, даже если и станешь всякий раз откладывать стирку.

Жена на мои слова не обиделась. Она меня и не слушала. У меня было желание треснуть ее чем-нибудь по башке. Мама сказала:

— Почему вы не перейдете к лам жить? А то здесь, глядишь, сожрете друг друга.

— А куда ему девать своих собак? — спрашивает жена. — И кошек и котов!

Винцо махнул рукой:

— До котов ли тут и собак! Здесь же жить невозможно. Так даже цыгане не живут.

Я заметил, что готовить жена и у них не станет. И стирать тоже. Жена кинулась на меня с метлой. Трясла ее над моей головой и шипела прямо в лицо:

— Уж ты вволю наколошматил невинную женщину. Больше меня пальцем не тронешь — не дамся.

Я вдруг почувствовал какую-то слабость. Черная неблагодарность! Стараешься, работаешь… и никто этого не ценит. Боже, зачем я живу на свете, что можно еще ожидать от такой жизни! Почему я не подох в прошлом году в терапевтическом! Из этого болота не вылезешь, и дня отдышаться не дадут!

Мне не хотелось напоминать маме и Винцо, что мы у них уже жили, и места, собственно, было у нас еще меньше, чем здесь, поэтому я предложил:

— Вот если бы дочь пошла к вам жить, это бы нас устроило. Но, боюсь, ей с нами лучше, не согласится.

Дочка не захотела обидеть бабушку и сказала:

— Я пошла бы к вам жить, но мама и туда будет ходить приставать ко мне.

— Вот это его воспитание, — взорвалась жена. — Мать, видите ли, пристает к ней!

— Поступайте, как знаете, — заявила моя мама. — Там одна комната свободная.

Винцо, пивший быстрее, чем я, поднялся. Но снова упал в кресло. Это значит — задерживать его больше нельзя. Он осторожно поднялся во второй раз и направился к двери. Расстались мы на дворе. Мама еще успела шепнуть:

— Винцо рад будет, если вы переедете к нам. А то мы все одни да одни.

Когда гости ушли, на меня навалилась такая же слабость, как в начале гриппа. Я лег в постель. Но потом смекнул, что это не слабость, а хмель от водки, и успокоился. Стыдно вдруг стало за свои недавние мысли и ярость. Если мы не способны будем вечно прощать, жизнь потеряет смысл. Кто может судить о чужой ошибке, характере, поступках?

Но если все время прощать, то дурные люди лучше не станут и даже не смогут осознать, что совершают ошибки. Иные ошибки неоспоримы. Да, нельзя не замечать чужих ошибок, нужно их обстоятельно разбирать. Поэтому я привстал на постели и сказал:

— Похвально, что ты так думаешь о нашей семье. Но какие у тебя доказательства? Почему ты считаешь, что все мы хотим тебе зла?

— Это ты меня спрашиваешь? — спросила жена. — Небось сам отлично знаешь, какие козни вы все время строите. Я скажу тебе, а ты мне по голове жахнешь. Не такая я дура, чтобы дразнить изверга перед сном.

— Значит, тебя устраивает ложь, которая живет в твоей душе. Пойми, ты ужасно ошибаешься — если и есть у тебя враги, то это не моя родня. Но я уверен, что у тебя вообще нет никаких врагов. Кто может быть твоим врагом?

Жена строго посмотрела на дочку:

— Ты опять хочешь внушить дочери, что у меня параноические бредни. Это не параноические бредни — я своих врагов хорошо знаю.

— А какие у тебя доказательства? — спрашиваю.

— Моя ненависть — вот точное доказательство. Без причины я бы не могла никого ненавидеть. Так, как ненавижу твою сестру, тебя и твоего покойного отца.

— А почему ты их ненавидишь? — отозвалась из своей комнаты дочь и пустилась в слезы.

Я сказал:

— Перед людьми, перед соседями она притворяется доброй, святой и любезной, а там, где действительно полагалось бы ей проявить свои хорошие качества, она жестока, как испанский сапог. И что хуже всего — никогда этого не осознает.

Наступила тишина. Я подумал, что мои слова произвели впечатление и что теперь есть надежда на возможность диалога. Но тишина воцарилась лишь потому, что жена зачиталась статьей в газете. Она читала ее еще до того, как мы пустились в дебаты, слова мои отвлекли ее, но газету она так и не выпустила из рук. Поняв, что я намерен продолжить разговор, снова углубилась в чтение.

— Если тебе тут не нравится, ступай к своим родителям. Я бы не смог жить в таком раздоре со всеми, как ты, я бы ушел…

— Ну и иди, — отрезала жена, продолжая читать, словно меня и не было. Вздохнув, я выбрался из постели. И долго тупо сидел на ней — нервозный, напуганный, подавленный, потный.

В самом деле, почему бы не уйти мне?

Но ведь я тут дома, отвечаю себе, это мой родной дом. Однако ответ меня не очень устраивает. Надо хорошенько продумать, в чем же здесь закавыка…

Сколько времени я уделяю семье! И все-таки у нас постоянные распри и стычки, беспорядок и нужда. Не во мне ли причина зла? Может, если б я оставил их, исчез…

Но что я делаю плохого? Я готов все исправить, вести себя иначе…

Около полуночи домочадцы кое-как угомонились, мы погасили свет и улеглись.

В час ночи по крыше стали топотать кошки. Должно быть, загнал их туда соседский кот. Будто гром громыхал. Жена выбежала в ночной рубашке на двор, посветила фонариком. Я сказал: «Оставь их». Жена придвинула к крыше стремянку — посмотреть, что там творится. Кошек на крыше уже не было. Выбравшись из-под перины, я тоже вышел на двор. Кончен бал, стало быть. Черный котенок Витязослав, растревоженный опасностью, вылез из своего закутка, намереваясь прошмыгнуть в комнату — пришлось шугануть его. Он снова вспрыгнул на крышу.

Наконец мы вернулись в дом. Дочка, слава богу, не проснулась.

У меня закружилась голова. Снова поднялась температура.

Меня душило, я закашлялся. Поднялся, нашел в ящике лекарство от кашля, кажется ипецарин, принял несколько капель.

Грипп, пожалуй, не прошел, я был еще нездоров. Эта слабость и моя низкая сопротивляемость бесили меня. Когда я болен, то вынужден прибегать к жениным «услугам», а это такая же мука, как и сама болезнь.

Я пролежал до следующего вечера, думая, что грипп пройдет сам собой. Вечером я выбрался к врачу, который дал мне лекарства и больничный лист. Воротившись домой, почувствовал себя еще хуже, но настроение поднялось. У врача я узнал, что мне предоставили путевку в Лугачовицы[8]. Нужно только послать с женой сведения о моем пребывании в больнице в прошлом году, когда у меня обострилась язва. Этих данных у врача не было. Кроме того, жена должна отнести бюллетень на работу. Таким образом, это уже две «услуги». Если бы мне пришлось самому бегать по этим делам, я потерял бы весь день. Но зато за эти услуги я вынужден был выслушать лекцию о самых разных вещах, но главное — о том, что мой талант весьма невелик. Жена торжественно сообщила мне, что читала в газете, как разнесли мой последний сценарий. Слышала она, дескать, и о том, что сценарии я вообще писать не умею. Я заметил, что это только я мог ей сказать, только от меня она могла это услышать, поделись я с ней чьим-то чужим мнением. А я-то думал, что жена будет ненавидеть и осуждать человека, который ругает мои сценарии, но она, оказывается, считает его союзником, правдолюбцем, разоблачившим мое «штукарство». А теперь, мол, и в газетах об этом пишут…

Чтобы в дочери не проснулись сомнения в отношении отца, я объяснил, что мой сценарий о пограничниках утвердила вся группа, утвердили его и внештатные рецензенты, два директора и один генеральный директор. Но когда режиссер захотел снимать фильм, какой-то чин из Праги якобы сказал, что о пограничниках ничего снимать нельзя, и потому режиссер передвинул действие в глубь страны. До сих пор я не уверен, не выдумка ли это самого режиссера — ему ведь не нравился первоначальный сценарий. Но не нравился главным образом потому, что я не намерен был отдавать ему часть своего гонорара. Он, по-видимому, хотел доказать, что я жаден и что в тексте он многое доработал, поэтому его очень устроило, когда я решил переделать сценарий, а главное, когда согласился с тем, что переделать его может он один. Но я не предполагал, что это будет повод для газеты, взявшей у него интервью, считать, что сценарий был плох. Сам же режиссер утверждал, что дорабатывал сценарий на площадке, то бишь прямо на съемках. Но что, собственно, он доработал? Свой переделанный вариант или мой первоначальный сценарий? Отсюда вывод: если в газете и ругают сценарий, так это не мой, оставшийся неизвестным, а его, тот, который послужил основой для съемок.

Кроме того, сказал я, фильм о пограничниках не так уж и плох. Смотреть его можно, это средний фильм, каких подавляющее большинство. И я уверен, что он сделает даже бо́льшие сборы, чем некоторые лучшие фильмы. Хоть теперь и присуждается премия за киноленты, не следует думать, однако, что выдвинутые на премию ленты лучше многих других. При оценке фильма играют роль различные факторы. Кроме того, одна газета никогда не является арбитром. Возможно, другая газета напишет о моей картине лучше, а если и не напишет, тоже ничего не случится — я ведь не какой-нибудь начинашка, которого может сломить критический окрик. К тому же я пишу сценарии не для того, чтобы увековечить свое имя в истории искусств, а для того, чтобы получить за это деньги. И мне все равно, кто и как извратит мои мысли. Это уж дело общества, как оно распорядится с продукцией, которую у меня покупает. Если общество не знает, что с этой продукцией делать, — в убытке не я, а оно, ибо заплатило мне деньги напрасно, купив, как говорится, кота в мешке.

После этой длинной лекции, однако, мне стало грустно. Уж верно, никогда не быть мне знаменитым. А я так надеялся… Карьера моя началась ведь давно, уж казалось бы, пришло время пробиться. В чем же промашка?

Что, собственно, такое — талант?

Я прочитал рецензию на фильм по моему сценарию и задумался — что, в общем-то, я мог из нее почерпнуть для себя. Там не было никаких практических, никаких конкретных указаний, никакого диагноза болезни моего таланта (или «таланта»). К кому обратиться, на кого положиться? Кто скажет правду? Не могу же я до бесконечности писать слабые сценарии, надо же хоть раз сделать такой, который станет мечтой всех режиссеров, о котором заговорят или, более того, издадут книгой. Да. Нужно сосредоточиться, погрузиться в собственную душу — возможно, там и отыщется какой-то отсвет таланта.

Правда, по своему обыкновению я не верил, что под старость лет меня вдруг озарит и я начну создавать великие сценарии. Странно, но мне было гораздо удобнее думать, что я бесталанный. В таком случае у меня нет и никаких обязательств перед человечеством.

Такой вывод тоже меня не устраивал: все-таки хочется что-то значить для рода людского.

Не будь у меня других забот, эта неуверенность мучила бы меня весь день напролет. Но мне пришлось поволноваться по другому поводу: какие туфли купит дочка и как жена управится с моими делами. К тому же ей надо было идти и на родительский комитет. Дочка месяц назад купила туфли на очень высоких каблуках. Потом, правда, и сама додумалась, что ходить в них в школу негоже. Продала их матери своей одноклассницы — если, конечно, верить ее словам. Но у той до сих пор не было денег — пришлось снова дать дочке пятьсот крон. На них кроме туфель она обещала купить костей для собак и потрохов для кошек. Звери совсем оголодали — уже несколько дней, как я порядком не кормил их.

Наступил вечер, пробило полдевятого, но нет ни жены, ни дочери. Не иначе как встретились, и жена не позволила дочке самой покупать туфли. Вот и мотаются по магазинам.

Только бы ничего не случилось! Именно когда у меня грипп и я ничем не могу помочь им… Купила бы дочка сразу обычные туфли — нынешний день не пошел бы насмарку. Да и к тому же я с опозданием обнаружил, что она ходит в школу в босоножках, а это добром не кончится. Простудится. А все — непослушание. Стоит ребятам попасть в спецшколу и получить паспорт, как сразу начинают мнить о себе, что они умнее родителей.

Наконец обе заявились около девяти. Туфли опять были на высоком каблуке, хотя дочь вымахала до 170 см. Оказалось, что других не было и что, похоже, других вообще не производят. А десятью минутами позже выяснилось, что у венгерских туфель совсем другие номера и на дочкину ногу они вообще не налезают. Я сжал губы и завернулся в перину — нет, в этом доме сам черт ногу сломит.

А не заболел ли я из-за того, что неустанно думаю о сюжете для фильма, причем без особой надежды, что в конце концов его примут? Я страдаю от постоянной неуверенности, словно безработный в капиталистическом мире, И без передышки нервничаю. И хоть вроде ничего не делаю, но все выбивает меня из колеи, ибо постоянно думаю, что в любую минуту во мне может родиться идея. Иными словами, я работаю денно и нощно, но работы этой не видно, никто о ней и не ведает. Да, есть отчего появиться язве! И теперь, когда я болен и скоро поеду лечиться, мое неугомонное нутро не знает, отдыхать ли ему, лечиться или втихомолку продолжать работать. Эти три недели в Лугачовицах наверняка не будут для меня отдохновением, особенно при мысли о моих несчастных зверушках. И кроме того — подстерегает опасность пьянства…

На Крамарах[9] мне было хорошо: уверившись, что умираю, я перестал думать о работе и потому по-настоящему отдохнул. Но и после отдыха меня не осенило…

Погода резко испортилась, похолодало на четыре градуса. А в постели было так уютно! Как всякий грипп, и мой нынешний имел свою специфику: температура упала, но я сделался раздражительным, каким-то неистовым, беспокойным, по ночам судорогой сводило ноги. Ни с того ни с сего почувствовал в левом плече острую боль — она мешала мне двигать рукой. Любые боли, не затрагивающие сердца — не то я где-то читал, не то сам написал, — можно выдержать, они не вызывают страха. Но при инфаркте, знаю, болит левая рука и давит за грудиной — и меня вдруг охватил страх. Это не был легкий, задумчивый страх, какой испытывают впечатлительные дети, если их обидят, или где-то оставят, или что-то у них отнимут, или запрут в комнате (из которой невозможно выбраться), или напророчат им печальное будущее. Нет, этот страх меня еще больше расстраивал, доводил до безумия, и я не находил спасения.

Жена заметила, что мои дела совсем плохи — никто не знает, какой болезнью я маюсь. Если бы дали мне, к примеру, шоферские права, я бы наверняка попал в аварию, а попросили бы меня посидеть с детьми, я бы, скорей всего, отколошматил их. Ее положение лучше — она потихоньку лечится, и врачи любят ее. Вполне вероятно, она и права, подумал я. В одном венгерском фильме говорится, что настоящих безумцев очень мало — но это не имеет ко мне никакого отношения.

Возможно, это просто тоска по алкоголю или по какой-нибудь деятельности. Я ведь изолирован, как узник. Что поделаешь: при гриппе нужно лежать!

Пятая глава

В Словакии выходит множество журналов. И в каждом рубрика, которую можно было бы назвать философской. Редакторы и авторы «текстов» перемешивают свои и чужие правды и преподносят их читателям в качестве «жизненных советов». Читатель, пожалуй, не очень-то спешит знакомиться с этими полуправдами, а, скорей всего, откладывает их до лучших времен. В статьях преобладает так называемый оптимизм. Без малейшего учета склада человеческой души, которая порой бывает и печальной, и ностальгической, эти статьи прославляют какую-то постоянную, утомительную улыбку, неисчерпаемый юмор и остроумие. Словно печаль — враг человечества, словно людям прогрессивным печаль неведома и вообще-то она из области темного прошлого. Кстати, я заметил, что печаль и вправду мало-помалу исчезает из людских сердец и лексикона молодежи — на смену ей приходит какая-то апатия, а то и ярость и жестокость. Человек если и испытывает печаль, то стыдится ее и ищет виноватого вне себя и вне своих страданий и потому становится яростным, воинственным.

Садясь в автобус, шедший до Лугачовиц, я был печален. Но и меня не обошли модные чувствования нашего века: минуту спустя печаль сменилась яростью. Я сидел сзади и ждал, сколько же людей еще набьется в автобус и не придется ли кому уступить место. Рядом со мной сидела девочка лет четырнадцати — она молча глядела в окно, никого не замечая. Наконец автобус тронулся — я вздохнул и спросил девочку, не открыть ли окно. Девочка оказалась глухонемой. Но поняла мое желание и отворила окно сама. Вскоре речью пальцев заговорили с ней двое мальчиков, до сих пор тихо сидевших передо мной. Потек особый молчаливый разговор. Сначала он мне казался уродливым, потом смешным, а под конец — нормальным. Без устали разговаривали они так до самой Миявы. Мы подружились. Мальчики не владели языком жестов в таком совершенстве, как девочка. Они читали журнал и, если чего-то не понимали, спрашивали ее. Было трогательно смотреть, как они водили пальцем по картинкам и переглядывались, кивали головой или решительно поднимали палец в воздух. Дали и мне посмотреть свой журнал. Чтобы не обидеть их, я внимательно проглядел его — это был военный журнал со множеством снимков машин и оружия. Я приложил руку к виску — так, как отдают честь солдаты. Мальчикам понравилось, они тут же повторили этот жест. Потом я показал им свой фокус с отрыванием пальца. Мальчики пришли в восторг. Сели рядом, чтобы посмотреть, как я это делаю. Девочка смеялась до слез. Детей сопровождал мужчина, наверно отец девочки. Видимо, рад был, что я играю с ними. Но мой фокус ребята повторить не смогли. Я показал им более легкий, который, немного потренировавшись, вполне можно осилить.

Когда в Мияве родители разбирали детей, мальчики показывали на меня, дергали родителей и заставляли махать мне. Девчушка погрозила мне пальцем — это был скорей такой экивок, словно она хотела сказать на прощание: «Смотри за пальцем! Как бы тебе его и вправду не оторвали!»

Гористым краем мы приехали в Южную Моравию.

На водах было красиво, но печально. На каждом дереве лежала печать заботы и любви садовника, дорожки были разумно переплетены, чтобы никому не повадно было топать по прелестному газону.

В день моего приезда леса по обеим сторонам долины стояли черно-зеленоватые, а двадцатого мая, когда уезжал, все вокруг зазеленело, и листья буйно трепетали на непрестанном весеннем ветру.

Уже на третий день я не на шутку заболел — врач определил это как катар верхних дыхательных путей. На стуле сохла пропотевшая рубаха, я глотал суперперин и пил теплую воду. Ходил только на обед, а весь день метался между сном и явью. Мой сожитель ворчал, считая, что у меня грипп, ужасно боялся заразиться, так как нашел себе непременную курортную подругу и изо всех сил старался быть в форме. В комнате он появлялся только перед сном, тут же открывал окно и всячески давал понять, что даже видеть меня ему противно.

А я мстил ему тем, что будил всякий раз, как только раздавался его храп.

Но мы оба были достаточно рассудительны и, поняв наконец, что наши размолвки напрасны, что мы только травим себя, решили подружиться. Мы блюли порядок и чистоту — прежде всего это касалось моих рубах и пижам, — словом, всячески потрафляли друг другу. Когда я выздоровел, сосед, забыв о своей неприязни, повел сочные мужские разговоры об особах противоположного пола. Выяснилось, что у нас весьма сходные взгляды — или, вернее, так: каждый из нас сумел приспособить свои взгляды к взглядам соседа, то есть оба старались быть пристойно-снисходительными.

Соседа восхищало прежде всего то, как быстро я сблизился с компанией женщин, играя с ними в карты. Когда компания после отъезда большинства дам распалась, я вдруг остался только с одной. Это милое создание, чуть старше моей дочери, вынуждено было слушать, как я несу всякую околесную, как выставляюсь…

За неимением иных возможностей и я оказался хорошим собеседником.

Однажды, зевнув, девушка сказала:

— Люди смотрят на меня и думают, что же она делала всю ночь, коли так зевает, а на самом деле я спала как убитая.

— Я тоже, — кивнул я.

Однако этот намек на некое ночное действо я оставил без внимания. И продолжал свои разглагольствования, которые девушка время от времени прерывала улыбкой. Надо сказать, она тоже была мастерицей рассказывать всякие истории, которые вовсе не казались благоглупостями. Она сетовала на свою прежнюю жизнь, на свое здоровье — беспокоили ее больные бронхи и суставы. Я же делал ей комплименты, говорил, что она очень красива и что быстро выскочит замуж. Только надо опасаться всяких негодяев, что не прочь обвести ее вокруг пальца. (Себя я, конечно, не причислял к их числу, но, будь я посмелее и поувереннее, я бы тоже рискнул сыграть эту роль.) Я объяснял ей, как тяжело писать сценарий. Это понятно, сказала она, ведь это сложная работа. Я бы мог, продолжал я, написать сценарий о женатом мужчине, который находит на водах молодую подругу, обещает жениться на ней, соблазняет ее, а потом…

— Бросает, — прервала она.

— Нет, убивает. Если бы он бросил ее, это было бы в порядке вещей. Такое зрителя бы не захватило, — ответил я, но был рад, что девушка подтвердила мой принцип писать простые истории.

— А почему понадобилось ее убивать? — спросила девушка.

— Потому что он садист, — сразу нашелся я. Вспомнил, что так говорит мне жена. — У него другой цели и не было — он хотел ее убить, поэтому и ходил с ней в лес…

— Он убивает ее в лесу? — спрашивает девушка.

— Ну, это еще посмотрим… может, в постели.

— А… как он ее убивает? Ножом?

Я призадумался. Вспомнил один шведский фильм, где изображена страшная смерть.

— Он натягивает ей на голову полиэтиленовый пакет, завязывает под горлом и таким образом душит ее.

(Об этом разговоре я начисто забыл, но, когда в последний день начал упаковываться и вещи не вошли в чемодан, я купил полиэтиленовый пакет. Девушка пошла провожать меня на станцию, заметила пакет и сказала, что она называет его ушастиком. И всякий раз, когда я из него что-то вытягивал, видел, как ее красивые зеленые глаза темнели. А может, она и не помнила тот разговор об убийстве…)

Вдруг я испугался, что моя зеленоокая подруга будет рассказывать о моих сценарных планах и что уроню себя, если не отступлюсь от идеи убийства. Поэтому я сказал, что намерен написать очень незатейливый фильм, где будет много нежных чувств и приятных разговоров. Я признался, что убийство не моя идея. Она сказала, что видела фильм, где один парень убивал шарфом. Потом добавила, что женщина, если она не теряет рассудка, всегда может защититься. Я сказал, что женщину, пожалуй, нельзя изнасиловать, она засомневалась и заявила, что гораздо проще позволить себя изнасиловать по доброй воле. Это было любопытное наблюдение. Я пожалел, что мы не так близки, чтобы поговорить на сексуальные темы. (Отдаляло нас друг от друга и то, что мы с большим опозданием перешли на «ты». Но этот наш переход для людей, сидевших с нами за одним столом, был явным доказательством, что дело в шляпе. Одна женщина даже спросила, не поцеловались ли мы, переходя на «ты». Мы промолчали.)

В последний день девушка сказала, что я ей нравлюсь, но ей хотелось бы знать, как бы я отнесся к связи женатого мужчины с девушкой ее возраста, если бы речь шла о моей дочери.

В этом вопросе не было ничего резонерского. Девушка ждала, что я выстрою перед ней законченную теорию, оправдывающую такие отношения.

Я сказал:

— Люди думают, что бог в конечном счете все простит им. Ни один мужчина и ни одна женщина не верят, что за сексуальные проступки их может постигнуть какое-либо наказание. Это никогда не считалось грехом. Хотя всегда и присутствует чувство вины — но это лишь потому, что в запретном сексе по большей части что-то не залаживается. Если, например, такой немолодой мужчина чуточку импотентен, то он будоражит совесть своей пылкой возлюбленной тем, что неприметно сворачивает речь на проблему ответственности. Но со временем он обязательно вспоминает о такой любви с нежностью. Обижаться ему не на кого. Поэтому воспитательные средства, взывающие к чистоте души, здесь совершенно излишни, если отсутствует правовой, моральный или иной регресс. Я имею в виду право одного лица предъявить требование о возмещении убытков к другому лицу, по вине которого произошли эти убытки. Молодым людям можно объяснить, что преждевременной сексуальностью они попадают в мир взрослых, где уже властвуют расчетливость и деньги. Девушка привыкает к этому, становится легковесной — и она уже никогда не испытает сильной любви. Боится любить. Все это, конечно, только практические доводы против любви. Ни о каких священных глубинах души здесь говорить не приходится. Что же касается моей дочери, то я посоветовал бы ей вступить в любовную связь с таким мужчиной, в которого она могла бы сильно, свободно, без всяких препятствий влюбиться. Следовательно, им не может быть человек женатый или старый.

— Ты старый? — спросила она.

Я почувствовал, что вопрос задан с целью устранения моих препятствий. Значит, она действительно меня любила и хотела, чтобы мы не ограничивались только речами. Последним препятствием она, вероятно, считала мои угрызения совести по отношению к дочери. Я схватил ее за руку и сказал: если она так смела, то пусть поцелует меня при всем честном народе, здесь, на скамейке, где мы сидим. Она улыбнулась, заглянула мне в глаза, промолчала. Неизвестно, собиралась ли она принять мой вызов, во всяком случае — сдержалась. Я наклонился к ней, поцеловал и сказал:

— Это вместо того поцелуя, о котором мы забыли, когда переходили на «ты».

— Хорошо, — сказала она.

Я видел, что она грустна. Пожалуй, не надо было вспоминать о том поцелуе, походившем, скорей, на какую-то милость.

Так прошел последний день моего пребывания на водах. Она сидела со мной на станции — мы уже не говорили о любви. Это было расставание — расставание, после которого мы, верно, уже никогда не увидимся. Подошел поезд, я забросил в него свой чемодан. Потом, склонившись к приятельнице, погладил ее по щеке и поднялся в вагон. У нее полились слезы, она закуталась в кофту и пошла со станции — зашагала в том направлении, в каком минутой позже отправился поезд. Напоследок я еще кивнул ей из окна. Уселся, гневаясь на самого себя. Потом гнев перешел в печаль. Что, собственно, она во мне увидела? Возможно ли, чтобы я действительно произвел на нее впечатление, или это от скуки? Если она и вправду влюбилась в меня, то я вел себя грубо. Но если это лишь минутное увлечение, то слава богу, что между нами ничего не было.

Поезд часто останавливался, на каждой станции что-то разгружали и загружали. Так мне удалось разглядеть этот прекрасный край в самый полдень. Чистые деревушки, сады, спортивные площадки, где тренировались местные рокеры, дворики с тысячами мелочей, что весьма пригодились бы в моем хозяйстве, огородные чучела, канавы, зайцы и косули в рощах, деревенские лавки, перед которыми стояли коляски, блестящие шары на мачтах, современные звонницы — водонапорные башни в сельских кооперативах и государственных усадьбах.

И пространственно, и духовно я был на нейтральной территории, никому не ведомый и совершенно свободный, и в голове у меня клубились воспоминания о прочитанных книгах.

В поезде из Уезда до Весели над Моравой ехали учащиеся какого-то техникума: они зубрили химические формулы на своем особом наречии, в котором частица возвратного глагола звучит как в словацком «са», а не «се», как в чешском.

В Весели я обнаружил, что поезд до Кутов идет только через час. Зашел в привокзальный ресторан, считающийся самым большим в республике, если не во всей Европе. Огромное окно, высотой метров в двадцать, было полуоткрыто — спасаясь от сквозняка, я уселся в угол. На стол положил кусок хлеба с ветчиной. Пришла официантка и салфеткой смахнула пыль со стола, а заодно и с моей еды — но мне и на ум не пришло рассердиться. Она принесла ярошовское пиво. У другого стола сидели двое стариков и ворчали на нынешний мир. А больше в этом огромном зале никого не было.

Старики ругали ислам и людей, которым нужна нефть — тем самым они, мол, обостряют кризис на Ближнем Востоке. Старики расхваливали велосипедный спорт и старые времена, когда мимо этой станции сновали паровики. Как я понял, даже современные велосипеды были им не по нраву. Дизель-поезда они считали просто вселенским бедствием.

Выпив пива, я вышел на перрон. Один железнодорожник сказал мне, что в Куты отправляется вон тот «пострел». Слово это меня растрогало — его и отец употреблял. При слове «пострел» передо мной всегда встает образ мальчишки, который целыми днями носится, а вечером, вспотевший и замызганный, засыпает прямо над тазом с водой — родители так и относят его в постель неумытого и полураздетого.

Поезд до Кутов гордо стоял перед, зданием транспортной конторы. Как раз объявили посадку. В вагон вошли двое железнодорожников и две железнодорожницы с юной девушкой, которая училась на проводницу. На руке у нее была красная повязка, но слегка потрепанная, чтобы не казалось, что ее владелица отличается превеликим усердием. Разумеется, эта мощная девица жевала жвачку, и брюки на ней едва не лопались.

Они удобно разместились на двух служебных сиденьях — поезд состоял из одного вагона, что вполне оправдывало слово «пострел».

Наставница девушки говорила на литературном чешском, из-под служебной фуражки виднелась модная прическа. В общем, она была бы красива, если бы не дурная привычка (а возможно, только сегодня на нее смешинка напала) непрерывно смеяться. Один из железнодорожников уселся у пульта управления и включил мотор. Обстановка была точно из фильма Ганака[10] «Я люблю, ты любишь». Потом в поезд сели загоряне и мораване[11]. Одна девушка спросила у железнодорожницы, как лучше доехать до Годовина. Все железнодорожники в один голос объяснили ей, а наставница с модной прической, посмотрев расписание, подтвердила сказанное. Потом села тетка в национальном костюме с дочкой и внучкой, были они из Скалицы[12]. Молодая мамочка с короткими каштановыми волосами выглядывала из окна и говорила:

— Дак я ж ему толковала. А он штой-то нейдет.

Но следом лицо ее прояснилось. Железнодорожник тащил ее корзину к поезду. Отдал ей бумаги и объявил отправление. Хотя это и не входило в его обязанности. Внучка начала играть с кончиком моего пальто. Мамочка сказала ей по-скалицки:

— Нехай дядю!

Но девочка и не подумала отказываться от своей игрушки. Она уставилась на меня — я опустил глаза, а то ведь еще взбредет бабке в голову, что я могу сглазить девочку. Я мягко дернул пальто, и девочка засмеялась. Подождала, пока пальто опять дернется. Я повторил движение, но молодая скаличанка, чтобы не выглядеть назойливой, пересадила ребенка на другую сторону. Поднялся крик. Железнодорожница сказала с юмором, хотя и без улыбки:

— Придется принять меры!

Ее ученица перестала жевать и заявила, по-видимому, согласно установкам школы или курсов:

— Снимем их с поезда!

В конце концов девочка снова дотянулась до моего пальто и дернула пуговицу. Тут бабушка вытащила из сумки погремушку и попробовала отвлечь ребенка.

Один пассажир спросил железнодорожницу, не из Кыйова[13] ли она случайно. Железнодорожница долго раздумывала, нет ли в этом вопросе какой подковырки — нос у этого человека был подозрительно красный, а потом сказала:

— Кого вы там знаете?

Пассажир ответил:

— Никого.

На этом разговор кончился. Обе железнодорожницы значительно переглянулись. Наконец поезд тронулся. Проводница стала пробивать компостером билеты и обнаружила, что я еду вовсе не в Куты и не в Братиславу, а в Девинску Нову Весь, так как, оказывается, люблю очень ездить на поезде. Убедившись в моем чудачестве, девушка перешла к другим пассажирам. Она сказала:

— В Кутах вам пересаживаться!

Ее словацкий звучал неплохо, и я подумал, что уместно было бы ее спросить, не из Кыйова ли она в самом деле, или она словачка. Кстати, в Новой Веси и миявских мораван[14] называют словаками или словачками. Так, собственно, объединяются в одно целое Словацко[15] и Словакия.

Чем ближе мы подъезжали к Кутам, тем я становился печальнее. Там я пересел на грязный длинный поезд, следовавший из самого Брно. Дорога здесь электрифицирована.

Минутой позже мы уже летели вдоль длинной сортировочной станции Новой Веси. Поезд так долго притормаживал, что я было подумал — в Новой Веси он вообще не остановится. Но он остановился. Сойдя с него, я сразу же забыл о своем пребывании на водах, о чувстве свободы на протяжении всей поездки и только оглядывался по сторонам, опасаясь встретить земляка. Прошла гроза. Полумесяц непоэтично висел над горизонтом на западе. Тяжелый чемодан сперва я нес на плече, потом взял в руку, а вообще-то с радостью бросил бы его в реку.

Через полчаса я был почти дома. Как раз пришел автобус из Братиславы. Люди вполне могут подумать, что я тоже сошел с него, и не станут считать меня ненормальным, совершившим такой долгий путь на поезде. Еще на станции я опасался, что придется какому-нибудь рассудительному нововесянину объяснять, что еду поездом аж из самой Моравии, когда из Лугачовиц до Братиславы можно запросто доехать автобусом.

Итак, я уже дома.

Жена не спала, жарила отбивные. Я поздоровался с собаками и кошками и стал потихоньку сбрасывать с себя одежду и выкладывать из чемодана вещи.

Жене я сказал, что не голоден, а просто очень устал. Я лег на кровать и в два счета заснул. Проснулся около трех ночи, пораженный духотой и тишиной. В Лугачовицах неустанно шумели березы и сосны. Но, очнувшись окончательно, я услыхал женино дыхание на соседней кровати и осознал, как хорошо мне было на водах, но по обыкновению я не сумел оценить прелесть минуты и теперь вынужден тамошние впечатления переносить в область воспоминаний, чтобы по-настоящему оценить их. Недолгого сна на бугорчатой постели мне вполне хватило для того, чтобы из трех недель сотворить воспоминание.

Мне снилось, что поезд идет не по рельсам, а как попало по бетону. Когда появлялись рельсы, машинист выводил поезд на них. Для меня, издавна восторгавшегося оригинальностью рельсов и особенно стрелок, этот сон был символом моего стремления каким-то образом сойти с наезженной колеи, выпрыгнуть на бетон, а потом снова вернуться на рельсы.

Но почему такой сон интереснее, чем сухой, выдуманный, абстрактный образ?

Может быть, потому, что в абстрактном образе нет ни толики будущих опасностей. Сон же предупреждает о них, но одновременно милостиво разрешает нам разрушить законы физики и тем самым побуждает нас активнее вторгаться в жизнь. Во сне мы словно практически убеждаемся, что не должны бояться конкретного будущего. Отсюда — можно ли считать, что сон обманывает нас, дабы уничтожить? Если его импульс выражен в символах, если речь, стало быть, идет не только о минутном успокоении потрясенной или истерзанной души, если символ здесь не что иное, как руководство для решения проблем будущего, и это символ именно потому, что мысль сможет когда-нибудь объявить о возможности и другого решения, то сон надо рассматривать лишь как допущение, как некую дедукцию, а следовательно, на него нельзя ни полагаться, ни сердиться, если его решение не подходит к конкретному временному отрезку.

Да, о стрелке мы говорили с девушкой в Лугачовицах: я спросил ее, знает ли она, почему рельс на стрелке у конца так срезан. Поскольку она сообщила, что любит физику, я осмелился объяснить ей: рельс на стрелке должен согнуться, и потому его горизонтальный профиль ослаблен. Тут должна быть очень упругая сталь. (Это я сам установил.)

Однажды, еще когда собиралась наша картежная компания, мы сидели на станции, и одна женщина спросила меня:

— Почему вы такой умный?

— Неудивительно, — ответил я, — раз мир тоже умен, а я хочу когда-нибудь править им, то приходится осваивать его манеры. Иначе говоря, в моей мудрости много корыстного, если принимать во внимание далекое будущее. Но в самом ли деле я кажусь вам таки умным?

Другая женщина добавила:

— Что из того, что мужчина правит, если женщина не любит его.

В нашем разговоре принял участие и Йожо, который очень грустил потому, что кончились деньги. Он сказал:

— Женщины любят того, кто приносит им домой деньги. Пусть у него будет нос как огурец, руки как лопаты и череп голый, как колено.

Женщины обиделись. Моя будущая подруга объявила:

— Деньги меня не интересуют. У мужчины должно быть кое-что другое, вернее, прежде всего — другое.

Йожо развел руками. У него и волосы были, и нос не походил на огурец, но когда он оставался без денег, то не мог выпить, а значит, и к женщинам терял интерес.

А другая женщина сказала (ибо все поняли, что должно быть у такого мужчины):

— Но когда-нибудь человек и этим пресытится. Главное все же — здоровье.

— Но если человек дурак, то он и здоровье погубит, — уточнила третья женщина.

Во время этого разговора помню, как к стрелке подошел путеец. Приподняв железный рычаг, он перебросил стрелку. Я видел, как рельс перегнулся, точно был из свежего дерева. Вот бы попасть туда ногой в кедах. Поскольку рельс расширяется книзу, я всегда удивлялся, как это он на стрелке может сгибаться, И только позже, на другой день, я разглядел, что нижняя, расширенная часть рельса на стрелке вырезана — стало быть, в этом месте у него вообще нет горизонтального профиля. Этим открытием — как было сказано — я и поделился со своей приятельницей.

Сон о том, как поезд шел по бетону, мог возникнуть и потому, что в Лугачовицах железная дорога кончается. Если бы поезд проследовал дальше, он шел бы именно по бетону. Когда в тот последний день я увидел, как поданные из Уезда вагоны в минуту превратились в поезд, готовый отправиться назад, мне, наверно, страшно захотелось, чтобы поезд не пошел в том направлении, то есть в направлении моего дома, а продолжал свой путь, даже если там и нет колеи. Я хотел остановить мгновение перед расставанием. От ближайшего будущего я ничего не ждал, но на станции мне было хорошо, поэтому сон спустя время воскресил это ощущение. Возможно, в замыслах сна предполагалось, что поезд в самом деле проследует дальше, чтобы я не смог уехать домой. Впрочем, сознаю, что сон нельзя слишком конкретизировать…

Пока я таким манером разжевывал свои сны, настало утро.

Появилась наша дочь.

У бабушки, сказала она, живется ей хорошо, а пришла она за деньгами — собирается на свой день рождения пригласить восемнадцать человек. Дочка торопилась на автобус — я так и не успел порасспросить ее об этой идее подробнее.

Жена сообщила, что дочка уже давно готовится отпраздновать свое пятнадцатилетие и полна забот по этому поводу.

Я дал дочери триста крон. Из них сто — на обеды в школе. Дочка высказала мысль, что теперь, когда ее кормит бабушка (моя мать), мы могли бы давать ей больше денег на ее другие нужды. Я же сказал, что она как-то слишком быстро поумнела и что неплохо бы ей обдумывать свои слова, прежде чем говорить.

Жена заметила, что у моей матери дочь только испортится, так как та разрешает ей все. Прибавила еще, что очень скоро наша пятнадцатилетняя барышня выскочит за какого-нибудь одноклассника, а все потому, что выскользнула — по моей вине — из наших рук.

Черта с два выскользнула из наших рук, отвечаю, у меня еще хватит сил, чтобы избить ее до потери сознания.

Дочка заявила, что бить ее нельзя и что если уж ей приспичит, то вовсе не обязательно встречаться с любовником у бабушки — можно в любой гостинице.

Это замечание я для виду оставил без внимания. Усек, что должен безотлагательно найти новые воспитательные средства, чтобы дочери и вправду не удалось выйти замуж раньше, чем она окончит гимназию.

Потом я целый день раздумывал, как помешать этому великому торжеству. Но прошли два дня, а я ничего не надумал. Лишь сказал дочери:

— Так все же это не делается. На день рождения приходит тот, кто хочет. Если ты кого-то зовешь, то тем самым вынуждаешь его приносить тебе подарок. Но уж если кого и приглашаешь, то трех-четырех друзей, а не целый класс.

— Но они уже обещали, — дочь на это.

— Отмени, не делай ничего, это ужасно, сама увидишь, какой осадок у тебя останется. Разве я когда-нибудь праздновал свой день рождения? А мне уж за сорок…

Аргументация с помощью собственного примера не возымела никакого действия.

Дочка ушла, сказав, что если нам захочется, то мы тоже можем прийти к пяти часам вечера.

В намеченный день мы с женой выбрались на другой конец деревни к моей маме на торжество.

Гости уже разошлись. Комната была полна бумажек и бутылок из-под вина, а дочка спала на кушетке в кухне. Пахло рвотой. Бабушка с соседкой всполошенно бегали вокруг нашей дочери и в один голос твердили, что ей стало дурно, но пить, мол, она не пила.

Жена принялась будить дочку и требовать, чтобы та немедля отправлялась домой. Но я сказал, что лучше оставить ее здесь проспаться, а уж завтра принять необходимые меры. Моя мать оправдывалась тем, что боялась запрещать дочери этот праздник, не зная, мол, как к этому относимся мы. Не успел я ответить, как между женой, моей матерью и сестрой началась потасовка. Я вышел на улицу и позвал жену домой. Они с трудом расцепились, и жена всю дорогу плакала и выкрикивала, что это логический результат моего воспитания.

Я чувствовал себя испуганным псом, который не ведает, лаять ли ему или бросаться наутек.

Дома я сел в свой угол и задумался над тем, что же мне делать. А поскольку жена продолжала допекать меня своими попреками, я схватил ее за волосы и отвесил несколько оплеух.

Легли спать, но до сна ли? У меня заболел желудок, я стал кашлять, поднялась температура.

На другой день я чувствовал себя вконец разбитым — ничем толком не мог заняться, а все сидел и бренчал на гитаре. Вечером я пришел к заключению, что поступил вполне правильно, не предприняв никаких мер. На сей раз, подумал я, прощу дочери, но это было первое и последнее спиртное — пока я жив, — которое она взяла в рот. Пришла к нам в гости тетя Цила. Жена двоюродного брата моего отца. Сообщила, что была в лесу. Жена ей все рассказала о дочери. Тетя Цила, которая знает меня с детства — не раз вправляла мне вывихи и делала это удивительно ловко, — сказала, что нынче детям ничего не запретишь. Но в другой раз за такое дело спуску дочке не след давать. А теперь кричи не кричи — толку чуть! Всяко случается. Ей самой вот-вот уж восемьдесят минет, а она по-прежнему деньгам счет знает. Негоже человеку быть шумливым и мотоватым. Прежде нас в узде держала нужда — а чем нынче детей удержишь? Как? Сам черт им не страшен. Детей у нее было пятеро. Один сын погиб спустя несколько дней после войны. Нашел гранату — она взорвалась, уложила его и Вилко Клепоха. Остальные дети живут — три дочери: одной пятьдесят четыре, другой пятьдесят два, а третьей пятьдесят. Виктор живет в Братиславе.

Жена напомнила, что это тот самый Вики, что в прошлом году нес гроб с телом моего отца.

Мне полегчало. Тетя Цила явилась как по заказу. Я и о неприятностях позабыл — разговорились мы о лечебных травах и о сне. На ночь она принимает тазепам. А меня хорошо знает, помнит еще, до чего я был старательный и как любил заниматься, как ночи напролет просиживал за книгами. Понимает она и какое тяжкое у меня ремесло и как нелегко написать то, что могло бы людей в кино позабавить. А она — так больше всего любит смотреть по телевизору футбол, баскетбол или когда президента выбирают. Раз-другой ей и опера понравилась — случается, хорошо поют. Никогда не была она в опере, но телевизор теперь все заменяет. А дети, что ж, придет время — поумнеют. Ну а уж кому суждено до последнего часа быть дураком и несчастным, тому и родители навряд ли помогут. Такого воспитывай не воспитывай — все одно. Но если ребенок добрый и умный, то со временем и сам свои ошибки поймет, и редко когда с ним стрясется непоправимое. На ошибках учимся. Пятнадцатилетняя девчонка нынче — и впрямь один ветер в голове. Она-то небось в этом возрасте уже на хлеб зарабатывала.

Жена угостила тетю Цилу пирожным из холодильника и стаканом воды.

Затем тетя Цила осудила соседей: не нравится ей, сказала она, какой кавардак у них на дворе — нынче у цыган и то не увидишь такого. Ведь Цилина семья в свое время с нами тоже соседствовала; но оба двоюродных брата старались переплюнуть друг друга — у кого дом будет лучше выбелен, у кого сад станет краше. В Словинце всегда жили чистоплотные люди, хоть и одна голытьба была.

Я спросил, как поживает ее внук Рудко. (Назвали его в честь покойного дядюшки.) Тетка сразу оживилась — доложила, что Рудко собирается с собакой на выставку в Нитру. Она этого пса, Алана, кормит. Дважды на дню — как-никак охотничий пес.

Жена сказала, что видела пса, что он очень красивый и наверняка выиграет.

А тетя Цила в ответ: внук, мол, честно натаскивает его, ни дня не пропускает. Алан так слушается, что иной раз сдается, будто человек он. Принесет она утром жрать, а пес стоит и делает вид, что не хочет. А как скажешь ему: бери, твое это, тут уж он все подчищает. У Рудко прежде одна сучка была, так та на охоте погибла, инфаркт случился, Рудко тогда и ружье закинул с отчаяния. Хорошо еще, что не занедужил. А потом купил нового пса, Алана. Ему пять тыщ за него давали, куда там! На кой ему деньги, когда он этого пса так вышколил. Он бы и сон потерял, кабы без собаки остался.

Жене захотелось снова поговорить о дочери:

— Мне уж скоро сорок. Бежит время…

— Сорок! — вздохнула тетя Цила. — Что такое сорок — почитай и не жил совсем человек.

— Вот видите. А наша дочка все торопится. Ей бы только развлекаться да хороводиться. Не понимает, что все само собой придет. Лучше бы об учебе думала.

— Не у всех голова одинаково варит, — сказала тетя Цила. — Многие, хоть и выучатся, врачами или инженерами станут, а толку от них — никакого, работники никудышные. А умный человек хоть и школу не кончит, а сам до всего дойдет.

Тетя Цила допила стакан воды и поднялась.

Вышла сразу на улицу — к соседям заглянуть побоялась. Быстрым шагом спустилась вниз по деревне — в одной руке палка, в другой букетик лесных цветов.

Я подумал: сильные у нас корни и моя дочь не исключение. Не подведет она наш род, который живет на этой земле свыше трехсот лет. Не спутается с каким-нибудь прощелыгой, которому нет дела ни до родителей, ни до устоев, а одно на уме — как бы в постель ее затащить. А если это будет добрый и работящий паренек — так и беды никакой!

Ведь говорил же я моей подруге на водах, что против секса не попрешь. Да! Но вот на алкоголе раз и навсегда надо поставить крест.

Только теперь мне становится ясно, что с мальчиком было бы куда меньше хлопот.

Шестая глава

В свое время на курорте я позабавил своих компаньонок по тароку[16] изречением: воду хвалю, а сам вино пью, но случается и наоборот — вино хвалю, а сам воду пью.

Объяснил я, что так поступают многие, но что в равной мере опасно делать как первое, так и второе.

Отправившись через несколько дней на велосипеде к дочери — навестить ее и проверить, — я вспомнил это изречение и весь стиль наших разговоров на водах. В качестве примера проповеди вина и пития воды я привел рекомендации докторов, что советуют нам — коль уж мы нездоровы — отдыхать, не думая о работе, о победах и наградах — только тогда отдых принесет нам спасение. Впрочем, сами-то врачи отлично знают: много отдыхать в этой жизни нам не дано, да и им тоже. (Кто-то заметил: «Не всем». Да, трудно абстрактно рассуждать о морали, если сразу же искать исключения.)

И сейчас я твердо решил вообще не напоминать дочери о неудачном праздновании пятнадцатилетия.

Дочка показала мне новый паспорт, сообщила, что у нее хорошие отметки и что на уроках часто подымает руку, чтобы исправить плохие. Я сказал, что главная ее обязанность — учиться и что ей лучше не дружить с такими ребятами, что пренебрегают школой и увиливают от занятий. Ведь это преступление: многие не попали в спецшколу, а быть может, учились бы, как положено, других взяли — а они считают школу напрасной тратой времени. И потому мы, взрослые, испытываем страх перед будущим, когда видим, как молодежь отступает от наших идеалов и норм.

Мама заметила, что и я дружу с разными людьми, но никто мне этого не запрещает. И не всякий, мол, хороший ученик — хороший товарищ.

Я сказал, что отнюдь не считаю плохим товарищем человека, добросовестно выполняющего свою работу. Или такого, которому не удается что-то — его ли в этом вина. Но если кто-то пользуется протекцией и требует от общества незаслуженных вознаграждений и денег, такого человека я не уважаю и с таким никогда не стал бы дружить. Такие люди у меня всегда вызывали отвращение, хотя, естественно, я не всегда давал им это понять, ибо не моя обязанность попрекать кого-то за тот сомнительный образ жизни, который он ведет. Сам же я своим примером, своей жизнью доказываю, что не хочу от общества больше того, что заслуживаю. Я никогда не требовал никаких привилегий.

Дочка начала со своей постпубертатной логикой объяснять, что те ученики, которых устроили в школу по протекции, ни в чем не виноваты и что это вовсе не повод, чтобы с ними не дружить. Кроме того, демагогически заявила она, и плохие ученики не могут остаться вне коллектива, ибо станут еще хуже.

Я сказал, что у нее еще недостаточно развито чувство справедливости, если она может считать своим другом такого человека, который пренебрегает работой, в данном случае — школой, когда она сама считает своей главной и единственной целью — учиться. Или она так не считает?

Я понимал, что вещаю, как оракул, и немного скис. Сказал, что существует и иной метод, чем дискуссия, и что человека ко многим вещам можно просто принудить, но я не хочу этого делать, я лишь высказываю мнение, к которому пришел за многие годы жизни.

Дочка обвинила меня, что я наверняка завидую своим друзьям, у которых большие и хорошо обставленные дома, и от зависти валю на их голову все подряд, лишь бы не работать, как они. Короче: я завистливый и ленивый.

Я даже допустил, что это можно считать завистью. Но слово «зависть» не всегда носит отрицательный характер. Ведь не будь определенного типа зависти — который я называю чувством справедливости, — не было бы никаких социальных движений. Братья Гракхи отдали жизнь за то, чтобы уравнять имущественные различия в Риме. Если какая-либо идеология создает у нас ощущение, что завидовать отвратительно, то тем самым она стремится оправдать имущественное неравенство. Впрочем, я никогда не испытываю зависти к таланту, к красоте или здоровью. Человек же действительно завистливый завидует всему. Если я смотрю с отвращением на человека, который приобрел имущество путем краж и подлогов, то тем самым косвенно спасаю этого человека: если в обществе останутся одни воры и стяжатели, кто тогда будет создавать в жизни ценности? Думаю, что такой гнев — впрочем, даже не знаю, гнев ли это, — нельзя назвать завистью.

Мама спросила: зачем все это я говорю своей дочери. А вот зачем: как-то я слышал, что одна ее подружка буквально с восторгом объявила о том, что в аттестате у нее будут одни двойки. Не стыдно ей? Ведь это все равно что гордиться тем, что воруешь.

Дочка, защищаясь, сказала, что познакомилась с этой подружкой на отдыхе два года назад и что за ее взгляды не отвечает.

Мне это противно, заявил я, и таких коллег на студии, которые требуют незаслуженных денег, ненавижу. И любой честный человек должен их ненавидеть, ибо эти люди воруют. Да, они воры.

Я поднялся — настроение у меня было никудышное.

Простился с мамой, Винцо и дочкой и не спеша подался на другой конец деревни.

Припомнились времена, когда мне было столько лет, сколько дочери, как я читал дневники Толстого, где русский пророк нападал на богачей и дармоедов, а сам трудился в поле, чтобы доказать: справедливым может быть только работающий человек.

Пожалуй, и дочка уже исподволь составила свое представление о справедливости мира. Однако ее понятие справедливости исключает активное вмешательство в какие-либо неурядицы; мир для нее и ее поколения не исполнен справедливой борьбы человечества, он сам по себе, и надо предоставить жизни свободно развиваться и принимать ее такой, какая она есть, не пытаясь ничего изменить в ней. Это немного лучше, правда лишь немного лучше, чем считать, что мир абсурден.

А как я вмешиваюсь в жизнь?

К слову, пора понять, что детей нельзя слишком перегружать теориями. Они не могут их принять хотя бы потому, что для их ума они слишком тяжелы и сложны. Молодой человек не может сказать: то, что я совершаю порой ошибки, — это одно, а то что я мирюсь с этими ошибками и хочу думать, что они относятся к нормальному ходу жизни, — другое. Молодой человек не может думать одно, а делать или говорить другое. Следовало бы его ознакомить с противоречивостью человеческой мысли: никто не может быть всегда и во всем последовательным и совершенным, но и нельзя свои ошибки возводить в закон, а несовершенство — в норму жизни.

Однако и в стремлении к совершенству нельзя переусердствовать, ибо, не имея достаточно таланта или сил, человек не должен отягощать себя слишком высокими требованиями к себе — иначе он загремит в психушку. Ох и трудно найти золотую середину, очень трудно!

Эти мысли утомили меня и вогнали в сон. Я ведь не добиваюсь от дочери чего-то конкретного и свою воспитательную работу просто-напросто отхалтуриваю, дабы высвободить время для своих раздумий. И как было бы славно, если бы вовсе не приходилось изощряться в воспитании дочери.

Собственно, пока ничего особенного не случилось: всего лишь некоторый перебор событий в конце учебного года. Лично я не хотел бы снова быть пятнадцатилетним. У такого человека нет еще определенного взгляда на вещи, нет ничего четкого, а потому он проигрывает схватку со взрослыми. Но действительно ли мы хотим, чтобы наши дети были такими, как мы? И действительно ли мы сердимся потому, что близко к сердцу принимаем будущее мира? Ловлю себя на мысли, что будущее мира не так уж и тревожит меня, но вот молодежи пожелал бы, чтобы какой-нибудь бич божий ее как следует высек! За ее непристойные речи, за эту манию величия и леность… а уж потом пусть она устраивает все согласно своим представлениям. В нашем обществе царит культ молодежи. Мы охотно говорим о производственных успехах молодых людей, о стройках, которые они возвели… но в глубине души мы постоянно начеку, словно боимся, что эта молодежь в конце концов покажет нам, где раки зимуют…

Дома меня ждала записка от знакомого режиссера: приглашал меня сыграть в его фильме одну эпизодическую роль. Для этого мне завтра надо приехать в Нову Баню. Автобус в полседьмого отходит от Авиона[17], а через три часа меня будут ждать у ресторана «Золотой фазан» в Новой Бане.

Но как встать в такую рань? Ведь в Братиславе надо быть не позднее шести, а значит, около полпятого переть на автобус. Кроме того, хорошо бы еще заручиться подтверждением заведующего, что я имею право заниматься внештатной деятельностью.

И кто знает, сколько там задержусь — день или дольше — и стоит ли взять с собой запасную рубашку и пижаму. На всякий случай я собрал в портфель вещи на три дня, завел будильник и лег спать.

До Авиона добрался благополучно и вовремя.

Отъехали мы точно. В автобусе стоял приятный рассветный холодок, водитель был весел и покладист, и небольшие конфликты на дороге пока не портили ему настроение.

В Трнаве на станции была прелестная утренняя суматоха. В автобус сели две молодые женщины: одна в голубом платье, из-под которого выглядывала нижняя юбка — кстати, не черная, как мне в ранних сумерках показалось, а темно-красная. Это были врачихи, потихоньку брюзжавшие на пациентов, на сестер и на то, что приходится ехать в Нитру, а не в Братиславу. Иной раз в их речи затесывалось крепкое местное словцо. Женщины были так заняты собой, что мои назойливые взгляды, похоже, вовсе им не мешали. Дама в голубом платье была крупной и мосластой, с римским носом и пышной прической, на лице кое-где проступала мелкая сыпь, но в целом не очень заметная. Вторая была тоньше, светлая и неброско одетая, но в огромных очках и с зеленым перстнем. Голубая, угадав мое желание как следует ее оглядеть, решила пойти мне навстречу — сняла джемпер и повесила его на «мою» вешалку у окна, предоставив мне таким образом возможность оценить ее фигуру и сзади. Делала она это не спеша. А садясь на свое прежнее место, постаралась на несколько сантиметров придвинуться ко мне. Я был доволен. Поглядев на часы, хотя время отнюдь не интересовало меня, показал ей свою волосатую руку. Вполне мог бы завязаться и разговор.

Они тоже посмотрели на свои часы, потрясли ими, проверили, заведены ли. На какой-то миг они вдруг сделались женщинами — а ведь спустя немного натянут в больнице белью халаты и враз станут неприступными.

Очкастая тоже на меня обратила внимание, хотя переоценивать это не следует: любой человек всегда напоминает врачу того или иного больного, прошедшего через его руки, чем-то задевшего его мысли и чувства. И вот теперь, после нескольких месяцев, бывший пациент едет в автобусе из Трнавы в Нитру и боится рот раскрыть. Они не были уверены, что где-то видели меня, — а я на эту уверенность ничуть и не рассчитывал. Вытянул ногу и снова согнул — пусть видят, что я живой. Кстати, на этой стадии общения я даже не знал, куда они едут — хотя речь шла о Нитре. Но это еще ничего не значило. Они же могли говорить о Нитре в прошедшем времени, а едут, предположим, в Нову Баню, где нам предстоит сойти вместе.

Я услышал:

— Прелестная деревушка. Отсюда к нам рукой подать. Ты хотела бы здесь жить?

— Да, и всего несколько километров от Нитры. Здесь крутой поворот и ответвление для грузовиков.

Вдруг я вспомнил, что как раз из этих мест та чудесная девушка, с которой я познакомился в Лугачовицах. Недавнее прошлое, о котором думалось, что оно безвозвратно ушло, вдруг неожиданным поворотом событий снова стало настоящим.

Пока докторши восторгались деревней, я с напряжением ждал, не увижу ли где эту девушку: вот она идет по улице, а может, сидит на дворе или возится в огороде.

Автобус промчался по деревне — я нигде никого не увидел. Только в конце ее мои пассажирки вдруг разом воскликнули:

— Вон! Видишь!

Я глянул на деревню с холма, на который автобус взобрался. Прошлое, как я сказал, в эту минуту вдруг обернулось частицей настоящего. Словно между нашей разлукой и этим мгновением не было ничего. Кажется, о таком ощущении я где-то читал. Закрыв глаза, словно бы от солнца, я попытался это особое чувство выразить словами. В нем было что-то навязчивое, обезоруживающее, упрощенное, словно время хотело сказать, что его законы настолько просты, что своей простотой они убьют любого, кто их постигнет. На этом чувстве, быть может, основываются мистические манипуляции со временем: наша жизнь лишь эпизод в вечности.

Попутчицы, пожалуй, были чуть разочарованы моим внезапным равнодушием к ним. Голубая защелкнула сумку, в которой рылась прямо у меня под носом, не пытаясь даже как-то ее убрать. Не будь у меня закрыты глаза, я мог бы спокойно в нее заглянуть и, быть может, обнаружить там имя и адрес владелицы. Человек на пути к такой цели, как любительское выступление в фильме, весь в плену подобных фантазий. Он думает, что все вокруг глядят на него с восхищением.

Но барышни вышли в Нитре, и их след в моей душе замели новые впечатления.

На ближайшем же перекрестке за городом дорогу нам преградил бронетранспортер. Шел он лениво, медленно и на красный свет. Водитель нашего автобуса дал ему понять, что это против всяких правил, и резко, всего лишь в нескольких сантиметрах от него, затормозил. Бронетранспортер, как существо неодушевленное, без разума, точно плавающее в воде полено, чуть задрожал — водитель, верно, прибавил газу, — но скорости нисколько не увеличил. Пассажиры заворчали, а наш шофер сказал:

— Ты, видать, не позавтракал.

За бронетранспортером, ибо уже загорелся зеленый свет, шел поток гражданских машин, и всем приходилось объезжать наш автобус, так как он стоял, отчасти загораживая им дорогу. Когда проехала последняя легковушка, наш автобус смог наконец тронуться с места, хотя зеленого света еще не было. Я подумал, что даже если какой гаишник и следит за движением, то он не может не признать правоты нашего шофера.

За Нитрой шофер расслабился и включил на всю мощь радио. Пассажиры не протестовали, понимая, должно быть, бесполезность этого.

Наконец мы в Новой Бане.

Вдоль стекольного завода я прошел к ресторану «Золотой фазан». Десяти еще не было, пива пока не разливали. Нигде никого. Мне представлялось, что уже издали увижу толпу киношников, кабели, электричество, юпитеры и знакомые машины. Но перед рестораном стояла тишина. А внутри сидели трое автохтонов и пили пепси.

Через пять минут барменша начала продавать пиво в разлив. Я выпил две кружки «Золотого фазана» и сосредоточенно уставился в окно. Прошел час — я решил пойти на почту и позвонить в Братиславу. Хотя всякий, конечно, посмеется надо мной, что только сейчас меня осенило убедиться в достоверности записки режиссера.

Что ж, сяду на обратный автобус и никому не скажу ни слова. Жаль, правда, денег, но на ошибках учимся. Боже, до каких пор я буду еще учиться?

Итак, иду я на почту и вдруг вижу нашу студийную машину. Из окна, как ни в чем не бывало, высовывается администратор и говорит:

— Садитесь, подвезу. Режиссер еще в Жиаре, времени у вас достаточно.

Я спрашиваю:

— Вы здесь должны были меня ждать?

— Мы должны были заехать за вами в ресторан, — отвечает он.

— А кого я должен играть?

— Гинеколога… Вы сообщите героине, что она не беременна, а потом, через какое-то время, определите, что — да, — сказал администратор.

— Врача? — спрашиваю я. — И ради этого я проделал такой путь? Почему мне не сказали об этом раньше?

— Вы были на курорте. Режиссер решил, что лучшего гинеколога ему не найти, что вы на эту роль отлично подходите. Он не говорил об этом с вами?

Я соврал, сказав «нет», ибо тотчас припомнил, что два месяца назад режиссер предложил мне сыграть эту роль. Или это было что-то другое?

Мы подошли к новобанской гостинице, где поселились некоторые члены штаба. Они сидели на террасе, на дворе и загорали.

Электрик в обычные патроны вкручивал лампы в пятьсот свечей — вечером здесь предполагались съемки.

Меня послали в гримерную, где примерили докторские штаны. Затем я вышел на террасу — там был оператор. Он порадовался моему приезду, все мне объяснил — видать, не знал, что меня никто не встретил и что достаточно было малого, чтобы я вообще сюда не приехал.

Вскоре появился режиссер с главной героиней, которую представил мне и сказал, что сегодня мы будем играть вместе. У актрисы были воспаленные глаза. Возвратилась она от настоящего доктора — глазного, — и было сомнительно, сможет ли она в таком виде вообще сниматься. Я дал понять, что неплохо было бы отложить съемки, ведь здоровье — самое главное, и протянул актрисе темные очки. Она отказалась от них, надеть их, дескать, не может, у нее парик, и вообще попросила, чтоб я не портил ей настроения.

— Какая-то она язвительная, — шепнул я режиссеру.

— Нормальный живой человек, — возразил режиссер.

Это меня успокоило. Актриса мне очень понравилась. Но я уже не осмеливался и рта раскрыть. Режиссер с минуту присматривался к нам, а потом сказал, что именно таких отношений и ожидал от нас, что именно так и должен относиться хороший гинеколог к своей пациентке.

— Сколько ей лет? — спрашиваю.

— Какая разница, — махнул рукой режиссер, но добавил: — Стукнуло восемнадцать, но стреляная птичка.

Я сказал, что перстень при съемках могу снять. Актриса, услыхав это, улыбнулась. Обрадовалась, что я серьезно готовлюсь к роли. Ассистент режиссера дал мне сценарий и попросил меня прочитать мой текст, хотя и далеко не был уверен, состоятся ли съемки сегодня.

Приехал директор картины и завел какой-то разговор с режиссером чуть в стороне от остальных. Съемки были отложены. Все начали упаковываться. Актриса села в автобус первой и долго сидела там одна, точно королева, — остальным вроде бы не хотелось ехать.

— Куда поедем? — спросил я режиссера.

— Я тут выпью стакан вина.

Остальные не занимали его. Он сел на террасе за стол и сказал своему ассистенту, что сегодня напьется. Снял рубашку, протянул ноги и стал не торопясь отхлебывать вино. Автобус вместе с актрисой отошел, что я счел невежливым по отношению к себе, у стола же остались одни циники киношники. И, словно забыв о благородных сценах, которые сегодня нам предстояло снимать, и о женщинах из штаба, мы развязали языки и стали сыпать новенькими солеными анекдотцами.

Затем приехали сценарист и композитор. Оба были уставшие — вчера на радио в Быстрице записывали музыку. Я сообщил им, что здесь я в качестве актера, а сценариста порадовал тем, что отбарабанил ему свой текст. Сценарист в мою честь заказал три рюмки «московской», а для режиссера бокал вина. Сам он не пил — вел машину. Выяснилось, что третья рюмка водки для другого актера, а в действительности театрального режиссера, который тоже должен был сегодня играть и приехал ради этого из Нитры. Дед, что топтался около стойки, вскричал при виде такого множества спиртного:

— Ба, ну и выпивон будет — море разливанное!

Рюмки наполнялись по кругу не один раз — и я почувствовал невыносимую усталость.

Пошел и сел в машину — разве теперь сообразишь почему — и там уснул. Проснулся я в Нитре на площади — один в машине, — мимо меня валом валили люди. Но площадь была какая-то маленькая. Я снова погрузился в сон — стояла уже ночь. На площади — ни души. Меня осенило: я во дворе нитранского театра, а множество людей на площади — это зрители, что шли на спектакль. Я закрылся, задвинул окно, растянулся на заднем сиденье и продолжал спать. Около часу ночи пришли режиссер, композитор и сценарист и ужасно смутились, увидев, что разбудили меня. Они как бы забыли обо мне. Был с ними и актер Доци — он подал мне руку, представился. Сказал, что знает меня, но я не поверил. Потом все сели в машину, и мы поехали к режиссеру. Он угостил нас своим излюбленным блюдом — мелко накрошенной зеленью со сметаной — и вытащил пиво. Лениво развалясь в креслах, мы всласть поболтали. Я успел хорошо отдохнуть — и потому молол, не закрывая рта. Товарищи боялись, что я не дам им поспать, но я минутой позже свернулся в кресле калачиком и снова забылся сном. Хозяин дома утром сказал, что у меня чудесная нервная система. Это от водки и безалкогольного пива, объяснил я. Такое сочетание никогда плохо на меня не действует.

Но на другой день дала о себе знать моя язва двенадцатиперстной. Я геройски превозмог все боли, мало того — решил скосить траву в саду. Наточил косу и начал от дорожки. Уже после десятого взмаха боли прекратились. В восторге я продолжал работать, пока весь не покрылся потом и не измотался вконец. Но не воображайте, что это было бог весть какое длительное время — косьба изнурила меня не более чем через полчаса. Я умылся и очухался.

Ночью, однако, боли повторились. Я, правда, засыпал, но вскоре снова просыпался. Боль опоясала поясницу, подымалась по позвоночнику вверх, потом перемещалась под ребра и сосредоточивалась у пупка. Сонный и разбитый, я постоял, склонившись над коробкой с лекарствами — но в конечном счете не взял ни одного. Я знаю эту боль, она пройдет, надо только набраться терпения и лежать, не думая ни о чем и ни на что не досадуя.

Утром шел дождь. Жена сказала, что сходит к соседям за деньгами, которые они задолжали нам. Пустое дело, предупредил я ее. Они считают нас дураками, и им даже на ум не приходит, что и нам нужны деньги, которых у нас не водится. Мы враги, как каждый кредитор и должник.

Вновь вспомнились минуты, когда в Лугачовицах я объяснял милой девушке свои сценарные планы и цели. И как она радовалась, что может вникнуть в них и сказать свое слово. Возможно, я потому снова и снова вспоминаю эти минуты, что тогда моя работа на время обрела характер игры. А нельзя ли эту мою вечную каторгу превратить во всегдашнюю игру и забаву, чтобы стать наконец спокойным и счастливым.

Возможно, потому-то я все время и думаю об этой девушке, что, когда был с ней, мне казалось — работа у меня ладится.

Если орех перед нашим домом был символом моего отца — отец часто говорил, что орех похож на него и что гибель ореха будет и его концом, — то груша, которую я обрезал, походит на меня.

Ореху мешали электрические провода — ежегодно приходилось обрезать его с одной стороны, — снизу же атаковали его высокие грузовики, проносившиеся мимо. И отец тоже как бы страдал от нашего времени: нынешний суматошный век оказался слишком стремительным для его замедленного внутреннего темпа — век обрубал его со всех сторон.

Груше, напротив, мы отвели огромное пространство — тянулась она ввысь. Но когда мы поняли, что лучше бы расти ей вширь — обирать легче, я отпилил верхушку и оставил только толстые ветки. И, клянусь богом, груша словно разгневалась. Торчащие обрубки пускали лишь маленькие листочки, и боюсь, на ней уже никогда не будет плодоносных ветвей. По опыту знаю: старый пень вряд ли выгонит здоровую веточку. Я это понял, когда, свалив орех, мы распиливали его верхушку. Те ветки, что вырастали на нем, были словно прилеплены под корой и казались совсем хилыми. Если нечто подобное происходит и с грушей, придется ежегодно обрезать ее еще больше — возможно, тогда новые ветки станут сильнее и под корой — крепче уцепятся за ствол.

В этом смысле и я похож на грушу: теперь, когда настала зрелость и мне пора приносить плоды, прошлогодняя больничная эпопея, боюсь, превратила меня в человека, который вряд ли уже очнется. И даже те, кто знает меня ближе и хочет верить, что все-таки однажды я стану великим и, конечно же, здоровым и боевитым, с тревогой следят за моими ростками, столь недостойными того могучего пня, которым я был прежде.

Не скажу, что сравнение удачно: просто такие мысли лезут в голову, когда я гляжу на грушу и гадаю — придумаю ли я какой сюжет или нет.

Возможно, сценарий потому меня так беспокоит, что я хочу наконец написать нечто совершенное, вечное, поразительное, непревзойденное, мировое и европейское — одним словом, сюжет, который убил бы всех наповал.

Но я сознаю: пусть я и зрелое дерево, а плоды на мне родятся жалкие.

Многим знакомым — и я снова вспоминаю разговоры в Лугачовицах — я кажусь почти что райским деревом, деревом жизни и мудрости, и кто вкусит плод от меня, станет бессмертным. Не желая походить на мою грушу, я изворачиваюсь, тяну ввысь свои ветви, но все напрасно — если не будет плодов, я так и останусь лишь деревом. (Впрочем, слово «дерево» не совсем здесь уместно, ведь дерево — вещь драгоценная.)

До сих пор я оцениваю деревья по тому, легко или трудно взобраться на них. Когда наш орех вошел в силу, я как раз вернулся из армии. Его ветки свисали до самой земли, и каждому, чтоб пройти под ним, приходилось сгибаться. Людей по этой дороге ходило тогда немного, но те, что здесь появлялись впервые, с изумлением осматривали это красивое и пахучее дерево.

Я, бывало, сидел на самой нижней ветке и разыгрывал из себя непутевого мальчишку.

Как-то раз из школы шла моя соседка, выпускница. (Значит, не лето, а май был.) Она тоже нагнулась под ветками — тут-то я и напугал ее, но сразу и влюбился. Позже, когда мы вместе ходили гулять и, наконец, сбылось то, о чем я мечтал с юности — ходить с девушкой в лес, на луга, — мы оба неотступно думали о том, что вечером вернемся под наш орех, где сможем без помех целоваться. Моя юная соседка не смела далеко отойти от дома — родители стерегли ее. Под орехом мы разговаривали до позднего вечера, но она то и дело убегала домой, показывалась родителям и снова возвращалась ко мне. И всякий раз чего-нибудь приносила: то немного черешни, то жвачку.

Соседка рассказывала в ученической тягучей манере разные школьные истории, а я соответственно — армейские. Каждый из нас рассказывал о своем, но нам казалось, что мы хорошо понимаем друг друга.

Это было не так уж давно: тому двадцать лет. Но теперь я вспоминаю, что за целый вечер по улице не проезжала ни одна машина. Нынче чуть ниже нашего дома стоит личный автомобиль, здоровенный, точно автобус. Да и у других домов не перечесть машин — чувствуешь себя не на деревенской улице, а в автопарке. Улица почти голая — деревья мешали проводам, — и по ней поминутно проносится мотоцикл.

Читал я в газете, что в одной деревне какой-то человек в каждую появлявшуюся на улице машину бросал камень. В газете об этом человеке писали без толики понимания — он в подпитии бросал камни. А вообще-то в газетах против автомобилизма пишется много, хотя радикальное вмешательство никому не по вкусу. И меня порой одолевает желание опрокинуть машину с тротуара в канаву. Это называют асоциальными причудами.

Уверившись, что язва не будет болеть, я поел и пошел посмотреть на скошенную траву. Не стану сгребать, решил я, так трава лучше удержит влагу для корней — быстрей новые побеги повылезут. Но, по совести говоря, мне и не хотелось ее сгребать. Жена, вернувшись от соседей, сообщила, что деньги ей не отдали — дескать, должны были вернуть тем, кто больше в них нуждается. Я представил себе, как это соседка сказала — она плохо говорит по-словацки. От нее я услыхал слово «жадать». Однажды, видя, как я пью воду, она спросила: «Жадаешь?»

Сходил я к тому месту, где похоронена Ирис, и снова задумался над своим сюжетом. Потом, войдя в дом, написал:

«Герой приезжает отдыхать и знакомится с курортом. Рассчитывает завязать отношения с одной девушкой, которую успевает приметить на станции. Он бреется и напевает».

Нет, не то. С чего бы ему напевать? И почему он должен увидеть эту девушку на станции, а не в доме отдыха? Пусть подойдет к ней тотчас, как только заметит ее, неважно — знаком с ней или нет.

Мы еще не представили нашего героя? Надо знать, кто он и что он. И должны ли быть в этом фильме женщины, любовь и всякие сердечные смуты?!

Почему обязательно любовь? Сделаю-ка фильм о ненависти, о человеке, который всех ненавидит. В любой дурацкой пьесе, везде кто-то с кем-то крутит любовь, везде и всюду во все отношения вплетаются женщины со своей сексуальностью и теориями жизни и смерти.

Куда приятней был бы фильм без этих проблем. Фильм о страшной нищете. О безумцах, ворах… но это уже было и будет. Называлось это неореализмом.

В чешском журнале «Млады свет» я читал статью о тактике молодого человека, который стремится завоевать женщину. Статья была умно написана, но что-то в ней не устраивало меня. Было там такое:

«Иной раз, чисто экспериментально, могу обронить нечто интимное. Тем самым даю ей понять, что она интересует меня и что кое-что в ней ценю. Но не перебарщивать! Поток комплиментов казался бы неправдоподобным, и я выглядел бы салонным идиотом. Делаю это неприметно, как бы мимоходом».

И далее:

«Робкий молодой человек тормозит развитие отношений тем, что недели, а то и месяцы медлит с прикосновениями, поцелуями и тому подобным. Он мечется в сети сомнений и преград и при этом не замечает сигналов, которыми девушка побуждает его к сближению. Сигналы эти выглядят примерно так: долгие взгляды, рассеянность, мечтательность, медлительность, уход от разговора, нелогичные скачки с одной темы на другую, переменчивость в настроении, язвительность, игривость. Когда я обнаруживаю эти приметы, то припоминаю классическое изречение: «Роковое не осмелиться».

Я даже понял, что́ в этой «тактике» меня не устраивает: разве трудно ловкой девушке научиться подавать упомянутые сигналы, которые могут и не быть приметой любви в ее душе? Возможно, она просто кокетничает либо ищет временного заместителя. Если паренек наивный — он попадется в сети этой девичьей игры. А он должен бы полагаться только на свое чутье и на приметы, которые действительно свидетельствуют о приязни девушки. Но приметы эти нельзя сгруппировать по каким-то расхожим признакам, они индивидуальны и нередко противоречивы — молодому человеку надо сперва узнать девушку, чтобы судить, не ложны ли эти сигналы.

Конечно, если он торопится, если без лишних слов хочет затащить девушку в постель, тогда «не осмелиться» на деле становится роковым, но если у молодого человека другие намерения, то этот совет теряет смысл.

К тому же при таких советах мы совершенно не учитываем женской смекалки и постоянно ищем каких-то уловок. Но если молодой человек эгоист и нелюдим и способен задушить в себе зов плоти, тогда, пожалуй, самое разумное для него и не пытаться искать партнершу. Зачем она ему? Его расчеты уже сами по себе есть доказательство подсознательно выстроенного им мира, в котором нет места женщине, а живет лишь страх перед супружеством и ответственностью. Если такой человек способен разумом перебороть желание написать женщине письмо, то зачем наставлять его уже тогда, когда тот же разум все-таки посоветует ему найти женщину…

Сочувствия заслуживает тут, пожалуй, лишь очень некрасивый юноша. Но в таком случае надо жить рядом с ним и знать конкретно, что отталкивает от него женщин — руки, например, или голос. Тогда давать советы нужно не ему, а тем женщинам, что не умеют разглядеть и его хорошие качества. Никакая тактика здесь не поможет. И вообще, все эти мудрствования проистекают из ложного предположения, что каждый человек должен жениться.

А ведь куда труднее жить потом в супружестве, где уже не остается и следа от всякой тактики, а властвуют лишь голые факты: сексуальные данные, работоспособность, уживчивость и многое, многое другое.

Возможно, ту статью прочтут женщины и, следуя ей, научатся изображать из себя нежных возлюбленных. Могут воспользоваться этими советами и ловеласы. Но когда двое таких притворщиков в конце концов встретятся и начнут упражняться в усвоенной ими тактике, и часа не пройдет, как они опостылеют друг другу.

Седьмая глава

В предыдущих главах речь шла о том, сколько хлопот доставляет мне дочь и как напрасно я пытался отговорить ее устраивать столь пышное празднование своего дня рождения.

Поведал я и о моей особой связи с деревьями, для вящей убедительности сравнив себя с грушей.

А как сложилась моя актерская карьера?

Когда актриса, у которой воспалились глаза, поправилась, меня снова пригласили в Нову Баню. Там должны были отснять кадр, как героиня фильма, обманывая родителей, что она беременна, идет с отцом к знаменитому гинекологу. Отец, нервничая, ждет в машине, а гинеколог устанавливает, что никакой беременности у нее нет. Этого врача должен был сыграть я.

Надев белый халат, я стал ужасно смешон: халат мне дали на удивление большой. Таково было желание режиссера.

Настоящая сестричка объяснила нам, как обычно происходит такой разговор и что в такой ситуации делают. Кадры должны были быть целомудренны — без натурализма, но отчетливы по смыслу. Мы готовили реквизит для съемок, а героиня в ожидании сидела на стуле. Кадр начинался с того, что врач сбрасывает с руки резиновую перчатку и, садясь, говорит: «У вас нет беременности».

В том же интерьере снимался и другой кадр — та же самая героиня снова приходит к тому же самому доктору, но на этот раз уже в интересном положении. Он говорит ей:

— Не перенесли ли вы каких-либо заболеваний, например краснуху, ангину? Аборт?

Актриса качает головой. Врач вручает ей декретную книжку со словами:

— Вот вам декретная книжка. Каждый месяц приходите на осмотр.

Кадр из-за моей плохой памяти снимался очень долго, должно быть, я «перезубрил» текст, ибо, когда накручивали уже окончательно, я сказал: «Вот вам сберегательная книжка. Каждый месяц осмотр». Я заметил свою ошибку, прожестикулировал что-то руками, и мне показалось странным, что режиссер продолжает съемку. Актриса с серьезным видом взяла книжку и положила ее на колени — точно по сценарию. Только когда прозвучало режиссерское «стоп!», во всех углах, где стояли работники штаба, раздался дикий взрыв хохота. Не смеялась лишь актриса и настоящая сестричка. Ведь одна актриса знала, что это не было совсем случайной оговоркой — когда перед этим мы проговаривали текст, я сказал, чтобы ее чуть позабавить, точно такую же фразу. Тогда она не показалась ей такой смешной — она еще не вжилась в ситуацию. А то, что она не рассмеялась при окончательной съемке, доказывает, как актер волей-неволей вживается в свою роль. И обнаружилось нечто другое: внешне равнодушный и пресыщенный штаб сразу же проявил себя как организм, чутко реагирующий на каждый нюанс.

Для непосвященных необходимо заметить, что сначала текст записывается на магнитофон, стало быть, на съемочный материал ошибка не попала. Звук дополнительно записывается в студии.

По сценарию я должен был проводить героиню к дверям и по-отцовски обнять за плечи левой рукой — тут-то меня и охватила робость. Это было против моего обыкновения. К тому же я вспомнил, что девушка мне очень нравилась, и поэтому пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться и изобразить это объятие по-настоящему отцовским. Откуда мне знать, как в результате эта сцена будет выглядеть?! Думается, сам режиссер не знал этого, — ладно, проявленные снимки покажут.

Но кадр мы наконец отсняли, и сегодняшняя работа закончилась обычными аплодисментами. Переодевшись, я сразу же стал нормальным. Актрису я встретил в коридоре и сказал:

— Не сердитесь, что так трудно шло. У меня плохая память.

Затем я отправился в корчму пообедать или уже поужинать. Режиссер заверил меня, что все в порядке и что он вполне доволен. И оператор сказал, что за кадры у него нет никаких опасений.

Я устал, болела голова.

В корчме я пробыл полчаса. Потом сел в автобус на Братиславу. Шофер гнал как дьявол. Через два часа мы были у Авиона. По дороге я заснул, голова болеть перестала, но замлела шея.

Коллегам в конторе я отчитался в своих переживаниях за время съемок.

Не знаю, какой черт вселился в одного моего сослуживца, но ни с того ни с сего он вдруг начал рассказывать сюжеты из своей молодости и перед каждым сюжетом напоминал, что на это у него «копирайт». Хотел ли он тем самым намекнуть, чтобы я не вздумал в каком-нибудь сценарии использовать его воспоминания? Не знаю. Почти все его истории происходили после войны. Оружие, палатки, жизнь на лоне природы, бандеровцы. Пожалуй, ему нечего было опасаться за свои сюжеты — эти вещи за пределами моих интересов. Однажды с ним случился и пренеприятный казус. Отправились они в поход, разбили палатку и уснули. Была у них и прекрасная смелая овчарка. Коллега, верно, забыл, что эту эпопею сложил из двух разных воспоминаний, но, уж коль впутал в историю овчарку, ему пришлось постараться объяснить нам, а нам постараться поверить в то, что за этим последовало: они спали, якобы разразилась гроза, и кто-то вдруг попытался залезть в их палатку. Собака — только сейчас рассказчик вспомнил о ней — не отважилась даже залаять. Непрошеный гость всунул руку внутрь, сломал (или сорвал) жердь, и палатка рухнула. Неизвестный скрылся. Но они потом где-то его изловили — он оказался бандеровцем, за поимку которого получили пять тысяч.

Такие истории вряд ли стоит принимать всерьез. Они имеют целью разбудить страх и, возможно, после некоторого совершенствования, разбудили бы его. Но искусство именно и заключается в этом совершенствовании.

Побеседовав таким образом, мы пошли на американский фильм «Голоса». Глухонемая девушка, учительница глухонемых детей, влюбляется в шофера и певца. Она приглашает его в роскошную квартиру, названивая по какому-то телетайпу для глухонемых — аппарату, что вызвал особый интерес киношников, возмечтавших воспользоваться им при съемках какого-нибудь нашего фильма. Эта несчастная богатая девушка совершенно теряет голову. Хотя у нее вполне подходящая работа, певец убеждает ее принять участие в конкурсе танцовщиц, и тут режиссер уготавливает для зрителя настоящие муки. Конкурс в конце концов она выдерживает, но совсем не ясно, почему ей нужно стать танцовщицей. Я обронил вслух: «Если он хочет заполучить ее, то прежде должен ее уничтожить». Это замечание было явно неуместным, ибо многие женщины в зале переживали действие как нечто высокодуховное и правдивое. Певец вел себя невероятно самоуверенно и, хоть жил в нищете, отважился втянуть в свою среду и эту несчастную девушку. Правда, временами он даже задумывается, не жениться ли ему на ней.

Когда мы потом обсуждали фильм, я, человек наблюдательный, заметил, что воспринимать его нужно как пародию на определенный вид фильмов. Это сделано с расчетом на зрителя, считающего положение танцовщицы верхом успеха, а певца — того выше. Заурядный словак, однако, привыкший к термину «комедиант», понял бы всю историю не иначе как тяжкое испытание для этой богатой девицы: она подчинилась зову плоти, грубому мужскому началу, не довольствуясь пристойной связью с каким-нибудь равноценным партнером. Ей приспичило пасть в яму секса и изваляться там по уши в грязи.

Ее предыдущий любовник явно не знал той прописной истины, что с женщинами после определенного возраста нельзя скупиться на поцелуи и ласки. И потому его обскакал этот певец южного типа, возможно цыган или пуэрториканец или что-то такое же черное.

Кто-то заметил, что я расист. Но расист — это создатель фильма, если он думает, что таким мерзким образом может вести себя именно темный мужчина. Почему он не выбрал на эту роль какого-нибудь очень светлого человека? Шведа или англичанина? Если он считает, что такая роль для иной расы неподходяща, то тем самым он явно признается в своем расизме. Во всяком случае, режиссер никак не мог предположить, какая полемика вспыхнет в Словакии, откуда ему было знать, что подобного типа людьми мы сыты по горло и отнюдь не собираемся лизать им одно место. Представь я себе, что у моей дочери такой возлюбленный, который принуждает ее, хоть, слава богу, и не глухонемую, идти в какой-то подпольный театрик, чтобы принять участие в конкурсе в качестве танцорки, я бы убил ее собственной рукой. Сослуживица, у которой такая же дочь, как и моя, сказала, что она измолотила бы ее, если бы та вздумала пойти на этот фильм.

Злость не отпускала меня целый вечер.

Дома я рассказал о фильме жене. Она вспомнила, что еще до замужества встречалась с негром из Кении и что не считает это каким-то проступком. И только когда родители сказали ей, что люди подумают, будто она гуляет с негром ради денег, она больше не пошла к нему на свидание. Я заявил, что против негров ничего не имею, даже окажись их здесь больше, но если бы это были шоферы или бульдозеристы; однако это студенты, которые смоются из республики, оставив здесь разве что детей. В этом деле одинаково опасен и негр, и, допустим, вьетнамец — хотя я не видел, чтобы какая-нибудь наша девушка гуляла с вьетнамцем. Наверно, их девушки остались дома.

Жена отметила, что вьетнамцы низкорослые и что нашим девушкам они не под стать — смешно было бы смотреть на такую пару.

Словачка должна найти себе словака, сказал я, в крайнем случае чеха или венгра. Ну, сошел бы еще болгарин или румын. А уж немец или австриец — это попахивает корыстью. Напрасно станешь объяснять людям, что ты влюбилась в красивого австрийского предпринимателя — общественность не преминет истолковать это по-своему.

Жена ответила, что общественности в такие дела, как любовь, нечего совать нос. Чужая душа не гумно — не заглянешь!

Я сказал, что с иноземцем женщине приятней завязывать знакомство — он выглядит экзотично, таинственно, непогрешимо. Вот в этом, и ни в чем другом, коренится опасность. Будь у меня сосед готтентот, но явно порядочный человек, мне и на ум не пришло бы что-то запрещать дочери.

На другой день после этого разговора пришла дочка от бабушки и сказала, что в субботу собирается в Гбелы с подружкой, которая у них староста класса. Эта должность призвана была нас ошеломить и обезоружить. Я сказал, что эту поездку я ни в коем разе не позволю ей, хотя бы как наказание за то, что на именинах она напилась. Дочка вдобавок просила еще денег. Денег у нас не было, и я велел ей подождать до завтра, до выплаты, или, уж на худой конец, мы возьмем со сберкнижки. Но она не дослушала нас и испарилась. Я рассвирепел и запустил в жену пепельницу. Пепельница не задела жену, зато попала в окно — во всяком случае, хоть куда-то. Окно крепкое, замурованное, трудно будет вставить новое стекло.

Дочка вернулась вся вымокшая — над деревней пронеслась гроза — и объявила, что за деньгами придет завтра. И снова спросила: в самом ли деле ей нельзя поехать на экскурсию?

Я поинтересовался, что они там намерены делать — уж не пить ли опять? Дочка выразила недовольство, что я ей не доверяю, а потом я ведь все равно не могу проверить, пьет она или нет. Я сказал: она ошибается, если думает, будто я действительно не могу проверить — в таком случае я ни на шаг не выпущу ее из дома. И снова предупредил: если она приучится пить, если пристрастится к алкоголю, то это уже не моя будет беда, а ее.

Поладили мы на том, что деньги завтра даст ей мать, но в субботу вечером она обязана быть дома — я приду и проверю.

Дочка сказала, что из Гбелов привезет зайца.

Я сел и говорю:

— Два месяца назад, когда кошка окотилась, ты попросила, чтобы я оставил одного котенка. Я оставил: учу его, два раза он пропадал, свалился в яму, заблудился. Тебе до него и дела нет, а теперь хочешь зайца. Снова повесишь мне его на шею, да? Но это не кот, который ест один раз в день, а если и не получит еды — перебьется. А зайца куда поместим, в собачью конуру?

— Да, — сказала дочка.

— А собака где будет?

— Пока на дворе.

Я поднял руки к небу и воскликнул:

— Я-то думал, ты серьезная девочка, а ты идиотка. Никакого зайца ты не привезешь, слышишь. И впредь думай, прежде чем меня доводить до белого каления. А то я здесь чего-нибудь или кого-нибудь покалечу.

Наконец мы договорились, что зайца дочка не привезет.

Жена заметила, что она хоть и глупая, но зайца бы ни за что не взяла в дом — слышала, что они спариваются с крысами.

Когда дочь ушла, я сказал жене:

— Вам не удастся без конца меня здесь мордовать. Найду себе любовницу и перееду к ней…

— Куда? — задает жена вопрос по существу.

— Увидим. В два счета найду себе женщину, причем с квартирой. И, конечно, нормальную. Я не психиатр, чтоб тут изо дня в день демонстрировать всякие педагогические штуки, ухаживать за вами да еще деньги вам давать. Если еще раз встрянешь в наш разговор с дочерью, вышибу тебе зубы. Я, конечно, тут и имущество порчу, и дрянь я порядочная. А ты, ясное дело, хорошая, визжишь, словно с тебя шкуру сдирают, а в общем-то тебе на все плевать.

Жена привыкла к таким разговорам. Она молча ела пирог, а наевшись, пошла в гости к своей старушке.

Оставшись один, я сказал себе: и вправду, на этом свете я ничего не сделаю путного. Да и взгляды мои не стоят ломаного гроша. И на кой черт мне разум, если я не могу разрешить самые обыкновенные вопросы? Для кого я непрестанно учусь и коплю поучительные истории, если сам на основании их ничего не могу добиться на практике?! Одни лишь сентиментальные излияния или вспышки ярости — это все, на что я способен.

Прошли золотые времена, когда дочери было пять лет и она во всем меня слушалась…

Да, те времена уже не вернутся. И кончится тем, что все меня возненавидят.

Возможно, все расставила бы по своим местам бедность. Не имей я ни копейки или имей мы тютелька в тютельку только на то, чтоб прокормиться, — пожалуй, не было бы никаких проблем… Тогда бы дочка не просила денег на поезд, ездила бы автостопом и одевалась бы чуть похуже. Какого черта, проблемы бы остались, и к тому же я был бы смешон. Жена наделала бы долгов. Нет, без денег я бы начисто испекся. Хоть в чем-то превосхожу дочь и жену — они не могут заработать.

Но пришел день, когда я почувствовал себя победителем. Я получил письмо. Милая девушка, что играла с нами в карты на водах, писала мне:

«Сегодня я с ужасом обнаружила, что завтра снова пятница. Не знаешь ли, почему жизнь течет так быстро? Иной раз не успеваю и осознать ее. Уезжая, ты просил меня не думать о тебе, не писать. Пока получается наоборот. Но думаю я не только о тебе. Размышляю о жизни, о цели в жизни, о том, что правильно, а что нет. К определенным выводам я уже пришла, для иных понадобится время. Но напишу тебе лучше о том, как закончился остаток моего лечения. Наверное, тебе будет интересно. Но прежде всего хочу извиниться за свое непристойное поведение во вторник. — (Она на станции плакала.) — Мне стало больно, что я не могу переписываться с человеком, который искренне расположен ко мне, уважает меня и к которому я тоже испытываю абсолютное доверие. Стало мне больно еще и потому, что в прошлом, когда не знала тебя, я позволила принудить себя к вещам, за которые стыжусь теперь, от которых вовремя не смогла защититься… И хоть я уже с этим справилась, при нашем расставании я снова обо всем вспомнила. Возможно, мне было стыдно, что ты все узнал обо мне, но так, думаю, лучше. Человек должен перед кем-нибудь открыться. С одной сослуживицей мы нашли общий язык, но свои секреты я не могла ей доверить — она перестала бы считать меня порядочной девушкой.

И вот, когда поезд исчез за поворотом, я растерялась, не знала, что делать.

Мне хотелось плакать и плакать, но я все-таки пошла на ужин. Я мужественно подавила слезы и постаралась успокоить душу. Все вокруг напоминало мне те несколько дней, которые мы провели вместе.

После ужина я случайно присоединилась к моим старушкам. Нет, обманываю! По правде сказать, мне просто не хотелось быть одной — поэтому я и подошла к ним. Мы пошли через город и, представь себе, наткнулись на того парня, которого мы видели в кондитерской. Он снова был подшофе и заговаривал с каждой женщиной. Схватил и меня за плечо, но тот человек, что гулял со старушками, прогнал его со всей строгостью. Если бы ты видел выражение лица у этого пьянчуги!

В среду была прекрасная погода. Очень тепло. Я любовалась цветами, деревьями, небом и думала о тебе. Днем я была дома. До ужина сидела в кресле, там, где мы играли в тарок. Но пришли старушки, и воспоминания мне пришлось отложить на потом. На пяльцах я вышила стволы обеих пальм. После ужина я снова пошла там посидеть.

Мимо прошел один молодой человек, прежде я не видела его, и окинул меня таким взглядом, который был ясен и старушкам. Но я подумала только, до чего же ужасно, что я постоянно должна быть начеку, чтобы всякий раз отражать попытки знакомства. Это был вполне красивый паренек, по всей вероятности, моложе меня. Наверняка я ему очень понравилась — он выглядывал меня и на улице. Я держалась старушек, мы вместе минут десять ждали на площади их компаньона по столу. Парень все это время стоял чуть поодаль и не сводил с меня глаз. Мне было смешно, но вместе с тем и жалко его. Наконец пошли мы к «Алойзке»[18]. Там живет одна старушечка. Я покашливала, болело горло.

В четверг погода резко изменилась. Шел дождь, дул леденящий ветер. Воспоминания были уже не такими болезненными, но прекрасными и незабываемыми. Напишешь ли ты мне, задавалась я вопросом. Имеет ли вообще для тебя значение какая-то девушка, что промелькнула в твоей жизни? После обеда я просидела дома у своей хозяйки и пила травяной чай. Хозяйка полюбила меня. Когда прихожу, она говорит: «Вот и наша девчушка пожаловала».

Мой поклонник опять появился.

Я решила проверить, на что он отважится, если я пройдусь одна. Ни разу не взглянув на него, я обычной дорогой побрела домой. Мне казалось, он идет за мной, но я не осмелилась обернуться. Я оглянулась лишь тогда, когда входила в рощицу за теннисными кортами. Его нигде не было. Возможно, он понял тщетность своих усилий и отступился. Я совсем забыла о нем и потому ужасно удивилась, увидев его у отеля «Мирамар», в двух-трех метрах от меня. С быстротой молнии я повернулась и пошла дальше, давясь от смеха. Но вскоре он и вправду отступился. Жаль, что не осталась на водах дольше — было бы любопытно понаблюдать, как долго я занимала бы его воображение. Вечером я собрала вещи, написала тебе письмо, но не отправила его — слишком получилось длинное. На другой день после обеда простилась со знакомыми и, зайдя домой за чемоданом, отправилась на станцию. Пани хозяйка пошла меня проводить. Еще я имела честь увидеть нашего окулиста. Потом подошел автобус. Ехала я превосходно.

Сейчас дома я задумалась над твоими словами, что человеческое счастье нельзя строить на чужом несчастье. И если бы мы с тобой могли быть счастливыми, осталась бы несчастной твоя жена — значит, наше счастье не было бы совершенным. Я очень уважаю тебя, что ты не хочешь расстаться с женой — это говорит только о твоей порядочности.

Пора кончать, не так ли? Приличный человек должен знать, когда надо поставить точку. Надеюсь, ты не разочаруешься во мне, прочитав мою писанину со многими грамматическими ошибками. Если хочешь, напиши, как ты доехал, что у тебя нового и над чем работаешь! Я даже могу предложить тебе отличную тему для фильма, но об этом как-нибудь в другой раз.

Привет».

Письмо заставило меня призадуматься. Возможно ли, чтобы такая девушка прониклась ко мне таким пониманием? Прочитав письмо во второй раз, почувствовал, что в нем сквозит и некое опасение, не стану я кому-нибудь рассказывать о наших разговорах. Ей казалось, что она слишком разоткровенничалась со мной. Но это были невинные детские грешки, которые иная ловкая женщина могла бы и выдумать, чтобы выглядеть поинтересней. Почерк всего, довольно длинного, письма был правильным и красивым, и это меня успокаивало — я и страницы не могу написать одинаковым почерком. Поскольку я два раза проехал через село, где живет моя приятельница, я и решил начать свой ответ именно с этого эпизода. Однако следом подумал, что девушка может испугаться: расстояние между нами она считает непреодолимым и во всей этой истории ее увлекает, несомненно, лишь переписка. Она безмерно обрадуется, если получит большое письмо, умное и полное комплиментов, но встречаться со мной, пожалуй, не входит в ее планы. Для нее это, скорей всего, увлекательное событие, если ею заинтересовался серьезный сценарист, зрелый мужчина. Но он не должен быть слишком близко.

Я подумал, что при длительной переписке выпадает из игры то, что женщину и мужчину больше всего сближает (те самые роковые прикосновения!), и, следовательно, отношения постепенно, приятно, безболезненно замирают. Но письмо разбудило во мне и надежду. Перед сном я не был таким испуганным и встревоженным, как обычно. Усталость сменил отрадный скепсис. Инициатива этой девушки подкрепила мою убежденность, что на мне не лежит никакой ответственности. Мир может идти вперед и без моего участия и даже позаботиться обо мне — а мне ни к чему быть в постоянной готовности и напряжении.

Когда жена закричала во сне — звала мать, я и не шелохнулся, и света не зажег, вообще не отозвался. Жена нашаривала выключатель, не в силах проснуться. Не понимала, где она. Она перебралась в дочкину комнату, и ночью, естественно, с трудом ориентировалась в новой обстановке. Поэтому даже окон не занавешивала на ночь. Выйдя в кухню напиться воды, я увидел, что в комнату к ней проникает свет. Поскольку она всегда жаловалась на бесстыдство людей, заглядывавших ночью к ней в окно, я тактично задернул штору. Однако темнота ужаснула ее. Жена не понимала, где она, что с ней, и потому кричала. Как я уже сказал, она не разбудила меня, я не спал. А значит, равнодушие к ее крику исходило не из того, что она потревожила мой сон. Письмо той девушки перенесло меня в мир, где не нужно постоянно остерегаться чего-то и биться головой об стену. Это был приятный, простой сновидческий мир — простой, как пенье кукушки. Он складывается только из двух звуков, и все-таки кукушка самая любимая птица, каждый знает ее, и никто не попрекает простотой. В вербняке у Моравы кукушки живут спокон века. Я слушаю их все лето — и все лето проходит у меня в каком-то безучастном полусне, без возбуждения и надежды. Но это письмо что-то разбудило во мне. Лето стало иным, чем обычно. Даже болезненные воспоминания об отце немного притупились, ослабли, хотя до сих пор и дня не проходит, чтобы я не думал о нем.

И на другой день утром, пребывая еще в приятной расслабленности, я вспомнил об отце. Жена, точно телепатически почувствовав это, стала высчитывать, как неладно мы поделили имущество. Тема на весь день. Два раза она была в магазине, но оба раза забывала купить хлеб, раздумывая лишь о том, как уличить нас в преступлении. После обеда пронеслась гроза. Я собрался написать письмо. Если оно должно быть приятным, придется немного слукавить. А если не лукавить, оно будет чересчур длинным — в нем я расскажу обо всем, что пережил с той поры, как вернулся с курорта домой.

Восьмая глава

Уршула, жена моего друга Яно Годжи, любит утешать мужчин. Она говорит:

— Господи, да забудь уж наконец о своих профессиональных неурядицах. Разве это так трудно? Если захочешь, забудешь. Память легко подчинить воле, поверь мне. Ну, к примеру, как я отучалась курить. Когда мне ужасно хотелось сигарету, я садилась и сосредоточенно заглядывала в себя, в свою душу. Что же это? Так ли уж мне необходимо курить? Ничего у меня не болело, только чего-то не хватало. И тебе кое-чего не хватает. И знаешь чего? Похвалы. Но ты отвыкай от похвал. Хуже от этого не будет. Похвала — тот же наркотик, что и никотин. Нет сигареты — ищешь ее по всему дому, а когда куришь — спрашиваешь себя: неужто из-за этого я не могла заснуть? Послушай меня — не жди похвал.

Яно возразил:

— Но человеку трудно ото всего отвыкнуть, а ему особенно. Если и ждешь похвалы, так это самое малое, что можешь ожидать от людей за хорошую работу.

Пани Годжова строго глянула на меня, мысленно взвесила свои слова и сказала, поочередно обращая взгляд то на меня, то на мужа:

— Но за работу он как-никак получает деньги. Он может утешиться хотя бы тем, что не получил их задаром, что его работу приняли. Я знаю, чего он хочет: и похвалу, и деньги. Ты отказался бы от денег?

Я ответил:

— Я уже их потратил.

Яно рассмеялся. Мои слова показались ему какой-то детской отговоркой, их, конечно, нельзя было принимать всерьез.

Яно сказал жене:

— Что ты привязалась со своей похвалой? Вчера таким же манером шпыняла меня. Что ты опять читала?

Уршула объявила:

— Я постоянно читаю.

Тут я и говорю:

— Хотел с вами посоветоваться. Речь о той девушке, что мне написала.

У Яно, трижды женатого, сразу же появилось бойцовское выражение.

— Какая она? Как женщина.

Уршула:

— Это ему, пожалуй, без разницы. Я его понимаю — хочет в жизни перемены. Как и ты. Любит хлопоты. И женщин, как и ты, только ты уже малость импотент. — Она поворачивается ко мне: — Ну что ж, закадри девочку, все равно ничего порядочного не делаешь, разве что в корчме рассиживаешь и вино дуешь. Неудивительно, что у тебя язвы.

Говорю:

— Это другое дело. Язвы были у меня раньше, чем я стал пить и курить.

Уршула рассмеялась. Не поверила мне. Говорит:

— Это были другие язвы. Язвы от чего хочешь бывают. Но не убеждай меня, что теперь они у тебя не от курения, выпивки и бесшабашной жизни.

Яно решительно вытеснил ее с кресла, на котором она сидела, прижимаясь к нему, и сказал:

— Оставь нас в покое и, ради бога, не умничай. И не оскорбляй людей попусту. Кто тут пьет?

Я кивнул, но Уршулины слова вовсе меня не оскорбили. Пусть я и не относился к ним серьезно, пусть они были и не совсем справедливы, но в них была какая-то внезапность, темперамент, приятно было слушать.

Я глянул на часы. Яно тоже посмотрел на те же настенные часы и говорит:

— Не нервничай. Отвезу тебя домой.

Уршула объявила, что она тоже с нами поедет и с удовольствием послушает, что мы придумаем по делу «девушка с курорта». Спросила, было ли что-нибудь между нами, какие-нибудь там сексуальные штучки в лесу или… Она, мол, привыкла к открытым мужчинам и никому ничего не выбалтывает. И вообще, большая ошибка, если о любви молчат. Люди должны делиться своим опытом, этим-то они и отличаются от зверей.

Яно вздохнул: иных хлебом не корми, а только дай послушать про опыт всех мужчин и женщин на свете, а работа между тем стоит.

— Ну что ж, поехали. Я уже устал. Мне надо много спать, — сказал я. Но когда мы, усевшись в машину, помчались по ночной тишине, усталость как рукой сняло. Я подумал: сколько мы вместе уже пережили и сколько нам еще предстоит пережить, и обронил:

— Давай через Девин, там получше дорога.

Уршула решила пожертвовать собой и села рядом с водителем. Надела ремни и помогла прикрепиться Яно.

Говорю:

— Легче всего упасть на катке. Я вообще не умею кататься на коньках. Однажды попробовал, когда дочке было года четыре. Я то и знай падал, а дети смеялись, думали, я нарочно.

Уршула заметила, что падение на льду кажется потому таким страшным, что человек в этом случае не может помочь себе руками. Они разъезжаются куда-то в сторону, и падение ничем не притормаживается.

Спустя минуту добавила:

— Но не понятно, почему ты об этом заговорил?

Яно промямлил:

— Чтобы прямо не говорить об аварии. Излюбленная тема, шоферы и их пассажиры в основном очень любят так развлекаться.

Уршула мило сказала:

— Тогда лучше помолчим, чтобы не перевернуться.

И мы действительно молчали, пока не показались первые дома Новой Веси.

У соседей еще горел свет. Уршула сказала:

— Кто знает, что делает твоя бывшая жена.

— Наши живут чуть пониже, — ответил Яно, — это у Пайера горит свет.

— Нет, это у вас, — сказал я, — свет сбивает с толку.

Уршула засмеялась:

— Хорошо, что я с вами поехала. Еще взбрело бы вам в голову…

Они высадили меня, мы пожали друг другу руки. Машина с выключенным мотором свернула в улочку, ведшую к Мораве. Когда раздался гул мотора, я вошел во двор. Из дома Годжей ветер доносил обрывки слов, пение, выкрики. Они что-то праздновали. Там живет бывшая жена Яно — Бланка.

Яно родился здесь, взял в жены девушку из Модры, потом развелся, бывшая его жена осталась здесь, с новой он жил в центре. Попробовал было восстановить брак с Бланкой, да что-то у них не заладилось.

Старый Годжа, отец Яно Годжи, тоже стоял за примирение. Не раз посылал внучку к Яно, хотел заманить его домой. Яно пришел как-то, да, пожалуй, в первый и последний раз. Сперва обрадовался, что дома был только отец. Но тот взялся его так честить, что Яно даже вздохнул с облегчением, когда из магазина вернулась Бланка. Сидел он в своем родном доме, а чувствовал себя, точно карась на сковородке.

Какое-то время он молча смотрел, как Бланка выкладывает покупки. А старый Годжа с интересом ждал, что за этим последует. Следил за ними, словно смотрел футбольный или хоккейный матч по телевизору. Если минутой раньше и гневался, то теперь понял, что главная причина в чем-то, ему не доступном.

Бланка заметила, что Яно запущен. Он показался ей неряшливым, обросшим.

Вскоре пришла и Янова дочка с бабушкой.

Яно якобы сказал:

— Я теперь один, мне спокойно, но чувствую угрызения совести. Я за то, чтобы мы снова попробовали все наладить, чтобы постарались найти общий язык. Я хотел бы вернуться.

Бланка якобы сказала:

— Для чего?

Старый Годжа ухмыльнулся. А Яно, чтоб не уронить себя в глазах дочери, заявил:

— Перекопаю сад, у меня здесь друзья… и вообще… А ты не хочешь?

— Нет, — сказала Бланка, — мне уж незачем снова выходить замуж.

Какое-то время спустя я видел их в саду. Яно оглядывал деревья, Бланкино заявление задело его за живое, но и родимый дом тоже не последняя спица в колеснице. В тот вечер он был и у нас. Потом мы не виделись год — тем временем он женился на Уршуле.

Уже улегшись в постель, я подумал о своем друге и позавидовал ему. Сколько забот свалилось бы на меня, реши я снова жениться! У новой жены, будь это молодая девушка, наверняка были бы большие запросы. Возможно, она охотно и пошла бы за меня, но по любви ли? Она заполучила бы мужа без боя, по существу, продала бы себя, а со временем приходила бы от этого в ярость и старалась бы чем-то вознаградить себя.

Если в семье нет согласия, но все-таки супруги не хотят расходиться, между ними должны выработаться отношения четкой соподчиненности. И хотя для многих неприятна мысль, что не они будут верховодить в семье, на самом-то деле подчиненному лучше, он и есть победитель. Однако молодая жена не годится для первой роли, и это поставило бы меня перед сложной задачей, мне пришлось бы все время приказывать, руководить и объяснять, короче — стать учителем.

А самое сложное — заделаться отцом, снова обзавестись маленькими. Ждать еще пятнадцать лет, что из ребенка проклюнется…

Такие мысли и опасения не что иное, как признак безумия.

Яно Годжу такие мысли не одолевают, о смерти он не задумывается, он сильный. Ему ясно все. Уршула, конечно, не тот случай, о котором я говорю. Она вышла за него не по расчету. Он так долго домогался ее, так долго преследовал, что она наконец сдалась. Ей и во сне не снилось, что однажды она станет женой Яно Годжи. Я со всей ответственностью могу сказать, что она не приложила ни малейшего усилия, чтобы добиться Яно.

И все-таки я решил написать своей курортной приятельнице. Чтобы оживить обстановку курорта, я надел перстень с синим квадратным камнем, уже упомянутый лазурит, ибо там я носил его ежедневно.

Когда в прошлом году дочь стала учить геологию, мне захотелось порадовать ее в день рождения, и я купил ей коллекцию из двадцати четырех полудрагоценных камней, чтобы она могла в любое время и своими глазами рассматривать те из них, что проходят в школе. С одной стороны камни тонко отполированы, с другой — шероховаты, но основная часть в натуральном виде — под лупой можно прекрасно разглядеть зернистость породы. Под номером четырнадцать там большой кусок лазурита. У него иная синева, чем у моего перстня. Он скорей ультрамаринового цвета, а по краям — вкрапления какой-то светлой породы, должно быть кварца. Кстати сказать, в этой коллекции есть гораздо более красивый камень — амазонит. По учебнику ему положено быть синеватым, а этот совершенно зеленый. Мой наилюбимейший цвет. Прежде мне казалось смешным и примитивным, если кто-нибудь рассказывал о своих излюбленных цветах. Но сейчас, разглядывая эту коллекцию, я всегда прикладываю зеленый амазонит к пальцу — представляю себе, какой получился бы из него превосходный перстень. Рука с ним сразу же озаряется каким-то особым успокаивающим отсветом. Синий лазурит яркий и дразнящий, как студеная вода или холод в соседней комнате, тогда как этот амазонит словно тихий домашний уют. Он напоминает мне детские волчки, разрисованные разноцветными красками, — крутясь, они создают удивительные цветовые гаммы. Такой цвет, как у моего амазонита, живет в моем подсознании — что-то такое же зеленое было у меня в детстве, только не помню что. Ради этой зелени в конечном счете я и отобрал у дочери эти камни. Сказал, что она все равно не интересуется ими, что они у нее валяются где-то, а я, мол, хочу выучить наизусть их названия. Признаюсь, сыграла тут роль, наверное, и моя жадность. Возможно, покупая их, я думал прежде всего о себе.

Итак, надеваю я свой перстень, рассматриваю эти камни — и как раз в ту минуту, когда в руках у меня жадеит, камень, немного похожий на амазонит, слышу женский голос. Уршула.

Я вышел, чтобы отогнать от двери собак, и ищу глазами Яно. А Уршула говорит:

— Яно здесь нет? Не знаешь, где он? Его всю ночь не было.

— Я был дома. Заходи, — приглашаю ее, не отставляя ногу от конуры, куда загнал обоих псов — не всегда мне такое удается, но сегодня послушались — лень одолела.

Уршула вошла в дом, я выпустил собак и последовал за ней.

— Где твоя жена? — спрашивает Уршула.

— Где-то в городе, по магазинам шляется, — отвечаю.

Уршула села, оглядела стены и говорит:

— Ну и житуха у тебя. Послушай, не зашел бы ты к Годжам. Может, они что знают о Яно. Я туда не хожу. Они дома?

Я закурил сигарету и побрел к соседям.

Уршула вдогонку:

— Не говори, что я здесь!

На улице я заметил машину Яно, а из окна выглядывал старый Годжа: Уршулу наверняка видел. Я поздоровался с ним, а когда подошел совсем близко, потихоньку спросил:

— Яно нет? Уршула ищет его.

Годжа жестом позвал меня в дом. На дворе пожал мне руку и сказал:

— Примерно месяц, как его не было. Где он может быть?

— Не знаю. Пойду скажу ей.

Годжа вышел на улицу и покивал головой.

Я снова повернул к старику и спросил:

— Она на машине приехала? Вы у окна сидели?

Годжа кивнул.

— Она-то думает, что вы о ней не знаете. Если случайно спросит, не говорите, что я сказал. Я обещал молчать.

Годжа в ответ:

— Она что, стесняется? Мы ведь родня. Или невестки к родне не относятся?

— Может, стесняется, боится, как бы Бланка ее не высмеяла, — сказал я.

Годжа махнул рукой и хихикнул.

Уршула сидела на дворе и играла с Шахом. Успели подружиться. Второй пес лениво лежал у конуры — было тридцать градусов по Цельсию.

— Блох нет? — спросила она.

— Не знаю. Но если и есть, то немного, так что псы сами прокормят их — на тебя не вскочат. Яно там нет, с месяц как не заходил.

— Дома-то кто?

— Старый Годжа, других не видал, — говорю.

Вынес я на двор бутылку пепси, налил Уршуле в стакан. Она взглянула на руки. Я предложил:

— Поди вымой на всякий случай.

Пока я искал в шкафу чистое полотенце, гостья вытерлась тем, что висело над тазом.

— Что делаешь? Работаешь? — спрашивает она.

— Я все время работаю, но ты не помешала мне. Куда ж это Яно подевался? На работе был?

— Сегодня нет. Интересно, куда он завернул. Наверняка надерется, как думаешь? Почему он не позвонил? — говорит Уршула.

— Я иной раз и по три дня не являюсь. Ну никак домой не доберусь — хоть тресни.

Уршула сжала губы, рассердилась:

— Твоя жена привыкла к этому. А я нет. Меня стыдиться ему нечего, я на двадцать лет моложе его. Я тоже могла бы закатиться в компанию и остаться там на целую ночь. А я что? Я верна ему, а он не ценит. Но если до восьми вечера не придет домой, так пусть распрощается и с третьей женой. Пора наконец научиться приличию, я и за тех двух предыдущих покажу ему. Не знаешь, где он может быть?

Я раздумываю.

— А если и найдешь его, ну и что? Наверняка у него есть отговорка…

Уршула продолжает грозиться:

— Не стану его искать. Если до восьми не придет, сложу все его манатки в машину и отвезу к родителям. И пусть больше носу не кажет. Так ему и передай. Скажи ему, какая бы ни была у него отговорка, но пусть только вернется, я ему…

— А если он в больнице? Может, что случилось, а ты здесь…

— Надеюсь, мне бы позвонили, не правда ли? У тебя, вижу, тоже ума не больно густо. Не провалился же он под землю? Лежал бы в больнице — позвонили бы жене, то есть мне, а?

— Да, ты права, — говорю.

Уршула склонилась над столом, словно увидела там ползущего муравья, и призадумалась. Спрашиваю:

— Куда поедешь его искать?

— Никуда, еду домой, больше не буду искать.

До вечера еще далеко, сказал я, имея в виду его возвращение. Но Уршула поняла меня по-другому:

— Нервничать я не буду, не думай. Я, в общем, спокойна. Словно ждала чего-то подобного. Не беспокойся, из-за такой ерунды и бровью не поведу. Если я и поставила ему ультиматум до восьми вечера, так не потому, что жить без него не могу. Мои чувства вполне однозначны. В любом случае Годжа пожалеет.

— Почему ты хочешь ему отомстить — ты же еще не знаешь, что с ним, — возражаю я.

Уршула махнула рукой, вздохнула, встала. Заглянула в дочкину комнату и спросила:

— А где дочка?

— Ты что, не знаешь? Живет у моей матери. Там ей спокойно, большая комната… пока ей там хорошо. Боюсь только, начнет хуже учиться. Почти каждый день приходит из школы после восьми и уверяет, что якобы занималась с подругой. Как можно заниматься вдвоем? А больше всего меня бесит, что ради нее я переехал сюда из города, чтоб жила на воздухе, а она не ценит этого и целыми днями торчит в городе. Кто знает, не шляется ли она с какой компанией. У меня уже сил нет проверять ее…

— А зачем? Скажи ей, чтоб сидела дома, занималась одна, и дело с концом. Я всегда слушалась, — говорит Уршула.

— Я совершенно уничтожен семьей, воспитанием, ссорами. И не только последние пятнадцать лет. Я страдаю от этого с детства. Постоянно ищу понимания, покоя, но вокруг меня всегда суматоха, ссоры и всякая путаница. В самом деле, мир не подвластен разуму…

Уршула махнула рукой:

— Плюнь на них. Почему тебе надо все время кого-то воспитывать? Может, ты многого требуешь от людей. Не думай, что изменишь что-то…

— Я и не думаю. Но за дочку я как-никак отвечаю и не могу понять, почему она так скрытничает со мной. Разве я ей плохого желаю?

Уршула засмотрелась на картины, спросила, кто на них. Я объяснил: там мой отец, рядом на цветном рисунке бабушка, рисовал ее дед. А на маленькой фотографии я, когда мне был год. Прическа у меня была с хохолком.

Открылась дверь — вошел пес с опущенной головой, за ним старый Годжа. Он поздоровался и прогнал пса.

Уршула вся передернулась. Я испугался, но не столько Годжи, сколько этого пса — мне вдруг почудилось, что он сам потихоньку отворил дверь. Точно призрак. Годжа воскликнул:

— Что же ты к нам не зайдешь? Думаешь, нос тебе откусим?

Уршула протянула свекру руку и снова села на свое место. Годжа вытащил из-под мышки бутылку вина и поставил ее на середину стола. Уршула перед деревенскими умела напускать на себя кроткий вид.

— Да что вы, отец, почему вы так думаете? Я ищу Яно. Коли его здесь нет, придется побыстрей ехать домой.

Я налил вино в два стакана. Старый Годжа напрасно угощал невестку.

— Перестала я и курить и пить, кроме того, еду домой на машине. Вино я никогда не любила.

— А где Яно? — спрашивает старый Годжа.

— То-то и оно. И вы его ищете? Извините, но я уже не ищу его. Еду домой.

Старый Годжа задумался: «Где же ему быть?» Но это не так уж и занимает его. После долгого времени он видит невестку и с радостью покалякал бы с ней. Яно он знает: с ним разговаривать ему совсем неохота. Бог с ним, с Яно! До него ли? Старый глядит на картины, говорит:

— Эхма! Хороший был человек. Много выдюжил. Настоящий мужик. Вместе в футбол играли — он левым крайним был…

— Пан Годжа, — говорю, — я еще успел рассказать отцу, как вы его хвалили. Знаете, когда он умирал, у него отнялись ноги. И без конца вспоминал, как вы играли в футбол. Сестра, ухаживая за ним по ночам, перекладывала ему ноги — он их совсем не чувствовал. Опухоль, должно быть, придавила нерв. Ужасная у него была смерть.

— И жизнь, мальчик мой. Каждому говорил правду, никогда не умел ловчить. Поэтому плохие люди не любили его. Никому он не льстил, но каждого уважал. А сколько для деревни сделал! Сколько домов поставил, печей сложил! Сколько дверей и окон замуровал! И брал всего десять крон за час. А ведь мог бы еще пожить с нами. Всякие… от кого зло одно… тех и рак не берет. Ну есть ли справедливость на свете?!

Уршула заметила:

— Если бы все на свете были хорошие, тоже ничего хорошего бы не было. И плохие должны быть.

— Не должны, неправда это. Почему не могут все друг другу внимание оказывать? Почему люди должны быть плохими? Я думаю, мир можно улучшить. Конечно, если кто ошибется — другое дело. Но многие нарочно зло сеют — воруют, обманывают, нет, и не говорите мне, что мы без таких бы не выжили.

Я сказал:

— Вы оба правы. Пани Уршула хотела сказать, что иной раз человек и не ведает, что зло творит…

— Тогда он дурак и малахольный. А этих не так уж и много…

Уршула засмеялась и говорит:

— Этих больше всего. И я среди них. Ну что бы выйти мне замуж за своего ровесника? Так нет же, выхожу за черта с рогами, что старше меня на двадцать лет, дура эдакая, а он однажды берет да куда-то уматывает.

— Найдется еще, — успокаивает ее свекор.

Годжа последний раз глядит на портрет моего отца, затем виновато улыбается и подымает бокал:

— Ну, помянем отца. И за наше здоровье!

Вино было каким-то голубовато-красным, почти без вкуса. Годжа, хоть и не выражает восторга по поводу вина, однако наливает снова. Окидывает невестку взглядом и говорит:

— Скажете тоже — дура!! Вы же кончили техникум? Девушка, у которой за плечами техникум, не может быть дурой…

— Кто позволяет себя обманывать, тот дурак, — отрубает невестка.

Свекор вспыхивает:

— Эхма! Надо было бить его, молотить дубинкой, по хребту охаживать. Где он? Куда подевался? — Поворачивается ко мне: — Не было его здесь?

Я поднял глаза к небу. Уршуле стало смешно. Но Годжа стукнул кулаком по столу и говорит:

— Бланку мы у себя оставили. Внучку выхаживаем, но, клянусь богом, я искать его не пойду, чтоб его свело да скорчило. Куда он подевался?

Уршула хотела выглянуть в окно, но у нас для этого нужно пригнуться. Должно быть, узрела там что-то любопытное, подумал я, наконец-то разговор пойдет по другому руслу. Я привык, что мои гости говорят о моих проблемах, если таковые в длиннущих монологах не обсуждаю я сам. Редко когда здесь заходит речь о вещах, которые меня самого нимало не волнуют. Сейчас я это четко осознал и охотно предпочел бы остаться верным традициям сего дома. Мне было непросто выказать какое-то сочувствие к ее переживаниям — я и без того с трудом сдерживался, чтобы не заговорить о себе.

Отец, пока был на ногах, обычно всегда заходил приветить гостя и любил рассказывать о том, как мы ставили наш дом и при этом никому не задолжали. Что до него, так он поставил бы и лучший, но проектировщиком был я, а я хотел только такой. Для меня прежде всего было важно, чтобы дом не выставлялся здесь среди прочих, словно какой храм, как это любят делать скоробогатики. Отец сперва попрекал меня, но потом понял, что роскошество стоит денег и что я скорей бережливый, чем скромный.

И так я завел речь об отце:

— Когда снится покойник — считается, что к дождю. Иной раз и сбывается. Нынче мне про отца снилось, а день был очень яркий. Снилось мне, будто я иду вдоль кирпичного завода и происходит это будто двадцать лет назад. На заросших травой старых рельсах стоят ржавеющие товарные вагоны, цистерны. Приближаюсь я к заводу, хочу пройти через станцию, а в это время как раз пассажирский подходит. Тормозит он долго, уж казалось, и не остановится. Сошло с него много людей. Из толпы вынырнул мой отец в суконном пальто и, заметив меня раньше, чем я его, подошел. Домой пошли вместе. Присоединился к нам еще Штево Карович. Под мостом, через который мы проходили, рыли мелиорационный канал. Я сказал отцу, что должен ехать в Середь, чтобы пройти какое-то тестирование. Отец улыбнулся, словно ему было ясно, почему это будет именно в Середи. Мне же ясно не было. В руке у меня была длинная палка, и ею я рисовал на земле какие-то синусоиды, а позже одни длинные линии. Был с нами и пес Уру. Нам пришлось обойти мост и снова по насыпи вскарабкиваться на железнодорожное полотно. Отец шел первым, был бодр и, как всегда, доказывал, что ходьба ему нипочем, так как в свое время был спортсменом. Когда мы поднялись примерно до середины насыпи, я проснулся. Хотел напиться, но вода была теплая — я открыл холодильник и налил стакан пива. И только в ту минуту осознал, что этот интересный сон я уже не смогу рассказать отцу. Наверное, я бы спросил его, откуда он знал, что это тестирование я буду проходить именно в Середи.

Годжа сказал:

— А ведь в самом деле утром шла со стороны Ступавы гроза!

Уршула сказала, что сон иногда и обманывает. И вообще смешно думать, что во сне все можно точно отгадать.

Годжа вернулся к исходной теме:

— Куда же этот пострел подевался?

— Вы сказали «пострел»? Однажды в Моравии я слыхал это слово, — говорю. — А иногда и отец употреблял его.

— Знаете что, — сказала Уршула, — поехали все к нам. Когда Яно вернется, мы отвезем вас назад. Чтоб вы видели — главное, вы, отец, — как этот пострел будет отвечать на мои упреки. Что еще выдумает.

Боже, какую отговорку найти? Вино совсем разморило меня — никуда не хочется. Но старый Годжа пришел в восторг и воскликнул:

— Едем. Поехали.

— Я босой по двору ходил. Ноги вымою, — говорю, — и вообще не знаю, кому от этого польза.

Наливаю в таз воды — посудина, в которой мы все умываемся, предстает перед гостями во всей своей стародавности. Но мой таз не вызвал в Уршуле ни малейшего интереса. А Годжа, тот и вовсе сгорал от нетерпения поскорее сесть в машину.

Ну как тут отговоришься?

Ноги вымыты, вода вылита, я не спеша натягиваю другие брюки, надеваю лазуритовый перстень на мизинец, завожу часы и застегиваю ремешок, проглядываю кошелек… ничего не остается, как последовать за разгневанной Уршулой.

— Поедемте, усаживайтесь, — говорит Уршула. — Какой дорогой хотите? Через Девин? Или через Ламач?

Машина уже на перекрестке. Поскольку мы никак не можем договориться, наш шофер сворачивает на автостраду. За рулем она выглядит в два раза мощнее — но это для меня, пожалуй. Солнце печет, даже сквозняк не спасает. Водители грузовиков, выставив из кабин локти, остаются позади; но один «фиат» мы тщетно пытаемся обогнать — он стрелой проныривает сквозь поток остальных машин, а когда ему удается первым выскочить с перекрестка, он и вовсе вырывается вперед.

Уршула говорит:

— Заскочу в магазин, куплю что-нибудь на ужин.

Годжа уж совсем забыл о цели нашей поездки: вылез из машины и сквозь стекло уставился в магазин самообслуживания, где Уршула делала покупки. Район ему нравился. Особенно красивая винтовая лестница на мост — истинное бетонное чудо. Годжа никак не надивится: пешеходы идут, повертываются, вот они уже на мосту, а бетон, извиваясь, точно заморская змея, выдерживает все и вся и даже не дрогнет. Современная архитектура поражает уже тем, что строение вообще стоит, хотя у зрителя такое ощущение, что в любую минуту оно может рухнуть.

Кое-где на бетонных плитах торчат бугорки — так симпатично, словно ossa sesamoidea, словно сезамовы косточки[19] на пальцах, что так наглядно показаны в учебниках по анатомии. Бетонные конструкции часто напоминают мне своеобразную кость, на которой видны интересные формы и изгибы, эстетичные и весьма практичные, опробованные естественным развитием.

Когда Уршула вышла из магазина, Годжа разговаривал с каким-то человеком, по всей вероятности пенсионером, который тоже любовался бетонной диковиной. Они показывали что-то на пальцах, похлопывали по бетону, ощупывали его. Годжа даже присел на корточки, чтобы определить, как выглядит та часть подпорки, которая уходит в землю. Отодрал траву — бетон так приладился к земле, словно был там спокон веку — от строительных работ не осталось и следа.

Уршула, глянув на свекра, проворчала:

— Что он там делает? Чего ищет?

— Мостом восторгаются, — говорю я, придерживая ей дверь машины. — Может, тот, второй, видел, как его строили.

Уршула кивнула свекру — тот подал руку своему случайному знакомому — и к нам. Мы помогаем друг другу сесть в машину — вернее, мешаем. Уршула включает мотор, поворачивается к мосту, смеется.

— Вам нравится этот мост? — спрашивает она Годжу.

В ее голосе, в который она постаралась ради меня вложить и каплю презрения к деревенской простодушности, зазвучал и нижний тон, словно спрашивала: «Вам нужен этот мост? Вы бы хотели его взять домой?» (Деревенские никогда не оставят в поле или на мусорной свалке предмет, который, по их разумению, может им когда-нибудь пригодиться.)

Старый Годжа тоже почувствовал этот нижний тон, но не поддался на удочку: если невестка хочет его оскорбить, пусть потщится как следует. Каким-нибудь никудышным намеком его не проймешь. Он говорит:

— Человек, с которым я беседовал, был когда-то в Новой Веси столяром. И домовины работал. Он меня первый узнал. Я спросил, не видел ли он ненароком тут Яно. Да где ж ему помнить моего сына! Думал, у меня одни девки и что их всех я выдал за офицеров. Чудила, право! Человека со столькими дочерьми в Новой Веси отродясь не было, да ни в Дубравке, ни в Ламаче тоже. Ежели где в Быстрице или Ступаве…

Уршула осторожно выехала на дорогу и подмигнула мне:

— Выходит, он не видел?

— Кого? — спрашивает Годжа.

— Ну, Яно, — говорит Уршула разочарованно. Игра перестала развлекать ее — у дороги заметила служебную милицейскую машину. Напрягла внимание. Старый Годжа вздыхает:

— Кто знает, где он.

— Его уже ищут, — говорю я, кивая на сотрудников милиции.

Уршула не засмеялась. Может, в ее машине был какой-то изъян. Да и бывает ли водитель уверен в своем автомобиле — он всегда чувствует себя, как призывник перед медкомиссией. Тот тоже удивляется, когда ему, к примеру, скажут, что у него увеличены миндалины. Ненадолго обрадуется, думая, что это в его же интересах — ан следом вызовут его и прикажут, чтобы удалил их еще до призыва в армию. По крайней мере в мое время так было.

Дорожный патруль не обратил на нас внимания — Уршула успокоилась и сказала:

— Если будет дома, ни слова ему. Будто ничего и не…

Старый Годжа возразил:

— А на кой ляд туда едем? Я ему такого леща дам, враз свернется.

Он схватил меня за руку, ощупал ее, показал свои ладони, твердые, как точило для косы, и заявил:

— Ты мне поможешь, хотя руки у тебя как у священника, но все равно.

Я стал защищаться:

— Я с ним драться не буду. Когда моя жена увидела меня в первый раз голого, сказала: видать, мать тебя плохо кормила или, может, просто боялась, что если будешь упитанным и тебя вдруг распнут на кресте — еще сорвешься с него.

Уршула загоготала:

— Ну и юмор! Под стать всей вашей деревне!

— Хорошая деревня! — сказал Годжа.

— Ни в коем разе не прибегнем к насилию. Лучше оставим его, пусть от души исповедуется и раскается в своем поступке, — объявил я.

— В каком поступке? — испугалась Уршула.

— Как в каком? А где пропадал всю ночь?! — воскликнул Годжа.

Девятая глава

Яно Годжа встретил своего бывшего соученика из Кошиц. Бывший соученик, а ныне редактор Ондро Рущак летел самолетом в Прагу на похороны. Похож он был на бога вина Бахуса — взлохмаченный, волосы отливают всеми цветами радуги. Встретились они перед отелем «Карлтон» и вошли повспоминать давние времена. Поскольку Яно Годжа пил медленно, но с толком, к восьми вечера оба друга оказались под градусом в одинаковой мере, разве что Яно держался еще на ногах. И потому, естественно, сопроводил своего одноклассника до самого аэропорта. Там Рущак с ходу завязал знакомство с кассиршей и купил Годже билет до Праги. Яно автоматически прошел контроль, в буфете они выпили еще кофе и коньяку, а уж когда очутились в самолете, он понял, что нынче вечером домой не вернется. Потом заснул и проснулся только над Прагой, когда самолет попал в сильный боковой ветер. Завзятые путешественники и те обрадовались, когда машина благополучно приземлилась.

Бывшие соученики дошли до центра, а уж оттуда на такси отправились к Рущаковой родне.

Друзья представились хозяевам — племянницам и племянникам, видевшим словацкого родственника впервые в жизни, — поели и устроились на ночь, как и было оговорено с сестрой по телефону еще загодя. Проспавшись, утром стали собираться на кладбище. Ондрова сестра чистила обоим мужчинам костюмы — в доме царила суматоха. Яно Годжа выразил желание попасть на почту, чтобы послать жене телеграмму.

Телеграмма пришла к Уршуле около семи вечера — мы как раз доедали консервы, купленные в магазине у того бетонного моста.

Почтальон оправдывался, что искал Уршулу два часа назад, но дома ее не было.

Старик Годжа успокоился. Мы уж собрались уезжать, когда раздался телефонный звонок. Звонил Яно из Праги: он-де на поминках, билет у него в кармане, так что дома будет утром около десяти.

Он подробно доложил обо всем, страшно переживал за случившееся и умолял Уршулу простить его.

Мы поднялись. Уршула снова включила мотор и молча ждала, пока мы усядемся. Вдруг я увидел, что в дом входит мой коллега — я закивал ему из машины. Подойдя к нам, коллега сказал, что идет поздравить такого-то писателя с днем рождения и что было бы весьма кстати, если бы и я пошел туда с ним. Я вылез из машины и присоединился к нему.

Уршула двинула со старым Годжей в Нову Весь.

У писателя было человек двадцать, и на меня не обращали почти никакого внимания. Спустя полчаса я вышел в коридор и потихоньку выбрался на улицу. В тот миг в меня вселилось какое-то дьявольское искушение еще раз зайти к Уршуле.

Ее машина стояла уже на месте.

Звоню — Уршула открывает мне: ей-богу, ни к чему ей было улыбаться. Но, уверившись, что она не сердится, а, напротив, довольна, я вошел в квартиру, хоть и не знал, что, собственно, мне здесь надо. Уршула, словно почувствовав мое замешательство, всем своим поведением убедила меня, что и она рада моему приходу и не требует от меня никаких объяснений. Инстинктивно мы заговорили о таких вещах, которые тревожили наше воображение, но не имели ничего общего с этикой, совестью, прошлым или с какими-либо нашими внутренними переживаниями. Потом мы остановились на безопасной теме: коснулись кино, актеров и искусства. Я сказал, что, если бы отбирали по фигуре и красоте, она могла бы наверняка стать актрисой.

Уршула скромно заметила, что она и талантлива. Прочла мне кусок большой поэмы. Действительно, у нее был прекрасный голос. Я сдержанно похвалил ее и признался, что в таланте я не очень-то разбираюсь. Но что с радостью поцеловал бы ее и обнял. Мне пришлось поклясться, что все это останется между нами. Уршула преодолела последний камень преткновения и предложила перейти в спальню.

Она сказала:

— Разденься, я сейчас приду.

В мгновенье ока я нырнул под одеяло и стал ждать ее в чем мать родила.

Уршула шмыгнула ко мне — ее приглушенный голос совсем затуманил мне рассудок. Боясь промешкать самое главное, я без промедления начал воинственно ее добиваться. Уршула несколько раз вздохнула, как бы противясь мне, но это была лишь рисовка — путей к отступлению не было. Однако я с ужасом понял, что ни на что не способен.

— Что такое? Что случилось? — ноющим голосом зашептала Уршула и стала тискать мое тело.

Я не понимал, почему так получилось, вернее, не получилось. Это внезапное, неожиданное обстоятельство изменило предполагаемый ход вечера. Уршула предложила немного поспать, сказав, что она прощает меня, потому что я наверняка делаю это с чужой женщиной первый раз в жизни — да и она тоже, — и сочла, что нам не надо спешить. Можно выпить немного… Я сказал, что после алкоголя буду совсем невозможен и что лучше нам от любви вообще отказаться. Тогда она рассердилась и, надев лохматый свитер, который кончался примерно там, где когда-то мини-юбки, начала убирать комнату и пить один бокал вина за другим.

Я встал и удрученно оделся.

— Не уходи! Подожди здесь! Включим венское телевидение.

Она подошла ко мне и долгим поцелуем простила все.

— Не думай об этом, — сказала она с улыбкой, — останешься моим должником.

— Я рад, что ты не сердишься, меня удивляет, что это так сложно. Я бы никогда не поверил, что… — бормотал я.

Про себя я радовался, что не предал друга Яно Годжу, но в то же время сострадал и Уршуле: она не получила никакой сатисфакции, хотя и была неверна. Спустя время она подсела ко мне, обняла, произнося какие-то слова и давая мне понять, что пора перестать упрямиться и так много думать о своей чистой душе. Она была очаровательна. Поскольку человек никогда не одерживает окончательной победы, я поддался ее очарованию, и мы снова переместились в постель. Уршула все направила на верную колею своими непристойными откровенностями — они-то и освободили нас от внутреннего напряжения.

После этой каторжной работы я вздохнул с облегчением — казалось, Уршула довольна. Но она не давала мне уснуть. Через пять минут кинулась на меня и хотела снова заняться любовью, но теперь уж я мог обосновать свою «импотенцию» — сказал, что она явно переоценивает меня.

Уршула начала рассказывать о своем детстве, затем неожиданно перешла на замужество. Сказала, что удивляется моей жене или же, напротив, не удивляется — коль я такой хилый любовник. Она бы с таким слабаком наверняка заболела. Чтоб не казаться слишком жестокой, она посоветовала мне больше увлекаться чужими женщинами. Сексуальность, дескать, можно развить и довести до такого уровня, что человека ничего другого, кроме соития, занимать не будет, а это именно то, что нужно, ибо любовь нечто большее, чем всякие свары, ссоры и наговоры. У нее, естественно, нет особых возможностей для такого тренинга — Яно слишком ревнив. Да она и не уверена, действительно ли красива или нравится только сорокалетним, и то лишь по причине ее интеллектуальности. В этом ей надо еще разобраться.

Я похвалил красоту ее тела и духа, как только мог. Но больше всего мне хотелось уже пойти домой. Удобным предлогом послужил нежданный звонок в дверь. Уршула сжала губы, глянула на мое одеяние, кинулась в спальню, выбежала, осторожно, на цыпочках, подошла к двери и прислушалась.

Рукой сделала мне знак, чтобы я не дрейфил.

Звонок не повторился, и она вернулась ко мне.

Я сказал:

— Лучше я пойду. Вызову такси.

Уршула согласилась. Звонок напугал ее. Как бы она объяснила визит мужчины в такое время?

Когда такси остановилось под окнами, Уршула по-дружески поцеловала меня в щеку и вытолкнула из квартиры.

Уже издали я выглядывал наш дом среди темных садов и мечтал только об одном — чтобы дома все было в порядке. Жена целиком полагается на собак — даже дверь не запирает в мое отсутствие. На нашем дворе был соседский Бояр — это меня успокоило, ибо Бояр неумолим, никого не пропустит. Я погладил собак, потрепал их за холки и вошел в дом. Жена не проснулась — лежала, свернувшись, на-правом боку. Я зажег маленькую лампочку и стал изучать бумажки на столе — женины записки, автобусные билеты, счета, мелкие монеты.

«Слушала по радио передачу «Победитель невидимых воителей», потрясающе. Завтра продолжение».

Я посмеялся, когда понял ошибку жены. Она, верно, слушала отрывки из книги «Победитель невидимых вредителей». Что-то о бактериях и Пастере… Она же знает, как я уважаю «воителей». И вправду, впечатление от передачи было «потрясающим», если в ней говорилось о чем угодно, только не о воителях.

Если бы можно было как-то стереть из памяти эпизод с Уршулой…

Чего я туда полез?!

С другой стороны, такая молодая женщина… что ни говори, а разница есть.

С этой сумятицей в голове я плюхнулся на свою кровать у окна и представил себе, что меня еще ждет в жизни — в прошлом году на больничной койке я думал, всему конец — и вдруг такие брутальные, сильные ощущения. Что ж, было прекрасно, ничего не попишешь. Нельзя же хитрить с самим собой и есть себя поедом.

Я уснул бы спокойно, не случись с Уру припадка эпилепсии. Тело его металось в конуре, а голова торчала наружу. Жена выбежала, зажгла свет, подняла псу голову, успокаивала его. Два других пса скулили, иной раз взлаивали, не понимая, что это с Уру. Мелькнуло в голове: взять бы нож и прикончить его. Жена, словно читая мои мысли, сказала:

— Мы никогда не обидим Уру, у него такие чудесные белые лапки, он такой красивый, услужливый, завтра куплю ему творога и костей и послежу, чтоб Шах все не сожрал. Это Бояр устраивает тут безобразия: лезет в конуру к Уру, а тот думает, что нам он уже не нужен.

Пес очнулся, жена утерла ему слюни. Стоял он на ногах нетвердо, не соображал, где он. Потом пошел в конец двора, хотел выйти за калитку. Шах обнюхал загвазданную конуру.

Я принес им молока, жена оттолкнула других собак — пусть один Уру похлебает. Но запаха молока он вроде бы еще и не чуял.

Я взял тряпку, вытер беднягу. Бояра отвел к соседям. Посадив его на цепь, похлопал по спине и попросил подождать до завтра, а уж там пусть снова приходит к приятелям.

Я сказал ему:

— Мне тоже плохо. Все время болею, до сих пор я был хотя бы хорошим, а с нынешнего дня и больной, и плохой.

Должен же пес хоть немножко понять меня, подумал я и, вернувшись к нам во двор, строго крикнул ему:

— И выше голову, дружище!

Зазвякала цепь — грустный пес пошел спать в свою неуютную конуру. Шаху и Уру я дал по булочке и снова залез в постель.

Снилось мне, что я стою и смотрю в амбар.

Из амбара по чьему-то велению выходит большое яйцо и катится ко мне. А докатившись, вдруг исчезает, из амбара же выглядывает другое.

Я проснулся, повернулся на другой бок, но только закрыл глаза, как яйцо взяло новое направление и укатилось от меня прочь.

Утром мое воображение все еще волновал этот необычный сон. Привык я, что некоторые сны у меня повторяются. Яйцо было новым звеном в моих ночных видениях.

На следующий день дочь отправилась на прощальный школьный вечер в Девин. Жена выяснила, что девочка вернулась домой только около двенадцати и что возле бабушкиного дома была какая-то суматоха.

Я решил узнать, в чем дело, но дочери не застал.

На другой день дома ее тоже не оказалось, но я не взбеленился, надеясь, что она принесет показать табель. Но прошел еще день, а дочки нет как нет. Послал жену на разведку — боится дочь, что ли, показать нам свой табель?

С тех пор как поселилась у бабушки, она стала какой-то странной. И все-таки нас не покидает надежда, что вечно это продолжаться не будет: возьмется девочка наконец за ум, перестанет гонять лодыря, начнет помогать по хозяйству. Неплохо, если научится и готовить. Не научится сейчас, потеряет много времени потом. Но бабка считает, что она еще не перебесилась, что держали мы ее в излишней строгости. Надо подождать, говорит, пока с девчонки дурь сойдет, и бояться нечего — она приглядывает за внучкой, а потребуется, так и наказать сможет.

И вправду, что особенного? Пусть полодырничает в каникулы — если выдержит на работах в деревне — хорошо, а не выдержит — тоже ничего не случится.

Эло Гаветта[20] когда-то говорил, что человек, который после пятнадцати остается дома с родителями, имеет все шансы помешаться в рассудке. В то время замечание Эло я рассматривал только по отношению к себе, размышляя, на что он намекает — я ведь жил у отца, пока не женился, исключая, само собой, службу в армии. Надо сказать, что перед окончанием школы меня одолевало желание убежать из дому, но это было в основном от чрезмерной усталости, попытка таким образом освободиться от школы. Наша семья не была идеальной, и, возможно, поэтому я считал бы свое бегство предательством.

Дочери я предложил пойти жить к бабушке. И я вполне доволен этим решением, вот только история с табелем не дает мне покоя: думается, ни один ученик в Братиславе на этих днях не осмелился бы на такое — не показать родителям табеля! Я намылю ей за это голову. Неужто у нее тройка по поведению…

Наконец она появилась, но табеля опять не принесла. Отговорилась тем, что очень спешила в Гбелы. Я спросил, когда она собирается на работы в деревню. Забыл, что месяц начинался не завтра и что до той поры она еще вернется из Гбелов.

Я кричал: пусть принесет табель, сейчас же, немедленно.

Дочка расплакалась. Это был плач, который в свое время помешал мне отдать, ее в садик… но теперь уж он не спас бы ее от порки, не вмешайся жена. Она в два счета заняла у соседей денег и дала дочери десять крон. Дочка с подружкой вмиг убежали, а я принялся наставлять жену уму-разуму: ведь, научись дочка вот так между нами лавировать, ничего хорошего из этого не выйдет, тем паче, что мои требования совершенно справедливы. Хотела бы с нами поговорить — могла бы прийти раньше. В жизни не раз придется ей отказываться от более интересных вещей, чем экскурсия в Гбелы, и преследовать ее будут люди похуже, чем я. Такие типы впоследствии не справляются с жизненными ситуациями и кончают самоубийством. Говорил я примерно так, но жене показалось, что я говорю о человеке, который кого-то преследует. То есть о себе. И потому она заявила:

— Да, когда они теряют власть и возможность удовлетворять свои деспотичные наклонности, они кончают жизнь самоубийством.

Я подумал: что ж, и это правда, такое объяснение моей вспышки тоже не лишено оснований, оно дает мне право махнуть на все рукой и не быть педагогом.

Я был недоволен собой: меня по-прежнему угнетала мысль, что будет, если Яно Годжа каким-то образом узнает о моих отношениях с его женой. И дело даже не в том, что я потеряю друга — вполне возможно, что Годжа побьет меня, а то и вовсе убьет, — но ведь он убьет Уршулу или в лучшем случае опять разведется. Надо изо всех сил хранить эту тайну. Я становлюсь представителем той категории людей, что лгут, увиливают от наказания…

Мой печаль год назад — какое это было возвышенное чувство. Теперь я уже не печален.

Жена продолжала комментировать мои гневливые нападки на дочь:

— Не можешь понять, почему она не принесла табеля? Разве так уж важно показывать эту бумагу, если она сама призналась нам, что у нее будет шесть троек? Не принесла потому, что уже не надеялась получить за табель, за этот жалкий клочок бумаги, подарка.

— А если у нее тройка по поведению, что тогда делать? — спрашиваю.

— Не думаю. Но если и так, ничего страшного, — сказала жена. — В конце концов у нее впереди целые каникулы, еще успеет показать всем табель. Чего торопиться?

— А что, если она порвала его? — подбрасываю мысль.

Мое упорство утомило жену — она даже всадила вязальный крючок себе в палец. И боялась его вытащить. Я смочил одеколоном бритву, она сама разрезала тонкую кожицу и вытащила крючок из ранки.

Потом мы включили телевизор. Давали пьесу. Я сказал, что наперед знаю, чем она кончится.

И в самом деле, действие инсценировки развивалось точно по моим предсказаниям. Начало завязки было явно списано у Сервантеса. Если это случайность, размышлял я, то все равно история может кончиться как у Сервантеса, а если это списано — тем паче. Конечно, жена вообще не оценила моей сообразительности. Получилось, что она даже лучше меня разбирается в искусстве: ведь любые истории можно парафразировать.

Злость на дочернее упрямство я держал в себе до самого конца программы, а потом снова захотел вернуться к этой теме. Вспомнилось, как мы пеклись о дочке, сколько уделяли ей внимания, и как грустно, что наше воспитание не пробудило в ней любви к дому. Жена справедливо заметила, что дети не могут воспринимать нашу заботливость как некий дар, за который должны быть благодарны. Поскольку эту мысль я уже где-то встречал, я согласился с ней, признав, что допускаю ошибку и что не вправе ожидать от дочери слишком многого.

— Слава богу, что она здорова, — сказала жена. — Раз мы воспитывали в ней независимость, нечего нам теперь плакаться, что она становится и от нас независимой.

Ночью мне опять снился отец. Он выкладывал из кирпича новый сортир. Его поседевшие волосы я видел совсем близко. Это было воспоминание о том мгновении, когда мы с отцом поднимали над окном тяжелую перекладину. Она уже лежала на стене, но мы не были уверены, удержится ли она там, и каждый подпирал ее одной рукой. Свободной рукой отец снял кепку, которую носил даже дома, и тогда я впервые заметил, что он седой. Было это лет тринадцать назад.

В ночной тишине я был благодарен за этот сон — меня пронизал какой-то космический страх и уважение к жизни. В те минуты я очень явственно почувствовал укор совести: потому боюсь за дочь, что предал свою жену. К опасаюсь теперь, что однажды это случится и с дочерью. Что однажды и ее обманет мужчина. Почему жизнь должна быть ко мне благосклоннее, чем к другим? Если обманываю я, то будут обманывать и меня — или моего ребенка.

Странная логика, такая естественная в глубокой ночи, утром уже не казалась столь убедительной, и ощущение вины притупилось. Я попытался свалить ее на Уршулу и даже на Годжу, исчезнувшего на два дня из дому. Но мое прежнее достоинство и гордость своей чистотой ко мне уже не вернулись.

Десятая глава

Лето после святого Яна потихоньку шло на убыль. Дожди и грозы собирались чуть не каждый день. Может, потому, а может, и почему-то другому проснулась моя язва. Мне хотелось лишь одного: лежать. А тут как назло стали расти сомнения жены. Что ни день она отыскивала очередную причину для ссоры. Словно догадывалась о чем-то. Я, ослабленный язвой и угрызениями совести, не в силах был воевать с ней. Меж тем все больше наваливалось забот по хозяйству. Посуда стояла немытая, ложку — поди найди. Корзина для грязного белья была так набита, что туда уже ничего не влезало. Всегда, когда меня мучит язва, жена впадает в ностальгию. Совершает обход всех своих подружек и выспрашивает о моих грехах: хочет лишний раз убедиться, что я дрянь.

Однажды, словно нарочно, позвала в гости моих знакомых, которых случайно встретила в корчме. Только минуту назад от нас ушел гость — я был утомлен, собирался заснуть, и вдруг ввалились эти ребята — пришлось просидеть с ними до часу ночи. Естественно, для них болезни — неведомое доселе понятие, и потому нахваливали жену, а меня посчитали ленивцем. Когда они ушли, жена была вне себя от восторга, уверенная и спокойная. Уж не правы ли люди, утверждающие, что жену нужно обманывать, размышлял я. Быть может, мои речи слишком умны, слишком правдивы, нет в них ни капли игривости.

И когда на другой день я сказал жене, что видеть ее не могу, она подхватилась и ушла «навсегда» к родителям. Свой уход она даже постаралась ускорить, поскольку я, собрав последние силы, подергал ее за волосы. Еще в тот же день, превозмогая боли, я вымыл посуду, выстирал все носки и прокипятил полотенца (целый бак). Ночью я не мог заснуть — слишком переутомился. А под утро задремал. Впрочем, вру, спал как убитый.

Носки, висевшие на веревке, словно ласточки, поутру, то есть около одиннадцати, вызвали во мне надлежащее настроение: потихоньку наведу здесь порядок, ни на кого не надеясь. Но сегодня не стану себя чересчур утруждать. Каждый день понемногу. Когда все будет убрано, подумал я, хозяюшка вернется с прогулки. Надо было выставить ее окончательно — ведь мое одиночество прекрасно.

Но и совесть меня мучила. К отцу я тоже бывал жесток: казалось мне, что он вечно мешает, а теперь, когда его нет, я в отчаянии. Каждый поступок прежде я совершал с сознанием, что о нем узнает отец. И то ли похвалит меня, то ли выбранит.

С женой то же самое. Покуда упорствую в своем желании оставаться в одиночестве, покуда ищу доводы, которые смогли бы ее убедить, — до тех пор, пожалуй, мне нечего уж так угрызаться, будто я совершил великое преступление. Я хочу, чтобы она стала лучше, чтобы признала мое великодушие и широту, а когда покорится — пусть возвращается. Все это делаю ради нее. Доказываю, что не она мне, а я нужен ей.

Возможно, такой эксперимент добром не кончится. Что, если мою злобу она примет всерьез и наложит на себя руки? Но если я лишь немножко приоткрою ей свои карты, все пойдет по-старому: она снова начнет меня оговаривать, мешать мне, будет ленивой и неряшливой. У родителей ей неплохо. Там она может все спокойно обмозговать и в конце концов взять в толк, что ни одна женщина ее возраста не шляется каждый день по гостям, а большую часть времени проводит на службе и дома. Словом, она должна оставаться вне дома до тех пор, пока ей самой не наскучит, пока сама не затоскует по мытью посуды в Новой Веси. То есть у меня.

У моей жены фантазия слабо развита, поэтому такое состояние — страх потери мужа — ей надо обязательно пережить. Ничем иным ее не проймешь.

Я сидел, наслаждаясь своим одиночеством, как вдруг пришла жена. Принесла селезенку для кошки и собак и собралась было обсудить наши отношения. За эти несколько дней она побывала у многих знакомых, и все твердили одно: жизнь тяжела. И в национальный комитет она не забыла сходить и выяснить: что было бы, если бы я умер. Ей сказали, что она получала бы пенсию как вдова, но лишь в том случае, если мы не будем в разводе.

Я сообщил ей, сколько всего за эти дни переделал и как намучился. Как ночи не спал от усталости. Сказал, что жить с ней не хочу и что у родителей ей будет лучше. А не хватит денег — пришлю.

Грустной она не была, хоть и видела, что я расстроен и нервничаю. Ушла на удивление спокойно.

Если ей понадобится что из вещей, сказал я, то пусть лучше приходит, когда я дома — обычно я все запираю. Не хочу, чтобы кто-то рылся в моих бумагах.

Когда жена ушла, меня охватила тоска. Я убедился, что я таки дрянцо и что она все равно не сможет понять моих педагогических методов. К чему эта жестокость и принципиальность?! Великие империи, основанные на строгости и порядке, распались, какой толк в такой империи, если люди там злые, не ведающие сострадания? Этак нам лучше было бы остаться зверями и не рваться в высокие сферы духа.

Сварганил я себе ячменную кашу с «медолой». Другую часть каши полил жиром и дал собакам. Потом лег, но ненадолго. Ведьма муха кружилась над головой, допекала меня. Я постарался выгнать ее, а потом поймал-таки и выкинул во двор. В машинке — я долго не печатал — устроился зеленый паучок. Его я тоже вынес во двор. И взялся за гитару.

Опять вспомнился отец. Отец, как я уже говорил, любил историю и часто в своих записках отклонялся в сторону и рассказывал о ней, точно отвечал в классе урок. Пожалуй, и моя игра на гитаре являет подобное: я хочу доказать, что я молод и понятлив. Словно вся жизнь у меня еще впереди. Но через месяц будет годовщина смерти отца. И, может, все мои недуги уже сходятся вместе, чтобы взорваться внезапно и уложить меня в тот же день, в какой умер отец.

Некоторые люди умирают быстро. Ни с того ни с сего падают вдруг, как подрубленное дерево. И нет их. Но мой отец — тот умирал долго. И я буду знать о смерти за многие недели вперед. Разве я не готовлюсь к ней уже с прошлого года, когда начала кровоточить моя язва? Разве хоть день прошел без болей? И пусть пока они вполне переносимы, но кто знает, может, во мне уже растет раковая опухоль, и однажды она обовьет, как анаконда, мои внутренности, сожмет мой желудок и печень, и я, выпучив глаза, в одночасье отдам концы.

Потому-то я и должен быть плохим. По крайней мере жена не будет по мне так убиваться. Мой долг — подготовить ее к жизни без меня.

Мать отца, сам отец, да и я никогда далеко не уезжали отсюда. Не так уж было здесь плохо, чтобы невмочь было выдержать, хоть и хорошего мы видели мало. Не намерен считать это добродетелью. И все-таки, когда слушаю разговоры о заграничных поездках, как и о любых других, чувствую себя мудрым. Словно вся жизнь за границей проходит на улицах, на перекрестках, в магазинах. Редко кому удается набраться за границей ума, окрепнуть духом в иной среде, стать сильным. Люди привозят из-за границы какую-то мерзость, словно едут туда блевать, а что не успеют выблевать, тащат обратно.

Люди чаще всего не приобретают знаний о той стране, в которой были, о значительных событиях в ней, и порой я, нигде не бывавший, стыжусь их неосведомленности. Разговоров о загранице и поездках я выслушиваю на работе предостаточно, ибо все мои коллеги много ездят. Иной раз кажется, что в этом есть даже какая-то ярость. Если некуда ехать — так на худой конец хотя бы в Венгрию на «викенд». А в понедельник я узнаю, что венгры не любят нас. Могу ли я верить таким сведениям? Если они плохо отнеслись к моему коллеге, так почему бы ему не задуматься над собой? Я уверен, что меня они бы полюбили. Такими зыбкими и отрывочными слухами поддерживается постоянное напряжение среди людей. Оно, конечно, устраивает всевозможных прохиндеев, что пробавляются искусством и бумагомаранием и выставляют себя этакими знатоками мира и жизни; их скепсис, доступный любому примитиву, пользуется уважением.

Есть среди нас такой дока по части жизни и искусства. Как только войдет в раж — всем положено его слушать. На первый взгляд он находчив, остроумен и неотразим. Временами, склонившись к соседке, шепнет что-то, чем возбудит интерес остальных. Одна наша дама на эти шепотки особенно падка. Стоит ей оторвать ухо от шептуна, она тут же начинает охать и ахать, вращать глазами — а прочие дамы просто умирают от зависти.

Иному человеку не хочется быть невежливым — вот он и сидит в таком обществе, чуть не подыхая с тоски. И вдруг ляпает:

— В этот мир нельзя рожать детей!

Эту фразу, и почти всегда из схожих уст — от женщин под тридцать, — я слыхал много раз. В основном это были заурядные женщины, большие снобки, весьма заносчивые и — что самое худшее — не очень приспособленные для деторождения. Эту мысль, вероятно, они усваивают от каких-нибудь старых хмырей, которые, уложив их на время в постель, забавляют псевдопроблемами. Для меня, человека оседлого, данное явление кажется чем-то типично братиславским.

Я отозвался на эту реплику:

— Отчего нельзя? А когда и в какую историческую эпоху можно было рожать? Разве на свете не было тяжко во все времена? Вопросами о смысле жизни я тоже всегда задавался, но мне и в голову не приходило подобное. Разве дети не родятся во время войны? И разве бывает так, чтоб где-то на свете не громыхала война?

Женщина, изрекшая фразу о непригодности нашего времени для деторождения, обронила:

— Хорошую речь хорошо и послушать.

Сказала и тотчас смешалась — почувствовала, что поговорка, которая должна была прозвучать иронически, против ее волн приободрила меня. Утвердила меня в мысли, что я прав.

В эту минуту я вспомнил своих родителей и друзей, что приходили к ним. И осознал, как чистота души влияет и на язык. Примитивный эгоист и проходимец облачает свои мысли во всевозможные одежды и двусмысленности и постоянно тревожится, чтобы эти двусмысленности не понял тот, кому не следует, и не поколотил бы его. Потому-то он и меняет всякий раз свои взгляды.

И эта женщина своей поговоркой, как бы уличающей в пустозвонстве, хотела унизить меня в глазах остальных, как бы дать понять, что я глупее ее, а раз так, то нечего ей и утруждать себя доказательствами моей глупости, достаточно сказать: «Хорошую речь хорошо и послушать». Вперив в нее долгий взгляд, пожалуй чуть грустный, я думал: действительно ли эта красивая девушка не хочет рожать детей в такой мир, как наш, или какой-то болван вбил в ее голову эту мысль? Она понимала, что я раскусил ее, но против ясности и правоты моих слов оказалась безоружной. И потому смешалась. Жаль, что окружают ее в основном проходимцы, а не приличные люди, которым незачем скрывать свои взгляды.

У меня вдруг пропала охота продолжать эту тему — среди нас сидела женщина чуть старше этой скептичной интеллектуалки. Мать четверых детей, она, естественно, не могла согласиться с мнением своей приятельницы. Мне захотелось лишь доказать этой молоденькой особе, что я догадываюсь, откуда у нее такие взгляды. Я сказал:

— Почему вы бездумно повторяете чужие мысли? Неужто у вас нет времени прочитать хотя бы основные работы по философии и составить собственное мнение о мире? Я бы чувствовал себя в жизни и вправду потерянным и незащищенным, если бы ограничился лишь специальным образованием и не стремился бы постичь основные законы развития. Какое у вас собственное мировоззрение? Я знаю какое. Такое же, как и у вашего учителя, то есть никакое. Все вы не марксисты, не фашисты, не магометане, не католики, не иудеи, не иеговисты. Ибо каждое определенное воззрение таит в себе некий риск, хотя подчас может оказаться и выгодным. Но чаще всего мы подвергаем себя опасности заиметь недругов. А вы не хотите иметь недругов, предпочитаете войну в постели, и то вхолостую, ибо такое соитие, при котором ставится во главу угла все что угодно, только не главное — дети, как его результат, такое соитие ни черта не стоит. Вы и этого не знаете, общаясь с идиотами.

Дамочка не в силах была ответить — она лишь озиралась со страхом, не спятил ли я.

Ее учитель попытался смягчить напряженную обстановку.

— К соитию именно так и следует относиться. Я читал об этом. Но…

Я знал, что он ничего не читал и что после этого «но» выдаст нечто, что мог бы выдать и без этой вводной хвастливой фразы. Я вскочил и удалился в сортир. Из моих слов они извлекли только «соитие». Делают вид, что их ничего не оскорбило. Боятся меня.

Вернувшись, я застал общество в ином настроении: красивая девушка, на которую я напустился, плакала, а остальные ее утешали. Коллега, знавшая меня ближе других, язвительно спросила:

— А почему у тебя только один ребенок? Как жаль твоих гениальных генов!

Я сказал:

— Лично я против этой молодой особы ничего не имею. Но стоит ли повторять премудрости, которые она где-то услышала. Если не хочет иметь детей, пусть скажет об этом нормально: я и то не хотел бы иметь больше детей, потому что это и впрямь тоска зеленая. И я не осуждаю человека, у которого вообще нет детей. Но к чему болтать, будто ты не хочешь иметь ребенка лишь по той причине, что на его долю может выпасть очередная война.

Коллега, которого я, щадя любезного читателя, назвал учителем, возразил:

— Сперва ты выступаешь против того, чтобы называть вещи своими именами, хочешь, чтобы мы ко всему подходили с философских позиций, а когда встречаешься с девушкой, которая придумывает свою теорию, тут же пытаешься втоптать ее в грязь. Неудивительно, что от тебя ушла жена. Вот встречу ее — не стану уговаривать вернуться к тебе. Но шутки в сторону. Ты разве никогда не испытывал страха перед возможной войной? И не ужасает ли тебя мысль, что может мучиться и твой ребенок? Я временами думаю об этом, хотя и то правда, что это вовсе не вытекает из какого-то конкретного мировоззрения. Конечно, прекрасно, что ты принципиален, но не будь уж таким серьезным. Мы тут все старые козлы (и козы), но стоит даже юному существу сказать что-то в угоду нам же, старикам, как ты сию же минуту вскидываешься.

Глянул я на плачущую девицу и не поверил ни ее слезам, ни словоблудию моего коллеги. Это все ханжи, которые умеют, когда надо, жонглировать любой терминологией, но ни во что не верят, не исповедуют никаких убеждений. Однако, не желая выглядеть пещерным человеком, я покаялся, признав свою ошибку.

Два-три дня спустя, а может, и на другой день, сижу я уже с другими коллегами, и вдруг в разговоре проскальзывает:

— Рожать детей в этот мир — преступление!

Я напряг внимание. Женщина сказала это явно нарочито. Прослышав о недавнем инциденте, она снова захотела спровоцировать меня на разговори позабавиться. Но общество даже намеком не дало мне понять, что ждет моей реплики. Кстати, я был несколько польщен тем, каким сложным путем людям приходится вытягивать из меня мои воззрения. Но, не зная пока, насколько серьезен их интерес, я помалкиваю.

Дама, однако, не унимается:

— Я слышала, как вы однажды сказали Дежо, что вы оба преступники, раз произвели на свет детей.

— Да? Я это сказал? Аа… — пытаюсь я вспомнить. — Но это было связано с болезнью наших жен. А слово «преступление» в данном случае означало риск, который, слава богу, в нашем случае оправдался: наши жены счастливы, дети здоровы. Я хотел сказать лишь одно: и воображаемое преступление в определенной ситуации может оказаться моральным.

Женщины переглянулись, но никто мне не возразил. Должно быть, договорились, что дадут мне высказаться. С минуту мне было приятно; я уж было хотел объяснить, почему от меня ушла жена, но вдруг почувствовал недоверие и, испугавшись насмешек, замолчал.

Предыдущие слова я произнес вполне спокойно, без эмоциональной запальчивости, как ученик, отвечающий скучный, но вызубренный материал. А потом вдруг на меня накатило желание слегка постращать общество.

Иных людей ужасают такие слова, как сифилис, шизофрения или падучая. Врачи, медицинские сестры и братья и подобные деятели подчас радуются, когда такими словами могут кого-нибудь до смерти напугать. Кстати, это одна из сатисфакций, которую они извлекают из своей профессии. (Нечто сходное происходит и с работниками юстиции.)

Что до меня, то я пугаю людей своей странной духовной жизнью и шокирующими сведениями, почерпнутыми в трактире и в постели. Но для этого надо много читать, чтобы уметь дополнять запас впечатлений сообразно потребностям. И я придерживаюсь принципа — мои речи нимало не должны звучать как поучение: я отношусь к ним как к искусству для искусства. Я разговорился:

— Все теории о расщеплении личности изрядно запутаны. Само понятие «личность» мало кому ясно. Может, вы думаете, что ненормального человека вы сможете легко и быстро распознать, что это какой-нибудь шут гороховый, который ужасает вас и забавляет. Однако настоящий безумец почти неразличим среди людей, и его поступки правильно оценит и определит лишь хороший диагност. Диагноз не ставится на основании поверхностных реакций того или иного невропата, диагноз предполагает глубокое знание пациента, равно как и условий, нравов и целей окружающего общества — лишь на основании соотнесенности этих элементов диагност может причислить своего пациента к числу ненормальных. Так и моя жена: некоторым она может показаться совершенно нормальной, но это в том случае, если от нее не требовать определенных вещей.

— А как это у нее проявляется? — спросила одна женщина из-за двери.

— Я же говорю — никак. Посторонние люди, которые приходят к нам, считают ненормальным меня — что вполне возможно, я допускаю это, но мне все равно. Если имярек сорок лет размышляет о своем таланте и еще ничего не совершил и если его бесконечно радует, когда скажут, что у него талант, хотя, повторяю, он пока ничего не совершил — не нарисовал, не написал, не сыграл — и, напротив, он приходит в уныние, когда его посчитают бездарным, хотя ни тому, ни другому нет доказательств, в таком случае вы поневоле начнете размышлять, откуда у этого человека такое славолюбие, такая жажда признания. Такая амбициозность, надо признать, в наших условиях ненормальна. Если бы желание славы заменить жаждой денег, все ненормальное сразу бы стало нормальным. Я не считаю это великой трагедией, ибо наше общество пока очень фальшиво и двулико. Я, право, не уверен, знаю ли я лично какого-нибудь человека, о котором можно было бы сказать, что он не двулик. Однако это не считается болезнью — так ведет себя великое множество людей, и это приносит им пользу. Но если иметь в виду целостное развитие общества и тот факт, что эти двуликие по большей части не создают ценностей, а лишь сосут чужую кровь, то можно было бы это состояние назвать эпидемией. Эта эпидемия хуже, чем чума, так как от чумы умирают, а эти больные размножаются.

Все согласились со мной, но никто не признался в своем двуличье, чтобы я, как Христос, возложил руки ему на голову и сказал: Иди, прощаются тебе грехи твои!

Мне и то такие слова не помогут. Человеческие слова только тогда способны помочь, когда они совсем непонятны. Предназначенные для двоих, троих, а то и для целого народа, целого края, они становятся непригодны для отдельной души, ибо не могут выразить ее неповторимое движение. Тут один выход: создать из языка, материи для всех, материю для собственной потребы. А сотворить такую материю в своей голове — значит сотворить там некоего другого человека. И даже если мы не станем ему слишком доверять, достаточно уже того, что он будет понимать нас, то есть первое лицо, или же первого и исходного человека, и сохранит в тайне наши разговоры. Однако он не должен стать нашим властелином. Так кто же он, раз не властелин? А вот кто: сумма жизненных норм, персонифицированная культура во мне. Большинство людей считает это второе Я самой нормальной частью своей психики. Поэтому прекрасно ладит с существующей политической и экономической структурой, а если речь идет о товарно-рыночном обществе, это подчинение персонифицированной культуре становится неотъемлемым законом, чем-то неизменным. Эта партия разыгрывается постоянно. Никакая личностная активность в ней не признается. Правила, обусловленные обращением товаров, закрепляются за человеком. Первичная личность должна уступить четким правилам этой уродливой игры, а если не уступит, она квалифицируется как ненормальный индивид. Но если в таком индивиде все-таки проявится подчас толика исходного Я, тогда он объявляется совокупностью двух личностей, иными словами — расщепленной личностью.

С такими мыслями, навеянными книгой, которую только что читал, я шагаю по улице на автобус и мечтаю главным образом о том, чтобы какой-нибудь друг-приятель не нарушил моих планов и не затащил меня в корчму.

Хорошо было бы жить вон в том доме с башенкой: в одну минуту я мог бы быть уже дома и лежать, завернувшись в перину. Но мне пришлось бы дышать нечистым воздухом и слушать грохот улицы. Возможно, в этом доме я и обрел бы новые радости, но уже один поиск квартиры в нем потребовал бы ужасного напряжения сил. Потом я бы обустраивался — так прошло бы года три, и целый кусок жизни был бы позади. Я мог бы подумать и о женитьбе; год-другой я бы разводился, следующий год ходил бы в молодоженах, потом, скажем, года два мучился бы ревностью, а там, возможно, наступила бы импотенция — правда, я бы лечился от нее. Предположим, язвы бы уже не было. Черт подери, а все ж надо бы от нее избавиться! Я мог бы начать бороться с ней уже и сегодня: взять да перестать хотя бы курить. Прекрасная цель: быть здоровым, спокойным, преуспевающим… Но такая цель опять же не по мне. Подойдем к делу так: сколько людей могло бы стать мною? Достичь этого можно было бы, но удержаться в таком состоянии не просто. И так каждый человек определенным образом представляет собой идеал, к которому мы должны стремиться. Нетрудно обрести богатство, трудно стать богачом, человеком, который получает от богатства радость. И одинаково трудно быть бедным. Только я одно время испытывал радость от своей бедности. Но когда я увидел, что многие мою бедность понимают как проявление неспособности жить, я приложил все усилия, чтобы раздобыть денег, и преуспел.

А может быть, это была просто случайность… Так или иначе, но сейчас у меня всего три тыщонки. Остальные понемногу разошлись на всякие нужды…

Трудно быть обыкновенным человеком. Обыкновенный человек не может иметь широкие интересы — в основном у него нет на них времени. У него должна быть работа, которая, как правило, не бывает творческой. Получает он за нее ни много, ни мало. Если бы получал мало, начались бы жалобы, что привели бы к неприятностям, поэтому он получает как раз в меру. Число обыкновенных людей, по всей видимости, не снижается, они всегда будут составлять большинство человечества. Обыкновенных людей жизнь часто ставит в ситуацию, когда им приходится поступать честно, но если эта ситуация чересчур сложна, они поступают либо нечестно, либо обходят ситуацию. Они не борцы. Да и могут ли они ими быть, если целый штат их шефов и завов печется о том, чтобы они были довольны. Многие жизненные ситуации для этих людей крайне запутанны. Они не могут рассчитывать на чуткий ориентировочный инстинкт. И потому ведут себя так, словно такая ситуация и не наступила.

Припоминаю, как однажды моя мать вернулась назад к отцу от второго мужа, который избил ее, а отец воскликнул, видимо не находя слов для выражения своих чувств: «Все, что ты у него наработала, пусть вернет тебе! Ты была ему прислугой».

Позже мать цитировала его слова с презрением. Но мог ли отец в данной ситуации поступить по-другому? Он, конечно, радовался возвращению матери. Не раз думал и о том, насколько тяжелее живется ей у второго мужа, и это особенно удручало — ведь он понимал, что во многом сам виноват перед ней. И когда простил мать, когда на нее уже не сердился, все равно не мог не думать об их прошлом житье-бытье, причем в его материальных аспектах. Свои деньги он зарабатывал трудно — нещадно гнул спину. Но знал цену и женской работе по дому — частенько ею сам занимался. Воскресные обеды, уборка — что только не лежало на нем.

Женин труд в доме второго мужа он считал настоящей эксплуатацией. В этом таился и некоторый отцовский эгоизм: делай мать то же самое дома, он и не задумывался бы над этим. Но здесь проявилось и его глубокое социальное чувство. Коль уж ты ушла из дому, изволь устроить свою жизнь так, чтобы тебе с другим мужем было лучше. Но допустить, что ей лучше, он не мог, да и как допустишь, когда она прибежала к нему назад, в наш дом, — вот он и разразился такой тирадой. Думается, это была бы единственная укоризна отца, останься мать дома. Но она вскоре ушла. Фраза отца послужила ей поводом для ухода — ведь с нуждой мои родители бились с малолетства и, конечно, нужда отметила их характеры, потому-то они в конце концов и разошлись.

В отцовских записках есть, например, такая фраза:

«В те поры часто случалось, что люди радовались, когда человека била судьба, и старались ему еще больше отравить жизнь».

В квартале, где мы жили (где я живу и поныне), не было ни одного состоятельного человека. Но отец тяжело переживал свою долю: во-первых, он был внебрачным ребенком, а во-вторых, не смог закончить реальную гимназию. Эти две вещи он считал роковыми, а то, как к нему относились люди, — временной человеческой глупостью. Он знал: если бы куда-то уехал, если бы разбогател, людские насмешки перестали бы задевать его. Когда я был еще маленький, отец не раз мечтал переехать в город — люди там казались ему симпатичнее. Может, он и уехал бы, подвернись подходящий случай. Братиславу он очень любил и считал ее своим городом, частью родного края, и сердился на тех, кто не умел ее оценить.

При всей озабоченности той поры однажды случилось, что устроили соревнования: кто скорей добежит из Ступавы до Новой Веси. (В Ступаве отец учился на каменщика, когда вынужден был уйти из гимназии.)

Отец был левым крайним нововесской команды. Когда он уже лежал на смертном одре, я встретил его ровесника — пана Мраза, — и тот, передав отцу привет, стал вспоминать его стремительный бег по правому краю поля. Отец, выслушав меня, уставился в потолок и долго молчал, а когда я уже забыл про пана Мраза, сказал:

— Он еще помнит об этом?

И погладил свою ногу в носке, опухшую и неподвижную. Его футбольные подвиги вспоминали и другие, например Мартин Влк, по прозванью Шляпа, умерший через несколько месяцев после отца. Большой его друг и почитатель. Отец ставил ему дом. В ту пору моя дочка, которой было года три, пережила ужасное потрясение. Мартин Шляпа посадил ее в ведро и на блоке подтянул к деду. Дочка до смерти перепугалась и потом уже ни за что не хотела проходить мимо этого дома. Приходилось делать большой крюк, пока однажды я не сказал ей, что Влк переехал, а дом продал.

И вот сейчас, глядя на братиславский дом с башенками и мечтая о жизни без забот и печалей, я вспомнил все те узы, что связывают меня с Новой Весью.

Наконец подали автобус, я сел и доехал до центра деревни. Здесь было приятно, солнце уже не жарило. Воспоминания, в чужой среде подернувшиеся патиной сновидений, приобрели юмористический настрой, когда я проходил по улице, где жил Мартин Влк. Я вспомнил, как дочка уже из-за поворота выглядывала, нет ли Влка на улице. Влк был для нее таким же пугалом, как для сестры живодер. Когда на улице появлялся живодер, сестра всегда пряталась под кровать. Как очаровательны эти страхи перед совершенно безобидными существами! Я боялся дядюшку Ецко, у которого были отрезаны ноги, боялся и других маленьких людей — например, Панимамы.

Панимама была нищенка, пела она тоненьким голосом. Возле нее сидел слепой Ифко, стучал палкой и тоже по временам открывал рот и подтягивал. Однажды, возвращаясь с Моравы, я вышел из-за чащицы, что тогда росла у оврага, и прямо одеревенел, завидев эту пару. Я не скоро пришел в себя, но, опомнившись, опрометью бросился задами домой.

Дома призрения для бедных, так называемой «коммуналки», где родилась и моя мама, нынче уже нет и в помине. Сейчас там пустошь. Последними проживали в богадельне цыгане, а когда они получили квартиры, дом снесли. В нем были огромные сводчатые подвалы — тут мы обожали бродить, потому что можно было бояться: окрестные люди хранили там зимой олеандры. В подвале охлаждалась и кипяченая вода для моего деда, который после операции желудка не пил сырой. Умер он в тот год, когда родился я.

Иногда прохожу мимо нововесских домов, не глядя на них — словно их там и нет. Но теперь, возвращаясь с работы таким уничтоженным, я понял, что здесь нет местечка, которое не воскрешало бы воспоминаний. Дома не стоят ровным рядом — каждый по-своему повернут к улице и тем самым обретает своеобразную форму. И крыши не одинаковые. Сколько же знатных похорон здесь прошло! А беднягу отца привезли на машине, без похоронной процессии, лишь с одним похоронщиком у гроба. Я сидел возле шофера. Тот старался проехать от нашего дома до дома траура с наибольшей скоростью. Душа отца, которая, быть может, еще витала над деревней, не могла напоследок даже спокойно поглядеть на дорожки, по которым хаживал он и его дети. Сунули отца в морозилку и только на третий день, перед самым погребением, выставили в морге.

Гроб, прежде чем отца в него положили, поставили во дворе на землю, и отцово тело буквально бросили в него. Я поправил ему руки — мне казалось, что похоронщики сломали их.

Да, конечно, отец страшно мучился, но свои муки он переживал на удивление мужественно. Эти переживания на смертном одре, собственно, заменяли ему жизнь. Как часто казнюсь, что не попытался подкупить докторов — если, конечно, у нас царит такая коррупция, как о том говорят, — пусть бы давали отцу более сильные анестезирующие средства. Друзья уверяют, что дома легче умирать. Знакомый врач Иван Гудец добился в конце концов, чтобы отца положили к нему в отделение. Но за день до этого отец умер. Даже Гудец не сказал мне в открытую, как следовало поступать, — быть может, коллег не хотел подводить. Порой кажется, что на лечение отца надо было больше потратиться — начиная с участкового лекаря. Но если бы отца и поместили за взятку в больницу — что толку? Отец умер, как и все в нашей округе, — в родном доме, на месте, где умерла его мать, умирали его деды и бабки. Может, в таком умирании есть некая величественность и не надо терзаться.

Я посмотрел в окно, за которым словно витал дух отца, словно он звал меня. В тот вечер, когда я объявил отцу, что завтра его перевезем в больницу, я был спокоен, я верил, что отец еще выкарабкается. Но после тяжелой ночи он умер. Сестра рассказывала потом, что в ту ночь он просил палку, хотел выйти из дому.

Когда утром я увидел его, жить ему оставалось минут десять. Он дал мне понять, чтобы я перевернул его на постели. Я сделал это и сказал, что сейчас придет за ним «скорая». Пошел побриться, и вдруг сестра кричит: «Он умер. Боже, он умер!»

Эта минута постоянно вспыхивает в моей памяти.

Я прошел мимо его окна, и меня тут же учуяли собаки. Обрадовались. Я впустил к нам соседского Бояра, который от счастья чуть было не перевернул бочку. Я вхожу в натопленный дом, ложусь и засыпаю.

Когда проснулся, было темно; но из коридора в комнату проникал свет — на границе у солдат было какое-то учение, и вся Морава освещалась прожекторами.

Я был так спокоен, что даже испугался.

У меня ничего не болело. В полумраке я ходил по дому и слушал голоса солдат и собак. Но каково было мое изумление, когда обнаружил, что всю эту суматоху и вспышки вызвала гроза над Австрией. Я ведь явственно слышал какое-то слово, вроде бы имя собаки! Только потом понял, что все это мне привиделось, в полусне я подошел к окну и лишь тогда проснулся.

Одиннадцатая глава

«Настала пора школьных занятий — было это в начале сентября, когда стали свозить урожай с полей и виноградников. Я посещал пятый класс римско-католической школы. Тетя Анча обула-одела меня, и я был готов приступить к своим школьным обязанностям. Из Словинца в пятый класс ходило много ребят: Штефи Балаж, Мартина Кудёлова, Юстина Энцингерова, Рудо Гуяс и другие».

Так начиналась вторая тетрадь воспоминаний отца. Первая тетрадь, где он описывал раннее детство и деда с бабкой, куда-то задевалась или, скорей всего, угодила в печь. Он продолжает:

«В восемь утра прозвенел звонок. Мы вошли в класс, на двери которого была римская пятерка. Каждый садился рядом с тем, с кем хотел, — девочки по одну сторону ряда, мальчики по другую. Приветствовал нас учитель Гюбнер, человек строгий. Примерно час спустя отпустил всех домой. Шел 1918 год. Приходили вести, что Австро-Венгрия проиграла войну. Прослышали мы и о легионах[21] во Франции и России. Тяжкое бремя легло на любое хозяйство, хорошо жили только богатеи.

На станции скапливались венгерские солдаты и занимали оборону. Мужики, которые поубегали с фронта, готовились к различным активным действиям против венгров.

В свисте паровозов людям чудилась неведомая опасность.

Все казалось страшнее, чем было на самом деле. 31 декабря, на Сильвестра, выдался прекрасный денек. Утром дед сказал мне: «Я должен остаться дома, на работу не пойду, так как Девинское озеро уже заняли легионеры». Я тоже остался дома. Одна мама отправилась к Красному мосту на работу.

Бабушка пошла в лес по дрова, но тоже воротилась — сказала, что венгерские солдаты прогнали ее. И что пулеметы у них были нацелены на Нову Весь. И еще бабушка добавила, что солдаты были пьяные и дрожали от страха.

Около полудня мы услыхали стрельбу из пушек и пулеметов. Доносилась она со стороны станции. Дед закурил трубку и успокоил нас. По улице в гору венгры втаскивали гаубицу. Остановились они там, оттуда видно все как на ладони. Через десять минут вокруг гаубицы, пальнувшей три раза, завязался бой. Мы с моим товарищем Лубертом залезли под кровать. К окнам вообще боялись приблизиться. На улице кто-то кричал, чтобы люди не выходили из домов. Слышен был чешский говор:

— Люди, прячьтесь, мы стреляем по венграм.

Продолжалось это примерно час.

Потом мы вышли на улицу. Увидели мужчин в зеленых формах, какую носят охотники, в шляпах с пером и трехцветной лентой. Это были солдаты, которых мы понимали.

Трудные были времена. Люди волновались, судили-рядили, чем все это может кончиться. Грабили еврейские лавки. Солдаты наводили порядок и следили за тем, чтобы не побили торговцев. Под девинским за́мком гремел военный духовой оркестр. В школе перестали учить венгерский, создавали новые союзы: «Сокол», РФО[22] и другие».

В этом месте у отца вставка: он описывает, как в 1914 году ждали на станции Франца Иосифа[23], который должен был здесь проехать скорым поездом. Но не проехал — началась война. Далее отец пишет о событиях, связанных с реальной гимназией.

«В Братиславу из Новой Веси ездило примерно десять учеников. Школьникам в поезде отводился специальный вагон. По городу ходили пешком. Однажды я забыл в поезде гербарий. Преподаватель Зборжил всегда хвалил меня за мой красивый гербарий, который я так старательно собирал. Я часто ходил под Кобылу и находил там множество прекрасных живых цветов. Две недели я плакал по этому гербарию. Это было мое первое настоящее горе, которое постигло меня, гимназиста второго класса».

Отец описывает уроки, преподавателей. Поскольку о многих эпизодах он часто рассказывал и в течение жизни узнавал о своих соучениках все новые и новые вещи, и на эти записи наложились его более поздние впечатления. Я хорошо помню, как во время второй мировой войны он не раз говорил, что давно не видел хорошего фильма — с тех пор, как в кино не идут чешские картины. Но когда вспоминает своих учителей-чехов, он привносит в эти воспоминания и более поздние чувства, отчасти возникшие под влиянием идеологии Словацкого государства[24]. Тогда он получил работу, и в нем, как и во многих словаках, что заняли места изгнанных из Словакии чехов, проснулся какой-то комплекс вины и желание оправдать себя.

Есть там и такие наблюдения:

«Хорошим и добрым учителем был др. Камарит. Преподавал химию. Была у него любовница из Индостана, исключительно красивая женщина. На уроке, бывало, задумавшись, он глядел в окно на Михальскую башню и на церковь капуцинов по полчаса, не меньше. А мы из уважения к нему и к его жизни сидели молча».

Когда умерла у отца бабушка, ему пришлось прервать учение — семья едва перебивалась. Отец поехал учиться на каменщика в Ступаву.

«В начале сентября, — пишет он, — кончились мои последние в жизни каникулы. Пошел учиться к дядюшке Якубу на каменщика. Был я слабосильный, но мастера не давали никому спуску.

Помню первую работу: копали мы погреб. Ученики постарше даже посмеивались надо мной — зачем, дескать, учился, коли вкалываю теперь, как и они. В те поры часто случалось, что люди радовались, когда человека била судьба, и старались еще больше отравить ему жизнь.

Но уж когда мы стали ремеслу обучаться всерьез, мастера пошли хвалить меня — я, как никто, разбирался в геометрии и черчении. Многое делал играючи — даже, к примеру, эллипс. Мастер-профессионал и тот поверить не мог: эллипс он делал только раз в жизни — бечевкой на фирменной доске, но получился он все равно у́же, чем того желал хозяин магазина.

Ученики разных профессий обучались ремеслу все вместе: столяры, плотники и, наверное, даже портные.

Пригородный поезд из Ступавы тащился обычно медленно — мы слезали с него, шли пешком рядом и вовсю честили машиниста.

Ступавчан хлебом не корми, а дай похвалиться. Такой и Штястный был — коренастый и носатый парень. Всегда повыставляться любил — хотите, мол, я в пятнадцать сантиметров стену сложу. Да он и нынче такой, хоть у нас у обоих по шесть десятков за плечами.

С Енцингером мы терпеть друг друга не могли. Поднесь не выношу его. Несколько раз тонул он в Мораве, да всегда спасали его. Он у нас за старшего был, командовал нами на стройке. Однажды вмуровали мы окно кверху ногами. Хоть я сразу заметил оплошку, да он не послушал меня. А уж потом и мастер это увидел и целый час распекал нас. Пришлось перевертывать окно и наново вмуровывать. Енцингер всю вину свалил на меня.

Как же я обрадовался, когда перевели меня к каменщику Ланштуку. Тот любил меня и никогда не обижал. Курил трубку, табачный сок сплевывал в раствор или прямо на кладку, но только не на землю».

Отец писал свои воспоминания на правой стороне тетради, а на левой иной раз отмечал лишь текущие семейные события. Вот, например, одна такая запись от 19 августа 1969 года:

«Был у парикмахера. Поехал туда на велосипеде. Проезжая мимо шинка, увидел нашу новую тележку, привязанную к дереву. Меня аж всего передернуло: стоит моя пропавшая тележка как ни в чем не бывало. Заглянул я в шинок, и враз все стало ясно: сын одолжил тележку Винцо, третьему мужу моей законной жены, и тот нормально пользуется ею как своей. Отвязал я тележку, ремень там ему кинул, а ее отволок домой. Не знаю, что уж он почувствует, как выйдет из корчмы и увидит, что от присвоенной тележки один ремень остался. Вечером пошел я прогуляться за деревню. Два солдата науськивали пса на козу, что паслась там на привязи. Коза замоталась в веревку. Пошел я сказать об этом Веруне Толловой — ее коза. Без вины на меня напустились — будто я в чем провинился, утаил! Ну, держитесь теперь, черти!»

Две последние фразы я так и не понял. Отец, видно, обругал солдат, а они — его, а уж потом пошел к Толловой жаловаться.

Встречаются у него и эпизоды, которые теперь крайне редки, но я еще застал их. Ну, к примеру, о мужиках, что гонялись за сорванцами, дразнившими их какими-нибудь обидными прозвищами. Такой мужичок, хоть и был в дедушкином возрасте, а мог бегать с палкой за пацанами по садам и лугам два часа кряду.

Фрукты воровали без зазрения совести. Покойный Фиала, еще недавно бодрый и полный юмора шахтер, рассказывал нам, с каким увлечением рвал яблоки прямо под окном шахтерской сторожки. Даже бился об заклад со сторожем, что утащит у него из-под носа, а тот даже и не приметит. А каменщик Ланштук, отцовский «старшой», как-то приказал ему стибрить у прижимистого крестьянина молоток.

Молодежь и тогда горазда была отвиливать от работы.

Однажды мастер послал отца за «барборой» — тоже молоток, только, видать, очень большой. Возвратился отец со склада уже после смены и наврал, что кладовщик никак не мог найти «барбору», хотя на самом-то деле отец ходил купаться, припрятав молоток где-то в тростнике.

Частыми были пари, кто больше съест. Известным едоком был Диндан. Правда, однажды и он проиграл, когда побился об заклад, что съест в трактире пятьдесят вареников с маком. Его вырвало, а вся корчма покатывалась со смеху. Потеха, да и только!

«Куда только не топали пешком!» Эта фраза из отцовского дневника особо в глаза не бросается, но становится любопытной, если сегодня кому-нибудь вздумается пройти упомянутые расстояния на своих двоих.

Когда, например, работали в Карловой Веси, шли сперва два километра на станцию, потом поездом до Ламача, а из Ламача снова пешком. А воротившись домой, если не оставались, где работали, на ночь, ели на скорую руку и отправлялись в кино или в гимнастический зал. Иногда расстояние до Ступавы или Карловой Веси и обратно одолевали за один день.

Старые каменщики ходили с мешком, в котором были тяжелые инструменты, и нередко, не находя работы, тащились с ним попусту.

На пятьдесят восьмой странице своей тетради отец пишет:

«Имро Диндан, Клепох и Врзина уже умудрились на собственном опыте изведать, как прижимаются женщины. В те поры по воскресеньям бывали гулянки. И меня как-то подбили пойти. (Примечание: моей бедой был веснушчатый нос. Мне казалось, что любая девушка только и будет глядеть на эти веснушки.) Когда началась музыка, Диндан мне сказал, что идет пригласить Агнешу, а я — чтобы подошел к Катке. Хоть я и был спортсмен, но ноги у меня сделались ватные и сильно застучало сердце. Я подошел к ней и говорю: «Разрешите пригласить?» Катка была здоровущая — как прижалась ко мне, чуть весь дух из меня не вышел. Она заглядывала мне в глаза и говорила: «У тебя красивые глаза, но, кажись, ты стесняешься». Когда музыка кончилась, она не отпустила меня. Это была первая девушка, с которой я танцевал.

Как-то в воскресенье мы опять были на гулянке. Тут уж я не боялся, танцевал и с другими девушками. Больше всех мне тогда нравилась Терка Гарасликова из Ламача, что работала на фабрике, где мы клали дымоход».

Будни снова были полны обычными хлопотами.

«Хаживал к нам, — пишет отец, — дядя Турнер. Был солдатом в имп.-кор. армии в Штырском Градце. Семь лет служил в гусарах. Пил кумыс. От него стал таким сильным, что ударом руки мог разбить стул или порвать цепь. Получил звание капрала. Курил трубку, а иногда табак жевал. Он и мой дед были лучшие люди, каких я знал в жизни. Никого не боялись — такие были сильные, но никого и не обижали».

Нищета и голод тянутся, как паршивая нить, через все отцовские записки. Зимой он мало работал, в основном ходил в лес по дрова, иными словами — воровал. Правда, тогда у нас еще был собственный клочок леса у Красной дороги. Наш участок начинался с того места, где растет прекрасная липа. Эта липа вытянулась рядом с другой, повыше. Проходя с женой и дочерью мимо этого места, я всегда останавливаюсь и говорю: «Это был наш лес, только здесь мы могли собирать дрова, и нигде больше». Да, и мне еще не чуждо чувство радости, доставляемой даже маленькой собственностью.

Зимой люди в лавках влезали в долги, летом их выплачивали. Куда только отец не писал прошения — хотел устроиться посыльным. Но прошли долгие годы, пока он стал страховым агентом, однако вся деревня потешалась над ним, и он бросил это занятие. Дед его получал 150 крон пенсии, как пострадавший от несчастного случая. Он работал в каменоломне, позже вывозил на тачке жженую известь из печи. Тачка весила два центнера. Его предки, а стало быть, и мои, происходили из рыбацкого рода. Их прозвище было Карпы. Они могли ловить рыбу между Гохштедтом[25] и Мархеггом[26].

Когда я в подпитии, то люблю похваляться тем, что мои предки были не крепостными, а свободными рыбаками. Помню двух «Карпих» — Марку и Катушу. Первая уехала в Америку, другая жила в Братиславе.

Дед отца умер в 1932 году. Отец пишет об этом на странице шестьдесят седьмой:

«Служил я в солдатах на Турецкой высоте, на военном полигоне. Там примерно в середине мая получил телеграмму, что дед умер. Дали мне три дня отпуску. Пешком дошел я до Яблоневого, но поезд отходил только через два часа — вот и пустился опять пешком до Зогора. Усталости совсем не чувствовал, хотелось еще раз увидеть дедово лицо — другой мысли у меня не было. Мама плакала. Дедо Карол лежал в гробу, улыбался. Словно хотел мне что-то сказать напоследок. Тяжко мне сделалось, до сих пор не могу эту минуту забыть. Такой добряк, никогда не обижал меня, да и я ни разу не нагрубил ему. Мама рассказывала, что он в воскресенье побрился и закурил трубку. Потом пошел лег, а утром так и не проснулся, во сне помер. Да, упокой, господи, душу его. Маме пришлось занять денег на гроб. Священник разве что освятил могилу, а погребальный обряд не сотворил, дедушку в уголке для бедных и похоронили. После похорон воротился я в казарму».

Могила моего прадеда была у северной стороны ограды. Когда расширяли кладбище, там как раз проложили дорогу — старые могилы, а среди них и дедова, остались под ней. Когда-то еще верующим мальчишкой я зажигал на кладбище свечки, а отец плакал: так никогда и не смирился с дедовой смертью.

Он ведь отца заменил ему!

Пишет отец и о своих бесконечных поисках работы, о попытках стать служащим:

«Мама сидела под нашим орехом, где теперь моя комнатушка. Большое было дерево — древо нашего рода. Вдруг вижу — идет почтальон Адольф. Принес мне заказное письмо. На обложке штамп — Президиум областной управы в Братиславе.

Сердце у меня сильно билось, когда по прочтении письма я сказал: «Приняли меня. Приглашают в управу». Письмо подписал др. Янко Есенский, вице-президент областной управы. Мама от радости долго плакала.

На другой день я взял документы и отправился в город. Встретил меня привратник Криштофич из Рачи. Он и говорит мне: «Третий этаж направо, дверь под номером двадцать пять. Там у двери и подождете, пока не выйдет человек — он вам все объяснит».

Принял меня др. Янко Есенский, приятный был человек. Немного поговорил со мной, а потом сказал, чтобы в понедельник явился я в регистратуру.

В понедельник по маминому совету я вышел из дому с левой ноги. После долгих лет неустроенности я наконец на государственной службе. Сотрудники приняли меня учтиво, представились мне, казалось, все происходит во сне. Пусть и не были они специально обученными чиновниками (трое из них — бывшие музыканты в имп.-кор. армии), но работу выполняли на совесть. Мой заведующий носил фамилию Брож, легионер был в прошлом. Правда, долго я там не задержался. Перевели меня в дорожное ведомство к инж. Мерту, отзывчивому и порядочному человеку. С большим сочувствием он относился и к нашим семейным неурядицам. Сохранил я прекрасные воспоминания и об управляющем Квасничке.

Вскорости соседи отметили, что я хожу прилично одетым, и потому девушки тоже стали обращать на меня внимание. Стали ко мне доброжелательнее.

Ближе всех я подружился с Паулиной. Это была полненькая и красивая девушка, энергичная, но довольно скрытная. Родители, которым она представила меня, не преминули заметить, что она еще совсем молоденькая, однако это не мешало им позволять нам подолгу разговаривать в ее комнатушке. Но в окошко украдкой следили за нами, тем более если мы беседовали до позднего вечера. Знала бы о том Паулина, от души отчитала бы родителей.

Не раз и не два задерживался я у нее до полуночи. Перед их домом росло самое большое в деревне дерево, огромная акация, корни которой подползали под дорогу и уходили в сады за ней. В деревне жило поверье, что после полуночи под деревом стоит священник в широкой шляпе и насилует каждую проходящую женщину. Однажды я вот так и напугал двух женщин, которые возвращались ночью от ближних соседей — ходили к ним чистить кукурузу. Переполошили они всю улицу. Я вовремя смылся, и поверье продолжало тревожить людей. Подобную шутку разыграл я перед Паулиной, ей было любопытно узнать, в самом ли деле эти тетушки такие глупые. Но женщины призвали на помощь каких-то пьянчуг, возвращавшихся из корчмы, так что я быстрехонько перестал их стращать».

Вслед за этими страницами отец подробно расписывает, как познакомился он со своей будущей женой и бросил Паулину.

Начинает он издалека. Узнаю, что мой дед по материнской линии тоже был каменщиком.

«Низкорослый, широкоплечий, горбатый Тонко Путница был профессиональным сапожником. А его жена по прозвищу Анча Гу была здоровенной и сильной, ходила прямо, говорила громко. Путница зимой сапожничал, а летом пас с женой коз. У нее была труба, поэтому-то и прозвали ее Гу. До смерти любила она ром, а когда и муж напивался, брала его под мышку и относила домой. Несла его, словно тащила мешок из амбара в погреб — даже через плечо не перекидывала. Курила она длинную трубку. Умела и пророчить.

Детей у них не было, но это были добрые люди. Выпьет, бывало, Анча свою порцию рома — примерно с литр — и начинает бормотать заклинания.

Любимицей Анчи была соседская Клара. Было ей десять лет, приносила она Анче табак. И всегда получала крону на конфеты.

Жили они в так называемой „коммуналке“».

Отец описывает обитателей этого дома, нынче уже снесенного — видно, сельские власти стыдились этого памятника.

«Около шести утра, — пишет он, — с нижнего конца деревни раздавался сильный голос трубы, это Анча Гу со своим мужем подавали знак, чтобы люди выгоняли своих коз. Коз они гнали на Скалу, в Липовье и Дренье. За каждую голову получали в неделю по две кроны, коз же было штук триста. Когда подымались вверх над деревней, приходила к ним Грала, Гралица, то бишь маленькая Клара, твоя мама, и приносила им рому и табаку.

Еще девочкой она водила в церковь дядю Ифко Фугла. Этот несчастный человек, в прошлом минер, ослеп в день своей свадьбы. Один патрон не взорвался, Ифко пошел снять с него предохранитель — и тут вдруг бабахнуло. Вместе с ним ослеп и Францко Штруца. Дядя Ифко любил рассказывать стародавние длинные байки, рассказывая, часто задремывал, а проснувшись, продолжал как ни в чем не бывало».

Ифко Фугла знал и я. Подняв лицо кверху, он сиживал на ограде у корчмы, тощий и опрятный, покорившийся своей судьбе. Когда я с ним здоровался, он кивал головой, слегка поднимал палку, словно еще и рукой хотел повторить приветствие. Моя бабка по материнской линии была сестрой Ифко, так что его настоящая фамилия была Словинец.

На семьдесят седьмой странице рассказывается, как моя мать выбрала себе в мужья моего отца.

«Белый танец оказался для меня роковым, — пишет отец. — Стояли мы с Паулиной, с которой я встречался уже два года, у стола, и, когда протрубили белый танец, она попросила меня не отходить никуда — ей, мол, интересно, подойдет ли кто ко мне. А что до нее, так она, мол, против ничего не имеет. Заиграли польку — подходит Клара. Мой товарищ, что стоял рядом, говорит: «Извини». Я отступил на шаг, думая, что Клара к нему подошла. А она улыбается мне и говорит: «Разрешите пригласить?» Потом мы танцевали еще и еще. Паулина, заметив это, больше не подходила ко мне. А Клара после нескольких танцев взяла меня за руку — как тут убежишь? — и повела на галерку к родителям, которые оттуда наблюдали за танцами. Ее отец Францко Гавел сказал: «Вот и жених сыскался для тебя».

И снова мы пошли танцевать. О Паулине я и думать забыл. После танцев пошел Клару домой провожать. Тут она мне и сказала: «Утром буду ждать тебя, на работу вместе поедем».

И только ночью, когда я призадумался, странным мне все показалось. Я же люблю Паулину! Клара была поживей, понаходчивей. Уснуть я не мог, все гадал, что дальше делать. Утром встал сонный, но только вышел на улицу, как сразу увидел ее у ихнего дома — ждала меня.

Служила она у богатых пенсионеров в Ясковом ряду. На поезд мы вместе пошли. Она сказала, что мечтает о воскресенье, когда снова на танцах встретимся.

Та неделя была для меня не из легких. Не знал, на что и решиться. Паулина успела все рассказать родителям. Мать ее обрадовалась — мечтала, чтоб дочка пошла за крестьянина. Стала она оговаривать меня по деревне, что я, мол, плут и обманщик. О Паулине пришлось забыть.

Против Клариных чар устоять было трудно. Как-то шла она со своей госпожой за покупками по Шанцовой улице, куда выходили окна моей канцелярии, не выдержала и показала ей меня. Строгая то была женщина… И вот однажды, когда после вечеринки я провожал Клару домой, она объявила: «Знаешь, я решила уйти с работы, мне там не нравится». Я ответил: пусть поступает как знает, а мне все равно…

Клара потом стала захаживать к нам — помогала маме готовить. Когда мы шли по деревне, обычно держались за руки или под руку — это злило наших недоброжелателей, да что будешь делать.

Не знаю, право, не было ли это уже тогда притворством…»

Следующий абзац отец отчеркнул волнистой рамкой, верно, он ему очень нравился, это был какой-то поэтический итог предшествующих сухих фактов:

«Так же как и мы оба проникнуты были справедливым подходом к жизни, так и природа раскрывалась в своей полной красе. Природа всегда такова. Природа никого не предаст, ритм ее ввек не меняется. Лишь люди всечасно меняются, подпадая под власть сатаны, и только в конце своего пути взывают к совести, и тяжко им потом умирать, если они знают, что предали».

И снова сухие факты:

«Второго октября 1937 года играли свадьбу. Частично у нас, частично у Горецкого. Это дом возле Штуйбра. Спустя время я поставил Горецкому дом на Грбе. Прекрасный октябрьский день благоприятствовал нам. Но наше счастье было не вечным. Семнадцать лет спустя сатана разрушил наш союз».

А чуть дальше отец замечает:

«Зачем писать об этом — кому оно нужно, мое тяжкое горе. Каждому хватает своего».

Двенадцатая глава

Жена, вернувшись, отрапортовала, словно по какому-то телепатическому приказу, все, что я хотел от нее услышать. Она сказала, что теперь будет послушна и скромна и посвятит себя только хозяйству. Она поняла, дескать, что не в силах со мной тягаться и что должна сделать все, чтобы я мог спокойно работать. Так посоветовали ей подруги и родственники. (Определенно все они читали какие-нибудь жизнеописания художников, в которых воспевается героическое самоотречение женщин, оказавшихся в цепком капкане художнической гениальности.) Я уж стал объяснять жене, что речь идет лишь о справедливом дележе домашних обязанностей — ведь она сразу начала бы действовать согласно поговорке: заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет.

Уже на следующий день жена «испортилась». Взялась придираться к тем дням, которые я провел без нее. Если сбудутся ее предчувствия и я нашел себе любовницу, угрожала она, то ее духу здесь не будет. Уйдет, и на сей раз насовсем. Ей ужасно хотелось, чтобы я подтвердил ее предчувствия — тогда она могла бы изводить себя своим несчастьем. Ревность терзает человека, пожалуй, больше, чем любые другие страдания. Поэтому я дал ей несколько оплеух и двинул ногой в ляжку. Когда она отохалась, я перешел к изложению своей точки зрения. Я объяснил, что жена никогда не может с абсолютной уверенностью доказать мужу, что он был ей неверен — если он сам в том не признается. Жене пришлось бы наблюдать за мужем и его любовницей в замочную скважину, что весьма маловероятно. Если муж и его любовница столь неосторожны, что не подумают о замочной скважине, значит, супружество уже явно катится в пропасть, и потому открытие жены для его краха не имеет ровно никакого значения.

Жена рассказала мне обо всех, с кем встречалась. Разговаривала она и с некоторыми киношниками, и кое-что ей особенно врезалось в память. Одному коллеге она пожаловалась, как я гоняю ее, ссылаясь на великое множество работы, а сам при этом ничего не делаю. Коллега подтвердил, что я и впрямь не являю собой пример высокой производительности. Поэтому, дескать, у нас и денег нет, поэтому я недоволен и своим рабочим коллективом. Не иначе как меня грызет совесть.

Жена даже не осознала, как это задело меня за живое.

Я всегда думал, что коллеги ценят мою обстоятельность в работе, а быстрота исполнения их не волнует. Оказывается, я ошибался. С минуту я злился на себя, с минуту на тех, кто так несправедлив ко мне. Ничего, вы еще меня узнаете! И я решил сегодня же, пускай хоть просижу за столом до утра, наметить тему для фильма. Решил не мешкая приняться за работу.

Я выпил чаю, приготовил все, что нужно, и стал писать текст прямо на машинке, притом сразу же в шести экземплярах.

Писалось трудно. Я то и дело ходил — прошу прощения — мочиться, курил, двигал туда-сюда машинку, руки у меня стали черные от копирки и от ленты, которая при таком бешеном темпе все время перекручивалась, переполненную пепельницу я высыпал прямо на пол. Я бесился, нервничал, потел — не успел и оглянуться, как был уже час ночи. Я растянулся на лежанке и неожиданно для себя заснул. Снилось мне продолжение действия, но главное, что мой сюжет очень хороший: я был им доволен. Временны́е и пространственные размеры исчезли во сне, отдельные эпизоды появлялись в произвольном порядке. Во сне я был уверен, что, проснувшись, закончу работу. Но ночью началась гроза, а в грозу писать я боялся. Все собаки забились в одну конуру, разве что оттуда выглядывал белый хвост Шаха. Соседский Бояр жалобно скулил.

После грозы я поднялся с лежанки и сел за машинку, рассортировал бумагу и почувствовал себя вполне хорошо. Я утешал себя тем, что в средние века оригинальности не придавалось такого значения, как сегодня, более того, оригинальность художественного произведения почиталась за проявление ереси, и потому мой текст, пусть и не блещет оригинальностью, неплох и даже интересен для того, кто ничего подобного не читал — в конце концов, такой киносценарий не большая литература, несколько лет кряду он будет перерабатываться и меняться, а потом и вправду из него исчезнет все оригинальное и возникнет коллективное произведение, своего рода бастард с десятью матерями и тремя отцами.

Это утешение подействовало, успокоило. В ровном настроении я лег спать и проспал до восьми. Потом я снова напился чаю и отправился в редакцию, где было назначено обсуждение сценария, написанного по довольно популярному для нашего времени роману. Я должен был еще написать рецензию — машинка после этой ночи была до того разболтана, что писала как бы сама собой — рецензия была отстукана молниеносно.

На работе я освежился соленым сыром из Теты и чашечкой кофе и позавидовал сценаристу, располагавшему при написании сценария таким неисчерпаемым источником материала, то есть романом, в котором он мог копаться до одури. Но мое первоначальное намерение на совещании молчать, не подавать никаких советов, осуществить мне не удалось. Раздраженный мозг выдавал поразительные ассоциации, и я выплескивал их, словно расточительный богач, который бросает жемчуг свиньям. Никто к ним даже не прислушивался.

По дороге домой я размышлял о своем сочинении. Каково же было мое изумление, когда по прочтении вчерашних плодов труда я понял, что это вяло, смешно, растянуто и бессодержательно.

Как истинный мазохист я прочитал начало жене.

Текст, что и следовало ожидать, ей не понравился, она сочла его слабым.

Я стал вычеркивать из текста «лишние» слова, но минутой позже заметил, что предпочел бы вычеркнуть все. Решил подойти к нему с другого конца: все надо оценивать с точки зрения развития действия. Первоначальный текст начинался фразой: «Наш герой был железнодорожник». Ерунда. Киногерой должен сразу же задействовать, поэтому предпочтительнее начать так:

«Из электровоза выходит мужчина лет пятидесяти с небольшим, машинист. Он — энергичный, рослый, бритый, зовут его Яно Грс».

Текст продолжается:

«Яно Грс подает руку машинисту, сменяющему его, берет сумку, в которой гремят бутылки из-под малиновой воды, и вдоль длинного товарняка направляется к станции».

(Я подумал: почему я написал, что бутылки из-под малиновой? А потому, наверное, чтобы не заподозрили, будто я не знаю, что машинист не смеет потреблять алкогольные напитки.) Грс входит в здание, минутой позже выходит, но одет он иначе — в железнодорожную форму. (А в чем он был до этого?)

Нет, не стану я править текст. По крайней мере вижу, как пишется, когда человек зол и хочет любой ценой доказать, что он талантлив.

Далее следует:

«Дома Грс ставит бутылки в угол, где уже полно других бутылок. Встречает его жена Анна. Яно обнимает ее, поднимает, целует, вертит, щекочет, трясет. Жена вырывается из его объятий и идет к плите, где в кастрюле кипит вода.

Супруги ужинают. Яно кладет в свой правильно очерченный рот куски мяса, он доволен и уравновешен, к тому же рад, что у него хорошая жена. Потом они идут спать.

Утром просыпаются. В будильнике что-то похрипывает, потом он начинает весь трястись, подпрыгивать, дребезжать. Жена Яно говорит: «Уже утро, Яно».

Яно вскакивает — и сразу же становится веселым, энергичным, собирает чемодан. Едет в отпуск. Жена все уже приготовила — ему только остается защелкнуть чемодан, одеться, нежно поцеловать жену на прощанье и сесть в автобус, который отвезет его в курортный городок. В автобусе Яно расстегивает воротник, протягивает ноги и дает понять своим попутчикам, что собирается немного отдохнуть. Среди попутчиков оказывается несколько женщин, которых он намерен изучить подробнее.

Выходит наш герой в курортном городке. Он несет чемодан, глаза у него блестят, бегают по сторонам. Он примечает каждую женщину. Видит и двух оптимистических старушечек, которые меряются, стоя спиной друг к другу. Обе одинаковы. Яно разделяет их радость жизни.

Он проходит мимо достойных продавцов сувениров, мимо фонтанов, отеликов и магазинчиков, идет перекрестками и, опираясь о перила, поднимается по лестнице в отель «Мирамар». Название немного смущает его, он покачивает головой. Но тут же приспосабливается к исключительно роскошной обстановке, шепотком повторяя экзотическое имя — оно довольно красиво. Иным, пожалуй, и быть не могло.

За конторкой бюро обслуживания, где царствуют сошки и незыблемые распоряжения директора отеля, стоит мужчина. В нем что-то военно строгое, что-то немного инвалидное, что-то плутоватое, что-то слабое, что-то сильное. Яно Грс, наш герой, в первую секунду не знает даже, как себя вести, не знает, с кем имеет честь. И неудивительно, что забывает представить один из множества документов и, подчиняясь магической силе этого молодца, лепечет: «Простите!» Мужчина молча улыбается. Слов он не бросает на ветер. Отдыхающие забывчивы, слова надо дозировать. Он цедит: «Это ваше. Это возьмете туда и туда, это туда и туда, это я оставлю у себя. Ужин уже не получите». Он ждет, какое впечатление произведет последняя фраза. Знает, что она возымеет свое действие. Яно ощущает это действие на себе, но делает рукой широкий жест и уходит — идет полежать в комнате.

Лежит он в одних трусах, развалившись на кровати; время от времени подергивает мышцами. Приходит новый отдыхающий, манеры которого совершенно иные, чем хотел бы видеть у своего соседа Яно. Проявляется это хотя бы так: когда Яно начинает о чем-то говорить, сожитель прерывает его тем, что уходит в ванную и пускает там воду.

Казалось бы, вот-вот он должен вернуться, но по звукам он вроде бы влез в ванну и купается. Яно входит в ванную комнату — новичок держит руку на кране и регулирует воду. Яно, уже ни о чем не спрашивая, одевается и идет на прогулку.

Он восторгается деревьями и кустами, водяными птицами на реке и скамейками, которые крепко вбетонированы в землю, но при этом красивы. Он встречает пары супружеские, пары любовные, пары, которые совсем не пары, пары, которые беседуют, пары, которые ссорятся. Встречает он и группки девушек, группки девушек и женщин немолодых, группки старушек и тинейджерок[27], группки детей и родителей с дядями и тетями. Встречает он и одиноких мужчин, и прекрасных, замечательных, высоких, низких, красивых, шармантных, покинутых дам, женщин и старушек. Женщины в джемперах и вечерних платьях. Одни иностранки в спортивных костюмах, другие с большими декольте, а прочие в очках, с сумками, в платках, повязанных на голове поварским чепцом, в платках на шее, в платках, традиционно накинутых, — женщин много. Встречает он и «рассерженных» молодых людей, явно пьяных аборигенов. Встречает и нескольких курортных служащих, садовников и их мастера, подметальщика и его помощника, сотрудника ОБ в чине старшего сержанта и его коллегу-старшину, встречает сестричку, что идет, пересекая площадь, в аптеку, мужчину, который смотрит ей вслед и, споткнувшись, чуть не падает, встречает другого мужчину, который смеется над этим споткнувшимся, и встречает очень высокого, смешного, занятного человека, длинного, как Плахта[28], уж это наверняка какая-нибудь персона из мира искусства.

Яно Грс входит в кондитерскую, съедает пирожное, выпивает кофе и коньяку с содовой, платит, моет руки в туалете и выходит в ночь — городок снова несколько иной.

Наш герой идет спать. Постель сожителя расстелена, но его нет.

Будь у нас время, мы могли бы понаблюдать, как Яно Грс и его сосед в первый раз серьезно беседуют: это могло случиться, например, в первую ночь, когда коллега возвращается с телевизора, что на первом этаже, — он смотрел детектив, или, захоти, мы могли бы послушать их разговор — за кадром — утром перед завтраком. Но можем на время и отложить более близкое их знакомство.

Мы видим нашего героя, как он вместе с другими отдыхающими ждет распоряжения, которое позволит им наконец занять место за столами. Сотрапезники уже перезнакомились. Чтобы стол был типичным, посадим за него такие фигуры: первым сидит Яно, рядом с ним Феро Фрущак, железнодорожник из Восточной Словакии, возле Фрущака учительница в трауре и последняя компаньонка по столу — женщина лет под тридцать, жена лесоруба, остроумная и болтливая, не крупная, но сильная, сексуальная или даже нет, в зависимости от того, как влияет на ее неврастению атмосферное давление.

Эти женщины нашим мужчинам, Грсу и Фрущаку, не нравятся. Грустная учительница — в трауре, та вторая, лесорубша, — опасна, часто хвалится, что и побить ловка. На своего лесоруба, дескать, всегда находит управу.

Фрущак ест мало. Постепенно мы узнаем, что он не дурак выпить и что отдых не очень интересует его, так как у него не густо с деньгами и приходится жаться.

Грс представляется женщинам как железнодорожный инженер. В качестве доказательства ему достаточно перечислить станции от Праги до Брно или от Братиславы до Богумина. Лесорубша чувствует себя в этом обществе хорошо, а учительница — не очень, так как хотела сидеть с одной пожилой женщиной, своей односельчанкой, которая добровольно взялась приглядывать за ней на отдыхе, чтобы дома во всем отчитаться перед ее мужем, усатым директором средней школы.

Отдыхающие стоят перед отелем, выжидают. Играет музыка, ответственность за которую несет культорг. Кто курит, кто знакомится. Разгоряченные жены непристойно заглядываются из-за мужниных спин на иных молодых людей — вид у всех отличный, здоровый, отдохнувший, заурядный. Здесь нет ни горбатых, ни одноногих, нет никого с ампутированными пальцами, это все люди, которые работают, а сейчас отдыхают, но отдых как-то у них не загаживается. Здесь нет интеллектуалов, которые могли бы что-то покритиковать, принизить или сравнить со своими фантазиями, нет здесь и бузотеров, которым все равно, здесь они или дома, где одним махом могли бы сломать елочку или выкинуть какой-нибудь другой фортель. Все смиряются с тем, что они здесь на отдыхе.

Яно объясняет своей соседке по столу, с которой сейчас стоит на лестнице, той самой грустной учительнице, что не любит, когда кто-то похваляется званием, и потому просит ее в разговоре не называть его паном инженером. Он-де не привык к этому: работает среди одних инженеров и все они называют друг друга по имени. И с ней, право, он с удовольствием общался бы на том же уровне, но это потребовало бы перехода на «ты». Учительница слушает вполуха и вздыхает с облегчением, когда наконец появляется ее старушка. Она берет старушку под руку, и они обе уходят.

Яно отправляется на прогулку. До его ушей долетают обрывки разговоров. Он встречает своего сожителя, разговаривающего с какой-то особой по-немецки. По истечении некоторого времени Яно вынужден повернуть обратно, ибо просторы парка, как и всего курорта в целом, не бесконечны, у них свои границы. В этом месте границу создает река.

На берегу реки стоит барышня, смотрит на деревья по другую сторону и размышляет, что ей делать. Яно улыбается и говорит:

— Когда я сюда приехал, мне все казалось бо́льших размеров.

Девушка тоже улыбается и говорит:

— Естественно.

Яно не спешит завязывать знакомства и, убедившись, что барышня не собирается перепрыгивать реку, медленно, заложив руки за спину, поворачивает назад в парк, рассчитывая, что она пойдет назад той же дорогой. Барышня именно так и поступает. Но идет медленно, изучает Яно сзади. Яно вдруг останавливается и говорит:

— Великолепный парк, в самом деле, уникальный, видно, что за ним ухаживают.

Барышня улыбается. Обрывает травку, говорит:

— Естественно. Я люблю парки.

С этой минуты Яно шагает рядом с ней. Ему не хочется, чтобы остальные отдыхающие подумали, что они с барышней до сих пор вообще не были знакомы. Поэтому он говорит:

— Еда в самом деле стала хуже. — Но когда они оказываются вне пределов слышимости, Яно добавляет: — Это все говорят.

Барышня спрашивает:

— Вы здесь давно? Естественно, отвечать на этот вопрос вам не обязательно.

Барышня кажется Яно необыкновенно порядочной и воспитанной. Качая головой, он выражает удивление ее неназойливостью и откровенно признается:

— Со вчера. А вы?

Не следует забывать, что наши герои двигаются не в безлюдном пространстве. Им все время приходится уступать дорогу встречным, следить за тем, чтобы не столкнуться: на пятачке не бог весть какое оживление, но и не пусто. Барышня восклицает:

— И я тоже! Какое совпадение! А еще говорят, не бывает случайностей!

Яно кивает головой, давая понять, что люди — дураки, если думают, что нет случайностей. Барышня наступает:

— Мы встретились случайно или это перст судьбы?

К такой скоропалительности Яно не готов, но он отвечает:

— Трудно сказать. Да и вообще — что такое случайность?

Барышня делает вид, что такой сложный метафизический вопрос не иначе как доказательство фатальности их встречи по-над рекой, она опускает глаза, задумывается.

Яно самоуверенно поднимает голову, когда мимо них проходит лесорубша с каким-то неуклюжим хмырем — рубашка застегнута по самый кадык, он курит, старый, ужасный, небритый, вроде бы голодный после вчерашнего мифического ужина. Лесорубша останавливается — она с радостью присоединилась бы к Яно и его приятельнице, и даже со своим дедусей, — но Янова барышня явно против. Она даже не замедляет шага, продолжает идти быстро, и Яно, чтобы не потерять ее из виду, наконец решается и, отбросив всякие приличия, дает деру от лесорубши. Он догоняет барышню, которая делает холодный вид, не иначе как ломает комедию. Яно недовольно говорит:

— Сущий ад. Ни минуты покоя, каждый здесь что-то придумывает, строит козни, распускает сплетни, но при этом…

Барышня сохраняет нейтралитет:

— Неужто это так ужасно? Естественно, здесь всякие люди. Кто это был?

Яно машет рукой. С барышней кто-то здоровается, но она умеет разом отбрить приставал. Она вынимает зеркальце и подкрашивает губы. Те, что поздоровались с ней, отходят. Яно продолжает:

— Я не могу понять, почему люди такие завистливые.

Барышня говорит:

— Это наша болезнь. Естественно, нужно уметь различать. Один проявляет свою зависть так, другой — этак. Но по сути это одно и то же. Тут вы правы, я очень хорошо понимаю вас…

— Возьмите, к примеру, такую ситуацию, — говорит Яно, ободренный пониманием барышни, — человек вполне пристойно идет с кем-то в кафе, допустим с коллегой, а уж разговоров не оберешься. Зависть царит повсюду — от министерств до самой что ни на есть захудалой конторы.

— Вы думаете, в других местах лучше? К примеру, в школе? — говорит барышня.

Яно спрашивает:

— Вы что, учительница?

Барышня кивает. Разумеется, мы можем предположить, что она соврала Яно. Пока мы ничего точно не знаем. Яно овладевает собой и представляется:

— Инженер Грс. Ян Грс. Железнодорожный, — и протягивает барышне руку.

Барышня говорит:

— Грета.

И ничего больше. Это имя приводит Яно в романтическое возбуждение, он мечтательно начинает вибрировать голосовыми связками:

— Грета, Грета, Крета, Маргарета, я буду вас называть Рета, хорошо? Рета, вы ничего не имеете против?

Барышня смеется. От смеха она выгибается то вперед, то назад. Она довольна. («Он называл меня Рета, — вспомнит она позже. — Он был потрясающий».) Яно берет ее за руку, смеется, взял он ее руку как бы мимоходом, словно боялся, что кто-то опрокинет ее в этом неустойчивом положении на тротуар, какой-нибудь дурак, что несется на всех парах с ужина. А секундой позже он с серьезным видом изрекает, опустив руки вдоль туловища:

— И еще говорят — нет случайностей. Одна женщина… которая, увы, не была предназначена мне судьбой… мы так понимали друг друга… звалась Рета.

Барышня задумывается. Она понимает его. Ведь и у нее в запасе полно несчастных роковых случайностей. Яно переходит на бодрый тон:

— Но не будем об этом сейчас говорить. Все-таки мы на лоне природы, на отдыхе, мы же не на кладбище, никого не хороним, правда же? Не грустите, Реточка моя. Жизнь собака, а мы ее щенята. Не знаю, кто это сказал, но это совершенно точно.

Барышня спрашивает:

— Вы читали «Жана-Кристофа»[29]?

Яно говорит:

— Он у меня дома. Но знаете ли, у меня нет, в самом деле нет времени для книг. Без сомнения, когда-нибудь прочту его.

Рета настаивает:

— Вы должны его прочесть. Это самая прекрасная книга на свете.

Рета, по всей вероятности, начнет рассказывать содержание книги, продолжит свой рассказ и в кондитерской, где Яно, совсем разомлев, пожалеет, что не назвался музыкантом. Он обстоятельно изучает Ретины ноги и все прочее, чему способствует яркое освещение в кондитерской.

Как расстается эта пара? Крупный режиссер заставит их блуждать по парку или вдоль реки, создаст из этого балет, режиссер средней руки решит все одним махом: наши герои целуются у входа в «Мирамар», Рета ойкает, когда Яно по-мужски прижимает ее. Темнеет, сцену неплохо закончить стрекотом цикады или сверчка.

На второй или на третий день после обеда к столу, за которым сидят Яно, учительница в трауре, лесорубша и Феро Фрущак, подходит одна отдыхающая и предлагает мужчинам — разумеется, вместе с присутствующими дамами — сопровождать на запланированной прогулке ее и сидящих за соседним столиком женщин — смотри-ка, женщины уже улыбаются, — ибо им одним идти в лес страшно.

У Яно свои обязательства, он запускает взгляд в угол, где сидит Рета. Но дамы уже приближаются, хватают Яно за рукав, Фрущак тоже помогает ему подняться — и так группа в полном составе отправляется в лес. Яно без Реты сам не свой, но его задумчивость воспринимается всеми как нормальное состояние порядочного супруга, который оставил дома жену. За столом Яно не утаивает своего семейного положения.

Разговор сосредоточивается на эротике. Яно тащит под руку самую активную и самую агрессивную дамочку, которая явно вознамерилась пережить на курорте приятное приключение. Дамочка говорит:

— Пан инженер, вы были когда-нибудь неверны?

Яно смеется:

— Нет. Никогда. У меня другая натура.

Дамы хохочут. Фрущак говорит со знанием дела:

— Для этого натура не нужна.

Их группа идет по тропинкам, мимо беседок, дамочка Яно то замедляет, то ускоряет шаг, и так и сяк командует им, распоряжается всеми остальными, в том числе и Фрущаком, который безропотно повинуется ей. Навстречу им попадаются и другие группки — о каждой надо сказать что-то вслед.

На каком-то идиотском месте группа отдыхает, сидит, уставившись в долину или на горы, разглядывает деревья, облака, иные женщины вспоминают даже детей и супругов, вспоминают о своих компотах и прочих обязанностях, но как о чем-то отдаленном, что давно позади, как ночной сон.

Дамочка Яно разувается, бросает туфли ему на колени и босая бежит в лес, в рощу. Поначалу никто на это не обращает внимания, но, когда женщина долго не возвращается, Яно спрашивает:

— Что она делает?

Фрущак смотрит на обувь и отмечает то, что всем и так ясно:

— Она забыла туфли.

Женщины аукают, но из леса никто не отзывается. Яно орет по-мужски:

— Ну что там? Нечего устраивать тут потеху!

Женщины поднимаются и, делая вид, что им тут надоело, собираются в обратный путь.

— Ненормальная, — говорит Фрущак, с сигаретой во рту разглядывая туфли. Он входит в рощу и кричит:

— Вы кое-что забыли, дорогая пани!

Это воспринимается как намек, женщины смеются. Яно обстоятельно завертывает туфли в газету и решительно направляется в лес.

— Вы куда? — слышит он голоса позади себя. Лес закрывается за ним, словно храм.

Дамочку он очень скоро находит. Она сидит на лужайке, в руках держит букет цветов, опахиваясь им, точно веером. Яно сперва следит за ней из рощи, потом, набравшись смелости, выходит на лужайку. Дамочка бросается наутек. Яно кричит:

— Что вы делаете? Разве туфли не нужны вам?

Минутой позже он находит ее в другом месте — в весьма поэтическом. Он приносит ей туфли, женщина обувает их. Потом серьезно спрашивает:

— Вы в самом деле такой балда, каким притворяетесь?

Яно подсаживается к ней и спрашивает:

— Что вы имеете в виду?

Женщина склоняет голову, роняет слезу. Яно глядит на нее с ужасом, потом сжимает ее за плечи и страстно выпаливает:

— Я не допущу этого! Вы не должны плакать. Я запрещаю вам. Жизнь — это больше чем сплетни, зависть и людская мелочность. Жизнь прекрасна, а вы плачете… Скажите, не я ли тому виной? Можете мне открыто сказать, я не неженка, я вынесу и жестокую правду.

Дамочка истерически кричит:

— Все одна болтовня. Вы, мужчины, любите только болтать, но не понимаете женщину. Мне отвратительно это ваше мужское ханжество.

Яно валится на спину и, жуя травинку, серьезно говорит:

— Вы очень во мне ошибаетесь. Но есть ли смысл о том говорить? Может, когда-нибудь вы и поймете, что существуют люди с чистым сердцем, которые хотят другим добра. Я понимаю вас. Кто-то обманул вас. Но разве нельзя надеяться на лучшее? Неужто вы потеряли всякую надежду?

Дамочка принимает его оптимистический тон. Она подавляет в себе тревогу и грусть и, бросая жизни вызов, смеется сквозь слезы: показывает всему миру, что еще не потеряла надежды. Она погружает в волосы гребень, меняет прическу, становится совершенно иной — и поэтому говорит теперь совершенно иначе:

— О вас я так не думаю.

Яно, наслаждаясь признанием-сигналом, спустя минуту спрашивает:

— По чему вы судите?

Дамочка смотрит ему в глаза, она снова едва не плачет — ну позволительно ли действовать откровеннее… Но Яно не садист, он протягивает ей руку помощи:

— Здесь так чудесно. Я восхищаюсь вами, вы такая вся из себя необычная. С теми дамами я чуть не умер от скуки.

Женщина отвечает обыденным тоном:

— Я не виновата. Не стоит говорить о них плохо.

Некоторое время они глядят куда-то вперед. Затем Яно протягивает руки, опрокидывает женщину навзничь, и они сливаются в страстном объятии. Смелый режиссер сделает из этого прекрасную сценку, средний режиссер прибегнет к чудесам кинотехники.

По пути к дому отдыха Яно постепенно отстраняется от своей дамы — теперь они уже не держатся за руки и ведут себя как совсем посторонние. Они до такой степени осмотрительны, что дамочка приходит на ужин одна, а Яно изумленно возводит глаза к небу, увидев на террасе перед «Мирамаром» грустно сидящую Рету. Но ее грусть продолжается недолго. Мимо них вскоре проходит Фрущак, спрашивает:

— Где та психованная? Ты нашел ее?

Яно, махнув рукой, отвечает:

— Что ты хочешь от бабуси? Весной ей стукнет восемьдесят, лучше бы сидела дома.

Фрущак, до которого шутка доходит с некоторым опозданием, улыбается. На прощание кивает.

Неделю спустя, кажется в субботу, приезжает к Яно тесть, теща, шурин с женой, Янова жена и трое детей. Все вместе обедают в одной маленькой корчме. Тесть вздыхает, пьет ром, ему хотелось бы остаться здесь подольше, а теща сердится. Перед трактиром притормаживают машины, около них вертятся их владельцы, бухают дверями, одни уезжают, другие приезжают, ищут местечко в корчме, заказывают еду, присматривают за детьми, заставляют их делать то, к чему дома они не приучены, то есть вести себя прилично и тихо. Каждый хочет казаться культурным, воспитанным, интеллигентным, в их памяти оживают правила бонтона, которые, однако, никак не увязываются ни с неловкими руками, не привыкшими есть с ножом и салфеткой, ни с обычным набором выражений — то и дело раздаются шокирующие детские словечки или неожиданные на первый взгляд вопросы, как, например, почему отец не снимает башмаков. Слышны и колкие замечания девочек-подростков, комментирующих лицемерное поведение родителей на людях. Матери и отцы подавляют в себе злость, лелеют мысль о возвращении в теплый домашний уют, где можно своему ребенку отвесить подзатыльник или хотя бы окриком заткнуть ему рот. Жены — каждая с какими-то мудреными украшениями на платье, впервые надетом, — дрожат от волнения, поскольку в туалете нет зеркала. Люди боятся, что подцепят от здешней пищи желтуху, едят с разбором, совсем в другом темпе, чем дома, и все это тяжелым камнем давит на желудок и вегетативную нервную систему.

Но хватит теорий, приступим к фабуле.

Жена Яно шепчет ему в ухо:

— У тебя тут есть кто-нибудь? Ночью небось все узнаю.

Яно строго смотрит на жену. Тесть спрашивает:

— Ну как тебе здесь живется?

Яно утвердительно машет вилкой. Теща присоединяется:

— А и правда, тебе здесь хорошо? Одни чужие…

Тесть одергивает ее:

— Не о том речь. Не приехал же он сюда выставляться перед знакомыми. Отец тебе кланяется.

Пятилетний сын вдруг заявляет:

— Мама останется здесь.

Яно с кислой улыбкой гладит его по волосам. Мальчик говорит, точно взрослый:

— Все ночи не спит.

Тесть замечает:

— О чем-нибудь другом не можете, что ли, при детях говорить. Отец тебе кланяется.

— Спасибо, — говорит Яно. Спрашивает жену: — Ты чего придумываешь? Через две недели я дома. А вы маму слушаетесь? Я ведь все узнаю.

Дочка Яно уже в переходном возрасте, она объявляет:

— Почему вы не поехали на курорт вместе? Когда выйду замуж, мы с мужем всегда будем ездить вместе.

Ее решительный тон никому не по нраву. Этот ребенок словно и не их вовсе: не видит разве, что она на людях? Но дочка продолжает высказываться:

— Зачем люди женятся или выходят замуж, если не хотят потом вместе ездить, весело время проводить?

Мать говорит:

— Фу-ты ну-ты, до чего она вдруг умная стала. Отец получил санаторную путевку. Кто бы вам без меня стирал, готовил, вы бы весь дом перевернули. Сама палец о палец не ударишь, а рассуждать горазда. Это тебя в школе так науськивают против родителей?

Девочка говорит:

— Ага, в школе.

Тесть печально оглядывается вокруг — радуется, что стар. Теща замечает:

— Откуда вы только такие умные? В самом деле, в кого это вы?

Яно уже сыт семьей и заботами о ней. Он закуривает сигарету и выдувает дым прямо на тестя. Тот упреждает его:

— Не надо бы тебе курить. Яд это.

Жена Яно обмахивается газетой, украдкой снимает туфли и спрашивает:

— Ты гостиницу заказал?

— Какую гостиницу? Чего выдумала? Отстань! — бормочет раздраженно Яно.

Дочка навостряет уши, а потом невинно спрашивает:

— Мама, ты не забыла на гостиницу денег?

Тесть цыкает на внучку, того и гляди, рука поднимется… Яно говорит:

— Вернусь ведь… И прошу тебя… поговорим о другом. Как там отец?

Жена на это:

— Лежит, хорошо ему.

Тесть добавляет:

— Кланяется тебе.

Взгляд Яно падает на женины туфли, он отталкивает их ногой, шепчет:

— Ты что вытворяешь? На Ривьере ты, что ли?

Отзывается дочка:

— Мама, если не потратишь деньги на гостиницу, купишь мне ту юбку?

Яно спрашивает:

— У нее нет юбки?

Жена язвительно отвечает:

— Нету.

Теща утишает надвигающуюся ссору:

— Дайте покой отцу. Есть же у тебя в чем ходить.

Но дочка не сдается:

— Та юбка узка, не могу ее носить. Хожу все время в одной и той же. На мне экономите, а…

Яно выглядывает в окно, где течет курортная жизнь, замечает некоторые знакомые фигуры, возможно и ту дамочку, которой сохранил туфли и веру в жизнь. Официант проходит мимо с грузом пива и рома. Спотыкается о сынишку Яно и падает. Дочка смеется, но недолго. Яно подымает сына и хлопает его по заду, официант с минуту стоит над черепками, потом пинает поднос и идет успокоиться в кухню. Приходит старушка с метлой и ведром, заметает пол. Янов сын переходит из рук в руки, верещит и дергается, сестра тоже ему поддает, и тесть выходит с ним на улицу. Яно платит старшему официанту, который милостиво прощает им вину. Семья поднимается и идет к автомобилю. Возле него тесть держит внука под мышки и дает ему возможность спокойно помочиться на дорогу. Дочка говорит:

— А прогуляться не пойдем? Как же я скажу, что была на курорте, когда мы невылазно сидели в корчме.

Вспыхивает ссора. Тесть залезает с внуком в машину и усаживается на заднем сиденье. Янова жена открывает все двери, проветривает, отряхивает сиденье у руля. Какие-то фрайера спрашивают дочку, не продается ли их машина. Ответа не получают — дочка им вслед высовывает язык. Мать, увидев это, подходит к ней и дает оплеуху. Яно, разозлившись, исчезает за углом. Жена решительно садится за руль и ждет, пока все поймут, что пора отправляться домой. Семья занимает свои места. Машина трогает с места.

Наконец мы в столовой за столом, обедающие после супа ждут второго; лесорубши нет. К столу подходит прелестная официантка с красивым носом; подводит новую отдыхающую. Это девушка лет двадцати пяти, маленькая, забитая, очаровательная, приличная, хорошо одетая, хорошо причесанная; она как картинка, как мадонна.

Девушка всем подает руку, представляется:

— Ганка Тлста.

Фрущак закатывается. Такую фамилию он сроду не слыхал. Учительница в трауре говорит:

— Тлсты, по-русски Толстой, а это был великий писатель, так что не стесняйтесь своей фамилии.

Девушка на это:

— Когда выйду замуж, у меня другая будет.

Фрущак острит:

— Только не выходите за Худого.

Потом они обедают. Ганка подчищает все. После обеда она спрашивает:

— Вы гуляете? Здесь замечательный парк, правда?

Учительница — сама любезность:

— Сегодня концерт, я достану вам билеты, хотите?

Девушка рада. Она обращается к Яно:

— И вы пойдете?

Яно молчит, лишь пожимает плечами. Воспитанная Гана не забывает и о Фрущаке, спрашивает его:

— Вы идете?

Фрущак краснеет, еще энергичнее орудует зубочисткой и говорит:

— Мне с самого утра как-то не по себе, пойду лучше посплю.

Ганка спрашивает учительницу, что это будет за концерт. Оказывается, приезжает квартет валторнистов из самой Праги, весьма известных — как написано на афише — музыкантов. Яно справляется, будут ли играть только эти четверо, ведь это наверняка нагонит тоску. Ганка говорит:

— Не нагонит, я жду с нетерпением.

Вечером, проходя мимо клуба, Яно с Ретой слышат то быстрые, то медленные звуки, короткие музыкальные пьески. Яно говорит:

— Это музыканты из Праги, мы могли бы пойти на концерт.

Рета возражает:

— Там будет старуха. Потому-то она так прихорашивалась сегодня. Чего только бабы на себя не напяливают, чтобы выглядеть светскими дамами.

Яно напрашивается:

— Позови меня на чашечку кофе.

Рета качает головой: нет, уже поздно, завтра тоже будет день. Старуха всякую минуту может вернуться… Яно вздыхает, Рета целует его и говорит:

— Разве тебе мало было сегодня? Какой же ты ненасытный. Никто бы не дал тебе пятидесяти. И молодого солдата заткнул бы за пояс…

Яно стискивает зубы, ощетинивается:

— Какого солдата? Что у тебя общего с солдатами?

Рета хихикает. Яно поворачивается на каблуке и покидает барышню перед клубом. Она садится на скамейку.

Концерт окончился. Яно сидит в вестибюле в кресле. Выходит Ганка, Яно подходит к ней и говорит:

— У вас не найдется немного времени? Я хотел бы кое-что сказать вам.

Ганка любезно соглашается, они идут и садятся в кресла. Яно молча смотрит на девушку, словно размышляет о чем-то, словно ищет слова в своей сложной душе, словно испытывает особое волнение. Ганка говорит:

— Надо было вам пойти на концерт, вам бы понравилось.

Яно смиренно:

— Я уже о таких вещах и не помышляю. Я совершенно раздавлен.

Ганка делается серьезной. Яно продолжает:

— Никто меня не понимает, я совершенно одинок, я развожусь.

— Да-а? — изумляется Ганка. — У вас дети тоже есть?

— Нет, хотя бы за это спасибо. Я рад, что их нет. Кто может рожать детей в этот мир? Разве что преступники.

Ганка улыбается — ей как-то неловко возражать старшему. Меж тем холл пустеет. Яно хватает Ганку за руку, говорит:

— Вы не могли бы меня выслушать? Надеюсь, вы поможете мне?

Ганка оглядывается вокруг, смотрит на часы, наконец кивает утвердительно и говорит:

— Но тогда придется вам проводить меня до отеля.

— Что ж, могу рассказать вам о себе по дороге, пойдемте, — предлагает Яно.

Они идут и молчат. Ганка временами доверчиво улыбается, ждет от Яно исповеди, но тот вроде бы смущается. Вздыхает, разводит руками, снова вздыхает. Они садятся на скамейку. Яно начинает:

— Развод — отвратительное дело. Моя жена на десять лет старше меня. Когда я увидел вас в первый раз, у меня закружилась голова. Вы красивы.

Ганка машет рукой.

— Как и многие другие. Я не уродина, спору нет, но сказать — красива, о нет, это преувеличение.

Яно склоняется к девушке, хочет поцеловать ее, но Ганка отстраняется, и Яно, уронив голову в ладони, исторгает из себя душераздирающие стоны. Ганка говорит:

— Нам надо проститься. Я с удовольствием помогла бы вам, но сами видите… Вы молчите. Как я могу вам помочь?

Яно снова атакует ее губы, уже покрепче прижимая ее. Девушка все-таки высвобождается из его объятий, устремляется к отелю, но Яно со всей силой привлекает ее к себе и тянет в рощу. Ганка в ужасе сопротивляется:

— Образумьтесь, прошу вас, забудьте об этом… обо мне… Я закричу!

— Не посмеешь кричать, или я… не бойся, — бормочет Яно и все крепче стискивает тело невинной девушки. В самом деле, как тут закричишь? Ганка, должно быть, впервые в жизни осознает, что слово «помогите!» как-то неловко выкрикивать. Она разражается плачем, но нашего героя это еще больше распаляет. Он разрывает на Ганке блузку и отваживается на последний приступ. Они катаются по траве, между кустов, натыкаются на ежа, которого Яно пинает ногой. Еж, даже не свернувшись в клубок от испуга, спасается бегством.

Вдруг откуда-то на них падает свет — Яно выпускает девушку и бросается наутек. К Ганке приближается женщина с большим фонарем, светит ей прямо в глаза и спрашивает:

— Чем вы здесь занимаетесь? Вам не стыдно?

Ганка приводит себя в порядок и с плачем бежит через площадь к отелю. Яно сидит на дереве и наблюдает за всем. Когда женщина с фонариком удаляется, он слезает с дерева и, смеясь, пускается по дороге к «Мирамару».

Своему сожителю докладывает:

— Эти женщины, скажу я вам, ужасное дело. Такого у меня еще в жизни не было. Есть тут одна деревенская телочка. Корчит из себя даму. Дома хлебают из одного горшка, а тут ведут себя точно графини.

Сожитель устало смотрит Яно в рот — эти речи его не очень занимают. Он спрашивает:

— Что случилось?

— Болтаюсь с ней по кафе, плачу за нее, — беззастенчиво сочиняет наш герой. — Были на концерте. Провожаю ее домой. Ну все ж таки мужчина я, небось не водица течет в моих жилах.

— Пожалуй, и у меня — не водица.

— Тогда вы поймете. Хочу ее поцеловать. А она вдруг зовет на помощь домохозяйку, или черт знает кто это был, проверяют у меня документы…

— А на вид она выглядит вполне благородно, — говорит сожитель. — Правда, я сразу же хотел сказать вам, что это шлюшка. Я видел вас в парке. Ее зовут, кажется, Маргарета?

Яно гогочет.

— Да не о той речь. Это прозрачный случай. С этой я, увольте, и не начинал бы. Не ее имею в виду.

Сожитель накрывается одеялом и говорит:

— Спокойной ночи. Я немного прибалдел, выпил красного вина с ромом.

Яно идет мыть ноги. Когда возвращается, сожитель сидит на кровати, чешет грудь и вздыхает:

— Душно…

Яно распахивает настежь окно, устраивает сквозняк. Залезает в постель, вздыхает. Сосед тоже ложится и тоже вздыхает:

— С женщинами тяжело найти общий язык.

— Святая правда, — говорит Яно, — сами не знают, чего хотят.

На следующий день на завтраке Яно тревожно оглядывается, ждет Ганку, уже заранее надо всем посмеиваясь. Завтрак съеден, но Ганки не видать. Учительница говорит:

— Где наша приятельница?

— Феро, не знаешь, где она? — спрашивает Яно Фрущака. У Феро застревает что-то в горле, он злится, кашляет, стучит кулаком по столу. Учительница в трауре ждет, чем все это кончится, а потом спрашивает Феро:

— Вы видели ее?

— Ага, — отвечает он, — вчера на ужине.

— И я, — присоединяется Яно. — Но ведь вы были с ней на концерте, да? Она была там.

Учительница говорит:

— Я не смогла пойти.

Отдыхающие стоят перед столовой. Яно подходит к Рете и, заигрывая с ней, хлопает по плечу. Прячется. Рета замечает его, гордо отходит к группке каких-то старушек, расспрашивая их, что будет на обед. Яно отправляется в парк, к нему присоединяется Фрущак. Ходят они туда-сюда, посиживают, опять прогуливаются, скучают. Фрущак говорит:

— Пошли пива выпьем.

Яно соглашается, они входят в корчму. Там полно народу, разговор идет о войне, об Иране, о тайфунах, один перебивает другого, никому не хочется слушать собеседника. Наступает время обедать. Яно блуждает взглядом по столам — он всегда это делал, но сегодня свое зырканье пытается обосновать:

— Не пересела ли наша пташка за другой стол? Может, мы не устраиваем ее.

— Вот именно, не устраиваем, — подтверждает Фрущак, — я сразу заметил, что это благородная барышня.

Учительница молчит. Но под конец сообщает:

— Ганка уехала. Отправилась домой. Никто не знает почему.

Яно выразительно смотрит на Феро, стукает себя по лбу, давая понять круговым движением пальца, что девица, как видно, с приветом. Говорит:

— Мне все ясно. Мне она с первого взгляда показалась того…

Яно внимательно глядит на учительницу в трауре. Знает ли она что-нибудь или не знает? А хоть и знает! Дело сделано.

Наши два героя, Яно Грс и его товарищ по комнате, готовятся ко сну. Яно читает газету и одновременно слушает радио. Кто-то стучится. Яно бодро откликается:

— Входите!

Входит элегантный молодой человек лет двадцати пяти, здоровается и спрашивает:

— Здесь живет пан Грс?

Сожитель, опасаясь, что эта ситуация может вылиться в какое-либо недоразумение, говорит:

— Не уверен.

Яно, однако, подходит к молодому человеку с вопросом:

— А кому он понадобился?

— Вы и есть Грс?

Яно кивает. Молодой человек говорит:

— Вы могли бы выйти на минуту в коридор?

— В чем дело? Вы не можете сказать мне это здесь? — бормочет Яно.

И все-таки он надевает халат и следует за молодым человеком. В коридоре стоит Ганка. Когда мужчины только выходят из комнаты, Ганка кивает. Молодой человек закрывает дверь, приближается к Яно и говорит:

— Пойдемте со мной. Я должен вас передать в органы милиции за попытку изнасилования.

— Ты ненормальный, — хорохорится Яно, — я тебя вообще не знаю. Кого я хотел изнасиловать?

— Идемте, идемте, но прежде оденьтесь, — жестко приказывает молодой человек. Яно проскакивает в комнату, запирается изнутри.

Молодой человек с Ганкой советуются, прохаживаются по коридору, стучат в дверь. Поскольку им не открывают, они идут к лестнице. Слышно, как они спускаются.

Яно не может уснуть. До поздней ночи ворочается с боку на бок. Потом на цыпочках выходит в коридор. Везде тишина. Он начинает упаковывать чемодан, чутко следя за тем, чтобы не разбудить своего соседа. Утром ждет, пока Феро продефилирует на завтрак, и, как вор, боковыми тропками прокрадывается на автобусную станцию…»

Все это я написал за время своего ночного штурма.

Яно бежит на утренний автобус, но что теперь с ним делать? Как Ганка отомстит ему? Выдаст его? Кто этот молодой человек, который пришел с Ганкой к Грсу? Жених ее или брат?

Это еще надо будет решить.

Кому интересно узнать, как я дальше сочинял для фильма, пусть прочитает следующую главу. Ибо говорится:

Наибольший квадрат словно был без углов,

наибольший сосуд словно был без дна,

самый мощный тон словно был без звука,

наивысшая форма словно без линий была.

Тринадцатая глава

Вот уж понаписал! Смешной как будто сюжет! Хотя особенно он мне не нравился. Чем дольше я читал его, тем меньше он устраивал меня. Рета чем-то смахивает на эту дамочку, что занималась любовью с Грсом в кустах, когда он принес ей туфли. Идея с туфлями сама по себе неплоха. Уже одно название «Дон Жуан из Жабокрек» настраивало на обилие любовных сцен, дабы изобразить героя неутомимым самцом.

Когда Грс сбегает с курорта домой, сюжет становится курьезным, комедийным. Здесь все в порядке. Это дает возможность представить молодого человека как Ганкиного жениха: поначалу он может помечтать о мщении, пожалуй, было бы забавно, если бы он избил Грса.

Все эти перипетии причинят молодому человеку много хлопот. В конце концов он с Ганкой рассорится и бросит ее. А когда Грс возвратится домой и приступит к работе, когда было решит, что все утряслось, он неожиданно встретит Ганку в больнице в качестве медсестры. Жених к этому времени уже распрощается с ней, и Грс снова начинает свои атаки. Ганка берет Грса в оборот и принуждает его развестись с женой и жениться на ней. Вот так примерно, а потом посмотрим, что произойдет дальше. Причем надо написать все как можно быстрее, пока я расположен к этакому фривольному порханию в эротично-романтическом мире.

И, возможно, я бы даже закончил свое сочинение, если бы не сообразил, что предлагать его в редакцию для чтения перед очередным отпуском большинства сотрудников вовсе некстати. Куда более благоприятной для этого будет обстановка в сентябре.

Слово «сентябрь» привело меня в ужас. Неужто и этой осенью у меня обострится язва? Если так, то надо поскорей покончить с этим проклятым текстом, пусть уж он лежит в редакции. Не стану же я весь август терзать им свои мозги, все равно мне его возвратят (это будет уже четвертый по счету сценарий — первый был «Орестея», второй «Черный рубин», третий «Крепкий орешек»). Иной раз, когда мне особенно тошно, так и подмывает собрать все мои сочинения и снова представить их на рецензию. У тех, что зарубили мои тексты, явно рыльце в пушку — они частенько в разговоре вспоминают их. Поэтому «Дон Жуан из Жабокрек» ни в коем разе не должен быть хуже, дабы не принуждать моих коллег к компромиссу, вызванному угрызениями совести. Мне было бы даже спокойней, считай они три предшествующих сценария бездарными. Это означало бы, что между нами действуют законы нормальной критики, а не какие-то сомнительные соображения неловкости. Для меня вопрос решался бы проще: мне достаточно было бы знать, что мой «Дон Жуан» хорошо написан, а возьмут ли его или нет — это уж дело второстепенное. Нашего зава, естественно, будет не устраивать фривольность, слабый общественный запал, отсутствие производственной проблематики, он станет искать в этом некую «нарочитость», мое нежелание выполнять насущные требования эпохи.

Я злился сам на себя. Не растягивай я так сюжет, я мог бы написать весь текст одним махом, и гора с плеч. Только вообразить себе те месяцы работы, которые предстоят мне еще со сценарием!

От этих мыслей я просто занемог. Явившись первого августа на работу, я ни с того ни с сего напустился на коллегу, которая питала ко мне теплые чувства, не в пример другим, и всегда за меня заступалась. Я сказал ей, что мои сослуживцы ничтожества, которые не могут ничего путного посоветовать, а сверх того — они еще и подлецы. Приятельница хотела успокоить меня, но потом отругала, а когда я ушел, доложила о нашей ссоре и остальным. Никто не мог понять, что на меня нашло. Откуда им было догадаться, что я злюсь на самого себя, если я сам того не сознавал. Коллеге я сказал, что она бесчувственна, что рассуждает, как машина, а остальные и вовсе не вправе говорить, что способны мыслить. Конечно, это бездумные, жалкие рабы, повторяющие как попугаи несколько чужих мыслей. Ярость не покидала меня и в автобусе. Даже ноты для гитары выводили меня из себя, хотя, как правило, успокаивают. В отчаянии я залез в постель. Временами мне казалось, что я уже нашел, чем завершить сюжет, но стоило сесть за стол, как из головы все улетучивалось. В третий раз берусь за этот сизифов труд: придумываю тему, предлагаю ее, защищаю ради того, чтобы вновь покорно возвратить все в ящик стола.

Мне никак не удается скомпоновать материал так, чтобы наконец удовлетвориться. Боюсь, что пройдет месяц, и я совсем выдохнусь. В прошлый год меня доконали блохи, с которыми я неделю боролся, и, конечно же, смерть отца, его похороны — все это разбередило язву. Август — неподходящий для работы месяц, он всегда приносит с собой нечто, что высасывает из меня все силы. Нервы и жара вконец изнуряют меня, и язва опять оживает.

Не спится ни ночью, ни днем. Ночью завывает соседский Бояр. Его завывания напоминают мне звуки, какие издает валторнист, когда впервые трубит, не зная еще, как дуть в инструмент. Днем — жарища и суета, и потому отпуск не приносит мне ни малейшего облегчения: ни сценарий не получается, ни сил не прибавляется.

Четвертого похолодало. Я помню одно такое четвертое августа, когда после несусветной жары пронеслась гроза и кончилось лето. Да, помню: я был тогда на Каменной мельнице, и как раз на четвертое пришлось воскресенье. Вечером разразилась гроза, и термометр уже не поднялся выше двадцати градусов.

Утром я взялся за работу. Вставил бумагу в машинку и задумался, что же, собственно, произойдет дальше.

Нет, план, по которому Ганка пытается выйти замуж за Грса, не годен. Действие — решил я — должно кончиться на курорте, где нет определенных временных границ и отзвуков дома. Отпуск на водах будет самостоятельным целым, бегством из реальности. Герой, конечно, может возвратиться домой изменившимся к лучшему, но пусть все совершается в одном месте. Итак, продолжение следует:

«Наш герой Яно Грс тащит тяжелый чемодан к автобусной остановке, но вдруг замечает Ганку и ее друга, который сейчас выглядит еще более угрожающим, чем ночью. Они стоят на той же остановке, куда держит путь Яно. Поэтому Яно приходится изменить свой первоначальный замысел и свернуть в лес. Притаившись там, он следит за происходящим. Ганка и ее приятель не садятся в автобус, а встречают еще одного человека. Это великан, точный Голем, сильный и суровый, при том вспотевший и уродливый. Ганка протягивает ему руку, Голем целует ее, и они все трое, не спеша, о чем-то беседуя и размахивая руками, направляются к центру курорта.

Яно осторожно выбирается из кустов — чемодан обременяет его. Сотруднику в форме ОБ кажется весьма подозрительным человек, выходящий с чемоданом из леса. Яно предъявляет документы и открывает чемодан, хотя предварительно перечисляет все, что там находится. Сотрудник спрашивает:

— Куда вы шли с чемоданом?

Яно в замешательстве.

— Я хотел определить, — говорит он, — сколько времени занимает дорога к автобусу, чтобы не проспать, когда через две недели поеду домой. А пока я почти ежедневно тренируюсь на этом расстоянии.

Сотрудник смотрит на него с неприязнью, хотя прямых причин не верить ему у него нет. Яно утаскивается назад в свою комнату. Сосед скучает и — благодарение богу — не спрашивает, куда он мотался с чемоданом. Яно распаковывается и принимает предложение своего сожителя сходить на кружку пива в корчму. Там наш герой заворачивает ненадолго в WC и видит играющих на дворике детей. У одного мальчика — лохматый медвежонок. Яно осеняет идея: он просит мальчика продать медвежонка. Потом в туалете прилепляет пушистую лапу под нос и сразу же делается усатым. Возвращается в корчму. Сожитель, не замечая перемены, продолжает спокойно говорить на тему, затронутую еще до Янова ухода в уборную. (Ну предположим: какое преимущество у понятия «вес» по сравнению с понятием «материальность».) Яно расстроен, ибо думает, что усы совсем не изменили его. Но вскоре все выясняется: сожитель близорук, но из эстетических соображений не носит на курорте очков. Он надевает их только в ту минуту, когда главный официант приносит им счета. Да и тогда подносит бумажку вплотную к глазам, а затем-таки дает прочесть ее Яно.

Яно, успокоившись, отправляется на прогулку.

Он в хорошем настроении. В самом деле, его никто не узнаёт. Он заходит к парикмахеру и коротко стрижется, возможно, даже наголо. Любопытный парикмахер слегка касается Яновых усов и, когда они, прилепленные слюной, отваливаются, помогает своему клиенту прилепить их снова. Теперь они держатся крепко, к тому же они еще и красивы — парикмахер старательно расчесал их.

Яно уверенно идет на обед. Садится на свое место. Ни Фрущак, ни грустная учительница не догадываются, кто это. Однако их впечатление, что с ними за столом новый сотрапезник, рассеивается, как только Яно заговаривает. На Фрущака накатывает такой приступ смеха, что он падает на пол, и его относят в медпункт. Грустная учительница смеется недолго, умеет владеть собой. После обеда Яно быстро встает и скрывается в своей комнате. Ни Рета, ни дамочка с туфлями не узнали его. Хотя он и бросился всем в глаза, ибо здесь такого мужчины еще не видали.

Спустя время его снова посещают гости. Могучий Голем, его приятель и Ганка стоят за дверьми, а Яно лежит на постели и измененным голосом объясняет, что пан Грс, инженер-железнодорожник, переселился в другой отель, но в какой — точно не известно.

На ужин, надо сказать, Яно уже не осмеливается идти. Перед входом в столовую стоит Ганка и ее телохранители, ждут, когда их жертва соизволит подойти к столу.

Яно идет ужинать в какой-то захудалый трактир. Здесь снова его обнаруживает тот самый сотрудник ОБ, что и утром. Он долго наблюдает за Яно и решает снова проверить его документы. Фотография Яно в паспорте не совпадает с его нынешним видом, что вынуждает сотрудника препроводить Яно для установления личности в районный милицейский участок. Показания Яно свидетельствуют о том, что он ненормальный, — его отпускают при условии, что он не будет носить усов.

Рано утром Яно покупает темные очки и преспокойно отправляется на завтрак. Выглядит он неплохо. Ганка издали видит его, но не уверена, он ли это. Оставляет своих телохранителей у входа в столовую. Таким образом, наш герой после недолгого времени снова встречается с Ганкой, с Фрущаком и с грустной учительницей. Ганка понимает, что Яно не убежит от нее, ее защитники тоже уверены, что после завтрака схватят его.

Отдыхающие покидают столовую, но Яно еще долго остается за столом один. Ганка ждет у дверей со своими друзьями — все идет как по маслу.

Но достаточно малейшего невнимания этих стражей справедливости, и Яно испаряется! Только его и видели! Молодые люди вбегают в столовую, проносятся через кухню, исследуют WC, заглядывают под кухонные столы и в шкафы, но Яно словно сквозь землю провалился.

Они выходят и устраивают короткое совещание в холле перед столовой. И вдруг видят, как Яно ловко прыгает с крыши на противоположный склон и исчезает в лесу. Они пускаются за ним. Через какое-то время терпеливый словацкий зритель увидит, как они, взмыленные и обозленные, едва выползают из леса. Они расстегивают вороты, обнажают свои мощные кадыки и обмахиваются носовыми платками. Потом отправляются на совещание в кафе.

Голем говорит:

— Как поймаю его, сожму вот этой рукой — три часа не выпущу. Мокрого места от него, скота, не останется!

И другой тоже намерен сурово наказать распутника, но он лишь скрипит зубами. А потом процеживает:

— Никуда он от нас не денется!

Ганку осеняет:

— Так мы его не поймаем. Но у меня идея. Заманим его в ловушку по-другому. Я напишу ему письмо, что я в него влюбилась и что хочу с ним встретиться. Конечно, встреча должна быть в таком месте, где нас никто не увидит, ибо братья такого не позволили бы. Они постоянно охраняют меня.

Голем вспыхивает.

— Я твой брат?

(Именно на этом месте я решил сделать-таки молодого человека Ганкиным братом. Голем как жених представляется более перспективным, и для Яно он гораздо опаснее.)

Молодой человек, то есть настоящий брат, успокаивает Голема:

— А ты поворочай мозгами. Не может же она написать, что у нее жених, он тогда не придет ни за что.

Голем понял и согласился.

Яно Грс получает через бюро обслуживания письмо. Читает его в комнате — он растроган. Тут же дает прочитать его сожителю, но тот какой-то заспанный.

Через некоторое время мы видим Яно — расфранченного, в шляпе, точно собравшегося на концерт. Он идет на условленное место, которое не следует предопределять в сценарии. Это будет такое милое местечко, где-нибудь за часовенкой — там, где уже не чувствуется атмосфера курорта, но царят какие-то иные волшебства и прелести. И вот он видит Ганку — она, нетерпеливо расхаживая, ждет его. Яно падает на колени и восклицает:

— Господи, девочка моя, я не перестаю любить вас, а вы повергаете меня в такой ад! Я не заслуживаю этого!

Ганка кивком просит Яно подняться и намекает ему, что им придется отойти немножко подальше, чтобы не вызвать подозрения. Затем говорит:

— Мой брат не может примириться с тем, как вы оскорбили меня. Я не хочу кровопролития, поэтому пришла к вам одна. Нам надо на что-то решиться. Но вы должны дать слово…

— Я готов сделать все, лишь бы вы простили меня, — обещает Яно.

— Это не так-то просто,— говорит Ганка, улыбаясь.

Яно сразу же успокаивается.

Тем временем добрый, интеллигентный, хорошо одетый, сытый, приличный словацкий кинозритель увидит, что Голем и Ганкин брат затаились в кустах совсем в другом месте. Ганка обманула их. Поскольку наши режиссеры не очень склонны выразительно различать интерьеры, хочу подчеркнуть, что расстояние, разделяющее эти две пары, следует снимать с вертолетов, чтобы видна была его дальность. Одновременно зритель получит возможность насладиться прелестями словацкой природы.

Правда, надо еще решить, что будут делать Голем и Ганкин брат, пока в кадре снова не появятся их жертва и Ганка.

Вернемся, однако, к Яно и Ганке. Между ними завязывается разговор, в котором мы можем использовать диалог из мольеровского «Дон Жуана», облегчив тем самым себе задачу. Зритель воспримет это как перекидку моста меж отдаленными эпохами, как выражение вневременности и универсальности нашей истории.

Что касается конкретных действий, то Ганка держится от Яно на расстоянии. Он тщетно пытается схватить ее за руку и прикосновением изменить ситуацию. Они быстро идут по красивой тропе, потом выходят на широкую дорогу. Ганка говорит:

— Если вы хотите спасти себя от моих братьев, вы должны объявить, что свободны и решили на мне жениться. Вы готовы ради своего спасения сделать такое заявление? Иначе вам не уйти от возмездия.

— Я не боюсь их. Но, конечно, если бы мы могли прийти к доброму согласию, я предпочел бы договор, — изъявляет Яно желание пойти на компромисс.

— За то, что произойдет в случае вашего отказа поступить так, как я вам советую, ответственности не несу. Вы же знаете, братья мои очень суровы, — предупреждает Ганка».

Стоп! На этом месте я прервал работу над «Дон Жуаном из Жабокрек». Боялся снизить уровень. Я был доволен, что довел ситуацию до такого накала, однако чрезмерная торопливость может испортить дело. Надо отдохнуть. Думаю, что теперь уже проблема количества: достаточно нанизать сколько-то эпизодов, чтобы просто позабавить зрителя. Ясно, что Ганке наш Дон Жуан нравится. Но любовь ее не может раскрыться сразу, кроме того, любовная пара должна до поры до времени скрываться и всячески изворачиваться, чтобы дать возможность ввести в сценарий комические сцены.

Мне очень захотелось воссоздать то место из Мольера, где Дон Жуан разговаривает с двумя возлюбленными одновременно.

На сцене еще должны появиться жена Яно — Анча — и его отец, который выздоравливает и тоже приезжает навестить блудного сына на курорте.

Если терпение читателя еще не иссякло, он может прочитать об этом в последующих главах.

Четырнадцатая глава

Дойдя до того места, где Ганка Тлста решает завлечь Грса в западню, я подумал было, что все мои трудности позади. Поймают его, вздуют, отдубасят, намнут бока. Потом мне приглянулась еще одна мысль: Ганка влюбляется в Грса, разбивает его супружество, выходит за него замуж, а потом напропалую изменяет ему. А как в нашем обществе карают за измену? Только изменой. Муж, стремящийся сохранить достоинство, не может возразить против любовных авантюр жены, коли сам был ей не верен. Тем самым наш сюжет осложняется: Грс пройдет сквозь мучительные испытания, пока не осознает, что Ганка — заслуженная им божья кара. Фильм, таким образом, станет своего рода руководством по наказанию неверности. Для моего героя это будет сошествием в ад — в ад второго брака. В этом аду герою от многого придется отказаться. Тяжкий выпадет ему жребий. Возможно, Ганка так его изведет, что он вообще отдаст концы…

Главной моей заботой в эти дни было не торопиться.

Оставив текст отлеживаться на столе, я пошел к Любо Польняку, ибо давно обещал ему одну книжку. Из дому я вышел в четыре, а к Любо попал лишь в полседьмого вечера. В книжном магазине купил ноты для гитары — они показались мне легкими. (Старые испанские маэстро: Луи де Милан, Нарваэс, Фуэнллана, Энриквэс де Вальдеррабано, Альфонсо Мударра, Гаспар Санс.) На проезжей части улицы нечем было дышать. Только на площади 4 апреля[30] воздух стал чище, и мне захотелось мороженого. На углу Михальской и Седларской я встал в очередь, но, когда наконец приблизился к цели, автомат испортился. Я повернулся и побрел прочь. Какая-то старушка сидела на бордюрном камне и ела мороженое в вафельном рожке. Из университетской библиотеки вышли библиотекари и уставились на открытые окна — их забыли закрыть стажеры-студенты. На улице почти никого не было. Я медленно шел по Ирасковой[31], думая пройти на площадь Гвездослава[32] и там чем-нибудь утолить жажду.

Вдруг навстречу мне Божидара — изнуренная жарой, она шла под стенами каменных домов и искала местечко, где можно было бы приткнуться и выпить «джуса».

Она только что кончила работу — перед глазами, по ее словам, все еще мелькали буквы корректуры. Ей тоже хотелось немного пройтись, прежде чем сесть в машину, стоявшую у капуцинского храма, и отправиться домой. Правда, ей еще придется заехать в издательство и захватить в проходной тяжелую сумку с покупками.

Я не был уверен, примет ли она мое приглашение зайти выпить кофе. Но мы так долго кляли жару, что наконец решили заглянуть в погребок к «Дежмару». Божидара заранее предупредила меня, что там над входом висит ужасно уродливая фирменная вывеска.

Во дворике было довольно душно, но переносимо. Я вытащил «детвы» — официант поднес огонек. Спичек в продаже у них не водилось. Чем дольше мы сидели, тем я становился спокойнее и веселее. Божидара, начитанная девушка, можно сказать, литераторша, просмотрела мои ноты и сказала, что она тоже играла три года на рояле. И теперь она нередко ходит на концерты, вот и недавно слушала пианистку, но та играла так скучно, что скулы сводило. Да и вид у нее был соответствующий: она сама по себе, а музыка — сама по себе. Я поддакнул: ведь и я на своем веку навидался таких музыкантов. Потом мы поговорили об опере — я заметил, что оперные приемы проникли сейчас и на эстраду. И здесь певец движением стремится дополнить текст и выразить свои чувства. Эти движения даже отрабатываются с хореографом, поэтому редко кто из певцов нынче естественно двигается на сцене.

Мы сидели довольно долго, и я все яснее понимал, что девушка не торопится, что ей хорошо, и это меня одурманивало, делало счастливым, казалось невероятным. Мне захотелось спросить ее, что поделывает ее молодой человек, но я тут же смекнул, что если бы она спешила к нему, то не была бы так спокойна. Я не спросил, и слава богу — позже Польняк объяснил мне, что она с мужем в разводе.

Мы допили «джус», и я предложил ей заехать вместе в издательство за сумкой, но с тем условием, что она отвезет меня к Польняку. Я и ее пригласил к нему — они вместе работают, и она уже не раз бывала у него. Она согласилась, предупредив, правда, что пробудет там недолго — около восьми должна быть дома.

Мы сели в — раскаленную машину и поехали. Я похвалил ее шоферскую сноровку, хотя в несколько неловкой форме, начав с того, что она слишком гонит. Божидара ездила, как заправский таксист. Я и оглянуться не успел, а мы уже пролетели под мостом и оказались у дома Польняка. Хозяев еще не было дома — встретил нас сын Польняка. Сварил кофе и попросил у меня «детву». Чувствовалось, что ему приятно стать как бы свидетелем какой-то тайной связи и вообще познакомиться с Божидарой. Спустя полчаса пришли родители. Польняк прочитал нам сказку, которую утром написал. Слушая, я не переставал сверлить глазами Божидару; и тут мы оба поняли, что с первого взгляда влюбились друг в друга. Я надеялся, что Божидара останется здесь на весь вечер и что наша любовь завертится на всю катушку. Я уже ничего вокруг себя не замечал, а лишь судорожно подыскивал доводы, которыми смог бы убедить ее остаться. И вдруг позвонила моя жена. Она тоже решила прийти к Польнякам. Божидара беспокойно встала. Из этого я заключил, что она тоже связывала со мной особые планы.

Телефонный звонок напугал Божидару, разбудил в ней совесть, она простилась, а я, дабы не усугублять ее смущения, даже не вышел ее проводить. На прощание разве что крикнул ей — пусть не забудет вытащить кирпич из-под колеса. Проводил Божидару сын Польняка. Вскоре пришла моя жена, и мы, уютно усевшись, стали потягивать вино.

Мне было грустно. К Польнякам зашла посидеть соседка и рассказала нам длинную историю, которая якобы произошла вчера. Один мужчина, женатый третьим браком, вечером привел в дом каких-то приятелей. Среди них была одна красивая женщина, которая без конца делала намеки на какие-то прежние отношения с хозяином дома. Выпили, пришло время расходиться, но та красавица ни за что не хотела отправляться домой. Вспыхнула ссора, все передрались, а хозяйка дома так сильно ударила своего мужа по шее каким-то деревянным светильником, что он тут же скончался.

Убийца уже арестована.

— Писали об этом в «Вечернике»? — спросила моя жена.

Польняк пошел поискать в машине сегодняшний «Вечерник», но в нем о происшествии не было ни слова.

Моя жена похвасталась, что и я бью ее, но, должно, я научился так бить, чтобы не нанести большого вреда. Польняк заметил, что женщины не умеют нормально ударить, а сразу же посягают на жизнь, не ведая, что такое игра, ибо в детстве не дрались, как мальчишки.

Потом соседка вспомнила, что умер еще один знакомый актер, от рака.

Жена Польняка сообщила нам о состоянии их двухлетней Катки — месяц назад девочка вдохнула орешек, его удалили, но у нее началось воспаление легких. Третьего дня девочка вернулась из больницы, но снова заболела, в легких у нее нашли какой-то «вентиль». Температура у малышки, правда, снизилась до тридцати семи, так что есть надежда на выздоровление. Моя жена и соседка тут же стали вспоминать подобные истории. Однако они тщетно пытались перещеголять пани Польнякову — у той более буйная фантазия и большой талант рассказчика, поэтому истории моей жены и соседки, основанные на реальных фактах, выглядели раз от разу все скучнее и бесцветнее.

Польняк заметил мою ностальгию и, дабы рассеять меня, объявил, что лично он допускает пятнадцать разновидностей морали. Пока я наконец не понял, что он просто-напросто хочет вывести меня из депрессии, в какую я впал посте ухода Божидары, отстаивая теорию одной морали.

Потом пришел доктор Белан и объяснил женщинам, что такое «вентиль» в легких. Затем я спросил его, не могу ли привлечь к суду нашу докторшу, раз она в прошлом году не назначила отцу морфия. Белан, защищая докторшу, сказал, что она могла и не знать, до какой степени невыносимы его страдания. Надо было мне поехать с отцом в больницу, где ему бы прописали морфий. Белан знал и об убийстве, о котором говорила соседка. Ту женщину зовут Уршула Годжова, сказал он, и была она наркоманкой.

— Уршула Годжова, — вскричал я, — ведь она вышла замуж за моего товарища из Новой Веси — Яно Годжу.

Моя жена просто обомлела, услышав это известие. Белан повторил имя и заявил, что эту Годжову давно пора было лечить.

— Муж их хорошо знает, — сказала моя жена.

У меня потемнело в глазах. Подумалось вдруг — а не было ли заметно еще вчера по тем или иным признакам, что старый Годжа и Бланка уже знали об этом.

А жена свое:

— В Новой Веси у этого Годжи дочь и бывшая жена. Уршула прелесть, кто бы мог подумать, что она станет когда-нибудь убийцей.

Чуть опамятовавшись, я поднялся и пошел в WC, там сел на стульчак и стал слушать, как колотится сердце. Когда вернулся, разговор шел уже о другом. Польняк заметил:

— Вино вроде ударило тебе в голову. Ты очень бледный.

— Должно быть, рвало его, — сказала моя жена.

Я махнул рукой и говорю:

— Пойду позвоню Яно. Наверняка сидит дома и смотрит с женой телевизор, это наверняка не наши знакомые.

Я пошел к телефону. Скорей всего, у Годжей его выключили — никто не поднял трубки. Я даже представил себе, как в квартире орудуют криминалисты, как за опущенными шторами двигается фотограф…

Не отходя от телефона, я окликнул Белана:

— А нельзя ли куда позвонить… Где бы я мог получить более точные сведения…

Но Польняк посоветовал мне никуда не звонить — не то вызовут как свидетеля и затаскают по всяким инстанциям. Жена посчитала, что нам лучше поторопиться домой и все узнать от Годжей в Новой Веси.

— Мне кажется, Годжова жена не была наркоманкой. Но если это смягчающее обстоятельство, я молчу.

— Почему ты ищешь смягчающие обстоятельства? — спрашивает Польняк. — Если бы меня убила моя жена, ты бы, наверное, утверждал, что и это твоя вина.

— Не знаю, что бы я делал в твоем случае, — ответил я.

— А сколько примерно ей дадут? — спрашивает соседка, словно мы, мужчины, эксперты по любому делу.

Этот вопрос прозвучал ужасающе. Если бы речь шла о незнакомом человеке, я бы считал, угадывал… А тут я даже разозлился на эту женщину, что она задает такие кошмарные вопросы. Я воскликнул:

— Нет, это, конечно, совершенно другая семья, это не наш Яно Годжа.

Белан заявил:

— Она ли это или не она, но эта женщина получит столько, сколько заслуживает. Твои симпатии или антипатии никакого значения не имеют. Во всяком случае, до сих пор мне не было известно, что ты можешь влиять на органы правосудия.

Тут моя жена заявила, что я вообще ни на что не могу влиять, но что мы еще сегодня все точно узнаем. И вообще, добавила она, хорошо, что ее осенило прийти в гости, а то мы могли бы улечься спать и даже не знать, что Яно Годжу убила собственная жена.

Польняк сказал, что нечего было Яно столько раз жениться, и тем успокоил присутствующих женщин. (Ведь в нашем обществе по-прежнему царит мнение, что развод больше зависит от желания мужа, нежели жены.)

В голове у меня проносились разные картины и планы: я представил себе, как буду навещать Уршулу в тюрьме, и, возможно, даже часто. Но пустят ли меня? Пожалуй, и пустили бы, если бы Уршула настаивала на этом, если бы спрашивала обо мне. Надо об этом разузнать. А кто еще может к ней ходить? Старый Годжа всегда подчеркивал, как он ее любит, но теперь он навряд ли простит ей убийство сына.

Когда мы прощались, Польняк шепнул мне:

— Ты влюблен в Божидару. Я просто не узнаю тебя. Ты абсолютно другой. И это уже давно продолжается?

Какие-то секунды мне казалось, что он говорит об Уршуле, и я кивнул. А потом понял, в чем дело: о Божидаре я совершенно забыл. Я улыбнулся и сказал:

— Это продолжается всего один день, собственно полдня. Совершенно платоническая вспышка. Мы еще даже на «вы». Только сегодня я заметил, какая это красивая и интеллигентная женщина.

— Это ты говоришь о многих женщинах, — заметил Польняк.

Недоставало малости, и я бы выложил Польняку все, что пережил с Уршулой, когда Яно Годжа был в Праге. Мне почудилось, что этим я как-то помогу ей. Но притом я хотел отогнать и тревоги: Яно Годжа хоть и мертвый, а наводил на меня страх — словно просил вернуть ему долг.

Комары не позволяли долго стоять на улице — мы простились. Автобус был почти пустой. Лишь несколько пьяных бросали на меня недружелюбные взгляды. Духота, запах бензина и гул мотора — это все давило на мозг, заставляло стискивать зубы, понуждало крикнуть и прервать поездку, вызывало судорожные движения, какую-то агрессивность. На эти чувства наложился словесный пласт: странное название одной группы — Статус-Кво[33]. Оно непрестанно стучало в мозг. Я встал и обеими руками ухватился за поручни, но автобус летел слишком быстро, на сотне спускаясь с Ламача. Я снова сел и закрыл глаза. Какая цепь событий!

Наконец мы дома. Из чаши у костела взвивались рои комаров — они остервенело впивались в кожу. Нужно было бежать, скрыться, запереться. Несчастные собаки сновали взад-вперед под стенами дома и неловкими лапами смахивали с носов этот мерзкий низинный гнус. Я выпустил их во двор — пусть поваляются в траве. Спустя немного времени собаки вернулись усталые, размаянные, изнывающие от жажды, они залезли под бузиновый куст, склонявший свои буйные ветки до самой земли, и в отчаянии заметались там. Будто вот-вот настанет конец света. Я лег на жаркую постель, устроил сквозняк. Воздух стоял неподвижно, и не было надежды, что повеет хоть слабенький ветерок. Спать было попросту нельзя. И все-таки в конце концов я уснул. Во сне я читал какую-то книгу, полную знаков и нот и картинок, текст быстро мелькал перед глазами. В отчаянии, что ускользают столь важные для меня страницы книги, я во сне стал курить и задыхаться от дыма.

В три ночи поднялся, чтобы напиться воды. Термометр показывал двадцать семь градусов. Я вышел во двор, там было двадцать два, дышалось легче, хотя пронзительно пахло кольраби в соседнем огороде и из собачьих конур тянуло псиной. По небу летел спутник с юго-востока на северо-запад. Он исчез раньше, чем достиг горизонта.

Я полез на крышу. Там у дымохода спал кот Генко. Увидев меня, спокойно приподнялся, прогнулся, задрал кверху хвост и стал тереться о мою ногу. Думал, что я к нему пришел. Только спускаясь по лестнице вниз, я понял, зачем влезал на крышу — хотел взглянуть на Годжов двор. И хоть я там не мог ничего увидеть — все спали, изначальная моя цель была такова.

На востоке небо бледнело. Словно от этой белизны должен был подняться ветер, а не солнце, словно оттуда можно было дождаться грозы — эту иллюзию пробуждал во мне восток.

Я налил кошке молока и снова забрался в постель. Заставлял себя смириться с ужасом последних событий. Мозг мой гудел, как пустая бочка, и дожидался приказа погрузиться в сон, против которого во мне постоянно что-то восставало. Почему человек старается пересилить себя и стать иным, чем того требует его характер? Почему в эту минуту я жду успокоения, когда самое нормальное состояние при таком психическом напряжении именно паника, смятение, расстройство и угрызения совести? Откуда-то из глубин подсознания выплыла мысль: уже не сказать Яно Годже теплого слова, уже не искупить своей вины. Кто теперь простит меня?

Вдруг, словно в каком-то фильме, в моем воображении слились два образа: Яно Годжа и герой моего сценария Яно Грс. Дон Жуан из Жабокрек обрел лицо Годжи. Грс стал симпатичным. Мне даже расхотелось над ним насмехаться.

Потом я уснул. Утром, при свете дня, эта ассоциация уже не казалась мне такой значительной. Моя жена, успев собрать сплетни, подтвердила, что Яно Годжу убила собственная жена. Обитатели нашей улицы с ужасом перешептывались об этом событии.

Годжов дом, освещенный солнцем, словно провалился в духоту. Нигде ни одной живой души, окна закрыты, будто вся семья Годжей куда-то скрылась. Я не осмелился позвонить в железную дверь. Старый Годжа был, несомненно, дома, лишь Бланка с дочкой куда-то ушли, а может, их тут давно не было, только этого никто не замечал, пока их семья не стала в центре внимания. Я запретил жене заниматься сбором сплетен. Она приняла мой запрет с пониманием. Собралась в город чтобы рассказать об убийстве родителям и прочим родственникам. Возможно, она и не удивит их: они всегда знают больше, чем она.

Примерно час спустя я увидел, как вверх по улице идет Бланка с дочерью, старым Годжей и заплаканной пани Годжовой. Я спрятался, не стал выражать им сочувствие, стыдился и боялся. Хлопнула дверь в их доме, и снова воцарилась тишина. Близился полдень, давление на моем барометре опустилось до семидесяти четырех целых восьми десятых. Не знаю, что это за единицы. Чаще всего давление бывает около семидесяти шести, а самбе высокое было бы семьдесят девять. Это значит — близится гроза. Хочется надеяться, что этим летом последняя, а потом наступит похолодание, которое всегда приходит после Лавра. На Лавра вода становится студеной. Начало осенним утренникам.

Надо быстро куда-то сгинуть. Что, если придет старый Годжа ко мне и начнет плакать и жаловаться, а я и знать не буду, чью сторону держать — его или Уршулину.

Я заметался по комнате, выбежал в сад. Кольнуло сердце. Ну вот, подумалось, как было бы хорошо, умри я в этот миг без всякой боли. Я вернулся в комнату, надел темный костюм и решил поехать автобусом в город. Но до остановки не дошел. У корчмы увидел моего бывшего одноклассника — он держал в руке кружку и кивал мне.

Затянул меня в корчму, заказал пива. За разговором я спросил его, не знает ли он, что Годжу убила его жена Уршула. Он знал об этом и добавил еще одну подробность: она была алкоголичка. Нет, отвечаю, я ее хорошо знаю — она ест и пьет не больше воробушка. Приятель похлопал меня по плечу, таинственно улыбнулся и сказал:

— Мне можешь поверить. Мы немножко были знакомы.

Жестом он дал мне понять, что из скромности преуменьшил значение этого знакомства. Потом поинтересовался:

— А ты что делаешь? Как живешь, пишешь ли сценарии? Ох уж эти наши словацкие фильмы, грош им цена.

Чтобы поддержать разговор, я ответил, что пишу.

— На сей раз это комедия, называться будет «Дон Жуан из Жёбокрек».

Приятель удивился:

— Любопытно, как это ты можешь писать о Дон Жуане!

— Я профессионал, могу писать о чем угодно.

Приятель не возразил, наверняка подумал, что я недоумок, как и все занимающиеся искусством. И вовсе не из интереса, а лишь из вежливости настоял, чтобы я рассказал ему о действии фильма.

— Там есть действие или нет? — спросил он с подозрением.

— Там очень сложное действие, настолько запутанное, что может показаться непонятным, — говорю. И следом подумал, что смерть однажды освободит меня не только от жены, но и от этой гнусной работы. Все считают, что у меня нет никакого таланта и что лишь по чистой случайности или по блату получилось так, что я пишу сценарии. Каждый, да и этот приятель, хотел бы уличить меня в незнании моего ремесла.

Я продолжаю:

— Мой герой Яно Грс — этакий маленький дон-жуанчик, на курорте он находит любовницу, но, заметив потом другую, помоложе, переключается на нее. Однажды он пытается заполучить ее, но девица истолковывает это как попытку изнасилования и призывает на курорт брата и жениха, те преследуют совратителя, желая наказать его по заслугам.

Приятель замечает:

— Ни одна женщина не скажет жениху, что кто-то хотел ее изнасиловать.

— А эта такая, что скажет, — объясняю я.

— В конечном счете, — допускает приятель, — я могу представить себе такую цыпку. Но она должна быть уродина.

— И вот, когда они уже должны поймать Грса и наказать, эта цыпка в него влюбляется и украдкой начинает с ним встречаться, обманывая своего жениха.

— А чем это кончается? — спрашивает приятель.

— Я не знаю, я еще до этого не дошел, — говорю я откровенно.

— Так ты еще не продумал все до конца? Что ж так? Начинаешь писать и не знаешь о чем? Как это кончится? — восклицает приятель. Ему таки удалось поймать меня с поличным — на шантаже. Я говорю:

— Из целого ряда концовок, которые предлагает сюжет, надо выбрать один, причем наилучший. Над этим приходится поразмыслить.

— А что ты делаешь, когда не пишешь, когда не знаешь, о чем писать? Собираешь материал? — исповедует меня приятель.

— Ага, — киваю.

Приятель улыбается и говорит:

— Выходит дело, когда вот так сидишь в корчме и разговариваешь со мной, то собираешь материал! Знали бы об этом люди, так боялись бы с тобой разговаривать. Но о том, о чем тебе скажу, можешь написать. Слушай.

Приятель заказал пиво и продолжал:

— Слушай, любопытно, что ты на это скажешь. Была у меня одна знакомая. Не то чтобы очень красивая, но в общем нормальная. Разведенка, детей не было. Часто на автобусе ездили вместе, и вот, слово за слово, ты ж меня знаешь, пригласила она меня к себе. Сидим это мы в кухне, я пью кофе, она нет. Беседуем, ты же знаешь, как оно, рассказывает она о своих делах, я киваю ей, соглашаюсь. Строю из себя скромного. Завечерело, собираюсь домой, а она — приходите, мол, еще. Ну, спустя время я и зашел. Сидим это в комнате, на креслах белые чехлы, чистота везде и порядок. Мы уже близко познакомились, она мне о себе все рассказала. Ну вот, начинаю я ее раздевать, а она чего-то ерзает, крутится, пересаживается с одного стула на другой — ну никак ее не раздену. Мне все это уже надоело, однако я смекнул: тут какая-то закавыка. Сделал вид, что сержусь. Сижу, кочевряжусь. А под конец она возьми да скажи мне, что бывший ее муж хоть и бросил ее, но иногда к ней захаживает. И был здесь — брякнула она — третьего дня, так что сегодня она не хочет со мной ничего иметь: ведь, если от этого случайно ребенок получится, она даже знать не будет, от кого.

— Это можно понять, — заметил я.

— Однако, — продолжает приятель, — все неправда была. Ее бывший муж жил в Тршинце и не приезжал к ней. А приходил к ней Бело Блезда, я недавно об этом узнал. И действительно у них родился ребенок. А теперь скажи мне, какого рожна эта женщина звала меня к себе?

— Понять не могу, — признался я.

— Если ты разбираешься в женщинах, объясни мне, почему она сперва заманивала меня в спальню, а потом изображала из себя деву Марию? Ну можно ли после этого верить женщинам?

— Может, она боялась, что этот хахаль бросит ее…

— Какой хахаль, Бело Блезда, ты что, не знаешь Блезду, этого футболиста? У него уже есть трое детей, а с этой, о которой тебе говорю, еще и другие дети, — кипит приятель.

— Может, рассчитывала, что, когда Блезде она надоест, ты у нее останешься, — говорю я с наивным упрямством. У приятеля порозовели уши, он пододвинул кружку и выплеснул пиво мне на грудь. Ушел без единого слова. Те, что краем глаза наблюдали за нами, скорей всего, сочли это нормальным завершением разговора. Но пан Прак от соседнего стола крикнул мне:

— Ты что с этим алкоголиком тары-бары разводишь!

Я заплатил за пиво и побрел домой. О Годжах забыл. Сел за письменный стол и занялся своим киносценарием.

Нет, подумал я, народ не заслуживает хороших фильмов, ему все равно нравится всякая пошлость и дешевка. Напрасно я ломаю себе голову — надо писать, ничуть не думая о совершенстве.

Пятнадцатая глава

«Когда Ганка Тлста объявила Грсу, что им надо обхитрить брата, но при этом обмазывала и Грса, выдавая за брата своего жениха, нашего героя охватили противоречивые чувства. И не потому, что они с Ганкой вознамерились обвести кого-то вокруг пальца: Ганка вдруг из труднодоступного объекта превратилась в западню. И это обеспокоило Яно Грса.

Если бы мы потрудились разглядеть Яно Грса с близкого расстояния, мы поняли бы, что его вовсе не занимают красоты курорта с его декоративными кустами, мимо которых он с Ганкой прогуливается. Глаза Яно тревожны, как глаза пса на привязи.

Ганка сообщает:

— Я договорюсь о встрече с моими братьями. За ужином скажу вам, где мы все встретимся, а там вы им и откроетесь, что ваши приставания были продиктованы не желанием пофлиртовать со мной, а большим чувством, что вы хотите на мне жениться.

— Но я уже женат, моя девочка, я не могу на вас жениться, — говорит Яно Грс, Дон Жуан из Жабокрек.

— Это как-нибудь уладим. Не хотите ли перейти на «ты»? — предлагает Ганка.

Глаза Яно увлажняются. Он поворачивается к девушке, целует ее и прижимает к своей атлетической груди. Ганка вздыхает:

— Раз уж мы на «ты», то пригласи меня в кондитерскую.

Они выходят на площадь. У Яно вдруг схватывает живот. Они вместе спешат к общественной уборной. Ганка ждет его у выхода, однако тщетно… Яно снова испаряется. Ганка, чуть спустившись по лестнице, заглядывает вниз, а потом медленно и задумчиво возвращается в отель.

Где же Яно? А он сидит раздетый у врача и жалуется на боли в груди и в горле. Врач, здоровый как бык, постучав Яно по спине, говорит:

— Отчего люди болеют? А все потому, что отстранились от природы, превратили ее в своего врага. Мы снова должны вернуться к природе, слиться с нею. И наш курорт должен служить этой цели. Полежите три дня в постели, попринимаете лекарства, которые я вам пропишу, пропотеете как следует, а потом придете ко мне показаться. Когда выздоровеете, постарайтесь как можно больше гулять.

Яно одевается и идет в отель, чтобы лечь в постель. Он охает, принимает лекарства, он сам не свой, открывает и закрывает окно, пьет воду. Он один. Его сожитель отбыл на какую-то экскурсию.

Покой нам может только сниться — вскоре в его комнату входит Ганка, ее брат и Голем. Ганка садится к нему на постель, касается его лба и говорит:

— Познакомьтесь, это Ичо, а это Голем. Мои двоюродные братья. Они пришли узнать, как вы себя чувствуете, не нужно ли вам чего. Ах, я забыла, что мы уже на «ты».

Яно удрученно смотрит на двух мужчин — они и не думают садиться. Ему как-то не по себе. Он указывает на свои лекарства и вздыхает:

— Заболел я. Извините.

Брат Ичо говорит:

— Поскольку сестра подробно описала мне вашу историю, мы отказываемся от доноса на вас в органы ОБ и сразу же переходим к дальнейшим формальностям. Вы, как стало известно, хотите жениться на сестре. Но что, если вы снова исчезнете из нашего поля зрения и вас нельзя будет найти? Вы должны жениться тотчас, на водах. Здесь Голем и я, мы подыщем еще нескольких человек, чтобы на свадьбе были и гости. Позовем и свидетелей.

— Но я болен, — поскуливает Яно Грс.

Голему игра начинает не нравиться. Слишком далеко они зашли. А ну как в конце концов Ганка действительно выйдет за Грса? Поэтому он спрашивает:

— Где ваш паспорт? Мы все уладим.

Яно пытается спасти, что может:

— Я забыл его у врача, а впрочем, — он указывает на брюки, — там у меня пропуск на завод, там, если хотите, и мой адрес.

Голем обшаривает все углы и находит-таки Янов паспорт. Восклицает:

— Женатый.

Ганка вырывает у него паспорт и говорит:

— У тебя еще не оформлен развод? Что же делать? Как мы теперь поженимся?

Голем хватает паспорт и машет им перед глазами Яно. Шипит:

— Значит, ты хотел изнасиловать эту целомудренную девушку? Ты хотел ее погубить? Дружище, в последний раз твоя рука посягнула на честь женщины. Сейчас я измолочу тебя до смерти.

Он поднимает Яно кверху и швыряет об пол. Яно визжит. Ганка, упав перед Големом на колени, умоляет:

— Не бейте его, я все объясню вам. Я обманывала. У нас с ним будет ребенок. Он действительно обязан на мне жениться.

Голем поворачивается к Ганке, и его руки, словно чугунные жерди, близятся к Ганкиному телу. И вот она уже над его головой — Ганку поднимает он легче, чем Грса, — потом кидает ее на постель и там начинает изо всех сил трясти. Яно и Ганкин брат вмешиваются. Они сшибают Голема с ног и окатывают водой. Ганка выбегает в коридор — и тем самым заманивает в открытую дверь нескольких зрителей. Кое-кто из них пытается помочь Яно и Ичо. Голем одного за другим поднимает над головой и швыряет об пол. Подходят еще и еще, и Голем молотит всех, как рожь. Наконец Ганка на коленях, с воздетыми руками подползает к нему и просит пощадить невинных людей.

Голем заключает ее в объятия и страстно целует. Яно Грс, хоть и весь избитый и измордованный, сразу же взбадривается, успокаивается. Голем хрипит:

— Я твой любимый, никого у тебя больше не будет, я твой единственный, а ты моя.

Ганка Тлста со слезами на глазах принимает его ласки. Все счастливы, что все так кончилось. Только Яно, прикрыв тело одеялом, бормочет:

— Ну и в семейку бы я попал!

Голем берет Ганку на руки, как это делали мужчины в операх, балетах или старинных водевилях, когда женщины были еще невысокими, и несет ее по коридору, по лестнице, выносит на улицу. Все смотрят на него с умилением и симпатией. Рядом с Големом шагает Ганкин брат Ичо и взмахом руки приветствует народ. Дьявол хотел разорить это гнездышко любви — дьявол Грс, — но добро победило.

По-иному смотрит на вещи Яно. Навещающей его Рете он заявляет:

— Я должен вырвать одну невинную девушку из лап дракона.

Рета, поохав, с радостью прилегла бы рядом с Яно, но тот своим хрипом дает понять, что он очень болен и обессилен. К счастью больного, которому, вероятно, трудно было бы долго сопротивляться Рете, к его большому счастью, возвращается из экскурсии сожитель. Он удивлен визитом, Рета убирается восвояси.

— Ну как? Как вы поживали без меня? — спрашивает Фрущак, когда они остаются вдвоем.

Яно вздыхает, говорит словно бы самому себе:

— Разыгралась тут великая битва. Дракон, погубив невинные жизни, похитил одну деву.

Сожитель садится в ожидании, к чему приведет эта странная речь. Дабы убедиться, что Яно не лишился рассудка, он спрашивает:

— Что вы опять натворили?

— То, что говорю, — с достоинством отвечает Яно.

Фрущак идет в ванную умыться, но краем глаза следит за Яно: как бы тот не вскочил с постели и не начал кусаться.

Говорят же, что у мужчины только одна страсть, а у женщины — тридцать две. (Персы полагали, что их у нее целых семьдесят шесть, но они никогда не отличались трезвыми суждениями.) Однако Грс не знал этого. Не знал он и того, что желание женщины вертикально, а горизонтально множество, в котором личность мужчины, в данном случае Яно Грса, являет собой лишь одно из звеньев в цепи неодолимого естества. Но Яно человек действия, и потому он надевает на пижаму тренировочный костюм, на костюм — халат и выходит в летнюю ночь.

Мы видим, как он, передвигаясь на руках по карнизу, приближается к открытому окну, из которого льется матовый свет. Это окно на опасно высоком втором этаже, прямо над бетонной лестницей. Яно достигает окна, за которым видит широченную кровать, где спит, как принцесса, его Ганка. Ветерок колышет легкую ткань ее рукавов, едва закрывающих округлые локти. Наш взгляд проникает и в угол комнаты, где на раскладушке, тесно прижавшись друг к другу, спят Голем и Ганкин брат. Они стойко, как и подобает верным стражам, переносят неудобства. Храпят. Это крепкие парни, которым неведомы ни угрызения совести, ни ночной страх, ни тоска. Яно проникает в комнату, опускается на колени перед Ганкиной постелью и будит ее нежным прикосновением. Ганка вскрикивает, но тут же прикладывает руку к маленькому рту. Она в восторге от прихода Яно, обнимает его и говорит:

— Я тебя ждала, дорогой. Люблю тебя. Только помни об этом драконе, он может съесть тебя, и я снова буду в его плену. Поди ко мне, побудь в моих объятиях.

Яно ныряет к ней под одеяло — они елозят, вертятся под ним так шумно, что Голем просыпается. Ганка и Яно замирают. Голем сосчитывает торчащие ноги, и ему сразу все становится ясно. Он протягивает свои железные руки, хватает пару больших ног за пятки и одним рывком извлекает Яно из-под одеяла. Он сбрасывает жертву на пол и внимательно изучает ее. Спрашивает, подчеркивая каждое слово:

— Как ты сюда попал?

Яно указывает на окно. Голем рычит:

— Вон!

Яно пятится к окну и снова пускается в путь по карнизу. Тут на него наводит свои рефлекторы ночной патруль ОБ. Яно, не раздумывая, влезает в соседнее открытое окно.

Присмотревшись в темноте, он видит на большой кровати спящую женщину, с лицом как желтая дыня, с волосами как стерня, мускулистую и здоровенную. Яно сворачивается в уголке и ждет, пока рефлекторы не перестанут скользить по стене. Но сквозняк прихлопывает окно, женщина просыпается и замечает в углу Грса.

Глаза ее мечут искры, она натягивает на голову черный парик и раскрывает объятия.

Говорит:

— Поди сюда, мальчик. Я тебя кое-чему научу.

Грс тщетно обороняется. Баба сильная, она хватает Грса и засовывает его, словно игрушку, меж своих мускулистых ляжек. В ее объятиях Яно проводит долгое время.

Женщина, насытив свои низкие инстинкты, сбрасывает Яно на постель и говорит:

— Скажи, мальчик, что ты хочешь от меня? Можешь выбрать деньги, добрый совет или обещанье дружбы.

Яно тянется к дверям. Женщина подает ему бутылочку с какой-то жидкостью:

— Вот тебе. Я знаю, где ты был и что тебя мучит. Дай этой водицы тому великану, и победа будет за тобой.

Ведьма провожает Яно до самого сада за отелем, откуда уже рукой подать до «Мирамара». Измученный Яно доплетается до своей комнаты, залезает в постель и крепко засыпает. Первая попытка освободить принцессу не удалась. Надо собраться с мыслями, а иначе не заполучить Ганку, не вызволить ее из когтей дракона».

Однако пришла пора потихоньку нащупывать заключительные контуры нашей киносказки.

Размышляя о дальнейшем ходе событий, я понял, что мой Голем весьма напоминает доброго царя из поэмы Фахр ад-дина Гургани[34] «Вис и Рамин». И решил сделать Голема добряком, который не уничтожает своего соперника: он будет страдать и чувствовать себя несчастным, так как не может не видеть, что Ганка готова уйти к Грсу (Дон Жуану из Жабокрек). Поскольку он Ганку любит и слишком добр, чтобы убить Грса, весь фильм будет строиться на том, как он пытается прогнать его. Высшая справедливость, возможно, в конце концов и покарает Дон Жуана, но не обязательно. Действие теперь сосредоточивается вокруг Голема…

Однако домочадцы без конца мешали работать. Сестра договорилась с женой, что мы будем присматривать за ее дочкой, поскольку детский садик был на время закрыт. Придя с работы, сестра взяла ребенка и пошла в магазин, не предупредив нас. Когда она вернулась, я попросил ее все-таки ставить нас в известность, когда она забирает ребенка. К тому же не худо бы и поблагодарить нас, добавил я. Рассердившись, сестра сказала, что попросит соседей присматривать за ребенком. Тех, пожалуй, и благодарить не придется.

Жена опять жаловалась, что моя мать не впускает ее в дом: это продолжается с тех пор, как они подрались на дочкиных именинах. Обе упрямы до умопомрачения. Жена нарочно ходит туда, стремясь прорваться к дочери, а мать неумолимо стоит на том, что моей жене в ее дом ход заказан.

Эти стычки не поднимают настроения. Болит голова, плохо сплю, думаю об осени, о зиме, о язве, коей страшусь, как черт ладана. А при этом еще писать такой замысловатый сценарий о буйных отдыхающих — отличное зелье, ничего не скажешь! А что делать с тем зельем, какое Грс получил от ведьмы?

Итак, подытожим написанное: Яно занимался любовью с одной дамочкой в лесу. Она как-то выпала у нас из действия. Но и о ней нельзя забывать — она еще может нам пригодиться. Ну, допустим, хотя бы для того, чтобы Яно Грс испробовал на ней ведьмину водицу. Водица действует избирательно на женщин и мужчин. Может, к примеру, вызвать смех или невыносимый зуд.

Еще есть Рета — о ней мы не забыли. С помощью Реты нам удалось показать, что Яно, невзирая на ее нежную страсть, влюбился в Ганку.

Очевидно также, что Яно женат и что второй раз жениться пока не собирается. Не забыли мы и о том, что он выдает себя за инженера. Все эти факты надо будет органичнее ввести в действие, пока они лишь намечены. Ведь редакторы все так запутают, что сам черт не разберет! Это уж как дважды два!

Определенную прелесть и поэтичность придает сюжету брат Ганки, которого она позвала на помощь. Его присутствие придает истории чуть экзотический оттенок, хотя, вводя этот образ, я плохо себе представлял, для чего он может пригодиться. Теперь уже ясно: своим существованием он привносит в действие элементы абсурдного комизма.

Заву, естественно, не понравится маловыразительная «идейность» текста. Он наверняка спросит меня, что я хотел этим сказать и куда я целюсь. Он перечислит мотивы, которые я позаимствовал из иных произведений, где они были использованы подобающим образом, в то время как мое обращение с ними самовольно и двусмысленно, без чувства меры и учета кинематографического видения. Скажет, что мое сочинение отнюдь не отличается своеобразием, ничем не освежает работу сценарной группы, и подытожит: ординарное мелкотемье.

Текст прочтут и мои коллеги, и, если зав все-таки решит, что можно приступать к сценарию по нему, следом же начнется беспощадное оскопление. Пойдут выбрасывать все излишне своеобразное и бьющее в глаза, все то, что попахивает нарочитостью, затем станут анализировать психологический фон отдельных героев и прочая.

Это оскопление считается весьма сложной работой, которая не каждому по плечу. Заниматься этим нужно долго, по меньшей мере лет двадцать, и, конечно же, обладать тем самым чудодейственным кинематографическим ви́дением.

Однажды я слишком смело критиковал один фильм, и его режиссер, как передала мне коллега, обозлился и сказал, что, знай он об этом заранее, то позвал бы меня только тогда, когда фильм был бы отснят окончательно. Конечно, разве я могу разобраться в незавершенной работе? Я предложил коллеге пойти вместе с нею и успокоить режиссера, полностью отказавшись от своей критики. Коллега отклонила мое предложение, сославшись на то, что режиссер скверно себя чувствует и не расположен ни с кем встречаться. Свою персону она, разумеется, не причисляла к числу тех, кто мог бы помешать ему, и всячески намекала, что, кроме нее, никто не способен разрешить наши недоразумения, ибо никто, как она, не разбирается ни в кино, ни в людях.

Господи, что за наваждение! Почему я столько думаю о будущих невзгодах? Надо работать, изобретать коллизии, выстраивать действие, нагромождать события, а о том, как это примет коллектив, лучше не думать.

Итак, Яно намерен добиваться Ганки и впредь.

Как мы уже предварительно наметили, Голем будет всячески терзать Яно, сам будет мучиться ревностью, но, поскольку он добряк, особого вреда Грсу не причинит. Попробуем теперь придумать какое-нибудь действо для Ганки. Надо определить, хочет ли она Грса или нет. Если хочет, если решает избавиться от Голема, мы должны вымыслить что-то, благодаря чему она окончательно завоюет сердце Яно. И это будут заключительные сцены.

«Сожитель Яно Грса, поднявшись с постели, чистит зубы. Замечает у зеркала бутылочку и спрашивает Яно, что это за препарат.

— Осторожно, — восклицает наш герой, — не прикасайтесь к нему!

— Для чего же он? — спрашивает сожитель.

Яно таинственно берет бутылочку и прячет ее.

После завтрака Грс идет в кондитерскую с Ретой. Когда Рета удаляется ненадолго в туалет, Яно добавляет ей в чай несколько капель из таинственного пузырька. Рета чай выпивает. Как вскоре выясняется, снадобье вызывает ужасный зуд и жжение. Все тело несчастной женщины словно искусано комарами. Рете приходится вызвать доктора. Ее укладывают в постель, делают уколы, растирают, пока наконец препарат перестает действовать.

Яно утаивает, что это его проделки. Покуда врачи изо всех сил стараются помочь Рете, наш герой спокойно отправляется обедать. За столом он встречается с Ганкой, за которой пристально следят ее брат и Голем. Располагаются они в соседнем помещении, у выхода из столовой, и сквозь занавес наблюдают за Яно с Ганкой.

Яно говорит:

— Ты придумала, как мы поступим с этим чудовищем?

Ганка шепотом:

— Наверно, мне придется смириться с этим страшным человеком, придется выйти за него замуж.

— Дай ему выпить из этого пузырька, и ты навсегда избавишься от него, — говорит Яно.

— Ему не будет очень больно? — спрашивает Ганка и прячет бутылочку в сумку.

— Нет. Когда препарат начнет действовать, ты пристыдишь его, скажешь, что это верное доказательство его скрытой болезни, которую он утаил от тебя. Это будет достаточным поводом для разрыва.

Фрущак следит за действиями Яно и Ганки, но ничего не может понять. Грустная пани учительница уже думает о возвращении домой; она счастлива, что весь свой отпуск провела пристойно, как и положено словацкой учительнице, когда она вне дома, а тем паче в специализированном санатории, где полно всяких непривычных соблазнов для домашнего человека. После обеда Ганка поднимается из-за стола первая. Она провожает Голема и брата в харчевню, где они собираются пообедать.

Тут-то и выливает Ганка содержимое бутылочки Голему в суп.

Голем любит острые блюда, подсыпает специи, перец, соль, исчерпывает все запасы пряностей на столе. Официанту приходится снова наполнить перечницу и солонку. Брат предупреждает Голема:

— Смотри, обожжешься!

— Подумаешь! Велика беда!

Они едят — ничего не происходит.

— Ганка, и ты посоли, — понукает ее Голем, — тут как-то мало солят.

— Спасибо, для меня достаточно, — говорит девушка.

Все довольны. Голем кончает есть и просит меню — ему хочется еще сладкого. Но тут вступает в действие препарат — Голем начинает чесаться и истово раздирать себя, снимает рубашку, скребет себе спину. Старший официант вызывает неотложку. Ганка плачет, боится, как бы не выяснились все сопутствующие обстоятельства.

В больнице врачи сравнивают сыпь Голема и Реты и приходят к выводу, что на курорте распространяется эпидемия. Срочно принимают строжайшие меры. В отделение привозят всех людей, которые жалуются на кожный зуд. При желании режиссер может изобразить эту эпидемию с большим размахом.

Тем временем Яно и Ганка с чемоданами убегают из санатория.

Пока органы ОБ приступают к расследованию причин эпидемии и поискам ее виновника, Яно и Ганка успевают поселиться в маленьком уютном домишке высоко в горах, куда ворон костей не заносил. Живут дружно, питаются плодами труда своего. Но иной раз, когда догорает свеча и они вынуждены отойти ко сну раньше обычного, им становится грустно. Правда, перина заменяет им весь окружающий мир. Они счастливы.

Вулканические породы, часто раздробленные, на южных теплых склонах поросли теплолюбивыми сообществами овсяницы далматинской. На андезитах и трахитах эти растения лишь ненадолго остаются под снегом, летом они высыхают. Ими и питались наши герои, когда им не хотелось готовить.

В таком положении наших героев застает зима. Однажды Яно пришлось поехать за акушеркой, чтобы она помогла появиться на свет маленькому гражданину, детищу большой любви Яно и Ганки.

И родился здоровый, сильный, крупный, необыкновенный мальчик; он сразу же сел, а через минуту начал ходить; на другой день был уже не меньше семилетнего, а за неделю достиг переходного возраста; когда и из него вышел, начал бить родителей — и потому они отпустили его в большой мир. И стал он вторым Големом.

Яно Грс вздыхал:

— И в кого только этот ребенок уродился? Я всегда уважал родителей!

Они с женой смотрели в долину, и глаза их увлажнялись слезами».

Такой сценой я и завершил сюжет для фильма «Дон Жуан из Жабокрек». Не хотелось уже придумывать ни новые эпизоды с Грсом и Големом, ни новую концовку, которая вполне могла быть иной, более реалистичной, как, например: Ганка выходит замуж за Грса, а потом изменяет ему. Но для этого еще хватит времени, если тему мою утвердят и придется писать по ней сценарий.

Шестнадцатая глава

Гнев туманит мысль. Чтобы не гневаться, я купил белласпон и утром принял таблетку. У меня было такое же состояние, как и у человека, который, проспав восемь или девять часов, все еще продолжает подремывать. Однако предчувствие какой-то очень приятной дороги понуждает его встать — он потягивается, зевает, все еще пребывая между сном и пробуждением, вслед за которым его ждут сладкие минуты. Это типично осенние настроения. Август уже не лето, август — тот ностальгический месяц, который любил и Витезслав Незвал[35], когда вспоминал свои родные края в августе и впадал в осеннюю меланхолию.

Дочка решила учиться играть на гитаре — я дал ей гитару и самоучитель. Но уже ночью стал грустить по инструменту, а утром, поглядев на то место, где он стоял, и вовсе расстроился. Пустой угол пронизал меня болью. Игрой я заполнял все свободные минуты — минуты отдохновения. Потихоньку наигрывал и ночью, когда не мог заснуть или когда заваливались к нам гости и подолгу беседовали с женой. Уже само разучивание трудного положения пальцев на гитаре приносило мне облегчение — это можно делать совершенно автоматически, думая совсем о другом. Вы так долго перебираете пальцами, что они вдруг сами занимают нужное положение. Просто невероятно, до чего рука податлива. Иной раз я считал аппликатуру, предписанную «Школой игры», опечаткой — но когда повторял ее много раз, мизинец как бы сам по себе набирался уму-разуму и все получалось.

Я и дня не выдержал без гитары. Вечером пошел поиграть к дочери (она все еще живет у моей матери), проверил, какие она делает успехи, а возвращаясь на велосипеде домой, уже твердо знал, что втайне от жены и матери куплю себе такую же гитару, так что никто и не заметит, что у нас их две.

В «Приоре»[36] гитар не было. Одну хорошую, старую продавал там какой-то араб за пятьсот крон. Но уж очень она была потерта и грязна и как-то не вызвала доверия. Араб утверждал, что купил ее за тысячу двести крон, — я верил ему и очень сочувствовал, представив себе на минутку, в каком положении должен оказаться человек, чтобы продать свой любимый инструмент. А там, кто знает, может, паренек просто привык заниматься куплей-продажей.

Но в магазине на Фучиковой как раз получили товар — там были гитары в разной цене, от двухсот пятидесяти крон до двух тысяч восьмисот.

Сперва я попробовал одну за пятьсот, но она показалась мне глуховатой. Рядом со мной молодые ребята пробовали инструмент за двести пятьдесят, но тот звучал как корнет. Поэтому я попросил продавщицу принести что-нибудь получше, пусть даже дороже. Она принесла гитару за шестьсот сорок крон, и эта вмиг меня очаровала: покрытая охристым лаком, без всяких украшений, даже лады на грифе не были обозначены (кварты, квинты и октавы). Лишь сбоку были едва заметные колки. Под грифом смело изгибалась шейка гитары — красиво вырезанная, изящная. Я купил ее и понесся домой. От возбуждения я совершенно ослаб, пришлось лечь и лишь издали любоваться новым инструментом, что, опершись о стену, дожидался музыканта.

Лишь час спустя я выбрался из постели, обстоятельно настроил гитару и послушал, как она звучит. У нее был какой-то иной звук, чем у предыдущей, я даже не мог понять, хуже или лучше. Когда сидишь рядом с инструментом, качество звука трудно поддается определению, для этого нужна сноровка.

Жена ничего не сказала. Но как раз тогда, когда я призадумался, не будет ли чувствительным для семьи отсутствие денег, потраченных на гитару и еще на кое-какие ноты, пришла сестра и вернула нам тысячу крон, которые я дал ей на уплату наследственной пошлины. Я обрадовался. Сестра сказала, что теперь моя жена наконец перестанет трубить по всей деревне об этом долге. Я же предложил сестре не отдавать пока денег, если они ей самой нужны. Я все еще помнил о своих страданиях, когда получил от нотариуса официальную бумагу о необходимости оплатить наследственную пошлину. Сестра тогда хотела каким-то образом уклониться от этой обязанности: сумма казалась ей невероятно большой.

Примерно через час пришла дочка сестры, моя племянница, и сообщила, что ее мама хочет передвинуть нашу урну на задний дворик. Я согласился, ведь по справедливости нашей урне положено стоять на нашем участке. В деревне люди приучены к тому, что перед вывозом мусора выносят свои урны прямо на дорогу, чем облегчают работу мусорщиков. С одной стороны, это обязанность домовладельцев, а с другой — заведенный порядок отвечает и натуре сельчан: они не любят пускать чужих людей на свой двор.

Впрочем, я совсем не подумал о том, как буду тащить полную урну к дороге. Ладно, договорюсь с мусорщиками — за чаевые они выкатят ее сами, коль у меня не будет ни сил, ни времени.

Жена, узнав, что проделала золовка с урной, ночью же перетащила ее на старое место. (А узнала это от меня, вернувшись от родителей, которых ходила оповещать, что я купил гитару.) Хотя я-то просил жену не связываться с сестрой и оставить урну в покое, понимая, какой разразится скандал.

И вправду, на следующий день из-за урны началась дикая перебранка. Сестра с моей женой обзывали друг друга курвами и паразитками, накликали друг на друга всякие дурные болезни, а потом и вовсе сцепились. Когда они чуть угомонились, я поставил урну на новое место на нашем дворе и сказал, что не хочу слышать больше ни единого слова.

Сестра объясняла свой поступок тем, что наша урна страшно воняет. Жена, отдышавшись, пошла мыть урну, высыпав мусор прямо на дорогу. Сестра восприняла это как вызов к дальнейшим боевым действиям. Она выбросила из своего чулана наш велосипед. Тут жена крикнула: пусть в таком случае выбрасывает из чулана все, что мы ей подарили, то есть куклы племянницы, маленький велосипед, самокат, игрушки и прочее. Сестра так и поступила.

Тут уж вмешался я: велел жене перенести все вещи в наш сарай, где мы держим уголь. Надеялся, что женщины образумятся, и игрушки, как и велосипед, моя жена вернет племяннице. С другой стороны, сестра ездит на нашем большом велосипеде чаще, чем я, — так почему она его тоже выбросила?

Вскоре на этой куче очутились и всевозможные платья, и подарки ко дням рождений. И все это хламье жена стала разбирать и волочить в дом.

Когда сражение пошло на убыль, жена объявила, что некоторые вещи, которые сестра нам возвращает, изодраны и что полагалось бы вернуть нам новые.

Тут опять вспыхнула битва и разразился дикий ор. Сестра молотила жену палкой по заду, а жена изо всех сил дергала ее за волосы. Сестра кричала: «Ты гитлеровское отродье, ты фашистка». А жена ей отвечала: «Ты хамло, ты хамло!» Это было не совсем корректно, соседи вполне могли подумать, что этим званием она награждает меня.

Когда все затихло, жена пожаловалась, что почему-то до сих пор она проигрывала всякую битву. Ляжки у нее были в синяках, пальцы окровавлены. Чтобы немного утешиться, она вышла на двор и стала собирать сестрины волосы. Потом обвинила меня, что я не защитил ее. Я отговорился тем, что уходил в это время с собаками на Мораву и потому вмешаться в драку не мог.

Чтобы избежать в будущем таких сцен, я написал реверс, который жена должна была подписать. В нем говорилось:

«Поскольку в каждом обществе кто-то облечен властью, то и в семье должен быть некто, за кем закрепляется право решающего голоса. Стало быть, если в будущем возникнет какой-либо конфликт, который я определенным образом смогу разрешить, то требую, чтобы мои приказания исполнялись неукоснительно. Поскольку я хорошо знаю людей, то способен предвидеть их действия, предугадать, чем та или иная ссора может кончиться, и потому ради ее предотвращения выношу свою резолюцию, которую следует уважать; в противном случае выгоняю жену или уезжаю из дома сам».

Сегодняшний день доказал, втолковывал я жене, мою дальновидность. Я же не советовал ей обращать внимание на выброшенные вещи, говорил, что это приведет лишь к ссоре с сестрой. Жена не послушалась: все вышло так, как я и предполагал. А поскольку она еще и оскорбила золовку, так та вообще вправе привлечь ее к суду. А это, естественно, повлечет за собой непредвиденные расходы.

Жена хотела восстановить меня против сестры, которая якобы в сердцах выкрикивала, что мы плохо поделили имущество, что обокрали ее. Я успокоил жену тем, что тут уже ничего не поделаешь, поскольку мы с сестрой подписали раздел.

Я вспомнил о тех золотых временах, когда все имущество принадлежало отцу, а значит, и всем детям. Я мог пойти на чердак или в сад и взять все, что мне было нужно. Теперь, когда эту крохотную собственность разделили, приходится думать о любой мелочи. Например, молодой орех на сестриной половине я все еще пытаюсь выровнять с помощью бревна, хоть знаю — от него мне уже ни одного плода не перепадет. Сестре достался и деревянный сортир, в котором приятно сидеть (много воздуху, сухо), и навесы под уголь, и всякая рухлядь. Сестра ничего не перестраивает, все оставляет как было, но, если вдруг дело доходит до ссоры, она размахивает своими наследственными правами, и я волей-неволей вынужден уступать.

Прошлый год в это время отцу было совсем плохо. Он мучился дикими болями, и жить ему оставалось всего ничего.

На нашем участке нет местечка, где бы не было следов его рук, поэтому до сих пор любая вещь, прикосновение к ней, а стало быть, и любой пустячный спор напоминает мне отца.

Решив жениться на моей жене, я был полон уверенности, что вылечу ее. Я считал себя умнее всех докторов и с пеной у рта доказывал всяким ученым доцентам и профессорам, что ее болезнь коренится в чем-то другом, чем они предполагают. Я чувствовал, что ей нужна суровая обстановка, простая среда, где к ней относились бы как к здоровому человеку.

Пока мы жили в городе у ее родителей, мои психиатрические эксперименты не имели успеха — приходилось приспосабливаться к тестю, теше и шурину, обращавшимся с моей женой крайне осторожно. Тянулось это десять лет, пока я не понял, что ей надо жить в примитивных условиях, какие имеются в Новой Веси. Чтобы она знала: не затопит — будет холодно, не сварит обеда — останемся голодными.

Свой эксперимент я распространил и на уход за животными, которые ежедневно должны были подсказывать жене, что человеческое существование не есть что-то исключительное, что на этой земле живут и другие чудесные твари, твари со звериной душой, способной испытывать те же чувства, что и человек: любовь, верность, стойкость, печаль и гнев. Я хотел ей доказать, что природа сильнее, чем все наши страхи. Что с природой надо дружить, что ее можно постичь. Хотя в ней есть и нечто таинственное, но это лишь та часть, которую наша голова и наши руки еще не исследовали. Природа познаваема, и нет повода этому не верить.

Но за время нашего житья-бытья в Новой Веси, в «естественных» условиях, я не раз забывал, с какой целью сюда переехал. Иногда меня одолевали сомнения в действенности моей методы. Но в тот день, когда жена подралась с сестрой, я, к своей радости, услышал от нее такие слова:

— Я уже совсем не больна. Я прекрасно видела, как твоей сестре хотелось поругаться. Поэтому и пошла ей навстречу. Но все время чувствовала, что нет во мне злости, что все это больше походит на театр. А она по-настоящему сердилась, значит, ей было хуже, чем мне. Я уже совершенно здорова.

Я сказал ей:

— Раз ты здорова, иди работать.

Жена ничего не ответила, но на следующий день пошла на стекольный завод узнать, может ли она поступить на временную работу. Ей дали анкету. Когда она вернулась домой, я понял по ее носу, как ей не хочется идти работать, но сделал вид строгий и равнодушный. Чтобы проверить силу ее решимости, я обронил:

— Мне кажется, ты поверила в маоистский бред, который не считает работу женщины по хозяйству равноценной работе на фабрике.

Жена заинтересовалась, спросила:

— Это говорил Мао?

Я точно не знал, просто хотел сослаться на какой-нибудь авторитет, но не на такой, что навяз в зубах. Я продолжал:

— Тебе трудно будет привыкнуть к новому коллективу. Все равно ведь много не заработаешь. Хорошо, если тебе дадут тысячу крон.

— Хватит, — сказала жена.

Эта сумма показалась ей достаточной.

Я спросил:

— Что ж ты будешь делать с деньгами?

— Буду ходить на концерты, в кино, буду покупать платья, лучше питаться.

Я покивал головой. И вдруг меня резанула неприятная мысль — а что, если моя жена, став, возможно, нормальной, сделается при этом такой же, как и другие женщины, которые любом ценой хотят походите на манекенщиц, телевизионных дикторш и тому подобных избранниц судьбы?

Я решил прочитать жене отрывочек из отцовских дневников, где он рассказывает о своих трудностях на работе. Но жена куда-то исчезла — к соседке ушла, что ли?

Говорят, что мужчина выбирает жену по своей матери.

Но я выбрал жену по своему отцу. Когда я сравниваю их любовь к жизни, их волю жить, быть здоровыми и найти себе применение, их амбициозность, аристократичность, они представляются мне скорее родственниками, скорее отцом и дочерью. (Распространено мнение, что здесь должна существовать какая-то особая связь, хотя мне кажется, что связь между отцом и дочерью, матерью и сыном, да и другие родственные связи несколько переоцениваются и что даже миф об их значении иной раз используется для ограничения человеческой свободы.)

Размышляя подобным образом о воле отца и жены к жизни, я осознал, что тем самым косвенно подтвердил этическую теорию И. Канта, который сказал примерно следующее: если в силу каких-то особенно неблагоприятных условий или скудности суровой природы эта воля лишена была вообще возможности проявить свой умысел, если вопреки всяческому усилию ей не удалось ничего совершить и она так и осталась лишь доброй волей, то все равно она сияла бы сама по себе, как драгоценность, как нечто, что обладает абсолютной ценностью само по себе. Полезность или бесплодность этой ценности не в состоянии ничего ни прибавить, ни убавить в ней. Полезность была бы, пожалуй, лишь обрамлением этой ценности в дорогой металл для того, чтобы легче было обращаться с ней в повседневной жизни или чтобы привлечь внимание тех, кто до сих пор недостаточно знает ее, но отнюдь не для того, чтобы рекомендовать ее знатокам и определить ее стоимость…

Поняв эту мысль, я почувствовал себя словно опьяненным большим глотком вина. Но не пьянит ли меня, подумал я, великодушие или разум, который дал мне возможность найти эту волю у моей жены и у отца и в конечном счете у себя самого? Современная прагматическая философия так сильно влияет на наше познание, что даже у себя, если быть искренними, мы уже не ищем чистых побуждений своих поступков или радостей, а пытаемся найти их в некой математической формуле, выведенной из макромира, то есть из геометрии, физики, экономики, биологии. Тем самым мы искажаем свое отношение к другим людям, поскольку и у них не в состоянии найти чистые проявления доброй воли, не подвергшиеся влиянию инстинктов или иных сил. Мы пытаемся из этих прагматических законов сделать вывод о неизбежности доброй воли и, стало быть, снова впадаем в прагматизм и забываем о том, что коль скоро и добрая воля есть вымысел, то она сильнее и необходимее, чем разум, который по большей части теряется в догадках, а если и должен чем-то вдохновиться, то все равно остается как бы на заднем плане. Эта его неуверенность проявляется при оценке не только отдельных личностей, но и великих исторических эпох, которые мощно влияют на наши чувства и не оставляют нас равнодушными, но которые с точки зрения разума малопрактичны. Поэтому мы осуждаем их или рассматриваем как некое причудливое нагромождение событий, ошеломляющих нас игрой различных противоречивых сил, словно шахматная партия. До сих пор именно так, по-обывательски, множество людей смотрит на гигантские катаклизмы всех мировых революций. В революциях такой человек выискивает лишь всяческие пикантности и бывает чрезвычайно рад, если находит там больше подлости, чем добра, но он не ищет за революцией закулисного фона сильной и доброй воли или же доброй, но слабой воли. Однако я несколько подменил понятия, когда к воле в кантовском смысле добавил определение сильная (воля).

Вот так и я с младых ногтей мучаю себя исследованием своих мотивов. Устанавливаю всякий раз, было ли мое побуждение чистым или нет. Не задумываясь над правильностью выводов Канта, более того — даже не изучая их, я руководствуюсь его мыслью о чистоте доброй воли. И вот уже пятнадцать лет, то есть с момента вступления в брак, я считаю, что мои усилия вылечить жену определяются абсолютно чистыми мотивами, что они сообразуются лишь с сознанием долга.

Да, до сих пор я считал, что мой отъезд в Нову Весь, в раздолье отцовского сада, был продиктован чувством долга. Но мой добрый умысел снова потерпел крах в практическом испытании: оказалось, что жена не хочет здесь жить, что она ходила даже справляться, не будут ли наш квартал застраивать новыми домами. Инженер, который разговаривал с ней, столкнулся с неожиданными трудностями: жена не могла показать на карте, где наше жилище.

Когда я спросил ее, какие мотивы побудили ее собирать эти сведения, она заявила, что готова была бы прописаться здесь постоянно — по сей день она прописана у родителей в центре, — если взамен нашего дома нам дадут государственную квартиру. Однако инженер сказал ей, что, если наш дом оформлен как дача, квартиру мы не получим. Затем я объяснил жене, что, даже останься она прописанной у родителей, это не явилось бы препятствием для предоставления нам квартиры, скорей — наоборот. Но если, добавил я, для строительства нового квартала понадобится снести нашу лачугу, то нам возместят убытки, и я поставлю новый дом на том участке, который будет предусмотрен планом. И у меня будет на это право, так как мне положен другой участок взамен теперешнего. А до тех пор мы могли бы пожить у моей матери на Каштеле.

В ответ на это моя жена положила на письменный стол заявление с просьбой о предоставлении нам государственной квартиры. Сперва я автоматически стал заполнять графы, а потом вдруг вскипел от злости. Когда представил себе, что мне придется бросить своих собак и кошек и всю эту природу и переехать неведомо куда, то осознал вдруг, что притащил сюда жену не ради ее здоровья, а ради своей давней мечты: жить одному с собаками, которых в детстве не посчастливилось иметь, и в том месте, которое люблю. Немалую роль здесь, пожалуй, сыграло и то, что я лично знаю всех соседей, и пусть не умираю от любви к ним, но все-таки они мне ближе, чем добропорядочные жильцы некоего кооперативного дома, которые знай себе собираются и коллективно обустраивают окрестности своего панельного обиталища. Я разорвал заявление на квартиру и сказал, что от государства ничего не хочу и что только тогда подчинюсь обстоятельствам, если наш дом будет подлежать сносу. Впрочем, возможно, строительство пойдет в обход дома, а уж коль проведут канализацию и газ, то мы от этого только выгадаем. Если же у архитекторов возникнут какие-то претензии к экстерьеру дома, то я постараюсь приспособить его к общему виду улицы, взяв даже ссуду из банка. Подниму крышу, сделаю ее из керамических перемычек, и толь будет уже лежать не на дереве, а на бетоне, что выглядит гораздо богаче.

Такой рациональный подход к предполагаемой катастрофе не успокоил мою жену — ей хотелось безотлагательных действий. И хотелось иметь ясное представление о том, что ее ожидает. Будущности она придавала слишком большое значение.

Ее настроения, как назло, усугубляла все набирающая силу активность сестры. Каждый день та находила какую-нибудь вещь, которую считала нашей. Книги возвращались нам с объяснением, что они давно уже всеми прочитаны. Я посоветовал сестре продать их. Но для нее имело значение совсем другое — ей важно было знать, что ничего нашего в доме у нее не завалялось.

Были у меня, правда, кое-какие аргументы, которыми я мог бы затормозить ее агрессивность, но я откладывал их до худших времен. Один из аргументов частично основывался на замечании отца в его записках: он пишет, как сестра унижает и ругает его, хотя маленькую любил ее больше других детей. Этим аргументом я не хотел бы воспользоваться — сестра, конечно, расчувствовалась бы, сочла бы это отцовской несправедливостью или просто моей выдумкой и, возможно, еще больше утвердилась бы в своем стремлении стать совершенно независимой от нас.

Второй аргумент тоже был субъективного свойства: когда сестру оставил жених и у нее родился ребенок, отец ухаживал за ним — не пришлось отдавать его в ясли. Но соседи несносно отравляли им жизнь ночными попойками. Отец не уставал предупреждать их, что ребенок спит, просил вести себя тише. Чтобы приглушить шум, он у каждой стены выложил еще одну — таким образом каждая стенка стала сантиметров в семьдесят. Но и это не спасало. Когда бы я ни приходил в гости, всегда выслушивал отцовские жалобы на соседей. Дело дошло до того, что сосед стал давать волю рукам — в собственном доме отец с сестрой не чувствовали себя в безопасности. Раз-другой я припугнул соседа и пожаловался в МНК, но и там не нашлось на него управы. Стало быть, одним из мотивов моего переезда в Словинец была и эта ситуация. Решить ее я хотел по-христиански. Подружился с соседями, давал им денег в долг, но, правда, наибольшие надежды возлагал на своих злых собак (тогда и впрямь у меня были злая сука и кобель), да и на свою славу заядлого драчуна. Сосед больше не осмеливался поносить отца, ссоры в основном вспыхивали внутри его семьи. Этому я уже не мог воспрепятствовать. Я упоминал где-то, что сюда часто наведывалась милиция, куда поступали жалобы от соседской жены, дочери или другого соседа. Сейчас положение в корне изменилось — сосед с возрастом понял, что эти баталии ни к чему путному не приводят. Воцарилась тишина, и сестра забыла о прошлом. Хотя я-то уверен, что, если бы я отсюда уехал, соседи снова начали бы портить ей жизнь, и уж тогда она поняла бы, почем фунт лиха.

Возможно, тут-то и уместна поговорка: если хочешь врага нажить, так дай денег в долг. Понятно, долг в шесть тысяч — это тебе не шутка. Если в сестре говорит лишь подсознательная злость, что надо возвращать нам деньги, можно надеяться, что она сменит гнев на милость, как только выплатит долг или я прощу ей его. (Осталась всего какая-то тысяча!) Но пока я не могу и подступиться к ней с таким предложением — она обиделась бы и подумала, что я просто хочу умаслить ее.

Держит она сердце на меня, быть может, еще из-за моего недавнего замечания, что нелишне бы сказать нам спасибо, коль мы присматриваем за ее ребенком, или хотя бы сообщать нам, когда она, приходя с работы, забирает его. Хорошо было бы точно определить время, когда он под нашим присмотром, а когда — под материнским. Не приведи бог, собьет ребенка машина — кто будет в ответе? Случись беда, люди всю жизнь терзаются вопросом, почему несчастье постигло именно их, а не кого-то другого. Конечно, беда может произойти и тогда, когда с ребенка глаз не спускаешь, но тут по крайней мере нет столь страшного ощущения вины или хотя бы оно не такое острое, всепожирающее.

Но проблемы проблемами, а я, несмотря ни на что, испытывал радость, что закончил работу.

Внимательно проглядев свою рукопись — в двух экземплярах, — я вложил ее в новенькую сумку и отправился на студию.

Один экземпляр я отдал Рихтару, второй Иде. Ида в тот день была какая-то хмурая, а когда я сказал ей — постарайся, мол, не потерять рукопись, она вскипела и хотела мне вернуть ее. Потом мы пошли на просмотр только что законченного фильма. После просмотра, на котором были оба директора, оператор, актер, игравший заглавную роль, монтажер, сотрудник министерства культуры и прочие гости, в дирекции состоялась дискуссия. Сначала взял слово Рихтар как ведущий редактор сценарного отдела. Он сказал, что фильм длинен, что придется его безжалостно сокращать, и преимущественно те сцены, где появляются бутылки с алкоголем. Затем он предложил выбросить все вставные реминисценции. Ничего не скажешь — его замечания были высокопрофессиональны. После него говорил заместитель главного редактора. Ему-де не понравилась сцена, где пьяные студенты ломают стол, да и некоторые реплики героев. Потом наступила минута, когда должен был выступить я. Начал я издалека: не всегда, мол, стрелочник виноват и не каждый трактирщик — вор, а мы слишком уж часто срываем свою злость на маленьких людях. И думается, что дети мещан и «обывателей» не обязательно должны быть людьми плохими или инертными. Я предложил отсечь конец фильма. Хотя мои предложения носили весьма конкретный характер, один из директоров посоветовал мне быть не столь академичным и говорить по существу, хотя сам за минуту до этого прочитал одну директиву министерства культуры, по отношению к которой предлагалось занять однозначную позицию. Вот я и занял такую позицию. Я объявил, что герой фильма не ярко выраженный мещанин и потому не совсем ясно, откуда берутся нехорошие замашки у его отпрыска. Создатели фильма, замысел которых эта фигура несколько переросла и стала симпатичнее, чем они того хотели — возможно, определенную роль сыграла тут внешность актера, — не могли с моим мнением согласиться. Они стремились сделать главного героя явным мещанином — а иначе фильм был бы весьма уязвим. Поэтому все старались незаметно обойти мое замечание, да я и сам на нем не настаивал — зачем же быть свиньей? Однако на мою реплику обратил внимание второй директор: он сказал, что ему тоже герой не показался таким плохим, каким хотелось бы его видеть.

Все замерли. Но первый директор дипломатично отклонил мое предложение обрезать конец фильма, и, таким образом, все наши дебаты завершились вполне благополучно. Однако на лицах коллег я читал открытую ненависть. Чтобы задобрить создателей фильма, я сказал, что вещь реалистичная и что герой, возможно, вызовет симпатии, хотя бы потому, что отрицательный герой часто бывает симпатичнее, чем положительный. Отсюда возникает вопрос, ответ на который потребовал бы специального социологического исследования: как отрицательные свойства героя влияют на зрителя.

Когда мы расходились, я заметил, что все как-то чураются меня, подчеркивая тем самым дистанцию между нами. Рихтар исчез, чтобы не ехать со мной в одной машине, развозившей нас по домам.

Шофер нервничал: в машине сидели только я да Ида — два места были пусты. Так и не дождавшись никого больше, он спустился от «Колибы»[37] в город.

Я был уверен, что Ида приняла б мою сторону, знай она, о чем идет речь. (Какой резон ей со мной ссориться, ведь нам придется работать вместе еще лет двадцать!) Я готов был разъяснить ей, что́ я преследовал своим предложением, но она глазами указала на шофера, дав мне понять, что мы поговорим где-нибудь в другом месте. Я было подумал — ну что ж, мы посидим с ней в кафе, и я поделюсь своими соображениями, но неожиданно она сказала:

— Я здесь выйду, в магазин надо.

Шофер остановился у тротуара — Ида выскочила, махнув рукой на прощание.

Дома у меня разболелась голова. Проглотив полтаблетки динила и одну ацильперина, лег в постель. Мне стало страшно. Подробно восстановил в памяти все события минувшего дня, чтобы понять, оскорбил ли я каким-либо образом своих сослуживцев. Почему они были так недружелюбны? Я обидел их своей критикой?

Вспомнил о разговоре с одним режиссером: он спросил меня, когда я стану завом. Я ответил, что мое назначение все время откладывается. Пошутил, разумеется. Но подобный же вопрос услышал я и от другого человека. Возможно, это какая-то тайная тактика, направленная на то, чтобы рассорить литсотрудников. Один отмахнется от такого вопроса, другой начнет углубляться в него — и так прощупывается мнение нашего брата о нынешнем руководстве. Подобные вопросы задавались и Иде. Однажды, после того как заведующая отчитала ее, она со слезами на глазах мне сказала, что завша потому шипит на нее, что видит в ней свою соперницу. Эти взаимозависимости напугали меня.

Вспомнил я и другое: как-то раз критиковал я высокий уровень гонораров за сценарии. Те, что слушали меня, были несколько удивлены — я ведь тоже сценарист. И только позже, должно быть, до них дошло, что я имел в виду Рихтара и других сценаристов, которые пекут свои творения как блины. Так или эдак, но теперь и я попал в эту компанию.

Впрочем, не надо бояться, что на студии вы кого-то сделаете своим недругом. Через некоторое время к вам присоединится имярек — он тоже считает себя его врагом. Такое сообщество создается медленно и осторожно, тот, кто вас выбирает в друзья на основе вашего расхождения с кем-то третьим, использует самые рафинированные методы, отточенные художественной фантазией, амбициозностью и долголетним опытом. И потому даже я не испытывал страха, что окажусь в одиночестве, — я просто боялся, что дал повод причислить меня к какой-то клике.

Сперва я решил избежать этой опасности самым простым способом — ни с кем не общаться. Но чуть позже я понял, что это неправильно. Самое лучшее — всегда говорить правду, в крайнем случае это принесет мне титул идиота, который все-таки можно вынести.

Скажу откровенно: у меня, пожалуй, и не было бы этих опасений, не будь я в такой мере зависим от сослуживцев. Они же будут высказываться о «Дон Жуане из Жабокрек». Но теперь я уже вряд ли дождусь от них хороших, толковых советов, пусть даже горьких, — боюсь жестокого и беспощадного осуждения. Мне нужны деньги, а их я могу заработать исключительно сценариями. У меня даже мелькнула мысль, что сегодняшнее собрание, на котором директор поддержал меня, припугнуло моих коллег и они примут «Дон Жуана». Как я ни старался отогнать от себя эту постыдную мысль, она то и дело лезла мне в голову, обретала новые формы, и я снова вернулся к своему первоначальному решению не общаться ни с кем. Возможно, это и устрашит моих рецензентов, размышлял я, как торгаш, стремящийся сбыть свой товар. Я бы мог найти себе оправдание, будь я хотя бы уверен в добротности текста, но, не зная точно, хорош он или плох, я уже думал о его продаже. Отвратительно! Следовало бы учредить какой-нибудь независимый орган, чтобы он оценивал сценарии вне зависимости от их реализации. Конечно, с течением времени все равно реализовались бы лишь те сценарии, что получили бы высшие оценки. Но, с другой стороны, если бы стало известно, что от этого органа зависит судьба сценария, он очень скоро попал бы в орбиту влияния какой-нибудь клики. Дальше этого словацкая коллективность не пошла бы: она бы ограничивалась небольшими группками, которые весьма эффективны при продаже розничного товара. Между тем кинематограф со своей высокой обобществленностью труда не может функционировать на основе схем, пригодных для мелкого товарного производства. Я, конечно, не хочу хулить кино, но мне представляется невероятным, чтобы в нем восторжествовали отношения, которые нам хотелось бы считать социалистическими.

Убедив себя столь благородно в своей непогрешимости, внушив себе, что я один из немногих справедливых, я начал играть на гитаре. Любо Польняк не раз говорил мне:

— Ты спешишь покончить с любой работой, чтобы поскорей взяться за гитару.

Семнадцатая глава

Год перекувырнулся, подошла первая годовщина смерти отца. В понедельник слегка потеплело, все подсохло, в саду и на улице воздух был таким же, как и в минувший год. Деревья еще не пожелтели — выпало много дождей, но листья уже тронуты увяданьем. Возможно, это только мое ощущение, но в конце августа в лесах и на лугах, повсюду, где что-то растет, начинают летать особые птицы и насекомые, издающие уже иные звуки, чем летом. К этому присоединяются запахи зрелых плодов — и все это вместе усыпляет.

В понедельник в полчетвертого утра я глядел на звезды. Небо было чистое, луна во всей красе заходила на юго-западе над ближним горизонтом, который замыкают деревья соседского сада. Она была красной и мглистой. Ей осталось быть на небе еще четверть часа — на другой день наступало новолуние.

Чтобы снять неприятные ощущения в желудке, я растворил в стакане гастрогель и этой жидкостью запил таблетку белласпона. И снова лег. Разбудила меня кошка, убежавшая от жены. Было девять утра, в комнату заглянуло солнце. Кошек в дом мы не пускаем — боимся, как бы не занесли нам опять блох. Сонный, я налил ей в миску молока. Потом, обнаружив, что газовый баллон пуст, вспомнил, что как раз сегодня их меняют. Я установил и подключил полный баллон под навесом, сделанным еще отцом, чтобы баллон не мок, положил пустой на тележку и поехал в поселок. Машина с баллонами пропана-бутана стояла перед корчмой. Шофер спал в кабине, грузчик же тащил два баллона в кухню корчмы. А в поселке баллонов дожидалось уже множество народу. Времени было достаточно. Я купил в магазине хлеба и клубничного сиропа. Потом зашел на кладбище к отцу. Поселок отсюда виден, и машину с баллонами, надо думать, не провороню.

В ногах могилы цвел прекрасный зеленовато-белый цветок — не знаю названия. Принялся он только на этом конце, хотя сестра посадила такие же по всей могиле. На остальном пространстве распустились красные астры. Крест уже выцвел, надпись тоже. Надо снова покрасить, и на этой неделе. Я постоял над могилой, но как-то сосредоточиться на воспоминаниях не мог — думал об этом пропане-бутане. Воротился в поселок — за это время там уже выстроилась очередь. Места я ни за кем не занял — пришлось стать в самый конец. Пока подъехала машина, очередь еще выросла и шофер объявил, что на всех баллонов не хватит — нас вон какой хвост. Я заплатил, взял баллон и поспешил домой. Мне было холодно, я мечтал поскорее лечь. Надо следить за собой — не перетруждаться, как в прошлом году. Побольше спать и лентяйничать, работа не волк — в лес не убежит. Я отдал рукопись, и, даже если ее снова — уже в четвертый раз — не примут, огорчаться тоже не следует: главный редактор сказал мне, что с нового года должность сценариста все равно упраздняется и что все мы будем работать редакторами. Для меня это весьма отрадная новость. Петер сказал, что я мог бы стать редактором еще раньше, но коллеги из нашей группы якобы противились этому — им пришлось бы делиться со мной премиями. Сценаристы ведь рецензируют сценарии бесплатно — это вменяется им в обязанности по договору.

Я пер тачку в гору и думал: хоть я и болен, но держаться за свое место на студии не намерен, буду портить дуракам жизнь, а если меня выгонят, даже порадуюсь — займусь наконец настоящим делом. Я все это говорил себе, чтобы оправдать неодолимое желание спать.

Солнце пекло, стол на дворе был раскален. Я постелил на него рубашку и, как только лег на нее, сразу уснул.

Пришла жена, и моей умиротворенности как не бывало. Сперва она мне доложила, где была и что испытала. Ходила она по поводу своей работы. В последнее время она чувствовала колотье в аорте, и врач послала ее на ЭКГ. Я побоялся спросить о результате — а с другой стороны, если бы что-то нашли, она не была бы такой спокойной. Хотя совсем спокойной она тоже не была, поскольку исчерпала все отговорки, оправдывавшие ее постоянные проволочки с работой. Вот поэтому она и отправилась к парикмахерше — надеялась там излить душу и найти правильный ответ своим сомнениям.

Будь автор откровеннее, можно было бы сделать фильм, какого здесь еще не было: есть ли что-либо смешнее и забавнее, чем разоблачение собственных ошибок? Критикуя ближнего, мы подчас выглядим какими-то злопыхателями, поскольку редко постигаем истинный мотив дурного поступка, совершенного им. Но собственные поступки мы же можем точно анализировать, легко нащупывая их мотивы; и только тогда осознаем, насколько мы смешны. Возможно, многие поступки моей жены кажутся мне комичными потому, что я доподлинно знаю их мотивы. Конечно, комичны и мои собственные страдания. Почему я так мечтаю об успехе в кино, когда известно, что люди, от которых этот успех зависит, ни черта в кинематографе не понимают? Поразмыслив, делаю вывод, что мне не столь важен успех, сколь одобрение со стороны коллег — лишь бы они оставили меня в покое. Таков уж современный человек: работа для него — вторая натура, хотя мало кто в этом сознается.

Было бы хорошо владеть каким-нибудь ремеслом. Только я никаким не владею и оттого не могу быть ни здоровым, ни спокойным. А ведь надо бы со своей психикой что-то сделать, как-то сдвинуться с мертвой точки. Но тут еще жена связывает мне руки. Не могу же я уступить поле боя, даже если мне и не удалось вылечить ее силой своей воли, поступков и мыслей. Возможно, ее болезнь в конце концов перекинется и на меня. Ну и пусть — я все равно не сдамся.

Любо Польняк однажды точно охарактеризовал состояние моего отца после развода; он сказал, что в глубине души отец должен был радоваться, что от него ушла жена, ибо тем самым избавился от неистового, ненасытного существа, которому он, как тип созерцательный, не мог соответствовать. (Кстати, Польняк назвал отца интеллектуалом.) Однако мне трудно применить слова Любо к себе самому, хотя моя жена тоже загоняет меня в тупик оригинальности нашего домика со зверятами. Даже если бы теоретически я и признал возможность развода — чего никогда не сделаю, и не потому, что я католик, а потому, что когда-нибудь в обществе возобладает именно такая мораль (какую я опережаю, а не опережал бы, то считал бы себя ничтожеством, не имеющим права продавать свои мысли), — если бы, повторяю, теоретически я признал возможность развода, меня, собственно, ждал бы такой же удел, что и моего отца. Допустим, мне было бы лучше, я мог бы отдавать свое внимание другой женщине, а возможно, и другим детям, но при этом я потерял бы свое самое сокровенное качество, которое я обрел путем самовоспитания, пиетета к разуму: способность постоянно приносить себя кому-то в жертву. Возможно, я стал бы создавать совершенные, веселые, блистательные сценарии, но это как раз та область, в которой я заменим. Незаменим я своим особым отношением к разводу супругов, а это в нашем столетии почитается безумием.

Я словно тот офицер, герой новеллы Кафки[38], что расхваливал смертоносный аппарат, который перед казнью писал приговор на спине осужденного. Когда некий путешественник усомнился в этом аппарате, в него влез сам изобретатель и дал написать приговор на собственной спине. Я уж не помню в точности этой новеллы, но любопытно, откуда тот человек знал, что эта совершенная машина способна вообще написать ему на спине какой-то приговор. Надо будет снова перечитать новеллу, хотя, впрочем, это не повлияет на мои ассоциации. Важно другое: я тоже считаю себя создателем некой позиции или, скажем, жизненного стиля, который призван дать мне объяснение моих же ошибок. Как если бы сам я недостаточно верил в собственный разум или не мог бы сформулировать собственный приговор. Повторяю, меня интересует скорее механизм перенесения ответственности на ситуацию (на аппарат), чем сама проверка истинности приговора, вынесенного аппаратом. Так в средние века люди с напряжением ожидали своего пришествия в ад или рай, чтобы окончательно узнать, хорошо или плохо они поступали.

В книге И. С. Кона[39] «Открытие Я» есть такая фраза:

«Сознание того, что ваши самые близкие могут сравнительно легко обойтись без вас, что вы принципиально  з а м е н и м ы, вызывает болезненное чувство собственной незначительности, даже ирреальности».

Слово «з а м е н и м ы» выделил сам автор.

Итак, пожалуй, при лечении своей жены я совершаю ошибку, когда пугаю ее, что уйду, если она не станет лучше. Надо бы попробовать обратное: сказать ей, что с нынешнего дня или со следующей недели вся ответственность по хозяйству ложится на нее, потому что у меня нет больше сил. Разумеется, потом буду украдкой помогать ей — ведь она и сама убедится, что одной ей не справиться. А что, если справится? Что, если вдруг выздоровеет? Обрадуюсь ли я?

Когда я изложил свои планы жене, она сказала:

— Если ты собираешься делать по хозяйству еще меньше, чем делаешь сейчас, если хочешь взвалить на меня всю ответственность за дом, в котором нет ванной, мне для этого придется подыскать какую-нибудь литературу, чтобы получиться хозяйничать, хоть я и так делаю, что могу, но сейчас меня ждет ЭКГ и работа. Я не представляла себе, какую травму я могу получить на стеклозаводе. Это было бы выгодно только в том случае, если бы я овдовела. Сам видишь, я не совсем хорошо себя чувствую.

В самом деле, конфликт с моей сестрой совершенно ее доконал. Да и меня мучило, что сестра ни с того ни с сего взъелась на нас, и вправду — не из-за чего. Хотя впоследствии я кое-что понял…

Поскольку для велосипеда понадобилось новое место, пришлось выбросить из сарая некоторые вещи. Я нашел насос, накачал велосипед и попробовал, не войдет ли он в сарай. Места там было мало. Пришлось убрать, а то и уничтожить весь хлам. Старые шапки, подарки жениных теток, я вообще решил сжечь. Потом стал мастерить маленькую табуретку под ноги. Мне нужно нечто подобное, когда пользуюсь пылесосом или играю на гитаре. Я знал, что работа будет непростой: убираясь в сарае, я куда-то закинул инструменты. Закончив стульчик, обтянул его кожей от старой сумки, и он стал сразу похож на старинный ларчик для дукатов. Потом я умылся, сел на велосипед и поехал проверить, что поделывает дочь. Она тоже в этот день плотничала: распилила длинную доску, сделала консоли и поставила на них цветы. Я рассказал матери, Винцо и дочке, какие нелады у меня с сестрой и до чего это мучит меня.

Еще засветло я отправился в обратный путь. Пришлось возвращаться дотемна — на велосипеде не было фонарика. И вот я дома. Сажусь играть. Я сел на стул, ногу положил на табуреточку, то есть принял то положение, какое изображено на первой странице «Школы игры на гитаре», и взял первые аккорды. Сейчас играть было гораздо удобнее, чем без табуреточки или держа гитару на ремне. Так она очень устойчива.

Вдруг в носке у меня оказалась блоха — верно, только что забралась, ведь, влезь она туда раньше, не стала бы кусаться только сейчас. Пришлось взяться за поиски. Но когда я было поймал ее и хотел придавить ногтем, она скакнула — только ее и видели. Я решил не ложиться спать до тех пор, пока она снова не даст о себе знать — чтоб не просыпаться потом. Когда гитара утомила меня, я взял книгу — но блохи нет как нет. У меня разболелась голова и следом пронзила острая язвенная колика. Я тотчас покорно лег, проклиная собственное здоровье и свою дурацкую натуру. Одно с другим переплелось, но не без умысла: все направлено против меня. Поскольку я болен, то и убирать не могу, как положено. Поэтому у меня блохи, поэтому я не могу спать и поэтому не могу написать хороший сценарий. А поскольку не могу написать, я беспокоен, неуверен, не знаю, что будет со мной — о будущем боюсь и подумать. Человечество я не спасу, это явно, и надо сдаться. Зачем жить лишь по обязанности? Уж лучше смерть. Но вешаться я не стану — дочке будет стыдно. Надо подождать, пока все придет своим чередом.

Короче, всю ночь я ужасно мучился. Был переутомлен работой, боялся уснуть, чтобы не разбудила меня блоха и чтобы этот заколдованный круг не обернулся болями.

Я приготовил себе молока с медом и после этого снадобья ненадолго уснул. Снилась мне Нова Весь, какая она была прежде: красивая, зеленая, занятная. Повсюду деревья. По улице ходили гуси и собаки, лошади и коровы. Во сне я шел по полю, шагая к часовенке, и луга были зелеными, и деревья тоже, а машин ни следа. И не сказать чтоб уж так давно это было, когда Нова Весь утопала в зелени.

Проснувшись, я почувствовал еще большую грусть, чем до того, как уснул. Сейчас Нова Весь сплошь застроена городскими домами. Возможно, кому-то это и нравится, а мне остается только желать, чтобы поскорей все достроили и можно было бы спокойно выйти на улицу. Да, я отсюда, наверно, уеду. Ведь и сад уж не так хорош, смердят тут игелитовые парники. Особенно летом, когда игелит растапливается на солнце, здесь стоит вонь — чисто на химической фабрике. Это не может не влиять и на зелень. Но скупердяйка соседка, для которой важны только деньги, поставила на своем участке уже третий парник. Ни дать ни взять мусорная свалка. А о соседях с другой стороны и говорить нечего.

Возможно, славно было бы жить в Якубове или Малых Леварах[40], где можно было бы снять квартиру. Со временем все равно приходишь к выводу, что дорога на работу, какой бы долгой она ни была, не так уж лишена смысла. Работая на чугунолитейном, я трясся в трамвае целый час. Но мне и в голову не приходило перебраться куда-то поближе — ведь заявляйся я слишком рано домой, у меня вообще могло бы возникнуть ощущение, что я все еще торчу на работе. (Кстати, из-за этого замечания может показаться, что, по моему мнению, люди не любят работу. Если говорят, что человек порой любит работу и даже более — будто она становится смыслом его жизни, то забывают добавить, что это особый вид любви или особое понимание смысла жизни. При воспитании молодых людей это чувство огульно понимается так, что каждый, кто поступает на работу, должен быть в неком восторге от нее — предположительно этот восторг является целью, идеалом. Однако если мы порой и ругаем свою работу, то это вовсе не противоречит тому, что мы одновременно и любим ее. И в этом нет никакой амбивалентности чувств. Мы ведь и на саму жизнь не раз нападаем, а при определенных обстоятельствах и достаточно почтенные люди желают себе смерти, но в действительности они тем самым лишь реагируют на конкретную неприятную, временную ситуацию. И в работе перевешивают положительные чувства и переживания. Люди любят работать. Их ворчание по поводу работы — своеобразный вид похвальбы. Они хотят показать, что относятся к ней всерьез. Поэтому ложны все те представления о так называемом рабочем энтузиазме, который якобы пронизывает все человеческое существо. Ведь если работа становится поистине единственным смыслом, целью жизни, действует как наркотик, то человек забывает о других вещах, которые в равной мере относятся к жизни. Нетрудно заметить, что такой восторг, такой постоянный уход в работу не только немыслим, но и вреден.

Где-то у Гегеля я вычитал такую мысль: молодой человек, занятый до сей поры лишь общими вещами и творящий только для себя, постепенно превращается в мужчину, а посему должен, вступая в практическую жизнь, быть полезным и для других и заниматься даже мелочами. И хотя это совершенно естественно — ведь коль необходимо действовать, быть активным, то тогда определенно приходится перейти и к  к о н к р е т н о с т я м, однако вопреки всему действие этих конкретностей на человека поначалу может быть очень болезненным, а невозможность осуществить свои идеалы может привести к ипохондрии. Мало кому удалось избежать этой ипохондрии — пусть даже самой незначительной. Чем позднее она постигает человека, тем тяжелее ее проявления. У слабых натур она продолжается всю жизнь. В таком чрезмерно чувствительном состоянии человек не в силах избавиться от собственной субъективности, не может преодолеть свое отвращение к реальности и именно поэтому не способен освободиться от относительной неспособности, которая может легко перейти в неспособность реальную…

В моем отделе, как, впрочем, вообще при создании фильмов о молодых людях, предпочтение отдается какому-то лживому постоянному восторгу. Молодой, правильно воспитанный инженер приходит куда-нибудь на фабрику, где встречается с закостенелыми завами, с беспорядками, и своим вдохновением, способностью очаровывать — актер в этой роли должен быть щеголем — справляется со всеми трудностями. Подобного сюжета хотела бы от меня и моя группа.

Вместо того чтобы учить молодежь преодолевать упоминаемое выше отвращение к мелочам, которые на первый взгляд убивают человека, воспевается сомнительное словесное геройство. Собственно, такой герой действует не по своему внутреннему побуждению, а стало быть, не может служить примером. Такой герой рождается лишь в тупых головах наших сценаристов, что не умеют иным способом ответить на справедливые требования общества, нуждающегося в новых темах и произведениях о новом человеке. Однако этот новый человек не может быть раз и навсегда данным.) Ну и длиннущая получилась скобка!

Конечно, эти мысли были неким оправданием моего сценария о «Дон Жуане из Жабокрек». Я же не могу рассчитывать на понимание редакционной группы или предположить, что их заинтересует человек в развитии, такой, что делает пусть маленький, но важный в жизни шаг. И все-таки я не отступаю — все еще рассчитываю на перемены в нашей группе, на то, что кто-то из коллег меня поймет и мы еще напишем нечто путное.

Эту неприязнь к незначительным конкретностям я наблюдаю и у дочери. Что ж, понятно, ей как раз пятнадцать. Мне хотелось познакомить ее с теорией гамм, надеясь, что ей будет это любопытно. Она пришла к нам в воскресенье в новом платье. Я воспользовался ее приходом и решил потолковать с нею о музыке. Показал ей на гитаре, как неравномерно поднимается гамма: между четвертым и третьим тоном, между восьмым и седьмым находятся полутона. Жена все время вмешивалась, перебивала нас, и, естественно, от урока пришлось отказаться, а дочь попросить не ходить к нам, поскольку в ее присутствии мы постоянно ругаемся. Я считал полезным, чтобы она понемногу постигла и то, что даже при развлечении, каким для нее является игра на гитаре, необходимо смиряться и с определенными «неприятными» конкретностями. Кстати, теории не так уж и много. Установив, что дочь вообще не имеет никакого понятия о гаммах, я приступил к своим довольно пространным объяснениям. Это напомнило мне муки, какие в свое время терпел Шанё Годжа, брат покойного Яно, со своим сыном, когда пытался объяснить ему опыт Торричелли. Шанё рассказывал мне об этом эпизоде битых два часа; он так и не понял до конца, сын ли его так туп или школа никуда не годится. Еще и на поминках Яно он продолжал толковать о своих мученьях с сыновьями, а я утешал его, обвиняя во всем школу. (О поминках я потому не говорил, что не хотел отягощать читателя похоронными и посмертными событиями — ведь он и так достаточно наслушался о них в связи со смертью моего отца. Но поминки все же были, и мы хорошо выпили и поплакались друг другу, что дети нас не очень-то радуют. Старый Годжа тогда заметил, что он до конца жизни не перестанет удивляться, как это жена могла убить своего мужа. Эта мысль и злость на беспомощность Яно отвлекали старика от истинного горя и отчаяния.)

Дочка, однако, мои объяснения пропускала мимо ушей. Ей одновременно приходилось выслушивать и свою мать, мою жену. У жены необыкновенная привычка при гостях болтать всякий вздор, и гости никогда не бывают точно уверены, куда она метит. Она предлагает совместные прогулки, какие-то общие развлечения, подробно рассказывает свои сны, и все это гости вынуждены выслушивать.

Я рассердился и сказал, что отберу у дочери гитару, если она не будет серьезно учиться играть. Дочка предпочла уйти, сославшись на то, что должна заскочить в гимназию — узнать, когда начнутся занятия. Забежала она на минуту и к моей сестре, то есть к своей тетке и двоюродной сестричке. Да, наверное, мне лучше было молчать. Однако как можно научиться играть на гитаре, если не умеешь отличать мажорную гамму от минорной? Надеюсь, она хотя бы не считает, что существует какая-то иная форма обучения? Впрочем, кто знает, может, и существует… Выучит три аккорда, и все дела.

А через десять лет спохватится: как бы она за это время научилась играть, если б каждый день уделяла музыке хоть каплю внимания.

На следующее утро она пришла снова, и я проверил некоторые ее практические навыки. Она определенно сделала успехи, но о ритме совсем не имела понятия. Жена заметила, что ритму можно научиться и позже и что напрасно я мучаю девочку. Жена, надо сказать, воспитывала дочь именно так, как не следовало: пусть делает только то, что «увлекает» ее. Если дочка привыкнет так жить, то непременно станет ипохондриком, как об этом говорит Гегель. И я снова повторил дочери, что настаиваю на ее ежедневных занятиях. Уж коль взяла у меня гитару, пусть упражняется и не выдумывает всяческих отговорок. Надо раз и навсегда уяснить себе: без муки нет и науки.

Когда дочка ушла, несчастного педагога охватила тоска. Девочке здесь плохо! Она вынуждена убегать из дому! И кто знает, каково ей у матери на Каштеле? Может, только делает вид, что довольна, лишь бы не огорчать нас… Не хотелось бы мне, чтобы в ней возник тот недобрый жизненный настрой, когда молодые люди стремятся чем-то возместить отсутствие родного дома.

Но как бы она ни чувствовала себя, уже поздно и нет пути назад. Что я могу дать ей? Только то, что имею: добрый совет. А этого, говорят, детям мало. Им надо найти с кем-то общий язык: но что значит — общий язык? Уж не то ли, когда люди соглашаются друг с другом?

В таком мрачном настроении я отправился на кладбище. Забыл сказать, что отцовский крест я выкрасил добротной черной краской. Среди сплошных белых каменных памятников такой чугунный крест здесь редкость, он резко выделяется на общем фоне. Саму могилу я старательно подровнял — выглядит она совсем свежей, как и моя печаль. На кресте снова вывел надпись и имя отца. Потом пригляделся к атлетической фигуре распятого Христа. Хотя эти металлические кресты на первый взгляд одинаковы, каждый Христос иной. У нашего короткая бородка, так что похож он на молодого атлета, руки мускулистые, а лицо излучает спокойствие. Я бы сказал — торжество. А ведь некогда христиане так и воспринимали Христа на кресте: как победителя. Да, на разных распятиях и фигуры Христа разные. Одни какие-то согнутые, скрученные, другие подобны битникам, третьи напоминают евреев-торговцев; не хочу богохульствовать, но наш Христос над отцовской могилой напоминает мне одного цыгана из больницы. Этот молодой цыган никак не мог придумать болезнь, какая позволила бы ему подольше оставаться в больнице. Вот я и посоветовал ему изобразить из себя гомосексуалиста, но так, чтобы это не слишком бросалось в глаза. Достаточно, если он доверительно, тет-а-тет, скажет доктору, что он ему нравится, что у него красивые руки или что-то вроде того. У цыган есть чувство юмора, и наш парень воспользовался советом. Молодой врач, что пришел сделать цыгану внутривенное вливание, ввел ему иглу, а тот вдруг хвать свой хвостик и не отпускает. «Что с вами?» — спросил врач. Цыган долго молчал и наконец промямлил, что ему стыдно сказать об этом. Не знаю, что он там нашептывал врачу, но когда врач оторвал ухо от его губ, красный был как рак. Тотчас заявилась в палату психоневролог с молоточком и обстоятельно обследовала парня. Она раздела его догола, чего, пожалуй — принимая во внимание цель цыгана, — не следовало делать: хвостик так вытянулся, что сестричке пришлось побыстрей прикрыть парня. Потом его перевели в другое отделение, и уж не знаю, чем дело кончилось.

Об этом эпизоде вспомнил я, когда красил черной краской металлического Христа на отцовской могиле. Думаю, отец за это на меня не рассердится — он бы тоже посмеялся этой истории, цыганок он любил, потому и цыгане в Новой Веси уважали его.

А печаль по отцу уже другая. Перестал я терзаться вопросом, правильным ли было его лечение — убедил меня в бессмысленности этого доктор Белан, мой товарищ. Он подробно растолковал мне, какие трудности могли бы возникнуть, начни я выяснять это. Да и кроме того, врач в такой большой деревне не может точно знать о нуждах всех своих пациентов, и, наконец, это моя ошибка, что я не потребовал для отца морфия. Кстати, доктор Белан и уговорил меня привезти отца на обследование. Там он впервые сказал мне, что у отца рак в области почки и что жить ему осталось недолго. Для меня это был страшный день, и уже в тот самый день я осознал, что болезни отца не уделял должного внимания. Я еще призывал его к оптимизму, заставлял есть…

Теперь, когда печаль ослабла, я так уже не злюсь на себя. Печаль теперь лишь повод к воспоминаниям — а они все живее. Я все больше понимаю характер отца, все больше люблю его. И в этом — его бессмертие. Когда я пожаловался матери на сестру, вернувшую мои подарки, хотя повздорила она с женой, а не со мной, мама сказала, что сестра не похожа на отца — он бы никогда так не сделал. Меня это утешило. Но мама тотчас добавила: «Он не возвращал и таких вещей, какие должен был вернуть». Меня даже кольнуло в сердце. Мамин муж заметил, что отец был властным человеком. Я простил ему эти слова — не мог же он любить отца, — но возразил: отец после шестидесяти сильно изменился, и вообще, человек — существо переменчивое, нельзя судить о нем как о незыблемой скале.

Мне хотелось рассказать им, как отец, уже прикованный к постели, заботился о своей внучке. Сестра доверяла ему дочку. А я, решив скрыть от сестры серьезность его заболевания, так и не взял на себя уход за ребенком. По временам отец кричал из своей комнатушки: «Марьенка, ты играешь?» А внучка отвечала: «Я сижу, не играю». «Хорошо», — говорил отец, продолжая потихоньку стонать. Хотелось сказать матери и ее мужу — а может, еще и потому, что с нами сидела моя дочь, — как отец писал о своей тяжкой жизни, и как все любили его: и старый Годжа, и пан Ружович, и Мартин Влк, который тоже ушел в мир иной, — и как бы надо им понять, что не отец впадал в ошибки, а они. К живым всегда подходишь строже… Я осекся, ничего не сказал, чтоб не жалеть потом, что их обидел. Да и поймут ли они мои слова? Как я могу допустить, что отец был не таким, каким вижу его, — я лишился бы примера, смысла жизни…

Я спросил:

— Кому отец причинил зло?

Конечно, на такой вопрос ответить трудно. Винцо сменил тему:

— Смотри, чтоб и с тобой не приключилось того же, что с Яно Годжей. Ты все надеешься, что вылечишь жену, что с ней поладишь, а в один прекрасный день трахнет она тебя по башке, и ни хрена ей не будет.

Мама кинула нехороший взгляд на мужа — может, из-за грубого словца, может, из-за того, что зря стращает: не так ведь страшен черт, как его малюют. Я обратил все в шутку:

— Моя жена еще бы поразмыслила как следует. Что она бы делала без меня?

Дочка сказала, что такие вещи сравнивать нельзя. Но тут она не совсем права. Сравнивать можно все что угодно… если хотеть.

— Каждый может стать убийцей. Кроме того, Уршула убила его неумышленно. Это произошло случайно. Думаю, она и двух лет не получит, — сказал я.

— В этом еще разберутся, — сказал Винцо. — Старый Годжа говорит, что это была не случайность: они дрались почитай всякий день.

— Такие обычно не убивают друг друга, — заключила мать.

Разговор проходил под телевизор, так что многое в голове у меня перепуталось. Домой я добрался усталый и взялся за книгу «Генетика и диалектика». Хоть я и не очень понимал суть предмета, однако высоко оценил уровень авторского стиля и подумал, насколько лживы все эти романы о будущем, где ученые разговаривают на каком-то нечеловеческом «техническом» языке, который должен придать весомость их взглядам. Но нормальному живому языку нет нужды воспроизводить вымороченный язык журналистского репортажа с какого-нибудь производства. Такой журналист приходит на фабрику с целью осветить проблемы, которыми здесь живут люди, и часто осчастливливает нас странными языковыми конструкциями. Герои этих репортажей говорят одними дефинициями, и это обычного читателя вводит в обман, который призван задурить ему голову — иными словами, убедить в серьезности технического мышления. Однако все хорошие научные книги написаны точным, совершенным языком — сплошная радость читать их.

Книга прогнала сон. На другой день я пришел на работу затуманенный. Даже ни у кого не спросил, понравилась или нет моя новая работа. А эти садисты, словно почувствовав мои муки, и словом о ней не обмолвились. Домой возвращался я подавленный. Забрел в лес, но и это меня не рассеяло, все казалось мне чужим, каким-то ненужным, враждебным.

Затосковал я по веселому обществу, по друзьям, которые отнеслись бы ко мне с пониманием. Размечтался и о встрече с Уршулой… Кто знает, где она? В тюрьме?

По дороге я собирал лесные орехи, но решил съесть их дома — два вырванных зуба не позволяли грызть их немедля. Хоть трава и была сырая, я ненадолго лег на спину и задумался над любопытным парадоксом: человек так приспособлен ко всему на свете, столько клеток пекутся о его стабильности, об уравновешенности его чувств, но наступают минуты, когда он забывает об этой опеке природы, даже начинает ненавидеть себя, свой организм и ничего не имеет против смерти… Смерть и боль, пожалуй, не так уж и связаны друг с другом, как мы думаем. Я обошел ореховую рощу, подошел к равнине Дренье, а потом спустился в долину. Какая-то ярость гнала меня домой — спать, лежать, думать. Размышлял я прежде всего о том, как мои коллеги поняли мою работу. Хотя бы прочли ее внимательно? Я не мог взять в толк, почему я такой взвинченный, неистовый, возбужденный. Неужто причиной тому вчерашний разговор с шурином? Я рассказал ему, как намекнул дочке, что ей не следует слишком расстраиваться из-за нездоровья матери — эта болезнь не передается по наследству. Шурин, по всей вероятности, оскорбился: то ли потому, что почувствовал себя задетым, то ли ему показалось, что я напрасно пугаю дочку. Он сказал: «Возможно, и в твоей родословной был кто-нибудь болен, а проявится это именно у твоего ребенка. Вовсе необязательно, что передается только от матери». Все может быть, ответил я и подумал о предках, о которых ничего не знаю: ни отец не упоминал о них в своих записях, ни мать никогда о них не рассказывала. Единственное, что я знаю: мамин отец много пил.

В таком расположении духа ничего лучшего не пришло мне на ум, как пойти к моему другу, Ивану Гудецу, врачу, пишущему романы, и хоть он не психиатр, но в человеческой душе разбирается. Я пожаловался на свою меланхолию и на огорчения в семейной жизни, которые растут день ото дня; посетовал и на то, что семья все больше и больше тяготит меня и что, скорей всего, мне вообще не надо было жениться. Иван Гудец приема не вел, лежал в кожном отделении как пациент — по всему телу выступила у него какая-то сыпь, и теперь выясняют ее происхождение. Он утешил меня: его женитьба тоже не из удачных. Жена недавно ушла от него с двумя детьми. Как-то он пошел навестить их и увидел на улице сына, грязного и голодного, и страшно расстроился. Тесть и теща всячески пытались объяснить уход жены, надеясь помирить их. Сына он попробовал взять к себе, но ничего не получилось. Он вернул его матери и должен теперь согласиться с тем, что дети будут на ее попечении; а уж каким оно будет, один бог знает. Я попытался успокоить его хотя бы тем, что его жена здорова. А ведь еще совсем недавно он был весел, рассказывая мне, как дети любят его, как вечером молятся ему, словно святому, становятся перед ним на колени, хотя он этого совсем не добивался. Естественно, Иван рассказывал мне это как шутку, как доказательство того, что тем самым он нарушил все десять заповедей. (Эта молитва детей считалась бы явным грехом против божьей заповеди: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим».) Пожаловался я и на то, что в Новой Веси многие считают, будто жену загубил я, будто без меня она была бы здорова. На самом же деле больным чувствую себя именно я. Иван сказал, что я совершенно здоров. Он вытащил из-под подушки печать и рецепты и прописал мне оксифенон и тазепам. Потом мы посидели во дворе больницы. Я видел, как с работы возвращалась врач Ольга О., с которой мы вместе ходили в гимназию, — когда-то она была так хороша собой.

Я обещал Ивану принести книгу «Открытие Я». Сказал ему и о том, что книга, которую он мне подарил — «Категории средневековой культуры», — превосходна; я давно испытывал потребность какой-то реабилитации «темного» средневековья. Это огульное осуждение средневековья с его безрассудствами всегда представлялось мне идиотством. Нынешний человек, хоть и чувствует себя гнусно, все равно считает, что живет в наилучшее историческое время, и смеется над всем, что было до него и придет после него. Люди, вместо того чтобы правильно осмыслить свои ошибки и покаяться в них, непрестанно гоняются за чем-то новым, все более сложным, трудным, невыполнимым. Они одержимы темпом, модой и совсем не думают о том, каких жертв требуют от них все эти нововведения.

Иван, само собой, не соглашался со всем, что я говорил, но тактично выслушивал меня. Когда-то мы умели рассмешить в нашем маленьком театрике, о котором Иван написал книгу, массу студентов, мы служили образцом для других любительских сцен. Я рассказал ему, что как-то зашел в помещение, где был наш театр, — сейчас там сидят этакие семнадцатилетние «живые трупики» с гитарами и истязают их — музыка никудышная. Когда я сказал тем ребятам, что десять лет назад тут играли мы, что эту сцену я делал собственными руками, они поглядели на меня словно на динозавра. Спящая молодежь. Уходил я из этого театрика, словно из анатомического театра. Это сравнение я употребил ради Ивана, врача, но это задело его, и он сказал, что в прозекторской, кстати, случается немало всякой потехи и что он уже завещал свое тело науке — его не предадут земле, а будут резать студенты-медики.

Мы простились. Я попросил у него извинения, что поначалу не решился подать ему руку — все же есть какой-то страх перед его болезнью, а вообще-то как пациент я выдержал бы в больнице до конца своих дней.

Как только получил в аптеке лекарства, я тут же проглотил десятимиллиграммовый тазепам, а через несколько минут уже брел по городу словно пьяный. Лиг дождь. Я сел в душный автобус и снова приехал в Нову Весь. Тазепам не переставал действовать, я подумал, как бы мне развеяться, и засел снова за чтение своего «Дон Жуана из Жабокрек». Но я пришел в отчаяние — он показался мне таким слабым и никчемным, литературным и вымышленным, уж я было подумал, не глотнуть ли мне еще один тазепам, чтоб начисто оглушить себя, но решил лучше поиграть на гитаре. Пальцы не слушались: были вялыми, скованными, ничего не получалось. Включил телевизор, прошелся по всем каналам, но даже там не было лекарства от моего дурного настроения. Я поубивал мух — снаружи перед дверью — и оправдал себя тем, что нечего им сидеть там и ждать, когда смогут прошмыгнуть в дом. Я снова принял тазепам, надел пижаму и расстелил постель, чтобы плюхнуться в нее.

Мое настроение и на другой день оставалось неизменным. Я долго лежал в постели и размышлял, что вызывает во мне такое гнусное состояние. Потом я занялся уборкой — повыкинул у жены из шкафа все тряпье. Там не должно быть ничего лишнего, не то все сожгу, в сердцах сказал я ей. Потом взялся за мытье посуды — с гадливостью брал в руки тарелки, облепленные остатками супов и соусов, драил пригорелые кастрюли. Я сказал жене, что ей лучше уйти от меня, что я хочу жить один и что любой человек мне мешает. Показал ей даже письмо от одной женщины, которая когда-то писала мне. Письмо было преисполнено тоски и кончалось словами: «Люблю тебя и не перестаю думать о тебе». Жена расплакалась, но не ушла. Я дал ей пятьсот крон на еду до получения пенсии и приказал немедля уйти.

Жена навела порядок в шкафу, а потом сказала, что это письмо я попросил написать какую-нибудь свою приятельницу, чтобы им похваляться. Но я снова четко объяснил ей: коль не уйдет она, уйду я.

Вымыв посуду, я пошел в магазин — там встретил дочь. Она хотела купить люстру — старая, мол, у них испортилась. Тут уж я совсем рассвирепел — такую покупку полагалось бы делать в присутствии моей матери или ее мужа. Купил я две новых лампочки для дочкиной настольной лампы. Ни матери, ни ее мужа дома не оказалось, и я просто оставил им записку, что денег на люстру у меня нет.

Я брел домой по грязной, заляпанной улице и в ярости оглядывал новые блоки панельных домов, куда вот-вот въедут совершенно незнакомые люди. Господа будут жить в центре, в Горском парке, а цыган выселят в Нову Весь, чтобы они устроили нам тут веселую жизнь.

Стоило мне прийти с покупками домой, как все кошки собрались у дверей в ожидании молока. Я налил им, но при этом вдруг мелькнула мысль: а не обуяет ли меня однажды желание всех их порубить без пощады. Каждый день ловлю блоху. И нет никакой возможности извести насекомых — год был мокрый, и хоть вокруг всего дома лежит толстый слой ДДТ и всяких других препаратов, кошки набираются блох в других садах и приносят сюда.

В моем возрасте, когда, казалось бы, должно испытывать радость от сделанной работы, как испытывают ее мои сверстники — все эти пресыщенные пузаны, отлично освоившие выгоды социализма и не упускающие ничего, что можно из него высосать, все те, кто после работы спокойненько опрокидывает в себя две-три рюмочки и засыпает с сознанием, что завтра снова отправится на работу, где все идет как по маслу, — в том же самом возрасте, что и они, я чувствую себя незрелым юношей, который не знает, куда деваться от своих мыслей. Еще апостол Павел сказал, что тот, кто не обучит сына ремеслу, словно обучит его воровству. Ворую ли я? Как бы не так!

Что я могу этому обществу дать? Все, что я делаю, — вранье и лживые прекраснодушные наставления, как жить, все это ложь без любви. Я лишний человек. В конце концов, зачем мне быть здоровым? Что мое здоровье даст человечеству?

Жену терплю я лишь из сострадания, чтоб доказать, какой я добродетельный, а сам с великой радостью переспал бы с любой другой. Как силен в нас этот «категорический императив», если мы не можем противостоять мерзкому сластолюбию и тяге к собственности, роскоши, сексу и пьянству? А разве этот тазепам — не тот же алкоголь? И если я теперь не пью, а пожираю тьму лекарств, есть ли у моей семьи причина радоваться, что я исправился? За какую большую вещь я могу взяться? Один наш «крупный» писатель написал о некоем молодом авторе так: хоть он и создал хороший роман, но этот роман не более чем литературное явление. Чего же желать большего? Разве этого мало? Здесь царит представление, будто где-то существует какая-то Жизнь, а нам всем только и остается, что мечтать достичь ее. А что такое эта Жизнь — известно лишь немногим избранным, преуспевающим плутам, которым неведомы терзания. Так можно сбросить со счетов и Гегеля и Маркса и вообще любой теоретический труд — ведь ни одна теория, как и ни одно искусство, не является их Жизнью. Будь же проклята эта Жизнь!

Пожалуй — как часто я об этом подумывал, — хорошо бы иметь друзей, чтобы довериться коллективному слушателю, положиться на коллективный разум. Но что такое коллективный разум? Где он обретается? Это разум самого сильного члена какой-то группы, разум одной личности. Нет в природе коллективного разума, разум един, как един наш мозг. И, возможно, каждый такой единичный разум имеет своего бога, которого не смеет предать.

Если бы я так трусливо не убежал от Уршулы, если бы продолжал с ней встречаться, возможно, родилась бы любовь. Она бы не стала убийцей. Меня пугал развод, конфликты, а теперь я страдаю от недостатка «движения», меня терзает пустота. Я боялся влюбиться. А не стоило ли проверить и мою великую идею верности? Должны ли мы быть верны каждому бревну, которое Зевс, словно царя лягушкам, ниспосылает нам? Разве виноват я в том, что после пятнадцати лет супружества мне стали нравиться другие женщины? Можно ли бороться с этой страстью? Я мог бы одернуть себя хотя бы тем, что год назад лежал на смертном одре, а нынче меня раздирают желания. Но если бы люди навеки оставались забитыми рабами, куда бы мы пришли?

— О радость, радость, посети меня!

Но вот в один прекрасный день тебя перестает увлекать весь этот изнурительный поиск лучшего в себе, и дерзновенная, черная безнравственность, подобная усмешке Лотреамона[41], освобождает тебя. (Тренируй свои мышцы, чтоб ты смог стать убийцей в пятнадцать вместо двадцати!) Если ты постоянно ищешь в себе лишь добрые свойства и не осмеливаешься хоть на мгновение мысленно стать свиньей, душа твоя низвергнется в мраморную могилу, станет трупом, не ведающим ни развития, ни тлена.

Мичурин писал: Мои приверженцы должны превзойти меня, должны возражать мне, даже постараться разрушить мою работу, но одновременно и продолжить ее. Из такого последовательного разрушения и возникает прогресс.

Если мы превратим свой разум в защитника каждого нашего поступка, если мы свое Я будем ежедневно одергивать разумом, если не станем разрушать свое Я чужими мыслями — не только собственными, — то наше Я останется на уровне переходного возраста, а если по этому пути пойдет большинство человечества, мы в конце концов впадем в тупость.

Эти раздумья снова воскресили образ отца. Как отнесся бы он к моим страданиям? Некоторые говорят: хорошо, что родители умирают вовремя, чтобы не видеть мучений своих детей. Однако я никогда не пожелал бы вечного упокоения отцу лишь потому, что мне мучительно жить. А разве отец не был бы рад помочь мне в моих трудностях? Разве мое страдание не было частицей его жизни? А как любил отец вспоминать свою мать — он часто говорил: «До чего бы она была счастлива видеть нас всех вот так, вместе».

Конечно, человек хотел бы снова встретиться со своими мертвыми. Но что бы мы делали, если бы действительно встретились? О чем бы стали говорить? Пожалуй, о чем-то другом — не о жизни? Такое утешение, что смягчает боль по ушедшим надеждой на будущую встречу, не только вредно, оно делает людей жестокими. Оставляет их равнодушными к конкретному человеку, который сейчас среди нас. Словно мы рассчитываем на то, что однажды (после смерти) все наши чувства проявятся, а сейчас вовсе необязательно любить друг друга, что можно быть злыми и черствыми.

И потому я не мог не быть искренним и не сказать своей жене, что сейчас, в эти осенние дни, я какой-то иной, что у меня нет потребности общаться с нею — я ведь все еще не терял надежды, что лишь временно хожу по острию ножа. Конечной целью было найти примирение. А моей конкретной целью стало признаться жене в связи с Уршулой. Хотелось, чтобы наконец она узнала об этом. А поскольку у меня пока не было сил на это признание, я заменил его сравнительно невинным письмом той девушки, с которой мы обедали в Лугачовицах. Я хотел подготовить жену к тому, что суть моя очень груба и подчас я сам не знаю с собой сладу. Но сказать ей правду об Уршуле не хватало духу — я боялся, как бы жена не пошла к старому Годже и Бланке и каким-то путем не добралась до несчастной Уршулы и еще больше не отягчила бы ее удел.

Что речь идет о подмене, которая меня не могла бы утешить, я пока ясно не сознавал. Я даже достиг некоторого покоя — совесть как бы приняла и такую исповедь. Но это была ложь. И все равно надо теоретически осмыслить, до какой меры необходима даже такая шальная откровенность.

Восемнадцатая глава

Четвертого сентября я весь день блуждал по городу и искал друзей, но это ни к чему не привело. Ночью в отчаянии я шел пешком по шоссе и нарочно мотался посередке. Некоторые машины объезжали меня, а одна остановилась — из нее выскочило четверо пареньков и давай вовсю молотить меня. Мне посчастливилось вырваться, дать стрекача и спрятаться в низкой кормовой кукурузе, где я затаился, пока машина не отъехала. Ребята, быть может, подумали, что убили меня, и потому машина, вернувшись вскоре, стала обшаривать фарами прилегающую к дороге местность. Я прополз, словно солдат, к самому железнодорожному мосту, а потом боковым проселком добрался домой. Меня так измолотили, что на теле не было ни одного живого места, но больше всего ныла посередке грудь, куда, вероятно, меня как следует пнули. И поделом. Если бы меня сшибли, они стали бы убийцами, а я трупом.

Это утро началось вполне невинно. Я пошел на одну выставку, просмотрел новые поступления в книжном, потом зашел в клуб писателей. Но все куда-то спешили. Сунулся я в отдельный апартамент, где праздновали чей-то день рождения. Юбиляр пожал мне руку, а потом меня выставили вон. Куда подевались те времена, когда я был желанным собеседником и меня повсюду встречали с распростертыми объятиями? Кто меня теперь еще любит? Такая нехватка друзей и искренности невыносима. Может, и вправду самое время повеситься. Но что, если это не получится и придется стыдиться своего поступка? Я не могу общаться только с книгами, фильмами, картинами, природой, животными… Мне нужен кто-то, кому я могу излить душу. Разве я с радостью не утешаю других? Разве я людям мало помог? И все-таки этот ужасный холод, который исходит от окружающих, понуждает меня думать о самоубийстве.

Я смазал ссадины маслом и помассировал грудь, проверил, нет ли где перелома. Вечером начала болеть голова. На голове, на скулах темнели болячки.

На следующий день я почувствовал себя лучше и довольно бодрым отправился на работу. Надел туфли, которые достались мне от отца, сунул в портфель бумаги и пошел в свой славный коллектив.

В комнате, где обычно у нас проходят собрания, уже сидели заведующий и его правая рука коллега Бакус — оба с таинственным видом обсуждали с одним автором диалоги его сценария. Почувствовав, что они предпочитают вносить свои профессиональные поправки без меня, я пошел в комнату секретарш — там, закурив сигарету, время от времени вставлял в разговор слово-другое. Без какого-либо замечания или комментария мне вернули работу, которую мне пришлось написать в качестве выпускника так называемого «цикличного обучения». Темой работы было: как написать сценарий по роману. Затем среди почты я нашел приглашение на вернисаж и дубликат письма, которое центральная редакция посылает в ЛИТУ[42] по вопросу тантьем. В письме было указано, что сценарий «Прерванная игра» я писал один и, следовательно, мне полагаются стопроцентные тантьемы. В свое время режиссер хотел разделить тантьемы, ибо настаивал на своей версии сценария. Написал он ее быстро, когда я лежал в хирургии по поводу язвы, однако ни один член группы его сценария не утвердил — пришлось-таки заканчивать сценарий мне одному. Но режиссер все равно требовал, чтобы ему оплатили работу. Мне пришлось объявить, что его вклад в литературную подготовку текста отнюдь не считаю необходимой мне помощью. Тем самым он сделался моим врагом, зато я не лишил семью денег, как это умудрился сделать с предыдущим сценарием. Вся эта почта, как и набившее оскомину окружение, повергла меня в отчаяние.

Наконец переговоры с внештатным сценаристом завершились, и меня пригласили на очередное собрание. По поводу сюжета «Дон Жуан из Жабокрек» коллеги сошлись на том, что в первой части он удачен, поскольку вполне реалистичен, однако далее скатывается к опереточному жанру. Подробное обсуждение этого вопроса решено было отложить на две недели. Я понять не мог, зачем оттягивать на целых две недели, но мне было все равно. Затем речь зашла о сюжете Бакуса, который я когда-то читал, и о его дальнейших планах: он собирается писать о человеке, который ищет сам себя. Не знаю, зачем ему этот поиск и для чего он словацкому зрителю, потому как Бакус абсолютно прозрачный человек, который, думаю, уже ничего не откроет ни в себе, ни на себе — разве что ему отрезало бы ногу. Все собрание, как и любое другое, проходило под знаком того, что я вроде бы мало работаю, и потому заведующий поручил мне прочесть роман «Готтшалк»[43] и решить, возможно ли по нему сделать фильм. Если речь идет о моем мнении, сказал я, то убежден, что фильм можно сделать по любому произведению. Спустя время встретил режиссера, который хотел отснять этот фильм, и решил, что в пику заведующему напишу-таки рецензию, из которой станет ясно, что фильм по роману Урбана снимать можно. Все равно он не будет считаться с моим мнением — в группе терпят меня лишь как социальный случай. Это ощущение ненужности собственного существования снова утвердило меня в решении, что надо окончательно разделаться с этим сборищем параноиков, даже ценой того, что придется где-то орудовать лопатой. Работа в кино не приносит мне ни малейшего удовлетворения, а вдобавок это ханжество, эту погоню за деньгами я уже так ненавижу, что, того и гляди, помешаюсь в рассудке и кого-нибудь прикончу, если меня к тому принудят.

Один коллега пригласил нас на стаканчик вина, но под конец за огромным столом остались мы с Идой вдвоем — она не пила, а я быстро захмелел и расчихвостил одного приятеля, который присоединился к нам. После этого мы ушли. Забредя в клуб писателей пообедать, я был приятно удивлен, увидев там Ивана Гудеца, совершенно здорового, с чистой кожей, и веселого. Экзему как рукой сняло. Поговорили мы с одной финской писательницей, утверждавшей, что она крестьянка. Появилась там и Божидара и, улучив минуту, сказала мне, что нашу летнюю встречу, когда мы говорили о музыке, она вспоминает с удовольствием.

Я был уже так пьян, что, по-видимому, вызывал у всех неприязнь. Любо Польняк отвез меня к себе, где я снова поднял бучу, выдав одному поэту, что стихи его — неплохие песенки, но для журчала не годятся, поскольку читателю неохота разгадывать всякие диалектные экстравагантности.

Жене Любо я доложил, что хотел повеситься, но отказала петля — не затянулась.

Любо отнесся к моим словам иронически — в нашем возрасте, пожалуй, каждый уже не раз помышлял о самоубийстве, но при этом мало кто осуществил его.

На следующий день я варил гуляш, но мне было не по себе, я прислушивался, не отзовется ли язва. Тщился воскресить в памяти все, что натворил прошедшим днем, — а под конец махнул рукой на свою бездарную жизнь и стал ждать, когда завечереет и я смогу, как все мои сограждане, пойти спать. Я было хотел обратить внимание соседей на отбросы, которые они вывозят в конец сада и тем самым преграждают путь грозовым водам, но потом одумался: пусть разрешают эту проблему с человеком, двор которого ниже этой мусорной кучи. Случись гроза, этот мужичок сам поймет, как ему наши болваны соседи удружили.

Прочитал я свою выпускную работу — думал, там будет порядком глупостей. Но она была не так уж плоха, хотя по слабости, одолевшей меня, не мог как следует вникнуть в стиль, которым писал тогда, и потому все мне показалось каким-то нереальным, словно и не моим вовсе.

Любопытно следить за кинорежиссерами, осмеливающимися браться за разработку литературных (романных) тем. По романам, приобретшим мировую известность, часто создаются фильмы — при этом кинематографист, как правило, забывает о тех импульсах, которые подвигли его к работе над романом, и выбирает из произведения писателя лишь те темы, которые считает созвучными времени, публике, политической ситуации. Иными словами, он полагается на то, что роман уже одним духом своим способен обеспечить качество кинопроизведения, однако сам этот дух не сообщает картине. Так злоупотребляют именами Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, Э. Хемингуэя, Ф. Кафки, В. Гюго и других, пусть менее знаменитых, но не худших авторов.

Для писателей этот факт может быть утешительным или же, напротив, порождать страх. Почему? Да потому, что роман — это форма, в которой стихийность, подлинность, исключительность и единичность, а тем самым и невозможность ее замены никакой другой формой более всего выступает на первый план, как при написании его, так и при восприятии. И хотя наивысшими создателями литературных традиций общепринято — и, как мне кажется, ошибочно — считать поэтов, роман все еще остается предметом дискуссий, во всяком случае на тему о том, не переходит ли он границы жанра. Не говоря уже об изломах содержания и соответствующих им возражениях: в вузе мы учили, что Л. Н. Толстой в романах слишком много философствует (особенно в «Войне и мире»), что французский писатель Роб-Грийе, пожалуй, более известный, но менее интересный, чем Натали Саррот[44], что он, как принято считать, чересчур увлекается внешними описаниями, тогда как Саррот — описаниями внутренних состояний. (Например, ее роман «Мартеро» можно вполне воспринимать как киносценарий.) Если отвлечься от претензий читателей, от их мечты прочитать идеальный роман, можно утверждать, что роман все еще продолжает оставаться формой, пользующейся наибольшим уважением и популярностью. О недостатках сонета или театральной пьесы по большей части даже не дискутируют.

Читатель ждет от романа комплексного («исчерпывающего») ответа на определенные вопросы. Романисты, думается, так же понимают свое предназначение: «комплексно» описать какое-либо явление или иллюзию. Расхождения в оценках могут возникнуть из различного понимания целей конкретного текста.

Подобные устремления свойственны и искусству кино — во всяком случае полнометражному игровому фильму. (Полнометражные ленты больше всего смотрятся и по телевидению — и если телевидение может гордиться числом своих зрителей, то лишь потому, что демонстрирует фильмы.)

Доказательством самой тесной связи между романом и фильмом, а значит, и литературным сценарием служит творчество множества романистов, писавших сценарии.

Б. Брехт писал, что искусство — развлечение. Несомненно, это можно отнести к тем высказываниям, в которых наиболее обобщенно нащупывается связующее звено между деятельностью художника и деятельностью прочих лиц. Брехт, хотя и понимал, что совсем не является компетентным и единственным творцом развлечения, в стремлении смягчить резкость идей своих пьес сочетал язвительные социальные наблюдения с определенным видом развлечения. Возможно, тем самым он обрел зрителя, который искал в театре прежде всего так называемое наставление. Он убедил его, что и наставление может быть развлечением. До какой меры искусство и театр суть развлечение, это еще будет предметом многих теоретических размышлений. Я считаю это брехтовское высказывание трюком, с помощью которого он принижает собственное творчество ради того, чтобы «приподнять» его, что полностью соответствует той немецкой форме скромности, когда продавцы предпочитают хулить собственный товар, чтобы заранее предупредить возможное недовольство покупателя. В своем «Органоне»[45], столь отличном, но и схожем с «Органоном» древнего грека, Брехт стремится изящно и легко подвести зрителя к намеченной цели.

Роман еще и потому развлечение, что не существует непогрешимого писателя. Писательские ошибки и заблуждения с течением веков становятся поистине увлекательными. Мы забавляемся, узнавая, как воспринимал реальность Сервантес или Рабле, — и тем сильней наша радость, чем больше различий мы обнаруживаем между их и нашим восприятием.

Кинорежиссер, избирающий роман в качестве оригинала для своего полнометражного фильма, не смеет забывать об этом очаровании ошибки (или смещении).

Если за основу берется лишь голое действие романа, то фильм неминуемо как бы многое в нем перечеркивает.

В фильме по роману К. Гамсуна «Голод» режиссер, как ни старался остаться верным оригиналу, не в состоянии был изобразить голодающего студента так, как это удалось романисту. Фильм даже остроумен, перед нами зримо проходят все эпизоды, которые пережил герой Кнута Гамсуна, но ленте не хватает проникновения в самые глубинные пласты психики. Да он и не мог проникнуть глубже — ведь режиссер использовал не категории и понятия психологического ряда, а только зрительные импульсы и звук, а следовательно, мог уловить лишь поверхностный слой. Конечно, я имею в виду конкретный фильм, но отнюдь не считаю, что фильм вообще не может работать с подобными категориями и понятиями, иными словами — не может раскрыть глубину человеческой души. И тут встает вопрос: до какой степени литературный сценарий может отличаться от романа?

Если в романе нас увлекает новизна, свежий взгляд на мир, то от фильма, снятого по этому роману, мы не можем ожидать подобного же дуновения новизны и свежести. Сценарий, таким образом, являет литературную форму, которая впервые обретает жизнь в кино. Однако, думается, ни один писатель не пойдет на риск и не станет писать исключительно для кино. Он, конечно, попытается прежде издать свое творение как роман, если представятся такие возможности в издательстве. Но в Словакии ситуация сложилась так, что сценариями занимаются лишь люди, специально обученные этому ремеслу, и, надо сказать, обученные на примере хорошей литературы. Однако естественно их стремление отдать свои сценарии в руки кинорежиссеров. (Правда, Сценаристы тайно надеются, что когда-нибудь их сочинения выпустит солидное издательство, ибо верит, что создают литературу в подлинном смысле слова.)

В большом романе важна прежде всего позиция, истинная, единственная позиция: писатель пишет кровью и рискует своей шкурой. В ткани романа — тот живительный сок, те гормоны, которые не может предложить никакой другой текст. Отсюда опасения автора, рискующего своей шкурой и подвергающего этому риску другого человека, то есть режиссера, вполне оправданны. Автор и режиссер стараются найти друг друга, но, если им это не удается, силу закона приобретает идея, представление, мечта, что режиссер должен как бы полностью «отождествиться» с романом, принять его безоговорочно, а иначе ему просто не сделать хорошего фильма. Те режиссеры, что похитрее, изображают большое почтение к литературному оригиналу и на словах, формально, признают приоритет автора (сценариста). Так удобнее. Тем более что существует мнение, что писатель в нашем словацком самосознании все еще воспринимается как некая соль, совесть народа. Умный режиссер против этой установки не спорит — во всяком случае, его никто не сможет потом упрекнуть, что он намеренно исказил сценарий. А возможные отклонения расцениваются как плюс, как новшество, внесенное режиссером в сценарий, — и никому в голову не придет лишать его этого права. Критик скорей притворится глухим и слепым, чем поставит эти «смещения» под сомнение.

Гегель в «Философии истории» утверждает, что истина не лежит на чувственной поверхности; ни при каких условиях, особенно если речь идет о науке, разум не смеет подремывать, а должен размышлять. Кто смотрит на мир разумно, на того и мир смотрит разумно; и то и другое взаимно.

Если говорят, что цель мира должна вытекать из чувственного наблюдения, то само по себе это правильно. Но для того, чтобы познать всеобщность, разумность, мы должны использовать разум. Предметы суть импульсы для размышления, иначе мир мы найдем таким, каким его наблюдаем. Если мы подходим к миру субъективно, мы найдем его таким, какие мы сами, всюду будем все лучше знать, будем лучше видеть, чем это было сделано, чем это случилось в действительности…

Как явствует из дальнейшего текста, этот пассаж следует понимать в том смысле, что на мир мы должны смотреть априорно. Это слово несколько отдает субъективизмом, но, как доказывает наш опыт, без определенных априорных категорий мы не сможем ничего понять в мире. (Иной вопрос, каким способом человеческий дух создает эти категории. Кант, правда, предполагает, что категории даны совершенно независимо от человеческой эмпирии, но по Гегелю получается, что происхождение категорий он не отодвигает в какую-то неопределенную область, а приписывает способности человеческого духа путем сравнения чувственных данных находить эти категории. Это понятие весьма приближается к понятию марксизма. Но марксистская теория познания учит, что происхождение категорий лежит в материальном опыте, в объективном мире. Многажды повторенные явления, проверенные позднее практикой человека, становятся якобы естественными, непреложными; если же мы не призна́ем материальное единство мира, может случиться, что происхождение категорий станем искать где-то вне человека.)

Эти размышления и ясное представление о так называемой априорной теории для современного кино чрезвычайно важны.

Кинови́дение, кинематографическое мировоззрение и прочие подобные же понятия — все это термины, с которыми мы встречаемся на каждой дискуссии о фильме. Эти киноведческие проблемы можно определять по-разному. Нас же прежде всего занимает, в чем они смыкаются с романной, то есть с литературной, проблематикой, поскольку многие кинематографисты противопоставляют эти два взгляда. Предшествующие рассуждения не ставили целью доказать, что эти «ви́дения» одинаковы, они были призваны лишь намекнуть, что некое небольшое сближение здесь все-таки возможно. А поскольку почти никто не ставит в упрек фильму, что он слишком театрален, слишком изобразителен, слишком музыкален — хотя эти искусства и «ви́дения» отнюдь не относятся к кинематографу, — нас должны занимать истоки возражений против так называемого литературного взгляда в кино.

Слова сами по себе — с точки зрения режиссера — кинетически мало выражены. Режиссер, как некий механический и вульгарный материалист, признает лишь движения рук и ног, а то, что при разговоре двигаются и губы и лицо и что кинематограф способен передать эти детали, считает его недостатком. Чуткий зритель, который различает движения губ в речи, нередко поражается, когда слышит определенные слова в явном разладе с движением губ, с мимикой. Это происходит, конечно, в результате постсинхронов и бесконечного своеволия при дублировании.

Сам диалог понимается в большинстве фильмов как украшение или дополнение, поэтому в фильме мало говорят — предполагается, что это утомило бы зрителя. Каждый режиссер стремится к тому, чтобы его фильм воспринимался и без этой толики диалогов.

Однако эти предрассудки в отношении слов мы можем кинематографистам простить; спросим их все же, каким образом сквозь чувственность киноязыка мы постигаем смысл, идею произведения.

Я достаточно наслышан о том, что режиссеры прежде всего полагаются на монтаж. Слово «монтаж» выражает определенную очередность, композицию, литературную правку. Это, как говорится, редакционная обработка романного текста. (Кстати, и многие редакторы считают, что и роман они «сделали» посредством своей редакционной правки.)

Конечно, целостную композицию фильма определяет уже сценарист, но монтаж придает ему темп, движение, скачкообразность и прочее. Монтаж — это так называемое «перекрытие» действия: при диалоге, например, камера не схватывает сразу обоих собеседников, не позволяет зрителю выбрать того, за кем ему хочется наблюдать, а направлена на того, кто в данную минуту говорит. А с этой «техникой» связаны и всякие фокусы-покусы, такие, скажем, как «разговор з. к.», то бишь «за кадром», и так далее. Все эти технические приемы окончательно совершенствуются при монтаже, и потому их нельзя считать чисто операторской работой. При монтаже речь идет прежде всего о том, где что обрезать, прежде всего то, что кажется затянутым, лишним или еще каким-нибудь.

Но режиссеры не имеют возможности представить себе, какое впечатление произвел бы на зрителя несмонтажированный фильм. Такой эксперимент, конечно, реален: ведь можно было бы показать сперва несмонтажированный фильм, а потом смонтажированный.

Из этого вытекает, что при монтаже в высшей мере реализуется априорный ключ. Здесь монтажер и режиссер должны действительно полностью слиться — отождествиться.

Что же это, однако, за ключ?

Эту проблему разрешить на литературном материале невозможно — там единым арбитром при выборе средств является автор; но в кино задействованы многие люди, и они могут арбитра-режиссера даже сбить с толку — его сбивает уже сам неоспоримый, а значит, и неизменный факт отснятого кадра, который практически уже больше не снимут. Режиссеру постоянно приходится приспосабливать монтаж и прочие «техники» к нарастающему материалу, который уже нельзя улучшить. В этой связи он весьма склонен последовать плохому совету, то есть совету, который отвлечет его от намеченной цели. (С этой точки зрения мы не без сарказма могли бы сказать, что первая и главная техника фильма — его коллективность.)

Итак, если самое идею поддерживает последовательность кадров, то должен найтись и какой-то иной» эквивалент кинови́дения, иной метаязык, который существует как интуиция в режиссере и диктует ему выбор между стремительностью и плавностью монтажа. Если бы режиссер пожелал, он определенно мог бы этот метаязык перенести на язык общения (допустим, словацкий), благодаря чему возникла бы чистая литература, и форма, которую мы получили бы, весьма походила бы на роман. Романы Пруста[46] «В поисках утраченного времени», пожалуй, вполне убедительное доказательство, как можно тонко описать такую внутреннюю работу духа.

Все то, что режиссер старается показать, допустим, в стремительном мелькании кадров, хороший писатель может выразить потоком речи или просто описанием этой стремительности, равно как и замедленности. Можно описать  п о в о д  жеста, слова, обмолвки, шага. Все эти поводы в фильме имманентны и если не выражены какой-то специальной речью, метаязыком, то лишь потому, что предполагается, будто они вошли в атмосферу произведения, которая воспринимается подсознательно. Конечно, режиссеру и любому творцу надо считаться с этим будущим подсознательным восприятием, продумать его как следует.

Здесь уместно высказать гипотезу, противоречащую многим практическим выводам: именно роман позволяет делать лучшие фильмы — и прежде всего так называемый словесный, интровертный. Ведь если за чувственным должно быть нечто более далекое (а по Гегелю должно быть!), то никакое простое действие, как-то: ходьба, падение, драка и тому подобное,-не в состоянии что-либо выражать, если оно заранее не обусловлено ясным подтекстом — а такой подтекст не может быть выражен строгой формой литературного сценария. (Практически это делается так: автор по большей части интерпретирует сценарий своими словами при его утверждении, а затем и при написании режиссерской версии — или предполагается, что определенные намеки для того или иного режиссера являются явственным и однозначным сигналом.)

Нелишне еще и различить наше понятие подтекста от понятия, которое употребляется в связи с романом. Даже в романе, естественно, вовсе необязательно, чтобы подтекст сразу же бросался в глаза. Потому и говорится «подтекст», что он вне читаемых слов. Но это отнюдь не канон или некий непреложный закон, по которому романист намеренно скрывает за словами другое значение. В кино, однако, язык иной, тут мы имеем дело с чистой чувственностью — и потому почти все образы и кадры суть метафоры. (По большей части метафору представляет собой фильм как целое, и тем он отличается от документального, а лучше сказать — репортерского фильма.)

Подтекст в нашем понимании (мы разумеем кинематографический подтекст), собственно, и есть та самая глубинная идея и потому должен быть наиболее зримым. Слово «подтекст», выходит, в нашем случае не совсем уместно, употребили мы его лишь затем, чтобы иметь возможность проследить связь имманентной идеи фильма и метаязыка, или же определенного «текста». Вместо слова «подтекст» мы могли бы сказать «надтекст».

Эти гипотезы мы не намерены слишком долго доказывать, они приведены здесь разве что как инструкция: в каком направлении следовало бы подумать, чтобы расшатать предрассудок, с которым кинематографисты (в основном режиссеры) подходят к писателям. Кажется, что руководство всей кинопродукции мира постепенно начинает признавать, что сценаристы являются писателями или таковыми были. В наших институтах не готовят специально сценаристов — лишь редакторы сценарных отделов учатся писать и разбирать сценарии. Однако, принимая во внимание, что молодое поколение очень четко различает свое кинематографическое образование и образование, получаемое, скажем, на философском факультете, мы считаем нужным подчеркнуть, что сценарий — это такая же литература, как и любая другая, и в ней литературовед способен разбираться в той же мере, что и «чистый» киновед.

Сложность положения наших молодых сценаристов прежде всего в том, что слишком мало уделяется внимания первичности переживания, наблюдения жизни, разума, чувства, опыта — предпочтение отдается скорей форме. Формой, естественно, овладеть легче, опыт приобретается труднее, а руководства, как жить, чтобы накопить этот опыт для своего творчества, пока не существует. Кое-что еще известно о разных допингах в процессе творчества — но долгий и полный страданий путь к познанию жизни, к мудрости высшая школа заменить не может. Если, стало быть, отдается предпочтение формальной стороне сценария, то преобладает определенный каркас, остов, норма, канон, установленные другими авторами, — а отсюда проистекает подражание. Мы видим похожие фильмы, похожие монтажи, похожих актеров и похожие реакции на ту или иную жизненную ситуацию. Наши киноработники, за неимением жизненного опыта, едва ли могут предложить какую-либо оригинальную форму: они могут лишь переставлять слова и сценки, всячески искажать и смещать какие-то вещи, но высокой духовности здесь не найти.

Трудно договориться с людьми, которые не признают элементарного средства общения — в данном случае я имею в виду словацкий язык. Они, видите ли, так чувствуют, и баста, никакие словесные баталии тут не помогут.

Из-за этого реферата, как бы итога моего «цикличного обучения», мне не давали покоя два года. Я все время чем-то отговаривался: не хотелось уж совсем уподобляться обезьяне и писать что-то, что придет на ум любому чинуше от руководства. Наконец я разродился, но не уверен, прочтет ли мое сочинение хоть кто-нибудь и не придет ли мне послание с предложением написать другую работу в том же роде.

Все эти ненужные, нетворческие, казенные и бюрократические занятия, которые многие почитали работой и настаивали на том, чтобы она неукоснительно выполнялась, мне постоянно напоминали наивную детскую игру. И эта вечная озабоченность будущими сценариями была одним сплошным притворством: сценарии пишет Бакус, заведующий за них получает премии, коллега Ида здесь тоже идет в расчет, а на меня смотрят как на социальный случай, который нет-нет да и поддержит мнение группы: сценарии должны повествовать о том, как некий муж обманул жену, как бросил ее и как, выходит дело, вообще невозможна любовь. С такой точки зрения мой «Дон Жуан» должен был всей, группе показаться непристойным (вдобавок если они поняли его своими бумажными мозгами по-своему), не спас его, по всей видимости, даже счастливый конец (любовь не кончается там трагически!). В группе образцовыми сюжетами считаются такие: девушка должна решить, сделать ли ей аборт или предпочесть «трудную» жизнь. Иной тип: девушку лишает невинности один архитектор, но на свадьбу свинья архитектор в конце концов не является. Вот они, наши темы. Если подчас в дискуссиях я говорю о том, что семья все еще святая вещь и не следовало бы так выпячивать юношеский задор и самостоятельность, то Бакус опровергает мои аргументы тем, что мы-де живем в индустриальном обществе. (Хотя он и не прав — мы живем в социалистическом обществе, но об этом у нас мало дискутируют, в основном переливают из пустого в порожнее!)

Мне захотелось рассказать об этом жене и тем самым утешить, что ее не взяли на фабрику, но она отреагировала по-своему:

— Очень уж ты воображаешь. Думаешь, все вокруг тебя против государства, а только ты один и можешь написать правильный сценарий.

Такая реакция жены и вовсе меня взбесила. Значит, и впрямь мне не с кем поделиться своими муками. Но ведь я же их не выдумываю! Если в самое ближайшее время я не разорву путы с этим чертовым кино и с этой женщиной, во мне что-то определенно надломится, и я свихнусь навсегда. Такое одиночество невозможно выдержать. Я взмахнул топором и опустил его рядом с ее плечом. Еще когда топор взлетал в воздух, я молился, чтобы он не задел ее. Топор по инерции проскочил между ног и упал позади меня.

Я все оставил как есть и лег в постель. Нет, подумал, лучше быть самоубийцей, чем убийцей. Но и это ужасно. Будь проклята моя вера в разум, будь проклято мое зазнайство, я ведь думал, что можно жить с больным человеком. Был бы у меня другой характер, еще куда ни шло…

Значит, не буду я ни убийцей, ни самоубийцей, но исчезну отсюда, забуду о собаках, об этой лачуге, о блохах и никогда уже сюда не вернусь.

Спустя немного пришла в гости дочка, и жена обо всем рассказала ей. Я крикнул с постели, чтоб оставили меня в покое, потому что я сам не в ладу с собой. Я прогнал дочку к моей матери на Каштель и тотчас представил себе, какая будет у этого ребенка жизнь, если она унаследует мой характер. У нее нет ни дома, ни порядочного отца, ни нормальной матери, что ждет ее впереди?! Счастливая Уршула! Ей уже никогда не придется больше ссориться с Яно Годжей, не придется корчить из себя серьезную даму.

Каждый знает, что он однажды умрет, и все-таки бывают случаи, что самоубийством кончает преступник, осужденный на смерть. По-видимому, не может выдержать эту напряженность… Самоубийство нельзя толковать как страх перед будущим или болью или даже как страх перед смертью, это, скорей всего, попытка сократить невыносимое состояние пустоты. Болезнь всегда может чудодейственно окончиться выздоровлением. Но это состояние ненужности и ничтожности невозможно вынести. К счастью, у каждого человека в глубине души теплится огонек надежды, что он не совсем уж лишний, что кому-то он еще может пригодиться и что даже совершит какой-то великий поступок. Это воспитание, настраивающее на великие, яркие поступки, насквозь ложно, и чаще всего к этому приходит человек в моем возрасте, понявший, что за всю жизнь не сделал ничего хорошего. Может ли меня оскорбить цель коллеги Бакуса, который ежегодно пишет по сценарию, а теперь к тому же еще узнал, что в моду вошло переосмыслять собственную жизнь. Несомненно, в конце концов он придет к определенным результатам — к тому, например, что́ такой режиссер, как Антониони, заменил в своем фильме теннисом без мяча[47]. Мир принадлежит мошенникам, которых в Словакии неверно называют «жидами». Прежде всего это потому неверно, что ни одна другая культура не раскрыла так сущность человеческой пустоты и ничтожества, как еврейская культура. И потому порочно под именем «жид» разуметь каждого гешефтмахера, для которого главное — обтяпать выгодное дельце.

Эти долгие ночи без слов! Что придумать, чтобы жить дальше?! Мое состояние — это уже не скепсис, не злость, не отчаяние. Это просто смерть. Моя душа мертва, и я худший из всех преступников на свете. Те, возможно, оправдывали свои преступления обязанностями или страстью к наживе, но отупление чувств, которые путаются у меня в голове, равносильно смерти. Я убитый человек.

Примечания

1

Местный национальный комитет. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Название словацкого села под г. Мартином.

3

Единый сельскохозяйственный кооператив.

4

Столовая самообслуживания в центре Братиславы.

5

Старший овчар, чабан (словацк.).

6

Район Братиславы на правом берегу Дуная.

7

Город в Южной Моравии.

8

Курортный городок в Южной Моравии.

9

Район в Братиславе, где расположен комплекс клиник.

10

Ганак Душан (род. в 1938 г.) — известный словацкий кинорежиссер и сценарист, отснявший многие документальные и игровые фильмы. «Я люблю, ты любишь» — фильм с элементами абсурда.

11

Загоряне — жители Загорья, края, расположенного в Загорской низменности (на запад от Братиславы); мораване — жители Моравии, края, лежащего между чешскими и словацкими землями.

12

Древний центр Загорья.

13

Город в Южной Моравии.

14

Здесь: жители Миявского края — земли по берегам реки Миявы, притока Моравы.

15

Название Моравской Словакии.

16

Игра в карты.

17

Бывшее здание аэролиний ЧСА в Братиславе, рядом с которым находилась междугородная автобусная станция.

18

Местный минеральный источник.

19

Мелкие косточки, возникающие на некоторых сухожилиях, подвергающихся особо сильному давлению и трению.

20

Гаветта Эло — словацкий кинорежиссер (1938—1975), автор двух небезызвестных фильмов: «Праздник в ботаническом саду» и «Полевые лилии».

21

Имеются в виду чехословацкие легионы, сформированные на территории стран Антанты чехами и словаками, проживавшими в этих странах до первой мировой войны и ставившими своей целью борьбу за государственную независимость Чехословакии.

22

Рабочее физкультурное общество.

23

Франц Иосиф Габсбург — с 1848 по 1916 г. австрийский император, король венгерский и чешский.

24

Имеется в виду «самостоятельное» Словацкое государство, провозглашенное в марте 1939 г. «людаками» — членами словацкой народной партии клерикально-фашистского толка.

25

Город в Баварии на Дунае.

26

Деревня в Австрии.

27

Девочки-подростки (от англ.).

28

Плахта Индржих (1899—1951) — известный чешский киноактер.

29

Имеется в виду роман-эпопея французского писателя Ромена Роллана (1866—1944).

30

4 апреля — день освобождения Братиславы Советской Армией (1945 г.).

31

Ирасек Алоис (1851—1930) — чешский писатель-классик, автор многочисленных исторических романов.

32

Гвездослав Павел Орсаг (1849—1921) — крупнейший словацкий поэт.

33

От лат. status quo — прежнее состояние.

34

Гургани Фахр ад-дин Асад — персидский и таджикский поэт II века. Поэма «Вис и Рамин» (1048 или ок. 1054) — один из первых памятников романтического эпоса; написана на сюжет не дошедшей до нас повести о любви царицы Вис и царского брата Рамина.

35

Незвал Витезслав (1900—1958) — известный чешский поэт.

36

Центральный универмаг в Братиславе.

37

«Колиба» — киностудия в Братиславе.

38

Имеется в виду новелла австрийского писателя Франца Кафки (1883—1924) «В исправительной колонии».

39

Кон Игорь Семенович — советский социолог, автор многочисленных трудов по философии и психологии.

40

Деревни под Братиславой.

41

Лотреамон (1846—1870) — французский поэт, предшественник сюрреалистов и модернистов XX века. В своих «Песнях Мальдорора» доводит до абсурда иррационализм и утверждает свободу воли индивидуума, становящегося по ту сторону добра и зла. (Сатирико-гротескное воплощение духа отрицания: mal doror по-испански «злая скорбь».)

42

Словацкое литературное агентство.

43

Исторический роман «Готтшалк» (впервые увидел свет в Праге в 1961 г.) принадлежит одному из виднейших деятелей словацкой культуры XIX века — поэту, прозаику, литературному критику и издателю Йозефу Милославу Урбану (1817—1888).

44

Роб-Грийе Аллен (род. в 1922), Саррот Натали (род. в 1900) — французские писатели, представители школы «нового романа».

45

«Маленький органон для театра» — полное название работы Б. Брехта, в которой он изложил свое понимание театрального искусства. «Органон» — название трактатов по логике древнегреческого философа Аристотеля (384—322 гг. до н. э.).

46

Пруст Марсель (1871—1922) — французский писатель, автор цикла романов «В поисках утраченного времени», в которых внутренняя жизнь человека раскрывается как «поток сознания», где действительность субъективно преломляется в восприятии героя.

47

Имеется в виду фильм итальянского режиссера Микеланджело Антониони (1912) «Blowup» («Преувеличение») (англ.).

Content

Разум

Тернистый путь самосознания, или Горе от ума по-словацки

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Четырнадцатая глава

Пятнадцатая глава

Шестнадцатая глава

Семнадцатая глава

Восемнадцатая глава

Примечания