Елена Стриж

ЦВЕТНЫЕ ГОЛОСА

(сборник)

Елена Стриж © elena.strizh@mail.ru

Рисунки Шорохов В. Л. © shorohov64v.64@mail.ru

В оформлении книги использована фотография с https://stock.adobe.com по лицензии CC0

* * *

Верка

— Ты куда идешь?

— Отстань.

— Ну куда? — крикнул вдогонку щуплый мальчишка.

— Тебе какое дело?

— Никакого. И все же, куда? — не унимался он.

— Слушай, тебе что, делать нечего?

— Есть, — не сбавляя шагу и не отставая, ответил он.

— Вот и иди, займись своими делами, а ко мне не приставай, — возмутилась девушка и ускорила шаг.

— А тебе что, жаль?

— Да, — резко ответила ему.

— А что так?

— Мне некогда, отстань, — не останавливалась она и зло посмотрела на мальчишку.

— А ты куда так спешишь?

— Что?

— Куда, спрашиваю, спешишь? — не унимался он, быстро перебирая ногами, стараясь не отстать.

— Надо. И вообще, что тебе от меня надо?

— Ничего, просто так.

— Просто так не бывает, что надо? — девушка стала злиться.

— Ничего.

— Странно, ничего, а все талдычишь, куда да куда я иду.

— Да, куда? — повторил он свой вопрос.

— Опять ты за свое. Отстань.

— Не могу, — не унимался он.

— Почему?

— Не знаю, просто интересно, куда это ты бегаешь каждый день, да еще так шустро.

— Ты что, следишь за мной? — поинтересовалась она.

— Нет, но ты каждый день в одно и то же время бежишь за Веркой.

— Что? — она резко остановилась, была явно этому удивлена.

— Ну да, как только Верка выскакивает из конторки, ты сразу за ней.

— Какая еще Верка? — сделала удивленный голос девушка и пошла дальше.

— Не притворяйся. Может мне у нее спросить, куда она ходит, тогда будет понятно.

— Ну что ты пристал ко мне? Вот тогда иди сам за Веркой! — она уже не знала, как отвязаться от него. Может отпинать или убежать? Но ведь догонит.

— Не могу, — честно признался он.

— Почему это?

— Она уже ушла, — как факт сказал мальчишка и сразу спросил, — а ты знаешь куда?

— Мне что, перед тобой отчет держать?

— Нет, просто скажи, вот и все.

Шлепая порванными сандалями, девушка шла по единственной деревенской улице, что начиналась от сельпо и уходила за просеку, к старому, как сама вечность, кладбищу. Шла быстро и на ходу успевала отвечать на дурацкие вопросы. А он все не отставал, то шел вприпрыжку, то бежал за ней.

— Если не скажешь, то Верке расскажу, что за ней следишь, — вдруг заявил мальчишка.

— Вот черт!

— Не ругайся, просто меня раздирает любопытство.

Девушка остановилась как вкопанная. Пацан, что бежал за ней, чуть не налетел на нее. Тяжело дыша от быстрой ходьбы, она повернулась, пристально посмотрела ему в глаза, потом оценивающим взглядом скользнула с макушки головы до пыльных пят и сказала:

— Ты как банный лист пристал и не отстаешь.

— Что?

— Что да что, — она задумалась на какое то время, потом посмотрела в направлении, куда ушла Верка. — Хорошо, но если ты кому-то расскажешь, я не знаю, что с тобой сделаю… Скажу, что ты подсматривал за Веркой в бане.

— Что?

— Тогда посмотрим, как ты будешь от нее бегать.

— Это нечестно, — возмутился он, — и вообще, я не подсматривал за ней.

— А кто тебе поверит? — она вопросительно смотрела на него. — Ну что, согласен?

— Ладно, — еле выдавил из себя пацан.

— Громче, а то я не поняла, — резко заявила она.

— Ладно, чтоб мне пусто было, никому, — и щелкнул ногтем по зубу, как дают клятву малышня, — ну, говори.

— Нет, — и не дожидаясь ответа, пошла еще быстрее чем прежде.

— Не честно, — закричал он и бросился за ней.

— Идем, все равно не поверишь, — и она тут же перепрыгнула через изгородь и пошла по огороду, засаженному картошкой.

— Куда идем?

— Все. А теперь молчать и не слова, — почти приказала девушка.

Она шла так быстро, что ее сопровождающий несколько раз падал. Он ругался, но продолжал идти за ней. Девушку зовут Светлана, в поселке всегда была самой бойкой. Наверное, поэтому к ней и тянулись парни. И не только ее ровесники, но и эта шпана как Игорь, что сейчас бежал за ней. Он всего-то младше на год, но вот ростом не удался, поэтому, все его и называли стручком-недоростком. Светлана была выше его почти на голову и этим гордилась.

Наконец они прошли поле и начали спускаться к реке. Светлана повернулась к Игорю, он хотел было ее спросить, что встали, но она опередила.

— Молчи и тихо иди за мной, тихо, понял? — в ответ он кивнул. Только было хотел открыть рот для вопроса, как она резко повторила. — Молчи!

Девушка шагнула в камыши. Шли по еле заметной тропинке, иногда под ногами хлюпала вода, потом они вышли на небольшой бугорок и с него спустились к обрыву. Светлана нагнулась, повернулась к Игорю, приложила палец к губам, давая тем самым понять, что теперь надо вести себя совсем тихо. Она прошла несколько метров, присела на корточки и поползла на коленках к самому краю обрыва, а потом и совсем легла на живот и, раздвигая руками высокую траву, по-пластунски поползла. Игорь сделал то же самое, но учитывая, что он не знал, чего ожидать, то делал это гораздо медленней и осторожней, как будто боялся спугнуть белку на полянке.

Оба тяжело дышали, сквозь траву они увидели на противоположном берегу реки Верку. Она с кем-то целовалась, кто-то ее прижимал, а она изгибалась у него в руках, да так сильно, что подол платья сбился, и Игорь заметил ее широкие трусы. Увидев эту сцену, он сделал невозмутимое лицо, мол, что я бежал и полз за тем, чтобы подглядывать за какой-то Веркой. И хотел уже что-то прошептать, как Светлана приложила палец к его губам, говоря тем самым: «Молчи».

— Тихо, сейчас начнется, — и не получив ответа, девушка, как кошка в поле, еще ниже прижалась к земле и осторожно подтянулась чуть-чуть к обрыву.

Игорь отвернулся и, копируя ее движения, продвинулся чуть ближе вперед. Когда он посмотрел вниз, то увидел, что с Верки уже было снято платье. Теперь ему действительно стало любопытно, и он еще чуть-чуть продвинулся вперед. Верка кувыркалась среди кустов, Игорь никак не мог понять, кто это с ней. Ее белые ноги то и дело мелькали среди листвы, а потом она сама стащила с себя трусы, и тут они увидели ее белоснежный зад. Игорь не выдержал и зашептал:

— Вот это да, — почувствовав на себе свирепый Светин взгляд, он вжал голову в плечи, как будто ожидал оплеуху.

Они оба замерли и впились глазами в сцену, что разворачивалась там внизу. Мало что было видно среди кустов, но смысл был понятен, доносившиеся звуки дополняли картину. Светлана отползла от края и легла на спину. Игорю тоже стало не по себе, как будто ему больше всего это надо, но любопытство брало свое, и он еще несколько раз подползал к краю обрыва и всматривался в очертания тел, что бесформенно переплетались среди зелени.

Все стихло. Они оба лежали на спине и смотрели в небо, там очень высоко проплывали прозрачные облака. Первой тишину прервала Светлана.

— Я никогда не думала, что она… — Ее слова растянулись, — это наверное здорово… Как ты думаешь?

Игорь перевернулся на живот, подполз к краю обрыва и посмотрел вниз.

— Они уходят, — тихо доложил он.

— Да, я знаю.

— Откуда?

— У нее кончается обед, вот поэтому у Верки в распоряжении только час.

— А… — Как бы понимающе сказал Игорь.

Светлана села и повернула голову в противоположную сторону.

— Как ты думаешь, что она чувствует? — задумчиво спросила она у Игоря.

— Кто?

— Вот дурак, ну конечно же Верка? — она была возмущена его тугодумием.

— Откуда мне знать, я ведь не девчонка, тебе лучше знать, — он посмотрел в сторону уходящей тети Веры. — А ты что думаешь?

— Не знаю. Наверное, это здорово, иначе бы Верка этого не делала.

— А ты давно это… — Кивнул в сторону уходящей фигуры, — приходишь сюда?

— Да нет, так, случайно получилось, — и не закончив фразы, Светлана встала и пошла.

— А ты могла бы?

— Что? — не поворачивая головы, спросила она.

Игорь соскочил и бросился за ней вдогонку.

— Ну, это, вот так, как она.

— Не знаю, не думала над этим.

Она шла и болтала на равных с Игорем. Теперь Светлана могла с ним об этом говорить, ведь он стал обладателем ее секрета. И он тоже мог с ней говорить на равных, даже несмотря на то, что она старше его и выше на целую голову.

— А ты, все же, могла бы вот так? — не унимался Игорь.

— Что так? — она поняла вопрос, но сделала вид, что нет.

— Ну, вот так, как Верка, стонать и…

— Я не она, — резко ответила Светлана, — да и тебе-то какое дело?

— Нет, я так просто спросил. Интересно, почему она так?

— Что так? — Светлана остановилась и сверху посмотрела на Игоря.

Он подошел вплотную к ней и как ни в чем не бывало посмотрел ей в глаза.

— Ну, я имел в виду… — Он хотел было закончить свои рассуждения, но Светлана не дала ему это сделать.

— Слушай, она просто занималась сексом и получала, что хотела, вот и все, — Светлана смотрела на него так, как будто вопрос был решенным и не подлежал дальнейшему обсуждению.

— Ты меня что, за идиота считаешь? Я это и так понял, я имел в виду…

— Ничего ты не имел в виду, ты просто хочешь знать, что она чувствовала в этот момент, — Светлана отвернулась от него и пошла. — Я не знаю, что она испытывала, но думаю, что это ей очень нравится, ты согласен?

В ответ Игорь только и сказал одно короткое слово:

— Да.

Начало

— Если узнаю, что опять ходила на речку, выпорю! — так мама каждое утро говорила Вере. — Тебя это тоже касается, — обращалась она к ее брату.

А что делать летом в деревне, если не ходить в лес, не играть и не купаться. Ну вот что? Маринка на пару дней уехала в город, Светку бабушка наказала и теперь та окучивает огород. Вера, оттолкнув младшего брата, села у окна и стала строить свои коварные планы на день. Лешка, ее брат, сейчас убежит к Витьке, что живет через дом. Они уже третий день строят за сараем свою крепость. Но ей с ними неинтересно.

Вера покрутилась и, дав подзатыльник Лешке, пошла в огород.

— Мамка говорила не купаться! — крикнул он ей в след.

— Отстань.

— Расскажу.

— Получишь у меня. Понял! — и даже не взглянув на брата, открыла калитку и перешагнула запретную черту.

— Все равно расскажу, — донесся его голос, но Вера уже не слышала его.

Она перемахнула через картофельные ряды и быстрым шагом скрылась в кустах. До речки идти не так уж и далеко, надо свернуть налево, через огороды баб Клавы. Можно и тут пройти, но здесь вдоль берега рос непроходимый камыш, а ей нужно добраться до поворота, а после под мост. Он вообще выглядел странно: кругом поля и лес. Куда дорога вела, а кто его знает, кажется, по нему никто и не ездил, разве что раньше, когда был колхоз.

Вера прислушалась. Тишина, только стрекот кузнечиков и смешные стрекозы, словно маленькие вертолеты, зависали над водой, кружились и резко улетали обратно в лес. Она уже много раз приходила сюда. Ее никто не застукает, да и некому. Присела на бревно, опустила ноги в воду и стала слушать, как вода журчит. На душе что-то щекотало, она передернула плечами, покрутила головой из стороны в сторону и, быстро поднявшись, стала раздеваться.

Чтобы мама не узнала, Вера снимала все, что на ней было и, осторожно ступая, погружалась в воду. Так тихо. Она закрывала глаза и, раскинув руки в стороны и стараясь держаться на воде, спокойно плыла по течению. «О чем там Маринка говорила? — думала девочка, щурясь от яркого солнца. — Вроде ей книжки привезли, надо взглянуть». В прошлый раз они вместе читали про Людовика, несколько глав не было, кто-то умудрился их вырвать. Но это не помешало девочкам повздыхать и представить, каково это — жить в замке.

Вера несколько раз нырнула, заплыла под ивы. Но там, как и в прошлый раз, ничего не было. Одной купаться скучно, она еще немного поплавала и решила вернуться домой. Но как только вышла на берег, тут же замерла от ужаса. Ее одежды не было.

— Козел, — первое, что успела сказать она. — Поймаю, отлуплю.

Вера завертела головой в поисках платья, но его не было, так же как трусиков и даже сандалей. Она взвыла от гнева на своего брата. Он давно обещал, что если она будет купаться, то стащит ее одежду. Ну кто еще мог на такое решиться, только Лешка.

— Отлуплю! — крикнула она. — Верни обратно!

Но ответа не последовало, будто вещи просто испарились. Она не боялась купаться голышом, но остаться без одежды — это уже другое дело. Не то страх, не то гнев, не то ужас овладел ею. Она быстро вернулась в речку и, продолжая вертеть головой по сторонам, старалась найти выход из положения.

Может Лешка забросил вещи в кусты. Пришлось снова выйти из воды. Она озиралась по сторонам, будто ее могли тут увидеть. А кто тут вообще ходит? Так, старики на покос, да иногда горожане, что ходят в лес по грибы. И все же Вера боялась, что ее засекут, а еще осмеют мальчишки. В животе все сжалось, ноги с трудом слушались, а сердце так и тарахтело, как у дядь Паши его мотоцикл.

Вера под самым мостом вышла на берег, прижимаясь как можно ниже к земле, словно кошка на охоте. Уши улавливали любой шум, треск сучьев. Она замирала, медленно поворачивала голову на шум и, убедившись, что ей ничего не угрожает, двигалась дальше.

Сколько раз она тут бегала, но сейчас на ней ничего нет. Ужасное состояние быть голой. Ее глаза пристально всматривались в кусты, выискивая розовое пятно платья, но его не было.

— Поймаю, отлуплю, — шептала она и продолжала двигаться дальше.

Так Вера шаг за шагом обследовала берег, все пространство под мостом, даже высунула голову из-за моста, но ее одежды нигде не было.

— Дурак, козел противный. Что мне теперь делать? — чуть ли не рыдая прошептала девочка и опять спустилась под тень моста. — Лешка, верни! — на всякий случай крикнула она, но ответа снова не последовало.

Мысли вернулись из прошлого, тихо пиликал стационарный телефон, лампочка, мигая красным цветом, сообщала, что вызов идет от секретаря.

— Да, — спокойно сказала молодая женщина.

— Вера Степановна, к вам на собеседование пришли.

— Хорошо, пусть проходят.

И тут же отключила громкую связь. Вот уже четвертый год она работает начальником отдела кадров на мебельной фабрике «ТриЯ». Почти целый год потратила на то, чтобы хоть как-то навести порядок с тем бардаком, что творился с документами. А после поставила ультиматум: либо она уходит, либо ей расширяют полномочия в работе, включая самостоятельный прием, а также увольнение за нарушение трудовых контрактов. Руководство видело только часть производственного цикла: выставки, контракты, показатели оборотов. Но они не очень вникали в вопросы кадров. А тут как раз было на что смотреть.

— Можно? — постучав в дверь, заглянула уже в возрасте женщина.

— Да, проходите.

У нее на столе лежали заявки на подбор сотрудников: бухгалтер, крановщик, водитель электрокара, два разнорабочих и сотрудник в делопроизводство, старого она лично уволила за безграмотность.

— Вот, — женщина протянула стандартный бланк-анкету.

— Хорошо, давайте сразу перейдем к делу, — Вера не любила сюсюкаться, некогда, слова излишни. — Как у вас с русским языком?

— В школе была пятерка, но время…

— Понимаю, вот вам тест, в вашем распоряжении десять минут. Прошу, присаживайтесь и начнем.

Женщина присела и без лишних слов стала вносить в пробелы буквы. Вторым тестом была скорость печати и знание программ, с которыми ей придется иметь дело. Вроде простая должность, но Вера Степановна устала отказывать. Двадцать пять претендентов и все пустышки. Только последняя оказалась той, которую она приняла на работу. Смешно сказать, но к ней приходили преподаватели русского языка, и безграмотность пестрила. А вот эта девушка по национальности татарка, просто умничка, ни одной ошибки. Вера даже не поверила, когда просматривала ее тест.

Девочка злилась. Она вернулась к реке, озираясь по сторонам. Зашла в воду и уже нехотя поплыла. Деваться некуда, Лешка забрал ее вещи. Наверняка теперь, улюлюкая от радости, мчится по огородам домой. Но что ей делать? Она медленно плыла вдоль зарослей ивы. Еще немного, и пойдут камыши, а у них листья острые, могут и порезать.

Захотелось вернуться обратно под мост, может вещи там? Но Вера знала точно, что нет. Опять в душе промелькнул страх, и сразу стало холодно. Выйти, а что дальше? Вера не знала что делать. Осторожно подплыла к камышам и ступила на глинистое дно.

— Бе… — поморщилась девочка и, выпрямившись, покосилась на противоположный берег.

Стараясь не повредить ступни, она стала пробираться через камыши. В какой-то момент даже забыла, что голая. Жесткая трава кололась, откуда-то взялись слепни и как истребители стали кружить над ней.

— Пошли прочь, — отмахиваясь от них, прорычала Вера и продолжила свой опасный маневр среди высокой травы.

Минут через десять она миновала непроходимые, как ей раньше казалось, береговые заросли, а дальше начиналось самое опасное. Она опять съежилась. Чувство стыда, будто на тебя уже смотрят множество глаз и о чем-то там шушукаются. Ком в горле не дал ей заплакать, она как можно ниже присела и стала всматриваться в небольшую поляну, что разделяла камыши от огорода бабы Клавы.

— Вроде никого, — тихо, словно ее мог кто-то услышать, сказала Вера и, стараясь держаться как можно ниже, двинулась дальше.

Ее слух улавливал далекие голоса, лай собак, мычанье коров и рокот трактора. Ей надо было только добежать до картофельного поля, а там высокая ботва. Но эта поляна ее пугала. Вера встала на коленки и, быстро перебирая руками, тронулась дальше.

— Лишь бы никто не увидел, лишь бы не увидел, — постоянно твердила она, прижимая тело все ниже и ниже.

Еще немного, и она будет спасена. Двигалась словно по минному полю, страх, холод, ужас, но надо добраться до картофельного поля.

— Прибью, — вдруг вспомнила Вера, кто виноват в том, что она ползла на корячках.

Еще несколько метров. Она приподняла голову. Никого. Вера быстро юркнула между рядами и, растянувшись на теплой земле, замерла. Сердце трепыхалось как у загнанного собакой кролика.

Вера Степановна прочитала докладную на очередное горе-секретаршу. На эту должность ставили в основном по блату, знакомый знакомых или просто чьих-то дочек. Вот только они забыли, что это все же работа, которая изначально подразумевает большой спектр знаний.

— Пригласите Светлану из отдела логистики, — сказала она по громкой связи.

Милая девочка. Она ее видела несколько раз, грамотная и знает программы и технику, но скорость работы ужасно медленная.

— Здравствуйте. Можно? — в дверях появилась девушка, ну прям с обложки.

— Проходи. У меня к тебе вопрос, что происходит?

— Не поняла.

— Хорошо, садись за стол, вон компьютер, зайди через уделенный стол на свой компьютер и покажи, как ведешь работу с почтой.

— Ага, — по-свойски сказала Светлана и, лихо сев в кресло, неестественно выгнула пальцы.

— Стоп! Это что у тебя такое? — Вера Степановна быстро подошла и посмотрела на ее ногти.

— Нельзя? — чуть стушевавшись, спросила девушка.

— Ладно, вот текст, — она тут же достала бланк, что применяла для сотрудников делопроизводства и сказала. — Время десять минут. Если успеешь все напечатать, оставляешь ногти, если нет, то два выхода: или приводишь в порядок или растянемся.

— А… а… мне разрешили.

— Я не разрешаю. Итак, печатаешь в два раза медленнее — и зарплата в два раза меньше. Согласна?

— Я постараюсь.

— Уж попробуй. Все, время пошло.

Вера ползла как партизан, старалась делать это как можно осторожней, чтобы даже ботва не шевелилась. Изредка поднимала голову, чтобы убедиться, что баб Клава все еще в палисаднике. Она хоть и туга на ухо, но глазастая, все увидит. Еще немного, и будет тропинка между картофельным полем, а если ей удастся незаметно подползти к забору, то еще чуток, и пойдут кусты малины. Вера не спешила, тут главное — выдержка. Она даже забыла, что злилась на брата и что ее голый зад изредка поднимался над ботвой.

Набравшись смелости, она быстро перебежала и сразу замерла. Никто не окрикнул, значит пронесло. Сердце так и стучало: тук-тук, тук-тук.

— Фух, — выдохнула Вера и, озираясь по сторонам, шмыгнула в кусты.

Осталось немного, но надо преодолеть еще одно опасное препятствие. Между домами был огород, который делил пространство надвое. Но вот со стороны улицы все было открыто, только редкий забор. Но он ее точно не прикроет.

— Блин, — тихо прошептала Вера и выглянула из-за кустов.

Какой-то мужик прошел мимо, сердце колотилось, а в животе все урчало. Вера набралась смелости, подождала, пока скроется очередной прохожий и быстро, словно наперегонки, метнулась к сараю. Тут же упала на землю и вся превратилась в слух. Тишина, никто не крикнул, не возмутился.

— Круто, — уже радостно сказала она и шустро, словно ящерица, доползла до высоченного забора, за ним ее спасение.

Она сперва подумала остаток расстояния пройти через свой огород, но вспомнила про брата, что тот может притаиться где-то поблизости. Да и отец мог прийти на обед. Оставалось одно — перелезть через забор и в коровник. Легко сказать, но она никогда не лазила по такому высоченному забору, а сможет ли? Задрала голову вверх и с ужасом подумала, как будет карабкаться.

— А если Витька увидит, то все, пиши пропало, вся деревня будет знать.

Опять нахлынул страх и стыд за свое голое тело, она сжалась как побитая собака и слабо прошипела:

— Прибью, — она имела в виду Лешку, своего брата.

Минут пять Вера лежала, но чем дольше оттягивала время, тем тяжелее становилось. Она слышала, как проехала машина, как кто-то разговаривал на дороге. Все стихло.

— Пора, — сказала девочка и, подняв голову, покрутила ею по сторонам. — Никого, — подвела итог и тут же резко вскочила и с лёгкостью акробата через секунду очутилась по другую сторону.

Она шлепнулась на землю и, не веря тому, что сделала, быстро зашла в хлев.

— О! — радостно сказала она, увидев отцовскую рубашку. — Что надо.

Быстро продев руки, застегнула еще уцелевшие пуговицы. Выглядела лучше чем пугало, что стояло в огороде. Хотя, сказать честно, то пугало никого не пугало, разве что малышню, ну уж точно не птиц.

— Фух… — Вера с облечением выдохнула и уже спокойно вышла из засады. — Где этот паршивец?

Она взяла прут, что стоял около калитки, он предназначался для коровы Машки. Та изредка пыталась прорваться к грядкам, где росли лук и морковка. Вот тогда прут и шел в дело, но Вера думала о другом.

— Где он может быть?

Чтобы не спугнуть, она прошлась по двору, заглянула в сарай, затем по лестнице поднялась на чердак, а оттуда через второе окно спустилась к бане.

Вера замерла. Лешка притаился в кустах и внимательно смотрел в сторону огорода, что уходил к реке. Он думал, что она вернется в дом именно этой короткой дорогой, но он ошибся.

Она стала медленно закипать от гнева. Ее брат как ни в чем не бывало сидел себе спокойно и ждал ее появления. Вера, набирая скорость, бросилась на своего обидчика.

— Козел! — крикнула она и со свистом опустила прут.

— А!!! — был вопль боли.

— Получи! Получи!

— А!!! — завопил Лешка и как ошпаренный забегал кругами по огороду.

Вера не остановилась, она бросилась вдогонку и, перепрыгивая через грядки, старалась достать прутом брата. А тот, вопя, будто на него налетела стая ос, метался из стороны в сторону, не в состоянии найти калитку.

— Ты у меня еще получишь! Только попробуй кому-то рассказать. Где платье?

Но Лешка, найдя лазейку, словно пуля вылетел и скрылся в глубине огорода. Скомканное платье валялось там же, где он сидел в засаде.

— Вот паршивец.

Вера присела. На земле лежал старенький фотоаппарат Смена 8М, он хотел ее сфотографировать. Что-то внутри ее щелкнуло, сперва захотела засмеяться, но тут же вспомнила, что под рубашкой бегала без трусов. Что-то заныло в груди так протяжно, так тоскливо и нудно. Вера сжалась, обхватила колени и, забившись подальше в кусты, просто заплакала.

Она не в обиде на брата. Ну позлилась, бывает, свое он уже получил. Даже стало его жалко. Наверное, больно? Что-то зудило в груди. Она быстро расстегнула рубашку, схватила платье и стала натягивать его на себя.

И все же тогда что-то произошло. Что? Вера Степановна закрыла папку с новыми договорами, завтра разберется, устала, да и не до того.

Она долго вспоминала тот случай. Ее удивляло то состояние в душе, стыд, страх и почему-то думала о фотоаппарате. «Странно все это, странно», — говорила она сама себе. И когда вечером все были в доме, Вера тайком вышла в коровник. Покрутив головой и прислушавшись к голосам, быстро сняла с себя одежду. И опять страх и стыд, опять это щекочущее в груди состояние, от которого дух захватывало.

— Ну все. На сегодня все.

Вера Степановна встала из-за стола, взяла сумочку и быстрой походкой покинула свой кабинет.

Что уставился?

Любовь рождает новую жизнь, а эротика — представление о ней.

— Что уставился? — возмутилась Света и показала мне язык. — Не видел?

Нет, она так-то ничего, даже очень, когда есть настроение, то даже добренькая, может дать почитать что-то из своих книг. А раньше, ну, когда я был чуть поменьше, лупила Витьку и Женьку, это придурки с соседней улицы. Приходили к нам и, прогоняя мелочь с площадки, часами качались на качелях. А потом у них появилась мода ловить таких как я и вышибать мелочь. Вот тогда Светка и отлупила. Сперва Витьку, а после, для пущей важности, и Женьку. Это, правда, им не мешало охотиться за мной. Но они стали озираться и побаивались меня трогать.

— Что, опять побежишь к сестре?

— Опять плакать будешь?

— Тебе девчонкой надо быть.

Они шли рядом и выкрикивали всякие обидные слова, но трогать боялись. Тут главное, не обращать на них внимание, трудно, когда тебе такое говорят. А после я представил, что они в банке, да, именно в банке, как рыбки. Я тут, а они там внутри, и мне сразу стало так легко, и наплевать, что болтают. Вот так и жили.

— Ну, что уставился? Мам, он на меня пялится.

И чего это я на нее уставился, будто не видел раньше. Нет, не видел, не такой. После кладовки Светка стала иной. Она взяла вилку и сделала вид, что протыкает меня, словно я воздушный шарик. Такая серьезная, а ведет себя как ребенок. Почувствовал, как на моем лице появилась улыбка, она снова показала мне язык и принялась за свою еду.

Утром ко мне пришел Макс, он живет через три дома, вместе ходили в детский садик, вместе пошли в школу. Наверное, он самый лучший друг, часто оставался у него на ночь, а он у меня. Но сегодня моросит дождь, и мы целый день проторчали в доме. Не знаю, как так получилось, но тихо запущенный мяч улетел прямо в открытый сервант и… Думаю, не стоит говорить, что произошло и что началось. Разбитая посуда посыпалась, отец грозно указал Максу рукой на дверь, а меня, как щенка схватив за ухо, запер в кладовке. «Больно же», — возмущался я и злился на отца, что он со мной как с мальчишкой, а я уже взрослый. Ну, почти взрослый.

Ухо болело. Но обидно было не за это, а за то, что отец сделал это при Максе и Светке. Я как в детстве надулся, залез на ящики и, скукожившись, стал злиться. Лишь только спустя час остыл и стал понимать, что я был не прав. Но обида осталась, так тоскливо, хотелось все исправить, но разбитую посуду не склеить. Поскребся в дверь, никто не открыл.

— Они там что, забыли про меня?

Я уже не один раз сидел в этой кладовке, раньше боялся ее, тут темно и пахнет пылью. Знал каждый ящик, что и где лежит. Минус в том, что лампочка включалась в коридоре. Вот и сидел в темноте, вспоминая, что тут. Раньше папа хотел использовать его как шкаф для одежды. Кладовка находилась на втором этаже, между Светкиной комнатой и маленькой библиотекой. Но мама отказалась, сказав, что ей хватает своих. Вот с тех пор сюда и стали сносить всякий хлам, будто сарая мало.

— Але, я тут.

И тихо постучал по дверце, но папа, наверное, на первом этаже, Светка не решиться открыть, а мама, похоже, убежала, то ли в магазин, то ли к теть Вере.

— Ну и ладно.

В очередной раз обиделся я и постарался рассмотреть сквозь щель в двери, что происходит на воле. На улице было все так же хмуро, наверное, это меня и успокаивало, какое дело, где сидеть. В комнате или тут. Перетащив несколько тяжелых ящиков и положив на них матрац (его мы доставали, если Макс оставался у меня), я сделал что-то вроде кровати, лег и посмотрел на слабый свет, что проникал в щели. Только теперь я заметил, что щелей было много, а ведь там, со стороны библиотеки, их не видно. От нечего делать я прильнул к оной из них, но ничего интересного не увидел. Ну, противоположная стена, из второй щели вид был не лучше, только часть шкафа.

От скуки я лег и просто уснул. Сколько времени прошло, не знаю, но проснулся от сладкого запаха, который тянуло с кухни. Значит, скоро ужин, меня, наконец, выпустят. Где-то совсем рядом играла музыка. Это Светка включила свою балалайку, еще немного и начнет танцевать. Услышал, как внизу что-то упало, кто-то прошел совсем рядом. Я соскочил и быстро свернул матрац, ожидая, что дверь в чулан откроют. Но ничего не произошло, шаги затихли, кто-то спустился по лестнице. И опять обида, что про меня забыли.

Уже стемнело, и в чулане стало совсем темно, тот слабый свет, что проникал через щели, стал меркнуть. Злясь на самого себя, я стал крутить головой по сторонам. Откуда-то шел слабый, словно от светлячка, зеленоватый свет. Повертев головой, я смог только примерно определить, откуда он идет. Из-за ящиков, что стояли на полу. Осторожно, чтобы меня не услышали, хотя почему я боялся. Это, наверное, на всякий случай. Отодвинул ящик за ящиком, свет стал ярче. Протиснув голову, увидел тоненький луч света. Он шел со стороны свободы, оттуда, где Светка спокойно сидела и слушала свою музыку.

Теперь у меня появилась цель. Я осторожно, стараясь не создавать шума, передвинул ящики. Уже через несколько минут лег на пол и, подтянувшись на локтях, прильнул к тоненькой щелочке, что была в стене. Она была еле заметной, наверное, доски рассохлись, или сучек выпал. Но щелка была такой маленькой, что мне пришлось изрядно покрутиться, чтобы, наконец, увидеть что-то через нее.

Стена с розовыми обоями. Почему девчонки любят этот ужасный цвет. По крайней мере, мне он не нравился. Мало что было видно, чуть сместишься, и все пропадало. Вот ножки стула, а вон ее тапки, а еще сумка, с которой она ходит к Вике. Музыка играла совсем рядом, я вспомнил ее комнату, справа стол, а у окна кровать. Сестра долго спорила с мамой, чтобы поставить кровать именно у окна, у каждого свои причуды. Прямо одежный шкаф, а с левой стороны тумбочка с аквариумом.

Значит, я сейчас где-то между столом и кроватью. Покрутил головой в надежде, что хоть что-то еще увижу, но стоило мне немного сместиться в сторону, как тоненький луч свободы тут же пропадал. Оставалось смотреть только на ковер, сумку, стену и ножки от табуретки. Скучно, и все же я не отрывался и продолжал смотреть.

Странно это, Светкина комната смотрелась по-иному, словно заколдованная. Я с интересом рассмотрел рисунок на сумке, увидел, что молния порвалась, а ножка стула покосилась, наверное, любит качаться. И тут что-то грохнуло совсем рядом. Я вздрогнул и резко выпрямился, словно меня застукали. Посмотрел на дверь в чулан, она была закрыта. Переведя дух, я опять прильнул к своему наблюдательному пункту. Что-то загораживало, покрутил головой, ища возможность опять видеть хоть что-то. Опять грохнуло, но в этот раз я остался на месте. Появился свет, и Светкины ноги зашлепали по полу.

— Ух, — тихо выдавил я из себя.

А что тут такого? Ну, увидел ее пятки и только, ведь ничего не видно, даже колен. Но как это круто. Почему-то перестал дышать, словно боялся, что она узнает. Светка скрылась из поля зрения, тут же появилась и опять скрылась. «Она что не может стоять на месте?», — думал я, стараясь скосить глаза в сторону.

Вот она открыла свой шкаф и что-то достала. В голове сразу замелькали глупые мысли и планы на завтра, что надо обязательно сюда вернуться. Светкины ноги отошли в сторону ее кровати, она выпала из поля зрения. Я тяжело вздохнул и представил, что она сейчас будет делать.

Глупо, конечно же, глупо лежать на пыльном полу и пялиться в дырку. В голове одна картина сменяла другую. Я смотрел на открытый шкаф и думал, что она там сейчас делает, что притихла? Что-то зашуршало. Она опять прошла по ковру, остановилась и быстро сняла теплые носки. Тут у меня сердце как забарабанит, я аж перестал дышать.

— Вот это да, — прошептал я.

И опять, что тут такого, ну голая пятка и только, но сколько картинок промелькнуло в мыслях. А что дальше, что? Я опустился еще ниже и постарался заглянуть чуть выше, но ничего не получилось. Сердце стучало, казалось, что в этом чулане оно как часы тикало, еще немного и начнут бить куранты.

Светка, она, впрочем, красивая девчонка, как-то раньше над этим не задумывался. Вечно командовала, а когда мамы не было дома, оставалась за старшего. Это и понятно, она ведь старше меня. Я опять прильнул к дырочке. Сестра стояла и крутилась на месте, и тут я вспомнил про зеркало около двери. «Точно, она кривляется перед ним», — промелькнула мысль, и я представил ее со стороны. И опять куча картинок в голове. От забавных, с ее футболкой, где дырки больше чем мой кулак, до пикантных, если она мерит свой купальник, говорила, что пойдет с Викой на озеро.

— Кушать.

Донесся далекий голос мамы. Стараясь не издавать лишнего шума, встал на колени и быстро закрыл свой наблюдательный пункт ящиком. Я ужасно проголодался.

— Где твой брат?

Спросила мама у Светки, ответа я не услышал, но по лестнице стали подниматься тяжелые шаги. «Отец», — обреченно подумал я.

— Выходи.

Хотя в коридоре было уже темно, но мне показалось, что сейчас день, так светло.

— Извини, что так долго, — я стиснул зубы, опять вспомнил, как он тащил меня за ухо, словно я щенок. — Пойдем, поможешь убрать стекла.

И тут я вспомнил, что натворил, стало стыдно. Кивнул головой и, не говоря ни слова, побежал на кухню за совком и веником. Через пару минут, наведя порядок в серванте и вымыв руки, сел за стол.

— Что уставился? — возмутилась Света и показала мне язык. — Не видел?

Сад

Цените то, что имеете.

Я смотрела на Светку, как она тряслась от страха. Как ее губы дрожали, а пальцы нервно перебирали сорванный и уже истрепанный в зеленую кашицу листок. Я никогда ее такой не видела. Всегда храбрая, драчливая, она защищала меня перед пацанами и моим отцом. Но сейчас она вся была покрыта страхом. Ее озноб невольно стал передаваться мне. А впрочем, что мы такого сделали? Мы часто лазили в сад и рвали сливы. Ну и что из того? Я сама несколько раз так делала без нее. Но сегодня нас поймал сторож. Отчего-то все боялись его. Несмотря на то, что он уже старик, он бегал шустро. Вот сейчас и не успели от него ускользнуть.

Светка подвывала как побитая собака, прижимала голову к груди. Было видно, что она готова провалиться сквозь землю, лишь бы не быть здесь сейчас. Сторож дед Гаврил, как все его называли, стоял напротив нас и сжигал своим взглядом. Я часто встречала его в деревне: то в магазине, то на улице, и всегда он казался мне добрым, но сейчас он был другим. Если существуют драконы, то он один из них. Он просто испепелял нас на расстоянии.

— Допрыгались, сучки, — прорычал он, щелкнув прутом по высокой траве. Скошенная трава подпрыгнула в воздухе и тут же шлепнулась у его ног.

Я вздрогнула. Светкина истерика давно заразила меня. Я почувствовала, как стали мелко трястись ноги, потом в животе свело и через грудь поднялся ком к горлу. Мои губы задрожали, а на глазах появились слезы. Он как будто только этого и ждал, еще раз хлестнул прутом по траве и крикнул нам:

— Я вас предупреждал?

Светка тут же закивала головой, я подтвердила.

— Пока я на дежурстве, чтобы никто не лазил ко мне! Говорил?

Теперь мы синхронно кивали головой. Мне казалось, что если мы будем с ним во всем соглашаться, то не последует наказания и он нас отпустит. Я уже дала себе слово больше никогда не появляться в колхозном саду, и вообще не лазить по огородам. Сторож продолжал:

— Я всех предупреждал! И тебя, соплячка, — это он обращался к Светке, — тоже предупреждал, — помолчав несколько секунд, он повернулся ко мне и добавил, — а что до тебя, городская… В общем, тоже касается.

Его прут шлепал по его серым штанам, поднимая пылевые завихрения. Каждый шлепок отдавался у меня в животе. Светка выла.

— Снимайте, — приказал он и отошел на шаг назад.

Я замерла и искоса посмотрела на Светку, та продолжала трястись и шмыгать носом.

— Быстро! — крикнул он нам.

Светка не могла говорить, я набралась смелости и прошептала:

— Что? — с трудом я услышала свой голос.

— Снимайте трусы! — уточнил он, — и поворачивайтесь спиной.

Теперь и я завыла. Быстро просунула руки под подол платья и трясущимися руками, не переставая при этом выть, стянула свои трусики. Если надо, пусть сечет. Пусть! Лишь бы быстрей отсюда убежать. Думала я, косясь на подружку. Зажав трусы в руках, я повернулась к нему спиной. Светка, увидев, что я сделала, также стала стягивать с себя трусы. У нее это получалась с трудом. Было видно, что руки ее не слушаются. Пальцы оцепенели и не сгибались. Наконец ее ноги переступили через резинку. Пальцами она сжала клочок желтых, как цвет цыпленка, трусы.

Она так же, как и я, повернулась к деду Гаврилу спиной. Тяжело вздохнула. Набрала побольше воздуха в легкие и, поборов страх, подняла платье выше поясницы. Несмотря на то, что на улице было очень жарко, я ощутила, как прохладный воздух коснулся меня. Кожа мгновенно покрылась мурашками, я вздрогнула, тело стало мелко дрожать. Грудь заболела, внутри живота все сжалось. Закусив губы, я стала ждать неизбежного.

Он хлестнул несильно. Мгновенно попка сжалась. Потом еще и еще несколько раз он хлестнул меня по голому заду. Не было больно, было стыдно, что он смотрит на меня. Через мгновение, ощутила, как кожа, где ударил прут, загорелась. Плача, я захныкала от боли. Дед отдернул мои руки, что крепко держали платье, оно тут же опустилось. Показалось, что боль сразу прошла. Я стояла, так как не могла ничего поделать. Просто плакала. Боялась даже вытереть слезы. Мне было не столько больно, как стыдно.

Потом завопила Светка. Несколько раз прут просвистел буквально у самого уха. Светка уже не кричала, а только рычала. Он нас, наверное, всего-то раз пять хлестнул, но нам показалось, что эта экзекуция длилась целую вечность. Светка стояла с задранным платьем, она не решалась опустить его. Дед Гаврил, пошаркивая ногами, куда-то удалился.

Повернувшись и посмотрев по сторонам, я убедилась, что его нет. Не знала, что делать. Убегать или еще нет, ведь он нас не отпускал. Посмотрев на свои красные ягодицы, я натянула трусы обратно. Переглянувшись и улыбнувшись друг другу, мы поняли, что отделались еще легко. Кожа продолжала жечь, но уже не так сильно. Жар, что обжигал место наказания, теперь сменился холодом, а после зудом. Светка вытерла заплаканные глаза, поправила платье и посмотрела на меня. Ее глаза просили извинения за то, что случилось. Но я не обижалась на нее, все уже прошло. На душе стало легко. Почему-то мне опять захотелось нарвать сливы, и бежать и бежать, на сколько хватило бы сил.

Мы улыбнулись друг другу, вытерли носы. Потерли наши высеченные зады и уже хотели уйти, как услышали из-за деревьев крик деда Гаврила.

— А ну! Поть сюда! Да живей! — он кричал не так злобно, как еще минуту назад.

Мы переглянулись и нехотя поплелись на его голос. В сердце опять заныло, мурашки выступили на коже. Выйдя из-за деревьев, мы увидели маленький домик. Дед сидел на перевернутом ящике и махал нам рукой. В его жесте было что-то знакомое, даже доброе. Так махала мне мама, когда провожала в школу. Я сразу перестала бояться его, пошла легко, почти вприпрыжку. Светка еще охала, почесывала свою попку, но уже гордо шла за мной. Похоже, она начала гордиться наказанием. Мол, мы теперь породнились, испытали такое, что нас вовек не разлей вода. Впрочем, мы и так с ней были что ни на есть настоящие подружки.

Дед Гаврил сидел перед столиком. Он указал рукой на скамейку. Я осторожно присела, все же побаливало одно место. Светка плюхнулась, но тут же вскочила, потирая свой зад. Сразу стало весело.

— Не сердитесь, так положено, — спокойно сказал дед Гаврил и достал из домика банку с молоком и хлебом.

Мы поудобнее устроились за столиком и с радостью стали уплетать все, что он нам предложил. Уже через пять минут мы забыли про розги, про то, как, заикаясь, дрожали, про мой голый зад и ноющую кожу. Я забыла про все.

И все же, как это здорово вот так тайком пробраться в сад. Оглядываясь по сторонам, сорвать с десяток слив. Давясь, запихивать их в рот. Чавкая, глотать. А они сладкие, и по рукам бежит их сок. Как будто играешь в игру «старики-разбойники». Кто кого. Или ты украдешь, или попадешься. А вообще он добрый, и мед у него сладкий, и хлеб ароматный. Светка перестала хныкать.

Так что думаю, что мы сюда еще не раз залезем.

Фотография

— Ну как ты мог, как мог так поступить? Чего тебе не хватало? Чего? Я ведь тебя люблю, а ты меня бросил. Почему? Почему?

Девочка металась по комнате, ее заплаканные глаза косились в сторону, туда, где был он. Ответа на ее вопросы не последовало, она не выдержала и со всего маху упала на диван. Пение птиц прервалось и по комнате разлетелись ее рыдающие всхлипы. Плечи девочки судорожно дергались, она прижимала к лицу подушку, что вышила ей мама и плакала, плакала навзрыд.

Как это тяжело, когда любишь другого, вроде ты летаешь в облаках, прыгаешь, твое тело невесомо, но вот гиря… Откуда она взялась? И в следующее мгновение ты обреченно падаешь на землю. И реальность возвращается к тебе. Так больно, так больно в душе. Ты не обращаешь внимание на сломанные руки и вывихнутую лодыжку, это только физическая боль, а в душе все намного тяжелее.

— Как ты мог? — не отрывая лица от уже мокрой подушки, прохрипела девочка.

Сегодня суббота, она не в школе, да и какие тут уроки, не до них. Она его помнит еще с осени, увидела у Светки и все, как будто по голове чем-то шандорахнули. Такой малый, кудрявый, рыженький, а глазки как у бычка. Светка его ругала, говорила, что он козявка и балабол, и она забрала его у нее, все равно пропадет.

Оле нравилось быть с ним. Несмотря на свою улыбку, кажется, еще секунду, и он откроет свой рот и начнет без умолку трещать, но он всегда молчал. И поэтому она могла спокойно с ним говорить, а он только слушал и улыбался. Как приятно, когда тебя умеют слушать, вот Вовка вечно лезет с умными словами. А Димка тот еще перец, все время рассказывает анекдоты, нет, они смешные, но кроме них ведь должно быть еще что-то.

Ах, вздохнула Оля. Она уже не так рыдала, но подушку не убрала, не хотела смотреть на него, больно. Вспомнила, как еще неделю назад вместе смотрели на распускающиеся почки. Мама принесла несколько веточек тополя, на улице срезали деревья, вот и взяла несколько штук домой. Такой тонкий смоляной запах, сразу напомнил весну, еще месяц — и снег растает.

Светка приставала, спрашивала как он, а Оля хранила молчание, боялась сглазить, вдруг не получится. Парни смеялись, они вечно над ней смеются, но это ее секрет, и они даже не знают про ее любовь.

Ах, опять вздыхала Оля и уже решилась поднять лицо над подушкой. Заплаканные и покрасневшие глаза чуть опухли и выглядели комично. Она швыркнула носом, села, зыркнула на него, но тут же отвернулась.

— Я не прощу тебе этого. Не прощу, никогда.

Подальше забилась в уголок дивана и тупо уставилась на синюю точку, что еще лет шесть назад нарисовала на полу. Тогда она со своим старшим братом Мишкой играла в драконов, а тут была ее база. Они могли часами сидеть, строить из кубиков, стульев и книг свои замки, их вечно не хватало. А потом приходил папа и просил все прибрать. Но как же? Ведь все только еще начинается.

Вчера Светка ехидничала, намекая, что мой уже как месяц встречается с другой. Я знала это, но как-то не придавала большого значения. Все равно она некрасивая, палка, черная, нос длинный, как у теть Веры из соседнего подъезда. Знала, что он ее бросит и вернется к ней. А еще у той девицы голос писклявый, бе…

Седьмой класс. Ах… Вздыхала Оля, еще так долго, целых четыре года. Она смотрела на стопку учебников, что достала из ранца, надо делать уроки. Но это было вчера, а сегодня узнала, что он ее бросил.

— Да как ты мог? — опять с горечью закричала она и, повернувшись к нему, как львица посмотрела в его довольные глаза. — Тебе не стыдно? Я верила тебе, верила.

Она не удержалась и запустила в его сторону книгу, за ней полетела подушка и пенал. Казалось, еще немного, и в комнате сверкнет молния и раздастся гром. Оля не могла успокоиться, опять обида, опять злоба, опять эти воспоминания. Лучше бы их не было, лучше бы она его не увидела у Светки.

Женщина осторожно подошла к двери дочери, прислушалась. За тонкой фанерой слышалась возня и какая-то борьба.

— Ругается? — спокойно спросил ее муж и, шлепнув жену по попке, пошел дальше.

— Эй! — возмутилась она. — Что с ней? — на всякий случай понизив голос, спросила у Виктора.

— Ругается.

— Это я и так поняла, — и пошла за ним. — А с кем? Что случилось?

— Ай… Любовь-морковь, что тут непонятного. — Он отмахнулся от вопроса, как будто не представляет интереса. — Покричит и перестанет. Не первый раз.

— А…

Он опять шлепнул жену по попке, та удивленно посмотрела на него, стараясь понять, что это он такое сделал, а после играючи ударила его в грудь.

— Мам, она не пускает меня в комнату, — возмущенно зашел на кухню Мишка. — Кричит и еще дерется, я сейчас ей… — И уже было ринулся по коридору к двери Оли, но отец мгновенно перехватил его.

— Пойдем завтракать, успеешь планшет взять, ты и так вчера с ним…

— Она его забрала, — возмутился юноша и опять покосился в сторону коридора, откуда доносилась возня.

— Ничего страшного, я чуть позже зайду.

— Она тебя не пустит, закрылась…

— Ладно, разберемся, а сейчас завтракать и не забыл, к двенадцати к бабушке?

— Помню, а она? — Он имел в виду свою сестру.

Оля то успокаивалась, то, увидев его улыбку, опять начинала плакать. Если бы он не улыбался, если бы отвернулся или хотя бы опустил взгляд, она может его и простила, но улыбка.

— Я не прощу тебе этого никогда. Ты это понимаешь? Ты для меня все, ноль на палочке. Забуду про тебя. Тебе хуже. Будешь знать. Я к нему, а он…

Она уже не так металась по комнате, перестала бросать в его сторону все то, что попадалось под руку. Уже могла спокойнее дышать и даже несколько раз посмотрела на телефон, кто-то слал ей SMS. Не буду отвечать, думала она, зная, что это Светка.

— А ведь я тебя любила, — уж как-то обреченно ответила девочка, села на пол, подогнула ноги и зыркнула в его сторону. А он все молчал и продолжал улыбаться.

— Ну вот что мне с тобой делать? Что?

Она рассуждала как взрослая женщина. Читала книги про любовь, ах, как там все здорово, а в жизни все намного хуже. Больно. Зачем это человеку, нет, чтобы взять и забыть, пусть топает своей дорогой, но нет же. Что-то цепляет, обида зреет, а потом рвется нить и все, горечь выплёскивается наружу. Оля знала, что после того, как проплачешься все становится фиолетово, будто ничего и не было. Но она еще не проплакалась, и опять слезы выступили и покатились по щеке. Швыркая носом, она поплелась к своей спасательной подушке, прижалась к ней и снова зарыдала.

Снег на улице уже посерел и стал оседать, появилась влажность, и плечи невольно вздрагивают от прохладного ветра. Светка спешила, она знала, что ее подружка залетела и ей нужна ее помощь. Не обращая внимание на возмущенные возгласы какой-то мамаши, она перебежала дорогу и быстро юркнула во двор.

Уже через пять минут она сидела около Ольги и готова была сама заплакать, чтобы поддержать подружку.

— А ты знаешь, мой, кажется, тоже стал коситься на сторону.

Оля выпрямилась и удивленно посмотрела на нее.

— Как?

— Ага, вчера видела по телеку, как он ей ручку чмокнул. Беее… Какая гадость.

— Кому?

— Помнишь, там есть у них крыса с фиолетовыми патлами, а я-то думала она своя. Попадись она мне, я ей… — И тут Света не выдержала, на ее глазах заблестели слезинки. — Я ей… — Первая струйка скатилась, затем другая, и вот уже как Оля зарыдала.

Они сидели вместе, обняв друг друга и как две дуры просто взахлеб рыдали.

Прошёл почти час, прежде чем их носы высохли, опухшие глаза отошли, и они уже смогли чуть улыбаться.

— Я решила его бросить, — уверенно сказала Оля.

— И я тоже брошу своего, все равно убежит, зачем ждать.

— Точно? — немного неуверенная в обещании своей подружки, спросила Оля.

— Точно. Сегодня же.

— Давай тогда вместе.

— Давай, — тут же согласилась Света и убежала к своему ранцу.

Через минуту они сидели вместе, прижавшись как можно ближе, и смотрели на своих изменников, а те продолжали нагло улыбаться.

— Готова? — спросила Оля у Светы.

— Да! — уверенно ответила она и резко рванула руку.

По комнате раздался шипящий звук рвущейся бумаги. За ним последовал радостный выдох и сразу же комнату заполнил смех. Девочки сидели и радостно рвали фотографии своих телевизионных кумиров. Они смеялись, бросая в воздух конфетти из своих мальчиков, а те кружились и разлетались в разные стороны, будто и правда настал Новый год и их желания были исполнены.

— Завтракать. — В комнату вошел папа и с ужасом уставился на тот бардак, что творился в комнате.

— Я уберу, — не дожидаясь возмущения отца, тут же сказала Оля, и они с подружкой, быстро вскочив на ноги, стали прибирать тот бедлам, что окружал их.

Любовь, она всегда нас окружает. Любовь — это цветок, он распускается, цветет, но наступает момент, лепестки опадают и семена разлетаются в разные стороны. Но проходит время, и цветок опять выпускает свой стебелек и опять зреет бутон любви. Лишь бы его никто раньше не сорвал и не воткнул в стакан с водой. Любовь — это свобода. Она не может расти в горшке или стоять в вазе. Если любовь по принуждению, то она никогда не даст всходов, цветок повянет и его рано или поздно выбросят.

Девочки, довольные собой, все прибрали и радостно, но еще шмыгая носами, побежали на кухню.

Колпачок

— Максик, не обижайся. Ну прости меня, — подойдя к своему младшему брату, сказала Юля. — Я не хотела, так получилось.

Она часто себя ругала за то, что могла сорваться из-за пустяка, вот и сейчас. Юля попросила у него фломастер, что уже как год лежал у него на полке. Он остался с переезда, такой толстый и важный, словно командир. Папа им подписывал коробки, но Юле нравился не он сам, а его колпачок. Она присматривалась к нему, трогала его идеально гладкую поверхность, ни одной зацепинки. Нет острых углов, все плавно, словно это какой-то застывший кальмар.

— Я возьму его? — сказала она и тут же протянула руку.

— Нет! — почти крикнул Максим, соскочил и вырвал его у нее из рук.

— Ну, он же тебе не нужен.

— Не дам, — коротко ответил он и спрятал в коробку.

— Отдай! — приказала она ему, ведь знала, что он ему точно не нужен, просто лежит.

— Нет!

Вот тогда она и сорвалась, дала ему подзатыльник и еще пнула, отчего он упал на пол. Вот зачем она так поступила, Юля уже через секунду пожалела. Но что делать? Она ушла в свою комнату, достала подаренную Светкой шоколадкой, и тяжело вздохнув, вернулась к брату.

— Извини, — Юля считала, коли виновата, то надо всегда просить прощения. — На, это тебе от меня.

— Не надо, — пробурчал мальчик.

— Ну не обижайся, давай махнемся, я тебе ее, — она протянула свою драгоценную шоколадку, еще раз тяжело вздохнула. — А ты мне фломастер.

Мальчик явно понял выгоду, тут же схватил плитку, пока сестра не передумала, и вручил ее фломастер.

— Спасибочки, — обрадовалась она, что сделка завершена.

Заскочив в комнату, сразу закрыла двери и, посмотрев на этот странный предмет, зажала в кулаке колпачок.

— Ох… — протяжно выдохнула девочка и шлепнулась на диван.

Он такой твердый, такой гладкий, такой плавный и теплый в ее руках. Юля разжала пальцы и внимательно посмотрела на ярко-оранжевый фломастер. Обычно фломастеры как карандаши, небольшие, а этот пузатый. В детстве папа привез из командировки два простых карандаша, это были целые палки, он их почти час затачивал. Как она им гордилась, ни у кого такого большого карандаша не было, а у нее был. А теперь у нее есть он. Юля преподнесла поближе колпачок и, высунув язычок, прикоснулась им к пластику. На лице сперва возникла гримаса, словно попробовала редьку, а после улыбка и глазки засияли. Она еще несколько раз лизнула его, будто это леденец.

— А ты ничего, — тихо, чтобы брат не услышал за стенкой, сказала девочка и прижала его к груди.

В дверь постучали.

— Ну что еще? — недовольная тем, что ее отвлекли, спросила Юля.

— К тебе Пашка, — коротко ответил Максим.

— Ой.

Девочка соскочила с дивана, закружилась на месте, не зная, что делать. Она обещала Павлу, что пойдет с ним на набережную Туры, говорят, там красиво, все отремонтировали.

— А, сейчас, — крикнула она и стала быстро переодеваться.

Через час они уже вместе шли по гранитной мостовой, что начиналась от музея и тянулась до ДК «Нефтяник». «Мост Влюбленных», почему его так назвали? Юла молчала и смотрела на подвесное сооружение, что соединяло два берега. Раньше тут стоял деревянный мост, говорят, он разрушился. А вот теперь тут ходят влюбленные и она не исключение.

Пашка, немного лохматый, неопрятный, но он милый. Она слушала его рассказы про то, как он с Олегом запустили в квартире двигатель от модельного самолета.

— Вот был рев, — повысив голос, словно мотор ревел совсем рядом. — Грохот стоял… Что?…

— Не кричи, я слышу тебя.

— А… — поняв, что перестарался, понизил он голос.

Юля смотрела на него и смеялась в душе. Он такой один на белом свете. Но почему? Она не могла себе ответить, да и не хотела даже искать ответов. Пальчики сжали в кармане колпачок, и на душе сразу стало так весело, словно прикоснулась к чему-то такому…

Она прекрасно понимала, на что он был похож, просто раньше он был простым фломастером. Но после того как стала изредка целоваться с Пашкой… «Ах…», — всегда говорила она себе, когда вспоминала его губы. «Ах…», — повторяла Юля, желая прижаться к нему, но почему-то боялась сделать это первой, а он то ли трусил, то ли уж слишком был скромным. «Вот блин», — ругала себя, сжимая одной рукой его ладонь, а другой колпачок. Он был похож… ну, в общем на него, что тут говорить. Хотя еще ни разу не видела вживую, только на картинках. Но как приятно представить, что он у тебя в руках, что хочешь, то и делаешь. Можешь погладить, лизнуть, даже поцеловать, а если уж так хочется, то и зубами чуть прижать. «Ах…», — в животе аж свело, она тяжело вздохнула и чуть сильней сжала его пальцы.

— Хочешь мороженого?

— Хочу, — тут же ответила она.

Язычок облизывал шоколадную глазурь, она щурилась и косилась на него. А он опять рассказывал про то, как с братом делали плот, но он не выдержал их, и они упали в воду, а ведь была еще осень.

Вечером, когда погас свет, и Юля уже укрылась, ее рука потянулась к нему. Она хотела еще раз прикоснуться к нему, воспоминания сразу заиграли. Девочка вспомнила, как, поднявшись на площадку, она сжала как можно крепче колпачок и загадала глупое желание. И оно тут же исполнилось. Пашка, как настоящий мужчина, обнял ее. Она перестала дышать, захлопала глазами, а после он поцеловал ее. Пальчики разжали колпачок, она потянулась и, проведя руками по его растрепанным волосам, ответила тем же.

— И почему мама этого не понимает.

Тихо сказала она сама себе. Постаравшись вспомнить, когда она целовалась с отцом. Но это было только в детстве, когда сама ходила в садик, а после все, они окончательно встали взрослыми.

— Это ведь так здорово.

Прошептала Юля и, взяв колпачок, преподнесла его к губам. Да, это не его губы, это всего лишь пластик, но теперь она нежно касалась губами и вспоминала своего Павла.

Каково это, быть с ним? Нет, не на улице и не в подъезде. А вот тут на диване. Чтобы он ее гладил, а она, подставляя свое тело для его рук, прогибалась и мурлыкала. Юля тяжело вздыхала, она не могла представить, но пальцы скользили по своему телу. Она вздрагивала, улыбалась и посылала воздушные поцелуи. «А что потом?», — спросила себя, и пальчики прикоснулись к трусикам. Она знала, что будет дальше, но боялась об этом думать.

— Нет, не сейчас, — еле слышно шептала под одеялом, а пальчики продолжали бегать по ее телу.

Пашка заболел, он не пришел, а когда она зашла к нему домой, то его мама даже не дала на него взглянуть, сказала, что инфекция.

— Так грустно, — чуть ли не плача, обнимая колени, простонала она и, закрыв глаза, вспомнила набережную, мороженое и его руку. — Ну, что лежишь? — спросила Юля у колпачка.

Он как-то одиноко лежал на столе, будто всеми забытый, покинутый. Словно почувствовав его тоску, девочка соскочила, схватила его и тут же поцеловала.

— Не грусти, я рядом, я тут.

Ее губки, прикасаясь к нему, нежно целовали кусочек пластика. Она облизнула его и, чуть приоткрыв ротик, зажала его.

— Ой… — выдохнула Юля и прижала ладонь к животу.

Через неделю Пашка как ни в чем не бывало уже бегал. Они опять шлялись по городу, ели мороженое. Кое-что доставалось и Максиму, но он только морщился, строил рожицы и шептал, что она втюрилась. «Я знаю», — думала она и убегала со своим принцем в парк, а там опять, как только стемнеет, они целовались.

Юля всегда загадывала желание, сжимала пальцами свой талисман и всегда они исполнялись. «Вот почему так?», — задавала она себе вопрос. Нет, конечно же, если бы она загадала новую книгу или юбку, это бы не сбылось. Ведь на все есть свой талисман, так, по крайней мере, она считала.

— Где же, где?

Она металась по комнате, выискивая свой яркий, словно фонарик, фломастер. Но он куда-то запропастился.

— Ты его взял? — она хотела, для наглядности своих слов, опять дать подзатыльник брату, но сдержалась.

— Нужен он мне, — с опаской ответил Макс и чуть прижал голову, ожидая нападения.

Она опять ворвалась в комнату и, переворачивая все вверх дном, спрашивала себя:

— Ну где же ты?

Ее колпачок испарился, исчез, словно его и не было. Юля шлепнулась на диван и расстроенно посмотрела на пустой стол.

— Что делать? Что? — стук в дверь прервал ее отчаянные мысли. — Что?

— Он пришел.

— Кто?

— Твой бойфренд.

Как она ненавидела это словно. Оно как клеймо для породистого бычка.

— Что делать?

Юля соскочила и закрутилась, словно волчок, на месте. Как она теперь без своего талисмана. Как?

— Привет, — послышался его голос в двери.

— А… А, привет, — взволнованным голосом ответила она.

— Ты забыла у меня.

Он тут же протянул ей кулек. Юля взяла и заглянула в него. В груди все вспыхнуло. Она отбросила его в сторону и уже через секунду, не успев загадать своего желания, подбежала к нему и, обняв Павла, тут же сама поцеловала его.

— Бе… — донесся из коридора голос ее брата.

Но Юля не обратила на него внимание. Она просто целовала своего принца, а он, вытянув руку и прикрыв за спиной дверь, ответил тем же.

Девочка не забыла про свой талисман. И вечером, когда погас свет, она взяла его в руки, нежно погладила.

— Ты мой мальчик, — прошептала ему и кончиком языка коснулась его.

Юля поцеловала его. Она играла с ним как позволяла ее фантазия. То тихо ойкая, словно прикоснулась к живой плоти, то замирала, боясь проникновения, то снова постанывая и прогибаясь в спине, представляла каково это…

Она уснула счастливой, зажав в ладони свой талисман, что исполнил ее первые тайные желания.

Сон

Сон был какой-то странный. Я открыла глаза и нерешительно посмотрела на будильник, еще 6:30. Так рано! Удивилась и тут же прикрыла веки. Что-то там было, что? В голове загудело. Будто ища выход, какая-то мысль заметалась и тут же растаяла. «Ой», — с сожалением сказала я и постаралась вспомнить свой сон. Руки, губы. Ах, почему-то прошептала про себя. Что это было? Опять открыла глаза, прищурилась, еще темно.

Сон какой-то странный, вот вроде бы тут, и уже нет. Старалась вспомнить, ну хоть что-то. Руки, руки, они такие теплые. Почему? Не то туман, не то дымка от костра, когда осенью жгут листву. Опять ночные воспоминания, вот они. Я напряглась, губы, и этот яркий теплый луч солнца. Что это? Зачем я себя спрашивала? Надо найти ответ, а что было дальше?

Опять закрыла глаза и сразу увидела листву, деревья и желтую бабочку, что пыталась сесть мне на коленку. Губы улыбнулись, чуть прищурилась от удовольствия и руки скользнули под одеяло. Тепло, так тепло, будто лежу в поле, там, где летом с Верой искали белые камушки, похожие на кристаллы.

Я вспомнила, что во сне чувствовала что-то очень необычное, этого еще не было со мной, но что? Что это было? Ой, тихо прошептала себе, и ладонь легла на живот. Что это? Опять губы, чьи они? Такие мягкие, такие нежные. Рука скользнула вверх, коснулась шеи и сразу подушечки пробежались по губам. Я вздрогнула и тут же улыбнулась. Приятно, так нежно, так спокойно и так… А что так? Опять это странное ощущение из моего сна.

Что там было дальше? Что? Но сон так быстро таял, что я уже не успевала ничего рассмотреть. Руки растворились. Подул слабый ветерок и образ ночного соблазна стал пропадать. «Ой», — с сожалением прошептала я, но сделать уже ничего не могла. Сон распадался, он уходил от меня. Еще мгновение и все… Все… Ничего не осталось. Я пробовала вспомнить, что дальше, но… Совсем ничего, будто и не было, но… Я помню его, там что-то было такое, такое… «Ах», — опять прошептала я, пальчики, соскользнув с губ, пробежали по шее.

Открыла глаза, 6:31, уже? Возмутилась я, мне не хотелось вставать, не хотелось покидать свою кровать и свои воспоминания. Но о чем они? Я уже не знала, но помнила то состояние, что испытала. Как его описать? Я задумалась и, тут же закрыв глаза, постаралась вспомнить. Руки опять скользнули под одеяло, стало так уютно и так тепло. Я прогнулась, будто потягиваюсь и тут же сжалась, обхватив руками колени.

Ах, как это чудно. Пальчики играли, они пытались залезть под бесформенную футболку, что вчера утащила у папы, все равно он ее не носит, дырявая. В глазах плавал розовый туман, он убаюкивал, пел мне какие-то песни, но я не понимала их. «Ой», — прошептала про себя, когда пальчик коснулся груди. Да, точно, именно это я помню, это было во сне.

Я заулыбалась, опять потянулась, ладони легли на грудь и пошли верх. М… Как это приятно. Как странно, почему? Этого никогда не было. Я опять провела ладонями по еле выступающей груди, и опять это странное, теплое, чуть щекочущее состояние. Пальчики пробежались от живота вниз и тут же обратно вверх. Казалось, что за ними бегают искорки, что покалывают меня. Чуть вздрогнула и опять пальчики. Ай, как это удивительно, я раньше этого не чувствовала.

Отчего-то сердце гулко стукнуло, будто барабан. Я резко открыла глаза, моргнула, но реальность мне не понравилась и опять закрыла их. Розовый туман кружился вокруг меня. Он касался моих ног, шеи, плеч. Я крутилась на месте, будто висела в воздухе, хотелось, чтобы он коснулся спины. В ногах защекотало, дернула ими, будто сбрасываю покрывало. Опять улыбка. Что со мной?

Я вспомнила эту ласку, что окружала меня во сне. Но почему? Пальчики бегали по телу, будто что-то искали. Тепло, еще теплее, ой, холодно, и они тут же возвращались обратно. Что-то знакомое, оно вот тут совсем рядом. Рука легла на живот. Я тяжело дышала, почувствовала биение сердца, замерла и вот опять. Рука ушла вверх.

Мне казалось, что я стою над обрывом, теплый воздух дует мне в лицо, и чьи-то ладони, плотно прижимаясь ко мне, поднимаются вверх. Я вздрогнула, еще плотнее закуталась в одеяло. Теперь меня никто не видит, и пальчики тихо устремились вверх. Ох… Слабый выдох в тот самый момент, когда они коснулись ягодки, что еще не созрела.

Что это было? Как-то все странно, но так тепло и спокойно. В груди что-то затрепыхалось, будто бабочка, что я поймала и закрыла ладонями. Ой… Опять дернулась. Пальчик снова коснулся соска, и эта сладкая истома прошлась по спине, заставляя вытянуть ноги. Ах… Тихо шепчу сама себе и снова касаюсь то одной, то другой ягодки. Не то щекотка, не то слабый зуд. Прижала ладонь, не дышу, чувствую, как сердце бьется, совсем рядом, оно вот тут. От удивления открываю глаза и стараюсь понять, что происходит.

Сон давно уже растворился, я даже не знаю, про что он был, но эти ощущения, они точно из ночных видений. Зарываюсь с головой под одеяло, тяжело дышу, жарко, но именно этого я и хочу. Пальчики играют, кажется, они, знают, что делать. В груди покалывает, искорки как от костра разлетаются по всему телу. Я дрожу не то от холода, не то от палящего жара, что где-то там внутри меня начал полыхать.

Пальцы как угри скользят вниз и уходят куда-то меду ног. Замираю, чего-то жду, боюсь выдохнуть. Оно тут, чуть касаюсь пальчиком и сразу слабый укольчик. Вздрагиваю, но руку не убираю. Снова касаюсь и опять укол. Тяжелый и протяжный выдох. «Ах…» — Произношу я, и становится совсем жарко. Пальчик бежит дальше, искорки следуют за ним, вздрагиваю и, тут же улыбнувшись, открываю рот.

Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. Отбрасываю одеяло. Сон, это было там. Рука резко опускается, и ладонь скользит от провалившегося живота вниз и тут… Мягкие волосы, пальчик вытягивается и касается гребешка. «Ой…» — Шепчу сама себе и как можно сильнее жмурю глаза. Пальчик дергается. «Ой…» — Повторяю опять и снова эти вспоминания из сна.

Очень необычное ощущение, будто откинула штору, и тебя коснулся летний луч света. Тепло, очень тело. Нет, даже горячо, ужасно горячо. Обжигает. Горит. Больно. «Ой…» — Почти вскрикиваю. «Больно, больно…» — Шепчу и все сильней прижимаю пальчик к пылающему гребешку.

Сон давно уже ушел, все растаяло, будто и не было. На часах 6:58. Рука тянется к будильнику, чтобы отключить его, но на полпути зависает и безвольно падает на одеяло. Почему-то мне ужасно хорошо. Это странное состояние. Что это было? Пробую вспомнить, но мысли обессилили и, также как и рука, не хотят шевелиться. Ну и ладно, говорю себе и, еще раз закрыв глаза на минутку, ухожу в прошлое.

Трель, это будильник, теперь он будет чирикать до тех пор, пока не встану и не отключу его. Я вернулась в реальность, в свой мир, а так не хотелось вылезать из-под одеяла.

— Бася, — шепчу и тяну руку, чтобы погладить своего рыжего котика.

Его мы с папой перед Новым годом забрали из «Айболита». Туда всего обмороженного его принесла какая-то женщина, нашла на улице. Кончики ушей почернели, бока до мяса все облезли, но он еще находил в себе силы мурлыкать. Мы забрали его, думали, не выживет, но вот теперь Бася, осторожно ступая своими лапками, шел ко мне.

— Басечка, — тяну его к себе и целую в нос.

От его усов щекотно, морщусь, прижимаю к себе, а он, недовольно упираясь лапами мне прямо в нос, пытается вырваться. Пора вставать. Отбрасываю одеяло. Ах… Опять эти воспоминания сна.

— А что это было? — спрашиваю у кота, но тот спрыгнул и, мяукая, уже бежит на кухню. — Обжорка, — говорю ему вслед и, надев тапочки, плетусь за ним, все равно не отстанет, пока не покормлю.

Что это было? Спрашивала себя целый день, смотря в окно и наблюдая за тем, как падает снег.

Цветные голоса

1

Она коснулась пальчиком шапочки агератума, так назвала цветок ее мама. Девочка уже раза три заходила в палисадник, присаживалась и нюхала этот сладкий воздух. Воздух всегда чем-то пахнет, даже зимой он имеет свой уникальный морозный запах. А теперь летом ее голова была наполнена особыми образами.

— Ты здесь?

Девочка повернулась в сторону и посмотрела в темноту. Хруст палочки, еле уловимое шуршание и его дыхание.

— Да. А ты откуда знаешь? — поинтересовался он и, встав, подошел поближе.

— Иди сюда, я тебя не укушу.

— Да я, впрочем, и не боюсь, чего мне бояться?

— Тебе они нравятся? — она провела ладонью по шапочкам цветов, а после преподнесла пальцы и понюхала их. — Правда, вкусно пахнут?

— Ну, пахнут, — сказал юноша и тоже прикоснулся к цветку, а после понюхал пальцы.

— Ты неправильно нюхаешь.

— А как? — и тут же втянул носом воздух.

— Прямо как пылесос. Закрой глаза, ну же, — юноша так сделал. — А теперь очень осторожно понюхай, только чуть-чуть.

Девочка ждала. Мальчик постарался сделать, как она просила, но тут же стал задыхаться от нехватки воздуха.

— Фух, — выдохнул он и запыхтел.

— Ну как?

— Щас, — отдышавшись, он снова закрыл глаза и вдохнул носом.

— Чувствуешь, как сразу изменился запах? Сперва сладкий, он самый сильный, а после тонкий, словно желтый луч, и только в конце голубой запах. Ты его чувствуешь?

— Голубой?

— Ну да, голубой, — на этих словах она засмеялась.

— Не думал, что запах может быть голубым или желтым. И вообще, разве у него есть цвет?

— Для тебя нет, а для меня да. Кстати, меня зовут Света, а ты, я так понимаю, Игорь.

— Откуда…

— Знаю? Тебя мама послала в магазин и крикнула, чтобы одна нога тут, а другая там. Но в магазин ты еще, похоже, не ходил.

— Откуда…

— Знаю? Тебя послали за хлебом, а тут нет запаха булочек. И что же ты все это время тут сидел?

— Ты чудная какая-то, — сказал мальчик и, прикрыв глаза, постарался еще раз понюхать. — Цветы как цветы.

— Это потому, что ты их видишь, я нет.

— Жаль.

Игорь знал, что Светлана, девочка, которая приехала к бабе Клаве, слепая. Он много раз заглядывал во двор, видел ее у кровника или в палисаднике. А сегодня не удержался и залез посмотреть, как она ходит, ведь обычно у слепых палочка и они в очках, а у нее ни того ни другого не было. И голову поворачивает, будто знает, где он. И глаза, словно видит его.

— Да, жаль, но я привыкла.

Светлана вспомнила, как скатилась с горки на велосипеде, как испугалась, хотела затормозить, но упала. Было больно, ей даже сделали повязку на ногу. Болела сильно голова и все двоилось, но сказали, что пройдет. А проснувшись утром, обнаружила, что все в тумане, мама положила ее отдохнуть, а сама убежала на работу. Света проснулась и не узнала мир, он был черным. Слышала голоса во дворе, чувствовала, как солнце припекает, но ничего не видела. Врач сказал, что это глаукома, повреждение зрительного нерва от внутриглазного давления. Что это такое, Света не знала, плакала, боялась сделать даже шаг.

— Помнишь, мы с тобой учились играть в шашки? — спросил ее папа.

— Да.

— А теперь мы с тобой расчертим всю комнату на большие клетки, один шаг, и клетка кончается. А теперь встань, два шага вперед и шаг влево. Вот и стул. Ей эта игра понравилась, к концу дня она уже знала, сколько шагов надо сделать, чтобы дойти до коридора. Повернуться, вот и стол, а если три шага назад и вправо, то спальня.

Для Светланы это был новый мир без света. Думала, что поболеет и пройдет, но свет так и не возвращался. А после она стала нюхать и слушать, и вдруг мир расцвел.

— Слушай, а твой голос похож на лягушку.

— Я квакаю! — возмутился Игорь.

— Нет, он у тебя влажный и зеленый.

— Зеленый голос?

— Да, вот у твоей мамы он фиолетовый, а твой отец, когда говорит, я вижу пурпурный, а вчера он был бордовый. Что случилось?

— На работе у сеялки цепь полетела.

— Ах вот оно что.

— А у твоей бабушки какой голос? Ты и правда голос видишь в цвете?

— Да, мне так интересней, раньше слушала, после заметила, что у каждого свой цвет. Это, наверное, смешно, может воспоминания, ведь я не всегда была слепой, может это фантомы моей памяти.

— Чего?

— Фантомы. Ну, понимаешь? — он невольно кивнул головой, не хотел показаться неучем. — Вот у папы волосы русые, и его голос белесый, а мама красится хной, и голос по субботам светло-красноватый, а в пятницу как кофе с молоком.

— А… — протянул он.

Так-то Игорь с девчонками не дружит. «А она ничего», — подумал он и, подсев поближе, заглянул ей в глаза.

2

Света уже не маленькая девочка. Слушая голоса, она начала влюбляться. Она с иронией вспомнила, как слушала голос дядь Гриши, и с ней что-то происходило. Света не знала, что, но в груди отчего-то сердце начинало стучать быстрей. И ей нравился его голос, такой хрипловатый, похожий на сапфир, что был у ее мамы. А после она услышала голос Витьки, он вечно гонял на велосипеде и гордился тем, что у него получаются прыжки. Он купил ей мороженое, и опять сердце неровно забилось.

— Ты беги за хлебом, а то твоя мама рассердится. Лучше потом прибегай, — она услышала, как он встал и быстро пошел в сторону забора. «Мальчишки. Нет, что бы через калитку», — подумала она и, повернув голову в его сторону, крикнула:

— Принеси булочку с сахаром.

Но он, похоже, ее не услышал, шлепнулся с другой стороны забора и быстро побежал по дороге.

— А он ничего, — сказала Светлана вслух, — вроде симпатичный.

Но как она могла говорить о внешности, если ничего не видит? Для нее голос — это зеркало. Ну, подумаешь, нос не тот и уши оттопыренные, но голос и то, как он говорит, это как бы основания для личности. Слепой видит незримое. Светлана жалела, что потеряла зрение. Человек, родившийся слепым, не подозревает, что он слепой до тех пор, пока ему об этом не скажут. Но даже после этого он не поймет значение этого слова. Только зрячий знает, что такое слепота. Светлана грустила, ее память вырывала из прошлого картинки лиц людей, и она пыталась представить, как выглядит Игорь.

Уже через час он перелез обратно через забор, она в это время была в огороде и собирала спелую малину.

— На, — сказал Игорь и протянул ей булочку с маком, — с сахаром кончились, но эту я побрызгал водой и посыпал сахаром, так что она теперь вдвойне слаще.

— Спасибо. М… Какая прелесть. М…

Вечером, уходя домой, он спросил:

— Можно я приду завтра?

— Да, — обрадовалась Светлана и пошла провожать гостя до калитки, чтобы он опять не полез через забор.

Теперь он заходил к ней каждый день. Пробежится по двору, покричит, а после в огород или маленький сад. Там дед Семен, его баба Клава попросила сделать для внучки навес и теперь, если было жарко, она всегда была там.

— А что ты делаешь, когда одна?

Он все время думал, что может делать слепой. Сидеть и слушать? Но это же скучно, так и свихнуться можно.

— Читаю. Вот, смотри, — она открыла книгу, где вместо букв были точки. — Это шрифт Брайля. Мне обещали в школе слепых, куда я хожу, осенью дать планшет, там можно читать любые книги. Спереди полоска и в зависимости от текста на полоске появляется, — тут она засмеялось и добавила, — пупырышки.

— Дай попробовать?

— Держи, не смотри на текст, положи палец и не спеши, постарайся почувствовать. Буквы — это точки. Буква «А» — это одна точка и она располагается в верхнем левом угле. Найди ее, но не смотри.

Но как бы Игорь ни старался, его пальцы ощущали только пупырышки и все, он не мог сосредоточиться и подсматривал.

— Вот, нашел.

Света коснулась его пальца и проверила.

— Верно, а буква «Б» — это уже две точки, одна под другой.

— А «В», это три?

— Нет, это будет буква «Л».

— Очуметь!

— Понравилось?

— Это же код. Где ты была раньше, мы в прошлом году с Лехой думали о своем шифре.

— Ну да, вы бы писали, а я бы как шпионка читала его.

— Пойдем на пруд?

— Пойдем, — сразу согласилась девочка, встала и поправила не себе платье.

Света безошибочно дошла до калитки, открыла ее и как зрячая вышла на дорогу.

— Как ты так делаешь? — удивился Игорь, не понимая ее.

— Со временем привыкаешь. Да, я не вижу, но это не означает, что я слепая.

— Как летучая мышь? — он имел в виду, что девочка ориентируется в пространстве, используя слух.

— Да, звуки важны, но еще я чувствую вибрацию почвы, — тут Игорь заметил, что она идет босиком. — И я помню, что до дома теть Нины двести семьдесят шагов, а после надо перейти дорогу и, прижавшись вправо, дойти до открытой калитки у дядь Жени. Она у них вечно открытая, сломанная. А после сто восемьдесят шагов, и будет проход между домами через поле. Там можно пройти, если не было дождя, и по тропинке к пруду. Ну что, пойдем.

Она протянула руку и, нащупав его, взяла за руку. В обычных условиях Игорь отошел бы подальше, он что, маленький, чтобы вести его на пруд за ручку. Но тут иное дело, она ведь слепая. Он вздохнул и, покосившись по сторонам, боясь, что его заметят свои же, пошел со Светой.

Игорь шел молча и считал шаги. Света оказалась права, так и правда можно ходить, закрыв глаза. Правда, когда он это пробовал делать в поле, его все время уводило в сторону. Получалось, что начинал ходить кругами.

3

Света вдруг остановилась и, переступая меленькими шажками, подошла к воде. Присела и положила ладонь на воду. Игорь смотрел на девушку и старался понять, о чем она думает. Эта странная улыбка, так улыбаются только дети. Он вспомнил своих одноклассниц, с которыми учился в школе. «Нет, они другие», — решил он и так же как и она положил ладонь на воду. Странное ощущение. Снизу прохладно, вода словно щекочет ладонь, а сверху тепло, солнце припекает.

Он прикрыл глаза и постарался посмотреть на мир взглядом слепого. Сперва ощутил грусть, даже страх, а после услышал звуки воды. Она бежала тихо, но торчащие из воды камыши создавали приятный звук, похожий на шепот.

— А как ты купаешься? — поинтересовался Игорь.

— Так же, как и все, но не здесь, тут много коряг, а вот за мостом, там чисто. Видел, там большая заводь и вода спокойная.

— Пойдем туда.

— Завтра, хорошо?

— Договорились.

Игорь встал, снял кроссовки и босиком пошлепал по мокрому песку.

— У тебя большой размер, — услышал он ее голос у себя за спиной. Игорь повернулся, Светлана изучала пальцами отпечаток его ноги. — Плоскостопие?

— Да, в садике и в первом классе даже на физру не брали, но я все равно бегал. Заметно?

— Есть немного. Наверное, поэтому твоя правая нога делает шаг чуть больше, чем левая.

Тут Игорь вспомнил, как ходил кругами в поле, если закрывал глаза, и действительно, он все время поворачивал влево.

— Подойди сюда, — попросила его Света.

Он подошел, и ее пальцы коснулись его ноги.

— Ой, — не выдержав, он запрыгал на месте, — щекотно.

— Извини.

— Все, я стою, — Игорь фыркнул, когда ее пальчики коснулись его кожи. Словно от холода, волосы на ноге встали дыбом, теперь она захихикала.

— Пойдем.

— Куда?

— Я обещала бабушке в обед быть дома.

— А… Давай, — он взял ее за руку, и они пошли в обратный путь.

Игорь пришел домой, лег на пол и, закрыв глаза, стал слушать. Странный мир слепого человека, он так ограничен, ведь кругом столько интересного. Он думал и слушал, о чем говорит его мама на кухне, как пришел отец с работы. Все как обычно, но сейчас Игорь уловил в голосе отца раздражение, а в словах мамы нотки презрения. Открыл глаза, и все стало как обычно. Мама хлопочет на кухне, готовит ужин, а отец, взяв ведро, пошел за водой. Он опять закрыл глаза и снова в словах мамы презрение к отцу. Игорь вспомнил, как весной мама упрекала отца, что тот не стал бригадиром. Зрение отвлекает, темнота оголила его чувства, ему стало не по себе. Игорь сел и покосился на дверь, откуда уже тянуло приятным запахом жаркого.

Он, как и обещал, к обеду пришел на пруд. Светлана уже была там, ходила вдоль длинной кромки берега и о чем-то разговаривала с собакой, которая прыгала вокруг нее. Свет падал на воду, отчего пруд превращался в большое зеркало. Игорь прищурился, присматриваясь к тонкой фигуре девушки, которая словно тростинка покачивалась из стороны в сторону.

Подошел поближе. Она не услышала его, а собака была так увлечена, что не обратила на Игоря внимания. Свет, отражаемый от воды, просвечивал ее платье, вот ножки, а вот… Девушка чуть нагнулась вперед и попыталась поймать собаку, но та тут же отскочила в сторону. «А вот ее грудь», — закончил он свою мысль. Как-то раньше не обращал на это внимание. Девчонки как девчонки, что в них такого интересного? Разве что визжат и царапаются.

Света пришла в соломенной шляпке с повязанной поверх голубой лентой, такого же цвета на ней было платье. Он сделал еще несколько шагов, собака вдруг залаяла и отбежала в сторону. Девушка повернула в его сторону голову, и ему показалось, что она посмотрела ему в глаза. Но взгляд скользнул и ушел чуть выше.

— Это ты?

— Да, — тут же признался он.

— Что-то случилось?

— Нет, все нормально. — Света подошла и прислушалась. — Говорю же, все нормально.

— Твой голос изменился. Ты мне соврал.

Игорю стало неловко за себя, ведь он до сих пор рассматривал ее фигурку. Поднял взгляд и посмотрел ей в лицо.

— Да я так.

— Знаешь, давно думала, почему человек врет. И знаешь, к какому выводу пришла?

— Нет.

— Страх. Да, именно страх заставляет человека говорить неправду. Не так поймут, осудят. Получить выгоду, выкрутиться. Быть честным — это не порок. Почему ты соврал?

Игорь не знал, что и сказать, он и хотел бы быть честным, но как?

— На тебя смотрел, — вдруг выпалил он, и на душе сразу стало легко и спокойно.

4

«Разве можно скрыть свои мысли?» — думала Света, вспоминая вечером, как бродила с Игорем вдоль берега пруда. Ее сердечко неровно билось, она вздыхала, а в голове мелькали отрывки его фраз. «А он ничего», — в очередной раз пришла к этому выводу Светлана. Но почему он ей понравился, ведь даже не знает, как он выглядит, какого цвета волосы и высокий ли он? Но голос и его слова заставили ее думать о нем.

— Ну как, готова?

— К чему? — удивилась Света, когда Игорь на следующее утро пришел к ней домой.

— Я обещал тебе показать поле с подсолнухами.

Она так далеко не ходила, только несколько раз с Ингой уходила в поле. Там уже давно поднялась пшеница, они садились, срывали колосья, а после подружка учила ее плести венки. Колосья еще не такие тяжелые, и стебель пока не ломкий. Она надевала его на голову, а когда шла, колосья подпрыгивали в такт ее шагам.

— Тебе идет, — смеялась Инга и бежала в поле. — За мной, тут ровно, — кричала она, и Света сперва осторожно, а после уже бежала как раньше.

Она прислушалась к его голосу, сегодня он был у него цвета малахита.

— Хорошо, сейчас переоденусь и пойдем.

Света тут же забежала к себе в комнату и сбросила домашнее платье. Она зашивала его в нескольких местах и, как ей казалось, очень даже аккуратно. Но идти по деревне в нем она не хотела. Достала юбку, ткань была хоть и тяжелой, но мягкой. И тут Света остановилась. Она в доме была не одна. Привыкла вести себя свободно, папа иногда над ней шутил, когда она пробегала в одних трусиках. А мама говорила, что она уже не девочка и надо быть скромней.

От любопытства Игорь вытянул шею вперед и немного нагнулся, чтобы рассмотреть Светлану. Он заметил ее спину, сердце сразу тук-тук, но она что-то почувствовала. Света выпрямилась, прижала юбку к груди и, осторожно ступая, подошла, посмотрела в пустоту и аккуратно закрыла за собой дверь.

Тук-тук, сердце застучало еще сильней. Игорь тяжело выдохнул и, стараясь ступать как можно тише, отошел в другой конец комнаты.

Минут через десять они уже шли по пыльной дороге. Игорь держал ее за руку, изредка они отходили в сторону, пропуская то мотоцикл, то грохочущий самосвал.

— Слышишь?

— Что? — спросил Игорь.

— Голос.

Игорь покрутил головой, услышал чей-то детский плач, крик бабки ни то на корову, ни то на козу. Но понял, что это не то. Остановился и закрыл глаза. Он сразу же услышал женский голос, он пел.

— Похож на мяту.

— На мяту?

— Да, зеленый голос.

— Я вот не понимаю, как ты видишь голоса в цвете?

— Не знаю, вижу и все. Вот у Инги, ты ее знаешь, у нее серебряный цвет. А у теть Тани, продавщицы в магазине, у нее голос фиалковый, а у их грузчика, он все время ворчит, у него голос бронзовый.

— А у меня?

— Утром, когда пришел, был малахитовый, а сейчас…

— А как же лягушка?

— Это было тогда, ты почему-то меня боялся.

— Ничего я не боялся, — хотя соврал, ему было неловко, что забрался в палисадник и наблюдал за ней.

— Опять! — Светлана имела в виду, что Игорь опять сказал неправду.

— Откуда ты все это знаешь?

Ему было интересно, как она определила, что он соврал.

— У каждого человека своя интонация, как музыка, а ты сфальшивил.

— Сфальшивил, — он был удивлен этому, вроде говорил как всегда. Но уже понял, что со Светой надо быть честным.

— Это что? — она остановилась и чуть наклонила голову, прислушиваясь к звуку.

— А это поле, тут пшеница растет, по нему ходить нельзя, увидят, отругают. Пойдем, нам туда, — и потянул ее за руку в сторону грунтовки.

— Постой.

Девушка, осторожно ступая, сделала несколько шагов по полю. Игорь посмотрел в сторону деревни, но вроде, никого не увидев, пошел за ней. Ее ладонь, касаясь колосьев, скользила словно по воде. Она не обратила внимание на его слова и пошла дальше.

Тогда они с Ингой сплели свои венки и долго бродили по полю. А после подул ветер и хлынул дождь. Они завизжали, и подружка, держа ее за руку, бросились бежать в сторону ангаров, где хранилось колхозное сено. Света несколько раз упала, а когда забежали под крышу, уже промокли.

— Идем, — скомандовала Инга и потянула ее куда-то вглубь сена.

Они зарылись в него, прижались как можно ближе друг к другу, сразу стало теплей.

— Ты что сделала? — Света удивилась тому, как Инга вдруг поцеловала ее. — Зачем?

— Зачем, зачем. У тебя такие губки. Можно еще раз? — на всякий случай спросила разрешения Инга.

— Нет, — Света не знала, почему так сказала, даже не успела подумать.

— Жаль, — растерянно ответила Инга. Прижавшись, они стали ждать, пока закончится дождь.

Они пришли домой и вошли в сенки. Инга стояла рядом, Светлана вытянула руку и безошибочно прикоснулась к ее щеке. В груди стало тепло, словно солнечный лучик пригрел. Пальчики пробежались по лбу, бровям, носу и коснулись ее губ. Так Светлана всегда смотрела на человека, через прикосновения. Инга хихикнула и, вытянув губки, чмокнула ее пальцы.

— Ты… — но Светлана не успела закончить, подружка засмеялась и тут же выбежала на улицу.

— До завтра, — донесся его голос со стороны палисадника.

— До завтра, — растерянно ответила Светлана и улыбнулась пустоте.

5

— А ты что тут делаешь? — Возмутилась Инга, увидев рядом со Светланой Игоря.

— Он мне показал поле с подсолнухами. Привет. Ты куда пропала?

— Привет, — сказала Инга Светлане и, недовольно посмотрев на Игоря, добавила. — Вали домой.

— Ну, ты чего? — удивилась Светлана такой агрессии подруги.

— Я пойду…

— Вали, вали, — добавила Инга, толкнула мальчишку в спину, и тот по инерции направился к своему дому.

— Что с тобой?

— Бабник, вот кто он.

— Да вроде нормальный. Вчера ходила на пруд.

— Давай играть в угадалку?

Светлане нравилась эта игра. Ложишься где-нибудь у дороги в траву, смотришь в небо и слушаешь голоса, кто проходит мимо. Кто больше отгадает, тот и выиграл. Первое время выигрывала Инга, ведь Светлана многих в деревне не знала, она же городская. А спустя неделю Инга стала проигрывать. Теперь они поменяли правила игры, стали отгадывать по очереди.

— Семеныч, — прошептала Инга.

— А я не знаю такого.

— Да он из конторы, кем работает, не ведаю, но Нюшка говорила, что его зовут Семеныч. А это кто?

Послышался низкий прокуренный женский голос. Света задумалась, он напоминал ей ржавчину.

— Знаешь кто это?

— Кто?

— Ну… она еще вчера была у ларька, там телега стояла с жеребенком.

— А, поняла, — Инга высунула голову из-за травы и, посмотрев на матерую бабу, легла обратно. — Твоя взяла. Слушай, только не сердись.

— Хорошо.

— Можно я тебя поцелую?

— Зачем? — сразу же спросила Светлана.

— Ну, что значит зачем? Можно или нет?

— Хорошо, — немного настороженно сказала Светлана. — А нас никто не увидит?

— Идем, — Инга соскочила и помогла подняться подружке. — Идем.

Светлана крепко держала за руку Ингу, боялась потеряться в высокой траве. Крапива обожгла ноги, она ойкнула, но пошла дальше.

— Стой, ложись! — приказала Инга и потянула ее к земле.

Светлана так и сделала, встала на коленки, а после легла на спину. Трава, больше похожая на маленькие джунгли, поглотила их.

— Я только чуть-чуть, — прошептала Инга, словно ее кто-то мог тут услышать.

Совсем рядом затрещала какая-то пташка, прожужжал жук. Светлана все слышала, как шуршит трава, как крылья стрекозы пролетели высоко над головой. Она слышала, как дышит ее подружка, как та наклонилась, и Светлана ощутила ее дыхание. Прикосновение было неожиданным, отчего она даже вздрогнула.

— Ты чего? — спросила Инга.

— Не знаю.

— Я попробую еще раз.

Опять ее дыхание и еле уловимое прикосновение к губам. Светлана заморгала.

— Прекрати моргать, закрой глаза, смущаешь.

— Но я же ничего не вижу.

— Все равно закрой.

Света так и поступила, она понимала, что ее взгляд, смотрящий в пустоту, кого угодно засмущает. Новое прикосновение, и в голове заиграла музыка. Инга повторила еще раз свой неумелый поцелуй. Потом она села, отдышалась и, опять нагнувшись, поцеловала подружку.

Света замерла. Она часто думала о поцелуях, вместе с мамой смотрела кино. Вернее, мама смотрела, а она слушала. Там были только слова и эта дурацкая музыка, что вечно отвлекала от сюжета. И все же Светлана думала, каково это целоваться, ведь все герои буквально тащились от этого.

— Ты как? — спросила Инга.

— Музыка.

— Что?

— Я слышу флейту. Ты целуешься, а я слушаю ее.

— Еще раз попробую.

Инга не удивилась тому, что Светлана слышит мелодию, у нее вообще не все как у обычного человека. Она может чувствовать запах дождя еще до того, как упадет первая капля. Она чувствует восход солнца, видит голоса и рисует лица. А теперь от поцелуя у нее заиграла музыка.

Новый поцелуй был робким, словно прикасаешься к мыльному пузырю. Инга испугалась, когда Светлана открыла рот и тяжело задышала.

— Что-то случилось?

— Это, наверное, здорово.

— Что?

— Влюбиться.

— Со временем все узнаешь. Ну, как тебе? — она имела в виду поцелуй.

— Я не знаю, но вот тут тепло, — и Светлана положила руку на живот.

— Тут?

— Да, тут, а еще, — она развела руки в стороны и, чуть прогнувшись, добавила. — Вот бы полететь, наверное.

— Наверное, — согласилась с ней Инга и легла рядом. — Расскажи про музыку.

— Это флейта, а еще голос, он пел. Но что, я не знаю. Помнишь фильм «Гладиатор»? В самом конце, когда он погибает и летит к своей жене, там женщина поет.

— А…

— Один голос, но как он пронизывает тебя, словно это твой поцелуй. Знаешь, а в этом что-то есть.

— В чем?

— Чтобы целоваться.

— Да…

Инга тут же привстала и, наклонившись над подружкой, снова поцеловала ее в розовые губы.

6

Света вернулась домой, в голове полный бедлам, словно оркестр перед выступлением, где каждый играет свое. Нащупала рукой диван, села и задумалась. А ведь ей понравилось, как это делала Инга, она и сама думала о поцелуях. Правда, хотела поцеловаться с мальчиком, но у нее его нет, они почему-то боятся. Да, именно попробовать, в чем разница между девочкой и мальчиком?

Хлопнула калитка, и девушка тут же улыбнулась, она безошибочно распознала походку Игоря. Встала и пошла к двери.

— Идем, — как только он вошел, сказала Светлана.

— Мегеры нет? — он имел в виду Ингу.

— Прекрати так говорить о ней, и она не будет тогда тебя обзывать. Вот скажи, что в Инге для тебя есть хорошего?

— Ну… — он задумался, сколько помнил, она вечно его шпыняла. — Да вроде…

— Думай.

— Когда в садике были, она мне кашу подкладывала, а за меня молоко с пенкой выпивала.

— А еще?

— В школе нашла мою сменку. А еще мыла за меня полы. А еще когда была отработка, мы курили, она свистнула, училка шла. Пару раз давала списать, а еще…

— Вот видишь, не такая она и мегера, даже очень хорошая девочка.

— Наверное…

— Ищи плюсы, они есть у всех. Зачем за мной подсматривал?

— Что? — он сразу покраснел. — Извини.

— Любопытно?

— Ты же не видишь.

— Но это не повод, чтобы подглядывать. Ладно, идем, дело есть.

Света взяла за руку Игоря и повела его в сторону курятника. Закричал петух. Она вздрогнула, не заметила, как он замахал крыльями. Так он делал перед тем, как загорланить.

— Стой, — сказала девушка и, сделав шаг к нему, сказала. — Поцелуй меня.

От такого предложения Игорь опешил. Он смотрел на эту девушку, на ее лицо, что словно подсолнух поворачивало голову за ним.

— Поцеловать? — робко спросил он.

— Да!

— Хорошо.

Игорь один раз уже успел чмокнуться с Ниной из своего же класса, но та завизжала и пнула его. Он ожидал чего-то подобного и от Светланы. С опаской подошел, посмотрел по сторонам, вдруг кто увидит, но кроме кур и глупого петуха никого поблизости не было.

— Хорошо.

— Ну же, — поторапливала его Света.

— Да щас…

Но он не успел закончить, ее рука коснулась его плеча, после пальцы прошлись по шее, щеке, носу и бровям. Она посмотрела руками его волосы, уши и подбородок.

— А ты красивый.

Теперь ее пальцы осторожно касались его губ. На душе стало тепло, она чуть улыбнулась и сама потянулась вперед. Стоило ей коснуться их, как остановилась и отпрянула назад.

— Что? — растерянно спросил он.

— Контрабас.

— Какой еще контра…

— Я слышу контрабас, звук такой низкий, аж… — она положила ладони на грудь, наклонила голову, словно щенок, и улыбнулась.

— А я не слышу, — Игорь завертел головой, стараясь уловить звуки музыки.

— Нет, они у меня тут, — она ткнула себе пальцем в лоб. — Когда поцеловала тебя, то услышала эту мелодию. Поцелуй меня, — попросила девушка.

Он не стал заставлять ее ждать, чуть нагнулся и прикоснулся к ее губам. Света не оттолкнула его, не пнула и не завизжала. Он похлопал глазами и, осмелев, чуть сильней прижался.

Это было удивительно. Мелодия проснулась, и низкие ноты поплыли вверх. Она как ангел улыбнулась и Игорь, выпрямившись, стоял и смотрел на нее, не зная даже, что делать, то ли еще раз попробовать, то ли уже все.

— Вкусно, даже сладко, — облизнув губы, сказала она.

То же самое сделал Игорь, но ничего не почувствовал и даже расстроился. Он решился повторить, но Света его остановила.

— Хватит, — коротко заявила она.

— А что кроме этой, как его…

— Контрабаса?

— Ну да, ты почувствовала?

— Мед, сладкий, даже терпкий. Я до сих пор его вкус ощущаю.

— Я его не ел, — как бы оправдываясь, сказал Игорь.

— Говорю про вкус поцелуя, а еще он теплый и какой-то воздушный.

— Воздушный?

— Ну да, как пар от чая. А ты что почувствовал?

— Даже не знаю. Не понял еще, наверное, надо повторить, — намекнул он на продолжение.

— Нет, — сразу сказала девушка. — Это будет уже не то.

Света повернула голову и, отпустив руку Игоря, быстро пошла на шум, что раздавался во дворе.

— Что вы тут делаете? — возмутилась Инга. — Я тебя ищу. А ты что уставился, вали отсюда.

— Привет, — сказал Игорь.

— Привет, — немного удивленно ответила она. — Свет, скоро кино, пойдем смотреть. — Инга взяла девушку за руку и повела за собой. — Не целуйся с ним, он бабник.

— Почему?

— Что почему?

— Почему он бабник?

— Почем я знаю, таскается за всеми.

— За всеми? — спросила Света, поднимаясь по ступенькам в дом Инги.

— Не знаю, так Оксанка Огородникова сказала. Да и какое это имеет значение, садись, сейчас пряники принесу, чуть не опоздали.

7

Инга научилась со Светланой смотреть кино. Она не умолкая говорила, что происходит на экране, а Светлана дополняла рассказ подруги диалогами героев фильма.

— Пойдем, я тебя провожу, — сказала Инга после того, как закончился фильм. — Как тебе он?

— Мыльная опера.

— И я так же подумала, — они зашли во двор, собака, сидящая на цепи, яростно залаяла. — Чего она лает?

— Она старая, наверное, грустно сидеть, а так она даже бывает доброй, иногда лижет руки. Заходи.

— Нет, я пойду, — они вошли в сенки, Инга остановилась и вздохнула.

— Что?

— Знаешь, — она подошла вплотную к Свете и прошептала на ушко. — Ты мне нравишься.

И тут же убежала. Света не успела осознать сказанное подругой, а когда поняла, уже осталась одна. Она завертела головой, словно искала незримым взглядом ступеньки. Растерялась и села на пол. В голове заиграла флейта. Можно всю жизнь проклинать темноту, а можно зажечь маленькую свечку. Именно это она и сделала.

Светлана проснулась поздно, слышала, как надрывается петух. «Точно сорвет голос», — подумала она и, потянувшись, обратно укрылась одеялом.

— Ты дома? — послышался голос Инги в дверях.

— Я здесь.

Сняв кроссовки, Инга зашлепала босыми ногами по полу.

— А ты что лежишь? Заболела?

— Нет, не хочу никуда идти.

— Точно заболела, — Инга присела на кровать, потрогала лоб подружки, провела рукой по волосам, стараясь придать им не такой растрепанный вид. — А что лежим?

— Опиши себя, — попросила Света подружку.

— Себя?

— Да.

— Ну я… Почти высокая, как этот охламон Игорь.

— Не говори так.

— Ладно. Чуть ниже его. Широкие плечи, прямо как пугало. Знаешь, у меня тут ключицы торчат. Руки, ноги, вроде все на месте.

— А лицо.

— Лицо, — Инга подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. — А что про него говорить?

— Какие волосы, цвет, глаза, брови. Что ты видишь?

— Волосы темно-рыжие, как бронза, глаза, — она присмотрелась, — вроде карие или зеленые. Брови тонкие, не то что у Гули, у той с палец. Носик ровный…

— С горбинкой, — добавила Светлана.

— Точно. Ноздри узенькие, не то что у…

— Гули…

— Ага. Губы, щеки, ну что еще?

— Красивая, — сделала вывод Светлана. — А как выгляжу я?

— Ты.

— Да, я.

— Ну, ты… Тощая как палка, надо кормить, вот бы тебя на месяц ко мне, стала бы кругленькой и… — на этих словах Инга взвизгнула. — А еще у тебя длинные волосы, а цвет, он похож на цвет соломы, красивый, золотистый. Высокий лоб, бровки в дугу, словно коромысло. А реснички такие длинные, просто загляденье, а еще у тебя щечки с ямочкой… — Инга опять взвизгнула от удовольствия. — Прямой носик, — тут она прикоснулась к нему пальцем, — и губки чуть пухленькие и красные, словно ты их покрасила помадой. А ты их и правда помазала?

— Нет.

— Тонкая шейка, и… — ее пальчик заскользил по ночнушке.

— А что вы тут делаете? — спросил Игорь.

— А!!!

— А!!!

Закричали от испуга девушки и тут же дружно засмеялись. Именно это вчера вечером спросила Инга, когда застукала Свету с Игорем.

— Ты что, не мог постучаться!

— Стучался, но никто не ответил.

— Вали отсюда.

— Инга… — возмутилась Света.

— Ладно, топай во двор, мы сейчас.

— Пойдемте на озеро, — предложил он им, обуваясь.

— Идем, идем. Топай давай. Ну что, пойдем? — спросила Инга у Светланы.

— Хорошо, только надо собраться и причесаться.

— Это мы быстро, садись.

Инга взяла расчёску, стала аккуратно расчесывать золотистые волосы подружки. Через час, нагрузив Игоря сумками с продуктами, покрывалом и полотенцем, они отправились в путь.

Идти пришлось долго, Игорь повел их на кривое озеро, что за питомником. Единственная проблема — это перейти ручей, через который было переброшено бревно. Но Света с помощью подружки справилась с этой задачей. Они немного поплутали среди кустов и вышли на небольшую ровную площадку.

— Тут так тихо, — сказала Света и осторожно присела. — А как вода?

— Теплая. Тут мелко, коряг и камышей нет. Специально искал.

— Спасибо.

— Что уставился? — в разговор вступила Инга. — А ну отвернулся. Все! — Инга подсела к Свете и тихо сказала. — Не бойся, он отвернулся, если что, я его утоплю.

— А может не надо? Я и так не поворачиваюсь.

— Вот и стой так дальше.

Девочки быстро переоделись в купальные костюмы. Инга взяла за руку Светлану, и они пошли к воде.

— Теплая, — сказала она.

— Можно повернуться?

— Да! — крикнула Инга и, разбежавшись, шлепнулась в воду, окатив брызгами Светлану.

8

Они то купались, то загорали, то снова купались и опять лежали, подставив плечи солнышку. Инга косилась на Игоря, он то учил Свету плавать, то вдруг решил поухаживать, достав из сумки яблоки.

— Отдай, они мои, — и, забрав у Игоря яблоко и тщательно вытерев его, вложила в руку Светы.

Игорь обиделся и пошел в воду.

— Ты чего? — спросила Света, и как утром погладила ее руку.

— Не знаю.

Света гладила ее руки и Инга, успокоившись, легла рядом.

— Он бесит меня своим присутствием. Бабник… — она не закончила сказанное, пальцы Светы прикоснулись к ее губам, и та замолчала.

Она вспомнила поцелуй-контрабас, этого юношу, поцелуй-флейту с подружкой. Света лежала на песке и слушала их голоса, они ругались, словно кошка с собакой. У самой в городе жил пекинес и дворовая кошка, которую они с мамой нашли на улице. Их кошка с собакой жили дружно и спали вместе. Но эти… Игорь и Инга точно рано или поздно поцапаются.

Уже вечером, когда Светлана накормила кур, обратила внимание, что утром голоса людей более светлые, а к вечеру они темнеют.

На следующий день утром было много дел. Несмотря на то, что Светлана слепая, она выполняла свою работу по дому. Подметала, поправляла половики, заправляла постель, протирала пыль и поливала цветы. И еще надо накормить Шарика, это собака на цепи, сегодня она добрая. Шарик дал ей себя погладить и облизал. После Света собрала яйца в курятнике, положила их в холодильник. Тут появилась Инга.

— Привет, пойдем гулять.

— Не могу.

— Что так?

— От вчерашней ходьбы у меня мозоль. Вот, смотри, — Светлана показала на красное пятно на пятке.

— Ого, надо лечить. Кожа треснула, давай мой ногу, а я за зеленкой. А она у тебя есть?

— Не знаю, у бабушки все медикаменты. На кухне, там, около зеркала, коробка стоит.

— Я мигом, — Инга убежала в дом и через пару минут вернулась. — Зеленки нет, есть йод, пластырь и ватка. То что надо. Садись. Нет, не так. Мне нужна пятка, а не пальцы. Ладно, пойдем в дом. Ложись на диван, я тот еще медик, быстро все вылечу.

Инга аккуратно смазала положила кусочек ватки и наклеила сверху пластырь.

— Все, лежи. Хочешь воды или молока?

— Нет. Иди сюда.

Света вытянула в пустоту руки, и когда подружка присела, ее пальцы прикоснулись к ее лицу. Инга заморгала. Странное ощущение, когда к твоему лицу кто-то прикасается. Ее пальчики, словно мурашки, пробежались по коже, она вздрогнула, но Света не перестала ее изучать. Инга какое-то время сидела молча, а после, закрыв глаза, отключилась от реальности.

«Вот оно как», — подумала она, представив себя слепой. Совсем иные ощущения, теперь пальцы Светланы не просто гладили ее кожу, они, как солнечный луч, бегали по ней, оставляя теплый след.

— Приятно, — тихо произнесла она и чуть нагнула на бок голову. — Я тащусь.

— Ты красивая, — сказала Светлана, — у тебя тонкая, бархатистая кожа.

Ее ладони скользнули на шею, Инга вытянула ее, и, подняв повыше подбородок, чуть наклонилась вперед. Светлана коснулась волос, ее взгляд был серьезен. Инга не удержалась и осторожно, чтобы подружка не заметила, расстегнула на своем платье несколько пуговиц. Вздохнула и отвела в сторону ворот. Ладонь Светы словно почувствовала, тут же опустилась и скользнула по полуобнаженному плечу. Сердечко тук-тук. Инга взяла ее ладонь и приложила к своим губам. Тук-тук, сердце застучало еще сильней.

— Ты как музыка.

— Флейта, — она помнила, что Света сравнила ее с флейтой.

— Да, будто она сделана из камыша, звук такой длинный и гудящий.

Тук-тук. Инга не удержалась, нагнулась и поцеловала подружку. Туки-туки, застучало сердце, словно она пробежалась. Новый поцелуй. Света опустила руку и как там, в траве, раскинула их в стороны, давая полную свободу Инге.

Она словно плыла в лучах солнца, поцелуи покрывали ее губы, щеки, нос и брови. Светлана улыбалась. Инга осмелела, потянула за шнурок и развязала бант на ее груди. Глубокий вдох, девочка заморгала, открыла рот, словно стала задыхаться. А Инга, развязав бант, расслабила шнуровку на ее груди и, нагнувшись, поцеловала.

Хлопнула калитка, и девочки как по команде замерли. Через секунду Светлана села и стала приводить себя в порядок.

— Это Игорь.

— Точно?

— Да.

Хлопнула дверь, и послышался его голос:

— Кто есть?

— Мы тут, — звонко и радостно крикнула Инга. — Иди к нам.

Игорь вошел и удивленно посмотрел на Ингу, та соскочила с дивана и, подбежав к нему, чмокнула в щечку.

— Что стоишь, проходи.

Он не знал, как реагировать, присел на стул и сказал:

— Привет.

— Здравствуй, — ответила ему Света и поправила хвостик.

— Хотите, покажу дом?

— Твой?

— Нет, тот, что строит отец, там у нас будет два этажа. Наверное, к зиме будет готов. Там у меня…

— Не могу, — тут же сказала Светлана.

— А что так?

— Видишь, у нее мозоль.

— Нет, мне надо во дворе навести порядок, а еще убрать у кур и загнать уток.

— Мы это быстро. Итак, ты! — голос Инги снова стал грубым, — быстро подмел двор, я с утками и курами. А ты… — она посмотрела на смущенную Светлану. — Говори, что еще надо делать.

Через полчаса все было готово.

9

Первое, что почувствовала Светлана, когда вошла в дом, это запах древесины. Даже Инга, и та остановилась, чтобы вдохнуть запах леса.

— Тут перил нет, придерживайтесь ближе к стене, — сказал Игорь и пошел на второй этаж. — Поднимайтесь.

Инга, держа Свету за руку, повела подругу к лестнице.

— Осторожно, ступенька, — предупредила она и сделала первый шаг.

Поднявшись на второй этаж, они остановились. Ветер продувал комнаты насквозь, создавалось впечатление, что ты стоишь на крыше, и нет никаких стен.

— Наверное, тут красиво, — сказала Светлана и, стараясь не споткнуться, пошла вперед.

— Тут комната родителей, а тут кладовка, а вот здесь будет душ.

— Вот барин, — с завистью сказала Инга и заглянула в комнату, где, как говорил Игорь, будет душ.

— А здесь моя комната, — в его голосе прозвучала гордость. — Два окна.

— Очуметь, — воскликнула Инга и сразу же высунулась в проем, где еще не поставили окна. — Красотища.

Игорь говорил, что и где поставит, а Светлана ходила по комнате, трогала брус, нюхала его, гладила спилы. Она уже представила, где и что будет стоять, у окна стол, а справа стеллаж для книг и подделок Игоря. У входа шкаф для одежды, а у другого окна он поставит свой диван. Вроде и все. Светлана вспомнила свою небольшую комнатку в городе и как Инга заахала от восхищения.

— Это еще не все. Тут я приделаю турник, а здесь повешу бабушкин гобелен, он ей по наследству достался. А тут…

— Не пялься, башку оторву, — тихо, чтобы не услышала Светлана, сказала Инга, но она услышала. «Точно кошка с собакой, точно подерутся», — подумала она и, улыбнувшись, отвернулась.

— Так, я пошла, скоро буду. Во, смотри у меня, — сказала она на всякий случай Игорю и зашлепала по ступенькам. — Светка, аккуратно ходи. Я скоро.

Игорь помнил тот поцелуй, только об этом и думал. Он подошел к Свете и посмотрел на ее странное лицо.

— Понравилось?

— Да, у тебя будет чудная комната.

— Чувствуешь, — он взял ее руку и приложил ладонь к деревянному блоку. — Мне нравится, как пахнет дерево. У меня дед мастерил, у него в сарае всегда были стружки, я любил по ним ползать.

Света чувствовала тепло его руки. Смесь музыки контрабаса и лесного запаха. Игорь специально не убирал руки, он говорил, а сам смотрел ей в лицо, наблюдал за губами, как они то напрягались, то чуть растягивались в улыбке. Он замолчал, и его ладонь заскользила по ее руке. Светлана замерла, словно очутилась на том самом бревне, что было переброшено через ручей. Малейшее неверное движение, и она потеряет равновесие и упадет.

— У тебя есть девушка? — спросила Светлана.

— Да.

— Кто она?

— Ты, — тут же ответил Игорь.

Ее улыбка растаяла, она повернула голову и посмотрела, как показалось Игорю, прямо ему в глаза.

— Ты солгал. У тебя не я, а Вера.

Игорю стало стыдно, он думал, что Светлана слепая и наивная девушка, но она знала гораздо больше чем он сам.

— Я пришла, — послушался снизу голос Инги. Игорь сразу убрал свою руку и отошел в сторону.

К вечеру Инга уговорила Свету пойти к ней с ночевкой, баба Клава была не против, только просила быть поосторожней.

— Да, да, я за ней буду бдить днем и ночью, около себя положу. Так, собирайся, что надо брать? — сказала она и, взяв сумку, стала складывать Светины вещи.

Как только они вышли за калитку, Инга прошептала подружке на ушко:

— Я тебя буду целовать.

— Это я буду тебя…

— Не спорь, я первая…

Они захихикали и быстрым шагом пошли к дому Инги. После ужина их отправили мыть посуду, а уже через час потушили свет. Но девочки не могли уснуть, хихикали, смеялись, шептались. Мама Инги пригрозила, что разложит их по разным комнатам, только после этого они притихли.

— Завтра, — еле слышно прошептала Инга и, прижавшись к подружке, чмокнула ее в щечку.

Света еще долго не могла уснуть. Инга положила руку ей на живот, даже сквозь ночнушку она ощущала, насколько та горячая. Ладошка то разглаживала на ней ткань, то пальчики сжимали ее, словно это тряпка. А сердце в это время туки-туки. Когда она уснула, Светлана даже не заметила, а разве кто-то вообще замечает, когда засыпает? Вот и Светлана не знала, когда погрузилась в сон.

Ей снилось, что она птица. Расправив крылья, летала среди листвы. Она ощущала полет, сперва было страшно, а после, понимая, что это сон, уже не боялась пикировать с ветки вниз. Светлана всю ночь пролетала. Под утро, когда почувствовала чьи-то губы, долго не могла понять, где она. То ли она птица, и все, что сейчас с ней происходило, это всего лишь сон. Или то, что она была птицей, все же был не сон и ее теперь кто-то целует. Мысли запутались, она улыбнулась и потянулась.

10

Единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему. Света чувствовала ее губы, ей не надо было открывать глаза, ее мир уже расцвел. Прикосновения были осторожными, словно она изучала ее лицо. Света улыбнулась, Инга на секунду остановилась, а после, потянувшись, поцеловала ее в лоб.

— А если твоя мама увидит, — прошептала Светлана.

— Никого нет дома, я специально ждала и закрыла входную дверь. Расслабься, ты вся в моей власти.

На этих словах Светлана хихикнула и потянулась как кошечка. Ладони Инги, плотно прижимаясь, заскользили от плеч и вниз. Так всегда делала мама Светы и приговаривала: «Потягушечки растушечки». И Света верила, что после этого она обязательно станет выше. Бежала к двери, где отмечали ее рост, и смотрела, насколько она выросла, а для убедительности чуть приподнималась на носочках.

Инга сопела. Ее рука прошлась по ночнушке, а после, схватив ее, стала дергать ткань. Света не возражала, перевернулась на один бок, потом на другой. Инга пыхтела, словно делала что-то очень важное и тяжелое. Света открыла глаза и, заморгав, постаралась представить свою подружку. Она резко села, Инга перестала дергаться, не зная, что задумала Светлана. А та, схватив пижаму Инги, так же потянула ее вверх.

Тихий смех прокатился по комнате. Не отпуская рук, они пытались стянуть друг с друга одежду, в конце концов запутались, где чья одежда. Их руки каким-то странным образом переплелись. Уже не сдерживая смеха, они повалились на кровать.

— Ты красивая, — прошептала Инга и, задрав ткань выше груди, прикоснулась к торчащему бугорку.

— Ой, — Света вздрогнула и сама сняла остатки одежды.

Вспышка розового света, словно солнечный зайчик, попал в глаза. Света зажмурилась, наклонила голову, словно хотела увидеть руки Инги. Она опять прикоснулась, и новая вспышка, только теперь та была более яркой, почти белой. Света опустила плечи, и на груди появились холмики. Пальцы Инги осторожно прикасались к ней.

«Странно», — думала Инга, ведь так часто вместе мылись в бане, переодевались, но там все было не так. У нее в животе что-то заныло. Она вытянула губы и осторожно, словно боялась спугнуть, прикоснулась к соску.

Вспышка была настолько яркой, что Светлана вскрикнула и руками закрыла глаза. Белый цвет перешел в желтую пастель, после в яркий персик, в желтый, зеленый и синий. Целый калейдоскоп из пятен кружился вокруг нее.

Инга, видя, что ее подружка чем-то напугана, обняла ее и, словно ребенка положив на матрац, прижалась всем телом и что-то стала шептать на ушко. Тук-тук-тук-тук, ее сердце так сильно билось, что даже невооруженным глазом было видно, как ее грудь вздрагивала. Инга положила ладонь поверх, как бы успокаивая Свету, а та, вздрогнув, тут же обняла ее и, тыкаясь губами, стала целовать.

Теперь настало время удивляться Инге. Она подставляла свое тело словно цветок под палящие лучи солнца. Ей стало жарко, она отбросила в сторону покрывало, и, растянувшись около подружки, тоже закрыла глаза.

Нет полной темноты, мы ее себе придумали, там всегда есть свет, только надо его увидеть. Ты центр вселенной. Ты режиссер, постановщик, сценарист, актер и зритель в одном лице. Наслаждайся миром. А если он тебе не нравится — создай свой.

Девочки прижимались друг к другу еще не один час. То целовались, то хихикали, то обнимались, словно никогда этого раньше не делали. То замолкали и, осторожно поглаживая тела, прикасались к нему губами.

Мир меняется, он никогда не стоит на месте, и ему все равно, о чем ты думаешь. «Говорят, — думала Света, — что надежда умирает последней. Я бы убила ее первой». Да, избавившись от надежды, ты начинаешь дышать полной грудью. Ты не тешишь себя надежной, что вдруг что-то изменится. Ты живешь здесь и сейчас и уже не важно, что будет завтра.

— Я люблю тебя.

Это первые слова, которые услышала Света. Они были цвета зеленой лужайки. Она улыбнулась, прижалась к подружке и, поцеловав ее в живот, замерла.

Каково это, любить? Даже тьма расступается. Инга говорила, а у Светы в голове все цвело. Она видела картины из детства, вот ее дом, дерево, небо и птицы. Ее слова были цветными как радуга, то зелеными, то фиолетовыми, то оливковыми. Она не понимала, что Инга ей говорила, она просто чувствовала тепло ее тела и это тук-тук-тук-тук.

11

— Светлана Владимировна, к вам подошли.

— Уже, — удивилась девушка и, открыв крышку наручных часов, сверилась со временем. — Здравствуйте.

Девушка встала и протянула в пустоту руку, ее тут же поймала другая рука и осторожно сжала.

— Вы рано.

— Извините, так получилось, могу подождать.

— Нет-нет, все хорошо, у меня уроки закончились.

Светлана Владимировна уже третий год преподавала в школе для слабозрячих и слепых. Ей эта работа нравилась, ведь она была одна из них и поэтому знала, о чем говорила.

— Извините, — она встала и безошибочно вышла в коридор. — Ольга Васильевна, у Веры сегодня шла кровь из носа, она…

Герман Валерьевич, следователь по особо важным делам, неоднократно обращался за помощью к Светлане. Да, у них есть своя лаборатория по звуку, где можно вычленить отдельные слова из шума. Но он все равно приходил к Светлане Владимировне, у нее уникальный талант запоминать голоса. Она их расшифровывает понятным только ей способом.

Его первое дело было связано с похищением ребенка. Мальчика похитили, требуя немалый выкуп, дело было раскрыто. У него на руках остались записи телефонных переговоров, эксперты из лаборатории утверждали, что это голос обвиняемого, но Светлана на суде заявила, что это не его голос. Дело отправила на доработку. А проходя по коридору суда, Светлана Владимировна остановилась.

— Спасибо, что нашли время, я думаю…

Светлана подняла руку, говоря тем самым, чтобы Герман замолчал. Девушка повернула голову. Вытянула руку и, нащупав дверь, подошла к кабинету.

— Зачем вы похитили ребенка?

Герман, который отвечал за консультанта, опешил. Светлана обращалась к старшему советнику юстиции. Мужчина подошёл и молча закрыл перед ней дверь.

— Это он, его голос, — уверенно сказала Светлана Владимировна.

— Вы уверены?

— Да! — еще раз сказала она и уже хотела постучать в дверь, но Герман Валерьевич ее остановил.

Дело было пересмотрено, и Светлана оказалась права. Но то преследование, которое последовало уже буквально через час, заставил Германа впредь быть поосторожней. Теперь он не вызывал Светлану в суд, ему было достаточно ее консультации.

Девушка вернулась в кабинет, безошибочно нашла свое кресло, села, достала лист бумаги, положила на него трафарет и, взяв карандаш, сказала:

— Я слушаю.

— Вот, это запись, она нечёткая и слабая, сделана с чужого телефона. Человек стоял рядом, а это с очной ставки. Какую первой включить?

— Давайте с телефона.

Светлана надела наушники, чтобы посторонние шумы не ее отвлекали, взяла в руки плеер и нажала кнопку «воспроизвести».

Ей не важно, о чем был разговор, она видела голоса в цвете.

— Лягушка, — немного неуверенно сказала она, и карандаш быстро стал делать пометки.

— Лягушка?

— Да, — через наушники она услышала, что спросил Герман. — Лягушка. Был у меня один друг, у него голос такой.

Она дослушала до конца запись, потом еще несколько раз прокрутила ее. На ее лице появилась улыбка, словно вспомнила что-то приятное.

— Теперь второй голос.

Герман включил запись с очной ставки.

— Лягушка, патина, пепел, уголь, корица, медь, кобальт… — она замолчала. Пальцы чуть задрожали и, положив карандаш, Светлана спросила. — Что он сделал?

— Он убил жену…

— Жену?..

— Да.

Если ты ненавидишь — значит, тебя победили. Светлана давно простила Игоря, он бросил ее так внезапно. Она падала в пропасть, словно порвалась страховка у альпиниста. Светлана приняла его решение. Когда тратишь время на переживание, то создаешь вещи, которые ты не хочешь. Она забыла его имени, забыла про его существование, теперь у нее есть дочь. Но его голос, как фантом, появился из прошлого.

— Это его голос, — как можно спокойней сказала Светлана.

— Вы уверены?

— Да!

Не притворяйся, оставайся честной, именно этому учила ее мама. Она взяла бланк из рук Германа и, найдя место для пояснений, стала быстро писать свое заключение.

— Спасибо, Светлана… — Герман немного помялся и добавил отчество, — Владимировна.

Она хотела расспросить про голос-лягушку, но не стала. Каждый выбирает свою дорогу, Игорь выбрал свой путь. Светлана проводила Германа до выхода, а после вернулась в класс для дошкольников и, прислушавшись к голосам, подошла к столику, за которым сидела девочка и что-то усердно рисовала.

— Мам, смотри, это единорожик…

Розовая лента

Все самое прекрасное в мире сделано нарциссами. Самое интересное — шизоидами. Самое доброе — депрессивными. Невозможное — психопатами. Здоровые почти не вносят вклад в историю.

П. Б. Ганнашкин «Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика»

Зиму саму по себе не очень-то и люблю. Не за холод, а за ее темноту, это приводит меня в уныние. Хотя, все же иногда бывают такие дни, что просто в восторге от этих зимних вечеров, от яркого, пронизывающего солнца. Хоть это и бывает редко, но очень здорово. Больше всего зимой не люблю просыпаться, как будто ночь. И что, спрашивается, в такой период времени вообще вставать? Надо спать, но будильник говорит о другом, что уже семь часов, надо встать, умыться, навести блеск, чтобы все девчонки ахнули, а Генка, то есть Гена, заходя в лифт, снова пялился на меня. Он всегда так делает, как будто больше не на кого смотреть. И все же, мне приятно наводить этот макияж, как будто я делаю это для него.

Сквозь сон услышала трель своего будильника. Специально настроила его на щебет птицы, не очень громко, но приятно. Представляешь, что уже лето, правда еще рано, но лето. Я открыла глаза. Таймер включил в аквариуме свет, и рыбки медленно закружились у кормушки. Их красные хвосты как в невесомости парят, они мне очень нравятся. Смотришь на них и думаешь, что это совсем иной мир, как будто ты подсматриваешь за кем-то. Оно такое чужое. Наверное, это меня и привлекало. Не только их красота, а недоступность для меня, ведь я никогда не смогу вот так плавать.

Высунув нос из-под одеяла, я сразу поняла, что на улице похолодало. Вроде бы и тепло, но чувствовала почему-то, что холодно. Опять надевать эту кучу одежды, ох… Мои плечи инстинктивно сжались. Голова как у улитки пошла вниз под одеяло, и никуда мне вовсе не хотелось идти. Почему-то в этот момент мне вспомнилась моя мама. Когда она приходила по утрам будить, я иногда, чтобы не идти в школу, искала предлог: то заболела, то голова кружится, то озноб. Ну хоть что-то, чтобы не вставать с постели в это черное утро. Но сейчас мамы не было, и подойти некому было. В голове вертелись мысли. Совесть говорила о том, что уже пора вставать, а второе «Я» говорило: «Да ну эту работу, каждый день одно и то же. И кому она вообще нужна, бумаги, бумаги».

В голове и вправду вертелась куча мыслей. Это было похоже, как будто смешали несколько клубков с шерстью. У каждой ниточки есть начало и конец, но сейчас они представляли собой просто скомканный комок. Так и в моей голове мысли все спутались. Среди них были остатки вчерашнего разговора с Верой, моей подругой, что приходила ко мне вечером и делилась своими впечатлениями о командировке. Тут же были мысли, что похожи на пунктиры, они отражали политику, которую я умудрилась посмотреть по программе «24 часа». Там было много мыслей, и я никак не могла разобраться с ними, чтобы лишнее выкинуть, а нужное оставить. Только начинала о чем-то конкретном думать, как тут же вклинивалась другая мысль, и я практически сразу теряла предыдущую нить.

Так пролежала некоторое время. Но это не помогло, а, наверное, наоборот, усугубило. Я поняла, хочу того или нет, чтобы избавиться от этой каши в голове, придется вставать. Я прикрыла глаза. Стало легче, как будто некоторые из них потерялись, испугались темноты, но появились новые. Стало легко. Какая-то мысль, почему-то мне показалось, что она розовая, как шелковая лента проскользнула вдалеке. Ее яркий цвет сразу привлек меня, и все остальные мысли просто-напросто перестали существовать. Я не могла сказать, о чем эта мысль, она просто была и все. Чувствовала ее настроение, ее тепло. Но о чем она, так и не знала. Лента еще несколько раз скользнула и пропала. Мне стало даже обидно, что вот так и все, нет ее. Я открыла глаза, снова закрыла, но розовая мысль больше не появлялась, зато она меня успокоила.

День был как день. Наверное, он мало чем был похож на остальные. Мы часто делаем одно и то же, это и есть работа. Иногда что-то меняется, и приток новых идей дает тебе огромную энергию, и все вокруг меняется. Уже не так скучна работа, и все выглядит по-иному, есть смысл и цель. Но после и это меняется, и ты снова ждешь очередной идеи, чтобы ее воплотить в жизнь, и все начинается сначала.

В пятницу намечалась корпоративная вечеринка. Сперва к ним не могла привыкнуть. Порой они напоминали мне собрания с бокалом шампанского, а после начала чувствовать прелесть в этом. Что можно сказать на вечеринке, не скажешь в рабочей обстановке. После таких вечеров сотрудники становились мягче, особенно легче входить в коллектив новичку, именно им тогда я и была. Всего боялась, людей, их взглядов, их должностей. Но мой начальник, Олег Васильевич, лет за пятьдесят, толстый мужчина, но живой, ломал мои стереотипы представления как о начальстве, так и о самой компании. После первого же вечера я подружилась практически со всеми. Кроме Ирины Петровны, очень полной и потной женщины из планового отдела разработок и Ирины… отчество так и не запомнила. Странное оно у нее, по-моему, татарское. Она не худая, но горбится и поэтому напоминает молодую старушку. Вот с ними у меня ничего не получилось. Они смотрели на меня как на врага. И порой казалось, что если бы рядом никого не было, то они меня бы укусили. Вечеринка — это прекрасно, и даже маленькая цель.

Я шла домой и нюхала холодный воздух. Он совсем не похож на летний, несмотря на то, что кругом много машин, гари не чувствовалось, она замерзала. Совсем по-иному пахнут духи на морозе. Они становились звонкими. Кто этого не понимает, то так брызгался… На улице это воспринималось как тонкий и нежный аромат, но стоило их обладателям зайти в помещение… Аромат начинал таять и превращаться в настоящую газовую атаку. Вот именно так и душилась Ирина без отчества.

В общем, день был прекрасным. Вечером я с Верой, моей однокурсницей, и ее мужем Игорем сходили в кино на фильм «Гладиатор». Давно на него хотела сходить, но одна боялась, рассказывали, что много крови, а я боюсь ее. Игорь как маленький мальчишка после фильма пересказывал его, добавляя в сюжет свои реплики вроде: «А он после его… ну и что, надо было… и тогда… Нет, он был неправ, вот если бы… и бух…». Смешно было его слушать, а мне было грустно. Вера пыталась узнать мое мнение о фильме, но я молчала, не могла ничего пока сказать, слишком много «но».

Пришла домой уже поздно. Посмотрела на часы и ахнула: почти двенадцать ночи, а я даже не успела почитать. Посмотрела на книжку, что оставила прямо на подушке. Но делать было нечего, завтра рано вставать и много дел, а пара страниц, что я прочитаю, только растравят мое любопытство. Поэтому убрала ее подальше, чтобы она меня не дразнила.

Рыбки уже давно спали. И спят ли они вообще, даже не знаю. Кажется, всегда плавают. Вот и сейчас, когда включила слабый свет, они как тени заскользили среди растений. Я любила пить кофе и неважно когда. После него прекрасно засыпаю. Вскипятила чайник, налила кофе, взяла чашечку и пошла в постель.

Утро было такое же черное, как и вчерашнее. Мысли так же путались, как будто их спугнули, и они сейчас метались, ища выход. Но сегодня на улице было теплее, и поэтому я отбросила в сторону одеяло. Легкая прохлада коснулась меня. Руки дернулись к одеялу, чтобы укрыть себя, но я сознательно задержала их. По телу шли мурашки. Они щекотали. Хотелось свернуться, или хотя бы просто пошевелиться, но я терпела, в этом была своя прелесть. Выждав минуту, все же набросила на себя еще теплое одеяло. Можно ли вообще описать эти чувства, когда я укрылась. Легла на бок и, прижав ладошки к щеке, закрыла глаза. Было так приятно, что решила еще пару минут полежать.

Почему-то мыслей не было. Они испарились или испугались этой прохлады, но в голове было чисто. Мне не хотелось ни о чем думать, хотелось просто полежать. И тут я снова увидела ту самую яркую розовую ленту. В темноте она была одна. И именно потому, что была одна, она так ярко светилась. Постаралась присмотреться к ней. Она была далеко и казалась чужой, но в то же время казалось, что я ее очень хорошо знаю. Чувствовала ее настроение, ее тепло. В груди как-то все заныло. Были знакомые чувства, но какие, не могла припомнить их, но очень знакомые. Лента кружилась как в каком-то танце. Она делала круги, рисовала спирали. То ускоряла свой бег, то как в замедленной съемке повисала в пространстве.

Лента так же внезапно пропала, как и появилась. И все… Стало очень темно, даже казалось, что пропал звук, только звон в ушах выдавал себя, а больше ничего не было. Лежала с закрытыми глазами и пыталась думать, но ничего не получалось. Я как маленький котенок, который только что игрался с бантиком, и вдруг его убрали, озиралась по сторонам, ища розовую ленту, но ее нигде не было. Прижала руку к груди, стараясь сохранить то чувство, что возникло минуту назад. Мне не хотелось открывать глаза, я и так все видела. Горячая ладонь лежала на груди. Она жгла меня. С трудом начала приходить в себя и осознавать, до какой степени горячая ладонь. Она не просто была горячей, она обжигала. Стоило мне подумать об этом, как инстинктивно приподняла руку, как будто она действительно меня обожгла. Я открыла глаза и с недоумением посмотрела на ладонь. Потрогала ее. Ладонь как ладонь, ну может чуть теплее чем обычно.

На следующее утро все повторилось и на следующее опять. Я начала привыкать к розовой ленте. Но она меня не подпускала близко, как будто боялась. Стоило мне присмотреться к ней, как она тут же удалялась, все так же плавно извиваясь в пространстве. Лента интриговала, но большей частью не она, а то чувство, что создавала во мне, когда появлялась. И чем ближе она была, тем эти чувства были сильнее. Они были очень знакомы, но я так и не могла разобрать, что это за чувства. Лишь только в субботу, после той самой вечеринки, лежала утром, знала, что спешить некуда, но проснулась по привычке. Я уже не дремала, но и не проснулась, находилась в каком-то состоянии между сном и реальностью. Мой мозг работал отчетливо, он мыслил и рассуждал, как будто разговаривала сама с собой.

Лента выскользнула из ниоткуда так близко, что я даже испугалась. Она оказалась очень широкой. Я смогла рассмотреть на ней клеточки ткани, но в движении они сливались и казалось, что она не просто переливается, а еще и отражает меня. Себя я в ней не видела, лишь только какую-то смутную фигуру. Но в ней я узнала себя, прическу, осанку и даже цвет волос.

Я не знаю, спала ли я в этот момент. Наверное, да, поскольку мои мысли работали с такой скоростью, что описать их не могу, слишком было много всего. Что такое сон и реальность? Говорят, что сон — это продолжение реальности, то, о чем ты думал, имеет продолжение в наших снах. Не знаю, так ли это. Возможно. Но почему-то очень часто во сне происходит то, о чем ты и не думал. Оно само происходит, то ты героиня, то банкирша. Какое отношение я имею к банку? Не люблю этот вид бизнеса. А иногда я становлюсь в виде простой женщины, которая что-то делает, какие-то чертежи, а после убегает, мчится на машине, что это? Как бы я ни пыталась, но ответа на свои сны не могла найти. Даже порой было обидно.

Лента продолжала скользить как по экрану. Я не поворачивала головы, поскольку боялась упустить ее из виду. Она залетала мне за спину, а после снова появлялась. То сверху, то сбоку, то где-то вдалеке, но она всегда была где-то тут. В какой-то момент я заметила, что она уже не одна, а две. Меня это не удивило. Но стало труднее смотреть. Уделяла внимание то одной, то другой. Но, как ни странно, той, что была ближе всего ко мне. Их танец продолжался все так же медленно и изящно. Мне хотелось их коснуться. Я протянула руку вперед. Ленты взметнулись вверх и тут же устремились к моей руке, как будто они видели, как будто у них были глаза.

Прикосновение прошло незаметным. Ожидала чего-то большего, но его не было. Однако за этим разочарованием через какое-то мгновение я почувствовала, что во мне что-то нарастало. Что? Я не могла этого сказать, просто нарастало и все. Будто внутри что-то росло. Чувствовала это, и только от этого ощущения мне захотелось улыбнуться и закричать.

А после все пропало. И ленты, и темнота, лишь осталось то внутреннее ощущение. Я замерла в надежде, что все вернется. Прошли секунды, и чернота постепенно сменилась сияющим светом. Он не резал глаза, а просто заполнял все вокруг белым светом. А после я почувствовала прикосновение. Прикосновение руки. Это было так необычно, поскольку во сне все происходило иначе, я никогда не чувствовала ни запахов, ни вкуса, ни прикосновения, но сейчас оно было.

Кто-то нежно коснулся моей спины, и это была ладонь. У меня и без того были закрыты глаза, но я постаралась закрыть их и во сне, и это удалось. Видела себя со стороны. Я скользила вокруг своего тела, а за спиной стоял мужчина в черном костюме, строгий галстук и часы. Он нежно гладил мою шею, спину, руки. Рассматривая себя со стороны, я почувствовала его теплые губы, поцелуи. Мне хотелось растаять.

Сон — он на то и сон, что в нем только я и больше никого. Никто не увидит меня, никто не узнает, о чем думаю, что вижу, что чувствую. От этой мысли мне стало так спокойно. Мои руки опустились, плечи ослабли, напряжение пропало, и я растворилась сама в себе. Я медленно вращалась вокруг себя. Лица его не видела, наверное, потому, что мне было не это интересно, но я чувствовала его руки.

Мой взор скользнул по кругу и вернулся на прежнее место. Сейчас я ощущала уже другое, он был не один… Их было двое и оба в черных костюмах. Это было странно, но именно так. На их фоне я выглядела белым мотыльком. Только сейчас поняла, что на мне уже нет одежды. Не знаю, была ли она вообще, не помню, но сейчас ее не было. Я смотрела не на них, а на себя. Стало интересно свое тело, неужели оно у меня вот такое.

Ход мыслей был прерван, его разорвали, прогнали. Внутри все горело. Хотелось расплавиться. Мне не хотелось двигаться, вообще ничего делать. Они это поняли в ту же секунду, как об этом я подумала.

Их было двое, но почему двое? Один целовал меня в губы, и я ему отвечала. Он гладил мой живот, и я подставляла его ему. Другой обнимал со спины, и я плотнее прижималась к нему. Он коснулся моей груди, я чувствовала ее. А после… а после мы просто обнимались и целовались. Я не смотрела на них, но видела все, как будто подсматривала сама за собой. Обратила внимание на то, что как перед камерой красуюсь, поворачиваясь то одним боком, то другим, то вытягивая руку вверх, то вдоль тела. Не просто смотрела, я еще и чувствовала.

А после один из них согнул мои ноги в коленях, приподнял их к моей груди. Сел напротив меня, взял мои ноги за ступни, поднял из вверх, а после развел их в разные стороны. В какой-то момент я попыталась сопротивляться. То ли стыд заставил, то ли что-то иное. Их руки были сильными, если вообще можно сказать что-то о силе. Их руки даже не дрогнули, как будто я ничего и не предпринимала. А после ко мне вернулись уверенность и спокойствие. Ведь это сон, а во сне может быть только сон. Мои мышцы ослабли, и я опять растворилась в себе.

Смотрела со стороны. Мой полет продолжался. Он то замедлялся, то ускорял свой путь. Внутри то нарастала животная страсть, то отходила. Мне хотелось досмотреть, но чувства мешали. И в какой-то момент потеряла мысль.

Все потерялось. Все. Голова кружилась, хотелось открыть глаза, но открыв их, я снова видела себя, и опять их руки касались меня, и снова чувства захватывали и снова проваливалась сама в себя.

Это был не танец и не фантазия, это был сон. В конце концов я увидела ленту. Она так быстро пролетела передо мной, что даже немного испугалась и поэтому быстро открыла глаза. Я смотрела на потолок. Ресницы хлопали не переставая, будто в глаз попала соринка. Не понимала, что происходит, и почему я лежу. Пока я собиралась с мыслями, все пропало. Вот только что? Я так и не могла понять что?

Сон имеет странные свойства. Пока мы спим, мы все отчетливо помним. Проснувшись, мы тоже помним. Но проходит порой всего несколько секунд, а порой и мгновений, и все пропадает, как будто ничего и не было. Странное это состояние. Игра ума, плод воображения, или все это наши выдумки и ничего не было. Но сон был, и я его еще какое-то мгновение помнила, но с каждой секундой в памяти стирались очередные моменты. И в конце концов ничего не осталось, только слабый образ и то сильное ощущение, которое я испытала. После часто про него думала, но уже добавляя в него свои дополнительные оттенки, нюансы, свои пожелания, но чувства остались прежними.

Непристойное предложение

Не теряйте лучшие моменты в вашей жизни только потому… …что вы не уверены.

— Привет. — Она хлопнула калиткой и вошла во двор. Он медленно повернулся и нехотя посмотрел в ее сторону. — Ты что такой кислый?

— Нормальный.

— А что тогда? — Она подбежала к нему вплотную и заглянула в глаза.

— Дед. — Сухо ответил юноша.

— Что дед?

— Трезвый.

— И что из того? — Удивилась девушка.

— Ворчит.

— А тебе какое до этого дело?

— Приказал навоз вытащить. — Ответил он и тяжело вздохнул.

— Ну и что из того? — Не унималась она и вертелась вокруг него.

— Что значит что? Это же работа до конца дня. За всю зиму не перетаскать. В прошлом году таскали с ним, дед после со спиной неделю маялся, а у меня ладони горели.

Она посмотрела ему в глаза, а после на ладони, что он держал перед собой. Ладони как ладони.

— Не поняла? — И пожала плечами.

— Я тогда пальцы не мог разогнуть. Как держали вилы, так и оставались скрюченными. — И, посмотрев в сторону хлева, добавил. — Лучше бы он пил.

— Да брось из-за этого так расстраиваться. Если не сегодня, то завтра сделаешь. Куда он денется, твой навоз?

— Да впрочем, некуда, это я так, просто планы сбил, а так я его люблю, правда ворчит не переставая.

И как будто дожидаясь этой фразы, из дома вышел дед. Для деда он был еще молодой, но скрюченный по дуге. Лицо сияло, невольно я улыбнулась ему в ответ:

— Доброе утро, дед Шура! — Доковыляв до нас, он уперся рукой в изгородь, посмотрел на меня, потом на Вовку и, как бы прочищая горло, рыкнул:

— Опять бездельничаем?

Я подождала, выждав паузу, весело сказала:

— Нет, что вы, дед Шур, я как раз пришла спасать Вовку от гибели и от скуки, он обещал показать лисью косу.

— А… — Многозначительно произнес он, — этаж вон где, — и мотнул своим небритым лицом куда-то в сторону элеватора, будто я знала, где это вообще.

— Ну дак мы пойдем? — Мне не хотелось откладывать наш маленький поход. К тому же, сегодня была отличная погода, а свой навоз Вовка может вытаскать, к примеру, завтра. Кстати, завтра я собиралась ехать с Ольгой, это моя подружка, в райцентр. Обычно один раз в неделю мы ездили с ней закупать сладости, а после целую неделю уплетали их. Вот завтра и настал тот день, когда наши запасы подошли к концу. — Ну, дед Шура, вы отпускаете Вовчика?

По его глазам было видно, что ему этого так не хочется. Он покряхтел, потом повернулся и пошел в огород. Ответа я так и не дождалась.

— Ну вот видишь, — в этот раз я уже говорили Вовке, — он не против.

— Как же…

— Дед Шур! — Крикнула я вдогонку скрывающейся спины. — Дак что?

Его головы среди кустов не было видно, только вздрагивание листвы говорило о его месторасположении.

— Ладно, пусть идет. — И немного погодя, добавил. — Вовка, благодари Маринку, а то… — Что это «то», я так и не поняла. Но, наверное, что-то связанное с сегодняшним его заданием. И, повернувшись к Вовке, скомандовала:

— Бери, — я указала пальцем на сумку с полотенцем и водой, — и пошли, — а для пущей важности, чтобы подтолкнуть Вовку, добавила, — а то он сейчас передумает.

После этих слов мне пришлось быстро разворачиваться и буквально бегом идти за Вовкой.

Сегодня он обещал мне показать отмель у изгиба реки. Это была не наша река, поэтому придется пересечь часть леса и пахоты, и где-то уже там должна быть Пышма, так называется река. Я помню ее. Мы все время проезжаем ее на машине через мост, но это далеко от деревни, примерно километров тридцать. А вот Вовка говорит, что она не так далеко от нас пробегает, просто не все знают об этом.

Мы шли быстро, он все время ходит быстро. Куда так спешить? И все же, я не отставала и не задавала лишних вопросов, просто шла и все.

— Слушай. Мы что, вот так и будем идти? — наконец не удержалась и спросила его.

— Да.

— И далеко?

— Да.

— А ключ проходить будем? — Это наш родник, я с детства его помню. Все время ломали голову, откуда берется вода и даже пытались как-то проверить палкой глубину отверстия, откуда она текла. Буквально через сорок сантиметров палка уперлась в землю. И миф о том, что если встанешь в центр ключа, то провалишься, был развеян.

— Да.

— Что да?

— Будем проходить.

— Слушай, а ты можешь говорить более развернуть. Ну, к примеру… — и тут я решила его поучить, как надо разговаривать с дамой.

— Слушай, прекрати мне читать нотации. Я веду, а ты идешь. — И, посмотрев мне в глаза добавил. — Согласна?

— Ну… — Его взгляд был холодным и злым, — а что ты такой злой, из-за деда что ли?

Он не ответил, но зато снизил темп своего шага, за что я, впрочем, была ему благодарна. Я не могла идти вот так быстро, да еще молча.

— Извини меня, ты можешь меня не слушать, но я не могу идти в тишине.

— А ты послушай кузнечика, — почти на полуслове прервал он меня.

Я посмотрела по сторонам, как будто искала этого самого кузнечика.

— Зачем? Я что, не слышала его раньше?

— Ну послушай что-нибудь другое, подумай, помечтай, не приставай ко мне.

— Да никто к тебе и не пристает. Вот лучше скажи, как твой вездеход?

О, что тут началось. Из него полилось. Я знала, это его коронный номер, он над этим вездеходом трудится уже второй год. Однажды, как мне сказал Валерка, они с Вовкой лазили на машинный двор ночью, там в основном сейчас стоят списанные трактора, и вот там их застала сторожевая собачка. Ну собачка — не собачка, а достаточно большая псина. Их спасло только то, что она бегала на цепи, а цепь крепилась кольцом к толстой проволоке, а вот проволока тянулась вдоль всего ряда машин. В общем, Вовка после этого долго хромал, а его мать допытывалась, что это с ним. А я знаю, что они боялись идти к врачу. Укольчики в животик от бешенства, а тогда, глядишь, и инженер бы узнал об этом, а там и проблемами запахнет. Вот Вовка и прохромал на свой страх и риск целую неделю. Я об этом узнала вот недавно.

Из него лилось и лилось. Я уже знала, где и какие втулки, сколько он дизеля жрет, и почему именно «жрет», а не сжигает. И кажется, этому не было ни конца, ни края.

— Стой! — Скомандовала я.

Он остановился.

— Что случилось?

— Я беру тайм-аут.

— Какой еще «аут»? — Его глаза непонимающе пялились на меня.

— В общем, перерыв.

Он усмехнулся.

— Понял. Тогда теперь ты, — и, не дождавшись, пока я что-нибудь придумаю, пошел дальше.

«Вот наглость», — подумала я, «если не про его железяки, дак значит все». Прижав к затылку свою соломенную шляпу, я бросилась вдогонку.

— Постой, что ты говорил насчет цепи?

Вовка резко остановился, и я чуть было не налетела на него. Он повернулся ко мне, посмотрел на меня, как накую-то букашку сквозь линзу. Я поняла, что сказала, наверное, что-то не так.

— Не пытайся говорить о том, что не понимаешь, — и тут же добавил. — Нет — значит нет!

— Что нет?

— Значит нет! — И медленно пошел.

— Не поняла, что нет?

— Трактора.

— Какого трактора?

— А о чем это я тебе все это время говорил? — И с иронией посмотрел на меня.

— Ну как же, о своем вездеходе.

— Вездеход был в прошлом году.

— Ну знаешь ли, за скоростью твоей мысли я не успеваю. Откуда мне было знать, что он теперь у тебя называется трактор, а завтра ты его еще как-нибудь обзовешь. Он как стоял у тебя, так и стоит, — и, фыркнув, обогнала его и пошла спереди.

После мы сменили тему разговора. Коснулись учебы, но про нее не хотелось думать, уже скоро август, а там и школа. Перебрали все фильмы, что показывали в клубе, коснулись друзей, помыли им косточки. В общем, Вовка отошел и стал как обычно веселым собеседником.

Уже прошло больше двух часов, а мы все шли и шли. Вовка сказал, что еще час, и мы на месте. Да, теперь понимаю, почему туда никто из наших не ходит купаться, жутко далеко, а на велике по лесу не покатаешься.

— Слушай… — Начал было Вовка. — Я тут… — Он почесал затылок. — …Да нет, глупость.

— Что именно? — Поинтересовалась я.

— Да нет, так, просто глупо об этом говорить, — и слегка ускорил шаг.

— Что ты хотел сказать? — Крикнула ему вслед.

— Нет, я же сказал, что это глупо.

— Что глупо, а что нет, решать мне, а ты говори.

— Слушай… — Он почесал себе нос. — Мы тут… в общем… не знаю…

— Прекрати мямлить, говори. — Мне жутко не нравился такой разговор, когда человек ходит вокруг да около, хочет, а не может решиться. — Ну же.

Он остановился. Посмотрел мне в глаза, потом его взгляд опустился, руки мяли сумку, что я дала ему нести, а после он повернулся и пошел дальше.

— Я не поняла, что ты сказал?

— Я ничего не говорил.

— Тогда скажи, а то я забыла язык жестов, — и, передразнивая его, начала вертеть пальцами как при субтитрах.

Он глубоко вздохнул и выпалил одной безостановочной фразой.

— Мы поспорили, что я смогу уговорить тебя сегодня раздеться до гола…

Он что-то еще говорил, но я стояла как вкопанная. Такой наглости я не ожидала от него. Вовка все шел и шел, и все говорил и говорил.

— Стой! — Крикнула ему в спину.

Он остановился. Втянув в плечи голову, как будто ожидая удара, медленно повернулся ко мне. Я быстрым шагом подошла к нему. Во мне все кипело. Такого оскорбительного отношения к себе я не ожидала ни от кого. Никогда не подавала повода для подобных мыслей. Мне хотелось выплеснуть ему в лицо все, что я думала про него и про тех, с кем он спорил. Ярость во мне кипела так сильно, что будь он ближе ко мне метров на десять, я, наверное, вцепилась бы ему в волосы. Но подойдя к нему, не смогла сказать ни слова. Руки от негодования тряслись. Я отвернулась от него, закрыла глаза и начала считать до десяти, а потом еще и еще раз.

Спустя несколько минут я почувствовала свое тело. Сознание вернулось, мысли начали выстраиваться в логическую цепочку. Я услышала шум леса. Постояв еще какое-то время, открыла глаза и повернулась к нему.

Вовка сидел около сосны, у ног лежала моя сумка. Он сидел так, как будто ничего не произошло, как будто это не он сделал мне непристойное предложение. А что я вообще ожидала увидеть? Покаяние, склоненную в покорности голову? Нет, он сидел и рассматривал какую-то веточку.

— И?!.. — Это был вопрос, ответ на который я так или иначе знала, но мне хотелось услышать извинение.

— Что?

— Что значит что?

Он встал, отряхнул с себя иголки. Делал это специально медленно, и это начало меня опять заводить.

— Извини, это глупо с моей стороны, я не хотел тебя обидеть…

— Глупо? — Начала было я. — Глупо…

— Я же извинился. Забудем. Я же не хотел. — Он потупил взгляд и теперь стоял передо мной как провинившийся ученик и мямлил в свое оправдание. Что мол это не он, что его сбили с истинного пути, что он прилежный ученик, но не выучил урок… Дак хотел, но помешали, а потом учебники пропали, а потом пожар и он спасал бабушку из пламени, а потом, а потом…

Я стояла с гордо поднятой головой и вдруг представила себя со стороны. И мне стало смешно, и что это я вот так взбеленилась. Но мне хотелось его отчитать как провинившегося ученика. Получить свою порцию удовлетворения за то, что я имею над ним власть. Я говорила ему, а он кивал. В конце концов, насытившись своим превосходством, я скомандовала и пошла по пыльной дороге.

— Я им так и сказал, что ничего не получится.

Я остановилась и резко повернулась к нему.

— Кому сказал?

— Ну, им… — Он мялся, а стоит ли закладывать друзей. Мне все равно, кто они там, не они это сказали, а он.

— Объясни, что значит поспорили? — Мне самой стало любопытно, как это они могли спорить. Неужели они не знали меня? Спорить на меня.

— Ну это было в среду, они говорили о многом, — он специально избегал имен, — а потом они сказали, что ты неприступная крепость, а я возьми и ляпни, что нет, что у каждого есть своя трещина, только надо найти и расколоть орех.

— Что за орех?

— Ну, это так я сказал, для сравнения, я имел в виду, что к каждому можно найти подход. Вот так и сказал.

— И я так понимаю, они поймали тебя на слове, и ты пообещал?

— Нет, не пообещал, еще хуже, поспорил, что ты разденешься. — Он снова замялся. — Ну в общем… совсем.

— А тебе-то какая с этого выгода, что свидетели есть?

— Нет.

— Тогда в чем? Чем докажешь?

— Не знаю, не думал, — он постоял и пошел за мной.

— Не понимаю тебя. Как ты мог только такое подумать.

— Я же сказал, что это необдуманная глупость с моей стороны.

— И, однако, — не унималась я — ты это сказал, значит думал.

— Ну думал, — и, помолчав немного, добавил, — давай забудем об этом.

— И поэтому ты предложил мне пойти на твой пляж?

— Да, но и не только поэтому, я же сказал, что ничего не получится. А пляж, он просто красивый, там так тихо и такой песок. И нет пауков.

В конце концов я перестала его пытать, и мы шли молча. Мой гнев прошел не так внезапно, как появился. Он волнами таял во мне. А потом мне стало любопытно, кто они, эти его спорщики. Я могла догадаться, но все же кто? Я обиделась на них на всех. И все же, это такое рискованное предложение. Я пыталась забыть, отвлечься на что-то иное, но мысли возвращались к сказанному «уговорить раздеться до гола…».

Однажды в пионерском лагере, когда мне было уже тринадцать лет, я случайно была свидетелем разговора парней из нашего отряда. В этот день, пятницу, у нас помывочный или, как его называли еще, «банный день», парни решили подсмотреть за нами через щель в потолке. Сама душевая располагалась в отдельно стоящем бараке, там был чердак. И когда мы шли в душ, я все всматривалась в чердачное окошко в надежде увидеть их. Тогда бы я не стала мыться. Девчонки визжали и плескались. Я отошла в угол и начала рассматривать в потолок. Он был обшит фанерой, кое-где она потрескалась и в них просвечивали доски. Могли они что-то увидеть сквозь них? Я не знаю. Постепенно девчонки уходили из душевой, и вот я осталась одна. Сидела раздетая на лавке и боялась пошевелиться. Вслушивалась, вдруг скрипнет потолок, но ничего подобного не происходило. Наверное, поэтому мне было так страшно. А после я встала, подошла к душу, намочила голову, и страх сам собой улетучился. Я была одна. Села на скамейку в самом центре душевой, а после легла спиной на нее и посмотрела на потолок. Там ли они? И есть ли кто там? А если есть, ну что же, пусть получат свое. Я вытянула ноги по струнке, положила ладони под голову и закрыла глаза. Слышала, как капает вода. Сперва был стыд. Мне казалось, что на меня пристально смотрят, разглядывают каждую складку на теле. Я боялась открыть глаза, а после почувствовала жжение в животе. Это произошло так быстро, что, открыв глаза, какое-то время не могла понять, что случилось. А потом живот, он так сильно втянулся, что стало трудно дышать. Я бросилась в раздевалку, схватила полотенце и упала на пол. Жжение из живота опустилось вниз. В паху все закипело. Непроизвольно пальцы сжали редкие волосики на лобке. Я лихорадочно начала гладить себя в ложбинке. Чувствовала нестерпимый зуд, он где-то совсем рядом. До боли в сухожилиях я раздвинула ноги в стороны. Мои пальцы теребили губки, а потом… На что это было похоже? Можно ли вообще это описать. Как будто в одной точке собралась этот невыносимый, до истерики зуд. Пальцы все сильнее и сильнее терли маленький пяточек. Чувствовала боль, но не могла остановиться, а потом… Что-то вроде взрыва и вакуумная тишина.

Я сидела в раздевалке на голом полу, полотенце валялось рядом. Поднесла руки к лицу. Пальцы были мокрыми, они тряслись. Испытала что-то новое. Его можно назвать одним словом — «блаженство». Откинув голову назад, я закрыла глаза.

И почему мне вспомнился тот момент? Ах, да! Взгляд. Вот что мне не давало покоя. Вовка не смотрел на меня, он все время отворачивался, опускал глаза. Но стоило мне идти впереди него, как я начинала ощущать его взгляд на себе. Можно ли это ощущение с чем-то сравнить? Да, наверное. Самое подходящее сравнение — это солнечный зайчик, что пускают с помощью зеркальца. Вы можете закрыть глаза, завязать их, если так будет удобнее, и встать в тень, и кто-нибудь пусть на вас направить солнечного зайчика. И вы сразу почувствуете его тепло. Вы будете мысленно следить за его движением, как он скользит по руке, касается спины… О черт! Вовка смотрит на мою попу. Я резко поворачиваюсь к нему, и он сразу опускает глаза. «Вот наглец», — думаю я и ускоряю шаг.

Мы вышли из леса, впереди до самого горизонта простиралось поле с пшеницей. Надо же, у нашего дома она такая высокая, а здесь чуть выше колен. Я шагала в сторону холма, так объяснил Вовка. За ним где-то должен быть овраг. В него надо спуститься, и поскольку по оврагу должен бежать ручей, по нему уже выйти к реке. Все просто, осталось только дойти до этого холма.

В голове как назойливая муха вертелись слова «уговорить раздеться до гола…». И все же, как он мог подумать об этом. Но больше меня интересовало то, что я могла об этом думать. Я хмыкнула, повернулась в сторону Вовки, он плелся за мной и пытался рукой сбивать колосья. Изредка поднимал свой взгляд в мою сторону и тут же опускал. Стыдно, то-то же.

Интересно, как это он себе представлял, что я вот так встану перед ним и разденусь? Тьфу ты, опять думаю об этом. И все же, что тогда? Он посмотрит и скажет, чтобы оделась. Какая глупость. Я резко остановилась и повернулась к Вовке, он тоже остановился.

— Раздевайся! — Скомандовала я, и только произнеся эти слова, опомнилась, что сказала.

— Что? — Еле слышно спросил он.

— Ты ведь хотел, чтобы я разделась, вот и раздевайся. Посмотрим, какой ты храбрец.

Он стоял, опустив голову, косясь в мою сторону.

— Я отвернусь, чтобы тебе не было страшно.

— А мне и не страшно, — достаточно уверенно ответил он.

И, опустив сумку на землю, он начал снимать с себя рубаху. Я специально не стала отворачиваться. Было жуткое любопытство, как он это сделает, и сделает ли вообще. Однако, сняв рубашку, он начал расстегивать пуговицы на штанах. Я чувствовала, как ему хотелось взглянуть на меня и в то же время боялся это сделать. Он раздевался тяжело, через силу ломая в себе невидимую преграду. Вот он снял штаны, после посмотрел на меня и демонстративно спустил с себя плавки.

— Ну-ну, и что в тебе такого, одни кости да кожа.

Он действительно был худой. Я как-то раньше этого не замечала, даже живот был впалый. Но на фоне его тела так нагло выделялась эта волосатость ниже его пупа. Я старалась оторвать взгляд от этого зрелища, хотелось показать равнодушие, но не могла, как магнитом меня тянуло в его сторону.

— Ну ладно. Пошли, герой, — и, немного погодя, добавила, — мачо.

— Стой, а ты?

— Что я? — Не останавливаясь, спросила его.

— Как что? Я ведь разделся.

— Ну и что?

— Как что, а ты?

Я повернулась к нему.

— А я не обещала тебе этого.

— Но так нечестно! — Обижено возмутился он.

— О какой честности ты говоришь, кто первый начал, — и, не дожидаясь ответа, я побежала по полю.

Идти, наверное, еще километра два, но я не устала. От моего гнева не осталось и следа. Я шагала и все думала «уговорить раздеться до гола…». И почему-то в этот момент я представила себя со стороны. Как стою посреди поля обнаженной, но теперь на меня уже смотрел Вовка, а я, опустив голову, покорно стояла. Внутри меня что-то зажгло, легкий зуд прошел по всему телу, захотелось растереть его, чтобы избавиться от этого ощущения. Оглянулась. Он шел за мной все так же раздетый, но как только заметил, что я смотрю на него, сразу же прикрыл свою волосатость штанами.

Я пошла дальше. Сейчас я уже не бежала. Я ждала, пока он догонит меня. Моя юбка была похожа на большой передник. Ткань просто обворачивалась по талии два раза и на длинной тесьме завязывалась. Я развязала узелок, сняла с себя юбку и, подождав, пока Вовка подойдет, отдала ее ему.

— И не надейся, многозначительно заявив, пошла дальше.

На мне был купальный костюм, папа как-то даже сказал, что «дерни за веревочку, дверь и откроется». Вот наглец, и он туда же. А говорил он про мой купальник. Он действительно состоял из завязок. Трусики имели по краям два шнурка, стоило их развязать, как все, что меня прикрывало, могло просто упасть. Впрочем, так же была устроена и верхняя часть купальника. Я усмехнулась себе, как будто специально надела его.

Чем выше мы поднимались на холм, тем сильнее становился ветерок. Опять ощутила его взгляд на себе. Он буквально меня буравил, но это было приятное ощущение. Одной рукой я придерживала свою шляпку, а другой рукой вертела пальцами ту самую завязку на трусиках. Ощущение того, что я могла сейчас потянуть завязку и развязать узелок, давало мне представление, будто я иду по краю выступа. Боялась идти по краю, но идти надо было. Пальцы скользнули под ткань завязки. Вот мое тело, поверх завязки приличие, под ней бесстыдство.

Ветерок стих, то ли временно, то ли совсем. Сверху на мне была надета рубашка, я любила их носить, вот и сегодня не считала нужным изменить своей привычке. Я отпустила шляпку. Руки положила себе на бедра, нащупала кончики завязок… Внутри тела прошла волна. Сердце гулко стукнуло. Пальцы сами по себе, не слушая меня, как будто они были не мои, потянули завязки. Я почувствовала, как ткать трусиков ослабла. Руки сами сделали то, о чем я боялась думать. Они потянули уже болтающуюся ткань трусиков к груди. Я посмотрела на руки и не поверила себе. И тут этот предательский ветер. Я не успела привыкнуть к мысли, что на мне нет трусиков, что их сама сняла, что еще полчаса назад я злилась на Вовку и вот теперь делаю все сама. И опять в голове всплыла фраза «уговорить раздеться до гола…».

Я шла как ни в чем не бывало. Ветерок поддувал, рубашка то раздувалась, то прилегала к телу, то просто повисала на мне. Всем своим телом чувствовала на себе Вовкин взгляд. Хотелось повернуться, взглянуть ему в глаза, но не могла. Теперь я боялась сама себя.

Поднявшись на холм, остановилась и посмотрела по сторонам. Впереди был лес, а за спиной тянулись поля и никакого шума от машин. Легкое жжение в груди. Сейчас я расстегну пуговицы. Затем развяжу завязки на груди. И я буду обнаженной, как и хотел Вовка. Нет! Теперь этого хотела я. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня. Даже не просто смотрел, а пялился.

Я шагнула вперед, так легче. Спускаясь с холма, я расстегивала пуговицу за пуговицей. Не снимая с плеч рубашки, развязала завязку. Глубоко вдохнула и опять это жжение где-то в груди. Ветер дул прямо мне в лицо. Я развела руки в стороны, как будто пыталась поймать воздушный поток для полета. Остановилась. Рубашка как парус надулась за спиной. Я пыталась справиться с собой. Удержать руки от того, чтобы не прикоснуться и не начать яростно. Нет! Бешено гладить себя между ног. И чем дольше я себя сдерживала, тем сильнее было это желание. Мне казалось, что теряю контроль над собой. Спина горела под его взглядом. Хотелось сделать что-то непристойное. Звериная похоть скреблась во мне. Опустила руки и пошла. Не могла вот так стоять. Тяжело.

Я посмотрела на груди и не узнала их, они стали буквально треугольными. Тот самый зуд, он шел изнутри. Хотелось чесать, расчесать их, чтобы стало самой противно. Схватила грудь руками и с силой прижала к себе, но это не помогло. Я побежала. Задыхаясь, перешла на быстрый шаг. И тут я начала ее мять, просто мять, как тесто. Она была твердой. Хотелось еще и еще. Я с силой, что была во мне, сжала пальцы. Казалось, я сдерживаю плотину, которая вот-вот может обрушиться. Одна волна сменяла другую. Знала, что они кончатся, но выдержу ли я их натиск. Открыла широко рот и глубоко, как могла, вздохнула. Пальцы разжались. Грудь просела. На коже остались белые пятна. На моих глазах соски закруглились, стали гладкими и спокойными.

* * *

Странная она, все парни в нее втюрены, просто не признаются никому, но я-то знаю, что это так. А этот спор. Самый что ни на есть глупейшая наша выходка. Просто мы тем самым хотели показать свое равнодушие к ней. Она хорошая девчонка. Просто ни с кем конкретно не дружила. Это, наверное, бесило всех. И меня тоже. Кто-то сказал, что каждую девчонку можно охмурить. Кто-то не согласился, но в конечном счете сошлись во мнении, что и Екатерину можно уломать. Чего ломать? Но моя глупая храбрость толкнула сказать, что девчонки готовы сбросить с себя все, лишь бы показать свое тело, но вот только боятся этого делать. Они знали, что я сегодня пойду с ней на косу, и заставили поспорить, что смогу уговорить Екатерину раздеться догола.

Глупо, все было глупо. Но вот она стоит в десяти метрах от меня совершенно обнаженная, и я ничего не могу поделать с собой. Она красивая, даже больше чем красивая. А ведь я не уговаривал ее, просто рассказал о споре. И несмотря на всю глупость ситуации, в душе я рад этому. Я вижу ее. Вижу то, что не видят другие. Я один могу на нее смотреть, от этого мое сердце так сильно бьется, что даже в глазах темнеет. Трясу головой, сбрасываю пелену с глаз, искры, вспышка, с трудом вижу все перед собой.

Впереди было чистое поле, которое посередине разрезал глубокий овраг, и кудрявые кусты росли по его краям. Странно. Поле разделено прямо посередине, и такой ровной линией, будто овраг специально сделали. Шагнул вперед. Екатерины не было видно, она, наверное, ушла к реке. Я чувствовал влажный запах от берега, а потом побежал.

Она сидела на корточках у реки, накинув на плечи рубашку и водила пальцем по песку. Я не стал подходить к ней, а сел чуть поодаль. Екатерина сидела почти не шевелясь, только волосы развивались по ветру. Дунул ветерок, ее шляпа слетела и упала рядом с ней, но она не обратила на это внимание, а продолжала сидеть и что-то писать на песке. Я встал.

Наверное, почувствовав мое приближение. Екатерина соскочила на ноги, носком ноги быстро стерла свои надписи и, повернувшись ко мне, сказала.

— Ну, что мы идем купаться?

Я замялся и кивнул головой. Она улыбнулась мне и, бросив рубашку на песок, пошла в воду. На ней был купальник. Как необычно смотреть на ее тело в купальнике, как будто она всю жизнь проходила голышом, а вот теперь надела его. Я так быстро свыкся с мыслью, что она обнажена, что вид купальника меня, наверное, больше шокировал, чем его отсутствие.

Она поплыла и на середине реки махнула мне рукой. Я оставил вещи там, где стоял и тоже пошел в воду. Песчаная коса была большой и пришлось достаточно долго идти по колено в воде.

— А ты ничего не забыл? — ее глаза прищурились.

И тут я спохватился, что так и не надел свои плавки. Что вот теперь стою перед ней и сверкаю своими прелестями. Реакция была моментальная — сперва руки, потом присел в воду, а потом понял, что какая разница, и встал.

— Ну если не ты, то я буду голым. — Помолчав немного, наверное, ждал ее реакции, добавил. — Ты не против?

— Нет, даже наоборот. — И, засмеявшись, снова бросилась вплавь, и я за ней.

* * *

День выдался чудным, он был безоблачным и таким теплым и спокойным. Мы возвращались домой уже поздно вечером. Появились первые звезды, хотелось есть и спать. В ногах чувствовалась усталость. Сверчки нас сопровождали буквально всю дорогу по деревне. Слышалось мычанье коров и кудахтанье засыпающих кур.

Я остановилась у дома, взяла кулек с вещами у Вовки и сказала:

— Я так понимаю, ты проспорил? — И внимательно посмотрела в его глаза.

Он вздохнул и ответил:

— Увы, мне нечем крыть карты, я в полном проигрыше, — и, улыбнувшись, добавил, — а жаль.

Наши желания порой не совпадают с реальностью. И наоборот — реальность не совпадает с желанием. Когда же стрелки наших желаний и реальности совпадают, что тогда происходит? Наверное, счастье. А может и что-то большее. У нас есть подсознание, оно диктует наши действия. Порой мы делаем совершенно необдуманные поступки и после никак не можем разобраться в этом. А почему мы сделали это? Что толкнуло нас на этот, так сказать, необдуманный шаг? Что? Подсознание берет верх над здравым смыслом. И в один прекрасный момент оно выходит из-под контроля.

Я лежала в постели и не могла уснуть. Хотела ли я понять, что меня заставило вот так поступить? Не знаю. Но я знала точно, что в тот момент мне это очень нравилось. Это чувство переживания на грани падения. Ты висишь над пропастью, можешь сорваться, и падение будет сладким. Твои пальцы дрожат. Ты держишься и понимаешь, что еще не время падать. Есть время воспарить. Ты чувствуешь, как раскрываются твои крылья, как они звенят под лучами солнца. Ты медленно и неуклонно перерождаешься.

Барышня

Даже маленькая позитивная мысль способна изменить весь день.

Анастасия любила все времена года, но больше всего зиму за снег и мороз, а лето за тепло и солнце. Летом она отдыхала, мама не заставляла ее работать, как матери других соседских девчонок. Ее мама Галина Васильевна вспоминала свое тяжелое детство, послевоенную разруху и постоянные мысли о еде. Ей хотелось, чтобы ее дочь получила детство сполна, как в сказке. Мама учила ее фантазировать, смотреть на мир так, как не видит никто. Она обращала внимание на то, что под ногами, на муравьев и жучков, на цветы, как они растут и какой у них цвет. Анастасия переняла у нее не только желание мечтать, но трудиться. Она очень любила ухаживать за своими курами, ласково называла их солнышками. Они ей очень нравились за их бестолковый характер и желтоватый цвет перьев. Также она любила заниматься своим огородом. Он не был похож на обычный огород с грядками и огромным количеством кустарников с ягодами, он был сказочным. Там стояли ульи, росли только цветы и деревья. Все ее подружки прибегали к ней в гости, в этот маленький райский уголок. Так и звали его, наш рай. Отец Анастасии специально для девочек соорудил беседку, считая это лучшим баловством. Беседка скромно прислонилась к старой вишне и вся была обвита плющом. Уже к началу лета в нее было трудно пройти, так сильно разрослись лианы дикого хмеля. Мать и отец считали сад ее домом и без разрешения дочери не заходили туда. Они понимали, как Анастасия бережно относится к нему, и поэтому оберегали его.

Девочка росла хрупкой, непохожей на своих сверстниц. Они наоборот были спелыми и здоровыми, просто кровь с молоком. Анастасия уходила в свою беседку. Брала чай или морс, читала часами, пока солнце не припекало. И тогда ложилась на приготовленные тюфяки и засыпала мирным дневным сном.

Несмотря на свой юный возраст, ее подружки уже начали встречаться с парнями, сходить по ним с ума, а говоря проще, таскаться за ними. Да, ей нравились мальчики. Но она как принцесса ждала своего принца, мечтала об иной жизни.

Спать дома Анастасия не любила — душно, на улице ночью хоть и прохладно, но комары, а под утро еще и мухи не давали покоя. Поэтому Анастасия уходила на сеновал под крышей. Там у нее была летняя спальня, устроила для себя уютную постельку. Под самой крышей жили ласточки, а в расщелинах старых бревен устроились воробьи. Они с самого утра начинали кричать и пищать, создавая неимоверный шум. Но она их любила и защищала от всяких поползновений котов. Сеновал продувался. С одной стороны у крыши был вход, именно по нему Анастасия и поднималась. Там даже была дверца. Противоположная сторона была совершенно открыта, ее перекрывала только огромная куча сена.

Отец девочки уже накосил и высушил свежего сена. Оно пахло, и возможно этот прелый запах и отпугивал мух и комаров. Анастасия приходила к себе на сеновал и ложилась отдыхать. Рано утром на крышу забирался петух Петька. Почему-то в деревне все петухи — Петьки. Он громко кричал, именно кричал, и очень громко. Хочешь — не хочешь, но просыпаться приходилось, иначе невозможно спать. Часы она не признавала, считала, что самые лучшие часы — природные: птицы и солнце. Но так приятно было лежать под одеялом. А иногда по утрам изо рта, даже шел пар, но солнышко быстро пригревало и наступал новый день.

Хуже было, когда погода портилась. Портилось все… И настроение, и дела. Не хотелось ничего делать, совсем ничего, хотелось просто лежать и думать. От этой скуки спасали только книги. Она перечитала их все, а после снова бралась и опять перечитывала.

О чем мечтала Анастасия? На этот вопрос она порой даже сама не могла дать ответ. Она просто мечтала о хорошем, теплом и нежном. Думала о нем… Когда и где встретит, как он возьмет ее на руки, посадит на коня и они поскачут по полям. От этих мыслей ей становилось чрезвычайно тепло. Продолжение этой истории она не знала, не могла себе представить, но как увлекательно все-таки мечтать.

Однажды после субботнего банного дня Анастасия осталась одна на сеновале. В дом к маме приехали гости, они болтали и пили вино, это деревенская привычка. Вино в меру — это хорошо, оно веселит, расслабляет, и тогда человек как на исповеди начинает говорить. Ей нравилось слушать, как они клянутся в дружбе и любви. Порой, было смешно на них смотреть, но они такие добрые и забавные.

Весь день была сильная жара и к концу дня начало парить. Баня немного спасла, она смыла с тела грязь и пот, стало легче, но духота говорила о своем. Анастасия поднялась к себе, не хотела сидеть среди взрослых. Они воспринимали ее как ребенка, относились как к маленькой девочке, хотя ей было уже 15 лет, и она многое уже понимала. Поднялась на сеновал, захлопнула дверцу и легла. Крыша за день накалилась, и теперь чувствовалось, как она отдает накопленное тепло.

Взобралась на самый верх огромной кучи сена и начала смотреть на закат. Солнце уже почти все скрылось, только тоненькая алая полоска тянулась вдоль горизонта. Она как стрелка прочерчивала землю прямо посередине, деля ее на небеса и твердь. Анастасия сползла и легла на свою подушечку. Расстегнула платье, сняла все, что на ней было и, раскинув руки в разные стороны, замерла. Так она делала каждый день. Ей никто не мешал. Могла слышать голоса, знала, что ее никто не видит, это уже придавала игривое настроение. Так и сейчас, она раскинула руки, потянулась и замерла. Ее тело впитывало запахи и дневное тепло, оно впитывало энергию солнца.

Анастасия согнула ноги у носочков, подтянула их к себе, слегка развела в стороны коленки и замерла. Представила себя лягушкой, что шлепнулась на спину и дрыгает лапками. Как-то эту позу увидела в кино, она ее поразила. Тогда, в эту же ночь, нашла укромное местечко и так легла. Лежала не долго, но ощутила что-то необычное… получила от нее настоящий девичье блаженство. Да просто лечь и ничего не делать. Мышцы сами расслабляются, в тебе все раскрывается, ты закрываешь глаза и потихоньку уходишь… Не знаю куда ты в это время уходишь, но в тот момент девочка ощутила страшную тягу к себе. Внутри все рвануло и в тот же момент онемело, она вскрикнула, обняла ноги до боли в суставах и от наслаждения замурлыкала… Тогда это было впервые. Ту позу Анастасия запомнила навечно.

В это лето она познала еще одно прекрасное состояние и назвала его «котенок». Кошечка выходит на завалинку, вытягивает свои лапки вперед, а хвостик как можно выше, спинка прогибается и в это время попка начинает подниматься, спина похрустывает от напряжения, все суставы растягиваются и снимают с тебя напряжение. После ты садишься и начинаешь нежно мурлыкать. Анастасия это делала, когда никто не видел, когда много читала и все тело начинало стонать от однообразного положения.

Что только нельзя перенять у природы. Есть состояние луны, состояние подсолнуха и курицы, есть стебелька и капли. Надо только присмотреться, и вы увидите еще много интересного, очень много. Мы просто не замечаем этого, мы видим только себя и то, что под ногами. Но стоит поднять голову, посмотреть повыше, и вы уже готовы взлететь как воздушный змей. Вам страшно? Ей тоже порой страшновато, но так здорово смотреть не в землю… а вдаль.

Анастасия взрослела, как и ее подруги. Она уже читала иные книги, некоторые тайком таскала у мамы и своих взрослых подруг. Они завораживали ее и манили. Что такое поцелуй, что такое касание, трепет в груди и сладкий вкус на языке. Многие вещи были ей непонятны и возможно даже чужды, но она пыталась их постичь, не зря же о них пишут. Как говорится, нельзя критиковать блюдо, пока ты сам его не попробовал, а то получится как в басне про лису и виноград. Смешно, правда? …

Анастасия была нежным цветком. В ее присутствии парни переставали материться и ругаться, а иногда и бросали курить. Подружки считали ее неженкой, но это и притягивало их к ней. Они жаловались ей на свою судьбу, стала для них источником энергии и успокоения. Парни наоборот, хоть и уважали, но недолюбливали, поскольку она смотрела на них свысока, тем самым давала понять, что вы мне не пара.

Она лежала и мечтательно думала.

— Дурак! — кто-то совсем близко, где-то внизу заругался. — Ты мне платье порвал! — Это был голос Верки, она старше ее на три года и очень грубая девица. С момента, как закончила школу, она превратилась в настоящую бабу, грубую и властную, под стать ее характеру, а ее фигура стала мощной и сильной. Ей в оправдание бубнил Витька. Он на год старше Верки, работает в мастерской. Совершенно глупый, и кажется, что даже не знает таблицу умножения, если вообще ее учил.

— Ты совсем что ли спятил? Мое платье порвал.

Верка за что-то, на него наезжала, а Витька не то, что бы оправдывался, просто бубнил как теленок.

— Не хватай, дурак! Не можешь потерпеть?

Ей стало любопытно, что там у них стряслось. Эту парочку она знала уже давно. Если не ругаются, то зажимаются, а если ни то ни другое, то пьют. Жизнь такая у них.

Анастасия прислушалась к их возне. Ничего не было слышно и не видно. Да ну их, подумала она и отвернулась в сторону. Однако их шуршание о стенку не давало покоя. Подползла как можно тише к краю крыши и заглянула за выступ бревен. В темноте глаза не могли ничего различить, только глубокие тени. Разочарованно сползла на свою лежанку, закрыла глаза и погрузилась в свои думы. Так и не заметила, как уснула, как ее окутал утренний туман, как завернулась в одеяло, свернулась в клубок и предалась ночным грезам.

Во сне ощутила то, что было там на земле у сарая. Было необычайно приятно, но что именно приятно, не могла сказать, просто тепло, оно проникало так глубоко, что уже грело изнутри. Проснулась от того, что тело скрючилось буквально пополам. Рука была между ног, а грудь щемило. Внутри горел остаток костра, он распространял по всем конечностям легкую истому. Давно, испытав такое состояние, оно с каждым годом, месяцем, а после и неделей, становилось все чаще и сильней. Анастасия очень любила эти ощущения, после него душа парила и таяла, дыхание пропадало, лишь только белый свет струился откуда-то с вышины.

Отбросила теплое одеяло. На коже моментально появилась гусиная сыпь и телу захотелось снова прыгнуть под теплые покрывала. Но она лежала и вдыхала утреннюю свежесть, его влажный аромат. Встала, оделась и пошла гулять по деревне. Коровы уже проснулись и мычали. Редкие петухи начали кричать, встречая рассвет. Прохожих почти не было, лишь только пастух собирал по деревне свое стадо. Калитки открывались, выбегали овцы и козы, за ними нехотя коровы и маленькие телятки, и они все шли за своим вожаком, пастухом.

Анастасия пошла по дороге через полуразрушившиеся сараи для хранения колхозной утвари, через промзону, где еще кое-где стояли разобранные трактора и комбайны. Она шла к бывшему административному зданию. Его построили купцы в позапрошлом веке. Со временем его конфисковали и передали народной власти, а после эта власть отказалась от огромного здания и теперь оно пришло в запустение, лишь голуби чувствовали себя там хозяевами.

В детстве, когда здесь еще работали люди, она часто ходила в эту контору с отцом за получкой. На обратном пути домой заходили в магазин, он покупал ей пакетик ирисок. Они были жутко твердыми, но такими сладкими, что казалось нет ничего на свете более прекрасного, чем эти конфетки.

Ей нравилось бродить по этому огромному зданию. Казалось, что там до сих пор бродят духи его хозяев. Раньше они с девчонками играли здесь в казаки-разбойники, было где разойтись. Сейчас никому не хотелось играть, хотелось шептаться и бегать по вечерам с парнями. Поэтому единственный, кто в последнее время его посещал, это она, Анастасия.

Выходя из дома, девочка прихватила с собой яблоко и свежий огурец, это вместо завтрака. Забежала в развалившуюся дверь, прошлась по гулким коридорам и пошла подниматься на второй этаж. Там так же творился хаос запустения и спокойствия. Поднялась на третий этаж. Он был больше похож на огромный чердак, куда складывали всякий хлам. Там были старые прялки, станки, ведра и ящики, даже стоял стол и полуразвалившиеся стулья. Анастасия нашла огромный комод и заглянула в него. «Ну да! Конечно там что-то для тебя лежит» — так подумала она и прошлась по всему этажу. Голуби сидели на балках над головой и сонно крутили головами. Где-то тихо чирикали птенцы, но зато уже во всю летали ласточки и пищали на своем птичьем языке, призывая всех просыпаться и приступить к завтраку.

Девочка подошла к окну. Стекло было все грязное, покрыто паутиной, на подоконнике лежали засохшие пчелы и бабочки. Паутина захватила почти все пространство форточки. Паучков не было видно, не хотелось им здесь жить, грустно и пусто.

Анастасия услышала, что кто-то поднимается и удивилась, кто бы это мог быть, да еще в такую рань. Отошла в сторону и присела. Над полом, в проеме, где поднималась лестница, показалась седая голова. Она кряхтела и пыжилась, спина слегка согнута, а под мышкой какой-то ящик. Старичок поднялся, облокотился на перила, они пока еще не рассыпались, и стал глубоко дышать.

— Здравствуйте, — ее с детства учили первой здороваться, мама учила уважать старших.

Старичок вздрогнул и тяжело повернулся на голос.

— Здравствуй, барышня, — в его голосе чувствовалась отдышка. — Вот не ожидал увидеть здесь хоть кого-нибудь в такой ранний час.

Его голос был спокойным и добрым.

— Что же тебя заставило подняться в такую рань?

— Не знаю. Наверное, солнышко!

Он закряхтел и потихоньку пошел к окну, достал складной стульчик, поставил его и сел. Старичок начал задавать простые вопросы, кто она и откуда, когда и зачем, что будет делать и еще куча вопросов, отвечала не стесняясь. Ей было приятно говорить с таким старцем. Она не знала кто он и откуда, знала всех деревенских, но он был не из них.

— А вы? — попыталась она начать задавать свои вопросы.

— Да-да, знаю, что ты хочешь спросить, — он закашлял, поставил перед собой треножник и достал ящичек, раскрыл его и положил на колени коробочку с красками — Меня зовут, барышня, Сильвестр Павлович.

— Почему вы зовете меня «барышня»? Это так не привычно.

— Согласен. Но так мягче, чем просто девочка. Да и вы уже вышли из этого возраста. А девушка как-то уж слишком чопорно и современно, вы на них не похожи. Посмотрите на свои ножки.

Анастасия взглянула на них. Ножки как ножки, сандалии.

— А что с ними?

Он охнул.

— В том все и дело, что ничего. Что носят твои сверстницы? — он не смотрел в ее сторону, раскладывал свои принадлежности и стал подтачивать карандаш.

— Ну… — похоже, что никогда над этим и не думала.

— Затрудняешь ответить на такой простой вопрос?

— Нет. Они носят красавки, туфли и … — пыталась еще что-то вспомнить.

— Да-да, именно красавки, а у тебя сандалии.

— И что же это значит?

— А то, что в сандалиях ты не побегаешь по лесу, по коровнику, и не потаскаешь водички. Слишком тонкие лямочки и такие беленькие. Это говорит о том, что не пачкаются в навозе, а потертость говорит о том, что они у тебя уже давно. Вот я и сделал вывод, что вы барышня, а не простая девушка. И более того, — он снова охнул и продолжил свои рассуждения — кто в такую рань встанет и придет сюда?

Она пожала плечами, но тут же высказала свое предложение.

— Кто угодно, кто хочет встретить рассвет, поздороваться с ним.

Он в очередной раз охнул, достал из папки листок ватмана и начал крепить его к планшету.

— Да-да, действительно. Только тот, кто хочет с ним поздороваться. Но вот проблема. Когда работаешь по дому, ты не замечаешь солнышко, ты видишь его только тогда, когда проснулся, а в это время у тебя в голове мысль «уже встало, а так хочется еще вздремнуть» …

Наконец он прикрепил белый лист и прищурил левый глаз. Казалось, он что-то смотрит на этом листе.

— Присядьте, барышня, вот на этот стульчик, — его палец показал на канцелярский стул, что стоял у стола.

Анастасия сдула с него пыль и присела.

Так они продолжили беседу. В душе радовалась собеседнику. Расспрашивала его о жизни, о городе. Она призналась, что редко там бывает и уже не знает, что нового носят в городе. Рассказала, что читает, кто ей нравится. Рассказала про свою кошку, которой в этом году исполнилось уже семь лет и что она уже успела в этом году родить четверо котят. Они говорили еще о многом, но в основном говорила сама Анастасия. Ей было приятно, что ее кто-то слушает.

— Ну вот и все. — Сильвестр Павлович потянулся, его старческая спина выпрямилась и захрустела.

— Можно взглянуть? — нерешительно спросила Анастасия.

— Безусловно можно, ведь я тебя рисовал.

— Меня? — от удивления она чуть было не упала.

— Ага.

Анастасия подбежала и встала за спиной художника. Яркое солнышко бликовало на листе. Она прищурилась. От этого карандашные линии стали тоньше, прозрачнее и воздушнее. Увидела свой образ, свою головку и вздернутый носик, слегка опущенное плечо и гордую спину. Это была действительно она. Никто в жизни ее не рисовал. Вот так просто и все готово, и как похоже.

Девочка крутила головой, пытаясь рассмотреть каждую черточку, каждый штришок. Ничего лишнего, только силуэт и слабая тень. От этого рисунок был просто пронизан воздухом.

— Красиво… — все, что смогла сказала Анастасия. — Очень красиво.

— Ну что вы. Не стоит так хвалить, а то я, как художник, еще и возгоржусь.

Но ему было действительно приятно. Он потирал свои сморщенные ладони, а пальцы крутили огрызок карандаша.

— А это… — только сейчас заметила, что на ее плече платье было немного приспущено. Оно как бы невзначай с него спускалось и тем самым придавало уже совершенно иное настроение.

— А это… — он сказал так, как будто она обратила на какую-то букашку. — Плечо.

— И только? — ей стало даже немного обидно.

— Да, просто плечо. Я продолжил линию шеи. А тут платье. Решил, что не гоже, вот и добавил легкости, — Сильвестр Павлович поднял свою шевелюру и взглянул на нее. — Не надо было?

Анастасия еще раз взглянула на рисунок.

— Нет, вы правы, — она наклонила голову, пытаясь лучше рассмотреть линии — просто не ожидала.

— О!.. — он задумчиво посмотрел в потолок. — А что мы вообще ожидаем?

Она пожала плечами.

— Мы не можем жить по писаному, иначе стало бы очень грустно. Представь, что вы знаете, что и когда делать, вам хочется, но не можете совершить рискованный поступок, потому что нельзя, там об этом не написано. Разве так интересно жить? И была ли тогда эта жизнь? …

Ее глазки удивленно посмотрели на него.

— Нет конечно. Мы в праве делать сами то, что желаем, — сделала свое умозаключение Анастасия.

— Не спеши с такими выводами, барышня, — он оперся о подоконник. — Если вы пришли сюда, это не означает только ваше на то желание.

— Почему? Это решила только я.

— Нет, не вы, — казалось, что ему был не интересен этот разговор, — а множество обстоятельств, к которым вы не имеете никакого отношения.

— Как это так?

— Сперва это ваша матушка.

— Но она спала и не знает.

— Да, не знает. Но она вам не поручила никакой работы, и вам бы тогда пришлось о ней думать. Сегодня прекрасная погода и это позволило вам пройтись, а вчера вы отдохнули хорошо, но почему? Да и стоит ли вести такую линию расчетов? Мы никогда не найдем истинны, слишком много факторов влияния. Мы это делаем именно потому, что нам этого хочется.

Анастасия поняла, что это действительно так.

— А этот рисунок я написал так, как мне это показалось в данный момент наиболее подходящим, под мое настроение и под ваше состояние, — он развел пальцы в стороны, как бы делая широкий жест. — Видели бы вы себя со стороны.

— А что такого во мне? …

— О… — многозначительно потянул он. — Вы парили, вы просто излучали состояние этого утра. Вот я и нарисовал вас так.

— Спасибо.

— Спасибо вам, я только художник.

Они расстались. Анастасия целое утро думала об этой встречи, а придя домой, встала перед зеркалом и постаралась приспустить платье с плеча, так, как это было на рисунке. Но угол зрения не позволял это сделать. Он нарисовал немного снизу, а она смотрела только сверху.

На следующий день, когда чуть засветало, она снова побежала в развалины конторы. Старичок пришел чуть позже, но пришел. И они снова говорили. Он даже не удивился тому, что она пришла. Он просто сел и начал рисовать. В этот раз Анастасия уже знала, что он рисует ее, ей не терпелось увидеть результат. Она пыталась не крутиться, но это не нравилось Сильвестру Павловичу. Он шутил, а она смеялась и вертелась на стульчике, а он продолжал рисовать.

По окончанию работы барышня подбежала, можно даже сказать, подлетела, и впилась глазами в рисунок. Она была нарисована в пол-оборота. Стройная спинка, гордо поднятый подбородок, волосы завязаны в косу, сверху красовался венок из полевых цветов. Немного смутилась. Плечо было пологим, как сугроб после вьюги, гладким и длинным. Платье спало с него и лежало на локте, спина была открытой.

Анастасия смотрела, а художник в это время говорил, о чем думает девочка на рисунке. Он рассказал даже маленькую историю, как бы продолжение ко вчерашнему сюжету и сегодняшнему наброску.

Слушала, а сама смотрела на маленький бугорок, что выступал из-за руки. Нежная грудь выглядывала и смотрела на вас, она пряталась за руку, как малое дитя прячется за мамку, когда видит чужого.

Она не сказала ни слова Сильвестру Павловичу, смотрела и слушала его. Лишь в конце он добавил, что не надо себя приукрашать, мы и без того все открыты. Так и здесь, нет потребности снимать с человека его оболочку, достаточно просто посмотреть глубже, оторваться от реальности, представить его характер, настроение и мысли. И это даст недостающие детали, именно это он как художник и попытался сделать.

Анастасия весь день парила в облаках. Убежала в лес и очень долго бродила по нему. Ушла к дальнему, «карасьему» озеру, так его звали мальчишки. Идя к нему, хотела только одного — искупаться. И не просто искупаться, а без ничего. Как говорил старичок, без оболочки. Ушла в его дальнюю часть. В воздухе гудел зной и пронизывающий стрекот кузнечиков. Погрузилась в воду и поплыла. Вода была торфяной. Тело проваливалось в его фиолетово-коричневую мглу и с берега невозможно было рассмотреть ее наготу. Но на берегу никого и не было.

Она вышла, легла на траву среди камышей и подставила свою грудь под солнце. По телу забегали жучки, они щекотали. Прилетели стрекозы и засуетились вокруг. Анастасия лежала и думала о том рассказе и о его продолжении.

В этот день она легла спать пораньше, но не могла уснуть из-за мыслей. Ей хотелось хоть сейчас отправиться туда к художнику, чтобы услышать его продолжение и увидеть новые рисунки. Ночь тянулась очень долго. Сон был непродолжительным и неглубоким.

Шла к развалинам спеша душой, но ноги ели-ели волочились. Что он нынче нарисует? Пришла, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом, но Сильвестра Павловича не было. Обошла этаж, спустилась ниже, обошла и его и спустилась на первый этаж, но и там художника не было. Снова поднялась наверх. Он сидел как ни в чем не бывало и рисовал.

Анастасия спросила, где он был, уже как пол часа его ищет и не заметила, как тот прошел. Он ответил, что видел ее и видел, что она кого-то искала, но не стал ее окликать. Анастасия поинтересовалась, будет ли сегодня продолжение. Художник ответил, что уже давно рисует. Тогда она спросила, почему без нее, разве такое возможно? И он ответил, что возможно, ведь герой нужен только для мыслей и воображения, а остальное дойдет. Однако художник поблагодарил ее, что она пришла. У него не получается кое-что, и поэтому он попросил ее присесть не на стул как вчера, а сесть прямо на пол.

Как могла поудобнее устроилась на облупившихся досках. Иногда сидела, иногда садилась на колени, а иногда просто ложилась и смотрела в потолок. Сильвестр Павлович молча рисовал. Ей казалось, что он про нее забыл, хотела встать, но он попросил еще немного полежать, скоро закончит, и тогда она сможет размять свои ножки.

Анастасии очень хотелось увидеть, что там. Старичок менял листы, черкал и откладывал в сторону. «Что-то там у него не получается», думала она и тяжело вздыхала. Он закряхтел и наконец сказал, что все. Она взлетела и очень осторожно подошла.

Рисунков было несколько, они как серия дополняли друг друга. Вот она сидит, вот облокотилась на стол, вот легла на спину, а вот на живот, здесь она смеется, а здесь задумчиво смотрит в окошко.

Смотрела на свое отражение. Вглядывалась в свои очертания. Узнавала себя буквально во всем, в каждой черточке, в каждом штрихе и тени. На одних рисунках она была в платье, на других оно лежало рядом, а на некоторых оно просто висело на поясе.

Анастасия попросила их посмотреть. Он протянул стопку. Взяла в руки и пошла к окошку, присела на пол, разложила и начала по одному разглядывать. Смотрела долго и очень внимательно.

— Неужели я такая? — Спросила у художника.

— Нет, — ответил он, — вы намного лучше, я лишь нарисовал жалкую пародию.

В это время он продолжал рисовать. Не мог сидеть сложа руки, его пальцы сжимали карандаш, а рука сама водила его. Он снова рисовал.

— Я не думала, что так… — сказала она.

— Конечно же нет, ведь я не знаю, как должно быть, я только могу представить — он смотрел то на нее, то на лист бумаги.

Она украдкой слегка оттянула ворот платья и заглянула внутрь. Он улыбнулся. Его карандаш, не останавливаясь, продолжал бегать по листку.

— Не стоит сравнивать мое видение с реальностью, я не фотографирую, а рисую. И даже если бы все рисовал с натуры, то есть с вас, то наверняка многое не соответствовало бы действительности, потому что я так вижу, а вы по-иному.

Сидела еще долго и рассматривала эти рисунки. Перекладывала, клала на пол, вставала, ходила, смотрела в окно и снова брала рисунки.

— Что тебя смущает? — спросил он.

— Стараюсь смотреть, что за ними.

— И что же ты видишь? — был логичный вопрос.

— Не знаю, вы нарисовали меня очень красиво, я так думаю. Мне это нравится, но это ведь только наброски. Что вы хотите дальше нарисовать, что?

— Ох, милая барышня, если бы я знал. Это что-то, что напоминает вдох. Каждый новый вдох не похож на предыдущий. Иногда мы вдыхаем по рефлексу, потому что иначе умрем, а иногда вдыхаем свежий ветер, и мы его чувствуем, нам сразу кажется, что мы на море или в морозном лесу. А может вы вдохнули сырость и очутились в осенний день. Мы вдыхаем, потому что нам хочется это ощутить. Каждый вдох незабываем. Жаль тех, кто этого не замечает. Для них это только физиологическая потребность, наполнить свои легкие кислородом. Они слепы. Что я могу нарисовать исходя из этих рисунков? … Может это будет страсть твоей души, твои переживания и воспоминания, а может грусть о прошлом и страх о будущем, а может томление женского тела. Откуда мне знать… Я творю, не могу ответить на такой вопрос. Пытаюсь понять вас, барышня, а рисунки помогают этого добиться.

Она молчала, задумалась над собой. Уходя, спросила, будет ли Сильвестр Павлович завтра утром. Он ответил, что обязательно придет и просит ее тоже подойти. Анастасия уходит и целый день проводит в размышлениях. Разговаривает с подружками, но она их не слышит, ее мысли остаются при ней, они не дают ей покоя. У себя на сеновале вспоминает о рисунках, как на них изображена, и что в это время могла думать и чувствовать. Постепенно погружается в мир грез и фантазий. Ее тело само играет, само подставляет себя под кисть художника, и уже она рисует. Анастасия сама становиться художником. Начинает понимать себя, не только наяву, но и в том рисованном мире. Начинает понимать, что от нее хочет Сильвестр Павлович. Ему нужна не форма, а чувства, то, что твориться внутри ее тела, ее сознание, ее переживания. И как только она это поняла, сразу воспарила к небесам.

Анастасия испытала настоящее наслаждение от сознания тех чувств, что в ней скопились, ее внутренняя любовь.

На следующий день пришла и приготовилась как актриса. Но актриса играет чужую роль, а она — свою. Анастасия погрузилась в свои мысли, в свой мир, в свои долгие и сладкие грезы. Думала о нем, о своем единственном принце, о котором так долго мечтала и которому уделила так много времени.

Анастасия помнила его губы, их вкус и поцелуй, знает его руки и все тело. Знает, как оно пахнет, чувствовала его волосы. Но не это было главное во всем, а то, что она его любила, как она его ждет. В ее душе чувствовалась тоска, непроснувшаяся любовь. Она как цветок после спячки тянется вверх, готова открыться солнечному лучику, она просто этого жаждет.

В ее головке вертелись мысли, они сменяли друг друга. Порой их было так много, что голова начинала кружиться. Тогда Анастасия прижимала руки к груди, подгибала колени и широко раскрывала глаза. Головокружение постепенно проходило, наступала реальность, но внутри все вертелось и кружилось, оно было сладостным и томным. Снова закрывала глаза и пускалась в водоворот своих чувств.

Память не давала покоя, она не отпускала ее. Хотелось продолжения, развития событий, хотелось закончить начатое, но сознание Анастасии говорило о другом — не сейчас, не так рано, подожди. Приоткрыла глаза. Посмотрела на потолок. На то, как там воркуют голуби, на то, как луч света пробивается сквозь пыль чердака. Она посмотрела на окна, на темные углы помещения, на блики, что играли на стене, на пожелтевшую фотографию, что висела в рамке. Смотрела и радовалась этому прекрасному моменту, этому чистому воздуху, тому, что где-то жужжит шмель.

Сильвестр Павлович сидел на своем стульчике и внимательно смотрел на нее. Его рука перестала водить карандаш, он смотрел и думал. В его глазах читалась летопись. В них были длинные строки истории, они были прозрачны как роса. Анастасия улыбнулась ему и застенчиво опустила глаза. Ее платье было растрёпано и помято.

Они выпили чай из термоса, что он прихватил с собой, погрызли печенюшки, а после расстались.

Все следующее утро девочка проспала. Она спала так сладко, что ей не хотелось просыпаться, расставаться с грезами. Всю ночь путешествовала. Побывала в Испании и Париже, успела побывать в Англии и Новом свете, а сейчас надо было вставать. Петухи во всю кричали, росса высохла, а вдалеке слышался рокот трактора. Она соскочила, побежала к умывальнику, плеснула в лицо горсть холодной воды, и, взвизгнув, помчалась к художнику.

Его не было нигде. Несколько раз обежала все здание, заглянула в каждую дверь, но его не было. Сильвестр Павловича не было нигде. Подошла к его столу и разочарованно присела. Только сейчас заметила небольшой клочок бумажки с аккуратной надписью: «Для Вас, барышня». Анастасия, не задумываясь, открыла полуразвалившийся стол и увидела там белую папку. Осторожно, как драгоценность, достала ее, замерла, ожидая, пока сердце успокоится, и осторожно приоткрыла ее.

Здесь были знакомые ей рисунки. Но теперь она смотрела по-иному, в них был не просто ее образ, в них она почувствовала глубину. Перевернула лист. Он зашуршал и лег на пыльный стол. Под ним оказался новый рисунок. На нем еле заметные штрихи. На этом рисунке она сидела на коленках, выпрямив спину как тополек, руки подняты кверху и запрокинуты за голову, подбородочек горделиво приподнят, а взгляд спокойный и гордый. На этом рисунке она увидела себя без одежды. Это выглядело ненавязчиво, как-то естественно, как будто так было всегда.

Анастасия присмотрелась к эскизу, вспомнила, когда так сидела. Но тогда на ней было платье, а сейчас она чистая, как лист бумаги. Просто удивительно, как меняет человека его оболочка. Положила лист в сторону и взглянула на следующий. На нем она по-детски лежала на подушке, ее ножки были согнуты, гольфы натянуты чуть выше колен, а на теле простая белая рубаха. Она спала, волосы растрепаны, колено поджато почти к плечу, ей что-то снится. Анастасия знала, что она уже неоднократно просыпалась так, ее пальчики лежали между ног, слегка касаясь едва пробившихся волосиков. Она вздрогнула, как будто только, что коснулась их.

Положила рисунки на стол и отвернулась. Было сильное желание посмотреть на них снова, но не могла. Спросила себя: «Откуда он все это знает, как он смог ее понять, почувствовать?» Осторожно привстала и подошла к окну. Весь двор зарос бурьяном, по нему бегали откуда-то взявшиеся овцы. Все казалось таким мирным и спокойным, как будто время остановилось.

Отошла от окна, вернулась к столу, но не коснулась листков, а только мельком взглянула и тут же отвела взгляд, но этого оказалось достаточно. В душе все екнуло. Она сразу перенеслась на подсолнечное поле. Примерно недели полторы назад, когда уже вовсю зацвели подсолнухи, Анастасия пошла к ним. С детства любила это поле, еще маленькой девочкой бегала на него, выбирала самый большой подсолнух, срывала, шла на опушку, что ближе к лесу, ложилась и щелкала семечки. В этот же раз она забрела в него так далеко, что не было видно конца. Подсолнухи выросли такими огромными, что скрывали ее с головой. От них исходил медовый запах, все руки были желтыми от пыльцы, а над головой летали одинокие пчелы. Им не было дела до нее, у них был свой план по сбору нектара. Иногда прилетали стрекозки, но тут же улетали. Подсолнухи, как огромные деревья, тяжело качались из стороны в сторону. Их желтая голова клонилась к земле. Лишь юнцы поднимали мордашки к солнышку, подставляя свои черно-пепельные щечки под его лучики.

Анастасия устала бродить по этому бескрайнему полю, не было слышно шума машин. Остановилась, сорвала несколько подсолнухов, положила на землю, а сама села рядом. Стволы были такими крепкими. Она облокотилась на один из них и прикрыла глаза. Листва качалась, то прикрывала лицо девочки от палящего солнца, то опять открывала. За зноем наступала прохлада, затем ветерок и снова зной.

Легла на землю и прислушалась к звукам, что ее окружали. Они были совсем другими, не такими, как в лесу, более звонкими, и не такими, как на лугу, более густыми. Здесь мало было кузнечиков, в основном жужжали шмели и пчелы. Посмотрела в небо. На голубом фоне пролетали темные тени жирных насекомых. Они пыхтели, кружились, с разгона врезались в подсолнечную площадку, цеплялись за него своими мохнатыми лапками и начинали искать свой нектар. Анастасия присмотрелась к их поведению. Пушистое брюшко было все покрыто густым слоем пыльцы, они пытались его стряхнуть, но тут же прилипала новая. Тогда они от бессилия взлетали и перелетали на новый подсолнух, как будто там пыльцы меньше.

Над полем висела звенящая тишина. Жара придавала дополнительные оттенки этому звуку, он становился более звонким и высоким, но эта была тишина. Она встала во весь рост. Расстегнула ворот платья. Ветерок, что гулял по цветам, скользнул вдоль личика и прошмыгнул за ворот, коснулся своей прохладой ее тела. Развязала шнуровку у себя на плече, потянула ее вверх и отпустила, ткань колыхнулась и соскользнула вниз.

Стало до такой степени свободно, что от радости закричала и побежала по полю. Тяжелые шапки подсолнухов сгибались под ее натиском. Они сопротивлялись, но уважительно склоняли головы. Желтые бархатистые лепестки касались ее рук, кожи на животе, ее плеч. Она остановилась, посмотрела на себя и охнула. Стояла раздетой в этом цветущем саду и свидетелем этому были лишь его обитатели. Еще раз вздохнула всей грудью, жара смешалась с прохладой, внутри защекотало. Анастасия повернулась и побежала к тому месту, где оставила платье. Казалось, что она в раю. В том самом раю, откуда приходят все души. Они сейчас здесь, но она их не видит, только они смотрят на нее и улыбаются ей в лицо.

Расправила платье, легла рядом и задумалась. Она не придавала большого значения своему телу. Считала, что это подарок природы: кому-то нежное и стройное, кому-то толстое и тяжелое, а кому-то безобразное. Считала, что надо быть благодарным за любое тело. Оно не наше, мы только временно в нем, и за любым телом надо только ухаживать как за цветком, иначе оно завянет. Жаль тех, кто возгордился своим телом и начинает чуть ли не молиться на него. Что остается внутри, когда тело приходит в негодность, когда оно начинает увидать? Ничего. Только пустота и жалость к прошлому.

Ей нравилось смотреть на себя. Это чувство томления появилось не так давно, всего несколько лет назад. Наблюдала как меняется ее фигура, как появляются чисто женские признаки: бедра, животик, грудь, походка и голос.

Она лежала в подсолнечном поле и млела от удовольствия. Маленькие муравьи побежали по ножке и защекотали ее. Подтянула ее ближе к себе и посмотрела на этих наглецов. Те не понимали, что произошло. Все не так, нет песка, нет палочек и листочков, не тот запах. Они засуетились и начали искать выход. Спустилась с неба бабочка и уселась прямо на коленку. Та сразу же начала приводить в порядок свои крылышки. Она их терла и поглаживала, ее туалет занял много времени. Бабочка пыталась избавиться от всех пылинок, что пристали к ней во время длинного полета. Затем она успокоилась, сложила крылышки и замерла. Луч солнца упал на бабочку, коленка нагрелась, бабочка приоткрыла свои крылышки и заморгала ими.

Тело Анастасии приобрело округлости. Грудь становилась женственной и все чувствительней. Кожа ощущала прикосновения и передавала через нервные клеточки весь спектр чувств. Он оказался такой огромный, как спектр солнечного света: от ярко-белого до мрачно-черного, а между ними все цвета и радости.

Сперва ее маленькие соски уплотнились, начали побаливать и раздражать, хотелось надеть прилегающую футболку. Затем под ними появился слабый бугорок. Девочка даже не обратила на него внимание, лишь спустя полгода обнаружила, что во время бега что-то под майкой подпрыгивает. Начала стесняться ходить с мамой в баню, боялась, что она это заметит, но мама заметила это раньше и купила ей первый лифчик.

Посмотрела на живот, на жучка, который поднимался все выше и выше.

— Куда ты, глупенький, ползешь? Там нет твоего домика. Он там, внизу, — осторожно подтолкнула его, он покатился, лапки замелькали в воздухе, он как по горке скатился прямо на землю, перевернулся и сразу побежал. — Вот так-то лучше.

Анастасия коснулась своей кожи, она была прохладной. Взглянула на свою ножку, что сгибалась в коленке, вторую подтянула под себя и пяточкой уперлась в попку. Дотронулась лодыжки, подтянула поближе ногу, ощутила упругость в мышцах, как натянулась кожа. Она уже была не маленькой девочкой. Ей хотелось, чтобы как можно скорее выросли волоски на лобке. Она стеснялась раздеваться перед подружками, а те наоборот хвастались своими жиденькими зарослями.

Ее тело было гладкое, как чистый лист бумаги, который сейчас держала в руках. Стояла перед столом и смотрела на этот рисунок. Она была на этом поле среди подсолнухов.

Смотрела и в то же время не узнавала себя. Была какой-то другой. Могла ли она смотреть на себя со стороны? Но девочка знала то, что в ней рождалось. Она присела. Ей снова захотелось очутиться там. Почему? Не важно, но именно там. На нее с рисунка смотрели глаза, как будто смотрела на художника, и теперь ее взгляд отразился через него на этом листе.

Анастасия аккуратно собрала все листы. В папке еще осталось несколько рисунков, но их не посмотрела, не могла сейчас этого сделать, пока не окажется на том поле, среди тех самых подсолнухов. И тогда сбросит с себя оболочку, оставшись совершенно одна. Девочка окунется в мир мечты. Ей очень хотелось пережить эти мгновения. Она поняла, что не все было закончено в тот раз, не все… осталось, что-то очень важное. Что?

У нас у всех свои причины быть там. Для каждого из нас есть свой мир, доступный только ему, и никто не может в него попасть. Это наш мир, наша душевная радость и боль, наши мечты и память. У кого-то этот мир как чулан, покрыт паутиной и пахнет старыми вещами. Но есть миры цветущее, они наполнены жизненной силой, оптимизмом, улыбкой и теплом. В этих мирах мы начинаем впервые ходить, делать робкие шаги, совершать первые ошибки. Наш мир — наш наставник, он учит нас. Надо быть только прилежным учеником. Он дает возможность многократно испытать то, что дано только для тебя — душевную страсть, любовь и радость.

Анастасия лежала среди огромных желтых подсолнухов. Подставила себя под солнце, и оно так нагло смотрело на ее обнаженное тело. Ей это нравилось. Легкое движение тела… прикосновение пальчиков и… барышня вздрогнула, прогнулась и…

Всему есть начало

1. Полет

Самолет затрясло, словно он ехал как телега по каменной дороге. Слова стали обрывочными и какими-то смешными, вот только было не до смеха. Где-то в хвостовой части раздался оглушительный грохот, словно вырвало люк. Сердце сжалось и молниеносная мысль «Ну все». Дальше Юля уже не могла даже мыслить, стало не то что бы страшно, а как-то обидно.

«Интересно, как часто самолеты терпят крушение», — после минутной тряски подумала она, но в голове никак не хотели всплывать статистические цифры, а ведь помнила, даже интересовалась этим. Женщина, что сидела рядом, глубоко выдохнула, постучала себя по груди, будто выбивала пыльный ковер, и уже с радостью, что все кончено, улыбнувшись, гордо заявила:

— Это еще что, я вот летела в Сочи, так час кружились. Шасси не вышло, думала все, попрощалась…

Юля улыбнулась, мол, понимаю, да, всякое бывает, а сама думала: «Что же все-таки так грохотнуло?» Появился бортинженер, стал заглядывать в иллюминаторы, убежал в хвост, но, не найдя причины, сообщил, что неплотно закрыл люк. Ага, кого он решил обмануть, там ведь датчики стоят, иначе бы не взлетели.

Девушка посмотрела в иллюминатор, вроде все нормально. Самолет резко набирал высоту, ее вжало в кресло, и соседка, вытаращив глаза, опять захлопала себя по груди. Юля не любила летать, почему-то боялась этих воздушных монстров. Понимала, что глупо, миллионы каждый день взлетают и садятся, но вот боялась и все.

Через пару минут загорелось табло, что можно отстегнуть ремни. Женщина тяжело выдохнула и, опустив глаза вниз, тут же полезла в свою сумочку. Юля летела на свадьбу к Ларисе, сама же после того, как вышла замуж, уехала к мужу в Энгельск, что рядом с Саратовом. Всю жизнь прожила в Кургане и вот — новый город на Волге, а подружка так и осталась в Тюмени.

Они вместе закончили ТюмГАСУ по специальности «Архитектор». Юля хотела проектировать загородные дома, сама выросла в частном доме и прекрасно понимала, что в нем необходимо. Порой смотрела на чужие проекты и смеялась, для кого они строят? Ведь загородный дом — это как мини-крепость, там должно быть все, и кладовки, и топочная, и подвал, и пусть мини, но мастерская. А как они выглядели? Это просто ужас. Да, были интересные проекты, но в них невозможно жить, либо все мелко как в муравейнике, либо огромные комнаты. Интересно, а как они намерены их отапливать? Архитекторы просто делали красивые проекты, но большинство из них были нежизнеспособными: то стены тонкие, то окна огромные. Это же Сибирь, тут вообще-то холодно бывает.

Пролетели два часа и объявили, что самолет пошел на посадку. Как только Юля застегнула ремень, опять началась тряска. «Что за невезуха», — только и успела подумать она, как ее резко вжало в кресло, а через секунду подбросило вверх. Кто-то завизжал, через секунду наступила тишина, словно отключили звук, за ним последовал надрывающийся рев турбин и снова голоса. Юля мысленно перекрестилась, хотя не верила в эти глупости. И все же, на душе чуточку полегчало. Соседка вцепилась руками в подлокотники, будто они куда-то от нее убегут. Опять тряхануло и самолет заскрипел. Казалось, его выворачивают, крутят, сжимают и пытаются растянуть словно ластик.

Лена закрыла глаза, стало намного хуже, она слышала скрип, вой двигателей и панические голоса пассажиров. Посмотрела в иллюминатор, самолет летел через облако. Крылья то пропадали, то опять появлялись. Они словно махали то вверх то вниз. «Как они так могут? Почему еще не сломались?» — подумала Юля и так же, как соседка, вцепилась в подлокотники.

Резкое падение. Ее тело подпрыгнуло, на мгновение она ощутила невесомость, за которым последовало жесткое приземление в кресло и опять вой турбин. «Никогда больше не полечу на самолете, никогда!» — твердила про себя девушка, стараясь тем самым успокоить. А что она могла сделать, вот что? Ничего. От этого ей действительно стало спокойней, а после она вспомнила, как ее отец говорил: «Представь, что ты находишься в испытательной кабине для летчиков. Им запускают разные экстремальные программы, из которых они должны найти выход. Но, что бы ни происходило, как бы ни тряслась их кабина, они все равно находятся на земле. Они в безопасности».

Самолет дернуло, словно кто-то схватил его за хвост. Все, кто сидел, по инерции устремились вперед, но тут же их бросило назад, словно невидимая рука подтолкнула его к земле. «Это точно конец», — обреченно сказала себе Юля, почему-то подумала о маме и Борисе, своем муже. А ведь она так и не родила, все оттягивала, мол, через годик, потом, не сейчас. Стало грустно и на душе как-то пусто. Что произойдет, если ее не станет? Самолет наклонило на правый борт, и он, словно истребитель, ушел в сторону. «Да ничего не произойдет», — сама себе ответила она и посмотрела в иллюминатор, но там была только серая мгла.

Женщина, что сидела рядом, покраснела словно рак, она сжимала глаза как можно сильней, будто это поможет. Страх, вот что убивает человека. Юля как-то спокойно смотрела на всех, она ведь знала, что это всего лишь симулятор полетов и через несколько минут все закончится. Но пассажиры приняли все близко к сердцу и поддались своим воображениям. Страх завладел их сознанием.

Еще пару минут самолет прыгал то вверх то вниз. «Как он еще не развалился?» — и вдруг Елена увидела землю, сердце так и запрыгало от радости. «Все закончилось, все позади», — она готова была захлопать в ладоши и толкнуть свою соседку, — «смотрите же, смотрите». Но женщина окаменела от ужаса, теперь ее лицо было пергаментным, как предсмертная маска.

Еще с минуту самолет прыгал, и вдруг все стихло, все завертели головами, спрашивая друг друга, а что это было. Появились улыбки, даже смех, а когда колеса со скрипом коснулись посадочной полосы, сразу раздались аплодисменты. «Я же вам говорила, что все будет хорошо», — мысленно сказала девушка и посмотрела, как мимо проезжала диспетчерская вышка.

— Юлька! — Первое, что услышала она, когда вышла из терминала. — Лариса мчалась ей навстречу, не забывая при этом махать руками. — Юлька! Юлька! — еще несколько раз прокричала она, слово девушка могла ее не заметить.

Лариса была похожа на большой цветок, что растет в чудном лесу. Ярко-желтый сарафан с синим поясом, бордовая сумочка, кремовые босоножки и рыжая шевелюра, увенчанная белой панамой. Ее глаза излучали детскую радость. Не стесняясь остальных пассажиров, она тут же бросилась на шею своей подружке.

— Как я рада, что ты смогла приехать. — Она обняла уставшую девушку, несколько раз чмокнула ее в щечку и тут же что-то прошептала на ушко, отчего Юля улыбнулась и покосилась на молодого человека, что стоял чуть подальше от шумной Ларисы.

— Это он? — Юля видела фотографии, что ей присылала Лариса, но вживую он выглядел намного моложе.

— Ага, — радостно сказала она и опять что-то зашептала на ушко.

— Слушай… — она не успела закончить, как Лариса замахала рукой, разрешая своему жениху подойти.

Вадим достал из-за спины небольшой букет и протянул его Юле.

— Спасибо, — удивившись такому вниманию, ответила она.

— Вадим, это Юля, Юля, это Вадим, — ткнув пальцем в грудь юноши, сказала Лариса.

Минут через пятнадцать они сидели в такси, которое, плавно покачиваясь, мчалось по городу. Юля еще не могла прийти в себя, что ее полет закончился. Где-то там, в глубине живота, что-то булькало, а сердце то успокаивалось то опять начинало лихорадочно стучать.

— Я приготовила комнату, будем вместе тусоваться. Мой Филька, это кот, ты его знаешь, арестован, не выпускай, он все цветы у бабушки слопал. Сказала, если увидит его, выкинет на улицу.

Пока они ехали, Лариса то прижималась к своей подружке то разворачивалась на сто восемьдесят градусов и лезла к своему жениху, а тот, похоже, был ужасно доволен, что на него обратили внимание. То опять возвращалась к Юле и снова начинала говорить всякие глупости.

Юля старалась не пялиться на Вадима, как-то неприлично, но женское любопытство так и толкало, пусть краешком глаза, но взглянуть на него. Свадьба — это чудное время, если ты влюблен. Тогда все превращается в настоящую сказку, где ты принцесса, а он принц. Сбываются все твои мечты. Столько желаний, что даже не знаешь, с которого начать.

Юлина свадьба давно уже прошла, но отголоски все еще витали вокруг нее, поэтому она понимала подружку, которая все никак не могла оторваться от своего мальчика. Юля закрыла глаза, воспоминания ужасного полета. Но через минуту на их месте появились сладкие мысли о поцелуях. Ах, тихо выдохнула девушка и сжала руку подружки. А та снова защебетала, словно уже вечность не виделись, а ведь еще вчера почти целый час трепалась по скайпу.

Юля как-то застенчиво стояла в комнате, выходила на балкон, за ней хвостиком бежала Лариса, а за ней следовал Вадим. Вот так гуськом они ушли в город. Юля продолжала присматриваться к Вадиму, ну не могла она этого не делать. Может чистое любопытство, а может женская оценка, каков он, что в нем есть интересного? Юля смотрела, а в голове роились мысли, о чем он думает, что говорит, как обнимается и целуется. Она подумала бы и дальше, но ее вечно возвращала в реальность Лариса.

«Хм… Какой-то он бука, совсем не видит меня», — думала Юля и даже чуточку обижалась на Ларисиного жениха. Они держались за ручки, словно боялись потерять друг друга в полупустом кафе. Было даже смешно смотреть на них. Юля улыбалась, слушая их, а он все продолжал игнорировать ее. «Влюблен», — наконец сделала она свой окончательный вердикт. «Он обречен какое-то время быть счастливым», — Юля тяжело вздохнула, вспомнив свою свадьбу. «Наверное, и я была такой же глупой и наивной, словно ребенок», — думала она, стараясь вспомнить Бориса.

Зачем эти свадьбы, разве они что-то значат? Так, юридический акт в документе, подпись и свидетельство юридической ответственности, словно влюбленные уже что-то совершили. У нее есть сосед дядя Гриша, они с тетей Клавой так и не расписались, а ведь любят. Юля знала точно, что любят, это и так видно. А вот Марина Степановна, мамина знакомая, та уже третий раз вышла замуж и, похоже, не последний.

Любовь нельзя ограничить рамками закона, нельзя наложить меру ответственности, нельзя ограничить в свободе. Любовь либо есть, либо ее нет. Природа подарила человеку удивительную способность любить.

Юля смотрела на подружку, улыбалась и думала о чем-то своем.

2. Антошка

В комнате, где временно устроилась Юля, был полный бедлам, дверь то открывалась то с шумом захлопывалась. Таскали вещи, между ног бегали дети, через них переступали как через маленьких щенят, что вылезли из своего ящика и начали изучать новый мир.

Те что постарше лезли к родителям, им хотелось быть в курсе событий, те что помладше залезали в шкаф, устраивая там свой домик. А совсем маленький Антошка, ему, наверное, и трех лет еще не было, ползал под кроватью и что-то там пел. У него был свой мир, он то бурчал, то разговаривал с воображаемыми героями, то махал руками, представляя, что он зайчик.

Антошка выполз, неуверенно покрутил головой и, быстро подойдя к цветку, что стоял на полу, стал стягивать с себя штанишки. То, что Юле нравилось в детях, так это их открытость, у них нет комплексов, нет правды или лжи, нет красоты или уродства, нет стыда. Мальчик, пыхтя, наконец стянул свои штанишки, аккуратно опустил их ниже коленок. Пошлепал по ним и, убедившись, что они теперь никуда не денутся, посмотрел на своего писуна.

Невольно Юля улыбнулась. Что за странные создания мальчики, совсем не похожи на девочек. Их персик то торчит, то болтается, то они теребят его пальчиками, то просто сидя на полу внимательно рассматривают, будто это настоящее сокровище.

Антошка выпятил свой животик вперед и, о чем-то серьезно подумав, стал писать. Струйка зажурчала, Юля опять улыбнулась и уже с интересом стала смотреть на этот процесс.

Когда она сама была маленькой, еще ходила в садик, с любопытством смотрела, как Светлана Степановна, она запомнила, как зовут нянечку, меняла шортики Степе. Тот вечно куксился и плакал. После тихого часа всегда просыпался мокрым.

В комнате никого не было, и Юля могла спокойно наблюдать за тем, что делал мальчик. Наконец струйка иссякла, он по-деловому взял свой стручок и потянул вперед, словно хотел посмотреть на сколько он может растянуться. Внимательно посмотрел сверху, отпустил и снова попробовал растянуть, а после, удовлетворенный, пыхтя, согнулся и стал натягивать свои штанишки.

— Постой, помогу, — присев рядом, поманила мальчика к себе.

Тот, неловко перебирая ножками, стараясь не упасть, сделал несколько шагов в сторону незнакомки и, подняв руки вверх, дал понять, мол, я не против, помогай. Его толстенький стручок покачивался из стороны в сторону. Юля опять улыбнулась. «И все же какие они странные», — подумала она и потянула трусики вверх. Через секунду штанишки были надеты, мальчик, не говоря ни слова, развернулся и быстро убежал в зал.

После того как Лариса согласилась выйти замуж и сообщила об этом своей маме, начались тайные переговоры. Марина Степановна, мама Ларисы, и Ольга Васильевна, мама Вадима, сперва по телефону, а после уже на очной ставке стали строить сложные планы свадьбы.

Как позже узнала Юля, жених хотел обойтись без церемоний, но невеста была непреклонна, ей требовалось шоу. Вадим, даже не сопротивляясь, сразу сдался. А что он хотел, на него насели сразу три женщины, Вадим отмахнулся от них рукой, сказав: «Вам надо, вы и делайте».

Шум в зале и смех, Юля потянулась и пошла на голоса. В комнате сидела Лариса, две ее тетки и старшая дочь тети Нади. Маленькая девочка сидела на руках и, похлопывая по груди, невнятно повторяла:

— Мама, мама.

— Да нет же, я не мама, — отвечала ей тетя Галя.

— Мама зе, мама… — продолжая шлепать по груди ладошками, говорила девочка.

— Нет, вот мама, — и она показала пальчиком на стоявшую рядом молодую женщину.

Девочка сперва улыбнулась, посмотрела на свою маму, потом на тетю, снова на маму. На ее лице то появлялась улыбка, то исчезала, она пыталась понять, кто же тогда та, у которой она сидит на руках. Ладошки коснулись груди тети, несколько раз шлепнули по ней, появилась улыбка. Уже чуть ли не смеясь, девочка опять радостно сказала:

— Мама зе, мама зе.

И опять по комнате полетел смех. Девочка сравнила и, видя, что у тети такая же грудь как у ее мамы, решила, что она тоже мама.

Юля вспомнила, когда была маленькой, ездила с бабушкой в поезде. В купе с ними была девушка, она подсела ночью, и Юля не заметила ее появления. А когда проснулась, увидела черные волосы, и сразу с криком: «Мама!» Почему так? Ведь до сих пор помнила тот момент и знала, что девушка не ее мама, ни капельки не похожа. И все же она к ней тянулась, и пока ехали, все время обращалась к ней «мама».

Детская логика — это иная вселенная. Там капуста — это целый мир, а бабочка — дракон, а что там курица или собака… Ребенок может рисовать простые линии, а в голове представляет путь единорога. Как долго Юля обижалась, когда выбросили ее красные штаны, а ведь они были волшебные, мама просто этого не знала.

Лариса не оставляла Юлю, таскала ее за собой. Они сходили в зоопарк, после прошлись по парку. Она трещала как никогда, рассказывая, какой у нее Вадя крутой. Юля кивала, ей-то какое дело до него, он ведь не ее жених. А впрочем, он даже ничего, думала она, вспоминая, как он выглядит.

Вечером Антоша опять пристроился к цветку, но в этот раз его засекли и, причитая, что так нехорошо, быстро усадили на горшок. «А почему нехорошо? — думала Юля, — что тут такого?» Она вспомнила про Зою, она жила буквально напротив ее дома и поэтому постоянно торчали у нее. Та только пошла в первый класс, их не пускали одних на речку, хотя какая уж там речка, так, ручеек. И все же, от греха подальше дядя Ваня (он был вечно смурной и кашлял потому, что курил) ставил в огороде, ближе к крану, большую металлическую ванну. Если ее оставить на солнце, то она так раскалялась, что казалось, брызни — и пойдет пар.

Девочки раздевались и лезли в воду, визжали, но из холодной ванны не вылезали. А иногда к ним приходила Светка со своим младшим братиком, он такой потешный, толстенький.

— А!!! — завопила Светка, видя, как Олег, стоя по колено в воде, писает прямо в ванну. — А!!! — опять завопила она и быстро стала вытаскивать малыша из воды.

У Юли не было ни старшего ни младшего брата, она с любопытством смотрела, что происходит.

— Что ты наделал? Как тебе не стыдно? Что, грядок мало? — возмущалась Светка, не зная, что теперь делать с водой.

А мальчик не сильно расстроился, отбежал в сторону и продолжил прерванное дело.

Юля не помнила, когда обратила внимание на то, что девочки отличаются от мальчиков. Ей было любопытно. Но ни мама ни бабушка ничего ей так и не рассказали. Почему, ведь было так интересно. Вот и сидела Юля в стороне, смотрела на Олега, как тот голышом бегал по их маленькой полянке.

Воду, конечно же, поменяли, и они уже все втроем, дрожа от холодной воды, втиснулись в ванну.

— Уйди, — кричала Светка, стараясь не пустить четвертого в их крошечный оазис.

А вечером Олег был весь чумазый, как он так мог испачкаться, с ног до головы. Светка усадила его в ванну и стала мыть.

— Можно я? — попросила Юля у подружки, и та сразу протянула ей металлическую кружку вместо лейки.

— В лицо не лей, будет плакать, — предупредила она и тут же упорхнула за Зоей собирать крыжовник.

— Не бойся, я аккуратно.

Олег сидел в ванной и шлепал от удовольствия руками по воде. Через секунду Юля была мокрой. Взяв кружку, она стала осторожно поливать голову мальчику. Тот чуть морщился, но даже не думал плакать, похоже, ему нравилось. И девочка осмелела, стала тереть голову, стараясь смыть песок, что застрял в волосах.

— Ну вот, молодец, — приговаривала она, набирая полную кружку уже теплой воды. — Будешь сверкать.

Лицо как у индейца в рисунках. Он чихал, тер глаза, немного куксился, но зато стал похож на человека. Постепенно Юля перешла к шее, спине, рукам. Ладони так и не хотели отмываться, нужно было мыло. Девочка покосилась на своих подружек, те были заняты своими делами. Юля для видимости потерла коленки мальчика, а после, как бы продолжая его мыть, коснулась его перчика.

«Странно все это, — думала она. — Зачем он нужен?» Но любопытство не отпускало, и ее пальчики еще какое-то время изучали его. Олег смеялся, будто щекотно, брызгался водой, и по лицу Юли текла вода. Она убрала руки, поставила мальчика на ноги и несколько раз окатила водой из кружки.

Стараясь не упасть, он выкарабкался из ванны и сразу побежал к своей сестре за порцией крыжовника.

— Какой ты чистый! — возмутилась Светина мама, увидев чумазого Олега. Он просто уселся в грядку и стал вытаскивать морковку.

— Я мыла его, — тут же заявила Юля, не веря тому, что мальчик успел всего за минуту так увазюкаться.

Говорят, нет ничего хуже, чем пожар, переезд и свадьба. Все куда-то бегают, какие-то обязательства, кто-то с кем-то договаривается. На свадьбе может не быть теща, свёкра, матери невесты или жениха, но ни одна нормальная свадьба не обходится без тамады.

— Ну, все, — вечером заявилась Ольга Васильевна, мама жениха. Устало сев на диван, заявила, что дело с ведущим решено.

Через полчаса все разбежались, даже Лариска, и та покинула Юлю, в квартире осталась малышня. Но старшие так увлеклись игрой в свой домик, который устроили в шкафу, что кажется, не заметили, как пролетел день.

Антоша засеменил босыми ногами, Юля проводила его взглядом, переживая, чтобы он ничего не стащил с полки, и уж тем более не проглотил какую-нибудь таблетку, что лежали в тумбочке. Она нехотя встала и пошла за ним.

Мальчик забежал в комнату, шустро стянул с себя шортики и, выпятив вперед живот, пристроился у горшка с цветком.

— Да ты настоящий самец, — улыбаясь, сказала Юля. Присела рядом и, придерживая его пестик, чтобы не забрызгал шторы, стала смотреть, как он писает. — Пометил территорию и теперь будешь все время сюда бегать?

— Гу… — задумчиво сказал Антоша и, задрав повыше рубашку, посмотрел на свой живот.

— И по тебе будут сходить с ума девчонки, потом плакать и лезть целоваться, — она тяжело вздохнула.

— Гу… — философски ответил он и, закончив свое дело, стал натягивать трусики.

3. Почему они не такие как мы?

Юля с папой зашли в гости к соседке, тете Люде, чтобы помочь собрать шкаф, который она купила на днях. Тетя Люда жила одна, как нынче говорят, мать одиночка, вот папа иногда и заходил, чтобы помочь.

— Почему так устроены люди? Я не могу тебе сказать, — говорил папа своей дочери, сидя у кроватки, в которой спал маленький Витя.

— Природа создала мальчиков и девочек. Наверное, так правильно, — задумчиво сказал он и пальцами стал подкручивать немного разболтавшиеся гайки у кроватки.

Мальчик сладко спал, раскинув в разные стороны руки и ноги. В комнате было жарко, и только толстый памперс прикрывал его розовое тельце.

— Пап, а вот почему так? — спросила Юля.

— Почему? Я и сам не знаю.

— Как? — удивилась маленькая девочка.

— Я понятия не имею, почему природа решила, что животные, в том числе и человек, должны состоять из мальчиков и девочек. Наверное, это для размножения.

— Для чего?… — девочка скривилась, будто ей показали червяка.

Юля раньше спрашивала маму почему, но та вечно отмахивалась, мол, маленькая, потом все узнаешь. А когда спросила бабушку, так та чуть ли не стала плевать через левое плечо, будто ее спросили о чем-то ужасном. Оставался только один выход — спросить у папы.

— Да, именно для размножения, — спокойно ответил он и нагнулся пониже, чтобы лучше рассмотреть шарниры перегородки, которые должны опускаться. — Любовь вторична. Главное — продление рода, это касается всех: жучков, рыб, человека.

— А по-другому никак?

— Пока нет. Сам процесс ты узнаешь позже, но то, что отличает тебя от него, — тут он ткнул пальцем в кроватку, имея в виду мальчика, что сладко спал. — Не так уж и много.

— У меня пирожок, а у…

— Что у тебя? — чуть ли не смеясь, переспросил папа.

— Пирожок, — немного неуверенно ответила девочка, — так мама говорит.

— Пирожок значит…

— А ты что, не знал? — немного удивилась Юля и заглянула под кроватку, где папа копошился.

— Ну почему же… А что тогда у мальчиков?

— Пальчик, — тут же выдала дочка.

— Пирожок, пальчик, ну мама дает. Ну что же, она, впрочем, права. Именно в этом и есть основное отличие между мальчиком и девочкой.

— А зачем?

— Что зачем? — он осторожно выполз из-под кроватки, посмотрел на спящего мальчика и, приложив палец к губам, говоря тем самым, потише говори, продолжил. — Это ведь и есть органы размножения.

— Чего? — Юля почему-то покраснела, потерла нос и с каким-то недоверием посмотрела на своего отца.

Папа Юли знал, что его дочка рано или поздно все равно спросит об этом, но не думал, что ее любознательность проявится так рано. Он присел рядышком, вспомнил, как сам в детстве подсматривал за девчонками в кустах. Ему было так же интересно знать почему, как сейчас его дочке.

— Помнишь, мы были на даче у дяди Вити, — Юля кивнула головой. — Там еще бегала собака.

— Лейла.

— Точно, она после родила щенков.

— Ой, какие лапочки были, — девочка чуть ли не взвизгнула, вспомнив, как они пищали.

— Верно, лапочки, но папа щенков был Шайба.

— Шайба?

— Да, Шайба, так звали собаку, что бегала на соседней улице. Лейла — собака-девочка, сучка, а Шайба — мальчик, кобель.

— И…

— Чтобы появились щенки, нужен мальчик и девочка.

— Э… — протянула Юля.

— А у бабушки кошка вечно кричит и задирает хвост.

— Бабушка говорит, что она сучка.

— Это не совсем так, сучка — это собака, а кошка — это кошка. Просто когда она вот так себя ведет, хочет котика, чтобы у нее появились котятки.

— А мама?

— Что мама? — не совсем поняв вопрос, переспросил папа.

— Мама тоже так кричала и ползала по полу?…

— Нет, что ты, — тут отец не удержался и тихо засмеялся. — Нет, нет… — стараясь не разбудить мальчика, сказал папа. — У человека любовь.

— Что? — немного презрительно спросила девочка.

— Любовь.

— До гроба? — вспомнила клятву, что дают молодожены.

— Ну зачем же до гроба, просто любовь и все. В общем, мальчики и девочки разные по причине того, что надо иметь детей. Все… — не выдержав дальнейшей пытки, сказал отец Юли.

— Как сучка?

— Да, как сучка и кобель. Все…

Странные эти взрослые, чмокаются в кустах, что-то хихикают, жмутся, а потом еще ругаются. И почему из этого делают такую великую тайну? Если по телеку кто-то раздевается, то мама переключает программу, а вот если война и убивают, то без проблем, смотрите на кровь, мол, будете знать, как воевать. «Глупо, просто глупо», — думала Юля, сидя на кухне у тети Люды и попивая чай с конфетами.

И все же, почему мальчики такие, а она другая? Этот вопрос не давал ей покоя и она бежала за тетей Людой, помогать менять памперсы ее сынишки.

Лариска отчего-то дергалась, умудрилась поругаться с Вадимом. Тот, впрочем, не придал этому большого значения. Похоже, уже стал привыкать к подобным выходкам своей будущей жены. Лариска успела поплакать, помириться и опять поплакать. Юля вместе с ней сходила в ателье, где подгоняли платье под фигуру невесты. Та длинная, в детстве таких Юля называла каланчей, но тело Ларисы было пропорциональным, почти математически точным, нет ничего лишнего.

— А ты знаешь, — сидя в парке, начала было Лариса. — Светка, ты ее вчера видела, она, кикимора, умудрилась раньше меня выйти замуж, а ведь обещала первенство отдать мне. Но не это важно. Давно, сразу после окончания школы, тетя Люда, ну это ее мама, нам прочитала нравоучение относительно парней.

— Представляю… — сказала Юля, вспомнив, как выглядит Светлана. У нее лицо все помятое, губы опущены, словно что-то жует ужасно кислое.

— Тетя Люда сказала: «Мужчины — это скотины, которые на вас будут покушаться, но вы должны пресекать их грязные желания. Но замуж вам все равно придется выйти, потому что быть замужем — это прилично, значит, придется вам девочки потерпеть». Вот я и думала, что за грязные желания и почему надо терпеть?

— У нее проблемы с мужем?

— Не знаю, вроде нет. Дядя Виктор нормальный, не пьет, не матерится. Не знаю, почему она так. В школе я втюрилась в мальчика.

— Денис.

— Я тебе про него говорила? — Юля молча кивнула. — Даже целовались и немного зажимались, но мне это не понравилось. Он так и лез, так и пер, словно танк. Наверное, поэтому я убежала, а когда тетя Люда сказала, что мужчины скоты, вспомнила его и мысленно согласилась с ней. На душе было так грязно, словно тебя испачкали, ведь я помнила, как переживала, и спать по ночам не могла. Так почему она так о них?

Юля не могла ответить подружке, почему так. Она только вспомнила дядь Гришу, который бил свою жену. Его забирали в милицию. Кажется, был суд, но он возвращался, и теть Люда его прощала. Но проходили месяцы, и она опять вся в синяках, бежала подальше из дома. И все повторялось с начала.

Но не все же плохие. И вообще, когда-то ведь теть Люда любила своего мужа, но это, похоже, было уже слишком давно. И она как преданная собака не могла уйти от нерадивого хозяина. Убегала, но возвращалась.

— Мама была права, парни оказались действительно скотинами, а половая жизнь — грязью и мерзостью.

— Что? — удивилась Юля, не веря тому, что услышала.

— Это не я сказала, а Светка через полгода после свадьбы. — Она тяжело вздохнула и, посмотрев в глаза Юли, умоляюще спросила. — Это ведь не так?

— Дура она у тебя. Нет, конечно же, нет.

— А ты любишь своего?

— Да, — уверенно сказала Юля. — Да, — повторила она и сжала ладонь своей подружки.

— И я… Наверное, тоже…

— Что значит тоже?

— Я пыталась понять, что такое любовь, но так и не смогла.

— У тебя в пятницу свадьба, а она тут страдает.

Люда улыбнулась и, пожав плечами, продолжила:

— Я, конечно же, вроде люблю, наверное, все же да. Но не могу понять почему. Что это такое? Только не говори, что надо слушать сердце и еще что-то подобное, фигня все это, гормоны и не более. Я же все понимаю. Но хочу понять каково это — любить, может я еще не достигла этого пика, может там что-то еще есть? А?…

— «Все это делают», — сказала мне Маргарита в девятом классе. «Все это делают», — повторила она в десятом и гордо заявила, что лишилась невинности. Но ведь это же не любовь.

Люда хихикнула, поправила пальцами складку на платье и сказала:

— А знаешь, он лучше, чем Денис.

— Запомни: новая любовь не терпит призраков прошлого. Не сравнивай его, он у тебя потрясный, крутой, такой… Ну ваще. Я сама бы может того… Если была бы не замужем.

— Кто бы тебе дал, — весело заявила Люда. — Да и не в твоем он вкусе, знаю я тебя.

— Это точно, — согласилась с ней Юля. И соскочила со скамейки и дернула за руку Люду. Та чуть было не упала, потянула ее к себе и, смеясь уже вдвоем, они пошли дальше по шумной улице.

4. Игра в доктора

Что такое любовь, Юля и сама не знала, но сердцем как-то понимала, что это не те самые гормоны, что толкают обратить внимание на мальчиков. Это всего лишь химия тела, что заставляет его совершить основное действие — найти партнера для продления рода.

Любовь — это намного выше, но вот что? Она много думала над этим, наблюдая за Денисом, он был старше ее лет на пять, с ним встречалась Анжела. Юле казалось, что это и есть настоящая любовь. Юноша готов был часами стоять у подъезда, носить ей цветы и встречать каждый день у института, где училась девушка. А потом Юля увидела, как Анжела вернулась домой одна, ей самой стало больно, будто именно ее бросили. Она даже дома заплакала. Нет, это была не любовь, а ведь все было так красиво.

Домашний шум, подготовка к свадьбе. То все затихало и казалось, ничего не грозит, то опять налетал народ и снова разговоры на повышенных тонах. «Кому нужна эта свадьба?» — думала Юля, наблюдая за детьми в шкафу, которые устроили там свой штаб и начали новую игру.

— Сегодня мы играем в доктора, — громко и уверенно заявила Лека.

Она вечно придумывала что-то новое. Вчера играли в ученых. Лека посмотрела передачу «В мире животных» и решила собирать бабочек. Девочки, как могли, из марли, что принесла Оля (кажется, она стащила ее у мамы), сделали сочки и вышли на охоту.

— И где они? — возмутилась Юля, крутя головой во все стороны. Бабочки, что вечно летали, вдруг куда-то пропали, словно знали, что пришли «ученые».

Тихо пробираясь через кусты крыжовника, через заросли гороха, что рос вдоль забора, они внимательно всматривались в листву. Но бабочек не было.

— Ладно, — не сдавалась Лека. Перелезла через забор и двинулась в сторону картофельного поля, но и там их не было.

Это так обидно. Когда не надо, бабочки летают чуть ли не стаями, а вот когда они нужны для научной работы, все сразу исчезают. И все же девочки их нашли в поле, почти час бегали за ними, ловили и сажали в банку, что болталась у каждой на поясе. Научный интерес перерос в спортивный. И уже не думали, что ловят, главное сколько.

А вот сегодня Лека придумала игру в доктора.

Юля смотрела на детей, которые подальше от взрослых залезли в шкаф, а сама вспоминала свое детство.

— Ну что ты стоишь? — немного возмутилась Лека, обращаясь к Оле. — С тебя бинты и зеленка.

— А с меня что? — спросила Юля.

— Ты неси таблетки, жгут и что там еще…

— Поняла, — крикнула девочка и тут же побежала к себе домой.

Уже через полчаса они все собрались под крышей бани, что стояла во дворе у Леки. Крыша была крутой, огромные бревна. Делали высокие перегородки, если что, можно было бы и спрятаться от взрослых. С одной стороны вход шел в сарай, где хранился всякий хлам и дрова на зиму, а с другой было небольшое окошко, и можно было наблюдать за огородом, где вечно копошилась бабушка Нюра.

За ними, кряхтя, залез Игорь, он был младше девочек на три года. Они не могли прогнать его, поскольку брат Леки всегда был в их команде, да и куда его девать. Вот и сидел с ними, рассматривая сокровища, что принесли девочки.

— Это что? — возмутилась Оля, взяла резиновую игрушку и стала нажимать на нее.

— Груша, — не обращая внимание на тон подружки, ответила Юля.

— Че?

— Клизма. Не ставили?

— Неа…

— А куда ставят?

— Туда, — и ткнула себе пальцем за спину.

— Это куда? — не понимая жест, спросила Оля.

— Разберемся, — вставила свое слово Лека. — У тебя что?

— Вот… — и Оля высыпала из пакета всякий хлам.

Тут были грелка, ножницы, градусник и прибор, что мерит давление.

— Круто… — почти пропела Лека.

— У меня таблетки с углем, мне вечно их дает мама, если живот болит. Игорь, поть сюда.

— Че? — не поднимая головы от кучи, что была высыпана на большое покрывало, ответил мальчик.

— У тебя живот болит?

— Нет.

— А ты представь, что болит.

— Нет, — коротко ответил мальчик и взял в руки шприц.

— Положи его на место, руки грязные, — тут же сказала его сестра.

— А ты представь, что болит. Ну что, заболел? — переспросила Юля.

— Нет, — настаивал на своем мальчик.

— Ты это видишь? — Лека взяла в руки маленький уже давно использованный шприц.

— Ага, — мальчик попятился назад.

— Мы тебя будем лечить, поэтому у тебя сейчас болит живот.

— Не болит.

— Я дам конфету, — решила задобрить будущего больного.

— Дай, — тут же сказал мальчик и протянул руку.

Оля, кажется, подготовилась лучше всех, она сразу достала из своей сумки кулек с ирисками и одну из них протянула Игорю.

— А мне? — спросила Юля.

— Это для больного, — строго заявила Оля и спрятала кулек подальше. В ответ на это Лека и Юля тяжело вздохнули. Но понимали, что больному требуются сладости.

— Ложись, — почти приказала Лека своему брату.

— Куда? — разворачивая ириску, спросил он.

Через минуту была готова импровизированная кушетка. Он нехотя лег и завертел головой по сторонам, не зная, чего ожидать от девчонок. А те были так увлечены своими делами, что на минуту забыли про Олега.

— Не шевелись, — возмутилась Оля и отодвинула подальше от пациента бинты и ножницы.

— На, — сказала Юля и протянула больному черную таблетку. — Жуй.

Мальчик, не говоря ни слова, взял угольную таблетку и засунул в рот, тут же сморщился, но, не сказав ни слова, стал усердно разжевывать ее.

— Ну как, больной, вам полегчало? — спросила Лека и положила ладонь ему на лоб.

— Ага, — чуть ли не давясь, ответил он, и уже хотел было сесть.

— Нет-нет, вам нужен покой, — Олег лег обратно и, тяжело вздохнув, закрыл глаза.

— Так, не отключаемся. Медсестра, воды, пациенту плохо, — на этих словах мальчик заулыбался.

Оля быстро достала бутылку газировки, чуть налила в граненый стакан, что взяла со стола. Зашипели пузырьки, все девочки, включая больного, сразу посмотрели на жидкость, что так и манила к себе.

— Давай, я тебе помогу, — Оля осторожно приподняла голову Олега, тот открыл рот…

— Что это? — почти крикнула она и в ужасе посмотрела на черные зубы мальчика.

Лека уставилась на обугленный язык брата и, не удержавшись, засмеялась. Уже через минуту смеялись все кроме больного, Олег запихивал палец в рот и что-то там искал.

— Пей, — наконец придя в себя, сказала Оля.

Но пить лежа не так-то просто, почти вся газировка вылилась ему на подбородок.

— А…. — завопила Юля. Лека схватила какое-то полотенце и тут же стала вытирать лицо больному.

— Сядь, — скомандовала сестра брату.

Через минуту, напившись и съев очередную ириску, больной лег обратно на свою кушетку.

— Итак, будем мерить давление, — заявила Юля и достала прибор, которым пользовалась ее мама.

Девочки пыхтели, что-то там крутили, что-то наматывали на руку Олегу, а тот продолжал выполнять роль больного, просто лежал и ждал, чем все это кончится.

— Вот как-то так, — наконец заявила Лека и стала нажимать на грушу. Что-то зашумело, мальчик от любопытства поднял голову, но ее тут же обратно уложила Оля.

— Лежать, — приказала она.

Руку сдавил манжет, Лека покрутила клапан, и послышалось шипение. Юля, воткнув в уши фонендоскоп, приложила вторую его часть к руке и стала внимательно слушать.

— Ну как? — тихо спросила Оля.

— Не мешай, — ответила Юля и продолжила слушать. — Итак, давление высокое. Вам, больной, прописывается постельный режим, нужно поставить укол.

На этом слове мальчик соскочил и бросился бежать, но медсестры быстро его догнали и уже плачущего мальчика притащили обратно в свою импровизированную палату.

— Не плачь, не будем мы тебе ставить укол, — постаралась успокоить брата Лека, только понарошку.

— На, — протянула Оля очередную ириску. — Это успокоительная таблетка.

Мальчик недоверчиво посмотрел на девчонок, потом на шприц, с которого Лека сняла иглу.

— Вот так, — она специально показала пустой укол. — Ложись.

Тот тяжело вздохнул, еще раз покосился на иглу, что Оля спрятала в чехол и, схватив ириску, стал быстро снимать с нее фантик.

— Прошу, больной, больше так не убегать, это вам вредно, — заявила Юля и положила свою ладонь ему на лоб. Ее глаза расширились.

— Что? — спросила Лека.

— У больного температура, — прошу жаропонижающую микстуру.

Оля тут же достала бутылку с газировкой, глаза мальчика загорелись, и он уже не думал об уколе.

— Сядь, — приказала Лека, и Оля тут же преподнесла ему стакан.

— Все, а теперь ложись. Медсестра, шприц, — мальчик приподнял голову, чтобы убедиться, что нет иглы, она тут же ткнула шприцом в живот. Тот засмеялся. — Молчать.

— Стой, ты что делаешь? — возмутилась Юля.

— А что?

— Надо помазать, — и достала зеленку.

— Мажь, — заявила Лека и задрала повыше футболку брата.

Юля достала ватку, аккуратно ее оторвала, постаралась открутить крышку, но та не поддавалась.

— Дай, — сказала Оля и, взяв крышку зубами, стала вращать баночку. — На, — довольная собой, что ей удалось открыть зеленку, сказала она.

Лека и Юля, посмотрев на губы Оли, прыснули.

— Что?

Лека достала маленькое зеркальце, которым пускала солнечных зайчиков, и протянула его подружке.

— Ты как вурдалак.

Оля не сказала ни слова, соскочила и побежала отмываться.

— Ладно, больной, лежать!

Юля макнула зеленку, пальцы сразу позеленели, но пальцы не губы, не так страшно, и девочка стала аккуратно мазать больному живот.

— Медсестра, шприц.

Олег снова поднял голову, но шприц был без иголки, он с облегчением уронил голову вниз и стал ждать укола.

— Будет не больно. Вы ведь не боитесь, верно? — ласковым голосом сказала Лека и ткнула шприцом мальчику в живот.

— Ай… — тут же вскрикнул он.

— Потерпите, больной, я еще не закончила.

— А почему в живот? — вдруг спросила Юля доктора.

Лека остановилась, посмотрела на подружку, на измазанный зеленкой живот, потом, подняв брови вверх, скомандовала:

— Больной, прошу перевернуться на живот.

— Нет, — почему-то возмутился он.

— Успокоительную таблетку, — тут же сказала Лека, и Юля полезла в сумку за новой порцией ириски. — Вам много вредно их кушать, но вот еще одна.

Мальчик схватил свою таблетку и тут же перевернулся на живот. Лека задрала футболку повыше, задумалась и ткнула пальцем ему в попу. Олег даже не обратил на это внимание, а Юля утвердительно кивнула.

— Снимай штаны, — приказала она.

— Зачем? — стараясь снять фантик, спросил Олег.

— Укол ставить.

Мальчик взял еще неразвернутую ириску в зубы, запустил руки за спину и чуть приспустил штаны.

— Это что? — спросила его Лека.

— Че?

— Я сказала, снимай.

Мальчик запыхтел, заерзал, расстегнул пуговицу и стал стягивать штаны.

— Медсестра, помогите, — приказала она Юле, и та, тут же подцепив за штанины, потянула их на себя.

Олег пыхтел, а вместе с ним и Юля. В конце концов, Лека не выдержала, встала и уже вместе с подружкой стала стягивать штаны. Засверкали голые ягодицы, Олег что-то промычал. Но ириску так и не выпустил из зубов. Наконец брюки вместе с трусами были сняты и брошены в сторону.

— Больной, лежите спокойно, — попросила она брата. — Медсестра, зеленка, — Юля тут же нагнулась и стала сперва аккуратно, а после уже обильно смазывать ею кожу. — Шприц, — Олег на всякий случай оглянулся и, убедившись, что нет иглы, отвернулся и продолжил разворачивать мокрый фантик.

— Ай, — вскрикнул мальчик, когда Оля ткнула шприцом ему в попу.

— Вы кто? Девчонка, что боится уколов? А ну прекратите и потерпите, я еще не закончила, — заявила Лека и продолжила чуть давить шприцом на его ягодицу.

Мальчик вздохнул, но больше не произнес ни слова

— Все, прошу ватку, — обратилась она к своей помощнице, Юля тут же засуетилась и оторвала кусочек белой ватки, который тут же стал почему-то зеленым. — Лежите спокойно, — сказала Лека своему брату, а сама нежно погладила его ягодицы. — Медсестра, подмените меня.

Юля подсела, взяла изрядно испачканную ватку и продолжила втирать ее в место, куда был сделан укол.

— Я проверю, где там Ольга, а ты не отпускай его, — сказала она Юле. — Еще не хватало, чтобы больной бегал по двору. Потом не поймать. Лежать! — в этот раз она приказала брату, а тот, впрочем, и не пытался даже подняться.

Лека спустилась и убежала в дом. Юля продолжила старательно размазывать зеленое пятно. Через пару минут вернулись девочки. Теперь губы стали не только зелеными, но красными, отчего Оля выглядела комичной, словно и правда вурдалак.

— Как он? — поинтересовалась Лека.

— Живой, — доложила Юля.

— Это хорошо. Так, больной, переворачиваемся на спину.

— А трусы, — чуть возмутился мальчик.

— Таблетка! — через секунду Олег держал в реке очередную ириску.

Мальчик покосился на девчонок, но он их знал как облупленных, вечно с ними таскался, поэтому, не стесняясь, перевернулся на спину. Девочки замерли. Наступила тишина.

Все внимательно смотрели на этот странный пестик, что скрутился, словно толстая личинка. Первым пришла в себя Лека, она вытянула руку и коснулась пальцами кривого стручка. Мальчик даже не прореагировал, он продолжал развертывать свою таблетку. Лека осторожно, будто чего-то боялась, выпрямила пестик и аккуратно положила его.

— Круто, — почему-то шепотом сказала Оля.

— Че? — сказал мальчик.

— Больной, лежите, — тут же скомандовала Лека и чуть нагнулась вперед, чтобы лучше рассмотреть этот странный отросток.

Все подсели поближе и стали смотреть. «Странные эти мальчики», — думала Юля, а сама уже касалась пальчиком его стручка, который почему-то шевелился.

Девочки о чем-то шептались, внимательно смотрели, трогали его, переворачивали, поднимали вверх и опускали обратно. «Странные эти мальчики», — опять подумала Юля, стараясь положить его так, чтобы стручок смотрел вверх. Но хоботок, подергиваясь, опускался обратно, скручивался, словно он и правда хобот маленького слоненка.

Девочки улыбались, забыли про то, что они врачи. Им просто было любопытно наблюдать за тем, чего у самих нет. «Странные эти мальчики», — опять подумала Юля.

В шкафу раздался писк и чей-то возмущенный крик. Юля подошла и, открыв дверцу, спросила:

— У вас все в порядке?

Девочки как-то испуганно посмотрели на нее. Антошка стоял в углу и старался натянуть на себя свои трусики.

— Идем, малыш, — она протянула ему руки и тот, стараясь не упасть, сразу засеменил ножками.

Юля натянула штанишки, потрепала мальчика по голове и, чмокнув в щечку, сказала:

— Рано тебе еще девочек соблазнять, успеешь.

Мальчик, словно понимая, кивнул головой и пробурчал:

— Гу…

5. Жена

— Ты не забыла, что я твой муж?

— Что?! — возмутилась Лариса, и ее глаза округлились, словно она увидела летающую тарелку.

— Ты моя жена, — спокойно ответил молодой человек и чуть улыбнулся.

— Но?

Юля стояла в стороне и ничего не понимала. Бурная встреча двух старых друзей вдруг обернулась такой неожиданностью.

— Ты обещала быть моей, — продолжил юноша и подошел чуть ближе к Ларисе, а та от неожиданности сделала шаг назад.

— Но?

— Ты говорила, что будешь навеки моей. Ты моя жена, — еще раз сказал он.

— Но…

Детство — время экспериментов и игр. На даче все меняется, забываешь про город, про своих подружек, про свой дом и мир, в котором живешь. Тут все иное, новые друзья и новые тайны.

Лариса не любила возиться на грядках, да и зачем, если к утру сорняки опять вылезут. Поэтому мама отпускала ее играть, но настаивала, чтобы та обязательно приходила к обеду.

Наверное, так поступали все родители, иначе зачем лето, если не играть. Вот дети и собирались где-ни-будь стайкой и бегали от дома к дому, придумывая себе новые приключения.

— У тебя мама целуется с отцом? — спросила Галя.

— Ну да, бывает…

— А мои вот нет, — немного разочаровано ответила девочка.

— А ты может не видишь.

— Я все вижу, все знаю, они не целуются.

— А тебе то что от этого?

— Да так, просто странно. Вот у Генки отец вечно лезет к бабе Вере, поэтому у них куча детей, а Лешкина мама цепляется к отцу Славки, — девочка вздохнула, словно решала сложную задачу.

Лариса присела, свесила ноги с крыши и посмотрела вниз, где в загоне бегал кролик. Он что-то там рыл, прыгал, опять рыл и так весь день.

— Пойдем к Максиму, у него дедушка сделал небольшой домик для игр, обещал еще лестницу собрать и достроить чердачок.

— Там собака.

— Она же на цепи сидит.

— Все равно лает. А когда проходишь мимо, еще и рычит.

— Это ее работа — пугать всех.

Галя вздохнула, посмотрела на свою подружку, потом в сторону дома Макса и, кивнув, спрыгнула на землю.

Домик действительно оказался потрясным. Два окошка, маленький столик, из ящика дедушка сделал скамейку, а на стену прикрепил старую полку, на которой Макс расставил кучу пустых баночек.

— Надо шторки, — сказала Галя.

— И коврик на ящик, а то занозы останутся.

— А еще бутылку с водой, у нас дома есть компот.

— А у нас мама купила булочки.

— Я принесу раскраски, фломастеры еще пишут.

— А у меня есть старый плед, все равно лежит на чердаке, — сказал Витя.

— Побежали, — тут же сказала Галя, и вся детвора разлетелась в разные стороны, словно воробьи.

К вечеру маленький домик уже сверкал и стал каким-то уютным. Девочки принесли цветы, подмели, даже вытерли пыль, а парни вбили гвозди и натянули веревки, чтобы можно было повесить шторки. Вместо входной двери повесили плотную ткань, и теперь, если дул прохладный ветер, в домике все равно было тепло.

Второй этаж дедушка доколотил. Наверное, он вспомнил свое детство, вот и кряхтел, а парни ему помогали, пилили и колотили. На второй день ближе к вечеру даже покрасили стены и крышу.

— Красиво, — восторгаясь домиком, сказала Галя. Она поднялась по лестнице на второй этаж и сразу заявила. — Это моя комната.

— Э… — возмутился Генка. — Я тоже хочу туда.

— А я внизу, — заявила Лариса и тут же шмыгнула в дверной проем, в который с трудом можно было пролезть на четвереньках.

— Стой, я с тобой, — крикнул Максим.

— Не толкайся, — возмутилась Лариса, протискиваясь между ящиком и столиком.

— Во че я принес, — вверху что-то зашуршало.

— Что там у вас?

— Зефирки, идите к нам.

— Пошли в гости, — тут же заявила Лариса Максиму.

И уже через минуту, пыхтя вчетвером, они залезли в маленькую комнатку. Сладости быстро кончились, но тут же у Гали нашлась заначка: несколько мармеладок, покрытых прилипшими травинками.

— А давайте вы вверху, а мы внизу, — предложил Макс.

— Точно, в семью играть.

— Это как так? — поинтересовался Генка.

— Ну как у тебя дома, мама и папа…

— Скукота, — тут же высказал он свое мнение.

— Ниче ты не понимаешь, я научу тебя. Ну что, согласны? — дети переглянулись и все дружно закивали головами.

Что такое семья? У каждого было свое представление.

— На, подметай, — спустившись к себе, заявила Лариса Максиму.

— Почему я?

— Потому что я помою окна, смотри какие грязные.

— Дак тут же стекла нет.

— Не твоего ума дело. На, подметай и все.

Мальчик не стал спорить с девочкой, с ними вообще бесполезно спорить, легче все сделать, а после отдыхать.

— Ты что пыль подымаешь? Тише мети, вот так, вот так, — она взяла у него меленькую метелку, что сделала из пучка травы, и показала как надо мести. — А потом принеси мне вон ту доску.

— Зачем?

— А я вот сюда положу, сандалии здесь оставим, а то смотри, песок в дом несем.

— Ладно, на тебе метлу, а я за доской.

— Вот лишь бы отлынивать, — запричитала Лариса, взяла пучок травы и стала дометать за Максимом.

Над головами скрипели доски. Галя тоже суетилась, Генка убежал, а после притащил небольшую подушку и розовый коврик.

— Ух ты, — восхитилась Лариса, увидев, как у соседей стало уютно.

Они весь день только и делали, что убегали и что-то тащили в свой новый дом. Так появилась картина, которую Макс нашел на улице, а Генка откуда-то взял три кружки с отколотой эмалью. Но Галя их вымыла, и теперь можно было пить компот. Лариса нашла зеленую банку, налила воды и поставила в них цветы.

Дети радовались новой игре, иногда кричали друг на друга, смеялись, залезали в гости, уплетали все, что находили, и сытые расползались по своим комнаткам.

— Здорово, — почти шепотом сказала Лариса, вытягиваясь во весь рост на полу.

— Подвинься, — сказал Максим и стал втискиваться между ней и ящиком, что служил стулом.

— У меня муж, — вдруг послышался сверху голос Гали.

— Кто? — поинтересовалась Лариса.

— Генка. Теперь он мой муж, а я его жена.

Лариса посмотрела на Максима, что лежал рядом, и пожала плечами.

— Значит, теперь ты мой муж?

— Вроде того, — обреченно согласился Максим и посмотрел в потолок.

— А что делать?

— Не знаю, — ответил мальчик и пожал плечами.

В комнатке повисла тишина. Вверху Генка шептался с Галей, та хихикала и что-то так же тихо отвечала своему мужу.

— Ты что молчишь? — не выдержав тишины, спросила Лариса.

— А что говорить?

— Не знаю, — она повернула голову, но с одной стороны были шершавые доски, а с другой стороны нос Максима. — Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Не знаю, ну что-нибудь.

— Я не знаю, — как-то растеряно ответил мальчик.

— Ну что за муж, даже развлечь жену не можешь, — девочка повернулась к нему, дунула в лицо и тихо спросила. — А что у тебя мама с отцом делают?

— Мама на кухне, а после гладит и ворчит, еще стирает и убирает, а еще…

— Ясно, тоска. А что отец?

— То… в гараже, вечно ремонтирует машину и еще смотрит телек.

— Полный улет…

— А что твои делают?

— Да, наверное, то же что и твои. Правда папа еще целует маму, это когда они думают, что я их не вижу, — Лариса внимательно посмотрела на Максима, похлопала глазками и тихо сказала. — Поцелуй меня.

— Зачем?

— Я так хочу.

— Ну ладно, — немного недовольно ответил мальчик, запыхтел, сел и, нагнувшись, пристально посмотрел девочке в глаза.

— Не томи, — возмутилась Лариса.

Максим еще ниже нагнулся и коснулся губами ее губ и замер. Девочка сперва закрыла глаза, а после заморгала от удивления. Что она хотела почувствовать? Наверное, и сама не знала, просто решила скопировать то, что делают родители. Юноша, не отрывая губ, пристально смотрел на нее.

— Все, хватит, — прошипела Лариса и чуть оттолкнула мальчика от себя.

— Ну как? — поинтересовался он.

— Тебе надо тренироваться. С Баськой (кот Ларисы) и то приятней целоваться. Ты что, этого не делал?

— Нет, — честно признался мальчик. — А ты?

— И я, — как-то грустно ответила она.

Так дети еще несколько дней прибегали в свой домик, шли купаться на карьеры, загорали и возвращались обратно. В среду утром Галя с мамой уехали в город, у нее заболел зуб, и та проплакала всю ночь. Генка с дедушкой уехали за припасами, но обещали вернуться к пятнице.

— И что нам делать? — как-то обреченно спросил Максим Ларису, а та, залезая в свой домик, только пожала плечами.

Вчера был ливень, а с утра солнце так палило, что даже карьер не радовал.

— Хочешь грушу? — спросил Максим и достал из своего пакета еще два яблока и половину сладкого батона.

— Ага, — только и ответила его жена, и сразу начала грызть грушу.

Они лежали на полу и смотрели на потолок, по которому бегал какой-то жучок. Тот бежал вправо, но, добравшись до стенки, возвращался, делал круг и снова убегал, только уже в другую сторону. «О чем они думают? — рассуждала девочка. — Вот бегают туда-сюда, а ведь у них жизнь такая короткая, слопает паук, и все…»

— Поцелуй меня, — вдруг неожиданно сказала Лариса.

Максим зачавкал, стараясь быстрее проглотить то, что жевал, вытер губы рукой и, посмотрев на девочку, нагнулся. Но и в этот раз поцелуй был такой, словно к ней прикоснулось бревно. Но Лариса была готова и уже не таращилась на него, а просто закрыла глаза. Максим некоторое время висел над ней, губы чуть задрожали.

— Ты че? — возмутилась девочка.

— Да нет, ты такая…

— Какая еще? — она думала, возмутиться или обидеться.

— Я даже не знаю. Наверное, красивая.

— А… — она впервые услышала. Ей говорили, что красивая, но что бы мальчишка, нет, это первый раз. Лариса почувствовала, что даже чуточку покраснела. — Ладно, тогда еще раз поцелуй.

Ей хотелось понять, почему взрослые это делают, ведь она это видела своими глазами, а еще много раз в кино. Но поцелуй Максима ничего нового не принес, какое-то странное прикосновение и не более того.

— Ты моя жена?

— Ну… — протянула девочка.

— А я твой муж?

— Вот новость.

— А у меня мама, когда ложится, раздевается.

— Что, совсем?

— Да, правда не всегда. Но я видел.

— А отец?

— Наверное тоже, не видел, — честно признался мальчик.

Они лежали и смотрели на потолок, сквозь щели стал проникать свет.

— Красиво. Вот смотри, это пятно похоже на рыжего кота.

— Ага, а вот этот на колесо.

— Смотри, — девочка показала пальцем на луч света, что упал на банку, и на стене отразилось целое море. — Ладно, — сказала Лариса, села и шустро стянула с себя футболку, аккуратно свернула ее. Так же шустро стянула с себя шорты вместе с трусиками. — Твоя очередь.

Мальчик сел и удивленно захлопал глазами. Он смотрел на девочку как на что-то иное, не из этого мира.

— Ну что уставился? Раздевайся, — и не дожидаясь его, она легла обратно на пол.

Максим запыхтел, несколько раз чихнул, в воздухе появилась пыль, в которой лучи света прочертили свои дорожки. Через минуту наконец и он лег рядом. Они лежали и молчали. Было слышно, как где-то работает насос, что качает воду из колодца, где-то мяукала кошка, птицы поют, и совсем рядом чирикал воробей.

— Здорово, — наконец сказал мальчик и повернул голову в сторону Ларисы. Добавил. — Круто.

— Ага, — только и ответила она и уже от удовольствия закрыла глаза.

Мир никуда не пропал, она была все в том же домике со своим нарочным мужем, а он уселся рядом и рассматривал ее тело. Обычно девчонки визжат, если за ними подсматривают мальчишки, они всего лишь подражают взрослым. Но сейчас почему-то Ларисе было приятно, когда на нее смотрел Максим. Она не могла объяснить почему, но приятно.

— Ты что делаешь? — как бы проснулась она от своих мечтаний.

Мальчик, кряхтя, лег на нее и, улыбнувшись, серьезно сказал:

— Так делают взрослые, — чуть приподнявшись на руках, гордо посмотрел на лежащую под ним девочку.

— Ты тяжелый, тебе это разве не говорили.

Лариса скорчилась, уперлась руками Максиму в грудь и чуть приподняла его.

— Фух, — с облегчением вдохнула она. — Ну и тяжелый же ты. Все, полежал и хватит, я так больше не могу.

— Потом еще? — спросил он ее.

— Да-да, потом, — еле произнесла она, и когда он скатился с нее, Лариса с облегчением задышала. — Тебе надо худеть.

— Ты моя жена?

— Да, наверное, — немного неуверенно ответила девочка.

— Значит я твой муж?

— Вот заладил, — она посмотрела на букашку, что продолжала бегать по потолку. — А давай поклянемся. Вот есть же лебеди, мама говорит, что они неразлучники, если полюбили друг друга, то навсегда. Ты мой муж, а я твоя жена.

— Навеки? — спросил мальчик и так же как она посмотрел на букашку.

— Да, навеки.

— Клянусь, — тут же заявил он.

— Клянусь, — повторила она.

— Макс, это ведь была детская шутка, — сказала девушка и, улыбнувшись своей подружке, добавила. — Дали клятву, что будем вместе. Он жених…

— Муж, — пояснил юноша.

— Ну да, вот так как-то, а я вроде того…

— Жена, — опять пояснил молодой человек.

— А… — протянула Юля и внимательно посмотрела на псевдомужа.

— Привет, — он кивнул, и Юля тоже в ответ кивнула. — Я, в общем, того, под Новый год женился…

— Козел, — шутя выругалась Лариса. — А ведь обещал быть моим. А впрочем, ну и ладно, я тоже выхожу замуж, вот и свидетельница, — она кивнула в сторону Юли. — Не смотри на нее так, она замужем…

— Да я так, просто…

— Знаю я тебя просто. Слушай, а ты целоваться научился? — тихо спросила Лариса юношу.

— Хочешь проверить?

— Да нет, поверю на слово, — и ее лицо засияло какой-то странной радостью.

Детство — время игр и безобидных экспериментов, познаний и открытий. Девушки улыбнулись друг другу, взялись под ручку и, смеясь, пошли дальше гулять по городу.

6. Индейцы

— Значит, у тебя уже есть муж и тебе мало одного, решила завести еще? Значит, двоеженство. Ой, вернее, двое… Как правильно? Двое… муженство? Нет, двое…

— Два мужика, что тут голову морочить, — хихикнув, сказала Лариса. — А муж все равно один. А тебе что, завидно?

— Э… Даже не знаю. Вот и думаю, может завести еще одного, такого маленького блодинчика.

— Пуделя или болонку?

— Я же тебе не про собаку, а про мужчину. Чтобы бегал на задних лапках. Ты ему говоришь что делать, а он, тявкая, кувыркается по ковру и прыгает на задних лапках.

— Ногах, — поправила подружка.

— Да не важно. Как тебе?

— У меня уже есть одна штука, вторая будет в пятницу прыгать… или я прыгать? Тут дело такое, трудно разобраться, кто кого дрессирует. А у тебя было что-нибудь подобное в детстве?

— Что? — схитрила Юля, хотя прекрасно поняла вопрос.

— Не прикалывайся, колись. Мы вот почти все лето играли в семью. Правда, потом Генка разругался с Галей, и мы поменялись.

— Да у тебя был не один муж, а целых два?

— Нет, второй раз уже не муж, а так… Колись, какое у тебя темное прошлое, что в детстве творили?

Юля улыбнулась, ей было что вспомнить. Так, наверное, поступают многие дети, простые игры переходят в тайну, которая перерождается во что-то более серьезное.

Лека, ее подружка, еще та заноза, чуть было не подожгла дом. Ходила со спичками в амбаре, а там бабушка оставила коробку с ватой, и та вспыхнула словно бензин. И Лека ничего другого не придумала, как просто накрыть коробку тазиком. Но вата не захотела тухнуть, она тлела почти час. По дому потянуло едким дымом это и спасло амбар от поджога.

Лека была арестована на неделю, сидела дома и помогала маме с ремонтом. Но за примерное поведение в субботу ее выпустили.

— Бежим, — первым делом увидев Юлю, крикнула она и со всех ног бросилась улепетывать со двора.

— Ты куда? — только и успела крикнуть девочка, но не стала отставать от подружки и тоже побежала вслед за ней.

— Быстрей, быстрей, — только и кричала она, перепрыгивая через изгородь, пробегая вдоль почерневшего от времени сарая Нюрки. — Не отставай, — Лека нырнула в кусты и, пробираясь через густые заросли камышей, зачавкала ногами по какой-то топи. — Снимай сандалии и за мной, — приказала она и, задрав повыше платье, шустро пошла в сторону реки.

Они обогнули редкие кустарники, с минуту стояли и думали, как обойти небольшую заводь. Можно было и напрямую, неглубоко, но илистое дно. Девочки сразу отказались от этого плана. И осторожно двигаясь вдоль берега, чтобы не соскользнуть в речку, они пробрались к огромной иве, что росла у самой воды.

— Вот, — гордо заявила Лека и развела руки в стороны.

— Чего вот? — запыхавшись и изрядно испачкавшись, спросила Юля.

— Это остров индейцев.

— Чей?

— Наш, в общем. Круто, правда? Мне про него рассказал Митька, он тут сплавлялся на камере и увидел. Со стороны деревни ни черта не видно, да и добраться, как видишь, не так-то легко. Но самое главное что?

— Что? — тут же с интересом спросила подружка.

— Песок, — и Лека быстро подбежала к берегу, спустилась вниз и пошла босиком по мокрому песку.

Да, песок — это редкость, тут в основном берега глиняные, скользкие, есть песок на карьере и у запруды, что сразу за школой. Юля тоже спустилась к реке, присела и, трогая руками песок, заулыбалась.

— Давай это будет наше место, — сразу предложила она.

— Заметано, — согласилась Лека. — А теперь купаться.

— Я не могу, — с испугом в голосе сказала Юля.

— Почему?

— Мама запретила. Если приду мокрой, то…

— А ты разденься, — Лека покрутила головой, забежала под иву и быстро стянула с себя платье, а за ним и свои голубые трусы.

Юля смотрела на свою подружку, которая вырвалась из-под ареста и готова была беситься и визжать от радости. Она голышом пробежалась по маленькому пляжу, вернулась обратно к иве и с разбегу шлепнулась в воду.

— Ну же, давай!

Юлю не пришлось уговаривать, она так же как и подружка, сняв с себя все что было, прыгнула в воду. В этом месте река поворачивала и было не глубоко. Девочки визжали, словно впервые решили искупаться. Ныряли, волосы прилипали к лицу, они чихали, кашляли, но из воды не выходили почти полчаса. И только когда посинели губы и они стали дрожать от холода, выползли на маленький пляж и, развалившись на нем, подставили свои спины под теплое солнышко.

— Ка… ка… как тебе? — дрожащим голосом спросила Лека.

— К… к… кру… круто… — ответила ей Юля.

Они как две черепахи, что долго путешествовали в океане, отдыхали, набирались сил. Лека соскочила и опять умчалась купаться, но спустя пару минут вернулась и снова легла греться.

— Только никому, — прошептала она.

— Договорились, никому, — подтвердила Юля и ущипнула подружку за бок.

— Ай. Тут так тихо, так спокойно, так здорово, — успокоившись, сказала Лека.

Они весь день только загорали и купались. Домой вернулись голодные, сразу убежали на кухню.

— Завтра утром что бы ни-ни, — шепотом, чтобы никто не услышал, сказала Лека и, чмокнув Юлю в щечку, убежала к себе домой.

Юля весь вечер готовилась. Нашла старый папин рюкзак, положила в него сырую картошку, чтобы приготовить в костре, полбуханки хлеба, баночку варенья и еще немного колбасы. Порылась в шкафу и нашла еще с Нового года засохшие конфеты. Так всегда поступали, хорошие съедали, а те, что в довесок, уже после шли.

— Идем, — увидев Юльку, крикнула Лека и, не дожидаясь, пока подружка подойдет, нырнула в кусты.

Опять старая дорога, но в этот раз Юля была готова, знала куда идет. Топи, озерцо, опять топи и берег, а там и рукой подать до их ивы. Как только дошли, девочки сразу стали проверять, нет ли кого постороннего. На песке были только следы от какой-то птицы.

Они улыбнулись и как по команде стали одновременно раздеваться. В этот раз Юля прихватила свой купальник, но видя, что Лека опять разделась догола, и она решила не выделяться. Бросила свой голубой купальник обратно в рюкзак и побежала на берег.

— Круто, — пыхтя, перебирая коленками, выползла из воды Лека и шлепнулась на мелководье.

Через несколько секунд рядышком, подняв брызги, улеглась Юля и, зажмурившись от яркого солнца, посмотрела на облака.

— Бегемот.

— Где? — Лека перевернулась на спину и посмотрела туда, куда Юля показывала рукой.

— Это не бегемот, а Борька.

— Какой еще Борька?

— Бык, в стаде. Такой толстый и большой, я его боюсь.

— Ой, смотри, а это лягушка, — и Юля ткнула пальцем в другую часть неба.

— Это не лягушка, а Зяба.

— Что еще за Зяба?

— Коза у баб Веры, вечно в репейниках ходит.

— Хм, — Юля не стала возражать, Зяба так Зяба. — Смотри, танк, — она опять ткнула рукой в небо.

— Это…

— Танк и все, ясно?

— Ладно, пусть танк, но ствол кривой.

— Это пока ты тут болтала, он согнулся.

— Странный он у тебя, — Лека тяжело вздохнула, перевернулась на живот и покосилась на Юлю.

Что за странное небо, некоторые облака плывут налево, другие направо, а есть такие, которые и прямо и все одновременно. Юля смотрела на это чудо природы и млела от удовольствия, от того, что Лека чуть касалась пальчиком ее кожи.

Она улыбнулась, прикрыла глаза и представила, что плывет в тех самых облаках. Может так и выглядит рай. Река, песок и ничегонеделанье. Ах да, Юля еще забыла про бублики, что лежали в рюкзаке. А еще газировка, которую прихватила Лека, ну, в общем, всякие вкусняшки.

— Ой, — чуть вздрогнув, сказала Юля, открыв глаза, посмотрела на Леку, а та с серьезным лицом что-то вырисовывала ей на животе.

— Что это? — спросила она у Юли.

— Круг.

— Нет, подумай, — и девочка еще раз нарисовала фигуру на животе.

— Колобок.

— Да какой тебе колобок, ну же…

— Бублик. Нет, Копатыч из «Смешариков».

— Точно, — обрадовалась Лека и шлепнула Юлю по животу.

— Ай! — возмутилась девочка.

— А это что?

Они так лежали на мелководье и друг другу рисовали всякие фигурки и слова. Кто лежал, тот должен был отгадать. К обеду съели колбасу и все яблоки, запили газировкой, сразу потянуло на сон. Девочки растянулись под ивой и сладко задремали.

«Что это было?» — еще окончательно не проснувшись, спросила себя Юля. Что-то теплое, щекочущее, вроде знакомое и в то же время нет. Она услышала, как где-то в камышах пиликала птица, где в поле, за рекой, во всю стрекочут кузнечики. «Ой». Опять это ощущение. Юля нехотя открыла глаза и посмотрела на листву, что качалась над головой.

Кто-то очень осторожно прикоснулся к ней. Юля повернула голову. Легкий импульс в груди и этот щелчок в мозгу, словно рубильник, то включался, то выключался. Она вздрогнула, чуть напряглась, но уже через секунду тело снова обмякло.

Лека нагнулась и, осторожно прикасаясь пальчиком, водила им по ее соску. «Что это?» — промелькнула мысль, девочка чуть улыбнулась, дотронулась до коленки Леки, та сразу посмотрела ей в глаза.

— Смотри как интересно, — сказала она. — Он у тебя твердый, — Юля не ответила, а только подняла голову и посмотрела на сосок, что чуть выпирал вверх.

Уже как года два она заметила изменения в своей груди. Сперва тягучее, немного покалывающее состояние, а после он как ягодка взял и появился. Сосок стал сжиматься и выпирать вперед. За этим последовала стеснительность, словно у нее и правда грудь, а не этот прыщик. И все же Юле было интересно рассматривать его в зеркале. Он рос как-то уж слишком медленно, вот у Верки, у той уже о-го-го, как говорили мальчишки, персик.

Лека коснулась соска, еле уловимая волна в груди и это состояние неги, когда ты вот-вот проснешься и готова потянуться.

— Ты что делаешь? — спросила она Леку.

— А у меня не такой, плоский и мягкий, — она села, повела плечами. — Сядь, — приказала Лека, и Юля села, ее сосок сразу преобразился и появился небольшой треугольник, который стал выпирать вперед. — Здорово.

Юля не знала, что сказать. Ей вроде бы даже нравилось, как он торчит, а может и нет, сама еще не разобралась в этом.

Все эти дни они только и делали, что купались, запекали в углях картошку, жарили хлебцы и просто читали. Лека принесла из дома старые юбки, ее мама разрешила делать с ними что угодно. Они их укоротили, а после порезали на тоненькие тесемки и те стали похожи на набедренные повязки, что носят индейцы. В волосы девочки вплели бусинки, а на шею надели ожерелья из пуговиц и новогодних колокольчиков.

Их маленькая берлога под ивой превратилась в индейское стойбище. Они даже принесли удочки, и когда становилось скучно, садились на коряги и ловили рыбу.

— Лежи тихо, — уверенно сказала Лека. Юля и не хотела шевелиться, устала плавать. Она смотрела на подружку, как та осторожно подкралась и, наклонившись над ней, очень осторожно коснулась губами ее губ.

— Ты че…

— Молчи, — попросила ее Лека и опять повторила попытку поцеловать. Но губы не слушались, словно онемели.

— А ты целовалась? — не выдержав эксперимента, спросила Юля.

— А… — как бы отмахнувшись, сказала Лека. — Было дело, с Витькой, но он слюнявый. Я еще раз попробую, — Юля не возражала и приготовилась. — Расслабь губы. Ирка, сестра Вовки, говорит, что губы должны быть мягкими словно…

— Вареники…

— А при чем тут вареники?

— Мягкие как вареники…

— Нет, наверное, как… — Лека призадумалась, ища в своей голове сравнение. — Не знаю, в общем, должны быть мягкими. Тебе понятно.

Юля кивнула, несколько раз сжала губы, потом вытянула их вперед и сипло прошептала:

— Все, я готова.

Лека тут же нагнулась и коснулась своими губами, замерла и, заморгав глазами, села обратно.

— Ты что ела?

— Картошку.

— Нет, до этого.

— Это… утром холодок…

— Точно. Так и знала, мятный такой…

— Ага.

— А у меня дома гематогенка есть, завтра возьму.

— Ладно, не шевелись, — опять приказала Лека, тут же нагнулась вперед и сразу поцеловала подружку.

Это был просто эксперимент, понять, зачем взрослые целуются, да еще глаза закатывают, а потом чавкают и голову наклоняют. Юля думала, не мешает ли нос, но когда Лека целовала, она забыла про него, просто что-то чувствовала, но что, не могла даже понять. Вот что-то и все.

Лариса внимательно слушала рассказ Юли, чуть вздыхала, прижимала руку к груди и думала о чем-то своем. Девушки еще долго сидели в кафе, и каждая делилась своими маленькими тайнами.

7. Мама как я родился?

— Мама, ты меня родила? — спросил мальчик у женщины, что лежала на надувном матрасе в кемпинговой палатке.

Вот уже третий год две семьи собирались вместе и отправлялись на неделю к озеру, что около поселка Трошково. Озеро огромное, с одной стороны подходил маленький поселок, а другая его часть уходила вглубь леса. Именно тут Виталий и нашел место для лагеря. Чуть в стороне текла река Липка, пологий и длинный берег.

Мужчины целыми днями ловили рыбу, женщины загорали, а Вадим, мальчик лет одиннадцати, обычно сидел у костра. Ему нравилось подкладывать дрова и смотреть, как они, потрескивая, сгорали. А когда наступало время что-то варить, то тут он отрывался от созерцания и разводил уже по-настоящему большой костер.

— Как это? — спросил мальчик, прикоснувшись к животу своей мамы.

Женщина не уходила от темы, сын уже взрослый и сказать, что нашли в капусте глупо, а про аиста даже наивно. Она не знала, как ответить на вопрос сына, но и молчать не могла.

— Ты рос вот тут, — ее ладонь легла на живот и погладила его, словно там кто-то спал.

— Прямо здесь? — удивился мальчик и провел своей ладонью по ее животу.

— Да, ты барахтался и пинался.

— Пинался?

— Ну да, если спать не хотел. Да еще как, аж сюда, — и женщина, не поднимая головы, взяла ладонь сына и потянула ее выше, прямо к груди. — Отсюда и… — рука заскользила вниз, — сюда.

Мальчик смотрел, как гладкий живот чуть прогнулся, как под его ладонью напряглись мышцы, он чуть надавил и тут же отпустил. Женщина улыбнулась и опять погладила свой живот.

— Ты спал целыми днями, а когда родился только и делал что кричал.

— Спал… — мальчик внимательно посмотрел на пупок мамы, потом сел и посмотрел на свой. Женщина краем глаза заметила и пояснила.

— Это пупок, он у всех людей. Это связь ребенка с его мамой, — ее пальчик прикоснулся к пупку, она опять улыбнулась и, надвинув на глаза соломенную панаму, продолжила. — Это такая трубочка, через нее ты питался, дышал, а когда родился, ее просто отрезали…

— Отрезали! — чуть ли не с ужасом сказал мальчик.

— Да, ведь ты стал дышать самостоятельно, теперь она стала не нужна. Вот у тебя и остался он, — она не глядя прикоснулась к его животу, пальцы скользнули чуть ниже, и сразу нашли углубление.

— Ай…

— Что такое?

— Дырку сделаешь, — шутя сказал сын и лег рядом с мамой.

— Вы где пропадали? — спросил Вадим у Ларисы.

— Да так, в Гилевку ездили, а что?

— Отец хотел отвезти нас на дачу, подальше от всех.

— Тогда поехали, — сразу согласилась девушка и, схватив за руку, потащила Юлю в комнату. — Мы собираемся?

— Нет, он уехал на базу, часа через три только приедет. На вот лучше, почитай.

— Это что? — Лариса взяла пачку листов и быстро пролистала.

— Ведущий накропал…

— Фи… пусть что хочет то и говорит, я со всем согласна.

— Но…

— Даже читать не буду, ты у нас самый умный, вот и разберись, а мы пошли…

— Куда? — удивился юноша и нехотя взял бумаги.

— Отдыхать.

— Я тоже хочу.

— Нет, милый, ты еще не мой муж, мы с Юлей еще немного пошепчемся, — и девушки убежали к себе в комнату.

Мальчик смотрел, как дышит его мать, как поднимается грудь и медленно опускается.

— А как я родился?

— Ну… — женщина протянула, на несколько секунд замолчала, подбирая правильные слова, а после продолжила. — Ты лежал у меня в животе словно рыбка…

— Серьезно?

— Ага, точно-точно, словно рыбка. Ты рос, кушал, спал и пинался, и вырос вот таким. — Женщина подняла руки и показала, какой у нее был огромный живот.

Вадим уже знает, что это такое, видел. В соседнем подъезде живет женщина, как ее зовут он не знает. Еще весной она ходила нормально, а после заметил, что живот у нее стал расти, а к осени вообще стал таким огромным, словно арбуз проглотила.

— Не… — как-то недоверчиво произнес он.

— Да-да, именно такой ты и вырос.

— И как же я вылез оттуда?

Мальчик сел и посмотрел на свою маму, прикинул размер живота и, скривившись, подумал, что мама все же шутит.

— Ну…

Она хоть и взрослая женщина, но ее воспитание было жестким, пресекались любые разговоры, связанные с телом и уж тем более с родами или сексом. Ее лицо невольно покраснело, как будто сделала что-то неприличное, но она должна была объяснить сыну, как это происходит.

— Понимаешь, у женщины там, внизу, — она робко вытянула руку и указала пальчиком в низ живота, — есть дырочка, — мальчик молчал и внимательно посмотрел в направлении пальца. — Когда ребенок созревает, он начинает двигаться вниз и дырочка раскрывается.

От этих слов глаза мальчика расширились, он внимательно посмотрел на купальные трусы мамы и мысленно представил дырку. На лице появилась одновременно гримаса ужаса и любопытства.

— Там… — и его палец чуть коснулся бугорка под тканью.

— Нет, чуть ниже, между ног, — от этого движения, на душе стало сразу легко. — Именно оттуда ты и появился на этот свет.

— А сейчас она есть? — мальчик наклонил голову набок и постарался сквозь ткань хоть что-то рассмотреть.

— Да, есть, но она стала маленькой, ведь ты был такой толстый. А вот Светина мама, она рожала не так.

— А как?… Еще есть дырка?

— Нет, ей просто разрезали живот вот тут, — и женщина, не поднимая панамы, провела указательным пальцем по краю купальных трусов. — Аккуратно достали, а после зашили.

— А почему? У нее нет дырочки? — мальчик имел в виду дырочку, через которую сам родился.

— Есть, но девочка перед родами развернулась головкой не вниз, а легла поперек, поэтому врачи решили лучше разрезать.

— Больно?

— Да, но это не так страшно. Главное — Света здоровая и ты с ней учился до пятого класса.

Мальчик опять наклонился и осторожно коснулся пальцем на чуть выпирающий бугорок. Женщина знала, что сын давно уже пытается разобраться, что к чему. Природа сотворила людей такими и тут нечего стыдиться. Она с ним до первого класса мылась вместе, а после заметила, как он стал чуточку стесняться ее.

Сын опять коснулся пальцем лобка, он прекрасно знал, что такое девочка и мальчик, но почему-то еще не мог разобраться. Женщина, не поднимая головы, вытянула руку, ладонь легла поверх купальных трусов. Она замешкалась, рука ушла в сторону и, пальцами подцепив тесемку, потянула ее. Бантик с легкостью развязался, то же самое она сделала и с бантиком на другой стороне бедра. Убрала руки и просто стала ждать.

Где-то около палатки села птица и громко зачирикала. Было слышно, как ее коготки прыгают по столику, что стоял под деревом. Она то попискивала, то опять начинала чирикать. «Нашла, наверное, крошки», — подумала женщина и мысленно вернулась к сыну.

Мальчик сидел в нерешительности. Он впервые видел свою маму такой родной и в то же время чужой. Сердце почему-то застукало словно молоток, что вбивает гвоздь. Осторожно коснулся тесемки, приподнял ее и опустил, опять сердце тук-тук. Выглянул пяточек незагорелой розовой кожи, опять тук-тук. Он осторожничал, чего-то боялся, но любопытство толкало вперед. Пальцы коснулись тесемки и медленно потянули ее на себя.

Вадим запомнил это момент на всю жизнь. В нем что-то проснулось, это было уже не любопытство, а что-то иное. И когда он смотрел на свою Ларису, то видел в ней мать, женщину-загадку, женщину-тайну, женщину, которую он любил.

«Скорей бы уж эта свадьба, как все надоело», — подумал Вадим и, взяв кипу листов со сценарием, ушел в зал читать. А девчонки в это время визжали и смеялись, шушукались и опять смеялись.

8. Как интересно

— Сперва хотела вот его выбрать, — раздетая девушка подошла к манекену, на котором было надето свадебное платье.

Гладкая ткань, на нем отсутствовали кружева, крупный рисунок цветов, они поднимались от земли к самой талии. А от груд, там, где крепилась зелено-голубая брошь, уходили за спину две ленты. Они так необычно подчеркивали грудь, словно невеста хотела улететь. За спиной ленты соединялись такой же брошью, что и на груди, а после расходились в стороны, словно широкий хвост. А между ними опять рисунок цветов.

— Красиво, — сказала Юля и обошла манекен со всех сторон. — А почему не выбрала? Ты была бы в нем бесподобна. Я такого не видела.

— Оно красивое, но какое-то простое.

— Но в этом и прелесть, нет ничего лишнего и все смотрят на тебя.

— Не искушай, я и так вся в сомнениях, — девушка вильнула своей попкой и нагнулась, чтобы лучше рассмотреть рисунок цветов. Выпрямилась, уперлась руками в бедра и, наклонив голову набок, утвердительно сказала. — Нет, оно мне не идет. Идем, — и, взяв подружку за руку, повела в другой зал.

Уже было поздно. Салон закрылся, поэтому будущая невеста могла себе позволить походить по залам и померить наряды.

— Стой, иди сюда, — позвала Юля подружку.

Платье выделялось среди остальных розовым бантом. Почему невесты выбирают белый цвет? Как символ чистоты, непорочности? Девушка обошла манекен, и рука скользнула по полупрозрачной юбке. Воздух. Вот что ощутила Юля от этого прикосновения. Платье было свободным и легким, словно пух, что вылетел из подушки и теперь медленно опускался на землю.

Она закрутилась на месте, словно уже примерила его на себя, юбка поднялась, оголив ее коленки.

— Может примеришь? — предложила Лариса.

— Нет, — спокойно ответила ей Юля.

— Давай.

— Уже и так поздно. Может потом? У нас еще будет время.

— Ладно, ты обещала. Завтра же придем, — радостно сказала девушка и пошла дальше. — Иди сюда, вот оно.

Юля поспешила за своей подружкой, которая, не стесняясь безмолвных манекенов, продолжала щеголять своей наготой. Этот салон принадлежал маминой подруге, и та позволяла им делать тут все, что им вздумается.

— Смотри, его уже подшили, — Люда присела и стала рассматривать тесьму на поясе. Маленькие серебристые цветы были разбросаны по всему платью. — Правда оно красивое?

— Ты в нем просто фея, — ответила Юля и прикоснулась к тонкой бретельке.

— Помоги.

Они, пыхтя, сняли его с манекена, тот вроде даже не возражал. Чуть покачался, попытался, правда, упасть, но Юля вовремя его подхватила. Извиваясь, словно пролезала через форточку, Лариса втиснулась в него, покрутила талию, стараясь определить ее центр. Бретельки сваливались, оголяя грудь.

— Стой смирно, — попросила ее Юля и стала застегивать на спине маленькие, не больше ноготка, пуговички.

Через пару минут все было готово.

— А тебе идет, можешь прямо вот так на свадьбу идти.

— А я так и пойду, — удовлетворенно поворачиваясь перед зеркалом, заявила Лариса.

— Я говорю без ничего, зачем оно тебе…

— Ты имеешь в виду, — и девушка задрала подол и заглянула под него.

— Ну да.

Лариса посмотрела на свое отражение в зеркале, повернулась боком, показала сама себе язык и, ухмыльнувшись, ответила:

— Нет, если мама узнает, она меня разорвет на клочки. Потерплю до вечера, а там…

— Что там? — интригующе спросила подружка.

— Что-что… Брачная ночь, вот что.

— А… — протянула многозначительно Юля.

Лариса нашла большой кожаный пуфик, села на него и стала крутиться перед зеркалом.

— Слушай, принеси мне серебряные босоножки, они в пакете остались, где-то там.

— Ладно, — ответила Юля и не спеша пошла обходить манекены.

Лариса посмотрела на свое отражение в зеркале, села прямо, вытянула шею, сомкнула коленки и повернула голову чуть в сторону. «Красивая», — подумала она и, подняв подол своего свадебного платья, посмотрела на голые коленки. Они торчали и словно смеялись, девушка не выдержала и улыбнулась сама себе.

— Прикольно, — тихо сказала она и развела коленки в стороны. Вспыхнуло алое пятнышко, Лариса хихикнула и еще чуть шире раздвинула коленки.

Когда бабушка увидела, как девочка сидит, а пальчиками что-то перебирает в трусиках, она буквально взорвалась.

— Что ты делаешь, негодница? А ну быстро убери руки, и чтобы так больше не поступала! — она еще минут десять кричала. Даже взяла ручку девочки и несколько раз по ней ударила, чтобы запомнила урок бабушки.

Но прошли годы, и девочка подросла. Она помнила урок, но иногда пальчики все же касались того, что было у нее между ног. Она вздрагивала, боялась, вдруг кто-то увидит, оглядывалась и быстро поправляла на себе платье.

Лариса стояла перед зеркалом, сегодня дома никого. Она вот уже три дня как болеет, мама и папа на работе. Девочка подошла поближе и высунула язык. «Странный он какой-то, весь в пупырышках», — думала она, стараясь как следует рассмотреть его.

Она повернулась боком и взглянула на свое отражение, хотела заглянуть в ухо, но никак не получалось. Выпучила глаза. Красные прожилки. Повела зрачками в разные стороны, но так не видно что там в зеркале.

Лариса сделала шаг назад и подняла руку, теперь она могла спокойно посмотреть, что там у нее под мышками. Но кроме маленькой родинки ничего нового не увидела.

— Ладно, — тихо сказала она и посмотрела на свою грудь. — А что тут такого? — она повертелась, но грудь была такой же плоской, как и ее живот. — Ну и ладно, — недовольно сказала девочка и нагнула голову вперед.

Но как бы она ни старалась, ничего рассмотреть не могла. «Вот у Светки все видно», — сказала она про себя, вспомнив, как вместе купались в ванной.

Девочка убежала в комнату мамы, покрутила головой и, найдя зеркальце, убежала обратно в коридор. Она села на пол и пальчиками потрогала то, что ей запрещала бабушка. Но бабушки рядом не было, и девочка продолжила изучать свое удивительное, как ей казалось, тело.

Она крутилась и так и этак, то вставала на коленки, то ложилась на живот, то тянулась вперед, стараясь как следует рассмотреть, что там. И только маленькое мамино зеркальце позволило заглянуть в странный мир.

Лариса не спешила, ей некуда было бежать, родители только к вечеру придут. Она внимательно трогала и смотрела. «Что это?» — задавала она себе вопрос. То раздвигала, то опять соединяла, то пальчиком тыкала, морщилась, а после улыбалась. Она впервые в жизни смогла себя изучить. Что-то было интересное, а что-то фу, ничего стоящего.

Где-то в соседнем зале послышались шаги, Лариса напряглась, коленки мгновенно сомкнулись, закрыв красное пятнышко. Она покосилась в сторону зала и аккуратно опустила подол платья. Раздались чьи-то голоса, Лариса встала.

— А, это ты, — увидев с Юлей Вадима. — Ты откуда? Мы тебя не ждали.

— Твоя мама послала за вами. Говорит, чтобы закруглялись, а то как в прошлый раз до девяти проторчите.

— Ну и что? — сказала Лариса и, надев свои серебряные туфли, завертелась на месте.

Платье раздулось, словно большой белый пузырь, сверкнули ножки, она довольно подпрыгнула и, с визгом подбежав к юноше, поцеловала в губы.

— Не смотри, — тут же заявила она подружке, как будто та сделала что-то неприличное.

— Так, ладно, кончайте. Снимай и пошли, — как только оторвалась от него Лариса, сказал Вадим.

— Снимать так снимать, — сказала она и, повернувшись к Юле, попросила. — Расстегни.

Пальчики быстро пробежались по пуговицам, она потянула платье вверх.

— Стой, — почти крикнула она. — А ну выйди, — приказала жениху и стала стягивать платье.

Юноша пожал плечами и, уже выходя, заметил голый торс девушки.

— Топай-топай, — крикнула она ему и сделала шаг в сторону, чтобы любопытный взгляд отлип от нее.

Со временем все становится скучным, приедается, и лишь только в детстве каждый день ты узнаешь что-то новое. Это завораживает, пугает, притягивает, а порой интригует.

Девочка изучала свое тело, словно она была стрекоза. Так, Лариса, найдя у папы линзу, разглядывала перепончатые крылья. Она была очень удивлена, увидев, что у муравья вместо пальцев огромный коготь, а спина жука покрыта какими-то волосками, наподобие шипов. Девочка трогала свое тело, морщилась, улыбалась, смеялась и радостно прыгала голышом по комнате.

— Как это интересно, — говорила она, повернувшись спиной к зеркалу и рассматривая свои выпирающие лопатки.

Из коридора вальяжно вышла кошка, потянулась, муркнула, подошла к ногам девочки и тут же упала на пол, делая вид, что уже устала. Девочка присела и как кошка растянулась на полу.

— Как это интересно, — повторила Лариса и посмотрела на тени, что плавали на потолке.

9. Новая невеста

Оксана стояла около большого комода и аккуратно доставала вещи. Ей хотелось узнать, что там у ее сестры. Та уже как неделю назад уехала в другой город учиться и теперь на правах младшей сестры перебралась в ее комнату.

Чего только тут не было. Сарафан, платье с выпускного вечера. Зачем-то Вера оставила школьную форму с белыми фартуками, куча поношенных джинсов с большими дырками, которые сестра пыталась зашить.

— Во… — протянула она и вынула целую стопку нижнего белья.

— Что такое? — заглянула через плечо подружка. — Давай померим?

— Большие.

— Ну и что, интересно ведь.

Девочка взяла одну стопку и отошла в сторону, она быстро сняла с себя платье, сбросила майку и взяла первое, что лежало сверху. Покрутив в руках и поняв что к чему, продела руки, дернула плечами и постаралась застегнуть застежку за спиной.

— Помоги, — попросила Юля, понимая, что у самой не получится.

Оксана, сопя, с большим трудом застегнула застежку, отошла в сторону и, посмотрев на подружку, громко засмеялась.

— Что-то не так? — сконфужено спросила Юля.

— Кажется, он тебе великоват.

Девочка открыла дверку шкафа и посмотрела на себя в зеркале. На лице промелькнула улыбка, но она тут же убрала ее и серьёзно, словно стояла перед доской в классе, стала рассматривать отражение. Широкие бретели свисали, Юля дернула плечами и, взяв их пальцами, чуть потянула вверх. Что-то небольшое опустилось в них, девочка улыбнулась, чуть сильней натянула лямки. Лифчик хоть и был большим, но теперь не болтался как на вешалке.

— Идет, — мельком посмотрев на подружку, сказала Оксана.

— Нет, большой.

— Ну и что, а у тебя там что? — девочка подошла и бесцеремонно дернула лифчик вверх.

— Э… — возмутилась Юля.

Ее маленькая грудь, что только еще начала показываться, чуть подпрыгнула и тут же успокоилась.

— Круто. Нет, действительно круто.

Оксана отошла и оценивающе посмотрела на подружку.

— На, — она достала из комода белую футболку. — Странно, что она ее оставила, любимая.

Юля взяла и, надев ее, почувствовала себя пугалом, футболка болталась на ней. Отойдя подальше, она потрогала чуть сбившийся лифчик, постаралась подтянуть лямки, но это не помогло.

— Она у тебя такая большая?

— Нет, это ты маленькая, — Оксана повернулась и показала, как на ней сидит розовый, в огромных кружевах, лифчик. — Как тебе?

— Ага, — с завистью сказала она и, подойдя, чуть сжала чашечки.

— И… — взвизгнула Оксана и отпрыгнула в сторону.

Попугай, что до этого момента сидел спокойно и только внимательно наблюдал за девочками, вдруг закричал, словно на него кто-то напал. Закряхтел, замахал крыльями, из клетки полетели маленькие зеленые перья. Девочки разом повернулись. Птица увидев, что на нее наконец обратили внимание, сразу замолчала.

— Что визжишь? — спросила Юля.

— Тебя бы так.

Юля с Ларисой почти каждый день заходили в салон и смотрели ее свадебное платье. Она никак не могла поверить, что в пятницу свадьба, что станет уже не девушкой Вадима, а его женой. Ранг замужней женщины ее сразу поднимет в глазах подружек, а потом… Да, она обязательно родит, уже мечтала об этом. А пока они просто примеряли те платья, которые им разрешали.

— Пойдем, — тихо, чтобы не отвлекать посетителей, сказала Лариса и повела Юлю в подсобку, где хранились аксессуары для невесты.

— Ой, у меня такой же был, только бледно-голубой, — сказала Юля и достала из коробочки кружевную подвязку.

— Раздевайся, — скомандовала Лариса, мы сейчас из тебя невесту сделаем.

— Я замужем.

— А кто знает? Ладно, кончай ломаться, снимай что есть.

— Слушай, а…

— Теть Тамара, не переживай, все путем, — сказала Лариса и стала расстегивать босоножки.

Девочки то визжали от удивления, то охали от восхищения, то кричали, то чуть ли не плакали от того, что размер большой и рваные джинсы с них сваливаются.

Они устроили целое представление, даже зимнюю куртку, и ту надели.

— Ух ты, — радостно сказала Оксана и достала из коробочки зеленые чулки. — Ты посмотри, — словно что-то драгоценное она положила на стол и провела бархатистыми пальчиками по нейлону. — Померим?

— Ага, — тут же согласилась с ней подружка.

Оксана стянула с себя шорты, которые только что мерила и аккуратно, чтобы не порвать, стала натягивать чулки.

— Ну как?

Цвет был нелепым, ярким. Может, поэтому Вера и оставила их. Но Оксана просто тащилась от них. Она на цыпочках прошлась по комнате, повертелась перед зеркалом и нехотя стала снимать их.

— На. Теперь твоя очередь.

Юля не стала возражать, она и так уже с нетерпением ждала момента, когда сможет примерить это маленькое чудо. Стянув широкую фиолетовую юбку, Юля начала свой ритуал. Оксана сразу потеряла интерес и, отвернувшись, стала дальше рыться в вещах своей сестры.

Юля разделась. Она чувствовала себя неловко, ведь за тонкой дверью подсобки ходили покупатели, вдруг кто-то зайдет. Поняв, о чем переживает подружка, Лариса подошла и тихо, чтобы никто не услышал, задвинула защелку. «Странно, а зачем тут замок? Похоже, не мы одни такие умные», — Подумала Лариса и, повернувшись, оценивающе посмотрела на фигуру подруги.

— Начнем, — радостно сказала она и первым делом достала подвязку. — Надевай.

Зеленый цвет чулок гармонировал с зеленым пледом и таким же зеленым паласом. Юля присела на край дивана и стала натягивать их как носок.

— Не так, порвешь, — тут же встряла в процесс Оксана. — Собери его вот так, — она присела и показала, — а уже после тяни. Ты что, раньше не видела?

— Нет, — призналась Юля и стала делать как ей показали.

Чулки оказались длинными, и даже несмотря на прорезиненную полоску, что должна была удерживать их на ноге, с Юли они просто сползали. Придерживая чулки руками, она прошлась по комнате. «А ничего, не так уж и страшно», — подумала она и подошла к зеркалу.

Оксана откуда-то достала позолоченное колье и, подойдя, надела его на Юлю. Покатые плечи, голая, еле заметная грудь, тонкие руки и какие-то нелепые трусы.

— Снимай их.

— Зачем? — возмутилась Юля.

— Я тебе сейчас найду, тут где-то, — она стала рыться в вещах. — Вот, смотри.

Оксана потрясла тряпочку, которая тут же превратилась в такие же зеленые трусы в стиле ретро. Юля покосилась на подружку и как-то неуверенно сняла с себя свои трусики.

— О… — многозначительно протянула Оксана.

— Что о?

— У тебя волосы.

— А у тебя что, их нет?

— Есть, но они какие-то жиденькие, словно усы Витьки, — на этих словах девочки засмеялись. У их одноклассницы Светы брат учится в старшем классе и гордится, что у него появились усы. А Светка, чтобы подразнить его, все время говорила, что это не усы, а мочалка.

Стиль ретро не подошёл. Они оказались такими длинными и закрывали не только пупок, но доходили почти до груди. Юля ощутила, будто вернулась в детство и надела ползунки. Она сняла их и стала расхаживать по комнате только в зеленых чулках и золотом колье.

Подвязка — совершенно бесполезная вещь, но так прикольно ее носить. Лариса достала белую словно снег, тоненькую корону, покрытую маленькими цветами. Водрузила ее на голову Юли и, удовлетворенная своей работой, стала рыться дальше в вещах. Минут через десять она нашла то самое платье с розовым бантом, что присмотрели еще вчера.

— Снимай, — сказала она Юле, имея в виду ее топик.

Не проронив ни слова, она сняла его и уже минут через десять последняя завязочка была затянута у нее на спине.

— Вот так. С туфлями тут, похоже, проблема, надень свои. Так, повернись, посмотри на меня. Отлично, не крутись, я еще не закончила. Вот, возьми, — она откуда-то достала маленький искусственный букетик для невесты. Обычно такие бросают через голову, как дань традиции. Кто из девушек поймает, тот следующий выходит замуж. — Класс!

Восхитилась Лариса и закрутилась вокруг новой невесты.

— Ну а теперь пойдем.

— Куда? — возмутилась Юля.

— Смотреть в зеркало.

Лариса, не дожидаясь ответа, повернула задвижку замка, та с шумом щелкнула, и дверь чуть приоткрылась.

— Ну же, идем, — взяв ее за руку, словно маленькую девочку, Лариса вывела невесту в зал.

10. Хоботок

— Прошу познакомиться, Лева, — представил Вадим высокого блондина.

Молодой человек, словно сканер, считал все параметры с Ларисы и Юли, произвел расчеты, сравнения, вывел данные и только после этого вежливо, словно на первом свидании, представился.

— Лева.

Лариса взвизгнула и, подбежав, чмокнула в щечку незнакомого юношу. Тот, довольный собой, словно выиграл приз, заулыбался. «Фу… — подумала Юля, — знаю я таких». В голове сразу промелькнули образы подобных щеголей, она знала парочку таких. Обычно это альфа-самец, грудь колесом, прут вперед, чтобы утвердится среди своих же самцов. Но обычно это показуха, в трудный момент они сразу уходят в сторону, уступая место простым ребятам.

Свидетель Вадима раскланялся, будто и правда играл какую-то роль в своем спектакле, наклонился и, взяв ручку Ларисы, чуть коснулся ее губами. «Фи… — опять подумала Юля, — как пошло, а мне-то что». Молодой человек заворковал словно голубь и закрутился вокруг невесты, а жених, отойдя в сторону, дал первенство альфа-самцу.

Через минуту он соизволил обратить внимание на Юлю, и та чуть оттаяла, согласившись с тем, что, впрочем, он ничего малый. Девушки выпендриваются перед парнями, а парни перед девочками, ну прямо фазаны. Смешно, вот только зачем все это? Ладно когда подбирается пара, но после? Даже старая калоша, у которой объем талии больше чем плечи, и та старается напудрить носик, надеть что-то посексуальней, чтобы взгляд мужчин тонул в ее декольте. А мужики, у которых брюхо болтается чуть ли не до колен, и те туда же. Что за народ?

Юля тяжело вздохнула и подумала о генах, о приоритете самцов и самок. О том, что человек такое же животное, пусть и разумное, но животное, которое теряет голову от того, что химия тела поколдовала над ним. Обидно, если это именно так. Но похоже, что да.

— Девчонки, пойдемте в кафе.

«Ах, опять кафе, — с грустью подумала Юля и согласилась на неизбежное. — Снова есть».

— Я на секундочку, я пи-пи, — чуть понизив голос, сказала Лариса и, тут же выскользнув из-за стола, убежала.

Юноша посмотрел ей вслед и подумал о чем-то своем.

— Я писать хочу, — чуть ли не топая ножками, заявила девочка и стала вертеть головой по сторонам, ища кустики.

— Пойдем, милая, — сказала мама и, взяв девочку за руку, повела к забору.

Девочка отбежала как можно дальше, закрутилась на месте, словно волчок, запыхтела, быстро задрала платье, стянула трусики и, присев, на мгновение затихла.

Лева поссорился с парнями и, испытывая злобу в душе, ушел с площадки. Он сидел тихо и дулся на Витьку, что тот не дал ему самокат, и никто не захотел играть в догонялки.

Совсем рядом послышалось пыхтение. Мальчик осторожно, чтобы не издавать лишнего шума, повернулся и уставился, как ему показалось, на удивительное зрелище. Спиной к нему присела девочка, задрала повыше платье. Сверкнула голая пока и в этот момент ударила струйка. Мальчик вздрогнул и как парализованный смотрел на ее до тех пор, пока она не вскочила и, поправив платье, не убежала. «Ниче себе», — подумал он и закрутил головой, опасаясь, что его мог кто-то заметить.

Лариса вернулась довольная и, усевшись поближе к Вадиму, прижалась к нему.

— Где моя пицца? — заявила она и, выхватив из рук жениха колу, стала жадно пить.

— Э… это мое, — постарался возмутиться он, но девушка лихо осушила стакан.

— Купи еще.

— Кому? — чтобы несколько раз не ходить, спросил Вадим.

— Мне лучше кофе и вон тех… — Юля ткнула пальцем в стикер, что стоял на столе.

— А мне… — потянула Лариса. — Мне… Мне…

— Пиццу с ананасами?

— Откуда ты знаешь? Точно, ее.

— Тогда и мне… — начал было Лев.

— А ты пошли со мной, нечего тут тусоваться.

Ближе к вечеру все вернулись домой. Осталось всего два дня до свадьбы. Лариса нервничала, дергалась, то смеялась, то, нахохлившись, забивалась в угол и ни на кого не обращала внимание. Она переживала, это ведь первый раз, а может и не последний, так порой она думала и тяжело вздыхала.

Лева крутился вокруг Юли. Она была одна, поэтому он решил составить ей компанию, а она, впрочем, и не возражала, надо же с кем-то поболтать. Лева пыхтел, порой как бы невзначай демонстрировал свои мышцы. Делал всякие глупые намеки, а Юля только про себя смеялась и осторожно отодвигалась от альфа-самца чуть подальше, на всякий случай.

«Когда это было?» — постарался вспомнить Лева уже засыпая и смотря на потолок. Кажется, совсем недавно, чуть ли не вчера, а ведь прошло полжизни. «Да…» Мысли не отпускали, и что-то там внизу живота гудело и горело, словно перегретый трансформатор.

— А что ты делаешь?

Мальчик вздрогнул и, даже не повернувшись, сжался, словно что-то держал в руках.

— Покажи, — попросила девочка и постаралась обойти его со стороны, чтобы увидеть, что там у него.

— Вали отсюда, — огрызнулся он и повернулся к ней спиной.

— Покажи, покажи. Ну прошу, покажи, — затрещала девочка.

Мальчик соскочил и уже приготовился бежать как можно дальше, но тут девочка вскрикнула.

— Это что? — она так громко произнесла, что, кажется, даже на улице было слышно.

Лева застыл на месте, будто он играл в игру «замри», и теперь последовала именно эта команда — замри. Его глаза забегали из стороны в сторону, ища выход для спасения, а кулак как можно сильней сжал что-то очень драгоценное.

Это было уже не первый раз, мальчик даже не понял, что это вообще. Тогда он сидел на кухне, хотел пойти делать уроки, но что-то сработало. В трусах задергалось и какое-то странное состояние где-то в паху. Лева вскочил и сразу убежал в комнату, закрылся и стянул с себя штаны вместе с трусами. Его пестик почему-то торчал, он постарался опустить его, но стало больно. Страха не было, просто удивление и любопытство. «Что это?» Он прикоснулся к нему, но тот был таким твердым, что мальчик решил проверить и сжал его пальцами. «Странно», — подумал он и почему-то еще несколько раз сжал пальцы, а после, сев на корточки и смотря на него, стал двигать рукой. Какой-то скрытый рефлекс, не то любопытство, не то потребность, но уже через несколько секунд Лева сжался и с улыбкой посмотрел на свой хоботок, из которого потекла густая желтковая жидкость.

Но не это было главное, а то, что он ощутил. Какой-то озноб и в то же время сладкое чувство не то щекотки, не то… Он даже не мог объяснить что именно, но знал, что это приятно, даже очень приятно. После этого случая Лева много раз думал, что это, но спросить у мамы стеснялся. А потом в школе, когда Галкина вышка к доске, он опять почувствовал, как его пестик стал напрягаться. Мальчик боялся только одного, чтобы его не вызвали. Уже придя домой, даже не переодеваясь, он снял брюки и посмотрел на него, коснулся рукой. Хоботок ожил, словно только этого и ждал, а дальше как в прошлый раз. Пальцы сжали, несколько движений и снова это ощущение слабой щекотки, переходящее в блаженство.

Лева так и не понял, что это было, но теперь знал, как это делать. Он наслаждался моментом, улыбался и даже в душе пел, а после прыгал от счастья.

— Покажи, — потребовала младшая сестра и топнула ногой.

Она подошла и, посмотрев на спущенные штаны Левы, озадаченно заглянула ему глаза, а после на кулак, который что-то явно сжимал.

— Только никому, — еле слышно сказал он, понимая, что уже не отвязаться от сестры, хотя ему и самому хотелось показать это, ведь он стал взрослым.

— Хорошо, — так же тихо сказала она и стала ждать.

Мальчик выпрямился и разжал пальцы.

— Ой, — только и успела сказать Вика.

— Смотри.

И мальчик опять сжал свой хоботок, тот сразу стал жестким, словно резиновый шланг. Он гордо посмотрел на него, демонстрируя, какой большой и сильный его стручок.

— У… — протянула девочка и осторожно коснулась его пальцем.

— Он кусается, — пошутил мальчик, и девочка захлопала глазами. — Смотри, — гордо сказал Лева и, сжав пальцами свой хоботок, стал водить рукой вперед-назад.

— Зачем?

— Смотри, — он еще несколько раз повторил эти движения. Этого было достаточно, мальчик дернулся, словно его ударило током, чуть сжался и тут же резко выпрямился. И вдруг из хоботка, пульсируя, стали вытекать густые капли.

— Круто, — тихо произнесла девочка и завороженно посмотрела на хоботок, который достаточно быстро опять стал маленьким и мягким.

— Никому, поняла? — приказал он. — А то больше не покажу.

— Ладно, ладно, — повторила она и пальчиком коснулась пестика.

Лева запомнил эти моменты навсегда. Он так и не понял, почему тогда так поступил, почему пальцы сжались, а рука дернулась. Наверное, это заложено в мальчиках как у вида, как у самцов, как необходимость для выживания. Юноша вздохнул, прислушался к диктору телевизора, что говорил где-то за стеной. Глаза сами закрылись, а в голове всплыл образ юной девушки, с которой он сегодня познакомился.

11. Можно я тебя поцелую?

Юноша ковырялся с древним видеомагнитофоном. Он пытался заставить его работать. Тогда может удастся посмотреть кассеты, которые скопились в коробке. Он мало что понимал в схемах, электроника для него — это мир магии. Юноша просто шаг за шагом проверял контакты.

— Слушай, — отвлекла его старшая сестра. Она осторожно присела на стул, который чуть покачивался, потому что ножка вечно выпадывала. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — нехотя ответил юноша и, не поднимая головы, что-то покрутил отверткой.

— Можно я тебя поцелую?

— Целуй, — не придав значения словам, ответил он.

Девушка удивленно заморгала, она ожидала отказа, возмущения, но… Марина растерялась и, выпрямившись, робко коснулась руки брата.

— Ну что?… — пробормотал он и закрыл крышкой корпус. — Ну, вроде должен заработать. Попробуем?

— Так могу?

— Да, заработает, — утвердительно сказал Вадим.

— Нет, я не об этом, могу поцеловать тебя?

— Что? — он удивился словам и с подозрением посмотрел на сестру.

Она вот уже как полгода сходит с ума по Артему. Парень он ничего, вежливый, не то что Генка, ее бывший. Тот был придурком, курил и оберегал свои белые футболки, словно нет ничего более драгоценного в мире. А этот, ее новый, и правда был ничего, можно даже поболтать. Хотя какое ему дело, с кем хочет, с тем пусть и чмокается, лишь бы не доставала.

Иногда Марина пела от счастья, а он из своей комнаты кричал, чтобы заткнулась. Тогда она врывалась к нему, пара подзатыльников успокаивали Вадима. Но он ворчал и при малейшем случае пытался запустить в нее книгой. Маринка — отличная сестра. Если что, не только наподдает, но и защитит, ведь на то и старшая. Но в последнее время она раскисла, стала какой-то мягкой, это все ее любовь.

Если приходил Артем, Вадим забивался в свою комнату, закрывал дверь, не хотел никого пускать в свой мир. А те делали вид, что занимаются, то хихикали, то громко говорили, словно на сцене.

— Можно я тебя поцелую? — снова спросила Марина.

— Ну… Это… А что?

— Просто поцелую и все?

— Ну, разве что просто…

Он сам один раз попытался влюбиться, даже не зная зачем, просто попробовал. Тогда с Колькой ходили в кино, и тот ткнул пальцем в Ленку из параллельного класса. Вадим ее видел много раз, но как-то не придавал значения, ну ходит, ну бегает, ну девчонка и что тут такого? Но после кино он задумался и уже не мог избавиться от мысли, чтобы не думать о ней.

Странное это состояние влюбленности, как удар по голове. Вроде все нормально, шел, думал о своем и бах — влюбился. Вот так просто — бах, и все. Зачем и, главное, почему так? Вадим не мог понять, старался увидеть в Ленке что-то отталкивающее, но нет же, чем больше думал, тем больше она ему нравилась. «Зачем?» — почти закричал он дома, понимая, что втюрился.

— Ладно, поцелуй, — немного неуверенно ответил он.

Правда он ожидал какого-то подвоха. Она еще в детстве любила над ним пошутить, то конфетку подсунет, а там пустышка, а если и даст, то предварительно разрежет, сделает ямочку, а туда соль.

— Встань, — попросила она его.

Он так и сделал, положил на стол отвертку и стал ждать. А чего он ожидал, стоял по стойке смирно, словно так и надо было. А откуда он знал как надо, кто ему что говорил. Глазки забегали, словно сейчас произойдет чудо. Он знал, что такое поцелуи, даже думал о них, но никак не мог понять, зачем они нужны. И все же что-то подсказывало, что поцелуй — это как бы доверие, не просто знак дружбы девчонки и парня. Это маленькая клятва и тайна, в которой ты признавался в любви. А впрочем, кто его знает в действительности, что такое поцелуи?

Вадим немного боялся сестры, она хоть и не была мегерой, но если разозлится, то просто адская кошка.

— Стой, — ее голос на удивление был ужасно спокойным и добрым. — Я только чуть-чуть, — сказала она и коснулась губами его губ.

«Что это? Сеструха лезет ко мне, а как же Артем, как он? Что ей, мало его?» — в голове промелькнули мысли, глаза сперва замерли, а после забегали из стороны в сторону. Вадим чувствовал, как она дышит, ощущал слабый ветерок, и опять эти мысль. «Почему?»

Девушка не торопилась, она хотела насладиться, может уже никогда не сможет поцеловать брата. Губки чуть разомкнулись и снова сжались. Она сделала это несколько раз, а после закрыла глаза, его взгляд ее смешил, и тогда все изменилось. Какой-то сладкий запах, словно ванильная булочка. Захотелось сглотнуть, но она сдержалась и еще раз повторила уже заученное движение губами.

«Какого черта?» — мысль, словно струна, завибрировала, она повторялась и повторялась бесконечно, а он в упор пялился на Марину и не узнавал ее. «Что она делает?» — очередная мысль заиграла в голове и опять стала повторяться.

Этот сладкий и такой глупый поцелуй. Марина даже не знала, почему решилась, вдруг захотелось и все. «Он мальчишка, сосунок, что он смыслит в любви и уж тем более в поцелуях», — думала она, смотря, как тот возится с мертвым магнитофоном. Он откопал его на антресоли, мама говорила выкинуть, но отец не хотел и все время повторял, что это раритет и его место в музее.

И вдруг, даже не успев подумать, она сказала:

— Можно я тебя поцелую?

Девушке стало как-то не по себе, даже стыдно, что пристала к брату с такой нелепой просьбой. А он вместо того, чтобы сказать нет, взял и согласился. Поцелуй, что он дал ей? Так, пару секунд непонятного ощущения, будто взяли и все взболтали, тут нежность и отвращение, стыд и желание, тут тяга и желание убежать к себе в комнату. Она закрыла глаза, чтобы ничего этого не видеть, и просто постараться запомнить, каково это — целоваться.

Марина давно мечтала об этом. Так, ходила с Артемом, но не разу не целовалась. Может боялась, а может что-то держало ее. Оля, подружка, та только и трещит, что поцеловалась то с тем то с другим, но Марина не могла так. Но почему? А ведь так хочется, она даже просыпалась ночью и ощущала на своих губах прикосновение. Иллюзия испарялась уже через несколько секунд, как открывала глаза. Закрывала их и опять это прикосновение, будто он тут.

Вадим словно в карауле стоял и не шевелился. «Ну и ладно», — плавно, словно слабый ветерок, проскользнула мимо мысль. Она прижалась к нему еще раз, а после еще и еще. Что-то было, но что? Что-то там, в груди, тикало словно бомба, которая должна взорваться, но Марина не знала когда. Она снова прижалась, чуть приоткрыла рот. Почувствовала мяту от жвачки, которую братишка любил мусолить часами.

Что это? Вспышка в глазах, словно кто-то провел фонариком, захотелось зажмуриться. Она потеряла равновесие, губы разомкнулись. «Что?» — только и успела с досадой сказать, как открыла глаза и посмотрела на опешившего брата.

— Че уставился? — по привычке сказала девушка и, повернувшись, вышла из комнаты.

«Вот дурак, дурак, дурак, — повторяла Марина про себя. — Не мог даже поцеловать, а я-то…» Она захлопнула за собой дверь и, с досадой обняв подушку, шлепнулась на диван.

«Что это на нее нашло? Перепутала меня со своим?… И к чему это все?» Вадим попробовал разобраться в ситуации, но как-то вяло работала голова. Мысли нехотя копошились, словно муравьи. Посмотрел на свой магнитофон, постучал пальцем по корпусу и спохватился.

— Ах да, надо проверить.

Он отбросил в сторону все воспоминания, достал удлинитель и, подключив питание к розетке, с надеждой нажал на выключатель. Сразу мигнула лампочка, и что-то внутри магнитофона тихо загудело. На лице появилась улыбка удовольствия, он взял кассету и вставил в широкую щель, что напоминала пасть чудовища. Щелчки. Пасть проглотила кассету, гудение и слабый свист. Вадим соскочил и подключил магнитофон к старенькому телевизору.

— Ну, поехали, — с надеждой в голосе сказал мальчик и нажал на пуск.

На экране что-то замелькало. Какая-то рябь, точки, полосы, но это было не важно, Вадим радостно вскрикнул, а когда появилось первое понятное изображение, он закричал от счастья.

— Ура! Маринка, смотри, работает, работает.

Он забежал к ней в комнату и, схватив за руку, потащил показывать свое чудо. Глаза так и горели, буквально сияли от счастья. Девушка смотрела не на телевизор, а на своего счастливого брата.

— Ты молодец, я знала, что у тебя получится.

— Да, — воскликнул он и чуть перемотал кассету вперед.

— Теперь будем смотреть. На, — и она подала кассету, на которой от руки было написано «Эммануэль».

Вадим взял, прочитал, но тут же отложил ее в сторону и достал другую.

— Вот, — на кассете было написано «Крепкий орешек 1».

Магнитофон выплюнул кассету и тут же проглотил новую порцию. Опять что-то загудело, зачавкало и через секунду на экране замелькали титры.

— Это концовка, — мальчик отключил и начал перемотку.

— Можно я тебя поцелую? — тихо, словно боясь отказа, спросила Марина брата.

— А…

— Она еще долго будет перематывать.

— Ладно, — тут же согласился он и вытянулся по стойке смирно.

Увидев, как он это сделал, девушка улыбнулась, но, не сказав ни слова, подошла к нему и, чуть нагнув голову, коснулась его губ.

Лева с Юлей ушли в магазин, вроде они нашли общий язык. Почти целый час спокойного времени, а потом придет мама, гости, и опять начнется бедлам. Вадим посмотрел на Ларису, ее глазки сверкали. Она подождала, пока не захлопнется входная дверь и, соскочив, быстро подошла к юноше.

— Можно я тебя поцелую? — сказала она и, не дожидаясь ответа, сразу прижалась к нему.

— Нд… — только и успел он сказать.

Поцелуй был долгим и таким сладким. Юноша знал, зачем люди целуются, но на словах так и не мог это пояснить. Он просто прижимал к себе девушку, а она так страстно, словно уже никогда не сможет это сделать, все целовала и целовала его.

12. Мороженное

— Сегодня среда.

— Я знаю.

— Остался еще один день.

— Я знаю.

— И все, ты попалась.

— Я знаю, — смеясь, ответила девушка и прижалась к юноше, который засиял как начищенный пятак.

— Прекратите, — возмутилась Юля. — Вы в общественном месте.

— Завидно, — тихо прошептала Лариса Вадиму.

— А может ее выдать замуж?

— Она уже замужем.

— Облом. А кто знает, еще раз и не будет на нас глазеть.

— Вообще-то я все слышу, — заявила Юла и ущипнула подружку за бок.

— Э…

— Пойдемте купаться, приехали на пляж, а все лежим и лежим.

Уже как две недели не было дождя, солнце припекало, иногда на небе появлялись тучи, но те грозно проплывали мимо, не уронив на землю ни одной капли. Молодежь решила убежать из города, подальше от предсвадебной суеты, сейчас там командуют тетушки и родители, это их забавляло.

Городской пляж уже к одиннадцати часам был забит до отказу. Среди отдыхающих сновали продавцы воды и мороженого. Дети перепрыгивали через полуобнаженные тела, кто-то умудрился принести целую сетку еды, будто дома нельзя было поесть. Достали одноразовую посуду, разложили курицу и стали это медленно, словно гусеницы, пожирать.

Лариса скосилась на мужчину, что пытался то сесть, то лечь, но его живот, словно большой рюкзак, повешенный не на спину, а на грудь, вечно ему мешал. Она захихикала, Вадим одернул ее, прошептав на ушко, что так не прилично таращиться, ведь она не в зоопарке. Юля уже искупалась и, растянувшись на тонкой циновке, посмотрела в сторону мужчины-пузатика. «А интересно, что там у него есть? Или все рассосалось?» Она, не скрывая своего любопытства, так же как и ее подружка, рассматривала это человеческое чудо.

— Лека, прекрати кричать! Ну, ты чего?

Девочка увидела в воде змею, которая так грациозно плыла, словно ползла по суше. Ее хвост извивался, и она, как ни странно, двигалась вперед. Юля чуть ближе подошла к воде и посмотрела, как змея, достигнув противоположного берега, скрылась в камышах.

— Это же уж.

— Гадюка.

— Уж.

— А что она тут делала?

— Лягушки, головастики.

— Она че, ими питается?

— Не глупи. Живешь в деревне, а не знаешь?

— Ну ладно, все, она уплыла?

Лека наконец слезла с большой ветки и, осторожно ступая по сухим листьям, посмотрела по сторонам.

— А если тут еще есть.

— Нет, змеи — одиночки. Так что прекрати трястись, идем купаться.

— Ну нет уж, лучше вы с Димкой топайте, а я посижу.

Лека с Юлей после долгого обсуждения приняли в свой тайный клуб индейцев Димку. Сперва бегали как обычно, но мальчишка есть мальчишка, вечно пялился на них. Девочки достали свои порезанные юбки, что выступали в роли набедренных повязок, натянули их и уже после спокойно могли прыгать по веткам, словно и правда индейцы.

— Смотри, — очень тихо сказала Лека Юле на ушко и покосилась на Димку.

— Что? — так же тихо спросила она у подружки.

— Смотри, какой он у него.

Юля прищурилась. На фоне бликующей воды силуэт мальчика словно плясал. Она присмотрелась, но ничего необычного не увидела. Что тут необычного, будто не видела их раньше.

— Ну что, увидела?

— Нет.

— Сейчас повернется, смотри. Димка! — крикнула Лека. Мальчик повернулся, и Юля сразу заметила.

— У… — ее глаза округлились, и слово растянулось, — …ты.

— Что я тебе говорила, круто.

— Че надо? — спросил он у них.

— Нет-нет, ничего. Топай, топай, — ответила Лека и, повернувшись к Юле, добавила. — Неужели он у них такой…

Юля, цепляясь за ветки, спустилась на землю, присела и еще раз посмотрела на голый торс мальчика. За ней спустилась и Лека, села рядом и, таинственно подмигнув, позвала Димку.

— Иди сюда.

— Зачем?

— Надо.

— Нет, — и мальчик пошел воду. Девочки разочарованно вздохнули и стали смотреть, как он стал отплывать от берега.

Девочки сидели и ждали возвращения Димки, а тот, похоже, и не спешил. Лека разочарованно вздохнула, когда мальчик вышел из воды, она прищурилась и, отмахнувшись, повернулась спиной.

— Че надо? — спросил он.

— Уже проехали, топай, топай, — обиженно сказала она.

— Иди к нам, — позвала Юля и подвинулась в сторону. Она поправила покрывало, на котором валялись и дремали, достала яблоко из рюкзака и протянула его Димке. — На.

Он молча взял и стал грызть, делал это так сладко, что Лека не выдержала и тоже потянулась за яблоком. Юля давно присматривалась к Димке, он один из немногих, кто умел держать секреты и кому девочки доверяли. Наверное, поэтому они и дружили с ним и показали свое тайное место.

Димка сел так, что его небольшой хоботок скрылся между ног, колени плотно сжались, и казалось, что перед тобой девчонка, а не мальчишка. Юля заулыбалась, ей стало любопытно наблюдать за ним, как он швыркал, вытирал мокрый лоб, как пальцы выковыривали семечки, а после он жевал их.

Лека растянулась, ее голая попка сверкнула. Димка покосился на нее, но не придал большого значения. Схватил бутерброд, протянутый Юлей и, облокотившись на иву, стал жевать его. Его хоботок выскользнул и как червячок лег на ногу.

В последнее время Юля все чаще и чаще обращала внимание на эти странности. Вчера вечером просидела почти час, наблюдая за тем, как в поле за кобылой скакал мерин. Они игрались, что-то по лошадиному говорили друг другу, иногда доносилось ржание, то убегали, то снова возвращались к амбарам. А после мерин стал запрыгивать на кобылу. То ли он неопытный, но у него долгое время ничего не получалось. Юля пожалела, что сидела далеко, мало что было видно. Но за простым любопытством у нее стало просыпаться желание понять, каково это. В животе что-то гудело, словно рой пчел, и это теплое ощущение в груди.

Она тогда села и, смотря в поле, постаралась представить, а что делают люди. Раньше бы скорчилась от брезгливой мысли, но теперь ей хотелось знать, что делает Егор. Его мама называет бабником, а Анжелку, к которой он бегает, распутницей. «Нормальная она, никакая не распутница», — думала Юля, но в голове никак не рисовалась картины того, что у людей.

Димка съел свой бутерброд, прищурился и подмигнул ей, она ему, а после еще показал язык, мальчишка скривился и состроил рожицу. «Ах, — мысленно произнесла она. — Хороший малый». И, подсев поближе, как мама отцу положила голову Димке на плечо.

Сердечко стукало тук-тук, а взгляд почему-то косил вниз, в сторону его стручка. Лека завертелась, и Юля сразу выпрямилась, потянулась, словно хотела поспать.

— Кто купаться?

— Я.

— И я.

И дети выскочили из-под ивы, бросились в воду.

— Мне домой, — вдруг закричала Лека.

— Почему? — Юля сразу расстроилась.

— Мама просила прийти в обед, мы поедем в райцентр, покупать для школы. Пошли? — крикнула она подружке и быстро отстегнула свою рванную юбку, бросила ее на ветки и, прыгая на одной ноге, стала вытирать волосы.

— Нет, ты иди, я останусь.

— Ладно, как хочешь. Тогда завтра, в то же время?

— Ага.

— Пока, я побежала, — надев платье и завязывая на ходу пояс, Лека скрылась в кустах.

Димка и Юля стояли по колено в воде и смотрели, как шатаются камыши.

— Мы остались одни, — подытожила девочка и медленно пошла по берегу.

Димка нырнул, снял с головы прилипшие листья, опять скорчил рожицу, но Юля даже не улыбнулась. Она нагнулась и, пройдя под листвой ивы, тоже сняла свою повязку, что как мочалка болталась у нее на поясе.

— Если хочешь, — она села на землю, ладонью стряхнула с покрывала песок и легла. — Если хочешь, можешь меня потрогать.

Опять сердечко тук-тук. Юля легла и стала рассматривать небо, которое закрывала листва. Создавалось впечатление, что ты лежишь на воде, и твое тело покачивается. Теплый ветерок и этот тук-тук, словно кто-то там стучался и хотел войти.

Появился Димка, он посмотрел на нее сверху вниз. Лицо стало серьезным, взгляд изучающе скользнул по ней и опять тук-тук.

— Садись, — похлопала она ладонью по земле и, чуть улыбнувшись, отвернулась от него.

Лева шел осторожно, переступал через лежащих, старался никого не раздавить. Наконец он добрался и, вытащив из-за спины кулек, гордо протянул его перед собой.

— С боем вырвал последние запасы, — заявил и высыпал содержимое кулька на полотенце.

— Ух ты… — восхитилась Лариса и схватила самое большое мороженое.

— А мне с орешками, — взвизгнула Юля и вытянула руку вперед.

— Держи, красавица, — сказал Лева и подал мороженое.

«Нет, он, впрочем, ничего», — подумала она и, разорвав обертку, покосилась на юношу. Что может быть лучше, чем вода и мороженое? «Да только одно…» Лариса с Вадимом зашушукались, а Юля легла на спину, подложила под голову сумку и, чувствуя на себе взгляд Левы, стала медленно уплетать свое мороженое.

13. Поцелуй

— Что ты делаешь? — только и успела сказать Марина, как рука брата скользнула чуть ниже и тут же резко пошла вверх.

Еще секунду назад она буквально вся была в поцелуе, а теперь с ужасом смотрела в глаза Вадима. «Почему?» — глупый вопрос промелькнул у нее в голове. «Почему?» — снова повторила она и тут же вспомнила маленького мальчика, которого водила за ручку в садик.

Лариса с Юлей пошли гулять по бутикам. Лева решил заглянуть в книжный, а он остался сидеть в кафе. Ноги гудят, да и что там смотреть, одно и то же, все магазины похожи, одежда и та мало чем отличается, еда, машины, дома. В чем прикол? Какой-то стандарт и стремление, но к чему? Как можно больше потратить, взять кредит и еще раз потратить? Но зачем третья куртка или пятые брюки? Он часто думал над этим и всегда приходил только к одному решению: всему виной экономика. Она диктует продажи, производители снижают качество, чтобы вещи и приборы быстрей выходили из строя. Чтобы покупали, заводы и фабрики работали, добывали ископаемые. А зачем? Рабочие места, зарплата, семьи и снова кредиты.

Змея, пожирающая свой хвост. Вчера были на пляже, а после пошли пешком через парк, а там свернули и тропинкой через старицу реки к остановке. Сколько мусора, колеса, машины, бетонные плиты. Девочки морщились и с осуждением смотрели на мини-свалки. Нам хочется видеть красоту, в рекламе машина обязательно едет по горам или через речку, но одна машина — это более пятидесяти тонн отходов. Кто об этом знает, думает? Все смотрят красивую рекламу и идут в банк за новой порцией наркотического кредита.

Деньги — это религия, им молятся, отрабатывают дань, и чем больше ты тратишь их, тем выше твое счастье.

— Ты что такой угрюмый? — отодвинув тяжелое кресло, присела рядом Марина. — Уже жалеешь, что решил жениться?

— Нет.

— Как ты?

Она положила руку на изрядно выпирающий живот и, погладив его, посмотрела на своего брата.

— Спасибо, все хорошо.

— Хочешь сока?

— Если есть, морковный.

— Я сейчас узнаю, — юноша встал и пошел к кассе, чтобы поинтересоваться.

Она решилась дать свое согласие, легкое увлечение вдруг переросло в страстную любовь, которая тянулась более пяти лет. Артем, да это он, парень ее мечты, принц, мужчина и будущий муж. Она знала каждую царапинку на его теле. Наверное, пересчитала все его реснички и родинки. Поцелуями покрыла все тело и ей этого было мало. Она хотела быть его, чтобы всегда быть вместе, всегда, всегда.

Вадим — уже не тот маленький и глупый мальчик, которому она вытирала сопливый нос. Он изменился, это было заметно, но когда? В своей любви она не заметила, как брат вырос, повзрослел и смотрел на нее уже иным взглядом. Марине нравилось по утрам, топая босиком в ванну, заглянуть к нему в комнату и, шлепнувшись рядом на диван, толкнуть в бок брата. Утром он такой потешный, как ёжик в тумане, глаза спящие, а еще эти волосы.

Она дала свое согласие выйти замуж. Мама неприлично обрадовалась, папа серьезно посмотрел на нее и, усадив как в детстве на коленки, поздравил. Лишь только Вадим расстроился, он огорченно ушел в свою комнату, закрылся и весь вечер не выходил. Ему-то какое дело? И все же, Марина поскреблась в дверь, хотелось поговорить, чтобы он ее понял, не обижался.

— Морковного нет, есть только ананасовый, яблочный и апельсиновый, а все остальные консервированные.

— Тогда мне ананасовый, хочу быть счастливой, как в раю.

— Будет тебе рай, — хихикнув, сказал Вадим и вернулся к кассе.

Артем предложил расписаться в сентябре, и Марина согласилась. Они почти каждый день встречались, бесцельно бродили по городу, а когда родители на выходные уезжали на дачу, то шушукались в ее комнате.

— Еще не спишь? — заглянув к ней, спросил Вадим.

— Пока нет, — она отложила в сторону книгу про Анжелику, посмотрела на своего немного смущенного братишку и спросила. — Ты чего?

— Да так. Можно?

— Заходи.

Прошли те времена, когда он врывался к ней и без спроса нырял под одеяло. Она визжала и сталкивала его с тахты, а он как бульдозер пер обратно. Она почти замужняя женщина, солидная и взрослая, а он все такой же мальчишка, которому надо просто влюбиться.

Он сел рядом, пальцами коснулся ее ладони и как-то неуверенно спросил:

— Можно я тебя поцелую?

Странно, но именно этот вопрос она сама задавала ему еще пару лет назад. Она не знала почему, но хотела поцеловать его, просто ощутить каково это. А после был Артем, и она забыла про тот нелепый поцелуй.

Марина подняла руку, коснулась пальцами его щеки, он давно уже сбрил свой пушок и теперь выглядел не таким глупым мальчишкой. Брат изменился, его взгляд стал иным, голос от звонкого, даже пищащего, перешёл в низкий и уверенный. Пальцы скользнули выше, коснулись носа, бровей, прошлись по лбу, рука опустилась. Он повзрослел, как приятно об этом думать. Но если бы это было пару лет назад. Тогда, когда она просила у него поцелуй. Почему сейчас?

— Можно? — переспросил он.

— Для тебя все можно, — воспоминания вернули ее в те дни, когда он ремонтировал свой видеомагнитофон, а после так радовался, когда тот заработал. — Поцелуй меня.

Теперь уже она сама захотела, чтобы он это сделал. Почему-то Марина забыла про Артема, может потому, что тогда она не испытала того чувства, на которое надеялась. Вакуум в душе так ничем и не был заполнен.

Она отбросила книгу в сторону и приготовилась. Вадим присел, немного неуверенно нагнулся вперед, посмотрел в глаза сестре и прошептал:

— Закрой глаза.

— Зачем? — удивилась девушка.

— Ты на меня смотришь.

— Хм… — хмыкнула Марина и прикрыла веки. — Будь по-твоему.

Он нагнулся, она почувствовала его дыхание. Хотелось улыбнуться, но знала, что это обидит брата. Прикосновение было еле заметным, кончиком губ, словно электрический разряд. Сразу открыла глаза, но тут же спохватившись, закрыла их. Как странно. Приятное прикосновение, а ведь такое простое, чуть-чуть и в тебе все меняется. Просыпаются воспоминания, чувства, словно молодые ростки, проклевываются, и ты ждешь продолжения.

Вадим нагнулся чуть ниже, она почувствовала, как он дышит, а после слабый поцелуй. «Чего он боится? Чего ждет?» — спросила себя Марина и уже хотела сама подать пример, мол, смотри как надо. Теперь-то она знала, как нужно целоваться по настоящему, так, что даже дух захватывает и дышать становиться тяжело.

Его прикосновения были робкими и поэтому такими дорогими для нее, она не спешила, просто ждала. Вадим еще раз коснулся ее губ, но в этот раз сделал уже уверенней. Марина мысленно ахнула. «Как это приятно», — прошептала про себя и стала ждать продолжения.

С каждым разом он делал это все уверенней и уверенней. Ей понравилось, смесь робости и отваги, наглости и скромности. Марина вздохнула, и ее губы чуть разошлись, будто хотела что-то сказать. Опять невинный поцелуй, словно солнечный зайчик, что скользнул по стене и тут же пропал. Она мысленно следила за ним и ждала продолжения. Вадим поцеловал, и девушка чуть вздрогнула. Глаза сами открылись, и сразу увидела его взгляд.

— Ты научился это делать, — сказала она и, чуть приподняв голову, как бы вдогонку, чмокнула его в губы.

Вадим сразу улыбнулся и, уже не обращая внимание на взгляд сестры, снова прикоснулся к ее губам. С чем это можно сравнить? У каждого свое восприятие и свои слова для описания. Марина затаила дыхание, будто боялась спугнуть, а он не остановился и продолжил. «Ой», — тихо произнесла она и вдруг ответила ему тем же. «Он не мальчик, он научился, он повзрослел», — крутилось у нее в голове, а Вадим уже более уверенно целовал ее в губы.

Чего хотела Марина? Она не знала, ей просто нравились эти прикосновения. Казалось, может часами целоваться. Так и поступала с Артемом, а после пили чай, чтобы просто отдохнуть, набраться сил для нового и долгого, словно ночь, поцелуя.

Его губы стали мягкими, они притягивали ее. Что тут такого, ну поцелуй, ну и что? Марина, захлебываясь, тяжело вздохнула. Улыбнулась и чуть откинулась назад.

— Ты молодец, — тихо, словно в комнате есть еще кто-то, сказала она.

Ее рука коснулась его лица, он поцеловал ее пальцы и она непроизвольно вздрогнула. «Что это было?» — постаралась спросить себя девушка и еще раз коснулась его губ. Он улыбнулся, нагнулся и уже спокойно продолжил. «Это…», — она хотела что-то сказать, но тут же забыла, увидев его глаза. И опять поцелуй, а после еще и еще. Она хотела, чтобы он не останавливался, и в то же время хотела, чтобы ушел. Она несколько раз закрывала глаза, но тогда Марина теряла связь с реальностью и ей казалось, что она не у себя в комнате.

Вадим остановился, улыбнулся, и его ладонь коснулась ее щеки. Это было впервые, такое странное ощущение. Пальчики коснулись виска, она чуть повела голову, как бы говоря тем самым: еще тут. И он продолжил. Его глаза, они не бегали, а внимательно следили за ней. Она улыбнулась, поймала его пальцы губами.

«Пора заканчивать», — подумала она, но знала, что не хочет. Его рука скользнула по шее, плечу, вдоль руки, она опять вздрогнула и с любопытством посмотрела на брата. «О чем он думает?» — спросила она себя, но не успела ответить, как почувствовала, что его рука скользнула чуть ниже и как-то быстро скользнула под майку.

— Ты что делаешь? — только и успела сказать она, как его рука быстро пошла вверх. — Постой…

Но Марина не успела закончить фразу, как почувствовала его горячую ладонь на ней…

— Вот твой сок, а еще они дали тебе киви и я взял фруктовый салат.

— Спасибо, — задумчиво ответила она.

— Нет, если ты не хочешь, — он сделал вид, что тянет к себе тарелку с салатом.

— Отдай, это уже мое, — она быстро показала ему язык и пододвинула как можно ближе к себе и тарелку и сок. — Спасибо. Ты уже готов.

— К чему готов? — спросил он и высыпал в кофе сахар.

— Стать мужем.

— Ну да, наверное.

Девушка улыбнулась, сделала глоток и, чуть наклонив голову набок, посмотрела в глаза своему младшему брату.

14. Свадьба из прошлого

— А ну быстро вышел из комнаты, — скомандовала Лариса и захлопнула перед самым носом Вадима дверь. — Стучаться разучился? Ишь ты, какой любопытный, нечего подсматривать и прекрати… — она стукнула ножкой о пол, чуть скривилась и, повернувшись к полураздетой Юли, махнула рукой. — Не дрейфь, не видел он тебя. Ну, разве чуточку.

Девушка стояла спиной и готова была засмеяться, так глупо получилось. Завтра свадьба. Наконец привезли платье невесты, Юля спросила:

— Ты готова?

— Не знаю. Да, наверное.

— Не поняла. Может, отменим? — строгим голосом пошутила она.

— Ты что!

— Да брось, подумаешь, пропустишь церемонию, в следующем году еще раз попробуешь. А женихи, — она развела руки в стороны, — как грибов после дождя.

— Не… — протянула она. — Мой Вадик пропадет, испортится. А если кто подберет? — Лариса тяжело вздохнула. — Это я так, переживаю, устала уже от всего, нет, чтобы сразу расписаться, так мама устроила целую эпопею, будто сама выходит замуж.

Юля открыла большую коробку и аккуратно достала платье.

— Ты счастливая, оно у тебя такое красивое, нежное, как твоя кожа.

Лариса улыбнулась, провела ладонью по ткани, нагнулась и внимательно посмотрела на шов.

— Давай примеришь.

— Я?

— Ага, ты в него влезешь.

— Вот спасибо. Думаешь, я толстая? В прошлый раз и так нарядила как куклу.

— Зато когда вышла в зал, его сразу купили. Тебе надо на подиуме работать.

— Это где?

— Ну, я имела в виду не тот подиум, а другой. Там, где худые модели ходят.

— А… — Юля подняла платье, ткань зашелестела, будто зашептала «надень меня, пример меня». — А твоя мама не будет против? Она у тебя такая суеверная.

— Ее нет, Левка сбежал, Вадька с батей, куда-то смылись.

— Ну ладно.

— Раздевайся, я сейчас, — и Лариса вышла из комнаты.

Когда это было? Вроде вчера сама еще переживала и десять раз мерила свое светло-голубое платье. В душе что-то заискрилось, словно и правда Юля завтра выходит замуж. Но за кого? За Вадика? Нет, он не в ее вкусе. За Леву? Он слишком напыщенный альфа-самец, пустышка. Юля тяжело вздохнула и расстегнула пояс на платье, пальцы стали перебирать пуговицы, те одна за другой расстегнулись.

Ее платье было тонким, почти прозрачным. Стоило подуть ветру, как оно начинало раздуваться, словно хотело улететь. Юля улыбнулась, провела руками по бедрам, и летнее платье соскользнуло с нее. На душе стало легко, она готова к перерождению, из простой девушки стать невестой, а после из куколки вылупиться бабочкой и улететь как можно выше.

Наверное, это грустные воспоминания о ее свадьбе. Ее уже не повторить, а ведь так было здорово, как в сказке, ее принц и свита, а она… А что она? Юля улыбнулась, прикоснулась к платью Ларисы. Завтра она будет принцессой, а Юля будет следовать за ней и морально поддерживать.

— Ну че, все? — вдруг вырвала из задумчивости Лариса.

— Да, похоже, что так. Помоги.

Платье невесты — это вам не сарафан, его надеть нелегко, а застегнуть все пуговички за спиной и подавно. Юля закрутила бедрами, грудь закачалась, Лариса прищурилась и покосилась на нее.

— Стой смирно, — приказала она и стала застегивать на поясе молнию. — Так, давай…

— Там кто-то пришел, — услышав шум в коридоре, сказала Юля.

— Еще немного, так-так, я сейчас…

— Ай… — вскрикнула Юля и резко повернулась спиной к двери.

Лариса как по команде развернулась и, увидев в проеме Вадима, закричала:

— Стучаться надо! А ну брысь! Быстро вышел из комнаты, — она еще возмущалась, а Юля прижимала руки к обнаженной груди и тихо смеялась.

«Вот вляпалась», — подумала она и еще сильней прижала ладони. Нет, она, конечно же, не стеснительная, могла и покрасоваться, что тут такого. И все же было смешно.

— Ты это чего? — сдвинув брови, спросила Лариса.

— Да так.

— Ладно, давай закончим. Не обижайся на него, он не такой…

— А какой?

— Ну не знаю, не замечала, чтобы пялился на других.

— Ты же у него самая красивая.

— Это точно, — подтвердила Лариса и застегнула последнюю пуговицу. — Вроде все.

Юля стояла посреди комнаты, словно и правда невеста на выданье, сейчас зайдет Борис, но с ним она расписалась пару лет назад, а другого и не надо.

Странная эта любовь, совокупность химии тела, опыта прошлого и знания о красоте. Но Юля понимала, что в этом участвует еще третий игрок, и он самый главный, это подсознание. Не она принимала решение, что влюбилась, Юля только согласилась с этим. Ужасно, но это так. Подсознание сверило показания тела и характера отца, детей, с которыми она взрослела, запихала в этот же миксер книги и картины, а после все размешала и бах… Ты влюбилась.

Борис, ее муж, наверное, самый-самый, лучший человек на свете, но как долго он им будет. Как плохо быть реалисткой, все понимаешь, все видишь, а ведь хочется быть глупой принцессой. Вот странно, все принцы только стройные, ну просто красавчики, а ведь в жизни те так. Любят толстых и рябых, черных и смуглых, болтливых и молчунов. Зачем всем внушать стандарт красоты. А само понятие «мужественность», что это? Опять стандарт силы, уверенности и умения быть ответственным. Фигня все это, шаблоны для простаков.

Юля закрутилась на месте, платье, словно лепестки цветка, разошлись, сверкнули коленки, она подпрыгнула и, обняв Ларису, чмокнула в щечку.

— Здорово, хоть завтра замуж.

— Я не против, — раздался голос Вадима.

— Э… Я твоя невеста, — возмутилась Лариса и погрозила ему кулачком.

Вадим проигнорировал ее угрозы и, не обращая внимания на Ларису, подошел к Юле. Взял ее за руку и гордо заявил:

— Мадам, прошу стать моей избранницей.

— Ты это чего? Белинов объелся?

Юля хихикнула и несколько раз покосилась глазами в сторону Ларисы, давая понять, что невеста стоит рядом.

— Я согласна быть вашей дамой…

— Э… — Лариса дернула за край платья подружку, давая понять, чтобы та не очень-то заигрывала с ее будущим мужем.

— Но жениться придется вот на этой… — она посмотрела на Ларису. — Золушке. Ты согласен?

— Ну… Коли выбора другого нет, я даю согласие, что беру в жены…

Юля дернула Ларису, и та сразу продолжила.

— Я не против взять тебя в мужья, но чтобы это было в последний раз. Ты меня понял? Понял? Тебя спрашиваю.

— Да понял я, понял, — и, отступая к двери, юноша быстро скрылся за дверь.

— То-то же. А ты что смеешься? Со мной чуть было не развелись, не успев расписаться. Что за мужики. Твой такой же, — и понизив голос, добавила. — Козел.

— Мой не козел и твой тоже. Ну ладно, покрасовались, снимай.

Лариса засуетилась, пальчики забегали, пуговички выскользнули из петелек, и Юля свободно вздохнула. Как это приятно, словно вылезешь из кокона. Она аккуратно свернула платье, сложила все обратно в коробку и взяла из рук Ларисы свое платье.

— Одевайся, а то опять заскочит.

— Ревнуешь?

— Было бы к кому.

— Слушай, тебе надо стать дизайнером одежды.

— Почему ты так решила?

— Тебе нравится наряжать, подшивать, кроить. Подумай.

Лариса по-детски почесала затылок и, убрав на шкаф коробку с платьем, молча пожала плечами.

Воспоминания о прошлом весь день возвращали Юлю к Борису. «Как он там?» — думала она и уже с грустью жалела, что уехала от него. Неужели и она была такой же глупой и наивной как сейчас Лариса, такой же влюбленной и немного нервной. Юля улыбалась, обнимала подружку и, тихо шепчась, они убегали в комнату, чтобы поделиться новыми секретами, а они есть у всех.

— На тебя положил глаз Лева.

— Да ну?

— Ага. Ты разве не заметила, как он вокруг тебя крутится, словно фазан.

— А я курица?

— Нет. Но он прикольный, такой лапочка.

— Глупый он и пустой.

— Да ладно тебе ковыряться, оторвись.

— Я замужем, да и не нравится он мне.

— А он, впрочем, ничего.

— Прекрати думать о глупостях, у тебя завтра свадьба, станешь женой.

— Ах да, точно, чуть было не забыла. А я бы может…

— Еще не вышла замуж, а уже мечтаешь об интрижках? — спросила свою подружку Юля.

— Да нет, я так, просто фантазирую. А что, нельзя?

— Можно, на то они и фантазии.

— А помнишь, в прошлом году мы встречались с Маратом?

— И…

— Он такой…

— Вот дура. Допрыгаешься, — сказала Юля и ущипнула подружку за бок.

Они лежали на диване и просто трепались, кто кому нравится и почему, кто бы что сделал и опять почему. Было интересно слушать не свои мысли, о них ты и так все знаешь, а чужие. Это маленький тайный мир, скрытый от посторонних глаз, а все, что тайное — все интересное.

15. Донжуан

Потребности души рождают дружбу, потребности ума — уважение, а потребности тела — сексуальное желание. А все три вместе рождают любовь. Но Лева не мог объединить все три чувства. Да, было время, когда любил, но это было слишком давно, и порой казалось, что это было не с ним, что все приснилось.

С Вадимом он подружился в армии. Вместе стояли в карауле, вместе мыли полы, ходили в наряд на кухню, вместе просидели трое суток в бомбоубежище, а после вместе таскали железные ящики с боеприпасами. Они даже вместе уволились в запас, только Вадим уехал в свой маленький город, а Лева в Москву. Он любил шум, толкотню в метро, крики и гам в магазинах. Ему казалось, это и есть жизнь, вот она тут, а там тишь и благодать.

Любовь-сторге, любовь-дружба, любовь-прагме, любовь-людус, любовь-игра, любовь-мания, любовь-одержимость. «Да сколько же этой любви?» — спрашивал он сам себя и старался найти свое место в этом списке.

Первый раз получилось глупо. Вика сама его утащила, а он только сделал свое дело. После несколько раз встречались, Леве даже это понравилось и казалось, что надолго. Но Вика заявила, что все кончено. Вот так просто. Все кончено, и не более того. Он растерялся и постарался разобраться, почему так, что он сделал не то?

Все просто. Секс, что за ним стоит? Как грубо шутят французы: «Секс — это еще не повод для знакомства и тем более не повод для создания семьи». Вика поступила именно так, и теперь Лева остался один. Он смотрел девчонкам в глаза, искал в них ответы, но те хихикали, подмигивали ему, а он, как петух, выпирая грудь вперед, пер, сметая все на своем пути.

Второй была Оля. Ее он запомнил навсегда. Брюнетка, высокая, широкие плечи и эти глаза. Да, именно они его поразили, они говорили так много и в то же время ничего. Ему показалось, что он даже влюбился, хотя сам не знал, что это такое. Читал, смотрел кино и даже представлял, каково это — любить. В груди сердце билось, но после той ночи оно успокоилось и, когда уже встречал ее, сердце не реагировало. Словно ничего и не было.

Лева мечтал, чтобы опять тяжело дышать, ждать у подъезда, и чтобы сердце щемило. Ему этого не хватало, и он увлекся третьей, ее звали Вера. Они вместе ходили на лекции, сидели и готовились к экзаменам. А после, когда ее соседка по общежитию уехала на зимние каникулы домой, он остался у нее. И снова сердце стучало, и он, тяжело дыша, прижимался к ней и шептал какие-то слова, смысл которых не понимал. Но девушки так устроены, что они хотят слышать только то, что им нравится, значит про них. И Лева усвоил этот урок, теперь он знал что шептать.

Говорят, женщина любит ушами, а мужчина руками. Это верно сказано. После была Лена, немного угрюмая и задумчивая. Лева молчал, не болтал, все держал в себе и, даже когда в компании его допытывали, каково это с девчонкой, он продолжал хранить свою тайну.

Женщина и мужчина живут в разных мирах, для них приоритетны разные ценности, действуют они, следуя разным жизненным правилам. Мужчины используют любовь, чтобы получить секс. Женщины используют секс, чтобы получить любовь. Лева не говорил, что любит. Он говорил какая она красивая, замечательная, обворожительная и талантливая. Он говорил, наверное, то, что хочет услышать каждая женщина и те, услышав это, просто таяли в его объятиях.

Лена кричала на него, говорила, что он сволочь, бросает ее. Но он ведь ей ничего не обещал, она получила, что хотела, и он не упустил своего. Но сердце опять затихло и снова тоска в душе. Ему хотелось еще и еще. Лева искал их, словно выходил на охоту, присматривался, теперь он уже не смотрел на глаза, больше уделял внимание телу. Какое оно? Толстое, стройное, каков цвет волос, объем и размеры, он сравнивал и искал свой идеал. Но разве бывает идеал, это ведь не математический расчет. Но ему было все равно, он знал, что не любит. Сердце начинало биться все чаще и чаще. Оно словно радар сканировало толпу девушек, отсеивало лишних, оставляя несколько претендентов, а после давало команду на атаку.

Лева пер вперед, не обращая внимание на последствия. Ему она нужна, и как можно скорей, иначе он сгорит, сойдет с ума. Арина была девушкой Виктора. Лева несколько раз встречался с ней в вестибюле института. Слова, как магия, что они делают с человеком. Она кивала головой и тайно улыбалась ему. Он дождался ее, а после был первый поцелуй и все закрутилось. Лева как охотник день за днем выслеживал ее. Арина знала это и, порой замедляя шаг, давала возможность подойти ему и снова сказать несколько слов, которые она так хотела услышать.

Странные эти женщины, сами говорят, что любят своего парня, но уже через час снимают с себя одежду и готовы на все, чтобы получить кусочек счастья. Лева не упустил момента, и Арина стала его. Пусть на час или два, но только его. А потом сердце опять успокоилось и снова в душе пустота.

Он привык быть охотником, его список трофеев рос. Сперва Лева описывал все подробно, ему это нравилось, переживал моменты. А после все стало как-то обыденно, и он отмечал в своей тетради дату и имя.

Прав был Оскар Уайльд, когда писал: «Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого». Печально думать, но Лева с ним полностью соглашался.

— Опять один? — спросила Юля у Левы и села на место водителя.

Сегодня свадьба и Лариса сама не своя, такая робкая, такая мягкая. Она дождалась момента, поставила подпись и гордо посмотрела на своего мужа. Новый статус, новый шаг в жизни, вот только бы его сохранить. Юля радовалась за нее, словно сама вышла повторно замуж. Она знала, что будут крики горько и поцелуи.

— А ты почему не женишься?

— Да как-то не получилось еще. Наверное, моя невеста еще не родилась.

— Самобичеванием занимаешься? Хочешь, чтобы пожалели, посочувствовали?

— От тебя не скрыть истинны. Ты права. Наверное, этого мне и хочется, — он наклонился вперед и спросил. — Пожалеешь меня?

— Сам себя пожалей, скоро с тебя песок начнет сыпаться, и кому будешь нужен?

Лева не думал над этим. Молодость все стирает, ошибки и прошлое. Кажется, впереди столько времени, все успеешь.

— Ну, хоть посочувствуй? — жалобно попросил он ее.

— Маленький, кто тебя обидел? Не грусти, скоро обед, а после, — Юля улыбнулась и со смехом добавила, — сон час.

— А можно сразу перейти к часу…

— Можно, ты свою работу в загсе выполнил, но сон час не со мной.

— Э…

— Вон, девчонок много и почти все не замужем. Давай, не теряй время даром.

У дома засуетились, появились Лариса с Вадимом, Юля тут же выскользнула из машины и бросилась к подружке.

Потом была Валентина. Она была старше Левы лет на пять, но он позарился на нее только потому, что та держала дистанцию, говоря всем без исключения, что она недосягаема для плотских утех. Лева постарался, тут надо было действовать с умом. Он не спеша прощупал почву, узнал, чем увлекается Валя, а после лед тронулся. Не все сразу сработало, один раз получил пощечину, она извинилась и на удивление стала мягче, будто хотела исправить ситуацию. А после, уже спустя месяц глупого ухаживания, она сама спросила: «Когда ты меня поцелуешь?»

Чем труднее препятствие, тем больше ты ценишь результат. Лева гордился финишем, гладил ее грудь и наслаждался тем, что он первый, кто это делал.

А после перешёл на новый уровень. Теперь он увлекался девушками, которые уже были кем-то заняты, по крайней мере, они так считали. Он стал тайно соревноваться с их парнями и мужьями. Тут нужно быть осторожным, можно нарваться на неприятности. Но у него была своя тактика, тут главное время, а его у него много.

За год в институте он смог уложить в постель Марину, буквально тайком вырвал ее от Андрея всего на пару часов. Теперь он знал о ней так много, она стала его первой тайной. А весной после вечеринки он поступил нечестно. Светлана выпила и потеряла контроль. Ему казалось, что она не против, через пару дней его поймали. Он отделался легко: сломанный нос и вывих ключицы.

Но сердце щемило, и полученный урок заставил быть осторожней. Что-то изменилось. Нет, причина тому — не сломанный нос, его в травматологии поставили на место. Что-то было не так. Сердце перестало биться, пустота. Он смотрел на девушек, они смеялись и Лева знал, что стоит немного приложить усилия, и обязательно хоть одна да попадется на крючок. Но он хотел не этого, а приза, достойного себя.

Лева вышел из машины. Гости кричали, дети суетились, монетки летели вверх. И эти счастливые глаза невесты. Сердце застучало и в груди все сжалось. Лева улыбнулся, что-то проснулось в нем, он радостно замахал рукой, и Лариса ответила ему тем же. «Еще есть время», — подумал он и побежал за женихом.

16. Бесконечность

— Что с ней? — спросила Лариса у теть Томы.

— Дурь в голове, вот что! — ехидно ответила женщина.

— Какая дурь?

— Влюбилась, видите ли. Ничего, перебесится, порыдает, нагуляется и будет как шёлковая.

Взрослые порой так пренебрежительно, даже оскорбительно относятся к любви подростков, будто сами никогда не влюблялись. А может и влюблялись, но она оставила в их душе рану, которая даже спустя много лет болит. Вот и ехидничают, скалятся и плюются, говоря, это все гормоны, что толкают целоваться и тискаться. «Фу, как грубо», — думала Лариса и с сочувствием слушала, как Вика рыдала за дверью.

Жить — значит любить, а любить — значит жить. Это правило она поняла давно, когда сама влюбилась, потом было разочарование и снова любовь. Когда в груди все замирало и ты переставала дышать, жар поднимался из самой глубины и в глазах темнело. Ты начинаешь ощущать, каково это — быть счастливой, когда любишь.

Влюбленность и любовь — это разные состояния. И все же, это так приятно, так здорово. Как взрослые этого не понимают? Они повзрослели, перестали смотреть на небо и отгадывать облака, они стали как все. Работа, дом, кухня, телевизор и немного счастья в магазине. Взрослые стали настолько фальшивыми, что почти все благодарят за ложь и обижаются на правду.

Сегодня последний день и все закончится, теперь она станет женой, солидной девушкой. Лариса мечтала об этом дне целый год. И вот он настал. Вадим прыгал вокруг нее. «Ах», — вздыхала она, улыбаясь ему и при каждом удобном случае целовала мужа в губы.

— Идем, — сказал Игорь и потянул Ларису за руку подальше от дома Вики. — Ты ей не поможешь.

Она и сама знала, что бесполезно сейчас к ней лезть. Ну может вечером попробовать нос сунуть.

Игорь повзрослел и уже давно не нуждался в опеке своей сестры. Лека сама стала гулять и приходить домой, когда стемнеет.

— Идем, я знаю тут одно место, покажу.

Лариса старалась не отставать и, быстро перепрыгивая через камни, шла за ним. Их маленькая тайна, что появилась случайно пару лет назад, так и осталась тайной.

— Идем сюда.

Это была старая церковь, толстые стены из красного кирпича. Ее взорвали большевики, но даже после Горбачёвского развала страны и религиозного мракобесия так и не восстановили. От времени ступени стали совсем худыми, скрипели, но как ни странно, не разваливались. Мама говорила, что мужики раньше лучше строили, добротней, а теперь и забор через год покосится.

— Осторожней, тут дыра, — предупредил юноша и переступил проем, где отсутствовала одна доска.

Лариса тут была много раз. Колокольня высокая. Правда, куполов давно уже нет. Да и самого колокола вместе с балками, что держали его, нет. И все же это самое высокое место в поселке. Они залезали, брали бинокль, что приносила Марина (она брала его у отца), ложились на почерневшие доски и часами рассматривали крыши домов.

Лариса, пыхтя, поднялась, осторожно коснулась перил, но те были крепкими, словно их недавно установили. Деревья, деревья, они такие кудрявые. Они скрывали дома, и только пяточки огородов светились как проплешины у старой козы, что жила у бабы Нюры.

— На, — Игорь достал из кармана сливы и протянул ей.

— Откуда?

— Отец вчера привез из города. Они сладкие, — он сел и свесил ноги вниз.

— Я боюсь, — раньше бы она не задумываясь повисла на перилах, но сейчас осторожно подошла к краю и посмотрела вниз.

Почему-то он ей нравился. Такой глупенький, даже наивный молчун. Мог просидеть целый час и не сказать ни слова. «Что там у него в голове?» — думала она, присматриваясь к тому, как он жевал свою сливу. Прозрачный пушок на губе, лохматые брови и этот взгляд. От него она иногда вздрагивала, правда не понимая почему. Словно булавка пронзал ее насквозь, как мотылька.

Лариса улыбнулась, посмотрела вверх: ни одного облачка, чисто-чисто. Она легла, раскинула в стороны руки и, прикрыв глаза, стала слушать. Даже тут, на самой высоте, она слышала, как мычат коровы, что пасутся за рекой, как кузнечики стрекочут где-то там внизу. Лариса услышала писк стрижей, в детстве ходили к обрыву, и с мальчишками доставали птенцов. Но после того как ее выпорол отец и сказал, что так нельзя, она перестала их доставать. Просто приходили к обрыву и смотрели, как стрижи кружились над головой и безошибочно находили свою норку.

Скрип доски отвлек Ларису от воспоминаний, она приоткрыла глаза и посмотрела на Игоря. Он снял рубашку и бросил ее рядом. Ей нравилось его трогать, рука сама потянулась и коснулась его живота. Они были на виду всей деревни, но широкий парапет, что тянулся по периметру колокольни, закрывал их от случайных взглядов.

Девушка улыбнулась. Яркое солнце слепило, и она опять прикрыла глаза. Он пододвинулся чуть поближе, доски под ней закачались. Они были крепкими, в свое время она даже на них прыгала, не задумываясь над тем, что под ними десятки метров пустоты.

Это была их игра. Кто первый предложил? Наверное, все же, она, но соглашаться с этим Лариса не хотела. Она развязала пояс, не боялась, что он улетит. Расстегнула первую пуговицу. Сразу в груди что-то закипело. Пальчики забегали, в груди появилась щекотка и огромное желание растереть ее руками. Девушка заулыбалась. Прищурившись, посмотрела на юношу, он внимательно следил за ней. Она села и, вертясь на попе, шустро стянула с себя сарафан. Отточенными движениями пальчики расстегнули лифчик. Всего месяц назад мама купила новый, в старом чувствовала некомфортно, словно грудь перевязали бинтом. Положила его в сторону и, улыбаясь, сняла с себя голубые трусики.

Не говоря ни слова, Лариса легла обратно и сразу закрыла глаза. Это была игра для двоих, и только между ней и Игорем. Маленькая тайна тянула друг к другу.

Его пальцы коснулись ее, она ждала этого, опять щекотка в груди и этот жар, что поднимался от живота. Так они могли лежать часами, то он ее гладил, то она. Лариса переворачивалась на живот, садилась, вставала на коленки и, потянувшись, словно давно спала, садилась в позу лотоса и приступала к медитации.

Эта игра затянулась на несколько лет. Ларисе нравился юноша, ей хотелось его обнять и даже поцеловать. Но она его не любила, обожала как парня, который умеет хранить секреты. Она продолжала лежать и млеть от этого удивительного ощущения, когда к тебе прикасается мальчик.

— Ну что, пора, — тяжело вздохнула мама Ларисы и гордо встала рядом со своей дочкой.

Очередной снимок на память. Они то вместе с Вадимом, то со свидетельницей и свидетелем, то с родителями, то все кучей, кто мог войти в кадр. Уже завтра эти снимки станут историей. Может, они всегда будут радовать глаз, а может, через пару лет Лариса будет с сожалением вспоминать этот день.

Суматоха затянулась. Ведущий шутил, кто-то смеялся, а кто-то, уже уставший или даже изрядно наклюкавшись, сидел на своем стуле и тупо взирал на молодёжь. Время пролетело незаметно, уже стали разъезжаться гости. Дети прыгали, их батарейки все никак не разряжались. Мамаши тянули их в сторону, но те вырывались и снова бежали потанцевать.

Свадьбу решили провести на турбазе. Кто хотел, мог до утра тут же отдохнуть. Вадим, шатаясь, зашел в номер, а за ним, скромно шаркнув ножкой, зашла невеста. Хотя, вернее, уже жена. Лариса была довольна днем, никто не поругался, не подрался. Она светилась счастьем и после того как ее поцеловала Юля, та, подмигнув, закрыла за собой дверь.

Вадим тяжело шлепнулся на кровать, его тело шаталось, он что-то пробурчал. Пары шампанского достигли предела, и он уже с трудом понимал, что происходит. Лариса, как послушная жена, осторожно его раздела. «Какой же он тяжелый», — думала она, стягивая с него брюки. Вадим постарался встать, но его тело стало свинцовым и тянуло обратно вниз.

Лариса села рядом, нагнулась и сладко поцеловала своего мужа. А он даже не прореагировал, пропыхтел, словно паровоз. Она поморщилась от запаха спирта, погладила его по щеке и, прошептав, что любит, решила раздеться.

Пальцы остановились, самой расстегнуть пуговицы на спине не так-то просто. Лариса подошла к зеркалу, посмотрела на свое чуть уставшее лицо, показала себе язык и гордо сказала:

— Я жена. Я женщина.

Она так долго думала об этом дне, о брачной ночи. Столько фантазий, переживаний, ан нет… Упс… Муж того… Она посмотрела на Вадима, который свернулся калачиком на самом краю кровати. Ей стало его жалко, подошла и как маленького ребенка укрыла, он опять что-то пробурчал. Откуда-то в нем появились силы, его рука тут же скользнула ей под платье и, вцепившись в трусики, потянула их вниз.

— Спи, — ласково сказала она и выпрямилась.

Рука Вадима тут же шлепнулась вниз. Лариса хихикнула, сделала шаг, но полуспущенные трусы сковали движение. Она опять посмотрела на мужа, шустро запустила руки под платье и стянула их с себя.

— Ну что же, первый шаг сделал, — как-то весело сказала она и бросила их на кровать.

«Спать?» — подумала Лариса, но она не хотела. Что ей делать в постели? Смотреть в потолок? Да и кто-то должен расстегнуть пуговицы. Она еще раз сладко поцеловала мужа, надела туфли, которые уже успела снять, и вышла в коридор отеля.

«Юля, в каком она номере?» — подумала Лариса и пошла на поиски своей подружки. Тишина. Странно, еще несколько минут все суетились, бегали и вдруг так тихо. Лариса шла медленно, прислушивалась, но даже звук ее каблуков тонул на ковре.

— Никого, — тихо сказала она и повернулась, чтобы пойти обратно в номер.

Коридор поворачивал, и Лариса не остановилась, а пошла дальше. Зеленоватый свет от ламп успокаивал, дверь в бильярдную, что выходила на террасу, была открыта. Она тут была несколько раз, даже попробовала ударить по шарам, но было не до того.

— Ты почему не с мужем?

Вдруг услышала она голос Левы.

— Он отдыхает, а ты что тут делаешь?

— Тебя жду.

— Ага… — улыбнувшись, ответила она.

— Все нормально? — поинтересовался Лева и встал с дивана, на котором он сидел.

— У меня все хорошо, так мне и надо.

— Красиво сказано, — он подошел вплотную и, взяв ее руку, поцеловал. — Пойдем, погуляем?

Предложил Лева и Лариса, молча кивнув головой, взяла его под руку, словно это был ее муж и уверенно пошла с ним.

Всему есть начало, всему есть конец. Вопрос лишь в том, где ты находишься в данный момент. Когда чертишь круг, то с чего начинаешь? С точки. А когда заканчиваешь — возвращаешься в ту же самую точку. По факту начало и конец в одной и той же точке.

— Она бесконечна, — смотря в звездное небо, сказал юноша.

— Бесконечна… Как же она помещается… там?

— Где «там»?

— Не знаю, просто не знаю, — ответила девушка и закрыла глаза.

Content

Елена Стриж
ЦВЕТНЫЕ ГОЛОСА
(сборник)

Верка

Начало

Что уставился?

Сад

Фотография

Колпачок

Сон

Цветные голоса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Розовая лента

Непристойное предложение

Барышня

Всему есть начало

1. Полет

2. Антошка

3. Почему они не такие как мы?

4. Игра в доктора

5. Жена

6. Индейцы

7. Мама как я родился?

8. Как интересно

9. Новая невеста

10. Хоботок

11. Можно я тебя поцелую?

12. Мороженное

13. Поцелуй

14. Свадьба из прошлого

15. Донжуан

16. Бесконечность