Саулюс Томас Кондротас

Взгляд змия

Роман

Saulius Tomas Kondrotas

Žalčio žvilgsnis

* * *

Книга издана при поддержке Института культуры Литвы (LCI Lithuanian Culture Institute)

© Saulius Tomas Kondrotas, 1981

© Томас Чепайтис, перевод, 2017

© В. П. Вертинский, дизайн обложки, 2017

© Издательство Ивана Лимбаха, 2017

I. Книга Пришествия

Мейжисы

По жестким унылым пустошам, похожим на выщербленную гусеницами каменную равнину или речную гладь, что застыла, захвачена стужей врасплох именно в тот миг, когда ее взъерошил порыв ветра, по бурым, долыса выпасенным лугам, усеянным лепешками коровьего дерьма, по лохматым ольшаникам приплелась зима, и гости разъехались по домам. Только сейчас мы почувствовали, как мало нас осталось, хотя не хватало лишь одного. Никогда еще я так отчетливо не понимал, что значит поговорка «дом пуст как после покойника». Пусто было не только в нашем доме, но и в саду, хлеву, на сеновале, на пастбищах, у реки, пустовали небеса, хотя карканье ворон по-прежнему доносилось оттуда, пусто и мерзло было в груди, хотя мы старались держаться вместе, и в глазах, взгляд которых не оттаивал даже, когда мы смотрели на огонь. Мы старались держаться вместе, но на поверку были каждый сам по себе, как ключи, когда лопнет скреплявшая их веревочка. Мало-помалу я почувствовал, что такое одиночество мне начинает нравиться. Открепленный наступившей зимой от большинства хозяйственных работ, я в одиночку бродил по опустевшей округе, спотыкаясь о вытоптанные лошадьми и скотом ямки, расцарапавшись до крови, продирался сквозь кусты ежевики, хотя мог без труда их обойти, слова и мысли у меня в голове вместо, того чтобы течь, как раньше, беспорядочными потоками, теперь замедлили свой бег, выбрали направление и ясные очертания, то есть, что-то сказав, я мог быть уверен, что это слово перед тем побывало у меня внутри, а не принеслось невесть откуда, чтоб тут же унестись невесть куда. Было это странно и непривычно, словно у меня пробивались рога, хотелось тереться лбом и затылком о шершавые стволы деревьев или как-то еще себя истязать. Наконец однажды вечером мать, глядя на меня, сказала:

– Ты только погляди, как возмужал вдруг наш Криступас.

– Мы, Мейжисы, всегда так, – отвечал отец, не поднимая головы и не переставая вязать носок.

Я ощутил боль в сосках, встал и вышел в поле, чтобы немного остыло лицо. Материнские слова придали смысл всему тому, что творилось со мной в последние дни. Передо мной открылась пропасть занятий, дотоле мне неизвестных. Теперь я могу вести себя как мужчина, даже обязан, раз уж им родился. Когда все соберутся у мельницы, мне придется презрительно-снисходительно отзываться о женщинах, отхлебывать водку из горлышка пущенной по кругу бутылки, приобрести трубку и терпеливо учиться ее раскуривать, я должен буду брить щетину, растущую на щеках и подбородке, стричь ногти квадратом, браконьерствовать по ночам в лесу, а после хвастаться своими меткими выстрелами.

Я не смогу быть ласков и нежен с матерью, ведь я уже не ребенок, буду обязан пнуть кошку, если та подвернется мне под ноги, в церкви преклоню только одно колено, а рука, поднятая для крестного знамения, должна будет начертать его степенно и твердо. Даже оставшись в одиночестве, я не смогу кидать нож в дощатую стену сеновала, весной мне надо будет растереть между пальцами катышек земли, понюхать его, а затем покачать головой. Если мне что-нибудь не понравится или кто-то меня обидит, я уже не смогу зареветь, придется чертыхнуться.

Слушая однообразное, ровное карканье ворон, эхом доносившееся с темнеющего неба, я захотел отпустить острое, грубое словцо, которое с этих пор будет облегчать мне жизнь, и решил проверить его мужскую силу. Я произнес его и явственно услышал, как оно ударилось о скованную смерзшейся грязью землю гумна и отскочило от двери риги. Тотчас же какой-то черный предмет глухо стукнулся о землю у меня под ногами, будто гнилое яблоко брякнулось с ветки. Нагнувшись, я увидел дохлую ворону с мокрыми взъерошенными перьями. Лицезреть страдания раненого или мертвого животного для меня всегда было невыносимее, чем видеть муки человеческого существа. Отвернувшись, стараясь не смотреть на останки птицы, я дал себе слово ругаться как можно реже.

Я стал мужчиной в одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году от Рождества Христова, едва выпал первый снег, в возрасте двенадцати лет.

– Да, он уже настоящий мужчина, – подтвердил отец, когда я вернулся в квартиру. Моя мать Йокиме все еще хотела видеть во мне дитя. Протянув руку, она улыбнулась и сказала:

– Спросил Косой у Патрикеевны где лежит мяука[1].

Но меня эта ребячья загадка не рассмешила, и она сама, настроив серьезную мину, закончила:

– Под лохматой елки лапой.

Потом минуты три молча меня рассматривала.

Нас было трое на кухне. Упаси бог, я не хочу, чтобы время двинулось вспять, но в эту минуту у меня в голове отчетливо всплыло тоскливое воспоминание о том четвертом, которого не хватало. Я заплакал. Треньканье упавшей на глиняный пол спицы отца. Жирная похлебка, лениво ворчащая в кастрюле. Алые отблески пламени на накрахмаленном фартуке матери. Застрявшая между двойными стеклами окна муха, спящая или засохшая. Тихий шорох в коробочке, где зимуют шелковичные черви. Моя мать, лицо сияет, в руке поднятая к губам ложка похлебки – попробовать. Скрип распахнутой сквозняком двери чулана. Голос отца:

– Не плачь. Мы – Мейжисы. Ты – мужчина. Нам негоже плакать. Мы с твоей матерью… мы тоже тоскуем по прошлому, по тем счастливым дням, когда мы были вместе. Но слезами тут не поможешь, Криступас. Плач нам не помощник.

О да!

Голос матери:

– Оставь его, Сципионас. Пусть он сам убедится. Он уже не мальчик. Сам увидит.

О да! Я вижу.

Вижу высокую траву, едва колышущуюся на ветру, ульи, белые облака, тутовые деревья, яблони, груши, чуть дальше – вишни, еще дальше – яровые и лошадь со стреноженными передними ногами, нехотя ковыляющую к хлебам. Голос отца:

– Криступас! С завтрашнего дня, будь добр, крутись где-нибудь в саду, чтобы при надобности мог быстро оказаться у пчел. Ты знаешь, как тут важна прыть.

Я понял, что дед Венцловас готовится умереть… Посмотрел на отца, отец на меня. Мы поняли друг друга: я – что дед собирается уйти и что сердце отца от этого сжимается, как хилое тельце жаворонка в горсти, и едва не разрывается на части, он – что я понимаю его чувства. Страдали мы оба, но скрывали это. Мы – Мейжисы. Дед, отец и я. Мне вспоминается еще один случай. Три года назад, то есть в шестьдесят третьем, во время войны, мы каждый день ожидали повстанцев, слышали, что они мимо нас пойдут в Пруссию. Мне было велено сидеть на крыше и вглядываться в даль, авось увижу подступающие отряды. С утра до сумерек я куковал там, прислонившись спиной к печной трубе, поджариваясь на солнце, обозревая волнующуюся, трепещущую равнину, пока не начинала кружиться голова и все белое не становилось черным. Завидев армию повстанцев, я должен был кричать и махать руками: ведь они могли пройти мимо, не заглянув в нашу усадьбу. Мы во всем следовали указаниям деда. Он наготовил всяческих кушаний – караваев хлеба, окороков, сала, колбас – и хотел передать их сражающимся крестьянам. Но они все не шли и не шли, а я все сидел на крыше, играл на тутовой свистульке, чтобы не было так скучно, солнце трудилось в поте лица, я открыл глаза и увидел себя лежащим в траве, под сенью вишни, на лбу у меня было мокрое полотенце, а рядом стояли отец и дед с встревоженными лицами.

– Слава богу, – сказал отец, увидев, что я открыл глаза. – Мы думали, тебе хуже. – Зрачки его синих глаз то суживались, то расширялись, как у рыси, и я понял, что он сердится на меня.

– Никак сверзился, – пытался объясниться, приподнявшись на локте. – Не успел оглянуться, как голова закружилась. Я не нарочно, отец.

Но отец сердился не на меня, а на деда. Дед ворчал:

– Не будет из Криступоньки ремесленника. Жидка его башка на крыше сидеть. А там ведь и рубанком и топором помахать надо.

– Легко тебе, – произнес отец, и я понял, что он едва сдерживает себя. – Легко тебе говорить. Мальцу девять лет, с рассвета до сумерек высиживает наверху, солнцем паленный, ливнем моченный.

– Не было ливня, Сципионас. Не выдумывай, – буркнул дед.

– И на том спасибо, – сказал отец. – Лежал бы сейчас с горящими легкими. Ладно, – добавил он, – больше не позволю ребенку туда лазить. Делайте, что хотите.

– А повстанцы? – спросил дед.

– Повстанцы? А что мне до них? Я ради трех моргов[2] земли, ими обещанных, коли победят, жертвовать сыном не стану. Нам что, земли не хватает?

– Хватает, Сципионас, – с некоторой грустью ответил дедушка. Это значило, что он не придумал, как получше ответить отцу.

Но споры у нас дома так просто не кончаются. Отец с дедушкой простояли бы надо мной до самого вечера, неспешно, но весомо защищая каждый свою правду. Так бы и было, если б я, лежа в траве, не почувствовал спиной, как дрожит земля.

– Кони, – сказал я. – Я слышу конный отряд.

– Не суйся, Криступас, когда взрослые разговаривают, – не глядя на меня, буркнул отец.

Только дедушка встрепенулся:

– Далеко ли, Криступас, дитятко?

Я прислушался:

– Где-то рядом.

– Слава тебе господи, – вздохнул дед. – Это они. Ну что, Сципионас, моя взяла?

Отец, однако, не на шутку изготовился к спору.

– И зачем надо было ребенку торчать на крыше, как аисту? Лучше бы весь день валялся под деревом.

Дедушка повернулся к нему спиной и ушел.

Отец, крайне недовольный, пошмыгал носом и тоже ушел, только в другую сторону. Я остался лежать в тени.

Дед взял вилы для сена на длинной рукояти, привязал к ним ярко-желтую косынку нашей покойной бабушки и вышел к воротам. Вскарабкавшись на них, поднял вилы над головой и принялся размахивать косынкой, словно флагом. Как-то, года через два, я спросил у него, обнаружив желтый плат в ящике комода, правда ли, что флаг повстанцев был желтого цвета.

– Сущая правда, – не моргнув глазом, ответил дед: видно, он и сам успел в это поверить.

И вот он махал своим приспособлением так долго, что мне надоело на это смотреть, потом слез и отнес флаг в клеть. Вскоре показались всадники.

Было их добрых два десятка, потных, с головы до пят в пыли. Белесая пыль, словно слоем штукатурки, покрывала платье, сапоги, лица и руки людей и коней, с гривы до копыт. Потому все они, и всадники и кони, казались похожими друг на друга – двадцать коней-близнецов и двадцать близнецов-мужчин, одетых в униформу. Пот, струящийся по лицам, смешавшийся с пылью проселочных дорог, пустошей и песчаников, стал похож на известковую смесь, застывшую и потрескавшуюся, будто отставшая местами краска церковных статуй. Живые сверкающие глаза говорили нам, что это не двадцать нечистых духов и не плод горячечного воображения. Это были самые настоящие всадники, и все же выглядели они устрашающе, и я услыхал, как мать, стоящая в сенях, вымолвила негромко, глядя на них в упор:

– И освобождены были ангелы, приготовленные на час, и день, и месяц и год для того, чтобы умертвить третью часть людей.

Я приподнялся на локте, любопытствуя, что же будет. Из сада вернулся отец с косой на плече, ее железко было зеленым от сока травы. Дедушка, потирая руки, бегал взад-вперед вдоль клети, заметно возбужденный, не зная, за что схватиться.

Перво-наперво всадники бросились к колодцу: напоили коней и сами утолили жажду. Дед воспрял от радостной бездеятельности. Он схватил отца за локоть и потащил за собой. Вдвоем они выставили двери хлева, изнутри измазанные навозом, но снаружи промытые дождем и отполированные ветром, и, бросив их на козлы для пилки дров, получили знатный стол. Отец, прямо скажем, не надрывался, потому дед его все понукал и дергал за руку. Затем они пошли в клеть, принесли хлеб, сыры, окорока, молоко, слабое сусло и разложили все это наспех, но не необдуманно, а с мыслью, на дверях, а дед все косился на пришельцев, до тех пор не произнесших ни одного приветственного слова, и было заметно, что он доволен. «Повстанчики» – так он про себя окрестил бунтовщиков. С моего лежбища не было слышно, произнес ли его старик, но я верил, что – да.

Еще раз любовно окинув взглядом угощение, дедушка развел руки и вприсядку пошел к колодцу. Казалось, он ловит курицу. На самом деле это должно было означать: «Милости просим, дорогие гости, чем богаты…» Так дедушка представлял себе поведение гостеприимного хозяина, так он себя и вел.

Сейчас мне трудно все это вспомнить. Я сильно перегрелся на солнце, а кроме того, падение с крыши дало о себе знать. Все же я ясно вижу дедушкины руки, помаленьку опускающиеся долу, словно они затекли, и ему стоит неимоверных трудов держать их воздетыми. Дело в том, что пришельцы в конце концов принялись отряхиваться, пыль клубами взвивалась в небо. Но не успела она развеяться, как мы увидели, что у колодца стоят двадцать царских улан.

Что-либо изменить было уже невозможно. Угощение – на столе, хочешь не хочешь, придется накормить два десятка суровых, вымотанных скачкой всадников. Ели и пили они стоя, не обмениваясь ни словом, не обращаясь ни к дедушке, ни к отцу. Еду они приняли как само собой разумеющуюся дань, без слов, жестов или улыбок благодарности. Видимо, потому, что были очень усталы, ведь даже глаза их не глядели ни на что прямо, ни на вещь, ни на человека, ни на дерево или птицу, а только на свет, цвет, день, небо и землю, то есть на огромные, первые вещи, которые мы видим, даже закрыв глаза.

Да только дедушке их благодарность была ни к чему. Он уныло сидел в тени хлева, нисколько не интересуясь тем, как помаленьку убывает его угощение, приготовленное для бунтовщиков.

Уланы наконец насытились. Не спеша сели в седла, рыгая и отирая рукавами губы. Иные из них еще дожевывали окорок или клали в рот последний ломоть хлеба. Крупный мужчина с дочерна загорелыми волосатыми ручищами громко пернул, остальные улыбнулись. Один из всадников, с бледным, милым, словно женским лицом, подскакал к деду и наклонился к нему:

– Спасибо тебе, отец, за снедь и воду. Видно, не тем ты это все приготовил, кого дождался. Да все одно спасибо. Господь тебе воздаст.

– То-то, что не тем, – произнес дед, но всадник уже не слышал, погнал коня в ворота, остальные двинулись за ним вслед.

Мы проводили взглядами их, удаляющихся по нашему узкому проселку, мало изъезженному и потому заросшему травой.

Я все лежал в траве, и мне было жалко дедушку, как вдруг раздался оглушительный хохот, и я оглянулся. Хохотал мой отец. Я еще ни разу не слышал, как они с дедом смеются, а люди, подверженные этой привычке, казались мне странными, непонятными и слегка тронутыми. До той поры я надеялся, что мы, Мейжисы, не умеем смеяться. Но вот отец стоял, упершись в бока, и, разинув рот, ржал как лошадь. Я взглянул на мать, все еще стоящую в сенях, потом на деда. Оба глядели на отца с удивлением и тревогой. Я решил, что у отца с головой не в порядке.

– Что с тобой, Сципионас? – спросил дедушка.

Отец весь трясся от смеха:

– Повстанцы!.. О господи! Ой, не могу! Столько готовиться… пришли уланы и все сожрали! Ох, держите меня, батюшка!

Не обращая внимания на его слова, дедушка сорвал со стены кнут и, замахнувшись, вытянул им отца по спине. Потом повесил кнут на место. Отец как-то сразу умолк. Теперь уже он с удивлением глядел на деда.

– Что, не смешно? – спросил дед. – Чего же ты не смеешься?

Отец ничего не ответил, а дедушка добавил, глядя в землю:

– Пока в этой юдоли не прейдут страдание и скорбь, негоже паясничать и надсмехаться. Усвоил?

Отец кивнул, как овца:

– Не знаю, что на меня нашло.

Это случилось три года тому назад, и за это время никто у нас дома ни разу не рассмеялся. Я так понял, что дедушкино поучение предназначалось нам всем поровну, не одному отцу. Происшествие с окороками и повстанцами закончилось так, как мы не думали и не гадали. Вскоре выяснилось, что рассмешившие отца всадники были перебежчиками в лагерь повстанцев, искавшими бóльшие соединения под предводительством ксендза Антанаса Мацкявичюса[3]. Так что дед все же взял верх, ничего не попишешь.

Так значит, теперь дедушка умрет. Когда я был совсем малешенек, мать часто пугала меня своей смертью. Я старался быть послушен, да только обстоятельства порой складываются так, что миска сама выскальзывает из рук и бьется или цыпленок дохнет именно в тот миг, когда ты берешь его в руки. Мне не казалось, что такое случалось слишком часто, но мать считала иначе.

– Вечно ты что-нибудь испортишь и сломаешь, – ворчала она. – Вы меня под монастырь подведете. Умру вот, в землю зароют, тогда знайтесь себе.

Спрятавшись в укромном уголке от взглядов домашних, я горевал, воображая, как умирает мама. Я представлял ее лежащей в ледяной мокрой земле, в непроглядной тьме, и сам тогда чувствовал весь холод и влагу подземелья, принимался дрожать и стучать зубами, а после несколько дней не спускал с матери глаз, с тревогой следя, не видны ли какие-нибудь признаки близящейся смерти.

Ничего подобного я не испытал, услышав о намерениях дедушки покинуть сей мир. Дед, казалось мне, такой крепкий, стойкий, что и после смерти должен чувствовать себя неплохо. Просто он переселится куда-то вниз, обоснуется там, срубит избушку и станет жить-проживать жизнь вечную, выращивая капусту и разводя червей шелкопряда.

И все же его было жалко. Может, даже не его, а мир, которому суждено потерять такого человека, одинаково красиво раскидывающего навоз в полях и нюхающего жасмин. Отчего миру вздумалось отмежеваться от дедушки? Кто займет в нем его место?

Под гнетом таких мыслей и чувств (ибо у меня в голове все слепилось в серо-буро-малиновый ком, заполнивший черепушку и давивший на нее изнутри) я пошел к пчелам и сел в траву среди ульев. Насекомые кружили над моей головой, ожидая новостей, но я молчал и, прищурившись, чтобы лучше видеть, наблюдал за отцом, сидящим на бревне рядом с хлевом. Было неловко смотреть, как он ждет. Ожидание и покой схожи. И мой отец, с виду спокойный, внутренне трясся и кипел, словно бык, не могущий дождаться, когда приведут корову. Так мерзко ждать смерти своего отца, но избежать этого мой батюшка не мог. Быть может, человеку со стороны показалось бы, что отец совершенно спокоен, разве что чуть печален, но я-то его видел насквозь, хотя по малолетству не всегда понимал. Ничего не попишешь. Мы – Мейжисы.

Два последних года дедушка страдал от болезни позвоночника. Она примерно раз в три дня вызывала у него сильные боли, но потом снова отпускала. Нет таких трав, зелий и заговоров, которых бы не ведали Мейжисы и которыми не пользовали бы нашего старца, но все напрасно.

– Как бы учен ни был человек, – говаривал дедушка, – все равно многие болезни останутся неизлечимы. Мы в силах врачевать те недуги, которые на нас напускает нечистый, и обучать этому других, но супротив тех, которые нам посылает Всевышний, мы бессильны. Боли мои – не болезнь, а глас Божий, зовущий к себе.

Большую часть утра дед маялся в мокрой от густого пота кровати, и так до самого полудня. Потом боль спадала, и дедушка вновь глядел на нас блекло лучащимися янтарными глазами или читал священные книги, мирный, словно апостол в саду на склоне Масличной горы[4]. Однако два дня назад начавшийся приступ не окончился, как обычно, через несколько часов, но рвал и метал щуплое тело старого Венцловаса, примерно в два аршина пять вершков длиной, днем и ночью, снова днем и опять ночью, дедушка все укорачивался и укорачивался, его пробивал уже не пот, а крупные капли крови, стекавшие по желтой тоненькой коже в постель, мерзко ее пачкая. Теперь уже и я по сравнению с дедом выглядел мужем, сидящим у детской колыбели. Дедушка усох никак не меньше, чем на пять вершков, а весил он, на мой взгляд, всего пуда три, как овечка. Я едва мог заставить себя на него смотреть, и кабы не дедова ясность ума, очевидное доказательство того, что он – Мейжис, я бы его даже чурался. Слишком уж он напоминал иссохшего висельника, которого мы с отцом нашли однажды весной на расцветшей ветви плакучей ивы, в полуверсте от нашего пастбища: он висел там с осени.

Итак, мучения дедушкины никак не могли закончиться, и, признаюсь, мне не хватало лишь отеческого слова, чтоб окончательно поверить в неизбежность дедова конца.

Я размяк в пахнущем медом воздухе пасеки, задремал и не почувствовал, как спустились сумерки. Разбудил меня скрип травы у отца под ногами. Если б не звук, можно было бы подумать, что дедова душа пришла проститься с пчелами – так легко и незримо подошел отец.

– Вставай, Криступас, пошли домой, – сказал он приглушенным голосом.

Я вздрогнул:

– Уже?..

– Нет, – покачал головой отец. – Твой дед жив. Боль прошла, но, кажется, ненадолго.

Я поднялся, и мы пошли к дому рядом, плечо к плечу. Я вновь почувствовал головокружительную зависимость: мы – Мейжисы, мы – род единый, и в каждом из нас живем все мы. Так, внутри меня живут и отец, и дедушка Венцловас, а я живу в них. И если даже я когда-нибудь останусь один, я все равно буду Мейжисом, и род наш не прейдет вовеки – неважно, умрет ли кто из нас или нет, – как не прервался он до меня. Думая об этом, я захотел обсудить свои мысли с отцом, но не мог: мы – Мейжисы. Мы шли по траве сада, примерно одного роста, потому что отец ненамного выше дедушки, а я, скорее всего, заметно их обгоню, чувствуя спиной взгляды тысяч Мейжисов, обитающих в далеком прошлом. Они пришли встретить дедушку, так когда-нибудь будут ждать и нас, а наши внуки и правнуки будут чувствовать спинами их незримые глаза. Думаю, все мы встретимся в день последнего суда, и как это будет прекрасно! Ужасы конца света и Страшного суда – пустяк, если все Мейжисы смогут увидеть друг друга. Думаю, мы будем смеяться, как дети, и дедушка тоже, и никого это не удивит. Но пока мы идем домой проститься со старейшим, и я, непонятно почему, тихо заплакал, отец же не бранил меня и не утешал.

Дедушка, такой седенький и тщедушный – одни кости да глаза, начинающие утопать в черепе, – лежал в постели, дожидаясь нас. Отец первым встал на колени, я за ним.

– Слушайте меня, Сципионас и Криступас, – голос чистый, ровный, словно он пел «Месяц рогатый на солнце женился», – не сегодня-завтра я умру. Не хочу оставлять вам ни завещаний, ни наставлений, как себя вести и как распорядиться имуществом. Ваша кровь даст вам самый верный совет. Все остальное вы и так знаете, а коли Криступонька в чем-то усумнится, ты, Сципионас, объяснишь ему и его наставишь. Дело это нехитрое, малец не по годам мудр. Следуйте нравственным заповедям, из которых главнейшая – сохранить в чистоте и невинности сердце. Порок отличите по запаху. Это всё. Теперь насчет поминок. Завтра же ты, Сципионас, заколешь двух свиней, зарежешь с десяток кур, купишь две бочки пива, доброго, чтобы в голову било, не мути какой. Купи и водки, сколько штофов – сам знаешь, но непременно ржаной. От картофельной голова болит. Завтрашний день ты посвятишь этим хлопотам, народ пусть соберется послезавтра. До тех пор я еще протяну. Когда умру, обряди меня в свой костюм, который пошил в прошлом году на Пасху.

Отец открыл было рот, но дедушка махнул ему, чтоб заткнулся.

– Костюма жалко для родного отца? – Голос деда стал твердым, как кремень.

– Что вы, отец…

– К своим хочу прийти ладно одетым. Пошьешь себе другой костюм. Так вот, чтобы все было на мне – сорочка, жилетка, брюки, воскресные туфли и шейный платок. Смотри не забудь. Ты, Криступас, ему напомнишь. Такова моя воля. О самих похоронах не скажу ничего. Похоронишь меня, Сципионас, по обычаю и так, как велит тебе совесть. Да не забудет никто, что провожают Венцловаса Мейжиса. Кви.

– Воистину, – прошептал мой отец; французский, на котором иногда заговаривал дедушка, вызывал у него трусливое беспокойство. (Ни бельмеса не понимая в немецком, дед на своей смеси французского с нижегородским как нельзя лучше договаривался с немцами, тогда как французы, когда он к ним обращался, лишь пожимали плечами, моргали и прыскали, не понимая, чего он от них хочет.

– Эх, не тот нынче француз пошел, – разочарованно говаривал дедушка. – Ненастоящий. Зажились они в нашем краю. Родного языка не помнют.

Так или иначе, на отца французские слова производили глубочайшее впечатление, и старый прибегал к их помощи, желая осадить батюшку или заставить его что-то сделать.)

– Хорошо. – Голос деда стал как-то мягче, сердобольнее, само говорение утомляло его. – Больше добавить нечего. Благословляю вас на долгую жизнь. С твоей матерью, Криступас, я уже простился. – Он помолчал. – Ступайте. Идите спать. Темно уже. Не волнуйтесь обо мне. Мне еще многое надо обдумать. Пора готовиться.

Мне кажется, и отец, ложась спать, думал, что, проснувшись, мы не застанем деда в живых. Однако старец был жив, и когда его приехал соборовать священник, выглядел бодрее, чем во все последние дни.

– Не рано ли? – усомнился священник, но, увидев, как истощено тело дедушки, опустил глаза. – Должен поздравить вас, сударь, с подобной силой духа. Господь милосерден.

– Мы – Мейжисы, – скромно ответствовал дедушка.

Он не позволил нам присутствовать при совершении таинств, и вернуться в избу мы смогли, только когда священник уехал. Оставшуюся часть дня дед лежал тихий, умиротворенный, погрузившись в думы, иногда шевеля губами, когда бормоталась какая-нибудь старинная песнь или вспоминались кем-то сказанные слова, принесшие ему минутку-другую счастья. Ясное дело, это всего лишь мое мнение, будто он мысленно бродил по своему прошлому, в которое вскоре должен был уйти целиком, потому что думать о будущем ему было заказано, а того, что происходило сейчас, он больше не видел. Дедушкины ноздри остались безучастны к запахам вареного и жареного, доносящимся из кухни, уши были глухи к визгу закалываемых свиней, его не интересовали ни голоса пришедших помочь людей, ни путь солнца по кронам яблонь и груш, за которым он мог наблюдать из окна. Он был жив, и только. Ждал, когда все будет готово и он сможет уйти, оставляя место для других Мейжисов, которые когда-нибудь непременно появятся.

На другой день собрались гости: родные и соседи, Мейжисы и не-Мейжисы с капелькой нашей крови. Сошлись и съехались те, кто был ему знаком и близок. Дедушка отогрелся и вновь чуточку повеселел. Выпростал из-под одеяла руку и держал ее так, чтобы вошедший мог ее пожать, отвечал на приветствия, а робких приглашал за стол.

– Совсем отощал ты, Венцловас, – говорили ему одни.

– Худого глухаря резать грешно, – отвечал он.

– Зачем умирать-то собрался? – спрашивали другие.

– Все повидал уже. Дальше будет только повторяться. Кви.

Наконец все собрались, уселись и смолкли, ожидая от дедушки или отца какого-нибудь торжественного слова, чтобы можно было начать печальный праздник.

– Ну, что же вы? – удивился дедушка. – Начинайте. Плесни и мне пива, Сципионас.

И пир начался. Кто хотел, пил пиво, кто хотел – водку, всего было вдоволь. Кушаний тоже достало каких только душеньке угодно. Свекольники с капустными ушками и французскими клецками, две ухи из осетра и одна из семги с лапшой. Фаршированные раки налезали на гренки с пармезóном. На обоих концах стола высилось по русской кулебяке, одна с рыбной, другая с грибной начинкой. Колыхался тут и холодец из свиных копыт, напоминая прохладную желтоватую гладь замерзшего пруда, а фаршированная голова хряка, казалось, не спускала с него прищуренных глаз, подернутых петрушкой. Еще лучше смотрелась красная икорка в судках из тонкого стекла. Зразы с белокочанной капусткой источали дурманящий дух майорана, а колбаса в пиве – странную смесь ароматов пчелиных сот и хмеля. Был там и судак (у нас его зовут сандоком) с перепелиными яичками, и тушеный налим, и бруккóль, начиненная рыбой, и спаржа с раками, и отменные дутые ленивые вареники. А уж как не упомянуть смородину, крыжовник и малину в сиропе и без сиропа, яблочный сидр, цикорий, кофе и сыры – чешские и швейцарские, – да и горьковатые сырки, и много еще разной снеди, всего я сейчас уже не припомню.

Часа через два лица расцвели маками. Выяснилось, что с того времени, как вся честная компания собиралась в последний раз, накопилось много новостей, и похуже и повеселее, которые было необходимо поведать любопытствующим. Люди оживились, отдельные фразы слились в нечленораздельный гул. Я закрыл глаза, и этот единый гул стал для меня голосом своих. Открыв глаза, я встретил дедушкин взгляд. Пращур понял меня.

Мне плеснули полковшика пива, и я присел на скамью у стены, на одном расстоянии от застолья и дедовой лежанки. Пиво отец купил что надо, такого крепкого и сладкого ему самому никогда бы не сварить. Должен признать, что Мейжисы – никудышные пивовары. Куда менее умелые, нежели пахари или столяры. Дядя Мечи́с, толстый зобастый короткорукий мужчина, сидящий сейчас за два места от отца, объяснял, что так выходит потому, что в пивоварении наступает время, когда следует просто выжидать. Негоже слишком рано откупоривать бочки. А мы не умеем ждать без дела, говорит он. Что до меня, я не знаю. Мне кажется, умеем, коли знаем, что дождемся. Но дядя Мечис тоже наш, из Мейжисов, потому и к его словам следует прислушаться.

Дедушка пил пиво, как все, с нами на равных, и светлая кожа его цвета топленого молока вроде бы порозовела, хотя трудно сказать – может, она стала темнее, словно табак. И на том спасибо. Значит, он все еще принадлежит нам, а не пращурам, шатающимся сейчас по нашему саду и пастбищам, обнюхивающим хлев и тихо скребущимся возле дома – ждут не дождутся старого Венцловаса.

Подобные дни приносят пользу и живым и мертвым. Я должен это признать, как бы мне не было жалко деда. Для призраков усопших это возможность ненадолго вернуться в родные места, побродить по исхоженным тропинкам, коснуться вещей, созданных их живыми руками, почувствовать дух своих близких, родные запахи и звуки. Быть может, с сожалением вспомнить счастливое время детства или первую любовь, вынуждавшую бродить ночами по росистым лугам на пару с упырями да совами, кусать губы и представлять такие сцены, от которых перехватывает дыхание.

Опять же и живым только польза. Это надо увидеть, и я видел, сидя со своим ковшиком в стороне от других. Видел и дедушка. Мы были как бы двумя концами одной цепи: он старейший, я самый младший, все остальные между нами. Так что мы с дедом сидели, глядели.

Нельзя сказать, что Мейжисы чересчур упрямы. Напротив, нрав их, пожалуй, мягок, но кому не случалось ссориться? Устраивая свои дела, наши грызутся друг с другом так же, как и все люди. Жили бы рядом, в одном месте, мигом бы помирились. Но живут они порой очень далеко друг от друга, потому не видятся целый год, а то и дольше. И вот теперь стало ясно: когда дед покинет нас и все разойдутся по домам, то разойдутся едиными, будто между ними не вставало и тени разлада. Надо было это видеть и ощутить: те, что, едва прибыв, избегали чужих взглядов и стояли в сторонке, теперь ласково гладили друг другу волосы или руку, хлопали по спинам. Праотец наш уйдет, приведя свое племя в порядок, оставив его в мире и согласии. После, конечно, снова будут ссоры, но будут и такие сходки. Вновь и вновь, подобно тому, как зиму сменяет весна, а лето – осень… и так до скончания рода, хотя мы, Мейжисы, никогда не поверим в это. Род наш вечен.

От домашнего пива дед наш настолько ожил, что сел в кровати, опершись о подушки, и поманил меня пальцем:

– Подай-ка мне вон тот кусок окорока, что лежит на самом верху.

Я наклонился через спину тетки, прозванной Осою, и достал мясо. На один миг всеобщее внимание сосредоточилось на мне, родичи глядели, как я подал окорок деду, а тот вонзил в него пожелтевшие зубы, даже его облысевший лоб сморщился. Зубы у дедушки сохранились целиком. Кто-то улыбнулся. Всем понравилось, что он ест. Может, и не умрет, кто знает. Но дед умрет. Я знал это наверняка, всего лишь миг тому назад слышал, как безалаберный предок на чердаке нечаянно сбросил на пол то ли шмат сала, то ли связку лука. Они бы не роились тут без дела.

Народ снова принялся за еду и питье, и дедушка вместе с ними. Дожевав окорок, он глазами показал отцу, чтобы тот подошел поближе. Я услышал, как он посиневшими губами шепчет на ухо батюшке:

– Сципионас, перед тем как кутать в саван, разотри меня водкой.

Зачем ему это? Однако отец не спорил. Он уже немного опьянел, а может, мне это казалось, может, лицо его окаменело от переживаний. Я на всякий случай подскочил к матери.

– Мама, пускай отец не пьет много.

Она меня поняла и только молча гладила меня по голове.

– Не бойся, сынок. Твой отец многое может выдержать. Очень многое. Он – Мейжис. Все будет хорошо. Он головы не потеряет.

Я вернулся на скамью. Перед обедом дедушка как будто задремал. Веки опустились сами, будто на них присели два мотылька. Но спал он недолго. Через час, не открывая глаз, начал метаться в постели, бормоча странно мягчеющим ртом:

– Вижу! Господи, вижу! Иду! Какие девоньки, сладость-то какая! Эгей, я с вами! К чему одежды?! Господи, ё-моё, какие девоньки!

Мы глядели на дедушку, притихнув, удивляясь и немного завидуя, что не можем узреть того же, что он, – картина, наверное, была прекрасной. Дедушка метался, с уст его срывались шаловливые возгласы, он к чему-то тянулся губами, руки его стремились кого-то обнять, и – странное дело – он смеялся. Смех был радостным и веселым, и непохоже было, что он обращался к видениям. Нет, дедушка смеялся для нас. Было ясно, что смеется он уже из лучшего мира, с онаго берега. Наконец тело его успокоилось, обмякло, а мы еще несколько минут сидели с онемевшими спинами.

Мать не ошиблась: первым оправился от изумления мой отец.

– Баню! – крикнул он и выскочил в сени; я за ним.

Отец на удивление резво дунул к хлеву, к скоту, я очертя голову припустил к ульям. Надо предупредить пчелок, что тот, кто придет к ним, умер. Если я не успею, он уведет их с собой. Я постучался в улей и сказал то, что следовало сказать:

– Пчелки мои, пчелушки. Господарь помре. Пора вставатушки.

И вернулся к людям. Вскоре пришел отец.

– Кто-нибудь растопил баню?

– Не знаю, – отвечал дядя Матиешюс, сын двоюродного брата дедушки, ростом примерно с отца, только совсем сморчок. – Стóит ли, Сципионас? Постелили бы на кухонном полу соломки, бабы его обмыли бы.

– Нет, – покачал головой отец. – Не дело это. Ему не понравилось бы валяться в соломе, будто индюку.

Тут ему крикнули, что банька уже топится.

– Пойдешь с нами париться, Криступка?

Надо было мне пойти со всеми, я и пошел бы, не спроси меня отец. Но тут я вдруг испугался покойника.

– Нет. Я чистый, только мылся, – сказал я.

– Дело твое…

Больше никто не напрашивался. Отец сунул за пазуху бутылку спирта, одной рукой взял руку отца, другой обнял усопшего за талию и пошел в баню. Глядя со стороны, казалось, что он всего лишь помогает старцу идти, как будто тот сломал или вывихнул ногу. Через несколько шагов отец присел на корточки и обернулся:

– Криступас, принеси мою праздничную тройку. Ты знаешь какую. О которой говорил твой дед.

Когда через час двери бани открылись, все стоявшие и ждавшие этого мгновения узрели двоих ладно одетых господ. Ясное дело, на дедушке костюм висел как на пугале. Но это ничего. Казалось, он собрался идти в церковь или в иное общинное место. Когда они подошли поближе, от них дохнуло спиртом. Было похоже, что оба слегка навеселе. Дедушку усадили на почетное место в избе, следом расселись и остальные. Пир продолжался. Перед праотцем нашим поставили тарелку и налили ему кварту пива.

– Ах, зачем ты безвременно нас покинул? – спросил дедушкин двоюродный брат со стороны матери, похожий на ли́са старичок, которого все называли Виляйкой, хотя по фамилии он был Кайлайтис, и, почеломкавшись с дедушкиным ковшом, изрядно отхлебнул.

С этого момента я уже не знал, за кого принимать дедушку: человек ли это, вещь ли, или еще какая диковина, или все вместе. Всем ведь было понятно, что праотец покинул нас, его больше нет. Однако вот он сидит среди нас. Не человек это, лишь пустая скорлупка, что-то неодушевленное, сродни полену, скамье или печке, – вещь, одним словом. Но он сидит в красном углу, где не положено находиться ни полену, ни печке, перед ним ковшик пива и тарелка с тушеным каплуном, луком и кислой капусткой. Он едва заметно улыбается, а кожа его облысевшего лба чуть-чуть покрыта испариной, я различал маленькие тусклые капельки. И хотя я не видел, чтобы он пошевелил рукой, отхлебнул пива или сунул в рот заплывшее жиром мясо, но вот уже в четвертый раз в его ковш подливают пива, в тарелку подкладывают квашеной капусты. Ну а дед, дед живой, зрячий, так любил желтую, как мед или как его янтарные глаза, кисленькую капусту, заквашенную с морковкой и брусникой. И непременно со щепоткой тмина.

Так кто же он, тот, занявший место в красном углу? Быть может, таковы игры мертвецов? Взглянешь на него – вот он сидит, выставив острый кадык. Но стоит тебе на миг отвернуться, и ты видишь краешком глаза, как он наклоняется и что-то быстро-быстро говорит на ухо соседу, дяде Моркусу, благо тот никак не отстает от него, все покручивает продолговатую пуговку его сорочки и жалобно вопрошает:

– Ты почему умер-то? Ах, стоило ли? Кабы кто посулил тебе в пакибытии юное тело, может, и был бы резон поторговаться… Ну зачем ты умер?

Я внезапно обернулся, но дедушка меня опередил: снова сидит прямой, как палка. Дядя Моркус взглянул на меня, подмигнул и заговорщически улыбнулся: теперь мы, считай, все проведали – зачем ему приспичило умереть и так далее. Поплевав на рукав пиджака, он отер вновь покрывшийся испариной лоб деда. Затем, уже в пятый раз, наполнил его ковш.

Я не знал, что мне делать. Хотелось выйти куда-нибудь, пожаловаться кому-нибудь там. Если в красном углу сидит не дедушка, тогда – чего проще. Но если это дедушка, мой долг – ждать, быть среди Мейжисов. Хм. Опять же, если на почетном месте – дед, как же нам его хоронить? А если хоронить дозволено, значит, это лишь панцирь, его телесная оболочка. Я окончательно запутался и, чтобы не рехнуться, перестал ломать голову. Родичи пировали себе, как ни в чем не бывало, запасы яств и выпивки не кончались, и с приходом ночи мы всё еще сидели в застолье. Поминки удались на славу. Я слушал приветливый гомон, уютный, словно гул пламени в печи, пока сон не начал давить на глазные яблоки и я нехотя ему не поддался. Последнее, что я увидел, засыпая, был кружок величиной с рубль из красной меди – пятнышко на затылке дяди Моркуса, когда тот наклонился почеломкаться с дедушкой.

Я проснулся ночью, когда кто-то сбросил со стола оловянную кружку, звякнувшую о скамью, потом об пол и закатившуюся под стол. Я открыл глаза, приподнялся на локте и огляделся. В комнате стояла ночь, но серебристый лунный свет, заглянувший в окно и разлившийся по ней, позволял разглядеть все в подробностях. В дедушкиной кровати я по линиям спины и характерному шмыганью различил отца. Сам я был заботливо уложен на скамье. На другой скамье торчало долговязое тело какого-то верзилы. Посреди комнаты на двух стульях была положена доска, и на ней вкушал ночной покой дедушка Венцловас. Остальные гости были, видимо, разведены на ночь по другим комнатам, на сеновал и в клеть. Выходит, тут спали только мы, вчетвером или втроем, не знаю, считать ли дедушку. Кто смахнул со стола кружечку?

За окном та же Божья благодать, словно в восковых яслях, устанавливаемых в костелах перед Рождеством: застывшие деревья, трава, скала с пещеркой, неподвижная Мария с младенцем на руках у кормушки, на ворохе сена, и все освещено блеклым белым светом. В оконное стекло негромко постучалась веточка плюща, я вздрогнул и внезапно понял, кто мог ее сдвинуть. Я встал и открыл окно, одновременно услышав приглушенный звук, похожий на вздох. Духи! Мы забыли открыть на ночь окна, и пращуры не могли навестить деда, а он – уйти к ним. Озноб пробежал у меня по телу при мысли о том, что бы случилось, если б я не проснулся. Зная, что все еще спят и меня никто не видит, я осмелился улыбнуться дедушке, подбадривая его: за внучка, мол, можешь быть спокоен. На полочке в красном углу за почетным местом, за образом святой Агаты[5] я нашел сальные свечи, взял две и зажег, поставив у каждого плеча покойника. Потом снова лег и заснул. Негоже быть чересчур любопытным.

Проснулся я поздно, меня разбудили визг пилы и стук молотка. Отец мой мастерил гроб для дедушки Венцловаса. Я оглядел комнату. Долговязый исчез. Дед лежал на доске, обе сальные свечи догорели. Две женщины в черном убирали со стола, изредка тихо звякая мисками или ковшами. Мать и тетя Пранцышка. Муж ее – речник. Ходит на немецком пароходе по Неману. Мейжис. В комнате стоит запах скисших объедков.

– Я попридержала на саван свою венчальную рубашку, – прошептала тетя.

Мать помолчала, потом откликнулась:

– Забавно. Я свою целошницу храню для того же. На венчание со смертью. Хотя кто может знать…

Тетя вздохнула:

– Мужчинам легче.

В руках у нее была миска с остатками пареного гороха, она поставила ее дедушке на живот. Дед им мешал. Значит, он и впрямь вещь. Я встал и выскользнул во двор, потирая затекшие плечи.

Гости скучились вокруг отца, забивающего последние гвозди. Это тоже дедушкина воля. Мы могли ведь и раньше сколотить ему гроб. Однако он велел созвать всех на поминки, а гроб срубить после смерти. Возможно, каждый человек, достигший конца своего жизненного пути, знает, как его хоронить. Узнáю и я, хотя тогда и не понял, чем отличается гроб, сколоченный за несколько дней до смерти, от сколоченного в тот день, когда он необходим. Тот, который сварганил отец, напоминал корыто для корма свиней. Так я ему и сказал.

– Ты вот что, Криступас. Сходи поищи дядю Моркуса. Найдешь – приведи ко мне.

У колодезя стояло ведро с пивом, и дядя Моркус, присев на корточки, пил прямо из него.

– Вас отец ищет, дядя Моркус, – сказал я.

Когда он обернулся, я увидел что глаза у него красные, как у кролика.

– Сколотил уже? – спросил дядя Моркус.

– Заканчивает.

– Да ну их, – пробормотал он, сожалея, что приходится расставаться с ведром, – будто никто другой не может лечь, примериться.

Когда гроб был готов, дедушку уже не стали сажать за стол. Все долгое время до дня похорон он пролежал в гробу, вперив взгляд в потолок (никто не удосужился закрыть ему глаза, а потом было поздно; с другой стороны – как бы он выглядел жмуриком в застолье?). Поминки продолжались. Несколько человек, и тетя Пранцышка с дядей Моркусом в том числе, расплакались, жалея дедушку. Видно, должно было пройти какое-то время, пока они поймут, что его больше нет и никогда не будет. Пили-ели в слезах – слезы мешались с капустой, капали в пиво, – хныкали, вспоминая какую-нибудь сценку из общей с дедушкой юности.

Минуло еще несколько дней, неделя, месяц, два… Поминки все не кончались. Времени сидеть в застолье у нас было все меньше, не то что в начале. Нашлись неотложные дела, и мы завершили их вместе: сжали яровые, посеяли рожь, собрали яблоки и сливы. За стол теперь садились только по вечерам. Пиво с водкой давно закончились, и все понемногу снова замкнулись в себе, хотя оставались дружелюбны, нежны и внимательны друг к другу. У дяди Моркуса от плача начали слезиться и гнить глаза, так что он перестал реветь. Жизнь обрела какой-то ритм, какую-то обыденность. Становилось ясно, что пора хоронить предка и расходиться по домам. Тем паче что самая молодая родственница, моя тетя Сельмочка, тридцати четырех лет, отяжелела, ее беременность стала слишком заметной, пора ей было отправляться домой. Однажды утром, проснувшись, я увидел в окно, что пошел снег. Прошло пять месяцев с того дня, как дед помер. Первый снег. Хотя падал он мокрым и тут же таял, едва коснувшись слякоти на дворе, отец велел мне:

– Криступас, пора. Сходи на кладбище, проследи, чтобы яма была как следует. Не хочу, чтобы ливень вымыл моего отца из земли, как Нексуса в прошлом году. Скажи, пусть выроют на несколько вершков глубже, чем обычно.

Да. Время настало. Могилу рыл Лизан – таково было его прозвище с той поры, когда он со своим отцом полвека тому назад приехал в нашу округу. Лизан Мейжисов ни в грош не ставил.

– Вы все словно чумные, – язвил он, сплевывая вишневую камедь, которую все время жует. – Никак в толк не возьму, откуда такие люди берутся. Ну, постойте. Я вас всех похороню.

Смола вишни вызывает у меня брезгливость, хотя, известное дело, она лучше сосновой. Как-то раз я пробовал пожевать сосновую смолу, но так и не смог проглотить слюни. Потому никто ее и не жует. Лизан ковырялся в зубах черным, землистым ногтем, потом снова сплюнул струйку желтой слюны.

– Всех не перехоронишь.

– Почему же?

– Потому, что ты слишком стар.

Лизан снова положил в рот катышек смолы. Осенью он собирает поганки, варит их и ест натощак, не брезгует и кониной, будь это даже падаль, которой не пущена кровь. Всему этому, по словам деда, он научился у своего батьки. Вот так-то. Снова он тут как тут, старейший. Ни шагу без него не ступишь. Глаза у Лизана вечно выпучены, заплыли кровью, зубы редкие, бороденка подстрижена криво, видно, зеркала он не видал с детства. Высокий он, даже очень, и потому ему несложно вылезти из могильной ямы.

– Отчего ваши такие пентюхи? Будто вы не люди, а скот рогатый.

– Что ты в этом смыслишь, Лизан, – сказал я. – Наш род очень велик.

– Ну и что? Сам-то ты что, сопляк эдакий, можешь в этом смыслить? – Он на минуту задумался, глядя на кладбищенские деревья и рассевшихся на их вершинах ворон: они всегда следуют за ним всей стаей. – Да не может человек жить без страстей.

– Наш дед говорит, что огонь – он внутри нас пылает.

– Ага, – ответил он. – Уголья. Дотлевают уголечки, и вся песня. Какой прок от речей Венцловаса, коли ему самому я уже могилу выкопал.

– Отец велел, чтобы поглубже вырыл на несколько вершков.

– Зачем?

– Нексуса помнишь? – сказал я.

– Господи владыко, – пробормотал Лизан и снова спустился в яму.

– Нет, Лизан, – я не хотел уходить, не разъяснив ему всего. И повторил дедовы слова: – Человека похоронить невозможно.

– Иди ты… – он весь побагровел, и я пошел восвояси. Когда-то Лизан был влюблен в мою маму. Ему по душе, когда умирают Мейжисы.

Дома все уже было готово для проводов покойника на кладбище. Дедушка лежал в гробу, гроб стоял на телеге, телега утыкана еловыми веточками. Невесть откуда взялся и венок из сосновых веток и астр. Все казалось мне зряшным, пустым, несерьезным, лишенным величия: похороны, саваны, костюм напрокат, приготовления и переодевания. Все шло беспорядочно, наспех, вместе и чересчур медленно и чересчур быстро. Мне кажется, похоронам не хватало хозяйственной руки деда. Он-то уж все бы устроил на славу.

Отец с матерью и я забрались в телегу, другие, коли хотели, шли следом, несколько мужчин всю дорогу скакали вокруг верхом, махали ножами и стреляли в воздух. Сие должно было производить торжественное впечатление праздника, да только выстрелы трещали в пустом большом пространстве сами по себе. Я поискал глазами дядю Моркуса, но нигде не заметил его рябиновой физиономии. Дядюшка Моркус мне нравился все больше. Я взглянул на отца. Лицо его застыло, только щеки едва колыхались в такт скрипящей телеге. Гроб, перед тем как спустить в могилу, открыли, чтобы все могли в последний раз и навеки проститься со старейшим. Женщины в белых одеждах глядели ангелами, ожидающими, когда смогут забрать его к себе. Отец мой поднял деду голову и сунул под нее несколько рублей, потом что-то пробормотал и положил в гроб клубок серых ниток и иглу. Все отвернулись, как бы нечаянно. Я не верю, что деду там понадобятся нитки и деньги. Не верит и отец. Но таков обычай, и его следует придерживаться ради других присутствующих. Настоящий дедушка сейчас обнимается с праотцами в Мейжинке или стоит среди нас, наблюдает. Пусть. Я взял три горсти земли и высыпал их в яму, прямо на крышку гроба (прощай, дедушка Венцловас!), а потом незаметно улизнул с кладбища: мне не хотелось оставаться на попойку у свеженасыпанной могилы. У кладбищенской ограды, напоминая пугало, стоял Лизан. Завидев меня, он раззявился и сглотнул слюну.

– Значит, не хочешь вместе со всеми просить старого, чтоб не мучил тебя дурными снами?

– Он не станет меня мучить, – ответил я, проходя мимо него.

– Как же, как же, – презрительно хмыкнул он. – Духи Мейжисов такие же снулые, как эти живые.

Чего он на нас злится. Отец никогда не попрекал его матерью. Он мне сам говорил…

Назавтра гости разъехались. Дом остался пустым и унылым, мы были похожи на призраков, безгласно слоняющихся по непривычно разросшейся усадьбе. Отец с матерью переселились в дубовую кровать дедушки, я занял их старое место. Для пущего веселья отец спустил с цепи пса, и тот все время путался под ногами, но веселого в этом было мало.

– Привыкнем, – утверждал отец. – Мы – главный ствол рода Мейжисов и не можем сломаться. – Теперь уже он говорил как старейший.

Мне все казалось, что я забыл что-то сделать, из-за этого я чувствовал горечь во рту и, чтобы она прошла, грыз холодные кислые лесные яблоки, но только схватил понос. Наконец, ровно через четыре дня, ложась спать, я почувствовал, что дедушки больше нет и уже никогда не будет. Не могу вам передать, какая тоска и боль объяла меня. Словно передо мной открылось большое пространство, и я одной ногой ступал туда, зная, что назад мне не вернуться. Я вновь разрыдался, но не так, как в тот раз, когда мы с отцом шли из сада, не тихо и легко, а так, словно плачем своим собирался вызвать бурю, сорвать с домов крыши, вырвать деревья, заставить реки выйти из берегов и залить усадьбы и пастбища, вызвать затмение луны и солнца и поставить на колени зверей полевых всего света. Мне надо было выплакаться, в конце концов я всего лишь маленький мальчик, хотя и Мейжис, а то, что мне кажется знанием, однажды может оказаться вовсе не таковым. Одни лишь звезды вечно, неподвижно светят на черном небе все тем же ровным светом. Лишь звездам знаком сей удел.

Начало (1)

Он проснулся весь залитый потом, в мокрой – хоть выжми – рубашке, волосы липли ко лбу. Тут же, еще сидя в постели, поспешил зажечь свечу, ведь вязкая, как войлок, тьма невыносима для одинокого человека, она гаже и прилипчивее черного болотного ила, если представишь, что придется в него погрузиться.

Сон его был полон мерзости, но и исполнен надежды. Ему чудилось, он идет лесом, в котором растут волосатые деревья. Стволы их, их ветви и листья – все обросло мехом. Однако шел он волосатым лесом не один: он нес на руках младенца, очень нежно и осторожно прижимая его к груди. Младенец и был надеждой.

Когда на дворе глубокая ночь, льет как из ведра и гуляют буйные ветры – рвут твердыми когтями ветви буков, вот-вот проткнут острым клювом крышу – что остается человеку, как не искать надежду в самом себе, ибо образ мира, его красóты в такие минуты ничем не могут помочь. Настало время, когда та частица, которую он с таким упорством и даже трудно объяснимой яростью отвоевал у мира, покидает его, вновь возвращаясь в свое первобытное равнодушное состояние, когда воды суть просто воды, без имени и других примет, которыми человек их метит, равно как и пущи – всего лишь дремучие пущи, в которых человеку нет места. Горы – опять же лишь вон те старые горы, на которые человек не осмеливался взобраться (чтобы не увидеть грани, за которой уже ничего нет). И так со всеми вещами, неважно, велики они или малы, принадлежат человеку с самого рождения или только начинают ему принадлежать, ведь камни, скрепленные известью, суть часть дома или ветряной мельницы, хотя ни дома, ни мельницы еще нет и, может быть, никогда не будет (кто знает, как сложатся обстоятельства). Никому не дано объяснить, почему так повелось. Светает (а может, спускается ночь?), но восход солнца ты можешь лишь угадать, потому что смена дня и ночи тоже перестает служить человеку, не желает отмерять его время, когда вся земля тонет во всеобъемлющих сумерках, все ветрища да вихри срываются со своих привязей в четырех сторонах света и земля мешается с небесами, озера, моря и реки целиком, взлетев на воздух в одном месте, падают в другом, все пропитывается влагой, все раскисает или покрывается порошей мелкого колкого снега. Природа устала от человека, ей надо отдохнуть, вернуть свою строптивую, но умеренную натуру.

Люди сразу это чувствуют, подобно зверью, что за десять верст унюхает потоп или лесной пожар и удирает от него, бросив все, в безопасное место. Тот, кто сеет и пашет, таким утром не узнает своего плуга, он стал для него просто куском железа причудливой изогнутой формы, холодным и хмурым; тот, кто зарабатывает на хлеб кистью и красками, в изумлении откладывает их в сторону, потому что краски разлагаются на составные части и стены, уставши сверкать ясным светом, покрываются противным налетом болотно-серых пятен; рубящий лес оставляет топор, едва к нему прикоснувшись, потому что и лес и топор веют ледяным холодом, мало того – скрытой ненавистью к нему, лесорубу. В такое время плоты долго толкутся у берегов, не отчаливая, напрасно плюясь пенными брызгами и ожидая людей, сплавляющих их, а те, охваченные вялостью и прекрасной кручиной, глядят на улепетывающий от их воли мир, ничего не понимая… и не в силах ничего изменить. Попрошайки не выходят клянчить милостыню, предпочитая голод запустенью улиц и дорог. Фабрики без пользы портят воздух резкими свистками: никто не выходит на работу, никто не становится к станкам. Скотина, задрав морды кверху, ревет, но напрасно, никто не несет ей корм, никто не удосуживается напоить. Весь мир снова таков, каким его когда-то сотворили: дикий, полный враждебности, излучаемой даже неодушевленными вещами (во всяком случае, мы считали дотоле, что у них нет души). Мир – лишь ветры, воды и тьма, покрывающая бездны вод.

Никто и не пытается этому противиться, потому что это пустое занятие, а кроме того, такое время длится недолго. Наступает новый день – а может быть, ночь? – казалось бы, ничто не изменилось… но нет. Подкованные башмаки плотогонов шваркают по бревнам, когда мужики вскакивают на них, на фабриках ревут, словно впервые, станки, их шкивы и шестеренки (валы, колена, зубцы) начинают крутиться с удвоенной скоростью, устремляясь вдогонку за тем, что от них чуть не удрало, – временем… И вот уже маляр как ни в чем не бывало смешивает краски, получая изумительнейшие тона, коровы хлебают воду, неуклюже отбрыкивая звякающие ведра, и слюна смачно стекает по их мордам, лесоруб проверяет большим пальцем лезвие топора на остроту и думает, что оно еще острее, чем прежде, а крестьянин, как всегда ворча, затемно выходит из избы, бредет по пояс в грязной жиже, коли дело весною, или по сугробам, если на дворе зима. Громадный механизм мира людей вновь приходит в движение и набирает скорость, словно нагруженный воз, катящийся под гору, и, кажется, остановиться ему никак невозможно.

Осенней ночью человек понимает, что удел его – быть частью стада ему подобных и что поддержки он может дождаться только от них, ибо мир, в другие времена года кажущийся уютным и в ладу с ним, как с добрым старым приятелем, об эту пору обнажает самую свою суть: не доверяй, мол, мне, в самых своих глубинах я пестую злобу на тебя и род твой; ты не желаешь идти дорогой, которую я уготовил тебе когда-то, дав руки лишь для того, чтоб сорвать плод; ты заговорил языком, который я дал тебе для иного – чтоб ты перемалывал пищу; но ты недоволен постоянной сменой жизни и смерти, так нá тебе. Стены дома сотрясает удар, крыша трещит, словно суставы женщины в объятиях ярого любовника. Те, у кого есть жены, просыпаются и вновь засыпают, крепче обняв их. Одинокие ищут тепла в самих себе. Они призывают на помощь воображение и принимаются строить воздушные замки. Только тогда они вновь обретают доверие к миру и силу. Они видят чистые родники, текущие по зеленеющим, залитым солнцем лугам, слышат кристально-девственные голоса птиц, испытывают весеннюю прозрачность души. Только так они возвращают себе жизненно важное желание желать.

Тот, кому снился сон, пьет из кувшина воду, с удовольствием смачивая пересохшее, словно сосновая кора, нёбо, чуть позже берет трубку и набивает ее табаком. Этой ночью ему не суждено больше заснуть. Ему придется слушать зловещие стоны ветра за дверью и думать о том, что теснит грудь и грызет сердце.

Трубочка у него крохотная, с тонким прямым мундштуком, их привозят плотогоны из Германии, такие курят и сами. Табачка там умещается две-три щепоти. Но он черный, невероятно крепкий, и несколько затяжек так пережигают рот смолами, что от курильщика несет за версту, а слюна становится цвета высохших дубовых листьев.

Вот он курит горчащий табак, вперив взгляд в беленный известкой потолок, и ум его понемногу высвобождается из оцепенения. Думает он о том, что до праздника непорочного зачатия можно было бы огласить свадебные обеты, тогда, может быть, получилось бы пожениться на самую Масленицу, чтобы снег скрипел под полозьями саней. Но надеяться почти не на что, потому что Она не хочет идти за него. Хуже того: Она его боится. Ты навлечешь на меня беду, говорит Она. Поди прочь. А он Ей: Тебе Одной говорю на священном литовском наречии. Не могу без тебя. Будь моей женою. – Нет, говорит она, нас в будущем ожидает большая напасть, коли я обручусь с тобою. Я бы хотела выйти замуж за самого глупого из вас. – Отчего же? – спрашивает он. – Не знаю, отвечает Она, ты сотворен из огня суровости, я ни разу не слышала, как ты смеешься.

И это правда. У него нет привычки над кем-то насмехаться. Он на все смотрит серьезно, а взгляд его тверд, как дышло, и слово весомо. Даже в мыслях он ни над кем не смеется. Таким он родился. Отец его был таким же, и отец отца, и прадед. Не могу полюбить тебя, говорит Она. Девушкам нравится, когда мужчины улыбаются, и дуют чем-то теплым им в волосы, и нашептывают веселые и не очень приличные вещи, зажигающие их и вызывающие дрожь во всем теле. У тебя так не получится. Моя мать может меня за тебя выдать, ты это знаешь. Но я бы этого не хотела, как на духу скажу.

Что же ему делать, ему, влюбленному, не находящему себе места? Много ночей напролет он не мог заснуть, слушая скрипы половиц старого дома, куря едкий табак и напевая вполголоса грустную песенку о своей несчастной любви. Вот он вздыхает, долго, протяжно, будто уснувшая на страже овчарка, снова набивает трубку и затягивается коричневым дымом, от которого вся его внутренность приобретает коричный оттенок.

Он знает еще один способ заполучить девушку, склонить ее к себе, но этот способ – последний. Невероятными кажутся ему свои же предчувствия. Есть еще способ, который, так уверяют люди, никого никогда еще не подвел. Это Слово.

Никто не знает истинной силы слова, всей сверкающей мощи его. Мир был сотворен одним словом, а сколько в нем разных вещей. Неисчислимое разнообразие животных и растений, горы, леса, реки, долины, равнины, моря. Солнце, луна и звезды на кремнеподобной небесной тверди. Времена года. Под землей, на земле, под водой, на воде и в воздухе. Все создано из слова. А необъятность рода людского, говорящего на всевозможных языках, страдающего, умирающего, радующегося, здорового люда, больного, веселых и грустных людей, невеликих, как кошки, или громадных, как деревья. Они тоже из слова. Вороны, кружащие над заснеженным полем, – из слова, валяющиеся на солнцепеке собаки, человек, спускающийся с гор, и другой, на нее взбирающийся, слепой попрошайка, протягивающий руку за милостынею, мальчик, играющий в травах на бирбине[6], девочка, прячущаяся от дождя под липой (он вымочил насквозь ее рубашку: видны остренькие, как у кошки, соски маленьких грудей), лесоруб, поедающий сало с краюхой хлеба и луковицей, которые ему положила жена, кузнец, глядящий на красный закат (он только что трахнул жену лесоруба), умирающий старик с восковой кожей (он вперил взгляд в первые снежинки за окном), роженица, которую держат вчетвером здоровые мужики, сеятель с ватагой грачей, клюющих падающее в почву зерно, – все создано из слова.

Действие не сравнить со словом. Тот, кто курит трубку, захотев, чтобы ему приснилась его желанная, пришпиливал к дверному косяку мух и оставлял их, пока не сдохнут. Он прятал иглу под подушку, не переставая думать о Ней, и ночью Она приходила к нему в сон, беседовала с ним. Во сне он был весел, такой, какие нравятся девушкам, и они вместе проводили время до утра. Такова сила действия. Но оно может сделать человека счастливым только во сне. В действительности все решает слово.

Он положил трубку на стул, сел в постели, прямой, с закрытыми глазами, перекрестился, вдохнул и вполголоса произнес:

– Кому мила, жаль только не моя. Супротивник я Богу, солнцу ясному, месяцу белесому, звездам белым. Не жизнь мне без тебя, как не жизнь земле без водицы. Иссохла гортань моя, пожелтели зубы, сохни, девонька малая Евфемия по мне, Криступу, денно и нощно, чтобы ни в еде не наелась, ни в питье не напилась. Как не может без мамоньки дитя малое, так и я без тебя не выдюжу. Неприятель я всего света белого – солнца и месяца, всех дерев, всего творения, – за бабу эту ядреную перед Господом. Аминь, аминь, аминь.

Вздохнув, он утер снова вспотевший лоб краем одеяла, бросил взгляд на трубку, но курить не хотелось. Полежал с открытыми глазами, размышляя, что будет, если заговор утратит вложенную в него силу. Заговор старинный, перешедший к нему от деда, могло и забыться словечко-другое. Кто его знает, ни в чем нельзя быть до конца уверенным… Но другого способа присушить к себе девушку он не знал. Оставалось верить. Когда все кончается, вера все равно остается. Он вспомнил слова из проповеди: «Илия был бедный человек, подобный нам, и молитвою молился, чтобы не было дождя: и не было дождя на землю три года и шесть месяцев. И опять помолился: и небо дало дождь, земля произрастила плод свой»[7]. Вера произнесшего заклятие была велика, как гора. Вполне возможно, что так верить – ошибочно. Произнесший заклятие задул свечу и заснул прямо в сенях, исполненный надежды, что просыпался не зря. Внутри его теплились угольки, чей жар придавал сил вере в то, что противиться суровости мира возможно.

Сивер сменил гнев на милость, вой его стал ровен, монотонен, порывы и шквалы улеглись.

Начало (2)

Наедине с собой у человека нет имени. Он просто «я», не больше. Имена даны людям, чтобы выделиться среди других, таких же как они. Вот и он, Проснувшийся Среди Ночи, был безымянен, но едва рассвело, и он умылся леденящей колодезной водою и оделся, как тотчас же был назван по имени.

Одинокие любят ограничивать себя, – сейчас есть, что есть, и довольно. Поиск еды – это действие, связанное с общением, и одинокие не избегают его. Потому, лишь только в дверь постучали, Проснувшемуся Среди Ночи подумалось, что ему нечем угостить гостя. Он поднялся из-за стола, на котором стоял только стакан дымящегося мятного чаю, несколько ломтей хлеба и три-четыре кружка скиландиса[8], и пошел открывать. За порогом стоял краснощекий малец, изо рта у него валили клубы пара.

– Слава Иисусу Христу, Криступас, – произнес мальчуган и рассмеялся.

– Во веки веков, муже, – ответил Приобретший Имя. – Чего пришел?

Мальчик был невысокий, коренастый, руки-крюки. Штаны из дерюжки с затвердевшей на провисших коленках грязью, накинутый на плечи зипун нараспашку, сбитые клумпы[9]. Под зипуном только сорочка с распахнутым воротом. Казалось, что от холода ему лишь веселее.

– Мать Пиме просила, чтобы зашел к ней, шкап починил. Дверца, говорит, отвалилась.

Глаза Криступаса засверкали, уголки губ дрогнули, и мальчик подумал, что он вот-вот улыбнется.

– Воистину, – сказал Криступас. – Так оно и есть.

Малец удивленно таращился на него.

– Что воистину, Криступас? Может, ты того?.. – он покрутил пальцем у виска.

– Скажи ей, что зайду, – молвил Криступас.

– Коли зайдешь, то и говорить не стоит. Мне не в ту сторону.

Мальчуган снова рассмеялся, как бы без видимой причины, просто от своей детской радости, ведь в таком возрасте тебе кажется, что все в мире складывается как нельзя лучше. Криступасу пришелся по душе его смех. Ночь прошла, и его переполняла чуткость.

Подкинув в горящую печь несколько бревнышек, он снова сел пить чай. Позавтракав, надел темно-серый шерстяной жакет, бросив взгляд на хмурый пейзаж за окном, закутался в кафтан, обулся – ботинки по такому случаю были смазаны салом – и вышел из дому.

– У ненастья зубы злее волкодавьих, – бросил, входя в дверь. – Мир дому сему. Пришел, как звали.

Крупная женщина, на вид лет сорока пяти, вытерла руки о фартук.

– Чай, еще не завтракал?

– Позавтракал уже, – отвечал Криступас. – Слышал я, у вас шкап сломался?

– Раздевайся. Хочу с тобой поговорить.

Он стоял, понурив голову, не говоря ни слова. Мать Пиме взяла его за локоть, усадила, сама села напротив.

– Криступас, ты боишься женщин и мучаешься этим. Скажи мне, если это не так.

– Так, – произнес он деревенеющим языком.

– Жаль, что о дочери приходится говорить без сватов да угощений, но мы с тобой люди простые, надежные. Мы должны вместе постараться, чтобы эта свадьба состоялась. Этой ночью я все обдумала. Лучшего жениха Пиме не сыскать.

– Почему? – спросил он.

– Я не так выразилась. Не обессудь, Криступас, но на лучшего жениха ей нечего и надеяться. Мы бедные, как церковные мыши. Чуть ли не ежедневно мимо нашего дома проезжают сваты. Но все мимо. Больше ждать нет смысла. Кроме того, я верю, что ты разживешься, ты же работы не боишься. Сам видишь, Криступас, что я о тебе одно хорошее думаю.

– Да, но она не хочет, – сказал Криступас.

– Пиме? – женщина рассмеялась. Блестящими, как пуговки, глазами глядела на Криступаса и прыскала, прикрыв рот уголком платка. Любовь колыхнулась у него в груди: мать была необычайно похожа на свою двадцатилетнюю дочь.

– Ох, Криступас, – не перестав улыбаться, сказала она. – Жалко, ты не ко мне, а к ней сватаешься. Я бы из тебя сделала настоящего мужчину. Может, ты кальвинист какой? Улыбнись девушке, обними ее, пока никто не видит, а коли и увидит – не беда, руку засунь, куда совать не велено, прости меня господи.

– Я не умею, – ответил он.

Женщина хлопнула в ладоши.

– Чего же тут не уметь, господи помилуй? Не умеешь, научишься. Гляди…

Она взяла его руку и, не успел он воспротивиться, сунула ее себе под рубашку. Он дрогнул, поверив в эту минуту, что рука коснется мохнатой шкуры, трепещущей костистой птицы, мокрой массы тряпья или чего-нибудь в этом роде. Пальцами Криступас ощутил мягкую, уже мягкую грудь и сосок, почти не выделявшийся на поверхности кожи. Стиснув зубы, он убрал руку.

– Я смеяться не умею.

– Воля твоя, Криступас. Ты сам себе хозяин. Но имей в виду, что с моей стороны для тебя препятствий не будет.

– Хорошо. Благодарю вас. Буду знать.

Пимина мать взглянула в окно:

– А вот и она от жидка идет. За песком сахарным бегала. Я не буду вам мешать, поговори с ней. И не забудь дверцу поправить.

Криступас положил руку, которой касался женского тела, на стол и увидел, что забыл вычистить из-под ногтей землю.

Перчик

– Нет, Альбас! – Поросший рыжими волосками отцовский кулак грянул по столу, ложки и кружки, брякнув с перепугу и непривычки, подскочили. – Либо Господь не мил мне, либо, клянусь чарочкой крови Спасителя, ты пойдешь, бия себя по лицу, причитая и голося песнь тоски и печали, ибо ты не прав.

Альбас уныло разглядывал свои ладони, даже отдаленно не напоминающие сильные квадратные отцовские лапы, ударами которых тот, как печатью, скреплял каждое свое высказывание. Руки у Альбаса были хилые, белые, густо усеянные коричневыми веснушками. Сквозь кожу просвечивала голубая сеточка прожилок, которая, казалось, порвется от любого резкого и сильного движения. Надо было что-то ответить. Альбас должен был доказать, что ошибается не он, а отец. Иначе отец и вовсе не опускался бы до разговоров с сыном, но поступал бы так, как ему заблагорассудится. Он был волевым человеком и верил в силу. Однако этот спор был другого рода, потому что его исход касался главным образом не Альбаса и не отца, а третьего, сидящего сейчас на скамье под стеной и пугливо поглядывающего на тех двух. Ни в чем не считаясь с Альбасом, отец признавал за сыном кое-какой авторитет в делах лекарских. Вполне возможно, отец не хотел, чтобы вся ответственность в случае неудачи легла на него, и пользовался случаем переложить часть ее на Альбаса. Больной, то ли по полному телесному истощению, то ли по душевному равнодушию полностью вверивший им свою участь, сидел тихо, как отекшая свечка, втянув щеки и сложив губы трубочкой. Помощь ему требовалась безотлагательная, и потому отец волновался, ожидая, что скажет Альбас. Однако тот медлил. Чувствуя свою правоту, Альбас опасался точным диагнозом прогневить батюшку, но более всего его раздражало то, что подобные споры возникали всякий раз, когда перед ними оказывался опасно больной человек. Каждый раз Альбас собирался отказать отцу в совете, чтоб избежать пустого, по его мнению, спора, собирался бросить отцу «не знаю», но снова ввязывался в раздражавший его диспут. Каждый раз желание помочь страждущему и самолюбие, нашептывающее ему, что его познания куда глубже отцовских, как-то исподволь, против воли Альбаса подталкивали его, дергали за язык… и все начиналось сызнова.

На сей раз несчастный был болен летней, или домашней, холерой, и в этом не было ни малейшего сомнения. Отец согласился с Альбасом. Больной по фамилии Буткус, сорока пяти лет, из соседней деревни, одетый в чистые, но штопаные, латаные-перелатаные лохмотья, робко признался, что прошлой ночью его рвало и проносило не менее восьмидесяти раз.

– Чисто как на духу скажу, господа хорошие, – говорил он, потупившись, тихим голосом. – Не успевал я смежить глаза, как снова приходилось прыгать из постели и садиться на корточки. Детушки надо мной смеялися…

– Что с испражнениями? – спросил отец.

Буткус о таких вещах говорить стеснялся, это было заметно, но помочь ему сейчас могли только Альбас с отцом, и он доверился им, моля Всевышнего, чтобы вопросы как можно быстрее кончились.

– Поначалу были похожи на жидкую кашицу, потом жидки, как водица.

– В брюхе урчит?

– Урчит без устали, но не ноет.

– Истекает ли моча? – вставил Альбас, и отец взглянул на него одобрительно.

– Не проистекает, господа хорошие. Пить охота, ведро воды выпил, и хоть бы хны…

– Осмотри его, Альбас, – махнул волосатой рукой отец.

Альбас взял ладонь Буткуса, подержал в своей горсти: кожа была прохладная. Проверил пульс: сердце стучало чуть быстрее, чем ему было положено.

– Не трясутся ли поджилки? – Альбас, приподняв веки, осматривал глаза больного с маленькими красными коронками прожилок, глаза тотчас же стали слезиться.

– Никак нет-с, – прошептал Буткус, не спуская испуганного взгляда с кивающего головой отца Альбаса.

– Домашняя холера, – произнес Альбас и, глядя в грудь Буткусу, продолжал: – Какое-то время придется ограничиться овсяным супчиком или отваром из баранины.

– Нет у нас ни овец, ни баранов, – отвечал Буткус.

– И компрессы горячие клади на живот. – Альбас не задержался, чтобы выслушать оправдания Буткуса в отсутствии овец, ведь он повторял затверженное назубок заклятие, десятки раз произнесенное и превратившееся потому в магическую формулу, хотя подлинным заклятием оно и не было. Этой формуле было все едино, есть ли у больного овес да овцы, произнося ее, не следовало запинаться и размышлять, то был ритуал, размышления начнутся позже, из-за лекарств.

– Против поноса и рвоты глотай кусочки льда, – наставлял Альбас.

– У нас нету льда летом.

«Мне-то какое дело, есть у вас лед и баранина или нет, – подумал Альбас. – У нас их тоже нет. Мы такие же крестьяне, как и ты. Заболеем вот, от тебя заразившись, так отвар из баранины пить и лед глотать не станем, нет их у нас, хоть тресни. Но ты все равно послушай. Сие любопытно». Он продолжал:

– Дома не помешает всегда иметь под рукой следующую смесь, облегчающую понос: пять частей сахарного песку, полторы части мела и десятую часть каломеля[10], разделив на пятнадцать порошков, принимать по штуке каждые два часа.

Буткус чувствовал урчание в животе и понемногу гаснущую надежду дождаться поддержки и помощи. Господи спаси, сколь многого у него, как оказалось, не было! Не было овец, не было льда, не было мела и каломеля, и вдобавок он тут же забыл, как приготовить останавливающую понос смесь, потому что у него не было даже приличной памяти. Ему начало мерещиться, что у него трясутся поджилки и что вот-вот остановится сердце. Он беспокойно заерзал на стуле, его уставшие мозги хотели считать эти предчувствия истинной правдой.

Отец Альбаса заметил, что Буткус дернулся, и, неверно истолковав это движение, принялся ковырять в носу.

– Может, у вас геморрой, почтеннейший? – заинтересовался он. – Не обнаружило ли вашество свекольного цвета шишек в конце дерьмоносной кишки-с?

Несчастный почувствовал духовное смущение.

– Нет, не заметил… Кажется, нет…

Альбас вдруг понял, что ситуация становится комичной, и улыбнулся. Встречаются люди, стыдящиеся своего тела, по правде говоря, таких – большинство, и юноша порой подумывал, что сухой, деловой разговор с ними становится невозможен, превращается в какую-то пародию отношений врача с пациентом. Альбас не проходил специального курса в университете, но он был настоящим врачом, никому не приходило в голову в этом усомниться. Все же в такие моменты, как этот, он чувствовал некоторую беспомощность, неспособность выпутаться из забавных ситуаций. «Лучше бы он подождал во дворе, пока мы с отцом решим, чем его лечить», – подумал Альбас, но вслух сказал:

– Не будем отвлекаться, отец. Следует назначить ему лекарство.

Слова эти несказанно обрадовали беднягу Буткуса: значит, ему дадут лекарство.

– Какое снадобье, по твоему разумению, было бы тут уместнее всего, Альбас? – спросил отец.

– Красный нефт[11] – отвечал ему Альбас.

– Нет, Альбас, ты не прав. – Поросший рыжими волосками отцовский кулак снова пустил посуду в пляс. – Следует растереть ему голову французской водкой с солью, а внутрь прописать три ложки того же снадобья, смешанные с аналогичным количеством кипяченой воды. Повторить это три раза в день. Таким способом я еще при крепостном праве вылечил старого графа Жилинскаса и множество других людей.

Альбас чуть презрительно усмехнулся: граф служил отцу главным аргументом, когда они спорили о лекарствах. Послушать отца, выходило, что граф Жилинскас, дедушка молодого графенка, из-за малого роста прозванного Перчиком, во времена крепостного права (непонятно, почему именно тогда) переболел всеми возможными недугами, которые только ведали и врачевали они с отцом, подчас каждый по-своему. Почувствовав малейшее недомогание, он подпускал к себе только отца и гнал в шею врачей с университетским дипломом. Отец вылечил его от воспаления роговицы, белка в костном мозге, куриной слепоты, английской болезни, или рахита (череп графа разросся до ширины плеч, пузо было такое, будто он проглотил бадью с тестом, а кости мягонькими, как мякиш: отец по недомыслию едва не пережал их пальцами, проверяя пульс), от огня святого Антония (или просто рожи), апоплексии, ушнеца (в уши к графу поналезло мух, которых отец выковырял щеточкой из волосков фокстерьера) и недосыпа. Кроме того, графа мучили черви под ногтями, набухание десен, розовый лишай, круп, храп и хрипы в виде Гамлетовой одышки, туберкулезис, флюсы, чесотка в паху, постоянные головокружения, он прихварывал желтухой и почечуями (отец считал себя докой в геморроях), болезнями, вызванными великим запоем, переболел бубонами, лондонкой и грудницей, истерикой, мертвенной бледностью, корью, ветрянкой, вывертами костей, ядовитые мухи и скот кусали графа ежедневно, а однажды отец, запамятовав, поведал, как ему довелось выхаживать графа после родов («в первые дни давал ему одно молоко, холодную воду и сырые яйца, в дальнейшем – глауберову соль, поскольку постоянно сочащееся из грудей молоко утомляло графа»). Умолчим о том, что граф не отвлекался на такие мелочи, как укус бешеной собаки или ядовитой змеи, порезаться ножом ему случалось не реже двух раз в сутки, все его тело было испещрено бородавками, а при очередном приступе горячки или переломе костей он отказывался ложиться в постель. Однако его приходилось лечить (и у отца это неизменно получалось с успехом) от расстройств печени, синяков, потливости ног (лучшее средство – чернильные орешки), коклюша, азиатской холеры, от чахотки, прилива крови к голове и анемии, от кровотечений из носу и рта, от родимых пятен (заметим, что избавить от них Альбаса отцу не удалось), от насморка и глухоты. Графу досаждал дурной запах изо рта, грыжа, ревматическая ломота в костях, аскариды (черви были чуть ли не в палец толщиной), непрерывная чесотка, падучая, иголки, коих граф проглотил тьму-тьмущую (чаще всего по своей пресловутой рассеянности), здоровье его подрывали ожоги, простуды и отравления анилиновыми чернилами, грибами, азотной кислотой, горьким миндалем, йодом, карболкой, живым серебром или ртутью, ляписом, медным купоросом, крысиным ядом, медью, опиумом, мухоморами, свинцовым белком, селитрой, спиртом, серной кислотой, табаком, парами, фосфором, заплесневелым хлебом, чемерицей, поганками, едкой вапной[12] и эфиром. С приходом весны граф ежегодно тонул в реке и, возможно, превратился бы в рыбину, если бы не отец. От него приходилось прятать веревки, потому как он вешался при каждом удобном случае, и отцу уже надоело приводить его в чувство. Что ни месяц, в десятых числах граф принимался заикаться да помаргивать, а что ни три, на него находило бешенство и боязнь воды, как огня. Он был троекратно парализован, отчего то и дело хворал мигренью. Граф изнемогал от кариеса и спазмов в животе (понос, желудочное воспаление и хронический брюшной насморк с перепoю и от кофе, плохого прикуса и так далее, он все время срыгивал, трудно было с ним о чем-то договориться). Другие болезни графа: бронхит, перхоть, подагра, никталопия, мускульный ревматизм, краснуха, ветрянка, рожа, сибирская оспа, грудная жаба, сифилис, сонливость, сопливость, сосущая боль в суставах, воспаление мозга и сотрясения онаго, боль в чреслах, катаракта, тиф с рецидивами, шкрупулезия, шкарлатина, мочеиспускание в постель, горловые боли, трихинозное мясо (мясо… – какое все-таки некрасивое слово), триппер, трахома, тягучка, угар печной и каминный, кафтановозгорание, дурное пищеварение, водянка, нервический тик лица, рвота, рак, расстройство желудка и прочая, и прочая.

Пусть Альбаса не удивляло такое обилие болезней графа, потому что он сызмала привык к рассказам отца, он все же с трудом представлял, как выглядел покойный граф после стольких испытаний. С другой стороны, если отец сам считает свои россказни правдой, почему же ему не странно, что его пациент, стойко перенесший все на свете болезни, умер одним ясным апрельским днем самой простой смертью – задохнувшись слишком крупной понюшкой табаку, – и отец ничем не мог ему помочь. «Я опоздал», – говаривал он в те времена, когда Альбас еще не ленился спросить его об этом. С течением времени отец понемногу начал убеждать окружающих, что граф тогда и не умер вовсе и до сих пор жив, что похоронили они тогда не графа Жилинскаса и что он, вполне вероятно, спас графа от погибели и в тот раз.

Задумавшись, Альбас запамятовал, чтó может произойти, если он слишком твердо выразит свое мнение о том, чем пользовать беднягу Буткуса. Он опомнился, только произнеся:

– Батюшка, вы прекрасно знаете, что тут надо бы неочищенного керосину дать с водкою, водой или чаем из душистых травок. Слышите меня, Буткус? От шести до двенадцати-пятнадцати капель сразу же и всенепременно остановят великий понос, урчание в желудке и безболезненно преодолеют вашу хворь.

Отец встал из застолья, перекрестился и, не поворачивая головы, пошел к двери. «Господи спаси, как же я не удержался, зачем сказал это при нем? – подумал Альбас, плетясь следом. – Теперь опять начнется».

– Посидите здесь немного, – сказал он Буткусу, вопросительно глядящему им вслед. – Нам необходимо посоветоваться, какое лекарство лучше.

«Посоветоваться», – злорадно упрекнул он себя. Несколько месяцев тому назад подобный семейный совет стоил ему вывихнутого плеча: отец, несомненно, был сильнее его, Альбас мог положиться разве что на свою прыткость, которой тоже оставалось не ахти сколько. Если ему удастся с достаточной силой попасть отцу в больное место, Буткусу будут прописаны его снадобья, куда более подходящие. В этом Альбас ни минуты не сомневался.

Каждый камень был с кулак, не меньше, и первые каменья Альбас кидал неловко и неточно. Сам он уже со второго броска получил удар в ляжку, и боль сковывала его движения. Но та же боль придала ему живости, он пришел в ярость и теперь метал камни, не жалея силенок, стиснув зубы и прищурившись. Сие тут же принесло плоды. Один камень разбил отцу колено, другой содрал кожу с ладони в тот миг, когда он хотел это колено помассировать. Отец выпрямился, и в его взгляде Альбас впервые прочел сомнение. «Правота придает решимости и сил. Победа всегда остается за правым», – не раз говаривал отец. Посему Альбас надеялся, что отец сдастся, но ошибся. Они кидались камнями минут пять: лишь усталость замедлила темп. Краешком глаза Альбас видел, что Буткус, бледный, как полотно, наблюдает за ними из окна. Вид больного, страдающего от холеры, придал юному медику сил. Теперь он не отрывал взгляда от фигуры отца в двадцати шагах, стараясь попасть ему в солнечное сплетение либо в те места, куда уже не раз попадал – они, вне всякого сомнения, ныли. Альбас замахнулся острым осколком черного кремня, похожего на юный полумесяц, и метнул его в родителя. И увидел, как между ним и отцом вырос силуэт всадника, а пущенный им камень попал коню в шею, разодрал кожу, из раны брызнула темная венная кровь. Конь заржал, встал на задние ноги, готовясь к прыжку, испуганный ударом и болью, но сильные руки всадника осадили его, он нехотя опустился на четыре ноги и стоял, фырча, а все тело его содрогалось.

– Перец!.. – услышал Альбас свой слабый прерывистый голос. – Простите меня…

Молодой граф Перец, окликнутый ненавистным ему именем, какое-то время молча глядел в глаза Альбасу. Затем, все еще ни слова не говоря, нагнулся, вырвал из земли кол от ограды и, замахнувшись, с белым как мел перекошенным лицом, ударил Альбаса по затылку. Красные и синие змеи мгновенно сплелись в ком в глазах у Альбаса, он услыхал мягкий серый звук, внезапно все пропало, и он свалился в дорожную пыль.

– Слава тебе господи, этот знахарь согласился не возбуждать дела, – сказала графиня Эммануила. – Устроить это мне обошлось в триста золотых рублей. Мы пойдем на паперть, Эмиль, если ты не будешь следить за своими руками и думать, перед тем как действовать. Тебе бы только драться, – вздохнула она.

– Bellum omnium contra omnes, – пробормотал Перец, глядя в окно. «Сейчас она припомнит мне Гейдельберг и все мои тамошние грехи. Главное: сколько ей это стоило…»

– В Гейдельберге… – начала графиня Эммануила, и Перец усмехнулся.

Взгляд его черным лучом вонзался в воздух над головой графини Эммануилы, украшенной слишком девическим чепчиком, под прямым углом разрезал оконное стекло, на котором последний дождь оставил пыльные желтоватые протоки, шел над кронами дерев, классическим каре окружавших дворец, и упирался в мешанину лугов и облаков у горизонта. Любая даль заставляла волноваться сердце юного Перца. Открытые взору перспективы полей, залива, глубь черного ночного неба, образ вечности вскружат, бывало, ум, вольют невесть какой энергии в его эластичные жилы, и он наслаждался этими чувствами, словно хитроумный ссыльный, который, вместо того чтобы, морщась, глотать, как микстуру, карающую мощь одиночества, принимается наслаждаться ею, считать ее своей отрадой. Когда-то Перец, сам того не заметив, дал неописуемости своей личности гордое имя тоски и сжился с ним. «… Я вечный жид, ничего, кроме тоски, не ведающий, весь, с головы до ног, олицетворяющий тоску. Душа моя скитается по миру, взлетает ввысь и проникает в недра Земли, со скоростью мысли исчезает в черной пустоте Вселенной – и все это лишь от тоски. Я Агасфер, который мог бы своротить горы и выпрямить реки, вызвать дождь и в мгновение ока усмирить вихри, наполнить мир добром, красотой, библейским покоем и мудростью – не так уж важно, какие мотивы понуждают человека к этому: моя агасферическая тоска или филантропический энтузиазм, хорошо знакомый стадным животным, – ничто не остановило бы меня, ничто, если… если бы я знал, по чему так безумно тоскую. Тоска моя – пустоцвет, красивейший из цветков, потому что у нее нет другой задачи, как только быть собою. Возможно, душа моя жаждет небытия…»

– Я, кажется, с тобой говорю, Эмиль. О чем ты задумался?

Перец улыбнулся: неизменные поучения не стали в устах графини Эммануилы механическими, хотя этого можно было ожидать. Она всегда думала, что говорит, и говорила вслух то, о чем думала, желая при этом, чтобы Перец ее слушал. А он знал ее максимы наизусть.

– Я думал о том, что смерть и «верьте» отличаются всего парой букв.

– Фу! – Графиня Эммануила прикрыла ноздри изящным белым носовым платочком. – Перестань забивать себе голову разными мерзостями. Ницше учил нас: сражаясь с чудищами, остерегайся, как бы самому не стать юдищем. Если ты слишком долго заглядишься в бездну, то и она отразится в тебе.

– Вы читаете Ницше?

– Почему бы мне его не читать? И тебе посоветую взяться за что-нибудь толковое, вместо того чтобы ни с того ни с сего проламывать головы невинным людям.

Но Перец уже глядел в окно, туда, где белые и серые облака лезли друг на дружку и всем скопом пытались придавить равнину. Ласточки летали низко, над самой землей.

– Эмильчик, отчего бы тебе не взяться за какое-нибудь занятие, которое принесло бы хоть минимальную пользу всем нам, нашей семье? До сих пор от тебя одни убытки. Если б это хотя бы доставляло тебе наслаждение, как, например, карты, которые обожал твой дед. А тут…

– Между прочим, слушать ваши рассуждения об этом для меня невеликое удовольствие. И все же я изволю их слушать, – сказал Перец, не спуская глаз с окна.

– А то как же, голубчик, а то как же… Вот я и говорю, что если бы ты вел себя пристойнее, то избежал бы неприятной обязанности выслушивать мои ворчливые морали, кого-нибудь другого давно бы научившие уму-разуму.

– Да, ученик из меня не вышел… – отвечал граф Перчик. – Но это уж, знаете, от природы. Так же, как это.

Он поднял руку, удивительно напоминающую птичью лапку и помахал ею в воздухе. На руке было всего три пальца: большой, средний и указательный.

– Полноте, Эмиль, при чем тут природа? Доктор Нойман рассказывал мне в Берлине, что в будущем все люди будут трехпалыми. Два пальца человеку не нужны, и они отомрут. Все будут трехпалыми. В этом смысле ты человек будущего. Ну, скажи мне правду, очень ли тебе не хватает этих двух пальцев?

Перчик чуть-чуть покраснел:

– Этот ваш доктор Нойман начитался на ночь эволюционистов. У него, как у трибуна будущих поколений, начал отмирать мозг…

– Эмильчик, как тебе не совестно…

– Да будет ему известно, что я даже в церкви не осмеливаюсь вытащить правую руку из кармана сюртука. Люди поговаривают, что я презираю Дом Божий. Господь свидетель, я его презираю, однако…

– Ах, Эмиль, прошу тебя, не надо. Не надо так говорить. Я знаю, сейчас это считается хорошим тоном, вся европейская молодежь высказывается подобным образом, но здесь, в нашей тиши… здесь мы не поймем этого. Вековые традиции…

– Европейская молодежь, как и вы, восхищается Ницше.

– Ты сбил меня с мысли, Эмиль. Так вот, в Гейдельберге ты участвовал в дуэлях. Только не прерывай меня и не заводись насчет дела чести. Это я уже слышала. Твой кодекс чести набирался соков из моего кармана. Это я платила за то, чтобы избежать скандалов и тебя не исключили из университета.

– Если бы вы позаботились о приличном приданом для моей матери, платила бы она. Кто виноват, что мои родители обречены гнить в какой-то там Бретани лишь потому, что им нечем заплатить за дорогу и, вернувшись, обосноваться здесь?

– Кто виноват, что твой отец неудачник и я в глаза его видеть не хочу?

– Ваш Бог, скорее всего.

– Он отчасти и твой, Эмилюшка. Как и ты – Его, потому что тебя воспитывали в Его духе.

– Он пожалел выделить мне ангела-хранителя, который заодно хранил бы и ваш карманчик.

– Тот карманчик, в который ты залез по уши, Эмиль, и нет ни капли надежды, что ты из него вылезешь.

– Ну ладно. Сейчас-то вы чего от меня хотите?

– Здравствуйте, это я же платила, чтобы замять скандал.

– Что с того, меня ведь все равно выкинули из университета.

– Ты мог выбрать другой. Я предлагала.

– Из меня не вышел бы ни юрист, ни врач, ни ученый, ни тем более богослов. Все это нисколько меня не прельщает.

– Скажи мне, что же тебе мило, к чему ты склонен? – Графиня Эммануила положила в рот засахаренный орех и принялась его сосать. Перец прекрасно знал, что раскусить его она не может и тайком выплевывает в носовой платок. Однако графиня вела себя так, как будто все зубы у нее на месте. Ему стало ее жалко, и он постарался ответить как можно искреннее:

– Я хочу быть свободен.

– Свободен от чего?

– Духовной свободы чаю.

– То есть свободы от тела? От мира?

Не находя слов для достойного ответа, Перец пришел в замешательство. Немного подумав, он смутился вдвойне. Ее вопрос был форменной ловушкой.

Графиня Эммануила триумфально улыбнулась.

– Я тебе добра желаю, Эмиль, – сказала она. – Как ты думаешь, не следует ли тебе подыскать женушку?

Юный граф встрепенулся. Раньше она никогда не затрагивала эту тему. Не значит ли это, что ее казна и впрямь пуста и она мечтает от него отделаться?

– С моей рукой трудно рассчитывать на выгодную партию.

– Выгодность партии зависит от приданого.

– Я бы не хотел, чтобы у меня перед глазами всю жизнь мелькала какая-нибудь ведьма с торчащими зубами и впалой грудкой.

– Выбирать женщину – пустое занятие, Эмиль. Все они одинаковы. Настанет день, когда самая большая красавица станет отталкивающей. Я тебе рассказывала о твоем дедушке, упокой, Господи, его душу?

Раз уж графиня вспомнила своего мужа, значит, настроение ее улучшилось. Дидактическая часть закончилась. Перчик улыбнулся и приготовился слушать. Несмотря на возраст, память графини Эммануилы была отменной, а рассказывая, она опускала сословные условности, заставлявшие ее прикидываться более сухой и манерной дамой, чем она была на самом деле: живая деловитая старушенция, у которой в прошлом вы нашли бы больше полнокровной жизнерадостности и молодости, чем во всем будущем графа Перца.

– Твой дед, да простит мне Господи эти слова, не был мудрым человеком.

Тут графиня наклонилась и доверительно прошептала:

– Между нами говоря, он даже был слегка растяпа. Каждый мог обернуть его вокруг пальца. – Она прищурилась, словно испытывая большое наслаждение. – Думаю, он так и умер, не узнав, откуда берутся дети. Дети у него не ассоциировались с этим, понимаешь?

И, выпрямившись, продолжала:

– Но он был хорошим человеком, сердце у него было доброе, и я всю жизнь о нем заботилась.

Графиня Эммануила помолчала.

– То были времена, когда мы оба были в самом расцвете сил, талантов, здоровья. Мы были молоды, дружок, и твой дед, да простит меня Господь еще раз, был истинным богатырем в любовных играх. Ты улавливаешь мою мысль, Эмилюшка?

– Да. – Перец удобнее устроился в кресле.

– Да… все ему было мало. И желал он не одну меня, – графиня хитро усмехнулась. – Он вожделел ко всем женщинам. Всем, каких ни встречал. Он не мог усидеть на месте и фыркал, как жеребец. Едва встретив какую-нибудь женщину или девушку, он весь менялся: грудь раздувалась, плечи откидывались назад, губы пересыхали, и он смачивал их языком. Поначалу это меня немного раздражало, но вскоре я привыкла. И вот почему. Женщины, которые были вынуждены терпеть его преследования, были почти поголовно из крепостных и наемных. Вполне возможно, в первые дни они уступали ему, надеясь, что достигнув желанного, он оставит их в покое. Но, увидев, что это пустая надежда, испытав на своей шкуре тумаки ревнивых мужей, когда те уже не могли прикидываться слепыми, они вскоре нашли выход. Когда твой дедушка хватал какую-то из них где-нибудь на лужайке, или в саду, или у воды и пытался овладеть ею на месте, та, кое-как от него отбившись, – а они сильны, как кобылы, эти широкобедрые крестьянские девки, – соглашалась после захода солнца прийти в какой-нибудь укромный уголок, где много дерев, заслоняющих лунный свет. Тогда они шли ко мне и рассказывали, где и когда он будет их дожидаться. Что с того, если б я ругала его и корила? Это все равно не изменило бы его похотливой натуры. Я поступала иначе. Накинув какую-нибудь простецкую юбку, я сама шла на свидание. Под покровом ночи он не узнавал меня, а я, шепча, чтобы голос не выдал меня, сама выдерживала ту мессу, которую он готовил. Не перестаю удивляться, откуда у него было столько сил, ведь, вернувшись домой и как ни в чем не бывало нырнув в постель, я должна была перенести еще одно его наступление, на этот раз предназначенное уже мне самой. (Эммануэль! Эммануэль!) Мне кажется, его, бедняжку, все же немного грызла совесть. И так почти каждую ночь. Мы резвились в темных аллеях, когда выпадала роса, и он звал меня то Аделей, то Марией, то Лявой, смотря с кем назначил свидание, иногда давал мне золотой, когда ощущал особенно большую усладу, а я… видит бог, я не жаловалась. Иногда я слышала тихий смех или цоканье языков, долетавшие из темноты: это девки со своими парнями приходили на нас поглядеть, но мне было все равно. Мы были на своей земле, в своем краю, под своими деревьями и могли делать, что нам заблагорассудится. Мы никому не мешали, так кто же мог помешать нам. Мы прожили свою жизнь превесело. Я изменяла ему с ним самим, а он раздувался от гордости, считая себя в душе неизлечимым бабником. А ведь сие продолжалось и тогда, когда он уже тридцать лет не прикасался к чужой женщине. И если я одна могла заменить ему всех, это значит, Эмиль… – графиня Эммануила воздела длинный сухой перст, – в конце концов ты сам можешь додумать, что это значит.

И она залилась звонким девическим смехом – если бы вы его слышали зажмурившись, то никогда бы не поверили, что перед вами не молодая цветущая семнадцатилетняя девушка, какой она была когда-то. Этот смех напрочь выбивал Перчика из колеи.

Заперев дверь своей комнаты, Перец открыл платяной шкаф и выбрал сдержанный серый костюм. Он как нельзя лучше подходил к тому предприятию, которое граф собирался совершить. Разложив чистую одежду на подлокотниках кресел, начал раздеваться. Оставшись совсем нагим, осмотрел свое отражение в трельяже шкафа, обрамленном геометрическими бронзовыми орнаментами. Его пронизал озноб – таким чужим он почувствовал себя в этой убранной в стиле бидермейер комнате. Голубая интимная обивка стен с гирляндами незабудок, до тошноты роскошная мебель, украшенная изысканной инкрустацией, – одноногий овальный стол, чуть более низкий, чем необходимо нормальному человеку, удобные мягкие кресла будто противились голому телу, вульгарность которого нагло подчеркивала изящная, мастерски исполненная татуировка на белой коже. Живя в Германии, Перец за десять рублей золотом в день нанял лучшего, какого мог найти, татуировщика, ведающего японские и полинезийские тайны украшения тел. Тот не подвел, и сейчас Перец любовался в зеркале экзотичным узором, испещрившим тонюсенькими линиями его торс. Диссонанс тела и комнаты становился все невыносимее, и Перец, пробежав кончиками пальцев по рисунку на коже, поспешил одеться. Застегивая пуговицы сюртука, он подумал, что нагота вызывает у человека сильное чувство беспомощности и потому может быть использована как средство пытки. Сам он с татуировкой чувствовал себя куда крепче и сохраннее. Мучения, испытанные в процессе татуирования, он предпочел не вспоминать. Взял шляпу, собираясь выходить, но в то же мгновение порыв ветра хлестнул дождем по оконному стеклу и, громыхнув, пробежал вниз жестяными карнизами подоконников. Перец положил шляпу на стол и сел в кресло – подождать, пока схлынет ливень. Налил себе стакан холодного крепкого чаю, набил трубку с длинным чубуком и, раскурив ее, раскрыл книгу. Книгу эту он случайно нашел в библиотеке, когда искал атлас пресмыкающихся. Книга была без обложки, титульных листов и начала. Это была монография об устройстве и истории античных городов. Графа заинтересовала глава о Микенах, которую он как раз заканчивал:

…последнее столетие микенской истории было особенно беспокойным и опасным. Жители дворцов и цитаделей жили в атмосфере страха, ожидая какого-то несчастья. Об этом свидетельствовали такие факты, как реставрация старых укреплений и возведение новых в Микенах, Тиринфе, Афинах и других местах, постройка массивной циклопической стены в Истме, предназначенной для охраны Пелопоннеса от нападения с севера, документы архива в Пиле, говорящие о военных приготовлениях. Можно предположить, что катастрофа, которой с таким беспокойством ждали жители ахейской Греции и к которой они уже давно начали готовиться, на самом деле случилась в конце XIII века до Рождества Христова, когда страну наводнили дикие орды северян-пришельцев, оставивших после себя одни пепелища. Однако прими мы сей, пока лишь гипотетический, набег за исторический факт, найдется немало препятствий, из коих наибольшее то, что варвары, разрушившие микенские крепости, не оставили никаких предметов, ни памятников, по которым мы могли бы судить об их культуре. Мы ничего не знаем ни об их происхождении, ни о пути, которым они попали в Грецию, ни, наконец, о том, куда они исчезли, опустошив и разграбив страну. Среди находок в развалинах не осталось ни одного наконечника стрелы, ни одной детали ножа или иного оружия, которые не были бы чисто микенскаго происхождения. Нет ни одной вещи или обычая, которые могли быть связаны с завоевателями. Видимо, этот загадочный народ, если он действительно был виновником катастрофы, по какой-то причине не пожелал остаться в разграбленной Греции и вскоре отправился куда-то в другие края, оставив после себя лишь гноища и пепелища.

Последующие события крайне туманны и неясны. Не представляет сомнения, что прямым результатом ужаснейшего потрясения, испытанного греческим космосом в конце XIII века, был общий упадок микенской культуры на всей территории. Об этом свидетельствует исчезновение таких немаловажных элементов, как монументальная архитектура и тесно связанная с нею монументальная фреска. Агония величайших микенских цитаделей продолжалась еще около ста лет. Ни тогда, ни позже во всей Греции уже не было ни одного нового строительства такого типа. В то же время пришло в упадок великое искусство микенских ювелиров, резчиков по кости и мастеров глиптики. В поздних захоронениях Микен их изделия почти не обнаружены. Вместо стандартных орнаментированных форм, свойственных микенской керамике, появилась живопись на вазах множества местных ремесленных школ, что показывает отмирание экономических и культурных связей между отдельными районами Греции. Вместе с тем почти совсем прекратился импорт из стран Востока. Началась долговременная культурная изоляция Эгейского бассейна. Одновременно с дворцами исчезли и дворцовые архивы. Забыт линейно-слоговый орнамент. Все эти факты говорят о чрезвычайном и быстром упадке ахейской культуры и в общем и целом о распаде микенских государств с их сложным бюрократическим аппаратом.

Микенская культура окончательно исчезла в XII–XI веках. В это время не прекращается и, видимо, даже увеличивается миграция жителей из континентальной и островной Греции. Характерно, что теперь массовая эмиграция началась и в тех районах, которых, как полагают историки, не задела катастрофа XIII века и которые какое-то время были убежищем для беглецов из опустошенной зоны. Эти районы – Аттика, Ионические и Южные Эгейские острова. Множество населенных пунктов были покинуты и заброшены без видимых причин (никаких признаков разорения в этих районах не обнаружено).

Мелкий готический шрифт начал мерцать и сливаться в склонных к усталости глазах графа Перца, и он с сожалением отложил книгу. Однако самое интересное, то, что более всего его волновало, он прочел. Он вновь раскурил погасшую трубку, надеясь, что курение поможет немного успокоиться, замедлит дыхание. Сильное, не совсем осознанное восхищение прочитанным взволновало Перца куда больше, чем он мог полагать. Он вновь будто прикоснулся к вечности, бескрайности времени, равнодушной ко всем, но не оставляющей равнодушным ни одного смертного, ибо все мы растаем в ней, как растаяли народы прошлого, их города, письмо, искусство, как растаяло множество людей до них и после них, причем все происходило так буднично, естественно, словно ни у кого из живших никогда и не было своей воли, были лишь точимые ветром и дождем горные породы, лишь гонимые ветром облака, лишь скорбно погружающийся в глуби камень или корабль – создание человеческих рук и мысли.

Эти чувства, эти мысли кружили Перцу голову, они, словно рыбы далеких стран, величественно и лениво всплывали на поверхность, занимая всю сверкающую гладь сознания. Одно, другое, третье, все больше, все чаще, а затем, сверкая брызгами пены, выстраивались друг за дружкой, разбивали красивейший строй и выстраивались снова. Граф чувствовал, как от стихийной радости и ледяного, вызванного видениями ужаса начинают застывать его глазные яблоки. Мизерными, презренными, жалкими кажутся понятия зла и добра, они становятся как хлебный мякиш – съедят его, или зелено вино – выпьют его, и нет их, как не бывало. Добрыми ли, злыми ли были эти исчезнувшие народы, кому до этого сегодня есть дело. Они съели хлеб своей доброты и выпили вино своей злости, они погибли, исчезли, растаяли, сникли, и добро их, и зло их вместе с ними. Эти люди жили, страдали, скованные путами своей нравственности, и что с того?.. Вполне возможно, что брат там был обязан жениться на своей сестре, а сестра его была горбата и одноглаза, возможно, отец там не хотел карать смертной казнью сына, но нравственный закон велел ему это делать, возможно, муж там любил своего пса сильнее, чем жену, но мудрые старцы, ведающие, как оно должно быть, наказали ему любить одинаково обоих, возможно… И все всуе, ни в чем не было смысла более, чем в покрытой пылью, рваной, засохшей паутине, чем в разорванном петушьим криком предрассветном сне, ошметки которого погружаются в омуты сознания.

Ливень все не унимался, но сквозь тучи сверкнуло солнце, и Перец выпростался из своих мыслей. Полный омерзения оттого, что должен что-то делать против своей воли, он напялил шляпу, взял стек, хотя не собирался ехать верхом, и, спустившись по самой широкой лестнице, вышел прямо в центральную аллею.

С того самого момента, как он очнулся и ощутил себя лежащим в своей комнате, в своей постели, Альбаса не оставляли в покое два тесно переплетенных между собой чувства: вина и ненависть. Два этих, казалось бы, эгоистичнейших состояния (если пока оставить в сторонке любовь) утратили в душе Альбаса обычную определенность. Переживая ненависть и вину, Альбас ни на секунду не задумался о себе, о том, чем они ему выгодны. Его терзали угрызения совести, он раздувал в себе мстительные мысли, которые – он сам это понимал – даже став делами, вряд ли смогут навредить юному графу больше, чем ему самому. Чересчур большая пропасть разделяла их, чересчур высоко было социальное положение графа по сравнению с его. Впрочем, чувства эти посетили Альбаса не сразу после того, как он пришел в себя, но чуть позже, когда он увидел, как тихо приоткрылась дверь и вошел отец. Лоб его был бледен. Отец нес в руках кувшин, полный желтых, красных, рыжих гвоздик.

– Хвала Всевышнему, – прошептал отец, перекрестившись. – Так ты очнулся, сынка.

Взбудораженные мозги Альбаса сразу отмечали все, что изменилось в мире с того момента, как они испытали сильное потрясение. Первой непривычной вещью были цветы. Альбас не помнил, были ли в их доме когда-нибудь цветы, ставили ли их в вазы. Вторая причина для удивления было обращение «сынка». Так нежно отец никогда Альбаса не называл. Они вечно в чем-то были несогласны, день и ночь втихомолку грызлись и спорили, и слово поласковее означало бы только капитуляцию, и ничего больше, открытое признание чужого мнения, смирение перед авторитетом Другого. Именно этого и нельзя было допустить, ибо Альбас, что касается упрямства, был подлинный сын своего отца. Потому они никогда, сколько помнит Альбас, иначе друг друга не называли, как только «Альбе» да «отче». Хотя любили друг друга, всегда любили, но любви их не нужны были красивые слова. Они и так это знали.

– Как Буткус? – были первые слова сына.

– Буткус? Какой Буткус? – отец смутился, потом вспомнил. – А-а. Тот Буткус. Выздоровел. Свеж как огурчик. Я прописал ему твое лекарство.

Альбас удивился:

– Как, выздоровел? За день? Что это вы мелете, отец?

– Тому уже целая неделя, сынка, – робко молвил отец, глядя в сторону. – Мы думали, ты не оправишься.

Неделя! Целую неделю Альбас пролежал без сознания. Целую сотню лет Лазарь пролежал мертвый, похороненный невесть где, а пробудившись, думал, что прошел всего час. Взгляд Альбаса коснулся цветов, и отец это заметил.

– Их запах благотворно действует на больного, – пояснил он.

Альбас, недолго думая, хотел возразить ему, но, взглянув в усталое, бледное лицо отца, смолчал.

– Да и вообще красивее, – добавил отец.

– Конечно, отче. Благодарю вас.

– Может, поешь, Альбе? Шутка ли – неделю проспать, ты так ослаб. Хлебни отварчика из баранины.

Вот и третье непривычное… Они никогда не держали ни овец, ни баранов. Раз отец говорит о баранине, значит, он ее покупал. Однако Альбас отлично знал скупость своего родителя, или, по словам последнего – его «бережливость», и с трудом верил в такие перемены. Ему ничего не оставалось, как только ответить:

– Конечно, батюшка. Благодарю вас.

Отец улыбнулся и вышел, оставив Альбаса одного дивиться происходящему.

Да, это граф, этот малахольный Перчик, был виновен в переменах. Это он состарил отца, вдохнул в него смирение, какую-то духовную немощь, вынудившую того смотреть на несчастье как на случайную силу, перед которой стоит склониться. Чем же, если не поклонением были яркие гвоздики, ласковое обращение и робость? Что же это могло быть, как не признание, что случай сильнее отца?

«Всё, – подумал Альбас, – нет больше отца – врача, спешащего на помощь другим. От него остался жалкий простой человечек, который в любой момент может сам попросить у других помощи». Каким пружинам суждено было лопнуть у отца внутри за ту неделю, пока отсутствовал Альбас? Что должно было произойти в сердце старика, когда тот понял, что лишился положения, перестал уважать самого себя?

Альбас почувствовал на глазах слезы и невольно сжал кулаки. «Убью гада», – чуть не вымолвил он, но, будучи человеком совестливым, понял, что, сказав это, покривит душой: он чересчур слаб для мести. Ненависть к графу, этому Пирдоперчишке, только возросла. Вдруг он услышал шаги в сенях, звук передвигаемого по полу стула и приглушенную беседу за дверью. Отец разговаривал с кем-то. Больше говорил кто-то, голос отца доносился лишь изредка. Кто это был, и был ли это один гость или несколько, Альбас не понял. Через какое-то время дверь в комнаты Альбаса отворилась, отец просунул голову и сказал:

– Не знаю, Альбе… тут пришел один го…

Кто-то не дал отцу закончить. Дверь распахнулась, и Альбас невольно зажмурился. В дверях стоял Перец.

– Извините, – услышал Альбас мягкий, нежный голос. – Я пришел к вам просить прощения.

Альбас, все еще не открывая глаз, стиснул зубы, но в тот же миг ужаснулся, ощутив, что прикус сей – всего лишь пустой наигрыш, зряшное старание, имитация ненависти. Что-то колдовское было в голосе графа. Ничего не соображая, Альбас чувствовал, как дробится, тает его ненависть. Ее место занимает какая-то отвратительная неконкретная благодарность, неизвестно кому и по сути, ни за что. Альбас открыл глаза и махнул Перцу, приглашая садиться, но тот уже сел и сам. Отец поспешил удалиться.

Альбас избегал смотреть на графа, но краешком глаза видел, как тот улыбается – несмело, печально. На одно мгновение, пока граф обводил взглядом комнату, взгляд этот стал холодным, колким и презрительным, а усмешка на губах графа погасла. Только на мгновение. Альбас решил, что ему показалось. Наконец, осмелев, он повернулся к графу лицом. Взор его встретился со светлым влажным взглядом чересчур лучистых глаз. Наметанный глаз Альбаса сразу зафиксировал этот блеск. Что-то болезненное таилось в нем, хотя глаза графа не искрились, как у больных чахоткой. Все же что-то в них было не так, как должно было быть. Это не был блеск духовных переживаний или чувств. Нет. Немощь, видимо, таилась в теле графа, хотя она никак иначе себя не выказывала. Понять природу этой таинственной немощи Альбасу было не под силу. Ему никогда раньше не приходилось встречать таких глаз. И все же какие-то иные, похожие он видел, только не мог вспомнить где. Надо спросить у отца, тот поди знает.

Наверное, он слишком долго исследовал глаза юного графа, ибо тот отвернулся к окну, а его бледная кожа чуть порозовела. Альбас почувствовал, что надо что-то сказать.

– Вам не стоило утруждать себя и идти сюда. Я понимаю вас и давно уже в сердце простил. Каждый из нас в тех или иных обстоятельствах может не сдержаться. Что тут и говорить.

– Вы меня понимаете?

Альбас вздрогнул: с таким чувством граф отреагировал на его слова, сказанные из вежливости.

– Вы на самом деле полагаете, что можете меня понять?

– Ах нет. Быть может, я не так выразился. Просто, зная людей и зная обстоятельства, в которые они попадают, мы порой, и, может быть, не так редко, вольны догадываться, как они поступят. В этом смысле мы можем понимать друг друга.

– Да, да, конечно, – небрежно обронил Перец; было заметно его разочарование. – Вы сказали, что всякий не сдержался бы. Но тут вы не правы. Я думаю, вы бы сдержали себя.

«Почему ему не хочется немного поболтать? – подумалось Альбасу. – Почему он сразу же затворил дверь этой беседе? Может, она ему неприятна?»

Мало-помалу Альбаса стало раздражать, что, навестив его, граф все больше молчит, слова не вытянешь. Ему хотелось, чтобы Перец разоткровенничался, чуть-чуть, допустим, унизился и, прося прощения за обиду, поцеловал бы его в лоб. Чтобы граф, а не он, Альбас, терпеливо пытался завязать разговор и поддерживал его, тогда Альбас смог бы какое-то время пыжиться и, может быть, заставил бы графа устыдиться и почувствовать вину – тут Альбас сразу же, с легким сердцем простил бы ему, принял бы Перца. Пользуясь своей слабостью, Альбас втайне надеялся, что отношения, столь неожиданно и даже трагично завязавшиеся между ними, превратятся в связь равных.

Все, однако, шло немного иначе, чем представлял себе Альбас, иначе, чем он желал. Он почувствовал, что, на свою беду, слишком доверял романам сентименталистов. Граф был нем, как рыба. Он не только что не собирался со слезами на глазах обнять потерпевшего и поцеловать его, но даже избегал смотреть ему в лицо. Когда взгляд графа невзначай встречался со взглядом Альбаса, последний с разочарованием видел в глазах Перчика какое-то безнадежное равнодушие, которое, впрочем, пропадало, когда гость смотрел на предметы. Да, на вещи Перец смотрел куда внимательнее и ласковее. Другая ранившая Альбаса вещь была его собственная слабость. Вместо того чтобы ответить графу тем же равнодушием, он из шкуры вон лез, чтобы только не оборвалась беседа, чтобы граф заметил его, Альбаса, увидел бы, что он не из тех простачков, кои приходят к нему за снадобьем от грыжи, что он ценнее, чем кажется графу, и ценность его может быть уравновешена не только теми золотыми, которые граф, вестимо, уплатил в качестве компенсации его отцу, но живым словом, мыслью, волей. Чувствуя, как его настроение все ухудшается и ухудшается, Альбас продолжал вести себя как стремящийся к карьере чиновник, который, будучи приглашен в гости к начальнику, старается блеснуть остроумием, вовсе не замечая, что другим заметно, и все смеются не над его шутками, а над ним самим. Если бы Альбас мог прочесть мысли юного графа, то не старался бы так рьяно. Перец вообще не слышал, что ему говорили, только механически бормотал «да, конечно», как только Альбас делал паузу, думая, о чем говорить дальше. Граф не видел ни собеседника, ни вещей, наполнявших комнату. Мысли его витали далеко, и ничто в них не напоминало об этой нищей комнатушке с приторным запахом гвоздик, мешавшимся с не менее тошнотворном чадом баранины, с крахмальными звуками, с какими-то маленькими пушинками, которых видимо-невидимо висело в воздухе, щекотавшими ноздри, когда их вдыхали, с тихим скрипом, свойственным старым крестьянским избам, с травой цвета лошадиного навоза за окном и с этим несчастным, полным безосновательных претензий веснушчатым мужичком на, видимо, влажной перине. Мысли графа вертелись вокруг потопа и Ноя, который не зря так долго строил свой ковчег, почти целое столетье. Нет, Ной хотел затянуть потоп, ибо чувствовал, что недаром Бог велел ему строить ковчег, и что-то подобное потопу неизбежно случится. Ною было жалко расставаться со своим миром, быть может полным зла, но все же своим, привычным. Ной тосковал по миру настоящего, который уже больше принадлежал прошлому, древнему прошлому, которое будет забыто, потому что вода смоет все следы, ведущие в него, смоет всё, на основании чего мысль сможет судить об этом мире. Всем будет известно, что в прошлом существовал другой мир, но каков он был, не сумеет узнать никто. Все смоет вода. В то время, когда все на свете тосковали по будущему, Ной страдал от тоски по настоящему, ибо лишь у него одного будущее было. У него одного, и ни у кого больше. Господи, как ему было трудно! Кто знает, каким будет новый мир. Угрюмый, пустынный, с хлюпающими илистыми болотами. Этой тоски по настоящему Ною не могла уравновесить даже легкость, с которой он переносил обиды, зная, что за них будет жестоко отмщено в будущем. Перец мысленно представлял себя Ноем, задерживающим строительство ковчега.

Голос Альбаса пробудил Перца из мечтаний, и тот, сдерживаясь, крепко стиснул кулаки.

– Вы презираете нас, граф, я ведь знаю, – жалобно сказал Альбас.

«Господи, – подумал Перец, – почему этим простолюдинам так важно, уважают их или презирают. Мне ведь наплевать, если кто-то меня презирает». Но вслух сказал только:

– Ну что вы, любезный. С чего бы мне вас презирать?

– Я знаю, знаю, – настойчиво повторял Альбас. – Вы умный человек. Прекрасно понимаете, какую смуту внесете в наши чувства, навестив нас, и все же идете, сидите, слушаете, хотя вам нисколько не интересны наши радости и горести, наши заботы. Вы шли к нам, потому что вам совершенно неважно, к чему это приведет, что с нами будет.

– И что же с вами будет? – не совсем понимая, о чем разговор, спросил Перец и стегнул стеком по ножке стула. – По правде говоря, я пришел просто попросить у вас прощения, я ведь ранил вас, не понимая, что творю. Я хотел, чтобы вы это знали. Но я не думал, что моих извинений достаточно, чтобы искупить вину. Вас это волнует или что-либо иное?

– Ах нет же, – отвечал Альбас. – Я не хочу сказать, что вы сознательно нас презираете. Презрение выражается, буде дозволено так изъясниться, уже в том, что вы есть, что существуют люди, не простить которых невозможно, потому что им абсолютно неважно, простишь ты их или нет. Я ведь вас ненавидел, пока лежал тут в одиночестве. Но только вы навестили нас, и все как рукой сняло, а вы даже не утруждаете себя выслушать, что я мелю. Я уж не говорю о том, чтобы справиться о моем самочувствии.

«Из таких вот субъектов вырастают столпы нравственности, моральные авторитеты», – подумал про себя Перец, но все же чуть-чуть смутился и сказал:

– Я, ей-богу, не ведал, что, навещая вас, настолько смущу ваше сердце. Лучше бы я остался дома… Он умолк, осознав, что оправдывается именно в том, в чем его обвиняли.

– Что вы, – сказал Альбас, – я рад, что вы пришли. На самом деле рад. Забудьте все, что я говорил, – он чувствовал удовлетворение оттого, что наконец вывел графа из его вялой задумчивости, вынудив объясниться.

– В таком случае я не понимаю, почему вы мне это говорите. – Перчику хотелось, чтобы его слова звучали резко, но ничего не вышло.

Он подумал: «Этот парень куда умнее, чем кажется. Но ему не суждено пойти дальше, чем позволит его сословие. Он слишком печется об отношениях между людьми».

Снова пошел дождь, и оба механически повернулись к окну. Тут в окне появилось смеющееся девичье лицо, по которому стекали капельки воды. Она побарабанила кончиками пальцев по стеклу, помахала Альбасу и сделала неясный жест, спрашивая, как он себя чувствует. Альбас улыбнулся и взглянул на графа, который сидел не двигаясь, даже не моргая. Девушка тоже посмотрела в ту сторону, увидела Перца, смех схлынул с нее, она сердито зыркнула, повернулась и исчезла.

Перец все еще сидел, застыв в той же позе. Ему показалось, что перед ним промелькнуло прекрасное видение. Белое женское лицо под дождевыми струями, обрамленное виньеткой красновато-рыжих волос, изящная ручка с длинными пальцами, вся картина запечатлелась в его мозгу, и, хотя девушка исчезла, Перец по-прежнему ее видел, не понимая даже, что исследует собственную душу. Он боялся пошевелиться, остерегался открыть рот, опасаясь, что видение исчезнет тоже. Одновременно он почувствовал, как все его вожделения от абстрактной цели, из этой неописуемой тоски переселились в женщину, увиденную в окне. Теперь ему казалось, что всегда, тоскуя по бесконечности, тоскуя по небытию, он на самом деле тосковал по этой женщине, и достаточно было ее увидеть, чтобы раз и навсегда это понять. Сумятица чувств и мыслей объяла графа Перца, и ему захотелось побыть одному, в полутемной комнате, чтобы хотя бы немного привести в порядок свою душу. Он поднялся.

– Куда же вы, – сказал Альбас. – Дождь…

– Ничего страшного, – поспешил ответить Перец. – Так даже лучше. Дождь бодрит. Шагая в приличном темпе, я даже не успею серьезно промокнуть. Разве что слегка.

– Ну как хотите, вы сами себе господин. Я попрошу отца, чтобы дал вам какой-нибудь башлык.

– Что вы, что вы… – Перец даже содрогнулся от отвращения, представив, что прикоснется к их одежде, тоже, видать, провонявшей жирной бараниной с майораном. – Ни в коем случае. Я хочу идти именно в таком виде. Да, да.

Внезапно он почувствовал жалость к юноше, бледному, как смерть, пареньку, лежащему в полутемной комнатушке, жалость оттого, что тот, вероятно, не был одинок, оттого, что у него были близкие, которых он любил и потому не мог быть свободен. «Быть может, он не поймет меня превратно». Перец наклонился и поцеловал Альбаса в лоб.

– Надеюсь, вы скоро поправитесь. Оставайтесь в добром… – Он хотел было сказать «здравии», но сдержался, поняв, что это прозвучит глупо, и отвернулся.

В дверях он задержался и повернулся к прикрывшему веки Альбасу:

– Кто… – он смутился, – кто была та девушка? Ваша сестра? Невеста?

Альбас тряхнул головой:

– Пиме, – и, открыв глаза, добавил: – Если вам нетрудно, откройте окно.

Запершись в своей комнате, задернув тяжелые гардины, не пропускающие света, Перец жаждал одного – еще сильнее отмежеваться от мира и забыться. У него кружилась голова. «Надо закурить», – подумал он. Бросив взгляд в зеркало шкафа, он увидел, что глаза его лучатся во тьме, тускло, как у библейского змия.

Земли не было, была одна вода. Ничего больше не было. Без конца и без края, вода разлилась, куда ни глянешь. Вода, обладающая необычайной силой, ибо все на этом свете до сих пор таится в ней. Буде змея испила воды этой, то стала бессмертной. Если бы выпил ее умерший истлевший жук – ожил бы. В каждой капельке этой воды сверкал малюсенький светлячок, завязь будущего Света, в каждой капельке дрожала маленькая жизнь, зарождение Жизни. Разливалась, стояла вода, молчаливая, величественная, необъятная, тонущая в тумане неизвестности. Дрожащая, ужасная вода. Некрасивая, грубая, никому не нужная. Одинокая. Вода как она есть. Вода сама по себе.

Буде змея ее выпьет, станет бессмертной. Станет змием. Но змеи не было. Не было и жука, ни живого, ни мертвого. В этом небытии был лишь он, Эмиль – бог, имя которого Кара Хан, Танрис. Над водою носился Танрис Кара Хан в образе величественного белого гуся.

В глубинах воды бурлили, смешивались, лезли друг на друга белые, как пар, клубы. Замечательными цветами и завораживающими запахами вечности вода старалась развеселить Танрис Кара Хана, понравиться ему – белому, величественному, гигантскому гусю.

Одинока была вода, и Танрис был одинок. Не было слышно ни звука, ни эха, ни крика. Ни всплеска, ни шепота. Было слышно лишь, как безмолвствует вода – без конца и без края – и шуршат два крыла Кара Хана.

Гибельное одиночество и пустота. Одиночество и пустота воды стали клубами пара и замерзшим облаком залили сердце Танрис Кара Хана, придавили его непосильной тяжестью.

Под крылами своими Танрис, белый гусь вселенной, хранил Время. А что бы случилось, если бы Время, хранимое под огромными, словно небо, крыльями, вырвалось на волю? Время начало бы править всем? И вода, попавшая под смертоносную власть Времени, испарилась бы, исчезла?

Не было бы воды.

А потом?

А потом наступило бы небытие. Без любви и без песен. Предсмертные конвульсии – распавшаяся цепь, звенья которой – круги на воде – разлетелись бы кто куда. В бескрайней пустоте осталось бы только оно – Время, ужасная мрачная пропасть. Бездна.

Танрис, хоть и был богом, устрашился.

Его испугала мысль о неизмеримой глуби, о том, кто там прячется под водою – незаметный, колдовской, безумный. Танрис боится одиночества, повисшего над водой. Ужель ему вечно летать так? Скитаться без конца? Без отдыха, без передышки? Ни на что не опираясь? Носиться без друга, без близкой души?

Танрис, хоть он и был богом, задрожал.

Тогда задрожала вода. Загорелась, погасла. Что-то шевельнулось в воде, она взволновалась, сплелась в узел вихря, волною вознеслась до небес, пенилась и роптала.

«Я не могу дрогнуть, испугаться, – думал Кара Хан. – Я Танрис, бог».

Вода не успокаивалась. Бушевала. Вдруг словно разверзлась, и откуда-то из самой глубины раздался голос. Тихий, как дыхание, слаще колыбельной, прополощенный водой, чистый, невинный. «Кара Хан! – таков был зов его. – Танрис Кара Хан! Бог един! Он должен быть один!» Вода несла этот голос, несла вдаль, в бесконечность.

Вновь задрожал Кара Хан и заглянул в глубину вод. Он сложил крылья и, чтобы лучше слышать, спланировал над самой поверхностью. «Кто ты? – крикнул он. – Если я бог, то кто же ты? Где ты прячешься? Где ты?»

В этот миг Время вырвалось на свободу из-под сложенных крыл.

Появилась Свобода.

Вода поздравляла Время, привечала его как своего господина, а оно прижимало ее к груди с невероятной мощью. Вода вновь вскипела, и из нее вышла Ак Ана, Белая Матерь. А лицо ее было как у Пиме. Склонила набок головку, взглянула чарующим взглядом, и краса ее осветила Время и прояснила воду. Вода успокоилась. Время смирилось, умолкло. Танрис, удивленный, раскрыл клюв свой.

Что же это была за красота такая, если она заколдовала воду? Что же это был за взгляд, если бесконечность умалилась и скукожилась? Если вода, вода ужасная, вода бурлящая, смирилась, как агнец, а бог, Танрис Кара Хан, задумался, словно был немощной тварью?

«Кто ты? – шепнул он. – Я Танрис и должен бы ведать об этом, но нет, я не знаю. Ничего еще нет в мире, ни растения, ни человека… Кто ты и где ты была? Кто ты?»

Смех, прекраснейший из прекраснейших, волшебнейшая из волшебнейших улыбка… В этот миг были лишь Танрис Кара Хан, Ак Ана и ее улыбка. Да, и вода. Ни Бесконечности, ни Времени не было.

«Меня зовут Ак Ана, богиня вод, твоя подданная. Ты забыл про меня, ты был так печален и так одинок…»

Если б Кара Хан выпил тысячу ковшей вина, он бы не был так пьян, не кружилась бы голова его так сильно, как в тот миг. Что ж тут удивительного! Ак Ана могла вскружить голову быстрее, чем тысяча винных бочек! Она была красавица. Голос ее был словно теплый ветерок, веющий летом с востока.

Танрис молчал, изумленный. Чем дольше молчал он, тем сильнее было его удивление, а чем сильнее было его удивление, тем неотразимее действовали чары. Ак Ана, Белая Матерь, чьи глаза были прозрачнее воды, чей взгляд нес больше бед, чем несло Время, сказала:

«Ты бог, Танрис Кара Хан. Я была в своем мире. Не было меня до тебя. Не опечалься ты, не почувствуй себя одиноким, не вспомни о своих подданных и обо мне, богине, деве вод… Но ты почувствовал себя одиноким. Для тебя, кому неизвестна смерть, одиночество равно смерти. Для тебя, кому неведом ужас, печаль ужасна».

«Говори! – вскричал Кара Хан. – Говори еще, говори! Когда я слышу тебя, одиночество уходит, тает в водных парах! Когда тебя слушаю, в сердце селится покой, а печаль, отраженная в глазах твоих и на поверхности вод, принимает странный облик. Говори еще, говори!..»

Сладки были речи Ак Аны, но горек был смысл их.

«Да, ты бог. Творец. Это правда. Бог должен быть Один, Кара Хан. Но это значит, Танрис… ты сам знаешь что. Это значит одиночество и тоску».

Кара Хану хотелось, чтобы речь ее лилась вечно. Но Ак Ана умолкла, и он заговорил:

«Да, Ак Ана, я бог. И что с того? Есть ли кто-то, кто зовет меня Танрисом? Видел ли меня кто-нибудь, знает ли кто-нибудь, что я Танрис? Подо мной – одна вода. Вода и вода, и даже подумать страшно, как далеко до дна. Надо мной – пустота. Там ничего нет. Я расправляю крылья, взлетаю, лечу, лечу, лечу, хочу спуститься и передохнуть, но негде. Нырнув в воду, ныряю все глубже и глубже, но дна не достичь мне. Зачем мне тогда моя божественность? Скажи мне, Ак Ана! Когда я впервые увидел тебя, на волю вырвалось Время, которое я так берег. Вот мы: Время, вода и я. Над нами – над водой, над Временем и надо мной – одиночество, будто обруч стальной».

Ак Ана шепнула:

«Тогда твори! Твори, Танрис Кара Хан!»

Вода задрожала, и одиночество сделалось глубже.

«Твори, если не хочешь быть одинок!» – крикнула Белая Мать.

На сей раз голос Ак Аны был иным. Он уже не был голосом женским, но голосом вод бескрайних, голосом Времени, гремящим во все стороны света. Он разносился, как эхо, опалил, как пламя, воду, и Время, и крылья Кара Хана, требуя властно:

«Танрис, твори! Твори, Танрис Кара Хан!»

Миг сей был ужасен.

Вновь забурлила вода. Волна гнала волну, промывая, пока все они не стали прозрачно-чистыми. Ак Ана исчезла, будто ее никогда и не было, и лишь со всех сторон молитвенно звучало: «Твори!.. Твори, Танрис Кара Хан!»

Увы, Кара Хан сделал круг над водой и медленно полетел вдаль, шепча: «Ак Ана… Что бы ни сотворил я, все будет твоим неудачным слепком, и образам этим не видно будет конца. Ак Ана… Боюсь тебя утратить».

– Боюсь утратить, Эфемия. Тебя, одиночество, себя самое…

Слуга с испитым лицом и бегающими глазками отворил дверь и спросил:

– Паночек изволит спуститься вниз к ужину? Госпожа велела справиться.

Перец вперил в него полный ярости взгляд, и слуга, бормоча извинения, поспешил ретироваться.

Человек Нового Времени

– Я несколько озабочен положением семинариста Пялужиса, – произнес ректор, избегая вопрошающего взгляда епископа. – С кем-нибудь другим все было бы проще, но ваше святейшество так печется о Пялужисе, что я не хочу ничего решать, не известив вас.

– Я смею надеяться… – взволнованно начал епископ. – Смею надеяться, что…

Ректор энергично затряс головой:

– Нет, нет, что вы. Прошу вас, не волнуйтесь. Поведение сего юноши безупречно, комар носа не подточит. Это на самом деле образцовый семинарист. Можно ему только позавидовать.

– Тогда что же?..

Ректор улыбнулся, стараясь смягчить впечатление, которое его резкое вступление произвело на епископа. Пялужис действительно беспокоил его, но это беспокойство можно было сравнить с беспокойством талантливого скульптора: творение закончено, это признает всякий, однако творец все еще не может передать его заказчику, провидя несовершенство деталей, незаметное для стороннего взгляда.

– Ваше святейшество, видимо, наметили ему соответствующее место? – спросил ректор.

Епископ на минуту заколебался – признаваться ему или нет, – но скрывать то внимание, которое он несколько лет уделял своему протеже, не имело смысла. Поэтому он сказал:

– Воистину так. Я намереваюсь дать ему приход в Куршах.

– Вот и я подумал, – ректор вздохнул с облегчением, – не следует ли ему несколько лет поработать в приходе? Хотя бы и на той же Куршской косе. Неважно где.

Епископ задумался, потирая ладонью чисто выбритый подбородок: он пытался нащупать причину, подвигнувшую ректора на такое решение. Ему пришлось признаться себе, что она ему неизвестна.

– Внимательно слушаю вас, – сказал он.

– По правде говоря, то, о чем я хотел бы поговорить с вами, касается некоего аспекта будущего. Иными словами, мое мнение может напоминать пророчество. Но я уже не первый год занимаю ректорское кресло и дерзну признать, что в отдельных случаях могу предвидеть будущее своих подопечных. Мы оба понимаем, что иные духовные посевы приносят плоды лишь одного сорта, именно потому такое предвидение будущего не превысит наших реальных возможностей.

Епископ понятливо кивал, словно желая сказать, что об этом и говорить не стоит: и так ясно.

– Итак, мне не дает покоя мысль, что с течением времени из Пялужиса вырастет мизантроп, который, пусть и не чувствуя открытой ненависти к людям, так и не сможет их полюбить.

– Вот оно что, – с сомнением пробормотал епископ.

– Не хочу утверждать категорически, – ректор приготовил пути к отступлению. – Это всего лишь домысел, который, однако, подкреплен моими многолетними наблюдениями. Ранее я не поднимал этой темы в беседах с вашим святейшеством, желая сам в этом убедиться.

– Выходит, – заметил епископ, – что, как бы тут выразиться, его любовь к ближнему не слишком очевидна?

– Ах нет, что вы. Напротив, она чересчур очевидна.

– Как же это так? – смутился епископ. – Ужель слишком большая любовь всегда превращается в равнодушие к объекту любви? Между нами говоря, я не совсем…

Ректор почувствовал превосходство перед этим человеком, напоминающим иконописный лик Христа: он-то лучше знает людей. Да, лучше. Однако ректор не так прост, чтобы выдать себя. Для него нет ничего важнее дела.

– Буду откровенен с вашим святейшеством: через мои руки прошло немало молодежи. Среди них были и прямодушные, и более скрытные типы. На одних мы возлагали больше надежд и упований, на других – меньше. И надо вам сказать, что те, кто на первый взгляд вызывали доверие, не всегда его оправдывали. Далеко не всегда. Скажу вам как на духу: жизнь показывает, что их собственные притязания и цели далеко не всегда бывают критериями их человеческой и пастырской ценности. Мы обязаны найти подлинные критерии и кое-чего достигли на этом пути. Увы, достижения эти скорее негативного характера: мы знаем, по каким признакам мы не можем о них судить. Но и это немаловажно. Мы знаем, что большинство людей, в юности особенно верящих, что их призвание – любить людей, позже становятся человеконенавистниками.

– А вы сами-то в юности не были в этом уверены? – спросил епископ.

– Не о нас сейчас речь, – ответил ректор. – Но раз уж ваше святейшество спросили, – нет, не был. Меня в то время волновали совсем иные материи. Совсем иные.

– Прошу простить меня, я вас прервал. Я только хотел проверить, не основываются ли ваши наблюдения на личном опыте.

– Нет, – грубовато брякнул ректор. – Они основываются на самых проверенных методах поиска истины.

– Полноте, полноте, – миролюбиво сказал епископ. – Я не хотел вас задеть. Я только не понял, почему идеи любви вредят молодежи.

– Видите ли, ваше святейшество, идеи любви к ближнему они заимствуют из книг, от нас, их наставников и воспитателей, то есть «снаружи», но не пестуют их сами, то есть не получают их «изнутри», из глубин своего сознания. Подобная любовь недостаточно индивидуальна, она слишком просветительская, они любят без отбора, всех сразу, зная, что надо любить всех, думая, что любить всех – значит любить каждого. Вот в чем их ошибка, в дальнейшем приносящая нежелательный плод. Так понятая любовь никогда не сравнится, допустим, с любовью к матери, потому что последняя чересчур абстрактна. Словом, они порываются любить все человечество, не будучи готовы любить кого-нибудь, кроме своей мамы.

– Но ведь время может изменить сие обстоятельство, и не всегда в дурную сторону.

– Конечно может, и изменит, – подтвердил ректор. – Однако время ведь тоже не абстракция. Время – это множество отношений между людьми, все новых и новых форм общения, а эти юноши принимаются общаться со всеми одинаково, словно обладая одним, годным на все времена универсальным шаблоном – любовью ко всем. Если бы все люди были такими, как они, нам не пришлось бы об этом говорить. Но люди очень хитры, порой бессознательно. Они используют чужие слабости. Наши вьюноши, уверовав, что важнейшее выражение любви к людям – это полное доверие к человеку, без малейших сомнений верят всевозможным наговорам, наветам, которые распространяет определенная часть окружающих, особенно привычных к такой деятельности. С такими людьми неизбежно сталкивается всякий, только не всякий попадает в расставленные ими силки, то есть не всякий заранее настроится верить всему, что он слышит. Человек, настроившийся верить, всегда найдет достаточно пищи для своей веры, потому что те, кто провидят хорошую и плохую стороны любого человека, чаще всего не любят об этом распространяться, и, напротив, те, кто считают другого лишь воплощением зла, прожужжат об этом уши любому встречному. Окруженный несколькими такими зоилами (пусть не все его окружающие таковы), наш юноша решит, что хороших людей на свете отродясь не бывало. Из этого он сделает вывод, что любовь к людям не окупается, что их не за что любить. И он не станет их любить. Ему не будет их жалко, если их постигнет беда, он не станет радоваться вместе с ними, когда их посетит успех. Он будет к ним равнодушен – что может быть хуже для представителя нашего сословия? Он перестанет любить даже мать, отца и брата, и когда они умрут, он о том не пожалеет, хотя никому этого и не покажет. Если бы он их ненавидел, ненависть вынудила бы его хоть раз раскрыться, он не раз при всех обнажил бы свое угрюмое сердце. Но он будет холоден и равнoдушен. Сколько сейчас таких людей! Никто так ничего и не заметит, упрекнуть его будет не в чем, не за что ненавидеть или, напротив, любить, не из-за чего желать ему смерти, домогаться его имущества или общественного положения. Никто, даже самые близкие ему люди, не узнает, что сердце его – глыба льда. Порой кто-то обратит внимание на холодность его характера, но отнесет ее на счет его ума, интеллекта, которые будут пользоваться уважением, потому что частички почестей, кои завоевал в обществе ум сей (на самом деле острый лишь относительно некоторых объективных материй), этой частички похвал и чести хватит и на их долю. Да будет известно вашему святейшеству, я изобразил типичнейший образчик такого человека.

Епископ долго молчал, задумчиво глядя на обложку какой-то книги, которую держал в руке.

– Все это крайне странно, – наконец заговорил он. – Загадочный характер вы мне предъявили, сударь. Значит, Пялужис тоже таков?

– Ну, я бы не смог поручиться, что именно таков, каким я его изобразил вашему святейшеству. Но они все примерно таковы, эти Люди Нового Времени, как мы их между собой называем.

Брови епископа взлетели вверх:

– Люди Нового Времени?

– Да, это имя прилипло к ним. Остроумно, ничего не скажешь. Не помню, кто первый пустил его в оборот.

– И кто же этот ваш Новый Человек?

Ректор смутился:

– Попробую хотя бы в общих чертах объяснить вашему святейшеству, какого человека мы так прозвали. Люди Нового Времени немало взяли от Иуды Искариота: такой человек может при надобности предать то, что он любит больше всего на свете. Ведь Человек Нового Времени весьма рационален. И в этом его слабость. На рационального человека действуют разумные доводы. Его можно убедить, и убедить в чем-то абсолютно противоположном тому, во что он верил. Вот мы с вами, к примеру, не таковы. Мы поспешим признать, что аргументы сильны, но все равно будем стоять на своем, полагая, что просто не можем найти контраргументов посильнее, но они есть. Такими мы и умрем. А Люди Нового Времени не таковы. И потому, как бы тут выразиться, вызывает сомнения их нравственная устойчивость. У нас с вами не возникает вопроса, почему мораль такова, какова есть. А у них может возникнуть.

– Вы тут все прямо какие-то метафизики, – улыбнулся епископ, и ректор сам себе удивился: ему показалось, что комнату на миг залил ослепительный свет – ну и харизма у человека!

– Впрочем, важно не это. – Лицо епископа снова стало строгим. – У нас нет времени на метафизику. Значит, вы, сударь, полагаете, что, прослужив несколько лет в деревенском приходе, Пялужис обретет необходимые духовнику свойства?

– Именно так, – кивнул ректор, – я думаю, что это научит его истинной любви и уважению к человеку как он есть, просто человеку. Мне кажется, приход развеет его выспренние юношеские мечтания, сделает его мужественнее и устойчивее к нравственным испытаниям.

– Знаешь, милый, как нелегко мне принять подобный рецепт. Я все уже было наметил и решил загодя. Ты на самом деле считаешь это необходимым?

– Разве я стал бы изнурять себя и ваше святейшество столь долгими рассуждениями? В одном лишь сомневаюсь – достаточно ли этого.

– А что, если я оставлю его при себе? – спросил епископ. – Я бы все время мог за ним присматривать и направлять в нужное русло… Ты же знаешь, какие надежды я возлагаю на Пялужиса.

Ректор плотно сжал губы, словно подавляя нахлынувшую печаль, затем сказал:

– Это было бы слишком большим риском и ответственностью. Кто знает, не решит ли Господь сократить дни наши на этой земле? Тогда юный росток сей станут гнуть и ломать ледяные угрюмые вихри. Уверены ли ваше святейшество, что те, кто придут после нас, захотят продолжить начатые нами труды?

– Да, да, верно. Искренне благодарю тебя за отеческую опеку юноши. – Епископ поднялся. – Если позволишь, ответ я дам завтра.

– О! – ректор скромно развел руками. – Безусловно. Никогда не следует вести себя поспешно и, как говорится, необдуманно.

Все началось с того, что я забыл притворить окно на ночь, и пламя охладило мое тело. Атмосферный воздух есть не что иное, как остывший огонь, утративший яркий цвет и жар. Так нас учат материалисты, утверждающие, что ничто в мире не исчезает бесследно. Куда же в таком случае девается пламя догоревшего пастушьего костра или растопившейся печи? Оно становится прозрачным, то есть превращается в воздух, которым мы дышим, которым волею Божьей дышат деревья, звери, птицы и камни, и, говорят, даже рыбы.

Тело мое остыло и начало затвердевать, я проснулся, и первое, что я ощутил или воспринял, был терпкий – но до чего же приятный! – запах увядающих ландышей. По ночам они, гляди, сподобятся пахнуть так сладко, и, возможно, причиной тому погасший огонь, который под видом черного ночного воздуха так действует на хрупкие белые цветы, что те стараются в мгновение ока отдать все, что им даровано на долгий срок. Возможно, застывая, они чувствуют свою смерть и поют последнюю песнь, словно лебеди, их тихие гимны и есть тот аромат, что растекается повсюду, не исключая и комнаты, в которой я только что проснулся.

Прекрасно сознавая, насколько ядовит ночной воздух, я не встал, чтобы закрыть окно, только укрылся потеплее и, раздув ноздри, ловил ароматную песнь ландышей, которую они, словно хористы пресвитерианского хора, распевали на склонах лощины, тоже покрытой тьмой.

Переполненный каким-то почтительно-праздничным настроением, я не засыпал более, только лежал, наблюдая в окно за месяцем-странником и, как мне свойственно, вкушая величие творения. Новые времена со всеми дерзкими мыслями, углубляющими наши знания о мире, не в силах повредить идее Всевышнего. Отверзая неслыханные тайны и показывая, что мир куда глубже и сложнее, чем мы до сих пор полагали, они свидетельствуют о том, что эманации божества мощнее и обильнее, нежели мы смели надеяться, даже считая его Всемогущим. Не вызывает сомнения, что кроты, работая своими сильными членами – дарованными Господом лапами, – вгрызаются глубоко в землю, до самого ее центра, минуя залежи золота и драгоценных камней, стремятся к цели, дабы, познав ее, завладеть миром, данным им Творцом, – подземельями. Подобно им, человек, обладающий разумом, должен стремиться познать весь мир, дабы овладеть тем, что дал ему Бог. Почему же, подумалось мне, кроты все же вылезают порой на земную поверхность? Возможно ли, что им небезразлично то, что таится по эту сторону их цели? Сомневаюсь. Скорее всего, это кроты-отшельники, или заблудшие кроты. Кроты, слишком интересующиеся собой и потому сбившиеся с уготованного им пути. Познание чужого, иного – вот величайшая ценность, приносящая плоды.

Запах цветов, раздражающий обоняние, вместе с тем волновал и другие чувства: они стали острее и восприимчивее. Вдалеке я услышал ритмичный цокот конских копыт – всадник летел галопом, но звук был тише воды и ниже травы, днем я бы его вообще не расслышал сквозь бытовые шумы. Кто бы это мог быть? Откуда он скачет? На таком расстоянии невозможно было сказать, к нам или от нас скачет всадник. Конокрад? Все может быть.

Я лежал, прислушиваясь, вдыхая, чувствуя и размышляя, и понемногу мной овладело беспокойство. Исподволь, исподволь оно проникло в душу – уверенность, что в мире этой ночью что-то не так, как должно быть. Возможно, я совершил ошибку, проснувшись, возможно, ошибся мысленно, и из-за этой ошибки вся действительность, доступная моим чувствам, а затем и мозгу, приобретает неверные, неподлинные, чудовищные черты, образ мира деформируется, здание творения кривится и заваливается набок, и… о Господи, что из этого может выйти? Быть может, этой ночью Господь разбудил меня, чтобы показать мою физическую немощь перед землей и небом, и звездами небесными. И впрямь, ухватившись за эту мысль, я ощутил то, что ощущало первое в мире насекомое. (Ах, Пялужис, Пялужис!..) Первый на свете жук летал по миру, и ему казалось, что он властелин всея земли и владыка небес, потому что ему еще не приходилось встречаться с другими существами, и он ничего о себе не знал. Он не ведал, велик он или мал, сам себе он казался всего лишь жуком, и больше ничем, только властелином зримого мира. Но вот прилетела птица, схватила жучка, собираясь его проглотить. Вот тогда-то жук осознал себя, почувствовал свою космическую мизерность, ничтожность, и так закричал от отчаяния, как будто эхо его крика могло достичь слуха всех жуков в мире, всех, кто будет после него, всех мелких, малюсеньких жучков, которые никогда не были и не станут властелинами мира, потому что их склюют пичуги.

Стук копыт приближался, теперь он был уже явственно слышен. А я мучился, охваченный беспокойством, прикидывая, где кроется ошибка. Вдруг, словно молнией, меня осенило: ландыши! Они же не могут пахнуть, на дворе осень. Много месяцев они, ландыши, уже не цветут, их листья ты мог видеть на склонах – желтенькие и нежно-коричневые листочки. Но только я это подумал – ландыши запахли во сто крат сильнее, кружа голову, и мне оставалось полагать, что случилось невозможное: они расцвели осенью. Так оно и было: мироздание покачнулось, что-то случилось с мировой гармонией (слава богу, позже, с восходом солнца, выяснилось, что все идет по старинке, и это происшествие лишний раз доказало, как страшится наша природа всяких новшеств и перемен). И вот, пока душа моя училась таким образом стойкости, всадник все приближался и приближался, словно некий гений тьмы, и не оставалось сомнений, что едет он ко мне, потому что никаких других усадеб в этом краю не было. Мне оставалось ждать, надеясь, что ранний визит рассеет мою хандру. Вы только подумайте, на что способен холодный ночной воздух: аромат ландышей!

Я слышал, как Он привязывает коня к коновязи, слышал, как храпит Его усталый конь, но не видел, каков Он с лица и каково Его животное. Я не знал, что Ему от меня нужно, но оставался в постели, преступая свой долг в любое время суток вскакивать и спешить туда, где я нужен. Он не обошел дом, не вошел через калитку, но перепрыгнул через изгородь прямо в сад, и теперь я видел Его силуэт, приближающийся к моему раскрытому окну.

– Батюшка Пялужис! – вполголоса позвал Он, не осмеливаясь нарушить священную тишину ночи. – Я пришел к тебе по важному делу.

Тогда я узнал Его. Это был юный граф Эмиль Жилинскас, прозванный в народе Перцем. Я был наслышан о его эксцентричности, но мне ни разу не довелось с ним беседовать. Скажу без обиняков: он избегал церкви, словно в чем-то перед ней провинился. И потому его ночной визит еще более смутил мой разум. Да, ночка выпала не из легких.

– Слушаю вас, – откликнулся я, все еще лежа в постели: мне показалось, что с распятия, висящего в ногах кровати, на меня с упреком взглянул Спаситель.

– Я из-за женщины, – сказал он, ухватившись за подоконник, а я испугался, как бы он не вздумал прыгнуть внутрь. – Из-за девушки. Я ее полюбил, батюшка Пялужис.

– Да что случилось-то? Несчастье?

Он вздохнул:

– Да. Она низкого сословия.

– И вы не можете на ней жениться?

– Да, батюшка Пялужис.

Я не мог видеть его лица, тонувшего в тени, но мне казалось, что оно исполнено муки.

– Нам известно много случаев, когда мужи благородных кровей брали в жены простолюдинок. Конечно, придется вытерпеть презрение своего сословия, но если любовь крепка…

– Я еще ничего толком не объяснил вам, батюшка Пялужис, – пробормотал граф. – Возможно, я бы решился презреть многие условности. Но дело не в этом. Эта девушка не любит меня.

– Вы сами, сударь, спрашивали ее об этом?

– Да, – граф снова вздохнул.

– Уверены ли вы, что девушка не лгала, утверждая, что вас не любит?

– Нет, не уверен. Но не это самое важное.

– Тогда что же?

– Эта девушка собирается замуж. За мужчину своего сословия.

Господи, подумал я, старые как мир, который Ты сотворил, истории повторяются и повторяются на каждом шагу.

– Поэтому вы обратились ко мне за помощью?

– Да, – ответил граф.

– Как же вы представляете подобную помощь?

Граф пожал плечами.

– Они еще не обручились. Я подумал, что вы, батюшка, могли бы попробовать отговорить их от этого брака. Могли бы отказаться их обручить.

– Да у тебя, дорогой мой, все ли с головой в порядке? Или ты думаешь, что в глазах Господа ты чем-то лучше того незнакомого мне мужчины? Что ты такое говоришь? Разве я могу взяться за такую сделку? Не желаю больше говорить с вами, граф. Сейчас ночь, и мне хочется спать. Спокойной ночи.

Я был рассержен, но он настаивал:

– Мне необходима помощь, и я обратился к своему пастырю. Ты обязан мне помочь, батюшка Пялужис. Дух мой обременен невзгодами, а вы здесь поставлены как раз для того, чтобы помогать при духовной смуте. Не обязательно помогать предложенным мною способом, но помочь ты обязан. Если бы ты все же откликнулся на мое предложение, я бы в долгу не остался. Батюшка имеет влияние на этих людей.

– Мне не нужна никакая благодарность.

От него невозможно было отделаться.

– Помоги мне, батюшка, помоги мне, батюшка Пялужис.

– Моли Бога, чтобы утишил страсть твою, граф. Больше не знаю, что бы помогло тебя поддержать.

– Ты обязан мне помочь, батюшка Пялужис. Я не угрожаю, нет, но если не дождусь от тебя помощи, прискачу однажды ночью со своими людьми, и мы вызовем тебя, чтобы нехорошо поступить с тобою.

– Сие не облегчит терзаний твоего духа, граф.

– Тогда я нехорошо поступлю с этой девушкой и ее нареченным. Господь свидетель, я на все способен.

– Это преступление, – сказал я.

– Да, – тихо ответил граф.

Вот испытание из тех, что посылает нам Вседержитель. Человек выказывает свою подлинную ценность не тогда, когда делает добрые дела, а тогда, когда из двух зол принужден выбрать меньшее. Верен ли будет мой выбор?

– Ты поможешь мне, батюшка Пялужис?

Мне показалось, что я выбираю меньшее из зол, когда я произнес:

– Я попробую, но не могу обещать, что эта попытка принесет именно те плоды, которые тебе, сударь, желанны.

Он оживился:

– Неважно, святоша. Ты знай пробуй. Больше ничего от тебя не требую. Это придаст мне надежду и укрепит волю.

– Обещай мне, граф, что не затаишь зла и не обидишь этих людей, даже если мои усилия пойдут прахом.

Он помолчал, затем пробормотал:

– Ладно, постараюсь.

– Обещай мне, граф, иначе я ничего не стану делать.

– Обещаю. Но за это должен как следует постараться ты, батюшка Пялужис. Я отблагодарю тебя. Если самому ничего не нужно, я пожертвую на церковь.

– Нет, – отвечал я, – мне не нужны богатства. Но у меня есть к тебе небольшая просьба, граф.

– Надеюсь, она будет мне по силам.

– С вашего позволения, я хотел бы пользоваться библиотекой вашего поместья. Хотя бы изредка.

Граф хлопнул ребром ладони по оконной раме:

– Конечно! Ваш предшественник, батюшка, всегда читал у нас. Милости просим в гости, когда только вам будет удобно. Слугам будут даны распоряжения.

– Благодарствуйте, – сказал я, а сам подумал: «Господи, Ты видишь, что никакая это не сделка, все делается во славу Твою».

– Спокойной ночи, – произнес граф и пошел через сад к своему скакуну. На полпути обернулся: – Ее зовут Пиме.

Ландыши, казалось, обезумели: их запах бушевал в воздухе, и неизвестно, не стал ли запах на самом деле звуком, потому что у меня звенело в ушах. Я натянул на голову одеяло, но звон не умолкал. Словно дело было в середине лета, и на лугу правил бал ночной ад саранчи и сверчков.

По прошествии месяца, а то и более с той памятной ночи меня навестили Пиме с Криступасом, и я, как мне ни было тяжко на душе, попытался их отговорить, предлагал выждать, не жениться, под тем предлогом, что время сейчас смутное, может начаться война и разлучить молодых. Ничто не помогло. Их решимость, особенно у Криступаса, была очень твердой, и я спрятал в Святое Писание листок с их именами, а в первое воскресенье огласил с амвона их имена. Молодой граф демонстративно покинул церковь в сопровождении нескольких ранее не виденных мною юношей с решительными лицами. Меня удивило то, что вместе с графом вышел и Альбас, сын рыжего лекаря. Что связывало его с графом Жилинскасом?

Девушка эта, Пиме, была очень красивой. Она заставила меня о многом задуматься. Я не сомневался, что графская любовь к ней не имеет будущего. Даже если б они повенчались, граф понемногу начал бы ею гнушаться, слишком уж большая между ними была разница. Граф требовал бы от нее больше, чем она сможет дать. Разница в воспитании и образовании сказывалась бы на каждом шагу. Она утомила бы их и не принесла обоим ничего, кроме страданий. Графу, жаркая кровь которого бурлила ключом, было бы особенно тяжело, но страдала бы и девушка. Скорее всего, это была бы тихая терпеливая мука, облагородившая в старости ее лицо, придавшая ему возвышенной, как у святой, красоты.

Итак, Пиме показалась мне необычайно красивой, и я даже склонялся к мысли, что ей удалось бессознательно освободиться от того, что свойственно всем женщинам. Я знавал женщин, пытавшихся как-то избавиться от своей бабьей природы, но, увы, до сих пор так и не встретил ни одну, которой это удалось бы. Все они слишком захвачены мирскими делами в худшем смысле этого слова, их бытие тщетно и суетно – они уже утратили животное бытие, а человеческого еще не обрели. И бытие их потому напоминает вещную жизнь, не всех вещей, а лишь существующих… да, существующих и не более того, но претензии у них не хилые, словно они живут для кого-то, ради чего-то. В духовном смысле они – выродившиеся существа, словно увечные дети, которые огорчились бы, поняв, что они калеки, что им пристало сетовать на судьбу и быть несчастными. Пиме была прекрасна, и ничего удивительного, что вокруг нее бушевали страсти.

Когда я однажды после воскресного оглашения обетов заглянул в графский дворец, мне было сказано, что библиотека закрыта на ремонт.

Меня и до того все время мучило предчувствие, что графу нельзя доверять, и я поминал недобрым словом ту ночь, когда он меня навестил.

В один октябрьский день, помню, это была среда, после обеда, я сидел у открытого окна, перелистывая коченеющими пальцами страницы книги. Я люблю прохладу, люблю мороз. Подняв глаза, я взглянул на мертвеющий, пустеющий сад. И внезапно вспомнил легенду о Товии, которому ласточки выклевали глаза, и он ослеп.

Свадьба вод

Этот человек появился однажды перед самыми заморозками и сразу же окопался в корчме, где ему было тепло и где его потчевали теплой похлебкой. Денег у него было не бог весть сколько, но и с пустыми карманами не ходил. Никто не видел, удалось ли ему нажить больше, но какая-то мелочь у него все время водилась, и когда он через некоторое время ушел в другие места, то унес с собой ровно столько, сколько принес в начале. Короче говоря, его прибыли были невелики, но постоянны; и надо сказать, что способ, которым он разживался монетами, был не попрошайничеством, как многие поначалу подумали. Он честно зарабатывал себе на хлеб. Человек этот был путешествующим рассказчиком. Не пророком, не проповедником, не нищим учителем нравственности, а рассказчиком. Его речам не были свойственны черты, характерные для речи оных, она не была повелительной, указывающей, как следует себя вести и что думать. Иногда он рассказывал довольно складные истории, очень серьезные, без капли веселья, которое быстро собирает толпу, однако необыкновенно интересные (оставалось неясным, сам ли он их выдумывал или слышал от других, а может, подсмотрел где-то). Иногда он ничего не говорил, просто сидел, прикрыв тяжелые морщинистые, как у ящерицы, веки, и словно рассуждал вслух сам с собой, бессвязно, без всякого сюжета, но слушать все равно было интересно. Как бы себя ни вел рассказчик, деньги он всегда брал вперед. Если не находилось слушателей, согласных заплатить полушку за его речи, он молчал как воды в рот набрав, жуя увядшим ртом. И все же – многие поняли это спустя долгое время – речи рассказчика тоже имели тайный поучительный смысл. Но слушать их было приятно, потому что этот смысл не был явен и ясен: в любом возрасте люди не любят моралей и поучений.

Рассказчик был высокий худой старик с шелушащейся кожей лица, изрезанной красивыми ожерельями синих и красных прожилок. Особенно много их было у глаз и на носу – потому взгляд старика казался суровым, если глаза были широко открыты, и слегка комичным и веселым, если закрыты. В сущности, у этого лица было только две гримасы, которые оно меняло согласно прищуриванию или зажмуриванию глаз. Широкий мягкий рот с длинными синеватыми губами на чьем-нибудь другом лице, без сомнения, был бы весьма подвижен. Но на лице старика он присутствовал без выражения, раскрывался и закрывался, как у лягушки или ящерицы, когда те ловят насекомых: появлялась и исчезала черная щель, из которой брызгали несколько струй слюны и столь привлекающие всех звуки.

Рассказчик от зари до поздней ночи, никуда не выходя, сидел в темном углу корчмы рядом с печкой, и тогда этот часто пустующий угол бывал самым оживленным, полным мужчин и женщин. Между рассказчиком (до некоторого времени никто не знал его подлинного имени: на вопрос, как его зовут, он каждый раз отвечал по-другому) и его слушателями сразу же установились странные отношения. Люди хохотали почти над каждым его словом. Они и сами не знали, почему смеются. В историях не было ничего потешного, старик был скорее угрюмым, чем веселым. Но они смеялись, им было весело. Может быть, потому, что привыкли насмехаться над нищими и цыганами, а может, потому, что им просто было приятно сидеть в тепле, сытым, под хмельком, и слушать не совсем понятные им россказни (чай, они были в эти минуты счастливы?), Рассказчик не обижался. Может быть, во всех краях, которые он посетил, люди вели себя так же, и он привык. А может, он был слишком большим горемыкой, чтоб обижаться.

Столкнувшись с чем-нибудь любопытным, люди пытаются выяснить, где эта вещь или явление берут начало, веря, что познание источника ответит на вопрос, что это за вещь. Познакомившись с бродячим рассказчиком, они пытались выведать, откуда он родом.

Ходили разные слухи. Одни баяли, что он пришел из дальних стран, где рыбы умеют летать, другие – что он родился в этой округе и своим теперешним ремеслом занялся совсем недавно. Хозяевам корчмы он казался подозрительным, но они его не выгоняли, потому что он привлекал в шинок посетителей. Рассказчик прожил там ровно месяц и с первым снегом ушел, не оборачиваясь, чтобы посмотреть, как его следы отпечатываются на свежевыпавшем снегу, и больше не вернулся.

Его истории никак не повлияли на тех, кто его слушал, да и о нем самом вскоре забыли. Только одному человеку рассказчик показался и пророком, и попрошайничающим учителем, слова которого позже подтвердились. Человеком этим, испытавшим позже на своей шкуре, что общие и ни к чему не обязывающие пророчества могу порой принимать конкретный и ясный облик, была Пиме, нареченная Криступаса Мейжиса. Рассказчик был единственным человеком, с которым она была по-детски откровенна, она же была единственной, с кого он за беседы не брал ни денег, ни продуктов. Неизвестно, вспоминал ли он ее когда-нибудь позже, меся грязь проселочных дорог. Никто ничего больше о рассказчике не слышал.

Настоятель Пялужис сам рассказчика не видел, но вдоволь наслушался о нем от прихожан. Ему не нравился этот старик, возмутивший, по его мнению, покой людских умов, и однажды он упомянул это с амвона в полной верующих церкви. Когда вечером рассказчику пересказали его проповедь, тот только поморщился:

– Пуст тот, кто, стоя на горе, бранит пустого, но не всегда – бранимый. Никакой священник не может изменить моей души, потому что у меня ее нет.

Слышавшие это зашлись от смеха.

Альбас впервые увидел рассказчика спустя неделю после его появления в корчме. Альбас (с того памятного дня, когда юный граф посетил его и извинился, всей душой преданный последнему) вместе с Перцем и несколькими его товарищами (поговаривали, будто эта дружина оплачена из кошелька старой графини) как-то заглянул в шинок и заказал пива со свининой. Рассказчик сидел в своем углу и, не сводя глаз, разглядывал ружья графа и его банды, расставленные у стены, широкополые шляпы, повешенные на крюках, и длинные ножи, которыми молодцы резали мясо. Перец заметил взгляд старика и перестал жевать.

– Йоунис, – повернулся он к одному из товарищей, щеки которого обросли белой щетиной, – чего этот попрошайка разглядывает наш скарб? Не собирается ли, часом, что-то свистнуть? Кто он такой? Иди и спроси его, чего он так раззявился.

Йоунис – а он ранее уже слышал рассказчика – ответил:

– Это рассказчик. Он не вымолвит ни слова, пока ему не будет за это заплачено.

– Славно. – Перец пришел в восхищение. – Дорого ли он берет?

– Гроши. Но даром слова не скажет.

– Так заплати же ему, – велел Перец и положил кусок мяса себе в рот.

Йоунис поднялся из-за стола и подошел к рассказчику. Кинул монету в пустую тарелку, из которой старик только что ел, и громко, чтобы слышали его приятели, спросил:

– Чего ты пялишься на наши пушечки?

Позже Альбас пересказывал это Пиме:

– И ты знаешь, Пиме, что он ответил, старикан этот?

Пиме покачала головой.

– «Сколько на свете ненужных мне вещей». Вот что он ответил, – смаковал свою повесть Альбас. – Граф потом говорил, что ровно так же когда-то ответил один философ. Но скажи мне, Пиме, откуда этот старик может знать, что и когда сказали философы. Барану ясно, что он сам это придумал.

Альбас цокнул языком.

– Нет, Пиме, ты непременно должна сходить его послушать. Граф теперь чуть не каждый день ходит.

– Это Перец тебе велел? – спросила Пиме, перебирая картошку.

– Велел что?

– Привести меня в шинок.

– Нет. Что ты, Пиме. Разве граф может мне что-то повелеть? – Альбас смутился, но держался гордо.

Пиме не отвечала. Какое-то время она просто молчала, в прозрачном прохладном воздухе были слышны только всплески бросаемых картофелин. Потом промолвила:

– Зачем ты якшаешься с графом, Альбас?

– Мы друзья, – Альбас произнес это с пылом, словно опасаясь, что иначе Пиме может усомниться в искренности его отношений с графом.

– Какие из вас друзья? На что ты ему сдался, Альбас?

– Нет, Пиме. Ты не сможешь этого понять. У графа большое сердце, только он скрывает его. Его душа изранена, и он старается не выказать этого.

– Его лицо напоминает птичью голову с клювом. – Пиме рассмеялась медным смехом.

– Не надо так говорить об этом человеке, – сказал Альбас. – Тем более что он, мне кажется, любит тебя. Но это неважно. Это его, не мое дело. Я всего лишь хочу сказать, что если бы у него не было сердца, он вряд ли подружился бы со мной, простым пареньком. А он увидел и оценил меня.

– Мне кажется, ты ему зад лижешь. – Ее смех стал злее.

– Ах, Пиме, Пиме, чтоб у тебя язык отсох за такие речи.

Она выпрямилась и сурово взглянула на него обычно туманными глазами:

– Иди отсюда, Альбас. Больше не хочу тебя знать. Ты перестал быть врачом. Теперь от тебя можно ждать беды.

– Тебе вечно повсюду мерещились беды, Пиме, – робко оправдывался Альбас.

– Иди своей дорогой, Альбас. Не мешай мне. Если нет, я спущу собаку.

– Она не тронет меня, Пиме. Она хорошо меня знает.

– Теперь даже она и та тебя не знает. Теперь уже тронет.

И все-таки она пошла в кабак поглядеть на рассказчика. Уговорила Криступаса отвести ее, а он, известно, не мог ей отказать. Они пошли в кабак рано утром, надеясь, что никого, кроме них, там не будет. Старик сидел в темном углу и сосредоточенно ел гороховый суп. Перед ним стоял непочатый шкалик водки. Встретив чужого человека, Пиме бывала робка, как маленькая девочка, потому Криступас подошел к едоку, ведя невесту за руку. Пиме не могла понять, какое желание привело ее сюда. Она соскучилась по чему-то новому, чему-то неизведанному, но что это, она и сама не знала. Это была не страсть к переменам, скорее возможность почувствовать, что мир велик и многообразен, не ограничен ею, ее деревней и заботами ее соседей-крестьян. Она надеялась, что рассказчик покажет ей это.

Криступас повел себя необычно. Вместо того чтобы подойти, поздороваться и положить на стол монетку, как было положено, он стоял как вкопанный, с изумлением глядя на старика, а тот на него, потом на Пиме. Пиме покраснела.

– Лизан? – вполголоса спросил Криступас.

– Да, Криступас, это я, – отвечал старик. – Не знал, что ты здесь живешь. Это твоя женушка? Присаживайтесь. Мейжисам всегда везло. Все их женщины были хороши собой. Потому я вас и не любил. Моя мать была на вид вылитой ведьмой. И бабушка была ведьмой. И другая бабушка. И все мои тетки и сестры были словно извлечены из преисподней. Мейжисам они даже в служанки бы не годились.

– Я думал, тебя уже нет в живых, Лизан.

Пиме слушала эту беседу, вся дрожа. Оказывается, Криступас, такой тихий, неприметный в деревне человек, тоже был из другого мира, из неизвестности, в которой до той поры жил и этот рассказчик, столь похожий и столь непохожий на святого.

Она ведь ничего не знала о прошлом Криступаса. Теперь он вырос в ее глазах, стал значительнее, овеян какими-то тайнами. Она притихла, как мышка, сидела, слушала.

– Я жив, – ответил Лизан. – Где же я могу быть.

– А я думал, ты умер. – Пиме вздрогнула. – Ты же очень старый.

Лизан прищурился, и им почудилось, что он улыбается.

– Чистая правда, Криступас. Я уже однажды умер. Отделался от своей души – она сейчас в раю или в преисподней, – а потом снова воскрес. Теперь живу без души, и, признаться, мне куда спокойнее.

– Возможно ли такое, Лизан? Не насмехаешься ли ты над нами?

– Нет, Криступас. – Лизан оттолкнул пустую тарелку и пригубил водки из шкалика. – Чистейшая правда. Случилось это лет десять назад. Я преставился, объевшись поганок, и меня похоронили. Да только, слава богу, не сам вырыл яму. Такую неглубокую я бы рыть не стал. Новый могильщик оказался ветреным парнем, незнакомым с нашим грунтом, потому, когда я проснулся в гробу под землею, мне несложно было вылезти на воздух. С похорон прошла одна ночь. Я отряхнул прах со своей одежды и подался на запад, потом на север, пока не обошел множество стран и не увидел тьму людей, говоривших на непонятных языках. Путешествовать мне было легко, ничто не давило на сердце. Душа ведь уже покинула мое тело. С тех пор я живу без забот. И, видно, буду жить еще долго. Может быть – веки вечные. Моя душа ведь где-то там, – он показал пальцем вверх, – Господь Бог думает, что тело мое уже сгнило в могиле, Ему и в голову не приходит, что я преспокойненько гуляю по свету без души. Если Он не призрит на меня, я еще всех переживу. Неизвестно, где меня сейчас и хоронить. Просто так закопать где попало вроде бы не годится. Я ведь не животное, а человек. Но и на кладбище мне не место. Ведь у меня нет души. Вот оно как.

Шинкарь, стоя в дверях кухни, тихо заходился от хохота, согнувшись в три погибели. Лизан проследил за ним взглядом:

– Эй, хозяин, гони монету. Ты же подслушивал.

– Накормлю тебя даром, – сказал хозяин, утирая слезы, выступившие от смеха.

Лизан удовлетворенно кивнул.

– Так-то, Криступас, я еще похороню вас, Мейжисов. Чай, ты не забыл, что я тебе говорил на кладбище.

– Ты все еще жуешь смолу, Лизан?

– А то как же.

Криступас откашлялся:

– Слыхал я, что ты стал знатным рассказчиком.

– Есть немного. Рассказываю то да се. А людям интересно. Латыши научили меня предсказывать будущее. Но этим особо не заработаешь. Вот и баю всякие байки. Ты не представляешь, Криступас, какое это удовольствие – рассказывать, просто говорить. Я всю свою жизнь работал, на болтовню не было времени, и вот наверстываю упущенное. Говорю или думаю, и ничего больше не делаю. Теперь я знаю несравненно больше, чем раньше. За десять лет узнал столько, сколько за всю оставшуюся жизнь. Тебе, Криступас, незнакома радость, которую чувствуешь, окунувшись в прохладный живительный поток познания всех и вся.

– И не стыдно тебе, Лизан, так жить?

– Нет, Криступас. Остатки стыда я утратил вместе со своей душой, упокой ее, Господи. Теперь я свободен и от стыда. Ну да ты ведь привел девушку послушать что-нибудь интересное, верно?

Криступас сунул руку в карман.

– Да, Лизан. Дорого это будет стоить?

– Ни гроша. Твоей женщине я буду рассказывать бесплатно. Во имя нашего общего прошлого.

Пиме с сияющим лицом, не спуская глаз с Лизана, стиснула руку Криступа.

– О чем ты хочешь услышать, милая?

Пиме пожала плечами:

– Да о чем угодно. Обо всем. О жизни. Расскажите, дядя, как живут люди на чужой стороне. Вы, должно быть, столького навидались.

– А то как же. – Лизан, довольный, как гусь, заерзал на скамье.

И он принялся рассказывать о чужеземных краях, где книги печатают не только для ученых мужей, но и для детишек, они украшены презабавнейшими картинками, и в краях сих очень много детей, умеющих их читать. Он поведал ей о чудеснейших вещах, описанных в этих книгах, и Пиме ахала от восхищения. Он говорил о странах, где петухам к шпорам привязывают ножи, и они на глазах у сотен зевак убивают друг друга (тут Пиме прослезилась), а праздный люд гогочет и скачет от радости. «Я был там, – уверял Лизан, – где люди, мужчины и женщины, и стар и млад, на Ивана Купалу раздеваются догола и пляшут вокруг костра, а потом любятся друг с другом, целуются, повсюду слышны радостные вздохи и смех, и нет между ними ни ревности, ни несогласия» (Пиме от стыда закрыла лицо руками). Лизан говорил, что побоялся вскарабкаться на подпирающие облака горы, ибо там будто бы живут полудикие племена, их люди – прекрасные всадники, они едят человеческое мясо и молятся, закрыв ладонями зенки, – им стыдно, что Господь создал их такими (Пиме побледнела от ужаса).

Понемногу в корчму набралось больше люду, они кидали по монетке в тарелку, стоящую на столе у Лизана, и садились послушать его истории. Лизан с легкой руки перешел к более веселым вещам, которые всем нравятся, и Пиме заходилась от смеха, слушая, как люди кушают липкую глину, утверждая, что она вкуснее кексов, начиненных засахаренными орехами и корицей. Ей приспичило сбегать по малой нужде – возможно ли усидеть на месте, слушая, как подробно и образно Лизан передает суть споров заморских врачей: однополы ли глисты, беспокоящие наш род, то есть мальчики они или девочки, и как сии многомудрые мужи копаются в дерьме, пытаясь это выяснить.

Историйки Лизана были недлинными, но удивительно занимательными, потому обеденное время не заставило себя ждать. Криступас тоже слушал с интересом, но позже подумал, что они ничему дельному научить не могут, это всего лишь прекрасное времяпрепровождение и короткая потеха. Ослу понятно, что от Лизана можно ждать чего угодно, но Криступас не верил, что у него в хранилищах памяти и ума не заныкано что-нибудь посерьезнее для тех, кто действительно этого достоин.

Тем временем Лизан под восторженные возгласы слушателей рассказывал, как в далеких южных странах по грибы ходят специально обученные свиньи. Закончив, он вытер рукавом вспотевший лоб и вздохнул свободнее.

– Пока все. Время подкрепиться.

Все поднялись.

– Прощай, Лизан, – сказал Криступас. – Все очень интересно. Только стоило ли из-за этого покидать могилу?

– Эх, Мейжис ты, Мейжис, – откликнулся Лизан. – Вы, Мейжисы, никогда не отличались понятливостью. Всякому ясно, что все, что ты слышал, не стоит и выеденного яйца. Это не подлинная жизнь. Но людям нужно и это. Сегодня ввечеру я приду к тебе и расскажу вам о куда более ценных вещах, которые открыл я сам, идя в полях навстречу холодному ветру.

Шторы на его глазах опустились. Казалось, он спит.

– Мы не муж и жена, – ответил Криступас. – И, по правде говоря, я не склонен тратить попусту время, слушая тебя.

– Ну а девушка? – спросил Лизан, поднимая набухшие, как у ящерицы, веки.

– Я бы хотела, – сказала Пиме. – Очень бы хотела. Приходите к нам, когда сможете, дядя.

– Хорошо. Я многое должен тебе рассказать. Мне не безразлична жизнь будущей Мейжене. Я ведь могильщик Мейжисов, мне надо знать о них все.

– С богом, дядя.

– С богом, Лизан.

Во дворе шинка Криступас сплюнул на землю, собирался было что-то сказать, но взглянул на небо и промолчал.

Лизан говорил:

– Ты пригожая девонька. Я уже старик, но твой облик привлекает меня, как юнца. Не к добру это, когда девушка так притягивает мужчин. Она не будет счастлива сама и не сделает счастливым ни одного из них, но многие будут несчастны по ее вине, и многие захотят умереть.

Лизан говорил Пиме:

– Тебя суждена странная жизнь. Много горя я вижу в твоем будущем.

Пиме вспомнила, как Лизан говорил ей:

– Был бы я твоей матерью, исполосовал бы тебе личико. Это принесло бы тебе счастье.

Он уговаривал ее раздеться и показаться ему, ибо, даже будучи стариком, увидев ее, он сгорал от страсти. Но она, конечно, его не слушала, прося говорить о чем-нибудь другом.

И тогда он говорил ей:

– Положись на Бога. Настанут дни, когда ты усомнишься в Нем. Ты захочешь отвернуться от Всевышнего, думая, что он умер, как обычный человек, и его больше нет. Но, по правде говоря, Он один сможет помочь тебе вынести все тяготы и несчастья мира сего. Ты выйдешь замуж, но свадьба твоя будет свадьбой вод, потому что ты станешь такой несчастной, что тебя станут звать к себе воды.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивала Пиме.

Лизан только рассмеялся в ответ и сказал:

– Ева была первой в мире женщиной.

Он продолжал:

– Воды кликнут тебе, чтобы ты отринула все и шла к ним в объятия, чтобы нырнула в них и забыла все навеки. Смотри не отзывайся на их зов. Подумай в тот миг, что в воде ты превратишься в белую, мягкую, никому не нужную вещь. Думай, что Бог правит миром, придавая ему цель и направление. Для чего растет дерево? Чтобы вырасти, засохнуть и обратиться в прах? Нет, для того, чтобы вечно жил род деревьев. Для чего живет род деревьев? Для чего живет род зверей, и птиц, и рыб? Для чего живут люди и насекомые, если они рождаются и умирают? Зачем они рождаются, если потом умирают? Никто не может ответить на этот вопрос иначе, как что у мира есть цель. Тогда нам все станет ясно. Все живое и неживое, все, что ползает, лежит, плавает, летает, бегает или прыгает, – все для того, чтобы мир когда-нибудь достиг этой цели. Твоя жизнь, какова бы она ни была, тоже всего лишь маленькое звено в цепи жизней, стремящейся к Цели, соединяющей Начало и Конец. Быть может, Цель уже близко. А может, и нет. Быть может, завтра мы узрим конец света и начало света нового. А может, и нет. Думай об этом, и тебе не будет так тяжко.

Ты подумаешь: где он, Бог? Я его не вижу. Оглянись вокруг и ты увидишь движение. Подует ветер, нагибая куст жасмина, по небу пролетят облака, меняя свои обличья, низвергнутся водопадами стремительные речушки. Повсюду ты ощутишь бесконечное терпение. Тебе придется поучиться ему у шелковичного червя, грызущего древесину, у родника, пробившегося из-под земли, у птенца, столько времени сидящего в тесном душном яйце скрючившись. Ты не обязана думать о Боге. Надо просто смотреть на мир, широко открыв глаза, и верить в Него, потому что не верить в Него, видя такое разнообразие, невозможно.

Пиме зябла от этих слов, ей становилось грустно, но вместе с тем хотелось их слушать еще и еще, ибо, вылетев из уст живучего как сам черт старика, они не казались поучением, только искренней беседой. Казалось, Лизан открывает ей свою душу. Пиме склонялась к тому, чтобы ответить ему тем же.

И когда Лизан спрашивал, почему глаза ее порой туманит печаль, что она там видит такое не располагающее к радости, она отвечала:

– Меня гнетут земные заботы. Граф влюблен в меня. Я его боюсь. Он подстерегает меня везде. Хуже всего, что он подстерегает меня даже здесь, – она показала пальцем на грудь.

– Расскажи мне все, деточка. Я помогу тебе, сколько это будет в моих силах. Ты его любишь?

– Нет, – отвечала Пиме. – Я уже говорила, что заботы мои очень земные. Он расколол мою душу надвое. Он сулит мне вещи, которые мне никогда не сможет дать Криступас. Он грозит мне, если я откажусь. Но Криступас тоже может дать мне то, чего не сможет дать никто другой.

– Не люблю я Мейжисов, – говорил Лизан. – И хотел бы видеть их всех в гробу, без надежды воскреснуть. Но тебе бы лучше держаться Криступаса, потому что его дух пока еще здоров. У графа нет будущего. Ему не суждено жить долго, это видно по его глазам. Ему пришлась по сердцу маковая отрава. Он слишком любит то, что нельзя взять в руки, нельзя пощупать. Душа его раскололась на тысячи осколков, как разбитое зеркало, и ее уже не склеишь. Берегись его, он очень опасен, ибо вооружен неверием.

– Ты не можешь мне помочь, – сказала Пиме.

– Скажу тебе правду, деточка: да, я не могу тебе помочь, не могу сделать так, как ты хочешь. Но я могу дать тебе надежду. Иногда мне это удается.

– У меня остается надежда, что все завершится не так плохо, как мне думается.

– Ожидай худшего, и увидишь, что все не так плохо, как ты ожидала.

– Ах… Все смешалось у меня в голове. Пойдемте ужинать.

Лизан рассказывал Пиме о городах в Германии, которые постоянно подвергаются набегам крыс, те загрызают даже младенцев, лежащих в колыбелях, и не могущих пошевелиться старичков.

Однажды вечером Лизан сказал:

– Завтра я уйду. Больше мы никогда не встретимся. Я полюбил тебя, но не чистой христианской любовью. Поцелуй меня прежде, чем расстаться.

Она и поцеловала, но, целуя, зажмурилась. И все равно ей казалось, что она лобызается с мертвецом. Лизан вздохнул, и из правого глаза у него вытекла слеза.

– Старость придет и будет лишь старостью, – пробормотал он. – Будь тверда, девонька, будь стойкой, Пиме. Быть может, уже завтра тебя ждет испытание. Я не желаю, чтобы глаза мои это видели, а уши слышали. Потому ухожу в иные места.

Но ни назавтра, ни через неделю ничего не случилось, и она стала забывать рассказчика Лизана.

Матери Пиме Лизан не понравился. Она была уверена, что подобные стариканы, подобно крысам и воронам, разносят заразные болезни. Мать перестирала всю одежду дочери, и целый день, пока она сохла, Пиме пришлось ходить по комнатам в подвенечном наряде, который она сама себе сшила на предстоящую свадьбу. Такой ее и увидел Криступас и, быть может впервые, радостно рассмеялся и обнял свою суженую. Ей начало казаться, что Лизан, похоже, принес им счастье. Она очень хотела быть счастлива. По правде говоря, это желание и было ключом, который помог Криступасу понять ее всю целиком. Всю свою Пиме.

И вот, снуя по хозяйству в подвенечном платье, Пиме размышляла:

«Все у нас с Криступасом иначе. Все совершенно иначе, чем у других людей, с начала до конца. И наверное, так будет всегда. Кто тому виной? Мы сами? Или Бог, который так повелел? Почему же? Почему детьми мы были такие, как все, и не чувствовали никакой разницы между собой и другими? Для того ли мы вырастаем, для того ль созреваем, чтобы одни почувствовали себя униженными, другие – возвышенными? Для того ли наше тело наполняется мясом, костями и кровью, чтобы мы с завистью смотрели на птиц небесных, остающихся теми же: они так же летают, так же садятся, так же клюют свои зернышки, так же высиживают птенцов, как и другие. Отчего Господу показалось мало разделить языки в Вавилоне? Для чего он создал мужчину и женщину и сделал их различными? Разного возраста, разной внешности, разных способностей, разной крови, разного имущества? Были мы такими же, были бы счастливы. А сейчас – нет.

Что мне говорил о Боге Лизан? Господи, прости мне святотатственные мысли. Наши желания различны, и ни один не получает то, чего хочет. Ты ведешь нас по жизни, которую сам уготовил. Мы хотим быть там, а находимся здесь. Мы хотим, чтобы нас любили одни, а любят нас другие. Ты властвуешь над всеми. Ты живешь в нас, направляя туда, куда Тебе нужно. Так почему бы Тебе не позволить, чтоб мы поняли хотя бы часть Твоих намерений? Сделай так, чтобы я была счастлива. Сделай так, чтобы ни малейшая тень не омрачала моего счастья в этом браке. Мы хотим этого вместе и ради этого от всего отречемся. Отрекаемся от того, чего у нас никогда не было.

У нас не было сватов, которые сказали бы за нас все нужные слова, потому что мы бедны и нам нечем их угощать. У нас нет зазывал, которые созвали бы гостей. Может быть, к нам на свадьбу приедет горстка гостей, подруг и друзей жениха и невесты, но некому будет нести приданое, так как нет и приданого, не будет и однолеток-телят. Не будет смотрин, потому что мы и так все друг о друге знаем. Мы не станем составлять у писаря договор, потому что у невесты нет приданого. Господи, сколь многого у нас нет и сколько всего никогда не будет нашим, сколь многого вообще не будет! Не будем вечерять, не будем напиваться, деревья не будут украшены фонарями, в воздухе не будут звенеть зазывные речи, не будет смешных перебранок между сватом и маршалкой[13]. Никто не воспоет моего жениха, моего Криступаса. Не спрячут меня в чулане под одеялом, с горящими ланитами, и не найдет меня там ни один в мире сват, и не приведет за стол. Дружка жениха не воспоет мою красоту и быстротечную юность и не вручит мне венка, который я разругала бы в шутку и не приняла. Не получит сваха ни гроша от свата, потому что не будет свахи, и сват не получит рушника, потому что не будет свата. Не принесет нам никто даров, лишь подружки приведут бледного, как простынка, жениха моего в чулан и оденут в ту рубашку, которую я ему сшила, опояшут расшитым мною кушаком, а он даст им по грошику. Такое у меня утешение. Господи, Ты даешь, Ты и отнимаешь. Ты караешь, Ты утешаешь. Аминь».

Начало (3)

– Что стряслось, Пиме? Чего ты проснулась так рано? Кого ты кличешь во сне?

– Никого, мама. Меня сон разбудил, и все.

– Что за сон такой? Расскажи мне. Сон перед свадьбой предсказывает судьбу. Надо слушать, что нам говорят во сне. Перед родами, перед свадьбой и перед смертью сны бывают вещими. Что тебе снилось?

– Дитя, мама.

– Это ты его звала?

– Нет. Я его испугалась.

– Ну уж, Пиме. Испугаться малого дитятки?

– Нет, мама. Там все было иначе. Был большой цветущий луг, цветы пахли так сладко. Я стояла на одном конце луга, а на другом – это дитя. Маленький, красивый такой мальчик. Мы друг на дружку глядели.

– Наверняка это значит, что ты родишь сына.

– Вот-вот. Я и чувствовала, что он мой ребенок. Протянула руки, и он пустился бежать ко мне по лужку. Но Боже мой, мама. Он постарел, едва пробежав этот луг. Чем ближе ко мне, тем дряхлее он становился. Я испугалась и вскрикнула. Мне неспокойно, мама. Что бы мог означать этот сон?

– Спи, Пиме, Господь не вкладывает в сны значения, понять которые нам не под силу. Скорее всего, твой сын будет жить долго. Спи, деточка.

Чувства человека можно сравнить с воротами. Но в определенном смысле они – полная противоположность воротам: ворота запираются перед набегом и широко открыты, когда нам ничего не грозит; органы чувств, напротив, притворяются, обмирают в состоянии покоя и раскрываются нараспашку, когда нам грозит опасность. Счастье – тоже угроза для чувств, потому что когда человек испытывает его, чувствам трудно это вынести, они трещат, грозя не выдержать и распасться. Увы, чувствам не всегда удается из всех опасностей выделить опасность счастья, ведь оно желанно. Не всякий ведь сможет его вынести.

Криступас тоже не мог уснуть. Он был, по его собственному выражению, «бесом обуян». Это такое состояние, когда человек не может думать о чем хочет, не может делать то, что хочет, он в силах только лежать ничком в постели и глядеть в потолок, ничего там не различая.

Снег белым сиянием высветил эти ночи, но такой ночи, как эта, на самом деле не могло быть. Об руку с тьмою пришло тепло, снег размяк и начал испаряться, превращаясь в туман. Туман, густая плотная мгла – вещь, несовместимая с зимним временем. Свет невидимых звезд преломлялся и рассеивался в тумане, делая его видимым, ясным, плотным на ощупь.

Ощутив в комнате угарный запах, Криступас встал и отворил наружную дверь. В комнату хлынул влажный прохладный воздух. Криступас сел на пороге, нюхая туман, чуть-чуть припахивающий дымом. Нет, холодно не было. Слух его поймал негромкое ритмичное треньканье, как будто звякали монеты в кошельке у невидимого бегуна. Но шагов слышно не было. Лишь тихое звяканье, плывущее в тумане. Звук приблизился, и Криступас напрягся, стараясь определить, откуда он исходит. В нескольких шагах от него из тумана вынырнула кошка, прокралась мимо беззвучной поступью мягких лап. Криступас, застыв, проводил ее взглядом. Треньканье исходило от кошки, что-то звякало у нее внутри.

Какое-то время все было тихо, лишь влага прохладными прядями увивалась у ног. Потом из мглы выступили немые создания. Крошечные песики, три или четыре тощих, шелудивых, с ровным волосом, вострыми мордочками и широко раскрытыми глазенками. Это были настоящие щенки мглы. Их всегда полно в тумане, и не поймешь, куда они исчезают, когда тот рассеется. Щенки мглы, поджав зяблые хвостики, боязливо нюхая воздух, осторожно приблизились к Криступасу, один из них надолго вперил в него немигающий взгляд, удивляясь, что кто-то еще, не они одни, несут этой ночью вахту, потом подошел еще ближе и, дрожа, вытянул нос. Криступас поднял руку, собираясь его погладить, но все эти потешные существа бросились наутек и больше никогда не показывались.

Тягучая, беспризорная мысль, напоминающая едва сочащуюся родниковую струйку:

«Завтра я получу то, что долгое время считал лучшим. И теперь я так думаю. Что же дальше?»

Криступова отца восхищала одна история о двух жмудзинах[14], задумавших построить собор. Они его построили, помолились за оказанную Господу славу, моля Его вознаградить их по справедливости. На следующее утро они не проснулись.

Криступас улыбнулся своим мыслям. «Душа. Кому под силу ее понять? Почему тело человека тяжелеет, когда его покидает душа?» Ему стало зябко, и он прикрыл дверь.

Альбас валялся в постели с любимой книгой, с наслаждением читая страницу за страницей. Понемногу, слово за словом, он, как начинающий гурман, вникал в незнакомый мир, не уставая удивляться силе доказательств и глубине поставленных вопросов. Ему бы никогда и в голову не пришло, что могут возникнуть сомнения из-за вещей, кажущихся такими понятными и бесспорными: предметов, людей и мыслей – всего того, что мы видим и чувствуем. Оставляя на сердце рану, пришло понимание, что на свете куда больше тьмы и невежества, чем он думал, но света тоже куда больше. Целый светоносный край. Граф открыл ему свою библиотеку, но Альбас был ему благодарен так, как будто тот открыл ему свое сердце и отдал зрение. Альбас не переворачивал страницы, пока не убеждался, что на этой нет уже ничего, на что бы он не обратил внимания. Как лепо все сходится в творении Божьем! Настойка из дегтя может быть достаточным поводом, чтобы ставить и решать вопросы бытия! «Сейрис, или Цепь философских рассуждений и исследований»[15] – Альбас не полностью понимал слова чужого языка, и граф помогал ему в этом.

Чем больше он читал, тем сильнее тяготился своей прежней жизнью, то есть той действительностью, которая окружала его с детства. Все, что в его глазах было достойно уважения и весомо, поблекло, утратило первичное значение, все казалось чуть-чуть испачкано, потерто, поношено по сравнению с истинным, светлым, идеальным бытием, перед лицом культуры. Кому нужен этот дом, провонявший чесноком и ржавыми селедками, со стенами, подточенными жуком, да кто они такие, сами эти жуки? Чего стоит это строение по сравнению с истинным Зданием, жить в котором может только мысль, чистая и живая? Чего стоит эта земля, истоптанная веки вечные смердящими тварями, чего стоят вонючие тела этих тварей? Что за тлен это все по сравнению с истинной Землею, которой едва касаются одни лишь невесомые ноги ангелов?

– Господи, – прошептал Альбас, – как я благодарен графу за то, что тот вознес мой дух.

Как жалок и отвратителен сей человечек, приотворивший дверь и жалобным голосом пронывший:

– Альбас, ты жжешь и жжешь фонарь. Совсем керосин не экономишь, сыночек.

Альбасу захотелось его прогнать, но он взял себя в руки. Прикинулся, что не слышит.

– Ты мог бы выказать чуть больше уважения к своему отцу, – прошамкал старик.

– С чего бы? – внезапно спросил Альбас.

– … отцу.

– Пойди вон, – произнес Альбас. – Уйди. Я не хочу ни видеть, ни слышать тебя. Ты мне мешаешь.

– Очень уж ты лукав стал, сынок. – Отец притворил за собой дверь.

– Пугало несчастное, – пробормотал Альбас.

Отец. Какое это может иметь значение? Что такое отец? Тот ли это, что дал нам докучное тело? За него ли должны быть ему благодарны? За кожаный мешок, набитый мясом и костьми? Это ли в нас самое ценное, это ли стоит благодарности? Не тому ли должны быть благодарны, кто лепил нашу душу? Откуда взялась в нас мечта о счастье? Был ли счастлив хотя бы один счастливец за всю жизнь человечества? Хотя бы один-единственный! Нет? Так почему все хотят того, чего никто никогда и в глаза не видел?

Фонарь он все-таки задул. Но лишь тогда, когда от него уже не было пользы: на рассвете.

Настоятель Пялужис ровно в девять вечера хорошо проветрил комнату, выпил стакан молока с заплесневевшим хлебом, помолился и отправился почивать. Спал он крепко, без снов. Утром проснулся рано, хорошо отдохнувшим. Где-то выл пес, и Пялужису почему-то стало неуютно. Но он умылся холодной водой, и беспокойство прошло. Сказано ведь: «Я знаю и уверен в Господе Иисусе, что нет ничего в себе самом нечистого; только почитающему что-либо нечистым, тому нечисто»[16].

Начало (4)

– Я весьма сожалею, отец Пялужис, что узнал все так поздно. Что ты не сообщил мне и не посоветовался со мной, пока еще ничего не случилось. Быть может, вместе нам удалось бы что-то предупредить. Прости меня, Господи, что хочется воззвать к Тебе о помощи: голова идет кругом от волнения и от стольких скопившихся в ней вопросов.

Что ж, батюшка Пялужис, я твой епископ, и тебе негоже ничего от меня скрывать. Хочу расследовать эту историю и выяснить, паче чаяния, велика ли твоя вина. Да, да, мы решим и твою судьбу. Духовники для того и существуют, чтобы беречь души мирян. Сам ты не смог этого сделать, не уберег душу раба Божьего. Мы обязаны выяснить, действительно ли ты не мог ничего сделать или тому виною твое нежелание печься об этой душе.

– Отче, мирским властям не удалось установить мою причастность к этому делу. Меня не беспокоили ни в малейшей мере.

– Сие мне известно, батюшка. Именно потому я и берусь за этот случай. Кто-то ведь должен и тебя потормошить. Того более: вместо того чтобы передать это курии, я берусь расследовать дело сам, ибо случившееся в твоем приходе необычайно мучительно. У меня в голове не умещается, как…

– Я не чувствую вины, отче, и полностью полагаюсь на волю вашего святейшества. Спрашивайте, попробую ответить по совести.

– Доскональнейше. Дос-ко-наль-ней-ше расспрошу тебя обо всем. Ибо это касается уже не преступлений плоти, но греха. Мы обязаны выяснить все, чтобы подобное более вообще не могло случиться. Ни с тобою, ни с кем другим.

– История… история человечества, отче, видала вещи и похуже.

– Изрядно сказано, батюшка Пялужис. Однако каждое поколение людей мнит себя лучшим, чем прежнее. Всем нам желательно видеть зло лишь в прошлом, и потому мы должны стараться осознать его, выяснить, кто виноват, что оно до сих пор живуче: вечно меняющиеся условия или мы сами, кои во всякое время остаемся теми же.

– По силам ли нам осознать это?

– Необходимо стараться, Пялужис. Быть может, нам это не удастся, но кто-нибудь, кто будет жить после нас, вероятно, сумеет все осмыслить, если уже сейчас мы приложим усилия, чтобы выявить корни каждого конкретного зла. Готов ли ты, отец, побеседовать со мной откровенно и исчерпывающе? Я все это время пекся о твоей судьбе. И сейчас я к тебе неравнодушен. Но стану куда сильнее печься о жизни других несчастных, едва почувствую, что ты недостоин нашей милости. Готов ли ты побеседовать со мной?

– Да, отче.

– Итак, прежде всего: когда в точности это случилось?

– В одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году от Рождества Христова, перед самым Рождеством. Точной даты я сейчас не припомню.

– Значит, не припомнишь…

– Если вы помните, отче, это было вскоре после того, как в мой приход откуда-то забрел рассказчик. Я писал вам о нем, и вы посоветовали мне не слишком ругать его с амвона. Что еще? А, да. Тогда устоялась эта чудная погода, теплотой похожая на весеннюю или летнюю, лишь выпавший снег мешал этому поверить. Об этом я писал тоже.

– Да, да.

– Теперь вспоминаете, отче?

– Да, да, Расскажи мне, Пялужис, об этих графах, Жилинскасах.

– Могу сказать немногое. Если вы, отец, слышали что-то об этом происшествии, то, наверное, знаете, что виновником его и был граф Жилинскас. Он жил там с матерью своей матери. Ей принадлежит поместье, содержала она и юного графа. Эта женщина…

– Нет, нет, не то… Скажи-ка мне, отец, сколько лет было тогда графу?

– Точно не скажу, но мы с ним примерно сверстники.

– Почему он это сделал?

– Не знаю.

– Скверно, очень скверно. Подумай, отец. Не забывай: мы ведь решаем и твое дело.

– Мое положение аховое, отче. Этот человек не был набожным католиком.

– Он не ходил в церковь?

– Очень редко. Он ни разу не исповедался у меня.

– Хм. Может, у него был тайный исповедник?

– Навряд ли. Мне об этом ничего неизвестно.

– Что же предпринял ты сам, чтобы привлечь его к церкви?

– Он не из тех людей, отче. Он холоден, замкнут и упорен. Он…

– Отвечай на мой вопрос, батюшка. Я жду…

– Mea culpa, отче. Я пытался проникнуть в графский дворец. Уповая на его…

– И что же?

– Мне неприятно говорить об этом, отче.

– Поведай мне все как на исповеди, Пялужис. Не утаивая ни малейшей детали. Никаких «приятно», «неприятно» et cetera.

– Передо мною захлопнули дверь этого дома.

– Почему?

– Возможно, мне не хватило обходительности и я чем-то не угодил им.

– Ох. Это не объяснение. Изволь изложить все конкретно, говори ясно и по делу, отец Пялужис! Иначе, да простит меня Господь, я разозлюсь. Почему тебя… хм… изгнали?

– Меня не выгоняли, отче. Это неточное определение.

– Батюшка Пялужис!..

– Да, отче. Повинуюсь. Это произошло потому, что я отказался отговорить девушку, Пиме, от брака с Криступасом Мейжисом, как о том просил меня граф.

– Сии двое пострадавшие суть?

– Так, отче.

– Почему же ты отказался побеседовать с ними?

– Но, отче…

– Понимаю, все понимаю. Но на самом ли деле ты отказался исполнить просьбу графа? Быть может, тебе просто не удалось отговорить девушку? А? Отвечай же, чего молчишь? Ну?

– Нет, отче. Я… я отказался побеседовать с ними.

– Бог видит, лжешь ли ты, батюшка. Я-то не вижу, но от Господа ничего не утаишь.

– Воистину, отче. Не утаишь.

– Значит, у графа были свои планы насчет этой девицы?

– Да, отче. Мне кажется, он был в нее влюблен.

– Откуда тебе это известно? Он тебе сам признался?

– … да, отче.

– Вы с графом беседовали столь откровенно, касались таких задушевных тем? Сие противоречит твоему утверждению, что граф холоден, а тебе не хватало обходительности.

– Мы беседовали в тот единственный раз, когда граф обратился ко мне со своей просьбой. Он прискакал ко мне верхом. Больше мы ни разу с ним не разговаривали.

– Как же так? Что же ты тогда делал в графском дворце?

– Я… я… читал в их библиотеке.

– Ха. Итак, посиживая в графской библиотеке, ты намеревался привлечь их к Католической церкви? Браво, отец Пялужис. Браво, браво. Ревностное старание миссионера. Что и говорить. Ну ладно. Не намекал ли граф на свои притязания, когда ты отказался удовлетворить его просьбу?

– Не намекал…

– Я хотел бы услышать более твердый ответ. Да или нет?

– Нет.

– И что же было дальше?

– Ничего особенного. Я огласил помолвку Пиме и Мейжиса. Все, как положено. За три воскресенья. А потом была свадьба.

– Постой, постой, батюшка. Я хотел бы услышать что-нибудь о молодых.

– Ваша воля, отче.

– Какого они сословия?

– Они крестьяне, отче. Хотя Криступас Мейжис – неплохой плотник, формально они крестьяне.

– Расскажи мне о каждом из них по отдельности, батюшка Пялужис. Из каких семей они вышли, зажиточные или бедные крестьяне, и как они вообще, что за люди. Начни с юноши, с Криступаса.

– Мы с ним почти одновременно переехали в этот приход. До моего приезда он прожил там с год, не больше. Так что еще не успел обжиться, познакомиться с кем-нибудь поближе. Раньше он жил на хуторе, в так называемой Мейжине, с десяток верст от моего прихода. Многие были с ним знакомы, но близко – никто. Я тоже не могу точно сказать, почему он решил перебраться с хутора сюда. Продал дом, все постройки и землю, купил в этих краях усадьбу и поселился. Землю он уже почти не возделывал, зарабатывал на жизнь ремеслом. Человек он замкнутый, но набожный и добрый. Сейчас ему уже за три десятка. Именно по своей замкнутости он так долго и не женился. Многим он казался чудаковатым, но вам, отче, лучше меня известно, как оно бывает в народе: кто не такой, как я, тот уже и подозрителен. Бедняком он не был, но и богачом не слыл. Что еще, отче?

– Это не твоя вина, Пялужис, но сколь мало можем мы сказать о другом человеке! Из каких малюсеньких крупиц приходится восстанавливать его образ! Где живет, богат ли, сколько ему лет… Вот, признаться, и все. Ну не серчай, извини, я тебя оборвал. Продолжай. Расскажи мне о девочке.

– Не сочтите мои речи греховными, отче, но все, что можно сказать о ней, легко умещается в понятие «согрешить в мыслях».

– У нее красивое тело, дорогой мой?

– Воистину так, отче. Она красавица. Не мне решать, в чем тайна женской красоты, ибо мы избегаем думать и рассуждать об их внешности, дабы не ввела нас в искушение. У нас нет опыта, который подсказал бы нам, что еще в женщине прекрасно, кроме лица, которое видим мы все. Одно ее лицо очаровывало, но, мнится мне, и стройное тело не менее. Когда она, чуть опоздав, входила в церковь, меня подмывало ненадолго прервать проповедь и исподтишка смотреть, как она идет. Конечно, я этого не делал, но мысли всех мужчин в церкви на мгновение отрывались от Господа нашего, а взгляды, даже у самых старых, вонзались в нее.

– Любил ли ты ее, отец Пялужис?

– Нет, отче. Я думал о ней, это правда, но только как о сестре моей в Иисусе Христе, которую должен любить так же, как люблю вас, как люблю любого другого человека. Буду с вами откровенен, отче. Раз или два я подумал, что люблю ее менее, чем других, я разгневался на нее за то, что смущает мои мысли. Но я тотчас об этом пожалел. Кроме того, думая о ней с досадой, я имел в виду других женщин.

– Понимаю тебя, отец. Со всеми бывает. Во мне самом несколько раз возникало желание совлечь с себя сутану. Ничего удивительного в этом нет. Я не осуждаю тебя. И что же дальше?

– В церковных книгах она записана под именем Евфемия, но все зовут ее Пиме. На свое счастье, а может, на беду, она не ведает, насколько хороша. Они жили вдвоем с матерью, отец давным-давно погиб. Они неимущие. Трудно женщинам на свете без мужчины. Девочка была небогатой невестой, и сваты не заглядывали к ней, хотя многие стискивали зубы, гоня коней мимо их дома. Да, это хорошая, набожная девочка. К тому же и работящая. Видя таких женщин, мы думаем, что они созданы для лучшей жизни.

– Все мы созданы для лучшей жизни, Пялужис, и обладаем жизнью сей в духе Господа нашего.

– Воистину так, отче.

– Любила ли эта девочка своего суженого?

– Я склонен полагать, что да – любила. Подобные вещи мы редко можем знать наверняка. Но я склонен верить, что любила. Да я и сам…

– Да, батюшка?

– Нет, ничего, отче.

– Ну ладно. А после, значит, ты повенчал их?

– Так, отче. Я надеялся, что помолвка будет тихой, скромной, потому что невеста небогата. Я думал, не будет ни толпы народу, ни конных. И очень удивился, узрев толпы с обеих сторон: погулять сошлось чуть не полдеревни. Жених с дружками прискакали в костел верхом, как и положено. Невеста была счастлива, отче. Это было видно невооруженным глазом. Вы знаете, что такие вещи значат для девочек. Вот я и освятил их союз и больше их не видел. Но прихожане поведали мне, что было дальше.

– Что, граф был в церкви во время венчания?

– Да, отче. Он стоял поодаль, в окружении незнакомых мне парней, и сверкающими глазами смотрел на невесту. Я отлично видел, что он весь дрожит. Честно говоря, я ни секунды не сомневался, что он придет в церковь. Опасался лишь, как бы он не учинил у нас беспорядков и не испортил помолвку. Но он держался спокойно, просто стоял и смотрел светящимися глазами весь, белый как мел.

– Выходит, больше ты ничего не видел?

– Больше ничего, отче. Но служка мне все пересказал.

– Что ж, тогда ты перескажи мне.

– Хорошо, отче. Так вот. После помолвки все отправились в дом невесты и пировали там до следующего вечера. Криступас Мейжис позаботился, чтобы на пиру всего было вдоволь. Чтоб ни в еде, ни в напитках не чувствовалось недостатка.

– Не случилось ли чего во время пиршества?

– Об этом я и хотел поговорить, отче. Случиться ничего не случилось. Но служка рассказал мне, что празднеству чего-то не хватало. Быть может, искреннего веселья, а может, какого-то иного настроения. Все пели и плясали, но вместе с тем были напряжены, словно чего-то ждали. Беспокойство висело в воздухе. Служка уверен, что граф со своими головорезами, словно волчья стая, крутились где-то неподалеку. Наверное, и другие гости так думали. Невеста смеялась, шутила, но щеки ее были бледны. Вечером следующего дня…

– Когда иссякли яства?..

– Да, отче. Под вечер второго дня все готовились отпустить невесту к мужу. Вам известно, как это происходит. Невесту с подружками посадили за отдельный стол, первый дружка Криступаса Мейжиса поставил перед ней тарелку и пригласил гостей ее одаривать. Все кидали в тарелку деньги, молодая расцеловывала каждого кинувшего, дружка угощал его шкаликом водки. Молодежь со стороны невесты, кидая деньги, говорит «наша сестрица», дружки жениха – «наша сноха». Невесту якобы покупает жених, бросая в тарелку больше всех монет. Все шло как по маслу, только когда первая подружка взяла тарелку с деньгами, собираясь подать ее невесте, внезапно отворилась дверь и вошел…

– Граф?

– Да, отче, он самый. Все остолбенели, лишились дара речи. Графу это сыграло на руку. Его умение держать себя в руках, когда это необходимо, достойно зависти. Граф подошел к первой подружке и высыпал в тарелку целую горсть золотых монет. Больше, чем кто-либо другой. Больше, чем жених. Вы меня понимаете, отче?

– Я понимаю тебя, отец Пялужис. Рассказывай.

– Итак, выходило, что невеста по праву принадлежит ему, потому что он заплатил за нее больше всех. Все так и стояли, как будто их хватил столбняк. Дрогнул лишь жених, Криступас Мейжис. А граф нагло наклонился через стол к невесте за поцелуем. Гости глядели на Пиме, гадая, что будет. Но та никак не откликнулась… Так и сидела, потупив очи. Все ждали. Ждал граф, ждала невеста, ждали дружки и подружки. Наконец невеста подняла глаза и взглянула на Криступаса. Тот тоже ожил. Подошел к графу и, сдерживая себя, негромко сказал: «Вам, сударь, здесь не место. Никто вас, сударь, не приглашал. Вам лучше бы уйти по-хорошему».

– И что же граф?

– Граф мрачно расхохотался, затем ответил: «Я уйду. Только подожду, пока невеста меня поцелует. Таков обычай. Я заплатил за этот поцелуй больше любого из присутствующих. Пусть она меня поцелует, и я уйду». Пиме закрыла руками лицо и расплакалась. «Она не станет целовать вас, любезный, – сказал жених. – Прошу вас, заберите свои деньги и уходите. Не в деньгах тут дело. Ни одна из этих девушек не поцеловала бы вас». – «Ах так», – пробормотал граф. «Уходите подобру», – продолжал Мейжис. «Значит, вы, милейший, считаете, что из-за этого ни одна девушка не сможет меня поцеловать?» – Граф извлек из кармана свою трехпалую руку, столь похожую на птичью лапку. «Не думаю, что только из-за этого, – отвечал Мейжис. – Просто вас, сударь, никто сюда не приглашал. Приличный человек так не поступает». Голос графа стал грубым: «Не тебе учить меня хорошим манерам, холоп. Я ухожу, но прежде скажу: эта девушка все равно меня поцелует. Не сейчас, так позже. Счастливо оставаться». И вышел, высоко вскинув голову.

– Не проще ли было бы, если б девушка его поцеловала, отец Пялужис?

– О да, отче. Наверняка так было бы лучше. Но суть-то совсем в ином. Само появление графа на свадьбе было вызовом. Он пришел их унизить. И все это поняли. Если бы невеста его поцеловала, граф придумал бы другое оскорбление. Может быть, целуясь, укусил ее в губу, может, еще что-то. Невеста тоже это поняла. Ей хотелось, чтобы все как можно быстрее кончилось, чтобы граф отправился восвояси. Потому она и не пошевелилась. Они просто приняли вызов графа, вот и все.

– Может, и так, отец Пялужис, может, и твоя правда. Ты знай говори, рассказывай. Что же было дальше?

– Праздничное настроение улетучилось напрочь. Свадьба наспех исполнила обряд покрова[17], чтобы все успели, пока еще вечер не стал темной ночкой, навестить жениха. Вам известно, отче, что нашу деревню разделяет надвое небольшой лесок, принадлежащий графам и потому не вырубленный и не застроенный деревенскими постройками. Опасались, что граф со своей шайкой может устроить в этом леске засаду и потому благоразумнее проехать его до наступления тьмы. Свет, пусть самый слабый, отпугивает хищников и злодеев. Однако пока собирались, успело стемнеть… И потому в последний момент как-то само собой пришла в голову мысль отправить молодых одних окольным путем, а всем гостям ехать напрямик, и чему быть, того не миновать. Если граф надеется застать молодых врасплох, то пока он разберется, что их нет среди гуляк, они уже будут дома у Мейжиса. Казалось, сей план безопасен. Так и сделали. Но они не приняли в расчет коварство и хитрость графа. Он на самом деле устроил засаду, но не в лесу, а как раз на окольной дороге.

– Выходит…

– Так, отче. Молодые одни попали в его засаду.

– Что с ними случилось, отец Пялужис?

– Трудно сказать. Ведь ни одного свидетеля у нас нет. Граф со своей шайкой как в воду канул. Ни одного не удалось поймать. Ходили слухи, будто граф опять в Германии, власти пытались допросить старуху-графиню, но та утверждала, что ничего не знает. Вряд ли когда-нибудь будет установлено, что там на самом деле произошло. Единственный свидетель, у которого власти могли бы выведать всю правду, сын местного лекаря Альбас, на следующее утро вернулся домой и повесился в своей комнате.

– Это ужасно, отец Пялужис, ужасно и мучительно. На нас всех лежит вина за это. Когда же гости хватились молодых?

– Они без проволочек достигли дома Мейжиса и, конечно, нашли его пустым. Тогда, подождав немного, столько, сколько, по их мнению, новобрачные могли задержаться в пути, мужчины пустились в обратный путь. Они нашли их на полдороге…

– Не плачь, отец Пялужис. Вот тебе носовой платок. Успокойся и продолжай. Я понимаю тебя, но ты уймись.

– Невеста лежала в санях нагая, изнасилованная. Она едва дышала и вся окоченела от холода. Криступас Мейжис, тоже раздетый догола, висел на придорожном кресте. Распятый, без сознания. Больше всего всех потрясли глаза девушки, широко раскрытые, тоскливо глядевшие на звезды, сияющие в черном небе.

II. Первая ночь вечности

Гость

1909-й. Парижский физиогномист по фамилии Дрюон, Жан-Пьер Дрюон – проворные его руки без передышки поглаживают толстое, вывалившееся из панталон брюхо – рассуждает так:

– Сударь мой, мне доводилось встречать китайцев и малайцев с рожами закоренелых мерзавцев. Но они были мирными, как агнцы. В то же время в Марселе и других французских портах я встречал негров, чьи лица на первый взгляд напоминали лицо Иисуса из Назарета. На чуть ли не каждого из них было заведено досье в полицейских архивах за мерзейшие преступления. Потому повторюсь: первое впечатление ни о чем не говорит. Физиогномика – наука, обладающая определенным строем. Ее применение основано на неких законах, не позволяющих нам поддаться личным впечатлениям. Пока на свете есть люди, уверенные, что можно сказать что-то определенное о другом человеке по его лицу, основываясь только на жизненном опыте, не может быть и речи о крепости позиций физиогномики среди других наук. Поверьте мне, сударь, крайне ошибочно полагать, что физиогномика – несерьезная наука или вообще не наука, только потому, что вам кажется, что вы в силах оценить человека по его лицу. Вам никогда не удастся это сделать без специальных знаний.

Проворность рук физиогномиста удивительна – они напоминают стайки ящерок, снующих по раскаленному солнцем сонному вересковому холму. Майскими полднями солнце припекает немилосердно, и капитан Уозолс, прикрыв глаза ладонью от светила, сияющего в открытые окна, чувствует сладкий запах вереска, смешанный с запахом зверобоя. Лицо физиогномиста спокойно, да что там – оно исполнено покоя едва ли не вселенского, это лицо смирившегося человека. Темная шевелюра, как и пристало парижанину, прикрывает уши, но на лоб не падает ни одной пряди, просвечивает покрасневшая на весеннем солнце кожа. Ведь шляпу месье Дрюон чаще всего носит в руке. Под глазами – желтоватые мешки от неумеренного питания и нерегулярного пищеварения. Глаза какие-то слюдяные, как у несвежей форели. Глаза месье Дрюона немного пугают капитана Уозолса. Капитан следит за ними, стараясь не привлекать внимания гостя, и чуть-чуть мучается, не находя верного сравнения для этих глаз. Чем объяснить их воздействие? Но вот капитан облегченно вздыхает. Ну конечно. У господина Дрюона отсутствующий взгляд: два шарика желе, словно песок воду, засасывают свет.

Господин Дрюон направляется в Петербург по важному делу. Однако он намеренно сделал крюк, пожелав ознакомиться с архитектурным ансамблем в волостном центре. Капитан Уозолс встретил его накануне всасывающим своими необычными глазами свет, отраженный титувенским костелом. Трехнефная базилика, освещенная мягкими утренними лучами, выглядела творением Божиим, и капитан замер, чтобы полюбоваться на ее четырехъярусные башни, чего не делал уже много лет. Тут он и познакомился с месье Дрюоном.

– Вы знаете, мне приходилось бывать чуть ли не во всех городах, отмеченных на карте Средней Европы, составленной Кузанцем. – Голос у француза бархатный, слегка экзальтированный. – Архитектура – моя страсть. Исследовать людские лица – профессиональная необходимость. Архитектура же… Как бы точнее выразиться… ну, она сродни любовнице. Любовниц мы, признаться, всегда любим больше жен, не так ли? – робко усмехается физиогномист. – Иначе зачем они нужны?

Когда они проходили двухэтажный пресвитерий, Дрюон потрогал стену, понюхал пальцы.

– Вы ведь живете в этом городке? Знаете, вам повезло. Уже в пятнадцатом веке о нем знала вся Европа. Городок, в котором родился я, не удостоился такой чести. У вас есть любовница? – неожиданно спросил француз, так, что капитан вздрогнул.

– Я спросил в переносном смысле, – успокоил его месье Дрюон. – Вы что-нибудь любите, кроме своей профессии?

Капитан Уозолс улыбнулся:

– Жену, – и спустя какое-то время: – Только жену.

– Вы истинный воин. Хороший военный, – рассмеялся Дрюон. – А я плохой физиогномист.

Сейчас, сидя дома у капитана и пытаясь оградить от нападок свою жену-физиогномику, голосом мягким, словно мышиная шкурка, господин Дрюон умолкает, но через пару минут, глядя на тень капитана, упавшую на пепельного цвета ковер, повторяет вчерашние слова:

– Вы настоящий военный.

Капитан не возьмет в толк, как это следует понимать. Как похвалу, или насмешку, или еще как-нибудь? Ему известно, что лицом он похож на кого-то из династии Романовых, особенно на Николая, чей профиль отчеканен на червонных рублях. Острый подбородок, зачесанные кверху волосы – вот и все его отличительные черты. Однако до тех пор ему не приходилось думать о своем лице как о типичной армейской физиономии. Профессией он был вполне доволен, но, поразмыслив, что она может отражаться даже на лице, не только на мундире, который вечером можно снять, почувствовал во рту неприятный привкус щелочи, словно объелся скверно приготовленными улитками – сим залетевшим к нам из Франции деликатесом, коим все нынче преувеличенно восхищаются: не так уж они и вкусны. Куда более ему бы понравилось, если б на лице отразилось его латышское происхождение, пусть и нечистое. Своей латышской кровью, о коей свидетельствовала фамилия, капитан втайне гордился, хотя никогда никому в этом не признавался. Но сейчас, наспех обдумав сказанное, капитан Уозолс решил, что физиогномист всего-навсего французишка. Ему доводилось видеть китайцев, малайцев и негров, но в наших краях он, Господь свидетель, впервые. Потому и ошибся. В лице капитана всякий обнаружит латышские черты, а латыши, как известно, всегда были хорошими офицерами-стратегами.

Синь небесных угодий, врывающаяся в открытые настежь окна, ровна-ровнехонька, словно устоявшаяся в белой фаянсовой вазе вода под фиалками. Но ветер на миг раздвигает тонкие, белые, как фата, тюлевые занавески, и в витрине аптеки напротив видны отражения кучевых облаков. Капитан Уозолс, радуясь возможности рассеять квазинаучное настроение салонов высшего света, приятное лишь до поры до времени, наливает в хрустальные рюмки густое малиновое вино и, вздохнув, говорит:

– Скоро хлынет. Глядите, как вспенилось небо.

– О ливень, ты музыка сфер, – говорит господин Дрюон. – Бах и Бетховен вместе. Сюита небесных сфер.

Мейжис

Не утешай меня, отец, я не унываю. Это лицо мое морщится и слезятся глаза. Но не я. Я и не думаю плакать. Потому и утешать не стоит. Утешать надо плачущего, того, кто вот-вот зарыдает. Я не такой.

– Зато я такой, Мейжис. На тебя глядя, я и сам, гляди, расплачусь. Если б ты не лил столько слез, мне бы подобная мысль и в голову не пришла.

Добре, отец. Я постараюсь успокоиться. Не хочу причинить тебе боль. Только не думай, что слезы у меня бегут, потому что я боюсь смерти или себя жалею. Я тебе так скажу: был у меня один знакомый, упокой, Господи, его душу. Однажды он мне сказал вот что: хотел бы я, слышь, взять ружье с хорошим прицелом, сесть на самой высокой колокольне и расстрелять по одному всех людей на свете, от мала до велика, истребил бы я весь род людской. Так и сказал. Погоди, бать, рано еще креститься, я еще не кончил. Оттого-то и точит меня слеза, что не могу я сделать того же.

– Грех ведь это, Мейжис.

Да, отец. Слово Божие: «Не убий». Но сейчас я жалею, что не посвятил этому делу всего себя. Если бы нам удалось выбраться из каменного мешка, в котором гнием, я бы больше ничего не делал, только скупал бы патроны. Как тебе кажется, много их надо? Долго бы мне пришлось сидеть на этой башне?

– Побойся Бога, Мейжис. И малых дитяток? И немощных старцев?

Всех, батюшка. Ты не думай, это я не из мести. Просто – хоть одно хорошее дело сделал бы за свою жизнь.

Погоди чуток. Я сейчас успокоюсь, и мы поговорим о чем-нибудь повеселее. Наверное, ты знаешь какие-нибудь озорные истории. Знаешь, знаешь. Где тебе не знать, старой шельме. Я тоже слышал несколько. Покалякаем, посмеемся, вот увидишь, ночь пролетит, как и не бывало. Повесят нас, наверное, на рассвете, верно? Ну, неважно. Когда захотят, тогда и повесят. Времени у нас хоть отбавляй. Улыбайся, батюшка.

Вот и все. Мои глаза сухи, как выцветшая на солнце осока. Ни следа влаги, даже моргать трудно. А лицо ясное, как у девочки пасхальным утром, правда? О чем будем говорить? Кто начнет? Может, ты, батя? Говоришь, мне начинать? Ничего смешного в голову не приходит, прямо срам какой-то. Ничегошеньки-то я смешного не помню. А может, рассказать тебе, как все случилось? А? Наверняка ты сгораешь от любопытства, только прикидываешься, что тебе это безразлично. На самом деле неинтересно?

– Не хочешь – не рассказывай, Мейжис. Не трави себе душу. Но если расскажешь, выслушаю тебя.

Да я ж понимаю. Прекрасно все понимаю. Только лучше было бы, если б ничего не понимал, как те детки, что некрещеными идут прямиком на небо. Опять ты крестишься. Может, я что-то не так сказал? Не идут на небо? Какая разница. Лучше посоветуй, с чего начать, если хочешь все обо мне услышать. Рассказ мой будет долог.

– Начни с себя, сынок. С тобой случилось, с себя и начни. Мы ведь совсем незнакомы. В первый раз увиделись. И в последний, да будет земля тебе пухом. Вижу я, ты хороший мальчик. Сердце у меня разрывается, как подумаю, что сегодня месяц для тебя взошел в последний раз. Для последнего из Мейжисов. Если начнешь рассказ с себя, мне легче будет понять, как ты здесь очутился.

Зря ты думаешь, что я хороший, отец. Если бы я начал сожалеть о том, что натворил, и за каждое свое недоброе дело каялся по минуте, не хватило б и целой недели. Ты не смотри, что я молод. Коль ты шустр и не ленишься, за год можешь натворить столько, сколько иной за двадцать лет не наделает. Глянь, кто-то седеет понемножку, на всю жизнь хватает. А другой поседеет за ночь, как клен у твоего дома порой за ночь красит все листья в лимонный и алый, став сияющим облаком, или совсем облетает, раздарив всю листву, а ты пробуждаешься утром и не можешь поверить своим глазам.

– Откуда ты знаешь, Мейжис, про клен у моего дома? Тебе кто-то о нем рассказывал?

Не прерывай меня без нужды, бать. Дай выговориться. В жизни не слыхал ни о каком дереве у тебя под окнами. Просто так сказал, для сравнения.

Начать с себя? Я, батюшка ты мой, лишь отрыжка всех своих праотцов. Видать, не больно-то там всего было, если все уместилось во мне одном. С них и надо бы начать, но… Хочешь – расскажу, как я познакомился со своей бабушкой? Не усмехайся, ладно? Можешь назвать это иначе. Она – первый человек, которого я помню. А может, не стоит ничего рассказывать? Пустая трата времени. Ни лучше, ни хуже от этого не станет, кому это нужно. Нечем будет заняться? Ну, могли бы станцевать. Ты пой, а я спляшу. Твое пение будет мне музыкой, батя. Ты будешь мне шарманкой скрипучей, или скрипочкой, гармошкой, или всеми ими вместе. Сможешь хлопками такт отбивать, и тогда надо добавить, что ты будешь и моим большим барабаном. Я буду твоим танцором, плясуном тебе буду. Как тебе такая балалайка?

– Какое уж тут пение, сынок, в последнюю ночь-то? Надо собрать себя в щепоть, хорошенько все обдумать. Попроси у всех, кого обидел, прощения и прости тех, кто обидел тебя. Медленная, спокойная речь подходит тут как нельзя лучше. Ты еще молод, потому у тебя одни песни с плясками в голове. Умереть уметь надо. Умирать с уважением надо, никого не оскорбляя. Негоже презирать ни тело, ни душу. А ты… потанцуем…

Верно говоришь, батюшка. Всюду наука нужна. Умереть редко кто умеет. Жить – тут все мастера. Еще и посоветуют. А вот умирать не умеют. Сколько мне довелось видеть всяких смертей, но ни одной такой, чтобы и самому захотелось.

– Смейся, смейся, сынок. Поглядим еще, чья правда, во имя Отца и Сына и Святого Духа…

Нет, батя, я не шучу, не до смеха мне. Ты не гляди, что у меня глаза масленые. Это оттого, что не могу танцевать. Очень мне это дело нравится. Одно время, когда я уже думал, что стал набожным христианином и рука моя никогда больше не поднимется на преступление, мне захотелось свалить на чужбину и собрать там труппу любителей танца. Мы бы танцевали утром, в обед и вечером. Мы бы плясали, плясали, плясали без устали, пока не рухнули на землю, но и тогда смотрели бы, как пляшут остальные. А на следующее утро начинали заново. Вот это была бы жизнь, а, батюшка? Настоящая жизнь. Говорят, в чужих краях есть церкви, в которых на службе играет музыка и прихожане только и делают, что танцуют. Но я этому не верю. Слишком жирно получилось бы. Вот почему глаза мои блестят. Не до смеха мне.

Ну ладно, теперь слушай. Один такой мне рассказывал, что помнит свою повитуху, а он видел ее всего раз, когда родился. Как ты его на вранье поймаешь? Да никак. Я повитухи не помню, но моя память тоже не лыком шита, далеко берет. Первое, что крепко засело в голове, – это дым. Затопили печь, и дым ползет в дверцу назад, на кухню. В дымоходе нет тяги, пламя то и дело затухает, сухонькие, словно змеиная кожа, щепочки растопки с берестой кое-как сгорают, но мокрые осиновые дровишки только коптят, превращаясь в клубы едкого белого дыма, упрямо отказываются идти в дымоход.

«И смех и грех, деточка, – ахает бабушка. – Давно не топлено, вот отчего».

Я сижу в люльке, и это все, что я умею, – сидеть.

– Да ты выдумщик, Мейжис. Всего-то и умеешь, что сидеть, а уже все ведаешь. И о дровишках, и о дымоходе, и бабушкину речь понимаешь.

Эх, батя, снова ты меня прервал. Я ведь тебя просил… Конечно, я все это узнал потом, когда уму-разуму научился. В то время я еще ничего не понимал. Помню только образы и звуки.

– Прости, меня, Мейжис. Не стану больше встревать.

Сижу я, значит, себе в колыбели и озабоченно сую между пальцев палочки, смеюсь, довольный, когда удается просунуть три палочки меж четырех пальцев. Бабушкины слова для меня пока значат то же, что и ее кряхтенье, когда в легкие к ней попадает дым. Кашель тоже бывает приятен для слуха, и я слушал его так же внимательно, как и ласковые ее речи.

«Ласточки над землей стелются, – говорит бабушка. – Потому и не тянет, треклятый», – сжав кулак, она грозит проклятому дымоходу.

Ты был прав, батюшка. Звуки л, а, с, т, о, ч, к, и для меня не имели никакого смысла; негромкое кудахтанье кур значило для меня ровно столько же, сколько эти звуки из белых бабушкиных губ. И все же я на минуту забываю о своих палочках и гляжу через проем открытой двери в мир, где низко над землей, ловя мошек, носятся ласточки, а за ними сохнут разметанные сети – вечером их забыли сложить, – облипшие всяким мусором, илом и рыбьей чешуей. Если смотреть из домика, спутанная сеть местами сливается с метелками тростника в дельте реки. Над мирно струящейся водой гнусаво кричат черноголовые чайки. С такого расстояния они кажутся похожими на потрепанные ветром сгустки предрассветной мглы. Чистая правда, бать. Я все это прекрасно помню.

Бабушка снимает с плиты сковороду и высматривает пламя через чугунные конфорки: нет, снова потухло.

«На тебе, – говорит она, – упырь его, видно, обуял, – и вдруг хлопает себя ладонью по лбу. – Господи ты мой, что за память!»

Она начинает сначала. Вот настрогала лучинок со старого поленца. Открыв дверцу, раскладывает щепки рядком вокруг дров и разжигает. Дым лезет на кухню, но теперь бабушка знает, что делать. Второпях зажигает лучинку и сует прямо в дымоход.

«Надо огню путь указать. Печка давно не топленная: откуда ж огню знать, куда идти».

Бабушка наливает на сковородку подсолнечное масло и, обваляв в муке пойманных ночью усачей, аккуратно раскладывает их в раскалившемся жиру.

Заменить ее было некому, так она сама, зайдя по грудь в воду, закидывала сети, сама и вытаскивала их на рассвете, когда рыба перестает идти. Сам понимаешь, отец, даже летом забредать в речку в четыре часа утра зябко. Потому бабушка опрокидывала стаканчик пива, которое сама и варила. Три стакана такого пива валят с ног дюжего молодца. Тебе, тятенька, с лихвой хватило бы и двух с половиной. Зато после такого стаканчика вода уже не кажется холодной. Стаканчик этот потом до самого обеда вынуждал ее ахать, охать и со мной калякать.

«Ох и местечко эта Птичья канава – лучше не сыщешь. В ней всегда полно усачей».

Пламя, найдя дорогу в дымоход, разгорается во всю мощь, и рыба начинает подгорать. Бабушка снимает сковороду и, причитая, кладет на дырку еще две конфорки.

«Наша тетка, та, что на опушке, за всю жизнь так этих печей и не узнала. Бывает, заходишь к ней, там посреди избы в земляном полу очаг, над которым еду и готовят, чугунок на крюк повесив. А дыму! От кровли до поясницы – так все и ходят, согнувшись в три погибели. Дедунчик ейный, бывало, сгорбившись до самой земли, ходит с длиннющей трубкой вокруг огня и знай поддувает». – Она всегда, батюшка ты мой, показывала, как, скрученный, будто самокрутка, ходит в дыму теткин дед.

«Дыры в крыше и той нет. Дым сквозь щели выходит наружу, вот и вся история. Весь чердак окороками, мясом увешан. Так они его и коптили. Потолка и вовсе нету. Прямо крыша.

Тетя ставила котел на пол, все рассаживаются на корточках вокруг и едят. Мы непривыкшие, нейдем туда. А тетя: „Кушайте, кушайте. Чего ждете-то?“»

Бабушка, рассмеявшись, переворачивает скворчащую на сковороде рыбу.

«Сеть у меня дырявая. В такой сетке яички далеко не унесешь, а рыба, гляди, застревает».

Мне надоедает играться с палочками, глядеть на ласточек, не устающих охотиться, иногда вскрикивающих от радости, надоедает бабушкина болтовня, скворчание жареной рыбы, запах подсолнечного масла, и я начинаю реветь. Сначала плачу тихо, тру кулачками глаза, потом все громче и громче.

«Ну, что теперь? – спрашивает бабушка. – Боже ты мой, если б у меня еще одна рука была. И тому подай, и этому».

Она берет чашку, наливает теплой водички из кастрюли и, плеснув туда ложечку своего кваса и утешающе воркуя, дает мне. Слезы высыхают, лицо проясняется, губы улыбаются, а еще через несколько минут я закрываю глаза и засыпаю.

Все со мной в порядке, деда, не пугайся ты. Я просто показываю тебе, как я засыпаю. Что ты там шепчешь? Нет, отчего же, я ее очень любил. У нее ведь на самом деле не было ста рук. Слушай, батя, дальше.

«Космач! – зовет бабушка, горстью загребая из фартука зерно и кидая его курам. – Как же ты сеть складываешь? Поплавки аккуратно клади на одну сторону, свинчатки – на другую. И вообще, пора обедать. Суп остынет. Позже закончишь».

Космач – это я, батюшка. Так меня прозвали – Косматый Мейжис. Я осторожно опускаю край сети на землю, вытираю руки о рубашку и иду домой. Солнце палит немилосердно, и я кажусь почти прозрачным – такая ослепительно-белая у меня кожа. Посмотри, отец, здесь, в полутьме, и то светится.

– Верно, Мейжис, светится. Только вот что: ты рассказываешь о себе как о другом человеке. Можно ли вспомнить себя со стороны?

Ну, батюшка, не ожидал. Разочаровал ты меня. Я тебе рассказываю о том, что было очень давно. Подумай: во сне ты же видишь себя сбоку? Сказанул, не подумав, значит. Не грызи себя, отец, у нас обоих впереди еще одна ночь, есть время исправиться.

Даже самым жарким летом я ничуточки не загораю, только на лице появляется больше веснушек.

«Паренек-то весь в веснушках, как ласточкино яйцо, – поговаривали соседи. – Мать его, видать, по ласточкиным гнездам шебуршила, не иначе».

«Коню понятно, что она там выкрадывала. Если б всех высидела, полное село было бы таких веснушчатых».

Я вприпрыжку бегу босиком по горячему песку. Никто не видел меня спокойно шагающим. Таким я уродился. Шурум-бурум, усидеть на месте невмочь, шуршу, словно пес, истосковавшийся по хозяину. Мне тогда было всего пять годков, а сеть я распутывал лучше любого взрослого. Ты бы, батюшка, не успевал следить. Кажется, едва коснусь пальцами самого спутанного места, над которым ты бы потел часа два, не меньше, и никакого узла нет и в помине. Бывало, идет кто-нибудь мимо: что за руки у мальца, ну и руки, и как это у него получается? Чудеса, да и только. Сеть, она ведь тяжелая, мокрая, грубая, тебе бы на нее и взглянуть неприятно было. А мне только подавай. Не найти занятия, которое мне нравилось больше. Работая, я на сеть даже не смотрел. Чувствовал ее пальцами. Глазею на чаек, охотящихся за рыбкой, а руки сами играются со спутанной сетью. Меня, бывало, хлебом не корми, дай сеть распутать.

Вот иду я вприпрыжку по горячему песку, а шевелюра горит ясным пламенем. Я весь из огня, тятенька. Мои волосы – они тебе, часом, не напоминают рыжие языки пламени? То-то и оно.

Переступаю порог, попадаю в душный сумрак кухни, присаживаюсь на скамью, и мои тощие белые ноги с острыми коленками зависают над землей. Молча гляжу, как бабушка деревянной поварешкой, ею самою выструганной, наливает в миску суп. Тогда беру ложку и хлебаю, лишь изредка поднимая глаза.

Бабушка садится рядом и ладонью, похожей на усохший чертополох, гладит мои волосики. На, коснись их, дедуля, увидишь, какие они нежные. Одно удовольствие такие гладить. Что они тебе напомнили? Скользкие прохладные льняные семена, когда запускаешь в них руку? Неплохо.

«Деточка ты моя, деточка. Что-то с тобой будет?»

Произнеся эти слова, бабушка отворачивается и глядит вдаль. Поверхность реки ровная, раскаленная и сверкает расплавленным оловом. Огороды все выгорят, это ясно как день. Воздух пышет жаром. Тогда-то я и спрашиваю:

«Бабушка, почему меня называют Космачом? Это мое имя?»

«Нет, деточка. Ты родился таким косматым, чернобровым. Потому и прозвали».

«Да они ж не черные…»

«Те сошли, а после эти выросли».

«Что, так всегда бывает?»

«Редко. Когда ребенок рождается черненьким, люди говорят, что Бог от него отвернулся. – Бабушкин голос переходит на шепот. – Кто мне распутает сеть, когда ты уедешь?»

«Уеду? Куда?»

«Не знаю. Отец хочет увезти твою мать отсюда. Хватит с нас, говорит, деревни этой. И тебя заберет. Увезет не увезет – все одно… Наши женщины всегда будут жарче других».

«Мою мать? Какую мать?»

«Ничего-то ты, деточка, не знаешь, и не надо, не думай об этом. Не ломай зря головку. Тебе она еще понадобится. Ну, покушал, ступай».

Я слезаю со скамьи, иду к двери. Но вдруг останавливаюсь, чувствую, как мои глаза стекленеют, взгляд начинает блуждать, руки, волшебные мои руки, которые Бог создал, чтобы сети распутывать, замирают и застывают. Потом все пропадает, я вижу одно лишь огненное колесо солнца, крутящееся на полной скорости.

Бабушка еще раз вздыхает, наливает полкружки кипяченой воды, доливает доверху пивом, подносит мне ко рту и понемногу вливает. Взгляд снова становится как раньше, мягким и влажным, руки, дрогнув, взлетают и утирают губы. Я глотаю слюну и, слегка качаясь, выхожу через дверь в трескучий от жары воздух.

– Эй! Мейжис, Мейжис, оглох ты, что ли? Слышишь меня?

А? Что случилось, батюшка? Где я родился? Что да как там было с моей матерью? Скажу тебе всю правду: я был тогда очень мал и ничего больше не помню. До сих пор для меня это тайна. Тебе еще не надоело меня слушать, дедушка? Хорошо, тогда слушай дальше.

Капитан

Нынче все происходит в таком быстром темпе, что, вполне возможно, мы дождемся того дня, когда не останется ни одного проселка. Булыжник, конечно, стоит немалых денег, но, желая сохранить достоинство в глазах цивилизованного мира, мы непременно должны что-то предпринять. Шутка ли, в Европе дороги покрывают асфальтом. К нам все приходит с опозданием.

Эта дорога на Чекишки чересчур пыльная. Мы все ходим, как заправские мельники. Вон там, у дуба, мост через Дубису. За ним Серяджюс – два ряда домишек, разместившихся по обе стороны мощеной дороги, словно зубы в гигантской челюсти. На крутом берегу изящная, белая, как камфара, церковь, округ ее шпилей вьются полудикие голуби.

Привстав в стременах, озираюсь в поисках удобного спуска к реке. Сделаем здесь привал.

– Передохнем чуток, напоим лошадей, и вперед, на Вилькию, – говорю я солдатам: иные из них зевают, я их запомню и чуть больше погоняю в бараках.

Лошади, услышав воду, фырчат. Их мускулы вздрагивают, словно ветер пробегает по тихой водной глади, оставляя после себя рябь. Трава едва проклюнулась, и лошадиные копыта оставляют в размокшей земле круглые ямки.

Я сажусь, расстелив на земле плащ. Снимаю фуражку и осторожно кладу рядом. Я человек привычки. Разные важные мелочи, к которым я за эти годы привык, помогают мне внутренне сохранить равновесие в самых каверзных обстоятельствах. Жизнь, в особенности жизнь офицерская, может сложиться по-всякому. Мы часто попадаем в положения, в которых нетрудно потерять голову. Привычка – великая опора, помогающая нам остаться собой.

Вытаскиваю из нагрудного кармана небольшую книжицу в неброском буром переплете, в которую я тщательно записываю все события, хотя официально и не обязан этого делать. Открываю, пишу карандашом: «Мая 4-е, 1910 г. 11 час. дня. Постой подле Серяджюса». Выводя латинскую букву «т», неизменно чувствую слабый запах церковного фимиама, потому что она напоминает мне распятие. Поднимаю голову, гляжу на костел Серяджюса – и почти машинально крещусь. Тут же озираюсь, не заметил ли кто, но, кажется, никто и не смотрел в мою сторону. Мои солдаты, их тридцать, заняты кто чем.

Я – истинный католик, воспитанный в духе веры. Однако религиозные чувства, личный религиозный опыт, мне кажется, – такая клетушка жизни, где собрано все слабое, чувствительное, нежное. Молитва на людях, привычка креститься – непозволительная слабость для человека волевого, военного, что-то вроде детской хвори, неожиданно напавшей на взрослого человека. Словом, вещь безответственная, несовместимая ни с какой гласностью.

Честно говоря, я занят делом, которое мне не по сердцу. Не соответствует моему статусу. Привыкаешь, конечно, это верно. В последнее время начались всякие там беспорядки. В основном это антиправительственные движения политического и экономического характера. Немало людей оценило эти беспорядки как послабления власти. Иначе говоря, как невесть откуда взявшуюся определенную криминальную свободу. Преступники множились, как грибы после дождя. В разных административных округах нашего края наблюдается появление небольших разбойничьих шаек, кои, не создавая особенной угрозы, регулярно наводят страх на тамошних жителей. Власти, ломая головы, как навести порядок, начали высылать на борьбу с этими шайками отряды солдат. Очень часто случается, что десятку или двум солдат приходится ловить одного-двух преступников. Однако это эффективно, потому и впредь в карательные экспедиции высылали армию, а не полицию и жандармов. Часть отрядов патрулирует в отдельных зонах. Чаще всего это мобильные конные отряды, которые, получив сообщение о появившихся в округе разбойниках, тотчас же могут начать ловлю. Я командую одним из таких отрядов.

Внезапно мой взгляд спотыкается о сына. Уозолс-младший, положив на траву альбом и лежа ничком, что-то рисует. Он все время старается держаться в стороне от меня и солдат. Я стискиваю зубы, чтобы на моем лице не отразилось недовольство им. Сын для меня как заноза. Соринка в глазу. На этом привале он снова отошел шагов на десять в сторонку, прилег в свежую, пахучую, мягкую траву и взялся за рисунок. Анус сторонится солдат, потому, что те вечно гогочут над его художествами. Рисует он главным образом всякую живность, по большей части лягушек, которых красит в изумительный зеленый цвет, каким на физических картах отмечают низины и впадины. Солдаты, проходя мимо и бросив взгляд на его работы, тут же принимаются тыкать в рисунок пальцем, зубоскалить и крутить пальцем у виска. Вполне возможно, что кто-то из солдат потом раскаивается, тем паче что лицо у Ануса в такие минуты становится как у побитого животного, которому ты безо всякой причины заехал палкой и теперь оно, понурив голову, трусит прочь, такое несчастное и одинокое, что у тебя стискивает сердце. Тем более вероятно, что, раз-другой поиздевавшись над ребенком, солдаты забыли бы эту потеху, как и остальные, забавные лишь поначалу (игру в «грушу», например), но после набивающие оскомину, да и рисунки, если подумать, не такие уж плохие, только лягвы иногда изображены чересчур раскоряченными, напоминая солдатам девок, которых те навещают: дешевых дурнушек. Но как им не насмехаться, если я отношусь к этому одобрительно. Сам я, конечно, не могу сказать сыну дурного слова – да и вообще заговариваю с ним не чаще чем раз в два дня, – но солдаты плохо воспитаны, потому ничего страшного, если они поднимут сынка на смех. Мне кажется, так он быстрее станет мужчиной.

Никогда в жизни не взял бы сына с собой в экспедицию, если бы не моя супруга, пани Регина, в девичестве Сокдинскайте, а это кое-что значит. Еще точнее – она родом из утянских[18] Сокдинскасов, самых страшных, потому что такого упрямства, как в этом роду, не бывало с сотворения мира. По словам моего покойного отца, Ягве достиг бы своей цели куда быстрее, дав строителям Вавилонской башни упрямство Сокдинскасов. Бывало, они, поссорившись, не разговаривают друг с другом несколько месяцев подряд. Моя супруга – прекрасный образчик такого характера. Ей приспичило, чтобы я взял сына в экспедицию.

Краешком глаза слежу за Анусом, валяющимся в траве. Признаюсь вам: я не выношу этого мальчика. До сих пор я видел его лишь изредка, возвращаясь из своих рейдов и экспедиций, так что испытывал к нему, мягко говоря, полное безразличие, коего даже немного смущался, я ведь отец и обязан лелеять отеческие чувства, и вот сейчас, с утра до вечера видя его рядом, впереди, а если обернусь, позади себя, вдруг возненавидел его – своего сына. Мне неведомо, чувствует ли это он, во всяком случае, старается не попадаться мне на глаза и вообще как можно менее обременять меня и мой отряд. Догадываюсь, что ему приходится трудновато. Понимаю, что мне легко вменить вольнодумие, близкое к цинизму, но это неизбежно, если человек хочет быть последовательно объективен. Оценивая себя, я тоже не делаю поблажек.

Анусу шестнадцать. Если сын обязан быть зеркалом отца, то он именно таков, с той лишь разницей, что растет полной моей противоположностью. По-романовски строгий, суховатый, правильный мой профиль отразился в крошечном носике и оттопыренной нижней губе Ануса, из-за которой он кажется ротозеем. Отражение моих светло-каштановых волос – жидкие бесцветные волосики, напоминающие разросшуюся щетину. Глаза мои – два голубых камушка – превратились в красные кроличьи зыркалки, загорелая эластичная кожа – в бледную, сырую кожицу утопленника, изящные тонкие запястья – в ручонки пухлые, вялые, с короткими пальцами и какими-то волнистыми ногтями особо яркого розового цвета, гибкое тело всадника – в мешок, куда как попало накиданы скелет, кишки и все остальное. Зеркальное отражение такого рода, понятное дело, не может вызвать восхищения у меня, привыкшего видеть вокруг себя сильных, проворных, вымуштрованных мужчин. Конечно, я не придаю большого значения телесной красоте, стараюсь ко всему относиться без предубеждения, не перестаю любить человека из-за того лишь, что его внешность не соответствует канонам физической красоты. Поэтому порой, глядя на сына, я спрашиваю себя, за что так его ненавижу. Но не нахожу ответа. Быть может, однозначного ответа и нет. Меня, к примеру, раздражает его живучесть. В этом нелепом теле таится что-то природное, даже животное. Природное, напоминающее бессознательный энтузиазм, причем энтузиазм телесный, все время бурлит в нем, словно похлебка из жирной баранины в чугунке, оставленном на медленном огне. Для меня, привыкшего осознавать мир как разумную систему, упорядоченную согласно законам гармонии, это непристойное жизнелюбие (даже не знаю, как его лучше назвать) никак не сообразуется с человеческой природой. Понаблюдав за сыном, я преисполняюсь такой гадливости, как если б подглядывал за спариванием лошадей, коров или собачьей свадьбой. Вот и сейчас, глядя на рисующего Ануса, я не могу совладать с растущей волной отвращения: крепко зажав в пальцах карандаш, мое чадо водит им, пытаясь изобразить одно из своих любимых существ, а его тело извивается, дергается, словно в предсмертных судорогах. Кажется, все те образы, что с помощью его руки попадают на бумагу, рождаются без участия головы, где-то в недрах тела. Это уже больше, чем обычное времяпрепровождение, такое рисование слишком напоминает болезненные роды. Анус постанывает, забывшись, и я отворачиваюсь, не в силах вынести это зрелище.

Еще одна причина моей антипатии к сыну – его немощный разум. Правда, я ни разу не беседовал с Анусом о вещах, из коих можно было бы судить о его смышлености. Но чисто случайно подслушал пару фраз из его разговора со своей крестной (она из простых, но тоже из клана Сокдинскасов). С того времени я махнул рукой на предложения жены нанять ребенку гувернера. Я уверен, что это бессмысленно. Услышанный разговор случился лет пять-шесть назад, но чему может обучить даже самый искусный гувернер мальчика, убежденного, что если очень захотеть, можно остановить солнце, вызвать дождь или рисовать, а то и писать на водной глади. Абсолютно безнадежный случай.

Я так и не смог свыкнуться с тем, что мой сын даже в шесть лет вечерами перед сном сосал грудь своей матери, не свыкся и с множеством других фактов. Образно говоря, в сердце своем я давно уже похоронил его, так, как мы в мыслях хороним потерянный ключ или рассыпавшееся ожерелье. И все же мне необходимо куда-то излить свои отеческие чувства, не израсходованные на семью. И вот я, к стыду своему или к своей чести, могу признаться в любви к сыну капитана Беленицына. Ему всего лишь восемь лет. Мальчик тщедушен, как взращенная в шкатулке горошина. Однако он умен. Прекрасно играет на фортепиано, правильно, не делая ошибок. Всякий раз, навещая Беленицыных (они живут в Расейняй; переехали туда из Тулы, которую вспоминают с преувеличенной нежностью; госпожа Беленицына, высокая длинноносая женщина со стянутым на затылке пучком волос, любит упомянуть свое греческое происхождение, хотя девичья фамилия ее Кноблох), да, так каждый раз, едва переступив порог, я начинаю дрожать, желая как можно быстрее лицезреть этого необычайного ребенка. Мы садимся друг напротив друга и, пригубив ароматного коричневого кавказского чаю, как равный с равным ведем нескончаемую беседу обо всем на свете. Мы затрагиваем научные темы, игру на фортепиано, рыбалку и многое другое. Жалко только, что он еще так юн и мы не можем коснуться более серьезных тем. Но я уверен, что наши взгляды сойдутся. Мало того, я никак не могу отделаться от чувства, что именно этот мальчик – мой сын, что где-то на небесах произошла ужасная ошибка, божественная повитуха перепутала младенцев, и вот я, капитан Уозолс, вынужден с грустью думать об этом. Только подле юного Беленицына мне удается рассиропиться, слегка ослабить гайки своей дисциплинированности, и тогда, знаю, на лице моем отражаются чувства, кои я обычно, в иное время и в ином месте, прячу в несгораемый шкаф. Например, я принимаюсь смеяться, и смех этот бывает естественным, смеюсь порой даже тогда, когда не следует, и скорбь меня обымает искренняя, а не такая, какую следует выказать перед вдовой или родителями солдата.

Супруга моя, пани Регина, догадывается об этих настроениях. Конечно, причины их ей неведомы, потому что я всегда был и остаюсь на первый взгляд холодным человеком, редко говорящим о себе. Ей кажется, что тому виной моя профессия. Как и всякая мать, она жаждет, чтобы семья была гармоничной, потому, решив, что чем чаще я буду видеться с сыном, тем больше шансов у нас сблизиться, снарядила Ануса в экспедицию. Решилась она не сразу – ведь поход опасен. Но она доверяет мне – и в конце концов решилась. Семейный уклад – вещь убедительная. Знаменитое упрямство, к которому она всегда прибегала в крайнем случае (чаще всего я ленюсь спорить и разумно отвечать на глупые аргументы) помогло ей все устроить наилучшим образом.

Внезапно я вздрагиваю, как будто нащупал в кармане что-то склизкое, смерзшееся. Ребенок, лежащий в траве, застонал снова. Я зажмурился, чувствуя во внутренности своей прохладную дрожь и тяжесть, словно напился ледяной воды. В тот же миг я услышал стук конских копыт. Это повозка – по деревянному, собираемому весной и разбираемому осенью мосту катится небольшой зеленый возок, запряженный двумя бурыми, словно прошлогодние листья орешника, лошадьми, они несутся вскачь, мерно щелкает кнут. Ну вот, думаю я, напяливая фуражку и поднимаясь с земли. Солдаты ведут с водопоя коней, обуваются, одеваются, кто был хоть немного раздет. Когда повозка достигает места, где расположился отряд, правивший ею мужичок громко кричит «тпру, тпру!», не дожидаясь, пока кони встанут, спрыгивает с нее и, сгорбившись, бежит вниз по склону. Разогнавшиеся кони остановились в пятидесяти шагах от нас. С чего бы этому человеку так волноваться?

Мейжис

Скажи, дедуля, может, постучать в дверь и попросить у них свечку? Мы с тобой смертники и можем просить поблажек. Мне легче рассказывать, когда меня видят. Одними словами я не больно-то разгуляюсь. То, что ими не выразить, ты прочитал бы у меня на лице, в моих глазах и руках. Да и мне лучше бы видеть, все ли ты верно понял, а коли не понял, не объяснить ли тебе подробней.

– Полно тебе, Мейжис. Зачем нарушать их покой. Я тебя и без свечки понимаю. И на свету понимаю, и во тьме.

Ну раз так – да будет так. Добр ты ко мне, отец.

– Ты тоже добрый человек, Мейжис. Все люди хорошие, только нам двоим не повезло. Никто от этого хуже не стал, ни мы с тобой здесь, ни они там, на воле. Какие были, такие и остались.

Батюшка! Батюшка! Я рад, отченька, что мы вместе умрем. Но слушай меня. Я должен поведать тебе о доме. Обычном доме, который в людских сердцах превратился в прекрасный дворец, и о том, что из этого вышло. Слушай же.

Отец, мать и я переселились в деревню Вилькия. У самого местечка Вилькия.

– А твоя бабушка, Мейжис?

Бабушки с нами не было, она осталась на старом месте, имени которого я не помню. Вроде бы оно было где-то в Курше. Через полгода отец поехал за ней, но никого не нашел. Соседи говорили, что пару месяцев тому она заколотила досками окна и уехала к нам. Никаких известий о ней мы так и не дождались, упокой, Господи, ее душу.

Отец снял свинарник, прорубил в нем окна, и там мы прожили первый год. Отец мой – плотник, так что работы у него хватало. Ремесленники, мне пришлось в этом убедиться, никогда не останутся без работы. Кому нужен шкаф, кому кровать, кому сундук для приданого. Крестьяне могли бы и сами все это сварганить, но для этого нужно время, они с утра до вечера пропадают в полях, в хлевах, на сеновале. Отец поспевал повсюду. Ко всему прочему, он еще и колеса телегам делал. Словом, ничего плохого о нем сказать не приходится. Водки он не пил, трубку курил редко. В церковь ходил каждое воскресенье. Изредка починял там лавку, скамью или дверь, так что от церковных сборов его освободили. Копил, клал копеечку к копеечке. Копеечка, говаривал, – она рубль бережет.

– А мать, Мейжис? Ты говорил, что до того не был с ней знаком.

То-то и оно, батюшка. Не знал я своей матери, и сам не знаю почему. Впервые ее увидал, когда мы собирались в дорогу. Расскажу тебе о ней вдоволь, когда время придет. Во всей этой истории роль ее необычайно важна. Многое могло бы быть иначе, если бы не она.

Моя мать была красавицей. Я, батенька ты мой, не больно-то разбираюсь в женщинах. Не знаю, за что они ценятся, каковы их недостатки. Ровно так же, как о тебе не могу сказать, чем ты хорош, чем – нет. Но каждый ее видевший признавался, что она что-то необыкновенное. Вот и я тебе скажу то же самое.

Она была высокой, выше нас с тобой. Кожа у нее была такая же белая, как у меня, и такая же гладкая. Гладенькая-гладешенькая. Дотронься до моей кожи, батюшка, не боись, и ты представишь, какая у нее была кожа. Ноги у нее были длинные, зад чуть уже плеч, а талию ты, дедушка, обхватил бы двумя пальцами.

– Ну, а грудь, Мейжис? Грудь для женщин очень важна.

Хм. С чем бы ее сравнить? Каждая из ее грудей была величиной с кошачью голову. Хотя, честно говоря, на грудь я не обращал внимания. Зато волосы у нее были как черное пламя. Совсем другие, чем у меня. Они были похожи на ночь. Представляешь?

– Глаза, Мейжис, вот что важно. У женщин нет ничего незначительного. Ты уж мне поверь. Если бы у нас было больше времени и мы были бы не здесь, а где-то в другом месте, я бы тебе многое показал и многому научил бы. Ты еще совсем ребенок, как я посмотрю.

Мне это уже не понадобится, отец. Оставь свою науку при себе. Я тебе скажу, если бы даже случилось чудо и эти каменные стены разверзлись, а с неба бы спустился голубокрылый ангел и сказал: «Ваши грехи отпущены. Идите с Богом», я бы зубами вцепился в скамью, на которой сейчас сижу, и не сдвинулся б с места. Чистую правду говорю. Я бы заставил их меня повесить, а если бы мне это не удалось и они бы выгнали, спустив на меня собак, я бы ослеп и оглох перед тем, как уйти. Не нужны мне и твои науки.

Пустяки это, дедушка. Не гладь меня, я вовсе не волнуюсь, как тебе может показаться. Ты бы это увидел, коль была бы у нас свеча.

Значит, ты говоришь, что глаза тоже важны. Глаза моей матери были зеленые, как те стаканы богемского стекла, из которых так славно пьется водка. Зеленые, все время полузакрытые, ресницы длинные – ух! Она почти ничего не говорила. Скажет, улыбаясь, слово-другое, и баста. Она глядела на тебя, но не видела, мысли ее бродили где-то еще. Только такой я ее и помню. О чем она все время думала? Я не решался спросить, да она бы и не ответила. Это осталось тайной для всех, даже для отца.

– Чую я, Мейжис, что-то там было.

Было, было. Теперь это знаю и я. Но тогда ничего не ведал. Бывало, она что-то делает, потом забудет, уйдет. Вдруг, ничего не объясняя. А после спросит:

«Косматик, ты не помнишь, что я делала несколько минут тому назад?»

«Сушила белье, мама, – говорю я ей. – Вон и лохань стоит».

Тогда она, рассмеявшись, заканчивала работу. В иной раз, если эта работа была мне по силам, я, ничего ей не сказав, сам все за нее делал. Вот она какая была.

– И это все, Мейжис, что ты о ней знаешь?

Нет, батюшка, не все Я тебе потом еще расскажу, когда время настанет.

Так вот, поначалу мы жили в свинарнике. Казалось, все у нас идет как по маслу. Но это только казалось. Мы род, проклятый Богом, и если нам порой кажется, что все вот-вот образуется, жди какой-нибудь напасти.

Значится, на новом месте все складывалось как нельзя лучше. Отец скопил деньжат, и они с матерью решили построить дом. Этот замысел расшевелил даже мать, что само по себе было чудом, хотя ты, может быть, этого не понимаешь. Они ни о чем, кроме как о будущем доме, больше не думали. Мать вся сияла. Мысли ее перестали бродить по окраинам света, она стала разговорчивее. Но разговоры ее были только о доме. Мне что, я был мал и неразумен, и мне было все равно, живем мы в свинарнике или в настоящей избе. А они представляли все до мельчайших подробностей, знали, куда поставят горшок с цветком, куда повесят деревянную солонку, и так далее. Все то время, пока отец строил этот треклятый дом, ни о чем ином они не говорили. Не знаю, что им там представлялось, но, пока суть да дело, они были счастливы. Ты бы позавидовал такому счастью, батюшка. Улыбаются друг дружке, ходят по вечерам, взявшись за руки, как новобрачные. Ну просто загляденье, лучше некуда. Все «дом… дом… дом», да и только. Он им, видать, представлялся в мечтах дворцом, прекрасным, огромным, сверкающим, словно плывущим в воздухе. Дом им, видимо, казался вехой, от которой они начнут иначе измерять свою жизнь. Наверное, так уж суждено человеку, дедушко, – все время видеть впереди себя веху, за которой, мнится, жизнь его качнется в лучшую сторону. А потом оказывается – на-кася выкуси. Все как встарь или еще того хуже.

На постройку дома ушло полтора года. Строили кропотливо, не спеша, обдумывая каждый шаг. Наконец построили, и мы в нем поселились. Прошло еще полгода, и выяснилось, что это самый обыкновенный дом. С паутиной по углам, с печной трубой, которую приходилось изредка вычищать от сажи, с заставленной кухонной утварью печью. Просто дом, ни лучше, ни хуже других. Лучше уж был бы хуже, лучше бы строили его абы как, лучше бы отец проклинал сквозь зубы день, когда за него взялся, все было бы лучше. Лишь бы они не воздвигли дом у себя в головах. Спустя полгода миражи рассеялись, и выяснилось, что, в сущности, ничего не изменилось. Мать снова принялась блуждать в эмпиреях, снова забывала, что делала миг назад, снова глядела невидящим взглядом. Только сейчас пробивался и гнев. Она шваркала оземь тарелку, кидала метлу, хлопала дверью и, бормоча что-то невнятное, выбегала во двор. Садилась на лавку под окном и не шевелилась, пока это не проходило. Вот оно как, батенька. Зачерпни-ка мне ковшиком из ведра. Устал языком чесать, горло пересохло.

Спасибо тебе. Утолил ее, смертную. Теперь послушай, что было дальше. Так вот, мама моя эдак маялась, не находя себе места, но через какое-то время успокоилась. Казалось, произошло чудо. Но вскоре я и тот заметил, где тут собака зарыта. Едва до нашего дома долетали мужские голоса, хохот, песни, у матери начинали дрожать ноздри. Ей-богу, не сойти мне с этого места, отец. Глаза ее темнели, живот волновался, она принималась дышать чаще. Не знаю, может, от нее исходил какой-то запах, только я был слишком мал и не чувствовал, но взрослые мужики мигом его унюхали. Они намылились чаще ходить под нашими окнами, пытаясь поймать мамин взгляд. Ты понимаешь, дедушка, что это значит, когда такое творится с твоей матерью? Ладно бы, если б то была просто какая-то баба, тогда все это даже немного интересно, и совсем другая песня, когда эта баба – твоя мать. Она избегала взглядов прохожих, отворачивалась в другую сторону, но их не обманешь. Не удалось ей обмануть и себя. Я думаю, отец все понимал. Только, наверное, устал от вечной слежки, от подозрений. Видно, ему это все хорошенько приелось. Он замолчал, замкнулся в себе и сделал вид, что ничего не знает. Прикидывался спящим, когда мать в одной ночной рубашке выскальзывала в дверь и возвращалась под утро, мокрая от росы, с улыбкой на лице. Как-то раз я проследил за ней. Она ступала по полю, освещенная светлой луной, вдруг остановилась, сняла через голову рубашку и дальше пошла голая. Ночь был прохладной, я, идя впритык за ней, озяб, а она, казалось, не чувствовала холода. Дойдя до полянки, мать легла в траву и какое-то время спокойно лежала в леденящей росе. Потом принялась, охая да ахая, кататься по траве. Ровно так же, как пришли туда, следом друг за дружкой мы вернулись домой. Как тебе кажется, тятенька, почему роса так сильно на женщин действует, а? Ты же все ведаешь.

– Откуда мне знать, Мейжис. Есть вещи, которых человеку не понять, пока он не станет женщиной.

В другой раз, а было это на второй сенокос, я вновь увязался за своей матерью. В ту ночь я не мог заснуть, меня тревожили собачий лай, доносящееся издали пение косарей, стрекот кузнечиков. Слышал, как проснулась, встала и вышла во двор мать. Я пошел за ней. Как и в тот раз, она снова разделась, но на сей раз не задержалась на лужайке, а пошла дальше. Шла она напрямик, очень быстро, можно сказать – спешила. Прямо на голоса косарей. Уже были видны их костер и они сами, сидящие в кружке вокруг него. Господи, думал я, неужели она не видит, куда идет? Неужели она пойдет к ним в таком виде? Но она все видела. Когда до костра оставалось всего ничего, она выпустила из рук ночную рубашку, теперь ей вообще нечем было прикрыться. Шла она легко, упруго, даже хищно, как мне сейчас кажется. Мужчины наконец заметили ее, умолкли, а она подошла к самому костру и остановилась, вперив взгляд в огонь, вся ярко освещенная пламенем. Дальше я не смотрел. Повернулся и пошел домой. Не мог заснуть, ворочался, все думал и думал. Господи, думал я, пусть только она на обратном пути найдет свою рубашку, пусть не пройдет мимо, ее не заметив. С той ночи, отец, я больше не верю женщинам. Я начал их бояться. Ты понимаешь, где бродили мысли моей матери?

– Ты весь дрожишь, Мейжис. Брось. Я так сразу и понял. Мог бы и не рассказывать. Ну вот. Ты снова плачешь.

Бог с ним, дедунечка. Позволь мне немного поплакать. Может, когда-то считали, что мужчинам не пристало плакать. Но нынче они плачут чаще женщин. Мне ли не знать, тятенька, не зря я столько времени прожил между одних мужчин.

– Всегда так было, сыночек, только мы плачем по ночам, а женщины – днем. Вот и вся разница между нами. Успокойся, Мейжис. Не рассказывай дальше, если тебе это травит душу.

Нет, тятя. Я должен все рассказать. Иначе не поймешь, почему мы тут сидим, болтаем, ожидая рассвета.

Тебе, наверное, ясно, что однажды все должно было как-то закончиться.

– Господь наказал ее, Мейжис.

Видать, так оно и было. Мать занемогла, и вскоре любой мог видеть, что она больна. Тебе, отец, когда-нибудь случалось видеть, как все это выглядит? Нет? Ну и ладно. Мне стукнуло двенадцать, поэтому я понимал куда больше, чем раньше. Мне не надо было объяснять, что с ней. Если бы ты видел, дедонька ты мой! Моя мать гнила. Одна-одинешенька она жила в доме, о котором они с отцом столько мечтали. О чем она размышляла там, в полном одиночестве? Мы с отцом спали в его мастерской, но даже запах древесины не мог заглушить смрада разлагающегося тела. От прекрасной, как роза, женщины ничего не осталось. Отец, натянув перчатки, относил ей еду, прибирал вокруг нее. Выйдя во двор, каждый раз глубоко вдыхал свежий воздух, не мог надышаться. Наш дом начали обходить стороной. Все те, кто недавно стремились поймать взгляд зеленых глаз, разошлись кто куда, и след их простыл. Вот так-то.

Однажды утром – уже пошли осенние заморозки, и ночью желто-белая мерзлая грязь покрывала землю – нас с отцом разбудил рев пламени. Дом горел, а вместе с домом горела и мать. Мне кажется, она сама его подожгла. Кто может знать! Мы стояли и просто смотрели – слишком поздно было уже что-то делать – как вдруг услышали (а может, нам лишь послышалось?) мамин голос, зовущий отца. Я не ожидал, что он такой прыткий. А может, зрелище горящего дома (его пылавшей мечты) вернул его в прошлое и он забыл, во что превратилась мать. Только в огонь он кинулся не размышляя. Я видел, как загорелась на нем одежда, не успел он еще забежать внутрь. Только он, казалось, ничего не видел, ничего не слышал. Я понял, что моему отцу не выйти оттуда. Глядя совиным взглядом на трескучее, ревущее пламя, я не спешил ему на помощь, просто стоял, и все. Но отец оттуда вышел. Я остолбенел. Вышел с обгоревшим лицом, без следа волос, весь обугленный, мясо местами отскочило от костей и висело клочьями. Я подбежал к нему, но его тело было почти целиком из тлеющих углей. Фигура эта распростерла руки, словно хотела меня обнять, глухо просипела «Прости, сынок» – и свалилась наземь. Я наклонился. На меня глядел зеленый глаз (другой глаз выгорел). Это была моя мать.

Тогда я разогнулся и… Повремени, батюшка, не могу больше. Знай: уже больше десятка лет что ни ночь – мне снится только этот пожар. Погоди минутку, сейчас я оправлюсь.

Краем глаза я видел спешащих на помощь людей с крюками, ведрами. Несчастье сплачивает, батюшка. Тогда я выпрямился и плюнул. Я оплевал труп моей матери. Не знаю, что на меня нашло. Оплевал ее прах.

Зачем я тебе это рассказываю? Это важно, отец. Вот увидишь. Этот маленький липкий комочек, вылетевший у меня изо рта, определил мою судьбу. Послушай, что было дальше.

Люди всё приближались, от дома уже мало что осталось, а они бежали к нему, пока вдруг не остановились и не застыли как вкопанные. И тогда я увидел то, чего не видел несколько лет. Окаменевшие люди рядом со мной исчезли, а у меня перед глазами на небесах начал вертеться круг с огненными спицами. Я уже рассказывал тебе, как оно бывает.

Ну вот, тятенька, теперь ты видишь, что я нехороший человек? Чтó я тебе говорил?

– Позволь, Мейжис, мне тебя поцеловать.

А ты не боишься, дедунечка, что я могу хворать этой гадкой болезнью? Неужели тебе все равно? А может, случится чудо, и тебя в последнюю минуту помилуют? И отпустят, что ты будешь заразный делать? А, батюшка?

– Дай, Мейжис, я тебя поцелую, чтобы ты не думал, что я тебя осуждаю. Ты хороший мальчик, Мейжис. Мы должны доверять друг другу. В последний час это будет нам большой подмогой.

Будь по-твоему, батюшка, почеломкаемся.

Анус

На дубу у дороги закаркали вороны. Дерево такое красивое, ветвистое, на нем шесть черных птиц.

Когда я вновь оглянулся на фыркающих в реке лошадей, по гривам и шеям которых скатывались блестящие капли воды, весь пейзаж угас, будто облака скрыли солнце. Лошади встрепенулись, тревожно подняли головы. Нет, облака не застили солнца, оно пекло, как и прежде, но яркие цвета утра, изумруд листвы потускнели, трава слегка пригнулась, словно по ней пробежал слабый ветерок. Церковный колокол кратко негромко звякнул, казалось, что кто-то, проходя мимо, равнодушно дернул веревку. Беспокойство стиснуло мне сердце, я застонал и зажмурился.

Когда я снова открыл глаза, солнце светило, как раньше, и цвета снова были свежими и яркими, лошади пили, опустив головы. Сначала я подумал, что все это мне померещилось. Так, попав в незнакомое, чужое место, вдруг чувствуешь, будто когда-то уже был здесь, или, взявшись за какую-то новую работу, чувствуешь, что когда-то ты что-то похожее делал. Я взглянул в сторону дуба: воронов на нем не было, но я успел заметить шесть птиц, которые, маша крыльями, исчезли за холмами. Значит, это снова был знак.

И точно. Этот человек из зеленой, цвета перечной мяты, повозки, подпрыгивая на кротoвых холмиках, прыжками приближался к нам. Из его раскрытого рта тянулась тонкая, длинная, клейкая, сверкающая нить слюны, словно паутинка, из тех, что осенью, гонимые ветром, витают над голой пустошью. Мне были видны щербатые, бурые от табака зубы, бледные десны цвета дикого шиповника, напоминающие жабры несвежей уже рыбешки, язык, почему-то стоящий во рту как штык, дрожал только его острый кончик. Я не сразу понял, что человек этот кричит. Это было видно по его рту, но звук, который он с таким трудом выталкивал из легких, упадал вниз, стукнулся о грудь и рассыпался в прах. Его волосы были взъерошены, из них летели соломинки, какая-то труха, полы пиджачка развевались.

Мы стояли, смотрели на этого человека. Я застыл от неожиданности, что знак так скоро подтвердился. Иной раз проходит неделя, а то и больше. Крестная говорит, что событие происходит сразу после знака, только либо событие незначительно, и мне не удается его разглядеть, либо неприметен знак, и я не замечаю его. Она утверждает, будто я слишком юн и потому многого вокруг не замечаю. Мол, воспитание тоже меня подпортило.

Я никак не мог понять, что этот человек кричит. Мне кажется, никто не мог его понять. Вдруг мне будто клещами стиснуло горло: я почувствовал, что быть беде. Что-то дурное зреет в воздухе, набухает и рано или поздно лопнет. Не в силах совладать с собой, я закрыл руками лицо и заплакал. Отец вздрогнул, как я, когда увидел на дереве черных птиц, и процедил сквозь зубы:

– Уймись. Слышишь? Замолчи ты. Не позорь меня.

Его голос словно проторил путь для крика этого человека, и тогда наши уши поймали его перед тем, как он разобьется.

– Разбойники!!!

Левые ноги солдат дернулись, словно они вот-вот вскочат на коней, но они не двинулись с места. Отец молчал. Надо было спешить, но он нарочно медлил. Стоял и смотрел на мужчину из возка цвета перечной мяты. Я знаю: он преподавал нам урок хладнокровия. Он уверен, что никто его не понимает, но тот, кто хочет, за минуту его раскусит. Я расплакался, и теперь ему никак нельзя было спешить. Он должен был своей методой обучить меня хладному разуму, умению взять себя в руки, не поддаться панике. Вечно ему охота с кем-нибудь сражаться. На этот раз ему подвернулся я. Если бы меня не было, он пытался бы победить себя. Он таков… И пусть. Беда только, что порой он бывает невыносим. Взять хотя бы этих солдат, которых он нарочно на меня науськивает. Я его насквозь вижу. Мать мне немало о нем рассказывала.

Рядом со мною стоял низкорослый солдат по фамилии Блажявичюс, ростом не выше ребенка, отличный всадник. Он обернулся и прошептал мне на ухо:

– Не плачь, Анус. Не надо больше плакать.

Блажявичюс этот верит, что кузнечики могут скусить бородавки с пальцев. Мне стало неловко, что он обо мне заботится, и я повиновался. Убрал руки с лица и стоял, смотрел на человека с кнутом в руке. Я мог и не ждать, что он скажет. Я чувствовал. Тянущаяся из его рта слюна была похожа на коровью, когда та напьется воды.

Наконец он утер рот ладонью и по-русски сказал:

– Если вы капитан Беленицын, то почему идете с Чекишек, а не с Расейняй? Мы вас ждем на дороге в Мотишкес.

Отец наконец забыл меня и улыбнулся уголками рта:

– Я капитан Уозолс. Говорите же, ради всех святых, что случилось?

Я чувствовал, что его подмывает обернуться и проверить, гляжу ли я на него. Но он, известное дело, взял себя в руки.

– Вы прибыли вместо капитана Беленицына?

– Никак нет, я прибыл вместо себя. – Так он изволит шутить.

Человек почему-то отвернулся, и мне стало его жаль. Он принялся рассматривать своих лошадей, отошедших на обочину и пытавшихся через удила пощипать молодой вкусной травки. Потом обернулся и спокойно сказал (может, вид лошадей успокаивающе на него действовал):

– Вчера утром мы выслали человека в Расейняй позвать капитана Беленицына с его отрядом. И сегодня ждем его на дороге в Мотишкес.

– Капитана Беленицына нет в Расейняй. По моим сведениям, он где-то около Эржвилкаса. Есть сведения, что он скрывается там… А ты сам-то кто будешь, милейший?

Отец чуть не проговорился, не выдал больше, чем надо. Ему это несвойственно. Он сам так считает.

Мужчина только сейчас обратил на себя внимание. Застегнул пиджак, провел рукой по взлохмаченной шевелюре. Глядеть на людей почти так же интересно, как наблюдать за зверушками или растениями или видеть знаки.

– Мировой судья Серяджюса. Пятрас Крамонас.

Ну вот, едва он сказал о себе несколько слов, как тут же почувствовал свое положение, свои права. С его багрового лица сразу же исчезло напряжение, ноздри больше не раздувались, губы приобрели хитроватое выраженьице. Отцу такое по душе. Это сразу видно.

Мировой судья повернулся, перенял кнут в левую руку, а свободной правою пригласил отца отойти в сторонку. Отец кивнул, и они пошли к зеленому возку. Теперь они ровня. Однажды, когда отец услыхал, что фабричные с ковенских и других фабрик хотят равенства, он сказал матери:

«Равенство людей должно покоиться на разумных основах. Умный равняется с умным, глупец с глупцом. Чего хотят эти люди? Они и так равны».

– Итак, – сказал на сей раз отец, вытаскивая из-за голенища стек, чтобы руки были чем-то заняты, – ходят слухи, что в Эржвилкасе шалит Криступас Гонтас со своей шайкой. Слыхали о таком? Так вот, капитан Беленицын отправился туда. Может быть, я могу быть чем-нибудь полезен?

Судья ступал, рассекая кнутом траву. Каждый щелчок оставлял черную полосу на салатового цвета лужайке, каждый щелчок приходился мне прямо по сердцу. Кое-кто никогда бы этого не понял. О, если бы это увидела крестная!

– Чистое совпадение, что вы тут оказались, – говорил судья Крамонас. – Мы очутились в весьма щекотливом положении. Если бы не вы, право слово, не знал бы, откуда ждать помощи.

Судья умолк, и теперь и слепой бы понял, что он скажет.

– Криступаса Гонтаса нет в Эржвилкасе. Он здесь.

– Ага, – произнес отец, и я почувствовал, что его снова подмывает обернуться ко мне, но он лишь сухо кашлянул в ладонь и повторил: – Ага.

– В Серяджюсе? – спросил он через несколько шагов.

– В Бельведере.

– В Бельведере?

– То-то и оно. В поместье. За день до того или, точнее, за ночь они поорудовали в Кальвяе.

– Что они там натворили? – спросил отец, и в его голосе слышалось плохо скрываемое желание насладиться деталями.

– Как всегда. – Щелчок кнутом мне по сердцу. – Как всегда и везде. Поджигают дома. Люди бегут прочь с самыми ценными вещами и деньгами. А те все отбирают. Насилуют женщин. За малейшее сопротивление – перерезают горло. Сожжены две самые богатые усадьбы. Пострадали две женщины и одна совсем еще, кажется, девочка. Вы понимаете, что я имею в виду, говоря «пострадали». Двое убиты. Отец и сын. Пытались спасти одну из этих женщин, то ли сбежать. Сбежать они тоже никому не позволяют. Чтобы не донесли. Все продуманно и методично.

«Методично» – это из словаря отца. Методично – значит хорошо. Ему не нравится, что судья применил его к разбойникам. Он наморщил лоб и сказал:

– Сукины дети.

– Верно. Самые настоящие мерзавцы, – согласился мировой судья. – Таких, как Гонтас, повесить мало. Их надо пытать.

Так они дошли до большака. Судья зачем-то потопал, как человек, смахивающий с валенок снег, перед тем как войти в избу.

– Я бы отрезал им ноги и руки, вырвал бы языки и пустил бы жить дальше, – говорил он.

– Да уж, – ответил отец. Такие вещи ему не по сердцу – уж слишком он любит порядок.

«Я за духовные наказания», – говаривал он матери. – «Физическая расправа с преступниками негожее занятие для человека нашей эпохи. Духовная кара куда эффективнее. Но мы все еще варвары».

– И что же они учинили в Бельведере?

– Как это ни странно, там – почти ничего. Дворец сейчас пуст. Так что они просто пришли, сломали замки и вот уже второй день там живут. Окрестные жители и управляющий попрятались кто куда.

– Ясно, – откликнулся отец, а я снова увидел тех шесть птиц, кружащих в синем небе, и озноб пробежал по коже, словно я искупался в холодной воде. – Я никогда не был в Бельведере, но, на мой взгляд, окружить их там нам ничего не стоит. Ведь вокруг дворца – парк?

– Да. Веймутовы сосны, сибирские пихты, крупнолистные липы. Прекрасный парк.

– Ну что же. Поехали, – отец улыбнулся. – Если беда, надо помочь.

В этот миг он мне почти понравился. Иногда он может показаться хорошим человеком, но подобное впечатление обманчиво. Он ни хорош ни плох. Нельзя его так рассматривать. Он равнодушен к добру и злу.

Отец махнул отряду рукой, чтобы ехал следом, и сел в повозку. Его движения всегда крайне изящны. Судья взглянул на него, и я прочел в этом взгляде, как в книге: «Писаный красавец; какает, видать, тоже красивей всех».

С этой минуты судья начал мне нравиться, и я мысленно простил ему эти беззаботные щелчки хлыстом.

Мейжис

Хорошо нам тут вдвоем, правда, дедунечка? За этими стенами суетятся, дерутся, коварствуют, размножаются, смеются и плачут, а мы с тобой сидим в темноте и покое и балакаем по душам. Настала ночь, а мы не спим.

– Господь даровал человеку сон, Мейжис, чтоб он мог укрыться от дневных забот и отдохнул душою.

Ах, эти хлопоты, дедунька, эти заботы… Теперь я тебе расскажу о своих руках, и тогда ты поймешь, сколько хлопот они мне доставили. Коснись моей ладони. Видишь? Ладонь узкая, пальцы тонкие, длинные. Рука как рука, и, казалось бы, нет в ней силы, верно? Так оно и есть. Во мне всем нет никакой силы. Ты меня видел, дедусь. Но половина губернии боялась этих рук, как чумы. Можешь ли ты представить, что мужчины, крепкие, как дубы, дымят в полночь трубками, не в силах уснуть, потому что прошел слух, будто я неподалеку? Ужаснейшие воры и разбойники истово крестятся, едва услышав мое имя. Знаю, ты не веришь мне, думаешь, я хвастаюсь.

– Верю, сынка. Потому как разве сидел бы ты тут, если был годен только на то, чтоб кур красть.

Эх, если б ты мог побыть неподалеку от того места, где я проказничаю. Расскажу тебе самую малость, чтобы ты мог судить о моих руках.

Так вот, представь себе блеклый предрассветный свет, сочащийся в открытую дверь (чтоб был виден большак, если б кто вздумал зайти). Представь себе восьмерых мужиков – они только-только вернулись, ограбив поместье, в котором жили два богатых старичка. Лица у всех усталые от напряжения и бессонницы, но сейчас они довольны и чуть лениво, скажем даже – равнодушно, – пересыпают золотые червонцы. Пока они шли на дело, грабили, были как один, но теперь все позади и можно отдохнуть от единства. Оттого-то за одним столом они сидят каждый сам по себе, все порознь пьют остывшую за ночь желтоватую ржаную водку, хотя руки с кружками поднимаются одновременно и одновременно опускаются, все порознь закусывают копченым окороком цвета спелой вишни и перьями зеленого лучка, хотя и окорок от одной бараньей ноги, и лук с того же огорода. И говорят все порознь: пускай все дружно подначивают кого-то одного, но каждый говорит то, что кажется смешным одному ему; значит, и смеются все порознь.

Я не ходил с ними на дело, но кто-то из мужчин все же пододвигает ко мне кучку монет. Отмахиваюсь от них – на кой они мне сдались. Я, отец, никогда не был жаден до денег, и разбой не был для меня ремеслом, просто единственным промыслом, в котором я знал толк. Надо же чем-нибудь в жизни заняться.

Мне по душе это раннее утро, я, хохоча, раскачиваюсь в стороны, постукиваю пальцами о блестящую скамью, глаза мои скачут с предмета на предмет, прищуриваясь, когда я задерживаюсь и гляжу на что-то внимательнее, и вновь широко раскрываясь, когда взгляд безостановочно прыгает по поверхности вещей. Чуешь, тятенька, как я прыток?

Я что-то говорю мужчинам (говорю, шепелявя – с малых лет я немного шепелявлю), и один из них, раззадорившийся больше других, отвечает мне, передразнивая мою шепелявость. Казалось бы, я ничего не заметил, не обратил внимания, я и дальше ерзаю на своей скамье, а взгляд мой скачет по предметам, казалось бы, ничего не случилось.

Но нет, зрачки у мужчин понемногу расширяются. Сам я ничего плохого не чувствую, а они уже видят. Дяденьки эти смотрят на мои руки, и губы их покрываются белесой плесенью. Руки, щупавшие и ковырявшие древесину скамьи, теперь лежат смирно. Я еще ничего не подозреваю, а они уже знают, что мои руки берут меня под свою власть. Ладони, тятенька, успокоились настолько, что, кажется, даже кровь не течет в их жилах, кажется, они умерщвлены, кажется, они единственная неподвижная вещь в этом огромном мире, где все движется, бежит, падает, рождается, уносится, шевелится, плывет, ползет и так далее. Бездействие моих ладоней и пальцев отдает мерзейшей стужей, небытием. Белые застывшие руки – знак смерти.

Тебе, дедушко, покажется, что мое тело, мой мозг противятся странному покою рук. Мускулы, кости из последних сил напирают, надвигаются на хлад, объявший руки. Все тщетно: покой моих рук подчиняется только дьяволу, только «нет», и притязания любых жизненных духов, кричащих «да», заранее обречены на провал.

Ни один из мужчин, рассевшихся вокруг стола, не думает об этом. Мои руки, стынущие на бурой скамье, исподволь сковывают их движения, парализуют мозг, словно взгляд ужа, заставляющий окаменеть мышь. Мои руки перечеркнут жизнь одного из них. Что-что, а это они знают точно.

Когда руки наконец приходят в движение, то кажется, что они едва шевельнулись на скамье, и больше ничего, чуть шевельнулись, и только. Но почему тогда красная, густая, как речной ил, кровь льется из перерезанного горла на стол, на перья лука, на окорок, тихо омывает монеты и нарезанный зернистый хлеб? Отчего она льется по каменному полу куда-то под порог?

Вот какова дьявольская сила моих рук. Мог бы ты это себе представить, батюшка?

– Признайся, Мейжис, это ты поджег отчий дом.

Забудем это, отец. Это случилось так давно, что мне ни за что не вспомнить, как там было на самом деле. На свете и без того много чудес.

Капитан

Сдается мне, что мировой судья принадлежит к определенной разновидности людей: «Работа, сделайся сама». Такие люди, чуть подвернется возможность, бросают работу, искренне веря, что и на сей раз ее обязан делать кто-то другой. Мировой судья вроде нашего никогда не возьмет нескольких жителей своего городка и не попробует разобраться с мерзавцами, хозяйничающими в его уезде. Я понимаю, что одни люди созданы для действия, а деловитостью других вам не наполнить и горохового стручка. Но мировой судья Крамонас – настолько своеобразный тип, что, видно, у него одного добрые намерения буквально бьют через край, лишь бы избежать действия. Одним словом, подобный человек приложит все усилия, все свое хитроумие, чтобы найти добровольца, способного срубить дерево, вместо того чтобы срубить его самому. Бывают и такие.

– Сдается мне, у нас есть время заглянуть к нам, – говорит он. – Разбойники, думаю, никуда не денутся. Наверняка им известно, что капитан Беленицын разыскивает их на околицах Эржвилкаса. Отобедаем. Отдохнем. А тогда уже можно будет и за работу взяться.

Браться, конечно, придется мне. На кой черт ты сам-то так спешил, если мы еще и отобедать успеем? Боялся, чтобы мы не прошли мимо.

Господи, ужели его домашние не унюхали, как от него несет потом? Симпатичный человек, но запах мог бы приберечь для себя одного.

– Таково мое мнение, – говорит судья.

– Нет уж, позвольте, так делать негоже, – надо преподать ему урок исполнительности, небольшой такой, ласковый. – Прежде я обязан закончить дело.

Как я хотел бы хоть на полчасика оказаться под чьей-то крышей, в прохладной комнате, где глаза мои отдохнули бы от яркого света и мучительных майских красок.

– Много там этих сукиных детей?

«Сукины дети», пожалуй, – единственное крепкое словцо, которым я порой потчую окружающих. Мне достаточно его одного, в него я вкладываю все свое презрение и брезгливость. Тем, кто меня давно знает, это известно, они понимают, что оно заменяет мне всю хулу на свете. Мы же, в конце концов, умные люди и можем обойтись без ругательств. Госпожа Беленицына однажды изрекла (капитан мне рассказывал):

«Этому Уозолсу следовало бы поступить в духовную семинарию. Какой из него солдат, если он не умеет сильно презирать или ненавидеть?»

«Почему ты так думаешь, дорогая?» – поинтересовался Беленицын (я уверен, что при этом он перекусывал нитку, потому что пришивать к мундиру пуговицы ему приходится самому).

«Сколько там у него злости, если вся она умещается в одно-единственное выражение „сукины дети“».

«Порой он еще говорит „бестия“, моя радость».

Господи, он из этого анекдот смастерил.

– Семь или восемь, – говорит судья. – Больше не наберется.

Мы едем через мост, глухо стучащий под колесами. Владелец моста с обвислыми белыми усами печально провожает нас глазами: армия за переезд не платит.

– Нас было человек пять-шесть, не меньше, – бурчит судья. – Завидев ваш отряд, я отослал их домой.

А то как же.

– Но если нужно, я могу их снова собрать.

Что он, мысли читает?

– Справимся. – Я достаю из кармана белый носовой платок с ровной синей каемкой, утираю лоб.

– Надо ли и мне идти вместе с вами? – судья спрашивает, глядя прямо перед собой, а затем на всякий случай добавляет, обращаясь уже к лошадям: – Н-но-о.

– Как вам угодно. – Мой голос великолепно безразличен, и теперь, кажется, ему уже и впрямь неловко. – Только вот о чем я хотел бы вас попросить. Вместе со мной в отряде находится мой сын, совсем еще ребенок. Мне хотелось бы пока оставить его здесь.

Милейший человек, но даже не подозревает, как я с ним играю. Вот он и рад передышке. Психология крокетного мяча.

– Да, да. Какой вопрос. Обязательно оставляйте. Моя жена за ним присмотрит. Понятное дело, мальчика нельзя пускать в такой поход. У нас прекрасный сад, пускай он там поиграет.

Экий простак.

– Он не так мал, чтобы за ним надо было присматривать. Я всего лишь хотел, если это не затруднит вашу честь, оставить его здесь.

Когда разговор заходит об Анусе, я чувствую во рту неприятный привкус молозива. Я был бы счастлив оборвать разговор, но судья уже рад-радешенек, найдя тему для беседы.

– И как это вы не боитесь брать своего ребенка в такие походы? Опасно ведь, опять же – усталость…

– Пускай привыкает, – говорю ему, не желая ничего объяснять.

– Готовите к военному поприщу?

– Так точно. – Я уже не знаю, как закончить неприятный разговор.

Однако судья, видно, сам успел ощутить мое нежелание его продолжать. Только он, видимо, неверно его расшифровал, приписав моей осторожности.

– Если вы не против, я поеду в Бельведер вместе с вашим отрядом. – Каждое слово мировой судья выталкивает изо рта через силу.

– Как вам будет угодно. Мы пойдем пешком. В парке верхом не разъездишься.

– Вы совершенно правы. Я пойду с вами.

Вот уже повозка грохочет по мостовой Серяджюса, и даже рессоры не спасают от тряски. Пропорционально такому сотрясению мое спокойное лицо утрачивает строгость, ибо кожа лица и мускулы дрожат в такт колесам. Я ощущаю неловкость. Щеки и губы мирового судьи клацают еще призывнее. Повозка тарахтит по улице, следом за ней, метрах в двадцати, шагом едет отряд. То в одном, то в другом окне раздвигается белая занавесочка, высовывается человеческая голова, затем на подоконник опускаются локти – людям любопытно. Заслышав о разбойниках, все укрываются в домах. Вполне человечная привычка – прятаться от несчастья у себя дома. В своей норе. В себе, хотя именно там легче всего с ним расправиться. Тактика Криступаса Гонтаса на этом и основана. Как он сделал такое открытие? Не сомневаюсь, что совершенно случайно, – разве эти сукины дети умеют мыслить? Открытие, надо сказать, успешное, действует безотказно. Почувствовав, что дом горит, человек всегда хватает самое ценное, пытается это спасти. Обычно самым ценным считают деньги. Ни разу не были ограблены те усадьбы, в которых есть малолетние детишки. Что ж, это понятно. Ведь тогда люди бросились бы спасать из горящих домов своих деток, а какая Гонтасу от них выгода? Гонтас, должно быть, баснословно богат. Чего еще ему надо? Почему он не бросает своего ремесла? В конце концов, это его дело. Теперь уже трудно бросить. Теперь уже мы заставим его бросить все на свете ремесла. Упокой, Господи, душу его – вот единственные слова, которыми мы напутствуем этих бестий.

– Тпру-у-у, – произносит мировой судья, и повозка останавливается у моста через Пьештве. Речка, текущая по зеленоватым камням, чистая, как слеза, и мелкая, как ручеек. Уже с дороги видны отряды рыбьих мальков, вьющиеся вокруг камней. Речка по обоим берегам обросла ольхами, среди которых торчат стожары малины и крапивы.

– Мы пьем воду из этой речки, – почему-то с гордостью объясняет судья, а я согласно киваю. – А там, выше, – мое хозяйство.

Поднимаю глаза. Усадьба высится на плоском откосе. Дом с крашенными белым ставнями, вокруг сад – яблони, вишни, смородина, ульи, тропинка ведет через сад – наверное, к хлеву и к сеновалу.

– Анус! – негромко зову я.

Он неловко съезжает с коня и идет ко мне, ведя животное на поводу. Лицо потное, волосы тоже мокрые, слипшиеся. Меня невольно передергивает от брезгливости.

– Мы должны выполнить свою работу. Ты останешься здесь и подождешь, пока мы закончим.

Понял?

Анус кивает. Я гляжу на судью и вижу в его глазах удивление. Имя этого ребенка всегда кажется людям странным (я-то уж точно здесь ни при чем). В зрачках судьи легко читается: «Поди придумай такое имечко. Эти военные так задирают нос, что даже своим детям не могут дать человеческого имени. Анус. Экий кунштюк». Вполне возможно, я ошибаюсь. Быть может, его удивило вовсе не имя, а внешность. Однажды я слышал, как аптекарь сплетничал со своим братом – оба глядели на Ануса. Брат аптекаря сказал:

«Странный какой-то юнец. Мне не хотелось бы так думать, но, видно, у него не все дома».

На что аптекарь отвечал:

«Мне довелось видеть картины старых мастеров, дети там напоминают идиотов. Сразу не поймешь чем. Но посмотришь подольше, и становится понятно. Это потому, что лица у них как у взрослых».

– С тобою рядом здесь будет женщина. – Я, чтобы удостовериться, поднимаю брови и гляжу на судью, он утвердительно кивает. – Здесь будет женщина, которую тебе должно во всем слушаться. Если захочется пить, попросишь у нее. Кушать еще рано. Если предложат, ты вежливо откажешься. Понял? Все.

Теперь в глазах судьи начертано: «Господи ты боже мой!» Пусть себе думает, что ему заблагорассудится. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– Куда бы нам привязать коней?

– Вон туда, – он указывает на два длинных бревна, специально приспособленных для этой цели.

– Всем спешиться и привязать коней, – говорю я солдатам.

Они вымуштрованы что надо, им нравятся краткие, ясные приказы. Я чувствую, что и сам им нравлюсь. Моя аккуратность, можно даже сказать – элегантность действий, исподволь вызывает у них наслаждение. Я это вижу. Однако на этот раз, быть может, из-за жары, а может, потому, что сейчас нам придется идти и, без сомнения, стрелять, движения их медлительные, вялые. Запомним это.

Мейжис

Нет, батюшка, не знаю я. Не было у нас в Бельведере никаких дел. Просто мы долго жили в одном месте, в Станиславском лесу. Потом нам сказали, что в округе показался Криступас. Все случилось само собою.

– Это ты про Криступаса Гонтаса, Мейжис?

Так, дедонька, про него самого. Ты о нем наслышан. Бесшабашный такой человек, незлой, только что касается денег – бессердечный.

– Ах, Мейжис, Мейжис… Не следовало тебе к нему ходить.

То-то и оно, батюшка. Пошли мы, значится, в Бельведер, выпили водки, долго плясали, потом толковали меж собой да пели. Поместье пустое, хоть шаром покати, управляющий и все окрестные жители попрятались кто куда. Даже нам, в отряде, поместье казалось слишком пустым. Не очень-то там было уютно, и следовало тотчас же оттуда уйти. Зря мы там засиделись. Может, хватили лишку…

Утром меня разбудил звук, похожий на щелчок хлыста.

– Выстрел?

Он самый, деда. Я встрепенулся и увидел Гонтаса, стоящего у окна с ружьем в руках.

«Вставай, Мейжис, – говорит он мне. – У нас уже по одному убитому с каждой стороны».

Он улыбался, отец, половина его лица была освещена солнцем, и он казался красив, словно граф, рано утром охотящийся на павлинов через окно своей спальни. Борода придавала его лицу какой-то святости, батюшка.

И вот, дедусенька ты мой, солнышко, утречко, синее небо в окне, Гонтас с сияющим лицом… Я и сам почувствовал себя графом. Ничего поначалу не понимал:

«Что случилось? С какой еще стороны?»

«Солдаты», – говорит Гонтас, смеется и снова заряжает ружье.

Там было три десятка солдат, тятя. Специальный патрульный отряд. Тридцать отличных армейских ружей против наших подержанных ружьишек. Эти хлопцы, дедуля, просчитали нас, как цыплят, запутавшихся в конопле.

– А ты, Мейжис? Эдак попасться с твоей-то резвостью!

То-то, батюшка. Я и сам голову ломаю, как оно могло так случиться. Просто не понимаю. Кто-кто, а я уж точно обязан был выскользнуть у них из когтей. Ах, дедонька, это судьба, не иначе. Другого объяснения не найти. Видно, так уж у меня на роду написано.

– Свою судьбу мы заслуживаем, Мейжис.

Значит, я уже ради этого утра отслужил сколько надо. Ничего не попишешь. Обрати внимание, дедушка, на этот момент моей истории. Оттуда, что бы ни случилось, все будет вести меня в этот каменный мешок, к тебе, дорогой мой. А наутро – на виселицу. Не знаешь, скоро светать начнет? Теперь уже точно было бы большой глупостью, если б я тебе не успел всего рассказать.

Целую ночь мы проторчали на великолепной бельведерской конюшне. Если б ты видел, батюшка, эту конюшню! Узкие оконца в форме креста, лепные стены. Не конюшня, а форменный дворец.

Едва они нас свели туда, всю нашу пеструю лихую грязную шайку, я тут же отделился от остальных. Все сразу же разлеглись или уселись на полу (лошадей здесь давно не держали, потому не было ни сена, ни соломы, ни навоза, лишь запах пыли да голубиный помет. Голуби свивали себе гнезда и изредка всплескивали крыльями, перелетая с одной балки на другую). Большинство разбойников молчали, лишь кто-то возьмет да выругается, потирая избитые места.

A я, батюшка, я совсем иначе себя вел. Что-то со мной случилось. До тех пор меня никому ни разу не удалось поймать, и я просто взбесился. Приятели мои равнодушно глядели, как я, едва очутившись на конюшне, начал рычать и быстро лазать по стенам и стропилам, ища прореху, через которую можно было бы вылезти наружу. Посмотрев на остальных, можно было подумать, что они даже довольны, что все это позади – набеги, прятки, перебеги с места на место, – такие они были выдохшиеся и прибитые: уверены, что все уже, конец. А я – нет. Бормоча что-то себе под нос, я рыскал по всему пространству конюшни, ползал по полу, карабкался под потолок, не в состоянии успокоиться, не желая поверить, что я в неволе, в заточении, под замком. Разбойники устали уже на меня смотреть, а я все трепетал, как рыбешка, казалось, не могу остановиться, даже если очень захочу, внутри меня должна была раскрутиться какая-то пружина, но все никак не раскручивалась. Не находя ни малейшей лазейки, батюшка, я будто ослеп, начал биться всем телом о стены, я просто не видел их: иду, иду, брякнусь о каменную кладку, или бревно, или кормушку, вовсе их не замечая, падаю на землю, встаю, бреду в обратную сторону, если попадется человек, лезу на человека, снова падаю, встаю и снова иду. Люди нехотя отходили в сторону, уступая мне дорогу, потому как страшен я был в таком виде, опять же что поделаешь: пускай его идет, пропустим, от беды подальше. Быть может, пружина у меня внутри так бы никогда и не раскрутилась, пока я не свалился без дыхания, этаким сломанным устройством, испорченной куклой, загнанным зверем. Да только вскоре, батюшка, показались солдаты с железными оковами и всех поставили в колодки, чтоб не сбежали, когда придется вести на допросы. Когда меня вязали, я не противился, казалось, даже не вижу солдат, не понимаю, что происходит, только озираю потолок, словно прикидывая, куда бы мне вылететь, если уж ногами выйти невозможно. И все бормочу, бормочу что-то, сам не ведая что, изредка рыча.

В наручниках, в колодках я пытался идти, но падал, вставал, снова падал, каждый раз стеная, но не от боли, скорее от удивления: что происходит, как это у меня ноги свело? Тогда на минуту у меня просветлело в глазах, я уковылял к нише в стене, сел поодаль от других, скрючившись, свесив руки, пальцы которых, словно принадлежа другому телу и повинуясь приказам другой головы, очень нежно и осторожно катали мелкие камешки и подсохшие катышки навоза.

Больше я не рыпался, отец, сидел себе, прислонившись к стене, вперив устрашающе пустой взгляд в пыльное окошко. Моим товарищам по несчастью я, наверное, напоминал побитую овчарку, бегающую по кругу с высунутым языком. Я сломался, батюшка. Ты меня понимаешь? Каждые несколько минут тело мое сжимала судорога. Конвульсии стискивали дрожащие мускулы и грудную клетку, позвоночник выгибался вперед, треща и пища, словно несмазанный, челюсть совсем отвисла, чуть не касаясь груди, и приятели мои видели пену и коричневые зубы у меня во рту. Лишь одни мои руки во всей этой агонии были исполнены покоя, тонкие пальцы медленно двигались, заботливо ощупывая каждый бугорок земли, каждую соломинку, до которой могли добраться.

Муки мои, батюшка, невозможно описать словами, они даже мне самому были малопонятны, ибо как возможно так страдать тому, кто не раз причинил столько мучений ближним. Ведь, претерпевая такие страсти, можно сказать, – учась терпеливо мучиться, я, казалось, и цветка не смог сорвать, не терзаемый совестью. Кое-кто из заключенных порывался мне помочь (может быть, даже не из жалости, а от подобострастия), но не осмелился. Да, батюшка, страх. Меня боялись. Даже Криступас Гонтас, бывший ничуть не меньшим, а может, и большим злодеем, чем я, и тот боялся меня. Из опасения утратить авторитет Гонтас сидел, привалившись к стене, и улыбался, не говоря ни слова и не встревая в споры. Но глаза его бдительно, внимательно следили за мной сквозь полуопущенные ресницы: Гонтас меня боялся.

С наступлением сумерек, слыша треньканье солдатских котелков во дворе, заключенные встрепенулись. Они были голодны и теперь проклинали не только свои ушибы, но и солдат, из-за которых они должны помирать с голоду.

– Эй, слышь, они хотят нас голодом уморить?

Лишь я один, содрогаясь от странных конвульсий, не обращая внимания ни на голод, ни на жесткий пол, просидел всю ночь напролет в той же позе. Ничто не изменилось даже тогда, когда на заре ворота открылись и грубый голос рявкнул:

«Мейжис! Шевелись ты, сукина скотина».

У ранних утр, дедонька, есть свой неповторимый запах. Он похож на жасминовый или на запах растертых между пальцами листиков руты. Я почуял его, едва выйдя в ворота конюшни, и сразу же успокоился. Поднимаясь по дворцовой лестнице, услышал:

«Ввести его!»

Меня ввели внутрь. В зале, где в ту ночь спали мы с Гонтасом, сидели мужчина в мундире капитана и мальчик лет пятнадцати, примерно моего роста. Мальчик мне сразу понравился. Господи Боже, отец, ты увидишь потом, каким роковым для меня оказалось присутствие там этого мальчика.

– Какой еще мальчик, Мейжис? Откуда там мог взяться мальчик? Ты его, часом, не выдумал? Может, твои измученные глаза приняли за мальчика какую-нибудь тень или брошенную на стул одежду?

Нет, батя. Там на самом деле был мальчик, по виду еще глупенький, но глаза выдавали в нем острый ум. Как выяснилось в дальнейшем, он был капитанским сыном. Имени его тебе в жизни не отгадать.

– Ну-ка, Мейжис?

Его звали Анусом. Чистая правда, деда. Мне довелось встретить пса, названного Никем, и корову с совсем уж диковинным прозвищем, но живого существа с таким именем я больше ни разу не видел. Когда меня ввели, он мне улыбнулся.

Я думал, они начнут дознание, но, оказалось, совсем не за тем меня вызвали.

– Чего ему, Мейжис, от тебя понадобилось? Что может быть нужно владетельному господину от такого простого парня, как ты?

Он хотел, чтобы я встал к нему на службу. Понимаешь, он был обо мне наслышан, знал, какой я шустрый, какой проворный. В Чекишке, по его словам, поймали злодея, Черного Казимира, которого следовало как можно быстрее доставить в Каунас. У него не было годного для этого человека, и вот он вспомнил про меня. Он так и сказал: если я отведу в Каунас этого разбойника, которого надо как можно быстрее туда доставить, и вручу начальнику тюрьмы письмо, мне все простится. Все мои прегрешения. И я смогу начать жизнь заново. Конечно, я мог отказаться. Но решил рискнуть. Сидя на этой конюшне, я понял, что мои махонькие ресурсы удачливости и счастья иссякли. Не осталось их у меня ни крошки. А когда у тебя нет ни капли счастья и удача от тебя отвернулась, долго разбойником не пробудешь. Той ночью, на конюшне, я с сожалением подумал, что мне раньше надо было завязать с этим ремеслом. И вот подвернулся удобный случай. Я согласился, батюшка.

– Но ведь, деточка ты моя, как бы ты ни был прыток, куда тебе уследить такой путь за человеком, знающим, что его ведут на виселицу.

Сущая правда, отец. Но я должен был вести его не один. Капитан снарядил солдата мне в подмогу.

– Ну тогда совсем другое дело, Мейжис. Тогда стоило попробовать. Только, ты не подумал, что тебя могут обмануть?

Нет, тятенька. Твоя правда, мелькнула у меня такая мыслишка. Но этот хлопчик, Анус этот, с таким искренним сочувствием на меня смотрел, что мне стало ясно: подлога здесь быть не может. Все у меня пойдет как по маслу. То, что капитан позволил мальчику там сидеть, для меня было величайшим доказательством. Никто ведь не позволил бы своему ребенку смотреть, как человека обманывают.

– Но он ведь тебя все равно обманул, Мейжис. Иначе тебя бы здесь не было, верно?

Погоди, не спеши, отец. Все не так просто. Капитан тут ни при чем. Сам Бог не хотел, чтобы у меня все складывалось к лучшему. Дай рассказать до конца.

– Говори, Мейжис, говори. Я места себе не нахожу, так хочется узнать, что дальше-то было. На, глотни еще водички.

Спасибо тебе, отец.

Так вот. Через добрых часа два мы и отправились. Я получил солдатский мундир, вещмешок, фляжку, немного еды и ружье со штыком. В такой одеже, с такими вещами я начал жить заново. Кроме меня, заключенного гнал некий Лашукас, упокой, Господи, его душу. Мы вышли, когда все еще спали.

Спустились по крутым ступеням с Бельведера. Перед тем как спускаться, я обернулся. Мне показалось, что кто-то глядит мне в спину. В окне, тятенька ты мой, стоял этот самый Анус и махал мне рукой. Добрый хлопчик.

Вот что я сейчас подумал, дедонька: жизнь моя похожа на вентерь для ловли рыб. Поначалу, едва в него попадешь, он широк, и, кажется, нет у него ни конца ни краю. Потом помаленьку начинает сужаться. Ты идешь в его глубь, а он все уже и уже, пока наконец не замечаешь, что он не бескраен, что у него довольно ясные границы слева, справа, вверху и внизу. Чем дальше живешь, тем ýже становится вентерь. Когда я попал на эту конюшню, мне следовало это понять и больше уже не надрываться. Но я-то ведь думал, что из вентеря можно вылезти. А на деле только углублялся и углублялся в его нутро, он все сужался, пока я не очутился в последней точке – в конце вентеря, в нашей с тобой темной каморке. Понимаешь ли ты, отец, что я хочу сказать?

– Понимаю, Мейжис. Да только не у одного тебя жизнь такая, у всех нас. Все мы дошли до конца вентеря, но те, кто не слеп, видят, что на конце этом есть махонькая дырочка, нарочно сделанная для того, чтобы из вентеря выйти в широкую реку.

Не-е-ет, батюшка, слепы как раз те, кто видит эту прорезь, потому как в лучшем случае это выход в следующий мешок вентеря, куда больший нашего. И если сейчас еще может случиться чудо и ты отсюда выберешься, то после уже этого сделать не сможешь. Оттуда не смоешься, ровно как рыба не находит дыры, сквозь которую она туда попала.

Итак, дедонька, я, дурак, верил, что иду вперед, а на самом деле только лез все глубже. Мы спустились с Бельведерского холма, а я сам себя не помнил от радости, что все так образовалось и я свободен. Свободен, папенька. Мне не надо было даже стараться, я мигом забыл все свое прошлое, раскрыл, как лопух, глаза и уши, стараясь набраться новых впечатлений, на которых, мне казалось, будет держаться дворец моей новой жизни. Тебе это ничего не напоминает, тятенька? Не похожа ли эта вера на надежду бедного моего, ныне покойного, отца, что с новым домом начнется и новая жизнь? Смею ли я думать, отченька, что я не такой, как те, от которых произошел? Мы шли по траве, и я впервые после долгого времени не опасался, что невинная зеленая травушка обагрится из-за меня кровушкой из-за того, что мне что-то не понравилось. В эту минуту, папенька, я верил в себя, верил, что заживу в этом новом дворце – да еще как! – даже если бы мне пришлось отрубить себе ради этого обе руки. Из глубин ночи я вышел прямо в сверкающий день, так мне казалось. Сущая правда, отец: я вышел на лужок, остановился, возвел глаза к небу и первый раз на своем веку поблагодарил Бога за то, что он наконец-то увидел меня. С тобой, наверное, никогда такого не случалось.

Потом мы прошли пастбища, дошли до Немана и потопали по мокрому прибрежному песку, на который весенний паводок принес и оставил засохшие веточки ивы, увитые водорослями, побуревшие шишковатые корни аира, пучки травы, обломки досок. Как мне все это было знакомо, батюшка, как близко! Новая жизнь моя началась с воды, с реки, и я лишний раз поблагодарил за это Господа нашего.

Я жмурился от сверкающей ряби на воде, обнюхивал ветер, пронизанный запахами смолы и рыбы, доносящийся с того берега Немана, из Крюкая, где живут рыбаки, где мастерят и смолят лодки. Каждый запах, каждый цвет и звук были для меня иными, чем раньше. Сейчас, когда рассказываю тебе, я снова переживаю эту радость. Такая она была сильная, что даже память о ней может сделать меня счастливым. Ах, батюшка, батюшка…

– Ты, Мейжис, знай рассказывай, не морщись. Береги время, я за тебя повздыхаю-поохаю, а ты выкладывай, что накипело… Сдается мне, на востоке уже светлеет.

Лашукас этот, которого отрядили вместе с нами, был такой чуть горбатенький, оттого спина его казалась узкой, как у рыбы, но руки у него были обезьяньи, невероятной силы, могли и медведя задушить. Черный Казимир роста был невысокого, но и не слишком низкого, с куцыми усиками, и вообще больше похож на портного, нежели на разбойника. Он хвастался, будто он очень меткий стрелок: как возьмет в руки ружье, из его голубого глаза протягивается белая серебряная нить до самого центра мишени.

Настоящая фамилия Лашукаса была Пиворюс, а родом он был из Пасвалиса. Он то и дело заводил речь о пиве и тогда несколько минут цокал языком от удовольствия. Упокой, Господи, его душу. Это он нес письмо капитана, которое мы должны были вручить в Ковне.

«Тебе, Лашук, не страшно было, когда узнал, что придется со мной идти?» – спросил я у него, озираясь на норы пещерных ласточек на твердом глиняном обрыве.

Идучи вдоль Немана, мы дошли до холма, выскочившего, как фурункул, на ровном месте. Один его склон был размыт приливами, словно ножом отрезан. Там ласточки и жили. Помнишь, папенька, рассказывал я тебе про ласточек? Ну вот, и тут снова ласточки. Это показывает, что другая жизнь, даже если бы она и вправду началась, ничем не отличалась бы от прежней, потому как уже с самых первых примет многим напоминала начало той, старой.

«Нет, – Лашукас оглядел меня с головы до пят. – С чего бы мне тебя бояться? Я тебя сильнее. А кроме того, если б ты надо мной как-нибудь подшутил, то один бы этого, – он показал на Черного Казимира, – не довел бы. Тебе бы хуже было».

«Твоя правда», – пробормотал я.

«Давай поборемся, – не унимался он. – Посмотрим, кто сильнее».

Но я уже успел о нем забыть, и он, наверное, обиделся.

«Залезу туда посмотреть, – говорю, мне тогда казалось, что нет ничего важнее ласточек. – А вы здесь подождите. Или нет. Лезьте наверх. Этот холм называется Палоцюс, „дворец“ то есть. Я вам потом одну такую диковинку покажу».

Опираясь на ружье как на посох, я начал карабкаться на склон. Ласточки, крича, всей стаей принялись кружить вокруг моей головы. Их была добрая сотня, отец, и они на лету задевали крыльями мой затылок и лоб. Но я, не обращая на них внимания, все равно карабкался вверх. Лез я очень проворно, хотя на спине у меня был вещмешок, а в руке я держал ружье.

Лашукас с Черным Казимиром обошли холм с другой стороны и пологим склоном быстро взобрались наверх. Я слышал, как они шептались:

«Как он тебе?» – спросил Казимир.

«Да так, ничего. Задается вот только. Подумаешь… Стану я его бояться. Но вообще ничего».

«Вы бы лучше развязали мне хоть немного руки. Совсем затекли».

«Когда будем Дубису вброд переходить, развяжу. Сейчас ничего не выйдет. Видал, как он глаз с тебя не спускает?»

Я тем временем, цепляясь за выступы склона, добрался до нижних нор и, окруженный ласточками, остановился передохнуть. Огляделся. За краем Палоцюса виднелась часть городка Серяджюс. Городок еще спал, но женщины, видно, уже вставали, чтобы присмотреть за скотом – слышалось звяканье ведер в хлевах. На мосту через Дубису, в версте-другой от моего холма, я видел одинокую человеческую фигуру: хозяин моста уже был на посту; рядом с ним стояла жестянка для сбора пошлины.

Подождав минутку, я попытался сунуть в нору руку, но она была слишком узкой. Тогда я нашел другую, пошире, но эта была куда глубже, и я не нащупал стенки. Где она кончается?

«Бог с ними», – пробормотал я, спустился с обрыва и подошел к Лашукасу с нашим пленным.

«Если мы и дальше будем так идти, то никогда не дойдем», – сказал Лашукас.

«Куда спешить? Успеется», – вымолвил Казимир.

«Тебе-то, конечно, спешить некуда, – ответил Лашукас. – По тебе виселица плачет. А зачем нам с Мейжисом тягаться-то?»

«Сейчас тронемся в путь, Лашукас, – сказал я. – Только покажу вам одну вещь».

Весь холм, прозванный Палоцюсом, порос травой. Заросла ею и когда-то оставленная здесь, а после, видать, забытая судоходная утварь, красные и белые речные бакены, о цвете которых можно было лишь догадываться по оставшимся в нескольких местах заплаткам краски (дождь с ветром постарались, чтобы краска потрескалась и отлупилась, осталась одна серая щербатая древесина), два ржавых якоря, один поменьше, другой побольше, наполовину вросшие в землю (слишком большие для лодок, иначе серяджюсцы давно бы их оприходовали), обрывки сгнивших веревок.

«Это ты и хотел нам показать?» – едко спросил Казимир.

Но я ничего им не ответил, только пошел на другой конец холма и отбросил ногой несколько камней и кирпичей, сложенных маленькой горкой. Тогда, поискав глазами, нашел палочку и воткнул ее в землю. В одном месте палочка вошла без труда.

«Гляньте», – сказал я с гордостью.

Лашукас с Казимиром наклонились и увидели зияющую в земле дырку с кулак величиной. Казимир присвистнул, Лашукас поцокал языком, как будто говорил о пиве.

– Мейжис, детонька, так ли это важно? Смотри, небо и впрямь светлеет.

Потерпи, тятенька, мне кажется, что важно все, как, к примеру, ты говорил, что у женщин все важно.

«Что это»? – спросил Лашукас.

Я взял небольшой камешек и кинул в дырку. Поначалу ничего не было слышно, но через мгновение камешек стукнулся о камень или кирпич, а потом послышалось эхо – он шлепнулся в воду.

Это мне один такой показал когда-то, тятя. Говорит, там подземелья, полные золота, горящего по ночам.

«Интересно, что там внутри», – с любопытством сказал Черный Казимир.

«Ты того… поменьше интересуйся, – откликнулся Лашукас. – Когда вздернут тебя в петле, еще и не то увидишь», – но ему тоже было любопытно, что там, внутри холма.

Мне было жаль Казимира (теперь у меня было полное право его жалеть):

«Зачем ты так. Он и сам понимает. Легко ли ему сейчас».

«Ну-ну», – сказал Казимир, отвернулся и попытался насвистывать песенку, но у него не слишком-то получалось.

«Может, ты его отпусти, и дело с концом», – нашелся Лашукас и делано рассмеялся: он все еще мстил мне.

«Нет. Отпустить никак нельзя».

А лучше б отпустил и пошел своей дорогой. Куда там! Я думал только о себе. О своем спасении в этом мире.

В этот миг я вспомнил капитана и почувствовал большую благодарность к нему за то, что он доверял мне. Впервые за долгое время я мог стоять, освещенный дневным светом, ни от кого не прячась, никого не боясь. Я мог перейти поле, не опасаясь засады. Раньше, всеми гонимый, батюшка, я чувствовал себя свободным и таился, не позволял себя поймать, чтобы не потерять этой свободы. Теперь, никем не преследуемый, я почувствовал себя еще свободнее, и меня охватила великая радость. Теперь так будет всегда, думал я с боязливым трепетом. Для меня непривычными были «всегда» и «будет». Я разучился думать о будущем. Не осмеливался о нем думать, не строил планов. И сейчас мне трудно было осмелиться… так жить. Я знал, что у меня есть на это право, и все же… Я думал: пора идти, капитан поверил в меня, рассчитывает на меня, потому надо как можно скорее загнать этого Казимира в Ковно. Лишь бы Лашукас не потерял депеши. Если письмо пропадет, никто не сможет донести господину губернатору, что капитан мне доверяет. Тогда меня уже точно повесят. Представив, что меня могут наказать сейчас, когда я испытал всю сладость свободы и принял решение начать новую жизнь, я ужаснулся.

«Ну, пошли, – сказал я. – Хватит, насмотрелись уже».

И пока мы спускались, добавил:

«А может, дай я это письмо понесу, а, Лашукас? Боюсь, ты его потеряешь. И тогда… сам понимаешь».

«Нет, Мейжис. Письмо мне изволил подать сам капитан. Ты понесешь его, только если со мной что случится, – потом успокаивающе добавил: – Не трусь, Мейжис, я не потеряю».

Тут Казимир встрял:

«Расскажи нам, Мейжис, лучше что-нибудь про эту дырку».

Я не знал, как поступить. Только теперь я понял, что Лашукас этот не отличался умом и ничего путного посоветовать не мог. Дело в том, что подначки и шутки Черного Казимира вызывали у меня противоречивые мысли. С одной стороны, я бы охотно с ним поболтал, потому что у меня аж кожа чесалась, так хотелось с кем-нибудь поговорить, тем паче что Черный Казимир лучше многих оценил бы мое повышение, ведь он сам очутился в таком положении, в каком я был еще третьего дня. Но с другой стороны, меня смущала мысль о том, что Казимир – заключенный, да еще ведомый в судилище, где, без сомнения, будет осужден на смертную казнь. Если я пусть ненадолго стану с ним запанибрата, он перестанет быть для меня просто каким-то ворюгой, и тогда меня загрызет совесть, что я веду человека на казнь. Куда легче убить незнакомого человека, чем даже шапочно знакомого, папенька. К счастью, в этот момент мы подошли к Дубисе, и мне ничего не надо было говорить.

«Стой, – громко сказал Лашукас, – я развяжу ему руки, а ты смотри, чтобы он чего не учудил», – повернулся он ко мне.

Он прислонил свое ружье ко мне, ровно к какому-нибудь дереву, и подошел к Казимиру. Я же направил дуло своего ружья прямо между лопаток пленника. Казимир почувствовал это спиной и задрожал, задержав дыхание, лишь бы мне не показалось, что он хочет удрать, не приведи бог, выстрелю.

«Стой ты, не шевелись, – рыкнул Лашукас. – Дрожишь, как корова, которую мухи цыкнули».

Ему никак не удавалось развязать узел. Он и так и эдак его дергал, попробовал даже зубами. Минуты четыре или пять, но потом терпение его иссякло, и он вытащил нож.

«Погоди, – осадил его я. – Дай развяжу».

Лашукас сплюнул, отошел в сторону, взял ружье и встал на мое место. Я пощупал пальцами веревку, связывающую запястья Казимира, глянул снизу, как она завязана, и почти не глядя мигом развязал ее.

«Мастер ты, Мейжис», – произнес Черный Казимир, потирая затекшие руки и поглаживая усишки.

«Раздевайся», – приказал ему Лашукас.

Казимир помотал головой.

«Зачем?»

«Чтобы не сбежал. Голый, хоть и без пут, ты будешь в нашей воле».

«Как же это так?..» – удивлялся Казимир.

«Выбирай, – продолжал Лашукас. – Либо свяжем руки, либо иди голый».

«Эх-ма», – махнул рукой Казимир и начал раздеваться. Вскоре он стоял перед нами таким, каким когда-нибудь предстанет перед Судом Божьим. Лашукас, глядя на посиневшее, сжавшееся тело, захохотал: он был доволен своей хитростью.

«Возьми его рубаху и штаны, Мейжис, а я возьму ботинки».

Через несколько минут, поискав брода или места помельче, мы вошли в реку. Вода была приятная, прохладная. Я с наслаждением чувствовал, как маленькие пескарики тычутся мягкими мордочками мне в щиколотки. Невозможно было не захихикать, подпрыгнув – так было щекотно.

«Береги своего червячка, Казимир, – сказал Лашукас. – Отгрызут пескари, хватиться не успеешь».

Я прыснул – очень уж смешно выглядел Казимир, батюшка, – моим смехом заразились и те двое: прыгали, хохотали и брызгались речной водой.

«Сколько их тут! – восклицал Лашукас. – Будто хмеля».

Мы скакали, визжали, словно маленькие девочки, дедонька (даже владелец моста воззрился на нас, не понимая, что происходит), и выбрались на берег совсем мокренькие. Лашукас вернул Черному Казимиру его ботинки, мы обулись и стали продираться через ивняк, переплетенный колючей ежевикой. Было интересно смотреть, как извивался голый Казимир, пытаясь избежать ежевики и крапивы. Наконец мы выбрались из лозняков и зашагали по полю вдаль, и было нам куда веселее, чем раньше, когда мы только собирались в путь.

«Дали хоть бы сорочку, что ли?» – с надеждой спросил Казимир.

«Мы тебе дали выбрать», – отвечал Лашукас.

«Холодно мне». – Казимир на самом деле весь был в пупырышках: утро было все еще раннее.

«Выдай ему рубаху, – предложил я. – Без штанов он все одно как на привязи».

«Дело твое, Мейжис, сам решай».

Казимир надел рубашку; сейчас он выглядел еще смешнее, чем раньше: сорочка была короткой, не прикрывала его срамных частей, ботинки казались чересчур велики для его тощих ног. Мы шли дальше. Одуванчики уже распустились и сладко пахли медом, кружа нам головы.

«Так как же там с этой дырой в холме, а, Мейжис?» – вспомнил Лашукас.

«Тот, кто мне ее показал, говорил, что по ночам там горят деньги. Думаю, надо бы копнуть когда-нибудь, убедиться».

«Горят деньги?» – Голос у Лашукаса был испуганный.

Горенье золота, отец, для Лашукаса попахивало нечистым, святотатством, а такие вещи пугали его, нагоняли смертельный ужас. Он только хвастался, что в шинок заглядывает чаще, чем в церковь. На самом деле не было человека набожнее его.

Но вскоре он пришел в себя.

«Дойдем до вон тех ив, что растут по обе стороны дороги, и сделаем привал: перекурим, перекусим», – сказал он, перекидывая ружье через плечо.

Мне вдруг в голову пришла одна мысль, но я решил изложить ее на привале, под сенью вербы.

Солнце, дедонька, было уже высоко, когда мы трое уселись под сенью огромных ив. Лашукас развязал рюкзак, вынул из него фляжку и, нам на зависть, причмокивая отхлебнул из нее холодной воды.

«Дай мне тоже», – попросил Казимир.

Лашукас дал ему фляжку, оплетенную войлоком, чтобы дольше хранила холод или тепло, а сам принялся рыться в рюкзаке.

«Кажись, таперича самое время позавтракать, – пробормотал он. – А, Мейжис?»

«Давай», – откликнулся я, прикидывая как тут уместнее сказать Лашукасу о своем желании.

Господи, батюшка, эта учтивость для меня самого была большой неожиданностью. Она ведь свойственна добродетельной жизни. Раньше меня преследовали, заушали, зато мне не надо было ни под кого подстраиваться и ни с кем мириться. Видишь, дедуся ты мой, как на каждом шагу передо мной вырастали вещи, которым надо учиться, к которым я был обязан привыкать.

– Так уж, Мейжис, заведено.

То-то, батюшка. Не всегда и не всякий позавидует жизни по совести. А тогда в воздухе как раз повеяло запахом копченого сала и зеленых перьев лука, которые достал из своего мешочка Лашукас, и я припомнил, что со вчерашнего утра у меня маковой росинки во рту не было.

«Одолжи мне ножик, Лашукас», – попросил я, тоже вынимая сало и лук, а затем отдельно завернутый хлеб.

Взяв нож, я споро нарезал сало тоненькими, почти прозрачными ломтиками, ровно, красиво накроил хлеб и разложил все на вещмешке. Вещмешок же поставил в проем между собой и Черным Казимиром.

«Ешь», – пригласил я и сам тут же набил себе полный рот еды.

– Вот за это хвала тебе, Мейжис, деточка. Ценен тот, кто делится с ближним водой и хлебом, а не тот, кто ласково болтает и ласково улыбается.

Если б ты видел, батенька, с каким укором Казимир взглянул на Лашукаса, который весь свой завтрак разместил у себя на коленях!

Пока суд да дело, мы молча чавкали, уписывая сало с хлебом и луком. Потом Лашукас смачно срыгнул, снова завернул все в пергамент и сунул в рюкзак. Придя в хорошее расположение духа, он оперся на рюкзак, свернул козью ножку и задымил, выпуская облака вонючего коричневого дыма. По дороге, неся ведро, прошла женщина. В легком летнем платье, с голыми руками, босая.

– Ну-ка, ну-ка, Мейжис, расскажи мне, что это была за женщина.

Ха, батя. Вижу, тебя очень интересуют женщины. Очень-очень интересуют.

– Ну что ты, Мейжис. Я для этого слишком стар. Просто хочу как можно яснее все представить из твоего рассказа.

Э, не отвертишься, тятенька, проказник ты эдакий. Ну ладно… Ноги этой женщины поросли черными волосками. Казимир, перестав жевать, с куском сала во рту проводил ее взглядом:

«Эх, женщина… Как масло топленое. Мягкая-мяконькая».

Лашукас, прищурившись, тоже глянул женщине вслед.

«Дык ноги волосатые, не нравится мне».

«Чем больше волос, – объяснил Казимир, – тем женщина страстнее».

«Все равно некрасиво».

Казимир махнул рукой, проглотил кусок и уставился на меня, тятенька:

«Какие тебе, Мейжис, нравятся женщины? Жирные или тощие?»

Я покраснел и опустил глаза:

«Мне не нравятся женщины».

Казимир с Лашуком удивленно смотрели на меня. Они меня не поняли. Тогда я поправился:

«Мне не нравятся жирные женщины».

«Ох, – вздохнул Казимир, – оба вы ничего не понимаете. Одному то не по нраву, другому иное. А я вам скажу, что жирной, да еще с волосатыми ногами, женщины лучше не сыщешь».

«По мне, так может быть и пожирнее, – сказал Лашукас. – Только чтобы ни одного ненужного волоска. Лишь там, где положено».

«Хм», – сказал я, складывая оставшуюся еду в рюкзак.

Но посуди сам, папенька, разве я мог сказать что-нибудь иное, стоило ли объяснять им, что неважно, как женщина выглядит? Важно другое…

– Полно тебе, Мейжис, деточка моя. Не прикидывайся чересчур святым. У них все важно, я уже тебе говорил. Лучше рассказывай дальше, погляди, скоро на самом деле начнет светать.

«Чего это ты, Мейжис, такой неразговорчивый? – спросил тогда Казимир. – Может, у тебя кто-то есть? Суженая?»

Я смутился и отвернулся, не желая, чтобы они это видели.

«Есть», – ответил я.

«Жирная?» – гнул свое Казимир.

«Заткнись, – прикрикнул на него Лашукас. – Больно говорлив стал. У самого, видать, никогда девки не было, вот и рассуждаешь тут».

«Кабы у тебя хоть столько было», – пробормотал Казимир.

«Вы лучше скрутите, попыxтите, – предложил Лашукас, протягивая нарезанную полосками газету и табак. – А потом пойдем».

Мы с Казимиром скрутили по папироске. Минуты через три я наконец решился.

«Слышь, Лашук, – осторожно начал я (тятенька, если б ты знал, сколько сил мне стоили все эти предосторожности). – Тут, у Вилькии, родная моя деревенька. Если бы мы в нее заглянули, то почти б не свернули с дороги».

Лашукас навострил уши.

«Не знаю, Мейжис, не знаю. Не велено нам никуда заглядывать. И чего там тебе вдруг понадобилось? Суженую свою вспомнил? Навестишь ее так когда-нибудь».

Как же я приуныл, отец!.. Голову повесил, сижу сам не свой. Ты скоро увидишь почему, дедонька.

«Ну пойми ты, Мейжис. Нам ведь надобно поскорее добраться до Ковна. Не пропадет твоя невеста, не брильянтовая».

«Да не потому вовсе, – выдавил я. – Не в суженой дело. Я того… на кладбище сходить хотел».

Это была неправда, батюшка, ты потом увидишь. Хотя я на самом деле хотел заглянуть на кладбище.

«А кто там из твоих?» – спросил Лашукас.

«Все», – отвечал я.

Лашукас робел, мялся – что-то решить для него было непосильным делом. Я уже вроде говорил тебе, тятя, что большим умом он не отличался. Ведь если суженая, по его разумению, могла подождать, то кладбище тем паче.

«Ну, коли недалеко…» – начал он.

Я прям засиял весь:

«Да тут совсем близко. Не больше часа займет, ты уж мне поверь на слово».

«Тогда поспешим», – решился Лашукас, вставая.

«Пошли поречьем, – предложил Казимир. – Там пустоши, отовсюду все видать, не надо будет мне рук связывать».

«А ты как думаешь, Мейжис?» – Лашукас закинул рюкзак за спину.

Уже через час мы повстречали цыган.

Женщины в ярких пестрых одеждах, раскинувшие широкие юбки, словно тетерки. Голые пузатые дети плескались в мелкой водичке, гоняясь за мальками. Несколько мужчин погрузили в воду невод и стояли рядом, другие, крича и рубя палками воду, гнали в него рыб по течению. В траве уже глотало ртами воздух несколько лещей. Вся эта шустрая компания – дети, мужчины и женщины – поднимала несусветный тарарам, выкрикивая на своем глухом наречии непонятные слова.

Мне нравятся цыгане, отец. Кажется, что им на все наплевать. Ничто их не волнует, ни беды какие, ни заботы, ничто не мучает. Не то что нас. Даже если ты видишь на лице цыгана волнение или страх, то все равно кажется, что он лишь прикидывается.

– Неправда это, Мейжис, деточка моя. От века так о них думают, но это неверно. Хватает бед и у них. Нет на свете твари живой, которая могла бы с прямым сердцем сказать: «Здрасте, вот я, живу без забот и тревог». Так мне кажется.

Знаю, дедуся. Сам видел, как они скрежетали зубами и пот сочился из их раздувшихся вен, как бурый гной из ран. Я видел их, когда они меня не видели, а зачем им тогда притворяться. Я все понимаю. Но мне по душе их внешность. Вот ее я и имею в виду, говоря, что они всегда выглядят счастливыми.

Стою я, значит, любуюсь ими. Один из державших сеть мужчин обернулся и крикнул:

«Мейжис! Эй, поглядите, Мейжис!»

Все глянули в нашу сторону. Кто-то кричал:

«Смотрите, ой, и правда Мейжис! В солдатской одежке! Что ты тут делаешь, Мейжис? Слышали, что тебя поймали, Мейжис! А эти добрые люди ведут тебя куда-то? Побудь с нами, Мейжис. Наловим рыбы. Пожарим. Поедим вместе».

Лашукас с Казимиром стояли поодаль и смотрели на взъерошенный муравейник и меня, гордо стоящего в его центре. Лашукас казался чем-то озабочен. А я не двигался с места и всем существом своим чувствовал, как рыжие мои волосы и белое лицо сверкают в глуби черных волос и коричневых лиц. Я видел озабоченное лицо Лашукаса, видел, как он перекрестился и вздохнул, а потом начал шептаться о чем-то с Казимиром. Но мне тогда на это было начхать. Мое сердце млело от гордости. Я весь светился: цыгане, восхищенно ахая, охая, чуть ли не постанывая, щупали материал моей униформы, сверкающие пуговицы, ружье. И лишь когда я увидел, что Лашукас с Казимиром шепчутся, сдвинув головы, мне стало не по себе. Я насупился, но вместе с тем почувствовал себя как-то привычнее. Подозрительность для меня обычнее этого, нового, чувства беззаботности.

Цыгане почуяли перемену во мне – они крайне чувствительны – и отступили. Казимир тоже что-то учуял и пихнул Лашукаса кулаком в бок. Тот вздрогнул, уперся, огляделся вокруг и, встретив мой взгляд, смешался:

«Может, пойдем уже, Мейжис?»

«Пошли», – как ни в чем не бывало, откликнулся я; я видел, как успокоился Лашукас: чай, я и не заметил.

Скажу тебе как на духу, дедонька. Я не поддался подозрительности. Раз за разом повторял себе: посмотри на себя, эка ты пригож; капитан тебе доверяет, одел-обул тебя, накормил бедолагу, послал жить заново, хотя имел полное право повесить. Стоит ли усомниться в подлинности твоей новой жизни? Гони недоверие прочь, говорил я себе. В новой избушке не место старым погремушкам. И я-таки убедил себя, дедунька. А иными словами, попросту закрыл на все глаза.

Ох ты, Мейжис мой… может, оно и к лучшему. Теперь со спокойным сердцем можешь ступить свои последние шаги. Хоть и недолго, но ты был счастлив.

– Нет, тятенька, ничто уже не может меня утешить. Да и не был я так уж счастлив, как тебе кажется. На чужбине, в чужом доме редко бываешь счастлив. А я как раз был в таком доме, и все мне казалось таким непривычным, где уж тут еще счастливым побудешь.

– Ты мудр, Мейжис, любимое дитятко мое. Но не хитер. Хитрости тебе не хватает, вот что. Потому тебя и обманули.

Никто меня, дедусь, не обманывал. Поначалу я, конечно, и сам так подумал. Прикинул про себя: какие могут быть дела у Лашукаса с Черным Казимиром? Никак, силки? Да нет, невозможно. Пан капитан – приличный человек. Коварства тут быть не может. Пан капитан не способен лгать на глазах у своего ребенка. Когда б ты видел глаза этого мальчика, тятя! Он-то уж точно не смог бы кривить душой. Клянусь тебе, в глазах этого ребенка светилась любовь. Вот оно как.

– Глаза могут и обмануть, Мейжис.

То-то, отец, могут. Но ведь сердце не может, верно? Нет, ты мне скажи. Если уж и сердце обманет, тогда и ты мне враг. Да вот сердце мне шепчет, что ты мне друг, и я ему верю. Я бы на глаза только не полагался.

Я отогнал от себя недоверие и ворох подозрений, и мы пустились в путь.

«Во-о-он тот лес у нас именуют Станиславом», – показал я Лашукасу темно-синюю стену деревьев.

Лашукас вздрогнул и ни с того ни с сего спросил «почему?». Я не нашелся что ему ответить, и задумался о своей девочке, которую вскоре увижу.

– Ты любил ее, Мейжис?

Да, деденька. Поначалу я ее ненавидел, но вскоре полюбил. Расскажу тебе, как все было.

– Мои уши отверсты твоим словам, сыночек. Мне не терпится все услышать.

Тогда, дедонька ты мой, слушай.

Анус

– Пойдем, мой мальчик, – сказал мировой судья, протягивая мне руку, чтобы я за нее ухватился.

Но я не взял его руки. Мы перешли мост, на поверку оказавшийся двумя-тремя колодезными кольцами, засыпанными сверху гравием, спустились с насыпи и пошли вдоль речушки к усадьбе. Судья шагал широко. Лицо его было слегка смущенным. Он чувствовал долг что-то сказать мне, что-то объяснить, но не знал, что именно. Поэтому он ограничился тем, что пнул попавшийся под ноги камешек, и тот со всплеском упал в воду. Судья взглянул на меня. Тогда мне вздумалось немножко сыграть отца. Лицо мое стало непроницаемым. Я даже не глянул, куда упал камешек, хотя любой другой на моем месте сделал бы это чисто механически.

Судья Крамонас открыл калитку и пропустил меня первым. Когда мы подошли к дверям, он крякнул:

– Ну-ка, сумеешь сам их открыть? – но тут же окончательно смешался, осознав всю несуразность своего вопроса. Я, однако, даже не взглянул на него, преспокойно отворил дверь и переступил порог.

За порогом была кухня, совершенно пустая, лишь булькающие кастрюли свидетельствовали о том, что кто-то есть неподалеку. Судья, словно гость, постучал костяшками пальцев в дверной косяк и позвал:

– Анеле.

Я увидел «плотного сложения», как выразилась бы моя крестная, но стройную женщину с длинными каштановыми волосами, волнами ниспадающими на плечи. В руке она держала частый костяной гребень. Она стояла в дверях, и, хотя была высокой и крупной, казалось, что солнце, сияющее в окно за ее спиной, просвечивает эту женщину насквозь.

Женщина, молча улыбаясь, смотрела на нас. Я поднял голову и взглянул на судью. Тот тоже едва заметно улыбался. За порогом дома пропал человек, рубивший траву резкими ударами хлыста, исчезли сковывавшая его лицо значительная мина (в разговоре с моим отцом), смятение (когда мы шли рядом вдоль речки, и он не знал, что сказать). Все это осталось на солнцепеке за порогом. Теперь его лицо разгладилось, он, прищурившись, смотрел на жену, а ее губы и ресницы чуть-чуть дрожали, словно крылья бабочки, сдутой ветром в одуванчики.

– Это сын капитана Уозолса, – сказал мировой судья. – Я должен идти с ними, хотя мне не хочется. Я хотел бы остаться с тобой. Сам не знаю, зачем я туда иду. Наверное, людское мнение для меня значит больше, чем я до сих пор полагал… – Слова, будто клочки бумаги, витали по кухне, потому что никому до них не было дела: ни мне, потому что не мне они предназначались, ни супруге судьи, потому что, бог знает отчего, она их не слушала, лишь смотрела на мужа, ни, в конце концов, самому судье, потому что перед тем, как произнести, он упорно повторял их про себя.

– Извольте не беспокоиться, – сказал я. – Я тут побуду.

Судья улыбнулся, кашлянул, потряс головой, словно вытряхивая капли воды из волос. Откуда у него в волосах эти соломинки? Может, они спят на сене?

– Я пошел, – сказал наконец судья, взял руку жены, поцеловал ее в ладонь и вышел, оставляя нас наедине.

Мне стало неловко: о чем говорить? Я сел на скамью, раскрыл свой альбом и принялся рисовать рыб. Настроения у меня не было: во время этого путешествия я всего навидался, всяких существ рисовал. Но что поделаешь… Хотелось вернуться домой, отдохнуть от отца, от провонявших табаком солдат. Да, видно, раньше чем через неделю не выйдет.

Тогда мне вдруг показалось, что скамья подо мной дрогнула. Это знак, снова знак. Второй раз уже сегодня. Меня прошиб прохладный пот. Я вздрогнул и застонал. Женщина обернулась. Я заметил испуг на ее лице, и мне подумалось: да, да, смотри на меня, тварь дрожащую, стонущую, полуобморочную, я ведь тварь мутная, какая-то непонятная, смотрите все (я кипел, как котелок с порохом). Крестная предвидела, что такое случится. Предупредила: если мне будут являться знаки, все станут смотреть на меня с брезгливостью. Призналась, что в юности ее считали ведьмой.

Я знаю, чтó эта женщина сейчас думает. Ей кажется, что, рисуя, я прихожу в такое исступление, что… (не знаю, как это называется). Ей кажется, что я очень одинок. Вот-вот начнет меня жалеть. Но я вовсе не одинок. У меня в голове есть все, что нужно, чтобы я таким не был.

– Вашей матери не было страшно отправлять вас в такой дальний путь? – спросила она, растапливая печь.

Но в этот момент я думал о другом, и ее вопрос прозвучал для меня как-то иначе.

– Что-то случилось, – откликнулся я, не поднимая головы от листа бумаги. Потом все же выпрямился, огляделся, но сразу не понял, где нахожусь.

– Где мы?

– В Серяджюсе, – растерянно ответила она.

– Ах да, да. Вы спрашивали… Нет, она сама хотела, чтобы я поехал верхом, в одном отряде с солдатами. Долго уговаривала капитана.

Теперь она размышляла, почему я назвал отца капитаном. Наверное, думает: что за люди такие? Они хоть в церковь ходят по воскресеньям? И в том же духе.

– Вот оно как, значит, – сказала она и снова нагнулась, пытаясь поглубже засунуть полено.

Я смотрел на ее голые руки, на ощупь ищущие подходящее поленце. Лицо все еще было повернуто к огню. Белая накрахмаленная блузка прилипла к крепкой талии. Затем мой взгляд привлекла грудь. Судейша едва наклонилась, и груди свесились, виднеясь во всем своем великолепии. Соски уперлись в ткань и напоминали два желудя: большие, торчащие. Помню материнскую грудь, которую я когда-то сосал вечерами (этого отец, по словам крестной, не может мне простить), помню со всеми подробностями, потому, встретив какую-нибудь женщину, я ненароком вперяю взгляд в ее грудь, сравниваю с материнской. Чаще всего выигрывает мать, и тогда женщина перестает меня интересовать. Но порой, когда груди кажутся мне чем-то необычными, формой, величиной ли или, напротив, малостью своею, мною овладевает такое чувство, будто я в самую грозу стою под высоким деревом, хотя знаю, что стоять там опасно, надо поискать деревья поменьше, в которые не ударит молния. На сей раз я почувствовал, будто стою под особенно высоким деревом, и опять вздрогнул. Но теперь это не было знаком. Женщине по полу передалась моя дрожь, и она покраснела. Бросив быстрый взгляд в мою сторону (я глядел на нее, подперев рукой голову), она прошептала:

– Господи спаси, я и не знала, что бывают такие дети.

И это было странно, потому что я выгляжу старше своих лет. Я глядел, как груди ложатся женщине на колени, когда она присаживается на корточки, и чувствовал, что дерево, под которым я будто бы стоял, на самом деле растет у меня внутри и внезапно начинает выпускать корни и ветвится, разрывая меня на куски. Не утерпев, я слез со скамьи и исподволь начал приближаться к ней. Движения мои были как у крадущегося зверя. Женщина чувствовала это спиной, мой трепет передался и ей. Между нами возникло напряжение. Я отчетливо и ясно видел мысли и образы, вертящиеся у нее в голове, словно рои зеленых мух, жужжащих над сдохшей на обочине кошкой. Она гнала их прочь, но напряжение все росло (сам воздух начал дрожать), и женщина обернулась.

– Воды, – попросил я. – Капитан сказал мне, что если захочу пить, могу попросить у вас воды.

Она обрадовалась и улыбнулась, видимо подумав, как она глупа и что ей это все привиделось.

– Я сейчас.

Подойдя к буфету, она достала металлическую эмалированную кружку, зачерпнула воды из ведра и подала мне. Глядя на меня, она, наверное, и сама почувствовала жажду, чему удивилась, ведь только что пила, и зачерпнула целую кварту. Уже по дороге к печи ей захотелось прикоснуться ко мне. Она протянула было руку, но подавила это свое желание. Все же я глуп не менее ее.

Мейжис

Что там за звук, дедушка? Эхо какое-то… Меня аж озноб пробирает. Будто не могут прийти за нами тихонько, не нарушая ночного покоя. Жалко, дедонька, не успею дорассказать тебе своей истории.

– Что ты, Мейжис, успеешь. Это просто надзиратель идет по коридору. Взгляни на звезды. Еще глубокая, как говорится, ночь. Ты знай рассказывай, деточка. Ну его, шум этот. Не отвлекайся. Соберись и рассказывай дальше.

Спасибо тебе, дедок, успокоил. Не успел бы я тебе рассказать о самом важном – о своей любви и о том, как я встал на путь разбойника, отщепенца. Вижу, ты рад, тятя, ручонки потираешь, услышишь, мол, кое-что любопытное. Я все вижу, дедунечка. Я ведь и в темноте вижу неплохо.

– Мне холодно, Мейжис. Потому я и потираю руки.

– Заливаешь, батюшка. Меня прошибает пот, а тебе холодно, ты весь дрожишь?

– Ты ведь молод, Мейжис, сыночек ты мой.

Помнишь, дедунечка, я тебе рассказывал, как остался жить одинешенек? Оно и так, и не совсем так. Меня взялась опекать одна семья из того же села. Кто они такие… Важнее всего на свете для них был долг. Они и меня приняли, чувствуя долг заботиться о мировом порядке. Им казалось, что долг их был бы не выполнен, если остался на свете сиротинушка, о котором они бы не позаботились, хотя могли бы.

– Добрые, видать, они люди, Мейжис.

Верно, тятенька. Но доброта их своеобразная. О-очень своеобразная. В их чувстве долга полностью отсутствовала добрая воля. В нем не было ни капли любви. Напротив, они никогда бы не считали долгом то, что делаешь с радостью. Долг для них – делать то, что нужно, пусть самому тебе неприятно. Человеку приятно сытно покушать, значит, он должен есть ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Так им казалось. Ах, батюшка, как же мне рассказать, чтобы ты понял?

– Я догадываюсь, Мейжис. Видал я и таких людей тоже.

Тем лучше, дедонька. Тем легче мне. Мне нетрудно представить, тятя, что долг – дело хорошее, но лишь тогда, когда он ради чего-то, а не долг ради долга. Я ведь был маленький мальчик, и окружение, в которое я попал, угнетало меня. Бог видит, дедушка, лишь оставшись один на свете, потеряв всех близких, я почувствовал, в каком блаженном одиночестве я жил, пока были живы отец с матерью. Тогда мне достаточно было не шалить, не делать ничего плохого, чтобы я мог жить себе спокойно, без забот. Теперь, в новой семье, этого было недостаточно. С утра до вечера меня преследовали всевозможные наказы, что я обязан делать, как себя вести, меня учили прилежанию и исполнительности. Раньше я мог вздремнуть себе где-нибудь на солнцепеке, а теперь о том возбранялось и помыслить, ибо «день создан для труда, а ночь для отдыха». Нет, они не изнуряли меня, тятенька. Они снисходительно, соответственно моему возрасту, оценивали то, сколько я сделал. Им был важен сам процесс: день создан для труда…

Их было трое. Отец, мать и дочь. Я очутился в их семье четвертым.

Согласию между моими приемными родителями можно было позавидовать. Мне привелось случайно услышать, что они всегда были такими, а не стали похожи с течением времени. Еще будучи сужеными, они как нельзя лучше сошлись в важнейшем: обязанности выполнять долг, придерживаться традиций и обычаев, жить в страхе Божьем – и других похвальных вещах. Я скажу тебе, отец, что меня удивило с самого начала, едва я очутился в новом доме: от моих приемных родителей никогда не исходило никакого запаха. Казалось, они никогда не потеют, никогда не едят ничего, что впоследствии могло бы вонять или пахнуть. Они были будто резиновые. За проступки они наказывали без малейшей жалости. Но не по злой воле и не из-за каких-то своих скрытых пороков, а потому, что были уверены, что за преступления должно быть воздано, как и за услуги. В деревне одни избегали их, другие опасались, третьи насмехались над ними, но только за глаза. Отчим был сильный мужчина, кряжистый, мускулистый, и он не потерпел бы открытой издевки. Если бы он взялся за исполнение долга в ответ на оскорбление, вряд ли кому-то удалось бы его удержать. Дочка тоже показалась мне похожей на отчима с мачехой, мрачноватой и умненькой, но позже выяснилось, что я ошибался. Девочка эта была моих лет, но уже прекрасно умела скрывать свои мысли и злые умыслы. И на участь мою повлияла именно она, а не отчим с мачехой. Возможно, тятенька, она также заслужила наказание, но я слишком мало прожил со своими приемными родителями, и их долг не успел утвердиться в моей душе. Я не научился наказывать расчетливо. Вот какая у меня была приемная семья.

– Почему была, Мейжис. Разве их уже нету?

Как нету, дедушка, есть, живы-здоровехоньки. Но они уже стали иными. Бог перекраивает все и сплетает по-новому, едва лишь чья-то судьба соприкоснется с моей.

Я был замкнут, батюшка, замкнут, как темный чуланчик, а такому маленькому мальчику это не пристало. Моим новым родителям подобная скрытность не доставляла забот, она им даже нравилась, они думали, что она свидетельствует о моей серьезности и собранности. Но они ошибались, дедунечка, я не был таким, каким они хотели меня видеть, я был боязлив, ходил съежившись, и мир казался мне слишком большим. Я грустил, отец, и в этом нет ничего дурного, потому что я был всего лишь маленький мальчик, а перемены, настигшие меня, были слишком велики, внушительны даже для взрослого человека. Мне хотелось побыть одному, но в этом доме было невозможно побыть одному, абсолютно невозможно. Не зная, где мне затаиться, я был вынужден замкнуться хотя бы внутри себя. И больше всего неприятностей доставляла мне в этом моя сводная сестра, Регина. При каждом удобном случае она пыталась разговорить меня и расспросить о самом сокровенном. Ее можно было понять, тятенька. Из-за суровости моих приемных родителей почти никто их не навещал, люди были редкими гостями в этом доме. И вот появился я, чужак, найденыш, конечно, ей было любопытно. Но я избегал ее, стремясь побыть в одиночестве, и это еще сильнее разжигало ее любопытство. Эта девчушка была для меня сущей мукой, дедушка. Она сердилась, если я отворачивался и уходил при ее появлении, и, в сущности не желая мне зла, разве что отомстить маленечко, сделала то, что в корне изменило всю мою последующую жизнь.

Случилось это, когда лето уже было на исходе и яблоки налились соком. Однажды вечером отчим поймал у нас в саду вора. Сын зажиточных крестьян, семнадцатилетний подросток, проходя мимо, задумал сорвать яблоко. Пойманный, он даже не сопротивлялся, не вырывался и не пытался удрать, потому что не думал, что совершил что-то плохое. Зато отчим усмотрел в этом преступление, требовавшее немедленного наказания. Отчим привел этого паренька к нам на двор, словно Авраам, ведущий на казнь ничего не подозревающего Исаака, привязал его запястьями к коновязи и, взяв деревянную колоду, одним ударом расплющил парню правую ладонь, сопроводив удар заповедью «не укради!». Затем так же спокойно отвязал бледного, как полотно, мальчика и, не оборачиваясь, пошел в избу, уверенный в своей правоте.

Назавтра отец пострадавшего, двое старших братьев и несколько непричастных к делу зевак пришли к отчиму крайне разгневанные. Отчим стоял в дверях, они – на дворе, и он даже не пригласил их зайти.

«Почему ты это сделал, Юозапас? – спросил отец наказанного мальчика. – Из-за нескольких яблок?»

«Сам знаешь, что не поэтому, Пранцишкус, – отвечал ему отчим. – Он крал. Если бы он зашел к нам и попросил, никогда бы этого не случилось».

«Ты ответишь перед судом, Юозапас. Мне отмщение, и аз воздам, так сказал Господь».

«Я никому не мщу. Твой сын наказан, и только. Тебе следовало бы поблагодарить меня. Я думаю, с этих пор ему разонравится воровать».

«Своего ребенка ты бы никогда так не наказал. Не наказал ведь, Юозапас? Для чужого сердца у тебя маловато».

«Плохо вы, значит, меня знаете», – спокойно ответил отчим, отвернулся и закрыл дверь, оставляя мужей возмущаться без свидетелей.

Все село было настроено против отчима, то одни, то другие припоминали ему нехорошие, по общему мнению, делишки, посовещавшись, решили все сойтись и наказать его, и еще неизвестно, как бы все закончилось, если бы через неделю или две не случилось иное происшествие, заставившее нас забыть то, первое. Тут уже пойдет речь и обо мне. Ты только послушай.

Как-то, в сумерках, в самую мошкариную пору – ты знаешь, отец, как красиво они танцуют в определенный час на закате дня, – итак, как-то в сумерках я, напоив и привязав коров, возвращался с лугов. Дневной зной только-только начал спадать, я шел не спеша, наслаждаясь этой прохладой, уходящее солнце светило мне прямо в лицо. И вот на дне багрового солнца я увидал рои пляшущих мошек. Я сделал шаг вперед, зачарованный танцем насекомых, не глядя себе под ноги, и ненароком сбился с тропы. Внезапно я почувствовал, что забрел в рожь. Обернулся, собираясь вернуться назад, на тропу, и лишь тогда увидел, как сильно смята рожь. Нет, это не я ее вытоптал. Моя прогалинка была всего одна, и узкая. А тут казалось, будто кто-то с великой злости носился по ржаному полю, намеренно стараясь оставить прогалины пошире. Я вернулся на свою тропу. Там стоял мой отчим, Юозапас.

Он стоял и едва заметно улыбался, отченька. Вот что меня сразу сбило с толку и вызвало беспокойство. Улыбка была редким гостем в моей новой семье, и я совершенно от нее отвык. И вот клянусь тебе, дедусь, только из-за этой жидкой улыбочки на лице отчима я позже сделал то, что я сделал. Ласковая, как влага летнего утра, улыбка всегда будет стоять перед моими глазами, и сейчас я более, чем когда-либо, убежден, что отчим полюбил свой долг.

«Чего ты испугался?» – спросил он меня, взяв за плечо и развернув по направлению к дому.

«Вовсе я не испугался», – ответил я, потому что и на самом деле не был испуган.

«Это не дело, – молвил отчим, – дурно это. Человек, совершивший зло, должен страшиться возмездия».

Я молчал, не понимая, о чем он.

«Ты будешь наказан», – произнес он и больше не сказал ни слова.

Приведя меня домой, он снял с петель дверь курятника, положил ее наискось, прислонив к коновязи, потом кликнул меня. Я послушно подошел, подумав, что отчиму нужна моя помощь.

«Ложись на дверь, – сказал отчим. – Ложись, ложись, не бойся».

Я лег. Тогда он вял веревку и привязал меня к этой двери. Сильно так. Я не мог пошевелиться, тятенька. Лежал на спине, глядел на редкие облачка, плывущие по небу, исподволь темнеющие, на ласточек, вылетевших искать ужин. Отчим Юозапас, уже перестав улыбаться, все такими же спокойными движениями вытер носовым платком руки и вышел со двора.

Может, я задремал, дедулечка, может, просто кой-чего запамятовал, но в какой-то момент увидел толпу, стоящую у нас во дворе полукругом и глядящую на меня, распятого на двери курятника. Я вновь зажмурился, не желая встречаться с этими взглядами, когда услышал голос отчима:

«Некоторые тут думают, что отрока Пранцишкова я наказал по злобе. Своих, мол, я бы никогда не наказал по всей строгости».

Он умолк, тятенька, и ждал, не станет ли кто-нибудь возражать. Но все молчали. Тогда я услышал, как он снова заговорил:

«Наказание устанавливаю не я, а величина преступления».

«Что он натворил, Юозапас? Что твой-то сделал?» – голос принадлежал Пранцишкусу.

«Он вытоптал рожь. Помнит ли здесь кто-нибудь, какое наказание по нашим обычаям назначали за вытоптанную рожь? Нет? Ну, сейчас вспомните».

Я открыл глаза. Отчим Юозапас стоял рядом со мною, нет, тятя, надо мною, да, он стоял надо мною с палкой в руке. Узловатой палкой, почти дубинкой, толщиной с мою руку. Он замахнулся ею, дедунька, и в этот миг я знал, что он раздробит мне голову. Я снова зажмурился, чтобы не видеть свистящей палки.

– Ты боялся, Мейжис, сыночек?

Нет, дедушка. Я был слишком усталым. Не знаю почему. Работать мне приходилось немного. Сердце мое устало. Я ни о чем не хотел в этот момент думать. Знал, что умру, но мне было все равно.

И вот дубинка с грохотом опустилась, аж дверь курятника подо мной хрустнула. Я был жив. Открыл глаза, не понимая, кому был предназначен этот удар. У меня ничего не болело.

«Вот каково наказание от отцовской руки, – сказал отчим, бросая палку. – Это все. Расходитесь. Больше вам здесь нечего делать».

– Так что же он тебе сделал, Мейжис?

А-а, отченька. Он сломал мне щиколотки обеих ног.

– Выходит, Мейжис, ты и впрямь был невинно наказан.

В том-то и дело, тятенька. О том и речь. Что, по-твоему, сделал бы на моем месте разумный человек? Он постарался бы забыть обиду.

А я думал иначе. Человека рано или поздно наказывают за содеянное. Я наказан, не совершив никакого преступления. Значит, я должен его совершить. У меня даже и мысли не было, что подобное равновесие может быть нарушено. Все было ясно как день: когда-нибудь я обязан совершить равное по величине преступление, ибо наказание я уже вынес.

– Да, Мейжис, теперь я вижу, что ты еще только дитя.

То-то и оно, дедушка. Вся беда, что тогда у меня не было человека, который научил бы меня уму-разуму, дал дельный совет. Я был сам по себе и судил обо всем по своему собственному опыту.

– Ох, Мейжис, чую, добром это не кончилось. Что сталось с этими людьми? Ты их зарезал?

Нет, дедунька милой, успокойся, они живы. Да, они живут себе, тепленькие, но стали совсем иными, чем были. После я тебе еще о них расскажу. Ну а теперь спрашивай меня ты.

– О чем, Мейжис?

Да о той ржи, кто ее вытоптал и так далече. Должно же было все выплыть наружу.

– Верно, Мейжис, как оно было? Мне не терпится все услышать.

А вот как.

Рожь вытоптала та девочка, которую я уже раз или два упоминал тут. Зовут девочку Региной, а годков ей тогда было от силы тринадцать. Долго еще я ничего не ведал. Выяснилось все лишь через полгода, месяц сюда, месяц туда, точно не помню.

Я ее никогда не понимал. Вообще должно было пройти немало времени, пока я начал хотя бы что-то понимать, тятенька.

Едва привечен в своей новой семье, я был тих и уныл – от постигшего меня несчастья. Немного времени прошло с того часа, когда все погибло в огне. Эта Регина была тихоня, пугливая и робкая, а мне только это и было нужно. Приставучий, шумный ребенок сразу же вызвал бы у меня раздражение. А я сторонился людей, их суеты и гама. Меня принудило к этому мое несчастье. Не думай, отченька, что я таился от них по укромным уголкам, что я бежал от них в лесную чащу. Просто я затаился в себе и радовался тем больше, чем меньше меня замечали. После наказания я еще больше съежился, нахохлился, ровно женщина, садясь в лодку, следит, как бы краешек ее платья не высунулся и не намок. Однажды мне довелось услышать, как один бродячий знахарь, заодно холостивший жеребцов, говорит отчиму моему, Юозапасу:

«Берегитесь этого ребенка. Говорю вам, берегитесь его».

«Почему пану так кажется?»

«Чересчур он угрюм. Не побережетесь – будет у вас через него много хлопот и горя».

Как оказалось, отченька, Регина эта очень мною интересовалась. Однажды – уже стояла осень, сентябрь, день был холодным, солнечным и ветреным – она подошла ко мне и присела рядом. Я сидел в траве сада и глядел на деревья, гонимые вихрем. Может, ты никогда не видел, отец, никогда не глядел, как они вздрагивают, дергаются во все стороны, словно мячи, набухшие зеленой жидкостью. Конвульсии деревьев, дедунечка. Они напоминают противные мягкие куклы, которых дергают за множество нитей. У каждой веточки своя нить, тянущая на себя, к себе.

«Отчего ты такой тихонький, Косматик? – спросила она, а голос ее, тятенька, нежный, как лист росянки, когда касаешься его тыльной стороной руки. Он такой нежный, как черная смородина или моя кожа. – Почему ты никогда ничего мне не рассказываешь?»

Это была правда. Я не разговаривал с ней, радуясь, что и она ко мне не лезет. Я тебе говорил почему, дедусь.

«Мне нечего тебе сказать, Регина, – откликнулся я. – О чем же нам с тобой говорить?»

Она чуть помолчала, прикидывая, сказать мне, или нет, потом решилась:

«Это я вытоптала рожь, Косматик. Я хотела насолить тебе. Если бы отец тебя там не увидел, я б ему наврала, что видела, как ты это сделал. Может, услышав, как я выдумываю, ты бы что-то сказал мне. Пусть злое, лишь бы не молчал».

Ты видишь, дедунька, я всегда страдаю не из-за того, что кто-то желает мне зла. Пусть их желают кому что угодно, но едва дело коснется меня, расплачиваться снова мне одному.

«Ты нехорошо поступила, Регина, очень нехорошо».

«Тебе было очень больно, Косматик?» – она протянула руку, желая погладить мне ноги, но я оттолкнул ее.

«Да. Но ты не поэтому нехорошо поступила. Ты видела, что отец твой собирается меня наказать, и не призналась. Не подошла к нему и не сказала, что это ты вытоптала рожь».

«Но, Косматик мой миленький, я ведь боялась. Ах, я бы не перенесла, – тихонько добавила она и снова хотела коснуться моих ног, но я снова ее оттолкнул. – Мне очень жаль, Косматик».

«С тобой бы он этого не сделал. Он твой отец».

«Но ведь он и твой отец тоже», – сказала она удивленно.

«Да, – согласился я, – и мой тоже. Но…»

Вдруг одна из яблонь так выгнулась под порывом ветра, что меня едва не вырвало. Я встал и ушел, оставив Регину одну.

– Блаженны плачущие, Мейжис, деточка. Они ведь утешатся.

Но ведь я не плакал, дедушка, мне не было грустно – в прямом смысле слова. Понемногу, не сразу, я понял. Подлинная печаль никогда не приносит плодов. А моя должна была их принести. Не было это и злостью. Я ни на кого не сердился. Да, я грустил, но вскоре увидел, что, грустя, думаю только об одном. Я размышлял о величине своего наказания и ломал голову, какого размера преступлению оно могло бы соответствовать. Грустя, я выбирал себе злодеяние, отченька.

– Твои злодеяния, Мейжис, давно превысили любую кару, какую ты в силах вынести. Ты же сам говорил.

Наказания начались позже, намного позже. Мне надо было кушать. И кроме того, мои руки… не отрубить же мне их. Я слаб, ты это знаешь. Жизнь мою определили самые разные обстоятельства. Их не счесть. Что ж, потому я и умру. Не надо, не говори мне ничего, отец. Знаю: ты очень многое хотел бы мне сказать. Ты хотел бы открыть мне глаза, долго наставлять меня, учить уму-разуму. Но это был бы твой взгляд и твое учение. Я пришел сюда не учиться, пришел, чтобы уйти навсегда. Я прикорнул здесь, в этом каменном мешке, чтобы отдышаться перед тем, как исчезнуть, и поведать тебе, как там все было, так, как мне это кажется. Даже если б я выслушал твои наставления, мне некогда и негде было бы ими воспользоваться. Благодарю тебя за заботу, отец, но этой ночью она мне ни к чему. Обратись весь в слух, стань ушами слушающими. Забудь, что язык тебе дан для ученья и порицания. Молю тебя, не воспользуйся тем, что сейчас я безоружен, бессилен. Люби меня, дедонька, и мне с лихвой этого хватит. Я не сомневаюсь, что, узнав, за что тут сидишь ты, я бы придумал нимало не меньше поучений. Но они не имели бы для тебя значения. Люби меня так, как люблю тебя я, и я буду счастлив, и мы вдвоем споем гимн перед тем, как взойти на виселицу. Уговор, дедусек мой хороший? Ну, не обессудь, развеселись. Не со зла я.

Я те скажу: эта Регина меня просто преследовать нанялась с того самого дня, как присела рядышком на траву. Уже тогда у меня хватило ума понять, что не от скуки это, хотя порой ей бывало так скучно, хоть удавись, я же все видел, потому что друзей-однолеток у нее не было.

– Она тебя любила, Мейжис, верно?

Пока еще нет, дедушка. Наверное, еще не любила меня тогда взаправду. Но ее терзала моя печаль.

– Ах, Мейжис, бывают такие женщины. Они нам недоступны.

То-то, отец, вот увидишь, что потом случится. Наверняка она и сама хорошенько не понимала, что принуждает ее, словно тень, стелиться вслед за мною. Чаще всего я избегал ее, прятался, потому что моя печаль жаждала размышлений и раздумий, а она мне мешала. Правда, порой я позволял ей пройтись со мной или посидеть рядом. Ей только это и было нужно. Она брала мои руки и гладила, что-то тихо мурлыкая, прижимала мои ладони к своим щекам или кончиками пальцев касалась моих век. Она совала руки мне под рубашку, отченька, и гладила мне живот и спину, зажмурившись, дула чем-то теплым мне в уши, волосы, в горло, и я вдруг чувствовал себя будто стеклянным: на местах, о которые разбивался воздух из ее рта, выступала роса. И все это время она мурлыкала непонятные тихие и глухие звуки, странные и доселе неслыханные мной. Я понимал, что она хочет успокоить меня, утешить. А кроме того, она чувствовала себя виноватой в моей печали. И верно: в эти минутки мне удавалось забыться, я расслаблялся, меня охватывало какое-то сонное состояние, в котором мы оба пребывали добрый час или два. Но случалось это не так уж часто, потому что я ее все равно избегал. Мои собственные дела были для меня важнее, хотя тогда они вовсе не казались мне делами. Казалось, мысли мои созревали сами, без каких-либо усилий с моей стороны. Так или иначе, я никогда не думал о Регине, не вспоминал ее, не скучал по ней. Она же, напротив: казалось, кроме меня, других людей для нее не существует, они растаяли, исчезли, перестали жить. Может, я и приврал тут лишку, дедушка, ты уж меня извини.

Чистую правду тебе говорю: в это время Регина стала настоящей красавицей, ты бы глаз от нее не смог оторвать, отченька. Ей пошел пятнадцатый год, и понемногу она становилась такой, какая она сейчас. Если б я тогда был счастлив, ну хотя бы беспечен, если бы тогда мог томно заглядываться на девочек, – а тогда было самое время начать на них заглядываться, – я бы ничего больше не делал, только сидел бы подле Регины, не спуская с нее глаз. Она на том селе была самой пригожей, тятенька, да и после мне не привелось видеть никого краше. Разве что моя мать могла с ней сравниться, хотя они совсем разные. Но ведь ты знаешь, старушочек, как оно бывает, когда тебя что-то гнетет: ты тогда толком не видишь ни людей, ни земли, ни неба, глядишь на все это, да не видишь ничего, что следовало бы увидать зрячему человечку.

Я не высок ростом, тятенька, а она была бы мне по плечо. Смог бы ты себе представить такую махонькую пригоженькую девоньку? Если тебе довелось слышать о лаумах, бегающих по поверхности воды, – такие они легкие, – то Регина могла бы танцевать там вместе с ними. Волосы ее – словно кора молодого орешника. Ах, дедулечка, ручки маленькие, крошечные ножки, тонкая талия, ты бы ума решился, ветхий лакомка, старый ты мой бесстыдник. Груди у нее такой величины, что как раз в мои ладони умещаются. Вот, погляди, коснись моей горсти и сам почуешь. Лицо у нее нежное и всегда чуть-чуть влажное, как будто она только-только умылась дождевой водою. А глаза – зеленые, точно такие, как у моей матери, и так же тоскующие о ком-то. Мне нынче подумалось, что зеленые глаза – это мое несчастье, моя погибель. И что глаза у Регины позеленели только потому, что она встретила меня. Если бы мы не встретились, они бы остались обычными: карими, черными или голубыми. Хочешь не хочешь, отченька, а начинаешь в это верить, видя в жизни всякие соответствия и повторения.

Итак, дедушка, я все улепетывал от нее, а она меня догоняла. Во всех других случаях, отченька, убегала она, а другие гнались за ней. Вот увидишь.

И все же мы сближались, пока не осталось между нами и маленького зазора, но мы все равно двигались, отец, пока наконец не слились, не подогнались друг под друга, будто сложенные друг в дружку стаканчики. И все это благодаря ее усилиям, ее ежедневному труду. Как изнурителен, и тяжел, и полон хлопот, должно быть, был этот путь. Я ведь и пальцем не пошевелил, чтобы ей помочь, все бежал и бежал зажмурившись, стараясь взвесить свое наказание, которое с течением времени представлял себе и переживал все сильнее, быть может даже увеличивая его в своих глазах. И вот что я об этом сейчас думаю: не надо мне было зажмуриваться. Но я ведь верил, что, когда я появился на свет, Великий Праздник жизни уже прошел или еще не начался. Если бы я воспротивился своему унынию, тятенька, то увидел бы и понял, что родился в самое время. Праздник был совсем рядом. Но, дедушка… моя вина… ты понимаешь меня, отец? Кто дерзнет заглянуть в воровское сердце?

– Я понимаю, деточка, как у тебя сердчишко ноет. Сам я никогда об этом не думал, но нынче грущу вместе с тобой.

С течением времени я все яснее видел, к чему приведут меня эти размышления о печали, все стояло передо мной как зарница, и я начал готовиться к новому повороту судьбы. Трудно даже описать, как я жаждал остаться один, хотел, чтобы меня забыли, не замечали меня. Я уже встал на путь греха, на путь порока. А она, Регинушка эта, стесняла меня. Может, чувствовала какие-то великие, назревающие во мне перемены и не хотела меня потерять – преследовала она меня тогда отчаянно, как-то уж очень настырно. Тогда она уже любила меня.

«Что бы ты делал, Косматик, если бы меня не было?» – спросит, бывало.

Я пожимал плечами и, не желая ее обидеть, отвечал:

«Куда ж ты денешься».

«Многие хотят меня. Тебе было бы больно, если бы это случилось?»

Я мотал головой, и она знала, что мне было бы все равно. Но не хотела в это верить.

«Ах, Косматик, – шептала она, глядя прямо в глаза мне, – они подкарауливают меня вечерами, они трясутся, словно чем-то больны и у них жар, они обнимают, лобзают меня… они молят, чтобы я впустила их ночью, и нашептывают всякие ласковые словечки. Они сулят мне все, чего ни пожелаю».

«Ну а ты?» – говорю я, потому что надо же что-то сказать.

«Мне их жалко, Косматик, – говорит она. – Они такие слабые, хилые, слабосильные какие-то. Я улыбаюсь и позволяю им делать, что только они захотят. Но им нужно что-то большее. Они хотят, чтобы я их любила. А я люблю тебя, мой Косматик».

И вот клянусь тебе, дедунечка, я знал, что она не лжет. Радуясь, что хотя бы на минутку она оставила меня одного, я не раз замечал парней, подкарауливающих Регину в вечерних сумерках где-нибудь среди деревьев. Пару раз, ненароком, я заставал ее с кем-нибудь свившимися в клубок в высокой траве. Ей и впрямь было их жалко, и она позволяла ласкать себя, желая обрадовать, чтобы они обрели уверенность, силу, чтобы стали настоящими мужчинами.

– И ни разу, Мейжис, ни единого разу ничто не дрогнуло в тебе? У тебя никогда не появлялось желание оказаться на их месте?

Никогда, тятенька. Даже мысли такой не было.

– Не по-доброму ты себя вел, Мейжис, сыночек ты мой беспутный.

Вполне возможно, отченька. Хотя я и не совсем в этом уверен. Почему я должен им мешать? Разве они хуже меня? В конце концов, ее любовь ко мне от этого не уменьшилась. Она любила меня, а не их! Разве не это главное, как тебе кажется? Разве я мог подойти и сказать: эй, вы, не смейте ее любить, не смейте видеть ее во сне и мечтать о ней? Будто я неправду говорю, тятенька?

То-то, дедунька, как она ко мне присохла, так никак отсохнуть не могла. И вот однажды, когда я, увидев ее, пошел было прочь, она забежала мне за глаза и, вся дрожа, с горящими зеленым пламенем глазами – никогда этого не забуду, дедонька, – сказала:

«Гнида ты, Мейжис. Ты мерзкий веснушчатый сукин сынок. Мать твоя сдохла от… – не помню этого слова, тятя, – и ты ее стоишь».

Может, она еще что-то говорила, не знаю. Не надо ей было упоминать мою мать, мое прошлое. Мир вспыхнул в моих глазах и загорелся, как пересохшая копна сена. И, видит бог, отченька, тогда я, поди, ее уже любил немного. Потому что когда я очнулся, мои руки сжимали ее тонкую шею. Но она была жива. А ты ведь знаешь, что со мной такого никогда не бывало. Я отпустил ее, встал и принялся пинать, стиснув зубы, потому что сам себе был противен. Я бил ее и пинал, а она лишь обмирала, закрыв глаза. С каждым ударом ее бледное лицо дергалось. Она шептала: ах, Косматик, ах, Косматик, – и все пыталась улыбнуться, но не могла. В конце концов она меня одолела, отец. Это была ее последняя карта, самое большее и лучшее, что она могла придумать, и ей удалось. Она заставила вскипеть мой тихо булькающий дух и повернула его к себе. Наконец я увидел, какая она, добрая и красивая. Я любил ее. Ты не можешь представить, дедунь, как гадко у меня было на душе, что я колошматю ее, свою любовь. Но она поняла наконец, что я люблю ее, и была счастлива.

Ты думаешь, что с той ночи я повел себя иначе? Куда там! Я и дальше избегал ее. Но теперь она знала, что имеет надо мной власть. Я был единственным, кем она хотела овладеть, – и овладела. Теперь, услышав ее зов, я не бежал прочь и не прятался, она, дрожа от счастья, обнимала меня и принималась мурлыкать. Но это было уже мурлыканье не от жалости, а по любви, и я его понял.

– Что она тебе говорила, Мейжис, сыночек?

Она нашептывала мне на ухо всякие там словечки, в них был и упрек, и нежность, и они так ладно друг с дружкой складывались в одно. Однажды она прошептала мне:

Вот идет домой от другого.

Чтоб разнообразить путь свой.

Может быть, на тебя она смотрит,

Полумесяц ночного бденья.

О как на рассвете ты бледен!

«Что это за слова? – спросил я. – Откуда они? Что они значат?»

«Это твои слова, Косматик. Ты бы должен мне их нашептывать, но ты молчишь, потому я говорю их за тебя».

Вот что она ответила мне, отченька. Но все равно я старался видеть Регину как можно реже. Я боялся, дедунечка, что, влюбившись, не совершу преступления, которое обязан был совершить, чтобы в мире вновь воцарилось равновесие, – ведь я уже обмозговал его как нельзя лучше. Боялся, что любовь может помешать мне. Я сердился на нее, зачем она заставила – как иначе это назовешь? – меня влюбиться. Ты когда-нибудь любил, отченька? Знаешь ли, что это значит? Тебе понятно, о чем я говорю?

– Не беспокойся, сыночек. Все мне отлично понятно.

Потому изредка, когда моя решительность давала крен, и тому виною была Регина, я снова бил ее. Да, дедушка, мне неприятно говорить об этом, но это правда, а мне хочется, чтобы ты знал всю правду. Всю или почти всю. Чем больше, тем лучше. Так вот, какое-то сомнение все чаще и чаще охватывало меня, и я почувствовал, что далее откладывать невозможно. И я совершил его, тятенька, свое преступление, за которое уже успел получить что мне причиталось.

– Ты совершил его, Мейжис… И какова была цена наказания? Я спрашиваю тебя, Мейжис, а у самого кожа гусиной стала.

Ни больше ни меньше, тятенька, как вся усадьба моих приемных родителей, со всеми постройками и всем скарбом, который в ней был. Ты знаешь, старенький, мне мил огонь, он мне сродни… Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать. Гора у меня скатилась с плеч, когда я увидел громадные столбы искр, взвивающиеся в самую середину неба, великанские языки пламени, словно само солнце спустилось на землю. Я все хорошенько обдумал, отец, пожар случился внезапно, никого не удалось спасти из этого костра, ни малой соломинки. Люди как стояли, так и остались. Н, вот, поджег я усадьбу, освободился от своей ноши, и тут мне стало жалко людей, оставшихся на бобах. Они не причитали и не голосили, как евреи, просто стояли, такие притихшие, убогие. Господь свидетель, мне стало их жалко, тятенька. Они же, в сущности, неплохие люди. Пригрели меня, кормили, одевали, а я вон как их отблагодарил.

– Щедро, Мейжис.

Верно, отец. Но ты сам подумай, старинушка, разве богатство может возместить человеку духовный ущерб? Я ведь все взвесил, дедунечка, ты не думай. Все хорошенько обдумал. Мы были в расчете, и теперь я с чистым сердцем жалел их…

Это был второй пожар в моей жизни и, по правде говоря, последний, потому что ни один из виденных позже не был так велик и не ранил меня так сильно. Да и что это был за пожар, дедушка! Ничего красивее я в жизни не видел. Клянусь тебе: пламя цвело и пело, словно красные розы или оранжевые настурции, если представить его застывшим, неподвижным. Но оно двигалось, отченька. И, поднимаясь вверх по стенам зданий, было похоже на сверкающий плющ, выстреливающий свои побеги на стволы трухлявых деревьев. Когда все вдруг стало одним огненным комом, вокруг на целую версту стало светлее. Пламя выло. Стонало и вздрагивало, как женщина. Пламя было страстью живою, дедусь, но ни одному человеку не пережить такой страсти, потому что надо совсем ума лишиться, чтобы такой отдаться. Оно уничтожало, отченька. Все в нем гибло. Страсть уничтожала неживые предметы. Она пожрала дерево, железо, ткань. Страсть человеческая сама по себе не сумела бы уничтожить вещи, на это способна лишь страсть огневая. И все же она – порождение человеческой страсти. Она была моим творением. Я стоял поодаль, никем не замеченный, но все видел, следил за всем и всеми, не отводя взгляда, и любовался всласть. Пусть мне выколют глаза, но в тот миг, когда дом, застонав в последний раз, рухнул, брызнув роем горящих искр, я услыхал, как тихо-мирно звенят там часы марки Бехера. Таков был конец, дедушка мой милый.

Огонь понемногу начал стихать, большинство людей разошлись, крестясь, чтобы отогнать от себя такие напасти, осталась лишь семья отчима моего, Юозапаса, и несколько ближайших соседей, не желавших мешать ему в такую минуту, чтобы он мог примириться со своей утратой. Юозапас держал за руку жену, а та негромко всхлипывала, утирая глаза полой фартука. Жалость окончательно стиснула мне сердце, и я подошел к ним. Только не подумай, отченька, что я сожалел о своем труде. Нет, чему суждено случиться, того не миновать, и если бы дело не выгорело, ну, потушили бы пожар или еще что, я попробовал бы снова. Я верил, тятенька, поверил, что так должно случиться, уверовал в это. Убедил себя, если хочешь, во время долгой годины своей печали. Признаюсь тебе в этом, дедунь. Я не хитрю, не кривлю душой. Ничего не хочу от тебя утаить.

Сердце у меня кровью обливалось, дедонька, когда я приближался к своему отчиму Юозапасу. И впрямь ведь, горе, нахлынувшее на него, было огромным. Я подошел к ним – моя Регина тоже стояла тут, собранная, притихшая, – и встал рядом. Спустя какое-то время Юозапас, мой отчим, поднял голову, огляделся и заметил меня.

«Это я сделал», – сказал я ему.

«Знаю», – выговорил он, а губы его пересохли от жара и веки были со спаленными ресницами.

– Откуда он мог знать, Мейжис, деточка? И почему не помешал тебе?

Не верю я, дедушка, что он знал о поджоге заранее. Может, видел, как я, забыв все на свете, любовался пожаром, тогда и понял. Так что он сказал «знаю» и поглядел на меня сверху, потому что мужик он высокий. Куда выше меня. И вот что случилось, тятенька. В глазах Юозапаса, когда он глядел на меня, не было ни капельки прежней стойкости, там были лишь печаль и обида, и еще кое-что, отец, от чего у меня особенно стиснуло сердце. Страх. Он меня так боялся, чтó через его расширенные зрачки виднелось, что там, внутри глаз. В тот раз я впервые увидел, что меня можно так бояться. Позже видел еще не раз, но тот раз был первым. Христом Богом клянусь, дедушка, я никогда не хотел, чтобы меня боялись.

– Не божись, Мейжис, ты неискренен, когда говоришь это. Ты хотел, чтобы тебя боялись.

Ты уловил сомнение в моем голосе, отец. И все же нет, мне это никогда не нравилось. Страх – удобная вещь, тебе легче жить, когда тебя боятся, но не более того. Я никогда не желал этого. Это правда.

Вот оно как, тятенька. Потом они ушли, их приютили соседи. На время, пока не обустроятся. Мне, конечно, негоже было идти с ними. Я остался стоять на пепелище. Ждал. Через какое-то время Регина пришла. И, скажу тебе чистую правду, она меня все так же любила.

«Отец пошел за жандармами, чтобы тебя взяли», – сказала она.

Теперь моя любовь сбросила с себя все оковы. Ничто более ее не стесняло. Я был совершенно свободен. Регина поняла это, а ведь она была всего лишь маленькой девочкой.

«Ах, Косматик, – повторяла она, – ох, Косматик».

А я рычал и скрежетал зубами, как волк, тятенька. Я был как перегревшаяся печь, думал, у меня грудь разорвется и легкие с кишками разлетятся во все стороны, как искры, не останется ничего. Мне казалось, что я могу посадить свою маленькую девочку на ладонь и она прекрасно там уместится.

Я стоял рядом с ней, своим боком чувствуя ее бок, и мне не хотелось бежать от нее и прятаться в себе. Я весь дрожал.

– Ты был тогда счастлив, Мейжис, дитятко ты мое.

Нет, что ты, об этом не могло быть и речи. Я страдал, дедуль. И если это и есть счастье, то что тогда несчастье? Должно лишь удивляться, почему все так стремятся к этим мучениям. Если у нас останется время, ты объяснишь мне это.

Регина гладила мне спину и плечи и нашептывала странные свои словечки, а они вызывали у меня все большую дрожь, все большую боль, заставлявшую меня рычать. Я сказал: «Прости меня, Регина. Теперь ты все знаешь».

Но ей до этого никакого дела не было, она меня не слышала. Бормотала свой любовный розарий, изредка вплетая в него «ах, Косматик». И тогда я почувствовал к ней большую нежность. Впервые обнял ее и, наклонившись, поцеловал. Это было единственное такое целование. Коснулся губами ее лба, ровно так же как ты, дедушка, в тот раз коснулся моего. Ее кожа горела.

«Ступай домой, Регина, – сказал я, не помня, что спалил ее дом, – ты больна».

Капитан

Зачем он мне все это рассказывает? Возможно, ему не часто представляется случай продемонстрировать свою образованность. Пускай.

– В начале девятнадцатого века по проекту французского архитектора тут были построены дворец с башней, так называемым бельведером.

Голос судьи поначалу был робок, он не знал, не надоедает ли мне своей лекцией, но понемногу осмелел.

– В тысяча восемьсот восьмидесятом году дворец был перестроен. Внутри он украшен розетками, плафонами, кронштейнами.

Повествует судья толково, ничего не скажешь, но я никак не могу отделаться от впечатления, что он заучил все это из какой-то книги. Бог с ним. Меня не интересуют здания и история.

Солдаты, прячась за деревьями и кустами, понемногу, не спеша поднимаются на берег и начинают окружать дворец. Еще перед выступлением из Серяджюса я коротко и ясно объяснил каждому из них, что он должен делать, и теперь не могу на них нарадоваться, как на свое удавшееся произведение. От вялости, стеснявшей их движения, когда они привязывали коней к необструганным сосновым бревнам, не осталось ни следа. Указаниям они следовали точно, словно внутрь каждого был впаян часовой механизм, который перед запуском хорошо прочистили и крепко привинтили все колесики. Движения быстры, бодры, безмолвны, уверенны. Шаги беззвучны. Превосходнейший военный механизм. Вот каким методом следует расправляться со всякими стихийными безобразиями. Система и точность – две лучшие в мире вещи.

Слышу рядом с собой участившееся от быстрой ходьбы и волнения дыхание мирового судьи и с сожалением думаю, что рядом нет сына. Чувствую, что за последние два дня, и в особенности этим утром, Анус стал для меня своеобразным символом, какой-то негативной аллегорией, материализовавшейся идеей. Он воплотил всю ту часть мира, которая не является мной, воплотил то, что отрицает мой разум и что неизменно, всегда будет отрицать любой разум. Ребенок этот, сам того не подозревая, представляет в моем сознании мир ощущений, он – дипломат для особых поручений этого мира. Наш век достаточно цивилизован, чтобы мы сумели по достоинству оценить разум и сделать его единственной ценностью. За спиною у нас тысячелетний опыт самосовершенствования, может быть, пора сказать «нет» чувственности, в каком бы обличье она ни представала? Мы родились в век разума, так будем же разумны. Вот вам мое мнение, и я от него не отступлюсь.

Подумав о преступниках, ловить которых – моя профессия, я сказал себе: «Вот к чему это приводит». По моему мнению (нет, я не настаиваю), разбойники, насильники и воры тоже граждане страны Ануса. Я рад, что мне удалось так отчетливо провести черту между своим «я» и не «я», разделить действительность на два враждующих лагеря, между которыми не может быть перемирия. Такой уж я человек. И вот сейчас, когда я наблюдаю, прищурившись, как взбираются по склону солдаты, я хотел бы сказать той личности, что осталась в усадьбе судьи:

«Взгляни на этот лад, на эту согласованность. Какую силу ты можешь им противопоставить? Вот тебе доказательство. Взгляни и оцени. Несколько миллионов лет человек шел именно к этому строю, ладу. Он стремился к нему всеми возможными способами, хотя вы ему все время мешали, висели тяжелой гирей на его ногах, подрезая крылья его духа. Взгляни, быть может, отверзнутся глаза твои и ты прозреешь. Посмотри, посмотри скорее».

Уверен, что, расскажи я кому-нибудь об этом, меня бы посчитали эгоистом. Но это не так. Я почти не думаю о себе. Когда сегодня на берегах Дубисы я наконец сформулировал свое довольно неопределенное отношение к сыну, произнося в мыслях «я» и «мое», я думал о себе всего лишь как о части чего-то большего. «Я» означает большую или меньшую часть света, которую я представляю. Так же и Анус перестал для меня быть просто человеком, а стал воплощением мира стихий. В наших отношениях не осталось ничего личного, ни крупинки. Сами отношения и те перестали быть оными отца и сына.

– Хотите, я дам вам ружье? – говорю я мировому судье. – Если они будут упорствовать, нелишне иметь под рукой такую вещицу.

– А как же вы? – Он утирает пот с загривка.

Я улыбаюсь: зачем мне оружие? Это дело принципа.

– Я возьму другое.

– Лучше не надо, – решает он. – Судья судит. Наказание выносят другие.

– Демагогия. – Я держу ружье в вытянутой руке. – А ну как полýчите пулю в живот, не успев никого осудить. Берите.

– Благодарю вас, нет, – говорит он. – Никудышный из меня стрелок.

– Как хотите. – Я пожимаю плечами. – Мой долг предложить. Ну, пойдемте.

До тех пор мы стояли под бережком, ждали, пока солдаты более-менее окружат дворец. Теперь за деревьями не было видно ни одного солдата, потому надо было, следуя за ними, отдать приказ к наступлению.

– Так и хочется воспользоваться методом Гонтаса, поджечь дворец и выкурить их оттуда, – говорит судья.

– Увы, – нагнувшись, я подлезаю под ветку яблони. – Увы. Не имеем права. Да и дворец – каменный. Не загорится.

Взлохмаченный, бородатый мужик с густыми черными бровями, голый по пояс, руки, грудь и живот сплошь покрыты волосами, идет к колодцу. Идет спокойно. Не спеша. На ходу вырывает пальцами босых ног молодую траву: ставит ногу, пятка погружается в мягкую землю, пальцы скрючиваются, схватив клок травы, вырывают его и отбрасывают в сторону. Путь к колодцу не близок, так что бородач может вволю насладиться таким пощипыванием. Иногда, обнаружив стайку одуванчиков, он так всовывает туда стопу, чтобы промеж пальцев встряло бы по цветку. Потом поднимает ступню, желтые помпончики, тихо щелкнув, отрываются от стеблей, и пальцы поднятой ноги кажутся унизанными колечками с драгоценнейшими камнями, переливающимися на солнце.

Мы с судьей стоим, прикрытые пихтами, и смотрим. Глядя на это животное, радующееся траве, я вспоминаю крестную мать Ануса: объятая каким-то чуть ли не восточным экстазом, она часто бродит по лугам на рассвете, собирая росу в крошечную фарфоровую кружечку. Зачем ей это нужно?

Подойдя к колодцу, Кузьма Богданович, татарин, бывший возница (вскоре мы это узнáем), вдыхая ноздрями прозрачный, дрожащий от тепла воздух, снимает с рукояти вала мятое ведро из оцинкованной жести, распрямляет его прямо руками и кидает вниз, в прохладную зияющую черную дыру. Придерживая ладонью разогнавшийся вал, за сто лет отполированный руками до блеска, Кузьма вслушивается, пока ведро не плюхается в воду. Выждав несколько мгновений, вытаскивает ведро, все еще слушая, как вода, выплеснувшаяся через край, падает в глубь колодца, каждый раз гулко чмокнув. Движения Богдановича замедленны, почти сакральны. Вытащив ведро, Богданович ставит его на маленькую лавочку, нарочно для этого приделанную к срубу колодца, потом нагибается и, окунув целиком все лицо в воду, хлебает, всхрапывая, словно лошадь. Вот он выпрямился: заросшее щетиной лицо его полно сверкающих капелек, кои в лучах солнца, просочившихся через горячечно зеленую листву парка, кажутся чуть-чуть ненастоящими. Ноздри еще щекочет запах расцветшей черемухи, белый, сладкий, мягкий и столь густой, что это уже даже не запах, а скорее вкус, который не нюхать дóлжно, а ощутить языком, наподобие какого-то сладкого жира.

Павлин, разгуливающий под сенью дерев, расфуфырил свой радужный хвост. Богданович окунает руки в ведро – черные волоски облипли матовыми бусинками воздуха – и еще раз пригоршнями брызгает себе в лицо.

Скотство.

– Довольно, – негромко говорю я, павлин резко вскрикивает, Богданович открывает глаза, и точнехонько ему в переносицу как-то застенчиво втыкается пуля, ровно жук, охраняющий свое гнездо в дупле. Богданович откидывается и машет рукой перед глазами – будто отгоняет кружащую над ним осу – потом падает на бок, опрокидывая ведро. За подобную меткость выстрела я наградил Юозаса Коверу коробкой папирос, хотя в принципе я солдат не балую.

В этот миг в широко открытом окне дворца я заметил одного из этих бестий. Он стоял с дымящимся ружьем у плеча, и я отчетливо расслышал, как он сказал:

– Тэк-с.

– Мерзавцы, – прошипел я, чувствуя, как набухли жилы у меня на висках, став похожими на пиявок.

Придерживая за поясницу спотыкающегося мирового судью, я проводил его (тяжело дыша от злобы, которой вообще-то поддаюсь редко) вглубь парка, в тенистое место.

– Я же вам говорил, чтобы взяли ружье.

Судья ничего не ответил. Он еще не успел почувствовать боли, только пытался ладонью зажать рану и удержать струящуюся липкую кровь.

– Ничего, – сказал я. – Мы с ними расправимся. Со всеми до единого. Только, сдается мне, их там больше, чем вы говорили.

Судья не отозвался. Раненный в плечо, он, видимо, ощутил, что все то, что еще час назад казалось ему таким важным, – все эти дела и мысли теперь отдалились, попрятались в траве и листве деревьев. Глядя на свою кровь, струящуюся между пальцев, он ни о чем не думал, чувствуя лишь сильную досаду, горечь. Я видел, что для него это чувство не ново. Это была горечь ускользающего бытия. Не из-за того, что что-то не сделано или чего-то теперь уже невозможно сделать, но из-за того, что ничего не получится совершить в будущем. Горечь ускользающего будущего.

Он не желал в это верить, но я видел – он верил: только лишь горечь и жалость к себе, переплетённые с парализующим бессилием имели сейчас значение (помочь себе, достойно поддержать свой никнущий дух ты мог бы только сам, но как раз сейчас ты сам не можешь этого сделать). Судья принялся хныкать. Хныкал он сухо, без слез, словно давно плачущее дитя, глаза у которого уже высохли, но оно никак не может уняться.

Я усадил судью на лавочку между тополей и с отвращением отвернулся. Неужели все мы в такие минуты становимся животными? Неужели, лишь на миг поддавшись слабости, мы проходим обратно весь путь, для прохождения коего потребовалось много лет? Неужели темные силы крепко схватывают нас своими щупальцами всего за секунду? Неужели они так сильны? Неужели мы все? Неужели и я?.. Сотня «ужели» пронеслась у меня в голове, но я тут же взял себя в руки. Ведь это сомнение. Я не имею права поддаться сомнениям. Не сомневаться – вот та основа, на которой я стою, стою крепко, обеими ногами, именно благодаря ей я таков, каков есть. Я отлично сознаю это. Не сомневаться – девиз моего сословия, моего класса, людей моей, если вам угодно, внутренней организации, сильный, сущностный, правый. Не рассуждать, а знать. Знать и не сомневаться. Мне не требуется особых усилий, чтобы овладеть собой. Идея, мысль выше и первичнее тела, больше, чем материя – грубая, хаотичная, тупая.

– Превозмогите себя, судья. Будьте мужчиной. Ведь ничего страшного не случилось. Вы легко ранены. Для нас, солдат, это царапина. Плакать? Вы ведь судья. Не забывайте об этом. Вам дозволено обвинять, осуждать, в конце концов вы обязаны судить. Плакать – женское занятие.

Мне стоило немалых сил не отвернуться снова. Пусть я понимал, что большинство моих заверений кажутся судье глупостью, все же я надеялся, что хотя бы одно слово западет ему в сердце.

– Сейчас, сейчас, потерпите. Все будет хорошо. Ну же, судья. Будьте умницей. Пускай плачут они. – Я махнул головой в сторону дворца.

Вдруг мне подумалось, что решительность, пожалуй, подействует на него больше.

– Ну-ка, судья, снимите пиджак.

Мысль была верной. Судья поднял голову и заерзал, пытаясь раздеться, но шоковое состояние уже прошло, и боль обожгла ему плечо и руку. Это оказалось лучшим аргументом. Боль одолела горечь, и это придало ему сил. С моей помощью мировой судья Крамонас стащил с себя пиджак.

– Перевяжите его, – велел я рядовому Блажявичюсу, прибежавшему спросить, что им делать: разбойники, кажется, укрепили свои позиции во дворце. – Это ворье никуда не денется. Пойду с ними разберусь.

Вынув носовой платок, я тщательно вытер пальцы, запачканные кровью мирового судьи, но бурые пятна все равно остались.

– Пуля прошла навылет, – сообщил Блажявичюс, сорвав с судьи рубашку и стянув ее лоскутами плечо над раной. – Сблизи стреляли, слава Тебе, Господи. Не извольте беспокоиться, господин капитан. Идите. Обычная рана. От такой никто еще не умирал. – Он улыбнулся судье, и, мне кажется, тот сразу его полюбил. – Я сам присмотрю за судьей.

Я согласно кивнул:

– Отведите его в городок, Блажявичюс. Так будет лучше. Сможете сами идти, судья? Ну, выше голову. В Серяджюсе наверняка есть врач. Он промоет рану и перевяжет как следует. Удачи.

Отойдя на такое расстояние, когда меня уже не могли видеть ни раненый, ни ухаживающий за ним солдат, я почувствовал облегчение и сплюнул.

Анеле

Ну вот. Теперь этот ребенок принялся разглядывать наши литографии и цветные открытки, развешанные по побеленным штукатуркой стенам. Я никак не могла отделаться от ощущения, что нарушила супружеский обет. А ведь это…

– Кто этот человек, сующий клещи в раскаленные угли?

– Святая Тереза. Разве вы никогда не видели таких картинок? – Это «вы», которое я стеснялась ему сказать, теперь получилось легко, словно так и следует.

Мне было неприятно говорить о картинках, с которых глядели святые, но другого выхода не было.

– У нас таких нет.

– Но наверное, вам доводилось видеть их в церкви? – спросила я, чувствуя, как глаза мои коварно сверкнули: скажи «не доводилось», и я буду знать, что ты не ребенок, а сам черт в детском обличье.

– Да. В церкви я их видел. Но не все. В нашей церкви нескольких не хватает. Вон той женщины с клещами. И вот этого, с веткой сирени. Другие тоже не совсем такие, как у вас.

Анус отвернулся от литографий и уставился в окно. Я встала на другом конце кухни, стараясь, чтобы нас разделяло как можно большее расстояние, хотя, в общем, это вряд ли спасло бы: мне хотелось задушить этого ребенка… Или упасть ему в ноги.

С тем же лицом – было бы гораздо лучше, если б он рисовал, тогда все из него впитывается в бумагу и не витает в воздухе – Анус спросил:

– Где вы держите своего айтвараса?[19]

– Айтвараса? Какого айтвараса?

– Ну, айтвараса. Домового.

Я осмотрелась, словно ища, где бы мы могли держать айтвараса.

– Может быть, не у всех дома водятся айтварасы, – не оборачиваясь, продолжал Анус. – Там, у нас, такие люди построили себе дом. Они скупают свиней, знаете, тех, что сами подыхают. И что им с них? Я сам видел, как они вселяются в свой новый дом. И вот старший сын ихний, он внес туда айтвараса. Вытряхнул из мешка такого, на кошку похожего, но никто толком разглядеть не успел, потому что айтварас, едва брякнувшись на пол, сразу прыг на печку, а с печки – скок в шкап платяной. А когда двери шкапа открыли, желая получше его рассмотреть, то в шкапу было пусто. «Есть», сказал один из них и руки потер, такой довольный. Вот оно как.

Показав, как «один из них» потер руки, Анус повернулся ко мне:

– А у вас нету?

Меня вновь обдало зноем, и он был намного жарче жара печи, потому что опалил не только поверхность тела, но и мускулы, кости, нервы, жилы, разжег пожар в голове. Казалось, мое сердце затягивается слоем копоти и пепла и теперь только человек, у которого сил не меньше, чем у этого ребенка, сумеет снова сделать меня такой, какой была.

– Нет, – ответила я горячечными пересохшими губами. – Нет. Айтвараса у нас нет. Ничего у нас нет. Ни айтвараса, вообще ничего.

– У вас есть красивый сад. И речка, – улыбнулся Анус, вновь отворачивая лицо к окну.

Моей ноги больше в этом саду не будет. И воды из речушки пить не стану. Только потому, что ты так сказал.

– А вы любите мирового судью, своего мужа? – спросил Анус.

Я едва не выкрикнула «нет!», но лишь прошептала, тяжело дыша:

– Не знаю. Уже не знаю.

– Вон его несут. Весь в крови.

Мейжис

Для того чтобы придумать самые важные вещи, отец, много времени не требуется, верно? Если тебе что-то на самом деле важно, ты в мгновение ока решаешь, как поступить. Так мне кажется.

– То-то и оно, деточка. Дольше всего нас грызут всякие мелочи. Это ты хорошо сказал.

Когда мы вошли в лес, желая обогнуть город, чтобы не пришлось вести пленного по главной улице, я уже все про себя решил. Я собрался жениться на своей маленькой девочке.

– Что ж тут такого, Мейжис? Ты же ее давно любил, вот и поженились бы.

Нет, дедонька. Голова моя мотается в десять раз сильней, чем нужно для одного ответа «нет». До той поры никак невозможно мне было взять ее в жены, даже и подумать об этом было страшно. Я ведь спал где попало, питался тоже чем бог пошлет. Такую жизнь редко кто выдержит. У тебя даже друга не может быть, старенький. Ни пса, ни иной твари живой. Воровская жизнь – это жизнь одного человека. Если у тебя будет друг, пес или ворона, может случиться, что придется о них позаботиться. Но как раз этого ты и не можешь. Ты должен заботиться о себе одном, только об одном человеке, об одном живом существе – о себе. Как бы больно тебе ни было переносить одиночество. (Хотя это и не так больно, как многим кажется, мне порой даже нравилось.) Среди нас хватало и таких, кто называли друг друга друзьями и всячески старались оправдать это имя: заботились о своем дружке, выкладывали перед ним всю свою жизнь, как я перед тобой сейчас, и всякое в этом роде. Чаще всего, отченька, они были грамотны, умели читать и вычитывали о таком поведении из разных там книжек. Думаю, что они верили, будто хорошее отношение к подельникам поможет им сохранить хотя бы часть некогда утраченной добродетели. У меня от таких умствований начинает голова болеть, дедунька, так и не стану я в них вдаваться. Скажу тебе лишь, что такие доброхоты почти безвылазно торчали по тюрьмам. Либо их друг выдавал на допросе с потрохами, либо сами они бросали того, кого считали другом. Вор должен быть одинок, отченька. Разве можно мне было жениться? У меня не было ни дома, ни, наконец, уверенности, что в один прекрасный день меня не арестуют. Бродил я себе в одиночку, как кот, все еще любя, но о женитьбе и подумать страшился. Я уже тебе говорил, отец, что в моей жизни совсем не было будущего, даже мысли о будущем, а женившись, мне неизбежно пришлось бы об этом думать.

– Ты прав, деточка. Женитьба – это союз во имя будущего. Если у тебя на уме одно настоящее, можешь просто лечь с женщиной, и все дела.

Ладно тебе, стариканчик ты мой. Все-то ты сам отлично знаешь. Ничего тебе и объяснять не надо.

– А тебе, Мейжис, никогда не случалось затосковать по своей малютке Регине так, чтобы захотелось тут же ее навестить? Хватало ли тебе самого себя для своей любви?

Случалось, как же… Вдруг до смерти хотелось ее увидеть. Редко, но навещал я ее. Твоя правда.

Да, я ходил к ней. Несколько ночей подряд она мне снилась, проснувшись, я долго думал о ней. Вспоминалось все: ее походка, голос, внешность – и еще что-то, чего нельзя увидеть, но я чувствовал, что это в ней есть. Какая-то черта характера или выражение лица в определенные минуты. Тогда я знал, что должен идти к ней. И я шел.

Отчим мой, Юозапас, на месте спаленной усадьбы выстроил маленький домишко без хозяйственных пристроек, с курятником только и хлевушком. Ох и жалкая стала жизнь этой семьи.

Приходил я в любое время когда мне вздумается. Любил зайти незаметно. Было немного забавно видеть их удивление, когда они неожиданно обнаруживали меня сидящим у них за столом или лежащим в ихней постели. Входил я без стука. Бывало, Юозапас повернет голову, а я уж тут, грею у печки руки, хотя и двери и окна закрыты. Уж это-то я умею, старенький. Захоти, я б и отсюда выбрался. Хотя нет, отсюда не выбрался бы.

«О, Косматик!» – говорили они, неизменно улыбаясь (теперь у них это уже хорошо получалось), а малышка Регина кидалась мне на шею и повисала на ней, как горностайчик.

И вот когда она обнимала меня, дедонька, тотчас же вся менялась, начинала дрожать, из глаз у нее лились слезы, и она нашептывала это свое «ах, Косматик, ах, Косматик», и это на меня очень действовало. В этот миг, отченька, я становился совершенно иным человеком. Я чувствовал сытость, мне было тепло, хотя в брюхе урчало от голода, а от мокрой одежды озноб пробегал по коже. И все же полностью расслабиться мне не удавалось. Я был вором, и мне следовало быть начеку. Вот, к примеру, такая странная вещь: едва Регина обнимала меня за шею, в глазах моего отчима Юозапаса загорались страх и ненависть. Он мог бы разорвать свою дочь на части, но жутко боялся меня. Я не осмелился бы повторить те проклятия по ее адресу, которые шептали его губы, срамные, унизительные прозвища, которыми он немо ее потчевал. Я понимаю его. Слава богу, ужас не позволял ему произнести их вслух, так он избежал многих неприятных вещей, которые могли с ним случиться.

«Тебе хорошо с ними? – спрашивал я у своей девочки, едва мы оставались вдвоем. – Отец не обижает тебя?»

«Нет, конечно. Ну да, хорошо, как же иначе, – она удивлялась, представляя, что я чересчур возбужден своей жизнью, о которой она была наслышана, хотя ничего на самом деле не знала, одни слухи. – Он же мой отец».

«А то как же», – отвечал я, тихонько рыча: Регина, шурша губами (так шуршит, когда его ворошат, сено) и сидя у меня на коленях, терлась об меня всем телом так, как ты, тятя, вьешься, желая просочиться сквозь узкую щель в заборе.

Видишь, дедушка, как страх изменил отчима моего, Юозапаса. Очень неприятно смотреть на испуганного человека. Хотя, казалось бы, что тут особенного.

Мои приемные родители выкладывали на стол все, чем были богаты: хлеб, сыр, копченое сало, маринованные или свежие овощи, – кормили меня чуть ли не через силу, поили душистыми ягодными чаями или молоком, все приговаривая, что я выгляжу усталым, озябшим, бледным (возможно ли быть бледнее моего, тятенька?). Мы с Юозапасом выпивали и водки. Все бы хорошо, только вот говорить нам с ним было не о чем. Я не спускал глаз с маленькой моей девочки, а она улыбалась, очень этим довольная. В такие мгновения мне хотелось ее съесть, тятенька. Отчего при виде красивых вещей возникает такое желание? Поди ж ты: съесть… Уму непостижимо.

Уходил я от них всегда в тот же день или ночь, не оставаясь на ночлег. Убеждался, что все в порядке, что маленькая моя девочка любит меня, а я ее (с каждым разом все сильнее, как мне казалось, хотя это была только кажимость), и ступал восвояси. На месяц, на несколько месяцев одного свидания было достаточно. А в иной раз пройдет всего неделя, и глянь, моя девонька снова мне снится. Чаще всего так бывало осенью, когда меня охватывала печаль. Ты знаешь, яркие краски деревьев, ранние сумерки, воздух… действовали на меня. Тогда я навещал Регину чаще.

– Ну а она, Мейжис?

Что она, отец?

– Она осталась такой же? Ну, все эти мужчины, которых ей было жалко…

А-а, ты об этом… Да. Такой уж она была, что не могла не жалеть всех их. Но ни одного не любила. Это-то и было им всего обидней. Они старались навещать ее почаще, надеясь, что она привыкнет к ним и полюбит. Рассказывали ей всякую всячину, то, что грызло их изнутри. Она знала о них все. «Бедненький», – говаривала она с жалостью, обнимала их, целовала, глядя прямо в глаза, и этот субчик уже начинал верить, что она вскоре полюбит его. Да куда там. Тело телом, дедуньчик, но в душе ее был один я. Мужчины страдали, им требовалось еще большее утешение, и моя девочка старалась как нанятая. Все насмарку, дедунь. Душа ее под ручку с моей бродила по лесам и укромным деревням, пила водку вместе с блохастыми мужиками в заброшенных баньках, глядела, как мягко светает, и не позволяла мне грустить. Те, кто любил ее, чувствовали, что она сторонится их, отступает. Да и кто бы не терзался на их месте? Они молили ее что-то сказать, подать какой-то знак, что она к ним неравнодушна. Но она была равнодушна к их любви. Не к их горестям, но к их ласкам, к любви их. На все вопросы: «Любишь? Не любишь?» – она отвечала «нет». Это сводило их с ума.

– Кесарю кесарево, а Богу Богово. Не так ли, Мейжис?

То-то и оно, дедушка. Так оно и было. Я знал это наверняка, из ее слов, из того, как вела себя моя девочка, понимал это по ее лицу, глазам, рукам, и, наконец, я это чувствовал. Два или три раза, навещая Регину, я слышал, как стучатся в окно, тихо, виновато, несмело, и вопрошающе смотрел на нее – ты пойдешь? – но она лишь улыбалась и трясла головою: нет.

«Только, пожалуйста, ничего им не делай, Косматик, – молила она, когда я выходил во двор сказать мужикам, чтобы те шли с богом. – Ничего им не делай. Они ведь не виноваты, что их беды гнетут всякие. Бедные, несчастные дети».

Едва завидя меня, они трусили прочь, печально понурив головы, и даже мне становилось их жалко. У себя дома они кричали на жен, ругали своих детей, парней и девок, были такими, каких ты, тятенька, видишь их среди бела дня. Но вот ночью, под Регининым окошком, они были грустны, смущены и несмелы. Один такой, пьяненький в дрезину, вскарабкался на забор и расплакался. Я подошел, похлопал его по плечу и сказал:

– Ну, полно тебе. Успокойся. Иди домой, проспись. Это еще не конец света. Придешь в другой раз.

Не мог я им объяснить, что упования их пусты, как цветок шиповника, что Регина никогда их не полюбит, сколько бы они ни лобызали и не мяли ее в кровати или на сене. Они бы только еще больше расстроились.

«Спасибо, Мейжис, – лепетал пьянчужка. – Я ведь не могу без нее, ты меня понимаешь?»

Где ж не понять, дедунечка. Мне даже было чуть стыдно, что вот, я любим, а они нет.

– Может быть, Мейжис, она и тебя боялась, как Юозапас?

Нет, дедушка, это я боялся, коли о том разговор зашел. Очень боялся, что разлюбит…

– Твое сердце, Мейжис…

Ладно, отченька, не надо.

И вот, встав на путь своей новой жизни, я решил на ней жениться. Такая мысль пришла мне в голову, когда Лашукас согласился сделать небольшой крюк. Я все представлял, дедонька, что за радость это будет для моей маленькой девочки. Так и видел дрожащие от волнения реснички, мне виделся и слышался ее смех, я чувствовал, как руки ее обвивают мою шею. Я места себе не находил, тятя, так хотел рассказать ей все, как было.

Ей-богу, дедонька, чем шире раскрывались перед моими глазами врата новой жизни, тем скорее я жаждал в них войти. Я стал жаден, жаждал всех благ сейчас же, немедленно, за это и расплачиваюсь сейчас. Я не мог нарадоваться на пригожий солнечный день, теплый воздух, виды, которые расстилались вокруг, стрекот кузнечиков, но чем больше я думал об этих вещах, столь нежданно выпавших на мою долю, тем сильнее ощущал, что мне этого мало. Я хотел еще засветло добраться до Ковна, представиться губернатору, вручить ему письмо от капитана, получить отпущение грехов, жениться на своей красавице Регине и с той поры глядеть на нее уже не глазами вора, жаждущими лишь хорошо запомнить ее облик и унести его с собою, а как человек, который будет видеть ее и сегодня, и завтра, и все время. Словом, отченька, мне весьма многого хотелось, а вот подумать, возможно ли это, я не удосужился.

Я даже забыл о Черном Казимире, который, надо думать, не слишком спешил в Ковно: его там ждала виселица. Ветер перемен поймал меня, дедушка, и я стал не так осмотрителен, не так внимателен. При всем желании как можно скорее добраться до цели, я должен был ни перед кем об этом не распространяться, не забывать, что Казимир – живой человек, и умирать он, конечно, не хочет, был обязан позаботиться о том, чтобы он забыл, куда мы идем, а не растравлять его горести, которые введут его в искушение затянуть наш приход или все испортить.

Я хотел пасть на колени перед могилой моих родителей, отец, но даже не поклонился ей. Ба, я пропустил в своем рассказе то место, когда мы, все трое, наконец подошли к кладбищу, на котором похоронена мать и прах отца у нее в головах: немного пепла с пепелища, который мог быть и пеплом от сгоревшей лавочки, на которой стояли ведра с водой, и пеплом бревна или скатерти, но мог быть и отцовским. Прах, он прах и есть, у всех один и тот же. Только несколько костей сгорело не полностью, за них я мог ручаться.

Так вот, отченька, мы наконец подошли к кладбищу. Лашукас с Черным Казимиром остались у калитки поджидать меня. Я пошел один.

У меня сжимается сердце, отченька, когда я туда захожу. Не потому, что там лежат мои. Мне не по душе любое кладбище. На меня находит уныние, когда вижу столько проживших свою жизнь людей в одном месте. Тишина и покой, свойственные ему, напоминают мне то тоскливое осеннее настроение, когда, зажмурившись, не можешь представить себе ничего, кроме черной, волнами идущей пустоты. А еще на кладбище, представляя себе людей, лежащих там в темном холоде и влаге, непременно чувствуешь то, что чувствовал я, попав на конюшню Бельведерского дворца. Отчаяние, старичок. Ты лежишь, белые черви грызут твои глаза, твой мозг, а ты не можешь ни руки поднять, ни крикнуть, потому что рот твой забит землей. Слышал я, отченька, что далеко-далеко есть страны, где мертвецов хоронят в деревьях: они качаются там, на ветру, как в колыбелях, и порой на те же ветви садятся птицы и поют песенки, и можно слышать шелест дождя или раскаты грома.

– Да, Мейжис, есть страны, в которых люди любят и уважают своих умерших.

Я пришел, отец, чтобы показаться своему отцу и матери, и если есть надежда, что они могут меня видеть оттуда, то я очень хотел, чтобы так оно и случилось. Чтобы отец мой прижался щекой к щеке моей матери, нежно потерся об нее, а она бы рассмеялась, довольная, и сказала:

«Вот видишь, какой у нас замечательный сын, как он счастлив, как удачно сложилась его жизнь. Мы будем уже совсем старенькие, когда он придет наконец к нам, оставив кучу детей и внуков, и, чего доброго, не узнает. Но мы вспомним его и окликнем: „Косматик!“»

Я хотел пасть перед ними на колени, сказать спасибо за то, что родили меня, вырастили, хотел попросить прощения за все то плохое, что натворил, хотел, чтобы они благословили меня. Но не пал, так и остался стоять, отченька, земля была очень мокрой и черной, а мои брюки – новыми и чистыми. Мне не хотелось предстать перед своей маленькой хорошенькой девочкой в грязных, испачканных землей брюках. Потому я и не встал на колени, только негромко сказал:

«Слушайте: я собираюсь жениться. Не знаю, как начать новую жизнь, и хочу, чтобы вы, умершие, мне подсказали. Но, чувствую, ничего вы мне посоветовать не сможете. С вами говорить – даром время тратить».

– Ты мог бы, Мейжис, быть поласковее со своими умершими.

Ах, дедунька, мне было чуть-чуть больно и досадно, что я все должен решать сам. Ушли, бросили, обо мне не подумав. Потому я и был немного невежлив. Потом вздохнул и пошел своей дорогой. Ты не знаешь, дедушка, как мне хотелось видеть их живыми. Да. Мне было больно.

Потом мы пошли навестить маленькую Регину. Вошли в деревню, и никто не обратил на нас внимания. А мне так хотелось, чтобы обратили. Я чувствовал себя покорителем новых стран, новых земель и городов. Для меня было бы счастьем видеть, что на нас смотрят и что не я иду впереди, не меня ведут, хотя мы сохраняли небольшое расстояние, чтобы не слишком бросалось в глаза, что мы гоним осужденного. Чем ближе к дому отчима, тем сильнее я волновался.

Отчим Юозапас, отец, кормил кур, когда мы, открыв калитку, вошли во двор. Услышав ее скрип, он обернулся, бросил на нас короткий взгляд и вновь отвернулся, буркнув:

«На тебе. Еще и солдаты».

Он хотел сказать, тятенька…

– Я понял, Мейжис, деточка ты моя.

Тогда я вежливо снял фуражку и поприветствовал его:

«Бог в помощь. Добрый день».

Лишь тогда он меня узнал, дедушка. Отложил сито с зерном и вытер о штаны руки. Окинул взглядом нашу троицу, внимательно оглядел мое одеяние и, беспокойно ныряя глазками, сказал:

«Я рад, Мейжис, что ты пришел. У нас есть для тебя новости».

Я навострил уши: какие там могут быть новости, – но Юозапас продолжал:

«Коли тебе надо скрыться, Космач, милости просим. Но всех троих я принять не смогу. Места у меня не хватит».

«Мне не надо скрываться, – ответил я. – Никто за мной не гонится, никто не ловит».

Он недоверчиво глядел на меня:

«Я слышал, Косматик, что тебя разыскивают жандармы всей губернии».

«Нет уж, – сказал я, – отченька. – Теперь я на регулярной службе, – и показал ему униформу и ружье. – Отселе никто уже не будет гонять Мейжиса».

Юозапас качал головой.

«Так я тебе и поверю, Косматый. А как же все твои преступления? Кто за них ответит?»

«Мне их прощают. Вот несем письмо губернатору. В нем все записано. Мне прощают прошлое и берут на военную службу. Но я не буду всю жизнь солдатом».

«Почему же тогда твои дружки глаза отводят, если ты правду говоришь, Мейжис?» – спросил Юозапас.

«Покажи ты ему письмо, Лашук», – говорю я.

Лашукас растерялся.

«Да не знаю я, Мейжис, не имеем права».

«Вот видишь», – сказал Юозапас.

«Покажи ему, Лашук», – не уступал я.

Лашукас вынул из кармана письмо и подал Юозапасу.

«Как скажешь, Мейжис, – сказал он. – Сам знаешь, если письмо пропадет…»

Юозапас осторожно взял конверт и присел на лавку. Потом посмотрел его на свет, пошуршал им, понюхал, водя пальцем, прочитал, кому письмо должно быть вручено, и вернул его Лашукасу.

Тот с полминуты подумал, и, когда он взглянул на меня, дедушка, я увидел, что страх из его глаз окончательно пропал. За те несколько лет я привык видеть его там, когда ни взгляну. А сейчас его не было, и я очень удивился. Понял, что он мне поверил, и все было бы ничего, если б в его глазах вместо страха я не прочел кое-что другое. Хитрость. Берегись его, сказал я себе, он тебя не боится.

Юозапас глядел на меня глазами старого лиса, затем спросил:

«Выходит, все тебе прощено будет?»

«Да, – отвечал я, – Все разом».

«И тебя ни за что больше никогда не накажут?»

«Если снова не провинюсь».

«Значит, и за мой дом тебя уже не накажут?»

Не хотелось объяснять ему, отченька, что за дом он меня уже наказал сам. Поэтому я лишь головой покачал: нет.

«Хр-р, – отхаркался Юозапас. – А если письмо где-нибудь затеряется, тогда тебя…» – он чиркнул пальцем себе по горлу.

«Верно. Да ведь ты меня знаешь. Нигде оно не затеряется. И никому на свете его не украсть. Ты меня знаешь».

«То-то, – вздохнул он. – Знаю, чай. Жалко…»

Все это время он жаждал моей смерти, отченька. Ночами не спал, надеялся, что меня отловят и повесят.

«Мы построим другую усадьбу», – сказал я ему.

«Мы? Нет, Косматый, мы-то построим, да без тебя». – Ей-богу, отец, по всему было видно, что он меня не боится: и по его речам, и по осанке.

«Давайте стройте. – Мне захотелось его уязвить. – Я заберу Регину, и…»

Он вдруг рассмеялся, даже странно – расхохотался.

«Как же, заберешь ты. Ты, ты, ты, ты… – Он хохотал, повторяя это „ты“ и тыча пальцем мне в грудь. – Иди забери. Она дома. Слышишь, как кроватка скрипит? Самый смак там у них, видать».

Ничего у них в тот раз не скрипело, тятенька. Старик меня просто подзуживал. Знал, что теперь я ему не опасен, хотя я б его и раньше пальцем не тронул. Мне было немного неловко перед Лашукасом с Черным Казимиром, что Юозапас эдак меня привечает. А еще, я не хотел, чтобы они подумали что-нибудь плохое на мою маленькую девочку. Они ведь не знали, как она меня любит.

Юозапас, видно, понял, что далеко зашел, потому перестал смеяться и сказал:

«Вовремя ты к нам заглянул, Косматик. У нас есть новости».

Но я молчал, и он добавил:

«Регина замуж выходит».

Сказал, смакуя слова, вперив в меня взгляд светлых глаз. Но он не лгал. Я знал, что он не лжет. Он не был вруном.

«Вот почему я говорю, что мы и без тебя все построим. Заходи, они там в комнате сидят».

Юозапас, отчим мой, встал со скамьи и позвал Лашукаса с Казимиром:

«Заходите, не стесняйтесь».

Мы зашли в сени, поставили к стенке ружья и вошли в дом. Я увидел свою Регину, отец, и все заботы с меня как рукой смахнуло. Она цвела что твой мак, отец. Никогда еще я не видел ее такой красивой. Голова у меня закружилась. Не было ни малейшего сомнения, что она обручена. Волосы ее были изящно сплетены на затылке, открывая красивую шею. Она у меня и сейчас стоит в глазах, тятенька. Я умру с ее образом в сердце. Такого красивого платья она бы никогда не надела ради меня. Щеки были чуть-чуть напудрены, и улыбалась она как-то тихо, влекуще, казалось, что улыбка ее светится изнутри, что это не просто губы так сложены. Клянусь тебе: она хотела ему понравиться, суженому своему, и, видит бог, нравилась. Он не спускал с нее глаз. Сам тоже был разодет в пух и прах. Белая накрахмаленная сорочка, черный шерстяной костюмчик, а в кармашке жилета – луковица часов. Ладненько они вдвоем смотрелись, тятенька, и я обрадовался, что не опустился на колени перед могилой и не запачкал брюк. Этот мужчина, дедушка, был пахарем, работягой. Если бы я сам не любил Регину и не собирался на ней жениться, то пожелал бы ей именно такого мужа: спокойного, сильного, уверенного в своем спокойствии и силе. Сразу было видно, что девочка может на него опереться. Он не струсит, если она признается, что беременна, не примется считать дни, похолодев от подозрения, что дитя не от него, не бросит девочку. Волосы его выцвели на солнце, лицо багровое, а под ногтями крупицы земли, которых уже никак не выковырять, сколько ни старайся. И вот, скажу тебе, дедунечка: он не спускал глаз с маленькой Регины, даже выглядел глуповато из-за этого собачьего взгляда. Я почувствовал приязнь к нему за этот взгляд благородного пса и за свекольную физиономию. Мне пришлось по душе, что он заходит к моей маленькой девоньке такой нарядный и при свете дня, а не так, как другие: тайком, во тьме, провоняв водкой и мультаном[20], гладят грязными лапами ее лилейную грудь, живот и ляжки, скуля и брызгаясь слюной. Этот был что надо. Мне не понравилась только песенка о свадьбе.

Когда мы вошли в комнату и поздоровались, Регина подняла на нас глаза. Я весь напрягся, как струна, знал, что она взвизгнет, как сучка, и кинется мне на шею. Но нет, дедунчик, она не кинулась. Все так же улыбаясь, поставила на стол сахарницу, которую держала в руках, и поздоровалась в ответ. Я понял, что дело тут серьезное, крайне серьезное, и глаза у меня слегка увлажнились. Я на самом деле не был готов к стольким впечатлениям за такое короткое время.

«Вот Мейжис, – сказала Регина. – Косматик Мейжис».

Она взяла меня за руку и подвела к своему суженому. Я видел, что он наслышан обо мне, но он не испугался, батюшка, и потому еще больше мне понравился. Мельком улыбнулся, подал руку и снова сел на место.

«Мейжис – мой хороший друг», – сказала ему Регина.

Я взглянул на Юозапаса – отчим себя не помнил от радости. Вся спина у меня стала мокрой, дедушка, так плохи были мои дела. Я – ее хороший друг. Вот что она сказала. Я глядел на Регину, не отрывая глаз, ее суженый – тоже, но она не растерялась:

«Пожалуйте за стол. Будем чаевничать».

Не до чаю мне было, отец.

«Спасибо, – сказал суженый. – Мне пора. Есть дела в городе. Хм, Регина, пригласи своего друга».

Он не сказал, тятенька, куда пригласить. И вышел. Но я понял. На свадьбу. И все это мне крайне не понравилось, дедонька. Я не был к этому готов. А Юозапасу, отчиму моему, напротив, все это очень понравилось. Он улыбался как нанятый.

На Регину, судя по всему, моя униформа не произвела впечатления.

«Тебя взяли на военную службу, Мейжис?» – спросила она, накрыв на стол. Она обращалась ко мне по фамилии, отец. Ты это можешь себе представить? Очень мне худо было, дряхленький ты мой.

«Наш Косматик теперь солдатик», – насмешливо брякнул Юозапас. Старый лис все отлично понял: если Регина выйдет замуж, если она мне не достанется, тогда мне на все будет начхать, на всю мою новую жизнь. Он понимал, что я непременно что-нибудь да выкину, меня поймают и рано или поздно повесят, пришив еще и старые преступления. Этого он хотел. Юозапас – мстительный человек, я это и раньше знал, дедушка. Помнишь, как он едва усмехнулся, застукав меня во ржи? Он все успел у себя в голове просчитать, прикинуть. И я тоже. Грустно мне было.

«Регина, – сказал я, не глядя на нее. – Регина, ты знаешь, как я тебя люблю», – я запнулся, не решаясь ей все высказать.

«Знаю, Мейжис. И я тебя очень люблю». – Она тоже избегала моего взгляда, сосредоточенно разливая в чашки чай из фарфорового чайничка.

«Хм, – пробормотал я. – Я пришел сказать тебе, что хотел бы на тебе жениться. Жаль, что опоздал». – И тут, дедушка, глаза мои окончательно размокли.

У меня на глазах чайничек застыл, потом со свистом ухнул на пол и разбился на мелкие осколки. Могу поклясться, дедушка, что он не просто так упал, выскользнув из рук, а его с силой брякнули оземь. На несколько мгновений в комнате повисла тишина, но я уже тебе говорил, батюшка, чтобы продумать самое важное, много времени не требуется, и ты подтвердил это.

«Косматик!» – услыхал я.

Говорю тебе чистую правду: так она еще никогда в жизни не кричала. В ее голосе было что только хочешь: радость, свобода, облегчение, любовь. Оленихи так ревут в лесной чащобе, завидев самца. Маленькая моя девочка, подоткнув юбку, перепрыгнула осколки чайника и, взвизгнув, кинулась ко мне на шею. Я сидел на стуле, батюшка, и вовсе не ожидал, что она прыгнет. Пусть не тяжелая, маленькая любовь моя стукнулась об меня достаточно сильно, и мы с ней повалились на пол. Она держала меня в объятиях, склонив голову на мое плечо, и шептала: «Ах, Косматик. Наконец ты заговорил как надо и мне не придется больше говорить себе твои слова за тебя. Ах, Косматик».

Тогда, отец, мы поднялись с пола, своего брачного ложа, которому не было суждено стать другим, подлинным. Юозапас был бел как известка. Черный Казимир собирал с полу осколки, а Лашукас плакал, утирая рукавом слезы. Он был хороший человек, деда, хотя и колючий чуток.

Так было решено это дело. Хотя, скажу тебе, я было всякую надежду потерял.

Перед тем как уйти, я спросил у моей нареченной малышки:

«А что будет с этим?»

«Забудь о нем, – сказала она. – Я все улажу. Скажу ему правду, что всегда любила одного тебя. Думай по пути обо мне, Косматик. Думай о своей маленькой любимой жене. Увидев церковь, думай только о том, хочешь ли в ней венчаться. Не ходи ты ни на какое кладбище. Думай обо мне под проливным дождем и укрываясь от вьюги колючей. Услышав щебет пташек в кронах лип, Косматик, думай обо мне. Пускай трава тебе меня напоминает. Проголодавшись, как зверь, готовясь все отдать за стакан воды, думай, что ради меня голодаешь и жаждешь. Хочу, чтобы видел меня всюду, всюду слышал мой голос. Запах мой. Пригубив вина, думал, что я такая на вкус. Если на тебя падет древесная тень, думай, что это мои волосы. Глядя в небо, думай, что наша любовь такая».

«Да, – сказал я, – она такая».

«Обними меня, Косматик, – произнесла она. – Ты правда меня так любишь?»

«Да, – ответил я ей. – Правдивее не бывает».

Вот какая она, отец, моя маленькая девочка, которая вся уместилась бы у меня в горсти.

Судья

Мне обидно. Не потому, что, может статься, я умру. Умерев, я потерял бы очень многое, но, по правде говоря, мне жаль лишь мечты съездить вместе с Анеле в Варшаву, а потом, может быть, в Прагу или даже в Париж. Эта старая надежда никак не сообразуется с нашими жизненными обстоятельствами, она даже немного глупа, может, потому и дорога мне. Дело в том, что я хотел бы, чтобы мой ребенок был зачат в какой-нибудь чужеземной столице. Не знаю, когда подобная мысль пришла мне в голову. Точнее, не помню. Видимо, она с самого начала была жалкой, неважной и даже немного смешной и лишь потом исподволь утвердилась у меня в уме. Быть может, это суеверие, но я уверовал, что Господь лишь потому не даровал нам детей, что мы живем в Серяджюсе. Если бы съездить хотя бы в Варшаву… Но не так-то это просто для обывателя-провинциала, тем паче мирового судьи, в гражданский долг которого не входят каникулы, ибо возможно ли взять отпуск от правосудия. А мечта живет, и ничего ты ей не сделаешь. Я всегда надеялся поглазеть на чужие страны, мне кажется, они светлее, лучше освещены солнцем, нежели окрестности Серяджюса. Откуда эта вера, что новые светлые пейзажи, попав посредством глаз к нам в душу, могут стать сильным толчком к тому, чтобы завязать новую жизнь?

А сейчас, ощущая ноющую рану в плече, я с особенной ясностью видел тщету своих упований; как же иначе это назвать. Чего я волен ждать от будущего? Я, жалкий человечишка, почувствовавший себя великим, лишь когда к нему впервые обратились «судья». Что с того, что тебе даровано право судить? Сказано ведь: не суди и не судим будешь. Хорошо сказано. Что мне с судейского чина, если я не могу сделать то, что хочу? Ты можешь называться хоть и властелином мира, но будешь никем, если не сможешь сделать то, что хочешь. Чем, в конце концов, я отличаюсь от того юнца, глушившего негашеной известью рыб в Дубисе, юнца с прыщавыми ногами, которые я пытался прикрыть от других подростков длинной рубашкой? Неведением, что получу право судить их и решать их тяжбы? Ба!

С тяжелым сердцем и так и не прояснившейся душой смотрю на три дагеротипа фирмы А. Штраусса, висящих на стене над кроватью. Стена оклеена оранжевой бумагой, к которой страшно прикоснуться: коснешься – испачкаешься ярким морковным соком. На снимках изображены мой отец с матерью в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, когда они, еще молодые люди, доехали до самой Вильны. Было ли то их свадебное путешествие или просто деловая поездка, я не знаю и никогда узнать не пытался. Отец с матерью красивые, молодые, только мама кажется чуть испуганной – то ли ее смущало чуждое окружение, то ли она робела перед фотографом. В их взглядах и позах заметна вера в будущее. Я так и чувствую, как они представляют свою теплую, красивую, уютную старость: седые волосы, немного усталые улыбки и внуки, такие, каких рисуют на рождественских открытках (розовые щечки, голубые глазки и тому подобное). Увы… Ни седины, ни внуков. Они умерли в один день в одну из зим от брюшного тифа и сейчас улыбаются мне, я в это верю, из черной могильной ямы. Сначала – когда они заболели – у них вылезли все волосы, и они стали похожи на два отощавших пугала из тающего снега.

Еще два снимка, затесавшихся между родительскими фотографиями, извлечены из альбома виленского фотографа Й. Чеховича, датированного тысяча восемьсот восемьдесят седьмым годом. На них изображены окрестности Варшавы, где я… Впрочем, довольно. Не имею ни малейшего понятия, откуда у нас дома появился альбом. Картинки я извлек и повесил сам. Глядя на них, меня всегда охватывала радость. Они свидетельствовали, что места, куда меня так тянет, существуют на самом деле и никуда от меня не убегут. Теперь меня это уже не радует.

Ноги начинает покалывать холод. Жена, стоящая в дверях, напоминает именно тот образ, какой я всегда представлял себе, читая стихи о матери, со свечою в руке провожающей кого-то в дорогу.

– Я хочу умыться, – говорю я. – Этот запах сирени…

– Может, закрыть окно?

– Не надо, – я слабо качаю головой. – Мне бы только смыть эту вонь.

В ее глазах я читаю: «Он бредит». Она идет за водой и полотенцем. Но это не бред. Запах сирени буквально наводнил долины Дубисы и Нямунаса. Едва распогодилось, причудливые завитки запаха, словно белые мыльные комья в прозрачной воде, обвивают деревья, дома, пасущийся скот, волнами валятся через окна в комнаты, лиловые ленты тянутся вслед за людьми, и укрыться от них невозможно. Почти вся сирень в Серяджюсе чумная: скрестилась с дикими сортами и одичала сама. На кривеньких спутанных веточках она вяжет меленькие неказистые цветки, но их запах не слабее, чем у свежего конского навоза.

– Вырубил бы я эту сирень, – вздыхаю я. – Не смела бы мне тут все марать.

– Успокойся. – Анеле влажным полотенцем утирает мне пот с лица. – Что она тебе замарала?

– Жизни от нее нет никакой.

И снова в глаза Анеле: «Бедный. Он бредит».

– Ты не думай, Анеле. Это не бред.

– Нет, дорогой мой, конечно нет. Я вовсе так не думаю.

– Где мальчик, Анеле? Сын капитана Уозолса? Где он?

На что мне вдруг сдался этот ребенок? Не знаю. И почему она вздрагивает? Может, с ним что-то случилось?

– Все в порядке. С ним сейчас тот солдат, что помог тебе дойти. Позвать их?

– Нет. Благодарю тебя, не стоит. А капитана нет еще?

– Как ты себя чувствуешь?

Я начинаю злиться. Еще немного, и закричу. Никогда еще на нее не орал. Но никогда так и не раздражался. Беру себя в руки.

– Ох этот запах сирени. Зачем ей приспичило так вонять? Какого рожна?

– Весна, дорогой. Ничего не поделаешь. Может, откушаешь бульончику?

Господи. Будто я не знаю, что весна. И что ничего не поделаешь. Это меня взбесило окончательно. Сейчас заору.

– Плохо, – говорю я. – Плохо я себя чувствую. А о еде даже думать противно. – Нет, не заорал, и на том спасибо; однако она поняла, ничего не сказала.

– Интересно, как там капитан. Изловил разбойников? – спрашиваю, хотя, честно говоря, мне нисколько не интересно.

Анеле перестала понимать, как ей себя вести. Я это вижу. Бог с ней. Почему я должен страдать в одиночку? Она моя жена, пусть страдает со мной. Будь верной в болезни и в здравии. Соединены во Христе. Христос – счастье и горе. Счастье и горе идут из Бейт Лахма[21] и селятся в наших душах и наших телах. Которые суть одно. Облепились друг дружкой. Два человека – одна душа и два тела. Я брежу. Видать, это правда. В дверь входит капитан, в руках фуражка. Слава Всевышнему, хоть это мне не привиделось.

– Лежите спокойно, судья. Дело сделано.

– Слава Богу, мне это не снится.

Но на самом деле я – судья Крамонас то есть, – услышав добрую весть, не чувствую особого облегчения.

– Их было больше, чуть больше, чем мы думали. Косматый Мейжис тоже с ними.

Косматый Мейжис. Что-то мне это имя должно напомнить. О чем оно мне говорит? Ах да. Это тот, за голову которого губернатор назначил вознаграждение. Головорез, как и Гонтас. Надо бы радоваться, что его изловили. Но я, признаюсь, ничуть не рад. Мне все равно.

Я пялюсь в пол, на кинутые кем-то – уж не мною ли – шнурки от ботинок, столь похожие сейчас на аскарид, этих червячишек, живущих у нас внутри. Капитан рассказывает, как все было, а я, совершенно безразличный к его речам, думаю только о том, что уж очень много в жизни ошибался. Я никогда не был склонен разглагольствовать о правосудии, однако всегда как-то само собой представлял его отдельно от какой бы то ни было личности, как вещь абсолютно нелицеприятную. Правосудие для меня было словно одолженная у кого-то лопата, к которой я не имел прямого отношения. Одолжил у соседа, мол, вырою канавку и верну в целости. Правосудие для меня было просто лопатой, орудием, которого я не натачивал, ручку ему не менял, взял какое есть, готовым к употреблению. Сейчас я понял, что обманывал сам себя, и устыдился дел своих. Я чувствовал, что краснею: прочел это в удивленных глазах капитана и Анеле – но они не поняли причины. Поверили, будто меня взволновало то, что рассказал капитан.

Итак, мне стыдно. За себя. Дыша тяжеловатым душком и чувствуя рану (она стала для меня волосатым живчиком, усевшимся на плече), я размышлял о разбойниках без капли ненависти. Жаль, что о правосудии и себе, орудии Фемиды, я задумался, только когда меня подстрелили. Стыдно, что для этого было необходимо какое-то несчастье. Вот за что приходится краснеть.

Свой, можно сказать, обман я с предельной ясностью осознал в тот миг, когда, повернув голову, увидел в дверях жену; когда, увидев ее, мое сердце не застучало сильнее, как бывало всегда; когда рана на время пересилила жену и ее любовь ко мне.

Это свое правосудие я чувствовал (словно остро наточенный хладный нож в кармане) до тех пор, пока мне мнилось, что разбойники могут причинить мне зло. Выслушивая по долгу службы признания в изнасиловании юных дев и жен, я в мельчайших деталях представлял себе, просто-напросто видел прямо перед собой, как насилуют мою супругу. Я чувствовал себя значительным, важным лицом, и меня ранили, бесили подобные образы. Эту-то ярость я считал праведным гневом, чувством справедливости. Когда рана одолела мое величие и показала мне все мое ничтожество, которого мне, как доброму христианину, никогда не следовало бы забывать, и когда в конце концов я остыл к женщине, принадлежащей мне по праву, мысль о какой бы то ни было угрозе не вызывала у меня никаких переживаний.

– Ну вот, – говорит капитан Уозолс. – Теперь сможете допрашивать их, судить.

– Нет, – отвечаю я, – не смогу. Я снимаю с себя должность судьи.

– Как? – общее удивление.

Я гляжу на фотографии и улыбаюсь. Один снимок неизменно вызывал в нашей семье прилив безудержного веселья. Суть в том, что отец снялся с шляпой в руке. Фотограф, не заметив шляпы и отчего-то полагая, что стоять на улице без шляпы неприлично, пририсовал отцу другую шляпу. И папа остался стоять с одной шляпой в руке, с другой – на макушке.

– Не имею права, – говорю я. – Ранение не позволит мне остаться беспристрастным.

– Да ведь рана пустяковая, – настаивает капитан.

– Все равно не могу. Пусть их судят в окружном суде.

Краешком глаза вижу, что капитан Уозолс переглядывается с судейшей. Меня поражает жажда мести в глазах моей жены. Я никогда еще ее такой не видел. Меня пугает подобная страсть, едва не приходится пожалеть о своей решимости. Никогда не думал, что от нее можно этого ожидать. Такая кроткая, нежная женщина. Но хуже всего было не то, что в ее взгляде я прочел столь сильную тягу к мести. Понять это было бы нетрудно: я ведь все-таки ее муж и желание отомстить подстрелившему меня разбойнику было бы вполне естественным. Но нет. Более всего меня испугало то, что в глазах Анеле я увидел желание отомстить мне.

Мейжис

И вот, дедунечка, не успев отдалиться от важных вещей, я вновь приближаюсь к ним в своем рассказе. Что поделаешь. Я становлюсь нетерпелив, так хочу, чтобы ты побыстрее все узнал. С нетерпением жду утра. Видишь, небо по краешку стало голубеть, и у нас стало светлее. Успею ли, тятенька?

– Успеешь, Мейжис. Как раз уместишься в оставшемся у нас времени. Я тебе говорю.

Ты сейчас – единственное мое утешение. Я хотел бы поблагодарить тебя за все то утешение, которое получил от тебя, но не знаю как.

– Ты уже поблагодарил меня своим доверием, сынок. Вот слушаю я тебя, и мне нечего больше желать.

– Нет, отец, это ты зря. Подожди чуток. Да, я придумал, дедонька. Потом увидишь.

И вот мы прошли Вилькию, Бычий Глаз, Кулаутуву, достигли Раудондвариса и остановились на холме, у церкви. Глядя на нее, я почувствовал, что хотел бы венчаться именно в ней, такая она была пригожая. Видишь: наказы моей девочки не шли у меня из головы. Если бы я не был так ими зачарован, а смотрел бы туда, куда следовало, все бы повернулось иначе и я бы теперь, быть может, стоял на часах где-нибудь в Каунасском форте.

– Значит, Мейжис, тебе кажется, что девонька твоя тебя и погубила?

Да что ты, дедушка! Меня погубила моя нерасторопность, лучше надо было за попутчиками следить. Но, осоловев от успеха, я не заметил, что они куда чаще стали между собой перешептываться. Мне не было до них никакого дела. Казимир не пытался бежать, и я был спокоен, думал лишь о… ну, ты знаешь, о ком я мог думать.

И впрямь: повсюду я видел, слышал, чуял свою девочку. Стайка куропаток слетела с тропинки на луг, и мне подумалось, что шелест их крыльев – как звук шагов моей девочки. Мы пили воду из колодца – и прохлада, веющая из недр земных, была как прохлада ее ладоней. Я смотрел, как рыба в речке мечет икру, – и думал, что ровно так же мы, тятенька, когда-нибудь начнем своих детей. Так же как они, плещась, касаются друг дружки чешуей, мы прикоснемся друг к другу влажной белой кожей, кружа и кружа, опережая друг друга и вновь отставая. Так же как рыбы касаются друг дружки хвостами и плавниками, мы будем касаться друг друга руками, ногами, все молча, безмолвно, как рыбы. А небо над нами станет сверкающей водною гладью. Дневное тепло, искривляющее все линии вещей, вынуждающее воздух дрожать, мне казалось взглядом моей малышки, безотчетным, неосязаемым, невесомым.

Шли мы споро, дедунь, день уже клонился к закату, когда мы остановились на холме Раудондварис передохнуть. Мы изрядно устали – пройден немалый путь – пора было устроить привал. Черный Казимир с Лашуком уселись на траву и достали табак, а я смотрел на церковь, такую воздушную, светлую. «Увидев церковь, думай только о том, хочешь ли в ней венчаться». Да, дедушка, я хотел, я жаждал венчаться в этой розоватой от вечернего солнца церкви, на стене которой висела табличка с какими-то словесами. И вот, пока я смотрел на церковь, из дверей ее вышел человек в темной одежде, скорее всего – священник. Он подошел ко мне, поздоровался и сказал:

«Тебе нравится эта церковь, сын мой?»

«Да, – отвечал я ему, – я хотел бы в ней венчаться. Девочка моя велела выбрать красивую церковь».

«Что ж, – приветливо откликнулся он. – Коли так, приходите, повенчаетесь. Хотя ты и не наш прихожанин».

А я, отец, по правде говоря, и не знал, чей я прихожанин, но если этот человек говорит, значит, знает.

«Что тут написано?» – спросил я, указывая на таблички.

«Аничини и Андриоли. Это фамилии. Андриоли украсил наш костел, а Аничини придумал, как его построить. Во время строительства он упал с лесов и разбился насмерть».

Тогда у меня прошло всякое желание венчаться со своей малышкой в Раудондварисе. Мне не хотелось, чтобы тень этого бедного зодчего омрачила нашу свадьбу. Я подумал, дедунечка, что найду другую церковь, пусть не такую красивую, но и не замешенную ни на чьей крови ни во время строительства, ни после. Подумай сам, пристало ли вести туда девочку.

– Мне кажется, Мейжис, это неважно.

О нет, стариканчик ты мой. Не больно-то ты сведущ в брачных делах. Потом я поблагодарил священника и пошел было прочь, но он остановил меня:

«Кто ты по имени, сын мой?»

«Косматый Мейжис».

Если б ты видел, дедунька, как он смутился, даже слегка побледнел! Я сразу понял, что он меня испугался. Тогда-то я наверняка решил не венчаться в Раудондварисе. Что мне до красы этой церкви, если священник, глядя на нас с моей маленькой девонькой и произнося приличествующие случаю обеты, будет думать не о нашем браке, а о своем страхе.

Когда я вернулся к Лашукасу с Казимиром, они все так же курили. Казимир что-то рассматривал, держа в руках. Я остолбенел, дедуль. Это было письмо. Письмо господина капитана. Значит, Лашукас показал его. Мысль о бедняге, упавшем с лесов, чье имя записано на табличке, на время вытеснило Регину, иначе я снова не заметил бы странного поведения моих товарищей.

«Кто дал тебе подержать письмо, Казимир?» – спросил я.

Он тут же отдал письмо Лашукасу, а тот сунул его в карман.

«Я просто хотел посмотреть, Мейжис. Экая невидаль – письмо. Ничего страшного, если и взгляну разок».

«Зачем тебе на него смотреть? Что за польза тебе его рассматривать?»

Черный приятель наш покраснел, отец, ей-богу. Весь стал румяный, как закат. Он с беспокойством смотрел на Лашука, а тот – на него. Тогда-то, деда, я и поверил, что они вошли в сговор. Я был один. Они шли заодно.

«Лашук, зачем ты дал Казимиру письмо?»

Тот вздрогнул:

«Что тут страшного, если он немножко подержал его в руках?»

Я не желал им смерти, тятенька, но весь напрягся, как струна. Я хотел, чтобы они жили, вернулись домой (даже Казимир), хотел, чтобы они скакали верхом, крестили деток, рубили дрова или ставили зимой силки на зверей, чтобы занимались чем им хочется долго-долго. Они же, в сущности, не были плохими людьми. Разве их вина, что встретили меня, что я попался им на пути. Я не желал им смерти, дедонька. Не хотел, чтобы смерть их пала тенью на мою любовь к маленькой моей шалунье.

– Ты зарезал их на этом самом месте, Мейжис, деточка.

Не-е-ет, дедушка. Во мне проснулся прежний Мейжис, но я говорю – я не желал им смерти. Потому я сказал лишь:

«Ладно, пойдемте».

До Ковна было уже рукой подать. Я надеялся, что если не спущу с них глаз, они ничего не успеют сделать, не успеют сбежать.

«Свяжи ему руки, Лашук».

Они боялись, тятенька. Когда я застал их врасплох за будто бы мирной беседой, они очень испугались. И сейчас Лашукас, схватив веревку, начал поспешно связывать Казимиру руки. Еще недавно он нахально предлагал мне побороться, но тут его смелость куда-то исчезла.

– Да, Мейжис. Признаться, порой и мне становится неуютно, и я начинаю тебя бояться.

Черный Казимир сказал:

«Может, не надо вязать меня, Мейжис? Я ведь и так не сбегу».

Он молил меня. Голос у него был очень уж неуверенным. Точно – сговорились с Лашуком, а теперь их козни пошли прахом. Вовремя я заметил.

«Свяжи ему руки покрепче», – оборвал я его.

Наконец Лашукас связал ему руки, и мы начали спускаться с горы. Все трое мы были крайне взвинчены. Я не спускал глаз с тех двоих, следил за каждым их движением, а они за каждым моим, хотя прямо на меня смотреть не осмеливались. Все трое мы чувствовали, что далеко так не уйдем, надо на чем-нибудь порешить. Первым попытался Лашукас:

«Давай, что ли, заглянем в корчму Соломенки, Мейжис? Закусим, опрокинем по ковшику. Ковш пива всем нам не помешал бы».

«Нет, – ответил я. – Пойдем прямо к парому».

Внизу, дедушка, уже виднелись и село Шяудине, и шинок, и паром через Нявежис.

«Дай мне письмецо, Лашук, – произнес я. – Давай я понесу это письмо, и все будет хорошо. Сможем даже заглянуть к Соломенке на ковш пива».

Лашукас остановился, и они с Казимиром снова переглянулись.

«Нет, Мейжис, – сказал он. – Не могу тебе его дать».

И вот тут-то, отец, и случилась с нами беда. Меня осенило: письмо. Если оно окажется у меня, все будет хорошо. Я женюсь на своей девочке, и мы с ней будем танцевать когда только душеньке угодно. Ах, дедушка, как я люблю танцевать, и ни разу-то мы с ней не танцевали, с малюткой Региной. Воображаю, как она извивалась бы в танце, ну чисто змейка.

Я сделал шаг к Лашукасу, чтобы взять у него письмо. Он сунул руку в карман и вытащил нож. Не следовало ему, тятенька, это делать. Если бы он только наставил на меня штык своего ружья, наверное, все еще можно было бы остановить. Но он извлек нож, и я потерял всякое соображение.

«Руки!» – взвизгнул Казимир.

Значит, я был прав: все у них было продумано. В то же мгновение, когда я своим штыком проткнул Лашука, он еще успел перерезать узы Казимира. Добро бы он дал деру, Казимир этот. Конечно, я бы за ним погнался, но он бы остался жив. Увы. Когда я склонился над Лашуком – мой штык попал ему в бок, и он еще дергался, а кровь вприпрыжку бежала из зияющей раны, – так вот, когда я нагнулся, чтобы забрать письмо, в руках Казимира уже было ружье его сообщника, и он целился прямо в меня. Едва я успел сунуть письмо за пазуху, как он выстрелил и ранил меня в правую руку. Тогда я поднял с земли нож Лашукаса, и в одно мгновение все было кончено. Казимиру повезло куда больше. Когда я наконец встал, он уже не шевелился.

– Это страшный грех, Мейжис.

А то нет. Когда, в конце концов, я начал спускаться с холма, их кровь тонкой струйкой текла мне вслед. Если б не река Нявежис, дедушка, я думаю, она бы меня досюда выследила. Но тогда мне было все равно. Письмо было у меня, и я знал, что больше ничто не помешает отнести его по назначению.

Я ступил на паром, и паромщик тотчас же оттолкнулся от берега. Клянусь тебе, на его лице я увидел жалость. Он напомнил мне о присяге, которую я дал моей девочке.

Как ты думаешь, нас зароют, дедулечка? Я думаю, что зароют, но не как трупы, а как семя, которое непременно чем-нибудь прорастет.

Анус

Мы стояли неподалеку от лошадей, почти совсем стемнело, ручей, невидимый нам, журчал где-то рядом. Блажявичюс курил папиросу, полуотвернувшись от меня и пялясь на черные пятна деревьев в саду.

– Ты видел, как это случилось? – спросил я.

Он ничего не ответил, только закивал часто-часто. Потом добавил:

– Я стоял в каких-нибудь десяти шагах.

Значит, можно было и не стрелять в этого татарина, но отец сказал «довольно», и все было кончено.

– Какое у него было в этот момент лицо? Я о капитане Уозолсе.

Блажявичюс пожал плечами:

– Лицо как лицо. Как обычно. При чем тут лицо?

– Ну, ясное или хмурое?

– Брось ты… – пробормотал Блажявичюс. – Будто ты батьку своего не знаешь. Светился весь, как ясный месяц, а после дал нам коробку папирос за этого татарина.

Я плакса, у меня на глаза тут же навернулись слезы. Но думать и чувствовать это не мешает. Ну погоди, капитан, сказал я себе. Еще посмотрим.

– К чертям собачьим эту службу. Сбежать, что ли? Когда сирень так пахнет, выручить только девахи могут, – вполголоса жаловался Блажявичюс.

– Ты не хотел бы выпить? – предложил я. – Я как-нибудь достану. Судья лежит, попрошу у его жены. Она для меня все сделает.

Блажявичюс покачал головой: нет, не хотел бы.

– Как тебе она, нравится? – спросил я.

Да, жена судьи ему нравится. Но что с того.

– А она бы тебе понравилась, если б ты был моим отцом, капитаном?

Привлекательная дама. Но капитану вряд ли нравятся женщины. Он слишком горд, слишком нос задирает.

Ну посмотрим, капитан, сказал я себе.

– Как держался судья, когда его ранили?

– Трусливый человечек. Всю дорогу хныкал. – Блажявичюс прикурил новую папиросу от первой и вздохнул. Вздох был глубоким и чувственным. – Нигде еще не видел, чтобы так пахла сирень.

– Скажи-ка, – произнес я, – скажи мне, как ты считаешь: можно ли человека убить улыбкой?

– Да, – не думая, ответил он. – Я сам видел…

В это мгновение я увидел в дверях силуэт капитана:

– Анус! Пора ужинать!

– Значит, выпить не хочешь?

Блажявичюс снова замотал головой: спасибо, не хочет.

Судья лежал: еду ему подали в постель. Капитан, мой отец, накладывал в тарелку сельдь с грибочками, полил ее постным маслом. Жена судьи подождала, пока я выберу место, тогда села тоже. Капитан едва заметно поморщился: кто-то обратил на меня внимание. Вилку с ножом он держал изящно, как граф, даже смотреть было противно. Я нарочно столкнул нож со стола, и тот, звякнув, упал на пол. Судейша вздрогнула. Капитан сделал вид, что ничего не заметил. Судья поднял голову и улыбнулся мне одними глазами, потом повернулся к отцу:

– Но ведь это бесчеловечно.

Отец взял ломтик хлеба и положил рядом с тарелкой. Поднял чарочку:

– Напротив. Это крайне гуманно, поскольку оставляет кое-какую надежду. Primo: еще какое-то время он сможет наслаждаться свободой. Secundo: я беру на себя большой риск, поскольку нет никаких гарантий, что он не сбежит. Теrtio: о каком гуманном отношении может идти речь после всего того зла, что он причинил обществу? Нет, нет, ничего мне не говорите. По правде, я и так слишком многим рискую. Но в сердце каждого из нас, вероятно, таится азарт игрока. Я не любитель подобных забав, но на сей раз попробую. Чтобы доказать… – Тут он взглянул на меня и осекся.

Он – и азарт игрока! Он, который даже в Бога верил лишь потому, что благодаря какой-то случайности получил, по его собственному выражению, аргументы. Очень любил распространиться об этом при удобном случае. В какой-то церкви проповедовал заезжий миссионер, и он, неведомо как там очутившись, услышал. Положим, идете вы пустынею, говорил миссионер, и находите часы. Как они могли туда попасть? Выйдя из пустыни, вы в первом же домике принимаетесь объяснять, что вот, нашли часы, и что их не просто кто-то потерял, но они появились сами по себе под воздействием законов природы и слепой случайности. Кристаллизовались из первичных элементов Вселенной. Вас сочтут по меньшей мере умалишенным, если вы так изложите дело. В таком случае, почему вы серьезно относитесь к тем, кто доказывает, что подобным образом, сам по себе, появился весь мир, вся Вселенная, со всеми звездами и планетами, с кузнечиками, и человечками, и деревьями, и морями? Это же в тысячу раз сложнее часов. Капитан был в восхищении от миссионера.

Вот что он задумал. Блеснуть изобретательностью и смекалкой и получить премию. Не просто получить, но продемонстрировать передо мной свой острый, как лезвие бритвы, ум. Ну что ж. Я не верю, что Мейжис не сбежит. Знаю, что капитан заставит и меня идти с ним утром в Бельведер: вне всякого сомнения, он захочет, чтобы и я видел, какой он молодец. Надеюсь, этот паренек не будет столь глуп, чтобы поверить отцу. Подам ему знак, хотя бы глазами, чтобы был осторожен.

– Не нравится мне все это, – говорит судья.

В глазах отца – презрение. Но что это? Уголки губ судейши тоже презрительно дрогнули. Вот тебе и на…

– Почему за его голову назначено такое вознаграждение? – спрашивает она.

Ну посмотрим, чья возьмет, судейша, говорю я себе и принимаюсь смотреть на нее. Она не поворачивает головы в мою сторону, но, конечно, видит мой взгляд, потому что вздрагивает и отодвигается со всем стулом от меня подальше. Берегись, капитан.

– Он ограбил брата куршского губернатора, путешествовавшего по нашей губернии. Для нашего губернатора это просто дело чести.

Я не спускаю с судейши глаз, и она понемножку начинает трепетать. Окружающие пока ничего не замечают, но она бы кинулась отсюда прочь, если б только могла. Быть может, не стоит мне совать нос в их делишки, но другого такого случая может и не представиться. Погибший татарин не дает мне покоя, как и Блажявичюсу. Подстреленный татарин спрашивает, почему он мертв, а капитан жив и судейша жива. Мертвому татарину любопытно.

– О, любопытная история. – Капитан откидывается на спинку стула и позволяет себе коротко и сухо рассмеяться. – Никто не знал, чья это работа. И тогда наш губернатор придумал хитрый ход. Он пригласил к себе настоятеля Вилькийского храма, и в следующее воскресенье тот возгласил с амвона, что совершивший это преступление будет прощен, если он сам придет и признается. На исповеди.

– Господи владыко! – бледнея, вскрикивает судья. – Неужели он пошел каяться?

– Ну конечно нет. – Капитан еще раз издает короткий смешок. – Иначе он не попался бы к нам в руки: в ризнице целый месяц дежурили четыре сильных жандарма. Но туда пришла какая-то девочка и сказала: Мейжис это сделал. Она спрашивала, действительно ли его простят. И тут настоятель не выдержал: признался, что нет, не простят. Еще немного, и его бы схватили.

– Старый настоятель Вилькийского прихода, – шепчет судья. – Пялужис.

– Надо думать, – говорит мой отец, – губернатор его облагодетельствовал, перед тем как тот попал к нему в немилость.

Вдруг слышится частое ритмичное позвякивание. Это дрожит в руке вилка судейши. Вилка стучит о тарелку. Судья сочувственно глядит на жену, думая, что ее поразило то, что она услышала. А вот капитан… Хо-хо, можно сказать, он у меня в руках. Дрожь судейши передается и ему, овладевает им, и он пережевывает пищу будто не своими зубами. Судейша ерзает на стуле, поправляет рукой волосы, поглаживает шею, вновь поправляет прическу, одергивает платье, и так далее. Не поднимая глаз. Ну все. Я встаю и выхожу во двор. Они больше не обращают на меня внимания. Каждый занят своими мыслями.

Запах сирени и правда необорим. В душных сумерках он еще более терпкий, чем днем. Я ищу глазами Блажявичюса, но на том месте, где мы расстались, его уже нет. Ладно. Я выхожу прямо в ночь и жду. Вскоре показывается судейша, проходит в сад и останавливается под деревами. Если я верно вижу, она плачет, закрыв ладонями глаза. Ее светлое платье белеет на черном бархате ночи. Капитан появляется через несколько минут, закуривает папиросу и идет к речке. Стоит, о чем-то думает. Бросает папиросу – уголек очерчивает в воздухе красивый полукруг – и идет обратно. Ну? Да, он видит в саду блеклое пятно и ступает к нему. Я вижу, как судейша обнимает его за шею – ее руки светятся во тьме, – слышу легкий вздох, их колени подгибаются, и они медленно, словно марионетки, падают в траву. Еще минута-другая, еще один вздох, на этот раз глубже. «Самое время», – шепчет мне на ухо мертвый татарин. Я покидаю свой наблюдательный пост и иду в сад, по направлению к вздоху. Сирень стонет, молит о чем-то, нет сил.

– Отец, – говорю я, – где тут сортир? Не могу найти.

Мейжис

Дальше, дедунь, я местами что-то помню, местами ничего. Рана очень ныла, но я живуч, как кот. Это не рана у меня ноет, сказал я себе, это моя девочка думает обо мне и тоскует. Потом снова шел, ничего не видя и не слыша. Наугад, как чумной, прошел деревни Канюкай и Миколишкес. Люди, надо думать, завидя меня, бросались прочь с дороги. Я брел незнакомыми улицами, а по обочинам стояли евреи с длинными бородами и бакенбардами. Я, спотыкаясь, брел по самой середине улицы, а они со всех сторон глядели на меня. Тогда одна девочка, чернявенькая такая жидовочка, подошла ко мне и отвела в аптеку. Другие евреи говорили ей:

«Оставь его, быть беде. Серебрякова тебе за это спасибо не скажет».

Я ничего не понял, тятенька. Что за Серебрякова, в какую беду может попасть чернобровая еврейская девчушка. Но не противился, чтобы она меня вела. Я понял одно – что она хочет мне помочь.

«Пусть себе идет. Накликаешь беду на мать с отцом».

Но она меня не оставила, и тогда я начал думать о Регине, внезапно даже увидел ее перед собой. Я закричал:

«Регина!»

«Я не Регина», – ответила она, и тогда я увидел, что это все та же маленькая еврейка.

– У тебя, видно, лихорадка начиналась, Мейжис. Много крови потерял.

Верно, дедонька, девочка мне то же говорила. Но я как кот. Девочка перевязала мне руку, потом налила шкалик французской водки. Я выпил, и мне полегчало. В глазах просветлело.

«Спасибо тебе, – сказал я. – Далеко ли до Ковно?»

«Тут, рядом, – ответила она. – Тебе надо бы лечь в постель».

«Где я?» – Я тряс головой, никак не мог опомниться.

«Это Вилиямполе».

Значит, идти мне оставалось недолго. Я еще раз поблагодарил ее и вышел.

«Гляди, чтобы тебя не обокрали. Знаешь ведь – это Слободка. Тут много нечестных людей».

Я испугался, что письмо пропало. Но нет, оно было у меня. Так что я успокоился и пошел дальше. И вот, скажу тебе правду, тятенька, эта девочка была такая же добрая, как моя маленькая Регина. Счастлив будет тот, кому она достанется… Она проводила меня до самого моста через Нерис, а потом хлынул дождь, и она побежала к себе. Под проливным дождем, дедонька, я думал о своей любви, как то мне наказала Регина. Когда я перешел мост, уже совсем стемнело, и под покровом ночи я снова подумал о своей девоньке. Она знала, что говорила, отец. Если б я не думал о ней, я бы сел на землю и разрыдался, потому как вымок до нитки, устал, да и рана ныла. Но нет. Я прошел татарскими огородами и свернул в старый город. Влажный ночной воздух провонял дубленой кожей, и я снова подумал, что такой воздух был бы вреден моей маленькой девочке.

Я шел пустыми улицами, вымокший, грязный, жалкий, не понимая толком, куда мне идти, верно ли я иду, и не встретил никого, у кого мог бы спросить. У этих улиц были названия, но город был мне незнаком. Надо было найти губернаторский дом, пока меня снова не схватила лихорадка. И тогда на моем пути встретился еще один храм, тятенька.

Да, в нем я бы повенчался. Хотел войти, но меня не пустили. Красивый молодой человек в сутане остановил меня в дверях и сказал, что у меня сквозь бинты течет кровь и капает на пол. Такому мне, будто бы, туда нельзя. Я все-таки успел увидеть внутри море свеч. Да, тятя, все там было очень празднично. Именно так, как мне хотелось.

«Я хотел бы здесь обвенчаться», – сказал я этому человеку.

«В другой раз», – ответил он.

«Я хотел венчаться в Раудондварисе, но там один строитель упал с лесов. Поэтому здесь, у вас, лучше».

Меня понемногу снова охватывала лихорадка, старенький. Я едва понимал, что несу.

«Прекрасно, – ответил тот: верно, тоже видел, что глаза мои затягиваются мглой. – Но сейчас ступайте. Вам необходим врач».

Он меня уважал, дедонька. Называл меня на «вы». Я ушел, но сперва спросил, как пройти в губернаторский дом, и он объяснил мне. Такой юный, нежный человек. И, глядя на него, я снова вспомнил…

– И что же, детонька, ты наконец нашел его, дом этот?

Да, дедушка. Большой двухэтажный дом, окруженный подстриженными кустами. В него вела чистая, усыпанная гравием дорожка. Во всех окнах горел свет. Я стоял под проливным дождем, во тьме и какое-то время просто смотрел. Меня зачаровал этот дом, там я смогу отдать письмо пана капитана, там мне все простят, и, выйдя оттуда, я смогу жениться на прекрасной белолицей Регине, которая никого на свете не любит, кроме меня. И вся наша дальнейшая жизнь будет такой счастливой, что даже рыбы, затеявшие нерест в роднике, будут завидовать нам.

Дом губернатора, дедонька, я отождествил с нашей счастливой жизнью. Я видел завистливые глаза соседей, видел волков, идущих морозной ночью поглядеть на нашу жизнь и жутко воющих от зависти. Слышал тихий плач травы, которая тоже засохнет от ревности, как и деревья, звери и птицы. Видел диковинных зверей и птиц, что лезут из земли, из воды, спускаются с небес, чтобы поглазеть на нас, и удаляются, снедаемые завистью.

Но я не мог вечно стоять там в плену своих видений, тятя. И вот я постучался в двери дворца. Мне открыли, меня впустили, но дальше идти запретили. Я отдал им свое письмо, и впустивший меня человек куда-то его понес. Двое солдат стали у меня по бокам и принялись с любопытством меня разглядывать. Я ничего не объяснял им, только смотрел, как моя кровь медленно капает на каменный пол. Человек, ушедший с письмом, привел другого, немолодого уже, с восковой морщинистой кожей, и указал на меня:

«Этот вот».

Вновь пришедший прочел письмо, повернув лицо к свету, и, закончив, вперил в меня взгляд блестящих глазок.

«Вы, значит, и будете господин губернатор?» – Губы у меня пересохли, дедонька, и во рту пересохло, и у меня получилось «гуэрната».

Господин рассмеялся и произнес:

«Скажем, что так. Ну и?»

«Я долго шел, – сказал я. – Долог был мой путь».

«И вот пришел. Где те двое, что упомянуты в письме?»

«Они хотели сбежать. Они хотели… Я должен был доставить письмо… Они погибли…»

«Как тебя зовут?»

«Мейжис… Косматик Мейжис».

«Мейжис? – Его брови поползли вверх. – Вот оно как. А я думал… Значит, Мейжис, ты убил тех двоих».

«Я не хотел… Они сами…»

«Да, да. И чего же ты пришел? Думаешь, за это ты удостоишься нашей милости?»

Дедонька, у меня в глазах потемнело. Но я не мог упасть на глазах у губернатора.

«Да. Господин капитан обещал… Он написал письмо».

«Ты умеешь читать? – Он помахал письмом у меня перед лицом. – Знаешь, что тут написано?»

Я тряхнул головой: нет.

«Да, письмецо-то он написал. Господин капитан, – губернатор вновь рассмеялся, – господин капитан хитрый человек, хотя этого трудно ожидать от господ капитанов. Только за солдат ему придется ответить. По всей строгости».

«Хороший человек». – Я качался.

«Ты так думаешь? Что ж, твоя воля. Может, так оно и лучше. Ну, будь здоров».

Он повернулся, чтобы идти.

«А я? Могу идти с Богом?»

«Именно. Отведите его в гарнизонную тюрьму».

Тогда я закричал, дедушка:

«Я не хотел их убивать! Мне только письмо отнести надо было! Моя девочка, маленькая моя девочка. Я должен с ней обвенчаться. Она ждет».

«Свадьбу придется отложить. Боюсь, что насовсем». – Он усмехнулся, и тогда я понял, что от него мне не вырваться. «Я тебя повешу» – таково было имя его улыбки.

Ах, отец, так мы не одни?

– Да, Мейжис. За нами пришли. Уже рассвело. Ты успел мне все рассказать.

Держи меня за руку, дедонька. Не позволяй им разлучить нас. Я хочу, чтобы ты до самого конца не отпускал ее. Эй вы, дайте мне воды! Ну вот, спасибо. Не успею я, тятенька, отблагодарить тебя за заботу, за твою доброту, за то, что меня выслушал. Уже не успею. Я хотел вымыть тебе ноги, дедушка. Вымыть тебе перед смертью усталые ноги, которые болели у тебя по ночам, которые так ныли сегодняшней ночью, но ты молчал, ничего не говорил и не жаловался, чтобы я сумел закончить свой рассказ. Я ничего о тебе не знаю, тятенька, но и знаю довольно: ты добрый. Таких людей не следовало бы наказывать смертью. Я хотел своими руками, встав на колени, в благодарность за все вымыть твои жилистые ноги, голени, ступни. Не успел.

– Ничего страшного, деточка. Не за что меня благодарить. Не надо грызть себя.

Какой прозрачный воздух сегодня утром, дедонька, какой чистый, совсем как глаза моей девочки, как ее голос, как слова, вылетающие у нее изо рта. Держи меня за руку, тятенька. Никогда я больше не увижу ее, а она не увидит меня. Змий! Гляди, дедушка, змий на нас смотрит! Видишь, там, куда моя рука кажет?

– Это виселица, сынок.

Нет, не там. Дальше. Там, в небесах. Его глаз.

– Это солнце там, Мейжис, моя деточка. Взошедшее солнце.

Он искусил первого человека, отец. Ты сам говорил мне. Это он. Он нас всех соблазнил. Он правит нами как ему вздумается, а взгляд его – верная гибель.

– Не знаю, сынок. Это лишь восходящее солнце.

И я о том же, мой старенький. Ты… поцелуй меня. Только так можно не поддаться ему. Как жалко… Не отпускай моей руки, тятя.

III. Эпистолярный эпилог

Письмо Ануса Уозолса капитану Уозолсу, офицеру запаса

ноября 28-го, 1925 г.

Каунас

Любезный батюшка, надеюсь, Вы находитесь в добром здравии, равно как и наша матушка. Приветствую Вас и всех домашних с наступающей зимой. Улучив момент или, вернее, выкроив немного времени у ежедневных хлопот, я обращусь к директору банка, а ну он отпустит меня на недельку навестить Вас. Конечно, он вычтет эти дни из отпуска. Я хотел бы приехать, когда выпадет снег – тогда у нас или, скорее, у Вас случаются самые лучшие дни: снег так мягок, порист, легок, едва припахивает ванилью, у него еще нет запаха закосневшей зимы (будто остывшей золы или чего-то в этом роде) во рту и на сердце. Так-то.

Батюшка, начало зимы я хотел бы встретить у Вас, тогда мы все доскональнейше обсудим. Мое житье-бытье в Каунасе, планы на будущее, Вас, наконец, и Ваши приготовления к вояжу. Не отказались ли вы еще от этой затеи? Вы все еще хотите ехать за тысячи верст, в незнакомую и чужую для Вас, иноземца, Францию, чтобы встретить этого человека? Кажется, его фамилия Дрюон? Но это Ваши с матушкой личные дела, и мне не приличествует слишком в них соваться. Я только хотел сказать, что обо всем этом и о многом другом мы сможем посудачить, когда я приеду. Каких-нибудь особенных каунасских новостей тоже не слышно. Разве что вот, юный Беленицын – Вы его помните? отец его был капитаном гарнизона в Расяйняе – слывет нынче сплетником и бабником, ходят слухи, что он запятнал себя и лжeсвидетельством. Все его сторонятся, но не может он жить бобылем, так и льнет ко всяким там художникам, бродячим поэтам и им подобным, посещает их ресторации. Я слышал, что даже они им чураются. Что ж, этого можно было ожидать.

Мне кажется, Вам не терпится узнать, что побудило меня написать это письмо, тем паче что Вы меня неплохо знаете: кроме прочего, и ту мою черту, что я не люблю беседовать через посредников, если даже посредники эти – перо, бумага и Наша Почтовая Служба. Это так, Отец. Я взаправду хочу выяснить один важный для меня вопрос, причем именно в письме, так как полагаю – не без оснований – что Вы не захотите портить праздник моего приезда беседами о подобных материях. Одним словом, мне думается, что вещи, о которых я вскоре расскажу, могут быть Вам неприятны. Обстоятельств тому хватит с лихвой, пусть даже Вам вздумалось бы все отрицать. Итак, Отец мой, по рукам. Когда я приеду, даже намека о том не должно быть, ни на словах, ни в мыслях. А теперь – к делу.

В сентябре меня посетил один человек. Я не сказал бы – чудак, но такие люди в нашей практике необычайно редки. Он пришел прямо ко мне в банк и сказал, что хочет мне кое-что поведать, ну, иными словами, побеседовать. Я думал, он попросит ссуду, а надо сказать, что его внешность никак не располагала к положительному на то ответу. Он выглядел обедневшим селянином, в одежде пусть чистой, но совсем уж перештопанной и сносившейся. Лет восьмидесяти, быть может менее. Я попросил его без отлагательств перейти к рассказу, но он отвечал – тут, мол, слишком людно и тому подобное. Я подумал, видно, он из тех гобсеков, что всю жизнь прикидываются бедняками и боятся говорить о деньгах при посторонних. Он пожелал навестить меня дома, но тут строго, хотя и вежливо воспротивился я, мотивируя тем, что за день изрядно устаю и потому не обсуждаю деловых предложений за стенами банка. Тогда селянин сказал, что дело касается Вас, меня самого и еще одного человека по фамилии Мейжис. Последнее имя было мне чем-то знакомо, хотя я и не мог вспомнить откуда. Все же меня заинтриговало, что селянин желает поговорить о нас с Вами, и, движимый любопытством, я дал ему адрес и назначил время визита. Я сделал это, хорошенько не подумав, лишь позже испугавшись, а вдруг это шантажист, коему известны какие-то неофициальные факты из прошлого нашей семьи, на огласке коих он хочет нажиться. Слава богу, эти подозрения не подтвердились. Позже вы убедитесь, что этот человек не хотел денег ни от меня, ни от Вас. И все же мне и по сей день неясно: что ему было нужно? Какая ему с этого могла быть польза и добился ли он ее? Сие мне неизвестно. Так или иначе, малейший мой намек он отклонял со всей суровостью, утверждая, что перед смертью всего лишь хотел узнать нечто для себя важное, что не оставляло его в покое. Узнал ли он? Не могу сказать. Так как не знаю – что именно.

То, что он рассказал мне, крайне любопытно и даже чуть-чуть горестно. О моем интересе к этому делу свидетельствует то, что я посвятил несколько вечеров, слушая этого человека, и несколько воскресений, пытаясь восстановить другие факты этой истории.

В общих чертах рассказанное им выглядит так (правда, во время его рассказа, да и позже, посетив пару мест, я сам кое-что вспомнил; поэтому Вам я пишу, стараясь представить наиболее исчерпывающую череду событий, основанную на подзабытом и вновь возрожденном мной опыте).

Итак, человек этот утверждает, что где-то около десятого года нашего века, во время одной из Ваших экспедиций (а именно той, в которую вы взяли и меня, тогда еще подростка), Вы обезоружили группу преступников, в которой был и упомянутый мною Мейжис, известный разбойник, – за его голову губернатор Каунаса назначил немалое вознаграждение. Между прочим, этот селянин ни на чем из того, что я сейчас Вам напишу, не настаивает, постоянно подчеркивая, что его интересует, могло ли так случиться. Не более того. Это я настаивал, категорически выясняя, случилось ли это на самом деле. Хочу, чтобы Вам об этом было известно. И вот этот человек (по прошествии нескольких дней он показал себя очень милым старичком, и мое первичное мнение испарилось бесследно) говорит, будто по каким-то своим личным соображениям Вы поспешили отослать преступника в Каунас, отдать губернатору в руки, хотя могли позволить событиям развиваться в старом русле, тем паче что вознаграждение вы бы все равно получили. (Как жаль, что именно эти факты полностью испарились из моей памяти, хотя я и был свидетелем оных дней!) Я отвечал старичку, что Вы просто выполняли долг, но он, пожалуй, вполне обоснованно заметил, что Вы невольно опередили долг. Вы понимаете, отец? Если эта версия верна, то Ваше тогдашнее поведение выходит за границы, очерченные для нас понятиями долга и нормы, и переходит в куда более обширную и глубокую сферу нравственности, где Ваш поступок приходится приравнять к человекоубийству, так как Вы взялись судить, не имея на то ни малейших прерогатив ни от людей, ни от Господа. Причем для этой цели Вы воспользовались своим положением, своими служебными функциями. Как бы мне не было больно обсуждать сии вопросы, это еще не все. Мой старичок обвиняет Вас в том, что для достижения своих целей Вы не погнушались и подлогом, который стоил этому человеку физического существования (а Вам, отец, буде это правда, – чести, существования нравственного). Он говорит, что Вы убедили этого человека, по фамилии Мейжис, будто отпускаете его на свободу и даже принимаете на военную службу, одновременно вручив ему письмо (зная, что он неграмотен, и доверяя ему, то есть веря, что он не станет его читать), которое надо было отнести губернатору, тем самым предавая его на милость губернатора, не забыв намекнуть и на причитающуюся Вам мзду (какое скверное словцо в этом контексте). Такова первая версия, и, слава богу, – не последняя, иначе я мог бы всего этого и не писать. Я думаю, Вы понимаете, насколько все это важно. Мы нередко расходились во мнениях по поводу многих мировоззренческих вещей. Но данный вопрос – уже не мировоззрение, а сам нравственный фундамент, тот или иной ответ на него определит наши отношения, а заодно Ваши и мои отношения со всеми другими людьми. Одним словом, на карту поставлены очень важные вещи, очень возможно – самый смысл нашего бытия в этом мире либо даже смысл самого этого мира. Если подтвердится первая версия, а этого я очень не хотел бы и страшусь этого весьма, оправдать Ваш поступок Вам не удастся, это Вы, надеюсь, понимаете и сами.

Однако существует и иная версия этой истории, коей мне хочется верить больше и которая представила бы в новом свете многие моменты Вашего поведения, которых я раньше не понимал и понять не мог, потому как мне не хватало жизненного опыта и, соответственно, самой этой истории. Иначе говоря, если бы эта версия подтвердилась, мне бы все равно пришлось изменить свое мнение о Вас и одновременно о себе в те годы, когда я еще был угловатым подростком, далеко не столь глупым, как Вы считали, позже признавшись мне в этом. Я хочу сказать, что в этом случае Вы были бы достойны имени бесконечно доброго человека, ибо мало кто на Вашем месте решился бы рискнуть, спасая другого, то есть этого Мейжиса, от гибели (пусть Ваши старания и пошли прахом). Страшно даже подумать, что такой незначительный пустяк, как длившееся с час, не больше, искушение поддаться слабости и злоупотребить своим положением или, напротив, абсолютно безосновательное подозрение, может отбросить человека (в этом случае Вас, отчасти и меня) на тот ли, другой, противоположный, полюс шкалы нравственной оценки человека. Это ужасно. И вот сейчас я дерзну намекнуть на то, о чем в конце письма, все Вам описав, попрошу настоятельно: хорошо обдумайте все, прежде чем отвечать мне; поймите, как это все серьезно, какова позиция Ваша, моего Отца, и какова – моя, Вашего сына; передумайте все, постарайтесь вспомнить и отвечайте мне совершенно искренне. Или хотя бы так, чтобы я не мог заподозрить Вас в неискренности. Любая деталь, любая мелочь, могущая вызвать у меня сомнение в Вас, тотчас же уничтожит все мои усилия установить Истину и на всю оставшуюся жизнь разверзнет бездну меж нами. Достало ли мне ясности выразить свои мысли, не поступаясь правилами вежливости и сыновьей почтительностью? Надеюсь, что так.

Итак, другая версия этой истории, также предложенная этим человеком, суть следующая. Вам на самом деле стало жаль юного преступничка. Вам казалось, что он еще может взять от жизни то, что от него было, быть может незаслуженно, отнято, и Вы рискнули ему помочь. Вы вручили ему и двум своим солдатам письмо губернатору с просьбой даровать этому юноше жизнь, ручаясь за него своей честью, имуществом и т. д. Все остальное случилось помимо Вашей воли, по несчастливо сложившимся обстоятельствам. Кстати, этот паренек, Мейжис, до самой последней минуты верил именно в эту, вторую, версию. Он умер, веря Вам, вот в чем дело.

Крестьянин пришел ко мне, лелея надежду, что я, свидетель тех лет, могу склонить чашу весов в ту или иную сторону.

Какова во всей этой истории моя роль? Отчего мне так важно узнать Правду? А вот почему. Крестьянин рассказывал, что, когда Вы разговаривали с Мейжисом перед тем, как отослать его с письмом в Каунас, в той же комнате был и я. И этот душегуб, Мейжис, безусловно, поверил всему, что Вы говорили, или, иными словами, доверился Вам лишь потому, что там был я. Короче говоря, мое присутствие стало гарантией, что намерения Ваши что ни на есть положительные. В результате я становлюсь соучастником доброго дела или мерзейшего нравственного преступления. Вот я и хочу узнать, кто я такой. Вы можете обоснованно упрекнуть меня, что же я сам не пороюсь в своей памяти и не выужу оттуда необходимые заключения, не утруждая Вас. Вся беда в том, что я почти ничего не помню из того ушедшего времени. Год или два из того периода я припоминаю крайне тускло, мне не запомнилась ни одна важная мелочь, а они, безусловно, должны были быть. Не знаю, почему так вышло. В то время я был накоротке лишь со своей крестной и с Вами почти не общался. Так что все происшествия тех лет в моем сознании подернуты пепельного цвета дымкой (помните, Вы говорили мне, что я тогда любил рисовать? Я даже этого не помню). Потому и прошу Вас о помощи.

Руководствуясь рассказом моего старичка, – а он все узнал из первых рук, то есть из уст Мейжиса (позже Вы увидите, к каким затруднениям это нас приведет), – я в свободное от работы время проехал на своем автомобиле весь пройденный преступником путь, от Бельведера до дверей губернаторского дворца (теперешней Президентуры), повсюду наводя справки о людях, кои могли бы подтвердить или оспорить изложенные старичком факты. Большинство из встреченных мною не помнили ничего, другие слышали имя Мейжиса и знали, кто он такой. Могу сказать одно: не удалось встретить человека, близкого этому разбойнику, который бы в этом признался или знал бы его историю целиком, как знал ее нежданный гость, с которым меня свела судьба.

Я съездил в Серяджюс и нашел то место, где некогда была усадьба мирового судьи Крамонаса. Говорю «то место», потому что самой усадьбы уже нет: в войну немцы спалили около восьмидесяти процентов строений этого городишки, среди них – и судейское. Никто не мог поведать мне, что сталось с семьей судьи. Ходили слухи, что он уехал в Варшаву, затем в Прагу, но сплетничали и о другом: будто сам он почил в бозе, а жена его вышла замуж за другого. Сами видите, что мои путешествия не принесли результатов. Правда, в Серяджюсе со мною случилось незначительное, но чуднóе и неприятное происшествие. Когда я размышлял у дверей тамошней библиотеки (я надеялся обнаружить какие-то бумаги или еще что, но тщетно: немцы разорили и библиотеку тоже), подошла немолодая женщина, внимательно взглянула мне в лицо и сказала:

– А-а… Это вы. Вернулись.

Ей-богу, я видел ее впервые, потому удивился и спросил:

– Кто вы? Обознались, верно.

– Судейша. Меня зовут Анеле.

Поверьте, я очень хотел, чтобы это оказалось правдой, но так и не сумел сопоставить этой женщины с той, из прошлого, которую вспоминаю как в тумане. Та была крупного телосложения и, насколько помнится, красавица, а эту женщину вряд ли бы кто заподозрил в былой красе или дородности. Скажу напрямик: то была невзрачная тетка, каких тысячи, с вылезающими волосами, которые с жалостью выбирают по утрам из расчески и кладут в шкатулку, сами не зная зачем. И еще изо рта у нее плохо пахло: гнилым мясом, чесноком и водкой. Последний запах был не слишком силен, но я почувствовал.

Стало быть, мне не показалось, и сейчас не кажется, что это была та самая женщина, тем более что и имя, кажется, было другим. Помнится, та звалась Терезой или что-то вроде.

– Верно, вы ошиблись, – ответил я. – Мне не приходилось встречать вас раньше.

– Вот как, – произнесла она, – вы не помните. А я-то вас помню. Вы разрушили мою жизнь. Вы – дьявол.

Мне и впрямь было неприятно, Отец, слышать от этой женщины подобные речи. Я ведь тоже мог ошибиться, та женщина могла измениться до неузнаваемости. Мне не хотелось поступить необдуманно.

– Прекрасно, – сказал я. – Допустим, я на самом деле тот, за кого вы меня принимаете. А вы та, кем себя называете. Тогда расскажите мне что-нибудь о деле разбойника Мейжиса, чьи следы, по всему судя, ведут в ваш дом, дом мирового судьи, и вы не можете ничего о нем не знать. Расскажите мне что-нибудь об этом, тем более что я затем и приехал.

Глаза женщины подернулись дымкой, будто она на самом деле пыталась что-нибудь вспомнить, и я склонялся было к тому, чтобы ей поверить. Но вскоре она вновь посмотрела мне в глаза и сказала:

– Нет. Ничего такого не припомню. Видимо, я ошиблась, и вы на самом деле не тот человек, за которого я вас приняла.

Она обернулась и ушла, а я уехал оттуда.

Должен сказать, что перед тем, как пуститься в это путешествие, я прочел несколько исторических книг и побеседовал со сведущими в этом деле людьми. Немало узнал о местах, по которым будто бы пролегал последний путь этого юноши, разбойника Мейжиса, но ничего полезного для себя не почувствовал: моя надежда, что события того года каким-то образом отразятся в фактах недавней еще истории, не подтвердились. По всему создается впечатление, что около десятого года тут все дышало таким покоем, жизнь была такой ровной, что людской памяти просто не за что зацепиться.

Еще одно происшествие случилось в городке Вилькия, который с течением времени проглотил соседнюю деревеньку Вилькия. По описанию своего крестьянина я нашел невысокую женщину средних лет в самом расцвете сил, если можно так выразиться, потому что никакой особенной силы у нее никогда и не было – была она худенькой и щуплой. Такие женщины любят сидеть на рынке со своим скудным товаром: яйцами, каким-нибудь ощипанным куренком или гуськом либо ковшиком кислой сметаны. То, что случилось между нами, – инцидент, вспомнить который неприятно. Женщина эта повела себя так, как я от нее не ожидал.

– Может быть, вам случалось встречать или хотя бы слышать что-то о парне по имени Косматик Мейжис?

– Нет, – ответила она столь внезапно и ни секунды не раздумывая, что у меня тут же закралось подозрение: она наверняка что-то знает, только не хочет или не может рассказать.

Я решил, что несколько мелких банкнот сделают ее сговорчивее и обострят память. Однако, услышав о деньгах, она среагировала крайне неожиданно и, я бы сказал, даже грубовато.

– Послушайте, – сказал она, – если вы хотите со мной переспать, милости просим. Но денег за это я никогда не брала и брать не стану. Запомните это.

Что же, мне оставалось уйти. Она неверно истолковала мои намерения, цель моего приезда. Два происшествия, оба связанные с женщинами, и оба крайне неприятные. Моя вылазка не принесла никаких плодов. Испортил себе настроение, и только. Я вернулся в Каунас.

Теперь расскажу Вам, куда завели меня дальнейшие поиски. Мне посчастливилось найти в архивах несколько документов царского гарнизона. Выяснилось, что и впрямь в тысяча девятьсот десятом году здесь содержалось в заточении гражданское лицо по прозвищу Косматый Мейжис. Он отбыл там весь срок предварительного заключения и сутки после суда. Приговорен к смертной казни через повешение. Приговор приведен в исполнение. Из найденных мною документов сами собой выяснились две вещи, которые не позволяют мне отдать предпочтение ни одному из вариантов рассказанной в начале письма истории. Вот эти моменты, вызвавшие у меня беспокойство и ставящие меня в весьма щекотливое положение. Осенней датой года, о котором идет речь (то есть 1910), помечен указ губернатора выплатить три тысячи рублей. Деньги выплачены Вам, Отец. Правда, ни о какой премии там речи нет. Она вообще не упоминается ни в каких документах. Но… сами понимаете, тут есть какое-никакое основание для моего беспокойства. Тем паче что я прекрасно знаю из рассказов Матушки, что Вы уделили моему образованию три тысячи рублей, которые не были ей подотчетны. Я достаточно ясно все излагаю? Постарайтесь понять, что я никоим образом не хочу оскорбить или разозлить Вас.

Второй факт еще любопытнее. Из документов выясняется, что в том году в тюрьме содержалось лишь одно гражданское лицо, сиречь вышеупомянутый Мейжис, и лишь он один из ожидавших наказания в этой тюрьме был приговорен к смерти. Мой крестьянин утверждает, что всю эту историю он слышал из уст самого Мейжиса в последнюю ночь перед казнью. По его словам, он тоже должен был быть повешен, но в последнюю минуту смертная казнь была заменена пожизненным заключением. В начале войны он был амнистирован и отпущен на волю. Однако ни о каком другом лице в документах нет ни слова. Не удивительно ли это, и неужели можно списать сей казус на бюрократическую описку?

Еще не все. Мне повезло гораздо более. Я нашел человека, бывшего тюремного надзирателя, который в ночь перед казнью охранял осужденного. И он его вспомнил, Отец. Надзиратель этот проживает в Вилиямполе, с виду покоцанный жизнью и сносившийся человечишка. Все же я не думаю, что он врал. Ему с этого не было бы никакой выгоды.

– Помните человека по прозвищу Косматый Мейжис? – спросил я его.

– А как же, – ответил он, – как же мне его не помнить? Я помню всех заключенных, кого только не охранял. Ничего плохого они обо мне сказать не могут. Вашего я стерег в последнюю ночь и своими глазами видел, как его подвесили.

Такое у этих людей арго, Отец. Словечко «подвесили» не я придумал.

– Что, неужели в правосудие вкралась ошибка? – спросил этот надзиратель; его волосы казались мыльными, видно, он забыл прополоскать голову. – На мой взгляд, все шло, как надо. Этот ваш был большим мерзавцем. Если б была на то моя воля…

Меня не занимали его рассуждения о воле, и я прервал его:

– В камере вместе с ним кто-то был? Еще кто-нибудь ожидал там наказания? Это должен был быть пожилой человек.

Он подумал, что я хочу ему что-то внушить, как то, Вы знаете, любят делать газетчики. Но у меня подобных намерений не было, и он рассмеялся:

– Что вы, сударь. Никого там больше не было и быть не могло. Смертники всегда сидят в одиночках, и мне не приходилось слышать, чтобы это правило когда-нибудь нарушалось. Вашенский сидел один-одинешенек, клянусь вам. Правда, перед концом у него маленько помутилось в башке, и он разговаривал сам с собою, плакал или смеялся. Но чтобы там был кто-то еще? Неслыханное дело. По дороге на виселицу разбойничек ваш бормотал что-то себе под нос. С ними такое бывает.

Я поблагодарил его и собрался уходить.

– Собираете матерьяльчик о бывшем тюремном начальстве?

– Точно, – ответил я. – Нам такие их делишки известны, что только держись.

Когда я все рассказал своему селянину, он лишь пожал плечами:

– Значит, вы мне не верите.

– Я не говорил, что не верю. Да только документы и все остальное… Может, вы расскажете что-нибудь о себе? За что, по-вашему, вы были осуждены? Где сейчас живете? Чем занимаетесь? Хоть что-нибудь. Чтобы я знал, что вы меня не обманываете, и при случае мог легко вас найти.

– Лизаном меня прозвали, да только меня не надо искать. Меня нет, – сказал он. – Я появляюсь сам, когда дело есть.

Это были его последние слова, Отец. Больше из него не удалось выудить ничего. Он только глядел на меня, качал головой и не раскрывал рта. Потом ушел и никогда больше не появлялся.

Вот я и рассказал Вам все, как было, Отец, не вдаваясь в подробности. Подробностей оных тьма-тьмущая: незнакомец пересказал мне всю жизнь юного преступника. Но для нашего дела это не имеет никакого значения. Кроме того, документы и свидетельство бывшего надзирателя заставили меня мысленно взглянуть на эту историю по-новому, более критично, и, признаюсь Вам, я обнаружил в ней моменты, выглядящие нарочито, будто придуманные. Они просто не могут не быть выдумкой, потому что если допустить, что такое может случиться в действительности, рухнет вся наша вера, не исключая и веру научную: мы не могли бы ни лечь спать, потому, что не верили бы, что утром проснемся, ни выйти из дому, потому, что не верили бы, что вернемся. Мы перестали бы верить в такие дорогие нам вещи, как Любовь, Святость отношений Отцов и Детей и т. д. Обыкновенная улыбка на устах ребенка предвещала бы чуть ли не стихийные бедствия и каждый поцелуй казался бы нам поцелуем Иуды.

А все же есть там и кое-что, скажем так, невыдуманное. Это люди, живущие или жившие, места, имена их, равно и кое-какие мотивы их действий, которые на первый взгляд выглядят естественными, и сколько на них ни смотри, такими и остаются.

Да, но я отвлекся от своей просьбы, от главной цели, которой добиваюсь этим письмом. Хочу, чтобы вы написали мне, не откладывая в долгий ящик, но и не наспех. Хочу, чтобы Вы рассеяли мои тяготы и сомнения, искренне поведав, как все было на самом деле. И наконец, если окажется, что когда-то Вы повели себя не так, как Вам пристало, сердце сыновье в силах понять и простить больше, чем Вам кажется. Мне нужны только Правда и Ясность. Не превращайте мою жизнь в неприятную штуку в скучные метания на путях пустых сомнений. Напишите мне, и мы никогда больше не коснемся этих материй.

С сыновьей почтительностью,

Анус

Еще раз шлю наилучшие пожелания Маме и домашним. Не забывайте, что я вскоре собираюсь приехать!

Письмо офицера запаса капитана Уозолса сыну его Анусу Уозолсу

декабря 6-го, 1925 г.

Титувенай

Дражайший сын наш! Мы были искренне рады получить твое письмо, но вместе с тем и немало удивлены. Удивляют нас не столько мистические вещи, к которым мы не приучены, сколько твое, если нам дозволено так выразиться, восхищение ими. Но об этом позже.

Твои пожелания и приветы переданы, обрадовав всех, и прежде всего Маму, ведь, редко получая известия от тебя или о тебе от кого-то другого, мы на самом деле склонялись к мысли, что ты нас забыл. Личный опыт подсказывает нам, что писать письма или отбивать телеграммы, когда ничего конкретного сказать не можешь, – занятие глупое и ненужное. Но иной раз несколько незначительных слов, сложенных в почтовую карточку, доставляют родителям много радости. Мы не намерены порицать и наставлять тебя, зачем слишком редко навещаешь нас или нам пишешь, только хотим сказать, что не покажешься ни глупым, ни сентиментальным, сообщив нам о своем благополучии не по какому-нибудь значительному случаю, а просто так, проходя мимо почты.

Нам приятно и радостно слышать, что ты столь серьезно относишься к службе (мы прочли это между строк твоего письма!) и что у тебя есть автомобиль, столь редкий для нас, но очень, надо думать, удобный предмет. Будь осторожен: нам сообщают, что пары бензина крайне ядовиты! Внимательно выбирай шофера! Не бери любого, первого попавшегося. Посоветуйся с людьми, имеющими в этой области больше опыта, чем ты. Пусть они посоветуют. Молодежь не думает о таких вещах, вам кажется, что это мелочи. В действительности же, садясь в автомобиль, ты отдаешь свою жизнь и здоровье в руки шофера. Надо, чтобы ты мог доверять этим рукам. Также смотри, чтобы он был честным человеком.

У нас все хорошо. Никто у нас ничем не хворает, живем в мире и согласии, а тем самым и счастливо. Пусть время года нынче способствует всяческим простудам, держимся мы молодцом. У Мамы даже нет насморка, хотя, вообще-то, сам знаешь, она вечно кашляет и сморкается. Словом, как говорится, живи – не хочу.

Твое беспокойство о нашем с Мамой вояже пока можно отставить. До весны мы никуда не двинемся, потому как случились кое-какие неувязки с визами. Есть и другое соображение: дорога дальняя, обойдется нам недешево, потому мы решили, что лучше всего увидеть Францию весной, когда она, как и любой другой край, красивее всего. Господин Дрюон зовет нас все так же настойчиво, упоминая, что, быть может, оплатит часть расходов. Однако мы с Мамой решили, что другого случая не представится, потому лучше ехать в удобное время и при благоприятнейших обстоятельствах.

Ты пишешь о своем намерении прибыть на родину «чтобы встретить зиму». Поверь, нас это очень радует. Мы будем с нетерпением ждать тебя. Только перед тем, как выехать, сообщи день, чтобы мы успели подготовиться и встретить тебя как должно. Если нам дозволено будет дать тебе дельный совет, то, насколько известно, снега в этом году не будет до самого Рождества. Я думаю, ты понял намек? (Мы будем рады, если ты проведешь Рождество с нами.)

Доберман все время ерзает под креслом. Чует, наверное, что мы пишем его любимцу. Так что для полноты пожеланий прими их и от него тоже. (Наши пожелания ты знаешь: желаем тебе наипрекраснейших вещей, а Мама – чтобы ты наконец нашел достойную тебя жену.)

Теперь перейдем непосредственно к твоей просьбе. Зря ты думаешь, что нам это будет хоть сколько-нибудь неприятно (впрочем, благодарим тебя за заботу) или что потребует много времени на какие-то там особенные размышления. Скажем более: нам и вовсе не понятно это твое чрезвычайное возбуждение, которое ты, кстати, выражаешь достаточно расплывчатыми мыслями о нравственности, долге, доверии и т. п. Нам кажется, оправданием тому может служить лишь твой юный возраст. И все же ответим тебе как можно яснее, чересчур не усложняя оных вопросов (как это делаешь ты). Если тебе покажется, что объяснений наших недостаточно, или ты чего-нибудь в них не поймешь, мы с удовольствием сможем обсудить это, когда ты приедешь. Почему мы непременно должны все забыть? Мы чувствуем отеческий долг – не жалея сил, преподать тебе хотя бы какие-нибудь уроки. Любой отец, выпуская детей в самостоятельную жизнь, обязан это сделать. Поэтому всегда нас обо всем спрашивай, смело, напрямик, не стыдясь, и мы всегда постараемся тебе ответить. Такими и только такими должны быть наши отношения: открытыми, искренними, основанными на взаимном доверии. Прошли те времена, когда ты был так юн, что мы и впрямь не могли разговаривать с тобой о некоторых вещах. Теперь ты уже вошел в мужской возраст, так поговорим же как мужчина с мужчиной.

Да, мы помним эту историю, хотя и не до мельчайших деталей. Увы, время – это рой короедов, оставляющий в нашей памяти зияющие червоточины. Однако деталей в них застряло изрядно. В то время губернатор попросил написать ему об этом подробный отчет, или рапорт, как говорят у нас, военных. Вполне понятно, что в отчете мы могли описать все лишь до того момента, пока отослали преступника с двумя солдатами в Каунас. Но вскоре после вручения рапорта мы узнали продолжение этой истории и ее конец: то, как зверски зарезал наш разбойник обоих солдат и, не в силах вынести угрызений совести, если она у него была (в чем мы сильно сомневаемся!), сам отдал себя в руки правосудия. Больше мы ничего не знаем и, признаюсь тебе, не стремились узнать, событие это начисто стерлось из нашей памяти, пока ты письмом своим его не напомнил.

Теперь о нашей вине, которая, по-твоему, решит «смысл нашего бытия в мире», или вроде того. Ее можно определить четко и ясно, нимало не пользуясь в этом определении «шкалой нравственной оценки человека», у которой, по-твоему, есть некие «противоположные, несопоставимые полюса». Если хочешь знать наше мнение, то нравственным оценкам вообще не пристала категоричность или какие-то противоположные полюса. Нравственный человек не может быть только плохим или только хорошим, он неизбежно и такой и другой, это давно заметили даже авторы дешевых романов. Так что твой страх или желание увидеть нас возвышенными или униженными не имеет абсолютно никакой основы. Это выдумка, сын мой, пустое мечтание, которое не может дать никаких результатов и не даст их, как бы тебе этого ни хотелось.

В то время (да и сейчас, если тебе угодно) мы были виновны в гибели двух солдат и наказаны за это в дисциплинарном порядке. Наказание, принимая во внимание ситуацию того времени и много других обстоятельств, применено не слишком строгое. Сам факт нашей виновности без сомнения очень важен. Но не так трагичен, как ты пытаешься себе представить. Понеся наказание – будем с тобой правдивы, – мы не чувствуем себя столь же виноватыми. Взаимоотношение преступления (в нашем случае халатности) и наказания строго измерено, зависимость двух этих полюсов друг от друга очерчена в разнообразных кодексах и уставах, и никаких двусмысленностей здесь быть не может. Уже во времена Ветхого Завета, а может быть, и раньше существовали строго сформулированные законы и правила общежития. А на дворе, сын мой, двадцать шестой год двадцатого века. Так что, прямо скажем, вопрос этот не нов и разрешен вполне прилично. Не думаем, что твоя ревизия что-либо по сути в этих проблемах изменит. Испокон веков человечество искало способы, как объективно определить вину, то есть перенести ее из субъективного и индивидуального плана во внешний и общий. Стоит ли возвращаться к истокам? Чересчур сложно было бы установить границы ответственности для каждого отдельного человека, да в конце концов, и смешно было бы подойти к человеку и сказать: «Итак, ты должен десять лет терпеть угрызения совести». Ты сам видишь, если мы выберем этот путь, нам ничего не останется в жизни, как только думать, не нарушили ли мы закон, поступив так или эдак, не уничтожили ли наказания, которое сами себе назначили. И наконец, перед кем мы отвечаем? Перед самими собой? Но ведь это глупо. Даже убив другого человека, я не наношу себе урона. Зачем же мне себя наказывать? Перед обществом? Да. Но само общество в таком случае и назначает мне наказание. Оно оценивает причиненный ему ущерб и наказывает меня. Понимаешь ли ты нас? Мы были наказаны за профессиональную халатность, общество взвесило наше преступление и назначило наказание. Стоит ли нам мучиться, думая, что наказаны мы чересчур легко? Ты бы мучился? Пойди найди мне, к примеру, каторжанина, который признался бы тебе, что наказан недостаточно. Не стоит ломать над этим голову, сын мой. Существуют люди, которых подобные размышления кормят. Общество позаботится о себе и без твоей милости. Ты приносишь куда больше пользы, образцово исполняя свою работу. Допустим, впрочем, что существует преступление, до сих пор не выясненное и обществу неведомое, которое причиняет ему какие-либо неудобства. Тогда твоя решимость была бы понятнее. Мы смогли бы оценить и принять твою позицию. Но в данном случае это не так. Все прекрасно известно и забыто, сын мой. Да, да, забыто! Иное дело, если тебе вздумалось стать историком. Но судить дела давно минувших лет – также не в компетенции историка. Ты говорил, что беседовал с историками, спроси их об этом. Ты идешь пустым, бесплодным путем, ведущим в тупик. Задумайся. Однако повторимся: мы уже ответили за бессмысленную (в некотором аспекте) гибель этих солдат. Вина имела место, но ее уж нет. Она искуплена.

Ты желаешь внушить нам, что все выходит за пределы мировоззрения и превращается в нравственность. Ни в коей мере, сын мой. Одно то, что существуют два мнения об этих событиях, твое (не имеющее никакого основания) и мое (абсолютно обоснованное, логичное и понятное каждому), показывает, что это явления мировоззренческие. Ты отделяешь мораль, нравственность от закона, ставя во главу угла нравственность. Но и это не имеет смысла. Что есть закон? Это та же мораль, важнейшие ее моменты. Зафиксированная мораль. А все, что ты с таким упорством хочешь вбить нам в голову, – суть вещи не строго определенные, необязательные и никоим образом не основные. Твоя экзальтированность проливает на них какой-то странный таинственный свет, в нем-то ты и видишь все случившееся. Но это все равно что канонизировать свадебные обряды или – еще лучший пример – нормализовать наши сны. Тебе понятно? Сон незрим, поэтому совершенно бессмысленно применять к нему какие-либо критерии. Скажем, ты, руководствуясь какими-то своими соображениями, установишь такую норму. Правомерен ли будет разговор о чьей-то вине, если сон этот от нормы уклонится? Это неизмеримые, неощутимые вещи, и применять к ним подобные понятия бессмысленно. На жизненном пути следует руководствоваться тем, что уже открыто человечеством, и идти вперед. Если ты будешь топтаться на перроне, размышляя, следовало ли изобретать паровоз, не лучше ли было бы приделать к нему крылья, а колеса обуть резиной, ты рискуешь никуда не уехать. Общество придумало паровоз для путешествий. Некогда перед ним стоял котел с водой, лежала кучка угля, восемь колес, и из всего этого надо было смастерить машину. Но времена эти прошли. Или ты думаешь – нет? Или тебе кажется, что мы ответили неисчерпывающе или неискренне?

Ничего не поделаешь, одним письмом всего не охватить, и, если у тебя будет желание, мы с тобой еще разберем накопившиеся вопросы. Мы разъясним тебе твои ошибки, укажем, чем ты погрешил против логики. Думай об этом, размышляй, если хочешь, только не отрывайся от земли, опирайся на нее, наблюдай жизнь, особенно же смотри, чтобы она не убежала вперед, пока ты стоишь, обернувшись к прошлому и оплакивая ушедшие счастливые дни, неосуществленное правосудие, и ломаешь голову, как это правосудие осуществить или установить его объем. Таков наш тебе совет. Он действителен и для «смысла жизни»: не отставай, шагай вперед, оборачивайся, только когда споткнешься, но, чтобы не оступиться, лучше смотри себе под ноги. Если ты будешь идти, повернувшись лицом назад, то можешь уже не просто споткнуться, но так упасть, что больше не встанешь. Мы старые волки, сын мой. Послушай нас и поверь нам на слово.

Прости, ради бога: последний наш вопрос уже не связан с тем, о чем мы только что говорили. Что там произошло с селянином, столь внезапно появившимся и столь же внезапно исчезнувшим? Мы вправе беспокоиться за тебя. Может быть, ты слишком много сил отдаешь работе? Быть может, измотаны твои нервы? (Твое письмо нам с Мамой показалось слегка нервическим: в начале ты пишешь, что между нами разверзнется бездна, в конце, что простишь мне все, что бы ни случилось.) Следи за своим здоровьем. Сейчас осень, овощей хватает. Кушай их как можно больше. Поговори с каким-нибудь знакомым врачом, может быть, он посоветует тебе впрыснуть немного витаминов. Мы не перестанем тревожиться, пока не приедешь и мы не увидим тебя живым и здоровым. Дома ты быстро встанешь на ноги.

На этом мы закончим. Целуем тебя крепко.

Твой Отец

Р. S. Повторимся – береги свое здоровье. Оно – самое драгоценное из всего, что у нас есть. Грустно, что мы понимаем это, лишь его потеряв. Следи за собой. Целуем тебя еще раз лично от нас, по-отечески. Доберман виляет хвостом и, как нам кажется, улыбается тебе.

Май 1977-июнь 1979

Примечания

1

Загадка, приводимая Пилипасом Руйгисом, перефразирована К. Донелайтисом в поэме «Времена года» (1765–1775; опубликована Л. Резой в 1818 г. (рус. пер. Д. Бродского, 1946). Здесь и далее примеч. пер.

2

Морг (от нем. Morgen – утро) в Великом княжестве Литовском был равен 0,71 га; в Панямуне, с 1819 г. кульмский морг – 0,56 гa.

3

Антанас Мацкявичюс (1828–1863) – один из руководителей Польского восстания в Литве в 1863 г.

4

Гефсиманский сад на склоне Масличной (Елеонской) горы.

5

Святая Агата (šv. Agota) почитается в Литве как хранительница от стихийных бедствий. Хлебушек святой Агaты клали в фундамент дома и между балками потолка, носили в кармане.

6

Литовский народный инструмент, дудочка.

7

Иак 5, 17–18.

8

Скиландис – набитая в кишку колбаса.

9

Клумпы (klumpės) – деревянная обувь с кожаным верхом и без шнурков, популярная среди крестьян Литвы и Голландии.

10

Каломель – хлорид ртути; применялся в XIX в. внутрь как желчегонное средство. Попадая в кишечный тракт, распадается на опасные для здоровья вещества.

11

Нафталанская нефть, см.: http://www.webapteka.ru/drugbase/name4292.html.

12

Краска, см.: http://www.slovopedia.com/1/193/725823.html.

13

Маршалка (м. р.) от лат. mareschalus – представитель власти.

14

Так в России называли жемайтийцев. Жемайтия, Жмудь – северо-западная часть Литвы, говорящая на своем языке, близком и литовскому, и латышскому.

15

Трактат Джорджа Беркли (1744), вслед за которым в 1752 г. увидела свет книга «Дальнейшие размышления о дегтярной воде».

16

Рим 14, 14.

17

Голову невесты покрывали нуомятасом (в России ему соответствует «наметка», но литовский покров сложнее) – так отмечали, что она стала замужней женщиной.

18

Утяна (от имени князя Утяниса) – город на востоке Литвы.

19

Aitvaras – литовское домашнее божество, домовой, видом напоминающий петуха. Ему ставили молоко у порога дома. Описан в книге А. Греймаса «О богах и людях» (рус. пер. 2017).

20

Мультан – материал с мягким ворсом, фланель.

21

Бейт Лахм – арабское название Вифлеема.

Content

Саулюс Томас Кондротас
Взгляд змия
Роман

I. Книга Пришествия

Мейжисы

Начало (1)

Начало (2)

Перчик

Человек Нового Времени

Свадьба вод

Начало (3)

Начало (4)

II. Первая ночь вечности

Гость

Мейжис

Капитан

Мейжис

Анус

Мейжис

Капитан

Мейжис

Анус

Мейжис

Капитан

Анеле

Мейжис

Судья

Мейжис

Анус

Мейжис

III. Эпистолярный эпилог

Примечания