Сергей Васильевич Самаров

Лучше умереть в бою

Пролог

Капитан в грязном, промасленном бушлате курил сигарету за сигаретой, ежился от холода и втягивал руки в рукава, наблюдая за нашими занятиями. Кажется, он был зампотехом батальона мотострелковой бригады, на территории которого временно квартировался наш сводный отряд спецназа ГРУ. Никакого отношения к боевой подготовке капитан не имел в принципе. Его дело – бронетранспортеры и боевые машины пехоты, ремонт и настройка техники, снабжение запчастями и топливом, но уж никак не оценка умения солдат спецназа ГРУ проходить полосу препятствий. Более того, даже подготовка солдат его батальона совсем не должна была волновать капитана. А тут за нашими занятиями наблюдает… Внимательно. С прищуром. Это раздражало. Тем более что на территории была создана не привычная для нас спецназовская полоса препятствий, а обычная общевойсковая. Здесь и дистанция не наша, четырехсотметровая, а всего-то около сорока метров, от силы пятьдесят, и препятствий соответственно меньше, да и сами препятствия совсем не те, к которым мы привыкли. Забор, кирпичная стена, бум-бревно, окоп, яма, полоса для передвижения ползком – и все.

Особенно меня раздражала как раз эта полоса. Ладно, хоть проволоку колючую сверху протянули. В других частях в срединной России сейчас просто гладкую проволоку натягивают. Заденешь ее, и ничего, никто не поцарапается. Это, конечно, несерьезно. А высота натянутой проволоки в сорок сантиметров меня как командира взвода спецназа ГРУ не устраивала категорически. На такой полосе ползать толком не научишься. Наша стандартная полоса на десять сантиметров ниже, и промежутки между проволокой не полуметровые, как здесь, а сантиметров в двадцать. Следовательно, колючек на проволоке намного больше, и оттопыривать зад при передвижении отучишься быстро. А это уже какая-то гарантия, что в боевых условиях не получишь пулю в «кормовую» часть. Те, кто под простой проволокой ползает, наверняка «поймают» ее в боевой обстановке. А мои солдаты – нет.

Но нам в этой командировке приходилось довольствоваться тем, что оказалось под рукой. У мотострелковой бригады база совсем другая, нежели в бригаде спецназа ГРУ; здесь классов больше, но нет условий для полноценной боевой подготовки. Тем не менее, мы и здесь тренировались как могли. Раздражало только то, что на полосе препятствий не было участка для стрельбы. И все боевые стрельбы в мотострелковом батальоне проводились на загородном стрельбище. Так к реальному бою не подготовишься. На отдельном стрельбище можно только из статичного положения стрелять. Как в тире, только на свежем воздухе. У нас же в бригаде стрельбище совмещено с полосой препятствий. Солдат обязан уметь одновременно и передвигаться, и стрелять. Причем мишени выставлялись и автоматные, и пулеметные, и гранатометные, и огнеметные. И не отдельный гранатометчик или огнеметчик обязан освоить стрельбу в динамике, а каждый солдат, потому что в спецназе ГРУ любой боец является самостоятельной единицей и обязан уметь вести бой любыми средствами в любой обстановке, даже в одиночку. И уж конечно, не должен обращать внимания на то, что земля начала промерзать. К этому нужно привыкать. Кто шевелится, двигается, тот и не мерзнет.

Капитан с хрипом прокашлялся, затоптал очередную сигарету и снова поежился перед тем, как достать следующую. Он мерз не оттого, что было жутко холодно. Погода на Северном Кавказе даже в предзимние месяцы не слишком морозная, а временами даже сырая. Он мерз, наблюдая, как мои солдаты пластаются по холодной, на его взгляд, земле. Странный капитан. Я его давно заметил. И не только рядом со своим взводом. В нашем сводном отряде шесть взводов. И зампотех батальона ходил смотреть наши занятия регулярно. То с одним взводом, то с другим. Словно бы учился. Да он, наверное, так и думает, будто опыт перенимает. Однако в его возрасте и при его звании пора бы уже знать, что обучиться чему-то можно только на практике, а отнюдь не при наблюдении. Наблюдая за некурящими, курить не бросишь. При наблюдении можно только теорию освоить, да и то если кто-то будет объяснять ему тонкости, и не мимоходом, а с толком, с подробностями. Лекцию, то есть, прочтет, а потом зачет примет. Лучше бы уж сам поползал и побегал, тогда и согрелся бы. Я-то, давая задание взводу, дважды полосу вместе со всеми (вернее, впереди всех) прошел, чтобы темп задать, хотя, конечно, солдатам тягаться с офицером трудно.

–  Все! Конец занятий! – скомандовал я. – Построились, и колонной бегом вокруг полосы препятствий три круга. Темп высокий. По завершении тем же темпом в казарму. И не расслабляться. Зал пока занят. Заниматься будем или в самой казарме, или даже перед казармой. На воздухе лучше. По расписанию у нас «рукопашка»… Готовьтесь.

Капитан вздохнул, расстраиваясь каким-то своим мыслям, и снова закашлялся. Взвод же загудел довольным роем пчел. «Рукопашку» солдаты почему-то любят и готовы круглые сутки бить друг другу морды. Впрочем, я их этим не балую. «Рукопашка» в боевых условиях редко приходится к месту. Есть множество других дисциплин, которые следует освоить в большей степени.

Время шло к вечеру, а темнело сейчас очень рано. Поэтому мне пришлось закончить занятия с солдатами на тренировочном полигоне раньше, чем положено. На неосвещенных участках уже ничего не было видно. Фонари стояли только по углам периметра, но из четырех горели лишь два по диагонали. Конечно же, всю полосу препятствий они не освещали. На ту же колючую проволоку напорешься в темноте – рад не будешь.

Конечно, наш род войск такой, что мы должны обучаться в том числе – и даже в первую очередь – ночным действиям. Зря, что ли, нас «летучими мышами» зовут, и эта же животина нашла себе место на эмблеме спецназа ГРУ? Но это обучение будет позже. У меня же половина взвода – молодые солдаты. Их еще предстоит подготовить. Сначала научить толково проходить полосу препятствий днем, в том числе с завязанными глазами, – и только потом ночью. Это обычная практика.

Вообще-то, честно говоря, сначала я вообще был против этой трехмесячной командировки. Мне как раз трех месяцев не хватало, чтобы хотя бы более-менее подготовить молодых солдат к ведению боевых действий. И изначально нас никто отправлять не планировал. Но сложились какие-то обстоятельства, изменившие планы командования, и наш взвод поставили на замену. А что такое обучение в процессе боевых действий? Это повышенная опасность для солдат. Но нынче на Северном Кавказе полноценные боевые действия не велись, и командование бригады обещало, что даже в командировке мой взвод будет только в запасе. Честно говоря, в запасе мы и оставались, и проходили подготовку на не слишком подходящей для этого базе мотострелкового батальона. Тренировал я парней усиленно, стараясь за счет интенсивности привести их в боевую форму. А отдыхать дома будут. Какой-то начальник в порыве реформаторства придумал, что служить солдату положено только год. А настоящего солдата – по крайней мере, настоящего спецназовца – готовить нужно не менее полутора лет. Солдат только к четырехчасовому режиму сна, принятому в спецназе ГРУ, год привыкает. И лишь через год перестает страдать от недосыпа, чувствуя себя всегда бодрым и выспавшимся. Но уже через год ему отправляться домой…

Впрочем, в армии приказы, как известно, обсуждать не принято. И в самых скверных условиях мы старались выжать из ситуации максимум. Кроме того, меня еще одолевали и противоречивые чувства. Воевать с бандитами, тоже не обученными, мои солдаты могли бы, пожалуй, и на нынешнем уровне подготовки. Тем более что почти половина личного состава взвода – парни с опытом. Их даже обижало положение запасных. Бойцам хотелось серьезного дела. Хотя, конечно, одновременно оставались и опасения. Спецназ ГРУ привык воевать практически без потерь, это еще со времен Афгана так повелось. За счет более качественной и жесткой подготовки наши бойцы не позволяли противнику нанести себе урон. Но, опять же, желания в армейской действительности значат мало. Здесь все решают приказ и обстоятельства…

* * *

Мой взвод действительно берегли, что меня, честно сказать, даже слегка обижало. В других взводах тоже есть необстрелянные солдаты, хотя и не в таком количестве, как у меня. А моим тоже было бы не грех получить боевое крещение. Но если уж решили не брать на очередной выход, то хотя бы предупредили, а то я узнал обо всем только от дежурного по мотострелковому батальону. Правда, бывают ситуации, что и предупредить некогда, это я понимаю, но все же хотелось бы к себе больше внимания от командира, хотя мы с ним из разных бригад и раньше не встречались.

Весь отряд, кроме моего взвода, по тревоге отправили на границу с соседним районом. Что-то там произошло, о чем мне не сказали, да и командиру отряда, наверное, сообщили только по прибытии на место, как это обычно бывает. А нам освободили для занятий спортивный зал. Правда, он был небольшим. Наверное, меньше бывает только в старых сельских школах. Тем не менее, нас и это устраивало. Все-таки в зале заниматься лучше, чем в казарме. Тут, по крайней мере, есть маты, которые можно использовать при отработке приемов, пока бойцы не научатся правильно падать. Когда техникой овладеют, можно будет занятия и на асфальте проводить. Умение падать – это очень важный момент в рукопашном бою, потому что любое неправильное падение вполне можно сравнить по силе воздействия с пропущенным сильным ударом в челюсть.

Но мы даже разминку провести не успели, как дверь в зал распахнулась и вошел давешний капитан, зампотех батальона, а вместе с ним – трое местных, судя по физиономиям, ментов. Один из них, видимо, старший офицер – хотя погон под бронежилетом видно не было, но по возрасту ему пора уже было быть старшим офицером, – был рослым, широкоплечим и важным. Капитан сделал мне знак, приглашая к двери. Я подошел.

–  Старлей, тут такое дело… Меня дежурный к тебе послал. К нам за подмогой приехали. А мы кого выставить можем? Выручай. Наши пацаны в такой ситуации не потянут…

–  Что случилось-то? – спросил я, чувствуя, как глаза у меня загораются надеждой.

–  Вот, товарищ подполковник объяснит.

Старший мент важно, как будто делал одолжение, протянул мне руку для рукопожатия. Мне его жест сам по себе не понравился. Не люблю в людях важность, хотя уважаю чужую самооценку. Но когда самооценка становится гордыней, это неприятно. И я с силой пожал протянутую ладонь, ожидая, что этот большущий подполковник поморщится, как морщатся практически все, кому я жму руку. Но он вытерпел, хотя и сильно напрягся, показывая, что тоже человек не слабый. А у меня пальцы такие, что гвоздь-двухсотку в узел завязываю. Правда, затянуть узел не получается, тем не менее редко кто может повторить то, что я делаю. А однажды в бою, когда у меня кончились патроны, я ногой выбил у противника автомат, увернулся от его кулака и мне в кисть каким-то образом попал его бицепс. Не знаю, как это получилось, позже повторить это у меня случая не представлялось, но я вырвал бандиту из руки всю мышцу, начисто разорвав связки. В тюремном лазарете с хирургической операцией не справились, и бандит на всю жизнь остался одноруким.

–  Старший лейтенант Самоваров, – представился я.

–  Подполковник Нажмутдинов, Шахмарданом Саламовичем меня зовут. Начальник отдела вневедомственной охраны района, – представился он в ответ все так же важно.

Говорил офицер с сильным кавказским акцентом, при этом совсем без напряжения, даже слегка флегматично. Значит, акцент не от волнения и не от торопливости, как часто случается, а от природы.

–  У нас в городе ограбили ювелирный магазин. Целый сейф с драгоценностями вывезли. При ограблении убит наш лейтенант. Грабителей преследовали. Они укрылись в жилом доме на окраине пригородного поселка. Бандитов было трое. В доме находятся по крайней мере еще четверо мужчин. Все вооружены, оказывают сопротивление. Мы сначала сунулись в открытую – нас встретили автоматным огнем. Убиты еще два наших сотрудника, один ранен. А у нас, как назло, почти весь личный состав в соседний район перебросили. Туда же, наверное, куда и ваших. И весь ОМОН там же. Говорят, в ущелье обложили большую банду. У меня сейчас три человека здоровых и один раненый держат на мушке дом и двор, выйти бандитам не дают. Больше и выставить некого. Вот я к армии и пришел за помощью. Комбата не застал, а дежурный к тебе направил. Может, поможешь? Вы все-таки спецназ…

–  Поможем, – без раздумий согласился я, даже радуясь, что в отсутствие основных сил спецназа нам досталась достаточно сложная задача.

По нынешним временам, конечно, сложная. Сейчас ведь как бывает? Двух, от силы трех бандитов где-нибудь обложат – и вызывают спецназ на уничтожение. И большие, кстати, силы подтягивают. А здесь силами одного взвода нам предстоит штурмовать дом, в котором засели семеро бандитов. Да еще и гражданские там наверняка есть. Может, женщины и дети. Это делает штурм более сложным. Кроме того, ночное время тоже накладывает свой отпечаток и создает дополнительные трудности. Да еще операция предстояла не спланированная заранее, а предусматривающая действия наобум. Конечно, приказа я не получал. Но существуют действия по получении приказа – и действия по обстоятельствам. Сейчас выпал как раз второй вариант. И я этим обстоятельством, честно говоря, был в глубине души даже доволен. И ребят обстрелять можно, и себя показать.

–  Капитан, три бэтээра сможешь выделить?

–  Я не могу. Не уполномочен, – зампотех снова прокашлялся, хотя в спортзале был без сигареты. Похоже, впрок накурился, на всю оставшуюся жизнь себе кашель обеспечил. – Дежурный, наверное, комбату уже дозвонился. Он после согласования может распорядиться. Прикажут – я отправлю. Без проблем. Машины в боевой готовности.

–  Пока мы собираемся, сгоняй к дежурному, – попросил я. – Три бронетранспортера с полным боекомплектом. Только, естественно, со своими водителями и наводчиками. Хотя… Наводчика только одного дай. Вместо второго я сам сяду, вместо третьего своего сержанта посажу. Иначе мы все не поместимся.

–  Ладно. Но водители только наши. Думаю, комбат против не будет.

–  Согласен. Я тоже свою машину только жене доверяю…

Глава первая

Сборы по тревоге – задача, отработанная во взводе до автоматизма, поэтому никакой накладки не произошло. Мы уже ждали всем взводом около казармы, когда, наконец, появится зампотех. Со стороны автопарка уже слышались тяжелые звуки прогреваемых дизелей бронетранспортеров. Погрузка в боевые машины, как это обычно бывает, совершается около казарм, чтобы солдаты могли не тащить свои рюкзаки, а сразу забросить их в бронетранспортер.

–  Все в порядке, старлей, – капитан затоптал очередную сигарету. – Комбат разрешил. Он, кстати, звонил коменданту города. Тот вообще еще не в курсе. Ничего о происшествии не слышал. Но ему менты не докладывают. Они сразу к нам обратились. Молодцы, оперативно сработали. Короче, сейчас подъедут три БТР: две «восьмидесятки», одна «восемьдесят-А» [1]. Боекомплект полный, вплоть до дымовых гранат [2]. Устроит такой расклад?

–  Годится, – согласился я. – Спасибо…

–  Подполковник Нажмутдинов ждет за воротами в своем «уазике». Поезжай за ним. Удачи…

Хотя ментовский подполковник и сказал, что дело происходит в пригородном поселке, ехали мы минут сорок. Впрочем, скорость устанавливал ментовский «уазик» с простреленным стеклом со стороны водительского сиденья. Должно быть, машина уже пострадала в бою. Может быть, и водитель пострадал, а его место занял один из омоновцев, сопровождавших подполковника.

Я занял место наводчика орудия на БТР-80А и всю дорогу ехал с поднятым верхним люком. Все-таки я не мотострелок и не привык наблюдать окрестности через смотровые щели и приборы внешнего обзора. Там своя, специфическая привычка нужна. Я же предпочитал смотреть на происходящее вживую, и не только на том определенном участке, который виден в смотровую щель, а вообще на все вокруг.

Мы миновали город по окраинам, и потому, наверное, дорога мне показалась долгой. Потом какое-то время ехали по достаточно приличному асфальту, но недолго. Дорога вдруг разом превратилась в разбитую колею. Но амортизаторы и колеса [3] бронетранспортера делали эти условия приемлемыми – по крайней мере в большей степени, чем для того же ментовского «уазика». Тот сбросил скорость, за ним вынужденно начали тормозить и бронетранспортеры. Но и эта разбитая дорога тянулась недолго. Через десять минут снова пошла ровная дорога, а потом показались огни поселка. Самого населенного пункта еще видно не было, но, как это обычно бывает, небо над ним расплылось в темноте светлым пятном. На въезде ментовский «уазик» затормозил и остановился перед первыми домами главной улицы. Мой бронетранспортер шел первым, я легко выбрался из люка и двинулся к Нажмутдинову.

–  Почти приехали, – проинформировал меня подполковник. – До места четыре квартала. Дом находится рядом с поселковой площадью. На нее выходит кирпичный забор. Метра три, наверное, высотой. Не заглянешь. Ворота со стороны улицы, металлические, глухие. Давай-ка ко мне в машину, там свет есть. План посмотрим.

Он снова забрался на переднее сиденье, я заскочил на заднее, потеснив одного из омоновцев, и подумал, что ментовскому подполковнику с его габаритами следовало бы ездить на автобусе. Там ему легче поместиться, усаживаясь сразу на двух сиденьях. Он был не толстый, но очень широкий, причем что в плечах, что ниже спины – одинаково. Трудно жить в мире с такими размерами – хоть габаритные огни вывешивай вместо погон.

Водитель-омоновец включил в салоне свет, делая из нас вполне подходящую мишень для нескольких очередей. Уничтожить сразу всех, кто мог здесь командовать, кроме моего сержанта, – что может быть лучше для бандитов любого калибра! Но, видимо, менты лучше меня знали местную обстановку и потому не маскировались. Кроме того, присутствие трех бронетранспортеров могло охладить пыл самых безрассудных стрелков. Шахмардан Саламович в дополнение еще и фонарик включил, потому что салонный свет в «уазике» был отвратителен. В луче фонаря показался листок из школьной тетрадки в клетку, где от руки слева был нарисован план двора, а справа на двух рисунках – план дома. Первый и второй этажи.

–  Там еще и подвал есть, – сказал подполковник. – Но его плана у нас нет. А этот – нарисовал сосед. Прямо здесь, на месте. Попросили, и он нарисовал с условием, что мы при штурме постараемся его дом не обстреливать. Их разделяет только забор – все тот же, кирпичный, трехметровый.

При его сильном акценте я с трудом понимал некоторые слова. Вроде бы человек при должности и чине, наверное, учился где-нибудь, мог бы по-русски и лучше разговаривать…

Откуда-то из глубины поселка донеслось несколько коротких и хлестких автоматных очередей. Я по звуку определил, что одновременно стреляли шесть стволов. Значит, огонь вели и менты, и бандиты одновременно. Плотный, должно быть, завязался бой, не позиционный. Или бандиты пытались прорваться, или менты, не дожидаясь нас, увидели какую-то возможность штурма. Но их остановили. Потом взорвалась граната. И опять я по звуку определил, что это «РГД-5». У «наступательной» гранаты осколки разлетаются недалеко, и потому заряд у нее не такой мощный, как у «Ф-1»; следовательно, и звук взрыва слабее.

–  У ваших парней гранаты есть? – спросил я.

–  Кто их знает, – пожал плечами подполковник. – Это же Кавказ. Здесь каждый держит собственный арсенал. А кто что с собой носит, я не проверяю. Главное, чтобы штатное табельное оружие было.

–  А по штату вам гранаты полагаются?

Он ответил что-то невнятное. Кажется, забылся и ответил на своем языке. Но меня этот вопрос волновал мало. Я принял из рук подполковника план, перевернул, чтобы лучше его рассмотреть, и задал интересующий меня вопрос:

–  Поселковая площадь где?

Шахмардан Саламович обвел пальцем круг рядом с забором.

–  А памятник Ленину где? – спросил я.

–  Ты здесь был? – спросил он подозрительно.

–  Не был. Ни разу…

–  А откуда про памятник знаешь?

–  А разве бывают поселковые площади без памятника Ленину? – спросил я с наигранным удивлением.

–  Не бывают, – согласился подполковник и ткнул пальцем в листок. – Здесь стоял.

–  Убрали?

Вообще-то памятники Ленину без оснований убирают редко. Чаще сами жители их ломают. Руки отрывают или голову – и создают те самые необходимые основания для настоящего сноса. А позже изуродованное детище советского изуродованного искусства, естественно, полностью сносят, чтобы пейзаж своим уродством не портило. Не восстанавливают практически никогда.

–  Его Пехлеван взорвал. Слышал про Пехлевана?

–  Доводилось. Имя в сводках встречал. Он что, в самом деле известный борец? [4]

–  В сборную Союза когда-то входил. Говорят, он в шести поселках памятники Ленину взорвал. Один даже во время парада в какой-то праздник. Вместе с районным начальством, что под памятником стояло.

Про этот случай я слышал еще в прошлую командировку в Дагестан. Тогда парад в поселке устроили районные менты и подразделение внутренних войск. Погибла куча народа. Многие из районного начальства, в том числе полицейского, командования части внутренних войск и даже участников парада были ранены.

–  Он что, тонну взрывчатки под памятник заложил?

–  У Пехлевана, говорят, какая-то индийская взрывчатка есть. Самая мощная после атомной бомбы. С ней и работает.

–  «CL-20»? [5] Где он ее достал?

–  У него спроси, – отмахнулся подполковник.

–  Площадь большая?

–  В поселках больших площадей не бывает. Что тебе от размеров площади? Парад проводить хочешь? Тогда Пехлевана предупреди.

–  Я хочу дать залп из гранатометов дымовыми шашками. Сделаем дымовую завесу. Расстояние небольшое, придется стрелять навесом. Из ручного гранатомета будут стрелять мои парни, а с башенного пусть специалист работает. Я взял с собой одного наводчика, пусть попробует.

–  Зачем тебе дымовая завеса? – не понял подполковник.

–  Хочу БТР пробить ворота.

–  А завеса?

–  А если у бандитов гранатомет? Жахнут из «семерки» [6] – никому мало не покажется. И БТР подожгут, и людей перебьют.

–  Ладно. Нам что делать?

–  Ждать. Мы закончим, я позову.

Подполковник удовлетворенно ухмыльнулся. Он на это и надеялся…

* * *

Говоря честно, операция показалась мне не слишком сложной. И главным образом потому, что проводил я ее быстро и решительно. Первый бронетранспортер сразу проехал на площадь, аж на другой ее конец. Автоматная очередь ему в боковую броню все же ударила, но защита у БТР стойкая. Автоматные пули легко держит даже боковая броня. А лобовая выдерживает пули калибра 12,7 миллиметра от крупнокалиберных пулеметов и дальнобойных снайперских винтовок. Выезжали мы без огней и без огневой поддержки со стороны ментов. Подполковник по моей просьбе дал задание своим парням отогнать местных жителей, что толпами стояли в пределах квартала, не понимая, что происходит. Дымовую завесу должен был поставить штатный наводчик, выделенный нам в мотострелковом батальоне вместе с машиной. Я не рискнул сам посылать гранаты с башенных гранатометов. Справиться-то, наверное, и я бы справился, но вот точность обеспечить не мог, потому что не имел практики. Да и зачем самому браться, если в составе группы есть профессионал!

Я с двумя другими бронетранспортерами остановился за углом перед выездом на площадь с соседней улицы. Сразу отдал распоряжение о подготовке к бою. Против моего плана попробовал было возразить механик-водитель, но я отмел его возражения только одним взглядом. Младший сержант понял, что он, пусть и не служит в моем взводе, все же передан в мое подчинение и должен отвечать за то, чтобы в точности исполнять мои приказания. Механик-водитель не хотел, как он сказал, калечить свою машину тараном ворот. Но я такие возражения в боевой обстановке не принимаю в принципе.

Операция, к счастью, сразу пошла именно так, как и планировалось. Наводчик с головной машины действительно оказался толковым парнем, и одновременный залп из всех шести гранатометов положил дымовые гранаты точно в нужный двор. Я видел это, стоя на башне своего БТР. Мне осталось только запрыгнуть в башню. Я даже люк закрывать не стал и отдал команду:

–  Вперед!

Сложность состояла в том, что ворота двора выходили не на площадь, где можно было бы разогнаться, а на не слишком широкую улицу. Механик-водитель разогнался по пути, но перед поворотом к воротам ему пришлось притормозить. Однако я, заняв место наводчика, уже опустил ствол автоматической пушки на нужный уровень и, едва БТР развернулся для тарана, открыл стрельбу прямо по центру ворот, где сходились створки и где должен был, по моему мнению, находиться запор. Ворота разлетелись в клочья еще до того, как бронетранспортер столкнулся с ними. Выбивать их ему даже не пришлось, и разгон здесь был не нужен.

Двор заполнен дымом, видимость максимум четыре метра. Света не было ни в доме, ни во дворе. Фонарь, который светил с улицы, сюда не добивал. Два человека, раненые, корчились чуть в стороне от ворот. Я с трудом их рассмотрел, спрыгнув на тротуарную плитку. Видимо, выстрелы из пушки достали их сквозь не слишком толстый металл, из которого были сделаны ворота.

Откуда-то из дома боевики вели огонь из двух автоматов. Пули били в броню БТР, рикошетили и кувыркались. Одна пуля все же вскользь задела мой бронежилет и тоже срикошетила. Удар был чувствительным, но я на это не обратил внимания. Тем более что пуля была явно шальная.

Десантировались мы без задержки, через задние распашные люки и боковую дверь справа, чтобы БТР прикрывал бойцов своей броней от автоматных очередей, и сразу бросились к дому. Бойцы из моего БТР побежали к крыльцу. Бойцы из второго рассыпались цепью, чтобы блокировать попытку бандитов уйти через окна в сторону соседних дворов, хотя перебраться через высокий забор было чрезвычайно трудно. А третья подоспевшая машина блокировала дом с противоположной стороны.

Дверь в доме была, естественно, металлическая, и, чтобы выбить ее, пришлось сделать два выстрела из «подствольников». Стреляли солдаты, я свой выстрел приберег для штурма дома. И опять металл двери не смог защитить тех, кто за ней стоял. В коридоре валялись два трупа, о которые мы споткнулись. Значит, бандитов осталось только трое. Я первым двинулся по коридору, хорошо помня, что местные бандиты предпочитают не сдаваться. И сразу среагировал – даже в темноте – на движение за углом, дав очередь. В человека я, кажется, не попал, но что-то тяжелое стукнулось о пол. Это выпало оружие, выбитое из рук пулей.

–  Глаза! – дал я команду, которую солдаты хорошо знали.

И, зажмурившись сам, бросил за угол световую гранату. Даже через положенные пять секунд смотреть глазам за угол было больно. Что же испытывали те, кто там прятался и не догадался зажмуриться? Вслед за световой я послал за угол и простую «РГД-5», мысленно моля бога о том, чтобы на первом этаже не было женщин и детей. Гулко грохнул взрыв, со стен и с потолка посыпалась штукатурка, а я, заглянув за угол, где еще догорала световая граната, освещая большую комнату, сказал уже вслух:

–  Слава тебе, Господи!

В комнате было только три трупа мужчин. Это были последние защитники дома.

Операция завершилась. Я нашел глазами выключатель, щелкнул им и приказал:

–  Выходим. Ментов зовите…

* * *

–  Семь трупов, товарищ подполковник, как заказывали, – доложил я Нажмутдинову. – Наша задача выполнена. Приступайте к своей.

–  Благодарю за службу, старлей. Я этой услуги не забуду…

–  Мы старались…

–  Потерь нет?

–  Трое легко ранены. По касательной. Одному пуля после рикошета в лицо попала. Нос, кажется, сломан.

–  Это все терпимо. У меня потери серьезнее…

Я снова пожал ему руку. От всей души. На сей раз подполковник все же поморщился, и я почувствовал, что он постарался побыстрее вытащить свою кисть из моей.

Моя машина покидала двор последней. Уже за воротами, перед поворотом на улицу, я оглянулся. Из дверей двое ментов и два омоновца на широких ремнях – кажется, на буксировочных автомобильных – вытаскивали тяжелый сейф. Видимо, намеревались доставить его в ограбленный магазин. Менты надрывались, но у меня не возникло желания послать солдат в помощь…

* * *

Взвод я отправил отсыпаться, пообещав, что после боевого крещения разрешу солдатам два лишних часа сна, а сам на дежурной машине батальона повез раненых и уже перевязанных солдат в гарнизонный госпиталь. Не сам, естественно, повез, а с водителем. В госпитале медсестры сняли наши наспех сделанные перевязки, обработали раны и, не настаивая, предложили солдатам перебраться в палаты. Согласился только один, которому рикошетом пули сломало нос. Двое других предпочли «отдых при части». Это мне понравилось. Сам я с такими ранениями, а их у меня было четыре, в госпитале не лежал ни разу.

Мы вернулись в батальон. Дежурный встретил машину у ворот и сделал мне знак рукой:

–  Зайди, старлей…

Я отправил солдат в казарму, а сам зашел в каморку дежурного, который жестом выслал за дверь своего помощника-сержанта. Взгляд капитана не обещал ничего хорошего, слова – тоже.

–  Влипли мы с тобой, товарищ старший лейтенант…

Я посмотрел под ноги.

–  Вроде бы никуда не вступал…

Однако, несмотря на прекрасное настроение, вызванное успешно проведенной операцией, слова дежурного капитана не могли меня не насторожить, поскольку от природы я человек не легкомысленный, хотя внешне стараюсь показать себя именно с этой стороны.

–  Ты у этого ментовского подполковника документы смотрел? – спросил капитан.

–  Нет.

–  И я тоже не смотрел. А надо было бы… Ты его хотя бы знаешь?

–  Это ты его ко мне прислал, тогда мы и познакомились.

–  Еще не легче. Ну, он парень наглый… А хладнокровия-то сколько. Позавидуешь!

–  Объясни толком.

–  Сейчас менты из горотдела приедут, они объяснят. И следак из следственного комитета. И наш комбат вот-вот прибудет. Будем разбираться. Эх, а мне уже представление на майора написали… Теперь все накрылось.

–  Что случилось-то, объясни толком, капитан.

–  Толком сам не знаю. Мне в общих чертах рассказали. Директор ювелирного магазина закупил большую партию драгоценностей. В магазин привезти не успел – у него там канализацию прорвало. С чьей-то, говорят, помощью аварию устроили. И директор отправил драгоценности в свой дом, где у него был надежный сейф. Взял с собой дополнительную охрану. Обычно у него там только два охранника дежурят. В этот раз еще четверых захватил. Около дома их обстреляли, как им показалось, менты. По крайней мере, из ментовской машины. Но они успели заехать во двор. Сейчас выяснилось, что машина незадолго до нападения на ювелира была захвачена бандитами, двое ментов убиты. Организатору нападения не хватало сил для штурма дома. Его подкрепление блокировали в лесу, но он решил не отказываться от задуманного и поехал к нам. И нашими руками… твоими, старлей, руками все дело обстряпал. Как тебе это нравится?

Я широко улыбнулся.

–  Ловкий мужик этот Нажмутдинов.

–  Он так и назвался?

–  Да. Нажмутдинов Шахмардан Саламович, подполковник полиции, начальник отдела вневедомственной охраны района.

–  Вот нахал! И даже этого не постеснялся…

–  Чего? – не понял я.

–  Ты знаешь, кто такой Нажмутдинов Шахмардан Саламович?

–  Не знаю. Кто?

–  Это настоящее имя, отчество и фамилия командира банды Пехлевана.

–  Да, на борца он очень похож, – согласился я. – Но у меня рука все равно сильнее, чем у него. Я ему на прощание чуть кисть не раздавил.

–  Рука, говоришь, сильнее? – У капитана вдруг загорелись глаза, и он каким-то неимоверным прыжком от окна сразу сел за стол. И даже стул вроде бы к столу сам по себе придвинулся. – А ну, садись напротив, ставь-ка локоть. Меня еще ни разу в жизни никто на руках не поборол…

Я с улыбкой сел. Не отказываться же от дуэли, когда тебя вызывают. Рука у капитана оказалась действительно очень сильная. Длинный рычаг и крепкие связки. Просто так прижать его руку к столу я не смог бы, наверное. Но у меня была сильнее хватка. Я с такой силой сжал его кисть, что он сам уронил собственную руку и разжал пальцы.

–  Вот чем они тут занимаются в такой обстановке… – В каморку дежурного вошел комбат мотострелкового батальона. – Пацанье…

* * *

Уснуть мне в эту ночь так и не дали. Приехали менты из городского отдела, долго не допрашивали, а просто расспрашивали о том, что произошло. Потом какой-то ментовский полковник прилетел на вертолете аж из Махачкалы, а вместе с ним старший следователь республиканского следственного комитета, тоже полковник с интересной фамилией Барбосов. Он больше всего и донимал меня расспросами, которые оказались уже форменным допросом с составлением протокола. Причем протокол писал не сам полковник Барбосов, а какой-то мент из местных, плохо владевший русским языком. Писал он медленно, с сокращениями. Я перед тем, как подписать протокол, попытался прочитать его, но не сумел. А раз не сумел, то и подписывать, естественно, отказался. Как ни странно, Барбосов на меня не залаял, сам попытался прочитать – и с таким же, как я, успехом. Хорошо, что запись допроса велась на диктофон. Барбосов распорядился, чтобы мент переписал протокол с использованием диктофона, без сокращений. В ответ мент посмотрел на меня взглядом лютого голодного тигра. Не окажись Барбосова рядом, он наверняка зарычал бы. К утру приехал еще один следователь, уже из военного следственного управления, и все началось сначала. Я не очень понимал, как можно вести параллельно два следствия, но проявлял истинное спецназовское терпение и подробно отвечал на все вопросы, надеясь, что канитель на этом закончится.

Однако под утро стало ясно, что все это только начало. Начало следствия, долгого и нудного, затянувшегося на полгода. Я понял это только тогда, когда зашел мент и доложил старшему следователю по особо важным делам Барбосову, что спецмашина прибыла.

–  Везите, – со вздохом сказал Барбосов, и мент вытащил из-за своей спины наручники.

До этого момента я думал, что останусь со своим взводом и все ограничится частыми допросами. Но не тут-то было…

* * *

Вообще-то чувство вины мне свойственно, и вину свою я признавать умею. Но есть в моем характере и иное качество – что, конечно, не слишком хорошо: мне обычно бывает трудно каяться по-настоящему. И вину я обычно признаю лишь в глубине души. Человек я крещеный, и крест нательный ношу всегда, хотя назвать себя воцерковленным не рискну. И при этом знаю, что как христианин я должен уметь каяться. Но это у меня никак не получается. Да, я бываю виноват; да, признаю это. Но прийти к покаянию мне бывает трудно. И бороться с этой чертой характера тоже трудно, если вообще возможно, потому что это врожденная черта характера. Да еще и усиленная службой в спецназе ГРУ, в войсках, постоянно находящихся в экстремальной ситуации. Здесь не до сентиментализма. Здесь служба жесткая, а порой и жестокая. И от бойцов требует жесткости даже в отношении к своим сослуживцам, как к солдатам, так и к офицерам. Я человек жесткий и потому к покаянию не склонный, иначе мне вообще невозможно было бы выжить на такой непростой службе.

А вот чувствовал ли я себя преступником после всей этой истории, когда меня вместе с находящимся под моим командованием взводом вовлекли в ограбление дома владельца ювелирного магазина? Об этом у меня старший следователь по особо важным делам Виталий Станиславович Барбосов спрашивал во время каждого допроса. Иногда в самом начале, словно бы давая настрой на весь допрос целиком; иногда в середине, чтобы направить разговор в нужное ему русло. Но чаще – в конце, чтобы заставить меня задуматься и подготовиться к следующему допросу. Виталий Станиславович был тонким психологом и видел меня таким, каким я обычно преподносил себя внешне, – легким человеком, с которым можно найти общий язык. Он воспринимал меня именно так, не понимая, что манера поведения и внутреннее состояние – это принципиально разные вещи у того, кто умеет владеть собой. Манера поведения меняется в зависимости от ситуации, а внутреннее состояние не меняется никогда, если только не научишься каяться по-настоящему. Я этого не умел.

Дело мое в основном вел именно Виталий Станиславович. Сначала два ведомства, которые представляли военный старший следователь по особо важным делам полковник Ласкин и гражданский старший следователь по особо важным делам полковник Барбосов, никак не могли поделить полномочия: кому же из них вести дело? По многим показателям дело проходило как уголовное преступление, настаивал Барбосов. И то, что совершил его военный человек, ничего не решает. Тем более что пострадавшие – люди сугубо гражданские. На этом, видимо, настаивало руководство Барбосова, памятуя, что военные суды, как правило, более лояльны по отношению к людям военным. Всем было памятно дело полковника Буданова, где тоже шла такая же неразбериха с разделением полномочий. Я в тонкости не вникал, но что-то там в законах, как я понял, недоработано и дает возможность для двойного трактования определенных параграфов. Ласкин, между прочим, был настроен ко мне отнюдь не доброжелательно. Правда, на психику не давил и предпочитал пространным беседам, к которым имел склонность Барбосов, сухие юридические формулировки.

И только спустя две недели после начала следствия я начал понимать, куда Барбосов меня подводил. Если раньше у него только изредка проскальзывали вопросы о моем знакомстве с Пехлеваном, то позже он говорил об этом знакомстве как о признанном мною факте, не подлежащем сомнению. Спокойно и мягко, ни к чему не принуждая, он внушал мне, что мы с Пехлеваном давно знакомы.

Ласкин тоже свои допросы не прерывал, но проводил их значительно реже. И вообще никак не давил на меня, только на последних допросах порой смотрел совсем мне непонятным взглядом, словно бы с любопытством.

Барбосов после каждого моего общения с Ласкиным обязательно спрашивал, что я тому рассказал. Я в ответ лишь пожимал плечами и говорил, что только отвечал на вопросы. А потом Виталий Станиславович сделал сообщение:

–  У нас ты имеешь право потребовать рассмотрения дела судом присяжных. А присяжных всегда можно убедить, что тебя просто обманули и злого умысла ты в голове не держал. Нам никак не удается доказать твою корысть в этом деле, и потому откровенного мотива в твоих действиях следствие определить не в состоянии. Можно только предположить: ты договорился с Пехлеваном, что твоя доля будет отложена и ты получишь ее после освобождения, если тебя, конечно, посадят. Но присяжные имеют возможность оправдать тебя, и тогда нам придется переквалифицировать обвинение. Что-то ты все равно получишь, но это будет не так много.

–  А у меня есть возможность выбирать между следственными комитетами? – спросил я с любопытством.

–  Боюсь, что тебе такую возможность предоставят. Из Москвы сильное давление. Они не хотят передавать тебя гражданскому суду. Все-таки суд присяжных – это слишком скользкое дело.

Я только плечами пожал, ничего не пообещав старшему следователю Барбосову. Слишком уж ласково он говорил – совсем не соответствуя своей фамилии. Как, впрочем, и полковник Ласкин не соответствовал своей. Последний в завершение последнего допроса, уже выключив диктофон, сказал мне очень серьезно и с каким-то явным намеком, мне не понятным:

–  Тут к тебе один товарищ на свидание просится. Серьезный товарищ. Я не могу ему отказать. И тебе не советую.

–  Кто такой? – спросил я.

–  Говорю же, серьезный человек…

Следователь не смотрел мне глаза, но с большим интересом разглядывал большой золотой перстень на своем пальце. По углам шлифованной платформы с монограммой поблескивали в свете настольной лампы четыре небольших бриллианта. Мужчины не носят перстни с большими бриллиантами…

* * *

–  Самоваров! На выход! – прозвучало с сильным акцентом, который скрадывал привычную грубость принятой здесь командной речи.

Мой сосед по камере, за неделю до моего появления занявший нижнюю шконку, подтолкнул меня локтем. Я сидел от него справа и дремал в ожидании обеда. Слышал, как в замке поворачивается ключ, слышал, как открывается дверь, но умышленно не реагировал. Сокамерник мой, старик семидесяти двух лет, топором зарубил своего молодого соседа, сказавшего ему что-то обидное. И с гордостью рассказывал, что убитый был ростом под два метра, здоровенный, как гусеничный трактор, и потому наглый. Я его рассказы выслушивал всегда внимательно, даже иногда задавал вопросы, чем заслужил соседское ответное уважение. По крайней мере, на общих прогулках, не зная местного языка, я слышал и чувствовал, когда сосед говорит обо мне. И говорит хорошо. И то слава богу. Обострять отношения я ни с кем не хотел. Мне одной беды хватило, и не было желания наживать себе новые проблемы. Тем более что население в СИЗО было в основном местное, ко мне и к моим погонам относиться с пиететом у сидельцев оснований не было. На прогулке среди других заключенных мелькал только один немолодой русский, весь в татуировках, мрачный и, как мне показалось, вообще языка не имеющий. За все время я от него не слышал ни единого слова. Был еще неизвестно как попавший на Кавказ китаец по фамилии Сунь, которого все в СИЗО звали Сунь-Вынь. Китаец и по-русски-то разговаривал с трудом, а уж местных языков тем более не знал. Все остальные, включая вертухаев, были из местных.

Я неторопливо встал, только что не потянулся. На вызов следовало реагировать.

–  Допрос?

–  Свиданка… Поторопись, а то передумаю.

Вертухай был, в общем-то, не самым плохим парнем. По крайней мере, не откровенно злым, хотя и имел зверскую, изуродованную шрамами рожу. Портить с ним отношения не хотелось. Да и интересно стало, кто пришел ко мне на свидание в СИЗО? До этого визитеров не было. И вообще, что за серьезный человек желает со мной пообщаться? Действительно серьезные люди ради любопытства сюда не заявятся. Значит, следует ждать каких-то неожиданностей.

Два конвоира провели меня по гулкой металлической лестнице на два этажа ниже и открыли дверь. В камере для свиданий был только привинченный к полу стол и точно так же закрепленные две табуретки по разные стороны. Из чего я сделал вывод, что это вообще-то кабинет для допросов, а не нормальная комната для свиданий, в которую к заключенным приходят даже жены.

На одном табурете сидел, уперев локти в столешницу, человек в гражданской одежде. Каким-то чутьем я сразу понял, что это военный, и даже догадался, что такой визит не может носить простой мимолетный характер, а обязательно будет иметь некое продолжение. Впрочем, это я и раньше предполагал, еще до того, как воочию увидел визитера. И даже голос следователя Ласкина говорил мне о том же не словами, но интонацией.

Я шагнул за порог. Дверь за мной закрылась. Ключ со скрипом провернулся в замке.

–  Старший лейтенант Самоваров, – представился я, привычно приняв стойку «смирно».

–  Подполковник Лагун, – поднявшись из-за стола, сказал человек, пригласивший меня на встречу. – Будем знакомы, Николай Викторович.

Он улыбнулся приветливо, даже с некоторым обаянием, но оглядел меня с ног до головы ледяным профессиональным взглядом гюрзы. Подобные люди без весомой, как глубинная бомба, причины на свидания к подозреваемым не напрашиваются, сразу понял я. По одному взгляду его понял. И также понял, что гость приехал издалека. Прилетел, скорее всего, на военном самолете.

–  Слушаю вас, товарищ подполковник.

–  Садись. Забудь на время устав и чувствуй себя расслабленно. Мы не по уставу, а по душам поговорим. Если ты, конечно, не возражаешь. А возразить можешь только по одной причине: ты решил вдруг переквалифицироваться и вместо военной карьеры сделать карьеру уголовную, то есть стать авторитетом. Но я надеюсь, что это не так и что тебе не слишком улыбается перспектива провести большую часть жизни за решеткой. Так что? Уголовной романтикой ты пока еще не пропитался?

–  Никак нет, товарищ подполковник.

–  Забудь про звания и про устав, прошу тебя, Самоваров. Обрати внимание, я тебя даже не старлеем называю, а по фамилии. Могу и по имени-отчеству. Меня, кстати, зовут Александром Игоревичем. Можешь так и обращаться. И сейчас, и потом, если мы с тобой договоримся. Тебе вообще будет запрещено вспоминать про устав. На долгие, надеюсь, годы будет запрещено носить форму, хотя звания у тебя будут повышаться, скорее всего, быстрее, нежели на прежней службе…

Говоря честно, я не большой любитель ребусов. И потому спросил сразу:

–  О чем договоримся, Александр Игоревич? Пока вы мне никакого предложения не сделали. Хотя я понимаю, что предстоящее предложение для меня должно быть выгодно. Что может быть хуже тюремной камеры, я пока не знаю. Даже госпиталь после тяжелого ранения, наверное, лучше. Хотя тут я тоже ничего конкретного знать не могу, поскольку тяжелых ранений не имел. Но вы меня, признаюсь, обнадеживаете.

Я старательно демонстрировал, что его визитом не смущен нисколько, и собой, и своими чувствами, и своими мыслями владею полностью и даже могу себе позволить интонацию с легкой ноткой шутливости.

–  Ты, я вижу, человек догадливый. И даже не спрашиваешь меня, кого я представляю.

–  Я думаю, у меня еще будет такая возможность, – не купился я на комплимент.

–  Возможность спросить будет. А возможности получить точный ответ – нет. Не рассчитывай. По крайней мере, в первое время. Одно могу сказать, что я представляю государственную структуру. Не каких-нибудь бандитов или частную лавочку с немереными деньгами и чрезмерными амбициями, а серьезную государственную структуру.

–  Мне остается только поверить.

–  Да. Больше тебе ничего не остается.

–  И еще спросить более конкретно, что именно вы мне предлагаете?

–  Работу.

–  Здесь, в СИЗО? – Я понимал, что работу здесь мне предложить не могут. В СИЗО и без меня хватает своих информаторов, а я в республиканском СИЗО человек абсолютно чужой и не могу стать источником информации. Да и информатор из меня никакой.

–  Везде. Может быть, даже и в СИЗО поработать придется.

Подполковник Лагун замолчал, давая мне возможность подумать. И пауза затянулась. Для меня это было невыносимо.

–  Я слушаю вас, слушаю, – невежливо поторопил я.

–  Ты своего двоюродного брата Василия хорошо помнишь?

–  Ваську? Лет пятнадцать уже не виделись. С тех пор, как я в последний раз в Москву ездил. С ним общаться трудно. Телефон у него давно отключили за неуплату, Интернетом он не владеет. Письма писать, наверное, уже разучился. Короче говоря, ничего о нем не знаю.

Мой двоюродный брат Вася, сын сестры моей покойной мамы, был человеком несчастным. Отца своего он никогда не знал, точно так же, как и я своего отца, и мать заменяла ему весь мир, ни на шаг от себя не отпуская, чтобы не попал в дурную компанию дворовых мальчишек. Ваське исполнилось двенадцать лет, когда при нем умерла его мама. Скоропостижно, от сердечного приступа. И он, не найдя ключей от двери квартиры, десять суток сидел рядом с телом, которое уже начало разлагаться. После этого случая Васька попал в «психушку» и с тех пор минимум месяц ежегодно там проводил. В остальное время иногда работал, где его возьмут, но больше пил.

–  Вы с ним внешне были сильно похожи…

–  Были похожи. Лицом. Роста одинакового. Но здоровье разное, тело разное. Васька спортом никогда не занимался, хиляком был. А что? Какое он имеет отношение к моему положению?

Подполковник Лагун посмотрел в пол и вздохнул.

–  Позавчера твой двоюродный брат пьяным выскочил на дорогу и был сбит машиной. Насмерть. Прими соболезнования.

Я усилием воли протолкнул образовавшийся в горле ком, потому что кое-что начал понимать. Кое-что из того, что мне скажут в дальнейшем. Дело в том, что старший следователь по особо важным делам полковник Ласкин сообщил мне о предстоящем свидании уже три дня назад. Значит, о гибели двоюродного брата подполковник Лагун знать еще не мог. И если его предложение, до сих пор не озвученное, будет в какой-то степени опираться на гибель Васьки, это будет означать, что Ваську просто убили, чтобы использовать его смерть в своих интересах. Как использовать, я пока предположить не мог, как не мог и догадаться, что за службу мне предложат. Но делалось это только для того, чтобы использовать мои качества и навыки.

–  И что? – спросил я настороженно.

–  Мы готовили тебе побег, если бы ты согласился на сотрудничество. А тут этот случай, которым грех не воспользоваться. Понимаешь, о чем я говорю?

Эх, Васька, Васька… Беда свалила тебя подростком, она же свалила тебя в молодости, теперь уже настолько, что не подняться никогда. И даже своей гибелью ты не смог ни подтвердить, ни опровергнуть мои опасения. Может быть, тебя убили. Может быть, это и вправду несчастный случай…

–  Кое-что понимаю, – сказал я. – Но далеко не все. Кто Ваську сбил? Известно?

–  Да. Пьяная женщина. Сейчас она в розыске. Скрылась с места происшествия. Но свидетелей много. Она вышла из машины, откровенно пошатываясь, посмотрела и поехала дальше. Машину потом бросила. И в тот же день улетела за границу. Буквально через несколько часов. Само происшествие сняла охранная видеокамера на соседнем здании. Так что вопрос ясен.

Мне этот вопрос был совсем не ясен. Как такие дела делаются, я знаю прекрасно. И то, что женщина сразу после происшествия улетела за границу, только усилило мои подозрения. Но говорить об этом вслух я не стал.

–  Так что вы мне предлагаете? – Чтобы не показать своего смущения, я перевел разговор ближе к действительности.

–  Я предлагаю Николаю Викторовичу Самоварову, пока еще старшему лейтенанту спецназа ГРУ, погибнуть при попытке к бегству.

–  Звучит красиво, – согласился я. – И в дальнейшем, если я правильно вас понял, я должен трансформироваться в психически больного человека, своего двоюродного брата Василия Андреевича Самоварова. Так?

–  Именно так. Я даже не делаю вам комплимент о вашей чрезвычайной догадливости, поскольку здесь не нужно быть провидцем. Вариант напрашивался сам собой.

Подполковник разговаривал, переходя с «ты» на «вы» и обратно. Но, кажется, этого не замечал. Да я и сам просто машинально отмечал его путаницу, не больше.

–  А как это сделать технически? У меня есть несколько вариантов, созревших, грубо говоря, на волне вашей подсказки, но все варианты требуют действий извне. Тех действий, которые вы, вероятно, готовы произвести.

–  Естественно, готовы, – согласился подполковник.

В замке вдруг вопросительными нотами заскрипел ключ. Дверь открылась, и в комнату заглянул один из конвойных. Он сначала внимательно осмотрел кабинет и только потом взглянул на нас.

–  Чего тебе? – спросил подполковник.

–  Скоро, что ли? У заключенных обед остывает.

–  Тебе не ясны инструкции, которые тебе дали? – агрессивно спросил Лагун. – Если ты такой непонятливый, то завтра же будешь искать себе работу, где понятливость не требуется. Закрой дверь с той стороны и близко к двери не подходи, пока я не позову! Иначе завтра уже пойдешь устраиваться дворником.

Вертухай не слишком-то и испугался, нагло хмыкнул, но дверь все же закрыл.

* * *

Приход вертухая сбил уже наладившийся ритм разговора, и нам пришлось минуту сосредоточенно помолчать, чтобы снова настроиться на прежнюю волну.

–  Естественно, мы имеем большие возможности и готовы взять на себя всю организационную работу по экстренной подготовке побега, – сказал Александр Игоревич. – Хотя, признаюсь, трудно выбирать варианты, когда не знаешь, на что человек готов пойти ради свободы. Всегда может возникнуть ситуация, когда оперативники просчитывают один вариант, а исполнитель в силу своих черт характера этот вариант реализовать не может. Поэтому план нам предстоит скоординировать или, по крайней мере, согласовать на принципиальном уровне. На всякий случай отдельные моменты можно и продублировать.

–  Наверное, так… – осторожно согласился я, не понимая еще, в какую сторону плавно поворачивает свои сани мой собеседник, и потому решил подстраховаться. – Если бы мне предложили какие-то условия, дали каких-то людей, которые готовы подстраховать, я бы все сделал сам. Все, начиная с первых шагов по подготовке побега.

–  Едва ли получится, – подполковник не пожелал выпускать нить управления из своих рук. – Я понимаю, что у спецназа ГРУ свои собственные поведенческие модели, к которым мы не привыкли. Но если мы решаем брать человека к себе на службу, то предпочитаем, чтобы он играл по нашим правилам.

Из всего сказанного я сделал вывод, что подполковник Лагун вообще не из ГРУ, хотя первоначально у меня появилась именно эта мысль. Я предположил, что он представляет агентурное управление. Но офицер ГРУ в любом случае не сказал бы «спецназ ГРУ». Он сказал бы просто «спецназ», и это было бы понятно. Конечно, в нашем большом государстве с его неимоверно раздутым чиновничьим аппаратом есть множество силовых структур, о которых я, возможно, никогда раньше и не слышал. Но мысль остаться служить все же в системе ГРУ, очень мной уважаемой системе, пусть и не в спецназе, как-то грела душу. Однако своего разочарования я никак не показал. Хотя обязательный вопрос задать все же был вынужден:

–  А вам, Александр Игоревич, не кажется странной ситуация, что мы обсуждаем старт, не зная, где финиш? Сбежать хоть из СИЗО, хоть с пересылки, хоть с маршрута, хоть из зоны я все равно сумею. С чужой помощью или без нее, но сумею, и даже проблемы в этом особой не вижу. Как только надоест сидеть, или кто-то сильно достанет, или просто захочу чаю горячего попить, а не то пойло, которое здесь называют чаем, – соберу вещи и сбегу.

–  Не надо геройствовать, Николай Викторович. За вами здесь присматривают, и все ваши конвоиры не просто так приставлены. От вас уже ждут попытки к побегу, и потому на каждом шагу вас ждет неприятность. Непредвиденное препятствие, которое вы по незнанию о его существовании обойти не сможете.

–  За что такая честь? Чем я заслужил повышенное внимание со стороны правоохранительных органов?

–  Благодарите Пехлевана.

–  Я с удовольствием при встрече его отблагодарю и вместо себя в свою камеру закрою. А сам сбегу. И никто меня остановить не сможет.

–  Это бахвальство. Как разговоры о побеге без помощи со стороны, так и разговоры о Пехлеване в вашей камере. Мы серьезные люди, и давайте обойдемся без авантюр.

Вообще-то он прав, подумал я. Но лишь частично. Если бы я собирался убежать, я бы уже убежал, конечно. Но никогда бы не стал об этом ни с кем открыто говорить. Просто убежал бы, и все. Без всякого бахвальства.

–  Ну хорошо. Уговорили. Мой порыв вам чем-то не нравится, хотя я не понимаю чем. Только догадываюсь… Ладно, Александр Игоревич, оставим это на вашей совести. Предположим, я убегу с вашей помощью. Убегу, а потом мы с вами встретимся. И что тогда вы мне предложите? Где финиш-то? Я как-то привык знать дистанцию, которую мне предстоит преодолеть, чтобы четко рассчитать скорость и правильно распределить силы. Спринтерский забег с марафоном имеют различную тактику. И с этим стоит определиться заранее.

–  Мы предложим вам работать на нас.

–  Это я уже понял. Не понял только, в качестве кого.

Подполковник Лагун выдержал долгую паузу, глядя при этом мне в глаза, подчеркивая тем самым важность слов, которые он собирался мне сказать. И я заранее, не слыша еще самих слов, понял, что какое бы предложение ни последовало, мне не следует демонстрировать свою реакцию. По крайней мере, настоящую реакцию.

–  В качестве офицера-ликвидатора. Но, предупреждаю, не сразу. Изначально вы будете в течение года проходить испытательный срок на другой службе. Потом перейдете в свой сектор. Работа, в принципе, не самая плохая. Знаете, что это такое?

–  Знаю. Вы предлагаете мне стать киллером.

–  Государственный киллер не является киллером в общепринятом смысле этого слова, – выдал Лагун не слишком тонкую сентенцию, хотя и звучала она достаточно торжественно. – Война идет не только в здешних горах. Она идет во многих местах. И такие специалисты, как вы, очень нужны для успешного ведения этой войны. Хотя не могу здесь не оговориться. Вам не всегда предстоит работать в полной «автономке». Это слово, надеюсь, вам объяснять тоже не нужно?

–  Не нужно, – согласился я, прекрасно зная, что при работе в автономном режиме, если я вдруг провалюсь, от меня откажутся; возможно даже, что тогда я сам стану объектом ликвидации. – Мне другое нужно объяснить. Откуда у вас уверенность, что я соглашусь? Следаки мои большого срока мне не обещают. Они бы обещали, но доказать, что я действовал вместе с Пехлеваном, не могут, и потому я могу предстать перед судом только как объект обмана. Отсижу немного в самом худшем случае – и выйду. Стану гражданским специалистом. Не киллером, а кем-нибудь другим. Возраст позволяет мне сменить профессию. Не так все и страшно…

–  Наивный ты, Николай Викторович, человек. Что бы ни говорили следаки, они будут просить для тебя пожизненное заключение. Оттуда побег даже теоретически невозможен. При всем нашем желании и всей нашей помощи.

Он, конечно, удивил меня таким сообщением. Но вида я постарался не подать.

–  За что же мне такое уважение и почет? Что я такого натворил, чтобы на пожизненное тянуть? Можно это объяснить, товарищ подполковник?

Если своим лицом я владел хорошо, в чем был уверен, голос мой, видимо, все же сорвался и прозвучал с нотками горечи. Это я прочитал в змеином взгляде подполковника Лагуна. Да и сам, конечно, почувствовал.

–  Пехлеван для тебя постарался, – объяснил Александр Игоревич. – Он выступил в Интернете, поблагодарил тебя за сотрудничество и обещал помочь тебе выбраться с зоны любым способом, даже силой, которая у него есть. И пообещал, что твоя доля драгоценностей тебя дожидается. Это он так желает подчеркнуть свою порядочность и потопить тебя – ведь у него нет причин хорошо к тебе относиться… Но это наше мнение. А у присяжных заседателей и у судей мнение может быть собственное, и пожизненное заключение тебе светит, как солнышко из утреннего тумана. Ты готов к такому повороту событий?…

–  Прямо сейчас, что ли, сбежать? – в сердцах сказал я чуть задумчиво, но вовсе не мечтательно.

–  Прямо сейчас, мне кажется, не стоит, – прокомментировал Александр Игоревич мое желание. – Потерпи до завтра. Быстро тебе в любом случае обвинение предъявить не успеют.

–  А изменится что завтра? Только два этажа добавится, которые нужно преодолеть. Завтра я в камере буду, и спускаться мне тогда предстоит с третьего этажа. А сейчас только один этаж преодолеть – и я уже во дворе. Конечно, с оружием, которое, думаю, конвоиры для меня уже приготовили.

–  А сами конвоиры? – с любопытством, словно проверяя мою решимость и готовность к поступку, спросил подполковник.

–  А что, они мешают мне, что ли? – искренне удивился я. – Пусть лежат в коридоре. Если на металлическом полу холодно, могу их в кабинет затащить. В кабинете пол теплее. Да, наверное, лучше так, а то споткнется еще кто о них, упасть может, разбиться…

Александр Игоревич улыбнулся, хотя его змеиные глаза по-прежнему оставались ледяными.

–  Не торопись.

–  Готов выслушать ваше предложение, – сказал я уже совершенно четко и конкретно.

–  Согласен? – так же конкретно спросил подполковник.

–  Вы, наверное, когда сюда собирались, от своего начальства услышали: а куда он денется? И оно было право. Некуда мне деться. Я к стенке приперт. И готов что-то предпринять, чтобы обрести свободу. И понимаю, что за свободу следует платить. А платить я готов. Подписывать соглашение, надеюсь, мы не будем? Никаких бумаг. Это мое конкретное и категоричное условие. Иначе без вас убегу, и тоже будете меня ловить.

–  Условие твое принимается, поскольку не в наших интересах иметь документы о каких-то конкретных операциях. Тем более что ты сразу начнешь с конкретной акции. Прямо сегодня. Будь готов.

–  Вы поручите мне уничтожить вертухаев или начальника СИЗО? – спросил я почти наивно. – Если вертухаев, то всех – или только на своем этаже? Или только конвойную службу?

–  Не кривляйся, я этого не люблю. Слово сказал – значит, стал моим подчиненным. Кое-какие документы нам все же предстоит оформить, но там ты будешь числиться офицером воинской части, номер которой ничего никому не скажет. А звать тебя будут Василий Андреевич Самоваров. Наверное, скоро и капитанское звание присвоим. Все зависит от того, как ты проведешь операцию по собственному освобождению. А теперь…

–  А теперь, товарищ подполковник, пора, наверное, и о самом освобождении поговорить.

–  Да. Именно это я и хотел сказать. Но обязан предупредить тебя еще вот о чем. Изначально мне нужно было от тебя только принципиальное согласие. Его я получил. Теперь хочу сказать кое-что об условиях работы. Что такое приказ, тебе, офицеру, объяснять не нужно. У нас приказ еще более жесткий, чем в армии. Его неисполнение или отказ от его выполнения автоматически переводит тебя из категории ликвидаторов в категорию подлежащих ликвидации. Какой бы приказ ты ни получил…

–  Бывает, товарищ подполковник, что приказ выполнить невозможно – противник может оказаться сильнее. Что тогда?

–  Ты таких приказов получать не будешь. И вообще ты не один будешь работать. На тебя, конкретно на тебя, будет трудиться целая служба. Вся подготовка акции будет осуществляться помимо тебя. Если миссия невозможна, тебя, Василий Андреевич, просто не пошлют…

Он уже начал называть меня новым именем, к которому мне еще только предстояло привыкнуть. Но, чтобы избежать жизни за решеткой, я готов был хоть горшком назваться, лишь бы в печь не посадили. В печи, наверное, не лучше, чем в камере для осужденных на пожизненное заключение, хотя категорично утверждать это я не берусь, поскольку еще не был ни там ни сям.

–  Хорошо. Я ваше предупреждение, Александр Игоревич, понял, – я умышленно назвал его уже по имени-отчеству, акцентируя это ударением и тоном, показывая, что свою новую службу начал понимать. – С чего я должен начать? На мой взгляд, проходить один этаж до двора всегда проще, чем три этажа, когда на лестницах по закрытой двери с часовым. И потому я начал бы пробиваться на свободу немедленно.

–  Такая торопливость ни к чему. Пару часов потерпеть сможешь? Через пару часов приедет полковник Ласкин. Его «Рейндж Ровер» за ворота СИЗО не пускают. Машина останется на улице. Ключи будут у Ласкина, как обычно, в кармане. Мы его отслеживали, он всегда кладет ключи в правый карман бриджей. Когда в гражданской одежде – в правый карман брюк.

–  Да, допросы проходят обычно на первом этаже, – согласился я. – Это удобнее. На этаж меньше пробиваться.

–  Вообще не надо пробиваться. Тебя повезут на следственный эксперимент во двор дома убитого хозяина ювелирного магазина.

–  Меня уже возили, – напомнил я, хотя был уверен, что подполковник Лагун такие подробности знал, и вообще знал, видимо, о моем уголовном деле намного больше меня.

–  Я в курсе. Но, если я говорю, что повезут еще раз, – значит, повезут. Ты слушай меня внимательнее. Возил Барбосов, теперь повезет Ласкин. Поедешь в машине старшего следователя на заднем сиденье, по обе стороны от тебя посадят по вертухаю. На тебе будут незакрытые наручники. Закрытые, то есть, но не защелкнутые. Сбросишь их одним движением. Это постарается вертухай, который будет сидеть справа от тебя. Его зовут Габиб. Этого парня потом бери с собой, он поддержит и поможет, кое-что подскажет. И будет знать, куда ехать. Тот, что сядет слева, вообще ни о чем не знает. Он очень неприятный, мягко говоря, человек и многим клиентам СИЗО отравил жизнь. К тому же очень любит малолетних русских девочек. Вообще к русским относится плохо, и к тебе тоже, наверное. Поступить с ним можешь по своему усмотрению.

Теперь – внимание! Впереди справа будет сидеть серьезный человек, с которым справиться достаточно сложно. Он как раз из тех специалистов, что пресекают попытки к побегу. Если поступала информация, что кто-то готовит побег, этого человека выставляли в охрану. Специалист, так сказать, по беглецам. Как правило, это заканчивалось смертью последних. По крайней мере, три случая нам известны точно. Один из этих трех побегов готовился администрацией СИЗО специально, чтобы пустить пулю в спину человеку, которого они не хотели видеть живым. Следаки все про него знали, но ничего доказать не могли. И потому отдали его специалисту. С этим конвоиром – он будет, как всегда, в гражданской одежде, но кобуру со «стечкиным» обычно носит по-ковбойски на бедре, – тоже можешь поступить по своему усмотрению. Но учти, что он и бойцовские навыки имеет, и стреляет очень быстро и точно, в том числе на звук с закрытыми глазами. Значит, предположительно, может стрелять и почти в бессознательном состоянии. Вывод тебе понятен. За спиной его оставлять нельзя ни в каком положении. Он очень любит стрелять именно в спину бегущему. И попадает всегда точно в позвоночник. Я не берусь утверждать, что Габиб тоже будет стрелять – все-таки он хорошо знает своих напарников, может рука не подняться. Все на тебе.

–  А хозяин машины? Старший следак…

–  Сложная личность. Он ждал большой взятки за участие в этом деле, но ничего не получил. Ему только задали несколько вопросов, на которые он не сумел ответить. Полковник – беззастенчивый взяточник и вымогатель. На него вот-вот могут завести уголовное дело, и он надеется, что мы прикроем его. И потому взялся помочь. Я сам с ним общался, и мнение о нем составил не самое лучшее. Ласкин всегда готов предать, если ему это будет выгодно. Мы договорились, что перед поездкой он передаст тебе заточку – хоть какое-то оружие. Она будет завернута в тряпку, которую полковник оставит себе. Он боится, что на заточке останутся его отпечатки пальцев. С Ласкиным договорились, что ты просто оглушишь его ударом по голове, но он очень просил, чтобы ты не ставил ему синяков. У его сына скоро свадьба, хочет иметь приличный вид. Но, я повторяю, он человек ненадежный. Можешь поступать по своему усмотрению, но я бы советовал лишить его возможности дать хоть какие-то показания. Вообще никаких показаний. Понимаешь, о чем я говорю? Старший следователь в этом деле помогает тебе по принуждению и надеется потом шантажировать нас. Его в любом случае придется потом убирать. Понимаешь?

–  Понимаю…

–  Лучше вообще больше с ним не возиться. Никогда. Это принцип, который ты должен в себе воспитывать. Свидетели могут появиться всегда, но их лучше не иметь, чтобы дважды не делать одно и то же дело.

Логически, как человек, я все понимал. Как офицер спецназа – тоже понимал. Но все эти люди со стороны, из разных ведомств, называемых силовыми, почему-то всегда считают любого спецназовца стопроцентным убийцей без жалости. А офицер спецназа всегда только лишь человек, которому в силу обстоятельств иногда приходится проявлять жесткость. Однако она вовсе не обязательно должна становиться жестокостью. А Лагун этого не понимал и понимать не хотел. У него жил в голове стереотип, созданный американскими фильмами – и нашими современными фильмами тоже, поставленными по американским лекалам.

–  Со свидетелями разобрались, – констатировал я, предполагая работать от обстановки, как это обычно бывало в спецназовских операциях. – А дополнительная охрана будет? Полковник Барбосов, когда возил меня на следственный эксперимент, брал еще пять человек охранников.

–  Да, будет еще «уазик» с вертухаями. Но за пару километров до объекта у него прострелят колесо. Выстрел никто не услышит. Стрелять будут издалека из «винтореза» – ты знаешь, это снайперская винтовка со встроенным глушителем. Поэтому никто не поймет, что случилось. У старшего следователя с «уазиком» связи не будет. Он заметит, что часть охраны отстала, и скажет об этом вслух, но ждать откажется. Мы его попросили об этом, отказать же нам он не решился. Слова Ласкина будут тебе сигналом. Ты начнешь работать, я думаю, тогда, когда машина остановится у ворот двора убитого хозяина ювелирного магазина. Смотри по обстановке. Или в самой машине начинай. В тесноте все сделать, может быть, удобнее. Или когда из машины выйдете. Ориентируйся сам. Главное – не дать возможности парню с переднего сиденья достать оружие. Значит, дистанцию с ним разрывать нельзя. Но вообще-то он ориентирован на попытку твоего освобождения извне, следовательно, на тебя самого внимания обращать будет меньше. Это твой шанс. Что скажешь относительно расклада сил? Справишься?

–  Справился бы и без помощи Габиба. Но если он будет помогать, спасибо ему на том. Значит, жить будет, если захочет.

–  Может быть, и будет… – мрачно предположил Александр Игоревич. – Но это, наверное, лишнее. У него другая задача, собственная. По ходу дела поймешь. Габиб покажет, куда ехать. Там тебя встретят. За остальное не беспокойся.

–  Я не беспокоюсь. Но у меня есть вопрос, и он для меня очень важен. Даже не вопрос, а просьба, почти условие.

–  Выкладывай, – Лагун сказал настороженно. Похоже, на его службе не любят условий.

–  Пехлеван…

–  Хочешь его достать?

–  Хочу поставить его на место. Заставлю поделиться, если обещал, а потом убью. Что поделать, если я такой мстительный от природы человек? Мне эта мысль спать спокойно не даст, честное слово…

Я не стал говорить полную правду. Человек я от природы вовсе не мстительный и сплю спокойно после всяких передряг. Но только достав Пехлевана и захватив или его самого, или кого-то из его осведомленных помощников, я могу надеяться оправдаться перед судом. Однако при этом я не уверен, что подполковник Лагун очень хочет, чтобы я вышел сухим из воды и вернулся в спецназ ГРУ.

–  Благое намерение. Думаю, в этом мы тебе отказать не сможем. Более того, у нас есть агентура, способная дать тебе о Пехлеване подробную информацию, хотя я боюсь, что сейчас он слишком далеко. Но расстояние не проблема, транспортными средствами мы тоже располагаем. Если ты хорошо себя зарекомендуешь во время побега и позже, думаю, командование пойдет тебе навстречу. Я же такими полномочиями, скажу честно, не облечен и ничего обещать не могу. Все в руках командования. Все наши действия строго регламентированы и просчитаны. Самостоятельности, как в спецназе ГРУ, у нас не любят. Но, мне кажется, навстречу пойти могут.

–  И на том спасибо.

–  Кстати, ты не знаешь, зачем Пехлеван уже после вашей истории похитил продавщицу магазина? Прямо среди бела дня, прямо из магазина…

–  Мне он не докладывал. Могу только предположить, что влюбился до одурения и захотел жениться. У горцев принято воровать невест. Или же просто не может сам с драгоценностями разобраться, что сколько стоит. Продешевить боится. Или просто решил свой магазин открыть и персонал подбирает. Вариантов много.

–  Хорошие предположения, и на том спасибо, – ответил мне подполковник моей же картой…

* * *

Когда меня отводили назад в камеру, вертухаи разговаривали на своем языке, но очень недобро. Похоже, подполковник Лагун сильно достал их. И не обо мне они заботились, когда говорили, что обед остывает, а о себе. Мою порцию старик не съест, и она дожидается меня за дверью. А вот сами вертухаи могут остаться и без обеда, поскольку, как я слышал, у них аппетит отменный, а опоздавших в их компании не ждут.

В камере, как оказалось, никого не было, обед старика-соседа тоже стоял нетронутым. Должно быть, его повели на допрос или тоже на свидание. К нему время от времени приходил кто-то из родственников, не бросили старика умирать от скуки.

В камеру меня, когда я чуть замешкался на пороге, затолкнули ударом ладони в спину. Так вертухаи выказали свое недовольство. Но я даже внимания на них не обратил. Хотя понял, кто из них нанес удар. Второй не был таким злым, и я не слышал, чтобы он распускал руки. Только, случалось, язык, – но в СИЗО без злого языка работать невозможно. Однако, занятый своими мыслями, я на удар-толчок даже не отреагировал. Только прошел по инерции глубже в небольшую камеру и даже не обернулся. Услышал, как в замке повернулся ключ. Хотя в голове промелькнула мысль: трепещите, вертухаи, скоро я буду на свободе…

К обеду я не притронулся. И не потому, что был человеком компанейским и хотел дождаться старика соседа. Просто уже был уверен, что на свободе смогу поесть что-то более приличное, чем местная бурда. А ждать осталось недолго. Но ждать я умел, не изнуряя себя и сохраняя хладнокровие. При моей службе часто доводилось участвовать в засадах. А в засаде умение ждать, не теряя самообладания, значит многое. Его потеря грозит преждевременными действиями, которые могут сорвать выполнение боевой задачи. Точно так же и в моем положении. Следовало спокойно ждать и не суетиться – даже внутренне, даже в мыслях.

И я ждал…

* * *

Соседа старика я так и не увидел. Помнится, он что-то говорил о предстоящем следственном эксперименте. Наверное, его повезли в родной двор. Иначе давно бы уже вернулся. Но ничего, я не расстраивался, что не попрощался. Старик простит меня. За мной же снова пришли два вертухая. Теперь уже другие. И, я так понял, именно они должны были меня сопровождать. Кто из них зовется Габибом, я сразу не понял. Оба были мрачными и раздраженными. Но одного из них я должен был оставить жить, хотя не уверен, что надолго, поскольку обратил внимание на недвусмысленную фразу подполковника Лагуна о собственной задаче Габиба. Но это меня мало касалось. Разобраться, кто из них кто, я еще успею.

–  Опять свидание? – спросил я, показывая свое хорошее настроение.

–  С патологоанатомом, – изуверски проговорил один из вертухаев, не подозревая, что говорит, скорее всего, о себе. Я так предположил, что это сказал не Габиб.

–  Руки за спину!

Вообще-то, по правилам, даже внутри здания СИЗО заключенных положено переводить с наручниками на руках. Сначала меня так и водили, пока не убедились, что я не буйный. Здесь это правило не всегда исполнялось. Слишком сильная охрана, слишком много часовых, и это расслабляло вертухаев. Причем, как я предполагал, расслабление это должно продолжаться и за пределами СИЗО.

Выглядели вертухаи, как обычно, одинаково. Два крепких парня, представлявших какую-то из многочисленных народностей Дагестана, были уверены в себе и в своих силах. Все они оказались и ростом повыше меня, и телосложением покрепче. Особенно если смотреть на телосложение через одежду, скрывающую жесткость, сухость и эластичность мышц. Каждый наверняка думал, что даже в одиночку справится со мной. Они знали, что я офицер спецназа ГРУ, но не знали, что это такое. И это было их большой ошибкой.

Меня снова повели по гулким металлическим лестницам, я слышал звуки своих шагов и внутренне радовался, что после этого могу позволить себе ходить неслышно, как привык ходить всегда. К такой поступи трудно привыкнуть, но так же трудно от нее отвыкнуть. А негласные тюремные правила таковы, что твои шаги в коридорах и на лестнице должны быть слышны. Меня предупредил об этом первый же вертухай, с которым я встретился. Не будешь ходить громко, тебя научат. Это были своеобразные меры безопасности, но, на мой взгляд, меры неправильные. Часовые привыкают к громким шагам и потому могут вовремя не среагировать на тихое приближение опасности. Но объяснять это вертухаю я не стал. Просто подчинился, хотя по неслышной поступи даже скучал. И сейчас, ступая умышленно громко, вслушивался в свои шаги и в шаги сопровождающих меня и радовался в душе, что скоро избавлюсь от этого шума. Я вообще тишину люблю…

В этот раз мы спустились на первый этаж, где обычно и проходили мои допросы. Один из вертухаев постучал в дверь, услышал негромкое приглашение и распахнул дверь, молча пропуская меня и своего напарника. Тот начал докладывать по всей форме, но полковник Ласкин ленивым жестом его остановил. Старший следователь в этот раз был в гражданской одежде, но я сразу увидел, что в правом кармане брюк он держит брелок и ключи от своего «Рейндж Ровера». Я ни разу в жизни на таких машинах не ездил. Наверное, потому, что мне никто взяток не предлагал. А иначе простому служащему такую машину купить невозможно. На «Рейндж Ровере», насколько я слышал, ездит даже английская королева.

Старший следователь по особо важным делам явно был не в духе. Наверное, нервничал и пытался скрыть это под маской недовольства всем и всеми. И вертухаев выслал в коридор недовольным жестом.

–  Как снизу доложат о готовности, сообщите.

Оба вышли. Значит, поездка на следственный эксперимент была запланирована и вертухаи находились в курсе дела.

–  Ну что, готов, Самоваров, к следственному эксперименту? – спросил меня Ласкин, но фраза явно предназначалась вертухаям, которые не успели далеко отойти от двери и могли слышать разговор.

–  Готов, товарищ полковник. Всегда готов.

Я тоже говорил бодро и спокойно, никак не показывая своего внутреннего напряжения, от которого избавиться полностью было, наверное, невозможно. И самые опытные спортсмены перед схваткой обязательно испытывают волнение, даже если хорошо знают соперника и не ожидают от него серьезного сопротивления. Самые опытные бойцы тоже волнуются перед боем, только не показывают этого.

Ласкин, не теряя времени даром, вытащил из портфеля заточку и молча протянул мне. Оружие было завернуто в тряпку. Старший следователь зажал ее в своей руке, не прикасаясь к металлу пальцами. Металлический стержень был чуть тоньше моего мизинца, твердый, негнущийся, заточенный очень остро, в чем я сразу убедился, потрогав острие пальцем. Убрав оружие сначала в рукав левой руки и немного подумав, я переложил его в правый рукав. Тупая часть была обмотана черной изоляционной лентой, чтобы металл не скользил в руке. Но в моих пальцах металл и без ленты не стал бы скользить.

Перекладывание из рукава в рукав было обусловлено коротким размышлением над ситуацией. Справа от меня должен был сидеть Габиб, слева – вредный вертухай. Если бы я пожелал сразу ударить его заточкой, то, конечно в левый рукав ее и следовало убирать. В этом случае оружие доставалось одним движением. Но тогда охранник с переднего пассажирского сиденья имел бы время на то, чтобы предпринять свои контрмеры. А мне не следовало давать ему этого времени. Я решил действовать иначе, сообразив, что и тупой конец оружия тоже металлический, несмотря на обмотку изоляционной лентой. Следовательно, сидящему впереди оперативнику можно нанести болезненный удар. Поэтому я и убрал заточку в правый рукав.

Следователь достал из портфеля какие-то бумаги и сунул мне под нос. Потребовал:

–  Распишись.

–  Что это? – спросил я.

–  Согласие на участие в следственном эксперименте.

Читать я не стал. Может быть, он мне и что-то другое подсунул. Но меня уже мало волновала судьба старшего лейтенанта Николая Викторовича Самоварова. Я начал вживаться в судьбу Василия Андреевича Самоварова, то есть мысленно становился полноценным сыном сестры моей матери. Я подписал, даже не садясь за стол, а просто склонившись над ним. Торопливости сейчас допускать, конечно, было нельзя, но мне очень хотелось, чтобы все завершилось как можно скорее, и потому я мелкими шажками сокращал ожидание…

Глава вторая

Наручники на меня надели прямо в кабинете, на глазах у старшего следователя Ласкина, который, демонстрируя свою бдительность, еще и потрогал их руками, сам проверяя, насколько крепко они сидят на руках. Я боялся, что он нечаянно защелкнет их, но обошлось. Борис Леонидович умел обращаться с наручниками и потряс их, только предварительно зажав в кистях.

Габиб, который надевал наручники и которого я только по этому действию и определил, так и пошел справа от меня. Второй вертухай пристроился слева и чуть сзади. Нам уже не нужно было спускаться по лестнице, следовательно, и не было нужды идти друг за другом. А коридор позволял двигаться втроем одной шеренгой. Впереди шел Ласкин. Он очень сильно нервничал, и это было заметно даже по его лицу, когда он обращал его в мою сторону. Может быть, боялся моего удара, обещанного подполковником Лагуном. Такое тоже бывает. Человеческая психика вообще вещь непредсказуемая. Я знавал одного боевого офицера, дважды, кстати, раненного, который падал в обморок от вида обыкновенного медицинского шприца. Сам признавался, что с детства боится уколов. Но это вовсе не делало его трусом. В бою он легко шел навстречу пуле, не испытывая сомнений.

Но мне до Ласкина дела было мало. Отчего же напоследок не понервничать человеку? Может, чувствовал что-то. Может, просто от природы хладнокровия не хватало, поэтому попросту, как говорят спортсмены, перегорал. В этом случае тем более нельзя было его оставлять в живых, и я не мог не согласиться с мнением Александра Игоревича. Старший следователь вовсе не тот человек, на которого можно молча положиться.

Во дворе нас уже ждал «уазик». Ласкин жестом послал машину сопровождения к воротам. Створки раскрылись. Следователь отдал часовому какую-то бумажку, видимо, пропуск на вывоз арестованного. «Уазик» выехал и за воротами остановился. Из машины вышли четверо охранников, один из которых был вооружен не пистолетом, а видеокамерой – как я понял, для фиксации следственного эксперимента. И только после этого вывели меня. Ласкин показал на темно-серый, почти черный «Рейндж Ровер», вытащил ключи и «мяукнул» сигнализацией.

Садились на заднее сиденье с одной стороны. Сначала вертухай, что шел слева – он долго задвигался к противоположной дверце, потом я, а за мной уже Габиб. После этого сел за руль и старший следователь. Но пришлось еще пару минут дожидаться охранника в гражданском с пистолетной кобурой на бедре. Этот прибежал бегом и сразу сел на переднее пассажирское место.

–  Едем, – скомандовал не полковник, а именно этот опоздавший охранник и посмотрел сквозь автомобильные стекла по сторонам, словно оценивая дорожную ситуацию.

Мне, сидевшему на заднем сиденье посредине, было видно, что происходит впереди. Но смотрел я не на дорогу, а наблюдал за управлением такой шикарной машиной. Что меня сразу слегка удивило – отсутствие рукоятки селектора автоматической коробки передач. Увидеть механическую коробку с ее привычным рычагом я, естественно, и не ожидал и вообще думаю, что «Рейндж Ровер» с механической коробкой не выпускается. Но здесь и селектора не было. Поэтому я, рассчитывая этой машиной воспользоваться, внимательно наблюдал, как ею управляют. Конечно, я знаю, что, например, на люксовых моделях «Мерседесов» селектор стоит на рулевой колонке. Здесь же и на рулевой колонке его не было. Все оказалось еще проще: на панели между сиденьями круглое колесо джойстика заменяло рычаг селектора. Так я, по крайней мере, оценил все действия старшего следователя, когда машина тронулась.

Только решив эту достаточно простую задачу, я начал прикидывать, что мне вскоре предстоит предпринять. То есть стал просчитывать варианты нападения внутри машины. Впрочем, это я просчитал раньше, еще в камере СИЗО, и осталось сделать только самое малое – произвести так называемую «привязку к местности». А это сложностей не вызвало.

Ехали долго. Мне в салонное зеркало заднего вида не был виден идущий позади «уазик». Я видел лишь лицо старшего следователя Ласкина. В дороге он, кажется, слегка успокоился. Безмятежно чувствовали себя и вертухаи. Разве что Габиб был слегка напряжен – или чувствовал что-то неладное, или совесть начала донимать. Я бы попросил его еще потерпеть, но это могло не понравиться другим. Напарник Габиба вообще свесил нос и посапывал. Ход у машины мягкий, едет плавно и укачивает тех, кто больше привык к «уазикам». Охранник на переднем сиденье не спал, внимательно смотря по сторонам. Дважды нас в дороге обгоняли, хотя ехали мы довольно быстро, и оба раза охранник тянулся чуть вперед. Видимо, рука его в этот момент уже лежала на рукоятке пистолета, и он был готов встретить любое нападение.

Я эту дорогу знал плохо. По ней меня уже один раз возили на точно такой же следственный эксперимент, но тогда мы ехали на «уазике». Дорога казалась тряской. Надежды на то, что ее отремонтировали специально для меня, я не питал. И потому был склонен хорошо думать о «Рейндж Ровере». Вообще, машина мне понравилась. Хотя Василию Андреевичу Самоварову, наверное, иметь такую уже никогда не доведется, как не довелось бы и в бытность свою старшим лейтенантом спецназа ГРУ Николаю Викторовичу Самоварову.

Между тем местность стала более знакомой. Я уже начал предполагать, что скоро мы приблизимся к злополучному поселку, – и не ошибся. Мои надежды были подтверждены не визуальными наблюдениями, а словами Ласкина. Старший следователь слегка притормозил, сбрасывая скорость, и стал внимательно всматриваться то в одно, то в другое зеркало. Потом сообщил:

–  «Уазик» с охраной колесо проколол.

–  Что делать будем? – спросил охранник с правого переднего сиденья.

–  Не ждать же… Они знают, куда ехать. Жалко, оператор с ними, снимать некому будет… Ладно. Мы пока присмотримся, поговорим. Колесо сменить недолго, – он опять посмотрел в зеркало. – Уже домкратят и запаску катят. Догонят через пять минут. Нам ехать-то осталось…

Охранник на переднем сиденье тоже посмотрел в зеркало со своей стороны. Я понял, что более удобного момента мне не дождаться. И не нужно мне вовсе, чтобы машина остановилась у ворот. Я на ходу лучше справлюсь…

* * *

Потянуться имеет право даже человек в наручниках. Я потянулся, заранее ухватив двумя пальцами тупой конец заточки, и вытянул перед собой обе руки. Даже громко зевнуть не забыл. Все дальнейшее было делом техники. Заранее спланировав свои действия, я уже не думал, а только делал. Чуть раздвинул руки, и наручники с них слетели. Правая рука ушла резко назад, оставляя заточку в левой. Я нанес удар сидящему слева вертухаю тупым концом и попал, как и целился, точно в нос. Он только что проснулся и еще не соображал ясно, поэтому не сумел даже чуть-чуть отвернуть голову в сторону. Этот удар в классике «рукопашки» считается болевым и всегда вызывает шок. А я именно этого и добивался. Главное, что рука с заточкой ушла за мое левое плечо. Даже при том, что я от природы не левша, левой рукой я тоже бить умею. Теперь острие смотрело вперед и должно было уйти точно туда, куда смотрел и я, – под ухо охраннику с переднего сиденья. Сидел он для такого удара удобно, и промахнуться я бы не смог. Но Габиб среагировал по-своему и выстрелил в переднего вертухая прямо сквозь сиденье. Старший следователь все видел и, естественно, слышал, но только прибавил газу. Видимо, от потрясения, потому что кровь текла и из спины охранника на переднее пассажирское сиденье, и из носа вертухая слева от меня.

Я же на этом не остановился и резко добавил левому вертухаю локтем в печень. Удар в нос – это, конечно, больно, но из всех ударов самым болезненным является именно в печень. Не случайно в таких ситуациях теряют сознание из-за болевого шока. Этот удар был отработан на многочисленных тренировках, и я не сомневался, что он своего достигнет. Он и достиг. Вертухай, так и не познакомившись с заточкой ближе, несколько раз хватанул воздух раскрытым, как шторы на окне, ртом, отрубился и уже не помешал мне вытащить из его кобуры пистолет.

Машина как раз остановилась перед воротами нужного нам дома. Но Борис Леонидович сообразил, что заезжать во двор мы не будем, и потому встал к воротам боком. Сигналить, чтобы открыли ворота, не стал. В прошлый раз, когда меня возили на следственный эксперимент с Барбосовым, распоряжавшийся в доме наследник, старший брат убитого хозяина ювелирного магазина, пытался броситься на меня с ножом. Ласкин, похоже, слышал про это и старался избежать обострения. Но что делать дальше, Борис Леонидович не знал.

–  Выпусти, – попросил я Габиба.

Тот послушно открыл дверцу и вышел. Я двинулся следом за ним и сразу обошел машину сзади. Старший следователь по особо важным делам тоже покинул свое место, засовывая в карман ключи с брелоком. Он, видимо, надеялся, что дальше я пойду пешком. Ласкин еще не понимал, что ходить на большие расстояния я небольшой любитель. Я вообще больше люблю бегать, но мой партнер мог не выдержать нагрузки, поскольку темп при беге я обычно задаю высокий, а Габиб не производил впечатления тренированного человека. Его животик говорил, скорее, об обратном.

–  Вот портфель, – Ласкин протянул мне свой потертый портфель из кожи, имитирующей крокодиловую, – пистолет там. Беги…

–  Извините, товарищ полковник, я бегаю хорошо, но езжу все же быстрее. Ключи…

Портфель я взял, хотел сесть в машину, но старший следователь, кажется, решил упереться и не отдавать мне ключи. Я уже перебросил портфель из левой руки в правую, чтобы аккуратно достать печень полковника, но тут из-за моей спины прозвучал выстрел. Габиб торопился и выстрелил в голову Ласкину. Значит, подполковник Лагун подстраховался и поставил Габибу эту задачу, не надеясь на меня. И правильно. Я не хотел убивать Ласкина, думал просто оставить его на дороге. Это не было бы нарушением приказа. Помнится, Александр Игоревич оставил вопрос на мое усмотрение… Но дело было сделано, и больше я не задерживался. Сразу вытащил из кармана старшего следователя ключи, отбросил ногу убитого, чтобы не переезжать ее, убедился, что Габиб уже занял свое место, и довольно быстро сумел включить на непривычном круглом селекторе режим «драйв». Машина была в самом деле хорошая. Не знаю, какой у нее разгон по паспортным данным, но с места она взяла так резво, что меня вдавило в сиденье, как на центрифуге.

–  Габиб, куда? – спросил я.

–  Прямо. Пока прямо. На выезд из поселка. Прямо мимо здания школы, а потом через квартал, кажется… Я скажу, когда повернуть. Эй-эй… Гамзит в себя приходит…

Я понял, что он говорит о своем напарнике.

–  У тебя что, пистолета нет?

Двигатель машины почти не был слышен, и потому выстрел в салоне прозвучал очень громко. Габиб уже ступил за черту и решил назад не возвращаться. Да и поздно было. После двух первых выстрелов третий дался ему, наверное, легко. Хотя я судить его не берусь, поскольку не знаю, какие обстоятельства толкнули его на предательство своих товарищей по службе.

На скорости я пролетел по улицам. Краем глаза отметил типовое здание школы, мимо которой должен был проехать, и убедился, что двигаюсь правильно, хотя Габиб поправил бы меня, если бы я не туда свернул. Движения в поселке практически не было. Я увидел только одну машину, которая проехала перекресток до того, как мы к нему приблизились. Да и людей на улицах было мало. Погода стояла слякотная, слегка туманная, больше питерская, чем кавказская, и не располагала к прогулкам.

–  Следующий перекресток – направо, – подсказал Габиб. – И из поселка на шоссе. Под Красной скалой будет ждать машина.

Из поселка я вылетел, как на боевом вертолете, идущем в атаку. Кто видел, тот знает, что это такое. И скорость чувствовал, и свободу, и не терпелось быстрее покинуть эти улицы, такие трагичные для меня. Выйдя на шоссе, я прибавил скорость. Машина была послушной и терпеливой, хорошо держала дорогу на поворотах, несмотря на большой клиренс. Видимо, срабатывала электронная система стабилизации. Было жалко думать, что с этим «Рейндж Ровером» что-то сделают. А сделать должны были, чтобы замести следы.

Красную скалу я заметил издалека. Она высилась рядом с дорогой, выделяясь среди окрестных, более ровных холмов своей ломаной линией. А по другую сторону Красной скалы зиял обрыв. Не под девяносто градусов, конечно, но тоже достаточно крутой.

Под Красной скалой стоял микроавтобус, тоже красный. Да уж, маскировочка… Хорошо, хоть машина была не пожарная. Нас увидели и вышли встретить пять человек в гражданском. Я лихо подрулил и резко затормозил. Мощный тяжелый внедорожник остановился так, что вертухай за моей спиной чуть не взлетел мне на голову. Я выпрыгнул из-за руля, оставив ключи в замке зажигания. Какой-то человек в теплом, подбитом мехом джинсовом костюме шагнул навстречу и молча пожал мне руку, сразу определив, кто я такой, хотя мы с ним раньше ни разу не встречались. От меня тут же потребовали снять военную форму, которая все еще была на мне, и предложили джинсовый костюм и куртку. Переоделся я в секунды. Форму унесли в красную машину, а еще через пару-тройку минут оттуда вынесли тело, одетое в мою форму.

–  Помоги, – сказал один из людей из красного микроавтобуса Габибу.

В это время другой человек, ростом около двух метров и с необыкновенной шириной плеч, шагнул вертухаю за спину. Я прочитал ситуацию, но промолчал. Они знали, что делают. Габиб наклонился, взял за руку тело моего бедного двоюродного брата – и в этот момент получил удар сзади. Били тяжелым кастетом из нержавеющей стали, сразу раскроив Габибу голову. С такими ранами, естественно, не живут. Вертухаю даже пульс прощупывать не стали. А я подумал, что когда-то может наступить и в моей карьере момент, когда какой-то человек зайдет мне за спину, уже продев пальцы в отверстия кастета… И мне следует быть предельно аккуратным, чтобы не допустить этого.

Я сделал знак рукой, чтобы посмотреть на брата, чье имя я беззастенчиво присвоил, не спросив его согласия. И за руку его взял. Рука была мягкой, тело не одеревенело. Наверное, его убили уже после того, как я дал согласие на сотрудничество.

Человек, что встретил меня и всем здесь распоряжался, произнес:

–  Извините, Василий Андреевич, нужно торопиться. Тело уже было одеревеневшим. Приходилось каждые полчаса вливать в него какую-то химию, чтобы было похоже на свежий труп. Время идет. Инъекции у нас кончились, и никто не знает, что будет с телом через час. Эксперты – народ дотошный.

Я кивнул, выпустил руку брата, отошел в сторону и перекрестился. При этом чувствовал себя очень гадко, словно предал Ваську. Бедный безумный брат мой…

Дальше все было просто, как я и предположил, еще когда увидел обрыв. В машину усадили тела Василия и Габиба, загрузили внутрь три канистры с бензином; пробки в них не были завинчены. Кто-то включил нейтральную передачу, потом все вместе дружно покатили «Рейндж Ровер» к противоположному краю дороги. Я не смотрел, как внедорожник летит с обрыва, помня, что там находится тело моего двоюродного брата, единственного близкого мне родственника, с которым я пятнадцать лет не виделся. Потерю начинаешь чувствовать, когда она состоялась. До этого же редко кто задумывается о ее возможности. А стоило бы думать. Может, тогда потерь было бы меньше…

* * *

–  Короче говоря, вот так обстоит дело, Василий Андреевич, – сказал подполковник Лагун, начиная, похоже, серьезный разговор, но тут же отвлекся: – Ты, кстати, не куришь? Твой двоюродный брат курил «Приму», на более приличные сигареты у него не было денег.

–  Бросил, – ответил я от лица Васьки. – Имеет же право любой человек бросить курить или пить. Вот я и пить бросил, и курить. И сразу так помолодел лицом…

–  Ты на два с половиной года старше брата, я не ошибся?

–  Нет, Александр Игоревич, не ошиблись. Хотя мне показалось, что он выглядит старше.

–  Он выглядит не старше, а просто помятым. Это следствие образа жизни.

–  Что за препараты вкалывали в тело?

–  Чтобы кровь окончательно не застывала. Иначе не будет похоже, что Николай Викторович Самоваров скончался в результате аварии. Мы не были уверены, что машина взорвется – они не всегда взрываются, и потому перестраховались. Теперь, когда тело сильно обгорело, можно говорить о том, что мы старались зря.

–  Какие-то данные по этому делу появились?

–  Тела в морге, с ними работает патологоанатом. Он определит и огнестрельные ранения, и колотые, и те, что получены в результате аварии, как случилось с Габибом. Тело Ласкина там же. Рапорт по происшествию я еще не читал. Наверное, он будет готов только завтра. Но если вдруг появятся какие-то моменты, которые мы не смогли заранее просчитать, придется принимать дополнительные меры.

–  Какие? И кто будет их принимать?

–  Какие меры? Это будет зависеть от ситуации. Но тебя это в любом случае не коснется… О чем я начал говорить?… Дело у нас обстоит так. Поскольку в настоящий момент ты находишься в группе, которая была озабочена не только твоим освобождением, но выполняла и еще одну важную задачу, командование приказало использовать тебя в качестве члена вспомогательной группы. Будешь втягиваться в работу постепенно. Позже, как я тебе говорил, по окончании испытательного срока, уже целая группа будет работать на тебя. Эта или другая, я не могу сказать точно. Пока же придется стать чернорабочим. Так сказать, пройти карантин, как молодому солдату. Здесь у нас в отряде ликвидаторов нет. У нас задача другая, будем ее выполнять. Согласен?

–  Разве у меня есть возможность выбора?

Подполковник хмыкнул, принимая мою манеру подчиняться, задавая вопрос.

–  Значит, согласен?

–  Согласен.

–  Твоя задача на первом этапе будет не самой сложной. К тому же мы учитываем, что ты слегка отвык от жизни на свободе. Обычно это вызывает некоторые комплексы, своего рода микрофобии, способные помешать в работе, если она связана с передвижением. Я знавал одного уголовника, профессионального сидельца, который на свободе чувствовал полный дискомфорт. Он не мог даже в городском транспорте ездить, потому что там люди прижимаются друг к другу слишком тесно. Отгуляв несколько недель, он любыми средствами стремился снова угодить на зону. Только старался, чтобы не на строгую. Выбирал себе статьи, где рецидив не учитывается. Поэтому изучил Уголовный кодекс так, как его ни один юрист не знает. Мы дадим тебе время на акклиматизацию. Для начала будешь сидеть за ноутбуком и через спутник отслеживать телефонные разговоры нужных нам лиц.

–  Александр Игоревич, – со слабым укором в голосе возразил я, – будет проще назначить меня старшим тренером, скажем, сборной Нигерии по хоккею с шайбой. Там у меня больше шансов на успех, хотя я на коньках кататься не умею.

–  Не работаешь на компьютере? – спросил подполковник с удивлением, словно все люди должны это уметь. Было такое ощущение, что меня приравняли к слепому или безногому.

–  Работать-то работаю, – ответил я неуверенно, – но только на уровне обычного юзера. Могу рапорт написать и распечатать, могу в Интернете покопаться и найти то, что меня интересует. Что такое системы спутникового контроля, разумеется, слышал, но программу не знаю и работать в ней не умею.

Между тем подполковник, сам того не понимая, дал мне намек. Я хорошо знал, что даже ФСБ не имеет системы спутникового контроля. Из всех силовых структур лишь ГРУ имеет управление космической разведки, и его спутники-разведчики осуществляют контроль за любыми телефонными переговорами, которые требуется прослушать. Значит, организация, в которую меня втянули, если и не является составной частью ГРУ, то, по крайней мере, тесно контактирует с военной разведкой. Иначе никто не подпустил бы ее к спутникам… Впрочем, кое-какие другие государственные структуры, напрямую подчиняющиеся правительству, тоже могут иметь такой доступ. Как говорится, по приказу сверху.

–  Если есть первоначальные навыки, – авторитетно сказал Лагун, – обучиться работать в программе – дело двух часов. Я посажу с тобой спеца, который раньше у нас и за компьютером сидел, и другие информационные задачи выполнял. Причем выполнял талантливо и быстро, поскольку в этой сфере специалист он незаменимый, и даже с ученым званием. Он поможет тебе освоить комп. Кстати, зовут его Володя.

–  Может, я с какими-то другими задачами лучше справился бы? Где ученого звания не нужно, но нужно умение стрелять и драться, – предположил я. – Что он еще делал, этот специалист? Если, конечно, вы даете мне допуск к этой сфере…

Я понимал, что в чужие функции лучше не вникать и лишних вопросов не задавать. Это естественное разделение компетенции, принятое в военной разведке. Но хотелось чего-то более привычного офицеру спецназа, нежели сидение за ноутбуком.

–  Допуск имеешь. Вообще у нас порядок такой, чтобы в группе все были взаимозаменяемы. Он – ученый-экстремал. Прикомандирован к нам временно. Ставит какие-то эксперименты на животных, изучает возможности их использования на войне. Справишься с такой задачей? Еще у нас в группе есть водитель-экстремал. Но ты, получив сегодня такую шикарную машину, как «Рейндж Ровер», уже умудрился ее разбить. И не просто разбить, а уронить с сорокаметрового обрыва…

Подполковник подшучивал надо мной. И я ответил тем же.

–  Да, Александр Игоревич, машину разбил. Но и с этим один не справился бы. Толкали к обрыву всей толпой, то есть всей группой. Собственных сил мне не хватило бы…

–  Вот-вот, я о том и говорю. Собирайся с силами, пока на тебя не привезли все документы. Комнату тебе выделили, кровать поставили. Это настоящая кровать, а не шконка. Можешь отдохнуть. Когда Володя приедет, я сразу пошлю его к тебе с ноутбуком. Введет в курс дела. Первый сеанс проведете учебный, на любой номер. Потом будешь работать самостоятельно. Не переживай, долго за монитором не засидишься. Это только пару-тройку дней. Иди…

* * *

Отдыхать мне не хотелось – я достаточно выспался в камере. Поэтому вышел во двор. Группа использовала под базу большой дом. Видимо, раньше здесь было какое-то учреждение – скорее всего, научного характера, потому что производственные предприятия, как правило, не располагают на таком отдалении от населенных пунктов.

Часового во дворе не было, но все же существовала система безопасности. Камеры видеонаблюдения просматривали не только периметр, но и окружающее пространство вместе с дорогой и с подходами дальними и ближними. Все камеры замыкались на системе мониторов, расположенных в кабинете дежурного. Офицеры оперативной группы, как я уже успел узнать, эту лямку не тянули – только офицеры охраны. Сами камеры, дублируя внимательный взгляд дежурного, активировались при любом движении в секторе просмотра, и тогда компьютер подавал звуковой сигнал. Такой системы безопасности не было даже в СИЗО, хотя, насколько я ориентируюсь на рынке электроники, система видеонаблюдения обходится гораздо дешевле, нежели выставление часовых, и работает она более продуктивно, полностью исключая так называемый человеческий фактор.

С системами видеонаблюдения я познакомился в бригадном военном городке, где их устанавливали в солдатских казармах. Благодаря им дежурный всегда мог проконтролировать, что делается в самом скрытом уголке. Официально это делалось для предотвращения дедовщины, хотя в спецназе ГРУ таких случаев и без того было ничтожно мало. Существовали другие причины, главная из которых – пьянство. Конечно, при нашем графике занятий, когда на сон выделяется только четыре часа, говорить о пьянстве сложно. Но в армию приходят парни, уже имеющие склонность к выпивке, и не сразу забывают про дурную привычку побаловать себя хотя бы пивком…

Во дворе я не увидел ничего интересного, кроме турника, на котором слегка размял мышцы, уже отвыкшие в СИЗО от серьезных нагрузок. Да еще рядом висел боксерский мешок, по которому наносил удары ногой человек в белом халате – наверное, врач отряда Лагуна. Присоединившись к нему, я нанес с другой стороны мешка два удара – не такие, правда, профессиональные, потому что обычно я предпочитаю не бить ногой выше пояса и даже не учусь этому. Потом вернулся в свою келью, которая представляла собой крохотную комнатушку, отделенную от других таких же гипсокартонной стенкой. Время суток не слишком подходило для тренировки. В камере я делал только интенсивную разминку – растягивал суставы, качал пресс и постоянно отжимался от пола, причем исключительно на пальцах, чтобы не потерять силу своей кисти. Условий для других занятий не было вообще, и это выбивало меня из колеи.

Здесь наверстать упущенное тоже было сложно, но хотя бы турник стоял и мешок висел, и это уже радовало. На турнике можно будет привести в порядок плечевой пояс, а мешок использовать по назначению, отрабатывая удары руками и коленями, то есть те, которые я чаще всего применяю. А обойтись без перчаток я смогу.

* * *

Проснулся я от звука голосов. Гипсокартонные перегородки служить звукоизоляционным материалом, естественно, не могут, но они создают эффект эха и искажают звуки так, что слов разобрать невозможно. Сквозь сон я сначала ощутил беспокойство и только потом сообразил, что следует встать и выйти: вернулась группа, и, похоже, не с самыми лучшими вестями.

В большом помещении, разделенном перегородками на комнаты, существовал свой коридор. Дверь из него была распахнута настежь, из холла слышались возбужденные голоса. Я направился туда, прислушиваясь к возбужденному разговору.

–  Они просто ниоткуда появились, – говорил низкий, слегка рокочущий голос. Я уже знал, что так разговаривает в группе только один человек – Полтора Коляна, двухметровый широкоплечий парень, как мне показалось, неуклюжий в движениях и даже слегка рыхловатый. – Не было их там, и вдруг появились… И сразу начали стрелять. Просто поднялись, как будто нас ждали, и сразу открыли бешеный огонь. Мы даже подготовиться не успели. Сразу залегли и ответили несколькими очередями. Но их было в три раза больше. Плотность огня такая, что голову сначала было не поднять. Хорошо, стемнело быстро, смогли уйти. Но контейнеры с костюмами пришлось бросить.

–  Ниоткуда даже привидения не появляются, – строго возразил подполковник Лагун. – Значит, вы шли слишком шумно, без разведки.

–  Мы заранее и место просмотрели в бинокли. Чисто там было. И на подходах – никого. Но вдруг появились как из-под земли…

Полтора Коляна благоухал какой-то дорогой туалетной водой. Хорошо, конечно, так пахнуть в мирной городской обстановке. Здесь же этот запах противоестественен – противнику себя демонстрируешь. Я в помещении издали этот запах уловил; а что уж говорить о противнике, который постоянно нос по ветру держит в самом прямом смысле этого выражения…

–  Значит, из-под земли и появились, – сказал я, подходя и рассматривая два тела, принесенные бойцами группы. Раны были разные – и обычные, как от автоматной пули, и объемные, как от пули из крупнокалиберного пулемета. – Из чего в вас стреляли?

Бойцы группы не знали, стоит ли мне отвечать, поскольку докладывать они привыкли только своему подполковнику, находившемуся здесь же, в холле. Полтора Коляна попытался оправдаться.

–  Понять было сложно. Темнело уже. По звуку обычные «калаши». Кажется, несколько раз «подствольник» ухнул…

–  Кажется или ухнул? – Я спрашивал строго, как со своих солдат.

Лагун не возражал против такого допроса, и бойцы группы, не зная моего статуса, тоже не решились возразить.

–  Мне показалось, один с дробовиком выскочил, – отозвался другой боец. – Я на него почему внимание обратил… У него на голове маскировка какая-то была, как куст заснеженный. Небольшой такой кустик… И дробовик, двустволка.

–  Хорошее, наверное, ружье, – согласился я. – Картечь кучно кладет, почти без разброса. Одна рана – точно выстрел картечью. А у второго входное отверстие большое, а выходное – еще больше. На жакан похоже.

Я присел рядом с одним из убитых и своим носовым платком, не слишком чистым после долгого пребывания в камере, стер на ране кровь с маленького участка.

–  Да. Картечью. Выстрел прицельный, в область сердца. Видимо, хороший охотник стрелял. Дистанция какая была?

–  Метров сорок.

–  Хороший стрелок… – Я протер рану и второму бойцу. – Здесь не картечь. Или жакан, или еще что-то такое же. Охотничье ружье – ствол убойный. Хотя для бандитов оружие странное…

–  Там еще были люди с ружьями, – сказал кто-то. – Несколько человек…

–  Даже так? Это уже на ополчение похоже, – сказал я и внимательно посмотрел в глаза подполковнику.

Я ситуацию не знаю, а он знает. Ему, наверное, все это больше понятно, чем мне.

–  Василий Андреевич, пожалуй ко мне в кабинет. Поговорим… Полтора Коляна тоже. Убитых перенесите в подвал. В темноте мы их в морг не повезем. Темнота нам, оказывается, противопоказана…

Я уже привык к новому имени и среагировал сразу. Как только подполковник резко и недобро развернулся и двинулся по коридору, я последовал за ним. Полтора Коляна среагировал не сразу, хотя ему-то свое прозвище следовало давно запомнить, и спустя несколько секунд пошел следом за мной, сильно топая ногами. Неудивительно, что он не успел заметить, чем были вооружены бандиты в засаде, в которую попала возглавляемая им группа. У гиганта, кажется, действительно замедленная реакция, что для опытных бойцов вообще-то смертельно опасно.

Александр Игоревич сел, поставив локти на столешницу, и сжал голову обеими ладонями, словно запирал в ней какие-то неприятные мысли. А что мысли неприятные, я уже понял, хотя пока не вник в ситуацию, поскольку вообще не знал о задании, которое выполняла группа.

–  Что скажешь, Василий Андреевич? – спросил подполковник с некоторым отчаянием в голосе.

У меня сложилось впечатление, что местной обстановкой он владел плохо, но при этом считал, что я ею владею достаточно, поэтому он ко мне и обращался.

–  Я уже, Александр Игоревич, сказал все, что мог сказать. Для других выводов у меня просто нет никакой информации.

–  Ах да, ты же не в курсе… Короче говоря, дело обстоит так. Группа вышла на задание. Выполняла свою собственную задачу. На обратном пути нарвалась на засаду, причем в том месте, где они сегодня уже проходили. По пути к точке, где мы должны были работать, этого места никак не избежать. По данным, полученным и от разведки, и от местных правоохранительных органов, в районе действует всего одна банда, но она базируется достаточно далеко и состоит всего из пяти человек. Здесь же банда была крупная.

–  Если это была банда, – выразил я сомнение.

–  В смысле? – с вызовом спросил Полтора Коляна. – Ты хочешь сказать, что мы перепились и перестреляли друг друга?

Когда он говорил, запах туалетной воды чувствовался более явственно. Пьет он ее без закуски, что ли? Такое тоже порой случается, хотя грешат этим чаще солдаты.

–  Когда я что-то хочу сказать, я именно это и говорю. Запомни это на будущее, чтобы потом не обижаться понапрасну.

Я не знал, в каком звании этот гигант-мамонт, потому что в отряде Лагуна никто погоны не носил. Тем не менее, ответил ему не слишком любезно, хотя и без откровенной грубости. Мне предстояло и себя ставить в этом новом для меня сообществе, и ставить на место тех, кто мнит себя слишком умным и многоопытным.

–  Поясни, – потребовал подполковник.

–  Я еще ни разу не встречал на Северном Кавказе банду, у которой на вооружении находятся дробовики. Если кому-то необходимо, он всегда добудет себе автомат. Да, где-то в глубине России человеку достать «калаш» не так просто. Здесь же это не проблема. А если не приобрели, значит, не нужно. А взяли в руки дробовики по какой-то особой причине. Может быть, местные жители приняли группу за бандитов, от которых хотели отбиться? Я не знаю. С этим следует разобраться. Иначе, когда группа выйдет в следующий раз, она снова попадет в засаду и еще пару человек начинят картечью… Приятного в такой перспективе я вижу мало.

Лагун задумался, потом спросил вроде бы самого себя:

–  Разобраться следует… А как?

–  Пойти туда же, – сказал Полтора Коляна.

–  Сходили уже. Не мало?

–  Вооружиться как следует. Обнаружить, накрыть гранатометами. Можно даже огнеметом.

–  Ты же смотрел на это место в бинокль. И никого не увидел. И сейчас не увидишь, пока тебя не подстрелят, – сердито отреагировал на предложение подполковник.

–  Далеко отсюда? – спросил я.

–  Около шести километров.

Я посмотрел на Лагуна. Он откровенно ждал моего совета.

–  Бинокля с тепловизором в группе, как я понимаю, нет?

–  У меня есть, – сказал подполковник. – Мой, личный. Трофейный. Взял без зарядного устройства, пришлось потом потратиться, специально его заказывать.

–  Давайте. Полтора Коляна, карту! Покажи где!

Подполковник полез под кровать, куда засунул свою сумку, вытащил большой футляр с биноклем. Полтора Коляна развернул на столе планшет, вытащил карту и ткнул пальцем:

–  Вот, сразу за спуском с холма. По подошве холма идут скалы. Они залегли метрах в тридцати перед скалами. Как из-под земли… Я сам до этого смотрел, никого там не было. Утром мы там проходили, все чисто было.

–  Это что? – показал я на обозначенные на карте три длинных здания, стоявших вдалеке от села. – Были там?

–  Склад навоза… – презрительно хмыкнул Полтора Коляна и зажал себе нос, как будто вспомнил тот запах. – Наверное, раньше ферма была. Еще при колхозе. Мы сунулись туда. Такая вонь… Только внешний осмотр провели.

–  Все три здания? Сколько же навоза для них нужно?

–  Мы только крайнее осмотрели, дальше не пошли. Людей там нет, коров колхозных по дворам разобрали, на что там смотреть…

–  Ну, милый мой, тебе только в московских дворах работать, а не на Кавказе. Здесь каждую кочку осматривать необходимо, потому что за ней человек с автоматом может прятаться. Давно в Дагестане?

–  Вторая неделя пошла.

–  Пора бы привыкнуть. Александр Игоревич, у меня из оружия остался только пистолет старшего следователя. Я из него ни разу не стрелял, какая у него кучность, не знаю, и вообще в боевой обстановке доверять «макарову» рискованно…

–  «ПП-2000» устроит? – спросил Лагун.

–  С глушителем?

–  С глушителем. Только магазины маленькие [7]. Но, если нужно, есть бронебойные патроны.

–  Зачем тогда глушитель? [8] Обойдусь простым. Мне бы одежду камуфляжную… Обычную, армейскую. И с бушлатом, чтобы не мерзнуть на земле.

–  Найдем, – пообещал Полтора Коляна. – Сколько человек с собой берешь?

–  Никого. Один пробегусь. Здесь недалеко.

–  Рискованно, – не согласился со мной подполковник Лагун, вытаскивая из сумки свой пистолет-пулемет. – Могут неприятности поджидать.

–  Я ставлю себе задачу избежать неприятностей. Система подготовки спецназа ГРУ предполагает, что каждый боец является самостоятельной боевой единицей в любых условиях. Кроме того, мне сложно идти с людьми, функциональную готовность которых я не знаю. Я задам привычный для себя темп, они постесняются признаться, что к такому темпу не привыкли, и потом мне придется их на себе тащить. Я не тяжелоатлет, – и я посмотрел на Полтора Коляна, который мог бы, наверное, на своих широких плечах с комфортом устроить троих или четверых. – Постараюсь – если, конечно, там кто-то есть, – захватить пленника. Беда только в том, что я местных языков не знаю. Сейчас многие по-русски не разговаривают. Даже из принципа. И у меня получается разговор с китайцем на языке индейцев сиу…

–  Переводчик у нас есть, – сказал подполковник, – но у него физическая подготовка совсем никакая. Что делать будем?

Ответить сразу я не успел, потому что Лагуну позвонили на мобильник. Он носил свою трубку не в чехле, а в кармане. Вытащил, подслеповато щуря глаза, присмотрелся к определителю, хмыкнул и ответил:

–  Слушаю тебя, ты где?

Абонента нам слышно почти не было; единственное, что я смог уловить, что звонила женщина.

–  И как там? – спросил он. – Ты же язык не знаешь, как общаешься? А… Это тоже вариант. Резонно. Чем крупнее купюра, тем лучше стараются тебя понять. Да. Как только командировка закончится, я тебя вызову, не волнуйся. Про твой оружейный сейф ничего не слышно? И хорошо. Пусть на месте будет. Больше никому не звони. Все будет в порядке. Мне сейчас некогда. Все…

Он отключился и слегка рассеянно посмотрел в мою сторону. Но вспомнил, о чем мы говорили, и повторил свой вопрос:

–  Так что, говоришь, делать будем?

–  Гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе… Принесу пленника сюда. Одного в любом случае добуду и дотащу. Я пошел. Полтора Коляна, что с моей «родной» экипировкой?

–  Пойдем…

Он направился к двери, не спросив, как полагается по уставу, разрешения у командира, я двинулся за ним. Впрочем, чему удивляться, если подполковник Лагун еще при первой встрече настраивал меня на то, чтобы забыть уставные отношения. Мне это было еще в диковинку, а другие, наверное, уже привыкли.

* * *

Меня провожала вся группа во главе с подполковником Лагуном. Я даже слегка удивился, что Александр Игоревич по этому случаю не организовал духовой оркестр. Выглядело бы более эффектно. Подполковник сделал главное – он выделил мне бинокль и пистолет-пулемет. И потому, скомкав торжественную часть, я с ложной скромностью в душе просто вышел за ворота, дождался, когда они закроются, посмотрел по сторонам, определяя ориентиры, и побежал. Карту я с собой не взял. Мне достаточно было посмотреть на нее, чтобы свободно ориентироваться в округе. Возражений со стороны Полтора Коляна я не принял. Этот гигант стал объяснять мне, что в темноте ориентироваться трудно. Наверное, трудно, если находишься на городской, плохо освещенной улице. Здесь же – что при свете, что в темноте – опираться следовало только на заложенную в память карту. Умение работать с такими картами – это не моя личная заслуга, а обязательное профессиональное качество каждого офицера военной разведки. Нас так учили еще в училище, а потом доучивали в войсках на практике.

К биноклю я не прибегал, не рассматривал местность вокруг базы, потому что за меня это сделал дежурный офицер охраны, который даже сообщил мне о трех дополнительных замаскированных камерах, выставленных вне периметра и просматривающих наиболее вероятные подходы к базе. Я как профессиональный диверсант еще возразил дежурному, что наиболее вероятные подходы – это те, которые камерами не просматриваются, с чем дежурный безоговорочно согласился. Но все камеры имели инфракрасный режим и работали одинаково днем и ночью.

Перед выходом с территории базы я несколько раз слышал за спиной хорошо мне известные слова «спецназ ГРУ». Это была, ко всему прочему, оценка, для большинства бойцов группы, как я понял, недосягаемая. И поэтому мне необходимо было показать класс высшего, что называется, пилотажа, хотя я даже не предполагал, с чем мне предстоит столкнуться. Помимо всего прочего, у меня возникла уверенность, что все провожавшие меня до ворот бойцы сразу после того, как ворота закрылись, удалились в тесную комнатку дежурного, чтобы наблюдать за моими действиями через мониторы. Это мне, честно говоря, не понравилось. Я вообще к любому лицедейству отношусь неодобрительно, поэтому из поля зрения камер я постарался скрыться как можно быстрее. Рядом с базой проходили старая дорога и старые, многими годами утоптанные тропы. Чтобы не спотыкаться в темноте, я воспользовался сначала дорогой, потом, срезая путь от одного участка дороги до другого, пробежал по тропе, промелькнув перед последней дальней скрытой камерой. И уже потом, сориентировавшись на месте и вспомнив, что я видел на мониторах, вздохнул свободнее – теперь меня никто не видел.

Вернее, не совсем так.

Меня точно никто не видел с одной стороны. Но с другой стороны кто-нибудь имел возможность наблюдать за моими маневрами. Однако видеть меня он мог только в прибор ночного видения или в бинокль с тепловизором, если обладал такой аппаратурой. Я вот лично, в отличие от подполковника Лагуна, в собственности бинокля с тепловизором не имел, хотя и мечтал о нем давно. Но стоимость его равняется примерно стоимости среднего уровня иномарки [9]. Я такое себе позволить пока не мог. Спасибо подполковнику Лагуну…

Выбрав подходящую высокую точку, я взобрался на нее, убедился, что выбрал не самую лучшую, потому что скалы закрывали обзор, и перебрался на другую, легко и привычно ориентируясь в темноте. Отсюда обзор был как раз такой, какой нужен. Мне не было необходимости обследовать местность вкруговую; тем не менее, не забывая об осторожности, я и за свою спину посмотрел. Там, к счастью, было все спокойно. Как и впереди.

Определив место, куда мне следовало добраться для следующего осмотра, я заодно выбрал маршрут, благо ночь была светлая, ярко светили звезды. Я спустился вниз и снова побежал. Говоря честно, это были какие-то ностальгические моменты. Мне даже представлялось, что я задаю темп бегущему за мной взводу – такой, что солдаты едва выдерживают. Но выдержать темп – это еще половина дела. Главное для любого, даже подготовленного организма – справиться с рваным ритмом, не потерять дыхания. А ритм в местных условиях мог быть только рваным, поскольку крутой подъем на холм переходил в не менее крутой спуск. А холмы были все разные, большие и маленькие.

Вскоре я сделал очередную остановку – необходимо было провести новый осмотр лежащего впереди пространства. Причем, умея пользоваться тепловизором и зная ситуацию, когда засада вставала будто из-под земли, я искал не отдельные человеческие фигуры, а только идущее от земли свечение. Помнится, как-то на учениях мы с такой ситуацией уже сталкивались, когда противник вырыл окоп и замаскировал его. Но такой же бинокль с тепловизором помог определить идущее из-под земли свечение. Человеческие тела излучают тепло, а оно, как известно, всегда стремится наверх.

В этот раз, однако, свечение я нашел сначала не под землей, а в одном из зданий, названных Полтора Коляном заброшенной фермой. Наверное, бойцы группы осмотрели ближайшее к себе здание. Там тоже было сильное свечение, оно даже из разбитых окон рассеивалось в ночи. Но я хорошо знал, что навоз имеет способность «гореть», то есть постоянно выделять тепло, даже когда его завалят землей. Наверное, это он и давал такое мощное свечение. Во втором здании оно было более слабое, хотя тоже присутствовало. Там, наверное, навоза было намного меньше. Просто здание фермы давно не чистили. А вот в третьем, примерно при том же уровне общего свечения, что и во втором здании, одно место выделялось особо. Конечно, можно было предположить, что там под окном лежит куча навоза. Но свечение было по интенсивности слегка иным, и любой внимательный наблюдатель не мог этого не заметить.

Опыт подсказывал мне, что там находятся люди. При более длительном наблюдении я уже рассмотрел расплывчатую человеческую фигуру, вышедшую из-за угла здания и прошедшую вдоль длинной стены. Догадаться, что это ходит часовой, было нетрудно.

Можно было бы сразу двинуться в сторону фермы, но я предпочел более внимательно рассмотреть место, где была устроена засада. Мешали скалы. Я двинулся к ним – и, как оказалось, не зря…

Чем хорош тепловизор, так это тем, что улавливает еще и остаточное тепло. То есть тепло, которое когда-то было сильным, но сейчас лишь незначительно отличается от окружающей среды и определяется лишь с помощью прибора. На глаз, например, невозможно увидеть, где выходит тепло из дома. Мы в своем бригадном военном городке так просматривали собственные дома – и крыши, и стены – и определяли, где зимой тепло выходит из дома. Находили участки, где строители допустили огрехи, и там утепляли стены, углы и кровлю. Результат был весьма впечатляющим.

Я устроился на скалах, включил прибор на бинокле и принялся изучать пространство перед собой. Почти сразу же нашел светящуюся полосу, идущую от ферм вниз по склону. Ширина полосы была около метра, может быть, чуть побольше. Луна вышла из-за легких тучек; оторвав бинокль от глаз, я смотрел и не видел перед собой ничего похожего на фигуру человека. Однако свечение шло. Я догадался, в чем дело. От ферм, используя естественный наклон холма, прорыли канаву, видимо, глубокую, чтобы не чистить ее слишком часто. Обычная канализация, по большому счету, только выполненная без инженерных навыков, но с народной сообразительностью. Канаву чем-то прикрыли – скорее всего, бетонными плитами или же настилами, обладающими определенной прочностью. Все это присыпали землей, на которой уже выросла трава. Поэтому Полтора Коляна, проходя мимо, ничего не заметил. К сожалению, не заметил он и небольших открытых участков сточной канавы. Наверное, они были похожи на простые ямы, заросшие по краям травой, которую присыпало снегом. Здесь, среди холмов, снег уже местами лежал, особенно среди травы, и не таял на дневном кавказском солнце. Вот здесь, в канаве, и ждала группу Полтора Коляна засада. А потом появилась на самом деле как из-под земли.

Вообще-то я и предполагал нечто подобное, хотя, естественно, подробностей знать не мог. Сейчас, при внимательном осмотре, я не обнаружил в канаве ничего похожего на свечение, свойственное человеческому телу. Значит, засаду уже убрали, но сами обосновались на ферме. Там их было много. Но в любом случае путь мой лежал именно туда. Захватить кого-то, как я планировал раньше – в канаве, уже невозможно. Придется наведаться на ферму.

Туда вели два пути. Первый и естественный – напрямую через скалы (вернее, между скал), потом вверх по холму, по открытой местности, но старательно маскируясь, чтобы не попасться на глаза часовому. Второй путь был более удобен, хотя не слишком приятен с эстетической точки зрения – через канаву. Так наверняка ближе, потому что копать ее зигзагами никто не будет. А выход из канавы наверняка рядом с фермой… Я выбрал второй путь как более короткий и ведущий непосредственно к цели.

Глава третья

Спуститься в канаву удалось легко. Глубиной она была чуть меньше двух метров, и при моем росте сто семьдесят восемь сантиметров идти там можно было в полный рост. Только под ногами был, видимо, слежавшийся навоз – к счастью, слегка промерзший и обезвоженный. Хотя бы не жижа, и то хорошо. А уж запах я как-нибудь перетерплю. Конечно, основательно сам пропитаюсь им, но пусть потом бойцы группы нюхают и понимают, что, оставаясь чистым, благоухая дорогой туалетной водой, победить противника сложно.

Долго не раздумывая, я двинулся вперед, хотя и не так быстро – в канаве было очень темно. Сразу прибегнуть к подсветке фонарем я не решился и, только несколько раз споткнувшись, все же решил, что осматривал окрестности внимательно, никого не видел, а с фонариком пройду быстрее, чем кто-то сможет приблизиться к канаве. Фонарик был в кармане – небольшой, слабенький, обладающий, как и полагается в боевой обстановке, рассеивающей линзой. Но он меня выручил. Дальше я двинулся уже почти бегом, освещая пространство перед собой на три метра вперед.

В одном месте путь мне преградили останки какого-то животного – или собаки, или волка. Наступать на них, даже на смерзшиеся, было неприятно. Потому я просто перепрыгнул через окоченевший труп, едва при этом не ударившись головой о перекрытие.

Путь был недолгим – насколько я помнил, не более полутора сотен метров. Прикинув, что уже приближаюсь к цели, я выглянул наружу в том месте, где канава была не прикрыта. Чувство дистанции и в этот раз не подвело меня. Я оказался в полутора десятках метров от ближней фермы – той самой, обозначенной Полтора Коляном как склад навоза. Прежде чем выбраться наружу, высунул голову и осмотрел все вокруг сначала невооруженным взглядом, потом через бинокль с тепловизором. Дальнее здание фермы мне не было видно, не заметил я и часового. Все было тихо. Я приготовил оружие, выбрался наружу и перебежал к углу, от которого после короткого осмотра места перебрался ко второму зданию.

Мне не нравилась погода. Похолодало до того, что мерзли кончики пальцев при настройке бинокля. Хотя снега здесь не было, почва под ногами похрустывала. А это меня демаскировало. Впрочем, почва точно так же хрустела и под ногами часового, обходившего третье здание по периметру. Услышав его шаги вдоль ближней ко мне стены здания, я прикинул время, необходимое ему на полный обход. Здесь ошибиться было сложно. Потом я дождался, когда часовой скроется за углом, и перебежал к дальней от себя стене, по пути остановившись у окна, за которым горел свет. В окно я не заглядывал. Там не разговаривали; наверное, люди отдыхали. По крайней мере, храп нескольких человек я услышал явственно. Их, учитывая боевые навыки часового, можно было всех взять голыми руками. Но я себе такую задачу не ставил. Мне хотелось доставить на базу хотя бы одного. Да вот хоть бы часового…

Я прислушивался к его шагам, перебросив пистолет-пулемет на ремне за спину, чтобы не стеснял рук, и терпеливо ждал. Шел он как бык – ступал тяжело, громко и уверенно, с чувством собственного достоинства и ставил ногу, кажется, на всю ступню. Здоровый, должно быть, детина… Мне даже стало интересно, в самом ли деле у часового такая походка. И я, чтобы удовлетворить любопытство, позволил себе отступить от угла на три метра и прижаться к стене, чтобы дать ему возможность выйти из-за угла и сделать напоследок хотя бы два-три шага. Впрочем, мною двигало не только любопытство. Смутно я помнил, что где-то уже встречал человека с такой походкой… Впрочем, гадать у меня времени не было. Я мог себе позволить подождать всего с десяток секунд, в течение которых часовой должен был выйти из-за угла.

Луна в очередной раз выглянула из-за тучки – и осветила часового, вывернувшего ко мне. А я стоял в тени, прижавшись к стене, невидимый для него, и приготовился нанести удар основанием ладони чуть ниже уровня груди, что сразу отключит противника. Но луна меня выручила – я успел рассмотреть, что парень не просто укутался в несколько одежек, а натянул бушлат на бронежилет. Ударив по нему, я только отобью себе руку. Так что уже, что называется, «в полете» я переориентировался и послал руку выше, прямо в челюсть.

Понял ли этот гусь, что он стал добычей охотника или вообще не успел сообразить, что вдруг прилетело из темноты?… Раскинув руки, он брякнулся на спину. На всякий случай я добавил повторный короткий удар в лоб. Это то же самое, что «контрольный выстрел», только без смертельного исхода. Все остальное было делом техники. Припасенной заранее веревкой я связал часовому руки за спиной; ноги связывать не стал, но петлю на шею все же надел и соединил ее с руками. Если он попытается высвободить руки, будет затягивать петлю на горле. Не забыл и про кляп, чтобы не орал, пока я его тащу. Потом повесил на шею ремень трофейного «тупорылого» автомата «АКСУ-74», взвалил парня – а это был именно парень лет двадцати пяти, не старше, – на себя, спина к спине, и побежал. Теперь я уже не стремился сильно маскироваться, хотя топать, как топал недавно мой пленник, не стал. Но под двойной тяжестью шаги мои все равно легкими назвать было трудно. Однако долго так бежать я тоже резона не видел, тем более что пленник начал хрипеть и шевелиться за моей спиной. И тогда я его просто «уронил» на камни.

–  Ну что, гусь лапчатый, своими ногами пойдешь?

Глаза у парня были открыты, смотрел он на меня с легким ужасом, но положение свое понимал и, не имея возможности ответить, только замычал и закивал головой. Умница. Понимает, что идти я его все равно заставлю.

Я поднял пленника, взявшись не за воротник, а за веревку, проходящую между лопаток от горла к рукам, при этом затягивая петлю, заставляя его кашлять. Но парень сообразил, что чем быстрее он поднимется, тем быстрее сможет глотнуть воздуха. Мне его даже торопить не пришлось.

–  Вперед!

Веревку я из руки не выпустил, иначе как без вожжей править? И направлял пленника, чтобы тот бежал туда, куда следует бежать. В темноте я ориентировался легко и сразу нашел тропы, идущие в нужном направлении. Встретить кого-то в это время суток в такой местности было трудно. Тем не менее я дважды укладывал пленника мордой на камни и осматривал местность вокруг в бинокль с тепловизором. После последнего взгляда в электронные окуляры я определил и две камеры наружного наблюдения базы. Причем одна из камер слегка помигивала своим тепловым сиянием – значит, где-то барахлил контакт. Надо сказать дежурному, чтобы проверил.

Камеры, конечно же, показали и меня, и пленника. Нас ждали. Правда, на подходе к базе я задержался. Что-то мне не понравилось на дороге, когда я в последний раз смотрел в бинокль. Тепловое свечение было, но какое-то странное, рассеянное, вытянутое и быстро исчезало. Поэтому дорогу я переходил крайне осторожно. А последние сто пятьдесят метров заставил пленника бежать во все лопатки, подгоняя раструбом пламегасителя его же собственного автомата. И только у ворот, потянув ноздрями, сообразил, что именно видел в бинокль.

На базу приехала машина, у которой барахлил дизельный двигатель. Выхлопы не полностью сгоревшей солярки заполняли воздух над дорогой и в отсутствие ветра не улетучивались достаточно долго. Машина, видимо, прибыла только перед тем, как я вошел в зону прямой видимости базы.

* * *

Я толкнул пленника в спину. Ноги у него не были связаны, и он вполне мог бы шагнуть вперед, тем более что толчок был не сильным. Но он предпочел упасть, то ли играя в какую-то свою игру, то ли просто от усталости после легкой пробежки. Не привык со своей походкой бегом бегать…

–  Принимайте подарок, – сказал я, рассматривая тем временем маленький старенький грузовичок, притормозивший сразу за воротами. Водитель стоял рядом с распахнутой дверцей. – Что у тебя с двигателем? Где-нибудь в дороге встанешь, долго придется ждать, пока найдется, кто тебя до места дотащит.

Водитель был местным, на слова мои отреагировал только тем, что сморщил нос. Считал себя, видимо, большим специалистом в автомеханике. Но на дороге стоять ему, а не мне, и я настаивать не стал.

–  Как прогулялся? – спросил подполковник Лагун.

–  А что же не прогуляться? Погода хорошая, воздух свежий, можно и погулять. Вон, и попутчика по дороге подобрал.

–  Ты хочешь сказать, что туда и обратно сгонял? – с усмешкой и недоверием спросил Полтора Коляна. – По времени ты только к ферме подходить должен.

–  У нас с тобой разные марки часов, – спокойно ответил я, заглядывая ему за плечо, для чего мне пришлось чуть ли не на цыпочки встать. Полтора Коляна переоделся, и я увидел, что он носит погоны майора. Вообще-то старшему лейтенанту полагается со старшим офицером разговаривать на «вы», но если уж я взял тон, следует его выдерживать. – Я не только туда сходил, где твою группу били, я еще нашел канаву, в которой вас дожидалась засада; по канаве добрался до фермы, где отдыхает банда, и попросил их часового проводить меня сюда. Учись работать, товарищ майор!

–  Ну ты даешь, спецназ ГРУ… Летать, что ли, умеешь?

–  Бегать. Только бегать. И даже пленников умею этому же учить. Немного жестко учу, но качественно. Пленники понимают. И начинают бегать, как никогда раньше не бегали…

Полтора Коляна усмехнулся вполне добродушно. Я давно знаю, что тучные люди зла не держат и обиды прощают быстро. Я не настолько сильно обидел этого майора, чтобы он на меня злился. Майор, словно у меня учился, поставил пленника на ноги, поднимая не за шиворот, а за веревку. Причем впечатление складывалось такое, будто он одной рукой способен встряхнуть бедолагу так, что у того ноги оторвутся от земли.

–  Смотри, не придуши его, – забеспокоился Лагун.

–  Я аккуратно… Ну что, вояка, пойдем в кабинет к начальству, говорить будем…

Они двинулись в здание, я за ними, но по пути заглянул к дежурному.

–  У тебя одна камера контачит. Проверь.

–  Я знаю, монитор мигает. Не знал только, что камера. Я думал, в самом мониторе что-то не так… Уже дважды переключал. А ты откуда знаешь?

Я не люблю объяснять, откуда и что я знаю. Так вся интрига пропадет.

–  По радио передавали. В новостях…

Озадачив дежурного таким сообщением, я поспешил в кабинет подполковника Лагуна, чтобы присутствовать на допросе пленника. Подумал, что мне это, наверное, разрешат, поскольку пленника добыл именно я. Но сам Лагун посмотрел на меня отчужденно:

–  Устал, наверное? Отдыхай…

Я понял это как приказ и собрался уже без обиды закрыть дверь с обратной стороны, поскольку как бывший офицер военной разведки прекрасно понимал, что в каждом деле существуют моменты, к которым допуск имеет только определенный круг лиц. А исполнители, как правило, работают только на своих узких участках и не лезут в чужую сферу деятельности. Но нечаянно бросил взгляд на своего пленника, рассмотрев его уже при нормальном освещении. И сразу узнал его, хотя вида не подал.

Разгляди я его раньше, может быть, и не привел бы парня сюда. И сам, может быть, не вернулся бы так скоро. Недаром я никак не мог вспомнить, где я видел эту гусиную походку… А ведь совсем недавно видел. Мой пленник был одним из омоновцев, которые сопровождали Шахмардана Саламовича Нажмутдинова – того самого Пехлевана, когда он пришел в спортзал батальона мотопехоты, где я проводил занятия со своим взводом. Потом, по дороге к дому владельца ювелирного магазина, этот парень сидел за рулем «уазика» с простреленными стеклами. Я бы узнал его, возможно, и раньше, но темнота и разбитое лицо помешали мне присмотреться. Сейчас пленнику вытерли кровь с лица, да и свет двух лампочек в кабинете был достаточным.

–  Что-то сказать хочешь? – среагировал Александр Игоревич на мою задержку.

–  Бинокль и оружие возвращаю, – снял я с себя ремни пистолета-пулемета и бинокля, этим объясняя свою задержку. Но автомат пленника я пока оставил при себе на всякий случай. Подполковник на это внимание все же обратил.

–  Машина привезла на тебя документы. Утром получишь свое табельное оружие – такой же пистолет-пулемет. «АКСУ», кстати, тоже здесь оставь, пошлем ствол на экспертизу. Проверим, что на нем «висит»…

* * *

Я не знаю, чем мне не понравилось поведение подполковника Лагуна. Вроде бы внешне все выглядело нормально. Дело сделано так, что придраться не к чему. Претензий мне никто не высказывал, с моей стороны их тоже не было. Как военный человек я понимал, что подполковник, командир отряда, и майор, командир боевой группы, без меня должны чувствовать себя во время допроса свободнее, потому что я не посвящен в деятельность отряда не просто полностью, но не посвящен вообще. Единственное, что я знаю, что меня взяли сюда на должность ликвидатора. Не слишком приятное дело. Тем не менее, я вынужден был на нее согласиться, чтобы не отправиться в тюрьму особого режима. И, как я понимаю, наверняка существуют многие нюансы этой службы, которые не должны быть известны всем бойцам отряда. И мне в том числе. Тот факт, что я лично захватил и привел столь необходимого в данной ситуации пленника, еще ни о чем не говорит и не делает из меня офицера на особом положении. Тем не менее, что-то мне в поведении Александра Игоревича не понравилось, хотя я сам не мог понять, что именно. Хотя, возможно, это реакция подсознания на то, что я узнал пленника и не сообщил об этом командиру отряда. Собственная вина всегда пытается заставить человека искать других виноватых. Так прожить человеку бывает легче.

А не сказал я по той простой причине, что рассчитывал сам добраться до Пехлевана и опасался, как бы Александр Игоревич не нарушил мои планы, поскольку имел свои виды на мое боевое применение. Лично я видел себя не в ипостаси ликвидатора, а все еще в должности командира взвода спецназа ГРУ. И, чтобы на эту должность вернуться, мне было необходимо добраться до Пехлевана и предоставить следствию необходимые доказательства своей невиновности. То есть мне предстояло доказать только то, что меня обманули. Это снимет все подозрения насчет того, что я был сообщником главаря банды. Я понимал, что задача эта крайне сложная, поскольку и следствие, и Александр Игоревич будут стараться мне помешать. Тем не менее, отчего же не попробовать…

Беда только в том, что я не представлял себе, как это сделать. Дагестанцы – народ гордый и упертый, и заставить их говорить то, что они говорить не хотят, невозможно. Конечно, и среди них, как среди любого народа, встречаются трусы и стукачи, но те, как правило, не берут в руки оружие, чтобы противопоставить себя сильной власти. А если человек взял в руки оружие, значит, уже не трус и не стукач. Если он рискует жизнью ради каких-то своих идеалов или даже просто ради того, чтобы кого-то ограбить, он уже не трус. И запугать такого человека невозможно. Кто привык к риску, тот вообще не сильно пугливый.

Но и это было только половиной дела. Главное теперь состояло в том, как и с какой стороны подступиться к моему пленнику. Передав его с рук на руки Полтора Коляну, я вроде бы отошел от дел. Мавр сделал свое дело, как говорится… А что у мавра есть собственные интересы, хотя о них никто не должен знать, это никого не волнует. Тем не менее, не желая вовсе остаться в стороне, я не стал отлеживать бока, как это делал в камере СИЗО. Поэтому я вышел в холл, куда вытащили небольшой телевизор. Трое бойцов дремали в креслах, вытянув ноги, и еще какая-то троица в белых халатах вела между собой тихий разговор. Что делают здесь врачи, было непонятно, но меня это по большому счету не интересовало. Не следует соваться в чужие дела. И я сел в свободное кресло перед телеэкраном. Я вообще никогда не относил себя к любителям традиционной телевизионной похабщины – а кроме нее, телевидение в России ничего не показывает. Даже в детстве я смотрел только спортивные передачи. Но сейчас я изобразил на лице неподдельный интерес и сел так, чтобы мне был виден коридор, ведущий к кабинету подполковника Лагуна. Как оказалось, я поступил дальновидно. Не прошло и пятнадцати минут, в течение которых я почти непрерывно зевал, как в коридоре появился сам Александр Игоревич. Он шел в сторону холла, сосредоточенно глядя себе под ноги и о чем-то размышляя. Вид у подполковника был не слишком веселый, и я предположил, что пленник сообщил ему мало хорошего, если вообще что-то сообщил.

Только выйдя в холл, Лагун поднял взгляд, и я сразу попался ему на глаза. Наверное, подполковник увидел меня еще издали, но тогда он смотрел расфокусированным взглядом, погруженный в свои мысли, и не сумел выделить меня в объект своего интереса. Теперь выделил.

Не желая разговаривать в присутствии других людей, Александр Игоревич сделал мне знак следовать за ним и вышел во двор. Я двинулся следом. Сразу за дверью, слева от низкого крыльца, стояла скамейка. Подполковник сел, устало вытянув ноги, и показал мне на свободное место.

–  Сможешь, Василий Андреевич, несколько человек туда провести? – спросил Лагун. – Вплотную к ферме, чтобы огнеметом их пожечь. Одного выстрела «Шмеля» для всего здания хватит. Окон там нет, а внутренности пламенем охватит за секунды. Сможешь?

–  Куда? – Я сделал вид, что не все понял. – На ферму?

–  На ферму, – повторил подполковник. – Аккуратно. Незаметно. Пока они там спят.

–  А они все еще спят? – спросил я наивно.

–  А что они могут делать? Ты же им бильярд туда не доставил…

–  Не просили, вот и не доставил, – проявил я скромность. – А вообще, если подошло время смены часового, они могут уже подняться по тревоге. Исчезновение часового незаметным не останется, я так полагаю.

–  И что? – Лагун был слегка растерян моим предположением и выглядел сердитым, словно это я все устроил, чтобы ему сделать пакость.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями и подбирая слова. Не хотелось обидеть ненароком командира отряда, намекая на его несостоятельность.

–  Не знаю. Я с пленником не разговаривал. Я не знаю, какие силы на ферме. Я не знаю, кто ими командует. Я не знаю, на что этот командир способен. Он может принять решение и сразу уйти в сторону после пропажи часового, может решиться атаковать нашу базу, может еще что-то придумать.

Лагун тоже был не так прост, как казался. На мое упоминание о пленнике и о том, что тот сказал, хотя я об этом не спросил в открытую, никак не отреагировал. И задал естественный вопрос, продолжающий предыдущий:

–  Как бы ты поступил на его месте?

–  Я бы на его месте предположил, что, захватив часового, мы допросили его и решили выдвинуться значительными силами, чтобы уничтожить банду на ферме. И предпринял бы встречные меры.

–  Какие?

Лагун уже не спрашивал. Он вел допрос специалиста, меня то есть. А я при этом сделал слегка неожиданный для меня вывод, что сам он вовсе не боевой специалист. В чем-то, конечно, толк знает, но только не в боевых действиях. По крайней мере, операцию по моему освобождению он подготовил и провел успешно, даже красиво. И нужных помощников нашел, и все варианты просчитал. Но вот в боевой обстановке он, мне показалось, что называется, откровенно «плавал». И погоны подполковника при этом ничего не значили.

–  Здесь вариантов много. Первый. Предположим, их командир предполагает, откуда пришли за часовым. То есть знает, где располагается наша база. Он срочно собирает всех, кого может собрать – наверняка в селе есть еще бойцы, которые на ночь ушли под теплый бок жен, не пожелав мерзнуть на ферме, не имеющей стекол в окнах…

–  Наверняка такие есть, – согласился подполковник.

–  Вооружает их, если у него есть, чем вооружить…

–  Разумеется, у него есть, чем их вооружить… – В голосе Лагуна появились нотки беспокойства.

–  И всеми силами движется в нашу сторону, чтобы атаковать базу до того, как мы сообразим организовать надежную оборону.

–  Возможный вариант. Нужно позаботиться об обороне.

–  Нужно. Что здесь раньше было, на нашей базе?

–  Ветеринарная станция. Потом начали строить какую-то лабораторию, тоже ветеринарную – антивирусную или антиящурную, что ли… Но не достроили в связи со сложной политической обстановкой и высоким уровнем бандитизма в округе. Даже оборудование полностью не завезли. Все, что успели установить, демонтировали, потеряли двоих людей и уехали в более спокойное место. Несколько лет станция была необитаема. Потом пришли мы.

–  Значит, боевой составляющей в системе безопасности помещения нет, и раньше она не предусматривалась.

–  Только то, что сделали мы.

–  Тогда нужно срочно принимать меры. Проверить периметр. Найти слабые места и подготовить заслоны, которые должны получить точные инструкции на случай тревоги. Не спускать глаз с мониторов наблюдения. Может быть, даже посадить к дежурному помощника. И держать наготове тревожную группу. Не в кроватях, а в холле у телевизора или прямо в кабинете дежурного.

–  Хорошо. Я сейчас займусь, – хмуро сказал подполковник, поднимаясь.

–  Я еще не закончил, Александр Игоревич. Это только первый из возможных вариантов. Есть и другие, на мой взгляд, даже более реальные…

Лагун снова сел и молча, даже угрюмо ждал продолжения.

–  Второй вариант. Командир у бандитов опытный и осторожный. Он не хочет рисковать своими людьми, тем более что местные жители боевой подготовки не имеют. А командир знает, что для штурма любого укрепления, по теории военного дела, необходимо минимум трехкратное преимущество в силах. А у него такого преимущества нет. Но он предполагает, что мы сами можем пойти к ферме и атаковать его, надеясь не на трехкратное преимущество, которого у нас тоже нет, а только на внезапность. Что он предпримет?

–  Что он предпримет? – Голос Лагуна звенел, как гитарная струна, готовая лопнуть. Он явно крайне остро переживал ситуацию, в которой оказался.

–  Он просто заминирует подходы. Там, среди скал, выставить минное заграждение несложно. «МОН-100» или «МОН-50» [10] с дистанционным управлением при продвижении по узкому коридору в состоянии полностью уничтожить весть наш отряд. А если у главного бандита есть под рукой серьезный специалист-минер, он может выставить мины-ловушки. Боевики очень их любят. По крайней мере, в Чечне и Ингушетии часто их применяли. В Дагестане, правда, реже, здесь бандиты доморощенные.

–  Понятно. Значит, идти на штурм тоже рискованно?

–  Не просто рискованно – опасно. Особенно ночью и всем отрядом. Небольшой группой скрытно пробраться, конечно, можно…

–  Хорошо. Еще варианты есть?

–  Еще один из вероятных. Сразу после того, как обнаружится пропажа часового, командир снимает весь свой отряд и уходит куда-то в сторону. Часть бойцов растворяется среди жителей села, и вычислить их будет невозможно. Тем временем они чистят свои охотничьи ружья, и экспертиза не сможет определить, из какого ствола стреляли картечью. Если пулей, определить можно. Картечь – бесполезно. Ствол ружья почищен – и никаких следов. Остальные, что не из этого села, просто прячутся где-то поглубже в горах, где их можно будет отыскать только с помощью спутника. Но для спутника требуется дать хотя бы приблизительные координаты. У нас этих координат нет. И убийцы останутся безнаказанными, и Полтора Коляна не будет знать, когда ему ждать следующей засады на своем пути. А он не из тех, кто постоянно ждет засады…

–  Не бывает таких, – вздохнул подполковник. – Ни один человек такого не выдержит. Психика сдвинется…

–  Не сдвинется. И бывают. Многие люди выдерживают. Я вот уже восемь лет в этом состоянии. Солдаты мои по году через это испытание проходят. Я бы вам посоветовал хотя бы на пару месяцев переселить Полтора Коляна в казарму спецназа ГРУ, тогда и он основы воспитания получит. Только от одного проживания в казарме, даже без прохождения курса обучения по системе спецназа ГРУ.

–  Чем ваша казарма так знаменита? – думая о чем-то своем, отвлеченно спросил Александр Игоревич. Но я хорошо знаю, что, когда человек думает о чем-то своем, его подсознание все равно работает и информацию впитывает. А потом эта информация всплывает в нужный момент сама собой, чтобы выдать соответствующую моменту подсказку.

–  Чтобы солдаты привыкали к осторожности и в боевой обстановке не попадали в засады, у нас там на каждом шагу выставляются ловушки, начиная от проволоки между кроватями вместо настоящей растяжки до взрывпакетов в собственной тумбочке. Берет солдат зубную щетку, а из тумбочки – взрыв. Его приучают: прежде чем протянуть руку, смотреть надо… И много еще всяких таких штучек мы используем для тренировки бойцов.

–  Это все хорошо, – вздохнул подполковник Лагун. – Но что ты предлагаешь нам делать сейчас? Есть конкретные мысли?

–  Что говорит пленник? – спросил я наконец-то напрямую.

–  Ничего не говорит. И Полтора Коляна его не напугал, хотя за горло брал и от пола отрывал. Не боится.

–  Так долго беседовали – и ничего не сказал? Тогда что с ним думаете делать?

–  Не держать же его на своем довольствии… Это нужно постоянно часовых выставлять. А у меня люди и так наперечет, да еще двоих потеряли, да двое ранены…

–  Да, и с машиной его не отправить, – поддакнул я, преследуя свои цели. – Это тоже нужно человека в сопровождение выделять.

–  Да кому он там нужен… Осудят, посадят, а через месяц он снова в горы уйдет. Сам не хуже меня знаешь, не в первый раз. Они здесь подолгу, я слышал, не сидят.

–  В расход? – спросил я напрямую.

–  Ликвидировать, – своим словом ответил подполковник. – Лучше бы подальше от базы, но ты говоришь, далеко уходить опасно…

–  Опасно для тех, кто опасности не чувствует. Давайте мне снова бинокль и оружие, я и его «отведу», и сам на ферму сбегаю, посмотрю, что там да как.

Подполковник от моего предложения расцвел, только что не заблагоухал, как Полтора Коляна. И, наверное, высоко оценил свою дальновидность, благодаря которой вытащил меня из проклятого следственного изолятора.

–  Пойдем…

* * *

–  Я с ними пойду, – вдруг решил приобрести боевой опыт Полтора Коляна.

Лагун посмотрел на майора с одобрением.

–  Ты бегаешь хорошо? Дыхалки хватает? – спросил я.

–  Не переживай, от тебя не отстану. Тем более что ты с «довеском».

–  «Довесок» далеко не пойдет. А чтобы со мной идти, нужно многое уметь. Когда я один, я за себя отвечаю. Когда с кем-то – вынужден отвечать за двоих.

–  Я же тебе сказал, что и бегать умею, и с дыхалкой у меня все в порядке.

–  А когда ползешь, твою майорскую задницу за сколько километров видно? Кто-нибудь подумает, что холм с места сдвинулся, тревогу поднимут… Нет, мне таких попутчиков не нужно. Мне вообще никаких попутчиков не надо. Лучше свяжи пленного так, как он был упакован.

Я говорил категорично. Может быть, слишком категорично, как не принято разговаривать со старшим офицером, но этим я утверждал свой авторитет, и майор этому авторитету подчинился. Он в самом деле был не слишком уверен в своей боевой квалификации, хотя не сомневался в собственной силе. И потому сделал последнюю слабую попытку:

–  Можно подумать, что у тебя, Василий Андреевич, сил больше, чем у меня.

Я уже собирался выйти из кабинета, но резко обернулся, сделал два шага и сел за стол подполковника Лагуна. Сам подполковник только-только встал со своего стула и еще не успел отойти, предпочитая не вмешиваться в наше выяснение отношений.

–  Садись-ка напротив, – предложил я майору и поставил локоть на стол.

Полтора Коляна усмехнулся.

–  Мальчик, у нас разные весовые категории.

Рычаг у него, в самом деле, был намного больше моего, это давало значительное преимущество, хотя и свои недостатки при такой разнице в длине предплечья тоже были. Если я вынужден был локоть ставить почти прямо, то Полтора Коляна в этой же ситуации держал предплечье внаклон, а это сильно мешает борьбе. Но он все же сел, довольный собой и не сомневающийся в силе своих рук. Александр Игоревич встал с торца стола в позе классического рефери, сведя руки за спиной. Мы сцепили кисти. Я сразу же с силой надавил мизинцем майору на сухожилие под основанием кисти и резко припечатал его руку к столу. Прием классический и работает безотказно против тех, кто не готов ему сопротивляться.

–  Я подготовиться не успел. Только руку поставил, – посетовал Полтора Коляна. – Давай еще раз!

–  Вот поэтому я и не хочу тебя брать. Ты слишком долго готовишься. А здесь, как в бою, не готовиться нужно, а действовать. Впрочем, если хочешь…

Я согласно поставил локоть на стол. Кисти опять сцепились. Я уже не стремился сразу подавить противника. Держал предплечье вертикально и расслабил кисть. По большому счету, я вообще в этот момент не боролся, а отдыхал, зная, что руку в таком положении прижать к столу невозможно. А майор тужился и краснел, но ничего сделать не мог. Его рука уставала, и это было заметно по ослабевающей хватке. И тогда я показал свой прием: с силой сжал его кисть, чуть не смяв ее, повернул свою в «боевое» положение и уже без труда прижал руку майора к столу.

–  С «сухим» счетом… – прокомментировал подполковник Лагун. – Самоваров идет один.

–  Что у тебя за рука такая… – покачал головой Полтора Коляна и потрогал пальцами мои бицепсы. Они были жесткие, но не объемные и впечатления не производили. Впечатление производил только результат.

У распахнутой двери за борьбой наблюдали часовой и его пленник. Я был уверен, что последнему увиденная картина доставила какую-то радость. Он даже пытался улыбнуться разбитым лицом, хотя улыбка вышла кривой. А часовой в удивлении раскрыл рот и про пленника, кажется, забыл. Теперь всем будет рассказывать, как я положил майора. И пусть рассказывает. Мне не жалко.

–  Майор, я буду на крыльце. Приведи пленника. Связанного…

* * *

Полтора Коляна не смог запугать этого дагестанца. Но, увидев на крыльце меня, тот, как я заметил, слегка затрепетал. Наверное, сильно донимала челюсть. Возможно, что я сломал ее своим ударом. Такое положение меня обрадовало. Чем резче приходит перемена ситуации, тем сильнее она бьет по нервам.

Не доверяя добросовестности майора, я проверил веревку. Кажется, Полтора Коляна постарался. Сила в его руках все же была основательная, и узлы он затянул крепко. Моими пальцами их еще можно было бы растянуть, но пальцами пленника – нет.

Сам пленник при моих действиях совсем, кажется, упал духом. Догадался, похоже, что его приговорили, и на Полтора Коляна посмотрел с какой-то надеждой, считая только меня своим палачом.

Подполковник Лагун проводить меня не вышел. Он в это время делил свой отряд на более мелкие группы, каждой из которых ставил собственную задачу в случае атаки на базу со стороны бандитов. Решение, в принципе, правильное, хотя я на его месте начал бы с того, что заминировал подходы. А бойцы, если времени не хватит, смогут и в процессе боя по периметру распределиться. Здесь вообще трудно опоздать, а вот выставить минные заграждения можно и не успеть. Если сработаешь вовремя, взрыв предупредит о подходе бандитов раньше, чем это сделают видеокамеры. Тогда боевики сначала остановятся, а потом медленно двинутся дальше, соблюдая осторожность, если вообще двинутся, дав тем временем подполковнику Лагуну возможность произвести перегруппировку. Но я не был уверен, что Пехлеван направит свой плохо подготовленный отряд в сторону базы. Для этого у него маловато сил. Хотя разведку выслать может…

–  Покарауль, майор, моего пленника, – попросил я Полтора Коляна и, не дождавшись согласия, вернулся в холл, чтобы попросить кое о чем Лагуна.

–  Александр Игоревич, – я поддерживал ту степень отношений, на которую подполковник настраивал меня в первую нашу встречу, и потому не называл его по званию. – Вы минные заграждения выставлять будете?

–  У меня в наличии только четыре «МОН-50». Думаю выставить хотя бы пару штук на дальних подступах. Вторую пару – где-то поближе.

–  Попросите своего сапера посмотреть на мониторе мой маршрут и не выставлять на нем мину. Кто знает, как я буду возвращаться, с каким грузом и в каком темпе. Знаю только, что тем же маршрутом во избежание неприятностей. И лучше бы мне не нарываться на мину. Честно говоря, не люблю я этого.

–  А как же твои тренировки в казарме спецназа? – съехидничал Лагун.

–  А там мы бегом под пулями не бегаем. Здесь же может и такое случиться.

–  Не переживай, твой маршрут мы отследим, – и подполковник дал знак стоявшему рядом человеку.

Я понял, что это и есть отрядный сапер. Честно говоря, руки у него для сапера подходили мало. У сапера руки должны быть как у хирурга, а у этого, как у Пехлевана, – лопаты. Но это уже не мое дело.

–  Тогда я двинул…

Подполковник кивнул и отвернулся от меня, чтобы заняться своими делами. Но в этот момент у него в кармане заголосила петухом трубка мобильника. Смешной звонок. Такие дети себе ставят, а не серьезные офицеры. Но это тоже дело вкуса. Подполковник посмотрел на определитель, прервал инструктаж и сразу двинулся в сторону своего кабинета. Пока он был в коридоре, я успел услышать только одну сердитую фразу:

–  Объявился! Я думал, ты уже сгинул… Слушаю тебя внимательно. Объясняй, что задумал, пока я на тебя вертолеты не вызвал!

Собеседник начал что-то объяснять Александру Игоревичу. Только у двери своего кабинета подполковник оглянулся, встретился со мной взглядом и прощально поднял руку, напутствуя меня в ночную дорогу.

Я снова вышел на крыльцо. Полтора Коляна держал пленника за «ошейник» и отпустил только при моем появлении. Пленник вдохнул полной грудью.

–  Согласовал с подполковником коридор в минном поле, по которому буду возвращаться, – сообщил я, внешне обращаясь к майору, а в действительности давая информацию пленнику. Это, как я предполагал, создаст базе хоть какую-то временную безопасность. Не каждый решится наступать на объект, зная, что его окружают минные поля, и не имея перед глазами карт этих полей. А в том, что моя информация дойдет по назначению, я не сомневался. – Да, кстати, майор, я хочу в этот рейд захватить себе трофейную трубку. Чтобы позвонить можно было. Плохо без трубки. Какой номер у подполковника?

Полтора Коляна сказал номер. Я запомнил.

Трубку, конечно, иметь следует. Хотя бы для того, чтобы позвонить своему командиру роты. Моей сейчас, наверное, старший следователь по особо важным делам Барбосов пользуется…

* * *

Я вышел уже знакомой дорогой – вернее, не вышел, а выбежал, заставляя бежать и пленника, хотя ноги у него передвигались с трудом. И снова, как в первый раз, прильнул к биноклю уже после того, как вышел из зоны видимости видеокамер. Правда, перед этим положил пленника на землю и даже поставил на него ногу, чтобы избежать неприятных эксцессов в момент, когда я буду закрывать глаза окулярами. Сам я таким моментом воспользовался бы в любой ситуации. Руки связаны, зато ноги свободные. А удар или тяжелым носком башмака или, еще лучше, с разворота каблуком в позвоночник или по затылку любого заставит на какое-то время потерять способность к сопротивлению. За это время можно успеть освободиться.

Но мой предполагаемый противник, к сопротивлению которого я мысленно готовился, к своему счастью, активности не проявлял, уже убедившись, что одержать надо мной победу не в его силах. Из этого я сделал вывод о том, что парень морально подавлен. Он встретил внешне неприметного человека, победившего, казалось бы, стальную силу майора. Сама собой возникала мысль, что этот же человек может победить и самого Пехлевана. Похоже, что в глазах пленника я начал приобретать определенный авторитет. Это мне, возможно, пригодится, потому что я не собирался выполнять приказ о ликвидации лжеомоновца. Если уж судьба заставила меня принять чужие правила игры и стать ликвидатором, это вовсе не значит, что я подписался быть палачом. Тем более что я рассчитывал из ликвидаторов, так и не приступив к выполнению своих новых обязанностей, возвратиться в спецназ ГРУ, потому что чувствовал: именно там мое место и именно там я могу быть наиболее полезен.

Осмотр окрестностей снова ничего не дал, кроме того, что убедил меня в отсутствии биологических объектов в пространстве, которое мне предстояло преодолеть. Ведь тепло выделяют только биологические объекты, причем все выделяют тепло разного уровня излучения. Но и здесь много тонкостей, которые следует знать. Например, собака в бинокле, казалось бы, должна светиться намного сильнее человека, потому что температура тела у нее в среднем выше человеческой на два с половиной-три градуса. Однако у собаки свечение становится сильным только тогда, когда она повернется к наблюдателю мордой. Именно морда будет показывать наличие сильного тепла. А все потому, что тело собаки прикрыто шерстью, скрадывающей тепло, а сама собака потеет не кожей, как человек, а языком. Есть и другие нюансы, которые должен знать наблюдатель, вооруженный тепловизором. Я проходил специальный двухнедельный курс обучения и потому о возможностях тепловизора знал, наверное, больше, чем его обладатель подполковник Лагун.

Хотя, говоря честно, я вовсе не был уверен в том, что подполковник Лагун знает и чего подполковник Лагун не знает. Сначала мне казалось, что он меня привлечет для организации обороны базы, чтобы я все выставил и выверил. Но он моего мнения даже не спросил и начал действовать сам. Лагун умел оставаться непонятным. Честно говоря, с такими людьми трудно общаться и работать. Но приходится привыкать, потому что в отряд Александра Игоревича я пришел не по собственной воле…

Однако пора было двигаться дальше.

–  Подъем, молодой человек. Проснись, завтрак проспишь, – дал я пленнику легкого пинка под ребра. Не так, чтобы было больно, но намекая на то, что больно я сделать не постесняюсь.

За время моего осмотра местности пленник, как оказалось, сумел все же перевести дыхание и уже не хрипел, как на бегу. Но я решил еще подогнать его:

–  Двинули дальше. Вперед! Тебя Пехлеван заждался…

Глава четвертая

Честно говоря, я не ожидал, что на мои простые слова последует такая реакция. Я бы вообще назвал эту реакцию отчаянием. Пленник просто сел на землю и процедил сквозь упрямо сжатые губы:

–  Стреляй здесь. Я дальше не пойду.

Тон его был весьма категоричен – настолько категоричен, что я даже не понял, что случилось. Стрелять я не собирался, но, если уж пленник сам попросил, я решил продемонстрировать, что хорошему человеку отказать не могу. Взял в правую руку пистолет-пулемет и передернул затвор, показывая, что стрелять готов. Но это оружие, видимо, пленнику знакомо не было, он не понял, что я за движение сделал, потому что у всех обычных видов оружия затвор располагается не так [11], и никак не отреагировал на мои приготовления. А я продемонстрировал готовность к расстрелу. Глушитель уже был навинчен на ствол. Бронежилета на пленнике уже не было, но разгрузку, раньше надетую поверх броника, а сейчас висящую, как тряпка, ему оставили. И я просто выстрелил одиночным в торчащий клапан кармана разгрузки, оторвав его. Пленник задрожал мелкой нервной дрожью. Это, наверное, была не трусость, а просто нервная реакция. Но и она уже выбила его из колеи.

–  Вставай, чтобы мне не пришлось тебя пинками гнать, – сказал я. – И двигай…

Он послушно встал и даже пошел сам, сделав первый шаг очень быстро, чтобы избежать толчка стволом под ребра. Как все нормальные люди, пленник предпочел не испытывать боль, если ее можно было избежать.

–  Бегом! – прикрикнул я таким тоном, каким обычно угрожают смертью. – Когда нужно будет остановиться, я скажу.

Он побежал, а я чуть отстал, подгоняя его словами. Мне в таком темпе бежать было просто неудобно, я привык к более скоростному способу передвижения, но приходилось подстраиваться, потому что заставить человека что-то делать можно только в том случае, если он в состоянии это выполнить. А бежать быстрее для пленника было, как я понимал, то же самое, что летать. Попытаться можно, но результата не будет. И я нервы ни себе, ни ему портить не стал.

Приказ остановиться я дал тогда, когда у него уже ноги стали цепляться одна за другую. Но вовсе не потому, что пожалел пленника. Просто мы уже вышли на рубеж следующего просмотра дороги. Отсюда, кстати, и здания фермы были видны. Именно с этой точки я в первый раз и увидел своего нынешнего узника, сиявшего теплотой своего тела в окулярах моего бинокля. Осмотр показал, что поблизости никого нет, но никого не было уже и на ферме. Значит, Пехлеван, обнаружив пропажу часового, увел куда-то свой отряд. Может быть, местных жителей распустил по домам, а остальных отправил в горы? Это возможный вариант, хотя мне лично Пехлеван казался более решительным командиром, и я предполагал, что он постарается всячески обострить ситуацию.

–  Ну что, молодой человек, куда твой Пехлеван сбежал? Знаешь?

Пленник что-то промычал. Мне показалось, что он матерился, не открывая рта, и оттого его мычание напоминало не мычание коровы, а легкое рычание собаки, лежащей перед хозяином с костью в зубах. Поэтому я, чувствуя себя хозяином положения, все же был настороже, когда отворачивался или поднимал к глазам бинокль. Это была выработанная и за время службы плотно укоренившаяся привычка.

Как оказалось, вырабатывал я эту привычку не зря. Опустить бинокль, одновременно обернуться и сделать шаг в сторону я успел вовремя. Пленник уже стоял на коленях и из этого положения пытался нанести мне удар ножом. Нож был небольшой, с широким и острым лезвием, сверкнувшим под звездами. Будь лезвие длиннее или сумей парень подняться раньше, он мог бы меня достать. Однако у него ушло слишком много времени на то, чтобы разрезать веревку. Он попытался это сделать, наверное, сразу, как я в первый раз поднял бинокль. А поднимал я его трижды. В три захода с веревкой он справился. Но совершить прыжок, одновременно нанеся удар, пленник не сумел. Скакать на коленях вообще-то с непривычки трудно. Он промахнулся и упал, заработал удар каблуком по затылку, а потом моя ступня с силой припечатала его кисть, после чего отобрать у него нож было нетрудно. Чуть труднее было связать концы веревки, чтобы восстановить статус-кво, но я и с этим справился.

Парень оправился на удивление быстро. Я сел на ближайший камень и ждал, когда он совсем оклемается, рассматривая тем временем при свете звезд нож. Откуда он взялся, предположить было нетрудно. Я сам обыскивал пленника еще в самом начале. У него ножа с собой не было. С кем он общался? Только с подполковником Лагуном и майором Полтора Коляном. Нож дал кто-то из них, но знали об этом, скорее всего, оба. Спрятать нож можно было только в рукаве. Но я, когда Полтора Коляна вывел пленника на крыльцо, осматривал веревки и прощупывал руки. Тогда ножа не было. Значит, он «пришел» в рукав, когда я на минуту оставил их двоих на крыльце, чтобы сказать пару слов Александру Игоревичу. Таким образом, можно допустить, что Лагун здесь ни при чем, а вся инициатива исходила от майора. Стоило понять и разобраться, из каких побуждений Полтора Коляна решил сделать мне такую гадость. В отместку за поражение в борьбе руками? Это очень сомнительно. Не выглядит он таким самолюбивым человеком, которого поражение сильно обидело. Значит, была другая причина. И, скорее всего, именно по этой причине Полтора Коляна хотел пойти в этот рейд вместе со мной. Но что это была за причина, для меня оставалось загадкой. Разгадать ее мне мог помочь пленник, который только-только пришел в себя. Каблук у меня все же не самый мягкий…

* * *

–  Как тебя, дурака, зовут-то? – спросил я.

–  Илдар, – неохотно согласился он с почетным званием, которым я его наградил.

–  И зачем же ты себе жизнь, Илдар, осложняешь? – я не спросил, а просто посетовал на его глупость. – Ты узнал меня?

–  Что ж не узнать? Узнал. Ты тот спецназовец, который ювелира грохнул.

–  Тот самый, кого ты и твой Пехлеван обманули…

–  Не обманули, а перехитрили. Военная хитрость не считается обманом.

–  Но подлостью быть может, – подытожил я. – Где сейчас Пехлеван?

–  Откуда я знаю…

–  Не знаешь?… Пусть так. Но ты-то сам куда пойти собирался? Хотел зарезать меня и пойти. Вот я и спрашиваю, куда?

–  В село. У меня там дом, мать, отец, жена, сын…

–  Значит, ты на ферму идти уже передумал?

–  Что мне там делать!

–  А что ты там раньше делал?

–  Ты не знаешь Пехлевана. Назад он уже не примет. Скажет, что я оставил его без охраны, а он мне свою жизнь доверил. Я же оказался слаб и не смог защитить его. Он не примет меня. Убивать, может быть, и не станет, он не кровожадный, но не простит. А если узнает, что за мной приходил ты, – не простит тем более. Тогда наверняка убьет. Он будет подозревать, что я тебе что-то рассказал. Пехлеван настоящий мужчина и не терпит предательства.

–  А ты разве его предал? – удивился я.

–  Нет, но… Он посчитает, что предал.

–  Значит, он будет не прав, а ты будешь невинной жертвой. Так?

Я неторопливо подводил Илдара к нужному мне выводу, но сделать его он должен был сам, хотя и по моей настойчивой подсказке. Может быть, со связанными руками ему хуже думалось, и потому он не спешил с выводами. А мне затягивать беседу не хотелось. Я искал вариант, могущий вывести меня на Пехлевана, но пока его не видел.

–  Почему так? – не понял он, с некоторым трудом воспринимая русские формулировки, хотя русским языком вроде бы владел вполне прилично и говорил с незначительным акцентом.

–  Потому что убийство невиновного возлагает на убийцу вину. Или ты со мной не согласен?

–  Я виноват, что ты меня захватил. Я был плохим часовым, – справедливо признал он.

Хорошо, когда человек настолько самокритичен. Такие люди не всегда бывают упрямы. Они иногда и вдумчивыми бывают. Плохо, когда человек не понимает других важных вещей. Мне предстояло это ему объяснить. Причем объяснять следовало не простыми словами, а на примерах, доступных горцу.

–  И в этом виноват тоже Пехлеван.

Моя категоричность действовала на пленника, я видел это. Я никогда не занимался гипнозом, но наблюдал за сеансами, которые проводили профессионалы, и старался повторять те же нотки в голосе.

–  Как так?

–  Я, когда был командиром взвода, никогда не посылал на ответственный пост молодого солдата. Просто потому, что солдата необходимо прежде подготовить, а потом ставить ему серьезную задачу. Пехлеван не подготовил тебя как следует, но выставил на пост. Значит, сам Пехлеван как твой командир и виноват. Но и это не главное.

Он не задал по поводу моего утверждения никакого вопроса, и уже по одному этому я понял, что сильно озадачил парня. Но я хотел озадачить его еще сильнее и потому продолжил:

–  Главное в том, что, даже если бы Пехлеван постарался подготовить тебя, толку в любом случае было бы мало. Он, во-первых, сам слишком плохо подготовлен и ничему научить не может.

–  Он был знаменитым борцом, поэтому его и зовут Пехлеван! – Авторитет Нажмутдинова все еще висел над Илдаром театральной люстрой, готовой свалиться в зал, и от этого он чувствовал себя неуютно при любой критике в адрес своего командира.

–  А он что, должен был тебя борьбе учить? Или военному делу? Это совершенно разные вещи. Если бы он тебя учил борьбе и выпустил потом на ковер, все было бы ничего. Но как можно научить тому, чего сам не знаешь? Он не должен был выставлять тебя против профессионала. Ты ни при каких условиях не смог бы противостоять мне, даже если бы нашел меня на своем пути связанного, как ты сейчас. Ну разве что у меня и ноги были бы связаны, может быть, ты какое-то время еще сумел бы сопротивляться…

–  Почему? – не согласился пленник. – Я тоже не самый плохой воин.

–  В любом случае ты не профессионал. Последнему может противостоять только профессионал. Спецназовцу ГРУ ни ты, ни Пехлеван ничего противопоставить не сможете. Даже в «рукопашке».

Илдар заинтересовался, хотя в его голосе отчетливо слышалось недоверие.

–  Ты смог бы победить Пехлевана в схватке один на один?

–  Я просто сделал бы его инвалидом. Меньше, чем за минуту.

Я не шутил и не хвастался понапрасну. Я знаю силу своих пальцев, как ее не знает никто другой. И пусть кисть у Шахмардана Саламовича тоже сильная, она выдержит, но другие мышцы силу моих пальцев выдержать не смогут. Тем более горло, до которого я всегда могу добраться за счет своей быстроты. Все же я намного моложе и легче килограммов на тридцать. И я тренирован. Пусть моему пленнику в это не верится, при необходимости я смогу доказать свою правоту.

Но Илдар, хотя и видел, как мы состязались час назад с майором, мне не поверил и усмехнулся. Это он зря.

–  И тебя, может быть, этим спасу, – сказал я.

–  Это как?

–  Захочет Пехлеван тебя убить, а ты ему скажешь, что я тебя прислал, чтобы вызвать его на схватку. Один на один. Ты же говоришь, что он мужчина достойный. Если достойный, то согласится. Но это ты придержи на крайний случай. Может, обойдется и так, а я еще успею кое-какие дела сделать. Мне к обстановке присмотреться нужно. Пока не все могу понять. Хотя ты, наверное, можешь мне помочь и кое-что подсказать.

–  Извини, Самовар, я тебя не понял. Ты что, раздумал меня расстреливать? – Илдар, кажется, был сильно удивлен. Он все, о чем мы сейчас говорили, похоже, воспринимал как какие-то гипотетические рассуждения.

–  Какой дурак тебе сказал, что я собирался тебя расстрелять?

–  Подполковник говорил. Сказал, ты отомстить хочешь. И майор говорил.

–  А зачем майор тебе нож дал? – прозвучал мой естественный вопрос.

–  Ногти чистить, – съехидничал пленник.

Меня обрадовало то, что он не сказал, будто майор не давал ему ножа. И ответ его выглядел непроизвольным – по крайней мере, не настолько хитроумным, чтобы подумать, будто он умышленно натравливает меня на майора.

–  Ладно, оставим этот вопрос, как говорится, «на потом». Так ты сам из этих мест, из села за фермой?

–  Из этих, – согласился Илдар.

По тону его голоса я начал догадываться, что мой пленник начал приходить в себя и окончательно осознал, что я не намерен его расстреливать. От этого он стал смелее и наглее.

–  А Пехлеван?

–  Из нашего района, но из другого села. Он, правда, молодым уехал. В Махачкале жил. Потом вернулся. Детей тренировал, когда сам выступать перестал. В сельской спортшколе.

–  Ты тоже у него тренировался?

–  Нет, у нас в селе своя спортшкола есть. Там мой отец тренирует. Он когда-то и Пехлевана тренировал, когда тот молодым был. Но у Пехлевана опыта много. Отец говорил, что он стал хорошим тренером. Все его ученики за него горой стоят. Все за ним пойти готовы, если позовет. Даже те, кто не воевал и воевать не хотел. Все пойдут, как из нашего села многие пошли, только он позвал. Ученики моего отца, и я с ними.

–  Тем хуже для них, – сказал я. – Но ты, кажется, уже не хочешь к нему идти. Ты же сам мне сказал, чтобы я тебя расстрелял. Так было дело?

–  Мне стыдно. Я Пехлевана подвел.

–  Я тебе еще раз говорю, что ты его подвел только потому, что он – плохой командир. Не научил своих бойцов.

–  Сегодня днем эти бойцы заставили отступить отряд подполковника. Несколько человек убили, нескольких ранили. Ничего не умеющие бойцы… – Илдар откровенно радовался.

–  Да. Двоих убили, двоих ранили. Легко ранили. Но подполковник тоже плохой командир. Мне кажется, он потому и вытащил меня из СИЗО, что ему в отряде нужен человек, который умеет воевать. А иначе я и сейчас бы по милости твоего Пехлевана оставался в камере. И по твоей милости тоже… Вообще-то я мог бы и без Лагуна убежать. Но когда организация побега идет снаружи, получается лучше. Однако дело не в этом. Дело в том, что Пехлеван не научил тебя, а я обучен. И ты просто не мог мне противостоять. За что я тебя прощаю. С любым моим солдатом такой номер не прошел бы. А с тобой прошел.

Я отвлек его в сторону, расслабляя, а потом снова, причем резко, усиливая давление и силой голоса, и интонацией, вернулся к прежнему разговору. Беседа в таком тоне чем-то сродни рукопашной схватке. Там тоже требуется отвлечь противника, а потом нанести удар или хотя бы озадачить его перед нанесением основного удара. Кто не привык к тому, что перебивают темп и логику, хоть в схватке, хоть в разговоре, теряет нить в оценке ситуации. А тот, кто эту нить держит в руках, и владеет положением, и имеет возможность повернуть его так, как ему надо.

–  Так ты идешь к Пехлевану?

–  Я же сказал, что пойду домой. Когда все успокоится, забудется, пойду к Пехлевану, если позовет. Не позовет – могу и дома жить. Мне по горам бегать уже надоело.

–  Хорошо. Тогда скажи мне, как найти Пехлевана.

–  Я не предатель.

–  О предательстве речь не идет. Речь сейчас может идти только о том, чтобы ты передал Пехлевану мое желание с ним встретиться. А если он просто встретиться не желает, я могу его и на бой вызвать. Кулаки у него раза в два потяжелее моих будут. Не думаю, что он испугается. Ты же говоришь, что он настоящий мужчина.

–  Он вообще ничего не боится. – Илдар, кажется, даже гордился своим командиром.

–  Одного он точно боится. Это я знаю.

–  Чего?

–  Он боится деньги потерять. Или драгоценности, которые вы украли. Много он тебе заплатил за работу?

Илдар откровенно растерялся. Я даже подумал, что Пехлеван вообще ничего не заплатил своим сообщникам. Оказалось, что я ошибся, и очень крупно.

–  Ты что, не знаешь?

–  А что я должен знать?

–  В сейфе, который мы из дома вывезли… Там всего двенадцать тысяч рублей было.

Я даже хохотнул от удовольствия. Причем хохотнул вполне искренне.

–  Какой наивняк! Крупно же вас Пехлеван надул.

–  Как так? – не понял Илдар.

–  Если бы в сейфе ничего не было, Шахмардан Саламович не стал бы писать мне письмо в Интернете с обещанием держать мою долю до освобождения. Он пообещал, если ты не знаешь, оплатить мои услуги долей из награбленного. И вообще, действия обманутого, поддавшегося на военную хитрость противника человека трудно назвать услугой. Но он показал свое благородство и написал в Интернете, что готов со мной поделиться. Я ему верю и хочу потребовать свою долю. Мужчина дал слово, значит, должен за него отвечать.

Теперь хохотнул Илдар.

–  Он может тебе и пятьдесят процентов выплатить. Если хорошо попросишь, Пехлеван может даже на сто процентов согласиться. С двенадцати тысяч. Шесть тысяч рублей тебя устроит? Или все двенадцать хочешь? Тогда проси, требуй…

Честно говоря, от такого поворота слегка растерялся уже я – хотя, разумеется, и не собирался получить с главаря какую-то долю. Более того, намеревался забрать у Пехлевана все и вернуть если уж не владельцу, то хотя бы его наследникам. Жена убитого, как я слышал, вместе с детьми уехала за границу, а в доме и на хозяйстве, которое состоит из нескольких ювелирных магазинов, распоряжается брат убитого. Ему бы и вернул…

* * *

Долго молчать – значило бы показать Илдару свою растерянность. А этого делать было нельзя ни в коем случае. Поэтому я снова хохотнул, чувствуя, что это получилось наигранно.

–  Надул… Он всех надул… Я не думал, что он такой хитрый… А зачем, скажи, Пехлеван выкрал продавщицу из магазина?

–  Хотел у нее узнать, где ювелир хранил драгоценности. Она была доверенным лицом хозяина, без него всем в магазине распоряжалась. Но она ничего не сказала. Даже удивилась, когда узнала, что сейф пуст.

–  А на какую сумму там должно было быть драгоценностей?

Илдар, кажется, понимающе улыбнулся. Впрочем, понимание при свете звезд уловить трудно. И я мог принять за него даже кривую усмешку циничного человека. Хотя мне он циничным совсем не показался.

–  По оптовой цене ювелир заплатил шестьдесят шесть миллионов рублей. С чем-то там… По розничной цене это в два раза больше. Если продавать с рук, миллионов на семьдесят пять могло потянуть. Так Пехлеван говорил.

–  Сколько он тебе обещал?

–  Он хотел забрать себе четверть, остальное распределить между всеми.

–  А он жадный, – сказал я с усмешкой. – Даже пираты делили по-другому. Там главарь получал десять процентов, остальное делилось между остальными. Это старый закон пиратского братства.

–  Пехлеван не пират. Он много на мечеть жертвует. И вдовам помогает. И бедным. Его и любят за то, что он не жадный.

–  Он помогает за ваш счет, – подвел я итог. – Ладно. Жена ювелира уехала. Она могла знать?

–  Могла, – согласился Илдар. – Но никто не знает, куда она уехала. Прячется… А если прячется, значит, что-то знает. Пехлеван пробует узнать, куда она могла уехать.

–  За границу, – просто сказал я.

–  Слишком просто.

Илдар размышлял вполне здраво. Видимо, полученные удары не сильно отразились на его умственных способностях. Я уже много раз обращал внимание на то, что горцы, хотя малообразованны и не отягчены интеллектом, все же могут размышлять весьма разумно и просчитывать варианты тогда, когда этого от них не ждешь. Видимо, здесь сказывается природная хитрость.

–  Это официальная версия. Мне так следователь сказал.

–  Кто сейчас верит официальным версиям? – усмехнулся Илдар. – Верить им – то же самое, что верить официальным результатам выборов. Что выгодно сказать, то в официальной версии и излагают. Пехлеван считает, что, пока следствие не закончено и дело не закрыто, никто жену ювелира за границу не выпустит. Она же свидетель. А сейчас у вашей власти есть право прятать свидетелей.

–  Да, в этом твой Пехлеван прав. Мне устраивали очную ставку с ней, хотя смысла в этом я не видел. Я и саму жену ювелира до очной ставки не видел. Но она утверждает, что узнала меня. Вопила и волосы на себе рвала. Пыталась мне нос то ли оцарапать, то ли откусить, я не понял. Не знаю только, где она могла меня видеть… Темно же было. В комнатах, где стреляли, ни ее, ни детей не было. Из окна в темноте? Так мы в дополнение столько дыма напустили, что прицел собственного автомата не увидишь. Я так следователю и объяснил, но он это даже записывать не стал.

–  И за это ты его пристрелил?

–  Ошибаешься, молодой человек. Я в следователя не стрелял. Я во время побега вообще никого не убивал. За меня всех, кого следовало убить, убили. Боялись, что я передумаю.

–  Рассказывай… Подполковник сам сказал, что ты и следователя, и трех вертухаев «положил». А потом к нему приехал.

Это было для меня не самой приятной новостью. Оказывается, в деле присутствует некий подполковник. Речь могла идти только о Лагуне, поскольку между мной и пленником больше никаких офицеров в данном звании не пробегало. Только сам Пехлеван представился мне подполковником полиции. Но сейчас речь явно шла не о нем. Пехлеван вообще не должен был даже знать о том, что происходило в «Рейндж Ровере» старшего следователя Ласкина. А если бы и узнал каким-то невероятным образом, то уж никак не стал бы рассказывать об этом простому бандиту из своего отряда.

Сразу несколько фактов связались у меня в голове и образовали одну логическую цепочку, причем, как мне показалось, настолько крепкую, что на ней можно было без риска слона водить. Выходило, что Лагун каким-то образом оказывался связан этой самой цепочкой с Пехлеваном. И не только сам подполковник, но и, возможно, весь его отряд. По крайней мере, одним из крупных звеньев цепочки виделся мне майор Полтора Коляна. Это он сунул пленнику нож в рукав, чтобы избавиться от меня. Знал об этом Лагун или не знал, по большому счету значения не имело.

Тем не менее, сомнений в том, что майор и подполковник были заодно друг с другом и, скорее всего, связаны какими-то интересами с Пехлеваном, у меня уже не возникало. Но я не понимал, что за цели преследовал подполковник, чего он хотел добиться, снова отправляя меня на ферму вместе с пленником и предлагая его застрелить. Прояснить ситуацию мог только мой пленник. Вопрос был только в том, как заставить его это сделать. Мысль у меня все же промелькнула, но пока она была далека от своего воплощения. Тем не менее я отчетливо осознал, что без помощи извне мне будет обойтись намного труднее – точно так же, как самостоятельно выбраться из СИЗО было крайне сложно. Эту помощь следует попытаться найти, хотя обойтись без нее, если поиск не увенчается успехом, тоже можно. Но этот путь менее рациональный…

* * *

–  Ладно, значит, идти сейчас искать Пехлевана ты не желаешь?

–  Не желаю, – сказал Илдар твердо.

–  А дом у тебя большой?

–  Я свой дом достроить не успел. Ушел в горы. Да и не на что было достраивать. Живу пока в доме отца. И жена моя там же, и сын.

–  Вот я и спрашиваю… Туда идти хочешь?

–  Туда. Если ты отпустишь.

–  А у отца дом большой?

–  У отца дом большой. Нас было семеро сыновей и четыре дочери. Кроме меня, все братья дома себе уже построили. Отдельно живут.

Я встал, подошел к Илдару со спины и разрезал веревку тем же самым ножом. Он размял затекшие руки, не поворачивая в мою сторону головы, но сидел в напряжении, словно ждал удара сзади. Я, впрочем, не собирался бить даже спереди.

–  А в гости ты меня не пригласишь?

Илдар обернулся через плечо и посмотрел на меня внимательно. Глаза у него оказались неожиданно умными, насколько я сумел рассмотреть его лицо в темноте.

–  Что молчишь? – настаивал я.

–  Не побоишься? – спросил он с любопытством.

–  А мне чего бояться? – возразил я спокойно. – Ваш закон запрещает обижать гостя. Или сейчас уже на закон внимания не обращают? Забыли?

–  Обращают. Не забыли, – ответил Илдар. – Отец любого гостя примет. Даже врага не тронет. Но сейчас мы не о том говорим. Отец-то примет, только вот чего от такого гостя ждать, я не знаю. Боюсь привести в дом отца плохого человека.

–  Я в других подлости не люблю и сам человек не подлый. Можешь в этом на меня положиться. Так что, возьмешь с собой?

–  Если не боишься…

–  Не боюсь. А что за новая сторона дела? О чем ты говорил?

Илдар криво улыбнулся. Настолько криво, что это даже в темноте было хорошо видно.

–  Отец у меня человек непростой. Многие его не выдерживают. Он поговорить любит. Но по-русски разговаривать не пожелает. Хорошо умеет, он когда-то МГУ закончил, но не пожелает.

–  Почему?

–  Он тебе сам объяснит. У него свои взгляды на жизнь. Он же философ. Закончил, я говорю, философский факультет МГУ. Но тогда ему больше бороться нравилось, чем философствовать, и он еще в институт физкультуры поступил. И тоже его закончил. А вот на старости лет решил снова философом стать, много говорит. Мне переводить придется. Выдержишь?

–  Я выносливый.

–  Не понимаю только, что тебе в селе надо…

–  Я твою трубку себе сразу, к сожалению, не взял. Она, наверное, у Лагуна или у Полтора Коляна осталась. А мне свою иметь пора. Хотя бы домой позвонить, сообщить, что я жив и умирать не собираюсь. У вас продают? И sim-карту тоже нужно. Можно в селе купить?

–  Можно, нет проблем. Но только днем.

–  А денег взаймы дать можешь? На самую простенькую трубку и на все остальное. Жив останусь, верну. Я, сам понимаешь, из СИЗО вышел с пустыми карманами.

–  Тоже нет проблем. Но мне сначала следует у отца разрешения спросить. Все-таки дом его, и я не могу приводить в него кого угодно.

Это была для меня прямая возможность угодить в ловушку. Но мне хотелось верить, что горцы не забыли законы гостеприимства. И я решился поверить, хотя и про осторожность забывать не собирался.

–  С фермы дорога в село прямая?

–  Прямая. Полтора километра до крайнего дома, заблудиться негде.

–  Вот там меня и встретишь через полтора часа. У крайнего дома…

–  Дом пустой стоит. Там крыша провалилась. Я в доме буду, чтобы внимания не привлекать. Увижу тебя в окно, выйду.

Еще одна опасность, причем очевидная. Так на засаду нарваться – пара пустяков.

–  Хорошо, согласен. Иди…

–  Ты здесь останешься? – поинтересовался он с некоторым недоверием в голосе.

–  Схожу на базу, посмотрю, как там подполковник себя чувствует.

–  Не ходи… – неожиданно для меня не предупредил, а попросил Илдар.

–  Почему? – не понял я.

–  Тебя там убьют.

–  Ты уверен?

–  Они обсуждали, как это лучше сделать. Майор хотел за тобой пойти. Подполковник побоялся, что ты заметишь и убьешь его. Договорились убрать тебя, когда ты вернешься. Когда спать ляжешь. Тебе хотели какое-то снотворное подсунуть, чтобы ничего не слышал.

–  Наверное, это возможный вариант, – согласился я. – Только не совсем понимаю, за что меня убивать.

Илдар хмыкнул.

–  За то, что ты майора на руках поборол.

–  Повод убедительный. А если серьезнее?

–  Ты влез в дела, которые тебя не должны касаться. Тебя планировали использовать в других целях. Но ты влез. Значит, сам виноват. Хотя подполковник еще не совсем уверен, что ты что-то понял. Но он такой человек, которому хватит одного подозрения, чтобы с тобой покончить. А еще хуже майор. Он внешне добрый, но подлый. Его больше опасаться следует.

–  А ты? Тебя за что убить решили?

–  Если бы меня хотели убить, мне не сунули бы в рукав нож.

Какая наивная самоуверенность! С такой самоуверенностью в его возрасте можно смело в школу в первый класс отправляться.

–  Нож тебе в рукав, мальчик, сунули потому, что надеялись на мою злость. Я, по мнению майора, наверняка должен был разозлиться и уложить тебя на месте. Дополнительный, так сказать, стимул. Сам майор – если он такой, как ты говоришь, – наверное, так и поступил бы на моем месте. И потому дал тебе оружие. Ты – лишний. А обо мне он судил по себе. Кроме того, меня попросили только отвести тебя подальше от базы и пристрелить. Я мог бы даже не дать тебе возможности достать нож, потому что постоянно шел сзади. Пуля в затылок, и все. Я – человек без кавказских комплексов. Это твои предки предпочли целую войну проиграть, но не выстрелили Шамилю в спину… Кстати, твои современники об этом правиле забыли. Мне много раз в спину стреляли, только бронежилет и спасал. И я не постеснялся бы выстрелить тебе в затылок.

Илдар пожал плечами и задумался. Но, кажется, понял, что и он тоже был приговорен, и это заставило его прикусить язык. Мне же, однако, требовалось другое – чтобы язык его, наоборот, развязался. А уж выловить из множества слов нужные я сумею. Это наука не слишком сложная…

* * *

Предупреждение пленника – вернее, уже бывшего пленника, поскольку я его освободил и не собирался снова связывать, – не сильно меня удивило. Я уже сам предполагал нечто подобное, хотя откровенно враждебных действий со стороны людей, вытащивших меня из СИЗО, честно говоря, не ждал. Если вытащили, значит, я им был нужен и меня намеревались использовать в каких-то своих целях. В каких – это тоже было для меня загадкой, но я мог хотя бы предположить, что Лагуну требовался мой боевой опыт. Это наиболее вероятно, потому что остальные бойцы его отряда такого опыта, как мне показалось, не имели или имели слишком мало. Но, очевидно, я оказался весьма неуклюжим человеком и каким-то боком невзначай коснулся того, чего касаться был не должен. При этом сам я едва заметил, что вторгся на чужую территорию, и не совсем понимал, с чем столкнулся. Это было самым досадным, потому что даже минимум информации позволил бы мне предпринять какие-то контрмеры, обезопасить себя. Но открывать передо мной карты не желал даже Илдар, хотя должен был бы, как мне казалось, – хотя бы из чувства простой человеческой благодарности. Допускаю, что благодарность он почувствовал, тем не менее не открылся. И давить на него было бесполезно. Ему следовало самому осознать свое положение приговоренного, только тогда он сможет пойти на откровеность. Пока же Илдар своего положения не осознает, он будет тешить себя надеждой на прощение со стороны Пехлевана.

То, что мой персональный вопрос тоже связан с Пехлеваном, я интуитивно улавливал. Открыться передо мной значило бы для Илдара предать своего командира. А мой бывший пленник по натуре своей предателем не был. Я вообще-то, хотя уже несколько лет воюю с представителями разных народов Северного Кавказа, далек от мысли, что все они плохие люди и бандиты. Да, те, которые подались в города и области срединной России, чаще всего таковыми и являются. А те, кто остались на своей земле, совсем другие. Я воевал с ними и уважал в них врагов. Точно так же и с Илдаром. Уважать ведь можно не только того, кто является для тебя равным противником, – нет среди бандитов боевиков, равных офицерам спецназа ГРУ, уровень подготовки совсем иной. Тем не менее характер горцев мне всегда импонировал. И я знал, что не смогу силой выбить что-то из Илдара. Поэтому даже не пытался. Ему требовалось самому, без назойливой подсказки, но при аккуратном подталкивании в нужном направлении созреть до сотрудничества со мной. И я надеялся, что он созреет еще до того, как станет поздно.

Не надеясь получить однозначные ответы, я, тем не менее, вроде бы между делом спросил:

–  Скажи, Пехлеван сам за компьютером работает или спеца держит?

–  Кто тебе сказал, что Шахмардан Саламович когда-то видел компьютер в глаза? – вопросом на вопрос ответил Илдар.

Это было очень интересно. И подтверждало мою мысль о том, что обязательство Пехлевана поделиться со мной награбленным было высказано в Интернете лично подполковником Лагуном. Ну если и не лично, то через доверенного компьютерщика из его отряда.

Все начало вставать на свои места, согласно значению каждого факта в моей судьбе. Но не все места были еще заполнены. Мне следовало сложить цельную мозаику, чтобы иметь неоспоримые доказательства. Доказательства – это главное. Сами по себе факты еще ничего не значат, пока они не подкреплены доказательствами. Факт – мячик на полке, он круглый и норовит скатиться в любом направлении. А доказательства его подпирают и скатываться не позволяют…

* * *

Утверждению Илдара я внял, но от желания показаться на базе отряда подполковника Лагуна не отказался. Мне следовало удостовериться в своих подозрениях и проверить слова бывшего пленника. Сам он ушел в ночь быстрой походкой, уже не шлепая ногами, как гусь, – значит, умеет ходить нормально. Я успел заметить, как он дважды оборачивался, пока темень не скрыла его фигуру полностью.

А погода начала портиться. Небо к утру стали затягивать тяжелые тучи. Я предполагал, что они несут снег. Пора бы уже по времени года. Хотя и не к месту, если исходить из моего положения. Снежный покров всегда предполагает следы, а оставлять за собой цепочку отпечатков мне было нельзя. Хорошо еще, если придется идти в сам снегопад, тогда снег заметет следы. А вот если после него – дело может обернуться гораздо хуже.

Мне следовало завершить свои дела и вернуться до начала снегопада. И я, помахав рукой в темноту, в которой скрылся Илдар, побежал в обратном направлении. Я хорошо помнил: Лагун сообщил мне, что для меня привезли документы. И мне хотелось бы эти документы получить, а потом уже попрощаться с самим подполковником и с его гигантом-майором. Впрочем, с последним я желал бы попрощаться по-особому. Отдельных планов я не строил и рассчитывал на привычку действовать, исходя из обстоятельств. Такая тактика меня еще никогда не подводила. Главное – знать задачу. А выполнять ее следует так, как будет возможно.

На подходе к зоне досягаемости видеокамер я перешел со стремительного передвижения на легкий бег. И внимательно смотрел по сторонам. Засады я, честно говоря, не опасался, но помнил, что в отряде есть сапер, и вполне допускал, что он получил конкретную задачу, поскольку должен был знать, каким путем я буду возвращаться. Сам же предупредил, что вернусь тем же маршрутом, которым уходил.

Определить место, где лучше всего установить мину, не сложно. Я сам установил бы ее именно в таком месте. И потому натяжитель мины увидел вовремя. Значит, Илдар был прав, хотя тоже лишь отчасти. Лагун и Полтора Коляна решили, что возиться со мной не стоит, и просто послали сапера на мой обратный маршрут. Увидеть провод натяжителя можно только тогда, когда ожидаешь увидеть его именно здесь. Я ожидал – и увидел. И переступил через него, чтобы продолжить путь.

Сам я в подобной ситуации действовал бы иначе – протянул бы простой провод, не ведущий к мине, а саму мину взрывал бы вручную с помощью дистанционного пульта. Мой противник, переступив через натяжитель, обязан был бы расслабиться, посчитав дело сделанным. Но, насколько я оценил квалификацию бойцов отряда Лагуна, они на такое не способны. Просто не додумались бы, будучи уверенными в том, что я их натяжитель не замечу.

Тем не менее я удвоил внимание и предварительно, перед тем как пройти еще пару десятков метров, осмотрел в тепловизор бинокля окрестности. Наблюдатель с пультом в руках обязан был бы «светиться» в тепловизоре. Однако наблюдателя не было. А в поле зрения видеокамер вообще не было смысла ставить мины – там взрыв имел бы очень незначительный сектор разброса осколков, поскольку с разных сторон меня прикрывали камни.

Так, выдержав этот нервный переход, я добрался до ворот. Калитка при моем приближении широко распахнулась. За ней, словно приглашая меня, стояли подполковник Лагун, Полтора Коляна и еще два бойца.

–  Удачно сходил? – спросил подполковник еще до того, как я ступил во двор.

–  Относительно… – сказал я, шагая вперед. – Впрочем, все в мире относительно. Как успех, так и неудача…

–  Философ, – сказал Полтора Коляна, широко улыбаясь, и положил руку мне на плечо. – Пойдем, обсудим ситуацию.

Я сразу почувствовал, как он двумя пальцами пытается подцепить ремень моего пистолета-пулемета. И легким движением плеча его руку сбросил.

–  Обниматься – потом. Времени для этого у тебя будет достаточно.

–  Пойдем, – приказным тоном произнес подполковник Лагун и двинулся первым…

Глава пятая

Мы сразу прошли в кабинет подполковника. Два бойца, что встречали меня у калитки, последовали за нами, но в кабинет не вошли. Все время короткого пути я спиной чувствовал их напряжение, хотя меня и этих бойцов разделяли еще и широченные плечи майора.

Я с размаху плюхнулся на стул, показывая свою усталость.

–  Майор, бегать ты, я полагаю, не умеешь. Но я не заставлю, не волнуйся… – Полтора Коляна поморщился от моих слов и переглянулся с подполковником. – А вот тяжести таскать со своей комплекцией можешь. Готовься. Оставь здесь бронежилет. Сейчас я чаю попью – и побежим. Александр Игоревич, распорядитесь, чтобы мне чай сделали. Пусть вскипятят воду, принесут стакан и заварку. Я сам себе заварю, как люблю. Ложку пусть не забудут. Сахара побольше. Чай я люблю сладкий. Сильно сладкий.

В действительности я почти не потребляю сахар. Так, разве что чуть-чуть добавлю.

Я командовал так, словно чувствовал свое превосходство в сложившейся ситуации. И это подействовало. Подполковник Лагун хмыкнул, принимая игру, высунулся в дверь и отдал распоряжение одному из оставшихся в коридоре бойцов. По коридору застучали жесткие и, похоже, подкованные каблуки. И как люди с такими каблуками ходят в этом отряде на операции? Я лично с ними ни в один рейд пойти не отважился бы.

Эпизод с чаем был проверкой подполковника и майора на вшивость. Слова Илдара были конкретными, но проверить их следовало. Если бы проверка сработала, все стало бы ясно, и Полтора Коляна можно было бы считать приговоренным.

–  Докладывай, – распорядился Лагун хмуро.

–  Вышли мы с пленником на маршрут. Я его дважды на четвереньки ставил, чтобы окрестности в бинокль осмотреть. Все нормально было. На третий раз у парня стало плохо с головой. Он откуда-то вытащил нож. Плохо, значит, я его обыскивал… Разрезал веревки, пытался меня ударить.

–  Пытался или ударил? – спросил Полтора Коляна.

–  Этот пленник был обучен на уровне некоторых майоров, не лучше, – глядя на подполковника, сказал я. – Сказалась разница в обучении. От удара я ушел и тут же пустил ему пулю в голову. Девять миллиметров с головой никак не уживаются…

Я помнил, что один выстрел я сделал. Следовательно, прокола здесь быть не могло.

–  Тело где? – спросил Лагун.

–  Оттащил с тропы в скалы. Мыши и птицы съедят, к весне один скелет останется. Я видел в скалах гнездо – наверное, вороны. Для них это лакомство.

–  С этим все понятно. Можно было и не тащить его так далеко, скал и поближе множество. Дальше что? – спросил Лагун.

–  Дальше двинулся к ферме. А там уже никого нет. Пусто. Хватились, когда часового не нашли, и сразу снялись. Судя по следам, разделились на две группы. Большая часть ушла в село, меньшая – в армейских башмаках, как и полагается, только один человек в кроссовках был, – ушла в сторону дальних скал. Как я помню по карте, там есть большой лес. Найдут, где спрятаться.

Про кроссовки я на ходу придумал. Маленькая деталь всегда выглядит впечатляюще при докладе, хотя и не несет никакой смысловой нагрузки.

–  Дальше… – потребовал подполковник Лагун, понимая, что пока я еще не рассказал ни о чем таком, что позволяло бы мне вести себя с неприкрытой наглостью.

–  Дальше я прошел по следам одной группы, но недалеко, потом двинулся по следам другой, в сторону села, и наткнулся на трех бандитов. На одном из них была ментовская «камуфляжка», и мне показалось, что я видел его рядом с Пехлеваном во время атаки на дом ювелира. Это было интересно, и я решил понаблюдать. Шли из села, намереваясь догнать группу, ушедшую в сторону лесистых скал. Явно торопились, как будто убегали от кого-то. Оглядывались. Поочередно двое несли длинный и узкий сейф. Не настоящий сейф, а из тех, что называют оружейными, для охотничьих ружей. По идее, этот сейф должен быть легким. У меня дома такой стоит. Один человек может взвалить его на плечо и утащить. Но здесь несли парой. За время моего наблюдения свободный бандит сменил ведущего, потом следующий сменил заднего. Потом отдыхающий сменил нового ведущего. Смешанный график смен. Но груз, как мне показалось, тяжелый. Не знаю уж, что там, ключа у них с собой не оказалось.

Я не случайно сказал про оружейный сейф. Вспомнилось, что подполковник Лагун накануне разговаривал с кем-то по телефону и говорил про такой же сейф. Поэтому я и сделал его «главным действующим лицом» своей пьесы.

–  Ты его куда-то поближе перетащил? – спросил подполковник Лагун, явно заинтересованный моим рассказом. Настолько заинтересованный, что стал нервно шевелить пальцами обеих рук, словно разминал их.

–  Товарищ подполковник, я не родился в семье потомственных грузчиков и поэтому попросил бандитов отнести его поближе к базе.

–  Где сейчас сейф? – спросил Лагун напрямую.

В дверь постучали и вошли, не дожидаясь приглашения. То были те самые два бойца, что провожали нас от калитки до кабинета. Они принесли электрочайник с кипятком, початую пачку чая и банку с сахарным песком, молча поставили все это на угол стола. Лагун зачем-то встал, но сделал это неуклюже и уронил банку с сахаром. Та разбилась, сахар рассыпался. Манипуляция была проведена неумело и явно нарочито. Я прочитал ситуацию без труда – в сахарный песок было что-то подсыпано, но планы подполковника изменились, и поэтому он милостиво решил продлить мое существование в его отряде еще на некоторое время. Спасибо, товарищ подполковник. Я взамен окажу вам другую любезность – не приглашу вас лично сходить за сейфом, хотя сначала намеревался.

–  У меня есть сахар, – успокоил меня Лагун. – В тумбочке початая пачка. Майор, достань…

Это был сигнал майору успокоиться и не предпринимать необдуманных действий.

–  Убрать, товарищ подполковник? – спросил один из бойцов, кивая на осколки и на рассыпанный сахарный песок.

–  Позже. Когда мы закончим…

Бойцы вышли.

–  Где сейчас сейф? – повторил подполковник Лагун очень волнующий его вопрос.

Я сделал естественный вывод: Александр Игоревич совершенно не доверяет Пехлевану, тем не менее плотно с ним сотрудничает и надеется не позволить тому обойти себя, сам при этом намереваясь крупно обмануть партнера. Пехлеван, скорее всего, тоже не доверяет подполковнику и действует теми же методами. Для меня это просто счастье. Я имею возможность играть на нужных струнах, чтобы направлять действия своих противников и при этом не показывать им, что я – противник обоих.

–  В скалах лежит. Камнями привален, чтобы кто случайно не поднял… – объяснил я с присущей мне от рождения наивностью.

–  В каких скалах? – рассердился Лагун и, кажется, даже заволновался. Клюнул то есть на мою приманку.

–  Там… – махнул я рукой и улыбнулся, радуясь, что попал, что называется, «в точку». Майор тоже переступил с ноги на ногу, отчего под ним возмущенно скрипнули половые доски. Наверное, и он волновался.

–  Где? – не унимался подполковник.

–  Ну, говорю же – там. В скалах, Александр Игоревич, адресов не существует. Там можно только пальцем показать.

Я чуть было не сказал уставное «товарищ подполковник», но вовремя спохватился. Это, впрочем, было не слишком трудно, потому что я уже не мог относиться к Лагуну как к своему командиру, но вполне имел право рассматривать его как противника, причем противника коварного, от которого следует ожидать удара в спину.

–  А те трое, что сейф несли… – спросил майор. – Они где?

–  Под сейфом. Я их связал, потому что идти не хотели. Идти-то, честно говоря, они шли, но вот тащить сейф уже отказались. Оно и понятно, им в другую сторону было приказано тащить. А они своего командира уважают и боятся. Ругались на меня сильно – и ни в какую… Я чуть-чуть злоупотребил, объясняя, что ругаться нехорошо. Потом связал руки и ноги, одного привязал к другому, другого – к третьему, положил на землю, сверху сейф, а поверху еще камней наложил, чтобы не встали. Надеюсь, наш майор и камни разберет, и сейф принесет. А я уж как-нибудь пленников доставлю. Без сейфа это проще.

Подполковник Лагун посмотрел на Полтора Коляна. Тот согласно кивнул.

–  Наш майор принесет. Я еще пару человек выделю.

–  Это уже лишнее, – сказал я. – Не люблю большой толпой ходить. От силы одного в помощь, и хватит. Готовься, майор…

Я положил в стакан с чаем несколько кусочков сахара, размешал и сделал несколько глотков. Чай уже остыл, был противно-сладким, но я пересилил себя и выпил.

–  Я готов, – сказал Полтора Коляна.

–  Бронежилет только оставь. Лишняя тяжесть, сейф в нем таскать несподручно.

Я представил себе, как бью это большое сильное тело, прикрытое бронежилетом, и отбиваю себе кулаки. Конечно, бить по бронику я не стал бы, тем не менее настоял на своем. Полтора Коляна, правда, и не упорствовал. А я снял с плеча ремень пистолета-пулемета, выделенного мне Лагуном.

–  Александр Игоревич, помнится, обещал мне мое оружие выдать. И документы – личные и на оружие. Я бы сразу и вооружился.

–  Принеси, – приказал Лагун майору. – И бронежилет сними, Василий Андреевич правильно подсказывает. Это недалеко?

–  За сорок минут справимся. Это в оба конца. От силы пятьдесят.

* * *

Я получил главное – информацию, подтверждающую слова Илдара. Кроме того, приобрел документы на имя своего двоюродного брата, но с моей фотографией, и оружие – точно такой же пистолет-пулемет «ПП-2000», как и у подполковника Лагуна, только вместо одного маленького – два больших магазина, каждый из которых имел по сорок четыре патрона. Бронебойные я брать не стал, считая их ненужной и громкой роскошью, поскольку попасть человеку в бронежилете в голову всегда сумею. Но глушитель навернул сразу, хотя он удлинял оружие и делал его менее удобным при переноске. И бронежилет снимать не стал, в отличие от Полтора Коляна.

Подполковник Лагун торопил нас и откровенно волновался. Я уже давно заметил, что в минуты волнения Лагун поигрывал одновременно всеми пальцами на обеих руках. Сейчас, когда Александр Игоревич вышел проводить нас за ворота, пальцы его «играли» особенно интенсивно. В подкрепление майору Лагун выделил бойца по имени Володя, который погоны не носил даже в помещении, когда их носили другие. Но бронежилет и он по настоянию Полтора Коляна оставил на базе. Видимо, майор намеревался время от времени перекладывать тяжелый груз на плечи напарника.

–  Готовьте отмычки, Александр Игоревич, – предложил я подполковнику, продолжая свою игру. – Ключа к сейфу у бандитов не было.

–  Отмычки у нас есть, целый набор, – вздохнул подполковник. – Только пользоваться ими никто не умеет. Зато «болгаркой» владеет любой. Справимся.

–  Похоже, вы своих людей в монтажном управлении набирали, – сказал я. – «Болгарка» сильно шумит и много пылит. Я с отмычками справлюсь. Готовьте.

–  Приготовлю, связка у меня в столе. Удачи вам…

–  Удачи нам, – согласился я, делая ударение на слове «нам».

Сразу за воротами я, не церемонясь и не обращая внимания на звания, дал команду достаточно категорично и резко:

–  Вперед, бегом, в хорошем темпе. Отстающих буду подгонять пинками.

Наверное, майор с напарником были необоснованно высокого мнения обо мне. И чистосердечно по глупости верили, что я способен дать пинка отстающему, потому что оба ломанулись в темноту, как танки, чтобы такого унизительного наказания избежать. Я не отставал, хотя пинать их, честно говоря, не собирался, только мысленно возмущался тем, как тяжело и громко дышал Полтора Коляна. Хотя, в принципе, удивляться было нечему. Попробуй-ка, потаскай бегом такую тушу – конечно, задохнешься, даже если эта туша принадлежит тебе самому. Ему бы бегать в таком темпе по шесть часов в день, тогда, может, слегка «подсушился» бы и дышать стало легче.

Местность просматривалась с базы на небольшом участке, доступном видеокамерам. Мне, в принципе, уже не было до них дела, как и до всего отряда подполковника Лагуна, возвращаться в который я не намеревался. Но на всякий случай соблюдал осторожность, потому что ситуация всегда может повернуться самым непредсказуемым образом. Действовать не спешил, хотя так и подмывало показать Александру Игоревичу, что я оставил его в дураках. Подполковник наверняка провожал нас взглядом в монитор и все видел в инфракрасном изображении. Но я сдержал свой порыв, тем более что закон военного разведчика гласит: чем меньше ты появляешься перед объективами фото– и видеокамер, тем лучше. А когда тропа запетляла в скалах, видеокамеры нас уже не видели. Но я все равно не торопился. Мало ли какую вылазку решит предпринять Лагун и может натолкнуться на тела… Тогда он все поймет. Гораздо интереснее оставить его в надежде, что все завершится благополучно. Пусть мучается, пусть думает, что сейф существует, пусть ждет и просчитывает варианты, не понимая, почему посланные им люди не вернулись.

И только тогда, когда скалы стали сходить на «нет» и мы приблизились к месту, где был протянут натяжитель от мины, я догнал отставшего напарника Полтора Коляна и, как обещал, с невыразимым удовольствием дал ему основательного пинка. Такого пинка, от которого он растянулся на тропе. Я даже не остановился, наступил ему пониже спины и нажал на спусковой крючок пистолета-пулемета. Предохранитель я заранее перевел в режим одиночного выстрела. Ствол смотрел прямо в шейный позвонок. Глушитель был хороший, и майор даже не услышал звука выстрела. Я в пять секунд догнал его, и следующий мой пинок доставил мне удовольствия гораздо больше, нежели первый. Полтора Коляна падал всем своим большим телом очень неуклюже, демонстрируя, что падать совершенно не умеет и вообще своим неслабым телом владеет скверно. Даже повернуться на спину майор не спешил, уткнувшись лицом в землю и пытаясь перевести дыхание.

Я остановился, дожидаясь, когда он хоть чуть-чуть восстановится после бега и сможет говорить. Но не забыл поднять оружие майора, упавшее чуть в стороне от него. Полтора Коляна не удостоился пистолета-пулемета и обходился «АКСУ-74». Автомат не армейского образца, и потому по виду оружия трудно было однозначно сказать, к какому ведомству принадлежал отряд подполковника Лагуна. Я для себя эту задачу решить так и не сумел.

–  Поторопись, мне некогда, – потребовал я, вовремя вспомнив про Илдара.

–  Что? – спросил майор, так еще и не разобравшись в ситуации.

И посмотрел на тропу за мою спину, ожидая увидеть там своего напарника. Но в темноте даже с нескольких шагов различить тело среди камней было уже невозможно.

–  А где?…

–  С обрыва сорвался. Накрылся. Только, к сожалению, не взорвался, как та машина, которую ты здорово с обрыва толкал. Где тело моего бедного брата было. Но ты-то точно взорвешься, если не будешь вести себя правильно. Я тебя заставлю парочку гранат проглотить. И взорвешься…

Полтора Коляна, кажется, что-то понял, и взгляд его из устало-недоуменного стал злым и жестким. Разговаривать он, кажется, совсем раздумал.

Я наставил ствол пистолета-пулемета ему в лоб.

–  Будем беседовать?

Он молчал и на ствол внимания не обращал. Трусом майор не был и за жизнь не цеплялся. Или просто здраво оценивал ситуацию. Понимал, что ничего хорошего ему ждать не приходится. Но из положения «лежа» перешел в положение «сидя», уперев в землю растопыренные руки. И даже попробовал, насколько прочно руки упираются в землю.

–  Похоже, ты себе язык отлежал? Это бывает, – усмехнулся я. – Еще раз спрашиваю: побеседуем или сразу пристрелить тебя?

–  Стреляй сразу, потому что ничего нового я тебе не скажу. Зачем вообще что-то говорить покойнику? Ты сам еще не понимаешь, что давно уже покойник. И официально, в настоящем, – и в недалеком будущем, уже под своим вторым именем. Я бы на твоем месте прощение вымаливал, а не кормил людей гранатами.

Майор говорил спокойно, без каких-то особых эмоций, но я заметил, как он слегка пошевелил ногой, намереваясь подобрать ее под себя и пробуя готовность мышц отозваться на команду мозга. Мышцы, однако, следует проверять напряжением, а не шевелением. Полтора Коляна даже этого не умел.

–  По существу вопроса ты, значит, разговаривать не хочешь… – заключил я.

–  Куда уж больше – по существу… Я тебе самое главное сказал… А об остальном тебе другие скажут. Посмотри себе за спину, и все поймешь…

Майор был плохим бойцом, но, наверное, хорошим актером, потому что произнес он последнюю фразу вполне убедительно. Он просто не знал, с кем имеет дело. Человек с недостаточной психологической подготовкой при этих словах, сказанных вполне убедительно, обязан был бы обернуться. Но я и психологически был подготовлен и имел боевую подготовку, соответствующую своему недавнему положению офицера спецназа ГРУ. Следовательно, контролировал все звуки и ощущения, что могли бы прийти из-за спины. И был уверен, что там никого нет. Но обернуться все же очень хотелось. Поэтому я просто выстрелил, как и прицеливался, в лоб майору, снова переведя его из положения «сидя» в положение «лежа», а потом все-таки обернулся с одновременным быстрым шагом в сторону. За спиной никого не было, и шаг в сторону был лишним…

* * *

Нет, шаг в сторону лишним не оказался, потому что он позволил мне увидеть установленную между двух камней мину «МОН-50». Именно натяжитель этой мины я перешагивал недавно. Но натяжитель был метров на десять дальше по тропе. А мина, поскольку «МОН-50» имеет направленное действие, должна была поразить осколками большой участок тропы. Значит, устанавливали ее не только для меня, но и для тех, кто может двинуться сюда большой группой. Для одного человека можно было выставить ее даже рядом с натяжителем.

Соблазн переставить натяжитель был велик. Так переставить, чтобы взрыв накрыл идущих с базы бойцов отряда подполковника Лагуна. Но я знал, что сапер из меня далеко не самый лучший, а заниматься таким опасным делом в темноте было бы рискованно даже для опытного спеца. Поэтому я ограничился вздохом сожаления. Пусть мина стоит так, как ее выставили. А я не стал терять времени, вернулся, обыскал сначала напарника майора, забрал его телефон, деньги и документы, снял с автомата затвор и спрятал под камень, а сам автомат забросил подальше. Потом точно так же, и с теми же целями, проверил карманы Полтора Коляна. Брать деньги у убитых в моем положении не является мародерством, поскольку они могут мне понадобиться при обстоятельствах, которые я предвидеть не в силах. Хотя бы купить новую sim-карту для одной из двух трубок, которые вдруг у меня оказались. Выбрасывать второй аппарат я не стал, поскольку не имел зарядных устройств к ним, и, если один разрядится, второй может еще поработать.

Тела с тропы я оттащил в скалы, где сразу найти их будет трудно. Полтора Коляна был тяжелым, но я и с ним справился. Потом снял с пояса майора небольшой фонарик и тщательно осмотрел тропу, убирая следы. Большие пятна крови прикрыл камнями и присыпал сухой землей. Кажется, следов не осталось. Опытный следопыт все равно их найдет, но таких в отряде Лагуна, кажется, не было.

Я легко вспомнил номер телефона начальника штаба своего батальона, являвшегося по совместительству и командиром сводного отряда спецназа ГРУ, к которому был прикомандирован мой взвод в Дагестане. Время уже приближалось к восьми, хотя светать еще не начало, но в сводном отряде, как я понимал, давно был объявлен «подъем». В спецназе ГРУ восемь утра – разгар рабочего дня. Или дня боевого, в зависимости от ситуации, в которой находился отряд. Значит, мой звонок никого разбудить не должен.

Но позвонить я не успел, потому что подозрительный звук с тропы заставил меня метнуться за камень. И вовремя. На тропу выходила большая группа. Это была явно не армейская колонна – армейцы таким порядком не ходят, у них вообще не приветствуется движение толпой. Так ходят только необученные бандиты. Смотреть мне приходилось снизу вверх под углом градусов в сорок, и на фоне неба я сумел увидеть, что их чуть больше десятка, точно я не считал. Двигались они явно в сторону базы. Значит, подполковник Лагун не напрасно выставил свою мину. Группа приближалась к натяжителю.

Мое положение на вынужденном наблюдательном пункте тоже было не самым лучшим. Хотя «МОН-50» и разбрасывает осколки в строго определенном секторе, равном пятидесяти четырем градусам по горизонту с высотой поражения от пятнадцати сантиметров до четырех метров и дальностью поражения в пятьдесят метров, но и тыльная сторона мины тоже опасна на расстоянии, как говорится в инструкции, до тридцати пяти метров. И хотя практика показывает, что осколки корпуса в тыльную сторону не летят дальше пятнадцати метров, а я находился от мины метрах в двадцати, все же лучше было поберечься, потому что даже незаряженное ружье раз в жизни стреляет. Но перебираться за другой камень было уже опасно: бандиты могли заметить меня и остановиться. Поэтому я выбрал самый критический вариант: дождался, когда идущий впереди споткнется о натяжитель, и перепрыгнул за другой камень уже в самый момент взрыва мины. Это меня, может быть, и спасло, потому что нечто тяжелое над моей головой, едва не коснувшись ее, все же пролетело. Когда я поднял голову, на тропе уже никого не было. Более пятисот осколков-шариков легко смели с тропы десяток бандитов. Но, чтобы не получить пулю в спину, необходимо было проверить, остался ли кто в живых. И я двинулся вверх по тропе.

Мина была начинена множеством осколков. Каждому из двенадцати бандитов в узком пространстве между скалами их досталось сполна. И прямыми попаданиями, и, наверное, рикошетом от камней, что в таком месте было естественным. Тем не менее, трое еще корчились от боли. Они были в ментовской форме, один из убитых – тоже. Оказывать помощь тяжелораненым в мои планы не входило. Да и возможности такой я не имел, поскольку им нужен был не офицер спецназа, а целая бригада полевых хирургов вместе с операционными, оснащенными по последнему слову реанимационной техники. Вся моя помощь свелась к тому, что я избавил их от мучений. Пришлось истратить еще три патрона. И только после этого, вздохнув с сожалением, потому что всегда жалел убитых молодых парней, на чьей бы стороне они ни воевали, я побежал в уже несколько раз проверенном направлении, то и дело пользуясь биноклем, чтобы не нарваться на неприятность. Но на последней точке осмотра, оказавшись в максимальной близости к стоящей в селе вышке сотовой связи, я остановился. Эти вышки не взрывают даже бандиты, потому что сотовая связь им тоже нужна. А мне в моем положении она была просто необходима…

* * *

Я отошел за скалу и снова достал трубку. Подполковник Громадский ответил с небольшой задержкой, необходимой для того, чтобы вытащить телефон из чехла на поясе. Я даже явственно представил, как Виктор Васильевич достает трубку, смотрит на определитель, видит незнакомый номер, пожимает плечами и поднимает ее к уху.

–  Подполковник Громадский. Слушаю.

–  Здравия желаю, товарищ подполковник, – сказал я, приготовившись начать свою исповедь.

Но Виктор Васильевич сразу поставил меня в тупик, узнав голос и не высказав удивления по поводу звонка.

–  Наконец-то объявился… Меня уж из Москвы замучили требованиями доложить, где ты и что с тобой.

Я подумал вначале, что он меня принял за кого-то другого.

–  Товарищ подполковник, это старший лейтенант Самоваров.

–  Да понял я, Коля, понял, что это ты… Мне медведь еще на ухо не наступил. Где ты сейчас? Докладывай, только коротко, а то у меня люди…

Я начал доклад, что называется, «от печки», то есть с самого начала, с момента, когда меня посетил в спортивном зале мотострелкового батальона Пехлеван. Но подполковник прервал меня:

–  Это все потом, Николай. Напишешь рапорт. Мы себе все примерно так и представляли. И с материалами уголовного дела ознакомились, все твои показания читали. Только вот к тебе нас не допускали, приказ такой был получен. А откуда приказ, мы выяснить не смогли. Знаем, что из Москвы от какого-то высокого и облеченного большими правами руководства. Полагаем, от того же, которому подчиняется подполковник Лагун. Но что это за руководство, никто не знает. Уровень солидный, прикрытие глубокое. Пока не суемся без острой необходимости. Будет необходимость – сунемся. А ты рассказывай о своем настоящем положении. Планы, задачи… Тебя уже пора вытаскивать или еще продолжаешь работать?

–  Продолжаю работать, товарищ подполковник. Мне необходимо добраться до Пехлевана, чтобы оправдаться перед законом. Если доберусь, смогу доказать, что ограбление Пехлеван разрабатывал вместе с Лагуном…

–  Даже так? – удивился Виктор Васильевич. – Это совсем иной поворот дела. Мы предполагали, что Лагуну по какой-то причине необходим был именно ты. Он сделал официальный запрос о твоем переподчинении. Наше командование отказало. Тогда последовал запрос о прикомандировании. Командование отложило решение до окончания твоей командировки. Тогда последовало это дело. Мы знали, что Лагун рядом, и стали проверять. Оказалось, он к тебе на свидание ходил… Нас не пустили, его пустили… Дальше все уже развивалось почти по прямой. Но твоя версия еще интереснее. Какая нужна помощь?

–  Реальная, товарищ подполковник. Реальная и конкретная.

–  Войсковая операция?

Обычно реальными действиями на военном жаргоне именуется именно войсковая операция. Но такого развития событий пока следовало избегать. Операция, конечно, может позволить захватить Пехлевана, но никак не даст возможности доказать мою невиновность и причастность Лагуна к действиям бандита.

–  Никак нет, товарищ подполковник. Мне нужно только организовать прослушивание разговоров Лагуна. Они с Пехлеваном друг другу, как мне кажется, не доверяют, но связь поддерживают и ждут, когда кто-то из них обманет другого. Каждый надеется, что обманщиком будет он. Это пока единственная просьба.

–  Думаю, это удастся организовать. Нужен только номер телефона Лагуна.

Я продиктовал номер.

–  Отлично. Я сейчас же свяжусь с Москвой.

–  Кстати, у Лагуна компьютер, насколько мне известно, задействован в той же системе спутникового контроля. Я не знаю, чьи разговоры он прослушивает, но на первом этапе он собирался посадить меня как раз за этот компьютер.

–  Это возможный вариант. Наши спутники обслуживают практически все спецслужбы страны и ряда бывших союзных республик. Но одно другому не помешает… У тебя все?

–  Лагун знает этот номер, с которого я звоню, и может отслеживать мои передвижения. Нельзя ли как-то заблокировать или ограничить его возможности?

–  Думаю, что можно. Этим я займусь немедленно. Этот наш разговор он прослушать не мог?

–  Не должен еще хватиться. Через пару часов, думаю, догадается, что к чему. Я разговариваю с трубки его майора, которого вынужден был ликвидировать. Лагун будет еще пару часов ждать нашего возвращения, потом отправит группу на поиски. Найдут майора – хватятся и трубки.

–  Двух часов нам хватит. Я сейчас же свяжусь с командующим. Он лично контролирует твой вопрос и сам договорится с управлением космической разведки.

–  Мне, правда, обещал другую трубку Илдар…

–  Это кто?

–  Парень из банды Пехлевана. Я захватил его в плен и должен был по приказу Лагуна расстрелять. Но я отпустил его. Он теперь не может возвратиться к Пехлевану – по крайней мере, я его в этом настойчиво убеждаю. Надеюсь сделать из него союзника. Сейчас пойду в его дом отсыпаться. В ближайшее село.

–  Понятно. Работай. Теперь все?

–  Только вопрос. Как вы догадались, что я на свободе? Вас допустили на опознание тел?

–  Опознать людей в сгоревшей машине было сложно. Но мы уже знали, что твой брат погиб на дороге и тело его пропало прямо из морга. Просто было похищено неизвестными людьми. При этом пострадали сотрудники морга, убит патологоанатом. Был небольшой скандал, возбуждено уголовное дело, но никаких следов выявить не удалось. Мотивов – тем более. Узнали мы про этот случай потому, что московский следственный комитет отправил запрос по твоему поиску, чтобы задать тебе какие-то вопросы. Ты же единственный родственник. И наследник московской квартиры, кстати. А она стоит немало… Нас этот поиск и навел на мысль, что ты жив и пустился в автономное плавание. Дальнейшая проверка оказалась несложной. А уж просчитать ситуацию наши аналитики сумели без труда. Проверили останки тела. Там вместо крови какие-то диковинные препараты, чтобы тело оставалось относительно свежим, не деревенело. Мы сделали вывод. Поэтому я ждал твоего звонка.

–  Понятно, товарищ подполковник. Теперь все ясно, и у меня камень с плеч свалился. Работать будет легче, зная, что имею поддержку. Кстати, этот номер, с которого я звоню, возможно, не мой постоянный. Пока я sim-карту придержу у себя. Если будет новый номер, я вам сообщу. Не удивляйтесь, если определитель покажет незнакомый номер. Местный…

–  Хорошо, Коля. Если у меня будут сведения, буду звонить. До встречи на плацу. Твой взвод тебя ждет. Солдаты отнеслись к ситуации с пониманием, как и высшее командование. Все проблемы можно будет решить. Постараемся решить…

–  Я рад, товарищ подполковник. До встречи на плацу…

* * *

У меня с плеч свалился не просто камень – все Кавказские горы, вместе взятые. По крайней мере, так мне казалось, такое облегчение я почувствовал. И даже не в душе, а натурально, на самом настоящем физическом уровне. И пусть кто-то попробует мне после этого доказать, что мысль не материальна! Ноги стали легче; впечатление было такое, что я по земле не ходил, а почти парил над ней, едва касаясь тропы.

Времени у меня оставалось в обрез, и я бежал легко, не чувствуя напряжения; даже бинокль с тепловизором к глазам прикладывал на бегу. Правда, не забывал перед этим посмотреть, насколько позволял утренний сумрак, вперед на тропу, чтобы не упасть, – бинокль, который мог разбиться, было действительно жалко. Я к нему уже привык и относился как к своему. Для подполковника Лагуна этот бинокль был боевым трофеем… если только действительно боевым. Для меня он тоже стал трофеем. А что касается зарядного устройства для тепловизора, то я не думаю, что у меня меньше возможностей или подобрать подходящее, или сделать его так же, как сделал сам Александр Игоревич. И вообще при моей должности – а я уже не снимал себя с должности командира взвода спецназа ГРУ – такой прибор гораздо более важен и необходим, чем его прежнему обладателю, который держал его в сумке под кроватью.

Я бежал легко и быстро, не чувствуя усталости даже оттого, что тропа то круто бросалась вниз, то не менее круто взбиралась в гору. Но об осторожности не забывал. И в нужный момент, когда, по моим расчетам, я находился уже в непосредственной близости от села, скорость сбавил и бинокль стал поднимать чаще.

Расчеты меня не подвели. Это я понял, поднявшись на очередной скалистый холм, с которого увидел само село. Вернее, еще не село, а многочисленные, разбросанные на большом пространстве огни. Село в самом деле было большое и освещало часть неба, как и любой населенный пункт. Не разглядывая в бинокль улицы, я прозондировал с помощью тепловизора только свой предстоящий путь, не увидел опасности и снова побежал, чтобы успеть к крайнему от дороги дому раньше, чем туда доберется Илдар. Мне хотелось не ошибиться в парне, хотелось верить в то, что он стоящий человек и придерживается норм поведения, выработанных его предками. Если я попросился к нему в гости, он обязан проявить гостеприимство и даже должен защищать меня, если кто-то посягнет на мою жизнь, будь это сам Пехлеван. К сожалению, современные горцы часто забывают старые правила. Поэтому об осторожности забывать нельзя никогда.

Остаток пути я пробежал быстрее. Во-первых, бежать под гору легче, чем наоборот; во-вторых, ощущение близкого финиша обычно добавляет скорости. И только уже в трех десятках метров от села, когда стали видны силуэты домов, я остановился и снова взялся за бинокль. Тепловизор снова не показал опасности, поэтому я сразу двинулся к забору. Он был невысоким, до уровня моей груди, сложенным из слоистого камня-слюдяника. Но вместо связующего материала использовался не цемент, а глина, которой здесь больше, чем земли. Поэтому прежде чем перебраться через забор, я потрогал его руками, проверяя устойчивость. Камни держались крепко. И я без сомнения поставил на стену руки, одним прыжком перебросив свое тело по другую сторону забора. Двор был бетонированный, споткнуться было негде; я быстро проскочил к дому и забрался в первое попавшееся окно. Теперь можно было безбоязненно осмотреться и подготовиться к встрече Илдара.

Дом оказался одноэтажным, но чердак тоже когда-то был жилым. Это не мансарда в обычном понимании этого слова, а просто слегка утепленный чердак, на котором стояли стол и кровать. А главное, там было два окна. Одно – с торца дома, второе – в крыше, которое смотрело как раз в сторону дороги в центр села. Той самой дороги, по которой мой недавний пленник и должен был подойти. Устроившись около этого окна, я стал наблюдать.

Наконец показался Илдар. Не хотелось петь, но сама собой в голове промелькнула мысль о том, что кто-то там милого узнает по походке. Мне этот человек милым не казался, тем не менее я рассчитывал в чем-то на его помощь. Сам Илдар еще не понимал, что мы с ним в какой-то степени оказались в одинаковом положении. И его и меня пытались «убрать», как кучку навоза с дороги. Равнодушно. Но ни мне, ни ему не хотелось ощущать себя пылью на тропе чужой войны. Поэтому нам требовалось действовать, причем действовать совместно. Однако у Илдара еще была сильна привязанность к Пехлевану и вера в него, в его справедливость. Возможно, в чем-то Илдар был прав, и я напрасно думал о Пехлеване плохо. Но заставить меня видеть существенную разницу в поведении Нажмутдинова и Лагуна было трудно. Точно так же, как убедить Илдара в том, что не он предал Пехлевана, а тот предал его. Но попробовать стоило.

Илдар шел один посреди дороги. На всякий случай я просмотрел не только саму дорогу, но и всю улицу. Он шел, можно сказать, демонстративно, а вдоль заборов могли красться другие люди. Но никого видно не было, тепловизор «свечения» не показывал. Только во дворе одного из домов, мимо которого проходил Илдар, остановился какой-то человек, вслушиваясь в шаги. Судя по фигуре, это была пожилая женщина, с трудом переставлявшая ноги. Но к забору она даже не подошла.

Тем временем начало стремительно светать. Это было не в мою пользу, потому что я хотел бы дойти до дома отца Илдара в темноте и при этом никому не попасться на глаза. Простая забота о своей безопасности, а вовсе не скромность. Но с природой спорить я не умел, и потому следовало удовлетвориться тем, что есть.

Илдар подошел к забору, посмотрел по сторонам, не наблюдает ли кто за ним, и пинком открыл калитку. Скрип в темноте всегда бывает более звучным, чем в дневное время, и мне он не понравился. Не желая, чтобы Илдар и дверь в дом тоже открывал пинком, я крикнул:

–  Иду…

Перешел к другому окну, выбрался из него на карниз и спрыгнул во двор. Высота была около трех метров. Илдар с уважением оценил мой полет, покачал головой, но ничего не сказал. Для него с его походкой и легкой, на мой взгляд, неуклюжестью в движениях, да и излишним весом такой прыжок мог бы закончиться трагически. Для меня же он был естественным выполнением нормальных тренировочных упражнений на полосе препятствий. Я легко спружинил ногами, прыгнул вперед и в сторону и через секунду уже стоял перед Илдаром, готовый последовать за ним.

–  Ну, что твой отец? Он уже нашел нужную тему для философского разговора?

–  Он никогда не ищет темы. У него полная голова этих тем. Хотя никто не знает, когда на него накатит. Иногда может несколько дней молчать. Иногда просто разговаривает. А порой…

–  Тогда – идем?

–  Идем!

Илдар двинулся первым. Сразу за калиткой я пристроился сбоку. Теперь он не был пленником, у меня в руках не было веревки, на которой я его водил, и можно было идти бок о бок.

–  Как твой отец встретил весть о госте?

–  Как и положено хозяину дома. Он всегда рад гостям. Меня, правда, отругал…

–  За что? За такого гостя?

–  За то, что ты меня в плен взял.

–  Ты успел ему все рассказать? Быстрый же ты на язык… У меня вот с рассказами всегда не ладится. Проще большое дело сделать, чем потом короткий рапорт написать.

–  Не все успел. Отцу уже и без меня наговорили, расстроили старика… Пехлеван заходил. Он посчитал, что я просто бросил его, а сам решил жену навестить и сына обнять, пока отряд спит. Я его накануне просил отпустить меня на пару часов – он не отпустил. Теперь решил, что я сам убежал. И пришел расстрелять меня. Очень удивился, что не застал меня дома. Потом стал куда-то звонить и только тогда узнал, что я попался людям подполковника. Кто мог ему сказать?

Я даже улыбнулся, радуясь, что мои вроде бы чисто гипотетические предположения находят фактическое обоснование.

–  Только сам Лагун. Кстати говоря, когда мы с тобой выходили, кто-то ему позвонил. Я только начало разговора слышал. Теперь догадываюсь, что это был как раз Пехлеван. Я и раньше об этом думал, но это было только ничем не подкрепленное предположение. Теперь уверен. Это звонил Пехлеван.

Илдар вздохнул.

–  Да, наверное. Больше некому. Шахмардану Саламовичу сказали, что меня отпустят. Что я буду переговорщиком между сторонами и принесу Пехлевану много новостей. Но Лагун, когда мы разговаривали, подтвердив, что меня отпустят, ничего передавать Пехлевану не стал. Никаких новостей. Велел только попросить его обязательно позвонить. Подполковник очень удивился, узнав, что Шахмардан Саламович здесь. Он считал, что отряд находится в другом месте. Лагуну не понравилось, что Пехлеван выступил против него. Но ничего этого передавать я не должен был.

–  Я понял уже… – перебил я объяснения Ильдара. – Но тебе и не следовало говорить ничего особенного. Ты, по замыслу подполковника, должен был быть расстрелян в стороне от базы. Чтобы Пехлеван не подумал на него. А так – да мало ли кто тебя подстрелил. Для этого же тебе нож дали, чтобы уже наверняка. Они понимали, что ты даже с ножом со мной не справишься. Если бы хотели тебя освободить, не просили бы меня тебя расстреливать, это первое. А второе, тебя вооружили бы не ножом, а пистолетом. Ствол в такой ситуации вернее. Лагун обманывал Пехлевана, как Пехлеван обманывал Лагуна. Все это у них взаимно. А мы с тобой оказались между двух огней – и мешаем и одному, и другому.

Илдар в сомнении пожал плечами, не соглашаясь со мной.

–  Я-то могу попросить прощения у Пехлевана, и он снова возьмет меня в свой отряд. Может быть, возьмет, хотя я не уверен. Но ты сам предлагал передать ему твой вызов. Это хорошо на него подействует. Его силы все боятся, и он от этого устал. Всегда ищет достойного противника. Потому и может меня простить. А вот тебе хуже. Ты в самом деле между двух огней. И на службу не вернешься, и к подполковнику тебе нельзя – убьют. Полтора Коляна – человек мстительный.

Илдар, кажется, наслаждался своими словами. По крайней мере, если и не наслаждался, то объяснял мне иносказательно, что я сейчас почти в его власти и все мое будущее зависит только от него. Как он преподаст ситуацию, таковой она и будет. Я с такой постановкой вопроса, естественно, согласиться не мог.

–  Нет, молодой человек, майор уже стал совсем безопасным человеком. Для всех безопасным. И никому уже навредить не сможет. Тем более не сможет никого убить.

–  Ты сломал ему позвоночник и сделал инвалидом? Я спрашиваю потому, что вспомнил один случай. Пехлеван сломал молодому парню из нашего отряда позвоночник. Сначала согнул его пополам, потом локтем в позвоночник ударил. И сломал. Тот уже два года лежит дома – и не живой, и не мертвый. Наверное, скоро умрет…

Значит, Пехлеван на расправу крут. Не зря Илдар опасается возвращаться в отряд. Мне следует иметь это в виду – и использовать, если будет необходимость и возможность.

–  Позвоночник уже может не волновать майора. С пулей в голове человека уже вообще ничто не волнует. Пришлось его ликвидировать, чтобы обезопасить себя. А то тропа рядом с базой стала опасным местом. Слишком там теперь многолюдно… Кстати, подполковник Лагун заминировал все подступы к своей базе, в том числе и тропу. А Пехлеван послал туда группу. Двенадцать человек… Они нарвались на мину в узком проходе. Никто не уцелел. Трое были в ментовских мундирах. Я понимаю, что ты о минировании слышал и хотел предупредить, но возможности у тебя не было, и потому – такой результат…

Таким образом я поставил Илдара на место, чтобы не задирал нос относительно моего положения – и собственного.

–  Да, – вспомнил вдруг парень. – Тебе же мобильник нужен. Я взял с собой телефон жены. Если тебе нужно, могу на время дать. С возвратом, конечно, если жив останешься. И… если я жив останусь… – добавил он, наклонив голову.

Мои старания не прошли даром – парень начал оценивать свое положение более здраво. Давно было пора прийти к такому пониманию. Тогда бы мы начали работать парой и оба получили бы больше шансов выжить.

–  Спасибо. У меня пока есть две трубки. Беда в том, что нет зарядного устройства. Если подобрать не удастся, позаимствую аппарат твоей жены.

–  Подберем. У нас в отряде все так делают. Берут трофейные телефоны, а зарядное устройство в салоне связи подбирают. Туда самые разные привозят. Я схожу в салон, как его откроют. Здравствуйте… – Илдар приложил руку к груди, здороваясь с опиравшимся на толстую палку пожилым человеком, что попался нам навстречу.

Уже почти полностью рассвело, и мы шли по улице у всех на виду, ни от кого не прячась. Мне казалось, что Илдар должен был бы стесняться такого гостя, не снявшего в СИЗО армейскую форму с погонами, поскольку звания до приговора суда его никто лишить права не имел. Однако он шел в открытую. Впрочем, погоны мои были скрыты бронежилетом и разгрузкой, надетой поверх бронежилета, а в камуфляже сейчас ходят многие, особенно в районе Северного Кавказа. Издали меня можно было принять за кого угодно. И даже внешностью я не выделялся здесь так, как выделялся бы, скажем, в той же Чечне. В Дагестане людей с почти европейскими чертами лица гораздо больше, хотя по крови они являются типичными жителями гор. Особенно это бросается в глаза в центральных районах республики.

Идти нам пришлось через все большое село – правда, не всю дорогу по главной улице. В том месте, где я увидел Илдара в бинокль с чердака нежилого дома, мы свернули на боковую улицу и перешли на параллельную главной. Здесь уже было совсем безлюдно, а многие дома имели вид нежилых.

Фигуру человека около калитки я заметил издали.

–  Отец вышел встретить, – сказал Илдар. – Не удивляйся, что он не будет по-русски разговаривать. Он не хочет. Я буду переводить.

–  Да, ты предупреждал, – согласился я.

Приблизившись, я первым протянул для рукопожатия обе руки на восточный манер…

Глава шестая

Я посчитал бы человека, которого Илдар звал отцом, его дедом. Но хозяин дома был не настолько стар, как показалось вначале. Это я понял уже в доме, где горел свет в большой, просторной комнате, не загроможденной мебелью. Более того, он мне показался человеком сильным и крепким, несмотря на возраст. Ну да, вспомнил я, Илдар же говорил, что он – младший сын в большой семье. И вполне нормально, что отец выглядит его дедом. По возрасту так оно и может быть. Наверное, у Илдара есть и племянники одного с ним возраста. Это Кавказ, здесь свои законы, а удивляться им или говорить на эту тему было бы просто бестактно по отношению к хозяину.

–  Мы обычно дома не завтракаем, только чай пьем, – сообщил Илдар, переводя слова своего родителя. – Или наш гость голоден?

Честно говоря, я предпочел бы перекусить, но нарушать традиции семьи не хотелось, и потому я соврал:

–  Я возвращался на базу и успел там позавтракать. Но от чая не откажусь, поскольку всю ночь провел на ногах, а я всегда предпочитаю быть бодрым.

В принципе, я равнодушно отношусь к еде и к отсутствию сна, если, конечно, оно не слишком продолжительное. И пока чувствовал себя вполне удовлетворительно.

Молодая женщина принесла чай с печеньем, поставила на стол, но с нами не села. Я так понял, что это была жена Илдара. Мать его ходила где-то в коридоре, шаркала ногами, но в комнату даже не заглянула. Видимо, здесь поддерживались свои традиции, и нам предпочитали не мешать.

–  Меня зовут Николай Викторович Самоваров, я старший лейтенант спецназа ГРУ, – представился я главе дома.

–  Меня зовут Абумуслим Маналович, – на нормальном русском языке ответил тот. Но тут же задал вопрос на своем языке. Илдар перевел:

–  Отец говорит, что знает о сложной ситуации, в которую ты попал вместе со мной. И готов предоставить тебе свой дом на любое время, какое тебе потребуется.

–  Я благодарю Абумуслима Маналовича за гостеприимство, но не хочу обременять его дом своим присутствием. Я не думаю, что задержусь надолго, потому что не люблю откладывать свои дела. И чем быстрее я их завершу, тем раньше смогу вернуться к своей обычной жизни.

–  Ты хочешь доказать свою невиновность? – через переводчика спросил Абумуслим Маналович. Обратный перевод при этом не требовался, потому что мои ответы он понимал прекрасно. Странная манера разговора, но с этим приходилось мириться.

–  Конечно. Люди, даже если они виноваты, часто стараются доказать свою невиновность. А если я не виноват, то тем более обязан доказать это.

–  А еще сын сказал, что ты хочешь вызвать на поединок Пехлевана…

Он критически осмотрел меня. Конечно, мощи Шахмардана Саламовича во мне не было, и потому, наверное, мое поведение казалось легкомысленным. Опять-таки Абумуслим Маналович хорошо знал, что собой представляет Пехлеван.

–  Да. Для меня это дело принципа, – сказал я категорично.

–  Ты боролся когда-нибудь, я полагаю?

–  Нет. Я только дрался. Я обучен рукопашному бою, но не борьбе. И вызвать Пехлевана я хочу не на ковер, а на боевую схватку. Рукопашный бой и борцовский поединок – это разные вещи. А мы в данной ситуации не спортсмены, а противники.

Абумуслим Маналович только головой качнул в сомнении.

–  Я считаю, что Пехлевана может победить только борец более высокого класса, из тех, кто еще сейчас тренируется. У тебя нет шансов. Он тебя просто убьет.

–  Простите, но я свои шансы знаю лучше.

Я ответил настолько твердо, что Абумуслим Маналович возражать не стал. Он понимал, что отговорить меня от схватки не сможет, но, кажется, был уверен, что я самоубийца. Однако не жалел меня, а только уважал за это.

–  Ты отважный человек.

Он взял в руку чашку с чаем. Я взял свою только после него. Не зная местных обычаев, я не торопился, потому что слышал, что у некоторых народов никто не прикасается к угощению, пока к нему не прикоснется хозяин дома.

Сахара к чаю не было, но сладким было печенье.

–  Соседи будут спрашивать, что за гость у меня. Я могу сказать им, что ты пришел, чтобы вызвать на поединок Пехлевана? Или ты сначала хотел бы другие дела сделать?

–  Можно сказать.

–  Если передадут Пехлевану, а ему могут просто позвонить, он заявится сразу.

–  Тем хуже для него…

* * *

Мне отвели для отдыха средних размеров комнату, постелили на диване и вручили ключ от двери, чтобы я имел возможность закрыться. Естественно, не от недоверия к хозяевам, а только по устоявшейся привычке соблюдать правила безопасности я закрылся на полтора оборота замка – так, чтобы ключ на последнем обороте повернулся только наполовину и его невозможно было вытолкнуть из замочной скважины с другой стороны, открыв дверь другим ключом. Привычка эта не может быть излишней. Так, в Ингушетии воевал рядом с нами сводный отряд спецназа внутренних войск. И базировались мы рядом. Я немного сдружился с капитаном из этого отряда. Вообще «краповые береты» с уважением относятся к спецназу ГРУ и охотно идут с нами на контакт. Толковый был капитан и подготовлен хорошо. В следующей командировке мы опять сошлись с этим отрядом в одной операции. Я поинтересовался, где мой знакомый капитан. Оказалось, он дома, во время отпуска, погиб. Просто лег ночью спать, а бандиты – не какие-то с Кавказа, которые умеют воевать, а простые, доморощенные уголовники – подобрали ключ к замку, открыли дверь и вошли. Когда капитан проснулся, было уже поздно. Попытка сопротивления привела к выстрелу в грудь. Памятуя это, я всегда к дверям и замкам отношусь настороженно. Не только во время командировок, но и дома. Даже в военном городке, где появление посторонних – редкость, не говоря уж об ограблении квартир.

После бессонной ночи и всех тех непростых дел, которые выпали мне сегодня, я уснул практически сразу, даже не успев толком осознать, что впервые за последнее время сплю в нормальных человеческих условиях. Сказался и разговор с подполковником Громадским. Ведь, начиная со своего ареста, я ни разу не мог уснуть без размышлений о своем положении. По большому счету, случившееся в тот пресловутый вечер было крахом всех моих надежд, всех жизненных планов. И не переживать по этому поводу было просто невозможно, даже имея самые крепкие нервы. Утешала христианская истина: Господь не дает человеку больше испытаний, чем тот может выдержать. А если Господь вообще не дает испытаний, значит, он видеть тебя не хочет и знать о тебе – тоже.

Спать мне никто не мешал, и я даже сквозь сон слышал, как за окном начали что-то кричать на своем языке мальчишки, к которым вышла женщина, шикнула на них и прогнала, оберегая, видимо, мой покой. И, тем не менее, встал я не сам. Проснулся от негромкого стука в дверь. Вскочил сразу, посмотрел на часы. Спал я чуть больше трех часов. Для меня это достаточно. Я открыл дверь, за которой стояли Абумуслим Маналович и Илдар.

Я вопросительно поднял брови.

–  Мне звонил Пехлеван, – неожиданно по-русски, с небольшим акцентом сказал хозяин дома. – Ему уже доложили. Через час он будет здесь. И народ соберется, как на праздник. Ты готов с ним встретиться или просто так говорил, как русские любят, – хвастал?

–  Русские, как и дагестанцы, бывают разными, – мягко возразил я. – Мне доводилось встречать разных русских и разных дагестанцев… Я готов. Можете позвонить Пехлевану и сообщить ему об этом. Даже рад, что он так быстро согласился.

–  Ты – мой гость, – сказал Абумуслим Маналович. – Я уважаю Пехлевана, но, как хозяин, должен быть на стороне гостя. Так велит наш обычай. И потому я должен тебе кое-что подсказать. Ты готов выслушать или предпочитаешь обойтись своим мнением?

Он чуть было и здесь не сказал «как русские». Но сдержался, понимая, что это будет уже невежливо. И мне дал возможность вежливо ответить.

–  Я знаю, что у вас богатый опыт, и потому готов вас выслушать.

–  Мой опыт мало тебе поможет. Если бы у меня было время хотя бы месяц тебя потренировать, был бы другой разговор, хотя, я думаю, это тоже мало что дало бы. Тебе никогда не победить Пехлевана. Весовые категории разные. Опыт разный. Я так думаю, что ты рассчитываешь на свои удары?

–  Конечно, – согласился я. – Разницу в весе я тоже понимаю. И удар – один из моих главных аргументов. У Пехлевана, мне кажется, для хороших ударов руки тяжеловаты.

–  Вот поэтому я и хочу тебя предупредить. Я сам боролся в «классике» [12]. У нас нельзя было хватать за ноги и использовать их при проведении бросков. А Пехлеван боролся в вольной. У них можно использовать ноги, можно хватать за них. И он сразу постарается сделать «проход в ноги». Это один из основных элементов борца-вольника. Захватит за ногу, и все. Повалит, и ты пропал. Ты можешь долго держаться в стойке. Но если он тебя повалит, уже не отпустит.

–  Спасибо за совет. Я обязательно учту ваш опыт и постараюсь не дать перевести себя в партер. Хотя, говоря честно, я способен чувствовать себя хорошо в той ситуации, где мой противник считает себя хозяином. Это важный психологический момент. В партере он будет более расслаблен и даст мне возможность преподнести сюрприз.

–  Хочешь сделать ему «болячку»? [13] – с интересом спросил Абумуслим Маналович.

–  Посмотрим, как получится.

–  Да, у вольников «болячки» запрещены, и Пехлеван к ним не привык, – согласился старик. – Но ты настраивайся. Илдар готов поддержать тебя, хотя ему это тоже не по силам.

–  В каком смысле – поддержать? – не понял я.

–  У нас есть такой обычай, – объяснил сам Илдар. – Если твой гость выступает в каком-то состязании и становится побежденным, хозяин дома обязан сам занять его место и вступиться за его честь.

–  Ты готов драться с Пехлеваном? – удивился я.

–  Такой у нас обычай, – твердо сказал мой недавний пленник.

–  Он уничтожит тебя, – сказал я.

–  Тогда уже я выйду против него, – заявил Абумуслим Маналович.

–  Да, – улыбнулся я одобрительно и с удивлением. – Хороший обычай. Для меня это лишний стимул одолеть Пехлевана. Если у меня не хватит мотивации со своей стороны, то вы со своей дали мне еще один повод победить. Спасибо!

Я говорил вполне серьезно, и хозяева так же серьезно восприняли мои слова.

–  У нас в горах говорят: отправившийся в дорогу не должен обращать внимания на плохую погоду – возвращаться бывает более тяжело, чем идти вперед, – сказал Илдар. – Не будем тебе мешать готовиться.

Отец, а за ним и сын повернулись, чтобы уйти.

–  Абумуслим Маналович, – тихо позвал я. Старик обернулся. – Извините за вопрос. Почему вы не хотели разговаривать по-русски?

–  Тебе это важно знать?

–  Мне почему-то кажется, что важно.

–  Хорошо, если ты воспримешь это всерьез. Мне тоже кажется, что это важно. Но я скажу тебе только в том случае, если ты победишь Пехлевана. Хотя сам я в это не верю. Если не победишь, то уже и говорить мне будет некому… И некому будет тебе сказать, если ты еще останешься жив. Бывает, что инвалиды долго лежат без движения. По несколько лет лежат, и дышат, и думают о чем-то. Некоторые даже разговаривать могут…

* * *

Значит, Пехлеван выделил мне час на подготовку. Или на то, чтобы убежать… Не знаю, какого он обо мне мнения. Но если действительно первое, то он проявил благородство, дав мне возможность размяться и отойти ото сна. Если второе, то он знает обо мне больше, чем я предполагал, и пытается таким образом себя обезопасить, надеясь избежать поединка, но не имея смелости прилюдно отказаться от него.

Я понимал: этот час следует использовать с толком, успеть подготовиться, чтобы не навредить себе. Выйти неподготовленным на опасную схватку – это весьма чревато крупными неприятностями. Если психологически я всегда готов к схватке, то физически следовало срочно привести себя в норму. Я начал разминку, естественно, с пальцев рук. Следовало размять их основательно, чтобы обеспечить приток свежей крови, но при этом излишне не нагружать, чтобы не приблизить момент усталости.

И я начал работать пальцами. Сначала просто разминал, потом отжимался на пальцах от пола, но не долго, чтобы и мышцы слишком не напрягать, и сухожилия ненароком не потянуть. Но эту разминку прервал телефонный звонок. Я вытащил трубку, предполагая, что звонит кто-то не мне, а Полтора Коляну, поскольку «голос подала» именно его трубка. Однако определитель высветил номер подполковника Громадского. Звонить просто так Виктор Васильевич не будет. Значит, есть новости.

–  Здравия желаю, товарищ подполковник! – отозвался я бодрым голосом.

–  Как дела, Коля? Здравствуй…

–  Отоспался.

–  Я знаю, что ты в селе. У кого?

–  В доме отца своего бывшего пленника. Жду появления здесь Пехлевана. Я послал ему вызов на поединок по «рукопашке».

–  Серьезный соперник, – согласился подполковник. – Не убей его только. Он сгодится для следствия. Ты готовишься серьезно?

–  Только начал разминку, товарищ подполковник, как вы позвонили.

–  Надолго тебя не задержу. А теперь слушай внимательно. Твой номер для компьютера Лагуна заблокирован, и подполковник тебя прослушать не сможет. Своих пропавших офицеров Лагун искал, но не нашел. Наверное, не сходил с тропы при поиске. Переживает, волнуется. Боится, что ты попросту перекупил офицеров и вместе с ними и с сейфом куда-то исчез. Под утро Лагуну звонил Пехлеван. Сообщил, что послал группу, как они и договаривались раньше. Лагун сказал, что слышал взрыв мины. Наверное, группа «накрылась». Как стало ясно из разговора, в ней были все участники недавнего нападения на дом владельца ювелирного магазина. Сам Пехлеван сказал, что остался еще один, но до него он вскоре доберется. Уничтожит в любом случае. Более того, со смехом сказал, что последний сам попросит его уничтожить. Судя по маршруту передвижения sim-карты Пехлевана, он сейчас движется среди холмов в сторону села, где ты находишься.

–  Я жду его. И последний из участников нападения ждет. Я знаю, что и кого имел в виду Пехлеван. Согласно местным обычаям, я – гость. И если я буду побежден Пехлеваном, то хозяин, принявший меня, обязан выйти вместо меня на схватку. Если выйдет Илдар, Пехлеван убьет последнего свидетеля. Спрятаться Илдар не пожелает. Он упрямый парень.

–  Илдар – это твой бывший пленник?

–  Да, я говорил вам о нем во время прошлого разговора. Я подумаю, куда бы отослать его. Наверное, объясню ситуацию его отцу, пусть тот сам решает. Хотя для меня присутствие Илдара и защита последнего свидетеля – еще один мощный стимул в тяжелой схватке. Может быть, даже будет лучше оставить его здесь.

–  Думай сам. Ситуация на твое усмотрение. На всякий случай я заказал вертолеты. Если понадобится, мы будем готовы вылететь по первому твоему сигналу.

–  Скорее всего, не понадобится. Если вы вылетите, что мы сможем предъявить подполковнику Лагуну? Нужны серьезные доказательства.

–  Запись его телефонных разговоров. И свидетель. Думаю, следствие это примет. Если вообще будет следствие…

–  Его может не быть? – Я не просто удивился, а насторожился, потому что отсутствие следствия и объективного расследования сразу же возвращало меня в положение обвиняемого. То есть все мои старания могли оказаться напрасными.

–  Я уже говорил тебе в прошлый раз, что у подполковника Лагуна сильное прикрытие сверху. Мы не знаем, какую миссию он здесь выполняет, и нам никто не позволит совать свой нос в чужие дела. Если Лагун будет на грани провала, мы просто получим приказ на уничтожение его отряда. Чтобы не осталось свидетелей. Я с подобной ситуацией уже сталкивался два года назад в Кабардино-Балкарии.

–  По крайней мере, меня Лагун приглашал на должность ликвидатора, – сказал я. – Кого, интересно, его отряд должен ликвидировать в этой местности?

–  Боюсь, ты слишком просто смотришь на вещи. Группы ликвидаторов, как правило, бывают минимальными по составу. Если Лагун этим занимается, то это, сдается мне, только лишь еще одно прикрытие его основной деятельности. А о ней нам лучше не знать, чтобы не выйти на одну горизонталь с самим Лагуном, когда будет дан приказ на уничтожение его отряда.

–  Значит, моя задача, товарищ подполковник… – я постарался вернуться ближе к текущему моменту, где все пока еще ясно.

–  Твоя, Николай, задача в ближайшей перспективе – это победа над Пехлеваном. Причем лучше его не убивать, а просто изуродовать, как ты умеешь. Лишить боеспособности.

Виктор Васильевич хорошо знал способность моих рук и потому особого беспокойства за исход схватки не проявлял. Спокойно к этому относился и я сам, потому что знал себя еще лучше подполковника Громадского. Победить меня в «рукопашке» мог только очень сильный «ударник», то есть человек, хорошо владеющий навыками ударного бокса. Не технарь, а «ударник», способный одним ударом покончить со мной. Пехлеван же был человеком противоположных наклонностей. Ему лучше было бороться. Тем более что я и сам был совсем неплохим «ударником». Более того, прекрасно знал все восемьдесят основных болевых точек на теле человека, куда следует или бить, или надавливать, чтобы победить. Но недооценивать Пехлевана я тоже не собирался, поэтому даже обрадовался, когда подполковник Громадский в ответ на мое «понял» распрощался, чтобы не мешать мне готовиться к бою.

Восемьдесят болевых точек, если ты хорошо их изучил и знаешь, куда и под каким углом следует наносить удар или надавливать, могут сделать беспомощным любого человека, не имеющего специальной подготовки. Но к таковой можно отнести и подготовку специфическую. Такую, например, какую имеет Пехлеван. У борца вольного стиля есть свои плюсы, как и свои минусы. Если ты будешь долго раздумывать над тем, что тебе делать и до какой болевой точки лучше дотянуться, тебя могут просто смять и уничтожить, учитывая разницу в мышечной массе и вообще в весе. А чтобы точно и выверенно ударить, требуется именно сосредоточение. Думается, Пехлеван и без того будет действовать с большим напором, поскольку при его возрасте затягивать поединок, надеясь на свою былую природную выносливость, крайне рискованно. Он абсолютно точно должен понимать, что в выносливости ему со мной тягаться невозможно. И потому будет переть буром. А я должен буду его напор отразить.

Одна из систем подготовки в спецназе ГРУ так и называется – темповый бой. Этот бой мне предложит Пехлеван, и я обязан поддержать его. Основа темпового боя – непрерывные действия, где последующее вытекает из предыдущего. При этом не рекомендуется самому ждать атаки. Например, стоит против тебя человек с палкой или с лопатой. Не следует ждать, когда он ударит, концентрируясь на защите и последующем ответе. Следует самому заставить противника атаковать так, как этого хочешь ты. То есть своими действиями спровоцировать его на то, к чему ты готов. Если у противника в руках ничего нет, это не меняет ситуации. Такой бой я и намеревался предложить Пехлевану. При этом он будет обязан думать, что я пытаюсь измотать его, возрастного и более тяжелого, темпом, и не будет ждать с моей стороны силовых действий. А я на эти действия буду способен. Я смогу победить Пехлевана его же оружием. Не борьбой, естественно, но хваткой, свойственной всем борцам.

Кроме того, есть еще один важный нюанс. Мое главное оружие – это пальцы. А драться мы должны, естественно, без перчаток. При этом каждый удар в голову или в локоть в такой ситуации может повредить мои пальцы. Они и без того много раз сломаны. Следовательно, злоупотреблять ударами мне никак нельзя. То есть использовать технику «ударника» только в том случае, если будет уверенность в реальном результате, которого можно достичь с помощью удара. Пусть страдают пальцы, пусть ломаются, если после удара бить будет уже некого!

Время шло. Я начал интенсивную разминку…

* * *

Отец с сыном пришли ко мне, когда до окончания объявленного часа, что отвел себе Пехлеван, осталось около десяти минут. Негромко постучали в дверь и вошли только после моего приглашения. Проходить не стали. Остановились сразу за порогом. Впечатление было такое, что они не чувствовали себя здесь хозяевами. Наверное, это и было знаменитым кавказским гостеприимством. Выделили мне комнату – и считают меня в ней хозяином. Вежливо это, ничего не скажешь, всем бы такие обычаи.

Лица и у отца, и у сына были невеселые. На меня посматривали как на обреченного на казнь. Я, однако, подниматься на эшафот не намеревался и потому выглядел, наверное, слегка беспечно, хотя внутренне был вполне сосредоточен и настроен на схватку весьма решительно.

–  Ты готов?

–  Как юный пионер.

–  Ну-ну… – неодобрительно покачал головой Абумуслим Маналович.

–  Илдар, я тебе уже говорил, что двенадцать человек, что пошли под утро к базе, подорвались на мине. Все погибли…

–  Говорил, – кивнул Илдар. – Знать бы, кто там был. У меня в отряде осталось много друзей.

–  Я могу тебе сказать, кто погиб. Имен я, конечно, не знаю – знаю только, что Пехлеван послал к базе всех участников нападения на дом ювелира. Всех, кроме тебя. Но тебя обещал в любом случае «достать» и уничтожить. Он умышленно послал туда именно эту группу, зная, что тропа заминирована.

–  Откуда ты все это знаешь? – недоверчиво спросил Абумуслим Маналович. – Тебе прямо сюда сведения принесли?

Я показал на трубку, лежащую на столе.

–  Меня ввели в курс дела. Уничтожаются свидетели.

–  Это не в духе Шахмардана Саламовича, – стоял на своем старик и, кажется, даже слегка обиделся на меня за такие обвинения в отношении Пехлевана. – Ему плевать на все свидетельства, вместе взятые.

–  Ему-то плевать, но не плевать подполковнику Лагуну, и он требует уничтожить свидетелей. Лагун не числится в розыске и не спешит туда попасть. И свидетели ему не нужны. А Пехлевану это удобно: не с кем будет делиться, кроме подполковника. Людей ему не жалко – новых наберет. За ним, я слышал, люди идут, даже из вашего села. С охотничьими ружьями против автоматов…

–  За ним идут, – согласился Илдар. – Только в этот раз не за ним пошли, а он пришел на помощь селу. Ему позвонили, и он пришел. Пехлеван не побоялся выступить против Лагуна, хотя у них и были общие дела. А люди выступили сами, без Пехлевана.

–  Он не знает, где остались драгоценности, – объяснил я ситуацию, как понимал ее сам. – Подумал, что подполковник обманул его и сам все забрал. Потому и пришел, чтобы отомстить Лагуну. А тот считает, что драгоценности забрал Пехлеван. И каждый из них думает, что обманывает другого. Но они уже, кажется, договорились.

–  О чем?

–  Пехлеван уничтожает людей, которые знают о причастности к ограблению Лагуна, а подполковник за это предоставляет ему какую-то услугу.

–  Пехлеван уничтожает своих людей? – спросил, очень мрачно и явно не одобряя моих слов, Абумуслим Маналович.

–  Да, – ответил я твердо. – У руководства спецназом ГРУ есть запись их телефонного разговора.

–  Сколько вас всего было? – спросил старик сына.

–  Четырнадцать вместе с Пехлеваном. Двенадцать погибло, остались только я и Пехлеван.

Абумуслим Маналович задумался.

–  Ладно. С этим разберемся. Надеюсь, этот подполковник сюда не посмеет заявиться? Или нам готовить ружья?

–  Кстати, – я решил, что пора уже заполнить пробел в информационном поле, – а почему жители села выступили против отряда Лагуна? Я так понял, что сначала выступили вы, и только потом Пехлеван пришел к вам на помощь…

–  А ты не знаешь? – спросил Абумуслим Маналович.

–  Не знаю. Я в тот день только попал в отряд.

–  Но ты знаешь, чем этот отряд занимается?

–  Не знаю.

–  Они проводят какие-то опыты. У нас стал умирать скот. Люди пока не болеют, но не исключено, что они и людей тоже травят, только это скажется позже.

–  Вот как? – удивился я почти искренне, хотя сразу же вспомнил людей в белых халатах, находившихся на базе в холле, – вроде бы совсем не уместных там людей.

–  Мальчишки видели, как они опрыскивали из баллонов сено. Сами были в противогазах и каких-то резиновых костюмах. Может, поэтому и мальчишек не видели, иначе расстреляли бы их. В противогазе по сторонам смотреть неудобно. После этого стал умирать скот.

–  Это может быть каким-то совпадением… – Даже мне не хотелось верить в подобное.

–  У нашего скота никогда не было таких болезней, при которых вокруг глаз образуются язвы. Утром образуются, а к вечеру животное умирает. У коров и овец вообще болезни разные. А здесь умирали и коровы, и овцы, и козы. И даже собака, которая нюхала стог с сеном. А костюмы потом, кстати, нашли в ящике, который они несли, но бросили, когда попали под обстрел.

Я вспомнил слова Полтора Коляна о том, что после засады им пришлось бросить контейнер с какими-то костюмами. Наверное, это были костюмы химической защиты. Тогда я на фразу внимания не обратил, но хорошо, что хотя бы запомнил.

–  Хорошо, и с этим разберемся, – заверил я. – На улице какой-то шум. Наверное, Пехлеван пришел.

–  Да, наверное, это он, – откликнулся Илдар.

–  Илдар, – предложил я. – Может быть, тебе лучше уйти сейчас из села?

Мой недавний пленник отрицательно покачал головой. Однако я все же предложил запасной вариант – не ему, так его отцу.

–  Абумуслим Маналович, к вам большая просьба. Вообще-то я уверен в себе. Но, если со мной вдруг что-то случится, возьмите мою трубку, найдите последний номер, позвоните и сообщите, что произошло. Чтобы меня не ждали. Обещаете?

Старик кивнул. Он, видимо, считал, что осужденный на казнь имеет право на последнее желание, каким бы странным оно ни казалось. А в моем желании ничего странного не было.

–  Вы с телефоном справитесь, умеете обращаться?

Он опять только кивнул и посмотрел на меня с жалостью…

* * *

В первую нашу встречу, когда Шахмардан Саламович Нажмутдинов был одет в полицейскую форму, он не показался мне таким огромным. Большим и сильным – да, но не огромным. Сейчас же Пехлеван смотрелся гигантом. Может быть, потому, что окружали его люди с автоматами, как мне подумалось, специально им подобранные, и у всех рост был сравнительно с ним невеликим – самый рослый был чуть выше его плеча. У меня тоже рост средний, и шириной плеч я не отличаюсь. Так что понять Абумуслима Маналовича, усомнившегося в моих возможностях, было можно. К тому же он, наверное, знал и уважал физическую силу и борцовскую квалификацию Пехлевана.

На меня, впрочем, фокус с подбором низкорослого сопровождения впечатления не произвел. Чуть в стороне, обхватив полукругом самого Пехлевана и его людей, шли жители села, в основном люди немолодые, и многие из них были роста не маленького. Я прикинул и убедился, что Шахмардан Саламович немного не дотягивает до ста девяноста сантиметров. Хотя это тоже высокий рост для моих ста семидесяти восьми. И руки у моего противника выглядят сильнее и уж намного длиннее моих. Будь в селе тотализатор, я сомневаюсь, что кто-то решился бы сделать ставку на мою победу.

Мы втроем стояли у калитки. Пехлеван вместе со всей свитой и болельщиками подошел и остановился в четырех шагах. Посмотрел с усмешкой. А вот это он зря! Самодовольство и самоуверенность никого еще до добра не доводили.

–  Мне тут передали, что ты… – начал он, смеясь.

–  Тебе правильно передали.

–  Ну, старлей, не быть тебе никогда капитаном.

–  Все может быть, – скромно согласился я. – Но я постараюсь все-таки стать им.

–  Капитаном футбольной команды – и то не сможешь, потому что я тебе ноги выдерну, – пригрозил Пехлеван, сердясь на то, что его приход не произвел на меня должного впечатления.

И это тоже зря. Эмоции в схватке, как правило, не помогают, только мешают.

–  Где будем драться? – спросил я.

–  За селом. На лугу. Там уже народ ждет. А я за тобой пришел. С особым приглашением. А ты, старый Абумуслим, тоже с ним? – спросил Пехлеван.

–  Он – мой гость, – с уважением к себе и к собеседнику, и даже ко мне ответил Абумуслим Маналович. – Закон моего народа велит мне быть рядом с гостем.

–  И ты, Илдар, тоже?

–  Он и мой гость, – с достоинством ответил Илдар.

–  Пойдем, Пехлеван, показывай дорогу, – предложил я.

–  Не торопись, напоследок полюбуйся небом и дай мне посмотреть на человека, который меня предал… – Взгляд его штыком упирался в Илдара. Но парень оказался не робким – если уж решился, то будет стоять до конца.

–  Если уж говорить о предательстве, то следует еще посмотреть, кто предал, – смело возразил он. – Что стало с моими товарищами, которые вместе со мной и с тобой ездили в дом ювелира?

Пехлеван вдруг покраснел так, словно лицо его было готово вот-вот лопнуть. Пунцовая краска была видна даже на смуглой коже. Если человек умеет краснеть, это хороший признак. Значит, у него еще есть совесть. Но привычная хамская манера поведения одержала убедительную победу над совестливой натурой.

–  Я не был там, куда их послал. Потом только узнал, что они пошли через минное поле без разведки. Сами виноваты. Но ты, Илдар, мне заплатишь за то, что мне пришлось оправдываться. Я этого не забуду.

–  А сколько ты мне заплатишь за участие в нападении на ювелира? Ты обещал, помнится, взять себе четверть, а остальное хотел распределить между всеми. Из всех остался я один. Но слово мужчины было сказано. Так ты отдашь мне семьдесят пять процентов или убьешь за эти драгоценности, как убил других?

Илдар оказался не так прост, как мне казалось раньше. Он нашел единственный на сто процентов правильный ход, чтобы обезопасить себя. Обвинив Пехлевана публично, он тем самым сделал его своим защитником. И если с Илдаром что-то случится, то все будут считать, что Пехлеван расправился с ним, чтобы не делиться добычей. А Шахмардан Саламович, как я уже понял, очень дорожил своей репутацией.

От такого поворота Пехлеван растерялся. Но растерянность длилась недолго, и он резко перешел к основной теме дня:

–  Ну, что мы встали? Идем. Время не ждет!

И первым развернулся на сто восемьдесят градусов…

* * *

Поляна, выбранная Пехлеваном для схватки, была по другую сторону дороги от дома, возле которого мы с Илдаром встречались. Через нее вела тропа. Как я понял, это был короткий путь к трем строениям заброшенной фермы, где еще недавно собиралось местное ополчение и банда Нажмутдинова.

Поляна была вытянутой овальной формы и среди больших валунов казалась рукотворной. Около валунов, как мне показалось, собралось все мужское население села. По простым прикидкам, мужчин, стариков и детей было никак не меньше сотни. Все уже знали, что им предстоит увидеть, и выражали радость по поводу предстоящего события, приветствовали Пехлевана, а на меня посматривали с чувством торжества и превосходства. Невозмутимость в ситуации соблюдали, как мне показалось, только я сам и мои сопровождающие – Илдар и его отец Абумуслим Маналович. Хотя их невозмутимость, в отличие от моей, носила мрачноватый характер. В мою возможность что-то противопоставить Пехлевану не верил никто.

Но, главное, что в это верил я. Более того, я был уверен в себе.

Мы остановились на одном узком крае овала. Пехлеван, приветственно поднимая обе руки, прошел круг и остановился у другого края, с противоположной стороны. Бронежилет с разгрузкой я оставил в отведенной мне комнате. Здесь же снял с себя бушлат и пистолет-пулемет, передав все это в руки Илдару.

–  Трубка в кармане, если понадобится позвонить, – предупредил я Абумуслима Маналовича.

Старик молча кивнул и показал мне, что Пехлеван в одиночестве пошел на середину поляны. Значит, и мне следовало идти. Я пошел. Мы остановились друг от друга в трех шагах.

–  Я знаю, что даже бои без правил имеют свои правила, – сказал я громко, чтобы было слышно всем. – Какие правила мы с тобой будем соблюдать?

–  Какие хочешь, – самоуверенно и даже надменно сказал противник. – Я тебя уничтожу по любым правилам.

–  Хорошо. Попытайся. Только я тоже очень постараюсь, – я соблюдал невозмутимость. – Будь готов к этому. Правила установим простые: не пинать в пах и не таскать, как бабы, друг друга за волосы, поскольку мы мужчины. Все остальное разрешается.

Второе условие было, скорее всего, лишним, поскольку и он, и я были подстрижены так коротко, что ухватиться за волосы можно было разве что кончиками пальцев. Таскать человека за такие волосы или просто придержать, ставя в более удобное положение для удара, было невозможно.

–  Согласен, – Пехлеван сердито снял с себя камуфлированную куртку и обнажил мощный волосатый торс. Когда он был в одежде, казалось, что Пехлеван даже животик нарастил. И только без одежды стало видно, что это не животик, а мощнейший брюшной пресс, которому позавидует любой культурист. – Еще одно условие: победитель имеет право добить противника. Что хочет, то и делает с пленным. Хоть на костер его кладет.

Он проверял мою решимость. Но решимости мне было и без того не занимать, иначе я на схватку бы не напрашивался.

–  Согласен.

Пехлеван и этим не удовлетворился. Ему хотелось запугать меня, придавить до того, как мы сойдемся вплотную. И потому следующее его условие прозвучало уже с откровенными угрожающими нотками:

–  А если нет желания добивать, можно в плен взять.

Меня его настойчивость даже обрадовала.

–  И на это согласен. Только что я с таким пленником делать буду? У меня теперь в распоряжении нет взвода, чтобы караул выставить.

Голос показал, что противник мой обескуражен тем, что его угрозы не действуют.

–  Пленник дает слово не сопротивляться. На свое слово я надеюсь.

–  Я на свое – тоже…

Пехлеван был уже готов к схватке. Пора было и мне подготовиться окончательно.

Изначально я раздеваться не хотел, но подумал, что, оставшись в куртке, дам противнику дополнительную возможность совершить захват. Хотя он не самбист и не дзюдоист, но что такое возможность захвата за одежду, понимает наверняка. И лучше не давать ему тех возможностей, которых можно избежать. Все же я относился к противнику серьезно, хотя и рассчитывал закончить схватку как можно быстрее; даже построил планы на разные варианты боя. Но все зависело от поведения самого Пехлевана. Я сумею подстроиться под любую его манеру проведения схватки.

Пехлеван бросил свою куртку на землю. Я свою – тоже, поскольку Илдар стоял далеко, и передать ее на руки было просто некому. Сбоку к нам подошел какой-то старик с посохом. Что-то сказал на своем языке, но обращался явно к нам обоим.

–  Это судья, – Пехлеван поморщился, но перевел, хотя роль переводчика ему явно пришлась не по душе. – Его старейшины выбрали. Он даст команду к началу схватки и отойдет, чтобы нам не мешать. Ты готов?

–  Готов, – спокойно ответил я.

–  А я – тем более…

Пехлеван что-то сказал старику с посохом. Тот согласно кивнул, сделал два шага назад, слегка споткнулся или поскользнулся и едва устоял на ногах, но о своих обязанностях не забыл – поднял руку и махнул ею между нами, словно разрубая этим жестом преграду. А сам, так же пятясь, чтобы ничего не пропустить, стал отходить к остальным зрителям; но шаги уже делал мелкие, опасаясь снова споткнуться. Это было и мне предупреждением. Значит, почва под ногами не самая надежная.

Пехлеван принял борцовскую стойку, широко расставив ноги и присев, вытянув чуть вперед согнутые руки. Несмотря на всю свою самоуверенность, он, к моему удивлению, сразу не пошел на меня, предпочитая начать схватку с разведки. Левая нога его была выставлена на шаг вперед, и я не замедлил этим воспользоваться, сразу пробив лоу-кик [14] справа. Но бил в бедро, а не в колено, чтобы и свою ногу не повредить. При неудачном попадании в колено мы оба могли потерять подвижность. А мне этого не хотелось. Все-таки скорость я решил сделать своим козырем. Удар в колено обычно бывает более чувствительным. А бедро, как правило, пробивается с нескольких ударов в одну точку. Но Пехлеван имел мощные мышцы, и пробить их было не так уж легко. Однако мою быстроту он оценил и, наверное, боль тоже почувствовал. Когда через пару секунд я снова показал, что собираюсь провести лоу-кик, он присел ниже и выставил блок крестообразно составленными руками, стараясь захватить мою ногу и свалить меня. Однако бить так я не стал, а вместо этого, воспользовавшись его низкой посадкой и сократив дистанцию, ударил коленом в нос. Коленная чашечка у человека крепкая, гораздо более крепкая, чем нос, в чем Пехлеван сразу же убедился. Удар опрокинул его, находившегося в неустойчивом положении, на спину, но он, несмотря на возраст и тяжесть собственного тела, легко перекатился и вскочил на ноги, шмыгая разбитым носом. Первая кровь была пущена…

Зрители ревели и что-то кричали. Если кричали и мне, то я все равно их язык не понимал; но все они, скорее всего, подбадривали Пехлевана и расстраивались оттого, что мне удалось уже в самом начале схватки сбить его с ног. Но, наверное, из толпы прозвучало в его адрес и что-то обидное, потому что Пехлеван рассвирепел и от унижения, и от вида собственной крови и бросился вперед, как танк. Мне с трудом удалось сдвинуться в сторону и вперед, чтобы избежать столкновения с более тяжелым противником, но мой локоть все равно успел вылететь на траекторию движения его головы. В это мгновение столкнулись две силы: сила посланного в удар локтя и сила собственного резкого встречного движения тяжелого, но стремительного Пехлевана. Послышавшийся звук иначе, как хряском, назвать было трудно. Наверное, это был нокдаун. Так, по крайней мере, показывал рассредоточенный взгляд остановившегося противника. Нокдаун, конечно, можно и изобразить, чтобы заставить меня сблизиться, но взгляд при этом подделать трудно. Кроме того, я, собственно, и не боялся сближения, считая, что и в ближнем бою смогу оказаться сильнее. Таким образом, если Пехлеван и готовил мне ловушку, то он устроил ее и для себя. И я не преминул этим воспользоваться, тут же нанеся удар кулаком снизу в корпус. И попал точно, как и намеревался, в «плавающее ребро» [15], в одну из восьмидесяти болевых точек, удары в которые я отрабатывал уже несколько лет.

Я не знаю человека, у которого после такого удара ребро не будет сломано. Но в пылу схватки, если кости достаточно крепкие, а удар был нанесен не строго под необходимым углом, этого сразу можно не почувствовать. Что почувствовал Пехлеван, я не знал. Но, вероятно, боль в ребре вывела его из состояния «грогги», в котором человек мало что понимает. То есть один болевой шок прошел после наступления другого, уже не оглушающего, но острого и чувствительного, и он снова ринулся на меня. Впрочем, уже не так стремительно, как раньше, – видимо, опасался получить новый встречный удар. Я решил, что пора и мне с ним сблизиться, поэтому сам принял борцовскую стойку, позволил ему захватить себя выше локтя с обратной стороны руки, но и сам протянул левую руку, успев вцепиться всей кистью в его руку чуть повыше локтя с внутренней стороны – там, где сухожилия находятся близко к поверхности и где их легко передавить. И я сделал то, на что рассчитывал еще до начала схватки и к чему готовился. При этом старался смотреть Пехлевану в глаза, чтобы определить его реакцию на свои действия. Пальцы мои сжимались все сильнее, и я сам начал чувствовать, как они уходят, углубляются в тело под мышцы бицепса и раздавливают сухожилия.

Наверное, это было очень больно. Даже в теории должно быть так. Нестерпимо больно. Зрачки Пехлевана стали стремительно расширяться, пока не достигли предела. После этого у большинства людей следует потеря сознания. Наверное, Пехлеван был действительно очень силен, потому что сознания не потерял. Но у него наступил очередной болевой шок, и я почувствовал, как слабеет его хватка. Будучи еще в сознании, противник пытался мягко вырваться из моих рук, но уже не было резкости в движении и силы для сопротивления. Он словно пытался просто отстраниться, отодвинуться и даже чуть пошатывался при этом. Левая рука Пехлевана потянулась к моей, чтобы помочь телу избавиться от хватки. При этом его голова осталась совершенно беззащитной. И я без раздумий, ослабляя свою хватку и увеличивая резкость, сумел развернуть корпус, чтобы нанести свинг [16] в челюсть.

Почему-то большинство людей, занимающихся единоборствами, предпочитают наносить удар прямо в подбородок. И даже в школах бокса учат именно такому удару. Скорее всего, от незнания. Да, это эффективный удар, хотя часто ломает бьющему руку. Однако удар во вторую половину челюсти, чуть ближе к шее, как правило, имеет более серьезные последствия. Перебиваются, если не разрываются, нервы, и часто челюсть ломается одновременно в нескольких местах. Собирать осколки потом можно только в ходе хирургической операции. Но и после этого на протяжении многих лет, если не всей оставшейся жизни, любой случайный зевок будет вызывать у пострадавшего острую боль.

Пехлеван, еще не оправившись от перелома ребра и от моей болевой хватки, получил в дополнение удар в еще одну болевую точку. Этого хватило. Он рухнул на бок, успев вскинуть по инерции руки, и в такой позе остался лежать без движения. Со стороны казалось, что он даже не дышал, хотя я видел, как бешено пульсирует у него на горле тонкая синяя жилка-вена. Это от недавнего перенапряжения.

Зрители смолкли. Казалось, что облако тишины повисло над селом, только печальное, как всегда, мычание коровы, доносящееся издалека, мешало этому ощущению.

–  Добивай! – вдруг крикнул из-за моей спины Илдар. – Добивай!

Но мне нужен был живой свидетель. А Пехлеван, лишенный своей гордости, теперь вполне мог стать таковым.

–  Пехлеван – мой пленник, – твердо сказал я.

Глава седьмая

Над селом нависли низкие тучи, и складывалось такое впечатление, что сейчас не середина дня, а как минимум вечерние сумерки. Тучи начали собираться еще ночью, и я ждал снегопада. По крайней мере, было видно, что чуть выше, в горах, он уже идет плотной стеной. Наверное, там уже не пройти, не оставив следа. Впрочем, сильный снегопад все следы сровняет с общей поверхностью за считаные минуты.

В дом мы вернулись молча, не обсуждая происшедшее, и я чувствовал, как смотрели мне в спину жители села. Они и в глаза смотреть пытались, но я избегал прямых взглядов, чтобы уйти от разговоров. Мне хотелось сосредоточиться на возможных дальнейших действиях и на вопросах, которые следовало задать Пехлевану. Но пока с ним разговаривать было невозможно. Кто-то побежал в медпункт за местной врачихой, потому что Пехлеван в сознание не приходил, и я попросил быть с ним осторожнее, потому что у него обязательно сломаны ребро и челюсть, а также, видимо, повреждены сухожилия правой руки в области локтя. К моему мнению после такой победы в поединке прислушались. Даже бандиты не стали касаться своего командира.

Мы уже вошли во двор, когда нас догнали четверо немолодых мужчин. В этом селе, кажется, вообще не принято было разговаривать по-русски. И потому они обратились на своем языке к Абумуслиму Маналовичу. Он, в свою очередь, повернулся ко мне.

–  Это родственники Шахмардана Саламовича. Он пришел в сознание. Врачиха дала ему понюхать нашатырный спирт. Но говорить он еще не может. Родственники просят разрешения перенести Пехлевана в свой дом. Когда ты захочешь, он будет к твоим услугам. Его не будут прятать, и войти к нему можно будет свободно. Ты – победитель, он – твой пленник. Родственники с этим согласны.

–  Ему бы сейчас в больницу к хорошему хирургу в лапы, – сказал я.

–  Тебе решать.

–  Пусть уносят. Помощь не нужна?

–  Там много людей. Они справятся.

Абумуслим Маналович перевел мои слова. Родственники ушли довольные.

В это время село накрыло снегопадом, да таким густым, что с крыльца едва можно было рассмотреть калитку. Мы сразу вошли в дом и двинулись в большую комнату. Абумуслим Маналович что-то громко крикнул – как я понял, распорядился, чтобы подавали на стол. Время было уже обеденное, а мы не завтракали…

* * *

Видимо, опять сработала какая-то восточная традиция, и за столом мы почти не разговаривали. Вообще ни слова о недавнем событии, которое наверняка взбудоражило все село. И только после обеда, когда стали пить чай, Абумуслим Маналович сказал:

–  Я видел момент, когда Пехлеван «сломался», но не понял, из-за чего. В стойке он за тобой не успевал, это было ясно. Если бы и дальше в стойке дрались, ты бы уложил его. По крайней мере, мне так казалось, хотя сначала я думал, что у тебя мощи на это не хватит. Но ты слишком резкий для него. И Пехлеван правильно сделал, что полез в борьбу. Хотя явно недооценил твой встречный удар. Он на свой вес рассчитывал, думал сначала, что твои удары для него будут как укус комара. А ты бил жестко. Не понимаю только, почему он в ноги не проходил. Так он смог бы тебя свалить и сесть сверху. Тогда тебе пришлось бы плохо. Как это сейчас называется?

–  Фул-маунт, – подсказал я.

–  Вот-вот… Не понимаю, почему он сразу на это не пошел. Проход в ноги – и все…

–  Он понял, что я к такому проходу готов, потому и не делал этого, – ответил я.

–  А что ты мог бы сделать? – спросил старик.

–  Он оценил первый удар коленом. Когда я сломал ему нос…

–  Ты сломал или просто разбил?

–  После удара коленом нос обязательно ломается. Кулаком можно и сломать, и разбить. А коленом – только сломаешь. Пехлеван это почувствовал и понял, что любое его движение головой вперед чревато вот таким встречным ударом. А при «проходе в ноги» удар пришелся бы не по носу, а в брегму [17]. Пехлеван знает, что это такое, и потому не рискнул. Я вообще рассчитывал, что он попытается добиться быстрого тейкдауна [18], и к этому тоже подготовился. У меня было, чем его встретить. Если бы тейкдаун удался, это был бы его единственный шанс. Он попытался к этому прийти, но я не позволил. Тот самый момент, что ты, Абумуслим Маналович, уловил. Пехлеван рвался к захвату, и я дал ему такую возможность. Но сам парализовал и его мышцы, и волю.

–  Как парализовал? – допытывался старик. Он не понимал происшедшего, потому что происшедшее не улавливается взглядом. – Я видел, что захват удался, и подумал, что это твой конец. А оказалось…

–  А оказалось, – закончил за отца Илдар, – что это конец Пехлевана.

Я просто показал свою кисть и пошевелил пальцами.

–  И что? – не унимался любопытный старик.

Его как любителя борьбы интересовала техника. Но я никогда не отличался жадностью. Все равно такие пальцы, как у меня, не одними тренировками делаются. Это дар свыше, как дар художника. А тренировки служат только необходимым дополнением.

–  Что ты хочешь этим сказать? – Абумуслим Маналович хотел пояснений.

Я подставил руку.

–  Делайте захват…

Он, сидя, сделал захват. Кисть у него, несмотря на возраст, оказалась тоже не из слабых. Я же захватил его за то же самое место, за которое захватывал Пехлевана, и сжал, не используя полную силу. Старик отдернул свою руку.

–  Вот, – сказал я. – Только Пехлевану я руку сжал в четыре раза сильнее.

–  Так можно мышцы раздавить и сухожилия порвать…

–  Я именно это и сделал. Пехлеван начал терять сознание еще до удара в челюсть, просто от болевого шока.

Некоторое время Абумуслим Маналович молчал, соображая, с чем он столкнулся. Но, так и не сообразив, вынужден был спросить:

–  Это что, какой-то особый прием?

–  Нет. Просто сильная от природы кисть, развитая специальными тренировками. Есть такие специальные тренажеры. Развивают пальцы так, что можно гвоздь-двухсотку узлом завязывать. Я завязываю. Затянуть узел полностью, правда, не удается, но это никому, наверное, не под силу. Человеческие мышцы все же слабее металла.

–  Принеси гвозди, – потребовал старик от сына.

Тот вышел, а Абумуслим Маналович смотрел на меня если не с восторгом, то с удивлением и, как мне показалось, даже с легким ужасом. Илдар вернулся быстро, принеся три новых гвоздя. Я взял первый попавшийся и с некоторым усилием скрутил его в кольцо, потом протянул туда острый конец, загнул его и слегка подтянул узел. Но до конца, как и говорил, затянуть не сумел. Отец с сыном взяли по своему гвоздю, но смогли только погнуть их, не больше. Даже в кольцо скрутить не сумели.

–  Значит, ты можешь… – сказал старик.

–  Однажды я вырвал человеку бицепс. Разорвал связки и вырвал мышцу из руки. Хирурги потом сшить не сумели. Я мог бы повторить это с Пехлеваном, но пожалел его. Ему и без того досталось.

–  Я начинаю уважать тебя все больше и больше, – признался Абумуслим Маналович. – Сначала когда ты не стал отказываться от схватки. Тебя было жалко, но уважения ты был достоин. Потом стал уважать еще больше, когда ты победил Пехлевана. Не представлял я себе человека со стороны, не борца высокого уровня, который сумеет его победить. И даже борца, скажем, моего уровня не представлял. А теперь уважению своему предела не вижу. Слава Аллаху, что он прислал нам такого гостя!

Я при этих словах перекрестился, и старик слегка поморщился. Но вступать в религиозный спор не хотели мы оба. Старика интересовало другое.

–  А можно развить руку до твоих способностей? Простому человеку, молодому спортсмену…

–  У меня всегда была очень сильная кисть. Еще мальчишкой, помню, никто из друзей со мной сравниться в этом не мог. Даже спортсмены. А потом я стал развивать пальцы целенаправленно. И постоянно тренирую. Развить можно, но до какой степени, я не знаю. Эти тренировки существенно повышают силу удара. Полезное занятие.

–  А что у тебя за тренажер?

–  Он остался в тумбочке на базе спецназа ГРУ. Когда меня арестовали, мне не удалось захватить его с собой. И слава богу, потому что из СИЗО его вообще невозможно было бы вытащить. Когда вернусь, обязательно покажу. Если интересно будет, дам адрес, где можно купить. Можно даже через почту наложенным платежом выписать.

–  Верю; если пообещал, значит, покажешь, – согласился Абумуслим Маналович.

–  Ты тоже обещал мне кое-что, – напомнил я.

–  Что?

–  Если я сумею победить Пехлевана, ты обещал сказать, почему не желаешь разговаривать по-русски.

–  Ты же вынудил меня разговаривать.

–  Не я, а обстоятельства. Ты начал разговаривать по-русски, когда пришел с сообщением о приходе Нажмутдинова.

Старик вздохнул и собрался было с мыслями, чтобы что-то сказать, как у меня зазвонил телефон. Хорошо, что у Полтора Коляна вкус был не как у подполковника Лагуна и трубка не кукарекала. Иначе старик мог бы плохо обо мне подумать.

Я посмотрел на определитель номера. Звонил, как я и предполагал, подполковник Громадский. Наверное, тоже переживает, как завершилась моя схватка, хотя, скорее всего, он имел возможность отслеживать наши sim-карты и видел, что я после схватки вернулся в дом. Впрочем, я не знаю точно, как будет работать спутниковый контроль в такой густой снегопад и низкую тяжелую облачность, и не знаю, есть ли компьютер с программой у самого Громадского.

–  Старший лейтенант Самоваров. Слушаю, товарищ подполковник.

–  Судя по всему, Коля, на этом этапе ты жив и здоров. Как сам, не травмирован?

–  Даже пальца не сломал, товарищ подполковник. Отделался легким испугом.

–  Добро… Испугаю тебя еще раз, и сразу с двух направлений. Хотя второе – скорее, не опасность, а задача. А потом еще новости сообщу. Но начну все же с первого – и самого серьезного. Подполковник Лагун каким-то непонятным образом определил твое местонахождение, хотя тот номер, что ты назвал, мы заблокировали через спутник. Он просто не видит эту трубку, и все. Но тела своих погибших офицеров Лагун нашел. Не так давно, но нашел. А вот как он вычислил тебя, я не понимаю. Видимо, у него еще есть какие-то каналы. И сделал он это еще до того, как получил конкретную информацию от Пехлевана.

–  Вторая трубка! – вдруг вспомнил я свое вопиющее упущение.

–  Какая трубка?

–  Я ликвидировал двух офицеров Лагуна и забрал трубки. Номер одной вы заблокировали, а про вторую я просто забыл. По тому номеру он и определил, где я нахожусь. Хотя, честно говоря, я думал, что определить можно только по звонку… Без звонка разве можно найти?

–  Нельзя. Где сейчас трубка?

–  В комнате.

–  Проверь, были ли туда звонки, когда ты выходил на схватку. Не отключайся от разговора. Я отправил на твой счет некоторую сумму, чтобы не возникло непредвиденных ситуаций. На несколько дней тебе должно хватить. Проверь вторую трубку.

–  Минутку…

Я убрал свою трубку от уха и кивнул Абумуслиму Маналовичу:

–  Я сейчас вернусь. Осложнения…

Дверь в мою комнату так и оставалась открытой, но никто, похоже, в комнату не заходил. Я нашел трубку покойного офицера группы Лагуна, быстро открыл меню и проверил. Было три звонка в то время, когда я ушел на встречу с Пехлеваном. Вопрос прояснился: это была только моя вина.

–  Товарищ подполковник, было три звонка. Все с одного номера, но это номер не Лагуна.

–  Диктуй, сейчас проверим. Но если были звонки, значит, тебя имели возможность отследить. Это легче, и я уже могу позволить себе перевести дыхание. А то я уже было подумал, что у нас в управлении космической разведки что-то не сработало и Лагун прослушивал наши с тобой разговоры. Хотя если бы он знал, что его трубка прослушивается, то не стал бы разговаривать так открыто с другими… Ну, вопрос, кажется, решен. Но имей в виду, я не закончил тебя пугать. На нынешний момент ситуация выглядит так. Лагун выдвигается всем своим отрядом в сторону села. Он доложил ситуацию кому-то в Москву. Оттуда позвонили еще в одно место – по нашим данным, в кабинет, расположенный в здании управления крупного фармацевтического концерна. Мы не знаем, кто сидит в этом кабинете. Но это и не важно. Важно другое: Лагун получил приказ на твое уничтожение. И чуть позже, после повторного звонка, – на уничтожение Пехлевана. У вас там снегопад, кстати, сильный?

–  Видимость нулевая, товарищ подполковник, – сказал я, не отнимая трубку от уха и пытаясь натянуть на себя бронежилет. Ремень пистолета-пулемета тоже забросил на плечо. Осталось только надеть разгрузку. Я взял ее с собой и медленно, продолжая разговор, направился к дожидавшимся меня за столом хозяевам дома.

–  Лагун дойдет, хоть и не быстро. Он движется пешим строем. Уровень подготовки его отряда ты знаешь. Мы же из-за снегопада вылететь тебе на помощь не сможем. На транспорте тоже не проедем – дорога через перевал закрыта снегопадом. Говорят, ни один БТР не пройдет. Нужно пускать впереди бульдозеры, тогда дня через три пробьемся. Пешим ходом догнать Лагуна тоже, естественно, не успеваем – расстояние слишком велико, да и вышел он раньше. Потому слушай приказ, который я хотел отдать изначально.

–  Слушаю, товарищ подполковник, – я удивился поспешности, с которой командир ставил мне задачу.

–  Снимаешься с места и ищешь, где бы тебе устроиться в стороне от села. Естественно, не на ферме, потому что ее Лагун будет осматривать в первую очередь и, вполне вероятно, сделает из нее свою временную базу. Ты просто уходишь. Вторую трубку с собой не берешь и в село возвращаешься только после ухода отряда Лагуна. Не думаю, что он соберется там надолго задержаться. Опасно. У Лагуна и так осложнения в отношениях с местными жителями. Уйдет, не обнаружив тебя. Это, как я сказал, был изначальный приказ, и никто – повторяю, никто – тебя не осудит, если ты выполнишь только его…

–  Другие варианты, товарищ подполковник…

Я понял, что Виктор Васильевич намерен сказать что-то еще. Именно сказать, а не приказать, потому что второй вариант, видимо, трудновыполним, если вообще выполним, а Громадский не собирается осложнять мне жизнь.

–  Видимо, пока его отряд собирался, Лагун на всякий случай позвонил Пехлевану и точно узнал, что у вас произошло. Это было уже после твоей схватки. Пехлеван сказал, что его только что перенесли в дом родственников. Говорит он с трудом – сломаны нос и челюсть…

–  И «плавающее ребро», – добавил я.

–  Этого он не говорил. Но ты свои удары лучше знаешь. Пехлеван в плачевном состоянии. Говорит, что едва может ходить, страшная головная боль – наверное, сотрясение мозга, трудно дышать. А тяжелое сотрясение и затрудненное дыхание – это низкая транспортабельность.

–  Возможно, есть и сотрясение, – согласился я. – Два удара в голову, один из которых нанесен коленом… Как правило, после таких ударов сотрясение мозга неизбежно.

–  Вот-вот. Лагун спросил про тебя. Пехлеван ответил, что ты гостишь у своего бывшего пленника, а сам он сейчас твой нынешний пленник и дал тебе слово, что ничего против тебя предпринимать не будет. Он побежден и находится во власти победителя. Это было условием схватки. Поэтому помогать Лагуну против тебя он не будет. О тебе Пехлеван говорил с уважением. Лагун спросил, как найти дом, где ты находишься, но Пехлеван отказался объяснять. Сказал, что это было бы нечестно с его стороны. Но Лагун не согласился и сказал, что не видит ничего нечестного в том, что он придет и освободит Пехлевана как своего союзника. Обычное дело, свойственное любой военной кампании. Тем более что он уже получил приказ уничтожить Самоварова, то есть тебя. Пехлевану, кажется, стало в этот момент плоховато, и он выронил трубку. Разговор прервался. Или Пехлеван умышленно его прервал, чтобы не слушать голос змея-искусителя. А тот искушать умеет…

–  Примерно понимаю, что собирается сделать Лагун, – сказал я, снова входя в большую комнату дома, где меня дожидались Абумуслим Маналович с Илдаром, и присаживаясь на краешек своего стула.

–  Не все понимаешь, – сказал Виктор Васильевич. – Для этого у тебя пока недостаточно информации. Но я не жадный, информацией поделюсь. Буду говорить по порядку. Итак, поговорив с Пехлеваном, Лагун еще не успел убрать трубку, как ему позвонила женщина. Ее телефон находился в Польше. По нему мы сумели быстро выяснить, что звонила вдова убитого хозяина ювелирного магазина, и по разговору поняли, что она входила в сговор с Лагуном и Пехлеваном и являлась заказчицей ограбления и убийства. Разговор коснулся и драгоценностей. Как я понял, они остались в доме в оружейном сейфе. Жена видела, как муж перепрятал драгоценности из основного сейфа в оружейный; видимо, он что-то подозревал. А теперь самое главное: Лагун заявил, что в доме нет оружейного сейфа. Его выкрал Пехлеван. И даже упрекнул женщину, что она свела его с Пехлеваном.

–  Это моя дезинформация, – сознался я. – Я придумал оружейный сейф, который якобы несли три человека. Мне нужно было беспрепятственно выйти с базы после возвращения. Лагун послал со мной двух офицеров – тех самых, что до сих пор оружейный сейф ищут. А услышал я про него, когда Лагуну звонила какая-то женщина. Может быть, та же самая. Случайно услышал фразу и вставил ее в свою версию. Оказалось, очень удачно. Я еще там заметил, что Лагун занервничал, когда я стал говорить про оружейный сейф. Попал, значит, в точку.

–  Понятно. Удачная деза, – согласился подполковник Громадский. – Это Лагуна не просто нервирует, а выводит из себя. После разговора с женщиной он снова созвонился с Москвой и получил добро на то, чтобы допросить Пехлевана и после допроса уничтожить его. С этой целью он и идет в село.

–  Московские чиновники в курсе дел? – поинтересовался я.

–  В отношении ограбления – едва ли. У них еще какие-то дела были. Поэтому я не ставлю тебе задачу в такую погоду и в таких условиях обязательно спасти Пехлевана. Но ты сам знаешь, что он – важный источник информации. В том числе необходимой для того, чтобы тебя оправдали.

–  Я даже точно не знаю, сколько человек у Лагуна в отряде, – посетовал я.

–  Осталось двадцать девять бойцов, тридцатый – сам Лагун, и четыре каких-то непонятных специалиста, которых он не решился тащить за собой. Они могут просто не дойти, и Лагун решил оставить их на базе с охраной из дежурного и двух раненых офицеров. Итого, в село выступило двадцать семь человек. Есть мысли? Говори…

–  Есть мысль. Можно возглавить людей Пехлевана и достойно встретить Лагуна. Но для этого я должен сначала поговорить с Пехлеваном.

–  В целом мысль, мне думается, правильная, и я тоже сразу к ней пришел, хотя, не зная точно ваших отношений с этим бандитом, не решился тебе это предложить. Попробуй. После разговора позвони мне.

–  Понял, товарищ подполковник. Обязательно доложу…

* * *

Абумуслим Маналович и Илдар выжидающе смотрели на меня. По тону моего разговора и по моему полубоевому внешнему виду они поняли, что приближаются какие-то решительные события и им, скорее всего, предстоит быть в них непосредственными участниками, раз уж они стали участниками событий предыдущих. Отправившийся в дорогу не должен обращать внимания на плохую погоду – возвращаться более тяжело, чем идти вперед. Так, кажется, высказал недавно Илдар мудрость своего народа. И они с отцом были готовы этой мудростью жить и не отступать от нее. По крайней мере, в их глазах я читал полную готовность поддержать меня действием.

–  Илдар, сможешь собрать людей Пехлевана? Тех, кто с ним пришел, тех, кто осел в вашем селе. Чем больше, тем лучше. Надо, чтобы они были вооружены и готовы к действию. К любому действию.

Отец с сыном переглянулись, и я понял, что не все так просто в этой ситуации.

–  Где их собрать? – спросил Илдар.

–  У дома, где лежит Пехлеван.

Они опять переглянулись.

–  Что-то не так? – спросил я.

–  Пехлеван – твой пленник. Но другие – не пленники. С Пехлеваном сейчас осталось четыре человека, они не из нашего села. Остальные разошлись по домам и сказали, что больше за Пехлевана воевать не будут. То, что я сказал про двенадцать человек, которых он послал к базе подполковника, уже разошлось по селу. Все знают, что так Пехлеван избавился от свидетелей. И они не хотят идти за ним. Они считают его не защитником, а предателем. Они не правы? Скажи мне. Нам всем это важно знать.

–  Наверное, правы, – сказал я. – Мне трудно судить, какое влияние имеет Лагун на Пехлевана и каким образом он заставил его сделать это. Самому Пехлевану эти двенадцать никак не мешали. Он не отказывается от того, что сделал. Но он прикрывал подполковника Лагуна и по его приказу уничтожал свидетелей. Чем вызвано такое подчинение Пехлевана, я не знаю. Хоть я и не спешу все однозначно поставить ему в вину, он все же виноват. Да ты и сам слышал, что он и до тебя хотел добраться. Ты правильно себя повел… Однако сейчас разговор не об этом.

–  Сюда идет Лагун со своими людьми? – Абумуслим Маналович все понял.

–  Да. Он идет с намерением уничтожить меня и Пехлевана. Наверное, и Илдара тоже, хотя такого приказа он не получал. Но это его естественное желание, вызванное чувством самосохранения. Нет свидетелей – нет доказательств. А Илдар остался последним свидетелем. Не самым последним, конечно, – есть еще я и сам Пехлеван. Но на наше уничтожение он уже получил приказ. Думаю, от прихода отряда и жителям села не поздоровится. Лагун помнит и знает, кто уничтожил и ранил нескольких его бойцов.

–  Так ты хочешь… – старик хотел услышать о моих планах.

–  Я хочу собрать всех людей Пехлевана и защитить его, себя, Илдара и все село. Думаю, в этом случае мои личные интересы совпадают не только с интересами жителей села, но даже с интересами Пехлевана. Признаться, я рассчитывал на его авторитет. Думал, он может приказать своим людям…

–  Сейчас твой авторитет выше. Ты позовешь, и за тобой пойдут, хотя ты и чужой. Но в данном случае ты выступаешь на защиту села против федералов…

–  Это не федералы, – возразил я.

–  Они носят форму и погоны…

–  Пехлеван, когда мы познакомились, тоже приехал ко мне в форме и при погонах. Кажется, и твой сын тоже был тогда при погонах.

–  Ты хочешь сказать, что отряд подполковника – это банда?

–  Я ничего не знаю о них. Они подчиняются напрямую неким людям, и никто не знает, что это за люди. Если Лагун провалится, федералы получат приказ на уничтожение его отряда. От того же командования, которому подчиняется Лагун. А он уже почти провалился. Если мы отстоим село, если я, Илдар и Пехлеван останутся живы, отряд Лагуна будет уничтожен. Мой командир, скорее всего, получит именно такой приказ. Он его уже ждет. Выступая против людей в форме и при погонах, вы помогаете спецназу ГРУ, который потом будет добивать банду Лагуна.

–  Илдар, – коротко сказал старик, прерывая мой длинный и страстный монолог. – Иди, собирай людей. Ты сумеешь объяснить. И перестань топать ногами, ты не гусь! Ты воин-горец и защитник своего села. Выпрямись!

Илдар в самом деле пошел не привычной для себя походкой. Я даже подошел к окну, чтобы посмотреть, как он выйдет из дома. И пока снегопад не скрыл Илдара, он шел прямо и гордо, красивой походкой воина-горца.

–  А мы к Пехлевану пойдем, я покажу дорогу, – сказал Абумуслим Маналович.

Я тем временем и разгрузку надеть успел, и карманы проверить, чтобы запасной магазин пистолета-пулемета был под рукой и нож лежал там, откуда его достать можно одним скользящим движением. Признаться, мне, командиру взвода спецназа ГРУ, странно было чувствовать себя командиром банды, которую я раньше обязательно преследовал бы, пока не догнал и не уничтожил без сомнения и раздумий. Но человеку не дано знать, что приготовила ему судьба, и удивляться любым, самым сумасшедшим метаморфозам, наверное, не стоит…

* * *

Дом Абумуслима Маналовича казался мне большим в сравнении с обычными домами в деревнях срединной полосы России. Но трехэтажный дом родственников Шахмардана Саламовича Нажмутдинова, в который перенесли Пехлевана, казался дворцом. А уж по сравнению с русскими избами и говорить не стоило. Народ на Кавказе хозяйственный и любит жить на широкую ногу. Не знаю только, на какие средства. Но я человек не завистливый, а только жалостливый и сразу мысленно пожалел женщин, живущих в этом доме, которым приходится делать там уборку.

На наш звонок к калитке вышел мужчина средних лет, естественно, бородатый, потому что в селе, кажется, все носили бороды, даже юнцы. Он поговорил о чем-то с Абумуслимом Маналовичем на родном, не понятном мне языке и, не пригласив во двор, вернулся в дом. Я легко определил у мужчины на поясе, под распахнутой курткой, что-то большое и тяжелое. Это был не простой пистолет. Скорее всего, пистолет-пулемет, модель которого определить под одеждой было невозможно, хотя на мгновение мелькнувшая перед глазами при повороте тела рукоятка походила на рукоятку чешского «скорпиона».

–  Охранник? – спросил я у Абумуслима Маналовича.

–  Охранник, – подтвердил старик. – Из тех четверых, кто остался с Пехлеваном. Чем-то они насторожены. Видишь, за окнами…

Вооруженного человека за окном третьего этажа и двух людей за окнами второго я заметил на подходе к дому, еще только догадываясь, что это именно тот дом, в который мы идем. Но я видел вооруженных людей и за окнами других домов, мимо которых мы проходили. За нами следили, нас провожали настороженными взглядами. Жители села предполагали, что поединком на поляне дело не ограничится и будет какое-то продолжение, хотя и не могли знать, какое именно. Что ж, можно сказать, что нюх их не подвел. Продолжение уже приближалось, и не самое радужное. Хотя снегопад был на нашей стороне и тормозил передвижение отряда подполковника Лагуна. Его бойцы не имели достаточной подготовки для быстрого передвижения даже в нормальную погоду. На заваленной же снегом тропе им придется много раз останавливаться и отдыхать, выжимая свои бушлаты от обильного пота. С пути они вряд ли собьются, поскольку конфигурация скал в этой местности сама формирует тропу и дает направление движения. Поэтому и нам следовало поторопиться и подготовиться. Всякая задержка раздражала.

Мы с Абумуслимом Маналовичем ждали возле калитки, и я уже намеревался было еще раз позвонить, поскольку как победитель я должен иметь возможность навестить своего пленника в любой момент. Но дверь в доме вдруг открылась, а через несколько секунд распахнулась и калитка. Теперь вышли уже два человека. Одного я узнал. Это был один из родственников, что спрашивал разрешения отнести Пехлевана в дом. Вторым был охранник, что выходил по нашему звонку.

–  Извини, – сказал хозяин дома, приложив руку к груди. – Я не предупредил охрану, что тебя можно запускать сразу.

Только после этого он повернулся к моему спутнику, наклоном головы повторил свои извинения и посторонился, пропуская нас в дом. Охранник смотрел мрачно и недоверчиво, но руку к моему пистолету-пулемету не протянул.

Мы вошли в дом.

–  Я велел приготовить чай, – сообщил хозяин.

–  Извини, – возразил я, – может быть, я нарушаю ваши обычаи, но сложилась опасная для всех обстановка, в том числе и для жителей села, поэтому я хотел бы сразу переговорить с Пехлеваном.

Хозяин что-то сказал моему спутнику – видимо, задал вопрос; тот ответил коротко и сердито. И мы все вместе пошли в конец коридора, где была распахнута дверь в угловую комнату. Пехлеван не лежал, как я предполагал, а сидел за столом, мрачно глядя на трубку мобильника. Или только что с кем-то поговорил, или ждал звонка. Поднял на меня красные, воспаленные глаза. Узнать Пехлевана было сложно. Мое колено постаралось на славу, и нос бывшего бандитского командира расплылся во все лицо. Похоже, одним переломом дело не обошлось. Но мне показалось некорректным пристально рассматривать Шахмардана Саламовича. И я только коротко поприветствовал его:

–  Здравствуй еще раз, Пехлеван.

–  Еще раз здравствуй, Самовар, – ответил он.

Я не обиделся на кличку, как и он не обиделся на свою. Я с детства привык, что меня так зовут. Не дразнят, а именно зовут, хотя внешне я на самовар походил мало и даже привычки сопеть не имел. А вот Пехлеван сопел, как настоящий самовар. Видимо, дышать ртом ему мешало сломанное ребро, потому что дыхание ртом обычно бывает глубоким. А носом он нормально дышать вообще не мог, потому и пыхтел при разговоре.

–  Про самочувствие тебя спрашивать не буду, поскольку догадываюсь, каково твое состояние. Да и некогда нам. Подполковник Лагун получил приказ уничтожить и тебя, и меня и почти всем своим отрядом выдвигается в сторону села.

–  Я предполагал это, – сказал Пехлеван, показывая мне телефон. – И потому обзвонил всех, кто может встать на мою защиту. Ты тоже, вижу, пришел за защитой?

Я улыбнулся его самоуверенности, но ответил твердо:

–  Ты забыл, наверное, что являешься моим пленником и что в данный момент я обязан защищать тебя, а не ты меня. Я только пришел за твоими людьми. Из тебя сейчас плохой командир. Я хочу возглавить твой отряд и местное ополчение и достойно встретить подполковника. Много ты собрал людей?

–  Несколько человек обещали прийти сразу, несмотря на снегопад. Это из ближнего к нам села. Они все хорошо вооружены. Есть даже пулемет и гранатомет. Нужно дополнительно собрать всех местных, хотя мне сказали, что они от меня ушли, и я не уверен, что они мне подчинятся.

–  Местных сейчас собирает Илдар, – сообщил я. – Сколько у тебя человек?

Он не ответил на вопрос. Только сам спросил:

–  Ты не боишься возглавить, как вы нас называете, бандитов?

–  Не боюсь.

–  Хотя после того, как я тебя так подставил, тебе уже терять нечего.

–  Подставил меня не ты, а подполковник Лагун с твоей помощью. Лагун преследовал свои цели. Но сам же и нарвался на неприятности. Для него сейчас единственный путь к спасению – это уничтожить меня, тебя и всех, кто знает о его делах. А о его делах знает уже, кажется, все село. Значит, он и его уничтожит. Жителей то есть… В противном случае дело обернется для него трагедией. Сводный отряд спецназа ГРУ уже ждет команды на уничтожение отряда подполковника Лагуна, и тот это знает. Причем даже знает то, каким будет этот приказ.

–  Каким?

–  С обязательным устным дополнением: пленных не брать. Есть в нашей современной военной действительности такая формулировка, когда требуется не оставлять следов…

–  Нас тоже в этом случае будут уничтожать? – по-своему понял Пехлеван то, что я сказал. – И тебя, и меня?

–  Ты знаешь, чем занимался здесь отряд подполковника в действительности? – на всякий случай спросил я, хотя и предположить не мог, что Лагун откровенничал с такой одиозной личностью, как Пехлеван.

Командир банды поднял на меня взгляд своих красных, налитых кровью глаз.

–  Чем он занимается здесь, знаешь? – повторил я свой вопрос. – Я не ограбление ювелира имею в виду. С этим пусть следственный комитет разбирается, и он же пусть ищет и ловит жену ювелира. Я говорю про задачу, с которой прибыл на Кавказ отряд Лагуна.

–  Я не знаю такой задачи. Знаю только, что против него выдвигали обвинения жители села. Ты знаешь, какие обвинения?

–  Я слышал, что он испытывал на домашнем скоте какие-то химикаты. Но пока это обвинение бездоказательно. А о самом задании знает только сам Лагун и бойцы его отряда. Да и то, думаю, не все.

–  Полтора Коляна знает точно, – сказал Пехлеван.

–  Уже ничего не скажет. Я убил его еще вчера.

–  Жалко, – вздохнул Пехлеван.

–  Полтора Коляна жалко?

–  Нет. Жалко, что ты убил его. Я сам мечтал сделать это. Не люблю негодяев.

–  Их никто не любит. Но если ты ничего не знаешь об основной задаче отряда Лагуна, то можешь спать спокойно. Ты не подлежишь ликвидации. Если только сам Лагун не захочет тебя ликвидировать… Так сколько у тебя человек?

–  Сейчас четверо. Это все, что осталось от моего отряда. Еще двенадцать человек в селе.

–  Если бы ты вчера не послал к Лагуну двенадцать человек, сейчас он был бы для тебя безопасен.

Пехлеван промолчал и даже взгляд опустил. Он чувствовал за собой вину, и Лагуну, подумалось мне, пришлось приложить немалые усилия, чтобы заставить Пехлевана обречь на гибель своих людей. Однако рычаг давления подполковника на Нажмутдинова был мне неизвестен, иначе я и сам бы не замедлил им воспользоваться.

–  Сколько человек обещали прийти из соседнего села?

–  Шестеро. Это проверенные бойцы. Но до них расстояние вдвое больше, чем до базы Лагуна. Они могут опоздать. Если опоздают сильно, то сами могут угодить в ловушку, потому что от боя не откажутся ни при каких обстоятельствах – даже если не застанут меня в живых. Втянутся в бой и не сумеют выйти. Не захотят выйти, потому что они настоящие бойцы до последнего вздоха. Если бы я знал, что Лагун уже выступил, я не стал бы их звать. Впрочем, снова позвонить не поздно, хотя никто не знает, как повернется дело, и они могут понадобиться…

Пехлеван уставал от собственных слов и говорил все медленнее и медленнее. Со сломанной челюстью трудно говорить, а он не хотел, чтобы кто-нибудь видел его страдания. И только по замедленной речи можно было догадаться о его состоянии. Но я старательно не показывал того, что все замечаю. Наверное, это было бы обидно моему пленнику.

–  Хорошо. Этот вопрос выяснили. Теперь меня интересует переподчинение боевиков. Послушаются ли меня твои люди и пойдут ли по моей команде в бой? Предупреждаю, что я командир жесткий и неподчинения не потерплю. А это в случае обострения ситуации может привести к общему недовольству.

–  Я видел, как ты командовал, и могу доверить тебе своих людей. Кроме того, ты сегодня сам постарался и заработал у них авторитет. Ну, скажем так, если не заработал, то отобрал мой авторитет. Но, скажи мне, может ли собака – это без обиды, это не оскорбление! – может ли собака, самая умная и дрессированная, повести на охоту стаю волков? Что из этого получится? Сам ты представляешь? Даже та собака, которая победила в бою вожака волчьей стаи…

–  Философствуешь, Пехлеван… – вступил в разговор молчавший до этого философ Абумуслим Маналович. – Но я могу тебе ответить вместо Самовара. Жизненными ситуациями ответить, живыми примерами. Я много читал про такие случаи, а однажды и сам с ним столкнулся. Дикие собаки, вернее, одичавшие, собираются в стаи, живут как волки и, случается, даже смешиваются с волками, с волчьими стаями. Страдают же от этого люди, потому что волк более приспособлен к дикой жизни и не знает жизни человеческой. А собака ее знает – и проводит волков там, куда сами они никогда не сунулись бы из чувства самосохранения. Собака хитрее и наглее волка, не боится человека и не уважает его законов – и становится лучшим вожаком. И более опасным. Так и с Самоваром. Он лучше знает, на что способны федералы, и знает, как они умеют воевать. И слабые их стороны – тоже. Потому может ударить так, как они не ожидают. Для федералов это будет большой неожиданностью. А что касается уважения к своему новому командиру, я думаю, не много найдется желающих показать свое неуважение. Значит, об этом беспокоиться не следует.

Абумуслим Маналович говорил строго и резко, в отличие от меня не жалея Пехлевана, и это звучало вполне убедительно.

–  Я скажу своим людям, что у них новый командир. На время, конечно…

–  А ты, пленник, собираешься и дальше оставаться командиром? – спросил я напрямую.

Пехлеван откровенно смутился.

–  Да, я как-то не слишком чувствую себя пленником, – сознался он.

–  Не нужно было разрешать переносить тебя сюда, – сказал мой спутник. – В подвале моего дома ты чувствовал бы себя более адекватно ситуации.

Пехлеван едва ли знал такое слово, как «адекватно», – он все же не имел философского образования. Главарь попытался поморщиться, но это вылилось в гримасу боли, и, наверное, даже против собственной воли Шахмардан Саламович схватился двумя руками за челюсть. Это ему еще раз напомнило, что он побежденный и пленник.

Однако мне было вовсе не до выяснения приоритетов.

–  Этот вопрос считаю решенным, – сказал я категорично. – Командовать парадом буду я!

Пехлеван не возразил, хотя я не уверен, что он понял фразу, как и недавно прозвучавшее слово «адекватно».

–  Теперь следующий важный вопрос. Я должен знать, насколько подготовлены люди, которых я поведу в бой.

–  Я не держал у себя в отряде трусов, – обиделся Пехлеван.

–  На одной смелости далеко не уедешь. Пуля самого смелого бойца остановит. Мне нужно знать, кто наиболее подготовлен в военном отношении.

–  Подготовлены все более-менее одинаково, – вяло ответил Пехлеван, и я понял, что он, как многие современные партизаны, своих бойцов специально не готовил. Значит, общий уровень – это приблизительно уровень Илдара. Не ахти, конечно, однако приходится довольствоваться тем, что есть под рукой.

–  Пусть так. Боевая подготовка, значит, никакая… Извини, Пехлеван, но я невысокого мнения о твоих командирских способностях. Организовать обучение я уже не успеваю. Поэтому мне следует знать, кто имеет хотя бы хорошие спортивные данные.

Пехлеван нахмурился. Видимо, он был более высокого мнения о себе. Тем не менее ответил, хотя и очень сдержанно:

–  У всех качественная борцовская школа.

–  Знаешь, когда я подбираю солдат-новобранцев себе во взвод, то имею возможность взять и борцов, и боксеров, и каратистов, и дзюдоистов. Но их я беру в последнюю очередь. А выбираю всегда тех, кто умеет терпеть. Лыжников, биатлонистов, бегунов-стайеров. Выносливость и умение терпеть, умение побороть себя, идти на характере, когда ноги не передвигаются, – это главные качества бойца спецназа. Остальному я их научу. А терпению научить трудно. Оно или есть, или его нет.

–  У меня все парни с характером, – продолжал Пехлеван гнуть свою линию.

–  Хорошо, – согласился я безнадежно. – Назови мне трех самых выносливых, пусть эта выносливость проявляется только на борцовском ковре. Это не важно. Троих выбери.

–  Выносливее те, кто меньше весит.

–  Имена…

Пехлеван назвал три имени, почти не задумываясь.

–  Запомни, Абумуслим Маналович, – попросил я своего спутника. – Мне трудно ваши имена и фамилии держать в памяти.

–  Я запомнил. Я бы еще одного сюда же добавил. Своего ученика. Он тоже из отряда Пехлевана. Вообще усталости не знает.

–  Хорошо. Пусть их будет четыре человека. Этих четверых я сразу возьму с собой. Итого, что мы сейчас имеем?

–  Двенадцать человек, если Илдар всех соберет. С ним вместе двенадцать, – посчитал Пехлеван. – Четверо со мной. Но я хотел бы этих четверых оставить рядом с собой. Лагун хитрый. Он может завязать с тобой бой основными силами, а пару человек послать в обход, чтобы меня уничтожить. И потому я хотел бы иметь прикрытие.

–  А в доме кто еще? – спросил я. – Просить за тебя приходило несколько мужчин.

–  Как солдаты они никакие. А в доме только хозяин, остальные женщины. С женщинами, независимо от того, возьмут они в руки оружие или нет, федералы воюют, я знаю, – он сказал это с вызовом, желая уколоть меня.

–  Бывает, – согласился я мягко. – Я сам однажды приказал расстрелять снайпершу из Эстонии – не было возможности тащить ее до следователей. Мы с боем отступали, и я приказал расстрелять. Да и ты, кажется, тоже воюешь с женщинами…

–  Я?! – возмутился Пехлеван.

–  Что стало с той продавщицей из ювелирного магазина? С той, которую ты похитил.

–  Я приказал расстрелять эту шлюху! – ответил мой пленник. – Меня попросила об этом сестра. Эта шлюха хотела жить с ее мужем, и он уже объявил жене о разводе.

–  А что ты с самим мужем сделал? – спросил я мимоходом, не задумываясь над вопросом.

–  Его убил ты… – сказал он просто.

До меня дошло.

–  Значит, жена ювелира – твоя сестра?

–  Дочь брата моего отца. У вас это называется двоюродная сестра. У нас – просто сестра.

–  Теперь я понимаю, как Лагун заставил тебя послать своих парней на мину…

Судя по тому, что Пехлеван не ответил, я был прав…

Глава восьмая

Договорить нам не дали. Вошел хозяин дома, за спиной которого стоял один из охранников моего пленника, кашлянул в кулак, привлекая наше внимание, и сообщил:

–  Пришел Илдар, привел людей. Он собрал только девять человек. Двоих не нашел. Их нет дома, и родители не знают, где они.

–  Я соберу еще людей, – пообещал Абумуслим Маналович. – Из стариков, кто еще ружье в руках держать не разучился. Они тоже выйдут. И я пойду сам. Бегать по сугробам нам будет трудно, но стрелять мы умеем.

–  Сколько человек ты наберешь? – спросил я.

–  Вместе с Пехлеваном нас выходило восемь человек. Против того же подполковника. Думаю, и сейчас все выйдут. Есть еще люди, но у них нет в доме оружия.

–  Значит, вместе со мной нас будет девятнадцать человек. В отряде Лагуна двадцать семь… Ничего, справимся. Пехлеван, какое оружие у твоих людей?

–  «Калаши». Больше ничего. Есть два с подствольниками, но к ним нет гранат.

–  Это плохо. Гранаты нам нужны.

–  Ручные гранаты есть. Два десятка «Ф-1» наберется.

–  Уже легче… Мин нет?

–  Ни одной не осталось.

–  Где гранаты? У бойцов?

–  У меня.

–  Распорядись, чтобы принесли.

–  Омахан, – сказал Пехлеван охраннику, стоявшему за раскрытой дверью. – Принеси гранаты. Все. Мы переживем без них. Самовар надеется не пустить людей подполковника в село.

За дверью раздалось два вздоха: тяжко вздохнул охранник и с облегчением – хозяин дома. Омахан ушел. Пора было двигать и нам, тем более что за окном постепенно светлело. Снегопад стал более редким, а тучи над селом – не такими тяжелыми. Следовало торопиться.

–  На всякий случай, – попросил Пехлеван, – дай мне номер твоего телефона.

Я продиктовал; он набрал номер сразу в память своей трубки и дал мне свой номер, который я набирать не стал, но запомнил.

–  Желаю тебе побыстрее прийти в себя, – напоследок сказал я Пехлевану. – Хотя, мне кажется, без хирурга тебе не обойтись, иначе боль в челюсти не прекратится никогда. Но мы пошли. Снегопад кончается. Пусть Омахан вынесет гранаты на улицу…

* * *

Снегопад, как мне показалось ранее, не стал более слабым. Только небо почему-то посветлело, словно тучи сменили цвет. Впрочем, все это обещало скорое прекращение всяких погодных аномалий, и мне стоило спешить, чтобы воспользоваться естественной завесой, скрывающей меня днем точно так же, как она могла бы скрыть ночью.

–  Абумуслим Маналович, кого вы с Пехлеваном рекомендовали мне как самых выносливых бойцов? – спросил я своего провожатого.

Старик выкрикнул имена. Четверо самых, пожалуй, мелких бойцов вышли вперед.

–  Это, так сказать, резерв главного командования. Попрошу всех быть рядом со мной. Сейчас отправляемся в дальний и трудный рейд.

Меня порадовала предусмотрительность Пехлевана, который заставил своих парней надеть зимний камуфляж, совмещающий цвета снега и красноватой грязи. Этот «камуфляж» словно специально был разрисован под местные условия, где камни и грязь всегда красноватого оттенка, в отличие от черной грязи в той же Чечне или в Ингушетии. Там почва черноземная, здесь больше глинистая. Плохо, что у меня не было такого камуфлированного костюма, но придется обходиться тем, что есть; забирать у кого-то его экипировку я не хотел. Может случиться, что этот человек погибнет, и тогда обвинят меня – скажут, что я захотел быть невидимым и подставил другого…

–  Пехлеван правильно оценил, – тихо отметил Абумуслим Маналович. – Эти – самые выносливые. Они все у меня тренировались. И характера у всех хватает. Не смотри, что роста они небольшого. Парни надежные.

И он что-то стал объяснять им на своем языке. Им и всем остальным. При этом несколько раз прозвучала кличка Пехлевана. Я понял, что старик представляет отряду нового командира. Впрочем, представлять меня тем, кто меня уже видел, особо не требовалось. Да и Илдар, видимо, ситуацию уже обрисовал.

Из дома вышел Омахан, принес рюкзак с гранатами. Я взял рюкзак из его рук, прикинул по весу и сразу определил:

–  Тринадцать штук.

–  Точно. Тринадцать «Ф-1», – согласился охранник и сразу же ушел в дом.

–  А эти… Гвардия… С нами не идут? – спросил один из парней.

–  Пехлеван захотел оставить их в личной охране, потому что подполковник Лагун в том числе намерен уничтожить и самого Пехлевана. Но они не местные, им наплевать на жителей села.

Таким образом я подчеркнул значимость задачи, стоявшей перед моим отрядом, и степень ответственности, что легла на плечи парней.

–  Пехлеван свою гвардию, как всегда, бережет… – неодобрительно проговорил другой боец. Парень явно сказал это для меня, иначе он говорил бы на своем языке.

–  Справимся без них. Тем больше чести вам достанется, – подвел я итог. – Ненадежный боец хуже, чем отсутствие бойца. Все к бою готовы?

–  Готовы… – прозвучал нестройный хор голосов.

–  С патронами проблемы у кого-то есть?

–  Нет проблем.

–  Отлично. Патроны беречь. Четверо идут со мной, остальные группируются в пустующем доме на окраине села. Абумуслим Маналович приведет туда же своих ополченцев. Илдар пока остается за меня. Выполнять его команды. Илдар, запиши мой номер мобильника и дай мне твой номер.

Ставя задачу, я рассовал по карманам разгрузки четыре гранаты, остальные вместе с рюкзаком отдал Илдару, который уже стоял с автоматом в руках. Из дома он выходил без оружия. Его автомат остался на базе у Лагуна. Но парень сумел где-то раздобыть себе новое оружие и выглядел довольным.

* * *

Снова слегка потемнело небо. Я этому был только рад.

Сначала мы шли все вместе до самого выхода из села. Там, возле пустующего дома, я, не останавливаясь и не оборачиваясь, сделал знак рукой и не услышал никаких шагов, потому что услышать в такой снегопад ничего было нельзя. Снег шуршал по одежде, по лицу, путая все ощущения и свойственные каждому человеку естественные чувства. Я же просто иным чувством, выработанным в боевой обстановке, ощутил, что Илдар увел группу в сторону. Увел молча, но он и не должен был докладывать, потому что приказ я уже отдал и его следовало выполнять. Мы же впятером двинулись по дороге, которую можно было определить только по нагромождению скал и камней на обочине. Но шли мы так недолго. В принципе, опасности оставить изобличающие нас следы не было, потому что через пару минут от них не оставалось, простите за каламбур, и следа. Такой густой снегопад навалился на предгорье. А идти что по дороге, что без дороги – разницы не было никакой, потому что везде снег лежал одинаково ровным слоем.

Но я свернул в сторону не потому, что опасался оставить следы или боялся встретиться на дороге с отрядом подполковника Лагуна. Я был уверен, что сумею раньше увидеть противника, чем он меня. Кроме того, меня выручал бинокль с тепловизором, который я часто прикладывал к глазам. Батарея медленно садилась, но я не собирался ее беречь, потому что надеялся подзарядить хоть каким-то образом в селе или даже позже. А сейчас наступил момент, когда заряд можно было не жалеть. И если бы впереди на дороге появился скрытый снегопадом биологический объект, бинокль определил бы его. Но я предполагал, что Лагун, утомив таким трудным переходом своих плохо подготовленных людей, решит дать им отдохнуть и перегруппироваться. И наметит хоть какой-то план действий, чтобы не идти напролом, каждую секунду ожидая встречной автоматной очереди.

Конечно, Лагун плохо знает местную обстановку, поэтому не может позволить себе войти в село без разведки. Я надеялся, что он, как ни крути, все же подполковник и обладает хотя бы поверхностными военными знаниями. А если обладает, тогда обязательно проведет перегруппировку и разделит отряд на группы; одних направит в одну сторону, других – в другую, соберет данные и только после этого решится сунуться в село.

Поэтому я предположил, что Лагун сначала пойдет на ферму и устроит там временную базу. Саму ферму нам видно тоже не было – снегопад, как и раньше, закрывал весь обзор. Но я помнил направление, а умение ориентироваться даже при нулевой видимости для офицера спецназа ГРУ является обязательным. И потому я шел, выверяя маршрут по внутреннему компасу. Местные жители цепочкой двигались за мной и сразу поняли, куда мы направляемся.

На господствующей высотке я опять поднял бинокль. Ферма за пеленой снега не просматривалась, следовательно, и нас заметить было невозможно. Но бинокль показал мне свечение из окон того здания, где накануне располагалась банда Пехлевана вместе с местным ополчением. Сейчас бойцам отряда Лагуна разбредаться было некуда, поэтому там должны были находиться все двадцать семь человек. Вернее, двадцать шесть, потому что одного они наверняка выставили часовым. Его я вскоре увидел. Этот боец к роли часового годился не больше, чем когда-то Илдар. Он, кажется, даже по сторонам не смотрел, а только сжался в комок, демонстрируя свою слабую устойчивость к непогоде, и так и ходил вдоль стены. Но я сделал поправку на то, что тепловизор все же не дает полной картины, поэтому можно было ошибиться. Значит, в любом случае предстояло подойти ближе.

–  Они на ферме, где вчера были вы, – сказал я своим сопровождающим. – Отдыхают после дороги. Часового я беру на себя.

–  Мы поможем, – сказал Шамиль, тот боец, которого порекомендовал Абумуслим Маналович. – Подстрахуем.

–  Скрытно ходить умеете?

–  Сумеем. Приходилось, – пообещал Юнус, самый худенький из всех, но, как говорило его лицо с остро выступающими скулами, жилистый и, наверное, физически не слабый.

Двое оставшихся, Тагир и Рагим, согласно кивнули. Но в этом их обещании не было самоуверенного высокомерия, свойственного всем кавказским бандитам. Видимо, на парней, наблюдавших мою схватку с Пехлеваном, я сумел произвести впечатление и завоевал определенный авторитет. Передо мной они уже не проявляли высокомерия и даже, можно сказать, вели себя более чем скромно.

–  Через подземный ход, то есть сток навозной жижи, пройти туда можно?

–  Только под среднее здание. Но там придется пробираться через кучу навоза. Вонь жуткая, – объяснил Тагир. – Лучше напрямую. В такую погоду нас увидят, если только столкнемся нос к носу.

–  Идем напрямую, – согласился я.

По пути нам пришлось обойти два скальных скопления, тем не менее мы каким-то образом умудрились не заблудиться и вышли к зданию с торца – только с противоположного тому, где я накануне поджидал Илдара. Но эта точка была даже лучше, потому что отсюда были видны ворота, а в них – дверь, через которую можно было войти в само здание. И нам, можно сказать, повезло. Только я намерился оставить за спиной помощников и заняться вплотную часовым, как дверь в воротах распахнулась и наружу вышли пятеро бойцов. Через несколько секунд высунулся шестой, посмотрел на небо и что-то сказал. До них было метров семь, а видимость ограничивалась как раз этим расстоянием. Я не был уверен, но мне показалось, что из двери высунулся сам подполковник Лагун, отправлявший куда-то группу. Тут же подошел и часовой. Лагун, если это был он, что-то сказал ему, и тот пошел на следующий круг. А группа, ориентируясь по компасу, двинулась в путь. Но не в сторону дороги и села, а перпендикулярно этому направлению.

–  Куда это они? – спросил я своих спутников.

–  Хотят в село войти от ручья, – объяснил Рагим. – Там насажено много кустов, легко прятаться. Всё знают, всё высмотрели. Они там стога с сеном опрыскивали.

–  Далеко не уйдут, – пообещал я.

Провожающий скрылся за дверью. Часовой обходил здание. Ветер дул нам в лицо. Достаточно устойчивый, он относил назад все звуки, позволяя нам разговаривать без опасения быть услышанными. Я навинтил на пистолет-пулемет глушитель и приготовился. Брать пленников в мои намерения не входило. Эти люди пришли уничтожить меня, и я готов ответить им тем же. И не испытывал жалости, зная, что, окажись я на их месте, тоже жалости не вызвал бы.

Спутники наблюдали за моими действиями молча. Что такое глушитель, конечно, знали все. Но и приготовь я оружие без глушителя, они, как мне показалось, не стали бы возражать или задавать вопросы, потому что полностью мне доверяли и были уверены: все, что я ни делаю, к лучшему.

Вскоре из снежной круговерти показался часовой. С этого расстояния промахнуться было невозможно. Тем не менее я все же включил на пистолете-пулемете коллиматорный прицел, навел красную точку в глаз часовому, зная, что он эту красную точку не видит, потому что коллиматорный прицел – это не лазерный целеуказатель, и точка, в которую попадет пуля, видна только мне, и нажал на спусковой крючок. Я хорошо видел, как тяжелая пуля отбросила голову часового за спину, а сам он еще какое-то время стоял на ногах, но потом резко откинулся на спину, разбросив в стороны руки.

–  Страхуйте, – показал я сопровождающим, а сам достал гранату и моток проволоки.

Добежать до двери в воротах было делом нескольких секунд, хотя бежать пришлось против ветра. Установить на воротах, прямо над дверью, гранату с «растяжкой», уложенной в снегу, тоже было недолгим делом. Если есть практика в установке «растяжек», это безопасно для того, кто ее устанавливает; хотя на моей практике были случаи, когда бандиты взрывались при ее установке. С обученными солдатами спецназа ГРУ такого никогда не бывало.

Я вернулся к сопровождающим.

–  Шамиль, за мной! Догоним группу. Тагир, Рагим, Юнус, остаетесь на месте. Скоро Лагун отправит вторую группу. Дверь откроется, «растяжка» сработает. Головы в этот момент прячьте глубже. Рот перед осколками попрошу слишком широко не разевать. А потом, сразу после взрыва, – расстрел в упор. Прямо через ворота – дверь-то точно вынесет. А может, и ворота вынесет. Отстреливаете по половине «рожка», уходите и догоняете нас. В такой снег уйти можно легко. При этом пригибайтесь, перебегайте за скалы. Опасайтесь шальной пули, потому что вас не увидят, но стрелять будут во все стороны, наугад. Сможете дорогу найти? Не заплутаете?

–  Мы местные, с закрытыми глазами пройдем, – сказал Рагим.

–  При плохой видимости постараемся не перестрелять друг друга. Шамиль, вперед! Идем в предельном темпе. Следы уже почти замело. Показывай дорогу.

Предложенный мною предельный темп был необходим, чтобы догнать группу до того, как она войдет в село и займет боевую позицию. Хотя группа прикроет себя только с одной стороны, с фронта. А с тыла обычно прикрытия не бывает. Разве что группе очень повезет и она натолкнется на устроенное кем-то долговременное бетонное укрепление, чего в принципе быть не может… Тем не менее хотелось расправиться с первой группой как можно быстрее. Все-таки, войдя в село, бойцы отряда Лагуна будут уже настороже. Сейчас они еще расслаблены, чувствуют себя в безопасности и боятся только секущего лицо снега. Но и снег им при таком направлении движения летит не в лицо, а в затылок, не рекомендуя оглядываться. Это нам тоже на руку. Они и без того, наверное, оглядываться не будут, не ожидая со спины никакой опасности…

Бежать по глубокому снегу было тяжело, и не зря я подбирал себе помощников, отличающихся особой выносливостью. Мы с Шамилем через короткие промежутки времени сменяли друг друга, чтобы торить тропу. Но когда передвигаешься только парой, это малоэффективная мера. В большой группе она работает всегда, а здесь след одного человека не сильно облегчал прохождение сугроба второму. Тем не менее, идти так все же было немного проще.

Мы уже по два раза сменили друг друга. Когда я вышел на позицию ведущего в третий раз, то сразу поднял бинокль. Естественно, не останавливаясь. И, наконец-то, нашел группу из пяти бойцов. Вот им можно было чаще менять ведущего, но Лагун своих бойцов этому не обучил. Группа растянулась, соблюдая дистанцию шагов в пять. Я приготовил пистолет-пулемет и прибавил ходу. Шамиль слегка отстал, хотя из вида меня не потерял. Но я, сократив дистанцию до группы, сам вышел на те же пять шагов, словно шел вместе с ними. Стрелял я в голову. За шумом ветра мой первый выстрел никто из идущих впереди не услышал. Впрочем, мне хорошо было видно только одного, и едва-едва угадывался в снегопаде силуэт следующего. Поэтому я не стал ждать. Следующий выстрел был таким же эффективным, как первый. Я прибавил скорость, чтобы догнать следующего. А за ним и остальных…

* * *

Шамиль догнал меня, когда я уже остановился и снимал с плеча убитого ведущего оружие. Так вот каким образом он решил уничтожить Пехлевана! Значит, эта группа из пяти человек не в засаду должна была сесть, а пройти к дому, где находился Пехлеван. Сам дом они вычислили с помощью ноутбука с системой спутникового контроля. Sim-карта точно показала, где находится Нажмутдинов. Остальное было делом техники.

Я держал в руках одноразовый огнемет «Шмель». Одного выстрела вполне хватило бы, чтобы полностью выжечь хотя бы один этаж огромного дома, где лежал Пехлеван. Остальные этажи после возникшего пожара сгорели бы сами собой. Уничтожать жилые строения я не намеревался, но огнемет мог сгодиться и мне. Хотя таскать по морозу одиннадцать лишних килограммов – тоже удовольствие не слишком большое. Я обернулся, чтобы двинуться навстречу своему спутнику.

–  Ты стреляешь, не переводя дыхания, – сказал он.

–  Ты не слышал взрыва?

–  Не слышал. Далеко…

–  Ветер в нашу сторону, дует сильно. Мы должны были слышать. Я специально вслушивался…

–  Значит, никто не вышел… Что это у тебя? – кивнул он на трубу огнемета.

–  «Шмель». Знаешь, что это такое?

–  Нет.

–  Огнемет. Они решили спалить все село. В такой ветер напалм разлетится на несколько домов. Опасная штука! В Афгане «духи» звали его «шайтан-трубой».

–  Ты и в Афгане был? – спросил Шамиль.

–  Я в те времена даже под стол пешком не ходил, а только ползал… По рассказам знаю.

Я, конечно, преувеличивал. Летом огонь с одного здания мог бы перескочить на другое, несмотря на то что земельные участки в селе были большими и расстояние от здания до здания тоже значительное. Сейчас же ветер только и мог, что искры разнести, но снегопад не дал бы разгуляться пламени. Однако припугнуть неопытного бойца тоже лишним не было. Это может повлиять на жителей, когда слух об уничтожении части банды распространится по селу, и повысит уровень моей поддержки в нужный момент. Конечно, в селе, может, и есть кто-то, кто знает, что «Шмель» – гранатомет одноразового действия и одной трубой все село не спалить. Но слухи это не остановит.

–  Вот сволочи! На зиму людей без жилья оставить…

–  После огнемета жилье уже никому бы не понадобилось. Ладно… В том же темпе – обратным путем. Пять стволов всегда больше, чем три. Парням легче будет, и урон больший нанесем. Вперед!

Сказать относительно темпа легко – выдержать его сложно. Тем более что в ту сторону путь наш лежал под гору, а теперь пришлось бежать в гору. А утоптанной тропы мы создать не смогли. То, что протоптали, уже занесло снегом. Конечно, мы старались, но теперь уже и такого критического стимула, как раньше, не было. Давно известно, что догонять всегда легче, чем бежать просто так. Да и усталость уже сказывалась. Даже профессионально тренированный человеческий организм имеет дурную способность уставать. Не знаю, тренировался ли в последнее время Шамиль, в чем я лично сильно сомневаюсь, но у меня возможностей для тренировки не было. В камере СИЗО не разбежишься.

Мы немного не добежали до фермы, когда услышали эхо взрыва, и остановились, прислушиваясь к тому, что будет происходить дальше. Дальше, согласно плану, должны были прозвучать автоматные очереди. Но их не было. Значит, что-то там пошло не так, как я планировал. Даже появилось предположение, что Тагир с Рагимом и Юнусом забыли спрятать головы в момент взрыва. А у гранаты «Ф-1» очень мощные осколки, головы снесут запросто. Так нелепо погибнуть… Это было бы очень обидно. Но в любом случае ситуацию следовало прояснить.

–  Шамиль, отстань на пять шагов. Прикрываешь меня в случае чего. Идем…

Мы пошли уже более осторожно. Я то и дело прикладывал к глазам бинокль. И, наконец, он выхватил из метели три бегущие фигуры. Конечно, бегом такое путешествие по сугробам назвать было трудно. Тем не менее бойцы старались. Наверное, и мы с Шамилем выглядели со стороны так же смешно, хотя за нами, кажется, никто не наблюдал.

Я остановился, и Шамиль догнал меня.

–  Что там? – спросил он.

–  Бегут трое.

–  Наши?

–  Не могу знать. Ждем. Сейчас появятся. Бегут в нашу сторону. На всякий случай… – Я встал на колено и поднял пистолет-пулемет. Шамиль последовал моему примеру. Секунды ожидания казались минутами.

Но долго ждать не пришлось. Это были Юнус, Тагир и Рагим. У меня совершенно непроизвольно вырвался вздох облегчения. Оказывается, я еще могу переживать за тех, кого вчера с удовольствием уничтожил бы…

* * *

Шамиль первым поднялся навстречу. Правильно, потому что он был в точно таком же камуфляже, а меня можно было принять за противника, потому что мой армейский камуфляж ничем не отличался от облачения бойцов Лагуна.

–  Почему не стреляли? – не сказал, а почти прокричал я, потому что говорить приходилось против ветра, налетевшего в этот момент затяжным и мощным порывом.

–  Не в кого было, – просто и слегка недоуменно, но в то же время с каким-то чувством вины ответил Рагим.

–  А кто взорвался?

–  Часовой, видимо, принял смену. Один… И – сразу… Ворота вместе с дверью вырвало. Стрелять уже было не в кого. Больше изнутри никто не вышел. Мы подождали, думали, что хоть кто-то на взрыв появится, потом поняли, что они могут выбраться в окна и обойти нас. Стекол-то нигде нет… Стены только от ветра защищают. Внутри и холодно, и опасно. Мы понимали, что они будут выбираться, но куда – мы не знали. И побежали сюда.

–  Теперь бежим назад, – скомандовал я. – Впрочем, если устали бегать, сейчас можем себе позволить и пешком ходить.

Я предположил, что творится в отряде Лагуна после взрыва «растяжки». Только полный дурак может послать людей туда, где взрывом выворотило ворота. Но Лагуна к дуракам отнести было трудно. По крайней мере, мой побег он организовать сумел. И хотя боевая подготовка имеет существенные различия с организацией побега, я должен был учитывать, что Лагун если не военными знаниями, то хотя бы собственным разумом дойдет до настоящего положения вещей. Он должен понимать, что пошлет в этом случае людей под автоматные очереди. Так что не пошлет, скорее всего. Прикажет бойцам занять позиции, используя окна вместо бойниц, и будет ждать дальнейшего развития событий. Он способен долго ждать, не зная, на что решиться и с какой стороны придут неприятности.

Предположить то, что Лагун уже понимает, кто ему противостоит, было нетрудно. Поблизости не оказалось специалиста, который мог бы что-то организовать, приготовить мне ловушку, уничтожить моих бойцов, сам оставаясь вне зоны поражения. Лагун не может знать о том, что я сумел связаться с подполковником Громадским и имею от него конкретную информацию. Но уже по манере действия, по манере исполнения, даже по наглости исполнения, зная при этом, что Пехлеван находится не в самой лучшей боевой форме и мало способен к сопротивлению, подполковник Лагун наверняка понял, что против него выступил именно я, к тому же сумев организовать вокруг себя какую-то часть бандитов и местных жителей, предположительно с помощью Илдара, перешедшего на мою сторону. Это был один из вариантов, которого подполковник должен был больше всего опасаться и который поставит его в тупик, поскольку к полноценным боевым действиям Лагун со своим отрядом не подготовлен. Конечно, как всякий дилетант, он считал, что если человек носит погоны и оружие, то автоматически становится бойцом. Но погоны носит и пожарный, а оружие – и колхозный сторож, пусть даже и старую берданку вместо автомата…

Другой вариант, который наверняка покажется подполковнику несерьезным, – я действую против него в одиночку. Может быть, при поддержке одного только Илдара. Тогда он вправе предположить, что я нахожусь не в селе, слежу за его группой и даю ему возможность воевать против отряда Пехлевана, надеясь воспользоваться моментом, чтобы нанести точечные удары и по тому, и по другому. Трубка покойного офицера в одном из домов в селе ни о чем не говорила. Лагун мог бы догадаться, что я просто оставил мобильник в сельском доме. Тем более что с этого телефона звонки не поступали. А на трубку майора Полтора Коляна он дозвониться не мог, поскольку этот номер заблокирован.

Что должен был подумать Лагун? Вывод прост. Я уничтожил sim-карту Полтора Коляна, а взамен ее поставил другую. Может быть, с трубки кого-то из убитых взрывом мины бандитов. Если, конечно, я вообще ставил новую sim-карту. Звонить мне было, по мнению Лагуна, некому. Да его это и не интересовало. Я был настолько скомпрометирован перед следственными органами, что ждать поддержки от власти был не вправе. Мог звонить разве что друзьям, знакомым, малолетнему сыну, бывшей жене… Но все это подполковника волновало очень мало. Главное для него заключалось в том, что я оставил вторую трубку в доме, а сам ушел, преследуя его отряд на расстоянии опасной близости. При этом я имею техническое преимущество перед всем отрядом в том, что обладаю биноклем с тепловизором, который Лагун так необдуманно мне доверил. А в отряде другого такого бинокля нет. И я имею возможность даже в условиях, что называется, нулевой видимости следить за всеми перемещениями его бойцов, сам при этом оставаясь для них невидимкой.

В этом была самая большая, по мнению Лагуна, опасность: я – невидимка, и он не знает, откуда я нанесу следующий удар. Конечно, бинокль с тепловизором – это не снайперская винтовка с тепловизорным прицелом. Бинокль только определял цель, а дальше требуется приблизиться к ней на дистанцию визуального контакта, чтобы произвести выстрел. Момент контакта короток, но он все-таки должен быть, и потому у Лагуна теплилась надежда на то, что я покажусь, выстрелю, буду обнаружен и сразу несколько стволов пошлют в мою сторону очереди. И случайная, слепая пуля может достать меня и избавить отряд от такого неудобного противника.

Так я оценивал ход мыслей подполковника Лагуна. Но эти размышления должны были привести к каким-то конкретным действиям, которые тоже следовало просчитать. В принципе, у меня было не так уж много вариантов. Первый – подполковник Лагун занял «позицию ежа», то есть выставил из всех окон двадцать оставшихся стволов, поскольку семь человек он уже потерял, и держит под контролем все направления. При этом он обязательно проинструктирует своих бойцов по поводу моего бинокля с тепловизором. То есть чтобы не высовывались лишний раз из окон. Однако я вполне допускал, что сам Лагун не очень понимает все преимущества тепловизора, если он держал его в сумке под кроватью – и сам не пользовался, и своим бойцам не выдавал, хотя необходимость была очевидной. И я не был уверен, понимает ли Лагун, что даже спрятавшегося за оконным проемом человека бинокль может определить по тепловым потокам, поднимающимся, как и положено любому теплу, кверху. В «позиции ежа» отряд Лагуна может продержаться до тех пор, пока бойцы отряда не промерзнут и их не замучит голод. При этом им неизвестно, когда я появлюсь и появлюсь ли вообще.

Правда, у подполковника должна была теплиться надежда на окончание снегопада. Тогда видимость позволила бы ему контролировать более обширное пространство около фермы. Но снегопад, кажется, заканчиваться не собирался, тучи снова висели низко и беспросветно. Кроме того, приближалась ночь, а ночью видимости снова не будет. За это время весь отряд просто вымерзнет без движения. А двигаться они будут иметь возможность только на шаг в одну сторону и на шаг в другую, чтобы не высовываться из окон. Чем такое ожидание может закончиться, неизвестно, потому что, прекратившись ночью, снегопад может возобновиться днем. И бойцам отряда останется только пристрелить друг друга – и начать при таком исходе с командира, загнавшего их в ловушку. Я лично был бы рад подобному исходу.

Но Лагун вполне имел возможность выбрать и другой вариант. То есть он должен представлять себе ситуацию яснее, чем кто-то другой, потому что знает, чем здесь занимался его отряд. И если подполковник Громадский прав, то, не сумев уничтожить меня, Пехлевана и Илдара, отряд Лагуна обрекал бы себя на уничтожение. Тогда Лагун будет рисковать, попытается воспользоваться той же плохой видимостью и будет прорываться в сторону села. А скрывать ему, по большому счету, нужно многое. И не только то, чем его отряд здесь занимался. Я прекрасно понимал, что для любой спецслужбы ограбление дома ювелира не укладывается ни в какие рамки, и потому не сомневался, что участие в бандитской акции – это самостоятельное решение Лагуна, решившего крупно подзаработать. Может быть, для того, чтобы иметь возможность в какой-то особо опасный момент скрыться. Не случайно же он имел отношения с вдовой хозяина ювелирного магазина, которая обосновалась за границей. Сейчас Лагун находится на грани провала, причем двойного: он и драгоценности забрать не сумел, и основную операцию отряда поставил под угрозу. Поэтому рисковать он обязан. Только вот хватит ли у подполковника смелости?

Мы поднялись на последний перед фермой пригорок. Я достал бинокль, чтобы рассмотреть здание, но в это время у меня зазвонила трубка. Я посмотрел на номер. Если память мне не изменяла, это был Илдар.

–  Да, я слушаю.

–  Самовар, – сказал голос Абумуслима Маналовича. – У нас в селе беда.

–  Что случилось?

–  Люди, у которых умер скот…

–  Что они?

–  Из пятерых двое умерли. Две женщины. Тоже появились язвы вокруг глаз, высокая температура, понос и быстрая смерть. Им было очень больно. Они сильно кричали.

–  Они что, ели мясо погибших коров?

–  Нет. Они закапывали останки и перетаскивали их к ямам вместе с мужчинами. Беда в том, что потом эти женщины общались с другими женщинами. И мужчины, что хоронили животных, общались с другими мужчинами.

–  Абумуслим Маналович, я ничем не могу вам помочь, хотя был бы рад. Впрочем, я подумаю. У меня появилась мысль, хотя не знаю, насколько в моих силах будет ее реализовать…

–  Еще…

–  Что?

–  Пехлеван. У него тоже появляются язвы вокруг глаз. Все только начинается. Он общался с одной из погибших женщин. Она его родственница.

–  Ты хочешь сказать, что он тоже заразился?

–  Похоже на то.

–  И мог заразить меня?

–  Нет. Он встречался с родственницей позже. Она ухаживала за ним после поединка.

–  Спасибо, утешил… Я подумаю, что можно сделать.

–  А что можно сделать? – В голосе Абумуслима Маналовича слышалась безысходность.

Я попытался его успокоить.

–  Когда создают подобные препараты, обычно одновременно делают и антидот. На случай нечаянного собственного заражения. Те, кто работали с препаратом… У них должен быть антидот. Я подумаю, что можно предпринять, – пообещал я твердо.

Во время разговора я поднял бинокль и теперь осматривал здание фермы, однако тревожный голос Абумуслима Маналовича помешал мне хоть что-то разглядеть.

–  Постарайся, Самовар. У нас может вымереть все село, потому что все контактируют друг с другом. И никто уже не помнит, кто кому жал руку и при встрече касался щекой другого.

–  Постараюсь.

Я убрал трубку, зачем-то подстроил бинокль, словно перед этим крутил окуляры, и снова стал рассматривать здание. Но опять ничего увидеть не удалось. Здание стояло пустое и холодное, и ни за одним окном не виделось свечения. Это значило, что подполковник Лагун предпочел рискнуть и выступил с отрядом в метель, не опасаясь моих выстрелов. Таким образом, он имел возможность войти в село раньше, чем я туда успею. Надежда была только на то, что я умею передвигаться быстрее…

* * *

–  Вперед! Он, возможно, двинул отряд в село! – скомандовал я. – Будем догонять…

Мы двинулись снова в высоком темпе, но теперь идти было легче, потому что ветер дул не в лицо, а сбоку в спину. Это не только не мешало, но и подгоняло. На всякий случай я на ходу, не опасаясь сбить дыхание, вытащил трубку и набрал по памяти номер Илдара. На сей раз ответил он сам, а не Абумуслим Маналович.

–  Слушаю, Самовар.

–  Илдар, подполковник снялся с фермы всем отрядом. Предполагаю, что он двинулся в сторону села. Занимай позицию и рассредоточь людей, чтобы создать ширину фронта. Он не обязательно пойдет с дороги в лоб, может выдвинуться сбоку. Туда, где начнется стрельба, добавь несколько человек, но не всех. У Лагуна двадцать стволов. Половину он может пустить по одному пути, половину – по другому. Контролируй обе стороны дороги. Я преследую его, хотя следов не видно. Если завяжется бой, я ударю ему в тыл. Смотрите, нас не перестреляйте.

–  Я понял, Самовар. Ополчение пришло с собаками. Я таких людей пошлю за дорогу. Собаки чуткие, они по ветру запах чужих поймают и поднимут шум.

–  Это хорошо. Сколько собак?

–  Четыре кавказские овчарки и один азиат [19].

–  Рассредоточь собак по всему фронту. Они лучше людей подскажут, где опасность. Сразу сдвигай на лай людей. Стрелять придется почти в упор. Видимость плохая, особенно против ветра, поэтому все решать будет количество стволов в одном месте и плотность огня.

–  Я понял, командир.

Илдар назвал меня не Самоваром, а командиром. Видимо, ему пришлись по душе профессиональные приказы. Именно приказы, а не советы, ибо я говорил тоном, который не терпит возражений. Я не советовался и сам не советовал – я распоряжался.

–  У меня пока все. Спешим на помощь.

Мы действительно спешили. И парни из моей группы – тоже, я видел это. Мне даже не пришлось вставать направляющим, чтобы задавать темп. Они беспокоились за свои дома и семьи, за своих жен, детей и родителей. Поэтому подгонять кого-то необходимости не было.

А я набрал следующий номер.

–  Слушаю, Николай, – отозвался подполковник Громадский. – К сожалению, наблюдать тебя возможности не имею, поскольку у меня в распоряжении нет компьютера с программой спутникового контроля. Но мне время от времени из Москвы звонят и сообщают, что происходит. Ты, значит, бегом через вьюгу носишься?

–  Приходится, товарищ подполковник.

–  Докладывай ситуацию.

–  Пытаюсь справиться с отрядом Лагуна силами местного отряда самообороны, над которым принял командование. Это часть людей Пехлевана и местные ополченцы, вооруженные охотничьими ружьями. Подполковник Лагун устроил временную базу, как я и предполагал, в заброшенном здании старой фермы. Я с четырьмя самыми выносливыми парнями выдвинулся туда. Подоспели как раз вовремя. Лагун отправил в село пять человек с огнеметом «Шмель». Думаю, намеревался сжечь дом, где лежит Пехлеван. В такую метель, как у нас, к дому можно было бы подойти вплотную. Группа из пяти человек ликвидирована, огнемет захвачен. Не знаю, может быть, у Лагуна есть еще огнеметы. Но теперь есть и у нас. Уничтожили еще двух бойцов его отряда, часовых. Сам Лагун с остальными бойцами с фермы куда-то выступил. Предполагаю, что в сторону села. На входе его ждут. Я пытаюсь догнать.

–  Нормально, Николай, работай… Я сейчас позвоню в Москву. Пусть посмотрят со спутника, где Лагун. Сообщу…

–  Хорошо бы. Но я, товарищ подполковник, по другому поводу звоню. Здесь обстановка много серьезнее. По данным местных жителей, бойцы группы подполковника Лагуна опрыскивали каким-то раствором стога с сеном для домашних животных. Сами они были в костюмах противохимической защиты и в противогазах. Я в прошлый раз не успел вам сообщать, да и не хотел, пока не был точно уверен в данных. Сейчас уже известно, что сначала умерло несколько животных – коровы, овцы и собака, которая нюхала стог. Странная скоротечная смертельная болезнь, от которой вокруг глаз образуются язвы. А несколько минут назад мне сообщили, что умерли два человека из тех, что контактировали с умершими животными. Но множество жителей села общались с умершими и с другими людьми, кто занимался животными. Кроме того, когда отряд Лагуна попал в засаду после «полевых работ», при отступлении они бросили контейнер с защитными костюмами. Местные жители его вскрыли… То есть в селе крайне сложная эпидемиологическая ситуация. Предполагаю, что четыре специалиста, оставленные Лагуном на базе, имеют к этому самое непосредственное отношение. Но, насколько мне известно, если есть отравляющее вещество, к нему должен быть и антидот. И этот антидот находится в руках специалистов…

Я замолчал. Молчал и подполковник Громадский. Поскольку взаимное молчание затянулось, я уже подумал было, что связь прервалась. В такую погоду это было бы естественным. Поэтому прокричал в трубку:

–  Алло! Товарищ подполковник…

–  Я слышу, слышу, Коля. Просто задумался… Да, влезли мы в историю! Но я нечто похожее и предполагал. И ничего хорошего нам ситуация не предвещает… Есть какие-то возможности добыть антидот?

–  Возможность единственная: захватить базу и ее специалистов. Но скрытно подобраться туда практически невозможно. По всему периметру и даже в отдалении для контроля подступов стоят видеокамеры. Впрочем, одна из видеокамер время от времени замыкает. Этим можно было бы как-то воспользоваться. Я буду думать. Честно говоря, надеялся на вашу помощь…

Последние слова у меня вырвались непроизвольно. Я не собирался их произносить, но они выплеснулись как-то сами собой. И, наверное, тон был соответствующим, с нотками отчаяния…

Подполковника Громадского тон, кажется, задел. И слова тоже.

–  Я и сам думаю, как мы можем помочь. Мы здесь метелью заперты. По прогнозу, мести будет до завтрашнего вечера. Так на аэродроме сказали. Но до этого времени зараза разойдется по селу.

–  Уже есть признаки заражения у Пехлевана. Он контактировал с одной из погибших женщин – она его родственница – и, возможно, заразился.

–  А ты как себя чувствуешь?

–  Нормально, товарищ подполковник.

–  Ты же тоже с ним контактировал. И достаточно тесно.

–  На уровне ударов. Хотя и плотно тоже сцеплялись…

Я не стал сообщать, что Пехлеван контактировал с погибшей уже после поединка. Иногда бывают ситуации, когда лучше оставить командование в состоянии внутреннего напряжения, чтобы быстрее работала мысль и принимались более действенные решения.

–  Коля, я ничем сейчас – вот так, навскидку – помочь не могу. Если что придет в голову, позвоню, подскажу. Мы заперты метелью. Перевал закрыт полностью. Вернее, вы все там заперты. Но разрешаю тебе использовать все возможности, какие будут. Беру ответственность на себя. Это не пустые слова, поверь, потому что разговор наш записывается через спутник. Даю тебе полный карт-бланш…

–  И на том спасибо, товарищ подполковник. Если будут новости, я позвоню.

–  Если у меня будут какие-то новости или появятся идеи, я тоже свяжусь с тобой. Удачи!

Слегка расстроившись вначале из-за отсутствия помощи, я, по мере возвращения в ритм трудного марша, успокоился, понимая, что против природы таить обиду просто глупо. Она послала метель – значит, ей это зачем-то нужно. И мое дело не сетовать на природу, а преодолевать трудности, поскольку борьба с ними – это и есть, по большому счету, доля любого спецназа. Если бы все на войне происходило академично, тогда спецназ вообще был бы не нужен, хватило бы обычных войск. Но когда возникают препятствия, преодолеть которые простые войска не в состоянии; когда техника пасует на заваленном снегом перевале в горах; когда вертолет не может взлететь в условиях полного отсутствия видимости; когда любой нормальный человек предпочтет сидеть дома у огня или в лучшем случае у окна, любуясь круговертью природы, – тогда и появляется необходимость в спецназе. Нам еще в училище внушали мысль о том, что нет задачи, которую спецназ не в состоянии выполнить. Есть только люди, которые выдумывают себе препятствия вместо того, чтобы думать, как их обойти. Значит, буду думать…

Глава девятая

Я начал думать на ходу. Когда голова занята, забываешь о том, насколько трудный выдался путь. И об усталости вспоминаешь в последнюю очередь. Я в двух словах и десятком жестов обучил свою группу смене ведущего, который после того, как какое-то время торил тропу, становился замыкающим и отдыхал. Если для двоих польза от такого метода передвижения была не слишком ощутимой – как недавно, когда мы шли с Шамилем, – то впятером мы уже почувствовали некоторое облегчение. По крайней мере, чувствовалось, что ведущий идет без тропы, а замыкающий – уже по утоптанной тропе.

По моим подсчетам, мы преодолели половину пути, когда наткнулись на пересекающую наш путь чужую тропу. Ее можно было едва-едва различить, и я не уверен, что мои попутчики смогли бы ее заметить, не окажись я в этот раз ведущим. Однако тропа была заметена уже настолько, что определить, сколько человек прошло, было невозможно.

–  Это они, – сказал Рагим. – Свернули в сторону.

–  Они, – уверенно подтвердил Юнус. – Больше некому. Хотят со стороны зайти, через войлочный цех. Там забор развален.

–  Хорошо, если так, – согласился я. – А если отряд разделился на две части? Одна часть пошла туда, а вторая – прямо? Что нам делать?

На этот вопрос мои спутники ответа не дали. А это значило, что они ждали ответа от меня. И я обязан был ответить, потому что имел больше боевого опыта, чем все четверо местных, вместе взятые. Более того, они ждали ответа профессионального военного. Пришлось мне снова проявлять инициативу.

–  Ждите здесь. С места не сходить, не то могу вас потерять.

Я передал Шамилю тубу огнемета, предупредив, что оставляю его только для того, чтобы мне было легче бежать, и что было сил припустил по занесенной снегом тропе, оставленной бойцами отряда Лагуна. Даже бинокль к глазам не поднимал, потому что впереди никого застать уже не мог. Сказать, что раньше мы, всей группой, передвигались быстро, в сравнении с моим бегом было бы смешно. Конечно, тропу, оставленную отрядом или частью отряда, уже сильно занесло, тем не менее она существовала. И я спешил, чтобы не успело занесли вторую тропу, которая должна быть где-то впереди, если отряд разделился там, на снежном перекрестке, на две группы.

Честно говоря, дыхания для такого бега мне не хватало – сказывалось отсутствие тренировок в последние недели. И через несколько минут я бежал уже на одной силе воли, убеждая себя, что вот-вот откроется «второе дыхание». И оно открылось, но уже тогда, когда я нашел то, что и ожидал увидеть, – развилку. Посреди главной тропы снег был утоптан на большой площадке. Здесь, видимо, Лагун давал инструктаж. А потом тропа раздвоилась, и в две стороны пошли примерно равные по утоптанности тропы. Значит, следовало ожидать, что отряд разделился на две одинаковые по численности части – по десять человек в каждой. Но Александр Игоревич еще не знает о гибели первой своей группы, вспомнил я вдруг. Следовательно, он планирует свои действия, надеясь на поддержку еще пяти бойцов. Может быть, сам намеревается оказать им поддержку, предполагая, что группу после поджога дома, где лежит Пехлеван, может преследовать охрана. Но я-то знал, что поддержки этой он не получит. Более того, он и прорваться в село, скорее всего, не сможет.

Я вытащил компас и проверил направление, в котором двинулась первая группа, пошедшая прямо. Получалось, они направляются в село почти параллельно дороге, только чуть правее. И выходят на нежилой дом. Но их и по другую сторону дороги должны встречать. Запах и звуки ветер разносит далеко. А кавказские овчарки, всегда считавшиеся надежными сторожами, наступающих учуют издалека.

Но я все же вытащил телефон и позвонил, стараясь тем временем перевести дыхание.

–  Слушаю тебя, Самовар, – отозвался Илдар.

–  Будь готов. Лагун разделил свой отряд пополам. Одна часть идет в твою сторону чуть в стороне от дороги, по другую сторону от пустующего дома. Твоя задача – встретить их. Вторая часть пошла в обход и хочет, видимо, проникнуть в село через территорию войлочного цеха. Эту группу мы берем на себя.

–  Там трансформаторная подстанция, – подсказал Илдар. – Наверное, они хотят лишить село электричества. Если, конечно, сумеют отключить… Я, например, не рискну туда сунуться. Не знаю и соваться не буду.

–  Это просто, – сказал я. – Открыл дверь и бросил внутрь гранату. У всех трансформаторов масляные радиаторы. Осколки разобьют трубы, масло вытечет, и трансформатор загнется через две минуты. А можно просто все автоматы «вырубить». Они сумеют. Будь готов к такому обороту. Но тебя, наверное, темнота не пугает…

–  Отец нервничает. Говорит, завтра по телевизору Кубок мира по борьбе должны показывать. Он несколько месяцев этого ждал.

–  Обстоятельства бывают выше нас, – выдал я банальную сентенцию. – Но мы постараемся догнать их раньше и не пустить к подстанции. Предполагаю, что сам Лагун выбрал прямой путь. На обходные маневры командир всегда кого-то посылает. Это почти закон. Хорошо было бы его захватить. Предупреди своих, и будьте внимательны. Если возможность представится, вяжите Лагуна. Отцу скажи: через Лагуна можно добыть антидот для зараженных.

–  Не переживай. Мы встретим их достойно. Старики просят предоставить им возможность дать первый залп из дробовиков. Сразу из пяти. Картечью. У остальных автоматы.

–  На твое усмотрение. Командуй. Я побежал. Надо догонять, чтобы ваши люди посмотрели Кубок мира по борьбе. Дело важное…

–  Сколько человек пошло на войлочных цех? – спросил Илдар. – Справитесь?

–  Предполагаю, что не меньше половины. Справимся.

Я убрал трубку, развел на вдохе руки, наклонился и медленно свел их на выдохе. Дыхание, кажется, уже пришло в норму. И только после этой простой проверки своего состояния побежал на соединение со своей группой. Назад, как всегда бывает, бежалось легче, да и снег опять же не бил в лицо и даже подгонял. Но, кажется, ветер вообще начал слабеть и не был таким свирепым, как час назад.

Моя группа ждала меня стоя. Хорошо, что парни сами сориентировались. Разгоряченным людям сидеть в снегу не рекомендуется – не только из-за опасности простыть, но и ради сохранения сил. Если, устав после бега, сядешь, бежать в прежнем темпе уже не сможешь. Своим солдатам я это внушал на первых же занятиях. С этими парнями я занятий не проводил и потому забыл предупредить их. Но они сами догадались. Хотя дышали все еще тяжело. Нагрузка на их легкие и ноги в этот день выдалась повышенная, а они к ней наверняка не привыкли. Если на борцовском ковре, сцепившись с противником, испытывать силу своих мышц, их хватило бы, наверное, надолго. А неожиданные нагрузки отнимают больше сил, чем привычные. Но никто не жаловался. Да, характера этим парням хватало. И я был рад, что воспользовался советами Пехлевана и Абумуслима Маналовича, когда набирал себе группу.

Не останавливаясь, чтобы не сбивать дыхание, я сделал знак рукой, показывая направление. И сам пробежал мимо. Парни сразу включились в бег, преследуя меня, хотя, по большому счету, это был и не бег вовсе, а какое-то неуклюжее преодоление препятствий. Понимая, что сил на пробежку до снежного перекрестка я затратил больше, чем они, вскоре я уступил место Юнусу, а сам пристроился сзади. Но успел сказать:

–  Догоняем! Держи темп…

Позиция замыкающего давала мне возможность время от времени поднимать на ходу бинокль и наблюдать за тем, что происходит впереди. Надеясь догнать идущих впереди бойцов отряда подполковника Лагуна, я исходил из того, что физическая подготовка у них крайне слабая. Этот вывод я сделал потому, что убедился: в отряде страдает боевая подготовка. В армии одно с другим, как правило, взаимосвязано. Следовательно, люди Лагуна не умеют бегать по сугробам, даже быстро ходить не умеют. К тому же они торили тропу по снежной целине, а мы пользовались тем, что еще оставалось от их тропы. Значит, им было труднее. Кроме того, плохо физически подготовленные люди позволяют себе часто отдыхать, причем как можно дольше. Даже если они прошли минут на двадцать раньше нас, дистанция позволяла нам, идущим втрое быстрее, догнать их. Я помнил по карте, где находится войлочный цех, примерно представлял себе, где находимся мы, и потому с большой долей вероятности просчитывал путь, который и им, и нам предстояло преодолеть. По моим расчетам получалось, что мы успеваем настигнуть их до вхождения на территорию села…

* * *

Через три смены мы вышли на господствующую высоту, с которой можно было осмотреть окрестности достаточно далеко. Даже самую дальнюю окраину села уже было видно за следующим холмом. С этой высоты я, наконец, увидел в тепловизор группу бойцов отряда подполковника Лагуна, которую мы преследовали. Она как раз устраивалась на привал. Несколько человек свалились в снег там же, где и шли. Такие места нам встречались уже дважды. Бойцы Лагуна не очень заботились о том, как будут потом идти: падали там, где остановились. Отпечатки на тропе, даже занесенные снегом, отчетливо говорили, что толкового командира, способного подсказать, как сохранить на маршруте силы, у них не было. Может быть, в качестве такого советчика изначально и рассчитывал использовать меня подполковник, прикрывая свое желание в какой-то отдаленной перспективе перевести в ликвидаторы. Может быть, он действительно хотел сделать из меня «государственного» киллера, потому что в его отряде подходящей кандидатуры на это место не было. Но сейчас это было уже неважно.

–  Почти догнали, – крикнул я не слишком громко, но все услышали меня, потому что ветер дул нам в спину, и крикнул я по ветру.

Даже ведущий остановился и оглянулся. Нам было видно друг друга, этому снегопад не мешал. А вот преследуемую группу, кроме меня, никто увидеть не сумел, хотя снегопад стал заметно слабее, как и ветер. Но я и сам без тепловизора никого увидеть не сумел бы, в чем легко убедился, приложив ладони к лицу, чтобы снег не ложился на ресницы и не мешал.

–  Далеко до них? – спросил Тагир, снимая с плеча тубу огнемета и передавая мне. Тубу несли поочередно. Одиннадцать килограммов веса при сложности нашего маршрута были все же солидной нагрузкой.

–  Внизу, между холмами. Остановились на отдых. На подъеме их догоним, пока отдыхаем. Будем переводить дыхание. Но мы быстро в себя придем и успеем подойти. Вот они – сомневаюсь… Им долго отдыхать. И идти им будет труднее.

Тепловизор показывал, как валил пар от бойцов группы Лагуна. Простому взгляду этот пар был незаметен, а вот тепловизор улавливал целые тепловые облака и говорил об усталости бойцов, исходящих потом. Их в самом деле было десять человек, как я и предполагал. В этом разделении отряда на две группы я видел очевидную ошибку подполковника. Конечно, на его месте, командуй я своим взводом, я тоже разделил бы его. Но по уровню боевой подготовки я не мог свой взвод сравнивать с отрядом Лагуна. Мои солдаты дали бы четверную фору противостоящим нам офицерам. Их можно было бы вообще запускать в село по одному, и они со своей задачей справились бы. Хотя оптимальным вариантом – классическим – считается разделение на тройки, в которых каждый поддерживает каждого. Но подполковнику Лагуну разделять своих бойцов было нельзя. Вместе они представляли хоть какую-то опасность за счет плотности огня, который могли создать. А разбитые на две части даже плотности огня обеспечить не смогут.

Я тоже разделил не слишком хорошо подготовленных бойцов местного ополчения на две группы, причем группы не равные. Но это я сделал только в силу необходимости, надеясь на то, что одна группа сможет удержать позицию, что гораздо проще, нежели атаковать противника. Со второй группой, мобильной, которую сам и возглавил, я был намерен наносить точечные удары с разных сторон. Благо, погода этому благоприятствовала. Я сам и мои спутники, как люди спортивные, восстанавливали дыхание, в общем-то, схожими упражнениями с наклонами, разведением и сведением рук, долгими затяжными выдохами. Это умели все.

В разгар восстановительных упражнений у меня зазвонил телефон. Трубка была поставлена на «виброзвонок» и, чтобы не пропустить сигнал, я убирал ее во внутренний карман куртки, ближе к телу. Доставать дольше, зато надежно.

Я посмотрел на определитель. Звонил Громадский.

–  Слушаю, товарищ подполковник.

–  Как дела, Николай?

–  Пытаюсь со своими бойцами догнать одну из двух групп Лагуна. Точнее, уже догнал. Группа остановилась на привал. Мы тоже. Прямой видимости нет, но у меня бинокль с тепловизором, у самого Лагуна позаимствовал. Вижу их сквозь метель.

–  Это хорошо. Твою диспозицию просматриваю. Передо мной сейчас развернута карта. Мне передали из Москвы три точки: место твоего нахождения, место нахождения подполковника Лагуна и третья точка – она находится неподалеку от тебя – там какой-то Саня, с которым Лагун дважды разговаривал за последние пять минут. Подгоняет и требует быстрого выхода на позицию. Саня винится, говорит, что люди уже идут «через не могу». Мол, сил не осталось после такого быстрого марша. Они что, в самом деле быстро шли?

–  Они гуляли, товарищ подполковник. У них фора была минимум в двадцать минут. Мы их догнали и скоро начнем уничтожать. К сожалению, видимость пока ограничивается семью-восемью метрами. Это несмотря на то, что снегопад слабеет и ветер тоже. Стрелять придется только тогда, когда подойдем вплотную. У меня пистолет-пулемет «ПП-2000» с глушителем. Постараемся отработать со спины.

–  Да, работай аккуратно. Постарайся. Люди с тобой неподготовленные, с ними в пекло лучше не соваться.

–  Люди Лагуна подготовлены еще хуже, товарищ подполковник. Я буду действовать, исходя из обстановки.

–  Добро. Относительно антидота ничего не придумал?

–  Надеюсь захватить самого Лагуна живым и обменять его на антидот.

–  Не уверен, что такой обмен получится, но попытайся. Со своей стороны могу тебе сообщить, что у нас метель кончается раньше прогноза. Вертолеты пока задействовать невозможно, но перевал уже чистят. Если что, мы двинем на БМП. Жди. Можем успеть, если дорожники постараются. Я уже звонил в антитеррористический штаб, там обещали поторопить дорожников.

–  Понял, товарищ подполковник. Будем ждать. Конец связи.

Я не успел убрать трубку, как позвонил Илдар.

–  Слушаю тебя, Илдар. Какие новости?

–  Мы сдвинулись от пустого дома к огородам слева от дороги. Там собаки на ветер лаяли. Чтобы они засаду не выдали, я перевел их правее, подальше. Одного азиата оставил – он почти не лает. Азиаты обычно нападают молча.

–  Вот и хорошо. Ты один из немногих, кто знает Лагуна в лицо. Держи собаку рядом с собой, и пусть именно ее спустят на Лагуна. От алабая человеку не уйти.

–  Хорошо.

–  Пусть погрызет, но смотри, чтобы совсем не прикончил.

–  Хорошо. Вон отец идет, передает тебе привет… У тебя как?

–  Догнали, сейчас будем атаковать. Они отдыхают.

–  Все. Понял. Не буду мешать. Сообщи, как закончишь.

–  Обязательно.

Я убрал трубку, понимая, что мне уже позвонили все, кто должен был позвонить. Но едва я успел осмотреть вокруг себя снежную круговерть, как снова раздался звонок. Определитель показал номер Илдара.

–  Да, Илдар, слушаю…

–  Это не Илдар, это я, – сказал Абумуслим Маналович. – Самовар, Пехлеван умер. В мучениях… Но ты ни при чем. Тебя никто не винит. Люди в панике, сильно озлоблены. Они понимают, что на них ставили опыты по уничтожению людей через животных. Если сможешь, передай командованию Лагуна, что мы все, кто останется в живых, поднимем большой шум из-за этого. Или…

–  Что? – спросил я.

–  Или пусть нам доставят антидот. Срочно, невзирая на погоду.

–  Абумуслим Маналович, я сейчас позвоню своему командиру, пусть он попробует через московские каналы передать ваше требование. Обещаю. Если есть возможность, передайте мои соболезнования родным Пехлевана…

* * *

Рагим стоял рядом, когда я разговаривал. И мои слова, конечно, слышал, несмотря на то что ветер пытался унести их подальше. И когда я повернулся, Рагим задал естественный вопрос:

–  Пехлеван… Что с ним?

–  Он умер.

Мне показалось, что Рагим вдруг стал выше ростом. По крайней мере, плечи он точно расправил и голову стал держать иначе.

–  Ты его вроде не так сильно бил…

–  Он умер от другого. С ним контактировала родственница, у которой сдохла корова. Сама родственница умерла чуть раньше. Лагун принес в ваше село какую-то заразу.

Они все четверо смотрели на меня вытаращенными глазами.

–  Доберусь я до этого подполковника… – стиснув зубы, проговорил Юнус. На его лице нервно заходили желваки.

–  Его должен захватить Илдар. Мы попробуем обменять его на антидот.

–  Что это такое? – спросил Тагир.

–  Препарат, который дезактивирует отраву. Он должен обязательно быть у тех, кто работал с химикатами. Нужно только захватить Лагуна живьем. Это спасет многие жизни. Антидот следует вводить тем, кто заболеет.

–  А твой подполковник что говорит?

–  Хорошо, что напомнил. Он пока ничего не говорит. Расчищают дорогу через перевал. Как только расчистят, мой подполковник двинет сюда с бойцами.

Я сразу же набрал номер подполковника Громадского.

–  Слушаю, Николай.

Я сообщил о смерти Пехлевана и коротко передал слова Абумуслима Маналовича.

–  Да, – вздохнул Виктор Васильевич, – ситуация выходит из-под контроля. Я, конечно, доложу в Москву нашему командующему. Но, думаю, у него будет такое же мнение, как у меня.

–  Какое мнение? – переспросил я.

–  Выход на высшие инстанции нежелателен. Это приведет к неприятным последствиям. Просто прилетит самолет, сбросит бомбу с зарядом объемного взрыва, и все село сгорит в одно мгновение. Слышал про «эффект Тандо» [20]?

–  Слышал, товарищ подполковник, – мрачно ответил я. – Рассказывали…

–  Вот нечто такое будет и у вас. Лучше попридержать язык и не торопиться с угрозами. И всеми правдами и неправдами попытаться добыть антидот. У тебя как обстановка? Мне из космической разведки данных давно уже не давали.

–  Пока без изменений после последнего доклада, товарищ подполковник. Лагун вышел к окраине села. Его там ждут.

–  Хорошо. Докладывай результаты.

Я деловито убрал трубку, стараясь при этом не смотреть в широко раскрытые глаза моих спутников. В принципе, как командир, я не обязан был докладывать им результаты разговора со своим командованием. Но в глаза им смотреть было стыдно, потому что в этих глазах я представлял в какой-то степени государственную власть, и мне не хотелось предрекать то, что может случиться с их селом в случае, если кто-то пригрозит возможностью поднять шум. Нужно понимать, что государство – это бездушная машина, механизм, который только на словах руководителей является гарантом свобод и защитником интересов простых граждан. В действительности любое государство, если ему это выгодно, может всех своих граждан смешать с землей – и не испытает при этом никаких эмоций. А наше государство – в особенности, потому что давно имеет именно такие традиции.

–  Что он сказал? – все же решил прояснить ситуацию Тагир.

–  Сказал, что погодные условия пока отрезали нас от всякой возможности получить поддержку извне. И потому мы должны сами, своими силами, добыть антидот.

Это я произнес твердо, ставя задачу не столько своим помощникам, сколько себе, чтобы не раскисать и не расстраиваться от неприятных дум. Они часто мешают сосредоточиться на чем-то важном, особенно когда стараешься задвинуть их подальше. Но четкая постановка задачи обычно помогает лучше, чем любые усилия собственной воли. Я понял, что помощи лучше не ждать; нужно действовать самим, решительно и даже предельно жестко.

Я поднял бинокль, прекращая таким образом всякие рассуждения и призывая своих бойцов настроиться на конкретные действия. Снегопад постепенно слабел вместе с ветром, но видимость все еще была недостаточной. Однако с десяти метров человеческую фигуру уже можно было различить. Группа бойцов отряда подполковника Лагуна все так же пáрила атмосферу своим потом, и двигаться дальше они пока, как мне показалось, не собирались. Но мы могли позволить себе подойти к ним ближе…

–  Вперед! – дал я команду. – Идем осторожно. Не разговаривать. Ветер в их сторону, может доносить звуки. Стрелять буду только я сам.

Я поднял пистолет-пулемет и постучал пальцами по глушителю, объясняя, почему стрелять буду только я. Жест был недвусмысленным, и все его поняли. Это был приказ. Мои бойцы, как мне подумалось, привыкли не задавать вопросов Пехлевану, его приказы не обсуждались. Точно так же сейчас не обсуждались и мои.

Я пошел первым. Теперь уже не было необходимости торопиться. Но я часто поднимал к глазам бинокль, чтобы рассмотреть группу внизу. Мы были готовы ускорить темп и пойти вдогонку в тот момент, когда нижняя группа начнет марш. Преследовать всегда легче, чем уносить ноги от преследования. И атаковать на марше нам было бы удобнее, снимая замыкающих одного за другим. Этот вариант уже был опробован и дал хорошие результаты. Но лагуновцы подниматься не торопились, и это меня нервировало. Мне не хотелось на подходе падать в сугроб и ждать. И я мысленно торопил противника.

Видимо, какая-то ментальная связь между мной и лагуновцами все же установилась. Когда мы были уже совсем близко, они начали лениво подниматься, помогая встать на ноги самым измученным и хилым. Мне как офицеру Российской армии наблюдать такую картину было просто противно. И это порождало злость. А злость, как известно, убивает всякую жалость.

–  Поднимаются… – шепотом сообщил я. – Идем пока не спеша…

Но мы и без того шли неторопливо до неприличия.

Когда я поднял бинокль в очередной раз, то увидел, что нижняя группа уже выстроилась в колонну и пришла в движение. Им предстоял не слишком крутой, хотя и затяжной подъем. Не знаю, чем это бывает вызвано, но я много раз наблюдал с верхних позиций, как движутся узкие колонны: обязательно извивающейся змейкой, словно огибают какие-то препятствия. Сейчас, на снежном насте, никаких препятствий видно не было. Тем не менее змейка все же извивалась. Может быть, единому организму колонны хотелось походить на тело змеи, которой так легче передвигаться…

Мы не торопились, но, уже приспособившиеся к передвижению по сугробам, все равно быстро сокращали дистанцию. Тепловизор показал, что спина замыкающего вот-вот попадет в мой прицел. И я, сделав знак открытой ладонью, показывая этим, чтобы сопровождающие притормозили, сам чуть прибавил шагу и поднял ствол. Дагестанцам закон предков запрещает стрелять в спину, хотя сейчас они соблюдают этот закон не часто. Мне же он вообще был чужд. Мне требовалось уничтожить противника, и сделать это хотелось без потерь в собственных рядах. Поэтому я не пошел на открытую схватку, а начал действовать точно так же, как действовал с первой пятеркой, отправленной Лагуном в село. Прицел быстро нашел затылок человека, который не оглядывался, с трудом переставляя ноги. Выстрел был негромким, и человек упал лицом на тропу, а я спокойно стал нагонять следующего.

Признаться, мне самому такое систематическое уничтожение было не по душе. Но оно было продиктовано необходимостью. Кроме того, я был уверен, что если со мной что-то случится, местные ополченцы не сумеют добыть антидот сами и наживут на свою голову много неприятностей попытками противостоять бездушной государственной машине. А это значило, что я не имел права на риск. При всей отвратительной боевой подготовке лагуновцев кто-то из них может произвести прицельный выстрел. Этого необходимо было избежать.

Сбой произошел на пятом выстреле. Но я и без того тянул время до того момента, как лагуновцы уже поднялись на холм, за которым начинался забор войлочного цеха. Сложность положения состояла в том, что здесь два бойца шли плотно один к другому, и я надеялся, что ближний ко мне или отстанет, или обгонит идущего впереди, чтобы подставить его под выстрел. Но они так и шли. В итоге мне пришлось-таки стрелять, иначе они могли бы идти так до самого конца. Я выстрелил в затылок, но жертва моя, видимо, отличалась особо сухощавой конституцией, и выстрел не просто свалил его, а бросил на спину идущему впереди. Тот, к моему удивлению, среагировал сразу, оттолкнул тело и, оборачиваясь, поднял автомат. Но ему опять же не хватило боевой подготовки. Если бы он сразу начал стрелять, едва увидев меня, может быть, и сумел бы отбиться. Но он стал стирать рукавом чужую кровь с лица. Она не мешала ему видеть, это я понял по его глазам, которые с пяти шагов вполне мог позволить себе рассмотреть. Просто чужая кровь его, видимо, нервировала.

Я видел в своей жизни опытных бойцов, прошедших немало боев и схваток, которые брезговали чужой кровью. Брезговали до приступов рвоты. Этот, видимо, был из той же когорты. А я держал выдвижной приклад своего пистолета-пулемета у плеча. И едва он убрал от лица руку, я влепил ему пулю прямо в лоб, на котором была размазана чужая кровь. Но в момент выстрела мой противник успел крикнуть. Вернее, он только начал что-то кричать, но не успел закончить. Однако даже этого начального крика было достаточно, чтобы кто-то впереди, мной едва различимый, обернулся, увидел, как падает тело, и все понял. Наверное, и мою фигуру успел разглядеть, потому что неуклюже прыгнул в сторону и залег в сугробе, наивно полагая, что снег имеет плотность бетона. И дал из сугроба очередь, но не в мою сторону, а чуть левее. Это значило, что он меня не видел. Очередь была длинной, следовательно, истеричной, потому что любой офицер просто обязан знать, почему следует стрелять короткими очередями. Что я ему сразу же и объяснил. Заодно и объяснил, что плотность сугроба недостаточна для того, чтобы использовать его в качестве укрытия. Я дал короткую очередь прямо через снежный покров, который задержать пулю не в состоянии и даже изменить траекторию ее полета не может. Этой очереди хватило, чтобы в сугробе больше никто не шевелился. И даже бронежилет бойца не спас, потому что лежал он головой вперед.

Но враги уже все осознали. Их осталось трое, то есть теперь уже мы имели численное преимущество. Но пуля не умеет считать. Поэтому, когда моя группа догнала меня, я сразу же дал команду:

–  Ложись! Не отвечать на стрельбу!

Я приказал бойцам залечь вовсе не потому, что считал, как мой недавний противник, что снег может защитить от пуль. Просто когда стреляют не прицельно, а «поливают» очередями горизонт, шальной пуле легче попасть в стоящего человека, чем в лежащего.

Сам я, несмотря на метель, видел вспышки автоматных выстрелов. И отметил, что одновременно с тем, как стихают снегопад и ветер, заканчивается день и начинает постепенно темнеть. Зимние дни коротки, и в наступающем сумраке вспышки выстрелов были видны лучше, чем в недавней сильной метели. Но мы в ответ не стреляли, и это вводило противника в заблуждение. Какие мысли могли прийти в эти три головы, что еще остались на плечах группы лагуновцев? Естественно, в первую очередь они подумали о том, кто в них стрелял. И пришли к выводу, что стрелял один человек. Это мог быть только я. Именно один, без группы, что их весьма устраивало. И одновременно заставляло недоумевать.

Оставшаяся троица никак не могла понять, что произошло с остальными. Им просто не верилось, что я уже сумел уничтожить семерых из них, а они, поглощенные борьбой с трудной дорогой, этого и не заметили. Но даже оставшись втроем, они не согласились бы сложить оружие, потому что знали за собой такие грехи, которые им никто не простил бы. Ни я, ни местные жители. Впрочем, о последних они сейчас, наверное, не думали. Выстрелов они не слышали, при этом знали, что я вооружен пистолетом-пулеметом «ПП-2000» с глушителем. У второго убитого в этой группе было такое же оружие, и я сразу подумал о том, что пистолет-пулемет следует забрать. Оставлять оружие с глушителем местным жителям в качестве трофея в мои планы не входило, поскольку вполне реально было предположить, что в недалеком будущем с кем-то из этих самых местных мне доведется вступить в бой. Пусть даже не мне лично, но другим представителям федеральных сил. А наличие такого оружия грозит моим собратьям неприятностями…

Я ждал продолжения. Поскольку противник предполагает, что он все еще имеет численное преимущество, то есть считает, что ему противостою я один, он сам будет действовать активно. Наверное, офицеры группы слышали про такое армейское понятие, как прикрытие огнем. И пусть они не видят меня и не знают, куда им стрелять, – когда первый поднимется, двое других, подумал я, начнут поливать окрестности беспорядочными неприцельными очередями. Нет ничего глупее такой стрельбы наугад. Она сразу выдает нервный срыв в человеке и может подействовать только на того, кто находится в состоянии такого же стресса.

Но противник или был умнее, чем я предполагал, или совсем растерялся и не знал, что ему предпринять. Я ждал их появления, а они, кажется, ждали моего. Для прояснения ситуации я поднял бинокль. Смеркалось уже с каждой минутой, хотя по времени до ночи было еще далеко. Но тепловизор не имеет о времени суток абсолютно никакого понятия. Ему что день, что ночь – разницы нет никакой. Так получилось и в этот раз. Чтобы увидеть хоть что-то невооруженным глазом, уже требовалось подойти почти вплотную. Но я имел возможность обойтись без этого. Три скрюченные человеческие фигурки я нашел на расстоянии двадцати метров от вершины холма. У парней даже не хватило соображения перебраться за вершину, чтобы спрятаться от бинокля, хотя Лагун наверняка должен был предупредить их о моей технической оснащенности. Из сугробов торчали стволы в три стороны света, оставляя незащищенным только тыл. Но нападения с тыла они и не ждали, поскольку я стрелял с другой стороны. Видимо, для них оставшееся до вершины расстояние казалось слишком большим, или они вообще не поняли, что подошли к вершине так близко. И обо мне они были слишком низкого мнения. Я такого к себе отношения не прощаю.

–  Ждите здесь, – сказал я спутникам. – Отдыхайте пока…

–  Ты куда? – спросил Шамиль.

–  Они контролируют три стороны, – похлопал я по биноклю, показывая, откуда информация. – Ждут моего появления. Тыл оставили открытым. Зайду с тыла. Я быстро, потом вернусь к вам. С места не сходите, чтобы не потеряться. И под выстрелы не лезьте.

–  Будем ждать здесь, – пообещал за всех Рагим. Он по возрасту был самым старшим из четверки, и я заметил, что его слушаются.

Я уже основательно отдохнул и даже начал слегка подмерзать без движения. Когда одежда промокла, морозец прохватывает быстро – даже такой небольшой, какой может быть во время метели. И потому я побежал легко и стремительно, несмотря на то что бежать пришлось уже по полной целине и по более крутой траектории, чем та, по которой шли лагуновцы. Но, поднявшись чуть выше, я уже не поднимался, а по спирали огибал вершину холма. По дороге пришлось срезать путь и приблизиться к вершине. Ближе к ней снег лежал тонким слоем, а под скалами, наоборот, более толстым. Там можно было провалиться по пояс, а около вершины снег и до колен не достигал. И только на самый верх я забирался, слегка пригнувшись и соблюдая крайнюю осторожность. Более того, даже поднял бинокль и просматривал перед собой горизонт до того момента, пока не показалось свечение человеческих тел. Оно было плотным, сливалось из-за короткой дистанции наблюдения, тем не менее я легко различал три сгустка тепла. Значит, эти трое так и сидели друг рядом с другом, не решаясь на активные действия. И даже уйти с места у них смелости не хватило, потому что идти пришлось бы в село. Просидеть подобным образом они могли долго, и даже приближающийся ночной мороз их, кажется, не пугал. Такие бойцы напоминали мне страусов, при появлении опасности прячущих голову под крыло. Не вижу опасности – значит, ее нет… Но опасность была даже ближе, чем предполагал мой противник. И это была все та же самая опасность – я!

И я не стал терять время, чтобы доказать это.

Меня они не видели. Я сам, убирая бинокль от глаз, их не видел. Ветер шел в мою сторону, следовательно, мое приближение противник услышать не должен был. В тихую погоду снег – стопроцентный предатель, потому что скрипит под ногами. А в метель, пусть и стремительно слабеющую, он не может служить помехой при скрытном передвижении. Ветер относил все звуки далеко за мою спину. Ее, кстати, я на всякий случай тоже подстраховал, не поленившись просмотреть весь ближайший склон в поиске биологически активных объектов, способных нажимать на спусковой крючок. Мало ли… Но мне никто не угрожал. И я занялся делом.

Насколько я знал технико-тактические характеристики своего пистолета-пулемета, он отличался низкой скорострельностью. Конструкторы специально старались ее снизить, но за счет этого повысить кучность стрельбы. Тот же автомат Калашникова, как и большинство современного автоматического оружия, за счет скорострельности не может позволить стрелку направить в цель длинную очередь. Рассчитывать на точность можно было только в отношении первой пули. «ПП-2000» же позволял сделать прицельной всю очередь, при этом ствол не уводило сильно в сторону, несмотря на большой калибр оружия. Аналогично вел себя в автоматическом режиме ныне снятый с вооружения пистолет Стечкина, когда к нему вместо приклада крепилась деревянная кобура. Лично мне «АПС» очень нравился. А вот «ПП-2000» до штатного вооружения спецназа еще не добрался. Хотя оружие это довольно хорошее и пригодное для операций, свойственных как раз спецназу ГРУ. Мне лично очень импонировали низкая скорострельность и высокая точность прицеливания. Такой способностью пистолета-пулемета грех было не воспользоваться.

Я стал спускаться с вершины. Направление я определил заранее, и выбрал для сближения как раз ту сторону, в которую не торчал, как шлагбаум, автоматный ствол. Необходимости выходить на позицию, обеспечивавшую полную видимость, не было. Если она у меня будет, значит, точно такая же видимость будет и у моего противника. А мне это нужно? Видимость ограничивалась десятью метрами. Я залег примерно метрах в двенадцати и стал устраиваться поудобнее. Даже камень себе нашел. Не для того, чтобы он служил мне бруствером, защищающим от пуль – я не намеревался дать противнику возможности отстреливаться; просто с камня стрелять было удобнее.

Честно говоря, у меня слегка замерзли руки. Я, конечно, был разгорячен после пробежки к вершине холма, но, когда кончики пальцев слушаются плохо, есть угроза нечеткой работы во время стрельбы. Я знаю, например, что ни один сапер, находясь в здравом уме и ясной памяти, не будет работать со взрывным устройством замерзшими пальцами. Они теряют чуткость и медленно отзываются на команды нервной системы. Поэтому я, уже выбрав себе позицию, перед тем как начать стрелять, засунул руки под бриджи. Пах у человека – самое теплое место. Так греют руки все северные народности России. Так же греют их и в спецназе. В кончиках пальцев быстро началось острое покалывание. Когда оно кончилось, можно было работать. Пальцы восстановили чуткость.

Работа, в принципе, мне предстояла не сложная, хотя и требующая четкости и скорости исполнения. Три противника, расстояние от одного до другого – около полуметра. Все трое сидят, скрючившись сморчками. Все трое в бронежилетах, которые простая пуля пробьет только при большой удаче. А бронебойных патронов с усиленным зарядом и стальным каленым сердечником у меня не было. Потому приходилось обходиться простыми патронами. Рассчитывать, что я вслепую попаду каждому в голову, было глупо. Такое невозможно даже в цирковом аттракционе. Попадешь в первого – двое других отреагируют хотя бы на звук удара пули в голову и из любопытства повернутся. А я не смогу увидеть, как они это сделали, на сколько градусов, в какую сторону, подались ли вперед или же, наоборот, откинулись назад. Значит, после первого выстрела стрелять следует ниже бронежилета в крестец. Такое попадание бывает смертельным. И я, чтобы правильно прицелиться, долго рассматривал снежный окоп перед собой через тепловизор, хорошо обрисовывавший фигуры. Затем, отложив бинокль, поднял пистолет-пулемет, прицелился в место, которое запомнил, снова взялся за бинокль и проверил себя. И только после этого дал три короткие, в две пули, очереди, перед каждой переводя ствол на новую цель.

Стрельба вслепую имеет свои особенности. Кто-то хорошо стреляет по памяти, кто-то точно ориентируется по звуку. Есть вообще редкие специалисты, которых природа наградила умением бить чуть ли не с закрытыми глазами. Я к таким специалистам не принадлежал. Поэтому, когда поднял бинокль, то увидел, что только первый мой выстрел был точным и прибил, как гвоздем, голову противника к камню, к которому он до этого прислонился. Второму я, видимо, перебил ноги или таз, хотя намеревался попасть в узкое пространство между ягодицами и бронежилетом. Раненый корчился от боли, но встать не мог, хотя автомат из рук не выпустил. А третий боец побежал, каким-то образом сообразив, что опасность пришла к ним именно с вершины холма. Может быть, темнота уже была такая, что были видны вспышки огня из ствола, хотя у «ПП-2000» хороший по сравнению с «калашом» пламегаситель, и сам я вспышек не видел. Скорее всего, просто пули ударили бойца в бок, показав, откуда они летят. И он, спасенный бронежилетом, сейчас стремился уберечься от следующей очереди и бежал, как не бегал, наверное, никогда в жизни, подминая ногами сугробы, словно работающая на бешеных оборотах щетка снегоуборочной машины. Стрелять в него мне было нельзя, потому что бежал он напрямую к четверке моих сопровождающих, сидевших на тропе. Хотелось, чтобы они вовремя среагировали и не спутали этого спринтера со мной, хотя спутать было сложно даже по росту и по движениям.

Они не спутали. Ветер донес до меня сразу несколько очередей. Парни стреляли от всей души, потому что пока еще им пострелять в этот день не довелось, а они очень хотели проявить себя при защите родного села. И всеми четырьмя стволами ударили. Хорошо, что я предвидел такой вариант и не побежал вслед, иначе вполне мог бы угодить под шальную пулю.

А мне пришлось еще раз приложиться к пистолету-пулемету. Не люблю стрелять в упор. Когда добиваешь раненого, стрелять в него всегда неудобно. Да и он вполне имел возможность выпустить по мне очередь, если я вдруг появлюсь из снежной круговерти. Бинокль показал, что вторая моя очередь была лучше первой…

* * *

В снежном окопчике я нашел второй огнемет «Шмель» и, конечно же, прихватил его. Такое оружие всегда сгодится. Даже если не придется применить его здесь, я все равно планировал принести огнемет в свой взвод. Каждое подразделение спецназа обычно имеет какое-то неучтенное вооружение сверх штатного. Так, в моем взводе, например, есть три трофейных ручных пулемета. На марше я всегда выпускаю пулеметчиков вперед. В случае непредвиденного столкновения с противником три пулемета всегда смогут подавить возможный встречный огонь. А огнеметы, которые взводу вообще по штату не положены и выделяются только роте для проведения конкретной операции, тем более иметь выгодно. Площадь поражения одного выстрела из огнемета на открытой местности составляет не менее пятидесяти квадратных метров, на которых «Шмель» выжигает все живое. В помещении эта площадь увеличивается до восьмидесяти квадратов. Пусть кто-нибудь попробует выжить при температуре в восемьсот градусов и последующем обязательном пожаре. Интересно, как вообще планировалось использовать это оружие в отряде подполковника Лагуна? Может, после испытания секретных веществ «шайтан-труба» должна была уничтожить следы? Вполне вероятно, что это так. Но пока им ничего и никого уничтожить не удалось. А два огнемета оказались в моих руках.

Сами же бойцы отряда уже застывают в снегу. По крайней мере, больше половины по списку. Участь пропавших без вести… Но если у Лагуна есть еще огнеметы, их тоже необходимо будет захватить и не допустить, чтобы «Шмели» попали в гражданские руки. При прицельной дальности выстрела в двести метров это страшное оружие. Полностью полагаться на мирные намерения тех, с кем я сегодня воевал бок о бок, я не мог. И вполне допускал мысль, что тот же огнемет, попади он в руки людей Пехлевана, будет применен в скором времени против меня или моих соратников…

Забросив за спину огнемет, я стал медленно спускаться по склону и подошел к подстреленному беглецу. На его бронежилете в области спины виднелись отчетливые вмятины. Это я стрелял. При слепой стрельбе ошибка в два – два с половиной сантиметра считалась бы хорошим результатом. Но только на стрельбище. В боевой же обстановке она уже считается промахом. А мои помощники не промахнулись. Они стреляли из четырех стволов с десяти метров и сразу уложили противника. Я остановился над убитым, когда ко мне подошли все четверо моих помощников.

–  Все? – спросил Рагим.

–  Все. Это десятый… – показал я стволом пистолета-пулемета под ноги.

–  Идем в село, – вдруг заговорил командным тоном Рагим.

–  Идите, я догоню вас, – и я двинулся по тропинке в обратный путь.

–  Куда ты? – спросил Шамиль.

–  Хочу на одного из убитых посмотреть… – не стал я уточнять цель своего возвращения, но передал Шамилю второй огнемет. – Неси. Но с возвратом, как и первый.

Они остались ждать. Я спустился чуть ниже и забрал у второго убитого пистолет-пулемет с глушителем и запасной магазин с патронами. Оставлять такое оружие на потеху местных жителей я не собирался. В операциях моего взвода глушитель тоже может когда-то понадобиться.

Я вернулся к четверке бойцов.

–  Что не идете?

–  Тебя ждем, чтобы не заблудился, – сказал Рагим. – Куда идем? На соединение с остальными?

Я посмотрел по сторонам. Ветер все еще был сильным, и если неподалеку стреляли, мы вполне могли не услышать выстрелов.

–  Сейчас узнаем, что там делается, – сказал я. – Потом тронемся…

Глава десятая

Я вытащил телефон и нашел в списке «контакты» номер Илдара. Тот ответил не сразу – видимо, трубка была спрятана глубоко под верхней одеждой. Наконец он отозвался. Говорил при этом запыхавшись, с трудом переводя дыхание. Значит, только что разминался, бегом преодолевая сугробы. Но начал он не с вопросов, а с доклада:

–  Самовар, мы поймали их в засаду! Они вышли там, где ты говорил. Двоих уложили сразу. Но они шли растянутой колонной, поэтому остальных в метели было плохо видно. Третьим шел подполковник. Я узнал его. И он дал команду к отступлению. В него попали две пули. Я стрелял – бронежилет спас. Они сразу развернулись, первых двоих бросили. Я дал команду преследовать. Пришлось побегать. Но только Лагуна и смогли догнать. Азиат подполковника сразу свалил, а тут и мы подоспели. Остальные, мне показалось, врассыпную двинули. Может быть, в вашу сторону, чтобы с другой группой соединиться. Вот, подполковник смотрит. Слушает, что я говорю. У-у…

И я уловил отчетливый резкий выдох. Наверное, Илдар дал пинка Лагуну.

–  Не забей его совсем, – попросил я. – Мне поговорить с ним нужно.

–  Я так, слегка… – оправдался Илдар. – Что у тебя?

–  Полностью уничтожили группу. Десять бойцов. Выдвигаемся на соединение с тобой. Предупреди своих парней, чтобы не стреляли в нас.

–  Понял, ждем.

Я выключил мобильник и, сделав рукой направляющий знак, двинулся вперед, торопясь побыстрее соединиться со всем отрядом, пока Илдар совсем не забил Лагуна.

На ходу я достал бинокль и просмотрел ближайший горизонт. Ничего подозрительного увидеть не удалось.

Со мной поравнялся Рагим.

–  Что там? – спросил он требовательно, почти как полноценный командир.

–  Они поймали Лагуна. Двоих подстрелили, остальные ушли. Может, даже в нашу сторону. Смотреть внимательно. Пленных нам больше не надо, хватит одного подполковника. Если кто попадется, стрелять со всех стволов.

Я, честно говоря, долго оставаться командиром местного ополчения не намеревался, поэтому амбиции Рагима меня трогали мало. Но после смерти Пехлевана тон, которым Рагим разговаривал со всеми и даже со мной, заметно изменился. Скорее всего, он был вторым человеком после командира, теперь же стал первым. И гордился этим. Вообще у всех кавказцев стремление к власти развито очень сильно. Они умеют подчиняться тому, кого уважают, но сами любят, чтобы им подчинялись те, кто должен, по их мнению, уважать их. Именно поэтому я никогда не брал к себе во взвод дагестанцев. Солдаты они хорошие, но общее чувство коллективизма во взводе разрушают. Поэтому я предпочитал готовить солдат из обычных парней, которые не лезут из собственной шкуры. А что будет здесь, в селе, меня касалось мало. Хотя не исключено, что спецназу ГРУ в недалеком будущем еще предстоит столкнуться с этим отрядом. Все будет зависеть от того, как поведет себя Рагим и насколько велики его амбиции. Если он сродни Пехлевану, то встретимся обязательно. Конечно, по большому счету, хорошо бы это все пресечь в корне. Но пока любые превентивные меры местное население будет рассматривать как необоснованную агрессию.

Мы шли, конечно, не так быстро, как совсем недавно. Сейчас мы никого не догоняли. И все же преодолевали сугробы не прогулочным шагом. Естественно, как и прежде, постоянно меняя ведущего, что позволяло нам экономить силы. Я не выпускал из рук бинокль и время от времени просматривал видимый горизонт на предмет свечения, исходящего от биологически активного объекта. В один из моментов такое свечение появилось, но оно двигалось не в нашу сторону, а удалялось. И, насколько я мог сообразить, удалялось в сторону базы отряда подполковника Лагуна. Объект двигался достаточно медленно и неуклюже. Расстояние не позволяло рассмотреть его более внимательно. Впрочем, нам он ничем не грозил, и хотя догнать его не составляло труда, я все же не стал никого посылать вдогонку, хотя был уверен, что заметил кого-то из последних убегающих бойцов Лагуна. Видимо, боец был или ранен, или вконец измучен трудным маршем. Ему никто не помогал. Но это я оставил на совести самого командира отряда. Он не воспитал у своих бойцов чувства взаимовыручки. Они даже его бросили.

Признаться, когда-то я почитывал дурные книжки бывшего офицера ГРУ, выходившие под псевдонимом Суворов. Каких только глупостей он там не написал… Любой, хоть немного знакомый со службой в ГРУ, понимает, что у нас приветствуется только интерес к собственной службе. А этот Суворов, оказывается, и службу в спецназе ГРУ знает прекрасно, и расписывает, как у нас уничтожают собственных раненых. Большей глупости мне встречать не доводилось. У нас всегда воспитывается чувство локтя, и я не помню в своей практике случая, чтобы раненого оставили на поле боя, не говоря уже о том, чтобы его добили. Я сам с солдатами много по этому поводу разговаривал.

А вот Лагун со своими офицерами, видимо, таких бесед не проводил. В результате он попал в плен, а семеро бойцов, вооруженных и сильных, убежали, бросив командира на съедение собаке. Что ж, он свое заслужил. А Илдар молодец, со своей задачей справился прекрасно. По крайней мере, это дало нам всем возможность надеяться добыть антидот.

Я направлял группу, ориентируясь по собственной «карте», сложившейся в голове. Но Рагим постоянно стремился забрать левее, и мне приходилось поправлять его. Пока он подчинялся, хотя и с явным неудовольствием. Ему казалось, что я увожу группу слишком круто вправо. Но, когда мы вышли прямо на дорогу рядом с незаселенным домом, все убедились, что я был прав. Рагим, мне показалось, даже обиделся. И, видимо, из-за этой обиды высказал на своем языке что-то резкое вышедшему встретить нас Илдару. Тот ему ничего не ответил и сразу подошел ко мне, а Рагим направился в дом.

–  Ругается, что я часового не выставил, – объяснил Илдар. – А часовой вас увидел и ко мне прибежал. Поэтому я и вышел.

–  Где Лагун? – спросил я, не вдаваясь в местные разборки.

–  Его отец повел в наш дом. Перевязать его нужно. Собака сильно порвала. Все лицо в крови, глаза заливает. И руки изодраны. У азиата пасть сильная, даже сильнее, чем у кавказца.

–  Думаю, пока можно распустить людей по домам. Оставь здесь Рагима и пару человек с ним. Пусть присматривают. Остальных распусти, пока я буду допрашивать подполковника.

–  Ты Рагиму сам скажи, – отмахнулся Илдар. – Он меня не послушает и даже наоборот сделает. Он уже себя Пехлеваном чувствует. Только это смешно…

Я пожал плечами и не поленился войти в дом, чтобы отдать Рагиму приказ. Меня он в самом деле послушал – и тут же начал распоряжаться, хотя я видел, что к его распоряжениям ополченцы относились с прохладцей. Но мне на посту охраны пока делать было нечего. Я забрал у своих сопровождающих оба огнемета и отправился вместе с Илдаром к Лагуну. Честно говоря, мне не слишком хотелось смотреть ему в глаза, потому что я подспудно чувствовал себя неблагодарным человеком, выступив против того, кто вытащил меня из СИЗО. Но он же сначала вытащил, а потом собирался меня убить, и это оправдывало меня в собственных глазах…

* * *

Хотя Илдар и не сказал открыто, почему Абумуслим Маналович увел подполковника в свой дом, я это понял. Сам ведь говорил старику, что, захватив Лагуна, мы будем иметь возможность получить антидот и спасти многих людей. Но я слышал непреклонное мнение и своих сопровождающих о Лагуне – он должен умереть. Да и другие бойцы ополчения наверняка горели желанием сразу расправиться с ним.

–  Надеюсь, Абумуслим Маналович поместил подполковника не в мою комнату? – спросил я Илдара, вспомнив, что оставил там вторую трубку, которой Лагун может воспользоваться.

–  Тебе отвели комнату для гостей. А для пленника, не очень уважаемого, существует подвал. Там стоит старый диван, и не слишком холодно. У нас в доме отопление через пол проведено. Если подполковник замерзнет, пусть руки к потолку прикладывает. Согреется.

–  Сколько до потолка? – невинно спросил я.

–  Метра три. Подвал высокий. Если на стол встать, можно и достать. Конечно, на стол еще и табуретку нужно поставить. Правда, в той комнате, где находится диван, ни стола, ни табуретки нет…

Когда мы подошли к дому, метель уже полностью прекратилась, плавно перейдя в простой обильный снегопад. Тем не менее он тоже сильно ограничивал видимость, поэтому трудно было рассчитывать, что подполковник Громадский сможет заставить вертолетчиков поднять машины в воздух в таких условиях. То есть он не сможет захватить базу Лагуна и добыть для села антидот. А надежды на бросок колонны БМП или бронетранспортеров через перевал в снегопад были ограничены скоростью бульдозеров, расчищавших дорогу. Конечно, БМП способны двигаться и по снежной целине, но в свежем снегу, лежащем толстым слоем, БМП могут закопаться в сугробы и зависнуть на поддоне. Человеческие ноги в этом случае надежнее, но расстояние слишком велико, чтобы преодолеть его в срочном порядке. Значит, действовать мне предстояло самому при поддержке местного ополчения; при этом следовало сильно торопиться, потому что в любой момент зараза может проявиться и у других жителей села. А каждая унесенная жизнь местного жителя является поводом к обострению межнациональных отношений и в самой республике, и даже за ее пределами.

Я прекрасно представлял последствия преступных действий подполковника Лагуна и тех, кто им руководил. Если я не смогу вовремя добыть антидот, это будет означать, что Рагим вскоре возглавит свой собственный отряд, и туда охотно пойдут те, кто соберется отомстить за своих родственников или просто односельчан. И, по большому счету, это будет справедливо. Хотя проявление справедливости у каждого народа выглядит по-разному. Не мне судить Рагима. Мне только потом воевать с ним и с парнями, которые за ним пойдут. А такая война мне не слишком нравится, несмотря на то что воевать – это моя профессия.

Илдар открыл калитку, затем дверь. Нам навстречу вышел Абумуслим Маналович с книжкой в руке, снял и убрал в карман очки, отложил книжку и что-то сказал сыну на своем языке. Илдар кивнул и повел меня к выходу. Старый хозяин пошел следом, задержался у вешалки, чтобы одеться, и, когда дверь уже была открыта, спросил:

–  Самовар, я нужен тебе для разговора с Лагуном?

Я пожал плечами.

–  Едва ли. Я думаю, что наедине он будет чувствовать себя более раскованно и сделает то, что я попрошу. На людях же он будет стараться «сохранить лицо». Даже Илдару лучше не присутствовать.

–  Я сказал сыну, чтобы он только отвел тебя и вместе с братом подождал за дверью. Его старший брат там, внизу. Охраняет.

–  Так будет лучше, – согласился я, и старик остался дома.

Мы с Илдаром обошли дом под окнами, где когда-то была протоптана дорожка. Но сейчас она была полностью занесена снегом, как и все вокруг, и только почти занесенные следы показывали, что ею не так давно кто-то пользовался. Вход в подвал располагался под крышей, укрывающей лестницу. Дверь тоже была заперта, но у Илдара на связке нашелся ключ и от этого замка.

Рядом с дверью в стене был большой люк, прикрытый наклонными металлическими ставнями. Хотя следов угольной пыли под свежим снегом видно не было, догадаться, что это за люк и для чего он предназначен, было не трудно.

–  Здесь котельная? – спросил я.

–  И котельная, и электрощитовая, – объяснил мой спутник, которого я даже мысленно уже не называл своим недавним пленником.

Лестница была пологой и короткой. Дальше шли вторые двери и длинный бетонный коридор с тусклым светом слабых лампочек в начале и в конце этого тоннеля. В подвале пахло сыростью и плесенью. Илдар подошел к нужной двери и постучал. Нам открыл немолодой, очень похожий на Илдара человек с автоматом. Тут и догадываться нечего было, даже если бы старик не предупредил меня. Фамильное сходство наглядно показывало, что это старший брат. Сама комнатка была маленькой. Илдар что-то сказал брату, тот достал ключ, открыл дверь во вторую комнату и широко ее распахнул. Я вошел внутрь, оставив Илдара с братом за дверью.

Горела только старая настольная лампа, поставленная прямо на пол. Металлическая чашка абажура направляла овальное пятно света вниз, поэтому в комнате царил полумрак. Александр Игоревич, кряхтя, сел при моем появлении. Предложить подушку ему никто не догадался, и он лежал в неудобной позе, положив голову на диванный валик, отчего шея затекла. Подполковник осторожно приподнял забинтованную руку, помассировал позвонки, разгоняя кровь. Вторая рука у него тоже была перебинтована, причем гораздо сильнее, чем первая, а лицо в нескольких местах заклеено пластырем. Из-под него сбегало несколько засохших струек «зеленки». Значит, раны ему обрабатывали не одним бинтом. Хотя я не уверен, что Лагуну могла понадобиться в дальнейшем обработка ран. По моим понятиям, он уже был приговорен, но, очевидно, сам так не считал, потому что глаза его светились самоуверенностью.

–  Решил все-таки заглянуть ко мне? – спросил подполковник. – Надеешься вымолить прощение? Что ж, я подумаю. Хотя думать, по большому счету, буду не я, а судья военного суда. Могу лишь сказать что-то в твое оправдание, но не больше.

–  Я думаю, мне не стоит большого труда купить эти несколько слов с вашей стороны, товарищ подполковник, – довольно мягко сказал я.

–  Ты считаешь меня продажным человеком? – спросил Лагун с самонадеянной усмешкой. – Впрочем, как я понимаю, моя свобода в твоих руках. Но это ненадолго. Как только кончится снегопад, сюда прилетят военные. Село попросту уничтожат, а тебя, естественно, снова в наручники… Но ты к этому уже привык. Если уж так рвешься снова в СИЗО, я думаю, что тебе там понравится. Только вертухаи не простят тебе побег и гибель двоих своих парней. Мне остается только пожалеть тебя. Трудные дни тебя ожидают… Или ты надеешься держать меня в заложниках?

Он, несомненно, реально оценил свое положение и наметил план разговора. И сейчас говорил не спонтанно, а продуманно. Наверное, к таким разговорам он был больше приспособлен, чем к боевым действиям. И, кажется, был уверен, что найдет нужные аргументы, чтобы воздействовать на меня. Я план разговора не составлял, но мне должно было хватить и очевидных аргументов, тем более что я знал предполагаемую силу их воздействия.

–  Эх, Александр Игоревич, ничего вы так и не поняли…

–  Чего же я не понял? – Он, кажется, даже удивился отсутствию подобострастия в моих словах. – Я вполне реально смотрю на вещи.

–  Какие военные сюда прилетят? – усмехнулся я. – Кто их вызовет?

–  Насколько я знаю, часть моего отряда успела отступить. Они добрались до базы и связались с командованием. Предполагаю, что вертолеты уже прогревают двигатели…

–  Не прогревают. Погода нелетная. Никто не собирается ради вас рисковать. Вот дорогу чистят. Антитеррористический комитет взял расчистку дороги на перевале под свой контроль. Но это все равно закончится не скоро. Однако БМП и БТР готовы выехать. Может быть, даже выехали. Напрасно ваши люди так торопились сообщить о вашем фиаско.

–  Почему же напрасно? Даже если ты и имеешь какую-то информацию, хотя я не предполагаю, откуда, тебе это не поможет. Твоя дальнейшая судьба в моих руках. И я еще подумаю, как с тобой поступить. Сразу обещать тебе ничего не буду. Военные приедут, тогда я и решу.

–  Тогда будет поздно, – сказал я со вздохом.

–  Поздно бывает только после смерти.

–  С этим трудно не согласиться… – Я не стал расшифровывать то, что сказал, чтобы заинтриговать подполковника. Он понял, что я располагаю более обширной информацией, нежели он. И Лагуну очень хотелось, чтобы я этой информацией поделился. Но начал он издалека, с обходного маневра.

–  Я одной твоей фразы не понял, – Александр Игоревич поморщился, но ему было больно, и он состроил гримасу. – Почему мои люди напрасно торопились? Можешь объяснить?

–  Отчего же не объяснить. Я не знаю, кому докладывали ваши люди, но этот доклад сыграл с ними плохую шутку. Сводный отряд спецназа ГРУ, к которому я принадлежал и, надеюсь, еще буду принадлежать, получил приказ на полное уничтожение вашей базы вместе с людьми. Расстрелять и сжечь. Вы, я думаю, могли бы и сами предполагать такой конец.

Подполковник Лагун смотрел в мои глаза с усмешкой. Но по мере того, как до него начал доходить смысл моих слов, усмешка гасла, зрачки стали расширяться. Лагун прекрасно знал о возможности такого конца. Он понял, что проиграл…

–  Никто не может отдать такой приказ! – очень неуверенно, как-то даже устало сказал он.

Да, духом Лагун оказался слаб, и мои слова оказались для него ударом, выдержать который ему было очень сложно. Так всегда бывает. Одни люди под ударами судьбы крепчают и тверже стоят на ногах, другие же накапливают боль и усталость и сильного удара уже не выдерживают. Александр Игоревич оказался из числа вторых. Он скис, хотя и старался этого не показывать.

–  Если отдали приказ, значит, имеют на это право. Я не знаю, кто так распорядился, но мой командир получил собственный приказ от своего командования и обязательно его выполнит.

У подполковника Лагуна даже плечи опустились. Момент настал. Психологически я его сломал. Осталось только додавить и сделать то, что требовалось.

–  А вот теперь будем торговаться… – сказал я, прислонившись плечом к косяку, вольностью своей позы демонстрируя собственное преимущество.

Все было просчитано правильно. После пропущенного удара я протянул ему руку, и он готов был за нее ухватиться в надежде на спасение. По крайней мере, глаза его именно об этом и говорили.

–  Что ты предлагаешь?

–  Отпускать вас на базу смысла нет. Может быть, и доберетесь по снегу, но база будет уничтожена уже через несколько часов. БМП и БТР со спецназом уже вышли в сторону перевала. Согласны с тем, что здесь вам находиться безопаснее?

Он хотел кивнуть, но не получилось, потому что в этот момент подполковник сглотнул слюну и поперхнулся. Я ждал, когда он перестанет кашлять.

–  Да, – наконец согласился Александр Игоревич. – Там мне делать нечего. Я верю…

–  Передавать вас, товарищ подполковник, в руки полиции или спецназа тоже смысла нет, поскольку приказ был дан не на задержание, а на уничтожение. Причем приказ категоричный, и я даже думаю, что в операции будет участвовать какой-то инспектор-чистильщик, в обязанности которого – замести все следы. Он проследит за точностью выполнения приказа. Вас уничтожат в первой же камере, которую вам предоставят. Бить не будут, а просто раздавят. Или, что вернее, сделают из вас подопытного кролика. То есть на вашей персоне еще раз испытают препарат, который вы испытывали на жителях села. Это будет актом справедливости, и только. До суда военного преступника, испытывающего на мирных гражданах отравляющие вещества, никто не допустит во избежание огласки. Согласны?

Лагун дважды кивнул, но теперь он уже смотрел на меня глазами побитой собаки, ожидающей милости от хозяина. От меня то есть. А я не старался быть грозным судьей и говорил вполне спокойно, если не сказать, равнодушно. Меня в самом деле судьба Лагуна трогала мало. Правда, он попытался поставить себе небольшой плюс:

–  Старлей, я же спас тебя, вытащил из СИЗО…

–  Вы помешали нормальным людям вытащить меня нормальными методами, – отрезал я, – и выдернули только для того, чтобы использовать в своих операциях. Если бы я сразу знал, что это за акции, я бы категорически отказался. А когда я, по сути дела, и отказался, вы решили меня убить. Это я тоже хорошо помню.

–  Могу сказать тебе, где хранятся до сих пор нетронутыми драгоценности из дома ювелира. Если мы договоримся, они будут твоими.

–  Да забудьте вы про этот оружейный сейф, – отрезал я в сердцах. – Вы уже не имеете возможности до него дотянуться. Ни вы, ни покойный Пехлеван, ни его сестра из Польши. А вот до нее туда дотянутся. Все-таки заказное убийство, и заказчик известен…

–  Откуда ты все это знаешь? – удивился Александр Игоревич. – Ах, Пехлеван… Значит, он догадался и сейф все же забрал…

–  О покойниках не принято говорить плохо, – сказал я, ловко уходя от ответа на вопрос. – Но Пехлеван не был слишком догадливым. Сейф остался на месте и ждет, когда брат убитого ювелира вскроет его. Но путь к спасению у вас, Александр Игоревич, все же есть. Я даже сказал бы менее категорично, чтобы сразу не окрылять ваше богатое воображение. Не путь, а только шанс, пусть и небольшой, но вполне реальный.

У него загорелись глаза. Воображение у Лагуна, видимо, было в самом деле богатым.

–  Говори. Я заранее согласен.

–  Антидот.

–  Что – антидот? – не понял Лагун.

–  Вы сейчас отсюда, не выходя из комнаты, позвоните на базу дежурному, пригласите своих специалистов и сообщите, что имели контакт с зараженным. И потребуете дать лично для вас антидот. За ним вы пришлете меня. Так и скажите. И предупредите, чтобы меня не тронули. Заодно я заберу кое-какие вещи в своей комнате. Это скажите обязательно.

Вещей у меня, естественно, никаких не было. Но мне нужно было избежать варианта, когда мне просто сунут в руки один экземпляр антидота и не запустят на территорию.

–  Но…

–  Никаких «но». Для вас это единственный путь к спасению.

–  Гарантии? – спросил подполковник, оживляясь. – Какие гарантии ты мне дашь? Я буду работать только наверняка, иначе ничего не получится.

–  Гарантия только одна. По возвращении я вывожу вас за пределы села и отпускаю на все четыре стороны. Идите, куда хотите. Хоть на базу, чтобы вас там уничтожили вместе со всеми остальными, хоть в дом ювелира, хоть сразу в Польшу отправляйтесь. Иной гарантии у меня нет. Если не хотите удовлетвориться моим словом, оставайтесь в этом подвале и ждите, когда вам приведут собаку. Ту самую, хорошо вам знакомую. Так местные ополченцы первоначально хотели с вами поступить. Я же тем временем постараюсь взять вашу базу штурмом, благо сил ополчения мне должно хватить.

Подполковник Лагун думал не долго.

–  Прикажи принести мою трубку. Дежурный знает мой номер.

Я открыл дверь.

–  Илдар, принеси товарищу подполковнику его телефон. Он будет звонить…

* * *

–  Одному идти слишком рискованно, – рассудил Абумуслим Маналович, когда я все ему выложил.

В комнате, кроме нас со стариком, сидели Ильдар с братом и Рагим, пришедший узнать, что с подполковником, и поинтересоваться у меня дальнейшими планами. Кажется, Рагим боялся, что я надолго задержусь в селе. Это лишило бы его власти, к которой он стремился.

–  Они дадут только одну порцию антидота, – сказал Илдар. – А больных может быть много.

–  Я заберу все, что у них есть, – сказал я.

–  Не дадут.

–  Можно подумать, я буду спрашивать…

–  Самовар берется, пусть делает, – сказал Рагим. – Он лучше нас знает, что там и как.

Наверное, он мечтал таким образом от меня избавиться. Но я в самом деле лучше всех знал обстановку на базе и предполагал, что группа будет встречена автоматными очередями. Именно потому я и заставил подполковника Лагуна сказать, что пойду один.

–  Расскажи, что ты хочешь сделать, – не попросил, а потребовал Абумуслим Маналович. – Может быть, мы сумеем подсказать что-то дельное.

–  Я хочу прийти, дать им себя разоружить, чтобы успокоились, а потом уничтожу их. И заберу все запасы антидота.

–  Цель похвальная, – согласился старик. – Но как ты это сделаешь? Сколько там человек?

–  Должно быть четырнадцать, если все из последней группы подполковника добрались до места. Из них минимум трое ранены. Из четверых специалистов – тех, кто работал с отравой, – один, кажется, может чего-то стоить. Я видел, как он на мешке отрабатывал удары ногой. Остальные – просто кабинетные крысы.

–  Их много, – Абумуслим Маналович покачал головой. – Со всеми не справишься.

–  А кто сказал, что они все вместе будут дружно со мной здороваться? Им не до меня. Нужно раны зализывать и о своей судьбе думать.

–  Ну хоть план-то у тебя есть? Как действовать думаешь? – не унимался Абумуслим Маналович.

–  Действовать буду, исходя из реальной обстановки. Кстати, хорошо, что вы мне напомнили. Тот парень в белом халате сильно бьет ногой. Мне нужно два куска металлического уголка сантиметров по тридцать. Лучше, если будет алюминиевый, в худшем случае стальной. Профиль небольшой.

–  Есть алюминиевый, – сказал Илдар. – Сейчас принесу.

–  И эластичный бинт, если есть.

–  Нет бинта, – сказал Илдар.

–  У меня колено перетянуто, – сказал Рагим. – Если с ноги сниму, ничего, не побрезгуешь?

–  Снимай.

Рагим едва успел смотать с колена эластичный бинт, как вернулся Илдар. Он принес стандартную ножовку по металлу и двухметровый алюминиевый уголок с планкой в двадцать пять миллиметров. Чуть меньше, чем мне хотелось бы, но и это можно было использовать. Может быть, такой уголок даже лучше – он не так заметен под рукавом.

–  Как резать?

Я приложил уголок к своему предплечью, измерил и показал размер. Илдар начал пилить.

–  Зачем это? – спросил Абумуслим Маналович, когда я закатал рукав куртки и стал крепить уголок на предплечье, с двух концов приматывая его эластичным бинтом.

–  Я же говорю, там один человек ногами сильно машет. Будет бить, я просто руку с уголком подставлю – и нога сразу сломана. Старый испытанный метод.

Старик только головой покачал, но неодобрения не высказал, прекрасно понимая, что, когда один выступает против четырнадцати, все способы для победы хороши. В том числе и неспортивные. На войне даже прославленные единоборцы пытаются применить хитрость.

–  Еще мне нужны лыжи. Охотничьи, потому что на спортивных по сугробам не пройти. На охотничьих пройду и силы сохраню.

–  А вот это у нас едва ли найти можно, – сказал Рагим. – Снегами Аллах наши края не балует. Обычно снег в горах лежит. У нас только слякоть, поэтому лыжи и не держим.

–  Ладно, обойдусь…

–  Не заблудись в темноте. Ночь уже наступает.

Честно говоря, я уже не ориентировался во времени суток. Низкие темные тучи в метель делали день похожим на ночь. И казалось, что эта ночь длится бесконечно. Но если учесть, что я и в предыдущую ночь не спал, удивляться было нечему.

–  Снегопад заканчивается. На севере уже небо чистое. Да и полнолуние сегодня. В полнолуние даже при тучах светло, – успокоил хозяин дома…

* * *

После звонка подполковника Лагуна меня на базе уже ждали. Снегопад, к счастью, прекратился, но и того, что было нанесено раньше, с лихвой хватило для того, чтобы измучить любого путника и выжать из него несколько ведер пота. Я только радовался, что никогда не пренебрегал тренировками и даже во время вынужденного пребывания в четырех стенах камеры СИЗО старался поддерживать себя в форме. Добрался я до базы отряда Лагуна без проблем. Перед камерой, выставленной среди скал на треноге и контролирующей тропу, остановился и приветственно помахал рукой, хотя не знал, работает эта камера или нет. Мне почему-то казалось, что на базе должен царить беспорядок, близкий к панической подготовке к бегству. Но это были только мои представления. Издали и сверху я увидел только, что огни горят на всех столбах во дворе и во всех окнах в здании. Как на праздник.

Я подошел к воротам. Калитка открылась, словно сама собой. Я вошел и сразу увидел установленный в распахнутых дверях здания крупнокалиберный пулемет. Вот уж воистину, глупость человеческая пределов не имеет. Понятно, что пулемет устанавливался не для того, чтобы меня расстрелять, а для того, чтобы показать мне, что попытка штурма будет жестко пресечена. Но камеры наверняка уже показали, что я иду один, и можно было не показывать свою готовность к обороне. По логике, оставшимся бойцам отряда Лагуна вообще следовало ввести меня в заблуждение – подготовиться к обороне, но мне показать, что не готовы. Да и выставлять пулемет следовало бы в калитке, а вовсе не в дверях здания. Здесь же можно было пройти вдоль стены и забросить за косяк гранату или просто дать очередь из автомата. Для пулеметчика этого хватило бы.

Все делалось непродуманно, но другого от бойцов отряда Лагуна я и не ожидал. Меня пулемет не смутил. Я спокойно прошел через двор, заметив по пути, что боксерский мешок валяется в сугробе, ногой сдвинул пулеметный ствол, заставив пулеметчика сместиться в сторону, и шагнул в здание. Там меня встречали уже тремя автоматными стволами.

–  Не побоялся прийти, надо же… – непонятно чему удивился рыжий офицер с круглым лицом, сплошь покрытым веснушками. Их было так много, что, я уверен, этого человека в детстве звали Ржавым.

–  Ты считаешь себя суперстрашным? – не остался я в долгу. – Может быть, ты в чем-то и прав. Но я не женщина, чтобы бояться такой рожи. – И хладнокровно пошел на их стволы.

–  Оружие сдай, – сказал другой офицер.

–  С какой стати? – Я положил руку на свой пистолет-пулемет, показывая, что расставаться с ним намерения не имею.

–  В целях безопасности.

–  Чьей безопасности? Вас тут толпа, а я один. Посмотри в мониторы. За мной никто не идет. На одну мою очередь вы десятком очередей ответите. Я не самоубийца, только лишь выполняю просьбу вашего командира.

–  Что, кстати, с товарищем подполковником? – прозвучал все же естественный вопрос.

–  А что с ним может быть? Перевязан, пластырем по самые уши оклеен. Ждет, когда я вернусь. За ним присматривают.

–  Где он успел заразиться? – К нам вышел из коридора человек в белом халате.

Я внимательно посмотрел поочередно каждому из четверых в глаза.

–  Боюсь, что здесь, на базе.

–  Это исключено, – человек в белом халате был категоричен.

–  Какой у вашей отравы инкубационный период? – попытался я задать вопрос по теме, хотя и не был уверен, что задаю его правильно. Оказалось, что правильно. Специалист, по крайней мере, меня понял.

–  Около двенадцати часов.

–  Значит, точно здесь. Там, в подвале, за Лагуном ухаживала женщина. Подполковник сам заметил у нее начальные язвы около глаз. Через полчаса после этого у женщины поднялась температура, и она не смогла встать. После контакта с ней прошел только час. Инкубационный период таким быстрым быть не может.

–  Не может, – согласился со мной специалист. – А что с лицом Александра Игоревича?

–  Когда его бросили подчиненные, Лагуна задержала собака. И сильно погрызла руки и лицо. Бронежилет, правда, не прокусила.

–  Кавказская овчарка? – со знанием дела спросил Ржавый. – Страшные звери. Таким лучше не попадаться.

–  Алабай. Еще более страшный. В два раза быстрее кавказки при том же весе и ростом выше. А самое страшное, что он нападает молча. Даже не рычит. Просто рвет человека, и пока тот сам не закричит, не поймешь, в чем дело. В метели не сразу увидели, что с подполковником делается. Только когда он кричать начал, подошли. Еще минута, и собака прикончила бы его.

–  Какая ему нужна помощь? – спросил специалист.

–  Он же сам сказал по телефону. Этот… Как его… Анти…

–  Антидот.

–  Да.

–  Пойдем, старлей, – сказал специалист и двинулся в коридор.

Я пошел за ним, благополучно не доверив никому хранение своего оружия. Пол был покрыт метлахской плиткой, и наши шаги гулко отдавались среди стен. В здании царила какая-то непривычная тишина, хотя здесь и раньше не было шумно. Но сейчас тишина словно бы висела в воздухе, стала осязаемой, как будто все здание было пропитано настороженностью.

Специалист своим ключом открыл дверь в комнату, на которой висела традиционная табличка «Посторонним вход воспрещен». Я раньше в этой стороне коридора не был и потому табличку не видел. Вошел в комнату. Внутри уже находился второй специалист – тот самый, что жестоко избивал ногами боксерский мешок. Нужно отдать ему должное, избивал вполне умело…

–  Тренировался сегодня? – спросил я, приветственно кивнув.

–  На тебе потренируюсь, – пообещал специалист. – Буду по-ментовски ногами пинать лежачего. Готовься…

–  Тогда понятно, почему мешок во дворе валяется… В менты податься собрался? Готовишься? Но я на ногах твердо стою, имей это в виду.

Первый специалист, не слушая наши словесные препирания, подошел к сейфу, открыл его своим ключом и вытащил чемоданчик с надписями, скорее всего, на латыни.

–  Антидот для подполковника… – пробормотал он, словно напоминая самому себе, и раскрыл чемоданчик, задумчиво рассматривая его содержимое.

Что там было рассматривать и о чем думать, я не понимал. В одном отделении лежали пять красных шприц-тюбиков, в другом – штук двадцать точно таких же по форме, но желтого цвета. И множество бутылочек с красными этикетками. Специалист взял красный шприц-тюбик и протянул мне.

Что-то мне не понравилось в его задумчивости. Я словно почувствовал подвох. И взгляд его мне не понравился. И потому я глянул на другого. Этот смотрел на нас с напряжением и даже рот приоткрыл. И я понял, что подполковник Лагун на самом деле приговорен к смерти, а специалисты получили приказ его уничтожить, не зная еще, что и сами подлежат уничтожению.

–  И как этим пользоваться? – спросил я, принимая шприц-тюбик из рук в руки.

–  Лагун знает. Снять колпачок, приставить к телу прямо через одежду и нажать.

Я повертел шприц-тюбик в пальцах, вроде бы из простого любопытства снял колпачок, увидел место, откуда при сжатии тюбика выходит игла, и тут же быстро приставил это место к плечу специалиста. Тот вскричал, как от боли. Тут же второй ринулся в мою сторону. Не знаю, умел ли он бить руками, но снова попытался ударить ногой. Однако предплечье, делая короткий полушаг навстречу, я выставить успел. И услышал, как хрустнула кость голени. Праздник начался…

Эпилог

Праздник начался!

Я не стал дожидаться продолжения со стороны противника. Он сразу присел на сломанную ногу, и я нанес удар тем же уголком по темени. Этого хватило, чтобы убить нападавшего. Алюминий пусть и легкий металл, но рука у меня тяжелая, а бить вполсилы в таких ситуациях я не умею.

Уловив движение за спиной, я повернулся, сделав шаг в сторону и готовясь к нападению со стороны первого специалиста, но тот на меня внимания не обращал. Он вытаскивал из чемоданчика тюбик желтого цвета. Я дал ему время показать мне, что следует делать. А делать, в принципе, следовало то же самое, что и с первым шприц-тюбиком. Но использовать антидот я ему не позволил. Одной рукой выбил из руки тюбик, увидел, что он набирает воздух в легкие, чтобы закричать, и сжал у него на горле вторую руку…

Шприц-тюбики с антидотом я спрятал не в большие карманы разгрузки, где они могли подвергнуться любому механическому воздействию, а под бронежилет в карман куртки. Из кармана разгрузки я вытащил гранату, открыл дверь в коридор, в конце которого, возле самого выхода в холл, стояли четверо бойцов отряда Лагуна, сорвал кольцо чеки, высвободил прижимной рычаг и накатом по полу швырнул гранату к выходу. Я не стал ждать момента, когда граната взорвется. Шагнул назад и в сторону – на случай, если взрывная волна выбьет дверь.

Взрыв ухнул раскатисто. Что-то, ломаясь, загремело. Но, судя по тому, что дверь уцелела, взрыв произошел не в коридоре, а уже в холле. И я ринулся прямо туда, по пути успев дать две короткие очереди в раскрывшуюся боковую дверь, из-за которой уже готовились выйти двое офицеров. Они были без бронежилетов – значит, не готовились меня встречать. Но долго рассматривать их у меня не было времени, и я поспешил дальше.

В холле все было кончено. Дежурный и двое офицеров признаков жизни не подавали. Один корчился, держась за пах. Пулеметчик около входной двери извивался от боли – он стоял, видимо, на четвереньках перед пулеметом, и осколками ему разворотило весь зад. В холле было дымно и пыльно, пахло грязью и гарью. Услышав новые шаги в коридоре, причем шаги множества ног, я бросил туда вторую гранату, сам же спрятался за углом, а после взрыва кинул последнюю гранату в комнатку дежурного, чтобы повредить мониторы наблюдения. Если в здании кто-то и остался, ему ни к чему было видеть, куда я ухожу, хотя организовать преследование, скорее всего, было уже некому. Но на всякий случай я остановился около входной двери и вытащил затвор из пулемета.

Однако в тот момент, когда я выпрямлялся, из задымленного коридора вдруг раздалась автоматная очередь. Две пули ударили меня в бронежилет, а третья все же угодила в плечо, причем так, что, кажется, разнесла кости большого плечевого бугра. Это крайне опасное ранение. Но я не спешил подняться и сделать себе перевязку. Только поднял свой пистолет-пулемет и ждал. Наконец из коридорного дыма в холл, где дым уже начал рассеиваться, вышли двое в белых халатах. У одного в руках был автомат, у второго – пистолет. Двумя короткими очередями я уложил их рядом с дежурным. Белые халаты сразу пропитались кровью. А я, поднявшись, заглянул в комнатку дежурного. Там дым еще не рассеялся, и я по памяти, вслепую нащупал висевший на стене ящичек с аптечкой. Не имея возможности в дыму разобрать, что там есть, просто сорвал аптечку со стены и вместе с ней хотел было уже выйти, когда в кресле рядом с дверью увидел лежащий бронежилет, а на нем – «Шмель». И прихватил огнемет в дополнение к аптечке.

Во дворе оглянулся. В здании кто-то стрелял из автомата. Причем стреляли явно двое, но не прицельно, а просто в дым. Я отошел от двери, чтобы не поймать вторую шальную пулю, приготовил огнемет и сделал выстрел в открытую дверь. Все окна сразу вылетели, и яркое белое пламя прорвалось наружу. Но я этой картиной любоваться не стал. Мне нужно было перевязаться. Рана сильно мешала передвижению, а боль после выстрела из огнемета была настолько острой, что я понял: мне еще труднее будет стрелять из другого оружия, обладающего отдачей. Даже из того же пистолета-пулемета, даже при условии, если стрелять я буду с одной руки.

Бинтов в аптечке хватало. Трудно было снять бронежилет, но я снял. Перевязку делал прямо поверх куртки, под мышкой и поперек груди. Не очень умело, не очень качественно, но зато сумел наложить под куртку прямо на рану множество бактерицидных тампонов. И только после этого, все же снова облачившись в бронежилет, отправился в обратный путь…

* * *

Меня подобрали на полдороге до села. Снегопад закончился полностью, небо очистилось, полнотелая жирная луна светила ярко и празднично. Навстречу мне вышел Рагим с пятью бойцами. Я едва передвигал ноги. Рана оказалась, видимо, более серьезной, чем я сначала решил. А взять из аптечки шприц-тюбик с промедолом я не догадался. Видел его, но боль в плече не была в тот момент настолько острой, чтобы убивать ее наркотиком.

Рагим сам взвалил меня себе на плечи и потащил. Тропы все так же не было – тот путь, что я протоптал по дороге к базе, тропой назвать было сложно. Но Рагим тащил и только сердито мычал, когда ему предлагали сменить его. Я, казалось, ясно соображал, все понимал и все четко обдумывал, но мысли были какими-то странно горячими и не спешили воплотиться в действия. Мне казалось, что я вообще отключен от действительности.

В селе был то ли праздник, то ли траур. Но свет горел во всех окнах. Рагим принес меня к дому Абумуслима Маналовича. Старик увидел нас, должно быть, в окно, и с двумя сыновьями поспешил встретить. Я передал весь запас антидота прямо в руки хозяину дома и сумел объяснить, как им пользоваться. Потом пришла какая-то женщина. С меня сначала сняли всю мою перевязку, потом куртку; женщина обработала рану и заклеила ее куском пластыря. Аккуратно, так, что мне это почти не мешало. И только после этого я позвонил подполковнику Громадскому, чтобы доложить обстановку.

–  Мы сейчас около базы, – сообщил Виктор Васильевич. – Она сгорела полностью. Мы насчитали пятнадцать тел. Они что, и выскочить возможности не имели?

Подполковник спрашивал не меня, но я ответил.

–  Двое последних еще стреляли, когда я накрыл их выстрелом «Шмеля». Остальные уже были готовы… Антидот, товарищ подполковник, я забрал.

–  Так это ты здесь был? Кровавые следы на снегу…

–  Я ранен. Сейчас нахожусь в селе.

–  У нас с собой врач и санинструктор. Сейчас приедем. Предупреди своих орлов, чтобы не стреляли в нас. И еще… Пусть с оружием перед нами не прогуливаются. Сам понимаешь…

–  Понял, товарищ подполковник. Жду…

Пожелание Громадского я тут же пересказал Рагиму. Тот поморщился, но отдал на своем языке приказ одному из парней, что встречали меня вместе с ним. Потом Рагим и сам вышел. Мы остались вдвоем с Илдаром.

–  Где отец? – спросил я его.

–  Пошел раздавать антидот. Уже у четверых появились признаки болезни.

–  Сейчас за мной приедут. Хотел попрощаться.

–  Я за ним сбегаю…

Илдар вышел из комнаты. Я посмотрел в окно. Там было все белым-бело от снега и от белого света дворового фонаря, оттого пропадало впечатление глубокой ночи. А часы тем временем показывали, что скоро и утро наступит. Я вдруг вспомнил, что не спал и воевал всю предыдущую ночь и весь предыдущий день. И в нынешнюю ночь мне тоже досталось. Я закрыл глаза – и то ли сразу уснул, то ли потерял сознание…

Примечания

1

Две модификации БТР. БТР-80 имеет два спаренных пулемета, крупнокалиберный «КПВТ» (крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый) калибра 14,5 мм, и пулемет «ПКТ» (пулемет Калашникова танковый) калибра 7,62 мм. В БТР-80А крупнокалиберный пулемет заменен на мощное автоматическое артиллерийское орудие калибра 30 мм 2А72 с боекомплектом в 300 снарядов. Орудие для БТР сделано на базе пушки 2А42, применяемой на вертолетах «Ка-50» («Черная акула»), «Ка-52» («Аллигатор»), «Ми-28» и «Ми-28Н» («Ночной охотник»). Такое вооружение БТР-80А делает его огневую мощь весьма впечатляющей.

2

Бронетранспортер оснащен системой 902В, включающей в себя шесть гранатометов, смонтированных на задней стенке башни. Гранатометы в состоянии устроить полную дымовую завесу, скрывающую передвижение бронетехники и личного состава.

3

БТР имеет по четыре колеса с каждой стороны, что позволяет ему успешно преодолевать многие препятствия, ямы и окопы шириной до двух метров.

4

Пехлеван (тюркск.) – богатырь, борец.

5

Синтезированное индийскими учеными Организации оборонных исследований и разработок (DRDO) взрывчатое вещество в пятнадцать раз мощнее октогена, который, в свою очередь, в четыре раза мощнее гексогена. Главным недостатком «CL-20» является его дороговизна: 1 кг стоит 70 тысяч рупий (1,53 тыс. долларов), тогда как килограмм октогена стоит 6 тысяч рупий, а килограмм гексогена – всего 750 рупий. По неофициальным данным, на Северном Кавказе террористами препарат «CL-20» уже использовался дважды.

6

«Семерка» – «РПГ-7», ручной противотанковый гранатомет. Российская промышленность выпускает для него только бронебойные гранаты, но гранатомет «РПГ-7» состоит на вооружении многих стран мира, и там выпускаются к нему и осколочные гранаты для поражения живой силы. Считается очень мощным оружием. Во время штурма Багдада американские войска ввели в город свои новейшие танки «Абрахамс», уверяя, что эти танки можно поразить только ракетой, а в городе использование ракет невозможно. Но иракцы в первый же день штурма, используя «РПГ-7», сожгли четырнадцать этих разрекламированных супердорогих танков.

7

Пистолет-пулемет «ПП-2000» имеет магазины на 20 и на 44 патрона.

8

Бронебойный патрон «7Н31» для пистолета-пулемета «ПП-2000» имеет сверхзвуковую скорость, и глушитель практически не в состоянии сократить сильный выброс горячего воздуха из ствола. То есть не может погасить звук выстрела.

9

Профессиональный бинокль с тепловизором стоит в среднем около двадцати тысяч долларов. Тепловизор отличается от прибора ночного видения тем, что позволяет видеть инфракрасное излучение самого объекта и, следовательно, просчитать местонахождение этого объекта. Приборы ночного видения, как и простые прицелы ночного видения, видят только отраженное тепло объекта, что сильно искажает общую картину и не дает точного представления о самом объекте.

10

«МОН-50», «МОН-100» – стандартные противопехотные осколочные управляемые мины направленного поражения, стоящие на вооружении в Российской армии.

11

У пистолета-пулемета «ПП-2000» затвор располагается сверху над стволом и впереди ствольной коробки, внешне напоминает рычаг и взводится движением вправо или влево.

12

Греко-римская борьба раньше называлась классической.

13

«Болячка» – на жаргоне борцов болевой прием.

14

Удар сбоку лодыжкой или голеностопом по ноге противника.

15

«Плавающее ребро» – два нижних ребра человека, не соединяющихся с грудиной. Легко ломаются от сильного удара. Перелом «плавающего ребра» доставляет боль, не позволяет совершать резкие движения и затрудняет дыхание.

16

Свинг – размашистый удар с большой амплитудой движения.

17

Брегма – кость черепа, соединяющаяся с лобовой костью. При тяжелом ударе в брегму человек теряет координацию. Иногда такой удар приводит к парализации тела.

18

Тейкдаун – в единоборствах перевод из стойки в партер.

19

Азиат – среднеазиатская овчарка, алабай, туркменский волкодав.

20

«Эффект Тандо» – в августе 1999 года на захваченный чеченскими боевиками дагестанский аул Тандо была сброшена бомба с зарядом объемного взрыва «ОДАБ-500ПМ». Принцип действия бомбы объемного взрыва достаточно прост. Инициирующий заряд подрывает емкость с горючим веществом, которое мгновенно образует в смеси с атмосферным воздухом аэрозольное облако, подрываемое вторым детонирующим зарядом. В принципе, в бомбе используется тот же эффект, который возникает при взрыве бытового газа, только многократно усиленный за счет иных, более эффективных исходных материалов. В ауле Тандо после взрыва не осталось в живых ни одного человека и выгорели все постройки. После этого чеченские боевики бросались бежать из села или аула, только заметив подлетающий одиночный самолет. Именно этот психологический фактор стал называться «эффект Тандо».

Content

Сергей Васильевич Самаров
Лучше умереть в бою

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог

Примечания