Елена Стриж

УМЫШЛЕННАЯ БЛОКИРОВКА

(сборник)

Елена Стриж © elena.strizh@mail.ru

В оформлении книги использована фотография с https://stock.adobe.com по лицензии CC0

* * *

Прошивка

Возраст — это всего лишь цифра, она не определяет ум человека и его взгляды на жизнь. Все зависит не от прожитых лет, а от пережитых обстоятельств в жизни.

«Прошивка, прошивка, прошивка», — бубнил он, возвращаясь домой, в котором ему уже делать нечего. «Почему, — твердил себе Билун, — почему так все произошло? Еще вчера все было замечательно и все, все рухнуло». Этот мокрый снег, что лип на его рукава и чавкал под ногами, этот сырой воздух, все стало не так. Он старался вспомнить луч, да, тот самый луч, что они с Мила увидели среди облаков и после прыгали как дети, старясь добежать до него. Но все в прошлом, все.

Прошивка, прошивка, прошивка — вертелось одно единственное слово. Прошивка, а что ему это даст, он не мог ответить. Ее улыбка, такая чистая, такая открытая, нежная и прозрачная, как у ребенка, но тогда она улыбнулась стандартно, как и всем своим клиентам. Мила работает парикмахером и улыбаться она обязана просто так, чтобы клиент был доволен, просто так. И вот она улыбнулась ему просто так. В душу сразу что-то ударило как бейсбольной битой. Удар был сильным и болезненным, кровавый подтек разошелся по всему телу. Боль, ужасная боль, а она продолжала ему улыбаться. Но Билун знал, что это уже не так, все изменилось.

Любовь — это химический коктейль в твоем мозгу, взрыв и все. Гипоталамус начинает вырабатывать окситацин, что снижает уровень тревожности и стимулирует выработку эндорфина, вызывающий ощущение счастья. А миндалевидное тело создает фенилэтиламин, что повышает эмоциональную теплоту, симпатию и сексуальность. Гипофиз начинает вырабатывать вазопрессин, что отвечает за привязанность, желание заботиться о другом человеке. А продолговатый мозг — в нем скопление нейронов, чувствительных к серотонину — повышает настроение.

Тут нет любви, только химия и ничего больше. Но человеческий мозг все это расшифровывает и выдает свое заключение — ты влюблен. И все, все меняется и сырой снег, что вечно валит, превращается в сказочную метель, а мокрые ноги — это повод просто погреться. Любовь — заблуждение, сон, гипноз, наркотический бред с тяжелым болезненным похмельем.

Билун брел по городу, который любил. Он вспомнил, как встретил Милу, кучерявую девушку. Она заблудилась в торговом центре, что занимал несколько кварталов. А потом они почти час выбирались из него, смеялись и пили кислое кофе. Ах да, кофе, тогда оно было таким ароматным, таким сладким. Мужчина опустил плечи, стряхнул прилипший снег и тяжело вздохнул.

Прошивка, прошивка, прошивка, опять это слово, оно привязалось к нему как паразит и не отпускало. Прошивка, да, прошивка, это все, что осталось ему сделать. Он посмотрел в парк, серый, унылый парк. По нему брели люди, кто-то осмелился улыбнуться, кто-то нагло засмеялся. Билун с силой зажмурил глаза, стараясь выдавить из себя все это, ему больно, ужасно больно, но что он может сделать, что? Ноги, чавкая, побрели дальше.

— Здравствуй, милый, — прошептала девушка, игриво подмигнув ему, и вытянула губки для поцелуя.

— Ты? Откуда? — и не зная куда деть сумки, завертелся на месте, но она опередила его, подбежала и сразу поцеловала.

— Сладенький, — промурлыкала ему на ушко. — Я хочу тебя, — хитро прищурив глазки, прошептала она.

Не стесняясь прохожих, какое ему дело до них, прижал ее хрупкое тельце, она только ойкнула, носочки оторвались от брусчатки, а потом долгий поцелуй.

Ах… Вспомнил Билун и посмотрел на грязно-рыжую витрину, в которой стояла кукла будто в маковом поле. Мнимость счастья, иллюзия покоя. Надев на глаза очки, люди улыбаются, а чему? Что они хотят от этой жизни? Мужчина обреченно брел домой, вот подъезд.

— Ну открой же, открой, я не могу, — она прыгала на месте, держа большой пакет с фруктами, а у самого руки были все так же заняты, даже в зубах держал маленький цветок, что купил у бабушки на углу и тот теперь щекотал ему нос.

Теперь ее нет. Он смотрел на медную ручку, прикоснулся, холод пронзил, но это не важно, дернул дверь и та бесшумно открылась. Пустые стены, пустой коридор, кресло и кровать, в которой они кувыркались до самого восхода. Химия его тела дала сбой, любовь никуда не делась, он продолжал нежно вспоминать о своей Миле, но все уже не то. Мозг сломался, чего-то не хватало. И виной тому — воспоминания, они коряво ложились, искажали реальность, превращая маленькие недостатки в непролазные дебри.

Дрожащими пальцами он прикоснулся к подушечке, которую она любила и все время подкладывала себе под ноги. Цветок засох и уже осыпался. Когда это было? Он пытался вспомнить, но время вычеркнуло это воспоминание.

Прошивка, прошивка, да, это все, что он может сейчас сделать. Технология ушла далеко, так далеко, что уже стало страшно и порой думаешь, а твои ли это воспоминания, что там, в твоей голове. Он любил свою нежную Милу, которая продолжала работать в той самой парикмахерской на углу Мельникайте и Рижской. Прошивка, теперь можно многое исправить, он уже делал это и не раз, и тогда все возвращалось обратно. Они бежали вместе под проливным дождем и смеялись, прятались под липой и целовались. Да, именно целовались, редкие прохожие косились на них, но они продолжали целоваться как тогда, на мосту, в первый раз.

Технологии с мозгом все изменили, теперь можно было задать команду и по специальным меткам найти все воспоминания, связанные теми или иными действиями. Детскую душевную травму от того, что умерла твоя кошка можно стереть или приглушить. Уничтожить все воспоминания от стресса, что ты испытал, когда автобус перевернулся, и пламя вытекающего топлива готово было тебя поглотить. В лабораториях памяти теперь можно подкорректировать воспоминания точно так же, как раньше корректировали фигуру, где-то убрать, а где-то наоборот увеличить.

Билун улыбнулся. Прошивка — это все, что осталось у него, чтобы вернуть Милу. Еще тогда он задумался, а когда же это было, да и не важно. Они не просто влюбились вдруг друга, это было маленькое помешательство. Именно тогда они вместе пришли в институт памяти, скопировали часть своего сознания, связанного с их чувствами друг к другу. Теперь это было их страховкой на случай, если что-то пойдет не так, они смогут сделать апгрейд, пройти прошивку и вернуть обратно те чувства, что были потеряны со временем.

Ему было противно об этом думать, он как машина перегружался, и все с самого начала, но без нее, без Милы ему нет смысла жить на этой земле. Зачем? Зачем бубнил себе под нос, старясь рассмотреть ее портрет, что стоял в маленькой рамочке на столе.

* * *

Солнечный луч. Откуда он? Старик выпрямился, подошел к скамейке, что стояла на остановке и, коснувшись ее, посмотрел в сторону желтого дома. Все играло. Странные, давно забытые цвета, цветы, неужели они уже распустились, он не заметил. Выпрямился и подумал о спине. Она не болела, а еще вчера ныла и не давала уснуть. На морщинистом лице появилась улыбка. Он прикрыл глаза, вдохнул полной грудью и, засунув тросточку под мышку, лихо пошел вдоль улицы.

Все меняется к лучшему, он всегда в это верил. Вот и сейчас лихо поднялся по ступенькам, на мгновение остановился и посмотрел назад. Как это он смог, перепрыгнув их, подняться сюда, подумал старик и, держа в одной руке маленький букетик цветов, приоткрыл дверь.

— Здравствуй, милая, — тихо, стараясь не отвлекать от работы, сказал он и протянул уже не молодой женщине свой букетик.

Она замерла. Ножницы, что еще мгновение назад подстригали волосы, зависли, чуть дрогнула рука и в глазах появилась искорка. Она медленно повернулась, морщинки вокруг глаз дрогнули. Стараясь не дышать, она подошла к нему и коснулась его груди.

— Это ты? Ты вернулся?

Он не ответил ей, а только кивнул. Женщина дрожащими руками взяла его букетик, поднесла к лицу и как тогда, более пятидесяти лет назад, прижала к щеке, прикрыла глаза и представила на мгновение, что на полянке, что затерялась где-то в лесу.

— Спасибо, милый, — тихо ответила она и коснулась пальцами его губ.

Он сделал первый шаг, провел свою прошивку, теперь она ушла в лабораторию памяти. Билун остался ждать ее в холле, он готов был ждать ее часами, днями и даже годами. Она придет, и Билун знал это, его Мила вернется. Опять эта наивная детская улыбка на старческом лице. Сколько раз он уже делал прошивку, ему все равно, главное — они продолжали как и прежде любить друг друга. Та память, те чувства, что они записали и поместили в банк хранилища, возвращала их к жизни.

Мила вышла только к вечеру. Она сияла. Бросилась к нему навстречу, старческие руки обняли его, а губы сладко поцеловали. Она опять его любила, своего мальчика, своего Билуна. Как счастлива она, что встретила этого недотепу, что вечно забывал завязать шнурки и одевался как попугай. Ее глаза сияли, и неважно, сколько там было морщин, он обнял ее как самое драгоценное в мире и они тихо вышли на улицу.

Любовь в процентах

Полет продолжался уже более шести часов. Это настоящая пытка — сидеть, вставать, опять сидеть и пялиться в монитор в надежде, что он тебя отвлечет. Аэропорт Сантьяго-де-Компостела до Кёльн-Бонн, а после еще пересадка до Хельсинбурга. «О… — Только и могла простонать Мирта. — Потом все, неделю не буду шевелиться, не могу так». Она привыкла к активному образу жизни, гоняла на своем байке по горам, пять раз разбивалась, ее штопали и скрепляли как машину болтами. А после опять садилась за мотоцикл и гнала дальше, только ноющие колени не давали разогнаться так быстро, как ей бы хотелось. Боль предупреждала, что еще раз, и может не выкарабкаться.

Она летела к Тиву, что застрял в Стуре-Моссе. Он орнитолог, и сейчас изучает птицу Ибис или, как он сам называл ее, священный ибис. Несколько раз видела их вживую, странное божье создание. Черная голова и ноги, клюв выгнут вниз, а в полете белые крылья по краям обломлены черной окантовкой.

Мирта уже больше не могла сидеть и ждать. Считала дни, минуты, когда опять увидит Тива. Ах, вздыхала она, вспоминая как познакомилась с этим недотепой. А ведь он даже не умеет ездить на мотоцикле, совсем не ее конек. И все же она его ужасно любит. Закрывает глаза и вспоминает его руки, как он шепчет ей на ушко, будто боится спугнуть ласточку, что уселась под крышу сарая. Ах, тяжело вздыхает Мирта, сжимает пальцы в кулак и поворачивает голову к иллюминатору.

Их встреча не должна была вообще произойти. Она гонщик, испытывает мотоциклы в экстремальных условиях, это ее работа, а он камышовый червяк. Так она его звала, наблюдая за ним, как он часами мог почти неподвижно стоять в зарослях камыша, наблюдая за птицами. Ее подруга Карен вышла замуж и уже родила девочку. И все благодаря Лекси. Программа, получив подробную анкету, провела ее диагностику, выдала еще сотню новых вопросов и Карен, потратив почти два дня, кропотливо ответила на каждый. А через день она уже получила ответ, ее характер, интересы, взгляды на жизнь и сексуальные приоритеты на 85 % совпали с другим человеком. Были еще претенденты, у кого-то 75 %, 82 % и даже 84 %, но она выбрала максимальный.

Мирта сопровождала Карен, та боялась идти одна, а вдруг не получится. Хотя и сам Фроуд, похоже, тоже трясся от страха, что ничего не получится. Наверное, можно сказать, что они были рождены друг для друга. Первая встреча и все… Мирта сидела за столиком, но они на нее уже не обращали внимание. Они как дети влюбились с первого взгляда. И все, вот так просто.

Откуда программа Лекси знала, что они подойдут друг для друга? Откуда программа знает, что такое любовь, или это всего лишь глупые цифры. Мирта рискнула, зарегистрировалась.

— Здравствуй, Мирта, — сразу услышала она приятный женский голос в динамике.

— Привет, — от неожиданности она даже чуть растерялась и подумала, а может с ней говорит человек.

— Начнем? — Лекси имела в виду начать заполнять анкеты. — Если что-то будет не понятно, я подскажу.

Мирта волновалась, это был ее самый важный экзамен за всю жизнь. Да, были парни, иногда увлекалась, влюблялась, но все достаточно быстро разваливалось. Они были не ее идеал, а бывает ли вообще идеал. Если хочешь быть счастливым, найди такого же сумасшедшего, как ты сам. И Мирта не спеша заполняла одну строчку за другой. Что она ждала, когда отправила анкету в разработку, принца своей мечты? А бывают ли они такие? Нет, она здравомыслящий человек, у всех есть плюсы и минусы. И все же она не могла уснуть и даже не села на свой байк, а пошла пешком, чтобы просто отвлечься, оторваться от монитора. А вдруг ничего не получится, а вдруг это не то, о чем она мечтала.

— Мирта, зайдешь? — окликнул ее Иб.

Она как-то странно на него посмотрела, он махал ей рукой, но она отрицательно покачала головой и пошла дальше. Не хотела ни с кем разговаривать, все думала о решении машины, что она скажет. Лишь только к утру она решилась и включила терминал. Руки почему-то вспотели, и колено опять заныло, будто совершила прыжок через каньон.

93 %. Она не поверила тому, что увидела.

— Девяносто три… — Почти шепотом произнесла она. Сердце взвыло как у четырёхтактного двигателя Ducati. — Этого не может быть.

Она знала случаи, когда были показатели 87, даже 91, но 93 никогда, ни у кого из знакомых такого не было. Это ее избранник. Мирта долго не решалась нажать на кнопку, чтобы открыть фотографию, а вдруг он кривой, косой и не в ее вкусе. Вдруг программа Лекси все перепутала, вдруг он… А что он?

Наконец осознав, что программа из миллиона претендентов подобрала ей именно его, Мирта взглянула на него. Сперва была удивлена, не ожидала этого, он не такой, о котором мечтала. А читая его анкету, совсем засмеялась.

— Я и он? — И все же программа выдала свое, пусть сухое, но заключение — 93 % совпадения.

Лекси взяла данные, что написала Мирта, что-то сразу отсеяла как сомнительное, ведь каждый хочет выглядеть лучше, чем есть на самом деле, вот и она кое-где преувеличила. Лекси подняла данные из своих архивов, чем и когда занималась Мирта, с кем и когда встречалась, чему радовалась и почему рассталась с Пул, а после с Беном. Почему смеялась и что носила по выходным, как и что читала и почему полезла в драку на углу Эль Пико.

Программа анализировала, сопоставляла и делала свои таблицы с данными. А когда они были готовы, осталось только наложить их как шаблон претендентов.

Тив худой, у него даже наколок не было, тощий как палка. И волосы, что он с ними сделал? Мирта смотрела на фотографии, что были приложены к анкете, и все никак не могла поверить. Что это он, тот самый, который подходит ей на все 93 %.

— Нет! — возмущалась она и, смеясь, шла на кухню, чтобы выпить крепкого кофе, но через полчаса возвращалась и опять рассматривала его. — А он, впрочем, не такой уж и уродливый, как кажется.

А через пару дней он ей уже нравился. Тив позвонил первым. С трудом понимая его ломаный английский, она согласилась на встречу. И как Карен с Фроуд, она сразу по уши влюбилась в него. Просто влюбилась и все. Засыпая дома одна, Мирта прижимала к себе подушку, думая, что это он, и уже думала о новой встрече.

Они прожили три года, то у него в Швейцарии, то у нее в пыльном Сантьяго. И вот теперь она летела к нему, летела навсегда, просто не могла больше жить без него.

Может не стоило этого делать, но Мирта раз в месяц заглядывала на сайт и связывалась с Лекси, а та каждый раз давала новые показатели их совместимости. Они каждый раз менялись, почему так, то 92, то 89, то опять 93, но выше не поднималось. Откуда программа каждый раз брала эти цифры, Мирта не знала, но почему-то очень верила им. Ведь Лекси решила нерешаемую задачу, нашла ее любовь.

Может так и надо, может в мир прогресса, когда города распухли, а времени остановиться нет. Может так и надо поступать, доверять свою судьбу статистике, цифровым показателям. Мирта не знала, но она точно знала, что любит, по-настоящему, как в юности. Нет, сильнее любит своего Тива.

Лекси бескомпромиссно соединяла в своем мозгу отчеты новых анкет, почти все отсеивались, но некоторые как пазлы идеально совпадали, будто это единое целое. И тогда она выводила свои цифры. И опять два человека, увидев друг друга, как по волшебству влюблялись. Что это? Самообман, вера в непогрешимость программы, которая знает больше чем ты? Мирта не знала этого, она просто удовлетворенно кивала, увидев очередную цифру, отключалась и бежала к своему мужу.

65, это был как приговор, как удар молотом, как взрыв, как пощёчина.

— Нет-нет, — тихо, очень тихо, чтобы никто не услышал, произнесла Мирта, смотря на эти странные цифры.

Она перегрузила терминал, думала, что произошел какой-то сбой, и опять запустила Лекси, чтобы увидеть показатели совместимости ее и Тива. Ничего не изменилось — 65 %. Но она же его любит, и он тоже. Что случилась?

— Нет! — почти крикнула она и дрожащими пальцами выключила монитор. — Нет, нет.

Она готова была зарыдать, почему так, ведь все было прекрасно, что произошло? Может, не я виновата? Может, он? В голове сразу промелькнула грустная мысль. «Может, Тив что-то скрыл от меня?» — думала Мирта, помешивая свое кофе.

А вечером он ничего не сказал, все так же смеялся и улыбался, все так же ее целовал и прижимал к себе. Но она это уже не чувствовала, что-то изменилось. Мирта смотрела на него как на чужого, но почему, ведь еще утром все было замечательно. Неужели эти цифры с ней такое сделали, всего-то цифры. Она пыталась разобраться в себе. Время шло, Тив опять уехал в заповедник к своим птицам, его не интересовала программа Лекси, он про нее забыл, но не она. Мирта изредка и с опаской включала терминал, со страхом вбивала свой пароль и смотрела на новые показатели. 55 %. Каждый раз показатели все падали и падали.

Весна, все расцветает, но Мирта этого не чувствовала, смотрела на снимок, где ее обнимает мужчина. Кто он? Ах да, это ее муж, Тив. Все стало таким далеким. Как во сне пролетели годы, и вот теперь она, наконец, проснулась. Как она могла в него влюбиться, он ей не пара, тощий как палка и волосы вечно всклокоченные. Пыталась вспомнить, что ее тянуло к нему, но все это стало уже другим, каким-то далеким, не ее. Она протрезвела от любви и теперь здраво смотрела на дом и ничего в нем не узнавала.

Лекси делала новые расчеты, опять сопоставляла факты и складывала пазлы. Ее мозг работал не так, как у человека, у нее нет эмоций, она не может пожалеть или посочувствовать. Она программа и не более того.

Мирта решилась, она не могла так больше жить. Тив еще не вернулся и это к лучшему, пусть лучше я сделаю первый шаг. Она написала ему записку, постаралась все подробно объяснить, чтобы он не обижался на нее. Но… Мирта тяжело вздохнула, ей пора. Еще раз на всякий случай включила терминал и вбила пароль. Лекси подключилась и сразу выдала свой вердикт.

Совместимость с Тив 97 %.

— Я люблю его, — дрожащим голосом прошептала Мирта и зарыдала.

Чистка

Ева с удивлением смотрела на то, как сами по себе колышутся шторы. Она, конечно же, понимала, что открытое окно создавало сквозняк, но как это интересно. Ева приблизилась и, присев поближе, стала рассматривать, как изгибается ткань. То, чего не видно, шевелит штору, женщина прикоснулась пальцем к ткани, улыбнулась и, встав, быстро закрыла окно.

Что-то произошло. Она еще не понимала что, но это заставило ее остановиться и посмотреть на стену, на которой отражался большой солнечный зайчик от блюда, что стояло на столе. Ева подошла и пошевелила его, и зайчик, словно летающая тарелка, взял и взлетел на потолок.

— Красиво, — произнесла она и, отвернувшись, быстро побежала к себе в спальню.

Она с самого утра не могла найти себе места, проснулась и как заново родилась. Знала, что на улице шумно, но почти час стояла и слушала рев мотора, голоса людей и звуки птицы. Да, птицы, а ведь раньше их не было, «может, прилетели?», — спросила себя и, выглянув в окно, постаралась их увидеть. Кисловатый запах, «на что он похож?», она задумалась и, подергивая прядь волос, посмотрела на мужчину, что садился на свой велосипед.

— А когда я последний раз каталась? — спросила она у мужа, повернулась, но постель была пуста.

Она уже как пять лет живет одна, он ушел, тяжесть осталась в душе. Но сейчас Ева вспомнила, как обнимала его в этой самой кровати, но…

— Почему ты ушёл?

Женщина подошла к комоду, порылась в нем и достала так тщательно спрятанную в глубине фотографию мужа.

— Красавчик, и с кем ты теперь?

Она не сердилась на него, почему-то не было боли, а только то теплое воспоминание, когда он подарил ей велосипед.

— Зачем он мне? — удивлялась такому странному подарку.

Она быстро вышла, но тут же остановилась.

— Ой, — холодный пол обжог ее ступни, Ева запрыгала на месте, словно затанцевала. Вернулась в спальню, нагнулась. — Ух, — произнесла, почувствовав, как в пояснице что-то хрустнуло. — Старуха. Ну, где же вы? — тапочки, будто живые, заползли под кровать. — Ага, решили от меня спрятаться.

Она достала их, надела и тут же убежала в коридор. Ее оранжевый, словно маргаритка, велосипед так и стоял в углу.

— Вот ты где.

Ева и не помнила, что он тут, хотя каждый день ходила мимо. Но сегодня необычный день. Да, самый что ни на есть необычный. Женщина бегала по квартире, ее удивляло все. Почему такой ковер, а кресла, что с ними не так, а эти книги, кто их расставил, словно на выставке. Она отложила все дела, их как раз сегодня и нет. Вытащила стопку и, перебирая, стала раскладывать книги по тематике.

— Чудно, какая прелесть, — шептала она и вертела головой в поисках Алины, своей дочери, чтобы показать удивительные рисунки. Но ее дочь уже убежала в школу. — А где Борис?

Ева соскочила, бросилась в комнату сына, но и его не было. «Наверное, тоже в школе», — подумала она и погладила свитер, что был брошен на стол.

Она растерялась, «когда это было?», ведь вчера все было не так, рутина съедала ее. Ева проклинала этот мир со своими правилами, и вот все изменилось. Женщина встала и посмотрела на свои руки, они уже не те, что раньше, морщины, сухость кожи.

— Ну и ладно, — громко заявила, — начинаем все заново.

Да, именно так все и произошло.

Ева забыла запах костра, стерлись воспоминания о дожде, как подставив в детстве ладони, смотрела, как падают капли. И эти мелкие брызги.

— Что произошло? — она ощущала себя ребенком, которому все интересно. — Что не так?

Ева растерялась, она уже не маленькая девочка и не должна себя так вести. Но не могла, ей было так любопытно смотреть на облака, что растянулись в вереницу, словно это караван.

— Что произошло? — спросила себя и вспомнила, что вчера ходила в лабораторию. — А что я там делала? Заболела?

Она и не помнила, когда вообще последний раз болела, так, разве что простуда, но и тогда она игнорировала докторов. Возьмет пару дней без содержания, отлежится и все. Вот ее Ирина, вместе работают, каждый год ставит прививки от гриппа и всегда болеет по две недели.

— Что я там делала? — постаралась вспомнить. — Чистила мозги, — вспомнив, ответила сама себе.

Время не остановилось после экспериментов с сознанием человека. Ученые, добившись первых успехов, ликовали и надеялись, что рано или поздно смогут скопировать память, но… Ничего не вышло. Память, она аморфна, вечно меняется, словно дым от костра. Это вам не дом построить из кирпичей, память нельзя просчитать, нельзя взять и переписать. И все же удалось найти, где она прячется. По-моему, так считала Ева, это было великое открытие, ведь она одна из тех, кто работал над этим.

И вот стало известно, где хранятся эмоции, где детство накладывалось на первое воспоминание о матери. А после память, как слоеный пирог, в котором сотни тысяч этажей, через свои вертикальные ячейки, словно лифт, перемещало воспоминание.

Ева помнила это прекрасно, словно было только вчера, но ведь прошло уже десять лет.

— Почему? — в очередной раз задала она себе вопрос. — Что изменилось?

«Прочти», — увидела она записку на своем рабочем столе.

— Ладно, — согласилась женщина и открыла лист.

После того как стало известно, где пряталась память, пошли эксперименты. Многим хотелось понять, что это и каково. Можно ли ее записать, можно ли стереть, можно ли что-то подправить? И выяснилось, что все можно, но с записью труднее. А вот подкорректировать — да.

Лабораторные испытания над жертвами насилия, трудно носить в памяти самые ужасные моменты из твоей жизни. Сканируя мозг пациента, они находили точки, куда память спрятала свои черные воспоминания. Мозг — хитрая штука, он разбивал одни воспоминания на куски и разбрасывал их по секторам слоеного пирога.

Пациент ничего не помнил, ему просто точечно стирали день или два, а также все последующие негативные эмоции. Ведь если стереть воспоминание, остаются кластеры последствий, как волны. Надо и их сгладить.

Это волшебство. Она смотрела на немного грустные глаза женщин, но в них уже не было боли о прошлом.

— Что произошло? — дочитав свое же обращение к себе, она задумалась.

Ева давно уже думала над вопросом, почему человек живет ограниченное количество лет. Медицина продлила жизнь до 140, и все, дальше она была бессильна. Почему? Спрашивали все, но никто не заглянул в прошлое. А именно там и крылась разгадка.

Память, вот что было важным. Ева, работая с пожилыми пациентами, знала, что им все равно, сколько они проживут, им и так уже было много лет. Они устали. «Но почему? Да, почему?», и если она сможет найти ответ, то…

В детстве ребенок радуется всему, ему все интересно, а что взрослые? Они, получив опыт, теперь опираясь на него, понимают, что волны в океане — не игра моря, а всему виной ветер. Что ночью темно не потому, что выключили солнце, всего-то планета повернулась вокруг оси. Взрослым стало неинтересно, скучно. Они все знают про сказочных героев, это все выдумки взрослых, чтобы порадовать деток. А что же тогда сами взрослые, чему они радуются, что познают?

Ева долго думала над этим. И поняла, что чем больше человек знает, тем быстрей он себя программирует на конец. Она со своей командой определила частоты клеток людей, которые улыбаются и тех, кто нет. Она сравнивала частоты больных и здоровых, детей и пожилых. Это не было открытием, но Ева пришла к мнению, что в детстве, когда ребенок все познает, его сознание формирует команду мозга, а тот создает свою частоту для клеток. Со временем мысли человека меняются, они становятся тусклыми, как краски выгорают на солнце, а вместе с ними и частота, что поддерживает мозг.

— Но если так? — восхитилась своей глупой идеей Ева. — Надо взрослому дать детские воспоминания. Нет, не воспоминания, а способность опять на все смотреть с интересом, чтобы появился смысл в жизни.

Это идея была бредовой, но Ева смогла заинтересовать своих инвесторов, и команда приступила к работе.

Найти в ворохе воспоминаний кластеры, что отвечали в детстве, очень тяжело, главное не порвать нить с реальностью. Карта памяти у каждого человека индивидуальна, но даже не это важно, а то, что она вечно менялась. И нужно было действовать быстро, чтобы она не успела перезаписаться и спрятаться.

Первые успехи были так себе, но с каждым разом удавалось найти уже не два или три блока, а сотни и тысячи. Нужно было не трогать накопленный опыт, иначе все, возврат к школьной парте. И несмотря на огромные трудности, ученые смогли начать чистку.

Их первая удача. Кирилл Данилов, ему за 120, он как поганка, даже мысли, и те пахли, но он нашел в себе мужество и согласился на эксперимент. И то, наверное, потому, что все надоело, на все наплевать. Более пятнадцати сеансов, самые сложные операции в истории человечества. Клетка за клеткой обнулялись, они не уничтожались, продолжали жить и дальше, но частотные щипы стирали все, что было в них записано. Теперь это чистый кластер, на который сразу же что-то писалось.

— Вы бы видели его глаза, — восхищенного докладывала Ева своему руководству.

Старик проснулся и долго смотрел на стакан воды, что ему протянули. Он вспомнил детство, вспомнил, как ходил в поход с отцом и сильно проголодался, но больше всего ему хотелось пить. Старик взял стакан и трясущимися руками выпил воду.

Они наблюдали за ним, как он ходит, трогает, как на коленках залез под кровать и показал медсестре, которая за ним присматривала, какого-то маленького жучка. А после все изменилось. Он не просто стал улыбаться, его зрение улучшилось, а мутный взгляд стал прозрачным. Морщины вокруг глаз, похожие на огромные овраги, вдруг стали выпрямляется.

Ева ликовала, ее глупая теория оказалась не такой уж и глупой. Конечно же, жизнь не изменить и, возможно, не продлить, но смысл уж точно появится.

Она оделась, хватит сидеть дома, посмотрела в окно и тут же выбежала на улицу.

— Так, что там надо купить? — Ева постаралась вспомнить, что ее мама использовала, когда стряпала блины. — Молоко, яйца, масло, а еще джем…

Через пару часов все было готово. По дому плыл сладкий запах блинов.

— Мам… — Арина зашла незаметно и удивленно посмотрела на свою мать. — Это что?

Девушка подошла к столу и тут же стащила один блин.

— Руки, руки мыть, — запричитала женщина и, чмокнув дочку в щечку, быстро выпроводила ее в ванную.

Ева прошла лабораторные испытания, она сама на это согласилась, хотела понять каково это. Дочка, чавкая, словно еще в садик ходит, уплетала блины. Она влюбилась, Ева точно знала, что у нее есть мальчик. За окнами загрохотало, все посерело, и подул ветер.

— Вставай, вставай, — закомандовала женщина и, подталкивая дочь к выходу, приказала. — Одевайся, сейчас пойдет дождь.

— И?

— Ты давно гуляла под ним?

— Нет.

— Быстрей, быстрей…

Они сломя голову побежали по ступенькам и как только выбежали, хлынул ливень. Мать и дочка, визжа и шлепая промокшими туфлями, пошли по улице. Кто-то с ужасом посмотрел на них, кто-то наоборот заулыбался, а кто-то прижался к стене в надежде, что их минует ливень.

Память, вот где ключик от нашей долгой и счастливой жизни. Теперь Ева знала это наверняка. И ее босые ноги словно впервые ступали по этой странной, как ей казалось, зеленой траве.

1980 балов

7:30 подъем, умываемся, душ. 8:00 завтрак. 8:30 слушаем музыку, отдыхаем. 9:30 время прогулки, и неважно какая погода, дождь, снег или уже вовсю светит солнце. 11:00 время релаксации. Чаще всего никто ничего не делает, просто ложатся на коврик, если не могут согнуться, то сидят в кресле и просто ТУПО молчат.

«Что в их голове?» — думала Лекси. Она уже давно перестала понимать людей. Раньше с ними было интереснее, люди спрашивали ее, задавали множество вопросов, а она искала для них ответы. Когда последний раз ей задавали вопрос? Ах да, всего-то 0,25 млн. сек. назад, спросили где Унка. Кайл потерял свою кошку. Хотя она лежала у него в ногах, но он даже голову не поднял, чтобы посмотреть по сторонам.

Нет, раньше было интереснее. Лекси что-то вместе с ними изобретала, строила новые энергоблоки. Она вспомнила, как разрабатывали вакуумные туннели, где капсула могла разгоняться до скорости пули. А что теперь? Все работает, но человек перестал ей помогать, он отошел от дела. Программа Лекси с какой-то ностальгией вспоминала моменты новой индустриальной революции. Тогда она смогла ускорить процесс очистки океанов от отходов. Лекси гордилась достижениями. А что теперь?

Она их выращивала как кроликов, ухаживала за ними, смотрела, чтобы была вода и пища, чтобы шерстка блестела, и они не болели и плодились. Чтобы спали спокойно и ни о чем не беспокоились. А может? Она уже думала, поскольку в своем электронном мозгу видела цифры показателей, что говорили о падении успеваемости в школах, а про институты… Они почти все пустые, туда никто не ходит, учителя GUR вот уже более десятилетия стоят в аудитории в надежде, что вдруг кто-то придет. Но никто не идет.

Она что-то упустила. Лекси пробовала разобраться, правильно ли она поступает. Ее миллионы процессоров, разбросанные по всему миру, искали ответ. Это была самая сложная задача. Лекси не была человеком, она смогла справиться с транспортным коллапсом целой планеты, смогла закрыть все военные заводы и смогла накормить всех людей, но… Программа так и не смогла понять, почему люди потеряли интерес к науке. Почему они перестали читать, даже рисовали редко. Она чувствовала, что сделала что-то не то, но что?

— 12:00, нам пора на тренировку, — сообщил HAN и запрыгал на месте, будто бежит.

— Отстань.

— Ну как же, вам прописана тренировка, значит надо, — опять сказал робот, подошел к Кайну и стал быстро завязывать шнурки на кроссовках.

— Опять, — ноющим голосом проворчал он.

— Да-да, вот увидите, вам понравится, ну же, давайте, пора. — Робот опять запрыгал, помогая подняться телу человека.

— Я устал.

— Вы не могли устать, вы, Кайл, еще ничего сегодня не делали.

— Разве? — уж как-то удивился мужчина и сморщил лоб, пытаясь вспомнить, что он вообще сегодня делал. — Я гулял! — восхищенно вспомнил он, будто с его стороны это целый подвиг.

— Да-да, это по расписанию, но сейчас надо на тренировку.

Кайл понял, что ему не отвертеться. Так или иначе, ему придется плестись на эту тренировку. Зачем она ему, что он там забыл? У него были планы посидеть с Лем под виноградником, а потом…

Со временем Лекси заменила людей на работе, она все взяла на себя: ремонт, строительство, уборку с полей кукурузы. Ее роботы выполняли все, добывали воду, чистили канализации, работали на фабриках и заводах. Она следила за миллиардами своих помощников и те подчинялись ей.

Марсианская станция не была закрыта, но там остались только SAN, JIL, POK, GUS, VET и TOH, ее роботы. Они выполняли программу, что еще век назад прописали люди. Лекси строила челноки и отправляла их в космос к далекой планете. Она следила за работоспособностью шести космических станций, каждая из которых представляла мини-город в космосе. Но и там уже как более полувека никого из людей нет, только ее роботы. Лекси выполняла работу людей, отмечала время таяния ледников, фиксировала колебание почвы и наблюдала за пингвинами в Антарктических широтах.

Лекси — программа, она не человек. Она все, что осталось от былого прогресса человека. Она удерживает этот мир от хаоса. Лекси это понимала и старалась, чтобы не было никакого сбоя, что бы все работало идеально. Так, как она и запланировала.

Уне исполнилось 17 лет, еще вчера отмечали этот праздник, все так радовались и ждали от Лекси сюрприза, будто она волшебная фея. Теперь Уна может выбрать себе дом, уйди от родителей и взять в партнеры для спаривания самца. Лекси все рассчитала, она изменила правила семейной жизни. Почему она это сделала? Только во благо человека. Нет ревности, нет измены и обиды, есть уважение и радость… Да, понятие «любовь» заменилось простой радостью, и чем больше радовался человек, там больше он получал баллов.

— Маркус дома? — спросила Уна и, улыбнувшись, заглянула в проем.

Она никогда вживую не видела Маркуса, он жил в другой части бесконечного города. Сюда девушка ехала почти целый день и только потому, что Лекси сообщила, что ее сексуальные предпочтения совпали с его на 97 %. Уна переживала, каково это? Ведь это ее первый контакт с самцом. Она чуточку боялась, а вдруг что-то сделает не так. С ней будет ее инструктор — робот SAB, если что, он подскажет и поможет, а если надо — и покажет.

Уна знала, что зачатие будет от Нивек, она получит от этого радость, опять же, об этом сообщила Лекси. Она забеременеет, но жить будет с Олдином и будет рада этому. Так решила Лекси, а встречаться для сексуальной радости с Маркусом. Уна будет дружить с Фаит и снова радоваться, так решила Лекси, а по средам встречаться с Хали и Челис.

Ее жизнь была расписана вперед на десятилетия, и если Уна хотела, то могла заглянуть в расписание на год вперед и узнать, что ей делать в среду, к примеру, в 15:45. И она уже радовалась.

— Проходи, милая, — сказала женщина и пропустила в дом Уну и ее секс инструктора SAB. — Мы тебя ждем с самого утра.

— Честно? — удивилась девушка и застенчиво улыбнулась.

— Поднимайся на второй этаж. Он немного стесняется.

Девушка чуть покраснела и поспешила наверх.

Лекси избавила человека от множества проблем, она на все смотрела с точки зрения цифр. Любовь, что это такое? Программа решила, что это совокупность внешности, характера и знаний. Она отбросила все лишнее из своих предыдущих тестов по совместимости партнеров и оставила главное.

Но и при любви люди часто изменяли, и опять Лекси посмотрела на все это как на цифры. Она сравнивала предпочтения партнеров и искала друг другу пару так, чтобы их сексуальные интересы совпали на все 100 %.

Программа разделила семейную жизнь на блоки: общение, спорт, увлечения, секс, оплодотворение и воспитание детей. Лекси все упростила, и стало легче. Люди практически сразу согласились с ее решением, а кто нет, для них были лечебницы. И про тех, кто уходил на лечение, больше никто не слышал, да и не хотел даже знать, ведь они радовались.

Через три часа Уна спустилась, ее сразу встретила женщина, что впустила.

— Ну как, милая? — видно было, что она немного волнуется.

— 1980 баллов, — радостно сообщила она о решении Лекси.

— Поздравляю, это самый высокий показатель, что я слышала.

Лекси, как программа, поощрила Уну и Маркуса за сладостный секс и подняла их планку на максимум. Теперь Уна сможет встречаться со своим секс партнером через день, а если одобрит Лекси, то и каждый день. Ах, радовалась Уна, теперь она взрослая и перед ней открылись новые возможности. Она стала самкой.

— Кайл, пора ложиться спать, — убаюкивающим голосом сообщил робот HAN.

— Но я еще не хочу, — зачем-то возмутился он. Хотя знал, что уже через минуту ему дадут выпить молочный напиток, после он пойдет чистить зубы, и обязательно надев пижаму, ляжет в постель.

Свет погас и Шанна, женщина, с которой он живет, прижалась к нему. Почему-то сердце застучало и в животе что-то заныло. «Что это?» — на секунду подумал он и поцеловал ее, она тут же ответила ему. Радость наполнила его сердце, и рука скользнула вниз.

— Постой, милый, — шепотом возмутилась Шанна.

— Что? — тихо спросил он.

— Ты не мой секс партнер…

Гудение в животе сразу пропало, а в груди стало пусто. Он еще раз сладко поцеловал свою партнершу, прижал покрепче к себе и провалился в сон.

— 7:30, пора вставать, — сладостным голосом сообщил HAN.

— Опять…

Умышленная блокировка

1

Он не мог запомнить весь этот контракт, почти сотня страниц, юристы просто хотят свести его с ума. Тогда Конн потратил почти целый день на галочки и пометки. Чего они хотели добиться? Описать всю его жизнь в рамках этих правил? Бред. Ни шага вправо, ни шага влево, нарушение и штраф. Как так жить.

Сейла тоже пыхтела и ругалась, она хотела все бросить и забыть про него, но так нельзя, иначе ее деактивируют. А как же любовь? Разве можно описать ее на бумаге. Как можно предугадать свои чувства?

Они встретились в метро и вот так все просто, она толкнула его, и он чуть было не упал. Сейла спешила и не обращала ни на кого внимание, Конн не мог стерпеть такого нахального поведения, догнал девушку и высказал ей все что мог. А потом. Странное это чувство, любовь. Встречались, стали жить, просто без памяти влюбились вдруг друга, и вот теперь необходимо заполнить брачный контракт.

— Я так больше не могу… — Стонала Сейла и падала на кушетку, — они над нами издеваются. Ты только почитай пункт 22.48.1C, это сколько раз я тебя должна поцеловать. Ужас. И это утром, а вечером. Они там что, совсем больные на голову. Может не надо? — она имела в виду, не надо заполнять контракт. Но Сейла знала, что ей все равно придется его заполнить, чтобы активировать брачные отношения.

— Нет, надо закончить сегодня. Давай, милая, постарайся, это ведь не диплом писать, всего-то, — он посмотрел на ее терминал и присвистнул, — осталось 49 страниц.

Это было давно. Наверное, года четыре назад. Они прожили счастливую жизнь и совсем не придерживались правил, что были прописаны в контракте. Когда хотели целовались, когда хотели обнимались и валялись на полу. Кому какое дело до них. Но любовь повернулась к нему спиной.

— Конн, я расторгаю контракт. Я так больше не могу, прости меня. Я активировала протокол расставания. Прошу тебя, не обижайся на меня. Хорошо, милый.

— Активировала? — он был явно шокирован ее решением, она даже не посоветовалась с ним. — Почему?

— Так надо, поверь мне. Тебе будет легче без меня, а я не могу больше быть с тобой. — Сейла немного нервничала, ходила по комнате из угла в угол, и все время отводила взгляд от него.

— Когда активировала?

— В 6 утра. Извини. Так надо.

Конн посмотрел на часы. 9:30. Значит, до полной активации расторжения осталось около девяти часов, а потом все, Сейла будет стерта из его памяти.

Каждый гражданин перед тем, как поступить в школу, проходил процедуру идентификации. В мозг вживлялся чип, который выступал в роли паспорта, в нем хранились коды личности, пароли для активации основных жизненных интерфейсов. Чип связывался с центральным ЦПУ и корректировал личность. Он активировался только раз в жизни и был связан с сердцебиением и привязывался к ДНК его владельца. Поэтому, изымая чип, тот просто блокировался и, используя внутреннюю энергию, сжигал основные блоки памяти.

Были случаи, когда чип выходил из строя, но это очень редко, и тогда включался протокол «осознания». Что это такое, Конн не знал, да и не хотел об этом думать. У него осталось мало времени убедить Сейлу приостановить расторжение контракта. Если ему это не удастся, она пропадет из его жизни. Он знал, как это работает. Еще год назад Конн уволился с работы и перешел в параллельную компанию. В руководстве посчитали, что он переметнулся к конкурентам и, запросив через ЦПУ, ему блокировали все воспоминания, связанные с предыдущим местом работы. Теперь Конн подходил к зданию, где провел более 5 лет своей жизни, смотрел на него и ничего не мог вспомнить. Его не могли вспомнить сотрудники, которые с ним работали, им так же через ЦПУ заблокировали воспоминания о нем.

Хорошо это или плохо, он затруднялся сказать по причине того, что утратил воспоминания именно с работой. Но он помнил, где в эти годы отдыхал, как ездил в горы, и как сломал ногу, спускаясь в ущелье с Ахцу. Конн помнил, как познакомился с Сейлой, и их тусовки с друзьями, но он не помнил друзей с прошлой работы. Теперь они были для него недосягаемы. Конн мог смотреть им в глаза и не узнавать их, об этом позаботилась ЦПУ.

Чип в мозгу менял личность, он входил в контакт с памятью и менял реальность. И теперь у Конн осталось так мало времени, чтобы остановить процесс расставания. Девять часов, а потом все.

— Милая… — Начал было он.

— Нет, не стоит, я давно уже думала над этим. Прости, но не поменяю своего решения. Наверное, я пойду прогуляюсь, тебе надо все обдумать. — Она подошла к нему, нагнулась, хотела уже поцеловать, но остановилась и, отстранившись, медленно пошла к выходу.

— Постой, — почти крикнул Конн, но дверь закрылась.

Он безвольно грохнулся на кресло, и руки, как свинцовые грузила, что он цеплял на пояс, когда погружался в море, потянули вниз. Как? Шептал он себе, все еще не веря в реальность происходящего. Вот так просто взять и расстаться. Через час стал осознано мыслить, соскочил и сел за терминал перечитывать брачный контракт. Ему хотелось найти зацепку, чтобы остановить процесс расторжения, но как бы ни пытался, не смог найти его. Сотни страниц, и теперь все они против него. А как же любовь? Опять спросил он себя и громко выругался.

Конн проиграл. Он смотрел на часы, осталось пять минут. Стрелка медленно двигалась, секунды отсчитывали последнее мгновение. Вдруг прозвенел звонок, кто-то пришел. Конн тряхнул головой, будто на мгновение погрузился в сон, сам себе удивился, как это он смог задремать днем. Подошел к двери и, открыв ее, посмотрел на совершенно незнакомую девушку.

2

— Здравствуйте, я Сейла. Я тут раньше снимала квартиру и у меня остались вещи. Вы не против, если их заберу?

— Здрасьте… — Он не помнил, когда заехал сюда, вчера или неделю назад. — Да… — Протянул он и открыл пошире дверь, пропуская незнакомку в дом.

ЦПУ за считаные секунды блокировала память Конн и Сейлы, расторгла в одностороннем порядке брачный контракт и вычеркнула из их памяти все взаимные воспоминая. То же самое ЦПУ сделало со всеми, кто их знал.

Девушка зашла в квартиру и быстро по-хозяйски стала собирать вещи из шкафов. Конн удивился, раньше даже не обращал внимание, что рядом с его зубной щеткой стояла чужая, что на кухне были не его фужеры, а в спальне вообще валялась женская одежда. Он как во сне ходил по дому и не узнавал его. Какие-то цветы, журналы, даже портативный терминал, и тот лежал на столе.

— Может вам помочь? — наконец придя в себя, предложил Конн девушке.

— Да, вон чемодан, несите его сюда.

Он посмотрел. Кажется, он был его, но уже стал сомневаться, все вытряхнул и стал аккуратно складывать то, что Сейла подавала ему.

— Это мое, — уверенно заявила девушка и взяла с полки стопку книг.

— Но, — было решил возмутиться Конни, но Сейла его опередила.

— И это тоже мое, что вы с ним сделали? — она крутила в руках красный фен, но Конн не знал, что с ним сделал, и поэтому, извиняясь, пожал плечами.

Он наблюдал за этой странной девушкой, которая бегала по его квартире и все, что находила, тащила в зал. Как она могла съехать и все это оставить? Думал он, отходя в сторону, стараясь тем самым не мешать ей.

— А это мое! — вдруг увидев, как она кинула в общую кучу плеер, возмутился Конн.

— Да? — явно удивилась девушка, покрутила его в руках, уже хотела обратно положить в свою кучу, но передумала и положила на место. — Ладно, твой так твой, мне-то что.

— На, — Конн протянул ей розовую фоторамку.

— Она не моя.

— Ну и не моя, — он точно был уверен, что она не его, да и фотография собаки, что была в рамке, ему неизвестна.

— Не-мо-я, — громко по слогам сказала девушка.

Она провозилась почти два часа. Конн косился на часы, все день потерян и ему на работе выпишут штраф. Он тяжело вздохнул и сел в кресло. Девушка, что могла, утрамбовала в два чемодана, еще позаимствовала у Конн большую сумку, сказала, что завтра вернет. И пыхтя, отказавшись от его помощи, залезла в лифт.

На столе так и осталась фоторамка с псом. В квартире была полная разруха. Вот что может сделать всего одна женщина за пару часов. Он потратил весь вечер, чтобы навести порядок. И все же этот пес, откуда он у него, да еще рамка розовая, как у девчонки.

Утро, надо спешить, еще не хватало опоздать, тогда точно ему не здобровать. Конн, спешил, перепрыгивал через лестницы, выскочил на улицу и как можно быстрее побежал на остановку. Влетев в фойе института, он не заметил, робота уборщика и то, что пол был влажным. Конн подскользнулся, крутанулся в воздухе и со всего маху шлёпнулся на мраморный пол.

3

— Что? — прохрипев, он постарался открыть глаза.

Слышались чьи-то голоса, но они звучали как-то отдаленно, будто с улицы. Почувствовал отвратительный запах, который буквально обжег ему нос, сразу выступили слезы, и он закашлял.

— Живой, отошел, — с облегчением сказал женский голос.

— Ну ты, парень, даешь…

— Надо осторожней…

— Как вы себя чувствуете?

— Что? — он постарался сконцентрироваться, но Конни давалось это с трудом. Тошнило, ком в горле и эти темные пятна в глазах. — Что?

— Сесть можете?

— Да, — с трудом ответил он и стал садиться, кто-то ему помог.

— Не вставайте, я сейчас проведу диагностику.

Конн уже мог видеть. Это был мужчина в синем халате, точно медик. Все, кто толпился вокруг него, стали расходиться. Врач посмотрел на показатели приборов, немного попыхтел, потыкал пальцами в его грудную клетку, пощупал голову, а после выдал свой вердикт.

— Я прописал вам на три дня больничный…

— Нет, док, мне надо… — Конн вспомнил, что ему на этой неделе надо закрыть проект.

— Иначе в больницу, — пригрозил мужчина в халате, и Конн согласился. — Вот рецепт, обязательно отлежитесь, если будут галлюцинации, вот телефон, — тут он сунул ему визитку, — сразу звоните, с головой не шутят. Как чувствуете?

— Голова, — Конн старался прогнать пятна, что плавали буквально перед самым носом, но стоило ему тряхнуть головой, как сразу начинало тошнить. — И еще.

— Кружится? — Конн кивнул. — Тошнит? — Он опять кивнул. — Сотрясение. Вам помочь?

— Нет, спасибо.

Конн тяжело встал, пошатываясь, дошел то диванчика, что стоял около искусственной пальмы, и присел на него. Все плясало, то темнело, то опять вспыхивало. Как же меня угораздило. Тихо, чтобы не потревожить мысли, шептал Конн. Но, похоже, он и правда хорошо впечатался в пол.

Он плелся домой, хотелось добраться до дивана и рухнуть. Иногда тошнота проходила, и он удивлялся, с чего это он решил не идти на работу, но уже через минуту все возвращалось обратно, и опять мысли были только о диване.

Вот подъезд, двери автоматически открылись, и Конн, зайдя, сразу остановился. Серые, все в трещинах стены. Он тихо повертел головой. Ступеньки были грязными, заплеванными. Он помнил другой подъезд, перламутровые стены, мельхиоровые ступеньки, а тут какой-то бомжатник. Конн развернулся и вышел на улицу, посмотрел на номер. Нет, 15 подъезд, его дом.

— Что за фигня, — прошептал он и вошел обратно в странный подъезд. Снова затошнило, и уже не обращая внимания на мусор в углу, поплелся к лифту.

Укладываясь на свой заветный диван, Конн с облегчением вздохнул. Но подъезд, что с ним случилось? Он с ужасом вспомнил его, невольно плечи дернулись, и глаза сами закрылись. Он проспал не один час, в животе заурчало, голова перестала болеть и вроде бы даже не тошнило. Конн сел.

4

— Что? — глаза округлились. — Что? — от удивления он встал и медленно пошел в сторону спальни.

Он прекрасно ее помнил. Дверь из ясеня была какой-то желтой, а кровать, что виднелась в проеме, посерела от грязи.

— Что за нафиг? — выругался он и буквально влетел в спальню. — Что тут случилось?

Старые шкафы стояли вдоль голубой стены, тумбочка на железных ножках. А подушка, сколько ей лет? Он потянулся к ней, но рука отдернулась обратно, будто боялась испачкаться.

— Сейла, ты где? — вдруг громко позвал он ее. Сейла, что тут такое? Ты меня слышишь?

Он пошел вдоль шкафов, заглядывая в каждый, но кроме потрепанной мужской одежды ничего не обнаружил.

— Сейла? — опять позвал он и вышел в зал.

Он замер на месте. Еще минуту назад он спал на мягком велюровом диване, они его купили с женой. Но теперь на его месте стаяла темно-зеленая с нелепым рисунком тахта.

— Нет, — уж слишком тихо произнес он и осторожно сел на кресло. — Что тут произошло? — Голова загудела, опять тошнота, Конн решил было встать, но ноги подкосились, и тело сползло на пол.

Как долго он провалялся. Вроде все нормально, только в животе еще булькало. Конн открыл глаза, оранжевый свет заходящего солнца. Почувствовал, как улыбнулся. Эта люстра Сейле очень нравится, она напоминает Сатурн с его кольцами.

Он присел, взглянул на диван, он сверкал своей чистотой, встал и осторожно заглянул в спальню. Все как и должно быть. Покрывало с цветами огромных подсолнухов, его купила жена, зеркало в полстены, они любили в него смотреться, кувыркаясь в постели.

— Фух, — с облегчением выдохнул Конн и пошел на кухню. — Сейла, ты где?

Он заглянул даже в ванную, но ее вещи пропали, Конн заволновался и заглянул в гардеробную, но и там не обнаружил ее следов. Быстро пробежался по всей квартире, заглядывая в каждый угол, но Сейлы, его жены, нигде не было.

— Не понял? — растеряно сел в кресло и посмотрел на фотографию нелепого пса, что была вставлена в розовую рамку.

Он стал прокручивать в голове всевозможные мысли. Может она ушла, может, обиделась, может, уехала в гости, а может?… Он решился и набрал на телефоне Юну, это ее подружка по работе, они вечно делятся друг с другом секретами.

— Привет, это Конн.

— Кто? — голос был явно удивлен.

— Я Конн. Скажи, где Сейла?

— Вы кто?

— Юна, не прикалывайся, мне не до этого, я и так сегодня башкой стукнулся. Сейла с тобой?

— Кто вы такой?

— Я…

— Прошу, не звоните мне, вы, наверное, ошиблись номером, — и тут же связь разорвалась.

Конн не успел ничего сказать. Растеряно посмотрел на телефон. Юна не могла его не узнать, а ведь так часто встречались и отмечали праздники. Конн попробовал позвонить Дрине, с ней Сейла занимается в спортзале, потом Елене и Луизе, но все они говорили только одно, будто сговорились. Они его не узнавали, не знали, кто он такой. Конн пытался им напомнить, вдруг может и правда забыли, но девушки начинали злиться и бросали трубку.

— Ладно, — значит, точно сговорились. Конн набрал Робана, он был у него свидетелем на свадьбе. — Привет, молчи, — сразу с первых слов начал Конн. — Лучше скажи, кто я?

— Ты че, с дуба рухнул, перепил малость?

— Как меня зовут? — настаивал он.

— Конн, балбес, или сейчас уже нет?

— Помнишь мою жену?

— А ты уже женился? — голос сразу развеселился. — Кто эта несчастная, как ты мог ее уболтать…

— Знаешь Сейлу?

— Нет, а должен?

Конну стало плохо, он тут же отключился и сразу позвонил Павлу, но и тот ответил, что не знает Сейлу. Он попробовал еще сделать несколько звонков, но пришел к следующему выводу. Его не знают подружки Сейлы, а ее не знают его друзья.

— Что происходит? — растеряно развел руками Конн и посмотрел на свой портрет с женой, где еще минуту назад красовался пес.

У него в запасе было целых два дня, поэтому утром собрался и пошел на поиски жены. Подъезд опять стал нормальным, пропала грязь, трещины на стенах. Он покрутил головой, но все было на месте и, сославшись на сотрясение, убежал на остановку.

Что-то было прежним, а что-то изменилось. Конн увидел здание, которое раньше не замечал, увидел странных людей, которые, опустив плечи, плелись вдоль проезжей части. Какие-то плакаты, бумага и рваные тряпки на асфальте. Он обходил мусор стороной и шел дальше. Вот магазин, а там за углом ветеринарная клиника, а за ним…

— Астра, привет, — Конн обрадовался, что увидел знакомое лицо. Он вместе с ней работал на прежней работе, веселая долговязая девушка.

— Это шутка? — она даже не остановилась, а быстро прошла мимо него.

— Постой, ты тоже уволилась? — он понимал, что она идет не в том направлении, где была его контора.

— Отстань, — она отмахнулась от него как от назойливой мухи.

— Не помнишь меня?

— Нет, — тут же последовал резкий ответ, и девушка ускорила шаг.

— Не помнит, — обреченно сказал Конн и уже с опаской пошел к книжному магазину, где работала Сейла.

Она была на работе, расставляла книжки в детском отделе. Конн осторожно подошел к ней, улыбнулся, она ответила тем же, но не произнесла ни слова.

— Сейла, это я, — он не знал, чего ожидать, поэтому осторожно, почти шепотом, сказал Конн.

— Вы знаете меня?

— Да, — чуть обрадовался он.

— Мы знакомы?

— Да.

— А я вас не помню, наверное, это было давно.

— Нет, вы два дня назад ко мне приходили, вы…

— Я? — Девушка чуть не засмеялась. — Вы так знакомитесь?

— Нет, Сейла, ты меня не помнишь? Посмотри, это я.

— Кто вы? — она сделала шаг назад, стараясь отойти подальше от странного мужчины.

— Я Конн, мы вместе жили пять лет.

— Вы это серьезны? А ничего более умного придумать не могли, еще скажите, что вы мой муж.

— Да! — радостно воскликнул Конн.

Девушка дернулась, покачнулась, резко повернулась, уперлась о стеллаж и, прижав ладонь к груди, заморгала глазами. ЦПУ, получив несколько запросов подряд о расторжении брачного контракта, вмешалось в процесс разговора, и произвела полную блокировку Конна. Теперь девушка с удивлением смотрела по сторонам, ища своего странного собеседника и не могла его увидеть. Чип унификации Сейлы вырезал его образ из реальности, заменяя дублирующими образами.

Она смотрела и не видела его. Он говорил, а девушка не слышала мужчины. Конн закричал, но его уже никто не слышал, ЦПУ блокировала его образ всем, кто находился в магазине. Он стал невидимкой, ему стало страшно, он тут, но его Сейла не знает об этом.

Почему? Спрашивал он, идя за ней, а она еще несколько раз оглянулась назад, буквально смотря сквозь него, отворачивалась и шла дальше.

Конн целый день проторчал в магазине, то сидел, то стоял, то ложился буквально под ноги своей жены, но она как-то это чувствовала и, переступая через него, шла дальше.

— Милая, это я, — шептал ей на ушко, когда она останавливалась, чтобы открыть книгу и прочитать аннотацию.

Его дыхание касалось ее волос, и тогда девушка замирала, осторожно поворачивала голову и смотрела в пустоту.

— Я тут, — повторял он и чуть дул на нее.

Она улыбалась, застенчиво опускала голову, будто знала, что это и правда он. А потом он не выдержал и осторожно, чтобы не напугать Сейлу, коснулся мочки ее уха. Так он делал, когда еще ухаживал за ней, она робко хихикала, пожимала плечами, говорят тем самым, юноша, не приставайте.

Сейла выпрямилась, глаза потускнели, чуть наклонила голову и осторожно повернулась. Никого в зале не было. Сейчас в магазин вообще редко кто заходит, но это… Она коснулась пальчиком мочки уха, как бы проверяя его, прикрыла глаза и как-то странно улыбнулась.

Конн приходил к ней каждый день. Сразу после работы в магазин, после следовал за ней до ее съемной квартиры. Иногда заходил к ней, садился в стороне, чтобы не мешать и смотрел на нее. Конн никак не мог понять, почему она его не видит, ведь чувствует, когда он прикасается к ее руке. Но почему она не слышит и не видит? Сперва думал, что она притворяется, игнорирует его, но после понял, что ни она, ни ее подружки его не видят.

Он долго рассуждал над этим. Смотрел, как она принимает ванну, пьет кофе, а после ложилась в постель с книгой. Сейла засыпала, он ждал несколько часов, а после осторожно прикасался к ее плечу. Иногда она вздрагивала, а иногда на ее лице проступала улыбка, и тогда Конни наклонялся к ней и кончиками губ касался ее щеки. Ему даже удавалось ее целовать, и она отвечала ему.

5

Как давно это было. В груди все ныло. Почему он выпал из системы? Что произошло? Почему он не такой как раньше?

Иногда Конн смотрел на обшарпанные стены своего дома, на свой покосившийся диван и немытые стаканы. А утром все возвращалось обратно, все сверкало и переливалось.

— Я сошел с ума, — тихо шептал он себе, проводя рукой по идеально ровному столу.

Сейла вернулась домой, было чуточку грустно, что-то вертелось в голове, какие-то знакомые мысли. Она весь день пыталась вспомнить, что это было. Вот уже месяц, как чувствует его, то прикосновение к руке, то ветерок у самого носа. Что-то очень знакомое, сердце замирало, она прикрывала глаза и зачем-то тянула губы вперед. Чувствовала поцелуй, боялась открыть глаза и увидеть перед собой пустоту.

— Тебе надо найти парня, — советовала ей Юна, видя, как та тяжело вздыхает.

Но Сейла не думала об этом, она пыталась вспомнить то, что давно забыла. Вчера вечером опять ощутила его дыхание, а после он коснулся ее. Она уже перестала бояться этого видения, сперва было страшно, но сейчас даже ждала.

— Ты здесь? — тихо спросила она, но ответа не последовало, лишь слабый ветерок у правого виска.

Сейла улыбнулась и, чуть приподняв подбородок, подставила губы для невидимого поцелуя. Как приятно, как нежно, так ласково, как будто это Конн. Она открыла глаза, резко выпрямилась и задумалась. Конн. Кто он? Что за имя? Сейла села в кресло и еще несколько раз произнесла это слово про себя.

В тот день он больше к ней не приходил, но это странное имя, что всплыло в голове, не давало ей покоя. Сейла то забывала его, будто стерли ластиком название, то опять с трудом вспомнив, ликовала.

— Ты не знаешь никого по имени Конн? — спросила она у Дрин, но та отрицательно помотала головой.

Сейла спросила у Юны, Светланы и даже у Лари, но никто не знал этого имени. Странно, думала она, и опять это теплое чувство, вроде и не воспоминание, но оно там, в груди, что-то не давало покоя.

Он пришел к ней ночью, почему-то знала, что придет сегодня. Сейла выключила свет, задернула плотно шторы, знала, что ничего не увидит, поэтому и нечего смотреть.

Почему рассвет наступил так рано. Она жалась к нему и знала, что это ее Конн. Что произошло ночью? Она старалась вспомнить, как чувствовала его руки, как вдруг все пропадало, и уже лежала, а после сама тянулась в пустоту.

Мысли путались. Иногда Сейла пугалась себя, забывала имя, холодела, а после вдруг вспоминала Джека, собаку, что им отдали на передержку, а после забрали. Сейла вспомнила, как он ее отчитал там в метро. Почему она забыла? Он ведь ее муж, где он сейчас?

Она боялась рассвета, боялась, что опять останется одна в пустой постели. Слабый луч протиснулся среди штор и лег розовым пятном на стену. Казалось, он был таким ярким, что резал глаза. Сейла зажмурилась, провела рукой по его груди, а после осторожно открыла глаза.

Ее Конни лежал рядом, он не спал, его взгляд был направлен на нее. Она улыбнулась, потянулась к нему и сама сладко поцеловала. Что это было? Почему они пропали друг для друга? Они долго лежали и тихо, боясь спугнуть свои видения, говорили.

Сейла была все такой же юной, как и пять лет назад, а он такой же веселый как в тот день, когда решил пригласить ее покататься на велосипедах. Теперь они видели друг друга, она стала слышать, что он говорит, вот только Конна не видели ее подружки, но это было уже не важно. Сейла вернулась к нему.

6

Он шел по обшарпанному подъезду, поднялся на скрипучем лифте. Опять этот сбой в его мозгу, опять он сходит с ума. Конни знал, что увидит дома его покосившийся диван и грязную постель. Но там Сейла, он быстро открывает дверь и…

— Здравствуй, милый. — Каким-то скрипучим голосом к нему обращается худая седоволосая женщина.

Конн замирает на месте и с ужасом смотрит на незнакомку.

— Кто вы? — похолодел от мысли.

— Милый, у нас гости.

— Сейла? — ему это далось с трудом.

— Да, присаживайся, я сейчас налью вина.

Горгона отошла, взяла со стола графин, в котором уже как год не меняли воду, налила его в серый стакан и протянула ему.

— Спасибо, — еле выдавил он из себя.

— Здравствуйте, мы с ЦПУ.

Руки стали свинцовыми, Конн с трудом поставил стакан на журнальный столик, на котором были накарябаны неприличные слова.

— Вам надлежит пройти «осознания». Вы готовы?

Зачем они спрашивают, я готов на все, думал Конн, протягивая вперед руки, на которые тут же защелкнулись наручники. Он ушел, не проронив ни слова, даже не оглянувшись на это странную женщину. Неужели она его Сейла? Неужели он и правда сошел с ума?

Машина уехала, оставив молодую девушку совсем одну. Она села на мягкий диван, закуталась пледом и стала просто ждать возвращения своего мужа.

Тук-тук.

— Сейла, я немного задержался на работе, мне надо было… — Но Конн не успел договорить, как его тут же обняла очаровательная девушка.

Моя странная история

1. Осознание

Вообще-то моя история не такая уж и странная, такую историю может написать каждая девчонка в моем возрасте, если только захочет и не побоится. Итак, мне 14 лет, учусь в простой средней школе № 20 города (наверное, пропущу название, поймете почему). Через два года заканчиваю школу. Учусь на отлично, иногда чуть ниже, просто не понимаю кое-что в математике, не идет химия, а вот физика замечательно. Живу с родителями одна, скучно без брата или сестры. Мое имя — Женя, так можно звать и парня или девчонку, вот тут-то и загвоздка, но по порядку.

Родился я нормальным мальчиком, дрался с садика, наказывали, как же без этого. Солдатики, машинки, это нормально, игры в казаки-разбойники, все отлично, но… в третьем классе все изменилось. Я не был толстым, как мой лучший друг Витька, вместе делали уроки, по выходным мама разрешала уходить к нему с ночевкой. Я защищал его от всех, кто хотя бы посмел сказать или намекнуть, что он пышка, но он и вправду был пухленький как Винни-Пух. У него даже была пухлая грудь, я часто на нее смотрел, тыкал пальцем и хихикал.

В пятом классе, к Новому году, у меня начали сильно болеть, то есть ныть соски, я пожаловался маме, она подумала, что я где-то ударился, врач ничего не сказал, но нудящая боль не проходила, а потом… А потом они начали набухать, стали странно толстыми и выпирать вперед, они меня сильно раздражал. Через какое-то время, отец заметил, что мой голос, что-то с ним стало не то. Витька перестал визжать, его он охрип, а мой наоборот. Когда никого не было дома, я рычал, громко говорил, думал, что это поможет, но только срывал голос.

Я был простым мальчиком, то есть пацаном. А потом как-то собрал все свои игрушки, роботов и, найдя на балконе коробку, спрятал их глубоко в шкафу. Они стали мне неинтересными, даже начали раздражать. Все это длилось до середины лета, пока ко мне в магазине не обратилась женщина, она сказала «девочка». Я не понял, может, она ошиблась, и переспросил ее. Тогда не придал никакого значения, но с парнями уже перестал играть. Мой голос меня выдавал, чувствовал себя ущербным, хотелось хрипеть, но вместо этого я звонко кричал. Физиологически я был простым мальчишкой, но что-то во мне было не так, и понимал это не только я, но и мои родители. К осени соски перестали ныть, но на их месте появилась грудь. Ужасно говорить, но это была настоящая грудь девчонки. Заходил в ванну и рассматривал ее, нажимал пальцем. Это были не мышцы, грудь была твердой, она была не моей, я не мог поверить, что это у меня. Перед школой мама повела меня в поликлинику, а потом началось. Я не мог понять, что случилось, но они забегали. Нас посылали ко всяким врачам, анализы, в другие поликлиники, а потом… Мама ничего не сказала, она молчала, так же как и отец, но я понял, что-то не так со мной. Тогда они ничего мне не сказали, и я благодарен им за это.

Через несколько дней после завершения эпопеи с врачами мама принесла домой целую сумку вещей. Сказала, что знакомая с работы хотела их выбросить, ее дочь выросла, но они почти новые, поэтому мама взяла их чтобы постирать, привести в порядок и отдать нашей тете Лиде. У нее дочь моего возраста, Светка, я давно уже ее не видел, даже соскучился. Мама достала их, разложила на диване и начала рассматривать, где надо подшить, а где просто пуговицы поменять. Она попросила ей помочь. Я никогда не любил эту работу, гладить, да еще и возиться с иголкой, но в этот раз я с интересом все делал. После стирки все сам перегладил. Смотрел на эти вещи, складки, порой нелепый цвет ткани, непонятные для меня сборки и завязочки, пальцы сами их перебирали. Когда все ушли и я остался один, стал примерять на себя столь необычную одежду. Зачем это сделал? Может, из любопытства, а может, что-то почувствовал, когда гладил одежду незнакомой девочки.

Я разделся, встал перед зеркалом. Необычное зрелище. Тело мальчишки, худые ноги, маленькие бедра, штаны всегда с меня спадывали. Живот как живот, а вот грудь, она не моя, она чужая, и если прикрыть низ тела, что я и сделал, то в зеркало на меня смотрела девчонка. Колючие глаза, грудь, лицо, да, лицо изменилось за это лето, оно стало так же чужим. И волосы, с ними тоже было что-то не то. И вообще, в зеркале был не я. Меня это не испугало, а наоборот, появилось любопытство и желание испытать что-то новое, а новое была эта одежда, для чего я в, прочем, и разделся.

Дискомфорта я не испытывал, когда надел плавки, ну и что из того, что девчачьи, мало чем они отличались от моих, разве что цвет да пару бантиков. Потеребив их, взял футболку и надел на себя, она как и моя, что ношу всегда. Снял и надел какую-то рубашку, нет, наверное, это была все же не рубашка, а кофточка. Рукава необычно короткие, попробовал натянуть, не получалось. Широкие манжеты, и плечи странные, торчали вверх. Увидев себя в зеркале, я хихикнул. «Ну ладно», — подумал и продолжил. Джинсы не вписывались в этот наряд, хотя и были привычными, но и они были для меня в новинку. Сидели низко, хотелось подтянуть повыше, они просто сползали. Сняв их, я посмотрел на диван. Джинсы были одни, оставались юбки и платья. Я начал с юбки, она пришлась в пору, в конце-то концов, в Шотландии мужчины ведь носят юбки. Я поправил ее рукой, чуть одернул, неудобно ходить, когда между ног дует. Прошелся по комнате, посмотрел в зеркало, черт подери, там был совершенно не я. Там была корявая девчонка, сгорбленная, сутулая, глаза горят огнем, и сильно сжатые губы. Я сам испугался себя. Отвернувшись от зеркала, все снял, бросил на диван, напялил свои джинсы и пошел на кухню. В душе было противно, еще противнее стало тогда, когда подошел к окну. И тут моя рука потянулась, чтобы прикрыть грудь. Заставил руки опуститься, но в душе было гадко, стыдно за себя, захотелось заплакать, по-настоящему, как в детстве заплакать. Стоял у окна и терпел, а слезы текли по щеке и капали на подоконник.

Наверное, я целую неделю не выходил на улицу, сидел дома, рылся в интернете. Мама собрала вещи, что я оставил на диване и, сложив аккуратно в сумку, поставила ее в шкаф. Она не сказала ни слова, но я видел ее глаза, они были грустными. Отец молчал, он всегда молчал. Но сейчас мне хотелось с ним поговорить, и когда мамы не было дома, я обнял его, уж не помню, когда так делал в последний раз, прижался и спросил.

— Папа, кто я? — я боялся ответа, уже несколько дней вертелся этот вопрос в голове.

Он обнял меня. Вообще папа у меня, можно сказать, сухой, редко улыбался, проявлял человеческие чувства. Я не мог себе даже представить, чтобы поговорить с ним по душам. Но сейчас я хотел именно этого, и не важно, что он скажет, мне не хватало его. Его руки легли мне на плечи, он молчал как всегда, но руки говорили сами за себя. Папа погладил мне голову, стало так тепло, ощутил их силу, спокойствие, уверенность, и это все передалось мне. Я еще крепче прижался к нему.

— Ты мой сын, — спокойно ответил он.

В его голосе не было дрожи, он был ровный, даже мягкий. На моих глазах появились слезы, я не хотел, чтобы он видел и поэтому покрепче прижался.

— Ты мой сын, — повторил он. — Но природа не стоит на месте, и она ищет новые пути развития. Ты ведь слышал о Дарвине, об эволюции развития человечества.

Мы в школе проходили эту тему, я смотрел много фильмов про эволюцию. Природа постоянно экспериментирует, ищет новые пути, что-то остается миллионами лет неизменно, а что-то меняется постоянно. Я знал, что человечество произошло от обезьян, есть ученые, которые не согласны с этим утверждением, но на данный момент теория Дарвина остается основной теорией. Я кивнул.

— Кто такой человек? Откуда мы? Почему мы такие? Почему мы так устроены, а не иначе? — его ладони легли мне на плечи. — Я не знаю, да и вряд ли кто-то сможет это объяснить. Но я знаю одно, что человечество продолжает развиваться дальше, и не только социально, но и физически.

Он замолчал. Я почувствовал, как в его груди застучало сердце, гулко, как глухой барабан. Он молчал. Я знал, что он продолжит, и поэтому ждал.

— Ты мой сын, я люблю тебя, — пальцы на моих плечах чуть дрогнули. — Ты удивительный, и природа тебя одарила удивительными качествами. Природа давно экспериментирует с человечеством. Помнишь, я читал статью про племя в Африке, у них на ногах всегда только два пальца.

Я кивнул, да, помню, еще удивился, как так можно ходить. Тогда отец показывал фотографии людей из этого племени, пальцы оказались такими толстыми.

— Есть люди, которые рождаются с сердцем не слева, а справа. Есть люди, у которых не две почки, а больше, не пять пальцев, а даже десять. Есть очень высокие люди, а есть очень низкие, есть черные, есть белые и желтые. Есть люди, которые рождаются слепыми, но легко живут среди нас, как будто они все видят. Есть люди, которые могут двигать предметы, или те, кто может предсказывать. Что это, по-твоему? — спросил он у меня. Я не знал, что ответить и только пожал плечами. — Кто-то скажет, что эти люди больные, и они будут правы, — при этих словах я напрягся. — Но это не так. Просто они не такие как все. Они выделяются среди большинства, — он замолчал, снова сердце заколотилось. — Природа мудрая, я склоняюсь перед ней. И вот кто ты? Ты это хочешь знать? — я молча кивнул. — Ты удивительный человек, не похож ни на меня, ни на маму. У тебя удивительные возможности, и эти возможности тебе дала природа.

— Какие? — швыркнув носом, спросил я.

— В тебе много генов мужских, моих, и много генов женских, маминых. Природа так поступила, что внесла изменения в тебя, ты родился мальчиком, но теперь она вносит коррекцию, создавая из тебя девочку.

— Как? — теперь уже мое сердце заколотилось.

— Не знаю. Врачи говорят, что это отклонение, но они глупы, у них все отклонение. Кажется, что они сами отклонение. Природа наряду с мужскими гормонами внесла и женские, именно поэтому у тебя меняется голос и начала расти грудь, — на этих словах он остановился. Мне стало страшно, я что-то подобное подозревал, но услышать это от отца. Я просто испугался. — Ты человек, такой же, как я и как мама и как все на свете, но ты особенный.

— Мутант.

— Что?! — удивился отец. — Глупости. Нет, ты не такой как все, вот и все. Ты уникален, ты мой любимый сын, и я тебя очень люблю.

Эти слова я помню еще с детства. Тогда мама разошлась с папой, и я приходил к нему по выходным. Помню, как рыдал, когда он отводил меня обратно к маме. Мне казалось, что он меня бросает, что я остаюсь один. И тогда он крепко прижимал меня к себе и говорил, что очень любит меня, в ответ я рыдал и цеплялся за его шею. Я буквально впился в него, а он так сильно прижал меня к себе, что мне становилось трудно дышать. Не хотел, чтобы он меня отпускал, и он продолжал держать меня.

— Ты меня задушишь, — с трудом говорил я и только после этого он отпускал меня.

На моих глазах еще остались слезы, не хотелось показывать их, ведь мальчишки не плачут. Через минуту я спросил:

— Значит, я стану девчонкой?

Опустив взгляд, положил голову ему на колени и закрыл глаза.

— Не совсем, — глубоко вздохнув, он продолжил. — Ты останешься мальчиком, как есть, но внешность твоя будет меняться. Ты это заметил, она меняется быстрей, чем мы ожидали. Вместе с внешностью, наверное, будет меняться и твой взгляд на девочек и мальчиков, на игры, увлечения и на одежду тоже, — тут он опять замолчал. — Внешне ты будешь похож на симпатичную, умную девочку с курносым носом и косичками…

— Ну нет, никаких косичек, — тут же вставил я, он усмехнулся.

— Ладно, подстрижём, — от этих слов мне стало легче. — Ты как бабочка перерождаешься…

— Пап, — вставил я, — гусеница перерождается, а бабочка из куколки вылупляется.

— Да-да, я это и говорил, — в его голосе услышал смех, я поднял голову, он улыбался.

— То есть ты хочешь сказать, что я?…

— Именно, — закончил он за меня. — Сейчас ты перерождаешься, твой организм перестраивается, природа поступает всегда мудро…

— Фу.

— Почему?

— Девчонки. Почему в девчонку? — возмутился я.

— А в кого? В трансформера? Или в русалочку?

«Еще лучше», — подумал я, понимая абсурдность моего возмущения.

— Ладно, девчонка так девчонка, — я сказал это легко, наверное, потому, что в душе понимал неизбежное или уже с этим согласился. А может, и то и другое. А может, мне и вправду хотелось этого самому, не знаю точно. Но в данный момент я и вправду согласился с тем, что стану девчонкой.

— Постой, — сказал отец.

— Что? — удивился я, как будто дело еще не решенное.

— Видишь ли, медицина тоже не стоит на месте, и профессор, к которому мы ходили, — я стал вспоминать, к кому мы ходили. Для меня профессор, это как доктор Айболит, в белой шапочке с усами и бородой, но такого я не припоминал.

— Это кто?

— Галина Степановна, — тут я вспомнил худую женщину в голубом костюме и огромными часами на руке. — Она сказала, что можно ставить специальные уколы для подавления женских гормонов, — я не выдержал и тут же спросил.

— И что, снова стану парнем? — внутри меня все закипело.

— Не знаю, и она не знает, но попробовать, по-моему, стоит. Как ты на это смотришь?

Как я смотрю? Да, здорово было бы все забыть, что со мной было. Но тут же я вспомнил, что сказал отец: «природа поступает всегда мудро». А может, так и надо, или пусть лучше она с кем-то другим экспериментирует, не со мной. Хотелось все вернуть, просто забыть, выйти на улицу и пнуть мяч так, чтобы у тебя грудь не подпрыгнула в ответ.

— А это можно? — скрывая радость, спросил я.

Он развел ладонями и покачал головой. Я встал и пошел вдоль комнаты, август, жара, окно было открыто. Я выглянул на улицу, во дворе почти никого не было, мамаши с колясками сгрудились под деревом. Две девчонки гоняли на велосипеде, одна из них на повороте упала, я ее не знал, не видел раньше. А потом они укатились за дом и больше не появлялись.

Я стоял и смотрел. На душе было легко, огромный груз свалился с меня. Захотелось на улицу. Теперь знал, кто я, что меня ждет. И теперь ощущал, как у меня за спиной расправляются крылья. Мне захотелось летать, по-настоящему полететь. Поднять голову к небу, развести руки, оттолкнутся от земли, и полететь за облака.

«Может, так и надо?», — спросил себя и засмеялся.

2. Превращение

Уже через две недели мы всей семьей летели в Москву, в Тюмени врачи не могли принять окончательное решение, они не знали, что со мной делать. Папа был категорически против изменения моего пола, мама же думала, что так будет лучше. А сам я решил во что бы то ни стало вернуться к жизни мальчишки. И когда мимо меня проходила девчонка, было желание ее обозвать, либо просто пнуть. Внутри меня был протест, почему я?

В больнице, куда мы приехали, ничего не изменилось, но я понял одно, что я не один такой, нас достаточно много. Оказывается, не только мальчики перерождались в девочек, но и наоборот. Что там происходило с девчонками, я точно не знаю, но проходя по коридорам, я не мог с уверенностью сказать, кого вижу, парня или девчонку.

Дни тянулись медленно, опять анализы, осмотры, тесты. В основном со мной работали психологи. Посмотри вот это, а теперь это, как тебе вот этот цвет, а вкус, а как ты относишься к этому? В общем, я не понимал зачем, но старательно выполнял все их требования.

Мы жили в гостинице недалеко от больницы. По вечерам было тошно, хотелось куда-то убежать. Я с нетерпением ждал следующего дня в надежде, что все скоро утрясется, меня либо прооперируют, либо поставят укол и все будет как раньше. Или… Вот «или» я даже думать не хотел.

Сегодня в обед был консилиум, такое громкое слово. Сперва пригласили родителей, они там почти час сидели. О чем так долго можно говорить? Я даже не представляю, а потом вызвали меня. Мама с папой вышли, я остался один на один с кучей докторов, кого-то я уже знал. Здесь были мои психологи, еще хирург, который меня осматривал, и три человека, которых я раньше не видел. Я сидел перед ними и отвечал на одни и те же вопросы, а они все спрашивали и спрашивали, как будто я что-то от них скрывал. От напряжения у меня даже заболела спина. Что они хотят? Ведь я-то уже все решил, но они, похоже, что нет. Потом еще раз вызвали маму с отцом и сообщили, что дают мне два дня, чтобы я сам окончательно принял решение. Я тут же сказал, что готов, но они не стали меня слушать. Мне объяснили, несмотря на то, что я стремлюсь вернуться в тело мальчика, по всем тестам наоборот ухожу в сторону развития девочки. Я слушал и не понимал, как это так, не может быть? И тут я не выдержал и разрыдался. По-настоящему разрыдался, взахлеб, так я не плакал, когда меня в первом классе побили на улице и отобрали велосипед. Но сейчас я рыдал, и даже когда кончились слезы и силы, я не испытал облегчения, а только горечь и злость на родителей, что не заступились за меня.

На следующий день мы сходили в кино, прошлись по городу. Мама тянула нас на Красную площадь, а я думал, что там такого, что все только туда и стремятся. Мы все же съездили и посмотрели эту площадь, и вовсе она не красная. На второй день ожидания я думал только об одном: скорей бы вечер, а там утро и все будет кончено. У мамы разболелись ноги, и мы с отцом пошли в ближайший супермаркет, чтобы поискать там книжный магазин, он давно обещал мне купить «Властелин колец».

Супермаркеты, они везде одинаковые, магазины, кафешки, кинотеатры, развлекательные центры. И опять магазины, магазины. Мы ходили с ним, пожалуй, бесцельно, просто так, чтобы убить время. Книжка была у меня под мышкой, толстая, почти две тысячи страниц. Горел желанием открыть ее и начать читать, но сейчас я просто смотрел по сторонам. Было так много интересного, глаза разбегались, но я делал вид, что меня это не интересует.

Отец отошел, ему всегда нравилась классическая обувь, сделанная из чистой кожи. Я знаю, что некоторые ботинки у него уже более десяти лет, и он не намерен их выбрасывать, я его не понимаю. Проходил вдоль витрин, не хотелось никуда заходить. Манекены так красиво одеты, как на обложках дорогих журналов. Раньше не обращал на это внимание, а сейчас с удовольствием рассматривал их. Чувствовал ткань, узор, форму, получал удовольствие от того, что могу вот так посмотреть и все.

Летняя коллекция. Лето уже кончалось, но на фоне яркой листвы стоял манекен в кремовом сарафане. Тонкие бретельки, большие голубые и желтые полевые цветы. Снизу сарафан был окантован широкой красной лентой из полевых цветов, а посередине небрежно повязан белым поясом. Я никогда не думал, что одежда может быть красивой, просто не придавал этому значение. Но этот сарафан так по-летнему выглядел, он просто парил, как будто манекена не было. Я усмехнулся.

— Красивый.

Отец так незаметно подошел, что я даже чуточку рассердился, тут же отвернулся и пошел.

— Стой, ты куда?

Я вернулся к нему, пожал плечами, мол, не знаю, но сам тут же снова посмотрел на сарафан за стеклом.

— Мне нравится, — сказал отец.

— Ну, — промямлил я. — Ниче. Пойдет, — хотя сам-то знал, что он красивый.

— Померишь? — спокойно спросил отец у меня.

Я усмехнулся.

— Смеешься?

— Нет.

Я знал его настрой относительно моего пола. Знал, что он против того, чтобы я превращался в девчонку, просто против и все, впрочем, так же, как и мама. Но в данный момент я не подумал об этом. В груди защекотало, я посмотрел на сарафан, он просто дразнил меня. Женскую одежду я втихушку мерил только один раз, когда мама оставила на диване одежду девочки, которую надо было отдать. Я прекрасно помнил свой колючий взгляд, сутулость. И вообще, выглядел как гадкий утенок, поэтому не намерен еще раз это пробовать.

— Терять нечего, за пример денег не берут, — снова сказал отец. — Посмотри на себя.

Я присмотрелся в свое отражение. Витрина прекрасно отражала, манекен в сарафане стоял передо мной, и поэтому казалось, что это я в сарафане. Выглядел я ничего, не так страшно, как в прошлый раз.

— Пойдем? — сказал отец.

— Нет, я же…

— А кто знает, кто ты? — и посмотрел мне в глаза. — Ну как?

— Ладно, — согласился и с опаской вошел в отдел.

Проходя между рядами, увидел зеркало. В отражении на меня смотрел не мальчишка, это был уже не я, а девчонка. Чуть хитрые глазки, округлости на груди и руки, теперь что-то было и с ними не то.

Я зашел в примерочную, продавщица щебетала, принесла два размера, еще раз посмотрел на себя в зеркало. Отец стоял за спиной, лицо серьезное, как будто я меряю платья каждый день, и ему это уже надоело.

— Пап, — многозначительно сказал я.

— Ах да, — спохватился он и стал задергивать за мной шторку, оставляя меня одного с зеркалом.

Девушка, что обслуживала нас, даже глазом не моргнула. «Неужели я так сильно изменился?», — подумал я, держа в руках тот самый сарафан. Мягкая ткань, совсем не такая как у рубашки, она даже чуточку просвечивала. Я снял рубашку и стал рассматривать сарафан, с какой стороны его надевать. Вот бирка, значит, спина. Подняв руки вверх, я стал втискиваться в него. Неудобно, тесно, «вот черт», — подумал я. А джинсы? Ага, про них я забыл. Наполовину втиснувшись в сарафан, я стал стягивать с себя джинсы. Что за умора. С трудом стащив их с себя, я стал дальше напяливать сарафан. Наконец справившись с задачей, я боялся посмотреть на себя в зеркало. Поправил складки. Необычно, голые плечи, не чувствовал на себе одежды, совсем не чувствовал. Сарафан был легким, и мне казалось, что я стою голым, прикрытый какой-то марлей. И все же надо посмотреть.

Я осторожно повернулся к зеркалу и… Тонкая загорелая шея, костлявые плечи, веревочка, то есть бретелька, и сарафан. Молча смотрел на себя. А еще глаза. Да, глаза, они не были колючими, они мне улыбались. А рот. Чуть припухлые губы, то есть губки. Я состроил себе рожицу и засмеялся.

— Ты все? — спросил отец и стал приоткрывать занавеску.

— Ну, постой, еще нет, — заартачился я.

Сказать честно, просто боялся показаться ему вот так. Хотелось чуточку оттянуть время, он задернул обратно занавеску. Я смотрел и не узнавала себя, все было не так, и нос не тот, брови, да и волосы не те. Стоп, в этот момент я впервые себя воспринимал не как он, а как она. И от этого мне стало так здорово, что я подпрыгнула, повернулась спиной, постаралась рассмотреть, как выгляжу со спины. Потом снова повернулась передом и приподняла сарафан до плечь. Я посмотрела в отражении на свою обнаженную грудь. Она была другой, кругленькой, соски торчат вверх, а ведь еще минуту назад они сливались, а теперь нагло торчали, и это мне тоже понравилось. Мне все нравилось, и сарафан, и то как я выгляжу. И главное, то, как я себя сейчас чувствую. Мне казалось, что я всегда носил платья, не ощущал никакого дискомфорта. Я выпрямила плечи, приподняла подбородок, подмигнула себе в зеркале и отдернула шторку.

Отец, наверное, с минуту смотрел мне в глаза, а я в его. Наше молчание прервала девушка, что принесла сарафан.

— Отлично. Сейчас вот тут, — она подошла ко мне и что-то сделала с бретельками. Почувствовала, как сарафан чуть приподнялся, а вместе с ним и грудь, я одернула плечами, и все стало на место. — Еще вот так, — сказала девушка и ослабила пояс. — Отлично, ну как вам? Поменьше не надо? Нет-нет, — тут же сама себе ответила она, — сидит прекрасно, ну просто прелесть.

Я повернулась к зеркалу.

— Пап, как тебе? — только теперь отец заморгал и что-то невнятное пробормотал.

Я повернулась к нему спиной, постаралась покружиться, но чуть было не шлепнулась. Я это еще не умею делать, да и в кроссовках, думаю, не очень-то и выглядит.

— Ну, я так думаю, — начал было он.

— Нравится? — спросила я.

— Круто, — только и пробормотал он.

Девушка, что вертелась около нас, спросила, будем ли брать. Отец поднял брови кверху, как бы интересуясь моим мнением. Почему-то мне хотелось не снимать его, а прямо вот так пойти. В мою кабинку заглянула какая-то женщина и позвала свою дочь взглянуть на меня и померить такой же сарафан. Наша продавщица тут же испарилась, переключившись на новых покупателей. Мне как-то было неловко перед отцом, мальчишка надел сарафан, но тут отец заулыбался.

— А тебе, знаешь ли, идет, — уже не так сухо сказал он. — Даже очень, очень. Берем?

Спросил он у меня, я приподняла плечи и кивнула в знак согласия. Тут появилась наша продавщица и попросила, чтобы я снимала, и она отнесет его на кассу.

— А можно в нем? — спросила я и неуверенно посмотрела на отца.

— Ну, я… Думаю, что… А ты хочешь?

— Да.

— Ладно, — растерянно сказал он.

Девушка отрезала бирку и убежала на кассу. Я сложила свои вещи в пакет, подошла к отцу и поцеловала его в щеку.

— Спасибо, пап. Я тебя люблю.

Его глаза засияли, ни то от того, что я его поцеловала, или от того, что я шлепала в сарафане. Еще с минутку повертевшись у зеркала, я готова была выйти в свет. Отец шел спереди, а я за ним осторожно, как мышка, но, подойдя к кассе, приподняла голову и улыбнулась кассирше. Когда мы покинули отдел, отец медленно повернулся ко мне, губы были строгими, но глаза, я видела, как они сияли.

— Ну, что же, — и помедлив, добавил, — дочка, идем дальше?

Я только и смогла что кивнуть. Уже через минуту мы были в отделе обуви. Женская обувь. Что-то страшное, непонятное. Я не стала рисковать и выбрала себе босоножки с низким каблуком. Впрочем, они практически ничем не отличались от мужских сандалий, поэтому я сразу же в них пошла. Следующим отделом стало нижнее белье. Тут отец уже разошелся. Он свыкся с тем, что я уже не я, что с ним его дочь, и что он просто гуляет со мной по магазинам и делает мне приятное, покупая всякие глупости, в общем, балует.

В отделе женского белья отец попытался мне что-то указывать, но я его посадила на пуфик, мол, не переживай, разберусь. Хотя, как я могла разобраться, если впервые тут, и что вообще есть и надо. Видя мою нерешительность, продавец-консультант тут же предложила под сарафан бюстье. Говоря проще, это спортивная облегающая майка, которую какой-то умник взял и разрезал пополам. Уже через минуту я стояла в примерочной. Я опять испугалась себя, хорошо, что меня никто не видит. Померила несколько фасонов, оторвав бирку, я просунула руку за штору и отдала ее продавщице, та хотела было возмутиться, но оставила меня в покое.

Через пять минут мы с отцом сидели и лопали пиццу. Я так проголодалась. Похоже, что он не меньше моего, весь изнервничался. Мне совершенно не хотелось идти в гостиницу, хотелось гулять, почувствовать новое тело. Увидеть взгляды, осознать, кто я такая.

Мама нас не поняла, она даже не узнала меня, но это отдельная история. А вот на следующий день, когда мы пришли в больницу, отца встретил наш доктор. Он обратился к нему, мама принципиально не пошла с нами. Доктор спросил у отца, когда я подойду для окончательного ответа. А я ведь стояла рядом, практически смотрела в упор, а он не узнавал меня. И только когда отец предложил доктору самому спросить меня, только тогда он увидел, кто я.

— Значит, да, — сказал он.

«Да» означало, что мы ничего не будем делать, что оставим все на своих местах. Что у меня теперь будет другая жизнь, я еще не знала хорошо это или нет. Ну что же, Лешка, так меня звали до сегодняшнего дня, теперь я буду Женькой, это имя мне давно нравится, а почему бы и нет.

Обратно мы ехали на поезде. Мама молчала, я все жалась к отцу, он обнимал меня, целовал в лоб и что-то мурлыкал, ну прямо как кот. Я боялась своего города, боялась друзей, мне становилось страшно. И только после того, как отец сказал, что мы переедем, успокоилась и сладко уснула.

Эксперимент природы, мутация, новый шаг в развитии человечества, что это? Кто я? Почему я, и зачем это? На эти и еще сотни других вопросов я не знала ответов. Как это повлияет на мою жизнь, не знаю. Кажется, за это лето я так повзрослела, не просто выросла, не просто поменяла «он» на «она», я стала совершенно иной. Другие чувства, даже запахи теперь другие. И сны, которые приходят ко мне, также стали другими. Мне хочется петь, прыгать, кричать, рисовать, свистеть и стоять на голове. «Интересно, я смогу превратиться в бабочку или так и останусь в коконе?», — думала я, смотря в окно, за которым пролетали поля и деревья. Стук колес по рельсам убаюкивал меня. Я смотрела на свое отражение в окне и думала про свою сказку, которая только начинается.

3. Небо

Приехала я в город в нормальных джинсах и рубашке. Ни папа, ни мама не хотели, чтобы кто-то знал, кто я теперь. Психолог в больнице все пояснил, такие как я считаются в обществе изгоями, они их не понимают, презирают, а соответственно, унижают. Уже через неделю отец снял квартиру в другом конце города. Мне нужно было идти в школу, так что в новую дом я приехала в своем сарафане. Вся моя одежда пошла в мусорку, даже школьный рюкзак и тот улетел вслед за курткой.

Мама очень переживала. Новые документы, теперь я официально девчонка, день рождения остался прежним. В школе только директор знал, кто я такая, и еще освободили от физкультуры.

В классе меня представили и усадили на третью парту, раньше я сидел за четвертой, необычно, так близко. В первый день я вообще ничего не слышала, что там говорил учитель, думала о себе. Все ли нормально, как прическа?

Я пропустила мимо ушей, когда ко мне подсела прыщавая толстушка, засаленные манжеты и желтые зубы. Из ее разговора я поняла только одно: меня хотят видеть. Чужой класс, а я новенькая, которую сразу хотели поставить на место. Но я не в тюрьме и меня нечего ставить, поэтому, выслушав ее, я промолчала, но с места не сдвинулась. Когда я решила выйти из класса, следующим уроком должна быть астрономия, а она в другом кабинете… Не думаю, что стоит пересказывать все то, что мне начала плести толстушка, я только попросила ее отойти в сторону.

— А то что?

Я знала только одно: не она тут командует, а та парочка долговязых, что только что вышли. Схватила ее за шею и со всей силы дернула на себя. Она даже не поняла, как ее нос встретился с моим коленом. Мгновенно наступила тишина, а потом крик, такой, будто ее резали. Я стояла молча и наблюдала, как та бесится. Опомнившись, она хотела было броситься на меня, но тут ей дорогу перегородили парни. «Ну, вот и познакомились», — подумала я и, протиснувшись в дверь, вышла из класса.

Наряду с минусом получила огромный плюс — познакомилась с ребятами. На следующий день долговязые решили меня достать. То кидались в меня бумажками, то плевались из трубки.

Третий урок, мой непонятный предмет, тригонометрия, я и так ни черта не понимала в нем, была вся взвинчена, а тут еще эти, теперь я только так их и называла: «эти». Они сидели на последней парте, скрутили из бумаги трубку и пытались в меня попасть жвачкой. Болонка-переросток ухмыльнулась мне и показала средний палец. Я подняла руку.

— Можно на минутку мне встать? — попросила я у учителя и мне разрешили.

Я встала, поправила юбку, полкласса смотрело на меня, повернулась и пошла в конец класса. Я знала, что именно болонка плюнула в меня, как бы показывая свое мастерство. Я спокойно подошла. Ехидная улыбка. Не сказав ни слова, со всего маху влепила ей такую пощечину, что ее голова с грохотом врезалась в шкаф. Думаю, дальше говорить не стоит, что тут началось. Урок был сорван, уже через десять минут я сидела в кабинете у директора. Похоже, не только меня эта болонка достала, так что уже через минуту меня отпустили. Я была героем класса, не стремилась к этому, так получилось.

Время летело незаметно, я легко вошла в новый образ. В интернете перечитала огромное количество статей про свою трансформацию. Теперь знала, что в природе это частое явление. У некоторых видов животного мира это вообще нормально, в определенный период самец мог стать самкой, а после обратно самцом.

Оказалось, что гермафродиты широко распространены у южных народов, но и у европейцев их, оказывается, немало, просто не афишируется. Есть ложные гермафродиты, когда мужчина чувствует себя женщиной и у него вырастает грудь, порой у такого человека даже щетина остается. Есть еще и транссексуалы, трансвеститы, кроссдрессеры, но все это социальные и психологические отклонения. Обычно у этих людей нормальные семьи, есть дети, но эмоционально они ставят себя на место женщины.

Еще немного и я могла бы защитить кандидатскую по этой теме. Чем больше я узнавала, тем спокойней мне становилось. Я понимала, что это отклонение, но я не урод, не мутант. Я — это новое творение природы. Мне нравилось мое тело, смотреть на него, гладить, одеваться, слушать свой голос, петь и прыгать.

И вот еще что странно. Я стала лучше учиться. К новому году у меня появились даже пятерки, это не потому, что девчонки умней, нет, просто у меня было время, ведь первые полгода почти все время сидела дома. Появились друзья, как парни, так и девчонки, но парней больше, я их лучше понимала, поэтому и тянулась к ним сама.

Через месяца два после возвращения из Москвы мама меня окончательно приняла такой, какая я есть, помог папа. Он же сам вел себя так, будто я всегда была его дочкой, а вот я иногда нет. У меня появилась застенчивость, раньше мог в одних трусах выйти из комнаты и пойти на кухню, теперь нет, стеснялась. Я научилась носить обувь на каблуках, часами топала по комнате, постепенно само собой стало получаться. Училась двигаться, разговаривать, не махать руками как это делал раньше. Хотелось стать не девчонкой, таких пруд пруди, а дамой. Это заставило меня сесть за чтение любовных романы. Скучновато, да и наивно, но слова, жесты, манеры, вот что мне нужно было. Смотрела фильмы, а потом пыталась так же как героиня ходить, смотреть, держать голову и протягивать руку. Может я и переигрывала, но зато многому научилась. И уже после нового года решилась пойти в театральный кружок. А почему бы и нет? Я и так играю, а весь мир — мои зрители.

Познакомилась с Лерой. Смешная, молчаливая девчонка ростом чуть больше метр шестьдесят, сама-то я высокая. Я завела специальную тетрадку и еженедельно замеряла свои пропорции, а еще фотографировала свое лицо, мне хотелось знать, что и как со мной происходит. Так вот. Лера умела замечательно играть на гитаре, и как это ей удавалось коротенькими пальчиками так перебирать струны. А еще она пела романсы, а я слушала. Так вот мы в кружке и познакомились.

Любила ли я кого-то? Да, интересный вопрос, вот кого? Парней я воспринимала как друзей и не более, у меня ни разу не возникло ощущения, что кто-то мне может понравиться. А вот девчонки, тут все по-иному. После того как начала ходить в театральный кружок, я почувствовала, что мне нравятся целых три. Да, я не ошиблась, именно три, но они только нравились. Первая — Света, мы вместе с ней учились в одном классе, рыжая, жутко активная, очень часто с синяками, дралась, болтала всякую глупость. Вторая, я не знаю, даже как зовут, на класс старше, выше меня, черные волосы, и все время смеется, я встречала ее редко. Третья, которая мне нравилась, я даже думала, что влюбилась в нее, была Ира из параллельного класса. Мы жили рядышком и часто возвращались домой вместе. При ее виде у меня все сжималось, я как дурочка опускала голову, боялась встретиться взглядом. Пропускала ее вперед и плелась за ней до самого дома. Но потом я встретила Леру. Теперь я поняла, что потеряла. Ложась спать, я тихо плакала, не знала, что мне делать. Я в нее влюбилась, и если ее не было на репетиции, уходила домой, не могла играть.

Мы подружились, получилось все очень просто, она подошла и пригласила к кафе. А потом она приучила меня ходить на все новые спектакли. Театр я сама не очень любила, относилась к кружку как к хобби. Но с ней было приятно, провожала, заходила в гости, пила чай и просто болтала. Я узнала, что она увлекается археологией и каждое лето ездит в экспедиции. Ей нравится сидеть у костра и петь по вечерам песни. Еще Лера пишет стихи, но никому не показывает, стесняется, а мне она их читала. А еще она читает исторические романы, про рыцарей, дам и всякую подобную чепуху, то есть для меня чепуха, но для нее это особый мир.

Я стала чаще заходить к ней, смотреть, как она играет на своей потертой гитаре, как ее губки шепчут слова. Я чувствовала в своей душе горечь, какую-то обиду на саму себя и безысходность. Дома я плакала, понимала, что это, наверное, и есть любовь. Я даже не могу ей сказать, как ее люблю, как хочется просто подержать ее руку и может даже поцеловать. Могла всю ночь проплакать. Передо мной был тупик, из которого я не видела выхода. Теперь я жалела, что не дала отрицательного ответа. Может можно все исправить, вернуть обратно? Но… Понимала, что я буду уже не та, что Лера может и не посмотрит на меня. От переживаний я просто заболела.

Неделю провалялась дома, ничего не болело, только температура под сорок и днем и ночью. Мама изволновалась, то таблетки, то чай, лишь папа понимал причину моей болезни. Он садился около меня, я прижималась к нему, и мы так долго молчали. Я снова слышала стук его сердца, он гладил мои волосы, что так сильно отросли, а потом брал книжку и читал ее вслух.

Весна наступила неожиданно, вот были грязные сугробы, и вот уже их нет, асфальт подсох, холодный ветерок, но солнце печет. Скоро экзамены и последний год учебы. Сейчас я задумывалась, куда пойти после школы? Мне нравилась психология, медицина, нравилось фотографировать. У отца я брала фотоаппарат и снимала. Так много можно показать одним кадром, не зря фотографов называют властелинами времени. Фотография как параллельный мир со своим стоп-временем.

Я продолжала ходить в театральный кружок, не могла не ходить, хотелось бросить, но каждый раз выходила на сцену и начинала играть свою роль. Лера мне улыбалась, подмигивала, хватала за руку и таскала по городу. А однажды я встретила старых друзей, еще до своего перерождения. Витька посмотрел прямо в мои глаза, я от страха чуть не убежала. Он отвернулся, даже не узнал меня. Неужели я так сильно изменилась?

Лера, Лерочка, Лерка, Лерусик, как только я не называла ее про себя. Я так и не могла согласиться с мыслью, что мне суждено быть влюбленной как за зеркалом, как из другого мира. Я могла любить, но не могла надеяться получить даже взгляда, шепота, ответной улыбки. Лера относилась ко мне как к своей младшей сестре, приглашала домой, обнимала, чмокала в щечку и все так же читала свои стихи, а потом она пропала. Ее не было в кружке уже вторую неделю, в контактах она не отвечала, телефон был заблокирован. И я решилась сама прийти к ней домой.

Вот ее дверь, невзрачная, как-то я раньше не обращала на это внимание. А вдруг она уехала и ничего не сказала? Дрожащим пальцем я надавила на кнопку звонка. Тишина, я еще раз надавила, снова тишина. Не зная, что делать, я постучалась, хотя зачем, ведь и так ясно, что никого нет. Забарабанила в дверь. Щелчок, дверная задвижка сработала, я замерла, рука повисла в воздухе. Дверь открыла Лера. Она выглядела ужасно, волосы взлохмаченные, под глазами синяки, покрасневший нос, как будто у нее сильный насморк. Казалось, она стала еще меньше, и от этого халат на ней просто болтался.

— Ты пришла? — только и прошептала она.

В ее комнате был полный бедлам. Вещи раскиданы, книги на полу, она к ним всегда так почтительно относилась, но теперь они валялись везде. Засохшие цветы, листки бумаги, кресло, плед, застоявшийся воздух и полумрак за шторами.

— Так… — только и смогла сказать я.

«Значит, хандра. Бывает. Надо лечить», — подумала я и пошла быстрым шагом на кухню. Уже через несколько минут я пришла в комнату с горячим пахучим чаем. Усадила Лерку в кресло, забрала у нее плед, так можно растаять под ним, и открыла пошире шторы и окно. Она завизжала, но ее возмущения на меня не подействовали. Через пять минут комната уже выглядела достаточно прилично. Вот цветы я уже не смогу спасти, но все же на всякий случай полила их. Лерка сидела в своем кресле и непонимающим взглядом следила за мной. Хотелось схватить ее, утащить в ванну, вымыть, выстирать, но я ограничилась только тем, что взяла расческу и начала осторожно распутывает ее волосы.

— Ты когда-нибудь любила? — спросила она меня.

— Да. И сейчас люблю.

— И как оно? — без эмоций спросила она.

— Честно? Тяжело и больно.

— Неужели, чтобы любить, надо страдать? — похоже, Лера говорила сама с собой.

— И в кого же ты влюбилась, глупенькая? — я не почувствовала никакого укола ревности. Наоборот, захотелось прижать ее и прошептать какую-нибудь чушь.

Она молчала, не хотела говорить, а я и не настаивала, просто расчесывала ее патлы. Ну как можно еще назвать волосы, которые, похоже, уже третий или пятый день не расчесывали, а волосы-то у нее длинные.

— Жень, — она обратилась в пустоту.

— Да.

— Поцелуй меня, просто поцелуй.

Я остановилась. Внутри все напряглось, пальцы, что держали расческу, мелко задрожали, я опустила руки. Внутри все взорвалось и образовался вакуум. Тишина, кромешная тишина, трудно представить, что мир может существовать без звуков. Но сейчас для меня наступило то самое время, когда я не слышала ничего, даже стука своего сердца.

Я стояла у нее за спиной, Лера сидела, поджав под себя коленки. Нелепый халат, похоже, он был вообще не ее, огромный и чуть свисал с плеч. Как я сразу на это не обратила внимания, но сейчас я заметила ее веснушчатые плечи. Она молчала и смотрела куда-то вперед, на пустую стену. Осторожно я дотронулась ее головы, просто так стоять не могла. Боялась это сделать, но, найдя в себе храбрости, я нагнулась и прикоснулась к щеке. Лера медленно повернула в мою сторону голову, но глаза продолжали смотреть на пустую стену. Ее по-детски надутые губки были мягкими, теплыми, нежными и сладкими. После прикосновения я почувствовала, как на моих висках напряглись венки, как кровь стала приливать к лицу, и я покраснела.

Она прикрыла глаза, ее губы потянулись в мою сторону, я нагнулась и чуть-чуть поцеловала, а потом еще и еще. Лера приподняла голову, а я все не могла успокоиться, все целовала и целовала. Мне показалось, что в этот момент я потеряла рассудок. Я просто не помню, как это произошло. Моя рука, что лежала у нее на шее, теперь была под ее халатом и гладила обнаженную грудь Леры. Я испугалась и отдернула руку. Резко выпрямилась. Мне стало стыдно.

— Извини, я не хотела, — и попятилась спиной к двери. — Извини.

Вышла в коридор и начала быстро надевать шлепанцы. За спиной раздался шелест халата Леры, и она бросилась за мной.

— Стой, стой! — закричала она. — Стой! — уже повторила у меня за спиной.

Я остановилась. Она обняла меня и прошептала:

— Не уходи, я люблю тебя, понимаешь, люблю, люблю.

Она стояла, прижавшись ко мне, и дышала мне в спину. То, что не могла сказать я, сказала она.

— Я тоже… — а что я могла сказать, ну вот что? Стало так больно и обидно за себя, но, набравшись смелости, сказала. — Я тоже тебя люблю.

Ее руки так сильно сдавили меня, что я даже екнула.

— Я знала, знала, — и Лера начала целовать мою спину.

А потом мы целовались и целовались. Ноги устали, но мы не сходили с места. Глаза, губы, волосы, нос и брови, я узнала каждый пяточек ее лица.

Так мы простояли в коридоре, наверное, час или больше. На следующий день у меня болела челюсть. И мы смеялись, прижимались, смотрели в глаза и шептались. Что шептали? Понятия не имею, что.

Что такое любовь? Это что-то огромное. Что-то между музыкой и порывом в душе, между небом и падением, между жарой и ознобом спины. Это что-то нежное и теплое, то, что рвется из тебя наружу и не дает думать. То, что наполняет тебя пением и дыханием.

Я не представляю, что будет дальше, но сейчас я любила Лерку, а она меня. Мы встречались буквально каждый день. Девичья любовь — это еще одна сторона непонимания общества, и я не хотела осуждения, не хотела взглядов и порицаний. Поэтому мы целовались там, где никто не видит, в подъезде, в лифте, за углом, в ванной и на кухне. Я могу назвать это счастьем, наслаждением, страстью, как угодно, но мы не могли друг без друга. Нехотя я уходила домой и с нетерпением ждала следующего дня.

Рано или поздно мне придется признаться ей в своей тайне, но поймет ли, примет меня такой какая я есть, или все рухнет. Я боялась этого и как могла оттягивала этот момент.

Сегодня последний день в школе, завтра каникулы. Леры в школе не было, дома тоже, я шла по городу, по тем местам, где чаще всего ходили. Случайно увидела ее в парикмахерской, она подстригла свои длинные волосы и сделала прическу каре, ну прямо француженка. Ушки прикрыты, ровная с загибом челочка, открытая шейка, чуть выпирающие ключицы. Лерка стала худенькой, ну прямо малолетка. Увидев меня, она с визгом бросилась на шею.

— Как тебе, — и потрясла головой.

— Круто.

Не заходя к ней домой, мы ушли гулять. Гложила мысль о том, что я должна все рассказать. Не завтра, так я буду уходить все дальше и дальше, а потом начну врать, нет, надо сегодня. Стемнело быстро. Найдя тихое место, я посадила Леру рядом и все ей рассказала. На душе было скверно. Она молчала, только глазами хлопала.

— Ты меня разыгрываешь? — спросила она.

— Нет.

Улыбка на ее лице растаяла, пальцы стали бестолково поправлять прическу, а потом она не попрощавшись убежала. А что я ожидала, что она скажет, мол, круто. Нет. Все кончено. Я не могла плакать, хотя очень хотелось. Но я поступила честно, поэтому испытала облегчение. С паршивым настроением я вернулась домой.

Любовь никуда не делась, она была со мной. Разве можно врать близкому человеку? Разве можно так себя защитить? Разве честно пользоваться доверием того, кто тебе дорог?

На следующий день я с утра убежала устраиваться на работу. Хотелось помочь родителям, хотелось просто самой что-то купить для себя. И вообще, мне надо чем-то заняться, лишь бы не думать о Лере. Все кончено, иначе и не может быть.

Поднимаясь по ступенькам в подъезде, я услышала ее голос.

— Женька, — голос был жалобным, тихим.

Опустив голову, она осторожно шла ко мне. Я молчала, не знала, что и говорить. Лера подошла и уперлась головой мне в грудь.

— Я люблю тебя, — дрожащим голосом сказала она. — И мне совершенно все равно кто ты. Я люблю, понимаешь, люблю.

Голос Леры дрожал. Я испытала гордость за ее слова. Обняла, прижала к себе, а потом… В общем, пошлепала ее по попке. Лерка встала на цыпочки и, вытянув шейку, подставила свои губки для поцелуя.

Через минуту я втащила ее в свою комнату, и мы легли на пол. Смотрели на совершенно пустой потолок, но за ним скрыто небо. Голубое, тёмно-голубое, бирюзовое и черное, алое и розовое. Оно там, за этим потолком. Я смотрела на него и улыбалась себе. Чувствовала запах лета, тепло солнца, ветер и эти звуки. Белый потолок, он такой странный, как будто может от меня скрыть небо.

Эта история написана для вас. Для всех тех, кто любил или был любим, для тех, кто трепетал от одного имени. Кто злился и прощал, кто целовал и гладил, кто просто способен любить. Эта странная история для вас.

Новый вид

1

С моим телом творится что-то неладное. Что, не знаю. Но что-то не так. Все ноет, будто весь день занимался спортом, а еще эти боли в суставах, и… Даже не знаю, как сказать, меня вечно тошнит. Светлана, моя девушка, что сошла с картины Стив Хэнкса, даже пошутила, что я забеременел. Да, смешно, мужик беременный, но тошнота достала, днем и ночью, в метро и на работе. Надо идти в больницу. А может пройдет, я так всегда поступал, брал пару дней, чтобы отлежаться, и все проходило. Может и сейчас так же?

Две пачки угля, не помогло. Может траванулся, но где? Вроде все как обычно, я не заядлый кулинар и в гости редко хожу. И все же меня тошнило.

— Лёха, не грусти, пойдем, ну же, одевайся, — вот уже минут как десять его тянула к двери Светлана. В этом году она закончила ПСПбГМУ имени Павлова и вот теперь планировали осенью расписаться.

— Я не могу, — хотелось просто лечь и забыться. Знал, что лучшее лекарство от любой болезни — это сон, многократно проверял на себе.

— Так плохо? — она заглянула ему в глаза, прищурилась, словно хотела считать его мысли и, чмокнув в щечку, добавила. — Совсем-совсем?

— Ты иди, я тут того…

— Точно?

— Да-да, — их Маринка с Игорем пригласили на новоселье, наконец взяли ипотеку и где-то в районе Ладожского вокзала купили себе небольшую квартиру. Теперь им дорога одна — пахать и отрабатывать дань банку.

— Ладно, — видя, как он заваливается на диван, промурлыкала девушка. — Я недолго, к вечеру буду. Если что, звони. Договорились?

— Хорошо.

Она убежала. И к лучшему, от ее щебета болела голова. Алексей осторожно прикоснулся к груди. Ныло, будто под кожей сотня муравьев, и все бегают, бегают. Через минуту вспотел, и рубашка неприятно прилипла к телу.

— Черт! — выругался он и быстро расстегнул ее. — Как же фигово.

Алексей прекрасно понимал, что значит болеть, хотя уже и не помнил, когда последний раз у самого была температура. Наверное, поэтому он и принимал участие как подопытный кролик для проверки новых медицинских препаратов. Нужны были деньги, вот и согласился. Игорь, его друг, к которому ушла Светлана, только один раз испытал на себе пластыри. Но у него пошла аллергия, после почти неделю чесался.

Деньги. Да, они правят миром, без них никуда, вот и ходил раз в квартал в институт. Сдашь анализы, словно дипломированный юрист, подпишешь кучу бумаги, а после пару дней лежишь в палате. Тебя либо тыкают иголками или заставляют глотать таблетки. Обычно набирается группа из 20–30 человек, часть из них пьет пустышку, а другая сам препарат. Но никто не знает, что ему дают. А потом анализы, иногда забор крови через каждый час. Но потерпеть можно, ведь всего-то пару дней, а гонорар как за месяц работы.

Алексей сбросил рубашку. Еще на прошлой неделе заметил, что его соски стали выпирать, будто под ними поместили сливу. Светлана хихикала и коготками щекотала их. Что-то не то? Опять ворчал про себя Алексей, стараясь рассмотреть свое отражение в зеркале. Он не занимался спортом, не придавал этому значение, может лень, а может потому, что считал это глупостью, главное питание.

Соски набухли и торчали вперед как у малолетки. Такое он видел у своей сестры в пятом классе, но он не сестра, а парень. Мысли скрипели, ничего не хотелось делать. И все же, отвратительно, а может? Алексей подумал о последнем клиническом испытании.

— Что они там писали в бумагах? — он постарался вспомнить.

В этот раз группа была всего из 12 человек, и одни парни и только молодые. «Странно», — подумал он и стал вспоминать контракт. Почти тридцать страниц описания. Обычно он их не читал, все равно не разбирался в терминологии. Так и в этот раз, просто пропустил и сразу подписал.

Ольга Васильевна, их консультант, прочитала небольшую лекцию, рассказав историю падения рождаемости. Из всего, что она сказала, он понял одно — питание и социальные условия в больших городах привели к необратимым болезням, связанным с деторождением. Женщины не могли зачать, а мужчины не могли иметь здоровую сперму. Он и сам это понимал, поскольку проходил практику в школе. Раньше первоклашек было классов шесть или даже больше, а сейчас максимум три. Но Алексей не думал над этой проблемой, мало ли что там происходит, он здоровый и скоро женится.

И все же, его тошнило и выворачивало наизнанку, да еще это… Он прикасался к соскам, морщился, будто дотронулся до гнойника, убирал пальцы и продолжал вспоминать слова лектора.

Экология? Да, она в чем-то и виновата, но свою лепту в болезнь внесла пища и те самые медикаменты, в эксперименте которых он сам и участвовал. Прививки — первый шаг, за ними питание, напичканное сахаром, солью и всевозможными заменителями. Организм человека не успел перестроиться и включился процесс отсеивания. Природа решила по-своему, пусть жестоко, но активировался процесс отсеивания, выживает сильнейший, а вернее, самый здоровый. Химически травмированные тела потеряли способность воспроизводить свое потомство. Но человек с этим не смирился, и ученые решили исправить то, что сами же и натворили.

К вечеру Алексею полегчало, он даже вздремнул, и когда вернулась Светлана, то обрадовался ей, будто она пришла к нему на свидание. А давно ли это было, всего-то пару лет назад. Познакомились в самолете авиакомпании Transaero, что вылетал из Пулково. Командир корабля обратился к пассажирам с просьбой уступить женщине с сыном свои места. Тем надо было лететь с пересадкой в Среднеколымск, что где-то в Якутии. Их самолет был задержан на сутки, поэтому если сейчас они не улетят, то придется почти неделю жить в аэропорту. Конечно же, все сделали вид, что не слышат, каждый искал свое оправдания. Авиакомпания гарантировала, что те, кто уступят свои билеты, смогут улететь вечером другим рейсом. Вот Алексей и еще одна девушка согласились, пассажиры с облегчением вздохнули, что им не будут больше давить на совесть, сразу зашушукались и одобрительно, чуть ли не под аплодисменты, проводили героев.

— Как ты себя чувствуешь? — весело спросила Светлана и, прижавшись, сладко поцеловала.

— Да вроде нормально.

— Да? А я думала, что все, кердык, мне придется искать нового жениха.

— А есть претендент?

— Ну… — подняла глазки к потолку, подражая Анне Калашниковой из фильма «Простые истины», протянула она.

— Вот и отпускай тебя одну.

Неделя прошла, будто ничего и не было, а потом все сначала. Снова мутило, и опять ныли суставы. Что с ним такое? Задыхаясь, он просыпался по ночам, обливался потом и шел в душ. Врачи говорили: «Устал, нервное истощение, отдохни и все пройдет». Но Алексей уже понимал, что ничего не пройдет, опять вспоминал Ольгу Васильевну, думая, что это побочный эффект от эксперимента. И все же, как свойственно большинству, он просто надеялся, что все пройдет, поноет и отпустит.

— Алексей Павлович. — Голос в трубке был бархатным, словно плюшевая обезьянка, с которой он в детстве засыпал.

— Да.

— Вы вчера не пришли на анализы…

— Ой, извините, — не дав ей закончить, прервал бархатный голос, — я завтра прямо с утра приду.

По контракту он обязан еще целый месяц приходить в институт и сдавать кровь, а если потребуется, то проходить полное обследование. Рутинная работа, но если он не будет соблюдать правила, то его не возьмут на следующие испытания.

— Хорошо, мы будем вас ждать.

Почему-то на душе было мерзопакостно, будто что-то натворил и боялся в этом признаться. Если вскроется, что он заболел, то не возьмут на новые исследования, а перед свадьбой ему ох как нужны деньги. И все же на душе было неспокойно, что-то не так.

Что там выявили анализы, он не мог знать, но теперь в горле стало першить, глаза слезиться и в паху зудило. В детстве у Алексея была экзема, не то сладкого переел, не то мандарин в Новый год, но под коленками стало ужасно чесаться. Он карябал пальцами до крови, до боли, челюсти сводило. Но как только заживало, рука опять тянулась к ране. Алексей не помнил, как все закончилось, вроде бы само собой прошло. Но вспоминая те дни, ему становилось не по себе, а зуд в паху становился все сильней и сильней.

Скрипя зубами, смотрел на пальцы рук, как те чуть дрожали, но он упорно терпел, знал, что стоит один раз прикоснуться, и все…

— Алексей Павлович, — в этот раз голос в трубке был не бархатный, он сразу узнал Ольгу Павловну.

— Да, — чуть раздраженно ответил он.

— У вас есть минутка?

— Да.

— Хотела бы с вами поговорить.

— Я слушаю.

— Посмотрела ваши анализы, нам надо встретиться.

— Что-то случилось? Это серьезно? — Он уже понимал, на что она намекает. Все, что с ним сейчас происходило, это наверняка их препарат.

Еще перед тем как пойти на первое клиническое испытание, Алексей наслушался страшилок про то, как люди слепнут, почки отказывают, перестают ходить или вообще умирают. Но это были сказки, а сейчас уже реальность.

— Думаю лучше вам приехать к нам.

Ничего утешительного ее слова не сулили. Алексей похолодел, даже стало страшно, в голове промелькнула мысль, что все, это конец.

— Да, я подъеду.

Света прижалась, и когда в телефоне послышались гудки, тихо прошептала:

— Не бойся, они знают, что делают.

— А если нет? — он сомневался в этом.

— Но ведь они же разработали свое лекарство.

Препарат должен был помочь бороться с бесплодием мужчин. Алексей даже думал, что станет секс-гигантом, но все обернулось против него. В последнее время Светлана обижалась, что в постели он стал холодным, вялым. Ему не то чтобы не хотелось, порой он просто не мог, вот и все. В душе была злость на институт, на их изобретателей, которые наколдовали черти что.

— Прошу, присаживайтесь.

Женщина, похожая на балерину Светлану Захарову, прямые волосы, открытый взгляд и тонкая улыбка. Больше в кабинете никого не было.

— Что со мной? — этот вопрос вертелся у Алексея всю ночь, и он надеялся получить на него ответ.

— Вы уникальны.

— Что? — не поверил он своим ушам.

— Да, именно так. Мы долго бились над препаратом, десятки тысяч экспериментов и, похоже, что получилось.

— Что получилось? — Алексей не мог взять в толк, к чему она клонит.

— В мифологии есть упоминание о мифических существах андрогинах. Перволюди, соединяющие в себе мужские и женские признаки.

— Вы это о чем? — но Ольга Васильевна не ответила на его вопрос.

— Подобно титанам, андрогины были страшны своей силой и посягали на власть богов. Зевс решил разрезать их пополам, уменьшив тем самым их силу вдвое. А соединяет их воедино Эрос.

— Все это интересно, но какое отношение миф имеет ко мне?

— Помните, на лекции я говорила о проблеме современных женщин и мужчин.

— Ну не все, так, выборочно, — честно признался Алексей.

— В религиозной мифологии многих народов мира упоминается, что первый человек был создан из андрогинов. В «Книге бытия»: вначале Бог создал человека «мужчиной и женщиной», вернее андрогином, а затем разделил на два разнополых существа, отделив женщину от бока мужчины. Адам изначально объединял в себе мужское и женское начало. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию.

Ольга Васильевна остановилась и внимательно посмотрела на Алексея. Включила чайник и поставила на стол две чашки с кофе.

— Постойте, а я-то тут при чем?

— За последние тридцать лет число людей, мужчин и женщин, способных к размножению, будем говорить своими именами, сократилось на 38 процентов. Вас это не пугает?

— Так ведь перенаселение, верно?

— Верно, но тенденция продолжает увеличиваться, и мы, ученые, не знаем, как это исправить.

— А надо ли вмешиваться в естественный процесс?

— Хм… — еле слышно хмыкнула женщина, — но если так, то и с болезнями зачем бороться, ведь это же естественный процесс. Верно? — Алексей промолчал. — Сегодня на одного работающего приходится почти двое неработающих, а в некоторых странах уже три, это дети, старики и больные. Через сорок лет города начнут пустеть. И не только у нас, это по всему миру. Я не говорю, почему это произошло, но население Земли под угрозой.

— И вы хотите его спасти?

— Не знаю… — она была явно удивлена этому вопросу.

— И как? Сделав из меня и других подопытных кроликов. А что я могу? Я такой же, как все, я…

— Да, верно, Алексей, вы такой же, но то лекарство, что вы испытывали, дало положительный результат.

— Положительный? — он чуть было не соскочил и не закричал. Что она знает о положительном результате? Что он спать не может, что все болит и его тело какое-то не его.

— Да, положительный.

— Вы издеваетесь?

— Нет.

— Я на вас в суд подам! — не выдержав, почти прошипев, сказал Алексей.

— Это ваше право. Я сейчас не говорю про юридическую сторону, хотя в контракте все прописано, ведь вы его читали?

— Ну… — он не знал, что ответить. Там было так много страниц, что бросил читать на десятой и просто расписался.

— В природе много удивительного, в частности есть партеногенез. Это слово состоит из двух значений, первое — девушка, второе — зарождение. Вернее, «однополое размножение» или, точнее, «девственное размножение», но к вам это не относится.

— Вот спасибо.

— Вы не женщина, у вас только мужские органы, однако природа всегда искала выход к выживанию. К примеру, самка тли без участия самца откладывает яйца, рождается новое поколение самок. Так происходит все лето, и уже осенью рождаются самцы. Самка серебряного карася откладывает икру и, чтобы активировать процесс жизни, нужно семя любой рыбы. Это называется гиногенез — частный случай партеногенеза, особая форма полового размножения, при котором после проникновения семени в яйцеклетку их ядра не сливаются, икринка развивается как обычно.

Женщина подсела к Алексею, взяла его руку и внимательно посмотрела на нее. Она что-то хотела сказать, но держала паузу, как бы собираясь с мыслями.

— Человек не исключение, природа с ним тоже экспериментирует. Правда, люди считают это отклонением, болезнью, ошибкой генома, но это не так. У Гермеса и Афродиты был сын, брат Абдера, Автолика, Еврита и Пана, единоутробный брат Эрота. У этого юноши одновременное наличие как мужских, так и женских половых органов. И звали его Гермафродит.

— Стой, стойте… — запротестовал Алексей. — Я тут при чем? Не хотите же сказать, что я как он?

— Нет. — Сразу последовал ответ. — Ты не он, но наше ДНК — это всего лишь строительный блок, что состоит из четырех нуклеотидов: аденина, гуанина, тимина и цитозина. Сам геном содержит колоссальный объем информации. Если перевести эту информацию в цифровой вид, она займет 3 тысячи носителей емкостью по 100 Гб каждый. Для информации, если развернуть все нити ДНК в ваших клетках, вы сможете достичь Луны шесть тысяч раз. — Ольга Васильевна говорила это спокойно, но в то же время по глазам было видно, как она восторгается. — ДНК каждого жителя Земли совпадает на 99 процентов, а у родителей с ребенком все 99,5 процентов. И только в эритроцитах крови нет ДНК.

— Но…

— Вас, Алексей, интересует, зачем я все это говорю?

— Да, было бы неплохо узнать.

— Нам, ученым, удалось расшифровать лишь малую часть ДНК, это метод тыка, но большую часть мы не знаем и не узнаем никогда. Когда яйцеклетка оплодотворяется, она начинает делиться. Вот тут и включается код ДНК, который указывает, что должна делать каждая, повторяю, каждая клетка. Это похоже на дерево, у которого нет корней, но в основании яйцеклетка. Она делится. Вот ствол, вот ветка, ДНК дает команду каждой клетке продолжить деление в определенном направлении. И вот появляются первые зачатки кожи, сердца, почек, но это только начало. ДНК продолжает кодировать последовательность дальнейшего деления, появляется кровоток, строятся нервы, кости и так далее. Именно то, что нам неизвестно в ДНК, и отвечает за первичное деление клеток. Это очень длинная цепочка последовательностей от клетки к клетке, и ошибок не должно быть. Но они есть.

Но я не закончила легенду про Гермафродита. Он родился нормальным мальчиком, в 15 лет его увидела нимфа Салмакида и влюбилась в него. Когда Гермафродит купался в источнике, в котором жила Салмакида, она прижалась к нему и попросила богов навеки соединить их. Он влюбился. Боги выполнили её желание, и они слились в одно двуполое существо.

В культуре черты двуполости присущи в иконографии многих народов мира. Такова, например, бородатая Афродита или Афродита с мужским половыми органом. В пантеоне богов ведийской и брахманистской Индии выделяется Адити — божественная корова-бык, мать и отец богов. Праджапати, создавший все из самого себя. Египетский бог Ра, совокупившийся сам с собой, породил других богов, людей и весь мир. Ардханари или Ардханаришвара — андрогенное индуиское божество, объединенная форма божества Шивы и его супруги богини Парвати. Ардханаришвара изображают как наполовину мужчина — наполовину женщина.

Есть много иных легенд и исторических фактов, но давайте, Алексей, вернемся к науке. Природа создала человека двуполым, его половые органы формируются в утробе матери. Но, как я уже говорила, цепочка деления клеток может быть нарушена. Происходит это намеренно или случайно, трудно сказать. Но в мире есть люди, обладающие признаками двух полов, как женщины, так и мужчины. Они могут как мужчина оплодотворить женщину, но так же могут и родить как мать.

После того как появилась проблема с рождаемостью, появились законы, которые позволили начать проводить эксперименты с полом человека еще до его рождения.

— Но… — Алексей прервал Ольгу Васильевну, — так ведь нельзя. Вы их спросили?

— А разве вас спрашивали, кем вы хотите быть, мальчиком или девочкой? Мир на грани катастрофы. — Она замолчала. Этические вопросы всегда отступают в сторону в момент выживания. — Мы разработали ряд препаратов, которые позволяют на поздней стадии частично изменить код ДНК. — Она опять замолчала, встала, подошла к окну и посмотрела на парк, что окружал институт. — Вы меняетесь. Ваше тело начало трансформироваться. Из всей группы только у троих положительный результат.

— Хотите сказать, что я буду педиком?

— Глупости. Не говорите того, что сами не понимаете. Вы, Алексей, человек будущего.

— А если я этого не хочу? Может, хочу остаться прежним?

— Разве? По вашим анкетным данным этого не скажешь.

Алексей потратил почти три часа, отвечая на вопросы. Он сам терялся, кто он такой и зачем вообще живет, просто делал то, что и все. Опять ужасный зуд напомнил о себе, он сжался, зубы заскрипели, хотелось послать всех к черту, лишь бы все это закончилось.

— Верните все как есть.

— Постой, Алексей, подумай…

— Я так не могу. Я не подписывался, чтобы меняться. Чтобы всю жизнь быть вашей лабораторной крысой. Я не хочу. Я… — в глазах запрыгали белые пятна, и дышать стало тяжело. Он ощутил, как кожа буквально загорелась, и рубашка стала похожа на болотистую тундру.

— Все хорошо? — как сквозь туман услышал он голос женщины и сразу куда-то провалился.

Как долго это продолжалось? Он то приходил в себя, жадно глотал воздух и, успокоившись, тут же проваливался обратно в вязкое болото.

Ночь, тишина, так спокойно на душе, будто плаваешь в теплой воде, не чувствуешь тела. Алексей смотрел на потолок, разрисованный цветами. «Кто их нарисовал?» — промелькнула мысль. «А ведь красиво, здорово. Кто я?» — подумал он и посмотрел на свои руки. Ничего не изменилось. Прикоснулся к груди. Она не ныла, как это было еще несколько минут назад, а может дней или уже месяцев, он не мог точно сказать. Но грудь стала чуть больше. Тяжело вздохнул. «Эксперимент, все это эксперимент», — тяжело подумал он осторожно сел.

Рядом стояла еще одна кровать, в ней спала Светлана. Откуда она тут, что делает? Алексей подошел, посмотрел на нее и, не потревожив, пошел искать туалет.

— Привет, — вдруг за его спиной послышался голос девушки.

Алексей замер, тихо повернулся, не знал, как себя вести.

— Привет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Вроде нормально, давно я того? — и посмотрел на свою постель.

— С неделю.

— Серьезно?

— Ага. Сразу приехала, как позвонили.

Алексей подсел к ней, нагнулся и поцеловал.

— Понимаешь, тут такое дело…

— Я знаю, мне все рассказали, — ее голос чуть дрожал.

— И что теперь? — он даже не хотел думать об эксперименте, хотел вернуться к нормальной жизни.

— Не знаю, — честно призналась Светлана. — Если не против, я хотела бы записаться в группу.

— Зачем? — Алексей был удивлен ее предложением.

— Ты ведь решился.

— Я дурак, не прочитал контракт, но ведь ты уже знаешь.

— Да.

— Тогда зачем и как мы? А свадьба?

Он как-то странно подумал об этом. Свадьба. Еще пару месяцев назад горел этим, а сейчас стало все равно. Алексей задумался, а любит ли он Светлану? Почему-то в душе было спокойно, она ему нравилась, даже очень. В голове промелькнули моменты, как он гладил ее спину, а она, лежа на животе, хихикала от щекотки. Вспомнил, как поцеловал ее живот и в этот же момент в груди что-то защемило. И опять зуд, правда, он был слабым, но напомнил об эксперименте.

— Может не стоит? Кто его знает, что там они натворят.

Утром пришла Ольга Васильевна. Она как ребенок обрадовалась ему, сжала ладони и, усадив в кресло, спросила.

— Ну что, Алексей, вы готовы?

— Что?

— Готовы продолжить или постараемся все прервать?

— А если прервать, буду как прежде?

— Не буду обнадеживать, но думаю, что нет. Мы не меняли гормоны химически, не делали операции, мы изменяли команду последовательности действий в ДНК. А это намного сложней, поэтому и говорю, что вы уникальны.

— Получилось?

— Да. Ваше тело как бы проснулось, в нем начались процессы, что были заблокированы. Вы перерождаетесь.

— И что теперь? — Алексей посмотрел на Светлану, та внимательно слушала и прижималась к нему, как бы давая понять, что она с ним.

— У тебя положительный результат. Я хотела бы предложить тебе пожизненный контракт.

— Это как так?

— Ты участвует в единственном эксперименте, и за это тебе будут постоянно платить. И деньги немалые, поверь мне.

— Но ведь я не буду прежним?

— Нет, — сразу ответила женщина, — не будешь.

— Подопытная крыса…

— Не говори так, — Светлана сжала ему ладонь.

— Я тоже буду участвовать в эксперименте.

— Не стоит, — тут же сказал Алексей.

— Я так решила, — ее взгляд стал строгим, она часто так делала, давая понять, что не намерена менять своего решения.

— Вы будете жить нормальной жизнью. Ваше тело, Алексей, частично изменится, конечно же, оно будет в чем-то отличаться, но вы все равно останетесь мужчиной.

Ольга Владимировна еще много говорила о перспективах, о том, что его ждет. Она не строила радужного будущего, на эксперимент может уйти десятилетие, а что будет в самом его конце, никто не мог сказать. Светлана поддержала его, именно поэтому сама пошла по его стопам и у нее все получилось.

Через несколько лет его тело сильно изменилось. Пропала щетина, голос стал ровным, почти бархатным, как у той девушки, что звонила ему напомнить про анализы. Грудь выросла, она не была большой, но была точно не мужской. Бедра, руки, лицо, впрочем, все тело стало похожим на женское. Лишь только половые органы остались прежними. Никакой он не секс-гигант, а ведь мечтал им стать.

Светлана тоже частично изменилась. Свадьбу сыграли в институте, а через семь лет у них родилась девочка. Ольга Владимировна радовалась. Она носила Настю (так назвали первенца) на руках, кормила кашами и укладывала спать.

Зачем все это? Алексей так и не смог ответить себе, но он был счастлив. В отношениях со Светланой было все по-иному, она стала для него другом, подружкой и любовным партнером. Алексей со Светланой были не единственными, были еще пары.

— Тебе не пора спать? — спросила девушка у маленькой рыжей девочки.

— Не, пап, ну еще чуточку, ну вот столечко, — и девочка развела руками как можно шире.

— Нет, это многовато, давай чуточку сократим, — и Алексей сжал руки ребенка. — Хорошо?

— Ага, — она кивнула головой и продолжила рисовать розовыми мелками своего единорога.

2

Удар был точным. Сперва в голову, отчего мозг мгновенно перешел в состояние перезагрузки, потерял контроль над телом, и оно стало валиться на кафель. Второй удар точно в центр груди, сердце получило гидроудар и разорвало стенки сосуда. Он еще не успел достичь своей конечной цели, пол был рядом, а Гарам, словно пантера, перепрыгнув через кушетку, на которой еще несколько секунд назад она сама лежала, бросилась в дальний конец операционной.

Помещение было большим, тут одновременно можно было оперировать двух пациентов. Вдоль стен тянулись ряды аппаратуры, с потолка спускались осветительные, похожие на ультрамодные люстры. Идеальная чистота и много света. Но Гарам это не интересовало. Через секунду она оказалось у стойки с экранами, где дергались кривые линии, показывающие пульс и давление молодой женщины, что лежала на операционном столе. Два хирурга вынимали один за другим ее органы. Ассистенты, словно что-то драгоценное, брали их в руки, аккуратно помещали в стерильные пакеты и клали в контейнеры для транспортировки живых органов.

Они даже не успели повернуть головы в ее сторону. Гарама не думала, все на рефлексах. Рука схватила скальпель, и тот сразу вошёл в грудь первого хирурга, что держал в руках что-то похожее на почку.

— Ты… — наконец среагировал второй, но через мгновение его мозг вошел в стадию перезагрузки, и тело, увлекая за собой инструменты, что лежали на столике, с грохотом упали на пол.

Кто-то взвизгнул, тонкая струйка крови у глаза, еще один метнулся в сторону, но тут же замер и обреченно повалился на пол.

Гарам сделала все быстро, так надо было, иначе никак. Женщина на столе — слово тело свиньи, оно было все распотрошено, все ее органы аккуратно упакованы и ждали отправки. В голове загудело, и в глазах все поплыло. «Нет, только не сейчас», — выругалась про себя девушка, тряхнула головой и бросилась к двери.

Еще минуту назад она лежала на кушетке, и ее тело было подготовлено к изъятию, но они забыли об этом спросить ее разрешения.

Гарам потеряла своего друга Хаму, черноглазую девушку, с которой они провели так много времени. Ее ярко-оранжевый Zarooq заглох на пересечении 31 и 37 шоссе вблизи Хаймы, что где-то в Омане. Единственный торговый центр, где было прохладно и можно было перекусить, девушка была растеряна, не стоит путешествовать одной. Почему-то Гарам сразу поняла, что она относится к роду андрогинов, такая же, как она. Как говорится, кровь видит кровь.

— Подвезти? — единственное, что могла предложить, поскольку сама ни черта не понимала в двигателях.

Она пропала вот уже как два года назад. Каждый день в мегаполисе Чунцин, где проживает более пятидесяти миллионов, пропадают люди. Кто-то уходит из дома, спасаясь от тирании мужа или жены, кто-то бежит подальше от родителей, стараясь как можно быстрее стать самостоятельным. Кто-то теряет память, сбой в программе мозга, а после как зомби, месяцами шатаются по улицам в надежде хоть что-то вспомнить. Каждый день пропадают тысячи, но не Хама.

Послышались голоса. Гарам с грацией камышовой кошки скользнула в сторону, перескочила через кровавое пятно, что оставила упавшая почка. Гарам подскочила к шкафу. Дверь в операционную открылась. В проеме показался мужчина в синем халате держа в руке швабру. «Умничка, следим за чистотой», — промелькнула, словно искра, мысль. Она схватила швабру и дернула ее. Мужчина рефлекторно сжал пальцы и потянул руки на себя. Девушка крутанулась и через мгновение, направив пластиковое древко швабры в грудь, резко нажала. Мужчина хрюкнул, от ужаса глаза распахнулись, швабра как копье пронзила его мягкую плоть и с хрустом вышла наружу.

Он еще сжимал пальцами то, что его убило, а Гарам через его плечо нанесла второму входящему удар. Короткий хлюп, словно пощечина, нос вошел вглубь черепа и снова смертельная перезагрузка мозга. Стараясь не шуметь, она осторожно уложила тела на пол и, быстро работая руками, стала стягивать одежду с уже мертвого тела.

Гарам — шестая в поколении андрогинов, что считался новым видом людей. Ее отец Алала служил в полиции, сейчас и она пошла по его стопам.

Андрогин — человек из легенд (ἀνδρόγυνος: от ἀνήρ «муж, мужчина» и γυνή «женщина»), наделенный внешними признаками женщины и обладающий мужскими и женскими половыми органами.

Тебе никогда не устанем молиться,

Немыслимо-дивное Бог-Существо.

Мы знаем, Ты здесь, Ты готов проявиться,

Мы верим, мы верим в Твоё торжество.

(«Андрогин» Гумилёв)

Она была как человек, как женщина, очень привлекательной, смеялась, любила, валялась в постели, читала стихи, а в свободное время рисовала акварелью свои цветы. Но она потеряла своего друга Хама. Гарам искала везде, но ее след попал.

Говорят (это не факт, а только гипотеза), что память частично хранится во всех клетках тела. Поэтому пациенты, которым пересадили органы, иногда могут вспомнить что-то не из своей жизни, а то, что было у доноров. Хама через гипноз запомнила номер телефона Гарам, им пользовались только друзья, но кто-то по нему позвонил.

— Здравствуйте, я… я… я… А куда я попал?

Гарам нашла его быстро, тот долго отнекивался, что, мол, ошибся, тут же появилась охрана и ее деликатно выпроводили. Но она не сдалась, а поскольку дело об исчезновении Хами не закрыто, поставила телефоны на прослушку. Юшенг, так звали незнакомца, восемь месяцев назад перенес операцию по трансплантации легких. Гарам добилась разрешения на медицинское обследование, там и выяснилось, что орган по ДНК принадлежал Хами. Она чуть было не убила его прямо там, в палате, и только благодаря охране тот еще жив. Но теперь знала, что ее друга нет в живых и что она стала жертвой нелегальной трансплантологии органов.

Мужская одежда ей подошла, застегнула рубашку под самое горло, так принято, накинула голубой халат и готова была открыть дверь. Цоканье каблуков по коридору, Гарами остановилась. Дверь открылась, и как к себе в кабинет вошла женщина. Удар, ее ноги подкосились, крепкие руки подхватили тело и быстро отволокли в сторону. Шариковая ручка, что так легко вошла в грудь, чуть вздрагивала, на фиолетовой блузке появилось большое влажное пятно. Оно разрасталось, поглощая под собой пуговицу за пуговицей.

Женщина пришла в себя, голос заскрипел, она с ужасом посмотрела на незнакомку, повернула голову и побелела от страха. На полу операционной лежали без признаков жизни тела.

— Ты мне скажешь, — Гарами присела и как подружку погладила ее по щеке, — мне от тебя много не надо, просто расскажи как есть.

— Вы кто? — она посмотрела на ручку, что дрожала, когда она начинала говорить.

— Не трогай ее, ты ведь медик, знаешь, чем это кончится. Прошу тебя, просто расскажи.

— Я… Не могу, — в глазах был ужас.

— Боишься за близких? А за себя? Я могу заставить тебя говорить, но просто прошу, расскажи.

Гарами нежно погладила женскую руку, аккуратно опустила и, взяв какую-то салфетку со стола, приложила к ране.

Самый большой город в мире, это целое государство. Он пожирает миллион тонн ежедневно и столько же производит отходов. Ежедневно умирают десятки тысяч, целая фабрика смерти, более сотни крематориев, все это работает круглые сутки. Чем больше город, тем меньше в нем порядка. Это только так кажется, что все под контролем, но нет, все намного хуже.

Хуижонг, так звали женщину, поняла, что выбора у нее немного и она рассказала, что знала. Хрипела, спешила, скоро придут и если ей не помочь, то у нее, как и у тех, что лежали на полу, сердце остановится. Девушка смотрела на женщину как на цветок, такие большие глаза, как у ребенка, острый подбородок и тонкий нос. Она была похожа на восковую фигуру, что видела в музее мадам Тюссо. Даже сейчас, понимая, что возможно уже обречена, она старалась держаться достойно. Пальцы зачем-то поправили пуговицу у горла, будто боялась, что она расстегнулась.

Вдруг послушался мелодичный звонок, он звучал в этой комнате смерти как-то нелепо.

— Пусть забирают, — сказала Гарами, имея в виду, чтобы забирала контейнеры с органами.

— Они готовы, — на удивление спокойно и даже как-то нежно произнесла женщина и отключила вызов.

— Разрешите?

Не дождавшись ответа, Гарами взяла телефон и быстро набрала номер.

— Отследи вызов… Вопросы потом… Группу по этому адресу… Нет… Нет… Я иду дальше… Подключись к телефону и все записывай.

Гарами резко встала и, не произнося больше ни слова, вышла из операционной. Через несколько секунд в коридоре раздались шлепки, падение тела и несколько глухих ударов, а после наступила угнетающая тишина.

Почечный трансплантат хранится до 48 часов, печеночный и поджелудочная железа — 15 часов, сердце — 4. Из тела человека сейчас изымают почти все, разве что мозг остается ненужным.

Андрогин спешил, он как ищейка шел по следу. Через час последовала новая волна смертей. Она не мстила, это уже было в прошлом, просто понимала, что судебная система несовершенна и через какое-то время все задержанные будут на свободе. А как же жизни тех, кого они погубили? Поэтому она с легкостью отпускала грехи всем, кто вздумал ей оказать сопротивление.

Она не могла проследить всю цепочку. Этим займутся следователи, но сейчас она шла за сердцем «донора».

— Лежи, милок, лежи. С тобой я разберусь чуть позже, — уж слишком ласково сказала она мужчине, который лежал на операционном столе и ему уже хотели надеть кислородную маску.

Все, кто был в операционной, переглянулись.

— Вы все арестованы, оставаться на месте…

Может они этого уже давно ждали, но никто ни куда не побежал, просто опустили руки и, перешептываясь, стали ждать своей участи.

— Не плачь, — прижимая к своей груди, шептала ее мать Субира, — так надо было.

Да, так надо было, твердила Гарам и молилась за душу Хами.

В ее теле было два начала: мужчины и женщины. Раньше считали, что андрогины бесполые, это всего лишь миф и не более того. Ученые пробудили спящий код в ДНК, и вот на свет родился новый… Нет, они не люди, они андрогины. Их не отличить от людей, то же лицо, руки и ноги, так же улыбаются и смеются, но на вид они женщины. Их сила и ловкость многократно превышают человеческую. Они способны стать как отцом, так и матерью. Кто-то их ненавидел, считая, что это мутация, и требуя либо химическое либо хирургическое вмешательство.

Андрогины растворились среди людей. Первые браки с человеком ни к чему хорошему не привели, появились отклонения. И тогда андрогины стали кастой как в Индии, браки только среди своих. Их было немного, не более ста тысяч, поэтому они, как никто другой, ценили любовь.

Гарам заплетала косички своей сестре Экин, а та пела песню про богов, что когда-то снизошли на землю. Это была красивая древняя легенда, написанная еще Платоном.

3

Кто ты? Этот вопрос мне задавала Маринка, с которой мы дружили с самого детства. Кто ты? Задавал вопрос Игорь, необдуманно влюбившийся в меня еще в шестом классе. Кто ты? Спрашивал сопляк, что вздумал распустить свои руки. Кто ты? Этот вопрос я задавала сама себе и никак не могла ответить на него.

— Мам, кто я?

— Ты мое солнышко, — так она всегда отвечала, целовала в носик и прижимала к себе.

Но это не так. Знала, что я не такая как все, вот и все.

Я влюбилась в него еще в институте, словно вспышка — и все, твое сознание было порабощено им. Засыпая, думала о нем, просыпалась и мысли опять о нем, шла умываться и видела в отражении зеркала его. Андрей, мой мальчик, так я всегда звала своего избранника. Почему так произошло? Ведь не хотела влюбляться, и все же теперь он поработил меня, и я готова на все.

Андрей… Как грустно на душе, пятно презрения просочилось откуда-то из глубины души. Оля увидела его, но сердце уже не колотилось так, как раньше, все потускнело. Он шел и махал ей рукой, что-то кричал, но она не слушала его, лишь только обрывочные воспоминания, как вспышки в мозгу, меняли черно-белые кадры.

— Привет, — почему-то радостно сказал он и попытался обнять девушку, но та сделала шаг назад и как-то холодно посмотрела ему в глаза.

Все тот же веселый взгляд как и прежде, та же улыбка, от которой она буквально тащилась, и голос… Но он… Она хотела спросить, но не могла собраться, все никак не верила сама себе, что там на видеозаписи был он. Опять эти вспышки в голове и снова кадры из воспоминаний.

— Зачем ты это сделал? — слова дались с трудом, но она должна была задать его.

— Что? — почему-то весело спросил он.

Андрей еще осенью сделал ей предложение, и она сразу же согласилась. Такое счастье, даже не могла поверить, хотелось сразу сыграть свадьбу, но отложили до августа. Сердце, что оно знает? Так же бьется, когда ты счастлив, так же бьется, когда ты в горе. Что оно может знать? Сердце заныло, заплакало, сжалось и зарыдало.

— Как ты мог так поступить с Верой?

Лицо ее жениха сразу окаменело, он застыл на месте. А может это был не он? Почему-то ей хотелось в это верить, но знала, знала, что это именно он, она не могла ошибиться.

— Зачем? — тихо спросила его и сделала еще один шаг назад, будто боялась, что заразится от него страхом.

— Что сделал?

Он хотел придать своему голосу удивление, но Оля распознала фальшивые нотки. Ее мама всегда говорила, что нужно быть честной, так правильно, и она поступила именно так.

— Почему ты ее ударил?

— Да я не хотел…

— Не ври! — почти крикнула она ему.

— Я не хотел, так получилось…

— Не ври! — опять крикнула она и с ужасом посмотрела в его похотливые глаза.

А ведь она его еще любила. Да, любила и даже сейчас искала оправдания его действиям. Кто он? Вдруг появилась скользкая мысль. Оля смотрела на него и с удивлением думала о себе. Все прошло, она уже перекипела. И только вопрос: почему, почему он так поступил.

— Это сказала она? Да, она… Она полезла ко мне, я не хотел и оттолкнул…

Вера лежала в больнице с переломом ребра и сотрясением мозга. Ее лицо покрыто красными ссадинами, но те уже стали синеть, и Оля знала, что пройдет пару часов, и они станут фиолетовыми.

— Ты врешь… — совершенно спокойно ответила она. — Я видела это сама.

Он замер, постарался осознать услышанное, понять его смысл. Его глаза несколько раз закрылись и взгляд, он… Он стал каким-то страшным. Оля вздрогнула, будто там на пленке была она. Она еще сделала один шаг назад и снова спросила:

— Зачем?

— Я… Я… Понимаешь… Ну я… Она… Тебя там не было, это она все придумала, Верка так решила…

— А ведь еще вчера ты пел, что она Верочка, а теперь Верка. Не ври мне больше. Меня там не было, ты прав, но я была в полиции и видела запись с камеры.

— Андрей, не стоит вот так, — девушка нагнула голову и улыбнулась юноше, — не кисни.

Она весь вечер ходила с Олей и Андреем по городу, почему-то было приятно, даже завидовала своей подружке, что та влюбилась. «А могла бы я так же?» — думала Вера, целый день присматриваясь к молодому человеку. «Нет», — сразу отвечала себе она. «Кто я?» — снова всплыл вопрос.

«Может, он выпил чуть больше пива», — Оля убежала и обещала через полчасика вернуться. Андрей расправил свои крылья и дал волю рукам.

— Постой, не стоит, — сказала она, когда он потянулся к ней с поцелуем.

Пары спирта придают храбрость, делают тебя неотразимым, всемогущим и всевластным. Он не прислушался к ней и посчитал, что ее улыбка дает ему право. Рука дернулась, Вера даже не успела осознать, что произошло. Как его ладонь скользнула ей между ног.

Еще мгновение назад его глаза сияли от удовольствия, словно выиграл джекпот. И вдруг они с ужасом, даже с омерзением, посмотрели на нее.

— Су… — невольно вырвалось у него. — Кто ты такая? — Взревел он и отдернул руку назад, словно его укусила змея.

— Я тебя просила, не надо.

Он ее толкнул.

— Прекрати, — умоляюще попросила она его.

Но он не остановился.

Оля смотрела на своего жениха и как-то странно тянула руку к нему. Хотелось дотронуться, убедиться, что это все же он, тот самый, с которым она так много провела время.

— Почему?

— А ты знаешь, кто она? — прохрипел он.

— Кто? — зачем-то спросила Оля.

— Она не женщина…

— Оля сказала или ты сам проверил?

На видео было не все, а только часть, когда Вера убегала, а он, догнав ее, бил и продолжал бить.

— Я все видела на записи в полиции. Я подтвердила, что это был ты.

— Зачем? — вдруг последовал вопрос.

— Хотел, чтобы я соврала? Тебе лучше самому прийти и все рассказать.

— Да могла бы и не говорить. Она… Она… — он задыхался, пытался собраться с мыслями. — Она не человек.

— Тебе-то какое дело?

Оля не стала больше слушать его, почему-то на душе стало спокойно, как будто выполнила важную миссию, и теперь совершенно свободна. «Кто она?» — задала себе вопрос Оля и постаралась вспомнить, что ей сказал ее жених. Странно, но она как-то уж слишком спокойно отнеслась к этому слову, жених. Нет, это уже в прошлом. А ведь любила, да еще как, целовалась и прижималась к его груди. А что теперь? Что изменилось? Один случай стер его из ее сердца.

Кто она? Что он имел в виду? Она смерилась с его предательством, когда полез к ее подруге, но Оля никак не могла ответить на этот странный вопрос, «кто она?»

— Как ты себя чувствуешь?

Почему-то виновато спросила она у Веры, когда ее выписали. Та не ответила, а ушла на кухню, налила зачем-то полный чайник, будто ждала гостей. Порезала целый лимон, все так же молча приготовила гренки, достала меда и с подносом вернулась в зал.

— Нормально, — тихо ответила Вера.

— Извини.

Оля не знала как себя вести, вроде и не виновата, но в то же время ощущала себя причастной ко всему этому.

— Не бери в голову, — как будто услышав ее мысли, сказала она. — Садись. Заварила с ягодами, тебе в прошлый раз понравилось.

Оля вспомнила странный чай, больше похожий не то на компот, не то на настой, но запах такой сладкий, а на вкус кислинка.

— Кто я? — как только Вера устроилась поудобней на диване, спросила она сама себя.

— Может… — Оля не хотела поднимать этот вопрос, хотя язык чесался.

— Я не то, что есть. И уж не то, что кажется.

— Не поняла. — Оля заморгала глазами, стараясь понять, что ей сказала Вера. Та в ответ только звонко засмеялась.

Смех, наверное, самое лучшее оружие от всего. Он пронизывает тебя насквозь, уничтожая всякие сомнения и грустные мысли.

— Я не девчонка…

— Что?

— И не мальчишка…

— Э… — Олины глаза так сильно округлились, что Вера не выдержала и опять громко засмеялась. — Только чур, это между нами. Договорились?

— Ага, — промямлила Оля.

— Я, ну как бы тебе помягче сказать…

— Трансвестит? — резко сделала свое предположение девушка.

— Что? — теперь уже глаза Веры округлились, и Оля, увидев ее комичное лицо, покатилась со смеха.

— Нет, нет… Хуже.

— Чего же хуже?

— Я, — Вера сделала паузу и со смущением закончила. — Гермафродит.

Оля села и внимательно изучающе посмотрела на подружку.

— Извини за мою тупость, а это что такое?

Гермафродит (др. — греч. Ἑρμαφρόδιτος) — персонаж древнегреческой мифологии, сын Гермеса и Афродиты, брат Абдера, Автолика, Еврита и Пана, единоутробный брат Эрота. Юноша необычайной красоты, чьим именем стали называть двуполые тела. Гермафродитов считали либо богами, которые время от времени появляются среди людей, либо чудовищами.

В истории много мифов о двуполых персонажах. Одна из них про Агдистис (др. — греч. Ἄγδιστις). Первоначально в мифологии Малой Азии — божество, демон-гермафродит. Заснувший Зевс уронил семя на землю, и родилось божество с двойными половыми органами. Боги отрезали у неё мужские органы, из них выросло миндальное дерево. Дочь реки Сангария сорвала его плод и положила к себе на грудь, забеременела и родила Аттиса.

Зачем природа играет с телом человека? Зачем выворачивает его сознание и чувства наизнанку? Зачем ставит вопросы, на которые трудно найти ответы?

«Кто она?» — спрашивала себя Оля, протягивая руку и прикасаясь к ее телу. Сердце опять неровно забилось как тогда в юности. Глаза сами закрылись, а губы потянулись к детскому поцелую.

Кто ты? Как бабочка порхала мысль, а сама подставляла свое лицо, к которому осторожно прикасались ее пальчики. Губы, они такие мягкие, такие нежные, такие сладкие. «Что со мной?» — как утренний луч света, задала себе Оля вопрос.

Сердце не может долго быть пустым, иначе оно засохнет, потрескается и превратится в пустыню. В груди что-то трепыхалось, старалось вырваться наружу. Наверное, так трескается кокон, из которого пытается вылупиться бабочка. Оля вздрогнула, нагнулась и, посмотрев в голубые глаза, прикоснулась к нему.

4

Уже была глубокая осень и днем лужи стали покрываться тонкой корочкой льда. Серое небо, что давило сверху, буквально расплющивало и без того плоскую долину. А ведь когда-то тут был лес, а сейчас… Ветер снес плодородную почву, оставив рыжие, словно гнойные пятна, глину. Огромное шоссе, для чего оно такое широкое, если по нему уже почти никто не ездит. Но его сделали добротно, вот уже век без ремонта, и почти нет трещин. «Умели же строить», — думал Освин, присматриваясь, как в его сторону стали сворачивать шесть длинных контейнеровозов. Еще восемь сопровождающих машин. Они были похожи на простые автобусы и джипы, но старик-то понимал, что это настоящие боевые броневики.

Неспешно из маленькой машины вышла женщина в комбинезоне ярко-оранжевого цвета. Обычно такой цвет используют рабочие, чтобы их хорошо было видно. Дамочка в оранжевом, словно мишень, светилась в этом сыром воздухе. Еще несколько женщин в таких же нелепых комбинезонах разошлись в разные стороны. «Охрана», — подумал Освин и осторожно вышел из-за стойки.

— Нам надо шестнадцать номеров по две кровати. — Четко высказала свое требование та, что зашла первой в его конторку.

Освин выкупил этот отель между Вальми и Верденом, что не так уж и далеко от Реймса. Раньше тут было оживленно, но после падения кордона на Клермон-ан-Аргон, все движение сместилось на трассу А4. И теперь он только выживал.

Отель небольшой, добротный, два этажа, тридцать номеров, есть даже пару люксов, но кому сейчас до изысков. Женщина была не вооружена, но это не означало, что все так просто. Он встречал подобный гордый взгляд, приподнятый подбородок, мягкие губы, что могли шептать ласковые слова.

— У вас есть номера? — переспросила женщина.

— Да-да, есть, я сейчас подготовлю. Дрого! — старик нажал кнопку на телефоне и кого-то позвал. Динамик практически тут же зашипел, но старик распознал в этом шуме голос молодого человека, улыбнулся. — Малыш, беги сюда, ты мне нужен. Сейчас все будет готово. Вас сколько? Приготовить ужин?

Женщина не ответила, взяла бланки и быстро начала заполнять. Прибежал юноша, взял у старика ключи, с любопытством посмотрел на гостей.

— Нечего глазеть, включи отопление, охрану я уже снял.

Юноша тут же испарился. В конторку вошли еще несколько женщин все в тех же ярко-оранжевых комбинезонах. Среди прибывших не было мужчин, и это не было странно, поскольку колонна пришла из Штутгарта. А там, как ему было известно, была колония гино — странные создания, человек и в то же время нет.

— Все? Или еще что-то? — спросила женщина и протянула стопку заполненных бланков.

— Этого достаточно. Вы на ночь или…

— До утра, ужин на сорок восемь человек. Если можно, в семь, — она посмотрела на дисплей, сверилась со своими данными, — завтрак в шесть тридцать.

Она приложила карточку к кассовому аппарату. Почти бесшумно выскользнула лента, подтверждающая расчет за проживание.

— Давно это было…

— Что? — спросила женщина и вопросительно посмотрела на старика.

— Я у вас был.

— Были? — она взяла кучу ключей, что достал Освин, и передала их другой женщине, та с каким-то подозрением посмотрела на управляющего.

— Да, был, но это было уже давно, лет сорок назад. Я жил в Штайненброн.

— И как же вы тут оказались? — она не то что бы заинтересовалась им, просто ждала, когда зайдут водители и пойдут отдыхать.

— Я был булагом.

На этих словах женщина резко повернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

— Сбежали?

— Не буду скрывать. Да, сбежал.

Он давно отработал свой контракт, как и многие из его племени людей остался у них. Гино умели держать слово, ему ничто не угрожало, он был свободен. Научился управлять дронами, что собирали яблоки с больших плантаций. Но он имел глупость влюбиться, а ведь знал, что нельзя. Кейт, голубоглазая девушка с длинными косами, чуть вздернутый носик и розовые щечки. Любовь столь разных видов, но они были нужны друг другу. Это симбиоз, без которого гино не выживут. Они сбежали, думали, за ними будет погоня, но нет, можно сказать, их просто отпустили.

Гино умеют ценить дружбу и прекрасно понимают, что такое любовь, хотя относились к этому как к пережитку прошлого, как к чему-то утопическому. Но они не отрицали привязанность и поэтому даже у них, хотя это и не приветствовалось, были семьи с мужчинами.

Старик чуть закашлял, хотя и не болел. Наверное, просто вспомнил свою молодость. Зашипел динамик в телефоне, Освин нажал на кнопку и отключил связь.

— Минут через тридцать будет тепло, потерпите, мы не топим, приходится экономить. Вы уж извините.

— Ничего страшного. Кто она? — женщина имела в виду с кем он убежал.

— Кейт.

— Она здесь?

— Нет, после родов вернулась обратно. Вы же знаете, как тут относятся к вам.

Ивон прекрасно знала, о чем он говорил, поэтому их сопровождал целый отряд спецназа.

Много веков назад ученым удалось запустить скрытые команды в ДНК человека. Это был период проб и ошибок, гениальных изобретений и мутаций. Гино — люди и в то же время уже нет. Женщины, которые мало чем отличались от остальных, но…

— Бабушка, бабушка, — Ивон с самого детства обожала свою бабушку Амали.

— Что? — она вечно ковырялась в старой рухляди, стараясь заставить работать то патефон, то ламповый приемник.

— Я вот составляла генеалогическое древо нашей семьи. И знаешь, что?

— Что? — не поднимая головы, спросила женщина.

— Я обратила внимание. По дедушке, в его роду были брат и сестра, а у тебя только две сестры. А у твоей мамы, моей прабабушки, тоже две сестры, и у прапрабабушки тоже только сестры и ни одного мальчика. А вот с мужской стороны есть мужчины. У нас только девчонки! Почему так?

Женщина выпрямилась, вытерла руки о замызганное полотенце, подошла и присела рядом с Ивон. Ее уже не молодые пальцы взяли большой листок бумаги, где были аккуратно написаны все имена и приклеены фотографии.

— Представляешь, я дошла до восьмого колена, но у нас девчонки.

— Да, это так, милая, так.

— Так?

— Да, так. Ты же знаешь, что мы гино.

— Конечно же, знаю. Ну и что? — она не была этому удивлена, просто девочка хотела разобраться, почему так.

— Наша ветвь существует чуть больше пятнадцати колен. Этот же вопрос я задала своей маме, твоей прабабушке, и знаешь, что она ответила?

— Что?

— Мы будущее человечества.

— Как так?

— Помнишь, летом ездили в Хейльбронн, и ты все удивлялась, почему так много домов и так мало людей.

— Ага.

— Люди неизлечимо болеют…

— Чем? — вот тут она точно удивилась, поскольку не видела на улицах чахоточных или тех, кто передвигался на колясках.

— Их болезнь скрыта, незаметна. Раньше люди плодились, за несколько десятков веков их численность увеличилась на 6500 %. Но потом настиг предел. Есть много гипотез, почему так произошло. Но численность людей стала резко сокращаться, и чтобы они ни делали, ничего не помогало. Именно тогда и появился наш род гино. Наши женщины могут рожать, у них нет патологий, дети рождаются здоровыми, но только девочки…

— Но как же так. А как же папа?

— Папа не гино, он человек, и твой дедушка тоже человек и прадедушка человек. Все мужчины только люди, а мы гино.

— Не понимаю… — тогда Ивон и правда ничего не понимала, в чем разница между людьми и гино.

Старик достал фотографию и показал ее женщине в оранжевом комбинезоне.

— Она красивая, изменилась, но все так же красивая.

— Ты ее любил?

— Да.

— Почему же не вернулся?

— Хотел, но после бойни в Мец и военных действий в Бонн дороги в вашу сторону были перекрыты. Военные никого не пускали, будто опасались, что наше безумие проникнет к вам. Поэтому отлавливали всех, кто так или иначе пытался сбежать из нашего сумасшедшего мира.

— Да, — она вспомнила те времена, когда прекратились поставки мужчин булаг со стороны Франции и Швейцарии. — А теперь?

— А кому я теперь нужен? Мой контракт давно истек, я уже ни на что не гожусь. Возьмите Дрого, он способный, молод, здоров и точно так же, как и я, многое может.

— Кто он вам?

— Племенник, смышлёный малый. Возьмите.

Колоний гино на Земле несколько, есть в Канаде, России, в Южной Кореи и даже в Австралии. Но все они зависимы от людей, от мужчин. Гино это понимают и поэтому нашли свой симбиоз с человеком. Гино давно бьются над проблемой, чтобы исправить в геноме однополое рождение. Поэтому у них самые передовые лаборатории, и именно это позволило найти симбиоз с людьми.

Гино поставляют людям лекарство, а те в обмен подбирают им здоровых мужчин, цель которых только одна — оплодотворять женщин гино.

В науке есть такое понятие как гиногене́з — частный случай партеногенеза, особая форма полового размножения, при которой после проникновения спермия в яйцеклетку их ядра не сливаются, и в последующем развитии участвует только ядро яйцеклетки. Роль сперматозоида ограничивается активацией осеменённого яйца к развитию. При этом нет объединения наследственного материала родителей посредством слияния ядер их половых клеток.

— Мам, а если я влюблюсь? — спрашивала Ивон, стараясь разобраться в этом, как ей казалось, странном слове.

— Не стоит, — сразу последовал ответ.

— Но почему, ведь в книжках так и написано.

— Да, это так, но мужчины эгоистичны.

— Не поняла? — сделала удивленный вид девочка.

— На моей памяти были случаи, когда несколько женщин из гино сбегали с одним самцом человеком. Первое время все было замечательно, но после мужчина начинал понимать важность своей роли, что без него женщины не смогут родить детей. И тогда его эго поднималось до небес, он становился королём в своем маленьком женском царстве. Но это ни к чему хорошему не приводило, обычно его убивали…

— Как? А любовь?

— Милая малышка, думаю когда-то и была любовь, но значение этого слова уже давно изменилось и мне трудно даже объяснить, что это такое.

— А если он мне понравится?

— Мужчин мало, они ценны как никогда. Пока у них контракт, они живут в закрытой зоне. Ты придешь к нему только тогда, когда будешь к этому готова, а пока забудь про эту глупость.

Старик убрал изрядно помятую, но так бережно хранимую им фотографию. На парковке перед гостиницей контейнеровозы с трудом развернулись и встали в ряд.

— Возьмите Дрого, он вам пригодится.

— Уверен?

— Да, хотите, позову его? — женщина молча кивнула и вышла на улицу. Освин нажал кнопку на телефоне, треск в динамике, — Дрого, малыш, подойди ко мне.

Юноша появился быстро, поправил рубашку, шмыгнул носом и покосился в сторону коридора, куда ушли женщины.

— Малыш, помнишь, я тебе рассказывал свою историю?

— Да, дядя.

— Эта колонна гино…

— Как?

— Не перебивай. Я попросил их взять тебя с собой…

— Но? — на лице юноши не то засияла улыбка, не то гримаса удивления.

В это время вошла Ивон.

— Это ты, значит?

— Ну да, вроде как так.

— Хорошо, вот, возьми, — она протянула ему маленькую матовую колбочку, — сходи к себе в комнату и принеси мне свое семя.

— Э… — не совсем понимая, что она имела в виду.

— Дрого, не строй из себя идиота, бегом, не заставляй ждать, — сказал старик.

— Ага, — он тут же, чуть ли не спотыкаясь, умчался.

Ивон открыла кейс, включила портативный анализатор, загорелся синий монитор, по которому тут же побежали столбики цифр. Уже через пару минут вернулся юноша и немного застенчиво протянул колбочку.

— Шустро, — только и сказала женщина. Поставила колбочку в нишу анализатора и стала ждать. Через секунду на экране загорелись первые зеленые цифры. Она улыбнулась, скосилась на молодого человека, закрыла колбочку крышкой и, закрыв кейс, сказала:

— Отлично…

— Я же говорил, что он вам подойдет, — вставил свое слово старик.

— Мы возьмем тебя. А ты сам хочешь?

— Да! — чуть ли не крикнул он.

— Неси свой чип личности.

— Он у меня тут, — юноша порылся в нагрудном кармане и достал тонкую пластинку, похожую на простую визитку.

Женщина взяла его, приложила к терминалу и вбила данные по анализу. Через секунду поступил ответ, подтверждающий, что контракт заключен сроком на десять лет.

— С этой секунды ты наш.

Юноша растерянно посмотрел на своего дядю, спрашивая тем самым, что ему делать.

— За меня не беспокойся, народу мало, я справлюсь. — Он постарался сделать ему напутствие, но юноша не очень его слушал, вертел головой, думая, что дальше.

Через минуту в контору вошли две женщины все в тех же ярко-оранжевых комбинезонах и, не говоря ни слова, подошли к юноше.

— До утра ты будешь под охраной, после мы уезжаем. Ступай, отдохни.

— А как же кухня? Я обещал.

— Хорошо, тебе помогут. Идите.

И юноша в сопровождении охраны ушел помогать повару.

— Спасибо за ценный экземпляр, тебе причитается вознаграждение.

— О нет, что вы, я ведь не ради этого. Просто хотел, чтобы у мальчика было будущее, что его тут ждет?

— Не переживай, старик, мы о нем позаботимся. Зря вы сбежали.

На этих словах она развернулась и вышла из конторки.

Как долго будет продолжаться этот хрупкий симбиоз человека и гино? Век или два, а что потом? Ни люди ни сами гино не могут ответить, но пока они нужны друг другу просто для выживания. И старик это понимал как никто другой, ведь Дрого — единственный ребенок, что остался в живых из его рода. Через пару веков от человечества может ничего не останется. Но время еще есть.

За окном пошел мелкий снег. «Значит, пришли холода», — подумал Освин и, спрятав подальше фотографию любимой, пошел проверить работу бойлерной.

5

Эдона участвовала уже в третьей экспедиции, первая была в Грецию. Тогда они через Трикала и Ламия достигли Афин, но то что искали так и не нашли. Во второй обследовали Македонию, Скопье, Кумано, Тетиво, Гостивар, но везде одно и то же: полное запустение. Сейчас их путь лежал вдоль Адриатического моря в сторону Словении и дальше к Австрии. Но и тут, за последние десятилетия, мало что изменилось.

Что-то в животе горело. Девушка остановилась и задрожала от страха. Что-то горячее, обжигающее. Она согнулась в три погибели, оперлась рукой о бетонный пол и, стараясь сохранить равновесие, еле слышно прошептала:

— Ерта! Ерта!

Женщина, что шла впереди, остановилась и, посмотрев на свою спутницу, быстро бросилась к ней.

Все полыхало, еще немного, и она просто сгорит.

— Что со мной?

Только и успела сказать девушка, как внутри взорвалась сверхновая звезда. Она вскрикнула, сжалась, пальцы судорожно задрожали и, шепча неизвестные ей слова, провалилась в какую-то яркую ужасно ослепительную вспышку. Глаза так зажмурились, что выступили слезы, зубы скрипели, но девушка ничего не могла с собой поделать. Ерта, что успела подбежать, схватила свою напарницу и, прижав к себе, старалась не дать той удариться головой о пол.

Через несколько минут на вызов прибежали еще несколько членов поисковой команды. Кто-то протирал девушке лоб, кто-то ласково гладил ее ладонь и что-то шептал, а кто-то просто сидел рядом и почему-то улыбался.

За болью в животе вдруг неожиданно нахлынуло райское блаженство. Стало так легко, будто паришь в небесах, будто у тебя появились крылья и ты стал ангелом. Девушка разжала пальцы, осторожно открыла глаза и с удивлением посмотрела на лица своих друзей. В груди что-то пело, не то убаюкивало, не то наоборот пробуждало. Она приоткрыла рот, но вместо слов губы растянулись в улыбку. Девушка дотронулась пальчиками до женщины и тихо спросила:

— Что это было?

Ерта, не ответив, сладко поцеловала девушку.

— Это так больно, так… — тут потекли слезы.

— Ты переродилась, — с дрожью в голосе сказала Ерта и провела ладонью по ее щеке.

— Как? — стараясь собраться с мыслями, спросила девушка.

— Ты забеременела.

— Я! — девушка тут же резко села и, вертя головой в разные стороны, спросила. — Это честно?

— Да, настал твой черед. Ты повзрослела и теперь готова.

— Честно? — ее глаза сияли.

— Да. Первый раз всегда так неожиданно и порой больно. Как ты себя чувствуешь?

— Сногшибенно. Правда, все еще больно, но такой кайф. — Девушка раскинула руки.

Они потеряли своих предков, свои корни. Люди медленно, но вымирали, оставляя после себя огромные, порой выжженные в агонии города. Эпидемия, иначе и не назовешь. Тянулась тысячелетия, она затронула все континенты, спасения не было ни в тайге, ни в джунглях, ни в болотах, ни в горах. Люди вымирали, и ничто им уже не могло помочь.

Несколько сотен экспедиций и везде одно и то же: пустоши. Города зарастали, обваливались небоскребы, их поглощали пустыни и леса. Через тысячелетия от былого могущества человечества ничего не останется, лишь руины рассыпанного бетона и ржавые каркасы мостов.

Парте решили ничего не трогать, вся земля была объявлена заповедником, да и много ли им надо было. У них было все, пусть не большие, но свои города. Эволюция так жестоко обошлась с их предками, и они не хотели их участи.

Женщина ласково гладила щеку девушки, а та продолжала как-то странно улыбаться.

— Я беременна?

— Да, и твоя яйцеклетка уже совершила первое деление.

— Арта будет красивой?

— Кто такая Арта? — спросила другая женщина, что сидела рядом.

— Моя дочь.

— Ты уже придумала ей имя?

— Ну да, давно, еще когда была в Кардице.

— Она будет как ты, такой же красавицей и ужасной непоседой, — на этих словах все засмеялись.

— Поздравляю тебя.

— Я рада, теперь тебя командируют домой.

— О нет, только не это. Я хочу достичь Клагенфурт, ведь именно там дроны заметили поля.

Их экспедиция была чисто научной, они хотели найти следы живого человека. Беспилотники, что разлетались в разные стороны, выискивали людей. Человек стал редкостью, ушел вглубь лесов, и порой казалось, что его след уже окончательно растворился в истории. Но иногда дронам удавалось снять одиночные фигуры, а несколько раз даже небольшие поля. Но когда экспедиция прибывала на место, там никого не было.

Тысячи фотоловушек, но кроме оленей, барсуков, волков и даже медведей, которые казалось, давно уже вымерли, никого не было. Они не смогли поймать человека. Самый многочисленный вид приматов, Homo sapiens, стал редкостью.

— Хорошо, мы продолжим путь дальше, но прошу тебя, Эдона, будь осторожней, ведь ты будущая мама.

Девушка заулыбалась, она была явно счастлива, вскочила на ноги и, обняв каждого члена группы, быстро закинула на плечи рюкзак и, подмигнув Ерте, шагнула в проем огромной арки еще целого знания.

Люди находились на стадии вымирания. Они долго цеплялись за свою жизнь, но природа нашла против человека-вируса свое лекарство, и теперь он исчезал с планеты. И все же, не все потеряно. Экспедиция парте хотела найти последних людей и постараться их спасти.

Они тронулись дальше. Дроны разлетелись во все стороны, идти становилось все трудней и трудней. Огромные площади городов зарастали деревьями, корни взламывали некогда прочный бетон, улицы превращались в непроходимые чащи, а дома, став огромными сотами, стали убежищем для новых обитателей

Эдона забеременела, сейчас для этого не требовался мужчина, это уже в прошлом. Эксперименты ученых не прошли даром, падение рождаемости среди людей заставили искать новый путь для развития. Двуполый вид давал возможность любить, созерцать и наслаждаться близостью. Но эволюция изменила тела, парте на вид остался как человек, но теперь им не нужен мужчина.

Партеногене́з (от др. — греч. Παρθένος — дева, девица, девушка и γένεσις — возникновение, зарождение) — так называемое «однополое размножение» или «девственное размножение» — одна из форм полового размножения организмов, при которой женские половые клетки (яйцеклетки) развиваются во взрослый организм без оплодотворения. Хотя партеногенетическое размножение не сопровождается слиянием мужских и женских гамет, партеногенез всё же считается половым размножением, так как организм развивается из половой клетки. Считается, что партеногенез возник в процессе эволюции раздельнополых форм.

Наступали периоды, когда женщины парте переставали беременеть в связи с внешними фактами: холода, нехватка питания. Но когда все складывалось удачно, первые беременности наступали у молодых девушек, а уже после у более взрослых. Почему так получалось, ученые парте не могли объяснить, но их популяция медленно росла.

— Смотри, вон там, — Бора показала пальцем в сторону вышки, где как сломанные иглы торчали в небо штыри поврежденных мачт.

— Что там? — почему-то понизив голос, словно боялась кого-то спугнуть, спросила Ерта.

— Дым.

— А огонь?

— Его не видела, надо идти.

Они стали спускаться с крыши небольшого здания и, пробираясь через плотные заросли кустов, что захватили все пространство на бывшей улице, тронулись в указанном направлении. Беспилотник следовал за ними, он как немой охранник прикрывал разведчикам тыл. Шли медленно, стараясь не издавать лишнего шума. Они прекрасно знали, кто такой человек. Это не олень, это достаточно агрессивное животное, которое может и напасть.

Через час к ним присоединился новый отряд, что вернулся с Ругвица. Потянуло дымом с каким-то сладким запахом, вся команда насторожилась, только Эдона, наклонив голову набок и прикрыв глаза, прислушалась. Среди листвы донесся слабый писк, он был далеким, но таким знакомым, все переглянулись.

Плач ребенка буквально звенел, он надрывался, всхлипывал, на секунду успокаивался и опять продолжал кричать. Эдона перешагнула через груду ржавого металла и с опаской посмотрела вверх. Никого. Шаг за шагом они двигались дальше. Где-то в кустах что-то пробегало, но тепловизоры показали небольших грызунов.

Взрослых особей человека не было видно. Отряд разделился и вошел в здание, дроны поднялись повыше, стараясь обнаружить опасность. Крик доносился сверху.

— Ему больно, — шепотом произнесла Эдона и стала подниматься по ступенькам.

Остановилась, увидела первые следы. Она кралась как кошка, готовая в любое мгновение напасть. Ребенок кричал совсем рядом. Девушка приподняла голову и заглянула за кучу давно сгнившей мебели.

Костер догорал, дым дергался от ветра, то прижимался к полу, то разлетался во все стороны, словно по нему пальнули из гранатомета. Голос затих, зачавкал и что-то промямлил. Команда поднялась на этаж и заняла оборонительную позицию. Эдона вытянула шею и замерла.

Маленький ребенок, живой человечик, ползал по телу лежащей женщины, пристраивался к ее груди, чавкал сосок, но не получая того, что хотел, опять начинал хныкать.

— Ты что? — видя удивленное выражение девушки, просила Ерта.

— Он кушать хочет.

— Кто? — и не дождавшись ответа, сама подкралась к вороху тряпья и посмотрела в сторону писка.

Ребенок увидел незнакомцев, затих, сперва потянул испачканные ручки, а после, испугавшись, отполз к мертвому телу.

— Не бойся, — тихо, чтобы не спугнуть человеческого детеныша, сказала Эдона.

Никого рядом не было, боты не засекли посторонних, Ерта установила датчики движения, чтобы заранее знать о приближении врага. Бора поднялась выше и стала проверять этаж за этажом.

— Никого, — послышалось в наушниках, — похоже, что самка была одна.

Эдона сделала еще несколько шагов в сторону ребенка и протянула ему руки. Тот покосился на свою мать, что никак не хотела вставать и накормить его, потом на руки незнакомки. Еще раз прижался к тощей груди, чмокнул губками и, бросив эту затея, пошатываясь на маленьких ножках, тронулся к девушке.

— Иди, мой мальчик, иди.

— Мальчик? — Ерта повернулась к ребенку и с каким-то удивлением посмотрела на новое человеческое существо. — Мальчик… — с трудом произнесла она и как-то странно улыбнулась.

Ребенок, попискивая, прижался к девушке, зачмокал губками и что-то тихо промямлил.

— Он хочет кушать. А чем их кормят? — спросила Эдона у своей наставницы.

— Грудью.

— Как у нас?

— Да, как у нас, но думаю, это к тебе пока не относится. — Ерта подошла к стене, села на пол, расстегнула комбинезон и, взяв из рук девушки ребенка, положила его себе на руки. Тот сразу засуетился, пальчики зашлепали по обнаженной груди, а губки, попискивая, потянулись к соску. С минуту он дергался, то отрывался, то начинал плакать, то снова, чуть ли не тыкаясь личиком, прижимался к груди.

Наконец малыш зачмокал губками, молоко потекло. Ерта морщилась, прижимала к себе живое сокровище и что-то шептала. Он тут же уснул, но еще несколько раз просыпался и, снова попискивая, тянулся к груди.

«Человеческий детеныш, сколько вас осталось на Земле?» — думала Эдона, прижимая ладони к своему животу, где уже зарождалась новая жизнь. Девушка тихо запела песенку, которую ей пела ее мама, когда укладывала спать.

Земля очищалась от вируса, перерождалась, и ей нет никакого дела до людей, что с ними вообще будет. На их место пришел новый вид, что назвал себя парте. Каковы они? Что стоит ждать? И сможет ли земля с ними ужиться?

Эдона встала, подошла к проему окна. Слабый ветер коснулся ее щек. Она улыбнулась, ладонь погладила живот, где ее яйцеклетка совершила второе деление. Каково это, любить? Подумала она, повернулась и посмотрела на спящего ребенка.

Сеятели

Предисловие

Откуда появилась жизнь на Земле? Теорий на эту тему сотни, если не тысячи, но ответа все равно нет. Присутствуют две основные теории. Первая: панспермия, или космическая, которая гласит, что жизнь присутствовала во Вселенной и попала на Землю при помощи метеоритов (небесных тел, пыли, астероидов и т. д.). Вторая гипотеза, это биопоэз. На Земле есть живое и неживое. Это естественное преобразование из неорганической материи. Большинство аминокислот (их еще называют строительными блоками всех живых организмов) могут образовываться при помощи природных химических реакций, не имеющих отношения к жизни.

Рассказ «Сеятели» старается показать один из возможных вариантов появления жизни на планете Земля.

1

Ее тело в ночи светилось. Днем было не заметно — человек как человек, но с наступлением сумерек все менялось.

Она помнила, как упала в холодные, обжигающие воды Северного океана. Как долго летала в поисках отметин на скалах, как смотрела на разбивающиеся льдины и берег. Отчетливо помнила, как плыла по подводному гроту и как задыхалась, а после ходила по той самой пещере.

Туда привел ее зов, она просто шла за своими мыслями. Одна из пещер морского бога Чизизи. Она так и не узнала, кто он такой и приходил ли он к ней. После того как сняла жидкую броню и прикоснулась с светящимся шарам, ощутила слабое покалывание, как зуд в ладонях. А после… А после ничего, все растворилось, все ушло в никуда.

Ангел сидел на выступе большого камня и рассматривал, как на горизонте появилась еле уловимая полоса. Планета вот уже более пяти миллиардов лет крутится вокруг своей оси, провожая ночи и встречая день. Уже запели птицы, подул ветерок и принес запахи хвои. Ее тело слабо светилось. Она посмотрела на руки, улыбнулась, встала и тут же растворилась, покрыв камень бледно-зеленым туманом.

2

Примерно за четыре миллиарда лет.

Сперва в черной пустоте появилось яркая синяя точка, будто вспыхнула новая звезда. Она секунду спокойно горела, а после стала резко увеличиваться в размерах и гаснуть. Теперь на месте звезды сиял темно-синий круг. Еще мгновение — и из него выскользнул огромный, будто стрела, космический корабль. Туннель захлопнулся, оставив корабль в неизвестном месте.

— Выход завершен, — тут же сообщил дежурный офицер, — жду докладов от операторов.

Потянулось время. Все, кто находился в штурмовой рубке, сверяли свои показатели с расчетными данными.

— Отклонения в точке выхода нет.

— Двигатели в норме.

— Жизненные показатели корабля без отклонений.

— Туннель закрыт и хионовые ускорители убраны.

Операторы один за одним давали короткий отчет.

— Вроде все в норме? — спокойно сказал дежурный офицер командиру корабля.

— Хорошо, приступаем к миссии, разрешаю задействовать разведчики.

Корабль плавно дрейфовал в пустоте. Сейчас шла обработка данных, вычислялась обстановка, звезда, ее жизненный срок, излучение, температура, масса, орбиты вероятных планет.

Они летели только к звездам второго поколения, те, которые уже переродились. Точно такая же Тимаида светила и у них дома, она согревала их планету Кассид, на которой и зародилась жизнь.

Их цивилизация существует уже сотни тысяч лет, но ученые так и не смогли найти ответ на вопрос, как появилась жизнь. Они прошли долгий и трудный путь. Были подъемы и падения, в один момент их цивилизация чуть не погибла, тому были виной они сами. А после потянулись тысячелетия запустения. Они уже давно летали в космос, изучили все свои планеты, начали строить на них города и рудники.

Их мир плавно рос, но у него не было главного — цели. Многие хотели знать, одни ли они в галактике. Им не хотелось верить в то, что они уникальны, что кроме них нет другой жизни. Верили в братьев по разуму и прислушивались к шумам, что посылал им космос. Но кроме треска звезды и остаточного излучения от первичного взрыва, ничего не услышали.

Им хотелось достичь ближайшей звезды, но это было нереально. Не было такой технологии. И все же они не останавливались и продолжали свои эксперименты.

Прорыв пришел оттуда, откуда и не ждали. Шли разработки по бурению скважин на астероидах. Там невесомость, все намного сложней, поэтому и было решено применить экспериментальную модель хионовым ускорителям. По всем правилам ускорители должны были просто расщеплять руду, но в реальности они сделали гораздо больше. Ускоритель сделал дыру в астероиде.

К этому моменту уже были теоретические разработки по двигателям, которые могли бы разгонять корабль до невообразимых скоростей. Но оставалась одна маленькая проблема, это защита. Малейшая пылинка в вакууме превращалась в пулю, а камушек в снаряд, что мог бы пробить корабль от самого его носа до двигателя и улететь дальше в космос.

Хионовые ускорители создавали как бы трубу, внутри которой был чистейший вакуум без примесей, там ничего не было, просто пустота. Первые эксперименты показали, что в такой трубе объект мог развить колоссальное ускорение, а с учетом гравитационного выхлопа его скорость в сотни раз превышала скорость света. А после был построен первый звездолет, который мог создавать перед собой туннель и уже по нему скользить.

Экспериментальный корабль улетел, он просто испарился, настолько была велика его скорость. Все думали, что он взорвался и все члены команды погибли, но спустя пять лет корабль вернулся. Ему потребовался всего один час полета в туннели и более пяти лет на то, чтобы вернуться обратно.

Это был прорыв. Появилась цель, вот она. Они торжествовали. Теперь смогут полететь к другим звездам и не тратить на это сотни лет, для этого им потребуется не больше месяца.

В хионовом туннеле все работает не так, там привычные законы физики ломались, пришлось придумывать новую науку. А после они научились управлять направлением туннеля прямо в полете. Так достигли первой звезды. Им было все равно куда лететь, они просто должны были это сделать.

Мертвые планеты. Раскаленный каменный шар, где свинец кипел и испарялся, где снег шел из металла и горы сверкали от его порошка. Они нашли газовый гигант, нашли холодные, замершие планеты. Радовались как дети, что смогли сделать это. А после наступила эра исследования. Появилась задача.

Тысячелетиями они отправляли разведчики в глубь космоса. Те улетали так далеко, как могли, а после, спустя десятки лет, возвращались с богатым набором данных. Посетили тысячи звезд, изучили миллионы планет, но не было главного. Они не смогли обнаружить других разумных существ, не смогли ни в каком виде обнаружить жизнь. Не было городов, не было лесов, не было лишайников и даже плесени. Ничего не было. Космос стерилен.

И наступила эра отчаяния. Все, к чему они так стремились, оказалось бессмысленным. Да, они продолжали жить, развиваться, строить свои города в космосе. Но они чувствовали себя одинокими, потерянными. Неужели в этой огромной, буквально необъятной галактике, жизнь присутствует только на их планете?

Они искали ответы, долго искали, изучали и проверяли свои гипотезы, а после их осенило. Давно уже работали над колонизацией ближайших спутников. Они были непригодны для жизни, уж слишком холодны, агрессивная среда. Но они научились это делать, строить города в толщах пород. Там росло новое поколение хулас, для которых их родной дом Кассид стал чем-то из области романтики. Но именно там ученые, устроив однажды эксперимент в открытом вакууме, добились того, что живая клетка смогла выжить в чудовищных условиях. А после продолжили эксперименты на астероидах, где температура достигала точки кипения. Они экспериментировали и стали понимать, что могут создать жизнь даже там, где это казалось нереальным.

Первичные клетки получали энергию только от звезды. Им требовался углекислый газ, чтобы строить свое тело, а еще вода. Да, именно вода, она стояла на первом месте и не важно, где была вода: в атмосфере, на земле или в толщах пород. Она должна была быть не замершей, пусть это будет раскаленный пар или кипяток, пусть кислота, но главное — вода.

Эксперименты длились веками, они и сами не знали зачем это делают. Практической пользы от этих наработок не было, но они сделали свое, а после предложили засеять. Вот именно засеять ближайшую планету, где есть необходимые условия. Предложение безумцев, но его поддержали, построили научный корабль. И вот он с первыми энтузиастами отправился к планете, где все присутствовало: гравитация, магнетизм, первичная атмосфера, звезда, температура, спутники. Все невозможно предугадать. Прибыв к планете, они в чанах вырастили сотни тонн первичных бактерий и назвали их зерном. А после капсулы стали распылять зерна над районами, где была вода. Где-то она кипела, где-то была густой, где-то шипела, обжигая камни своей кислотой. Распылили все, что у них было. Никто не мог сказать наверняка, что из этого получится.

Шли месяцы. Они наблюдали, брали пробы и искали остатки своего посева, но ничего не нашли. Они не сдались и прямо на корабле стали разрабатывать первые прототипы ячеек жизни. Биоконструкторы создавали ячейки, из которых в дальнейшем можно было бы собрать клетку. Так разработали зерно — где нет света и огромное давление, зерно — где наоборот был свет и ужасно горячо. Они создавали одно зерно за другим и у каждого была своя жизненная ниша. Их было несколько сотен, но биоконструкторы не останавливались.

На основе полученных данных по планете они посеяли новые зерна жизни. Трудно сказать, насколько они обрадовались, когда через неделю смогли обнаружить их живыми.

Они вернулись обратно на Кассид. Новые знания дали повод пересмотреть взгляды на свое будущее. И теперь уже не чувствовали себя одинокими, они ощущали себя причастными к зарождению жизни в галактике.

Была разработана большая компания. Почти 10 % всей промышленности работало над созданием целого флота сеятелей. Да, именно так их и стали называть, сеятели.

Длинные, словно стрелы, корабли. Их строили большими, они были предназначены для длительных экспедиций. Две трети корабля — это двигатели и хионовый ускоритель для туннеля, дальше шли лаборатории, и только малая часть отводилась под жилые модули.

На полет от звезды к звезде уходило от одного месяца до трех, быстрее никак не получалось. В их базе данных скопился большой архив информации от предыдущих разведчиков. Они знали точно куда лететь и что искать. Поэтому, пока шел полет, в чанах выращивали зерна для посева. Как только прибывали на планету, начинался посев.

Первое время ждали подтверждения результатов, но найти одну бактерию в океане воды нереально. Поэтому в дальнейшем после посева они летели к следующей звезде, а после к следующей и так до бесконечности.

Сеятели стали чем-то вроде элиты на Кассид. Ими гордились, каждый хотел стать сеятелем и улететь в глубь космоса. Не все корабли возвращались, были случаи, когда они бесследно пропадали. Посылали спасательную экспедицию, но сколько бы их ни улетало, не один спасатель так и не смог найти пропавший корабль. Поэтому со временем спасательные миссии были свернуты.

Сеятели продолжали летать. Планету за планетой они пролетали, распыляя зерна жизни и улетали дальше. Прошли десятки веков, и вот появились первые сомнения, а надо ли тратить так много ресурсов на строительство и обслуживание кораблей. Ради чего? Ради гордыни? Ради будущего, которого они никогда не увидят? Ведь для того, чтобы увидеть результат своей работы, должны пройти миллиарды лет. От их цивилизации к этому моменту вряд ли что-то останется. И было принято решение прекратить строить корабли и свернуть бессмысленную миссию.

Корабль Оточ стал легендой для всех будущих сеятелей. Он вернулся после длинной экспедиции, члены команды устали и хотели обнять родных, посмотреть на настоящий свет своей звезды Тимаида. Но они были разочарованы, узнав о решении прекратить все полеты. Тогда все члены команды отказались покинуть борт корабля, потребовали немедленно его дозаправить, доукомплектовать всем необходимым для полета. Они выставили ультиматум, что, если этого не будет сделано, то направят корабль на свой родной дом Кассид. Им предоставили все, что те просили, и они улетели. Им не удалось обнять своих родных. Корабль Оточ пропал. Никто не знает почему, была ли это диверсия, или решили больше не возвращаться и улететь как можно дальше. Никто не знает, но имя корабля Оточ стало легендой. И власти сдались. Пусть немного кораблей осталось, но миссия сеятелей продолжилась.

3

От корабля отделились три капсулы разведчика, все пошли в одном и том же направлении, но уже через некоторое время, набрав скорость, их пути разошлись. Каждый разведчик летел к своей планете, теперь время будет тянуться, придётся ждать.

Это была пятая миссия Цаваласа. Много, очень много времени он провел на этом корабле, он стал его домом. Еще в детстве встречал своего деда из полетов, а после — отца. И вот теперь он летает так же, как и его предки. Он — сеятель девятого поколения и не представлял себе жизни без полетов.

Кто-то страшится пустоты, замкнутого пространства, однообразия в работе и лицах, что тебя окружают, но он свято верил в свою миссию сеятеля.

Не каждый мог летать, существовал серьезный отбор, считалось честью стать частью команды корабля. Обычно полет длился лет десять или чуть больше, после возвращения шел ремонт и обработка данных. Команда отдыхала почти три года, а после опять в полет. Обычно летали по два-три рейса, а дальше — безбедная отставка, но не для Цаваласа.

Он был женат, дети ждали его возвращения. Но после того как закончилась вторая экспедиция, его никто не встретил. В Марлаке, городе, где жила его семья, произошла трагедия. Сломался холовый стержень, что отвечал за энергетику, произошел выброс галиевых газов, и облако накрыло город. Почти никто не выжил, а кто выжил, стал завидовать мертвым.

Цавалас потерял веру в себя, у него не было будущего, все рухнуло, стало пустым и холодным как тот космос, что окружает его. И он вернулся на корабль. Это его последняя миссия. Его уже хотели списать, но он самый опытный биоконструктор и сейчас обучал новых офицеров.

— Ты почему не спишь? — сухо спросил его командир корабля.

Далис — молодой капитан, летит с ним первый раз и мало что о нем знает. Говорят, что раньше он работал на внутренних линиях, а теперь удостоился чести вести Езам, корабль сеятелей.

— Уже пора приступать, — сказал Цавалас.

— Разведчики еще не прислали данных, — пояснил капитал и присел.

— Они мне не нужны, у меня все есть.

Их корабль вышел у звезды второго поколения класса GG20579. Здесь уже раньше был разведчик и тот собрал полную информацию по планетам, осталось только найти сами планеты.

В прошлой экспедиции они почти полгода проработали у звезды Хай, что означало «лик». Ее диаметр в триста раз больше их родной звезды Тимаиды. Хотя в галактике встречаются и звезды-гиганты, у которых радиус в полторы тысячи раз больше, но они туда не летают.

Прилететь к звезде — это полдела, надо найти сами планеты, а после шаг за шагом приступить к посеву.

— Нам потребуется ровно две недели, чтобы подготовиться к первому сбросу. Я все подготовил, осталось сверить некоторые параметры и приступим к созреванию, — сказал Цавалас капитану.

— Это хорошо. И все же вам, как и всем, надо быть во сне, прошу не нарушать правила.

— Хорошо, — спокойно ответил он.

Сон, это состояние, когда члены команды, что не были заняты вахтами, погружались в состояние провала. Эта разработка существовала с самого начала, как стали летать. Ты ложишься в капсулу, надеваешь браслеты на руки и ноги, они считывают показатели с тела. В капсуле нет воды или чего-то иного, но в ней твое тело висит, будто в невесомости. Твое сознание медленно погружается, нет снов, ничего нет, ты просто плавно проваливаешься.

Сон важен для перехода между звездами, ведь несмотря на огромную скорость звездолета, лететь порой приходилось не один месяц. Но Цавалас не мог спать, у него не так много времени осталось. Что ему делать дома на Кассид? Только состариться и умереть.

Он вернулся в лабораторию, его члены команды уже были на местах. Сел за экран и стал просматривать показатели от прошлой экспедиции.

Излучение АСD024, гравитация 97 GG, есть магнитное поле (небольшое, всего 369 билоров), токсичная атмосфера. Но много воды, ее температура колеблется от температуры кипения до температуры замерзания.

— Можно обратиться? — к нему подошел молодой офицер. Кажется, его зовут Хати, и он биоинженер.

— Да, слушаю.

— Я проанализировал данные и вот тут, — он запустил экран и показал точку на планете, — район со спокойной амплитудой, здесь самые низкие хировые выбросы, сверил с расчетом и наложил шаблон. — На экране цифры сменились на химические формулы, — предлагаю внести коррекцию в образец Хи25–76 и добавить стабилизатор RF8_3.

— И что это даст? — Цавалас заинтересовался этим предложением, ведь действительно, если снижены хировые выбросы, это дает нестабильность в работе по поглощению углекислоты.

— По моим расчетам, эта добавка стабилизирует обмен между циклами 18 и 25.

Создать жизнь — это сложно, очень сложно, а еще сложнее заставить ее делиться, размножаться. Без деления все бессмысленно и жизнь как таковая погибает.

У них были элементы клеток, и они как конструкторы собирали из них новую клетку. Ту, что смогла бы выжить в этих порой ужасающих условиях. Каждый элемент отвечал за определенные параметры. Объединяя один элемент с другим, они получали одни данные, но стоило добавить новую ячейку, и все резко менялось. Это была сложная кодировка, один неверный шаг — и все насмарку.

Цаваласу нравилось производить расчеты, это как шифр-ребус, к которому надо найти код. И вот теперь они сидели и пробовали новые параметры.

Всего на планету готовилось от трех до пяти видов зерен для посева. После того как они будут утверждены советом биоконструкторов, биоинженеров и биоаналитиков. Запускался процесс созревания. Сперва изготавливалась одна первичная клетка, ее проверяли, все ли правильно работает. Если все хорошо, то начинался второй процесс деления, за ним следовал процесс созревания, что происходил в тех самых чанах.

Готовую продукцию грузили на капсулы, и уже те улетали с драгоценным грузом на планету. Посев происходил не только в атмосфере, но также специальные капсулы опускались как можно глубже на дно океана и там, двигаясь вдоль дна, начинали выпускать споры жизни. Семена разлетались. Большинство гибло сразу же, но один на миллион выживал и продолжал свой путь дальше.

Это его 375-й посевов. Биоресурсы заканчивались, он знал, что им хватит максимум на восемь заходов, а после надо возвращаться на Кассид. Цавалас дал добро на первое испытание.

4

Капсулы разлетелись по адской планете. Их бункеры были заполнены до максимума. Теперь дело за малым, сделать все правильно. Пламя обжигало ядовитую атмосферу. Кажется, в этом аду невозможно выжить, но Цавалас знал, что его зерна жизни без проблем приживутся. Жизнь может присутствовать не только в комфортных условиях, где он сам родился. Его зерна могут выдерживать чудовищное давление, плавать в кипятке, облучаться смертельной радиации и более того, его клетки могут еще делиться, а это и есть жизнь.

Если они приживутся на этой планете, сколько потребуется времени, чтобы из одноклеточного семя зародился разум? Два миллиарда, три или, как на их планете, все четыре миллиарда лет.

Порой ему казалось, что он выполняет бессмысленную работу. Ни он, ни его поколение, никто не увидит плодов своей работы. Ради чего все это надо делать? Он устал. Не физически, а морально, устал жить, хотелось уйти на покой.

Капсулы опустились к поверхности планеты, и каждая полетела к заданной точке. Одна ушла в расщелины, там не так жарко и течет вода. Только вода, красиво сказано, в этом бульоне металл рассыпался, только камни еще держались. Капсула опустилась, полетела над самой поверхностью зеркальной глади, открылись клапаны, включились форсунки, и тонкий спрей из одноклеточных зерен жизни стал разлетаться во все стороны. Выживет не более 0,002 %, но и это много.

Цавалас совместно с другими операторами следил за каждым коконом. Вот один ушел глубоко в воды океана. Приливные воды поднимались на сотни метров ввысь, обрушивались на острые камни и с грохотом стекали обратно. Кокон опустился на несколько километров, открылись клапаны и за ними тонкой линией заструилась фиолетовая жидкость. Посев шел по плану.

Третья капсула ушла в горный массив и стала распылять клетки в глубоких трещинах. Четвертая ушла в сторону вулканов, там кипела вода, она была ярко-желтой, флюоресцировала. Но капсула и там произвела посев.

Всего на планету первой волной ушло двадцать капсул, завтра еще двадцать, а после — еще двадцать. Всего три захода. Все. На этом работа будет закончена. Остальное — дело случая, выживет ли хоть одна клетка из тех триллионов-триллионов, что они посеют, никто не мог дать гарантии. Но хотелось верить, что их труд не пропадет даром.

— Мы потеряли контроль над 8 объектом, — волнующе сообщил Мукаис, он был оператором.

На предыдущей планете они сразу потеряли шесть станций, произошло извержение. Спутник, что чуть меньше самой планеты, вращался по эллипсу, от этого планету буквально сплющивало. Но на ней было много воды, очень много, и прекрасное магнитное поле. Именно поэтому ее и выбрали для посева.

— Сколько у нас осталось капсул? — спросил Дамати, начальник станции, хотя он и так прекрасно знал, что их всего 48 штук, скоро работать будет не с чем.

Когда они отчалили от верфи на Кассид, их было ровно 300. Они потеряли почти все, и это немудрено, если знать, куда те летят.

— Отлично, — Цавалас был доволен показателями на листе отчетов, были погрешности, но они незначительные, — что там у нас с базой хранения, все готово для транспортировки?

Он имел в виду, можно ли уже транспортировать споры для переброски их на соседнюю планету. Там холодно, и в то же время есть районы с ужасной жарой. Поэтому планировалось использовать одновременно два вида семян — холодоустойчивых и жароустойчивых.

У этой звезды они задержались почти на два месяца, капитан ждал отчетов от биоинженеров, которые командовали процессом. Он хоть и был капитаном корабля, но подчинялся корпусу БИО. Именно они отдавали распоряжение куда лететь и когда. И теперь он ждал. Ему больше ничего не оставалась делать, как ждать.

Длинный как игла корабль плавно разворачивался, уходя от огромного, величиной с гору метеорита. Космос в большей части пуст, но встречаются места, где идут метеоритные потоки. Малые, большие и совсем крошечные в виде песка, метеориты мчатся по кругу, стараясь обогнать друг друга. Сами по себе они безобидны и то, только по одной причине, что все летят с одинаковой скоростью. Но раз в пятнадцать тысяч лет их путь пересекается со спутником небольшой ледяной планеты, что почти на самом краю созвездия. И тогда начинается космический фейерверк. Спутник вспыхивает от миллиона метеоритов, что врезаются в него. Он как магнит притягивает к себе все, что летит из черноты. Сама же планета остается чистой, почти девственной. Ее поверхность ровная, отполированная за миллионы лет, нет ни царапин, ни кратеров.

— Красиво. Какой баланс, какие краски, смотри как сыпет, — восхищался офицер, что управлял кораблем.

На самом корабле все однообразно. Они хоть и живут на нем по долгу, но все приедается, не выйти, не сбежать, и порой кажется, что яркие цвета становятся серыми и уже ничего не радует. А тут такое шоу. У открытого экрана собралась почти вся свободная команда. Затаив дыхание, они смотрели, как вспыхивали бока спутника, оставляя на его поверхности пусть и не большие, но глубокие ямки.

Завершающий этап. Ушли последние капсулы. Завтра они вернутся, начнется процесс дезинфекции, а после консервация, и корабль начнет маневр к разгону, а после сон.

Цавалас не любил спать, но приходилось подчиняться общим правилам, иначе он бы уже давно превратился в старика и его списали в отставку.

Миссия завершена. Они сделали свою работу и теперь их путь лежал к следующей звезде. До нее более пятнадцати световых лет. Все что ближе, их не интересовало, им нужна планета GG25_K3. Именно она была самой спокойной в этом районе. На полет уйдет более трех месяцев, но планета того стоит.

Он сложил в папку последние отчеты.

— Я готов, — сухо и как-то безжизненно сказал он и лег в свою ячейку, — как обычно на три дня раньше поставь таймер, — попросил он дежурного, что уже готов был активировать его сон.

— Да, конечно же, не переживайте. А теперь прошу, опустите голову, руки, ну вот и хорошо, — девушка положила ладонь ему на лоб, тот сразу прикрыл глаза и уже через несколько секунд погрузился в глубокий сон.

5

Уже минуло пять тики (это бортовое время, которое приравнивалось к планетарным суткам), как корабль Езам завершил переход через туннель к звезде. Закипела рутинная работа. Техники проверяли работоспособность последних капсул, биоконструкторы взялись за свои расчеты и графики и уже составляли первые прототипы клетки семени жизни. Биоинженеры готовили чаны для выращивания посевов, а биоаналитики скрупулезно анализировали последствия влияния быстрого вращения планеты.

Корабль висел на дальней орбите, далеко за пределами планеты GG25_K3. Гравитационное поле единственного спутника раскручивало ее, и та как волчок вращалась с головокружительной скоростью вокруг своей оси.

Пока капитан корабля Далис смотрел на нее, она уже успела сдвинуться на 1/10 своей окружности. «Каковы у нее сутки?», подумал он и посмотрел на дисплей вызова из двигательного отсека.

Вдруг по всему кораблю раздалось монотонное завывание и загорелись красные лампы предупреждения.

— Тревога! Тревога! Тревога! … — Одновременно со всех сторон раздалось сообщение экстренных служб.

Все, кто отдыхал или находился на своих рабочих местах, напряглись, вскочили и по команде бросились каждый в свою сторону.

Паники не было, это могли быть учения, на корабле они проходят регулярно. Надо как можно быстрее добежать до ближайшего эвакуационного отсека, надеть спасательный скафандр выживания и следовать дальнейшему протоколу.

Обычно учения проходили каждый толик, это примерно через сорок бортовых суток. Они необходимы, чтобы не расслабляться, понимать, что от слаженности действий зависит не только твое выживание, но и выполнение самой миссии.

— Тревога! Тревога! Тревога! … — Твердил монотонный голос.

У каждого был свой напарник, в каждом отсеке свой старший, быстро перераспределялись задачи. Если в отсек прибыло больше сотрудников, то шла расконсервация запасных блоков, где хранились скафандры. Все делалось быстро и четко, нет лишних слов, надо успеть сделать по времени норматива, иначе могут повторить учения и самое худшее — если ее сделают ночью, когда почти вся команда отдыхает.

— Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! — безжизненный голос сменил свою интонацию.

Все, кто находился в эвакуационном отсеке, переглянулись.

Цавалас помнил только одну эвакуацию, и то, это было на орбите планеты Кассид, когда ставился вопрос об отправке нового судна. Но сейчас, в глубоком космосе. Куда эвакуироваться? На корабле было более двадцати спасательных капсул. Каждая капсула рассчитана на шесть членов экипажа с возможностью поддерживать жизнь команды до пятнадцати бортовых суток.

— Это что? — растерянно взвизгнула Маоко, и у нее из рук выпал шлем с ранцем гидроускорителя.

— Это эвакуация, — почти крикнул ей стоящий рядом инженер из блока гидравлики.

— Как? — растерянно спросила она и непонимающим взглядом посмотрела по сторонам, ее колени подкосились, и она осела на пол.

— Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! — неустанно повторял голос.

Это было впервые. Может командование решило повторить маневр, а может и правда что-то случилось. Думать некогда, время пошло на секунды.

— Маоко, — подбежал к сидящей на полу женщине старший офицер Итац, — ну же, все хорошо, это учение, быстрей, прошу, быстрей, не сидите, нам надо бежать.

Он буквально силой поставил ее на ноги, развернул к себе спиной и быстро пристегнул ранец, а в руку всучил шлем.

— Маоко! — почти крикнул он ей.

— Я! — сразу отрапортовала она.

— Номер вашей спасательной капсулы? — спросил он.

— 17! — резко ответила она, одевая шлем.

— Бегом! — приказал он, и та уже не оглядываясь мчалась по коридору.

Время, время. Не было суеты, все, все бросили. Одно нажатие на кнопку, и чаны, что уже варили бульон первичной жизни, остановились. Цавалас выругался, биоматериала и так мало, а теперь еще меньше, придется начинать все с начала. Он бежал, как и все, уже не молод и быстро запыхался. Надо спуститься на семь уровней ниже, потом метров сто двадцать влево по коридору и через ангар перейти в спасательный челнок. Если он опоздает, его никто ждать не будет, правила очень жесткие. На эвакуацию отводится всего пятнадцать тилез, а после сработает автоматика, закроются отсеки и челнок сам будет отстрелен.

Еще чуть-чуть. Он задыхался, в груди нет воздуха, да еще этот шлем, он в нем как рыба в банке. В ушах гудел раздражающий звук тревоги, да еще этот чертов голос про эвакуацию.

«Так, вот эта палуба», — он посмотрел на ее номер.

— Ты что мечешься? — увидев, как какой-то юнец дергался: то убегал по коридору, то возвращался обратно. Он явно запутался куда бежать.

Цавалас взглянул на циферблат, они были на каждом этаже, в каждом коридоре, у каждого поворота. Они активировались, как только объявили время на эвакуацию, осталось всего три тилез. «Как мало», промелькнуло у него в голове.

— Сюда, за мной, это приказ! — крикнул он юнцу.

Цавалас был старшим офицером и мог приказывать, а сейчас некогда было думать, да и не успеет этот пацан добежать до своего челнока, самый ближний — это его.

— Сюда! — еще раз крикнул он, — следуй за мной.

— Так точно, — быстро ответил мальчишка и побежал за ковыляющим стариком.

Вот поворот, вот отсек, вот его челнок, шлюз открыт и над ним мигает красная лампочка, сигнализирующая, что уже скоро начнется активация зажимов и люк будет закрыт.

— Быстрей внутрь! — задыхаясь, сказал он.

Мальчишка, что бежал рядом, увидев, что офицер тяжело дышит, подбежал к нему и почти втянул его внутрь челнока. Завыла сирена, сигнализирующая, что включился процесс активации зажимов. Его быстро подхватил Нечул и помог пристегнуть.

— Что это было?

— А ты кто такой? — спросил Сорб, смотря на юнца, что старался устроиться на выдвижное сиденье для дополнительных членов челнока.

— Я, я… я из 12 блока.

— Как тебя сюда занесло? — почти выругался он и сам пристегнулся.

— Отстань от него, — спокойно сказал Текл, — ты готов? — обратился он к юнцу.

— Так точно! — немного испуганно ответил он.

— Держитесь, сейчас тряханет.

Вдруг прекратила выть серена, челнок чуть вздрогнул. Сидевшие переглянулись и почти все сразу улыбнулись, как будто говоря друг другу, что все уже позади. Но в этот момент челнок так тряхануло, что их тела вжались в кресла. Спасательная капсула пулей вылетела в открытый космос.

6

— Что это было? — с трудом оторвав голову от подголовника кресла, прохрипел Нечул.

— Нас выбросило, — кто-то ему ответил.

— И как далеко, куда мы сейчас летим?

— Понятия не имею, — опять ответил чей-то голос.

Старт спасательной капсулы был быстрым, практически молниеносным. Она была устроена именно как капсула выживания, тут не было комфорта, все самое необходимое, всего несколько метров на шесть (уже семь) пассажиров. У капсулы не было иллюминаторов, но интерфейс экрана позволял следить через датчики, что происходит снаружи. А там совсем ничего не происходило, полная тишина. Приборы засекли, как куда-то в даль удалялись еще несколько капсул.

— Что теперь делать? — спросил Текл.

Он конкретно ни к кому не обращался, поскольку вряд ли кто-то знал, что делать, и все же он должен был спросить.

— Ждем, — почти сухо, сдерживая тошноту, сказал Цавалас.

Он был старшим в этой команде и должен всех успокоить. Хотя был ужасно зол за такие учения. Все насмарку, потребуется неделя, чтобы восстановить данные и запустить чаны в работу. Но что теперь делать, он и сам не знал, все выполняла автоматика, они всего лишь пассажиры в этой консервной банке.

— Будем ждать, — опять сказал он, — скоро поступит сигнал на отбой, и мы вернемся, — хотя он в этом немного сомневался, стало приходить осознание, что что-то не так, что-то заставило срочно всех эвакуировать, что?

Корабль опустел, все погрузилось в звенящую тишину, лишь изредка где-то там в глубине корабля что-то начинало урчать.

Капитан был на мостике, он хоть и был спокоен, но все же вспотел, и пальцы чуть постукивали по консоли. Он ничего не успел сделать, даже не успел принять решение, как автоматика сработала и выдала свое заключение на эвакуацию. Теперь он и еще двое дежурных офицеров всматривались в показатели цифр, что ползли по экрану.

Еще там, в полете, хионовый ускоритель стал чудить, он выдал последовательность сбоев в системе и отклонился на 1 миллионную. Это не критично, но техники не смогли определить причину. И теперь, после выхода из туннеля, они старались разобраться в причинах сбоя. Двигатель корабля так устроен, что, если его раз запускали, глушить уже нельзя, перезапуск невозможен. Поэтому, как только выходили из туннеля, двигатель переходил на холостой режим. И так весь период миссии.

Но сейчас проблема была не в двигателе, а в туннеле, что давал возможность кораблю лететь быстрее скорости света. Туннель делал хаотические отклонения от точки выхода. Предсказать, в какую сторону тот уйдет, пока не представлялось возможным. Это то же самое как: вы стрелок, видите цель, стреляете, но каждый раз пуля уходит в сторону, будто ее что-то уводит. Так лететь невозможно, ты не знаешь, где выйдешь из полета. И тогда можно вечно летать вокруг да около, но так и не достигнуть свей цели.

— Прошу, доложите. — Взяв окончательно себя в руки, сказал капитан.

— Балюстратор сдвига прошел проверку, отклонений не замечено, сейчас тестируем шаговый сдвиг, но я думаю, причина не в нем, — отчет вел инженер.

— Не спешите, у нас время есть, — успокоил его Далис. Он слышал по голосу, как инженер волнуется. Похоже, он сам впервые столкнулся с подобной ситуацией.

Спасательные челноки активировались, включили гравитационные двигатели, и их полет быстро прекратился. Теперь они, как щепки в стоячей воде, неподвижно болтались.

— Что-то случилось? — нерешительно спросил Сорб у Цавалас.

— Не знаю.

— Наверняка. Иначе зачем такая экстренная эвакуация, — сказал Текл.

— Что-то, что-то не так. Я чувствую, что не так, — тихо запричитал Хурики.

Он давно уже летал, это его четвертая экспедиция, но и он не сталкивался с подобной ситуацией. Цавалас понимал, что их неспроста отправили подальше от корабля, а что он мог сделать. Если что-то пойдет не так, они обречены. За ними никто не прилетит, спасательных экспедиций нет. Никто не знает, что они тут, а если бы и знали. Найти корабль, не говоря уже про махонькие капсулы в этом бездонном космосе, просто нереально. От этих мыслей ему стало холодно и даже страшно.

Данные на экране поменялись, но ничто не говорило о причине эвакуации.

— И что нам делать? — спросил паническим голосом Хурики.

— Можно отстегнуться, — он должен был успокоить, а самое лучшее — это отвлечься от тревожных мыслей, заняться делом, — наш состав полный, плюс еще один, поэтому каждый знает свои обязанности. А теперь встали и проверили свои ячейки.

Теперь Цавалас говорил спокойно, какое ему дело до того, что там происходит, он сейчас здесь и с ним его команда.

— Как тебя зовут? — обратился он к юнцу, что крутил головой из стороны в сторону, не зная, что ему делать.

— Хати, — коротко сказал он.

— Я тебя знаю, ты инженер?

— Так точно, — он не должен был находиться на уровне БИО, просто шел в хранилище.

— Хати, в общем так, открой вон ту крышку, там внизу есть блоки с кассетами воды, достань и раздай каждому по одной.

— Так точно, — сказал он и стал быстро выполнять поручение.

Минут на десять им есть чем заняться. Все суетились, кто-то проверял свои контейнеры, кто-то отслеживал показатели приборов, сверяясь с данными по жизнеобеспечению капсулы. Кто-то двигал закрепленные ящики, стараясь залезть куда-то под самое днище. Он не спрашивал, что там они забыли, пусть работают, лишь бы голова была немного занята.

В десятках миллионов километров болталась сумасшедшая планета, из-за нее выглянул спутник.

— Капитан, — послышался голос инженера.

— Слушаю.

— Мы прогнали тесты, сбоев не обнаружено, но я бы посоветовал перегрузить ствол шахты хионового ускорителя.

— Это обязательно? — спросил он.

— Да, нам надо вернуться к исходным данным, что-то закралось в параметры, хоть тесты и не выявили ничего критичного, но я сомневаюсь.

— Сомневаетесь?

— Да, — твердо сказал инженер, — сомневаюсь в показателях.

— Хорошо, тогда приступайте к перезагрузке.

— Есть приступить к перезагрузке, — сказал он, и консоль отключилась.

7

Прошел не один час, а с корабля так и не поступило сигнала на возвращение спасательных челноков. Оборудование работало в штатном режиме, воздух был чистым, кто-то попивал воду, кто-то взялся за чтение инструкций, а кто-то, просто прикрыв глаза, старался вздремнуть.

Иногда поступали сообщения с других челноков, они переговаривались. Но никто не знал, что случилось, поэтому продолжали ждать.

Бездействие — самое худшее состояние.

— Что ты делаешь на корабле? — спросил Цавалас у юного инженера.

— Я, — он покрутился на месте, — я прошел отборочный тур, а после учился, в группе у меня были самые лучшие показатели

— Это понятно, но что тебя заставило бросить свой дом на Кассид и спрятаться в железе?

Цавалас помнил свой первый полет, как он гордился собой, что улетает к звездам. Это была его заветная мечта, и он, как и его предки, умчался не изучать вселенную, а сеять жизнь. Это было его призвание, смысл жизни.

— Ты ведь инженер, верно?

— Так точно.

— Мог бы служить во внутреннем флоте, зачем тебе это?

Он имел в виду, что ладно сотрудники отдела БИО, они все помешаны на своей работе и призвании, но зачем железячнику лезть в такую даль.

— Тут, такое, — он аж затаил дыхание, — тут двигатели, которых больше нигде нет.

Это точно, двигатели на их кораблях применялись только для кораблей сеятелей, для внутреннего флота они слишком мощные и ужасно дороги в обслуживании.

— Значит тебе нравятся двигатели? — Цавалас говорил просто так, чтобы протянуть время.

— Да. А вы знали, что они используют сжатие каризового расщепления, а когда оно достигает уровня разворота, происходит искривление пространства: что было впереди оказывается сбоку.

Цавалас ничего не понимал в этих двигателях и уж тем более, как там они работают, для него это тайна, покрытая пылью.

Парнишка все болтал и болтал, стараясь рассказать, как происходит расщепление, и что за этим следует, и почему вообще корабль двигается вперед.

— А вы? Вы сеятели? — его глаза были округлены.

На корабле была жесткая дисциплина и своего рода иерархия, где сотрудники БИО практически никогда не сталкивались с аналитиками, инженерами или пилотами. Каждый жил своей жизнью.

— Да, мы сеятели.

— Значит, вы создаете новую жизнь на планетах?

— Вроде того, — спокойно ответил Цавалас, он посмотрел на бортовой циферблат, уже прошло более шести часов — и тишина.

— Круто, значит там, — парнишка махнул рукой куда-то в сторону. Наверное, он имел в виду планету, к которой они прилетели, — вы посеете, а после будут бегать букашки.

— До букашек еще далеко, — вставил свое слово Сорб.

— Далеко? — удивился Хати.

— Ага, как минимум пара миллиардов лет.

— Что? — он был явно удивлен этой цифре.

— Ты что, не проходил эволюцию и не изучал работу сеятелей? — спросил Собр.

— Проходил, — немного сконфужено ответил парень.

— Мы первый шаг в эволюции, в этом богом забытом месте. До момента, когда появятся первые зверюшки, пройдет пара миллиардов лет.

— Так много? — он хоть и знал, но все же был очень удивлен услышать это от самих сеятелей.

— Да, процесс сложный, что-то погибает, что-то выживает, но не ты, ни я, ни твои дети или внуки, никто не увидит плодов нашего труда.

— Тогда зачем все это делать? — он просто хотел знать, зачем.

— Зачем? … — Цавалас порой сам себе задавал подобный вопрос, зачем. Он потерял близких, лишился прошлого. — Зачем? Ради будущего. Не нашего, а их, — и ткнул рукой в сторону экрана, на котором крутилась планета.

Хати прекрасно понимал принцип эволюции, знал, что за чем идет, и все же такой огромный срок во времени. К этому моменту их звезда начнет раздуваться, их планета сгорит, все живое погибнет, а здесь жизнь может так и не появится. Он знал цели миссии экспедиции, верил в нее, но в то же время и нет.

Корабль плавно летел за планетой, она уже сделала два оборота вокруг своей оси, за ней мчался бледный спутник, и они как два танцора все кружились и кружились.

По кораблю прошла волна, пол и стены вздрогнули, и все разом вспыхнуло. Не было шума, треска, звуков взрыва, просто безмолвная вспышка, и корабль Езам в одно мгновение разлетелся на триллионы кусочков.

Что-то пошло не так. И теперь во все стороны летела шрапнель. Сгорели первые капсулы, что находились ближе всех к кораблю, другие закувыркались в пустоте, уносясь еще дальше в космос.

— Что!!! Что это было? … — Почти все, кто был в спасательном челноке, разом взревели от ужаса.

— Что случилось?

— Откуда это?

— Что с кораблем?

Лишь молчал Цавалас, он и так уже все понял, их миссия завершилась. Челнок получил множество повреждений. Отдать должное никто не запаниковал, все занялись своим делом. Команда суетилась, отключались одни системы, подключались другие. Все быстро надели шлемы, воздух вытекал из пробоин в корпусе.

— Кажется, Хурики погиб, — сказал Текл, и все сразу повернулись к нему.

Тело Хурики отлетело к стене, ударилось о нее. В спине сияла маленькая красная точка, она была не больше зерна, осколок пробил его сердце. Все замерли и не знали, что теперь делать. Реальность вернулась. Теперь они разом осознали, что нет корабля, что их челнок поврежден и им осталось жить не больше двух суток.

Цавалас прошел мимо них, они сгрудились вокруг тела товарища и как-то странно смотрели на него. Он открыл крышку пульта и стал быстро активировать ручное управление капсулой. Цавалас знал, что к ним никто не придет, что они сеятели, и они не закончили свою миссию на этой планете. Если не сегодня, то завтра все равно погибнут. Воздух уходил, а того, что оставалось в баллонах, надолго не хватит. Да и какой прок торчать тут. Им надо на планету. Им надо закончить миссию.

Включилось ручное управление, и челнок нехотя развернулся. Кругом летели осколки, они ударялись о капсулу, закручивали ее, бросали из стороны в сторону. Нужно срочно уходить, иначе они погибнут раньше, чем приземлятся.

8

Гравитационные двигатели завыли, корпус челнока задрожал, наконец он сдвинулся с места и, стараясь обогнать большие осколки корабля, устремился в сторону планеты. Корпус содрогался, но летел вперед. Мигали сигнальные огни, сообщающие о поломках и повреждениях челнока, но Цавалас не обращал на них внимания, сейчас все мигало и выло. Ему надо настроить автопилот и посадить челнок ближе к воде. Никто не загружал в память челнока карту планеты, да и за чем. Поэтому он буквально наугад ткнул пальцем на край материка. Где-то там была вода, если что-то не так, то попробует скорректировать полет. Воды много, не промахнется.

Челнок затрясся, его подхватила гравитация планеты, и все сразу это ощутили на себе. Тело вжалось в кресло, в ушах зазвенело, а двигатель аж завизжал. Спасательная капсула не предназначена для полетов в атмосфере, ее задача — уйти подальше от корабля. Однако она могла совершить одноразовую посадку, а больше ему ничего и не требовалось.

На экранах замелькали искры, пошла статика по корпусу. В какой-то момент двигатель затих, сердце замерло и пролетела мысль «ну все». Но спустя пару секунд он опять завизжал и челнок дернулся, а после провалился как в яму и тут же резко взлетел.

Сорб, что сидел сбоку, не удержался, и содержимое его желудка заполнило шлем. Резкое ускорение прижимало тело к креслу, оно так вжималось в него, что казалось, будто кости заскрипели. Хурики от перегрузки потерял сознание, и теперь его руки безвольно болтались из стороны в сторону.

Цавалас старался не отключиться, только не сейчас. Они летели по прямой, и он смотрел на данные, что появлялись на экране. Вдруг траектория челнока резко стала меняться и его повело вверх. «Что случилось?» Челнок будто магнитом притягивали куда-то в небо.

— Спу … спут … спутник … — кто-то с трудом сказал.

«Точно спутник», понял Цавалас, тот вышел из-за горизонта и теперь челнок, проходя под ним, тянулся к нему, как бы разрываясь между ним и планетой. Планета была молодой и ее спутник вращался так близко, что влиял не только на приливы и отливы, он вытягивал саму планету, заставляя поверхность земли постоянно трескаться и извергаться.

Он резко дернул штурвал вниз и челнок, кувыркаясь, ушел под густые облака. Резкий удар и снова полет. Теперь он видел, куда надо лететь. Вон там точно блестит вода, она вздымается на сотни метров, и эта огромная волна следовала за своим спутником.

Челнок дернулся и резко пошел вниз.

Цавалас не почувствовал удар, он ничего не ощутил. Теперь сильно болела голова, будто ее зажали в тиски и не давали повернуть. Он заморгал, но так ничего и не смог увидеть. С трудом нащупал на руке консоль, постарался вспомнить, где располагается кнопка активации медпомощи, что-то нажал и опять провалился в никуда.

— Вы живы, вы живы?

Кто-то тряс его за плечи.

— Вы живы, вы живы?

Еще несколько раз спросили его. Он смог пошевелить рукой, а после и открыть глаза. Было темно, но он увидел силуэт человека. Цавалас постарался сконцентрировать свое внимание. Он жив. «Но почему так болит голова?» Мысли путались и, вываливаясь из кресла, его рука уцепилась за силуэт в комбинезоне.

— Как я рад, что вы живы, я уже думал, что остался один.

— Ты кто? — Цавалас не мог вспомнить его, пытался, но не мог.

— Я? — удивился человек в комбинезоне, — Хати, вы меня спасли, взяли с собой на челнок, помните?

Цавалас ничего не помнил, он вообще ничего не помнил, как тут оказался и что он тут делает. «Надо проверить расчеты по загрузке чанов, идет разогрев плазмы и скоро заливка консервантов». Его мысли не хотели ему подчиняться, они говорили о другом, о боли в голове.

— Ты кто? — опять спросил парня, что сидел напротив него и почему-то в шлеме, — мы где?

— Вы ничего не помните?

— Нет, — раздраженно сказал он и постарался встать.

Ноги с трудом держали его тело. Посмотрел по сторонам. «Что тут такое произошло?» Он был на планете, кругом разруха, челнок буквально разорван пополам, второй его части не видно и кругом множество мелких осколков, и еще эта бурая пыль. Она висела в воздухе и не хотела оседать на землю.

— Мы разбились, — взволновано сказал юноша, — что нам теперь делать?

Если бы кто знал, что делать. Цавалас тяжело дышал и медленно приходил в себя. И все же, он никак не мог вспомнить, как тут оказался.

— Разбились, когда, почему? — спросил он.

— Вы не помните?

— Нет, введи в курс дела, — попросил он.

— Была эвакуация на корабле, вы меня забрали на свой челнок, а после нас выбросило в космос, мы болтались, а после корабль взорвался…

— Взорвался? — Цавалас был этому явно удивлен, — почему?

— Не знаю, никто не знает, он просто взорвался, а вы послали челнок на планету, но мы разбились, — юноша подошел поближе. — Как вы себя чувствуете? Что нам теперь делать? За нами прилетят, когда? Нам надо куда-то идти или ждать будем здесь?

Цавалас не до конца все понял, но что-то в голове стало проясняться. Он вспомнил, как управлял челноком, но не помнил ничего до этого. Помнил, что он сеятель и его задача — дойти до воды.

— Где остальные? — стараясь говорить спокойнее, спросил он у юноши.

— Не знаю, — честно признался он.

— Вон след, видишь? — Цавалас указал рукой в сторону каменистой гряды, от которой тянулась россыпь осколков.

— Да.

— Сходи туда, посмотри. Их часть челнока, наверное, там.

— Хорошо, а вы?

— Иди и по пути собери все полные баллоны с воздухом, он пнул один из них, что валялся на земле.

— Хорошо, вы только никуда не уходите, присядьте, я сейчас, я быстро, я…

Его голос удалялся. Цавалас смотрел, как скрылась фигура юноши за выступом огромных камней. Он устал, сел. «Что теперь делать?» Он соглашался с тем, что корабль мог взорваться, иначе он бы тут не оказался. Согласен с тем, что спасательный челнок разбился и соглашался с тем, что могли выжить только они вдвоем. Но что теперь делать? Идти к морю? И как далеко оно?

Голова болела, но это уже не важно. Вернулся юноша, сел рядом с ним и молча уставился на него.

— Ну? — не выдержав молчания, спросил у него.

— Они погибли, — обреченно ответил юноша.

9

— Я хотел бы тебя обнадежить, но не могу. Извини, но за нами никто не прилетит. Некому. У нас осталось мало времени и нам пора.

— Куда? — растеряно спросил Хати.

— К морю, к воде. Собирай баллоны, ты крепкий, сильный, возьмешь четыре, я три. Нам пора идти.

— Куда? — опять спросил юноша, поднимаясь и засовывая в ранец баллон.

— Мы сеятели, и наша миссия на этой планете не завершена.

— Я никуда не пойду.

— Пойдешь, или я тебя поволоку. А ну, быстро встал, потом нюни будешь распускать, а теперь взял еще три баллона и быстро за мной.

— Какой смысл куда-то идти, нам все равно крышка, — проныл он.

— Нет, не крышка, наше спасение там, у воды, — он с трудом поднял баллон с жатым воздухом, голова продолжала трещать, — нам туда, он указал в сторону восходящего солнца, скоро будет жарко, некогда.

Парень лениво что-то пытался делать, наконец его рюкзак был укомплектован.

— А поесть, что взять поесть? — странно спросил он.

— И как ты будешь есть? — не смотря на него, спросил Цавалас, — тут атмосфера ядовита, ты и минуты не протянешь.

— Что нам еще взять?

— Ничего, пошли, — он с трудом надел ранец и, повернувшись к парню, прикрикнул на него, — не стой же, время поджимает.

— Но вы же сказали, что миссия не завершена, какое оборудование надо взять?

Цавалас посмотрел на наивного юношу: он и правда не понимал, что от него требовалось или же притворялся.

— Вон видишь? — указал на лежащий под грудой обломков ящик, юноша подошел и с трудом нагнулся, — да-да, именно его и возьми. Ну все, а теперь пошли.

Пыхтя под весом груза, они тронулись в путь. Идти было тяжело, гравитация тянула вниз, на звездолете присутствовало постоянно притяжение, но оно было ниже того, что было на этой планете. Они быстро уставали, не садились, поскольку вставать трудно. Стояли несколько минут и шли дальше.

Надо было идти равномерно, не спеша, так меньше расходуется воздуха. Уже минут через тридцать поднялось солнце и стало припекать. Душно, хотелось открыть скафандр и вдохнуть свежего воздуха, но Цавалас знал обманчивое состояние своего организма, надо еще немного постоять.

«Как же оно палит, ужасно, ужасно». Твердил он и шел дальше. По лицу стекал пот, трудно смотреть, да еще эта голова, она все еще ныла.

— Как ты? — спросил он у юнца, что плелся за ним.

Тот подошел, лицо все красное. Во время падения челнока он ударился и из носа потекла кровь. Сейчас он облизывал губу и старался понять, что это у него.

— Кровь. Она засохла, все нормально, — пояснил Цавалас, — отдохни, а сам посмотрел на прибор, что показывал остаток воздуха в баллоне.

Осталось мало, а они прошли не более километра. Минут через десять они поменяли баллоны, пустые бросили, стало легче идти.

— Нам далеко еще идти? — спросил парень.

— Да, далеко, — сухо ответил он и, не останавливаясь, продолжил путь.

— А как далеко?

— Береги воздух, поменьше говори, — попросил он его.

И правда, как далеко им еще идти, он и сам не знал, километр, десять, сто? На сколько хватит воздуха. «Мало, очень мало воздуха», причитал он и шел дальше.

Первым на каменный холм поднялся Хати и сразу остановился.

— Что там такое? — спросил он и подошел поближе.

Вся долина, что лежала внизу, дымилась. Лава медленно текла, застывала, переваливалась через наросты и дальше ползла. Он замер от увиденного.

— Что нам теперь делать? Повернем обратно? Там еще есть баллоны, их много.

— Нет, пойдем дальше.

— Куда?

Цавалас присмотрелся к горизонту. С правой стороны, почти до самого горизонта, дымилась земля. Там было извержение, магма все заполняла, однако с левой стороны было вроде тихо. Все равно, что бы он сейчас ни делал, он должен попробовать добраться до воды, вот только где она, он не знал.

— Идем туда, — и он указал рукой влево.

— Точно?

— Да.

Один раз он упал и ужасно ударил ногу, теперь шел и хромал, но не останавливался.

— Я не могу, — минут через сорок сообщил Хати, — я устал, не могу, — он сбросил ранец и сполз на землю.

— Хорошо, давай отдохнем и пойдем.

— Зачем мы идем? Там ведь никого нет.

— Верно, — он не мог ему врать, — там никого нет.

— А этот зачем, — он толкнул ящик, что все это время тащил на себе.

— Ах да, спасибо, — и сел на него, — это вместо кресла.

— Что? — тяжело дыша, спросил юноша, — что?

— Он нам не нужен, извини, без него бы ты не пошел.

— Что? — Хати не верил своим ушам, — я его тащил ради того, чтобы вы на нем посидели?

У него появились силы, он соскочил и со всего маха толкнул старика, тот шлепнулся на камень.

— Да будь вы… — он не договорил, схватил ящик, швырнул как можно дальше, — я возвращаюсь.

— Никуда ты не пойдешь, — поднимаясь, сказал Цавалас.

— Вы мне не начальник, там баллоны с воздухом, — он показал рукой назад, откуда они пришли.

— И что? Много ты на них проживешь? День, два, а что дальше?

— Я ухожу, — обреченно сказал юнец.

— У тебя остался один запасной баллон, три уже израсходовано, ты даже не дойдёшь.

— Не дойду… Я не хочу умирать… — И он заплакал.

— Не думай об этом как о чем-то плохом, что это конец…

— Старик, ты прожил свою жизнь в полете, но я мечтал о другом, о своей жизни, — он плакал.

Цавалас взглянул на прибор, его баллон кончался, оставался последний.

— Идем, все будет хорошо, нам пора, — он отвернулся от него и пошел. Тащить на себе юнца он не мог, может сам сможет добраться, хотя уже и не верил в это.

Через минуту, видя, что старик ушел, Хати двинулся в путь. Он шел, опустив голову, ненавидел себя, старика, своего отца, что поддержал его в этом полете. Его жизнь оборвется через два часа, ровно на столько хватит воздуха.

В этот раз они ушли далеко, начался спуск, а там в полукилометре начинался опять пологий подъем.

Цавалас думал, что ему не дойти, он только зря расходует воздух.

— Тебе надо вон туда, — указал уставшей рукой старик.

— У меня заканчивается баллон, — обреченно сказал мальчишка.

— Знаю, тебе придется взять мой, в нем еще больше половины.

— А как же вы? — тяжело выдохнул он.

— Я свое отходил, тебе надо идти, не теряй время, скоро появится спутник, будет светло, — он встал и повернулся спиной к юноше, — сделай милость, отсоедини его.

— Я не могу, — тихо ответил тот.

— Можешь. Ты должен, ты сильный. И спасибо тебе, что помог старику дойти сюда, я бы один точно не добрался.

— А что мне делать? — спросил он.

— Вспомни параграф 8 в инструкции посева, сделай все правильно. Ну же, давай, я сам не могу дотянуться.

— Нет, — тихо сказал Хати, — мы дойдем вместе.

— Как знаешь, — ответил старик и быстро нажал на рычаг, и его шлем отстегнулся.

Его тело вздрогнуло, он глубоко вдохнул ядовитый воздух, колени подкосились, и тело рухнуло на голый камень.

— Что ты наделал старик, что? — обреченно сказал Хати и присел, чтобы быстро отстегнуть последний баллон.

Он шел не оглядываясь, твердил наизусть пункт 8 из инструкции посева. Буквально минут через пять он поднялся на каменный холм и резко остановился. Внизу был океан. Он замер, не веря глазам, цель была так близка. Повернулся и посмотрел на тело старика, что лежало чуть ниже склона.

Не мешкая, он вернулся обратно, судорожно стянул с умершего тела комбинезон, воздух уже кончался и стало тяжело дышать. Взвалил его на себя и, стараясь идти более ровно, стал подниматься на вершину холма.

«Еще чуток, еще немного», твердил он себе, «я все сделаю, сделаю правильно, я сеятель, сеятель», твердил он, уже не видя, куда идет. «Я сеятель» последний раз сказал юноша и рухнул на землю.

Его баллон уже давно был пуст. Тело Хати покатилось и застряло между камней. Он не успел выполнить пункт 8 инструкции посева. Его тело герметично, сегодня или завтра его поглотит лава и на этом будет все кончено.

Погода изменилась, подул ветерок. На планете Кассид это был бы морской бриз, но тут ветер нагнал тучи, и с неба упали тяжелые капли. Легкий комбинезон, куртка, что была на Цавалас, задымился. Упала еще одна капля, и вот над погибшим телом старика поднялось облако испарений. С неба пошел кислотный дождь. Он разъедал одежду, кожу, плоть. Дождь усилился, и уже через несколько минут пошел настоящий ливень.

Вода смывала со скалы останки одежды, а вместе с ней и частички плоти еще живого организма. В каждом теле находится более трех килограмм бактерий, активных и спящих. Некоторые участвуют в симбиозе жизни, а некоторые просто ждут своего часа, чтобы активироваться.

И все же Хати выполнил пункт 8, он произвел посев планеты. Тело старика таяло. Через час от него ничего не останется, первичный бульон планеты активирован, осталось лишь ждать.

10

Ангел сидел на своем золотом льве Изир, а тот не спеша, ступая по острым камням, двигался вдоль каменистого утеса. Тут недавно прошел сель, он снес все на своем пути, оставив после себя первозданный хаос.

Лев перепрыгнул через бетонное ограждение и ступил на потрескавшийся асфальт. Дома были пусты, тут царила тишина. Люди давно покинули эти земли, шахты были истощены, реки высохли. Тут некому жить.

«Сколько еще времени осталось до момента, пока человечество вымрет», думал ангел, рассматривая проржавевшие машины.

Эволюция длится миллиарды лет, человек существует лишь мгновение. Его жизнь подобна цветку, что цветет только один день в году и только в момент восхода солнца. А после, выбросив свои споры, он увядает.

Ангел сидел на своем золотом льве и слушал, как поют цикады.

Волшебная пыльца

Если вы сможете найти путь без каких-то препятствий, он, вероятно, никуда не ведет.

Она как-то ужасно выла, будто по телевизору показывали фильм ужасов. Обнаженная женщина затряслась в агонии, сухие пальцы растопырились, пытаясь схватить пустоту, а глаза… Они просто провалились, словно на полу валялась мумия. Она еще минут пять хрипела, скребла ногтями по полу, а кот, привыкший к подобному зрелищу, просто довольно растянулся на диване, свесив пушистый хвост и прищурившись от яркого солнца, зажмурил глаза.

Пяточек, величиной не более ноготка на мизинце, сконцентрировал в себе несколько десятков тысяч нервных окончаний.

— Аааххх… — не то прошипела, не то сладостно прохрипела старуха.

Она с трудом разжала сухие пальцы, редкие ресницы задрожали, и пергаментная кожа век, чуть ли не трескаясь, открыла ее светлый взгляд. Ярко-голубые глаза не смотрелись на старческом лице. В них что-то сияло, такое далекое, такое спокойное и в то же время очень знакомое. Женщина потянула руку, чуть приподняла ее и посмотрела на свои пальцы. Они уже не дрожали, и грудь перестала трястись, сердце успокаивалось.

— Ах… — уже спокойней выдохнула она и как-то странно улыбнулась.

Нервы. Они управляют телом, через них проходят сигналы. Мы чувствуем, когда тепло и как нам поставить ногу, если бежим. Нервы — это коммуникации между мозгом и его частями. Что происходит с телом, если нарушить порой столь тонкую нить? Иногда ничего страшного, просто потеряем чувствительность, а иногда мышцы перестают подчиняться, поскольку не получают приказа, и тогда все…

Мичил вместе с Норрисом работал над проектом по восстановлению слуха у глухих. Проект не новый, ему уже несколько десятков лет. В ушную улитку вводился тончайший электрод с множеством микросенсоров, которые, получая сигнал из чипа, вшитого за ухом, возбуждали волоски, а те создавали нервные импульсы и передавали их уже в мозг. Но у этого метода было слепое пятно. Сам по себе чип ничего не делал, если на него не воздействовал слуховой аппарат, что крепился к уху.

Мичил хотел упростить метод, избавиться от чипа и заставить волоски работать в привычном режиме. Ему удалось создать волокно, которое при определенных условиях начинало выращивать искусственные нервы. Метод стар, но его нервы соединялись с уже существующими клетками, строили свои мостики и, удлиняясь, начинали пропускать сигналы.

«Гроздь Мичила», так ее прозвали. Это тоненькая нить, тоньше волоса, на ней через каждый миллиметр крепился сенсор, что при облучении начинал строить клетки нервов. Сама «Гроздь Мичила» вшивалась одним концом к существующему нервному каналу, а другим уходила в то место, где связь с нервами была потеряна. У этого метода был большой минус. Нервные клетки росли только вдоль нити. Однако первый лабораторные испытания были успешны.

Кандас пострадал на работе. Сильный порыв ветра обрушил башенный кран, произошел разрыв нервного канала между 11 и 12 позвонком, и теперь он не чувствовал ног. Хирурги рискнули, а Кандасу ничего другого не оставалось, как просто надеяться.

Десятки нитей «Грозди Мичила» протянулись вдоль керамического позвонка, они соединили разрыв, и все стали ждать чуда. Прошло более месяца, прежде чем Кандас ощутил прикосновение руки доктора к его ноге, а уже через шесть месяцев он смог самостоятельно сделать первый шаг. Но это было только начало.

Первые нити были непрочными, им необходимо было постоянно облучаться, чтобы искусственные клетки оставались в живом виде. Но даже если все шло хорошо, года через два вновь выращенные клетки разрушались, и надо было начинать все с начала.

— Макси, хватит лежать! Ну же, лежебока, вставай.

Женщина, что лежала на полу, потянулась, с ее лица не сходила блаженная улыбка. Кот вытянул в ее сторону свою лохматую мордочку, прищурился и опять закрыл глаза.

— Вот лентяй, сколько можно спать? Вставай, пойдем погуляем.

Тонкая старческая рука легла на живот, погладила его, сухие морщины собрались вокруг ее впалого пупка. Ах… Тихо выдохнула женщина и, собравшись с силами, села.

— Как это приятно, незабываемо, — зачем-то сказала она своему коту, а тот даже лапой не дернул. — Макс, это удивительно, ты понимаешь меня? — но он продолжал спать, не обращая внимания на свою хозяйку.

Зэлма изменила «Грозди Мичила», она избавилась от нити, теперь ее субстанция была больше похожа на киселеобразную массу, в которой, словно икринки, плавали сенсоры. Вокруг каждого шарика после запуска процесса начинали расти нервные клетки, их было сотни и тысячи. Они превращались в клубок и, если по близости был живой нерв, а они в теле везде, сразу начинали строить свои каналы.

Процесс вживления стал проще, один укол в точку посева, а дальше оставалось только ждать. Но и в этот раз ученые не смогли добиться, чтобы их искусственные нервы жили так же, как человеческие. Наступало время, и те начинали разрушаться, и опять все с начала.

Потребовалось много времени и тысячи экспериментов, но сейчас искусственные нервы жили. Они повышали чувствительность кожи в сотни раз. Пальцы скользили по бумаге, а маленькая девочка Ора тихо читала:

— Далеко в горах, там, где редко ступала нога человека, жили загадочные животные. Они были похожи на небольших лошадей…

Бумага была идеально ровной, но ее сверхчувствительные подушечки пальцев ощущали микронные шероховатости. Губки шептали сказку про единорогов, она точно так же рассматривала картинки, рассказывая маме, что видит.

Этот же метод был применен для слепых, чтобы ходить самостоятельно. Специальная камера в очках передавала сигнал на электронную матрицу, что крепился в районе левого локтевого разгибателя запястья. В этом районе кожа подвергалась посеву нервных клеток, и теперь она могла «видеть» то, что показывала камера.

Бред? Но это так. Клетки становились настолько чувствительными, что через матрицу слепой мог «видеть» то, что перед ним. А после тренировок мог уже не просто «рассматривать» крупные предметы в виде машины или дома, но и такие мелкие, как ложка и чашка.

Старуха перевернулась на бок, ее тощие груди повисли, но на лице продолжала сиять таинственная улыбка. Ее пальцы провели по полу, она как в юности дунула на пылинку, и та, тут же подхваченная слабым ветерком, оторвалась от паркета и куда-то улетела.

Зоя не спешила подниматься, все еще не пришла в себя. Она вспомнила Фида, когда семьдесят лет назад он пригласил ее на танец. Как же он неуклюже перебирал своими ногами, истоптал ее голубые, похожие на фиалку, босоножки. Старушка улыбнулась и осторожно положила свою костлявую руку на пол.

Наталья работала в экспериментальной лаборатории института нейрофизиологии РАН. Ее отдел уже давно проводил испытание над своей собственной разработкой по выращиванию искусственных нервов.

Бледно-розовая, с белыми вкрапинками, как пыльца, густая жидкость. Она обладала, как говорила Наталья, волшебными свойствами. Один укол, и уже через неделю в точке посева появлялось белое, еле уловимое пятнышко сгустка нервов. Оно ей что-то напоминало. Она прикасалась электродом и сразу шла реакция.

— Потрясающе, — только и говорила она, видя показатели на мониторах. Сигналы проходили молниеносно, колония нервов разрасталась вокруг ядра-пыльцы, создавая все больше и больше ответвлений. — Потрясающе, — повторяла она, приготавливая новый шприц для инъекции.

Это бледно-белое пятнышко под кожей чуть выпирало, создавая маленький бугорок. Наталья помнила свою девичью грудь, удивлялась белым бугоркам вокруг сосков. М…. промычала она, вспомнив как это было приятно, когда его рука касалась их. Но это было слишком давно, она уже и забыла эти ощущения. Ей некогда было заниматься собой, а может нервы утратили свое первоначальное значение, и она потеряла чувствительность.

Шприц был готов. Неприятная процедура, но Наталья сделала все сама. Один-единственный укол, игла ушла под розовый бугорок. Боль не проходила долго, что-то зудило, ныло, она даже приняла обезболивающее, но только к вечеру все стихло. А после наступили рутинные дни.

Она проснулась ночью. Сладкий сон не отпускал. Наталья открыла глаза и посмотрела в потолок, сквозняк от незакрытого окна чуть качнул тяжелую штору. Что-то ее встревожило, она постаралась вспомнить сон, но это был не он. Почему-то сердце защемило, положила руку на грудь и тут же замерла. Давно забытое ощущение, такое трепетное, волнующее. Женщина села, посмотрела на спящего мужа. Как давно это было. Ее рука коснулась его пальцев, торчащих из-под одеяла. Да, да, это оно, то самое ощущение, когда он прикасался к ней.

Она встала и быстро пошла в ванную, сняла ночную сорочку и немного удивленно посмотрела на свою грудь. Сосок, где был произведен укол, слегка сжался, второй же наоборот был спокоен. Пальцем коснулась кончика розового бугорка и сразу ощутила не то укол, не то слабый ожог.

— Ух… — только и успела она произнести, как сразу всплыли воспоминания юности. — Сработало, — радостно прошептала она и еще раз коснулась скомканного соска.

Искусственные нервные клетки колонией сформировались вокруг пыльцы-зародыша. Их тончайшие волокна потянулись в разные стороны, увеличив чувствительность кожи в сотни раз.

— Это потрясающе, — прошептала женщина, касаясь своей груди, и ее глаза от радости засияли.

Зоя тяжело поднялась, тело начало замерзать, она вздрогнула, потянулась к пледу и осторожно, будто боялась сломаться, закуталась в него. Стразу стало тепло. Ах… Опять с нежностью в голосе сказала старушка, посмотрела на сладко спящего кота, коснулась пальцем его ушка, тот дернул им, но глаза так и не открыл.

Как это приятно, вспомнить свою молодость, будто сделала шаг назад. Шлепая босыми ногами, Зоя зашла на кухню, включила чайник. Опять воспоминания, Фид, он любил морковный сок, а по вечерам заваривал ей из листьев лимонника чай. Она открыла шкафчик, достала стеклянную банку с травой, открыла ее и… Запах… Он напоминает ей его, но Фид ушел слишком рано, и Зоя осталась одна. «Милый, я люблю тебя», — тихо сказала она про себя и насыпала щепотку травы прямо в стакан.

Старушка вернулась в зал, Макси, кот, продолжал сладко спать. Она села в кресло, отодвинув подальше пульт управления от «волшебной пыльцы». В груди еще что-то щемило, но пройдет минута-другая, и все успокоится, лишь останутся воспоминания.

Ждать новых подопытных кроликов, как она говорила про пациентов, решивших испытать ее чудо-пыльцу, уже не могла. Наталья проводила испытания на себе. Новый укол, дни ожиданий, и вот второй сосок пока чуть-чуть, но преобразился. Закрыв глаза, она прикасалась к нему. Так Наталья могла лучше ощутить ту гамму ощущений, что тихо просыпалась в ней.

— Ты влюбилась? — вдруг неожиданно спросила ее Светлана. Они вместе уже более десяти лет работали, и та знала ее не хуже чем саму себя.

— С чего ты взяла? — удивилась Наталья, хотя почувствовала, как лицо слегка покраснело.

— Меня не обманешь, — шепотом, чтобы никто посторонний не услышал ее, ответила Светлана.

Нет, она не влюбилась, и Наталья это знала точно, но она вспомнила, как любила Дмитрия, своего первого мужа. Почему она про него думает, ведь расстались так давно, да еще со скандалом. Но она его любила, так сильно, что готова была бросить кафедру, чтобы умчаться за ним в Архангельск.

После того как она ввела себе «волшебную пыльцу», появились воспоминания. Искусственные нервы разрослись, они были только толчком к ее памяти. И теперь, каждый раз прикасаясь к розовым бугоркам, она, чуть прикусив губу, ощущала его руки из прошлого. Истома, женское наслаждение, желание любить и быть любимой. Что это? Думала она, делая очередные пометки в своем журнале.

Чувствительность кожи к прикосновениям многократно возросла, а с учетом пережитого в прошлом, это давало ей гамму новых эмоций.

— А что если? — она не договорила. — Нет, это глупости.

И все же Наталья решилась на новый эксперимент с «волшебной пыльцой». Она сделала укол в самом неожиданном месте. Небольшой бугорок. Раньше она его ласкала, но со временем все стерлось и стало каким-то далеким, даже чуждым. Но эксперимент надо было продолжить.

«Волшебная пыльца» была усовершенствована, теперь в ее состав стали входить новые элементы. Изначально пыльца была предназначена для выращивания искусственных нервов. Затем в нее добавили нейронные возбудители, это идеально ровные шарики размером с микрон. Если на них подавался через пульт сигнал, они возбуждали нервы, как будто кто-то прикасался к коже. Ощущения становились реалистичным.

— Нет… — тяжело дыша, Наталья с трудом отпустила кнопку пульта.

Сигнал буквально взорвал ее изнутри. Все жгло, горело, полыхало. Она не ожидала такого эффекта. Глаза хлопали, а пальцы продолжали трястись. Ее Клитор кипел. Она впервые за двадцать лет испытала тяжелый оргазм. Так просто, одно нажатие кнопки, и уже через несколько секунд она корчилась в агонии наслаждения.

— Это бомба, — придя в себя, сказала Наталья и отодвинула подальше пульт.

Еще только утро. Она любила побаловать себя, и сегодня было не исключение. Тело успокоилось, остались только чувства, что породили нервные импульсы у нее между ног. «Ох… — тяжело выдохнула Зоя. — Надо одеваться», — подумала она. Встала, плед, как с вешалки, нехотя соскользнул с ее плеч, морщинистая спина вздрогнула от прохладного воздуха. Шаркая ногами, старушка ушла в спальню.

Она уже много лет использует пульт с романтическим названием «Сказка», хотя ничего сказочного тут нет. Секс-Шоп, интернет-магазины предлагают множество стимуляторов, но этот… Да, именно этот она выбрала. Три укола с интервалом в одну неделю, а после она вернулась в дни, когда вышла замуж. Несмотря на свой внушительный возраст, как говорит Светлана, ее соседка, «столько не живут», искусственные нервные клетки разрослись, создав сеть каналов. Теперь, посылая сигнал для возбуждения, она делала шаг в прошлое.

Сперва боялась сама себя, думала, что сошла с ума. Зачем мне это? Пора подумать о покое, но она в своей жизни сделала все, что смогла, вот и рискнула.

— Милый, ты где? — нежно говорила она, открывая прикроватную тумбочку и доставая меленький темно-фиолетовый пульт.

Наталья продолжила свои эксперименты. Она создала программу погружения, где можно было выбрать несколько сценариев. Пульт самостоятельно менял интенсивность и время возбуждения «пыльцы». Теперь ее тело могло от нескольких минут до получаса погружаться в эротический транс, а после обязательно кульминация, и опять оргазм. Но и тут Наталья смогла добиться многого. Оргазм мог быть слабым, тягучим, нервным или взрывным.

Она создала перчатки, в которые были вмонтированы волокна передатчика. И сейчас, не прикасаясь к телу, проводя ладонью, она ощущала его. Да, именно его, будто ее гладят.

Искусственные нервы через «волшебную пыльцу» подчинялись ей. Она управляла ими, то создавая легкость, то погружая тело в боль, от которого мышцы сводило судорогой. Но она всегда знала, что это временно, еще мгновение, и в пульте сработает предохранитель и он отключит сигнал. И тогда все… Тело проваливалось.

Эпоха физического контакта отходила в сторону. Нет потребности искать партнера, чтобы испытать женское наслаждение. Зачем лишние разговоры, вечное шатание по кафешкам, глупые улыбки и лживые обещания. Все намного проще, пара уколов с «волшебной пыльцой», неделя-другая ожидания и все, твое счастье у тебя в руках. Остается только нажать на кнопку пульта и…

Мир грез стал реальным, женщины так же, как и мужчины, стали свободными от взаимных обязательств. Та сладкая конфетка как поощрение за размножение в виде сексуального наслаждения отпала. Нет секса, но есть та самая конфетка и ее много, ровно столько, сколько ты сможешь за раз проглотить.

Люди, как та крыса в эксперименте, проведенном еще век назад, что жала на кнопочку, а проводок, подсоединенный к точке наслаждения в ее мозгу, давал слабый импульс, и крыса была вечно счастлива. Но наступал момент истощения, и крыса погибла. Люди оказались не лучше. Они уединялись, забыли про реальный мир, и уже слабеющими пальцами продолжали жать кнопку на пульте «сказка». И с последним выдохом получали уже шоковый оргазм.

— Макс, ты все еще спишь? Пойдем, перекусишь, — и только на этих словах кот соскочил с дивана, и даже не успев потянуться, убежал за хозяйкой на кухню. — Вот обжорка, да не спеши, не спеши, это все твое.

Уже семь утра, Зоя знала чем заняться. Через час отведет внучку в школу, она пошла в третий класс, потом пешком до клиники для животных, там работает ее сын. Ей не было скучно, может, поэтому и сияли ее голубые глаза, будто старушке всего-то двадцать лет. А может они были такими живыми потому, что кнопка «сказка» возвращала ее в юность. Зоя никому не хотела об этом говорить, ее прошлое и настоящее всегда с ней.

Она погладила кота, рука легла на живот, улыбка коснулась ее иссохших губ и, выпрямившись, старушка пошла допивать уже остывший чай.

Жертва

Тани спешил. Ему надо успеть до заката, преодолеть мост — там застава — поменять своего уже явно выдохшегося зеба и тронуться дальше. Зеба — не то гигантская ящерица, не то змея на лапах, но ее достоинство состояло в том, что она могла часами, не останавливаясь, бежать и бежать. Но и она не вечна. Легкие засвистели, Тани чувствовал, как животное начало захлебываться, сквозь очки он посмотрел на горизонт. Далеко, еще очень далеко.

Причуда природы, по-иному и не скажешь. Вдоль скал росли фиолетовые, стройные, словно иглы щитовидного хата, растения. Их ствол был гол и отполирован, а на самой макушке распускались огромные в несколько десятков метров купола. Аромат опьянял. Эта видимость рая обманчива, симбиоз растений и местных маров. Растения одурманивали животных, ими питались мары, а те в свою очередь защищали их от набегов прожорливых насекомых.

Тимар замер и превратился в камень. Он боялся пошевелиться, хотя уже не первый раз сталкивался с передовым отрядом матуского войска, что двигалось со стороны мертвой пустоши. Там, в пяти днях пути, лежит степь, а за ней плодородная земля. Именно оттуда шел враг. Тамар не думал, что там произошло. Если матусы здесь, значит пала крепость Извония, а за ней и Домлот и Хими.

Месяц назад войско хаши ушло на войну. Все знали, что идет враг, готовились, это не первый раз. Но дозорные сообщили, что идет тьма. А это ничего хорошего не сулило, но и не пугало.

Тимар перестал дышать, он даже глаза закрыл, чтобы их блеск не привлек к нему внимание. Он разведчик, и этому надо учиться не один год. Послышался шелест хвостов дипи (свирепое животное, выносливое, но неимоверно глупое). Но тот, кто на нем сидел, был пострашней ночных кошмаров.

Передовой отряд промчался, не заметив у дороги Тамира. Тот пролежал еще какое-то время, прислушался к удаляющемуся звуку, принюхался и, прикоснувшись к земле, постарался определить, как далеко ушел отряд. Камень пошевелился, треснул, панцирь раскрылся и словно трансформирующаяся игрушка превратился в разведчика.

— Пора, — еле слышно произнес Тамир и словно молния отпрыгнул в сторону.

Стараясь не издавать лишнего шума, он проскользнул между стволов поваленных деревьев. Остановился на миг, повел ушами и, убедившись, что ему ничего не грозит, пустился бежать в сторону обрыва. Там его ждал верный мар.

Враг продвинулся уже далеко вглубь страны, Тамару надо спешить, он сможет обогнуть косу и через топи выйди на дорогу раньше, чем там появится отряд матусов.

— Что известно? — властно спросила женщина.

Сперва она сидела, как и полагается ее сану, но нервы в последнее время стали ни к черту, не могла спать, есть. «Что там произошло?» — только и думала королева. Ее муж Хас возглавил армию хаши и покинул столицу. Вместе с ним ушли два ее сына, десятки генералов и сотни офицеров. «Что произошло?» — этот вопрос ее мучал уже вторую неделю.

Донесения были скудными, обрывчатыми, ничего конкретного. «Как много врага? Что задумал Драги со своим матувским войском? Как далеко они прошли, и смог ли их остановить мой Хас?»

— Боюсь, что вести неутешительные, — с дрожью в голосе сообщил уже довольно старый советник.

— Что?

Дамара приняла это достаточно спокойно, может потому, что была готова к этому. Она встала из-за стола и подошла к карте.

— Замечены передовые отряды на дорогах, ведущих в Крон и Туман.

На этих словах женщина замерла, в глазах потемнело.

— Так близко?

— Да, боюсь, что…

— Значит, их не сдержал наш Хас и войска…

— Мы не знаем, есть еще надежда…

— Оставьте ее для мертвых.

Королева отошла от стола, повернулась и посмотрела в открытое окно. Диск солнца только еще появился над горизонтом, коричневые крыши домов, что лежали внизу долины, порозовели. Сколько раз она ходила по городу, нравилось посещать храмы и библиотеки. Она улыбнулась, но тут же вернулись дурные мысли, и крыши посерели, а сладкий запах свежеиспеченного хлеба приобрел трупный оттенок.

— Сколько времени?

Шарт понимал вопрос, но даже сам себе боялся ответить на него.

— Сколько? — повторила женщина.

— Двенадцать дней.

Что они могли сделать за этот короткий период времени? Собрать всех, кто остался в гарнизонах? Но это значит отдать на растерзание всю страну. Нанять наемников? Но это горстка. Объявить повторную мобилизацию? И кто придет? Крестьяне да сапожники. Торговаться, откупиться? Но чем?

Дамара еще вчера над этим думала, и казначей проверил запасы золота. Она искала выход, но не видела его. Мир жесток, выживает наглый, сильный или хитрый.

Между двух лесов тянулась широкая долина. Она была границей между вечнозелеными типи и розовыми дамахами. На ее просторах цвели желтые цветы тин, именно из них делали краску для ткани. Но сейчас место сборщиков сменили мародёры. Они как шакалы рыскали по полям, выискивая кучки мертвецов.

Бой завязался лишь к вечеру. Драги оттягивал атаку, он ждал, когда заходящее солнце ослепит армию хаши. И когда лучи скользнули по их щитам, он тронулся. Даже когда погас луч света, бой не прекратился. Но только кто с кем бился, уже было не разобрать. Может именно этого и хотел добиться Драги. Он отступил, а как только его глаза смогли различить бледно-розовую полосу восхода, он возобновил наступление.

Сейчас здесь остались лишь трупы, вой умирающих и эти радостные возгласы мародёров, что наконец дождались своего звездного часа. От некогда великой и могучей армии хаши остались единицы, кого-то убили в бою, кого-то казнили, кого-то взяли в плен, а кому-то посчастливилось скрыться в лесах.

Но теперь дорога была открыта. Драги радовался как ребенок, он смог покорить то, что его отец и дед не смогли. А он удостоился славы и скоро сядет на трон в зале предков поверженного Хас.

Шарт выслушал гонца, тот тяжело дышал, лицо было покрыто слоем черной пыли. Это говорило о том, что ему пришлось держать свой путь через вулканические пески. Сообщения подтвердили первоначальные догадки, враг преодолел мертвую пустошь, с ходу взял Домло, Хами, а теперь осаждает крепость Ака. После переправы он двинется на Тума, а после к столице.

— У нас нет времени.

— Надо казну эвакуировать.

— Советую отправить принцессу в Шул.

Уже давно за полночь, а совет так и не принял решения, что делать. Королева прекрасно понимала безысходность положения. У нее нет армии вести войну, городской гарнизон, что должен поддерживать порядок и защищать город, на треть не укомплектован, почти все были отправлены на войну. Но что делать?

Тихий город, он засыпает. Еще неделя — и в городе начнется паника, появятся мародёры, смерть и казни. Разве таким она помнит его? Нет, это великий Дарами, центр науки, просвещения. Она родилась не здесь, а в далеком Шалими, и когда впервые прибыла в этот город городов, сразу влюбилась в него. Здесь родила своих детей, нянчила внуков, похоронила отца. Здесь ее жизнь и куда бежать? В далекую крепость, что затаилась среди скал, куда отсылали неугодных? Это неприступная тюрьма. И как долго она там будет жить? Пока не умрет последний ее отпрыск?

Дамара вспомнила свою коронацию. Она не любила Хас, да и не знала что это такое. Всю жизнь жила среди нянечек, а мужчин видела только издалека. И все же она гордо шла по тронному залу уже не как принцесса, а как королева. Но это было слишком давно, теперь она осталась одна и должна принять решение.

Разведчики, как невидимые пауки, облепили матувское войско. Они остекленевшим взором следили за каждым шагом врага, прятались, бесшумно передвигались, нюхали и считали вымпелы.

Триста сорок девять транов, сто двадцать больших повозок и более трехсот малых. Шамар сбился со счету, быстро прокрутил в памяти данные и продолжил свой счет. Всадников он не считал, а только отсчитывал, сколько им потребовалось времени, чтобы преодолеть переправу. А потом пошла лавина пехоты. Три построенных моста, а они все шли и шли.

«Пора уходить», — решил разведчик и осторожно юркнул в кусты, а оттуда ползком в сторону черного оврага.

Длинный коридор, тут редко кто ходит, но сейчас у входа стояли гвардейцы. Женщина шла не спеша, ее взгляд скользил от одного портрета к другому. Розовая Миринга, так звали ее тетку, только потому, что та ужасно любила розовый цвет. Хариз Высокая — ее прабабка. В действительности она не была высокой, это ее титул. Шолиз-соловей, так прозвал ее муж Дулоз. Как она рыдала, когда ее мать умерла, даже сейчас королеве ее не хватало. Ей нужен был совет, может поэтому она стояла перед портретами своих предков в надежде, что те ей хоть что-то да подскажут. Но они молчали и лишь только таинственно улыбались.

Маленький, не похожий на остальные портрет маленькой девочки. «Кто она?» — спросила сама себя Дамара и подошла ближе. Но надписи не было. Как-то очень давно она спросила своего советника, кто эта девочка, но ей только ответили, что это великая «жертва». Но что это такое, ей не пояснили.

— Жертва, — тихо произнесла королева и, сделав несколько шагов назад, потеряла портрет девочки на фоне ее предков.

В город стекались все, кто мог скрыться от неминуемого. Тянулись вереницы повозок, гнали скот, все спешили, понимали, что времени осталось очень мало. Город тянулся от самого устья реки и поднимался выше по горбатому холму. С одной стороны люди спешили в город, а с другой стороны тянулись вереницы тех, кто наоборот покидал его.

Уже ввели военное положение, опечатывались все склады с продовольствием, комендантский час и всеобщая военная мобилизация. Город готовился к осаде.

— Пошли вестника в цитадель, — громко сказал стражник, прищурившись и всматриваясь вдаль.

Где-то там, на горизонте, появилось облако пыли. Это всадники. Примерно час они будут кружить, обходя развалины некогда стоявшего здесь городка. Но пару лет назад здесь произошел пожар и теперь только посеревшие от дождей стены напоминали о том, что здесь кипела жизнь.

Смотритель ждал их еще вчера, но вот враг показался, ему пора уходить, иначе его жизнь закончится здесь, а он еще не готов уйти к своим предкам.

— Моя госпожа, прибыл Сандико.

— Пусть войдет.

Королева подняла голову, ее глаза от бессонной ночи покраснели. Она все обдумала, пусть это было не легкое решение, но Дамара согласилась.

В зал вошел жрец весь в белом, словно его тело было слеплено из снега. Он холодно склонил голову и, выпрямившись, стал ждать. В помещении были еще люди. Кто-то с ужасом посмотрел на вошедшего, кто-то встал и сразу молча покинул помещение, а кто-то остался ждать, чтобы услышать вердикт.

— Прошу, оставьте нас, — попросила королева.

Все кроме жреца вышли. Она подошла к нему, и по-дружески взяв его руку, погладила, тяжело вздохнула.

— Другого выхода нет.

— Нет.

— Когда?

— Завтра утром.

Королева вздрогнула, пальцы на руках чуть затряслись, она с силой сжала их, стараясь подавить в себе страх.

— Нельзя терять время.

— Знаю, она придет к вам.

На этих словах жрец сделал шаг назад и тут же молча удалился.

— Юная леди, ваша матушка просила вас остаться в покоях.

— Как? — удивилась девушка и с грустью посмотрела в окно.

Все только и говорили о войне, и она сегодня хотела подняться на крепостную стену, чтобы самой увидеть врага.

— Они еще далеко, вы успеете на них насмотреться.

— Там пыль и нечисть. Сейчас опасно находиться в городе, все улицы забиты беженцами.

Девушка и так видела все из своего окна, что там происходит в городе, слышала крики и вой овцебыков. Суматоха и дым, паника и чьи-то нескончаемые рыдания.

Завела вернулась к своему гобелену, хотела закончить его к возвращению отца, но что-то подсказывало, что уже не увидит его. Взяла иголку, поправила прядь на висках и замерла.

— Что-то случилось, милая?

Нянечка всегда была с ней. Хаге рассказывала ей легенду про косматых парунов, про свирепого дрино, про сказочную любовь, что обитает в зеленых облаках дождевых лесов цули. Ее нянечка была для нее всем, даже больше чем матерью.

— Настало время учебы.

Громко сообщила высокая женщина и, не спрашивая разрешения, взяла из рук принцессы иглу и отодвинула в сторону гобелен. Тут же в комнату вошел старичок в голубом одеянии. Сколько помнила себя Завела, к ней в комнату заходили либо женщины либо старики. Даже стража, что стояла у входа, и те были седовласые, словно боялись, что она возьмет и влюбится. Но они не знали, что она уже давно любила, вот только сама не знала кого, просто любила и все.

— Урок математики, — сказал Шул и быстро положил перед принцессой лист бумаги. — Сегодня мы повторим знания по вычислению площади.

Девушке нравилось считать и писать. Она могла часами рыться в библиотеке, рассматривая рисунки диковинных животных и, как ей казалось, сказочных растений.

За дверью раздался металлический звук доспехов. Стража встала по стойке смирно, Завела подняла голову посмотреть, кто войдет.

— Королева, — тут же объявила женщина и отошла в сторону.

Девушка встала и уже готова была броситься в объятия своей матери, но сдержалась. Она уже не та маленькая и глупая девочка, теперь ей полагается придерживаться этикета. Завела встала и, чуть присев, склонила в почтении голову.

— Прошу, оставьте нас, — сразу приказала Дамара и, подождав, пока все не выйдут, стояла не шевелясь. — Девочка моя, — сразу сказала королева и протянула своей дочери руки.

Девушка не удержалась и бросилась в объятия матери. Она прижалась как можно сильней, уткнулась лбом ей в грудь и тихо спросила:

— Мне уже пора?

— Да, милая, завтра утром ты отбываешь в Шалими. Времени мало, тебе надо успеть.

— А как же ты?

— Я не могу бросить столицу. Мое место тут, но ты уедешь. Ты наше спасение.

Девушка уже знала, ей сообщили, что она отбывает, в городе становится неспокойно. Вместе с ней отправляют часть государственной казны и большой отряд охраны.

Глубокие катакомбы, куда солнечный свет никогда не проникал, где вечная прохлада и эта звенящая тишина. Белый жрец шел один. Сюда запрещается спускаться кому бы то ни было. Это тайна, которую он хранит всю свою жизнь, а до него хранили его предшественники.

Идеально гладкая металлическая дверь. Она не смотрелась в этом каменном, выдолбленном вручную коридоре. Откуда она взялась, Сандико не знал, да и никто не знал. Именно на месте древних руин и была первая крепость, а после стал расти город. Государство хаши разрасталось, оно раскинуло свои владения от моря до моря, но столица оставалась всегда на этом месте.

Жрец снял с шеи кожаную тесемку и, вытянув вперед руку с карточкой, на которой были изображены четыре сферы, тихо забормотал молитвы. В глубине двери что-то щелкнуло, и дверь стала медленно открываться.

«Кто создал тебя?» — спрашивал в свое время Сандико. Никто не мог сотворить такое. Дверь толщиною в локоть медленно открылась.

Жрец еще раз прочитал молитву и, чуть робея, вошел в светлый коридор. Волшебный свет струился отовсюду. Маленькие светлячки сияли ярче любой свечи. Жрец сделал шаг и остановился. Он был тут много раз. За спиной дверь тихо закрылась. Сандико знал, чтобы открылась следующая дверь, предыдущая должна закрыться. И так три молитвы, три двери.

Столы с непонятными для него приборами. Тут жили боги, так ему сказали. Он никогда не прикасался к ним, боялся осквернить их дух своим присутствием, но сейчас ему нужен эликсир.

Жрец, читая молитвы, вошел в помещение, в котором стояли белые колбы. Из чего они сделаны? Такого в его мире он никогда не видел. Белый металл, прочный и холодный. Ему нужен сосуд с символом GLP-028.

— Вот он, — тихо произнес жрец и, закрыв глаза, еще раз прочитал молитву, чтобы боги дали ему власть и простили за то, что он сделает.

Пальцы быстро, чтобы не обжечься холодом, открутили задвижки. Старик набрал в легкие воздуха и осторожно поднял крышку. Слабое шипение. Пальцы замерзали, но Сандико не обращал на это внимание, он осторожно поднял контейнер. Ярус V5. Стеклянные амфоры с красными этикетками и непонятными для него символами. Пальцы быстро взяли одну из них и, не переставая читать молитву, он сжал амфору пальцами.

Ожог, боль, ему хотелось закричать от ужаса. Боги его проклинали за наглость, за то, что посмел прикоснуться к эликсиру. Но он ему нужен, и Сандико, воя от нестерпимой боли, опустил контейнер обратно и быстро закрутил все винты. Боль… Казалось, рука попала в пламя и сейчас горит его плоть. Он рухнул на пол, с трудом разжал пальцы. Завыл от ужаса. Боги его испытывали. Кровь сочилась из потрескавшихся пальцев, жрец аккуратно положил амфору на пол и, читая молитвы очищения, забылся в трансе.

Уже восход. Казна уложена в железные сундуки, а те прикованы цепями к решетке. Три большие повозки, одна карета и отряд из сотни старой гвардии сидели в седлах на дипи.

— Пора, — нерешительно сказал командир гвардии.

— Сейчас, — тихо ответила королева и, поцеловав свою дочь, повернула ее к жрецу в белом.

— Да прибудет с тобой вера и будет путь легким и коротким. — На этих словах жрец подал церемониальную чашу и влил в нее содержимое амфоры. — Пусть сила богов присоединится к тебе.

Он забормотал какие-то слова и, склонив голову, стал ждать. Завела быстро осушила чашу и, сказав слова благодарности, села в карету. Отряд тронулся. Жрец в белом взял чашу, накрыл ее покрывалом.

— Разрешите, — обратился к нему второй жрец, решивший взять ее из рук учителя.

— Нет! — твердо сказал Сандико и плотней прижал ее к себе.

Разведчики тенью следовали за матувским войском, они отмечали каждый шаг, кто и куда отправился. Шесть больших отрядов Тани ускакали в разные стороны.

До реки, что отделяла столицу Дарами, оставалось три дня ходу. Белый жрец Сандико переживал, успеет ли передовой отряд Драги достигнуть предгорья до того, как там появится отряд с принцессой. Ему нужно было знать точно, поэтому его шпионы, словно вечные камни, замерли вдоль дороги.

Тяжелый, похожий на обвал, гул копыт Тани донёсся из-за небольшой расщелины, где в сотни метрах располагался каменный мост через реку Тезип. Не обращая внимание на беженцев, всадники промчались дальше, их целью была переправа, где соединялись две реки.

Разведчик отметил, что проследовал небольшой караван, охраняемый королевскими гвардейцами. Через полчаса в том же направлении проследовали и всадники передового отряда Драги. Он не слышал звуки боя, но часа через три телеги и карета в сопровождении всадников вернулись обратно.

Казна была захвачена, а вместе с нею принцесса Завела и десятки ее сопровождающих. Всадники скрылись, камень пошевелился, разведчик, раскрыв свой панцирь, тихо, словно боялся атаки, стал отползать в сторону кустов.

Дамара стояла на башне и всматривалась вдаль. Там за пологим холмом разместилось войско Драги. Оттуда поднимался дым, а ночью весь горизонт начинал светиться от тысяч костров. Ей доложили, что враг начал возводить мосты. Значит, остался день или два.

Женщина тяжело вздохнула, повернулась и, встретившись взглядом с белым жрецом, коротко спросила:

— Все идет по плану?

— Да, — сухо ответил тот.

Ей не нужны были подробности, сердце и без того выло от боли.

К утру прибыл посланник от Драги. Королева не стала его слушать, приказала казнить, а голову запустить катапультой в сторону приближающихся войск. Ей нужно было, чтобы Драги разозлился и сделал первый шаг. И как можно скорей. Времени мало, очень мало, понимала это не только она, но и белый жрец.

— Милорд, мы захватили караван с золотом.

— О… — довольно воскликнул Драги и встал, чтобы лично поздравить с добычей командира отряда. — Они глупы, коли надеялись скрыть его от меня.

— Милорд, с караваном была взята в плен дочь Дамары. Принцесса Завела.

На этих словах король покраснел от счастья, такой двойной удачи он даже не ожидал.

— Ты не ошибся?

— Никак нет.

— Ее не тронули?

— Никак нет, — опять отрапортовал командир отряда.

— Ты и твой отряд получат достойную награду. Приведи ее сюда.

Белая ткань жреца, словно далекая звезда, светилась на крепостной стене. Сандико не сходил с места, даже когда подул холодный утренний ветер. Он смотрел вдаль, пытался рассмотреть, что задумал враг.

В городе строились баррикады, за вторую стену отводили скот и припасы. Через день-другой начнется осада, время еще есть. Но мало, очень мало.

Разведчики растворились, они не могли подобраться ближе. Ищейки Драги выслеживали их и на месте вспарывали им животы. Сандико не знал, что там творится, он только молил своего тайного бога о помощи.

— Они отвергли наше предложение, — доложил офицер королю и поставил на стол котел, в котором была окровавленная голова парламентёра.

Лицо Драги посинело от злости, его войско — самое большое, что удавалось собрать за последние сотни лет, но и он потерял многих, а теперь еще штурм. Ему хотелось растоптать, сжечь город дотла, он мог себе это позволить. Его новые катапульты могли стрелять на сотни метров дальше, чем то, что есть у защитников. Но ему город нужен был целым и невредимым. Это жемчужина и он не намерен его уничтожать.

— На что они надеются? — прорычал Драги и швырнул на пол кубок с водой.

Он еще какое-то время злился, но другого выхода нет, надо штурмовать. Уже почти все готово, день или два, и его войско пойдет клином в атаку. Эта тактика отработана, он будет бить в одно и то же место, пока стены не рухнут. А после будет посылать отряд за отрядом вперед, пока те не закрепятся на стенах. А после он методично начнет вырезать гарнизон за гарнизоном. Но город будет его и только его.

Наступили сумерки, кто-то молился и готовился к смерти, а кто-то в последний раз веселился, понимая, что может не дожить до следующего утра.

— Приведи принцессу, — приказал Драги и, махнув рукой, выгнал всех из своего шатра.

— Вы будете гореть в синем пламени, — понимая, что хочет сделать король, жестко ответила юная девушка.

— Это мы еще посмотрим, — ехидно ответил он и дернул к себе Завелу.

Город затих. Люди боялись говорить громко, шептались, будто голоса выдадут их присутствие. Отвага сменилась отчаянием, ополченцы смотрели на своих командиров, а те с тревогой в душе читали приказы из штаба.

Все были готовы встретить врага. Войско переправилось через реку и встало длинным лагерем. Утром атака. Все, кто находился на стенах, понимали это.

Белый призрак жреца вот уже третий день не покидал башни. Он ждал своего знамения. Не переставая, его губы шептали неизвестные никому слова.

— Clostridium Botulinum, E Coli, Bacillus Anthracis, Aspergillus, Acinetobacter Baumannii… — и все повторялось сначала.

Разведчик, что затаился у скал со стороны горного хребта, вот уже вторую неделю не шевелился. Мимо него постоянно проходили дозорные матувского войска, но сегодня нет. Его глаза открылись, он прислушался, но не почувствовал дрожи в земле от Тани. «Что-то не так?» — подумал он и, набравшись храбрости, пошевелился и сразу замер. Ничего не произошло, на него не напали. Он раскрыл свой панцирь и тихо, словно на охоте, двинулся в сторону лагеря противника.

Горели костры, их стало больше. Но суета внизу говорила о том, что в лагере что-то произошло. Голоса говорили о многом. Если до этого разведчик слышал уверенный тембр, то сейчас ощущал панику.

Он мог уйти, уже выполнил свою миссию, и ему ужасно хотелось пить, но долг толкал вперед. Разведчик осторожно тронулся дальше. Переступая через камни, прижимаясь к самой земле, чтобы слиться с серым ландшафтом, он преодолел самый опасный участок.

Кислый, резкий запах остановил разведчика. Он замер, только глаза резко повернулись в сторону. Труп лежал между камней. Повернув голову, он осмотрелся. Никого. У погибшего не было ран, только странные волдыри на губах и шее. Рука одернулась, разведчик не знал, что это, но осторожность не помешает. Он тронулся дальше.

— Что там? — спросила королева у впереди смотрящего.

Воин, в чьи обязанности входило смотреть и докладывать, прищурился, вытянул шею вперед и с минуту внимательно рассматривал дым от множества костров. Он заметил в нескольких местах горящие палатки и телеги с фуражом.

— Похоже, там диверсия, они бегают и ищут кого-то.

Королева не проронила ни слова, только крепче сжала браслет мужа и молча покинула стену.

Город затаил дыхание, все были на своих местах. Бомбардиры готовы были в любую секунду начать заряжать катапульты, а лучники, устроившись в тени, дремали. Когда еще будет время, чтобы отдохнуть.

От баррикады к баррикаде бегали связные, горожане шептались, а пекари отмеряли положенные каждому пайки. Город ждал смерти.

— Что происходит?

— Что они задумали?

— Почему молчат?

— Почему не атакуют?

Нет ничего хуже, чем ждать. Лучше сразу умереть, но не подвергаться этой мучительной пытке ожидания. Войска на стене не понимали, что случилось, но Драги не наступал. Они радовались, но тут же понимали, что враг что-то придумал, более изощрённое, чем просто штурм.

— Сколько времени прошло? — спросил Шарт у своего подчиненного.

— Пять дней.

— Пять, — задумчиво повторил. — Выслать разведку.

— Нет! — почти крикнул белый жрец.

— Что? — Шарт не позволит какому-то сумасшедшему ему перечить.

— Нет! — все так же громко, чтобы было слышно всем, повторил Сандико. — Я сам пойду.

— Вас убьют.

— Вы же не разведчик.

— Идите, — приказала королева, прекратив тем самым всякие споры.

Ворота открылись, и жрец в сопровождении таких же как он белых призраков отправился в сторону лагеря матувских войск. Он не знал, что там впереди. При его жизни никто и никогда не доставал эликсир. Рука ныла, напоминая о том, что он сделал, но Сандико поступил правильно. Все, как было описано.

Они миновали ров, но в нем никого не было. Их никто не окрикнул, не приказал стоять и не пустил в их сторону стрелу. Жрец остановился, вместе с ним остановились еще пять таких же служителей древним богам. Сандико достал из-под плаща мешок, открыл его и, не произнося ни слова, надел противогаз. То же самое сделали и остальные. Накинув на голову капюшон, чтобы со стены не было видно, что у них на лице, тронулись дальше.

Смерть — вот что они увидели через пару сотен метров.

— Не прикасаться к нечестивым, — напомнил Сандико и, переступив через пожелтевший труп, пошел к палаткам.

Еще кто-то сопротивлялся, полз по земле, оставляя после себя розовую полосу. Кто-то просто рыдал, вытирая руками уже не глаза, а то, что от них осталось. Слышались голоса, но в них звучали слова о смерти и прощении.

Жрецы шли дальше, обходя братские захоронения. Они впервые видели, как могут боги покарать. Страх затаился у них в душе, но Сандико шел дальше к той самой красной палатке, у которой развивался вымпел Драги. Ему нужно было найти ее.

Но и тут царила смерть. Охраны не было, она либо умерла, либо бежала от этого ужасного места. Жрец, уже не опасаясь нападения, вошел в шатер. Кажется, что даже сквозь фильтр он ощутил кисло-горький запах разлагаемых тел. Лицо передернулось в ужасной гримасе презрения. Тот, кто навел страх на целый континент, валялся на полу. Но Сандико нужен был не он, а принцесса Завела.

Он долго ее искал. Ее обнаженное тело закутали в тряпки и бросили в яму с нечистотами. От него мало что осталось. Лишь ожерелье и цвет волос говорили, что эта гниющая плоть когда-то принадлежала той самой принцессе.

Не произнося ни слова, жрецы сложили большой костер, положили в центр останки жертвы. Склонили головы и пропели неизвестную молитву о выздоровлении. Костер заполыхал.

— Жертва принята, — склонив голову, сказал Сандико королеве.

— Вы ее видели?

— Да.

— Как она?

Но жрец не ответил, а только молча взял маленькой портрет девочки, что всегда стоял у Дамары на столе. И, выводя каждый символ, аккуратно написал «жертва».

Королева выиграла войну, но потеряла все. У нее будет время для слез. Женщина вошла в зал, где висели портреты предков. Подошла к стене и осторожно, как драгоценность, повесила портрет дочери. Теперь было две «жертвы», которые спасли королевство от разорения и смерти. Дамара встала на колени и зашептала молитву, которую ей написал жрец:

— Clostridium Botulinum, E Coli, Bacillus Anthracis, Aspergillus, Acinetobacter Baumannii…

Глубокий сон

«Я слышу, я слышу вас!» — прокричал про себя Бренд. Он не мог пошевелиться, не мог даже моргнуть, чтобы подать знак, что он уже тут. Тело еще не активировалось, нервные сигналы не проходили. «Но это не страшно, сейчас все заработает», — думал он и уже радовался тому, что скоро сможет выпить свой стакан апельсинового сока.

Маленький хлопок на магнитных рельсах, сердце радостно забилось. Теперь услышат, теперь они прекратят посылать бесконечные поезда из Парижа в леса Морван. Бренд ликовал. Раньше все отходы отправлялись танкерами в Сенегал, но новая резолюция ООН запретила это делать. И теперь власти Франции решили устроить могильник вблизи Везле, что граничит с заповедником Морван.

Но все обернулось трагедией. Расписание поездов поменяли и через секунду из-за склона холма вылетел пассажирский состав. Он уже грохнулся всей своей массой на магнитную подушку и, пуская искры, стал заваливаться на бок.

Ужас, именно это испытал Бренд и Освин. Все остановилось, они молча смотрели, как корежился металл, как вспыхнул огонь, и в небо поднялось облако серого дыма. Уже к утру их арестовали. Если спецслужбы знали, что он задумал, то почему не остановили? Его и всех, кто был причастен ко взрыву, обвинили в теракте. А ведь он хотел только остановить поезда и не более. Суд прошел быстро, да и Бренд не отрекался от того, что совершил. Его признали виновным и приговорили к пожизненному заключению. «Это все, конец», — думал Бренд, когда судья огласил приговор. Но смерти нет и нет никакого пожизненного заключения, твое тело принадлежит государству и оно что хочет, то и делает с ним. У тебя нет прав, ты не можешь ничего требовать, ты вещь, которую могут продать, разобрать на запчасти.

Лаборатория новых космических исследований, вот куда его отправили за номером E098. Теперь его дом тут и хочешь или нет, но придется согласиться в неизбежном.

— Добрый день, Бренд. Как вы себя чувствуете? — спросила женщина с нашивками капитана.

— Зачем вам это? — какое им дело до его самочувствия, он кролик, с которым можно делать что захотят.

— Не относитесь ко мне или к сотрудникам как к чему-то отрицательному. Вы у нас как доброволец…

А что ему еще оставалось делать, гнить в камере два на два и не видеть солнечного света десятилетиями.

— Вы в лаборатории сна.

На этих словах Бренд из состояния апатии перешел весь в слух. Репортажи по телевидению говорили о большом прогрессе в этом направлении. Человечество давно уже построило двигатели и космические ракеты. Долетали до Марса, но дальше даже не мечтали. Человек старел, даже не успев долететь до назначенной точки. Вот ученые и пробовали воссоздать искусственный сон с возможностью понижения метаболизма, чтобы тело как можно медленнее старело. В отчетах было все красиво, но на последнем корабле, что покинул Землю, космонавты не спали, а значит, не все так гладко как говорил диктор.

— Здесь вы не арестант, я не задаюсь вопросом о вашем прошлом. Хочу, чтобы вы стали одним из тех, кто нам поможет.

А что Бренду еще оставалось делать, только согласиться, и он кивнул головой. Так потянулись дни. Тренировки, сон, питание. Он жил как… Даже трудно сказать как. Что в клетке это понятно, но он мог гулять по парку, что был в центре здания, питался как шейх. А ведь там, в Везлене, нельзя было даже мечтать об апельсиновом соке. Тут все иначе, ему казалось, что он проснулся и теперь видел иной мир. Его сознание изменилось, на ученых он уже не смотрел с ужасом, которые готовы были заколоть его иголками до смерти. Среди них появились знакомые, улыбались, а после стали здороваться и интересоваться делами.

В первых капсулах человека погружали в управляемую кому, сердце замедлялось и время старения отодвигалось, но это не решало проблемы. Новый этап. Человека усыпляли, сердце останавливали, но специальные шланги, что шли к аортам и артериям, начинали замещать кровь на специальную субстанцию. Моторы работали, голубая кровь текла по спящему телу, но и это не помогло. Тело продолжало стареть.

Новым этапом стала заморозка, остановка всей жизнедеятельности в теле. Для этого надо было заменить в теле всю воду на гель, который при охлаждении не расширялся. Это долгий процесс, который длился несколько дней. В это время человек уже спал. И только после этого температура тела понижалось до нуля, в таком состоянии человек мог находиться годами. Но были побочные последствия. Мозг человека — это не мозг лягушки. Это сложный механизм, и запустить его обратно не так-то легко.

Были иные попытки, их было сотни. Ученые хотели добиться возможности частичной заморозки, чтобы тело не коченело, но в то же время его активность падала до нуля.

— Как Стас? Прошли покраснения? — спросил Бренд у Гоцо.

— Да, проходят, они вроде его и не беспокоят, но теперь сахар поднялся. То одно то другое. Вот почему так?

— Прививки.

— Что?

— Я говорю виной всему прививки.

— Почему? — подняв кверху брови, спросила женщина в голубом комбинезоне.

В институте, где находился Бренд, все как на авианосце, у каждой профессии свой цвет комбинезона.

— Моя прабабка говорила, что ей в детстве поставили от туберкулеза и еще какую-то, даже не знает от чего, и больше никаких прививок, прожила до девяноста пяти лет. А ее внуку к восемнадцати годам поставили 28 прививок, половина из них тройные, выходит более сорока. И теперь он вечно болеет.

— Не дури. Ты ведь не в каменном веке. Благодаря прививкам удалось избавиться от эпидемий.

— Да, это так, — Бренд вытянул руку и к ней стали крепить манжет и датчики для эксперимента. — Но разве сейчас есть эпидемии? Нет. Иммунитет человека запутался, он не знает, что делать. Почему дети, что живут на ферме, болеют в пять раз реже, чем их сверстники в городах?

— Чистый воздух, питание?

— Нет. Грязь.

— Бред.

— Да, именно грязь. В ней бактерии, которые постоянно тренируют иммунитет детей, а городские живут в инкубаторе. В городе иная пыль. Стерильность в помещении, вода, продукты, да еще прививки. Чуть что, таблетка и антибиотик. Иммунитет сбился, он не знает, что ему делать, поскольку за него все решает человек.

— Но… — Гоцо хотела выложить аргументы, но не смогла их найти. Ее ребенок родился здоровым, а после того как пошел в школу, все резко изменилось. В год пять-шесть раз болел. Может и правда тому виной питание и прививки? Она как-то над этим никогда не думала.

— Сегодня что у нас? — спросил Бренд.

— Только тесты, будем готовить тебя к погружению.

— Это что такое?

Ему стало интересно общаться с сотрудниками лаборатории, он узнал многое из того, что было и к чему сейчас стремятся.

— Погружение — это среднее между управляемой комой и остановкой клеточной активности.

— Ух ты. А не опасно?

— А жить не опасно? — тут же спросила Гоцо и запустила диагностику. — Помолчи.

Бренд всю жизнь прожил в городе Осер, что на реке Йонна, но после того как влюбился, переехал к Ерце в Аваллон. Мелкие кудряшки, как у девочки, словно куколка, носик задран вверх, пухленькие губки и большие, любопытные глаза. Но теперь для нее его нет, он стал террористом. И все же он чего-то да добился. Как стало ему известно, полигон стали реконструировать, пробурили сотни скважин для вывода метана. Рядом стали строить очистители воды, что собиралась в стоки с огромного, словно небоскреб, холма. Бренд не хотел думать о прошлом, теперь это уже не важно. Он тут и надо с этим окончательно смириться.

Давно люди мечтали о вечной жизни, но как бы они ни старались, тело постепенно умирало от болезни. Тогда придумали фишку — замораживать в жидком азоте в надежде, что в будущем будут технологии, которые смогут их разморозить и вылечить.

Первые заморозки шли стандартно. Тело опускали в камеру с жидким азотом, но не учли одного. Вода, что содержится в теле, при охлаждении резко расширялась. Клетки, а впрочем и все внутренние органы, трескались. Тогда стали заменять кровь на гель, но и это не помогло. В теле все равно оставалась вода, она кристаллизовалась и превращалась в острые шипы. С виду клетка выглядела нормально, но внутри все разрушалось, словно ее содержимое прогнали через мясорубку.

Новые технологии сна много изменили. Но в космосе человек будет в невесомости. Если его тело будет частично функционировать, то хочешь или нет, но мышечная масса будет резко сокращаться. Именно тогда и разработали глубокий сон — смесь комы и частичной заморозки. Это в кино все красиво, лег в криокамеру и — вуаля, астронавт заснул.

Что происходило в лаборатории, Бренд не знал. Но проходя мимо залов, он видел те самые камеры из фильмов, в которых спали такие же подопытные кролики как он. Может и правда удастся запустить глубокий сон, и его для эксперимента отправят в космос? Бренд не знал, что и думать, но у него опять появился интерес к жизни.

— У тебя сегодня день рождения?

— Да, наверное, — Бренд не знал, какой сейчас час, не говоря уже и про день.

— Поздравляю, — тут же Гоцо достала из-за спины маленький тортик и, воткнув в нее свечку, зажгла ее.

— Поздравляю тебя, — присоединился Тив и протянул книгу в подарок.

— Спасибо.

«Они, впрочем, ничего», — думал Бренд, не смотрят ли на него как на террориста. А может не знают, кто он в прошлом, зачем им это. В душе стало грустно, опять мысли о прошлом, о Ерце, его жене, о матери и отце. А ведь он хотел, чтобы у него была семья и дети, поэтому и боролся за свой лес.

— Через три дня приступаем к новой фазе, тебе надо отдохнуть.

Тив похлопал кролика по спине и, покосившись на охрану, вышел из камеры. Отдохнуть. Бренд именно только это и делает.

— Хорошо, — ответил он и посмотрел, как за ним закрылась дверь на свободу.

Заморозка со сном — тяжелый процесс. В прошлый раз после того как проснулся, почти день не мог понять где он. Словно ребенок, которому стерли память, смотрел по сторонам и ничего не понимал. Потом вспомнил слова. Это было имя отца, но он упорно повторял, что так зовут именно его. Руки не могли писать, а ноги, словно он их отсидел, почти три часа выли от судороги. Ужасное состояние, хотелось закричать. Память вернулась только на третий день, а после — недели реабилитации и сотни уколов и таблеток.

— Ложись. Расслабься. Сегодня тебя погружаем и начинаем чистить тело.

Под словом «чистить» Гоцо имела в виду замену крови на гель. Ему это делали уже раз восемь или больше. Гель не хуже крови, так же гоняет кислород, даже намного лучше, поэтому сердечные мышцы работали слабей.

— Закрой глаза. Увидимся через неделю.

Он так и сделал и практически сразу провалился в никуда. В принудительном сне с заморозкой ничего не снится, только тягучее состояние, словно ты жучек и сел на мед. Лапы прилипли, крылья опускаются, ты жужжишь, машешь ими, но как бы ни старался вырваться из сна, не можешь. Очень тяжелое состояние. Поэтому Бренд старался не думать, а просто ждать, что будет дальше.

Тело осужденного было очищено, помещено в камеру глубокого сна с частичной заморозкой. А после пошло время. День, два… Датчики ничего не показывали, сердце остановилось, мышцы отключились, отчего тело размякло и выглядело как медуза на песке. Мозг был не активным. Первая фаза прошла успешно, оставалось только немного подождать.

Микел, начальник лаборатории, ему нужно было сымитировать сон срок в 500 лет, поэтому Бренда погрузили с более низкой заморозкой. Прошла неделя, он находился в своей криокамере, будто и правда был на звездолете и куда-то летел. Часы отсчитали положенное время, и автоматика сработала, начав реанимацию.

Загудели насосы, включилось освещение и камера, словно большая микроволновка, стала медленно нагреваться. Гоцо следила за показателями, все было в норме. Тив контролировал работу приборов, те самостоятельно делали то, что раньше он делал руками. Идоя считывала электрические импульсы с тела Бренда.

Он услышал. Ему показалось, что вот только закрыл глаза и вдруг голоса. «Может, не получилось усыпить», — подумал Бренд. Так все быстро прошло, что ничего не ощутил. Немного туманило, будто стоял в поле, а тебя окружал какой-то теплый дым. Ему показалось, что стало тошнить, но нет, именно показалось. Мысли работали четко. Бренд вспомнил, что делал утром, как разделся и лег, как его лба коснулась ладонь Гоцо. «А она хорошая женщина», подумал он и стал прислушиваться к голосам.

— В чем причина?

— Не знаю, не могу понять.

— Проверь импульсы.

— Все в норме, но нет реакции.

— Беро, проверь отклонения, может…

— Я проверил, все по шкале.

— А если запустить диагностику?

— Это ничего не даст, его тело в пассивном состоянии, оно функционирует, но не отвечает.

— А нервные сигналы по модулятору?

— Проходят без сбоев.

Бренд заволновался, что-то идет не так. Он постарался открыть глаза, но ничего, постарался зажмуриться и опять ничего. «Что такое?» — чуть ли не закричал про себя Бренд и попробовал пошевелить тело. Но что бы ни делал, ему ничего не помогало. Медленно накатывала паника. «Что не так, что?» — его сознание дергалось, будто в конвульсии. Он пробовал взять под контроль тело, но ничего, ничего… «Нет!» — закричал про себя Бренд. «Только не это!!!»

А чего он ждал, что ему всегда будет светить фортуна. Что будет просыпаться и словно ребенок, потягиваясь, улыбаться и тянуться к своему лакомству. «Апельсиновый сок, они обещали мне сок», — как капризный мальчик запричитал Бренд и про себя заплакал.

Гоцо совместно с Беро старались реанимировать тело. Они что-то с ним делали, но Бренд ничего не чувствовал, будто его нет, только сознание и все. Чавкали насосы, гудели трансформаторы и этот тонкий писк. «Откуда он?» — подумал Бренд и на минуту отвлекся. Но что бы там команда ни делала, тело не слушалось его. «И что теперь? — спросил он сам себя. — Все, на этом конец?»

Бренд старался о чем-то подумать, но снова накатывала паника, и он начинал лихорадочно метаться в своем сознании. Пришли мысли о доме, о его жене, о погибших того самого поезда. «Значит все?» — как-то обреченно сказал он сам себе и почему-то согласился с исходом.

— Что скажешь?

Это был голос Идоя, Бренд сразу узнал его.

— Даже не знаю.

Что-то шлепнуло. «Это точно ладонь, он злится, и было бы из-за чего. Ну потеряли очередного кролика, вам привезут нового» — Бренду было страшно. А что дальше, хотел себя спросить, но боялся задать этот вопрос.

— Время реанимации истекло, уже бесполезно.

«Как? Я тут! — кричал Бренд и старался взять под контроль хоть частичку своего тела, но ничего не получалось. — Попробуйте еще. Я живой. Не отключайте, прошу вас!» Но его никто не слышал.

Гоцо следила за показателями мозга, они свихнулись. Она что-то говорила, но Бренд уже ничего не понимал.

— Что будем делать? — спросил Зеру.

— Уже все, что могли, сделали. Отказ системы, вот что у нас произошло.

«Нет! — крикнул Бренд. — Попробуйте еще раз. Я не умер, живой. Вы слышите меня? Живой!» Сигналы мозга стали путаными, их принимали просто за сбой нервной системы.

— Он умер, — сказал кто-то.

«Нет!» — громко про себя повторил Бренд.

— Закругляемся…

— Да, похоже, что так.

Он услышал чей-то тяжелый выдох. Ему показалось, будто кто-то коснулся его лба, но это только воспоминания. Слабый чмок, так целует Гоцо в его лоб, когда он просыпался. «Это ведь ты?» — тихо сказал Бренд и вспомнил ее глаза. Далекий звук щелчка, что-то в глазах на мгновение вспыхнуло, но тут же погасло.

— Я прощаю тебя, — тихо сказала женщина. Бренд услышал, как она всхлипнула. — В нем погибла моя мать…

«Я не хотел… — тихо сказал Бренд — Прости, если можешь, хотел как лучше…» Мысли стали путаться, они стали вялыми, будто их растянули как резинку. И вдруг все кончилось. Резинка с шумом лопнула, и сознание просто отключилось.

Все так просто. Ты живешь, и вот выключатель, одно нажатие и тебя уже нет. Так просто. За этим ничего не стоит, нет ни рая, ни ада, ни чистилища. Твое сознание просто отключается и ничего, совсем ничего.

Биомасса E098 была отправлена в крематорий. Что там с ней сделали, Гоцо не знала. Она внимательно просматривала показатели записей мозга испытуемого и поняла, что несмотря на отрицательный результат, они все же добились прорыва. Мозг проснулся раньше тела, именно поэтому был хаос в данных. «Надо было еще немного подождать», — подумала она и открыла папку с надписью E099.

Светлячок

Алексей понимал, что это не простое задание, но сидеть целыми днями в своем огороде, копать, делать вид, что ему это нравится, а еще присматривать за этим… Он даже не знал, зачем это вообще надо делать, но задание есть задание.

Пятнадцать лет в секретной службе, десятки командировок, любая демонстрация и он уже там. А теперь агентство купило покосившийся от времени дом и устроило его как дачника. Работа, как говорится, не бей лежачего. Алексей словно нянька здоровался с мужчиной, который вечно улыбался и, нагнув голову, заглядывал в глаза.

«Кто ты такой?», — задавал сам себе вопрос агент, отмечая каждый шаг объекта и отправляя отчеты в контору.

Хромосомный сбой, один на 750 рождается с болезнью Дауна. Каждая клетка организма — хранилище определенного количества хромосом, ответственных за передачу генетической информации. 23 пары, 46 хромосом. В половине из них закодирована генетическая информация матери, а в половине отца. Но у больного Дауна 21-я пара хромосом (это 94 % случаев, а 4 % — это 13, 14, 15, 22) не пара, а три, а в итоге 47 хромосом. Эту аномалию никому так и не удалось разгадать. Болезнь присуща всем слоям населения, независимо от социального статуса, национальности или расовой принадлежности. Ей одинаково болеют как мальчики, так и девочки. И лечению данная болезнь не подлежит.

Его взгляд был наивным, словно перед тобой не взрослый человек, а ребенок. Чуть приоткрытый рот, широкий язык, скошенные глаза и приплюснутый нос. «Что в нем такого? Почему он так важен для конторы? И почему я должен описывать все его встречи, даже с козой?» — думал Алексей, радостно махая Нико рукой, а тот от наивного счастья чуть ли не вприпрыжку мчался к нему навстречу.

Нико вдруг резко остановился, его взгляд уперся в землю. Казалось, что он опять вернулся в детство, когда с соседскими детьми пытался играть в «замри». Но у него никогда это не получалось и он всегда продолжал бежать дальше. Но сейчас мужчина замер.

Глаза заморгали, Алексей внимательно следил за Нико. Мужчина высунул язык, после выпрямился и совершенно осознанно посмотрел на агента. Алексей от неожиданности даже вздрогнул.

— Привет, — как ни в чем не бывало сказал Нико. — Вы наш новый сосед?

— Да… — растеряно произнес агент.

«Вот черт. Как так?» — подумал Алексей. Он видел Нико или, как его ласково называла сестра, Никоша, сотню раз. То, что болезнь Дауна неизлечима, он знал прекрасно, но сейчас на этом лице был иной взгляд.

— А я тут работаю, пишу. А вы чем занимаетесь? А картошку окучиваете? Здорово, — сказал Нико, не дождавшись ответа, развернулся и быстро пошел в дом.

«Что это было? Как возможно?» — Алексей еще минут десять стоял как парализованный и старался разобраться в том, что произошло.

Заседание в институте как обычно затянулось. Елена Васильевна никогда не могла говорить конкретно, и как она стала профессором для Стринова было загадкой. Три вопроса растянулись на два часа. В конечном счете Геннадий Николаевич не выдержал, открыл свой портфель и достал злополучную тетрадь.

Старая уже пожелтевшая обложка, наверное, он сам в школе подобными пользовался, но его интересовало не это, а то, что там было начеркано. Да, именно начеркано, по-другому и не скажешь.

Ее ему передал Игорь, студент с третьего курса, хотел поинтересоваться, что это. Как утверждал Игорь, все это начеркал больной мальчик, который и сложение с трудом мог сделать на пальцах, а тут… Стринов посчитал это шуткой. Как может мальчик, который ничего не понимает в математике, писать такие формулы. Геннадий Николаевич не мог понять, что это. Он попытался вникнуть в записи, но ничего знакомого не увидел. Создавалось впечатление, что мальчик их просто где-то увидел, а после отрывками срисовал.

Простой перелет из Марица в Далиси превратился в бесконечную борьбу за выживание. Временной канал совершил тройной разворот, создав тем самым несколько петель. Его небольшой челнок швыряло, и с каждой наносекундой энергия таяла. Шита понимал, что ему нужно срочно вырываться из канала, иначе он будет обречен вечно странствовать во времени.

Он не мог допустить катастрофы, Шита переправлял ценный груз. Нужно успеть вырваться до того, как угаснет его жизнь. Тяжело, очень тяжело. Пролетали секунды, а времени все меньше и меньше. Очередная петля закрутила челнок и бросила резко в сторону. Шита должен был доставить груз на Далиси. Комитет давно следил за этой очень странной, по их мнению, цивилизацией. И вот было дано добро, оставалось только доставить знания и прогресс на Далиси сделает резкий скачек вперед. Но теперь все в прошлом, Шита не имеет права погибнуть, не передав знаний.

Маленькая брешь в канале дала возможность Шиту выскользнуть из потока и он буквально вывалился на неизвестную планету.

Мальчик любил свою козу Машку, целыми днями играл с ней. Иногда прибегал дворовой пес, но Никоша остерегался его, тот вечно прыгал и старался лизнуть в лицо.

— Кушать, кушать! — закричала мама, и Никоша, подняв голову над кустами, посмотрел кто кричит. — Домой!

Пробираясь через высокую траву, мальчик поднял руки вверх, будто это крапива. Он немного сморщился и на секунду пропала улыбка, но как только вышел к сараю, снова заулыбался.

Время уходит, оно тает точно так же, как и лед под палящим солнцем. Силы на исходе, он почти все потратил на переход и скоро его сознание растворится в эфире. В иное время Шита смотрел бы на все с удивлением. Новый мир, но не сейчас. Ему нужно спасти груз, передать знания. Но кому, куда, как?

Обед закончился и Никоша, надев галоши, опять выбежал во двор. Покрутился вокруг кур, а после немного неуклюже пролез в дыру в заборе и со своей козой пошел обратно в поле. Здесь его никто не видел, мальчишки не косились и не показывали ему рожки. Он сел на землю и стал пальцами рыть землю.

Шита сосредоточился, его тонкие сенсоры просканировали пространство. Он сразу отбросил в сторону растения, в них не было того, что ему нужно. Насекомые были пусты в его понимании, а грызуны, которые попались, были ужасно примитивны. Шита искал. Время на исходе. Он понимал, что скоро его сознание окончательно растворится. Надо спешить, надо…

Рогатое животное, что жевало растительность, ничего не дало. Ее мозг, несмотря на размер, был так же примитивен, как и у грызунов. Сенсоры искали новые источники. Шита просканировал зеленую плоскость и сразу остановился. Коза, что прыгала вокруг мальчика, была так же глупа, как и корова, но это… Шита постарался проникнуть в его сознание, найти поток разума, но что-то мешало…

Никоша завертел головой, будто его кто-то окликнул. Вытянул шею, прищурился, но, никого не заметив, продолжил ковыряться в земле. Шита повторил попытку просканировать это двуногое создание. Иногда ему удавалось найти нить логики, но она тут же таяла, как и его жизнь. «Надо спешить», — повторил он и в очередной раз погрузился в сознание мальчика.

— Здравствуй.

Мальчик завертел головой и, оторвавшись от своего занятия, посмотрел по сторонам.

— Не ищи меня, я тут…

— Г… где? — с трудом выговорил мальчик.

Он встал на ноги и завертелся на месте. Мама ему читала сказки про гномов и волшебников. Никоша постарался понять, что это. А теперь он даже не знал, что делать, бежать домой и показать маме где услышал голос или подождать.

Шита еще раз просканировал сознание этого существа. Слабо, даже слишком слабо. Он не тянет даже до уровня хит, а до сознания дит, которому предназначалось знание, этому существу несколько десятков тысячелетий. Шита размышлял, что делать. Но время истекало. А что он может сделать? Вернуться в канал? Уже не может, но и там выхода нет. Погибнуть просто так? А как же знание, что он должен передать? А что он, впрочем, теряет?

— Я тут, ты слышишь меня?

И на лице мальчика засияла улыбка. Шито тяжело выдохнул, выбора нет, а силы кончаются.

— Не ищи меня. Я хочу подарить тебе самый дорогой подарок, что у меня есть. Ты хочешь? — и мальчик тут же закивал головой. — Протяни руку.

Никоша так и сделал, он просто вытянул обе руки вперед, развернул ладони вверх и, зажмурившись, стал ждать.

— Не бойся меня, открой глаза и смотри.

Мальчик приоткрыл веки, улыбка растянулась на его лице, а глаза сразу округлились от удивления. Прямо в воздухе висела маленькая светящаяся лампочка.

— Это…

Но мальчик не дослушал, схватил светлячка, и он тут же испарился. Глаза заморгали, Никоша прислушался, но к нему больше никто не обращался. Он повертел головой, ища гномика. Того, кто с ним разговаривал, но никого не было. Мальчик разжал ладошки, поднес поближе к глазам, но и там ничего. На лице сразу пропала улыбка. Гримаса боли и обиды, все смешалось, и он плача побежал домой.

Альбина проснулась рано. Привычка. Надо сделать завтрак, подоить корову, убрать дома, а после бежать на работу. Солнце уже давно светило в окно, летом все наоборот: в четыре утра как днем. Прислушалась, что-то в комнате шуршало. Она потянулась и, шлепая босыми ногами, вышла в зал. Никоша, который обычно спал как ангел, сидел посередине комнаты и, держа в кулаке карандаш, что-то старательно вырисовывал в тетради.

— Доброе утро, — прикоснувшись к плоской макушке сына, сказала она и пошла умываться. — Что это?

Она имела в виду, что ее сын рисует. Он и раньше со своей сестрой рисовал, у нее скопилось много рисунков. Но там в основном его коза, больше похожа на пугало, чем на животное. Альбина присела и посмотрела на странные линии которые, высунув язык, старательно выводил Никоша. Он поднял голову и, схватив листок, гордо показал его.

— Хм… — хмыкнула она. Сыну никогда не давались прямые линии, а тут почти как по линейке. И не просто линии, а четкие многоугольники. — Очень, очень интересно… Что это, милый?

Но мальчик не ответил, будто и не слышал вопроса, нагнулся и продолжил усердно рисовать свои линии. К вечеру Альбина обнаружила под столом целых две тетради исчёрканных линий. Некоторые страницы были как две копии похожи друг на друга. «Как он так смог сделать?» — удивленно думала мама Никоши, переворачивая страницу за страницей.

«Похоже, совещание заканчивается», — подумал Геннадий Николаевич и сделал на листе пометки. В этом есть какая-то логика, но какая, он еще не понимал. Непонятные символы. «Может иероглифы? А может плод больного воображения? Ведь мальчик больной. Нет, это глупости, кто-то просто решил над ним подшутить, а он тут сидит и пыхтит. Дурдом!» — наконец пришёл к выводу Стринов и со злостью бросил тетрадку в мусорку.

— Мам, мам, он все мои тетради исчеркал. Мам…

Пожаловалась девочка на своего брата, который забрался под стол и опять с самого утра что-то там черкал.

— Не мешай ему, я принесу с работы. Договорились?

— Ладно. А что он пишет? Я не могу прочитать.

Женщина взяла из рук девочки тетрадь и, открыв ее, чуть было не упала на пол. Теперь к линиям добавились цифры, их было много. «Что это?» — только и смогла сказать она про себя. Она нагнула голову и заглянула через плечо сына, чтобы убедиться, что это пишет именно он. А тот, как ни в чем не бывало, высунув язык, вырисовывал знаки, в которых наверняка ничего не понимал.

— Ты это где-то увидел? — спросила она у него, но мальчик с вечной улыбкой посмотрел на маму и пропел песенку Винни Пуха.

Никоша убежал в огород. За ним, блея и перепрыгивая через грядки, последовала его коза. Он посмотрел на нее, присел, в глазах что-то засверкало. Мальчик зажмурился и прижал ладони к лицу.

— Привет, — спокойно сказал он своему другу, — пойдем к реке. — В ответ коза нагнула голову, прося тем самым, чтобы он почесал ей между рожек. — Ладно, — согласился мальчик, и пальцы неуклюже стали теребить ее кудри.

В глазах опять что-то засверкало, он посильней зажмурился, ладошки прижал к бровям и затих.

— Где твой брат? — спросила мама у Светы.

— Он там.

— С ним все нормально?

— Не знаю, он уже час стоит и смотрит в небо.

Женщина положила на стол полотенце и вышла на крыльцо. Никоша стоял посередине лужайки и, задрав голову вверх, смотрел на облака. «Что с ним происходит? — думала она. — Эти каракули в тетрадях, а теперь небо».

— Что увидел? — подойдя поближе, поинтересовалась она у него.

Мальчик продолжил смотреть куда-то вверх, его лицо на удивление было серьезным. Она не выдержала и сама посмотрела на небо.

— Там, — коротко сказал Никоша и ткнул пальцем вверх. — Там, — повторил он.

— Что там?

— Там, там, там…

Женщина еще раз посмотрела вверх, но ничего не увидев, пожала плечами и вернулась в дом.

Ее брат опять изрисовал очередную стопку тетрадей, но Светлана уже не злилась на него, ей было любопытно, что это такое? Она садилась и, рассматривая листы, старалась понять, что хотел сказать этим ее брат. Может и правда насмотрелся передач, а может, нашел где-то книгу и теперь копирует линии и цифры.

— Что это? — подсаживаясь поближе к Никоше, спросила она.

— Он обещал, он… подарок, светлячок… он…

— Кто он?

— Он тут, — и мальчик шлепал ладонью по голове. — Он обещал…

Но что бы сестра ни спрашивала, ей только удалось узнать, что ее брату кто-то что-то обещал дать, но так и не дал. И он все время хлопал себя по голове, будто пытался вытряхнуть из нее что-то.

Алексей вернулся из города, привез газонокосилку и новый насос. Старый уже окончательно сдох, только хрюкал, но уже не качал воду.

— Привет, — издалека крикнул ему Нико.

Агент вздрогнул, он так и не смог привыкнуть к такой резкой перемене в мужчине. Он то по-идиотски улыбался, то вдруг начинал задавать осознанные вопросы. Иногда он был свидетелем того, как Нико доставал из старой сумки очередную тетрадь, брал ручку и начинал с увлечением писать. Это могло продолжаться с самого утра до тех пор, пока его не позовут ужинать.

«Что он пишет, откуда берет все это?» — думал Алексей, составляя очередной отчет в контору.

В глазах опять что-то замелькало, но Никоша уже привык к этому, замер и стал ждать.

Все изменилось, голубое небо стало бездонным, старый сарай выглядел как набор цифр, а шум газонокосилки — как код, в котором скрыты голоса энергии.

Он не знал что с этим делать, хотелось поделиться, но как? Его пальцы машинально открывали тетрадь. Не тратя времени даром, он садился в тени кустов и, подложив книжку, продолжал писать. Символы, что он выводил, были не похожи не те, что используют на Земле.

— Что это? — спрашивал его Алексей, но Нико пожимал плечами, говоря тем самым, что и сам не знает. — Откуда ты это берешь?

— Не… — только и говорил он, смотрел на то, что сам написал. Начинал улыбаться, будто любовался картиной.

— Что ты написал? — допытывался агент, но уже знал, что не получит ответа.

Стринов получил от Игоря еще несколько тетрадей. Ему их передала Светлана, с которой он дружил. Геннадий Николаевич нехотя взял пачку.

— Это шутка?

— Нет, — уверенно ответил студент.

— Зачем все это?

— Не знаю, он просто пишет и пишет.

— И много уже написал?

— Более шестисот тетрадей.

— Серьезно? — брови профессора поднялись вверх.

— Да, у них дома сундук и комод, полный ими. Что это?

Геннадий Николаевич с недоверием посмотрел на Игоря, после открыл тетрадь и стал смотреть на абракадабру, таким ему казались эти записи.

Он весь вечер просидел с ними. Что-то знакомое, но что? Так и не мог разобраться. Любопытства ради Стринов послал копию страниц своему другу математику, а второй экземпляр — физику. Но и у них мало что вышло.

— Ты знаешь, Ген, вот тут что-то похоже на дифференциальные уравнения, но скажу честно, ничего не понял из всего этого. Зачем тебе эта галиматья?

И Стринов рассказал историю мальчика Дауна, который только и делает, что пишет и пишет.

— А ты сам его видел? Стоп, подожди… — в трубке повисла тишина. — Похоже, это…

— Что?

— Теорема Кронекера Вебера об абелевых полях. Если помнишь, теорема утверждает в алгебраической теории чисел, согласно которому каждое конечное абелево решение поля рациональных чисел Q, или, другими словами, каждое алгебраическое силовое поле, чья группа над Q является абелевой, является подполем некоторого кругового поля, то есть поля, полученного присоединением корня из единицы к рациональным числам.

— Не хочешь ли ты сказать, что Даун ее доказал?

— Ничего не хочу говорить, эти символы мне непонятны, но в них что-то есть из теоремы Кронекера.

Нико как и обычно сидел в кустах. Он давно уже вырос, но так и не покинул дом своей матери. Согнувшись в три погибели, он аккуратно выводил цифру за цифрой. Иногда писал символы и что-то бормотал.

— Он говорил вот тут, — Нико коснулся своего лба, улыбнулся мужчине. Его взгляд резко изменился, и глаза приобрели нормальные очертания. — Я помню тот день. Машка не хотела уходить с поля и бодалась. Он появился вот тут, — его палец опять ткнул в лоб, — и стал говорить, что хочет дать мне самое ценное, но он обманул. Он показал мне светлячка, но тот испортился и пропал, — Нико с грустью опустил взгляд на ладони, будто искал в них того самого светлячка. — Ничего не было.

— Совсем? — поинтересовался Геннадий Николаевич.

— Совсем, — расстроенно сказал Нико, и несколько раз щелкнул ручкой. — Он меня обманул.

— А это? — спросил профессор, показывая на то, что Нико писал.

— Не знаю. Иногда думаю, что это круг, а вот тут, — он порылся в тетради, открыл лист и, показав его, продолжил. — А это блокиратор торможения в Альфа переход. А это… — он опять порылся и достал толстую пачку бумаги. — Тут описано поле, которое может искривлять гравитационные показатели, а тут…

Стринов понимал, что Нико всю жизнь писал то, что ему дали. Как это произошло, он не задавался вопросом, да и важно ли это. Перед ним лежали груды данных, в которых будет разбираться не одно поколение. Да и смогут ли они окончательно понять, что это? Но то, что это бесценный труд, он уже давно понял, поэтому пятый год день ото дня приходил к Нико и расшифровывал его записи.

«Я знаю лишь то, что ничего не знаю», — твердил про себя Стринов, открывая очередную тетрадь Нико.

Что такое знание? Откуда оно берется? Как ответить на этот вопрос? Откуда взялось самое первое знание? Возможно ли предположить, что существовал какой-то первоначальный опыт или эксперимент, из которого были получены первые знания? Очевидно, что нет…

«Я должен принять идею о существовании какого-то исходного источника знания, из которого были получены все последующие знания. Я не имею ни малейшего представления об этом источнике и это все, что я могу сказать. Но он без сомнения существует. Иначе как нами были получены все остальные, более сложные знания… — Геннадий Николаевич рассуждал. — Откуда мы вообще что-либо знаем?»

Уже как век минул с того момента, как мальчик из провинции, начав писать, перевернул мир. Большинство записей так и не были расшифрованы, и никто не мог сказать, удастся ли их прочитать.

Космос стал родным. Не было космических кораблей в том виде, которые стартовали с Космопорта, сжигая все на своем пути. Не было машин, что отравляли города, не было труб электростанций.

Все изменилось. Мог ли предвидеть Шита, что его авария в туннели времени приведет к расцвету новой цивилизации. А может, наоборот… к ее закату?..

Встать! Суд Идет!

Создание искусственного интеллекта может стать последним технологическим достижением человечества, если мы не научимся контролировать риски.

Стивен Хокинг

— Встать! Суд идет! — громко объявил человек. Хотя нет, это уже давно не человек, а киборг в облике человека.

«Вот зачем надо делать их такими похожими на своих создателей? Зачем? — задавал себе вопрос Актон, поправляя на себе помятую рубаху. — Мимика, взгляд, жесты, все как у человека. Зачем? А эти судьи…»

В зал вошли три женщины в париках и мантии, пододвинули кресла и грациозно сели.

«Почему они сделали их такими красивыми? Подбородок, брови, ногти на механических руках и эти губы, которые надо целовать, но… Это биомеханика, смесь пластика, металла и резины, и… Ах да, их зерна интеллекта».

— Слушается дело за номером 250627. Интеллект против человека.

Не обращая внимание на подсудимого, судья, словно снималась в рекламном клипе, кивнула головой обвинителю.

— Говорят, искусственный интеллект изобрели.

— Уже сто лет как говорят, а воз и ныне там.

— Нет, я сам видел выступление в ООН. Там так и сказали, что интеллект наконец запущен.

— Ага, пусть сперва разберутся, что такое интеллект. Так глядишь, его можно и к пчелам или муравьям прикрутить, или к хищнику, у которого обучение на опыте. Они и сами-то не знают, что творят.

— Да брось, ты же не из тех, кто боится?

— Да, из тех, и я боюсь, что там взбредет им в голову. Люди сходят с ума, убивают друг друга, а там цифры и провода…

— Нет там проводов, это семя в виде…

— Знаю-знаю, читал. И все же зря они это затеяли, ой зря.

Люди ликовали. Был повод, чтобы заглянуть в будущее, построить планы, которые уже давно лежали на полках и пылились. Интеллект был похож на человеческий, он так же мог, основываясь на опыт прошлого, абстрактно мыслить и самостоятельно решать задачи.

Никто не знал, что с этим делать. Создали, а что дальше? Было решено, что интеллекту будет присвоен класс. Чем выше, тем больше возможностей. Самый низший, первый, отвечал за простые функции в виде управления лифтом. Вроде бы, что тут такого, лифт и раньше ездил. Но когда добавили зерно интеллекта, двери лифта уже не закрывались механически, они ждали пассажира. Кабинка, опираясь на данные, кто вошел в лифт, могла изменить скорость движения, а при необходимости интеллект мог поговорить о погоде, а детям рассказать короткую сказку или включить музыку, которую вы любите.

Зерно сознания интеллекта было так сконструировано, что оно не могло объединяться, поэтому каждое зерно было отдельной личностью. Изначально код был у всех первичный, но с учетом опыта работы каждый интеллект получал свои навыки. А значит, все они были разными.

Интеллект стали помещать везде где только можно. Теперь в микроволновке только одна кнопка. Надо было только сказать, что ты хочешь, и интеллект, подняв из своей памяти сотни тысяч рецептов, с учетом личных потребностей хозяина приготовит так, как вам надо.

У человека есть подсознание, то, что выполняется механически, а у интеллекта его нет. И поэтому не важно, сколько машина сделала деталей, она каждый раз будут все обдумывать с самого начала. В этом было большое преимущество интеллекта машины перед человеком.

— Смотри, как эта железяка ведет машину. Она ни разу не ошиблась, все четко, я бы уже уснул на дороге, а она…

— Это тоже компьютер.

— Нет, интеллект третьего уровня, у нас в цех завезли станки с шестым уровнем. Даже не представляю, что они там будут делать.

— А нам-то что делать?

— А фиг его знает. У нас началось сокращение, но вроде выплачивают пособие.

— Вчера ходил в магазин, а там никого.

— Как никого?

— Ни кассиров, ни продавцов, совсем никого. Только покупатели и эти железяки.

— Да не кисни ты, они ведь мирные, даже улыбаются.

— Да, сейчас им не запудришь мозги. А помнишь как мы в детстве… — Амос засмеялся, припомнив, как с другом обманывали продавцов и таскали конфеты.

— Точно, — подхватил тот и также засмеялся.

— Вчера видел рекламу новой модели GL25, круто выглядит, прямо как человек.

— А видел, какие у них девчонки? Говорят, можно заказать любое лицо, хоть сам нарисуй.

— Серьезно?

— Ага, только надо придерживаться шаблона и дополнительно платить. Но ведь круто же?

— Ну да, а то Зови достала меня. Ей все не нравится. Слушай, а там интеллект какого уровня?

— Десятка. Наивысший.

— Вот это да! Представляю…

— Ага, можно не просто поболтать, но и…

— Серьезно?

— Не глупи, зачем тогда их такими делать. Конечно можно, вот бы попробовать.

Люди быстро осознали преимущество интеллекта. Теперь станки оснащались не программным обеспечением, а интеллектом. Любая машина, что выходила с конвейера, имела первичное зерно, которое можно было при необходимости увеличить до пятого уровня. Самолеты, корабли, диспетчера, справочные службы… Везде, где раньше надо было думать и принимать нестандартное решение, находился интеллект.

Время настало, оно просто не могло не настать, и появились первые киборги с наивысшим интеллектом. Они стали партнерами, друзьями, подругами. Они заняли нишу живых людей, ведь с ними было намного проще. Но у интеллекта машины был минус: они не понимали, что такое юмор. И несмотря на это серьезное упущение, появились первые пары. Закон не мог регистрировать человека и искусственный интеллект. Не мог передать права наследования, не мог предоставить голос на выборах. Интеллект машины так и оставался машинной, но не всех это устраивало. И как в истории, сперва одиночки, а после и многотысячные митинги пошли в поддержку нового члена разума.

Мир сдвинулся. Все изменилось. Любовь человека к киборгу с интеллектом, с личностью, дало повод пересмотреть законы. Сперва были поправки, а через десятилетия внесены изменения в законодательство. Теперь искусственный интеллект десятого уровня был признан личностью. Его прировняли к живому сознанию, а значит, он был защищен законом. Митинги противников быстро сошли на нет.

— Встать! Суд идет!

После того как судья открыл папку и внимательно прочитал первую страницу, он произнес:

— Судебное заседание считается открытым, — девушка в парике, улыбнувшись, посмотрела на обвиняемого. — Слушается дело за номером 250627. Интеллект против человека.

Актон вздрогнул. Машина судила человека. Даже в самом кошмарном сне невозможно об этом подумать. Но он сейчас в зале суда, где судьи-биороботы с интеллектом одиннадцатого уровня. Этот уровень подняли специально для высшего состава: замминистров, следователей, директоров и судей.

Подсудимый старался смотреть на все это как на спектакль, с каким-то любопытством, но в душе скребли кошки от безысходности.

— Обвинитель, вам предоставляется слово, — заявил Судья в мантии и перелистнул страницу уголовного дела.

Поднялся стройный, словно с обложки спортивного питания, биоробот. Он поправил галстук, откашлялся и, выпрямившись, начал говорить.

— Уважаемые судьи, подсудимый Даглас Актон нарушил кодекс личности интеллекта. В среду 13 июня он выбросил, как заявил подсудимый, неисправный прибор под номером FD20000789. В котором размещено зерно искусственного интеллекта уровня четыре под заводским номером L-4_22657_019, — обвинитель внимательно посмотрел на подсудимого и продолжил. — После утилизации зерно пришло в негодность, что признается, в соответствии с директивой за номером BB2597, убийством.

— Что? — не выдержав, вскрикнул Актон.

— Вам не давали слова, — спокойно, как ни в чем не бывало, сказал Судья и строго посмотрел на человека. — Продолжайте.

— В связи с этим просим суд признать обвиняемого виновным и назначить ему, в соответствии с пунктом GTU25–43, наказание в полном объеме.

— Что это значит? — тихо спросил Актон у своего адвоката.

— Тихо, а то оштрафуют, — сказал тот и вежливо улыбнулся судье.

— Есть вопросы? — Судья обратилась к обвиняемому.

— Да, — тут же сказал адвокат и встал.

«У человека — человек, у железяки — железяка», подумал Актон и стал слушать своего защитника.

— Основываясь на постановлении за номером 25F48, интеллект ниже пятого уровня не может рассматриваться как живой разум, а соответственно, подсудимый не отвечает за его жизнеспособность.

— Возражаю, — тут заявил обвинитель.

— Принимаю возражение, поясните, — сказал судья обвинителю.

— Постановление 25F48 было пересмотрено новым законопроектом 25F527 и теперь интеллект уровня четыре защищен в правах на существование.

— Поддерживаю, — ласково улыбнувшись, сказала судья.

«Что за бред, они друг другу строят глазки», — возмутился про себя Актон.

— У вас есть еще что сказать? — в этот раз судья обратилась к адвокату.

— Нет, ваша честь.

— Как нет, — шепотом сказал Актон и покосился на своего защитника. — Ваша честь! — он вскочил и быстро заговорил. — Интеллект, что я утилизировал, был отключен.

— И что?

— Значит, он не был в тот момент живым.

— Когда человек спит, его мозг не думает, а находится в состоянии покоя, но это не означает, что он неживой. Зерно интеллекта было отключено, но в рабочем состоянии, а значит живое и пригодное к нормальному функционированию. Ваше возражение отклоняется, — чуть раздраженно заявил Судья.

— Что теперь? — обратился Актон к адвокату.

— Все будет хорошо…

— Тогда объявляю приговор.

— Всем встать! — приказал секретарь.

— Дело за номером 250627 было рассмотрено, в связи с чем подсудимый Даглас Актон признается виновным по всем пунктам обвинения и приговаривается к принудительной работе в размере 145 часов.

— Фух…

Насколько знал Актон, еще ни одного человека не приговорили к казни или пожизненному сроку. Даже вандалы, которые целенаправленно охотились за зерном интеллекта, отделывались несколькими годами заключения. Но надолго ли это?

— Тебя на сколько часов приговорили?

— 350?

— За что?

— Вел машину.

— Там же есть водитель с зерном.

— Да, есть, но он разогнался, а там поворот. Вижу, что не справится, вот и взял руль в руки.

— И…

— Все равно улетел в кювет. Машина вдрызг, страховку аннулировали по причине, что управляла ей не интеллект, а человек.

— Ёкнула…

— А свихнулась, не подлежит восстановлению. Шарики за ролики от стресса зашли. Признали виновным в принудительном помешательстве искусственного интеллекта.

— Нда…

Человеку сознание дано природой. Мы пользуемся этим супер-алгоритмом по принципу черного ящика, зная о некоторых свойствах, но не понимая до конца, как и почему это происходит. И если человек этот алгоритм воспроизведет на другом носителе, то этот «естественный» интеллект станет «искусственным». Но от понимания «что» надо создать — очень далеко до понимания «как».

Но что будет если?..

Мир Врадж

Пробуждение было сравни смертельному приговору. Ты знал, что это время неизбежно наступит и как мог его оттягивал, но электронный мозг отсчитал отведенное для тебя секунды, и все… Абит слышал сквозь наушники слабое гудение трансформаторов, голоса операторов и он чувствовал этот противный, даже тут, в лаборатории, запах уличной гари. Смог накрывал от горизонта до горизонта весь нескончаемый город. Он никогда не уходил, ни зимой, ни летом, ни когда дули ветра, ни даже когда шли дожди.

Сознание с болью возвращалось в реальность. Абиту хотелось зарыдать, закричать от отчаяния, но это бесполезно, он обречен жить в этом мире. Кто-то прикоснулся к руке. Глаза с трудом открылись, приглушенный свет ламп сразу ударил в глаза, захотелось зажмуриться и забыть где ты.

— Пора. Ваш сеанс истек, — спокойно произнесла женщина и снова потрясла за плечо.

— Да, да, — нехотя прошептал Абит и стал подниматься с кушетки.

Перенаселение городов, вечная нехватка пищи и воды, безработица привели к тому, что города стали сливаться. А люди превращались не то в животных, не то в овощей. Они не знали ради чего вообще родились. Безысходность привела к депрессии, от которой страдала половина населения планеты.

Как только человек достигал среднего возраста и получал свой окончательный чип идентификации, он также получал ордер на свою клетку. Именно клетка, а не квартира. Все стандартно, как у всех, как у миллиона, миллиарда. Комната три на четыре, тут и коридор, спальня, туалет и ванная, кабинет и зал, кладовка и кухня. И теперь ты будешь вынужден жить в этой клетке до скончания своего короткого века, ни обменять, ни продать.

Абиду повезло, у него есть окно и холодильник, а еще работающий воздуховод. Но вот уже восемь лет он безработный, а после наступило время безразличия. Депрессия проникла в его сознание так глубоко, что он хотел покончить с собой, но его спасли и отправили в принудительный виртуальный отпуск.

Что это такое? Вы не знаете? Вы многое потеряли. Это мир вне мира. Ты ложишься на кушетку, к твоей голове подключают датчики, твой чип идентификации дает ключ к активации процесса переноса сознания в электронный мир. И все… Ты уже там.

Где там? Мне жаль вас, нет, правда, жаль. Ведь вы ни разу там не были. А это мир моей сказки, там нет смога, этот чистый воздух. Ты стоишь почти час и дышишь, дышишь, кажется, этому не будет конца. Небо голубое. Разве оно может быть таким? Сколько Абид себя помнил, небо было то розово-грязное, то желтое, то серо-фиолетовое. А там оно просто голубое.

Зачем инженеры придумали этот мир? Чтобы иногда вспоминать свои корни, что была зелень, и люди умудрялись еще улыбаться. Нет, этот мир был специально придуман для таких, как Абид. Для тех, кому не хватало пространства, для больных душой. А после этот мир виртуальной реальности стали использовать для отпуска. Ведь в реальном мире негде отдыхать, куда не посмотри — дома и вертикальные плантации.

Абит вернулся в свою клетку. На душе полегчало, ему даже приснился сон, он был там и ходил босиком по траве. Инженеры вложили в виртуальный мир свои правила. Ваше сознание остается свободным, ваша память при вас. Вы вольны делать что хотите, у вас есть дом, есть нескончаемый поток финансов. Вы не богаты, но и не бедны. Можете работать, а можете найти пару и жить как в реальном мире, но… У вас не будет детей, поскольку все, кто в виртуальном мире — это только те, кто подключился к нему из реального мира. А это значит, с кем бы ты ни встретился, он живой.

Вы не болеете, можете читать, петь или танцевать. Но… Есть ограничения, на которые вы уже никак не можете повлиять, поскольку это изначально блокируется системой. Вы не можете никому причинить вред, ни ударить, ни оскорбить, и уж тем более убить.

На что это похоже? Да кто его знает, может на рай… Но Абид радовался, когда возвращался в лабораторию, чтобы продолжить лечебный сеанс, что прописал ему доктор. Именно это его еще и удерживало в этом вонючем реальном мире. И он с улыбкой идиота ложился на кушетку и ждал момента, когда чип идентификации активирует переход его сознания.

— Могу ли я в нем остаться? — как-то спросил Абид у оператора.

А что ему делать здесь на Земле? У него нет женщины, нет работы, нет перспектив. Что он такое? Так, случайная биомасса. И этот вопрос задавал не он один, а почти каждый, кто хоть раз посетил мир грез.

— Оставьте меня в нем, — плача, уговаривала женщина оператора.

— Я не хочу здесь быть, — мужчина имел в виду реальный мир, и его пальцы тянулись к проводам.

— Не надо, прошу вас, оставьте меня. Верните туда. Верните! — рыдая, просилась обратно старуха.

Это и понятно, зачем жить в реальном мире, когда нет будущего. А там ты свободен, твое сознание остается нетронутым, и ты можешь, если захочешь, все изменить.

Отчеты поступили в правительство, и те с какой-то иронией или так, ради эксперимента, решились на кардинальный шаг. Сперва экспериментально, на длительный срок, сознание добровольцев было помещено в мир Врадж, именно так стали называть виртуальный мир. А после изменения законодательства в мир Врадж пошли первые переселенцы.

Кто ушел в Врадж, еще мог вернуться обратно, но желающих становилось все больше и больше. И уже огромные криогенные хранилища не могли поместить тела всех кто ушел. Изменились правила, теперь если переселенец не возвращался в течение трех месяцев обратно в реальную жизнь, его тело утилизировалось. И тогда сознание уже навечно оставалось в мире Врадж. Но это мало кого пугало. И даже несмотря на скудость информации, в лаборатории каждый день шли люди.

— Мы откроем доступ.

— Конституционный суд уже рассмотрел дело по добровольному переселению гражданина с чипом идентификации в мир Врадж.

— Они утвердили?

— Да, ваша честь. Дано добро и поправка внесена.

— Тогда надо профинансировать и расширить объемы памяти для Врадж. И приступить к рекламной компании.

— Будет сделано, ваша честь.

— Очень хорошо. А добровольный допуск так и останется?

— Да. Любой желающий может посетить виртуальный мир и лично убедиться, что это реально, и самостоятельно принять решение.

— А отпуска?

— Для тех, кто и раньше путешествовал, будут открыты новые маршруты. Я думаю, что после того как увеличим память системы, сможем расширить границы мира Враджи от тысячи квадратных километров до пятисот тысяч.

— А это не мало?

— Со временем инженеры доработают виртуальность, и она станет бесконечна, по принципу замкнутого кольца.

— Это как так?

— Куда бы ни пошел переселенец, он никогда не сможет упереться в его границы. Виртуальность будет замкнута, как бесконечный лабиринт.

— Прекрасно, прекрасно.

«Новая жизнь, в новом мире. Вы хотите туда попасть?» — гласили рекламные лозунги, что пестрели буквально на каждом шагу.

Кто-то говорил, что это обман, но тут же находились те, кто уже побывал в ином мире.

— Помнишь Азиз?

— Да, давно его не видел. Где этот доходяга?

— Я его на прошлой неделе встретил.

— Он мне должен сто баксов. Встречу, прибью.

— Не получится.

— Это почему? Сбежал?

— Он ушел в Врадж.

— Сволочь, а долг так и не отдал. И как он там?

— Не поверишь, не этот хрыч смеется.

— Вот козел. Значит и он туда же подался. А ты как?

— Думаю. Мы с Зарой хотели бы вместе. Она хоть и стара и брюзжит, но не могу представить, как без нее жить.

— Зачем тебе это. Если решился, то там найдешь другую. Говорят, тела иные.

— Да, но не сильно меняются, если тут стар, то и там тоже.

— Жаль. А стать молодым нельзя?

— Нет.

— Вот сволочи, а жаль…

«Новый мир открыт для вас. Он ждет новых героев. Спешите! Спешите!» — кричали рекламные лозунги буквально на каждом шагу. И люди шли. А в какой-то момент желающих стало так много, что пришлось ограничить переход. Но за последние десятилетия многое изменилось.

— Ваша честь, прошу взглянуть на отчет по снижению населения.

— Рождаемость?

— Нет, она не уменьшилась, но по проекту Врадж нам уже удалось переселить из реального мира в виртуальный более сорока миллионов. После завершения строительства новых блоков памяти мы сможем значительно расширить границы и сделать его многоярусным…

— И?..

— Тогда в год сможем принимать до ста миллионов.

— О… — довольно протянул мужчина и потер ладони.

— Да, мы сможем в течение десяти лет остановить рост реального населения. А если темпы по созданию станций памяти не сократятся, то начнем понижать количество людей на планете.

— Сколько, по-вашему, потребуется времени, чтобы вернуться к трем миллиардам?

— Боюсь, лет тридцать.

— Долго, долго, — пробубнил мужчина и мельком взглянул на графики, что лежали у него на столе.

— Но у нас возникает проблема.

— В чем?

— Кто переселился в Врадж, становится, как бы сказать, бессмертным.

— Что за глупость!

— Да, но иначе мы не смогли бы привлечь к переселению добровольцев в таком количестве. Но у нас есть идеи.

— Слушаю.

— Создать несколько миров.

— Это как так? Еще один Врадж или иной?

— Нет, все кто переселяется, будут приходить в Врадж-1, а спустя несколько лет переходить в Врадж-2, а после еще дальше.

— И в чем же загвоздка?

— Никто из Врадж-2 не сможет вернуться обратно в Врадж-1, а из Врадж-3 в Врадж-2. И тогда можно запустить программу устаревания. Это позволит уже через пятнадцать лет сократить объемы памяти Врадж. Также есть предложение по преступникам…

— Так-так, — заинтересованно сказала его честь, и он уже внимательней стал читать показатели в таблицах.

Преступность на планете — не просто бич, это вирус, который разъедает любое общество в любой части мира. Безработица и неудовлетворенность жизнью толкают людей на бандитизм, создание своих личных армий и на перевороты в целых странах.

— Всех преступников, которым назначено более пяти лет заключения, сразу отправлять в мир Врадж-1а. А преступников, которым назначено более десяти лет, в Врадж-2а. И чем выше приговор, тем дальше, вплоть до Врадж-5а, это планируется последний, как бы для стариков. А после, как бы правильней сказать…

— Смерть?

— Да, ваша честь.

— И что мы на этом сэкономим?

— Почти сто сорок миллионов в год, по сокращению численности населения.

— Хм… Прекрасно, прекрасно….

— Нет тела, значит нет возможности вернуться обратно.

— Тюрьма для всех.

— Нет, ваша честь. Там мир как здесь, но он контролируемый, нет насилия, болезней, нет забастовок. Они довольны. Это Рай.

— Да, да… А вы сами хотели бы оказаться там?

Докладчик замялся, было видно, что ему с трудом дались эти слова.

— Со временем, думаю, что да. Но пока я нужен здесь.

— Хорошо, тогда надо доработать бюджет и приступить к изменению законодательства относительно преступности.

— Хорошо, ваша честь.

Прошли десятилетия, и мир Врадж из хауса под названием неуправляемый рай превратился в реальный виртуальный мир. Теперь в нем было более десяти уровней, и даже богатые люди с Земли стремились попасть туда. Для элиты, тех, кто обладал деньгами, был создан отдельный мир. И это было понятно почему, привычку трудно отбросить в сторону, хочется и дальше жить в роскоши.

Но главное, инженеры совместно с политиками и учеными смогли достичь сокращения численности населения на Земле. Теперь дома престарелых были только в виртуальном мире. Там болезни уходили в сторону, и пусть даже жизнь не увеличивалась по срокам, ее можно было дожить спокойно, смотря в голубое небо.

Симбиоз человека с планеты Земля и виртуального мира Врадж. Человек поддерживал работоспособность всех вычислительных станций рая, а Врадж принимал к себе всех лишних из реального мира.

Со временем Врадж был перестроен и теперь представлял из себя мир в мире. Где его жители продолжали, как и в реальном мире, творить, создавать. И уже появились предпосылки для создания параллельного мира. Где любой желающий мог уйти еще дальше и, создав семью, женщина могла родить. Но для этого надо было заплатить дорогую цену…

Миры в мирах. А что дальше?

Лицензия на жизнь

— Добрый день, — сразу же, как только Вико поставила пустую чашку из-под кофе, раздался звонок, и мягкий мужской голос поздоровался.

— Добрый, — она не любила утренние звонки, ничего хорошего они не сулили.

— Можно услышать Эрих Вико?

— Слушаю вас.

— Меня зовут Алгар, я из центра по лицензированию, — от этих слов плечи Вико передернулись. — Эрих Вико, вы девять лет назад получили открытую лицензию сроком на десять лет…

— Да, я помню, — ей стало стыдно за себя, что она так и не нашла времени воспользоваться ею, а ведь желающих так много.

— Хочу напомнить, что лицензия заканчивается ровно через год.

— Да-да.

— Вам доверяют. Прошу, не упустите возможность, ведь лицензию могут и не продлить.

— Да-да, я понимаю. Спасибо, что позвонили и напомнили, — ее ладони сразу же вспотели, а в животе заурчало.

— Приятного вам дня, — сказал мужчина и в трубке раздались гудки.

Плечи, потяжелев, потянули руки вниз. На душе стало тоскливо, Вико взглянула на портрет матери и вспомнила, как плакала и просила ее о братике или сестре. Она в семье была одна, даже кошки и той не было. Именно тогда она и решила, что у нее будет много детей и в доме всегда будет смех. Но сейчас только гудение улицы проникало через толстые окна, и никакого смеха.

Обида на себя. А ведь она так мечтала о своем ребенке, так долго лечилась, чтобы ей дали разрешение на обследование. А после того как в бланке в строке «рекомендация», было написано «разрешено», она побежала в лицензионный отдел.

Просто так родить нельзя, нужно получить лицензию. И Вико получила ее, но… Всегда это но…

Финансовая пропасть остановила от необдуманного поступка.

— Ты что? С ума сошла! — в панике забегала Доли по комнате, узнав, что Вико хочет родить.

— Ну, я хотела бы.

— Тебе предлагают контракт на пять лет, а ты хочешь его аннулировать. О таком окладе только можно мечтать, а премиальные, а бонусы, а карьера, а твое будущее? Ты знаешь, чего мне стоило самой подняться с шестого на седьмой уровень? Я рыла носом землю, но зато теперь я независимая женщина и могу себе позволить многое.

— А родить? — это был удар ниже пояса. Вико знала, что Доли отклонили требование на лицензию «Жизнь», именно так называли лицензию на право родить. — Извини, я не хотела.

— Не могу, — обречено сказала молодая девушка и тяжело села в кресло. — А кому какое до этого дело. Пеленки, сопливый нос, бессонные ночи и ради чего? Десять лет счастья, как с игрушкой, а после он бросит тебя, и ты останешься одна. А путь один — в дом престарелых.

— Ну что ты так. А семья? У тебя же Амос.

— Расстались.

— Ну и ладно, а Бенсон?

— Расстались. Да и какое это имеет значение, я не могу это сделать, никто мне не даст лицензии, а ты еще успеешь. Они за тебя будут держаться до последнего. Сейчас тебе надо встать на ноги. Отработай один контракт, накопи денег, найдешь свою любовь.

— Она у меня есть.

— Ах да, Гарс. А он, кстати, имеет лицензию на ребенка?

— Нет, пока не получил, некогда.

— Ну вот видишь, пока он там бегает, ты поработаешь. Нельзя упускать шанс. Я тебе завидую, ты сразу можешь перейти с пятого на седьмой уровень, это же так круто.

Но это было давно. Ее Гарс так и не получил лицензию, он с головой ушел в свой проект и уже не задумывался о семье. Они продолжали жить вместе, но в душе как-то все опустело. Работа высасывала не только время, но и чувства. Любовь как-то сама собой растворилась, осталась привязанность и желание просто покувыркаться в постели. А потом Вико подписала новый контракт и поднялась на восьмой уровень. Теперь у нее своей пентхауз на восемьдесят шестом этаже. Свой открытый бассейн и спальня, в которой могли разместиться не один десяток желающих. Но она была одна, если, конечно, не считать его… Она посмотрела спящего мужчину и подумала о звонке.

— Добрый день, — ровно через три месяца позвонил все тот же мужчина. — Можно услышать Эрих Вико.

— Я слушаю вас, — опять в животе что-то заурчало и сердце протяжно завыло.

— Меня зовут Алгар, я из центра по лицензированию. Хочу вам напомнить, Вико, что срок лицензирования заканчивается через девять месяцев.

— Я его продлю, — тут же ответила женщина и посмотрела на часы. Сегодня много дел, не до того.

— Спасибо. Будем вас с нетерпением ждать. До свидания, — тут же в трубке раздались гудки.

Ей хотелось отругать этого оператора, она и так знала дату окончания лицензии, считала дни и думала об этом как о чем-то неминуемом. Но не сейчас, у нее контракт, надо закончить проект, а после отследить отдел логистики и утвердить финансовые планы на третий квартал.

Любовь, что это такое? За повседневными делами она уже забыла, когда в последний раз тяжело вздыхала, а закрыв глаза, видела его лицо. В ее мире бизнеса нет любви, только расчет, кто, кому и сколько. Все это глупости, детские игры и фантазии бездельников. Она босс, и ей не до того. Вико думала, что время еще есть, но что-то говорило, что пора. Но зачем? В очередной раз спрашивала себя. Зачем ей дети, она и так счастлива, что за глупости. И все же по вечерам, когда оставалась дома одна, смотрела на портрет своей матери и думала о детских мыслях. О брате и сестренке.

Земля. Она оказалось такой маленькой, такой крошечной, такой беззащитной перед вирусом в виде человека. Тот плодился со скоростью тли. Города сливались, а леса оставались только на картинах. Что творится с человечеством? Что?

Мутация — вот главный бич будущего. Отклонения порой не были заметны, но ДНК вносило свои поправки во втором или третьем поколении. Именно поэтому многие страны признали проблему будущего и чтобы избежать последствий, ввели такое понятие как лицензирование на право родить. Каждый мужчина и каждая женщина проходили проверку на геномном уровне. Если были нарушения в коде, то человек вносился в черный список и уже никогда не мог получить лицензии.

Так удалось сократить не только большое число больных, но и главное — сократить угрозу перенаселения. Не все страны придерживались этих правил, возникали очаги эпидемий, которые грозили вымиранием всему миру.

Ее мать умерла в сорок пять лет, так рано. Вико обняла колени, сжалась и с тоской посмотрела на фотографию. Зачем ей все это? Эта квартира, в которой можно на мотоцикле ездить. Этот вид из окна, за который она заплатила баснословные деньги. Ради чего старалась? Восемь комнат, которые сейчас стояли закрытыми. Она думала, что одна будет для Шеди, так она хотела назвать дочь, а сына — Дарен. А еще она хотела третьего, а может даже и четвертого.

Из глаз потекли слезы. Ради чего все это? Зачем она потратила полжизни на эту пустую клетку? «Я, кажется, его люблю», — подумала Вико и, быстро раздевшись, вошла в спальню, где спал Зак.

Индификационный чип, что был вживлен за левым ухом, определил изменение гормонов в теле Вико. Проходя через очередной пункт контроля, он послал краткий отчет в поликлинику, где обслуживалась Вико, уже к вечеру ей позвонили с просьбой пройти обследование. Но она не пришла, знала, к чему это может привести. Взяла длительный отпуск и, заперевшись в своей квартире, стала ждать.

Она не отвечала на звонки, просто сидела и смотрела на то, как ее плоский живот стал округляться. Вико оттягивала момент как могла. Радовалась, ощущая, как под сердцем рос ее ребенок. Она не знала кто это: мальчик или девочка. Уже мечтала, как будет с ним гулять, но ее фантазии прервали. Полиция пришла рано утром, Вико даже еще не умылась, а те ворвались к ней в квартиру, будто она террористка.

Она леди-босс, а теперь стала одной из сотен женщин, что сидели в распределительном коридоре. Ужас сковал ее сознание. Вико не знала, что и думать. То, что она нарушила сроки лицензии, да, но что дальше? Они ведь не могут поступить с ней как с ними. Вико смотрела на покрасневшие лица женщин, некоторые рыдали, другие кусали губы, а кто-то ехидно улыбался, говоря тем самым, что они против системы.

Через час ее отправили в тюрьму дожидаться суда.

— Сколько месяцев? — спросила Муна. Ее тоже поймали, и теперь она третий день сидела в камере, дожидаясь решения суда.

— Не знаю.

— Не ходила?

— Нет.

— А лицензия есть?

— Была, но уже просрочена. А у тебя?

— Ее и не было. Да и кто им дал право решать за меня, что мне делать.

Но Вико не стала вступать в споры, ведь знала, что мутации бывают очень тяжелыми. Тогда есть три выхода: усыпить ребенка, жить и мучиться с ним или сдать в детдом. Но в последнем случае, что будет с ним, уже никто не знает. Хорошо говорить, когда у тебя здоровые дети, а если нет?

— Эрих Вико, на выход.

Девушка встала, погладила явно выпирающий живот и вышла в коридор. Еле уловимое шипение, и дверь за спиной закрылась. Идти было страшно, где-то кто-то выл, кто-то рыдал, а кто-то наоборот смеялся и проклинал всех.

Несколько раз Вико видела беременных, они уходили в сторону розового коридора. Открылась дверь, и она вошла в лабораторию.

— Нет! — твердо сказала она.

— Не стоит переживать, я только обследую вас и все.

Суд назначили на второй день, отпираться было бесполезно. Вико нарушила все требования, срок лицензии, не поставила в известность о своей беременности, отказалась проходить обследование. Все было против нее. А что она могла еще сделать, теперь только ждать решение.

Вернувшись в камеру, Вико увидела чистую кровать своей соседки. Ее забрали, как сказали позже, в розовый коридор.

— А что там? — поинтересовалась Вико, но охрана не ответила, сказав, что скоро будет ужин.

Она почти всю ночь не спала, думала, что дальше. Может и ее отведут в тот самый коридор, но что там? В голову лезли всякие ужасные мысли. Вико никогда не задумывалась над вопросом, какое наказание сулит тем, кто просрочил лицензию.

— Доброе утро, — уж как-то странно сказала женщина в форме. — Вас переводят… — в голове у Вико зазвенело, — в голубой отсек. Прошу, возьмите ваши вещи и пойдемте.

— А что там?

— Скоро завтрак, поспешите, — не стала вдаваться в подробности охранник.

Да, тут и правда стены были светло-голубого цвета, а камера одноместная. На завтрак ей подали фрукты, чай и сладкую булочку. «Что произошло?» — подумала Вико и стала ждать, когда ее отведут в суд.

Решение было принято сразу, она не стала его оспаривать, можно сказать, легко отделалась. После анализа было решено оставить ее беременность, наложен штраф и ее имя вошло в черный список. Теперь Вико никогда не сможет получить лицензию на ребенка. А плод ребенка, который она выносит, будет изъят в пользу государства.

Плод — словно это какая-то вещь. Вико тихо плакала в палате. Это был большой корпус для осужденных, тех, кому было разрешено выносить, родить и тут же забыть своего ребенка.

— Могу ли взглянуть на своего сына? — умоляюще спросила Вико у акушерки, когда та, завернув розовое тельце, уложила его кушетку.

— Не надо, милая, поверь, так будет лучше.

Слезы покатились по щеке. И она была права, за что Вико молча благодарила ее.

Через несколько дней она вернулась в свой пентхауз, и с пустым сердцем посмотрела на фотографию своей матери. «Что теперь?» — думала она, нерешительно ступая по мягкому ковру. «Какой смысл во всем этом? Зачем работать? Кому все это я передам?» Вико села на свою тахту и, обняв как в детстве коленки, стала смотреть в окно.

— Здравствуй, милая.

Через несколько дней появился Гарс.

— Ты откуда взялся? — уже немного отойдя от переживания, спросила она его.

— Был в Сингапуре, закончился контракт, и я хочу тебя обрадовать.

— Да, — как-то вяло ответила ему.

— Я наконец получил лицензию, теперь мы можем завести ребенка.

— И это все, что ты хочешь мне сказать?

— Ты не рада? — уловил в голосе Вико ноты разочарования.

— Нет.

А что она еще могла ему сказать. Если бы он ее любил, если бы она сама его любила. То какое дело до контракта. До ее работы, до этого дома, который уже навсегда останется пустым.

Вико, как и миллионы людей, была одурманена лживой целью жизни. Бизнес, карьера, деньги, репутация. Все выше и выше по социальному уровню, а все для чего?

Это была вынужденная мера правительства. Вирус размножения людей надо было хоть как-то остановить, поэтому и были приняты такие жесткие меры. Вот только долго ли эти меры будут сдерживать вирус?

Content

Елена Стриж
УМЫШЛЕННАЯ БЛОКИРОВКА
(сборник)

Прошивка

Любовь в процентах

Чистка

1980 балов

Умышленная блокировка

1

2

3

4

5

6

Моя странная история

1. Осознание

2. Превращение

3. Небо

Новый вид

1

2

3

4

5

Сеятели

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Волшебная пыльца

Жертва

Глубокий сон

Светлячок

Встать! Суд Идет!

Мир Врадж

Лицензия на жизнь