Олтман Мара

Тело дрянь. Донесения с фронта (и из тыла)

Олтман, Мара

Тело дрянь. Донесения с фронта (и из тыла)

Предисловие к русскому изданию

Для меня большая честь — то, что с «Телом дрянью» теперь могут познакомиться и русскоязычные читатели. Узнав, что книгу собираются переводить, я взвизгнула так громко — а я вообще-то не из визгливых, — что мой муж прибежал посмотреть, все ли со мной в порядке. Меня взволновала возможность поделиться с новой аудиторией тщательно собранными сокровищами знания и прозой без прикрас о тех проблемах, которые мы обычно боимся обсуждать, несмотря на то, что они не выходят у нас из головы. Мы привыкли стыдиться многих частей организма, хотя они абсолютно естественны (например, волосы на теле), а во многих случаях жизненно необходимы (как потовые железы). Я руководствовалась надеждой, что раскрыв и поняв контекст, порождающий этот стыд, мы сможем избавиться от клейма позора на наших телах. Поэтому в первую очередь эта книга о том, как вместо негатива испытывать от наших тел благоговение и гордость. Надеюсь, читатели не только получат от нее наслаждение, смех и новые знания, но в глубине души обретут больше уверенности в тех частях тела, которые мы то и дело пытаемся спрятать или изменить. Настало время перестать оправдываться за свое тело. Оно бывает той еще дрянью — и одновременно чем-то прекрасным! Наши вагины пахнут. Под мышками остаются пятна пота. Наши вульвы не всегда удачно смотрятся в леггинсах. В пупках скапливается всякая грязь. Может, наши анальные сфинктеры и выводят из организма экскременты, но вместе с тем они настолько поразительны, что вправе называться восьмым чудом света. Прочитав эту книгу, вы убедитесь, что не одиноки, что любой вопрос заслуживает обсуждения и что красоту не наводят, а находят в себе. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы от этого путешествия по самым глубоким, темным и уморительно смешным уголкам нашей природы у вас захватило дух.

Пролог

Говорят, чтобы освоить какое-либо дело, надо за ним провести 10 000 часов. Я прожила в своем теле 306 600 часов и все еще не очень понимаю, как обращаться с этим мешком мяса. Как только мне кажется, что я освоилась, что-то случается: вырастают груди, проклевываются усы, в глазах возникают плавающие пятна — и вот я снова шокирована, растеряна и, главное, ужасно заинтригована происходящим. Не могу даже перечислить, сколько раз, особенно после острой еды, я размышляла о том, почему эволюция не додумалась сделать нам задние проходы из более прочного материала. Водопроводные трубы лучше бы справились.

Я с удовольствием представилась бы вам — мол, я Мара и провожу время в попытках излечить рак, побороть голод во всем мире и остановить глобальное потепление. Но мой мозг так и норовит соскочить на вопросы о теле человека, а именно его женской особи. Я вечно раздумываю: какие потенциальные аэродинамические преимущества могут быть у верблюжьей лапки? Или, раз уж мы созданы для того, чтобы потеть, почему я все время прячусь в общественных туалетах и насухо вытираю подмышки, притворяясь, будто у меня нет потовых желез? Почему моя собака, стоит мне присесть, радостно бежит к моей промежности, да еще и с энергией, с которой она атакует только мусорный бак?

Я хочу быть одной из тех, кто по утрам, попивая эспрессо, решает кроссворд из New York Times, — вот хобби, достойное уважения! Вместо этого я думаю, например, о том, почему во время секса я никогда не издаю таких же классных вздохов, как порнозвезда Саша Грей в фильме «Жопстраваганца 3». Существует ли анонимное общество немых в постели? Вступлю.

Давайте на секунду забудем о том, что я взрослый, ответственный человек, и постараемся приписать вину за эту фиксацию на телесном моим родителям. Они выросли в 60-х и были настолько хиппи, что отказывались называть себя хиппи. «Хиппи — это всего лишь конформисты», — говорила мне мама.

Мои родители познакомились в старших классах школы и потом вместе бросили учебу в Калифорнийском университете в Беркли. Они стали выращивать растения у себя на заднем дворе — в основном кактусы и бессмертники. Зарабатывали они тем, что продавали их в окрестных магазинах и по почтовым каталогам.

Моя мама никогда не пыталась улучшить свой имидж вспомогательными средствами. Ни косметики, ни дезодоранта, ни духов, ни поддерживающих лифчиков, ни высоких каблуков. Она отказывалась от омолаживающих кремов и не могла помыслить о филлерах. (Прочитав это, мама спросила: «Что такое филлеры?» Уффф!) Она не брила ноги и подмышки — и до сих пор этого не делает. Вплоть до конца начальной школы я думала, что все женщины так себя ведут, вплоть до конца начальной школы — тогда я заметила, что у других мам не торчат черные муфты из подмышек, когда они машут руками, призывая детей с площадки домой. Я представляла себе, как видят мою маму из космоса астронавты. «Хьюстон, у нас проблема: в пригороде Сан-Диего замечены две блуждающие черные дыры».

И хотя я гордилась маминой уникальностью, я до смерти боялась, что меня из-за нее будут дразнить. Я объяснила ей, что можно махать мне с меньшим усердием, держа при этом локоть по шву.

Долгое время я многого не знала о «женских штучках». Мне было за двадцать, а я все думала, что чаевые мастеру депиляции дают, чтобы она хранила молчание об увиденном.

Мой отец тем временем смотрел свысока на все, что казалось ему «ненатуральным». Он ненавидел духи и любые искусственные запахи. Однажды я попрыскалась из флакончика подружки «Белым мускусом» от The Body Shop, а папа скривился и открыл в машине все окна. Когда он застал меня с накрашенными губами, то посмотрел на меня так, будто я только что расправилась с огромной пандой и навела себе боевую раскраску ее кровью и кишками.

В общем, я росла, имея особые представления о женственности. Я думала, что как-то искусственно улучшать свой вид — значит страдать от полного отсутствия самооценки. И если я это делаю, значит, я недостаточно крута, чтобы просто быть собой. Все девочки с косметикой на лице, крашеными волосами, искусственным запахом казались фальшивками. И только я, выходя в мир со своей природной вонью, была настоящей. Конечно, верность себе не спасала от дискомфорта. Во мне постоянно боролись самодовольство и стыд. Постепенно я поняла, что есть способы самовыражения, которые добавляют штрихи к уникальности, а не скрывают ее.

В конце концов я выросла, постоянно размышляя о социальных нормах, потому что никогда им не соответствовала. И хотя сейчас я навожу красоту многими способами, которых раньше чуралась, может, именно из-за своего воспитания я все время задаюсь вопросом «зачем?».

Не уверена, что могу во всем винить родителей. Хотелось бы, но не думаю, что их неприятие бритвенных станков объясняет, отчего последние несколько дней я провела, штудируя современную художественную литературу в поисках упоминаний геморроя. Ну или почему после тяжелой недели я целый час расслаблялась, просматривая видео о выдавливании прыщей на ютюб-канале Dr. Pimple Popper.

Я не утверждаю, что понимаю все лучше, чем другие женщины. Но мои драматические и настороженные отношения с собственным телом, кишками, мозолями, пупком и множеством потовых желез заставили меня искать ответы у знатоков: от идолопоклонников с острова Бейнбридж до главных экспертов по вшам в Дании.

Эта книга не избавит от плохой прически, не вылечит молочницу или любую другую болезнь. Но я надеюсь, что, наведя увеличительное стекло на наши убеждения, практики и соски, эта книга поможет сделать шаг от самобичевания к восхищению, от стыда к чувству собственного достоинства и от вагинального запаха… Хм, пожалуй, вагинального запаха не избежать. Но послушайте, на самом деле ПМС — это суперсила!

Верхняя часть

1. Бородатая женщина

Это случилось на рубеже столетий. Мне было 19 лет, я училась в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, где полно девушек с молочно-белой кожей и острой мексиканской еды. Как-то раз мы с друзьями отправились поужинать в ресторанчик на бульваре Сепульведа: там очень вкусные тако. Официант Густаво, смуглый и очень красивый, все посматривал на меня.

Никогда не забуду это имя — Густаво. Мы флиртовали за орчатой [1], строили друг другу глазки, когда он подавал гуакамоле. Мои друзья словно куда-то исчезли, и мне казалось, будто мы в комнате одни. Каждый раз, проходя мимо нашего столика, Густаво таинственно смотрел в мою сторону. Я возвращала ему взгляд с дивидендом улыбки и обещанием гораздо большего. Казалось даже, что в долгом брачном танце этого вечера мы непременно поговорим о чем-то важном, а не только о блюдах дня.

Наконец, Густаво принес счет. Сейчас или никогда. Густаво положил перед моими друзьями счет и склонился к моему ожидавшему уху. Я вся дрожу от волнения: что же он скажет. Номер телефона… адрес… предложение руки и сердца…

И тут с его сочных губ, как червяк с крючка, сорвались пять простых слов, которые навсегда отпечатались в моей памяти.

«Мне нравятся твои блондинистые усики», — сказал Густаво.

***

Прошло 11 лет. Я вот-вот выйду замуж за прекрасного мужчину, покрытого волосами. С ним я чувствую себя не только счастливой, но и гладкой. И я посвящаю эту главу ему, потому что мне есть что сказать.

Дэйв, ты себе даже не представляешь.

Но я бородатая женщина.

Нет, не как те тетушки в цирке. Скорее, как те женщины, которых ты изо дня в день видишь на улице, в журналах, в кофейне на углу. Да, Дэйв, они тоже бородатые. Ты ведь, признайся, и подумать не мог о таком, потому что мы все (кроме некоторых уроженок Юго-Восточной Азии, но об этом потом) бесконечно удаляем нежелательные волосы, которые, как назло, на всех нас произрастают.

Видишь ли, эволюция сыграла злую шутку с якобы прекрасным полом. Волосы на подбородке, на сосках, над губой, на бедрах и — да! — даже на пальцах ног. Богом клянусь, Дэйв, это правда — даже на наших чертовых пальцах ног растут волосы! Как и у тебя! Но разница в том, что мы тратим миллионы, да что уж там, миллиарды долларов на то, чтобы их депилировать, удалять лазером, брить или иным путем сводить с наших тел. И все для того, чтобы, увидев нас голенькими, мужчины не убегали во тьму с дикими криками.

Рассказываю я тебе об этом сейчас, до того, как мы поженимся, потому что, увы, страдаю от двух параллельных недугов: огромного количества волос на теле и генетической предрасположенности к брутальной честности. Казалось бы, это несовместимые вещи — особенно если учесть, что я потратила адские тысячи, чтобы не выглядеть как волосатый зверек. В Испании меня привязывали к стене и пытали горячим воском; раз в месяц я ходила к доктору в Бангкоке на лазерные процедуры, из-за чего мое лицо чуть не стало провальным результатом лабораторного эксперимента. Одноразовых бритвенных станков розового цвета у меня столько, что, кажется, я одна приношу компании Gillette выручку за квартал. Я скребла, брила, выдергивала и выщипывала практически все поверхности на моем теле, включая те участки, которые я обсуждаю лишь со своим психоаналитиком.

Наверное, я тебе об этом рассказываю, потому что сама пытаюсь понять, почему мне не все равно. Я знаю, что ты меня любишь, несмотря ни на что. Я понимаю, что никто никогда не увидит шелковистые темные пряди, которые периодически появляются у меня из сосков, — даже ты. Я осознаю, что я не жертва какой-то страшной гормональной шутки; куча женщин страдает посильнее моего.

Например, та красотка с волосами цвета воронова крыла, что занимается со мной виньяса-йогой на 19-й улице по четвергам. У нее настоящие бакенбарды, и ничего. Но почему, когда я смотрю на себя в зеркало, я вижу Родди Макдауэлла из «Планеты обезьян»? Как мне избавиться от навязчивой мысли, преследующей женщин с незапамятных времен? Каким оружием отбиваться от стереотипов, что все женщины должны быть гладкими, упругими и безволосыми? Когда, наконец, я смогу отпустить волосы? Не на голове, а под мышками, на лице, на ногах и «веселую тропинку» от пупка до лобка. И хочу ли я этого вообще?

Ты меня любишь такой, какая я есть, верно? Так почему я хочу быть кем-то еще?

***

На уроке физкультуры в восьмом классе школы на окраине Сан-Диего я узнала, что существуют особенно гадкие волосы на теле. И я — их счастливая обладательница.

Все началось с того, что мы, группа девочек, сидели на траве скрестив ноги. Под униформой — бордовые шорты на резинках и серые футболки, детали того дня я помню плохо — разной степени развития девичьи тела. На моей футболке черным водостойким маркером, прямо под облезлым принтом с нашим талисманом — рыцарем-крестоносцем, — написано: ОЛТМАН. Ну, такое запоминается.

Пока учитель физкультуры ходил за футбольными мячами, мы сидели без дела на солнцепеке. Чтобы занять руки, я с удовольствием сгребала в горсть траву и выдергивала из земли. Травка. Дёрг. Травка. Дёрг. И так — целую вечность.

Наконец одна из девочек, Эйприл, встала и уперла руки в боки. Она осмотрела меня с ног до головы — уделив больше внимания ногам. Потом она отпрыгнула и возвела руки к небесам. «Фууу, ты не бреешься? — воскликнула Эйприл. — Это ТАК гадко».

Я отпустила пригоршню травы, которую только что выдернула. Травинки упали на землю, как волосы. Все смотрели на мои ноги. Я чувствовала себя Сисси Спейсек в конце фильма «Кэрри». Мои волосинки блестели на солнце, как капельки крови. Под беспощадным солнцем Южной Калифорнии они не могли не привлекать внимания.

Вокруг меня были девичьи ноги. Наступила новая эпоха, вдруг осознала я, осматривая их одну за другой. Бритая. Бритая. Бритая. Бритая. Бритая. Бритая. И, наконец, мои мохнатые икры, которые так бесстыдно являли себя миру, что, казалось, они подают сигналы SOS самолетам в небе.

Конечно, я знала, что женщины бреются. По крайней мере, это было где-то у меня на подкорке. Но только в тот момент я поняла, что обязана присоединиться к этой традиции. Я одна из них — девочка — и должна вести себя соответствующе, иначе меня будут чураться как прокаженной. Мои волосы вполне могли выглядеть заразными.

Те, кто сидел рядом, вовсю разглядывали мой мех, и горячий румянец разлился по моему затылку, а затем по щекам. Можно было прижать ноги к груди и накрыть их футболкой. Убежать. Притвориться, что я не слышала Эйприл, и надеяться, что она исчезнет. Я сгребла еще одну пригоршню травы и выдернула ее, мечтая, чтобы с волосами на моих ногах можно было так же быстро и просто разделаться.

Я и так немного отставала от всех. Да что там, изрядно отставала. Сантиметров на тридцать ниже, чем средняя восьмиклассница. Никакого чувства стиля. Ну если только не считать «стилем» пять пар треников разных цветов.

Когда мне было двенадцать, мама спросила меня, не хочу ли я джинсы. Я отказалась из практических соображений. «Они такие твердые и холодные по утрам», — объяснила я маме. О том, чтобы пойти в магазин за одеждой, и речи быть не могло. В отделе для подростков мне все было велико, поэтому надо было идти в детский отдел. А там — засилье кофточек в цветочек и носочков в горошек.

Еще я восемь лет профессионально занималась спортивной гимнастикой, и поэтому развивались у меня не груди, а бедра. Группа мальчиков, едва завидев меня на перемене, кричала: «О, мускулистая идет! Покажи бицуху!» Не те округлости во мне замечал противоположный пол.

Я не могла справиться с предпубертатным адом, как другие. Поэтому в тот день, добравшись до дома, я стала рыться в ящике на кухне, где хранилось все на свете, и нашла там идеальный прибор: переносной аппарат для срезания катышков. Я сунула его в рюкзак и пошла к себе в комнату, чтобы провести работы.

Отчего-то мне не пришло в голову попросить маму или папу о бритве. Как-то стыдно было даже подумать о такой просьбе. Я знала, что это противоречило бы всем их жизненным убеждениям. Родители смотрели на мир сквозь розовые очки Беркли конца 60-х и оставались приверженцами «всего натурального», сражаясь с такими социальными стереотипами, как удаление волос, — наверное, потому что они мешали ностальгировать по кустистым бровям Джона Леннона. Между тем моя мама, как я уже говорила, ни разу в жизни не удаляла волосы на теле.

А папа мой говорил, что ему это очень по нраву. «Обожаю свою волосатую зверушку», — говорил он.

Помимо культивирования стереотипов о бритье, папа часто говорил, что ему не нравится, когда женщины красятся и пользуются парфюмом (вплоть до дезодоранта). В целом мы были волосопозитивным домом, где на практике реализовалась доктрина «как родился, так и пригодился». Но я, вместо того чтобы свободно оставаться самой собой, как-то некомфортно чувствовала себя в этой волосяной рубахе. Снова пора вспомнить о «Белом мускусе». Папе даже небольшое количество «Белого мускуса» было противно, а кто же не любит «Белый мускус»?

Очевидно, все мои близкие собрались и втайне от меня подписали пакт против любых способов улучшения и изменения тела.

Однажды я накрасила губы помадой, на что мой старший брат спросил: «Зачем тебе это?» В его вопросе так сквозило порицание, будто он застал меня за употреблением героина. Я возразила, что его-то подружка бреется, пользуется румянами, консилером, помадой, тенями для век, тушью и источает какой-то малиновый запах, который я, кажется, встречала в The Body Shop. Он ответил, что ему она нравится не поэтому. Но в тринадцать лет я уже могла сложить два плюс два: ему нравились девочки, которые прихорашивались. Значит, мальчикам нравятся девочки, которые прихорашиваются. И все же было стыдно, что я на глазах у своих близких решила изменить цвет губ, хотя они смеются над косметикой.

Когда брат пошел делать уроки, я посмотрела в зеркало и стерла помаду. Не хотелось выделяться.

Но удаление волос на теле — это не улучшение внешнего вида. На тот момент я еще не понимала, как должна выглядеть женская нога, и мальчиков привлекать мне не хотелось. Мне было тринадцать, мальчики казались недосягаемыми, как тропические рыбки в аквариуме. Мне нравились жесткие плавники и яркие цвета проплывающих мимо рыбок, но выдувать вместе пузырьки воздуха нам не грозило. Они даже не замечали мой нос, прижатый к стеклу аквариума.

Нет, удалить волосы нужно было из соображений выживания на школьной площадке. Иначе меня могли изгнать за самый дальний обеденный стол. Я содрогалась от мысли, что меня могут снова назвать «гадкой». В это время предподросткового поворота Эйприл взяла на себя функцию лакмусовой бумажки: самопровозглашенный контролер качества на площадке средней школы Сан-Маркос. Она рявкала на любую девочку, которая не соблюдала границ разделения по гендерному признаку.

И это значило: никаких волос на ногах, леди.

Пока не кончились уроки, мне казалось, что сорок миллионов снайперов пристально следят за моими ногами. Даже случайный поворот зрачка в моем направлении привлекал мое внимание. Страшный позор, как будто ходишь с туалетной бумагой, прилипшей к ботинку. Даже хуже. Ведь волосы с ног не стряхнуть. Я пробовала, я знаю.

Наконец, оказавшись дома, я заперла дверь в свою комнату и вытащила машинку для катышков. Включила ее. Она зажужжала. Я опустила ее к своей икре, испытывая одинаковый стыд от того, что у меня растут волосы, и от того, что я хочу их сбрить. Я поморщилась, ожидая жуткой боли, когда машинка коснется кожи. Но было лишь щекотно, так как машинка явно не подходила для стоящей перед ней задачи.

Волосы не катышки. Нужен план Б.

Я не могла украсть у мамы бритву, как это делали мои подружки, потому что у моей мамы не было бритвы. И хотя папа пользовался одноразовыми синими бритвами Bic для щек, реклама ясно давала понять, что брить ноги можно только розовым предметом.

После недели в длинных штанах я наконец осмелилась спросить маму про бритье.

«Ты уверена, что хочешь это сделать?»

Покинуть мамины ряды. Стать предателем. Лишить маму волосатого союзника. Вот так единственная дочь, плоть от плоти, сбивается с верного пути.

Но. Я. Не. Могла. Иначе.

Я кивнула.

Мама купила мне одноразовую розовую бритву и крем для бритья и проводила в родительскую ванную комнату. Она вручила мне оборудование и уселась поверх унитаза в ожидании. Я поставила ногу на край ванны.

«А дальше что?» — спросила я.

«Я не знаю, — ответила мама. — Наверное, надо провести бритвой вверх по ноге».

«Думаешь, это все?»

«Попробуй», — сказала мама.

Она понятия не имела, как нужно бриться.

«Вот так?» — спросила я, двигая лезвием вверх.

Бритва оставила за собой гладкую дорожку. Смотри, мам, — волос нет!

Теперь можно было вернуться на школьную площадку и показать Эйприл мои блестящие, гламурные новые ноги.

К десятому классу я наконец стала входить в колею. К моему превеликому удовольствию, у меня выросли волосы на лобке. Я смотрела на них в ванной и думала: вот плоды моего тела! Оставалась в волосатом раю я целых два безмятежных года. Если бы я знала, что это будут единственные два года относительного спокойствия в моей жизни, я бы как следует ими насладилась. Может, сняла бы про них документальный фильм. Я была на высоте, ходила на свидания с первыми бойфрендами. Узнала, что у мальчиков лобковые волосы выглядят так же, как у девочек.

Я уже говорила, что у меня были волосы на лобке? У меня были волосы на лобке! У всех были лобковые волосы!

И вдруг — к концу двенадцатого, выпускного класса в школе — кератин и протеин преступно сговорились совершить марш-бросок наружу через множество крошечных дырочек у меня под кожей. И не только там, где не видно, а прямо над верхней губой!

Я до этого замечала волоски над верхней губой, но игнорировала их — ничтожные, светлые, тоненькие. Но тут они стали длиннее, темнее. При правильном освещении в спальне я узнавала в зеркале Тома Селлека [2].

Какого, мать его, гребаного черта у меня вдруг выросли усы?

Усы бывают только у мужчин. Я не мужчина. Или как?

Я вспомнила, что у мамы есть такая небольшая бирюзовая коробочка с белыми буквами: осветлитель для волос Jolen. Когда я была маленькой, я часто видела, как она с ней колдует. Она смешивала какой-то порошок с кремом. Вяжущее вещество, которое жгло ноздри при вдохе, пузырилось и пенилось. Мама размазывала похожую на йогурт субстанцию над верхней губой, ждала минут десять, а потом смывала. После осветлителя волосы становились совершенно незаметными.

Тогда я не замечала очевидного маминого двуличия. Если она такая либеральная, вся такая «натуральная», зачем ей осветлять волосы над верхней губой?

Задать этот вопрос маме я смогла только через время.

Тогда же я просто достала бирюзовую коробочку из ее шкафчика. Я решила, что о моих усах узнают только самые близкие подруги, Шеннон и Наташа. Одна была белокожей блондинкой, а другая камбоджийкой, и у обеих на теле почти ничего не росло (последняя настолько безволоса, что на депиляции с нее стесняются брать полную стоимость процедуры. Теперь я думаю, что мне стоило бы дружить с парой волосатых итальянских девчонок).

Шеннон и Наташа взялись за осветление вместе со мной. С толстыми белыми полосами над верхними губами мы выглядели как девочки из рекламы молочных продуктов. Это стало нашим ритуалом. Пока осветлитель действовал — сперва щекотал, а потом начинал щипать, — мы выключили весь свет, чтобы мои светящиеся в темноте наклейки в форме жуков загорелись зеленоватым фосфором, сели в круг и подпевали громко группе The Cranberries:

Ин ё хэд, ин ё хэд

Зоомбе, зоомбе, зоомбе-е-е…

Как только я смыла осветлитель, наступило облегчение.

Волосики, без сомнения, стали незаметны. Надо только повторять ритуал каждые две-три недели.

Все было на мази.

Пока я не встретила Густаво.

***

Сколько человек замечали мои «блондинистые усики» и не говорили мне об этом? Я стала вспоминать бойфрендов и разные ситуации. К тому моменту я успела поцеловаться с изрядным количеством мальчиков. Неужели их щекотала щетина? Может, поэтому Сэм не позвал меня на второе свидание? А Джонатан? А Билл? Вот почему кассир в продуктовом магазине Vons странно смотрел на меня, пробивая розовые бритвы для ног? Как же я не понимала, что при оливковом тоне кожи осветление волос добела чревато?

Густаво был первым мужчиной, который отметил волосы на моем теле, но у меня было достаточно данных, чтобы сделать вывод: мужчины против.

За несколько лет до этого я слушала, как в просветительской радиопередаче Loveline Адам Каролла и доктор Дрю отвечают какому-то нахалу. Этот придурок жаловался, что у его девушки вокруг сосков растут волосы. Гадость какая, говорил он, и как заметишь эти волоски, так возбуждение сразу пропадает. Парень даже задумался о том, чтобы расстаться с девушкой. Я была в шоке — оказывается, у девушек могут расти волосы вокруг сосков! — и в восторге от того, что меня эта кара благополучно миновала. Но вот прошло три года, и я в ужасе заметила первый сосковый волос. Я узнала, что любой мужчина, который столкнется с моим уродством, меня непременно отвергнет.

Я стала понимать: рамки «нормальности» совсем узкие, и мне в них не пролезть. Вскоре после фиаско с Густаво я заметила, бросив взгляд на линию бикини, что лобковые волосы заступают, ровным строем и без страха, на территорию моих ног и уже готовятся остаться там навсегда на правах поселенцев.

***

Когда мне было девятнадцать, пришло время впервые посетить мастера по депиляции. Я ее себе представляла как агрессивного пограничника, чья работа — избавляться от лобковых нелегалов. Когда она вошла с полосками воска, я неловко улыбнулась и задала ей вопрос, который с тех пор я всегда задаю на депиляции.

«Я нормальная?»

Она сказала, что да, но я не поверила.

«Вы уверены?» — переспросила я.

«У всех есть волосы», — ответила мне косметолог.

Я знала, что у всех есть волосы, но вопрос-то был не в этом. Я хотела узнать, какой у меня рейтинг по шкале волосатости, потому что это стало превращаться в проблему. Дамы вокруг меня успевали выдернуть волосы до того, как я могла их рассмотреть; оттого мне казалось, будто я — единственное чудовище в безволосом племени.

Косметолог начала выдергивать волосики, перемахнувшие за границы — на сантиметр где-то, — но потом заметила волосы на животе. Какое-то время у меня вниз от пупка шла «веселая тропинка». Меня в 15 лет даже прозвали Веселушкой. Было очень мило.

«Их тоже удаляем, верно?» — спросила косметолог и намазала мне живот воском, не дожидаясь ответа.

«А что там не так?»

Дёрг.

«Ну, вы же хотите от них избавиться», — сказала косметолог, выкидывая мою веселую тропинку в мусорную корзинку.

Так я узнала, что веселые тропинки не так уж веселы.

К двадцати годам я наконец свыклась с мыслью, что волосы следует иметь только на голове и в виде ресниц и бровей — и то правильной формы. Волосы на руках тоже, видимо, были в рамках приличий, хотя они очень похожи на волосы на ногах, и это странно. Избавляться надо было даже от волос на пальцах ног. Я и не знала, что у меня они есть, но потом оказалось: да, есть, и это плохо. Всегда вспоминаю, что забыла их удалить, когда усядусь в позу лотоса на йоге, и не могу не думать об этом.

Что касается паха, то новости о бразильской депиляции — когда там все голенькое — еще не дошли до моих ушей, хотя США уже были охвачены этой новой модой. Я думала, что можно все сохранить, кроме волос, которые вылезают из-под купальника. И хотя я иногда подравнивала свою интимную стрижку, мне нравилось иметь там пышную растительность. Остальное я брила, выщипывала, эпилировала воском. У меня начались зависимые отношения с домашними восковыми полосками Sally Hansen. Надо было потереть их между ладонями, тогда воск нагревался, и им можно было выдергивать волосы. Правда, потом было сложно убрать остатки воска, и к концу дня на него налипали пух и разноцветные катышки, будто на коже островками прорастал свитер.

В институте я на год по обмену поехала в Испанию. Там мне сделали эпиляцию воском, привязав за ноги к стене кожаным ремнем. Я чувствовала себя немного уязвимой, но ничего не сказала. Воск работает — ну и ладно.

В 2003 году, через год после окончания бакалавриата, я поехала в Индию работать в местной газете. Там мне сделали эпиляцию лица нитью. Я сказала, что хочу убрать только волосы над губой и вокруг бровей, но Смита продолжала. Она потрогала мои щеки и спросила: «Лицо?» Я пожала плечами. Она приняла это как сигнал к действию и выдрала ниткой весь пух из моих щек, подбородка и скул.

Разные люди за деньги пытались лишить меня все большего количества волос. В очередной раз это случилось в небольшом салоне восковой депиляции бикини. Дело было в районе Гринпойнт в Бруклине, несколько лет спустя. Я просто хотела убрать волосы по краям: куст посередине лобка гордо рос уже долгое время. Но когда косметолог увидела меня — увидела эту часть меня, — она заглянула мне в глаза с наглостью гадалки и покачала пальцем вперед-назад.

«Мужчина так не любить», — сказала она. Она поднесла пальцы к своему языку и сделала вид, что вырывает из него волосы: «Бе-е-е, бе-е-е», — сказала она, а потом, войдя во вкус, стала изображать мужчину, который насмерть подавился волосами. «Хорошо, что ты приходить!»

Когда дело подошло к концу, она расстегнула ширинку и показала мне свою лысую киску. «Смотри, — говорит. — Смотри! Нет волос!» Потом она пыталась уговорить меня записаться на лазерную эпиляцию. «Бе-е, бе-е, — объясняла она мне, застегивая штаны. — Они такое не любить!»

Единственное, что мне со временем стало нравиться в удалении волос, — неотвратимые вросшие волосы. Нет в мире ничего — и я серьезно так считаю — ничего приятнее, чем вырвать волос, растущий в неправильном направлении. Точка. Наверное, так проявляется мой материнский инстинкт.

***

Я и не подозревала, что худшее — впереди. То, что было дальше, заставило меня с тоской вспоминать о тех временах, когда моей главной проблемой были белесые усы.

Мне 23. Я поступила в Колумбийский университет на годовую магистратуру по журналистике и отправилась делать чистку лица в салон Mario Badescu на Восточной 52-й улице, Манхэттен. Все шло как надо, пока пышногрудая русская дама, исследуя мое лицо под инфракрасным светом, не потерла мой подбородок.

«От этого надо избавиться», — сказала она с сильным русским акцентом.

Как она их увидела? Я думала, что о них знаю только я.

Она растоптала годы моего счастливого неведения. Низвергла их. Раскрошила в пыль. Как когда на лице зреет гигантский красный вулканический прыщ, ты говоришь себе, что это пустяки, не стоит так беспокоиться, никто не заметит, а потом какой-то знакомый говорит: «Ой, больно, наверное». И показывает пальцем на твой гигантский красный вулканический прыщ, который никто не должен был заметить, а ты в ответ: «Что больно?», а он тебе: «Твой гигантский красный вулканический прыщ!» Остается только закрыть рукой лицо и спросить: «Ой, ты его тоже видишь?» А он: «Ну конечно, это же гигантский красный вулканический прыщ».

Значит, это правда. Мои волосы на подбородке заметны постороннему взгляду. Они настоящие. Они действительно там.

Волосы на моем подбородке!

Конечно, я о них знала — и в то же время не очень. Я думаю, что мой отказ признавать их — живую, растущую, реальную часть тела — происходил из инстинкта самосохранения. Я их даже выдергивала, но потом как-то легко об этом забывала. У меня был гладкий подбородок, черт возьми!

Но тут меня раскусили. Я начала осматривать свой подбородок каждое утро на предмет возникновения этих злосчастных волос. Я стала носить в сумочке пинцет и зеркальце.

Я никому не сообщила об этом бедствии. Когда я обнаружила волосы над верхней губой, я по крайней мере знала, что другие женщины разделяют мой позор. Восковую депиляцию над губой предлагали в салонах. Но я ни разу не видела упоминаний о депиляции подбородка, и спрашивать никого об этом не хотелось. А то скажут еще, что никогда о таком кошмаре не слышали.

У меня появились жуткие навязчивые фантазии, от которых волосы вставали дыбом: я схожу с ума, отправляюсь в психушку, а там некому меня выщипывать. Когда я представляю себе Мару-в-Безумии, стыдно скорее при мысли, что я везде буду волосатая, а не за попытки совокупиться с урной.

А как насчет старости? У Мары-в-Старости руки трясутся от лекарств, которые ей выписывают, а зрение уже не то. Не сможет она нормально прицелиться пинцетом.

Или, может, у Мары-в-Старости болезнь Альцгеймера. Внуки пришли навестить бабушку, она смотрит в стену, теребя пуговку на блузке. «А бабушка — это он или она?» — спросят внуки. Да что там — я больше переживаю за волосинки Мары-в-Деменции, чем из-за того, что она путает племянника с мужем.

А еще меня может на улице Нью-Йорка сбить машина. Семья спешит к изголовью Мары-в-Коме. В шоке они смотрят друг на друга. Нет, не из-за моего плачевного состояния — а потому что не могут меня узнать. «Ну и ну, — скажет мама. — Кто-нибудь из вас догадывался, что у Мары растет козлиная бородка?»

Я знаю, что в мире есть много вещей поважнее и беспокоиться о такой глупости эгоистично. Да что уж там, это нарциссизм. Но я ничего не могла поделать с иррациональным ужасом. Глобальное потепление — у меня под кожей. Геноцид — на моем лице.

Наконец я решила с кем-то поделиться. Во время зимних каникул плотину прорвало.

«Мам, у меня волосы на подбородке!»

«Не вижу».

«Вот, смотри».

Мама подошла поближе.

«Не так близко!»

«Почему?»

«Увидишь волосы!»

Мама сказала, что это дурная папина наследственность, и больше мы об этом не говорили.

Я продолжала учиться в магистратуре и молчала о волосатости. Но тут я завела отношения с парнем. Однажды мы дурачились — ласкались, обнимались — в Центральном парке. Он с нежностью положил руку мне на лицо. «Как мне нравится твой пушок, — сказал он. — Он такой мягкий». И погладил меня от щеки к подбородку. Наверное, ему это казалось романтичным, но я никогда в жизни не была так близка к тому, чтобы обкакаться. Ну разве что когда 12 часов ехала на автобусе из Дхарамсалы в Дели с дизентерией. Я отвернулась от него как можно быстрее. Пусть гладит мою толстовку.

Отныне все нижеперечисленное было под страшным запретом:

Натуральный свет.

Ненакрашенное лицо.

Мужчина в непосредственной близости.

***

Выпустившись из Колумбийского университета, я уехала в Бангкок, работать там журналисткой в тайской газете.

Сейчас, когда прошло время, я понимаю, что это было не лучшей идеей в мире для волосатой закомплексованной западной женщины ростом метр пятьдесят.

Тайцы, как оказалось, не волосаты. У них нигде волосы не растут, только на голове. Какие-то волшебные существа из лысой сказки. Я искала волосы, осматривала людей в толпе, чтобы убедить себя, что я нормальная. Может, я перегибала палку — уверена, у меня была какая-то форма дисморфного расстройства, — но часто казалось, что если я перестану все выщипывать, то борода у меня заколосится покруче, чем у большинства тайских мужчин. От этой мысли я ощущала себя такой несексуальной, что словами не объяснить.

Тогда я решила впервые испробовать метод перманентной эпиляции. В 2005 году я впервые отважилась записаться на лазерную эпиляцию. Раз в месяц я ездила в больницу под названием Бумрунград в Бангкоке. Там я ложилась на койку в ярко освещенной комнате. Пустые белые стены, немного пожелтевшие от времени. Заходил доктор в перчатках, хирургических очках и маске. Медсестра прикрывала мне глаза темными очками и размазывала по коже какое-то желе. Потом доктор где-то минут десять жалил меня в лицо штукой, похожей на шланг от пылесоса. Когда удаляли волосы над верхней губой, надо было складывать язык над верхними передними зубами, чтобы не было больно от прикосновения лазера к десне и чтобы не чувствовать легкий запах плавящейся зубной эмали. Потом на покрасневшее лицо мне клали ледяные компрессы — от него поднималось столько жара, что щеку можно было прикладывать к животам женщин для облегчения боли от месячных.

Наверное, это все не очень полезно, но я об этом тогда не думала. У меня была одна цель: полное уничтожение. Домой я возвращалась на мототакси и никуда не выходила до утра, пока не успокоится опухшее лицо.

Как же я не разглядела проблему? Я всегда была жадиной. Например, я никогда не плачу десять баксов за сэндвич, несмотря на то что от него есть польза и, вероятно, удовольствие. Шесть баксов — максимум. Но при этом я считала рациональным заплатить тысячу долларов за то, чтобы посторонний человек поджарил мне лицо.

На последнем сеансе лазер подняли слишком высоко и сожгли мне верхнюю губу. Теперь там шрам размером с дождевую каплю. Когда становится холодно, он белеет.

Если меня спрашивают, откуда этот шрам, я отвечаю: «Однажды варила суп — бобовую похлебку, — и он так кипел, что меня обрызгал… Да, вот так, ожог третьей степени. Офигеть, правда?»

Ага, конечно.

Неловко признаваться, что я себя изуродовала в попытках улучшить внешность. До сих пор неловко.

Даже прямо сейчас.

Уфф, до сих пор неловко.

Не только неловко, но и стыдно. Опять я тот ребенок с машинкой для катышков, занесенной над ногой, — и с волосами стыдно, и без них стыдно. Почему нельзя просто любить себя такой, какая я есть? Почему я трачу деньги и время на то, чтобы прятать себя?

Но если вы думаете, что я завязала с лазером после этих откровений, вы не очень внимательно читали.

Прошло два года. Во время второй лазерной процедуры по удалению волос, уже в Нью-Йорке, я начала думать, что проблема может быть медицинской. Я будто боролась с какой-то экзотической болезнью — но не была в этом уверена: в конце концов, теоретически, если другие женщины тоже страдают от нее, то делают они это поодиночке и за закрытыми дверями. И мне об этом никак не узнать. Ну и наконец, разве могут у других девушек так же буйно расти усы? Сомнительно, что это нормальный процесс для женского тела.

Я отправилась к гинекологу, чтобы провести анализ моих волосяных фолликулов и, возможно, диагностировать и вылечить таинственный недуг.

К сожалению, у доктора для меня была плохая новость: я нормальная. Она объяснила, что есть три причины, по которым у женщин может быть слишком много волос на теле. Поликистоз яичников, гормональный дисбаланс или просто гены. «У многих восточных европейцев много темных, толстых волос», — сказала доктор Хризомалис. Могу поклясться, во время разговора она пялилась на мой подбородок.

Одна мастерица депиляции как-то сказала, что знает, с чем предстоит иметь дело, до того, как человек снимет штаны, потому что все видно по бровям. Почему бы доктору тогда не полюбоваться моими глазами?

«Но ведь должна же быть еще какая-то причина», — умоляла я. Я даже задумалась, не наступила ли у меня ранняя менопауза. И приливы были, я уверена. К тому же меня никогда не оставляла надежда, что я наполовину мужчина. Может, просто яички еще не опустились? «У меня есть волосы даже на…»

Но нет, я не отважилась рассказать доктору про волосы на сосках. Да и зачем? Я их специально выщипала утром, перед тем как пойти к врачу.

«Не думаю, что у вас поликистоз, — сказала доктор. — Другие симптомы: набор веса и акне, но если вам от этого будет легче, можем взять анализ крови на уровень гормонов».

Она взяла немного крови и назначила ультразвук. Это приподняло мне настроение. Вот бы что-то оказалось не так! Тогда у меня был бы диагноз и путь к излечению. Я бы перестала сходить с ума.

Но ультразвук показал, что с яичниками все в порядке. Нет кисты. Нет даже спрятанных мужских яичек. Когда я пришла к гинекологу за результатами анализов крови, она сказала, что гормоны тоже в порядке.

«В порядке? Точно?»

«В полном порядке».

Так доктор сказала, что быть мохнатым чудищем — нормально. Я чувствовала облегчение, ужас и растерянность.

***

Отказаться от лазера мне никак не удавалось. Я продолжала ходить в салон под названием «Американский лазер» на Бродвее около 22-й улицы на Манхэттене. В приемной у них горой лежали журналы типа People и OK!. Думаю, журналы были положены с явной целью. Разглядываешь Ким Кардашьян — ни пор, ни фолликулов — и радуешься, что сейчас твоему телу будут наносить повреждения неведомым прибором.

Не люблю эти журналы и считаю их пустышками, тратой времени, но лишь потому, что они меня захватывают и держат по несколько часов. Стыд, да и только: вместо того чтобы разбираться в причинах экономического кризиса, я хочу читать о том, как часто Анджелина Джоли прибегает к услугам няньки.

Значит, захожу я в комнату для лазерных процедур, представляю себя безволосой девушкой с обложки и прошу мастера врубить лазер на полную катушку. Ну, в безопасных пределах, конечно.

«Будет больно», — говорит она мне.

«Не важно», — отвечаю я.

«Скажите, если слишком высокая мощность!»

«Недостаточно высокая! Не стесняйтесь!»

Волосы превращают меня в психопатку. Никогда я себя так не веду, ну, может, только когда пеку булки. (Я настоящий контрол-фрик в вопросах выпечки.)

«Американский лазер» находился в том же здании, что и кастинг-агентство. Иногда в лифте я бормотала себе под нос диалоги из «Трамвая „Желание“» и наносила на губы бальзам, чтобы никто не узнал, куда я на самом деле направляюсь.

Что ты, глупыш, я не волосатая. Я актриса.

Я также скрывала это от своего парня, Дэйва, с которым мы встречаемся с 2008 года. Я выбрасывала напоминания о записи на прием, чтобы он их не нашел, и использовала секретный шифр — «пообедать с Лесли» или просто «!» — когда записывала их в свой календарь.

Когда мы съехались в 2010 году, возникла новая проблема. Находиться в постоянной близости друг с другом — чертовски опасно. Я занималась депиляцией, словно я десантник на тайной операции. Запасные лезвия и пинцеты я прятала по сумкам и по углам ванной. Настоящим спасением оказались соревнования по ММА. Дэйв залипал на диване часами, наблюдая за тем, как борются друг с другом безволосые мужчины, пока я тусовалась в ванной с моим нержавеющим пинцетом марки Tweezerman. Если Дэйв спрашивал, что я там застряла, я говорила, что давлю прыщи или жду, пока молоко из утреннего кофе проделает путь по моим кишкам. Это его затыкало.

Мне было легче признаться Дэйву в том, что я какаю, чем в том, что я выщипываю волосы. Если он узнает, что я волосатая, в его глазах я стану испорченной, сломанной. Как когда покупаешь подержанную тачку, а потом узнаёшь, что она полное дерьмо. Но также мне хотелось, чтобы он меня знал и принимал такой, какая я есть. Я знаю: когда мы обнимаемся, а я только и думаю, как бы так повернуться, чтобы Дэйв не увидел какой-нибудь волосок, вырвавшийся на свободу, это не укрепляет наши отношения. Если уж быть совсем честной, я бы это не писала, если бы мы не помолвились. Если бы я не скрывала волосатость в те дни, когда часто ходила на свидания, это уничтожило бы мой рейтинг на JDate [3] и match.com [4].

Не продашь ведь машину, если всем показывать, что у нее глубокая кривая пробоина на водительской двери.

Мне жутко не нравится так думать, но что поделать.

И раз уж я говорю о том, что мне не нравится, — это немного не в тему, но больше всего я ненавижу, когда другие девушки хвалят мои брови. В нулевых густые брови вновь вошли в моду. «Ох, какие пышные, красивые, вот бы мне такие», — говорят подруги. Комплименты обычно поступают от светловолосых, светлокожих женщин. Хоть бы раз густобровая женщина сказала что-то о моих бровях. Знаете почему? Они-то знают всю подноготную. Если бы светлые красотки знали, какую веселую жизнь нам устраивают эти две вредные гусеницы, они бы всплеснули руками и убежали прочь.

В общем, на лазер я ходила три года.

Когда подошел к концу последний визит, я попросила поговорить с менеджером.

«Процедура не помогла», — сообщила я ей.

Я хотела, чтобы подбородок был гладким, как кусок полированного гранита, или деньги назад. Хотя я знала правду. Лазер хорошо помогает при темных волосах: лобковых, под мышками, на мужской бороде. Все потому, что он реагирует на меланин в фолликуле. Что же до светлых, тонких волос вроде моих добрых приятелей на подбородке, то на них лазер не всегда действует.

«Лицо вообще капризное, — ответила менеджер. — Мы так всегда клиентам и говорим. Если хотите, мы запишем вас на еще один сеанс».

«Зачем мне еще сеансы, если за три года не помогло?»

«Лицо очень капризное», — повторила менеджер.

Я на нее уставилась. Менеджер захихикала.

«Почему вы смеетесь?» — спросила я.

Она выпрямила спину и расслабила челюсть.

«Это не смешно, — сказала я, повысив голос. — Я. Все. Еще. Волосатая!»

Я встала и вышла, не закончив разговор. Я ушла со знанием, что никогда не вернусь, хотя втайне мечтала запереться в одном из кабинетов с лазером и жалить себя в лицо на полной мощности, пока меня оттуда не выведет спецназ.

Я знала, что больна, но как еще обрести гармонию с собственным телом, если не сжигать кожу с помощью оружия?

***

После визита к врачу и посещения лазерной клиники я несколько месяцев пребывала в волосатых муках, подготавливая следующий шаг. Вместо того чтобы жить здесь и сейчас, избавляясь от каждой волосинки по мере ее появления (хотя этим я тоже занималась), я начала задумываться о странной иронии этой ситуации. Чтобы стать полноценной женщиной, мне необходимо избавиться от части себя. Но почему? Зачем стыдиться и бояться естественных проявлений женской природы? Необходимость быть безволосой заставляет меня скрываться от жениха, тратить тысячи долларов, чувствовать себя хуже других женщин.

Долгие годы я притворялась, будто у меня нет того, что очень явно присутствует. Это отнимает кучу энергии.

Я люблю получать ответы на вопросы, поэтому я притворилась репортером и позвонила в журнал Allure. Я попросила к телефону редактора рубрики красоты, Хизер Мьюр. Честно говоря, Хизер мне не нравилась еще до того, как мне удалось с ней поговорить. Мне не нравились ее взгляды, а к тому же ее имя ассоциировалось у меня с легким светлым пушком на бедрах, который даже сбривать не надо. И хотя я следую некоторым трендам красоты, которые пропагандируют журналы и сама Мьюр, в целом я против того, чтобы кто-то выдавал свое субъективное мнение за аксиому для миллионов женщин. Именно из-за таких, как Мьюр, я за последние пятнадцать лет перенесла столько боли во время удаления волос, что испытай я всю эту боль разом, исход наверняка был бы летальным.

«В целом вы хотите выглядеть как можно более ухоженно и чистоплотно, и устранять нежелательные волосы для этого тоже нужно, — объяснила Мьюр. — Ухаживайте за ними и будете выглядеть на все сто».

Во время разговора я хотела повеситься. «Но почему мы пытаемся избавиться от волос?»

«Чтобы быть более уверенными в себе, — ответила она. — И чтобы нас лучше принимало общество».

Эта телка явно была блондинкой. Я это чувствовала. В крайнем случае камбоджийкой.

Мьюр привела в пример комедийную актрису Мо'Ник, которая явилась на вручение награды «Золотой глобус» в 2010 году с волосатыми ногами, как притчу во языцех. «Это табу, всем было неловко, все смеялись, — пояснила Мьюр. — Вот пример девушки, о которой говорят: упаси господь».

Мьюр рассказала про тренды на бикини и процитировала Синди Баршоп, которая основала сеть салонов Completely Bare («Полная обнаженка», начальные буквы перекликаются с инициалами Синди). Салоны специализируются на лазерном удалении волос. Баршоп недавно попала в газеты, так как организация по защите прав животных PETA осудила ее лобковые парики из лисьего меха. Да, парадокс: Синди считает, что волосы надо выдирать, а потом украшать гениталии яркими перьями и мехом животных.

Я понимала, о чем говорит Хизер. Я сама только недавно попробовала бразильскую депиляцию. В октябре, перед днем рождения Дэйва. Специально для него я удалила все волосы на лобке, остался только маленький треугольник посередине («посадочная полоса»).

Дэйву понравилось. Очень.

Я расстроилась. «Что, тебе не нравится, когда у меня все натуральное? Когда я — это полностью я?»

«Это мне тоже нравится, — сказал он. — Ты мне нравишься в любом виде».

«Кажется, так тебе приятнее».

«Ты разве не специально сделала это к моему дню рождения, чтобы сделать мне приятное?»

«Да, но…»

Тут я поняла. Нет, ничего я не поняла. Я перенесла еще один болезненный ритуал, но зачем — не могла объяснить ни себе, ни своему бойфренду.

В конце концов, без волос на лобке странно. Когда-то я так гордилась волосами, а тут их не стало, и это вызывало одобрение. Будто бы у меня вместо вульвы птенец, розовый, только вылупившийся. Я засунула его в штаны, и теперь он потихоньку задыхается у меня между ног. К тому же я поняла, как мало ценила лобковые волосы, когда оказывалась в душе без мочалки. От мохнатки есть польза — и в самом деле немалая: например, она прекрасно помогает намылиться.

Я думала, что я одна такая смекалистая, пока не прочитала книгу «Голая женщина» Десмонда Морриса о племени, живущем на архипелаге Бисмарка в южном Тихом океане. Люди этого племени пользуются лобком, чтобы вытереть руки, когда они испачкаются или намокнут. «Прямо как мы полотенцем».

Впрочем, самое жуткое выяснилось, когда после депиляции лобковые волосы стали отрастать. Выглядело как лишай, а по ощущениям тянуло на ветрянку.

Вернемся к Синди Баршоп, нашей королеве чистоты. Раз уж Allure и другие журналы о красоте на нее ссылаются (конечно, это внушало страх за будущее Америки и психику всех волосатых женщин, ее населяющих) — то справедливости ради мне стоило с ней встретиться. Я отправилась послушать Синди Баршоп в ее салон на Пятой авеню.

Баршоп была участницей четвертого сезона реалити-шоу «Настоящие домохозяйки Нью-Йорка». Это значит, что она высокая и худая, широкие скулы и надутые губы. Я из принципа уже была против нее.

«Это мода», — сказала Баршоп, сидя в своем заднем офисе — угловой секции салона, отгороженной стеклянными створчатыми дверьми от приемной, обставленной в стиле барокко. «В смысле мы все это знаем. У женщины не должно быть волос на лице. Оно должно быть ухожено. В других местах тоже нет волос. Никто ведь не говорит: «Давайте отращивать волосы на руках, выглядит классно!»

А я? Я бы сказала.

«Как вы считаете, монобровь — это нормально?» — спросила я. У меня были волосы на руках, и хотелось сменить тему, просто чтобы интервью стало объективным, а информация могла оказаться полезной.

Синди подняла глаза от телефона; она писала сообщение, пока я задавала вопрос.

«А вы сами как думаете?»

Я думала, что хочу засунуть телефон ей в глотку. Вместо этого я перешла к следующему вопросу: «А бикини?»

«Полностью голенькое все, — ответила она. — Тут вообще без разговоров».

«А как же полоски, треугольники посередине?»

«Ой, это так устарело», — засмеялась она.

«Насколько?»

«Лет пять-семь назад такое было в моде».

«Надо же, а мне вот на днях сделали».

Молчание.

Этой паузой Баршоп намекнула мне, что моя вульва настолько старомодна, будто она одета в однотонный велюровый спортивный костюм от Juicy Couture.

Потом она рассказала мне о новой линейке для девочек от одиннадцати до тринадцати лет, чтобы они могли безопасно избавляться от волос.

На этом моменте разговора я стала фиксироваться на ее верхней губе. Не могла оторваться. Это был абсолютно гладкий лоскут голой кожи. Я ненавидела все, за что она выступает, и в то же время не могла не позавидовать отсутствию волос. Ни намека на пушок. Неужели она даже во влагалище себе лазером стреляет?

Наконец я спросила эту зловредную женщину, хорошо ли ей от того, чем она занимается. Я не уточнила, как определяю ее деятельность, но про себя подумала: «уничтожение умов и ценностей миллионов женщин по всему миру».

«Я об этом особо не думаю», — ответила Баршоп.

Наконец-то ответ, в который несложно поверить!

«Но вообще да. Волосы на лице или еще где в неприглядном месте — это очень волнующая вещь. Если женщине некомфортно, она замыкается в себе. Так что да, мне нравится то, чем мы занимаемся!»

На самом деле я, конечно, понимала, о чем она говорит. Я чувствовала то же самое. Но мне стало интересно, считает ли она, что наше общество сможет стать настолько терпимым к волосам, чтобы избавиться от этого дискомфорта.

«Не могу себе этого представить, — сказала она, поглаживая свой лысый подбородок. — Это как сказать, что быть толстым лучше… То же самое. Раньше, конечно, считалось, что десяток лишних килограммов всем к лицу, но я не думаю, что мы вновь до такого докатимся. Мы развиваемся».

Во время интервью Баршоп продолжала смотреть в экран телефона и писать сообщения. Вот она снова взялась за него.

«Я вижу, что вам надо бежать», — сказала я, доставая вежливость из пучины своего гнева.

«Ой, вы такая милая», — ответила Баршоп.

Нет, Синди, я не милая. Я вас немножко ненавижу.

Синди была воистину врагом женского права на выбор. Она из тех людей, кто сужает красоту до таких рамок, в которые вряд ли кто-то уместится. Она заставляет нас ненавидеть себя. Теперь, когда я смотрю в зеркало и вижу, что на подбородке опять уродские волосы, я понимаю, что смотрю на себя глазами Синди Баршоп.

***

Выйдя на улицу, я бормотала себе под нос что-то злобное, посматривая на волосы на руках. Я настолько не уверена в себе, что одно маленькое замечание про волосы на руках заставило меня пересмотреть все 30 лет жизни. Я не хотела больше притворяться, будто мне пофиг. Я хотела стать как моя мама: действительно класть на все с прибором. Раздумывая об этом, я отправилась по домашним делам и оказалась в магазине Aveda, где обычно покупаю шампунь. В магазине я отметила темные волосы — прямо-таки кудрявые бакенбарды — на лице у продавщицы. Я подумала: «Видишь, Синди Баршоп, она живет с ними — и ничего! Ай да дама с волосатыми щеками! Даешь уверенных в себе волосатых дам!» Тут я стала думать дальше. А она знает, что у нее волосы? Может, ей надо сказать? Наверное, она бы хотела знать, что у нее с лицом. Не может же она быть довольна своим волосатым лицом, правда?

«Хотите чаю?» — спросила она.

В магазинах Aveda наливают бесплатный чай.

«Нет, нет, — сказала я, пятясь. — Чаю не хочу».

Мне удалось попридержать язык.

Хотя у меня тоже есть странные волосы, я не могу не судить других.

Это происходит постоянно. Когда я вижу на улице женщину с усами — а такие могли бы расти и у меня (кроме того места, где шрам и больше нет фолликулов), — мысли возникают дерьмовые. От «да здравствуют сильные женщины-нонконформистки» до «одолжу вам десять баксов, только избавьтесь от них».

Мне не нравится, что мой мозг так делает. Правда.

Чем я тогда лучше, чем Мьюр и Баршоп?

***

Почему мы так уверовали в безволосость? Вернувшись домой, я поняла, как плохо у меня получается разобраться со своими мыслями. Наверное, нужен гипноз или лоботомия, чтобы поверить, что волосы — это нормально. Отвращение так сильно в меня вросло, что каждый волосок вызывал омерзение.

Хотя люди типа Мьюр и Баршоп отстаивали идеалы безволосости и даже говорили об этом публично (и я буду их за это презирать), не они их изобрели. Следующие несколько дней я провела, штудируя книги и диссертации на тему удаления волос. Я хотела понять, когда и как эта идея впервые пришла нам в голову.

Я не на шутку увлеклась и исчеркала кучу книг маркером. Оказалось, что удаление волос на женском теле — не такая уж древняя практика.

Европейцы, прибывшие в Америку, были волосатыми. Волосатые колонии. Очень волосатые колонии. Еще сто лет назад у женщин все оставалось натуральным.

Ландшафт оволосения стал меняться в начале 1900-х годов, когда реклама стала национальной благодаря журналам, которые распространяли по всей стране, типа Harper's Bazaar и Ladies' Home Journal. Наряду с пропагандой разрыхлителя Crisco и носовых платочков Kleenex они принялись рекламировать бритые подмышки.

В то же время стала меняться женская мода. Платья без рукавов стали популярными, а длина юбки от лодыжки поднялась до середины икры в 1915 году. К 1927 году она стала чуть выше икры. Женщины стали открывать гораздо больше тела — а значит, и волос.

В 1915 году начался период, который историк Кристин Хоуп называет «Великой подмышечной кампанией». Рекламодатели стали играть по-черному.

Около дюжины компаний, включая King C. Gillette (которая за двадцать лет до этого придумала одноразовую бритву), начали борьбу с волосами под мышками, которую иначе как подрывом репутации не назовешь. В журнальной рекламе использовались слова, призванные изменить коннотацию волос. Их стали называть «спорными», «неприглядными», «нежелательными», «грязными» и «неприличными». Женщин без волос называли «привлекательными», «женственными», «гигиеничными», «чистыми», «изысканными», «скромными».

Кирстен Хансен посвятила этому вопросу свою докторскую диссертацию, которую она защитила в Барнардском колледже в 2007 году. Диссертация называется Волосы: да или нет? Прочитай я эту диссертацию в девятом классе, моих подростковых тревог бы не случилось. Представьте себе «Над пропастью во ржи» для девочек, недовольных своей волосатостью. Хансен пишет, что рекламщики пытались провести параллель между внешней чистоплотностью и силой характера. «Рекламодатели упоминали такие моральные качества, как скромность и чистоплотность, очень ценимые в викторианской Америке, — написала она, — и связывали их с современной ценностью внешней красоты».

Я просмотрела эту рекламу и нашла, что она жуткая, хотя психологически довольно привлекательная и точная.

«Может ли женщина позволить себе выглядеть по-мужски?» — задавались вопросом люди в 1922 году — и сами же давали ответ: «Конечно, нет! И нет никаких оправданий, чтобы иметь хоть один волосок там, где ему быть не положено!»

Дальше были битвы за ноги, стадия, которую Хоуп назвала «Пора смириться с волосами на ногах». Удаление этих волос не так быстро вошло в моду, в основном потому, что женщины могут прятать ноги под чулками.

Сначала тренду стали следовать высшие слои населения, потому что безволосость продавалась как знак статуса. Но к 1930-м годам эти привычки перешли и к среднему классу. Окончательно дело с волосами на ногах было решено во время Второй мировой войны, когда чулки стали дефицитом.

Реклама меня злила, но в свое время она была популярна. Наверное, ей удалось задеть какие-то струны: неуверенность в себе, нереализованные желания. Потому-то эти рекламные объявления остались с нами так надолго.

Идея, что волосы на ногах — это мерзость, вжилась в наше сознание, есть даже исследование о том, что во время полового созревания девочки вдвое чаще, чем мальчики, начинают бояться пауков. Когда девочек просили описать пауков, они говорили про «мерзкие волосатые штуки». Это примерно тогда же, когда у девочек начинают расти волосы. Пауки! О господи.

***

Почему мы так уверовали в безволосость? Я поговорила с Дженнифер Скэнлон, профессором кафедры женских исследований в колледже Боудин. Скэнлон также является автором книги «Невысказанные желания: The Ladies' Home Journal, гендер и перспективы культуры потребления». Скэнлон сказала, что не стоит воспринимать женщин как жертв рекламы. «Женщины тоже играли здесь свою роль».

Я не удивилась.

Она сказала, что женщины в то время чего-то искали. Они хотели обрести чувство собственного достоинства, чувственность и независимость. «Культура не предлагала им этих вещей, — пояснила Скэнлон. — Но рекламщики предлагали. Они говорили, что можно стать чувственной, если побрить подмышки».

«Значит, — сказала я, — вы считаете, что вместо удаления волос рекламщики могли также говорить: «Весь секрет в куриной печенке! Натирайтесь ею по всему телу и станете чувственными».

«Да, — ответила Скэнлон. — Им надо было удовлетворить свои потребности».

Но реклама удаления волос на ногах и подмышках — это еще не самое жуткое.

Однажды я встретилась со своей подружкой Мэгги за утренним кофе и стала делиться с ней подробностями своего расследования. Я рассказала ей о самом наихудшем: «Прикинь, дамы даже использовали для удаления волос радиацию!»

«Да ладно!» — воскликнула Мэгги.

Я узнала об этом из статьи, написанной Ребеккой Херциг, профессором гендерных исследований в колледже Бэйтс.

Когда открыли рентгеновское излучение в 1896 году, ученые заметили, что, помимо карцином, оно еще и от волос избавляет. Клиники депиляции рентгеном открылись по всей Америке.

К началу 1920-х годов уже существовали исследования о том, что воздействие радиации опасно. Но клиники продолжали работать и предлагали свои услуги по удалению волос. К 1940 году это стало незаконным. Поэтому радиационные салоны начали работать на задних дворах, как нелегальные абортарии. Женщин завлекали «безболезненной» процедурой, и они становились постоянными клиентами — брошюры обещали все: от социального роста до принятия в высшем обществе за «гладкую, белую, бархатистую кожу». Особенно реклама была нацелена на женщин-иммигранток, которые чувствовали себя маргиналами из-за иностранного (и более склонного к волосатости) происхождения. Я, будучи волосатой еврейкой, могу это понять.

Волосатая итальянка Мэгги — тоже.

Многие женщины получили серьезные увечья, шрамы, язвы, рак, а некоторые и вовсе умерли из-за страшного давления безволосого лобби. Женщин, которые пострадали от депиляционной радиации, грубо называли «североамериканскими хиросимскими девами» в честь отравленных радиацией во время ядерной бомбежки Японии в конце Второй мировой войны.

Некоторым женщинам достичь безволосости удалось лишь ценой собственной жизни. Это ужасно грустно, но не восхищаться таким самоотречением я не могла.

Мэгги закрыла руками рот. Глаза — величиной с блюдца. «Это ужас какой-то! Сумасшествие!»

«Мэгс, я бы была одной из этих телок, — уверила ее я. — Я бы лицом прямо улеглась в радиоактивную жидкость».

Со мной явно не все в порядке.

***

Я продолжила обзванивать ученых в поисках информации.

Ой, кого я обманываю? Я им звонила в поисках утешения.

Бесси Ригакос, профессор социологии в Университете Мэриан, изучала практики по удалению волос последние восемь лет. Главная проблема в поисках ответа на вопрос «почему?» оказалась в том, что для исследования тяжело найти контрольную группу женщин, которые не удаляют волосы с тела.

Впоследствии я сама стала волонтером для исследования Ригакос. Но сначала мы прошлись по основам.

Почему мы удаляем волосы с тела?

«Я изучаю удаление волос и сама удаляю волосы, — сказала Ригакос. — Но при этом до сих пор не знаю, почему мы это делаем. Удивительно».

Мне стало получше.

Она рассказала, что существует много факторов, которые играют роль в принятии решения, но главный выделить никак не удается. «Если бы только у меня был ответ, — сказала Ригакос. — Кто управляет этим: общество или сами женщины?»

Продолжайте, Бесси. Я тоже хочу знать.

В чем у Ригакос нет никаких сомнений — это в том, что удаление волос дает женщинам возможность получать положительный отклик, и это хороший стимул. «Когда дети писают в горшок, их за это хвалят, — сказала Ригакос. — Так и женщины, следующие стандартам красоты, получают одобрение общества».

Меня эта аналогия как-то не убедила, и я закончила телефонный разговор с Ригакос в состоянии той же неопределенности, что и раньше. Но по крайней мере я получила научное подтверждение своих сомнений. У Ригакос была докторская степень исследователя по удалению волос из Оксфорда или типа того.

Следующим пунктом я позвонила Бреанне Фас, профессору гендерных исследований в Университете штата Аризона. Фас очень увлечена предметом и говорила быстро. Это было здорово, потому что у меня меньше чем через три месяца намечалась свадьба и надо было получить скорый ответ.

«Удивительно, что люди воображают, будто удаление волос — это выбор, а не культурная потребность, — сказала Фас. — Когда говорят, что это выбор, я отвечаю: попробуйте этого не делать и расскажите, что будет».

«И что будет?» — спросила я.

Она сказала, что отращивать волосы на теле можно настолько интенсивно, что женщина поймет, что значит жить как «другие», как маргиналы. Под «другими» она подразумевает представителей ЛГБТ, толстяков или людей с особенностями развития.

«Вы сразу ощутите, как негативно люди оценивают ваше тело», — объяснила Фас.

«Как так получилось?» — спросила я.

«В корне всего этого — мизогиния, женоненавистничество, — ответила Фас. — Патриархальная культура, которой не нужны сильные женщины. Мы хотим хрупких женщин, у которых нет сил». Она пояснила, что в западной культуре мужчины чувствуют угрозу от сильных женщин и эротизируют девушек, которые выглядят как маленькие девочки. «В нашей культуре не любят женщин, — сказала Фас. — Удаление волос с лобка особенно жутко. Оно направлено на то, чтобы превратить женщин в допубертатных девочек. Мы эту практику защищаем, говорим, дело не в этом, дело в удобстве. Женщины говорят, мол, не хочу, чтобы мужчина меня там целовал и потом выковыривал из зубов волосы. Как будто это худшее, что может случиться».

Повесив трубку после разговора с Фас, я была изрядно напряжена. Ее послушать, так удаление волос — признак заката цивилизации. Я не хочу такой ответственности.

***

Как объяснить с эволюционной точки зрения, что людей больше привлекает безволосость? Признаюсь, во время чтения я обнаружила, что хотя удаление волос не было популярно в начале истории США, по всему миру оно встречается с незапамятных времен.

Археологи считают, что люди удаляли волосы на лице с доисторических времен. Древние сдвигали края двух ракушек или камней и пользовались ими как пинцетом. Тюрки по всем свидетельствам были первыми, кто стал удалять волосы химически, где-то в 4000–3000 гг. до нашей эры. Они использовали субстанцию под названием «рюмса», смесь из трехсернистого мышьяка, извести и крахмала.

В книге «Энциклопедия волос: культурная история» Виктория Шерроу рассказывает, что в Древнем Египте, Греции и Римской империи женщины удаляли бóльшую часть волос на теле пемзой, бритвой, пинцетом и пользовались депиляционным кремом. Греки считали лобковые волосы «варварством» и опаляли их пламенем лампы. Римляне не были склонны играть с огнем и ограничивались выщипыванием и депиляционными кремами. «Когда ты в Риме, веди себя как римлянин».

Значит, как бы я ни хотела свалить всю вину на рекламщиков, они просто играли на врожденной человеческой черте. И эксплуатировали ее — в рамках закона.

Я позвонила антропологу и профессору из Университета штата Пенсильвания, Нине Яблонски, чтобы узнать, есть ли эволюционная причина, почему женщины без волос кажутся более привлекательными.

«Привлекательным считается то, что похоже на детскость, — сказала она. — Кожа без волос ассоциируется с юностью, детьми, голыми младенцами».

Она явно не видела моих младенческих фотографий.

Яблонски пояснила, что женщины, которых считают привлекательными, часто имеют детские черты лица: тонкие челюсти, высокие лбы, большие глаза, пухлые губы, маленький нос и небольшое расстояние между ртом и подбородком. «Исследования с использованием МРТ показывают, что, когда человек видит ребенка, бóльшая часть его мозга показывает привязанность, любовь и положительные эмоции, — сказала Яблонски. — Таким же образом мужчины реагируют на женщин с детскими чертами».

Интересно, подумала я. Но ее ответ мне не слишком понравился. Я наконец стала склоняться к тому, чтобы вернуться в свое первозданное состояние, и не хотела, чтобы эволюция помешала мне считаться красивой.

Поэтому я спросила у Яблонски, отчего волосы на лице — это большее табу, чем волосы на других частях тела. Табу такое страшное, что мы не только избавляемся от них, но и прячем следы. Я надеялась, что ответ Яблонски по крайней мере поможет мне открыть мой самый страшный секрет Дэйву.

«Во-первых, некоторое количество волос на лице — это норма», — заверила меня она.

Это было прекрасное и очень утешительное начало.

Потом она объяснила: фолликулы на верхних губах мужчин и женщин наиболее восприимчивы к андрогенам, и особенно к тестостерону. «Персиковый пушок» виден над верхней губой у подростка, пока тестостерон не вырастет и не появятся полноценные усы и борода. У женщин тоже есть андрогены, хотя их меньше, чем у мужчин, поэтому «персиковый пушок» растет над верхней губой и у девушек. «Это нормально для многих половозрелых женщин», — сказала Яблонски.

Значит, усы, от которых я сходила с ума в старших классах, — это нормальный признак половой зрелости? Класс. Хотя немного поздно.

Но стоп.

Яблонски не закончила. Она перечислила причины, по которым женщины могут захотеть избавиться от своих безобидных усиков.

Во-первых, она пояснила, что многие женщины не хотят, чтобы их принимали за неполовозрелых мальчиков. «Это посылает смешанные сексуальные сигналы», — сказала она.

Смешанные?

Во-вторых, у женщин с возрастом все больше андрогенов и меньше эстрогенов. «Волосы на лице становятся заметными, а не «пушком», — сказала она, — а женщины все более одержимо их удаляют, потому что хотят выглядеть моложе».

То есть чем меньше волос на лице, тем моложе выглядит женщина. Волосы на лице ассоциируются с менопаузой, а значит, с преклонным возрастом, поэтому чем меньше волос, тем сильнее намек на фертильность.

Ясно?

Разве это не главный стимул для людей и других животных? По-хорошему, мы все родились, чтобы размножаться. Значит, с точки зрения науки я все это время удаляла волосы с лица, чтобы мужчины видели во мне качественную детородную машину, даже до того, как я осознала, что хочу детей.

Я совсем запуталась.

На следующий день я говорила со своей подругой Эрин. Изучая тему волос, я утратила восприимчивость к табу и смогла говорить более свободно о своих проблемах. Я рассказала Эрин о последнем волоске на подбородке.

Эрин, к моему восторгу, призналась, что у нее тоже иногда растут волосы. «Я это обнаружила в старших классах на уроке математики, — сказала она, поднося руку к подбородку. — Сидела, теребила подбородок вот так, и тут — волос». Эрин сразу обсудила этот волос с двумя подругами, у которых была схожая проблема, и они назначили друг друга аварийной службой эпиляции, если вдруг одна из них впадет в кому или потеряет дееспособность.

«Серьезно?» — спросила я.

Я была потрясена и одновременно обрадована известием, что я не одна такая — с растительностью на подбородке, а главное — с постоянным страхом обрасти волосами в коме.

На протяжении следующих нескольких недель я опросила двадцать женщин на тему волос на теле. У большинства из них тоже был план на случай, если они сами не смогут выщипывать волосы. Они отводили почетную роль аварийной службы эпиляции сестрам или подругам. Но никто не просил об этом мужа или бойфренда.

Приятно было осознавать, что я не одна, но тревожно, что столько женщин боятся проявлять свою природную сторону. Как будто страха перед натуральным освещением недостаточно.

***

14 ноября я начала отращивать волосы на теле. Я думала, не отпустить ли волосы на подбородке, но решила, что это чревато психологическими последствиями малого, а то и среднего масштаба. Я не слишком хорошо владею дзен-искусством пожимать плечами в ответ на язвительные замечания.

Даже моя подруга Али предупреждала: «Не делай этого, побереги нервы». У нас с Али много общего. Она переживает по поводу своих волос, и ее муж не знает, что она выводит волосы с лица средством Nair и обесцвечивает подмышки.

Больше всего она боится, что, когда у нее будет ребенок, муж может увидеть, как она кормит грудью при дневном свете. «Он увидит мои сиськи, а они будут такие воспаленные, что я вряд ли смогу выщипать волосы, — сказала она. — Да и вот вопрос: странные волосы на груди не волнуют ребенка?»

Между тем ничего особо драматичного по мере роста моих волос не произошло. Они оказались не такими густыми, как я думала. Ноги мои не стали косматыми, а покрылись тонкими темными волосками в полсантиметра-сантиметр длиной. Это смотрелось как деревянный пол парикмахерской после того, как там подровняли лысеющего мужчину.

А вот подмышки заколосились сильнее. Там сначала вырос коричневый пушок, на удивление мягкий. Иногда, подняв руки вверх, я замечала боковым зрением что-то вроде грызуна, но повернувшись, понимала, что это просто мои подмышечные кудри.

Было тревожно идти на йогу или в спортзал, где все увидят мои ноги и подмышки. Что обо мне подумают? Но в целом я чувствовала себя бунтаркой. Хотела, чтобы кто-то сделал мне замечание, тогда пришлось бы отстаивать мой выбор. Но никто в мою сторону даже не смотрел.

Лишь однажды я заметила, как две девушки смеются и показывают пальцем на мои подмышки. Это было неприятно, но заставило меня вздохнуть с облегчением. В конце концов, годы волосяного страха были прожиты не зря. Люди действительно могут оказаться придурками, которые любят осуждать других.

Самое классное (хотя не то чтобы это очень классно) — стоя перед зеркалом в полный рост голышом, поднять руки и заметить, что волосатые подмышки выглядят как две запасные вагины. Не сомневаюсь, что пещерные женщины успешно использовали их для привлечения самцов.

Но раскрепощение, которого я так ждала, к сожалению, как-то не пришло.

Бóльшую часть времени я просто чувствовала себя волосатой, и от этого все вокруг становилось чуть хуже:

Посуда не помыта… и я волосатая.

Что-то протухло в холодильнике… и я волосатая.

У меня нет денег… и я волосатая.

Казалось, мое тело эмигрирует за рамки своей юрисдикции. Четкие границы постепенно стали стираться. Я превратилась в раскраску, и ребенок постоянно заходит цветом за линию. Мои брови вышли из своих обычных берегов и полезли на лоб и нос. Как справлялась Фрида [5]?

Чтобы почувствовать хоть ненадолго облегчение, я зашла на сайт hairtostay.com. Он называет себя «единственным в мире журналом для любителей косматых от природы женщин». Отчасти это порносайт для фетишистов, одержимых женскими волосами, отчасти — виртуальный трактат о позитивном отношении к волосам. Чего только там не предлагают: от секса по телефону с волосатой женщиной до статей типа «Могут ли волосатые ноги предотвратить преступление?». Но я отправилась на сайт не для того, чтобы найти подруг по несчастью. Я зашла в поисках фотографий более волосатых женщин, чем я, чтобы в сравнении с ними ощутить себя гладкой.

Наконец пришел декабрь, время по нашей ежегодной традиции отправиться на каникулы с семьей. В тот год мы собирались в Юго-Восточную Азию, землю генетически безволосых женщин. Перед вылетом я купила коробку восковых полосок Sally Hansen (страсть к ним меня так и не оставила) и выдрала «веселую тропинку» на животе. Это были те волосы на теле, которые я больше не могла терпеть. Без тропинки я наконец вздохнула полной грудью.

Вскоре мы с семьей оказались в Камбодже. Во время поездки в Ангкор Ват, храмовый комплекс XII века, я спросила нашего гида, Вутту, как местные относятся к волосам на женском теле.

«Они ничего не делают с волосами, — ответил он. — Точнее, у них они просто не растут».

«То есть ни бритья, ни воска?»

«На самом деле все девушки хотят иметь такую же светлую кожу, как у вас».

«Но если они получат светлую кожу, то с ней ведь и волосы придут?»

«Честно говоря, — сказал Вутта, — местные считают, что волосатая девушка — счастливая. Ее ожидает хорошая жизнь. У нее будет хороший муж».

«Правда?» — спросила я. Это было самое волосопозитивное утверждение, которое я когда-либо слышала.

«Но это не так, — ответил Вутта. — Это просто поверье. Мы очень отстаем в экономике и общественном развитии, потому что у наших людей дурацкие предрассудки».

«То есть счастья волосы на теле не приносят?»

«Не больше, чем их отсутствие».

«Черт».

Тут я задумалась: может, я деградирую?

***

В последний день поездки, прямо на вьетнамском пляже, я заплатила за депиляцию ног нитью. Это был эксперимент. Мне делали депиляцию нитью только на лице. К тому же женщина на пляже следила за мной последние три дня и щипала за волоски на ногах, когда я проходила мимо.

Я села на досочку на песке, в десяти метрах от воды. От солнца меня закрывал большой зонтик. Волосы на тот момент были длиной в сантиметр. Женщина намотала нить вокруг своей руки, а петлю на другом конце положила себе в рот. Она скрутила нить, потом наклонилась и стала выдирать мне волосы. По ощущениям — словно стая мышей раз за разом вгрызается в кожу. Я вцепилась в покрывало, лежавшее на доске под моей попой. Пот ручьем потек по рукам, и я кричала «Больно!» вновь, и вновь, и вновь.

Она наклонилась ко мне, и каждый раз, когда я кричала: «Больно!», она отвечала: «Потом не больно, потом красиво!»

Я была поражена, что на другой стороне земного шара превалирует та же безволосая эстетика.

Я попросила женщину прекратить после половины ноги. Не смогла больше терпеть боль. Бритвой как-то человечнее получается. Грустно расставаться с волосами. Я еще не примирилась со своей растительностью на теле. То есть она мне до сих пор не нравилась. Было стыдно, что я предпочитаю видеть ноги без волос, такие они приятные, гладенькие. Но потом я села поговорить с мамой. Я откладывала разговор, но раз был последний день поездки, дальше тянуть было нельзя. Мама должна была лететь в Калифорнию, а я в Нью-Йорк.

Мама и папа сидели на деревянных шезлонгах на пляже. Мама была в темных очках, шляпе, купальнике и запросто демонстрировала всем свои ноги и подмышки. Вопреки моим воспоминаниям, ситуация была не такая серьезная. Астронавт из космоса волосы бы эти не разглядел, как я представляла в детстве, когда мама забирала меня из школы в топиках. Я присела рядом с ней, скрестив ноги — безволосую под волосатой.

«Вы вообще расстроились, когда я начала бриться?»

«Я был не рад, — сказал папа. — От природы все лучше, но это твое дело. Я просто думал, что у тебя потом могут быть проблемы, собьешься, может, с пути».

«С какого пути?»

«Ну, типа волосы отрезаешь, и они разветвляются, снова отрезаешь, снова разветвляются».

«Ты сейчас о деревьях, что ли, думаешь? Как их обрезают?»

«Ага, — сказал он. — Я это так вижу».

Я всегда думала, что мама не бреется, потому что радикально принимает себя как есть. Я хотела быть похожей на нее. Но мы никогда об этом не говорили, и тут она пояснила.

«Я стала интересоваться политикой, — сказала она. — Читала много дзенских и буддистских текстов, и мне стало казаться, что принимать себя такой как есть гораздо важнее, чем выглядеть так, как того требует общество».

Когда она это сказала, я сложила два плюс два. Осветлитель!

«Но если ты исполнена дзена и уверена в себе, зачем ты эпилируешь волосы над верхней губой?» На тот момент мама перешла от осветлителя к воску.

Мама на минутку задумалась. Открыла рот, но потом снова замолчала. И наконец ответила: «Ты права. Я осветляю волосы над верхней губой, потому что мне кажется, что так я лучше выгляжу. Так сложилось мое восприятие себя. Так что, наверное, мне не стоит называть себя дзен-женщиной, готовой показать миру всю себя».

Я уверена, что именно тогда мой взгляд на вещи начал меняться, но я поняла это только потом, вернувшись в Нью-Йорк. Сначала я подумала, что это совпадение; дело в том, что после разговора с мамой на пляже, вернувшись в отель, я сбрила все волосы на теле.

***

Через пару недель после возвращения из Юго-Восточной Азии я сидела на диване рядом с Дэйвом в нашей квартире в Ист-Виллидже. Я не была на лазерных процедурах целых девять месяцев, зато закончила писать без малого 12 тысяч слов, которые вы только что прочитали.

Я положила диванную подушку себе на колени, отодвинулась в угол и уставилась на Дэйва. Я пялилась на него, пока он не отвлекся от повтора сериала «Закон и порядок: Специальный корпус». Серия была про парня с фетишем снимать на видео людей, писающих в общественном туалете. Он случайно застал врасплох педофила.

Наверное, стоило подождать до лучших времен.

А может, это был тот самый момент.

«Что такое?» — спросил Дэйв, заметив, что я смотрю на него, а не на детектива Стаблера.

«Хочу, чтобы ты знал: у меня на подбородке растут волосы», — сказала я.

Он слегка улыбнулся, откинул голову набок и продолжил наблюдать за фетишистом по телику.

«Я серьезно!»

Дэйв посмотрел на меня, размышляя над подходящим ответом, но я не дала ему сказать.

Вместо этого я протараторила всю историю своей фиксации на волосах, прямо как дяденька из старой рекламы крошечных машинок Micro Machines, которая недавно снова стала популярной на YouTube. Рассказала про доктора, про лазер, про то, как по утрам себя ощипываю, про пинцет в сумочке и про то, что если он смотрит на меня под определенным углом, я сразу думаю, что он не на меня смотрит, а ищет на моем лице безобразные фолликулы.

Постепенно Дэйв стал наклоняться ко мне. Ближе. Ближе. Еще ближе.

«Что? — взмолилась я. — Что?»

Дэйв ничего не сказал. Внезапно он был в сантиметре от меня: он мог видеть каждую пору на моем лице, каждый волосок на моем теле. Его большие теплые карие глаза уставились в меня как микроскопы.

Я извивалась как уж на сковородке. Сейчас он все увидит.

И тут Дэйв легонько шлепнул меня по щеке. «Соберись, тряпка, — сказал он. — Это просто волосы».

Не поспоришь.

Мы придвинулись друг к дружке, переплетая руки и жизни, и вернулись к просмотру телика.

2. Ну ты и гида

Это случилось накануне моего дня рождения. Мы уже были женаты, и мои свекровь и свекор решили пригласить нас в ресторан, чтобы отметить его заранее. Мы отправились в итальянский ресторанчик под названием Supper неподалеку от дома. К нам присоединились брат моего мужа, его жена и двое детей, Алана и Адам. Место было прекрасно освещено, как умеют только в Нью-Йорке: сидящих напротив было не разглядеть. Я могла шар для пилатеса в бороде и кудрявом парике принять за своего мужа. Чтобы найти хлебную корзинку, нужно было использовать звуковой эхолокатор. Не найти места лучше, если у вас на лице прыщи.

После ужина мы прошли пару кварталов до лавки мороженого Odd Fellows: они готовят самодельные вафельные стаканчики. Запах — сладкий, нежный, именно так, наверное, пахнут подмышки домохозяйки Бетти Крокер из винтажной рекламы тортов.

Я нечасто общаюсь с детьми. Они меня пугают, потому что любят уставиться на тебя и потом спросить: «А отчего у тебя нос кривой?» Или заглянут прямо в душу и скажут что-нибудь жуткое типа «Ты умрешь!».

Я все время думаю, хочу ли стать мамой, наблюдая за детьми вокруг. Когда я думаю о ребенке из фильма «Джерри Магуайер», в очках, с милыми приступами астмы, сразу хочу забеременеть. Но если вижу живых детей, которые не читают сценарий романтической комедии по бумажке, сразу хочу записаться на стерилизацию.

Моя мама мечтает, чтобы я продолжила наш род, и, зная, как я реагирую на чужих детей, очень расстраивается, когда они плохо себя ведут. «Когда они твои, все иначе», — уговаривает она меня. За прошлый год она стала чувствительной к плачущим младенцам. Однажды мы были в супермаркете, выбирали цельнозерновые крекеры Triscuits, и мама сказала: «Когда они твои, все иначе».

«Мы можем их купить, — ответила я. — Смотри, распродажа: пачка за $2.95».

Мама покачала головой, и я расслышала плач, который доносился из молочного отдела.

Но в этот вечер все было иначе. Мы с детьми заказали один и тот же вид мороженого — ванильное с кондитерской обсыпкой. Это сплачивает. Алана встала со мной рука об руку с одной стороны, Адам с другой. Они не смотрели вверх со словами: «У тебя волосатые ноздри!» Они просто смеялись и улыбались, пока мы шли троицей. Они кричали: «Быстрей! Быстрей!» Мы рванули вперед, оббегая прохожих, и оставили остальных взрослых позади.

В этот момент я подумала: Я тоже могла бы. Я могла бы иметь детей.

После мороженого все отправились к нам в квартиру для обстоятельного прощания. Когда дети вошли к нам, они сразу захотели посидеть в моем бирюзовом бархатном кресле. Это кресло не досталось мне по наследству: оно — мой первый и единственный собственный предмет мебели. Покупая кресло, я разошлась не на шутку. Повторюсь: речь идет о бирюзовом бархатном кресле.

Я наконец поняла, почему мама расстраивалась, когда люди говорили, что ее первая крутая машина, кабриолет LeBaron, бежевого цвета. «Он цвета шампанского», — поправляла их мама.

Вся мебель, которой я владела до этого трона, была с улицы. Например, нашему дивану, небольшому, коричневому, было где-то 15 лет, и я уверена, внутри его подушек таится сибирская язва.

Новое кресло было тем ценнее, что мы его чуть не лишились еще до того, как оно попало к нам в квартиру. В просторном магазине мебели оно выглядело крошечным, как оттоманка для мышей-песчанок. Но подняв его на два лестничных пролета, грузчики заявили, что оно не лезет в нашу дверь.

«Вот дерьмо», — крикнул один из них.

Другой вытер пот со лба: «Господи Иисусе. Опять».

Оказывается, фантазии людей о мебели довольно часто оказываются больше, чем их квартиры.

«Вы его хоть измеряли?» — спросил грузчик с таким видом, будто сейчас мне вмажет.

«Конечно», — ответила я, вторую часть предложения произнеся про себя: «у себя в голове».

Обычно я классно управляюсь с объемами. Смотрю, например, на остатки супа в кастрюле и легко подбираю правильный размер пластикового контейнера. Это один из моих главных талантов в жизни.

Джонни, управдом, спас ситуацию, сняв входную дверь с петель и освободив критические четыре сантиметра. Потом он взял с нас 60 долларов, чтобы повесить дверь обратно. Я сначала обиделась за такое вымогательство, но потом вспомнила, как Джонни извлек клубок волос размером с ламу из слива нашего душа. Он не только 60 баксов заслужил, но еще и медаль, и чтобы его лицо добавили на гору Рашмор.

Я все это рассказываю, чтобы объяснить, что в тот судьбоносный вечер, когда дети пришли к нам домой, я невероятно сильно хотела защитить свое кресло. Когда его привезли — всего несколько дней прошло! — я не поделилась даже с мужем. Казалось глупым, что о мягкое новенькое сиденье будут тереться бесчисленные зады. То, что раньше казалось ужасным — пластиковые чехлы на диваны, — теперь стало смелым, бескомпромиссным решением, которое принимают бабульки по всему миру. Прекрасный древний обычай!

Когда дети вошли в квартиру и захотели рассесться в моем кресле, я уж было приготовилась дать отпор. Но мы только что провели такой чудесный вечер вместе. Я так впечатлилась нашим гарцеванием до квартиры — было весело! — что даже не заметила классического нью-йоркского одеколона (букет гниющего крысьего трупа со стылой мочой), которым вечно воняет у нас на углу.

И главное — муж посылал мне свои фирменные испепеляющие взгляды. Не хватало только красных лазерных лучей, палящих по мне из его зрачков. Он видел по моим глазам и позе, что я не хочу давать нашим племяшкам садиться в мое новое кресло, и он этого не одобрял.

Скрепя сердце, я разрешила детям присесть.

Они сели лишь на секунду, повертелись, и им быстро надоело. Отчасти я была рада, что они слезли с кресла, не успев причинить ему зла, с другой стороны, я была обижена, что они так быстро охладели к божественному креслу. Я уселась на нем, а дети легли на ковер в гостиной и стали расчленять Мистера Картофельную Голову.

Потом мы попрощались, и родственники ушли.

***

На следующий день наступил мой день рождения. Это единственный день в году, когда я могу без всякого повода ожидать, что меня все будут баловать. По логике я понимаю, что жить на нашей планете — уже подарок и что надо всегда оставаться благодарной и праздновать день рождения, собирая с нашей дорогой Земли мусор. Но каждый раз со мной что-то случается, и я превращаюсь в чудовище. Мне очень жаль родных. К вечеру муж обычно называет меня Именинным Маранстером (Mara + monster = Maranster). Я даже на неодушевленные предметы обижаюсь. Красный сигнал светофора страшно бесит. Неужели он не знает, что в этот день много лет назад я появилась на свет из материнского чрева?

Уж не знаю, почему я стала такой. Единственное, чем меня баловали на день рождения родители, — разрешали выбрать, что я хочу на ужин. Я всегда выбирала вареную камбалу с паровым рисом и кляксой полуфабрикатного голландского соуса от Knorr. А в остальном — то же самое, что и в прочие суровые будни.

В этот день рождения я отпросилась с работы, потому что, ясное дело, никто не должен работать в свой день рождения. Моя подруга Мэгги повела меня в спа под названием «Древние бани Aire». Атмосфера там такая, будто бордель скрестили с Испанией времен конкистадоров. Голые кирпичные стены, свечи и бассейны со стоячей водой напоминали мне о средневековых геноцидах и эпидемиях холеры, но с легким романтическим налетом — ну, будто я путешественница во времени.

Мы провели там два часа, перемещаясь из джакузи в сауну, пока не проголодались. Тогда мы пошли в раздевалку и переоделись. Я закончила раньше Мэгги — у нее столько волос, что их надо целый час сушить феном. Хоть я и волосата телом, на голове у меня три волосинки, которые и сушить не надо: муравей чихнет — уже все высохло. И вместо того чтобы беситься, что Мэгги так долго собирается, я стала проверять, нет ли в телефоне новых поздравлений. Вот брат мужа пишет. Хоть мы и праздновали вчера, я решила, что он захотел меня поздравить в сам день рождения.

«Здорово было вас повидать и провести время вместе. Кстати, у обоих детей вши. Мы узнали только когда вернулись домой. Сорри!»

Э-э, что?

Возможно, правила поведения успели измениться — но обычно, если у кого-то стыдная болезнь, принято звонить, а не писать СМС.

Я перечитала сообщение. Не хотелось выходить из себя, но ведь это был мой день рождения!

Я вспомнила, как не хотела пускать детей на бирюзовое бархатное кресло. Все же я не такая уж и задница. Шестое чувство подсказывало мне: дети заражены!

Мне срочно требовалась моральная поддержка. Я привлекла внимание Мэгги, заорав так, что даже фен перекричала. Мэгги — насквозь позитивный человек. Она может увидеть, как кому-то в жуткой автомобильной аварии оторвало ногу, и умудриться сказать что-то обнадеживающее. «Зато нога в целости и сохранности!» И скажет она это с такой уверенностью, будто всем известно, что оторванные конечности живут полноценной жизнью и даже получают докторские степени.

Мэгги присела на скамейку, пока я металась, вспоминая каждое прикосновение к детям накануне. Я вспомнила темный ресторан, лавку с мороженым, как мы гарцевали до квартиры. Тогда все казалось милым и забавным, как в мюзикле «Звуки музыки». Но теперь я понимала, в чем подвох: это вши заставили детей подбираться поближе к моим волосам. А ведь я почти убедилась, что тоже хочу детей!

«Мара, перестань, у тебя не будет вшей», — сказала Мэгги.

К тому моменту мы уже вышли на улицу и пытались перейти дорогу — светофор откровенно не врубался, что у меня день рождения.

«Откуда ты знаешь?»

Она напомнила мне, что я не притрагивалась к детям. Чтобы заразиться, надо прямо тесно прижиматься. Вши не умеют летать. «Вы терлись головами?» — спросила она в четвертый раз.

«Нет».

«Видишь! Все будет в порядке».

***

Когда мы с Дэйвом встретились за праздничным ужином, мне ужасно хотелось кому-то пожаловаться, но Дэйв не поддавался.

Обычно он волнуется по поводу внешних угроз — убийц, грабителей, крошечных существ с острыми зубами, — а я переживаю об опасностях внутренних, типа рака или вероятности того, что сердце взорвется. Но пока я уплетала именинные энчилады, мы поменялись ролями.

«Не волнуйся», — сказал Дэйв.

«Но. У. Нас. В. Квартире. Были. Вши», — сказала я в восьмой раз.

Я представляла этих маленьких насекомых как грабителей. Только вместо кражи и нанесения телесных повреждений они планировали сожрать наши головы.

«Все будет хорошо», — сказал Дэйв.

В ту ночь я почувствовала пощипывание на скальпе. Наверное, показалось, хотя кто его знает. Я ткнула Дэйва и попросила его разобраться в ситуации. Он закатил глаза, но послушался. Брачные клятвы — не хухры-мухры.

Дэйв посадил меня под лампочку и уставился в мой пробор. Я сразу вспомнила дни проверок на педикулез в младшей школе. Хотя первая случилась у меня аж в детском саду: медсестра надела латексные перчатки и сказала нам всем сесть в позе лотоса на ковре и ждать. Мы опустили подбородки к груди и спокойно ждали, пока она всех осмотрит.

Я жутко боялась: что же она будет делать? Но тут подошла моя очередь, и виртуозные руки опустились мне на затылок. Глаза у меня закатились, а руки покрылись мурашками, пока медсестра разделяла мои волосы на маленькие пряди и просматривала каждый миллиметр моего скальпа. Проверка на вшивость, подумала я, должна длиться вечно. Ничего нет приятнее выявления паразитов.

С того дня я всегда радуюсь, когда вижу медсестру в латексных перчатках (хотя это подводило меня, и не раз).

Одно время мы с друзьями играли в «проверку на вшивость», когда оставались друг у друга ночевать. Каждый по очереди был то медсестрой, то потенциальным педикулезником. Не могу даже представить, что думали родители, услышав наши разговоры. «Не-е-ет, теперь моя очередь, ищи у меня вшей!» Они, наверное, решили, что я хочу стать медсестрой. А я хотела быть взрослой тетей, которая ходит на массаж.

Повзрослев, я познала еще один вид ласк: когда бойфренды гладят по голове. Я всегда хотела сказать, что они неправильно все делают. Ласкать волосы надо с целью, с позицией. Их поглаживания были ни рыба ни мясо. Если бы я была не такой застенчивой, я бы им сказала, что мне нравится: «Представь, что ты ищешь на мне вшей!»

(Я к чему: прекрасно понимаю, как в детстве складываются сексуальные фетиши.)

«Я ничего не вижу», — сказал Дэйв и выключил свет.

Следующие две недели прошли в тревоге. Я не была уверена, что вши у меня заведутся, но также не хотела глупить и игнорировать факт присутствия вшивых детей у нас дома. Я приняла все меры предосторожности. Бирюзовое бархатное кресло отправилось на карантин как потенциальный источник заразы. Мне плевать, что наука утверждает, будто бы заразиться вшами можно только прямым контактом голов.

Я начала с базовых знаний. Вошь может отложить до шести яиц в день. Она может выживать под водой в течение нескольких часов. Эпидемии чаще всего случаются в школах в сентябре (как раз шел сентябрь), потому что дети возвращаются с долгих каникул и сразу обмениваются головной фауной. Постепенно я узнавала про брачные ритуалы вшей. Всё больше и больше. Эта информация не могла мне никак помочь, но остановиться было невозможно. Выяснились жуткие вещи. Если вошь умирает во время совокупления, пара не может рассоединиться. Выжившая вошь должна таскать тело погибшей вши, присоединенной через гениталии, весь остаток своих дней. Не знаю, трагично это или прекрасно, но умереть в отверстии возлюбленной гораздо романтичней, чем в ее объятиях.

Я продолжала погружение в черную дыру информации. Когда вошь голодна, голова больного педикулезом превращается в настоящий кошмар. Небольшая трубочка с зубами на конце высовывается из головы вши и протыкает скальп. И, как будто это недостаточно оскорбительно, маленькая зараза потом еще и плюет на рану. Именно из-за плевка укус потом может чесаться. А еще волшебный состав вшиной слюны не дает крови свернуться и ране зажить, чтобы вошь могла бесконечно поглощать кровь при помощи питьевых помп, будто присоединилась к автомату с газировкой. Вши питаются по четыре-пять раз в день и поглощают в каждый прием пищи эквивалент — если бы они были размером с человека — сорока литров крови. Столько жидкости, а они даже не писают. Их моча испаряется через их респираторную систему, а экскременты, крошечные сухие крупинки, выводятся более стандартным способом — через анальное отверстие.

Позднее я разговаривала об этом с Ким Сохольт Ларсен, энтомологом из Дании с докторской степенью по блохам и специализацией по вшам и клещам. «Если бы они писали, то волосы у людей слипались бы и можно было бы сразу понять, что у тебя вши, — сказала Ларсен. — А так они прячутся».

У вшей было достаточно времени отработать технику, так как они тысячелетиями охотятся за нашей плазмой. Единственная позитивная вещь, которую я узнала про головных вшей, — это то, что они отличаются от нательных вшей. Нательные вши еще и заразу переносят.

***

Все это время я заставляла Дэйва проверять меня при малейшем поводе. Стоило мне почувствовать что-то, я сразу включала яркий верхний свет, запрокидывала голову и давала ему поковыряться в моих волосах. Мы искали насекомых, похожих на черные кунжутные семечки, раздраженную кожу вокруг ушей и шеи и крошечные белые точки — яйца вшей, то есть гнид, которых информативные блоги о вшах описывали как «перхоть, которую нельзя стрясти», у корней моих волос.

Я не стонала от удовольствия во время этих проверок. Не то чтобы Дэйв плохой проверщик на вшей, просто сам процесс перестал приносить удовольствие, утратив развлекательную цель. Проверка пожарной безопасности — это не очень прикольно, если начинается настоящий пожар. Дэйв вертел мои пряди туда-сюда и говорил мне, что все будет хорошо.

«Шанс, что у тебя вши, очень низок, — говорил он вновь и вновь. — Дети были здесь всего пару минут».

За это время я так погрузилась в поиски вшей, что даже забыла о своем обычном страхе опухолей. Так что спасибо вшам, они разнообразили мою тревогу. Поиск опухолей со временем надоедает.

Жизнь продолжалась. Если у меня чесалось, я заставляла Дэйва искать. Было приятно иметь достойную причину больше никогда в жизни не пускать никого на мое бирюзовое бархатное кресло.

Когда, наконец, прошло десять дней — время, за которое из отложенных яиц успели бы все вылупиться, — Дэйву, наверное, пришлось ковыряться у меня в волосах раз 14 подряд, и мы не нашли ни одной вши. Наконец я могла убедиться, что мы избежали маленьких ублюдков и худшее позади. Самое время: у нас оставалось два дня для подготовки к медовому месяцу.

Дэйву было сложно отпроситься с работы, поэтому мы ждали два с половиной года после свадьбы, чтобы поехать в Японию в путешествие нашей мечты. Я три месяца посвятила планированию поездки. За одиннадцать дней нам предстояло посетить четыре разных бурлящих города. Мы начали планировать, что взять с собой, и предвкушать знакомство с японскими деликатесами.

***

В аэропорт Нарита мы прибыли радостные и уставшие. За следующие несколько дней стресс минувших недель полностью исчез. Я даже перестала думать о том, что мне непременно стоит пройти гистерэктомию [6]. Мы полностью погрузились в новые ощущения. Рано поутру отправлялись на токийский рыбный рынок Цукидзи, посещали синтоистские храмы и сады камней.

Через несколько дней мы сели в поезд до небольшого горного поселка Хаконе, известного своими горячими источниками. Мы остановились в рёкане, традиционной японской гостинице. Комната наша была прекрасна — и очень пожароопасна. Все было из дерева, на полу бамбуковые татами. Оказывается, в Японии размер комнаты измеряют татами. Никто не говорит, что комната шесть на десять метров. «Влезет семь татами», и все понятно.

(В США нет такого же очаровательного способа измерения. Если бы мы попытались, едва ли у нас получилось бы: «Мой дом — это три цементовоза и гранитная столешница, из-за которой четверо людей лишились пальцев в бразильской каменоломне».)

На балконе у нас стояло джакузи. Обилие зелени добавляло интимности. Целый день мы ходили в халатах, потому что ужин приносили прямо в номер.

Вскоре мы добрались до Наосимы — прокатившись на высокоскоростных экспрессах, обычных поездах и пароме. Наосима — маленький остров с восхитительным отелем внутри картинной галереи. На седьмое утро нашей поездки я пошла прогуляться в одиночестве, чтобы полюбоваться потрясающими скульптурами на территории отеля — например, гигантской тыквой в горошек художницы Яёи Кусамы. Потом я пошла дальше по берегу, по щиколотку в воде. Я осмотрела спокойный бескрайний горизонт и почувствовала благодарность.

Потом я заметила, что чешу затылок. Как давно я это делала?

Приняв душ, я разбудила Дэйва, и мы пошли на завтрак. «Мне кажется, у меня кожа реагирует на шампунь», — сказала я мужу за мисо-супом. В разных отелях разный шампунь, думала я, и вот у меня появилось раздражение.

«Наверное», — сказал Дэйв. Он также отметил, что влажность для нас непривычная: может, у меня потница.

«Ты прав, — согласилась я. — Здесь совсем другой климат».

Он сказал, что псориаз у него на голове тоже разбушевался.

«Неудивительно», — сказала я. В путешествиях у Дэйва всегда обострение псориаза.

Позднее в этот день мы сели на высокоскоростной экспресс до Киото, где нам предстояло провести последние три дня. После этого еще ночь в Токио, и обратно в Нью-Йорк.

Доехав до Киото, мы почувствовали страшную усталость, поэтому на скорую руку поужинали свиными отбивными тонкацу и отправились спать. На следующее утро оба проснулись с кашлем и насморком. Тем не менее мы исследовали дворец Ниномару, храм Кинкаку-дзи и даже посетили модный показ кимоно.

К тому моменту у нас обоих были приступы кашля, но у меня вдобавок сильно чесалась спина. Странный симптом простуды. Я полезла в интернет и напечатала: «почему у меня чешется спина…» — и тут поисковик сам дополнил фразу «…когда я кашляю».

Это было приятно. Значит, я не единственная. Объяснение гласило, что, когда мы кашляем, нервные окончания в диафрагме могут быть раздражены чрезмерной стимуляцией. Так как у нас в органах не очень много нервов, мозг начинает путаться — что за смешанные сигналы? — и посылает нам нервный импульс, будто бы чешется спина, хотя на самом деле она не чешется.

Вывод: моя чесотка была иллюзией.

Вечером нам стало так плохо, что мы пошли в аптеку. Она оказалась двухэтажным супермаркетом, от пола до потолка заставленным флуоресцентными коробками. Никто не говорил по-английски, и на лекарствах не было английских надписей. Даже латиницы нигде не было. На испанском или итальянском я бы попробовала произнести слова и потом притворилась бы, что понимаю их значение. Но с японскими иероглифами я безнадежна: они для меня как символы, составленные из палочек для еды.

Через полчаса мы отчаялись и купили две таинственные коробки с лекарствами. Непонятно для чего: может, от глистов у собак, а может, чтобы целый год не спадала эрекция. Мы вернулись в отель, приняли по паре капсул и стали смотреть новости на японском. Через час я все еще чесалась. Во время рекламы, где женщина яростно флиртовала с предметом, похожим на куриный шницель, я посмотрела на Дэйва.

И я пялилась на него, пока он не спросил: «Что такое?»

«Не думаешь, что чесотка у нас от вшей?» — спросила я.

«Не думаю», — ответил он.

Да, это было маловероятно. Почти целый месяц прошел с визита его племяшек. Если бы у меня были вши, они бы себя уже давно проявили.

Я попросила Дэйва проверить мои волосы на всякий случай. Освещение в комнате было так себе, но я скрючилась у прикроватной лампы и склонила голову, пока Дэйв искал у меня в волосах.

«Ничего не вижу», — сказал он.

Довольная ответом, я повернулась на другой бок и мгновенно уснула.

На следующий день мы пошли на кулинарный класс, а потом переехали из отеля в очередной рёкан в том же городе. Хотелось чего-то более традиционного. Несмотря на болезнь, мы отправились на ужин кайсэки со многими сменами блюд. Между соленьями и рыбной похлебкой небольшой коричневый жучок упал Дэйву на руку. Он его тут же смахнул.

«Откуда он взялся?» — спросила я.

«Не знаю», — ответил Дэйв.

Казалось, будто он упал с его волос. В Японии много удивительных вещей. У енотовидной собаки, которую называют тануки, огромная мошонка, и она приносит удачу. Изображения зверька с большими яйцами приветствуют посетителей в большинстве ресторанов. В стране, где поклоняются грызуну с гигантскими яичками, отчего бы жуку не свалиться из ниоткуда?

После нашего последнего дня в Киото мы отправились в Токио. Там мы поужинали в суши-баре в районе Гиндза. Чесотка моя так разошлась, что я не могла вытерпеть и съесть хотя бы два кусочка сырой рыбы подряд, не запустив себе пятерню в волосы. Уснуть ночью мне не удалось, поэтому я пошла в бассейн, как только он открылся. На несколько мгновений вода будто бы потушила пожар у меня на голове и спине. Вернувшись в номер, я снова попросила Дэйва проверить меня на вшивость.

Он по-прежнему ничего не увидел: большое облегчение. Моя вшивость могла бы стать катаклизмом для Японии. Я проехала поездом через всю страну. Пользовалась одеялами, подушками, полотенцами, такси, паромами и джакузи. Я лежала на циновках татами и откидывала голову в мягких креслах в ресторанах. Я прислонялась к стенам, мерила юката — тонкие хлопковые кимоно — и наматывала себе на голову симпатичные шарфики из дорогих магазинов.

«Наверное, у тебя аллергия», — сказал Дэйв. Это было похоже на правду, несмотря на то что у меня в жизни не было аллергии.

«Да, разберемся с ней, когда вернемся домой», — ответила я.

К этому моменту уже хотелось обратно. Тот же водитель, что забирал нас после прилета одиннадцать дней назад, отвез нас в аэропорт. Я заметила, что у него на подлокотниках и на спинках кресел появились изысканные кружевные салфетки. В Японии часто не ленятся украсить повседневные вещи, сделать их более комфортными. Я была в восторге. Откинулась на хорошенькие подстилки и смотрела, как за окном мимо нас проплывает город.

В аэропорту у меня было лишнее время, и я решила посмотреть, чем торгует магазинчик на углу. Пролистала книжки, потом стала примерять подушки для шеи. Мама всегда говорила мне не мерить такие вещи в магазинах, потому что не знаешь, как с гигиеной обстоит дело у тех, кто мерил их до тебя. Но мне было все равно. Такие мягкие подушечки, да еще и цветов столько.

По мере примерки я почувствовала некоторую одержимость. Бывает у меня такое. Стало казаться, что если я примерю по подушке каждого цвета, наш самолет ни за что не рухнет.

Дэйв стал нервничать, но я закончила свою миссию до того, как он оттащил меня к нашему выходу.

Лобковые вши, или Pthirus pubis, — это ленивцы королевства вшей. Они отличаются медлительным, оседлым образом жизни. Не могу их за это винить — я бы тоже так себя вела, если бы приходилось жить на съемочной площадке порнофильма. Каждая мандавошка имеет длину в миллиметр, а значит, если положить десять в ряд, получится сантиметр. У них округлое серое тело с шестью лапками. Две задние лапки оборудованы клешнями, как у моллюсков, поэтому на английском их так и называют — crabs, крабики.

Их можно найти в области паха, не потому что им так нравятся гениталии, просто лобковые волосы — их транспорт. Поезду нужны рельсы, а мандавошкам — лобковые волосы. Поэтому их можно найти на других жестких волосах — на ресницах, бровях, под мышками и на бороде. Изначально мы подцепили мандавошек от горилл три-четыре миллиона лет назад. Поэтому мандавошки так любят лобковые волосы: они больше всего напоминают мех горилл. По тонким волосам на скальпе особо не подвигаешься.

Мандавошки ничего особенно не делают, они сосут кровь и откладывают яйца, в среднем по три в день, на протяжении двух-трех недель своей короткой жизни. Как и головные вши, они не умеют прыгать и летать, только перемещаться с волосинки на волосинку. Поэтому секс — лобковые волосы к лобковым волосам — лучшая возможность колонизировать новый дом. Очень редко лобковых вшей можно подцепить через постельное белье. Существует миф о том, что мандавошками можно заразиться от сиденья унитаза, но если ваш бойфренд утверждает, что он их подцепил таким образом, самое время поискать нового бойфренда — или обсудить вариант открытых отношений.

В одном учебнике, «Медицинская энтомология для студентов», довольно глубокомысленно объясняется, что от наличия вшей человек «чувствует себя вшивым». Мандавошки вызывают чесотку и раздражение, но от них легко избавиться. Полная депиляция лобка или средство от насекомых — и нет проблем.

Хотя эти кровососущие бескрылые генитальные гоблины похожи на апокалипсис, на самом деле они сами под угрозой. Из-за нарушения их природной среды обитания лобковые вши постепенно вымирают. В научном исследовании под названием «Убила ли бразильская депиляция лобковых вшей?» заключили, что изрядное снижение заражений мандавошками связано с модой на удаление лобковых волос воском, актуальной с 2000 года. Надежных данных не найти — обычно люди не хотят рассказывать о постыдных паразитах у себя в промежности, — но исследование от 2009 года, проведенное в Университете Восточной Каролины, утверждает, что лишь 2 % населения являются обладателями papillon d'amour, бабочек любви, как ласково называют мандавошек французы. «Их леса исчезают, — сказала датская эксперт по вшам Ким Сохольт Ларсен. — Лобковые вши под угрозой, потому что им негде жить».

***

Через двадцать часов мы попали домой и сразу легли спать. Я проснулась прекрасным воскресным утром и сразу же прыгнула в свое бирюзовое бархатное кресло. Наконец-то я снова могла наслаждаться плюшевым, вращающимся предметом ягодичной радости, так как он наконец вышел из карантина.

Насладившись сполна, я начала распаковывать чемоданы и складывать грязное белье на другой диван. Пока я этим занималась, проснулся Дэйв и предложил пойти на фермерский рынок. Мы все две недели питались как на убой, и он решил, что неплохо будет для разнообразия поесть свежих овощей.

Я оставила одежду посередине комнаты, и мы вышли на улицу в прохладное, но солнечное нью-йоркское утро. Мы шли по Ист-Виллиджу, вдоль по авеню А, к улице Сент-Маркс. Обсуждали, что приготовим: какой-нибудь суп? Нет. Запеченную курицу? Может быть. Что-то с черной фасолью? Звучит классно.

Я помню веселых собак, гулявших с хозяевами. Цокот каблуков на водопроводных решетках по краям тротуара. Как я нахлобучила себе на глаза солнечные очки. Жжение на затылке. Покалывание, которое я чувствовала каждый раз, когда прикасалась к скальпу.

Я остановилась посреди дороги. Уже было видно торговцев с кучами тыкв и яблок.

«Проверь меня еще раз», — сказала я.

«Прямо сейчас?» — спросил Дэйв.

Я не ответила. Мне было плевать на правила поведения пешеходов. Я продолжила стоять посередине тротуара, пока прохожие огибали меня, будто непокорный булыжник, разделявший бегущую реку надвое. Я опустила подбородок к груди и ждала, пока Дэйв меня осмотрит.

В Японии легко было не думать о своих ощущениях, как будто это какое-то дурацкое дорожное недомогание. В новом месте всегда случается расстройство желудка. Но теперь я была дома и понимала, что мои ощущения далеки от нормальных.

Что-то было не так.

К этому моменту игра в «проверку на вшивость» утратила весь свой флер. Дэйву надоело — он, наверное, уже раз тридцать меня проверял, — но он послушно пристроился сзади. Волосы у меня были в пучке, поэтому я думала, что Дэйв будет ковыряться в нем. Вместо этого наступила тишина. Прямые солнечные лучи жарили мне спину.

«Видишь что-то?» — спросила я.

«Э-э-э», — ответил Дэйв.

«Что такое?»

Еще одна длинная пауза.

«Что такое?» — повторила я.

Он обошел вокруг меня и посмотрел мне в глаза. Уголки губ опущены вниз. «Здесь свет, наверное, лучше», — сказал он.

«Что ты имеешь в виду?»

Он сказал, что по моему затылку двигается столько черных кунжутных семечек, что он потерял им счет. Он сказал, что это похоже на фильм ужасов про ожившие семена.

Первой моей реакцией был смех. Боже мой, ну разве не смешно? У меня вши. Я проехала по целой стране, распространяя паразитов, в свой медовый месяц. Ржу не могу.

Дэйв тоже осторожно засмеялся.

Потом мы притворились, будто бы ничего такого не случилось. Мы продолжили движение к фермерскому рынку, как будто были совсем другими людьми, а не теми, чью плоть пожирали миниатюрные животные. Это был самый острый случай ухода в отказ в моей жизни — после того, как в двадцать лет я думала, что подрасту еще сантиметров на двадцать.

«Значит, купим брокколи, а что еще?» — спросила я.

«Не знаю, — ответил Дэйв. — Давай посмотрим, что аппетитно выглядит».

До овощных рядов оставалось полквартала, когда мы остановились и посмотрели друг на друга.

«Стоп, мы не можем идти на рынок», — сказал Дэйв.

Я нахмурила брови: на меня тоже снизошло озарение.

«Черт подери, — сказала я. — У меня вши!»

***

Спустя час я сидела на стуле в коридоре. Дэйв стоял сзади и вычесывал каждую прядь моих волос частым гребешком. Мы купили практически все средства для борьбы со вшами в сетевой аптеке Duane Reade, и дома я полила волосы токсичным шампунем. Были и нетоксичные методы, но я алкала яда! Я хотела полного уничтожения! От паров — сильных, обжигающих — у меня стали слезиться глаза, но жжение было особенно приятно.

Дэйв желчно комментировал сцену, которая раскрывалась перед ним: «Как будто город обдали напалмом и жители пытаются скрыться». Множество вшей бежали вниз по моей спине. Я не могла их всех пересчитать, но уверена, там была хренова туча вшей. На куске бумажного полотенца Дэйв показал мне самую жирную особь. «Узнаёшь?»

Эта вошь была идентична той, что упала ему на руку в киотском рёкане. (По сей день не понимаю, что это за подвид такой. Я всюду смотрела, и вшей-маток не существует. Я стараюсь об этом не думать. В основном вши были стандартные: темно-коричневые и размером с кунжутное семечко.)

Пока я так сидела, я вспоминала каждую из шейных подушек, которые я примерила в аэропорту Нарита. Интересно, может, вши подают человеку в кровь психотропные вещества, из-за которых появляется желание обо все тереться головой? (Простите меня, жители Японии!)

***

У Дэйва, как ни странно, было лишь четыре вши в волосах. Когда мы провели небольшое исследование, выяснилось, что их отвадил кислотный шампунь Дэйва, которым он пользуется из-за псориаза. Ему было приятно узнать, что у кожных заболеваний есть хоть одна позитивная сторона.

Хотя я тогда этого не сказала (моей священной обязанностью было заставить Дэйва почувствовать вину за то, что он плохой искатель вшей), проведенный им геноцид стал одним из самых романтических моментов в нашей совместной жизни.

***

Я мало кому рассказывала о паразитах, потому что наличие вшей стигматизирует, да и пугают они людей. Что не зря: вши причиняют боль и ужасно заразны при контакте голова-к-голове. Эксплуатируют, сволочи, нашу любовь обниматься. Так они и выживают на протяжении миллиарда лет. Гнид находят на египетских мумиях. Викинги носили изысканные резные гребни для вычесывания вшей на поясе рядом с верным мечом. Они — мускулистые мужественные мародеры из Скандинавии — так боялись маленьких жучков, что их даже хоронили с гребнями, чтобы было чем отбиться от вшей на том свете.

Один из немногих, кому я рассказала, — мой папа. «О, вши, — сказал папа. — Ты, конечно, знаешь историю о том, как у нас с твоей мамой были вши?»

Он имел в виду историю о том, как они оба подцепили мандавошек, когда им было по двадцать лет. Несмотря на то что я слышала эту историю несколько раз, я ее по-прежнему как будто и не знала, потому что каждый раз пыталась стереть у себя в голове.

«Пап, у меня не лобковые вши», — сказала я.

Он ответил, что сожалеет, потому что в таком случае моя история менее интересна, чем его.

Я повесила трубку и в следующие несколько дней размышляла: а вши-то как знают, на каких полянках волос им надо жить? Не начать ли мне беспокоиться, что из-за перемещения мои головные вши внезапно решат, что они лобковые? К счастью, я быстро нашла ответ на этот вопрос: «Нет». Головные вши могут перемещаться лишь по тонким волосам на голове, а лобковые — по жестким лобковым.

***

Когда прошел первый тяжелый день, когда я задумывалась, не поджечь ли голову, стало как-то полегче. Я стала предельно внимательной. Если пропустить хоть одну вошь или гниду, легко можно заразиться снова. Многие энтомологи утверждают, что заразиться можно только при контакте головы с головой. И хотя это было чересчур, я все же поставила нашу квартиру на карантин. В конце концов, едва приехав из Японии, я по ней разбросала весь наш инфицированный багаж. Это, конечно, коснулось и становящегося все более непрактичным бирюзового бархатного кресла. Я не могла не оценить юмор ситуации: считающаяся в основном детской болезнь не давала мне пользоваться предметом мебели, который символизировал наступившую зрелость. Будто бы кто-то делает все возможное, чтобы не дать мне стать взрослой.

Через две недели после того, как была замечена последняя вошь, человек считается чистым. До этого у меня было ежедневное расписание. С утра я стирала постельное белье, мыла волосы с шампунем, прочесывала мелким гребнем и исследовала под лупой.

Тогда я поняла, что если бы не я, у этих крошечных существ не было бы жизни. Я подарила им жизнь. Я выносила их у себя в фолликулах, они вылупились из моих прядей, я выкормила их своим скальпом. Без тепла моей головы вошки бы не выжили. Даешь им и даешь. Они берут и берут. Вечные переживания. Неужели так чувствуют себя матери?

3. Лицом к лицу с правдой

Подруга мне как-то сказала, что я похожа на Matza Ball Breaker (Отбивательницу Клёцек), девушку из чикагской команды по роллер-дерби [7]. Она назвала наше сходство «экстраординарным». Я поискала Клёцку в интернете. Увидев ее, я была озадачена. У нас обеих есть волосы на голове и подбородок подо ртом. Мы — счастливые обладательницы пары глаз. Очень вероятно, что у нее, как и у меня, есть вагина. Что до остального, то я в замешательстве. Моя двойник вообще на меня не похожа — точнее, на тот образ меня, который существует у меня в голове.

Хотя я смотрела на себя — на фотографиях и в зеркале — тридцать четыре года подряд, я не знаю, что из них отражает реальность, если они ее вообще отражают. То, как я представляю себе себя, не всегда целостно; мое изображение — как бегущая строка, никогда не могу его полностью прочитать.

В зеркале я часто, хотя и не всегда, красивее, чем на фотографиях. Когда я вижу свои фото, кажется, будто меня похитили, пока щелкал затвор, и вместо меня впихнули в кадр Магистра Йоду.

Нет ничего хуже (кроме убийства или длинного кудрявого волоса в тарелке с ужином), чем услышать, как кто-то говорит: «Классно выглядишь на фото» — и увидеть портрет усатого гнома с шарами щек и гримасой, которую несложно перепутать со слоновьим анусом. Если это «классно», как же я выгляжу в жизни?

Я пыталась разгадать эту загадку. Показывала друзьям страшные фотографии и спрашивала: «В жизни я тоже так выгляжу?»

Очень печально, когда отвечают: «Да».

Я говорю себе, что все — все на свете — нуждаются в операции по удалению катаракты.

Даже когда я уверена в себе, моя система ценностей легко может пошатнуться. Недавно я сделала селфи, которым осталась довольна, — вот она я, целых двадцать четыре кадра настоящей меня. Пошла к Дэйву за подтверждением.

«Как насчет этой фотографии? — спросила я с надеждой. — Так я выгляжу?»

«Да», — ответил он.

Я была счастлива, но тут Дэйв добавил: «Только вот лицо у тебя круглее и щеки больше».

Таким образом, множественные проявления моей внешности продолжают меня ставить в тупик.

Мне не понравилось, как я выгляжу на фото в моей первой книжке, но не просто так. То фото слишком многое обещало: в отличие от многих других фотографий, я там не похожа на эвока из «Звездных войн» — но друзья и родные говорили, что изображение довольно правдивое.

Много месяцев я провела, встречаясь с читателями, в ужасе, что они наконец увидят, насколько я не дотягиваю до постера, висящего у входа в книжный. Все было хорошо — если кто-то и заметил, то потихоньку смеялся в кулачок. Я воодушевилась — может, я и впрямь привлекательная? — до тех пор, пока одним жутким вечером в середине июня не отправилась на небольшое мероприятие в центре Манхэттена.

Я ждала начала в глубине помещения у стола с книгами. Рядом стояла женщина и листала мою книгу. Она как ни в чем не бывало спросила меня, кого я пришла послушать.

«Я читаю сегодня», — сказала я.

«Какую книгу?» — спросила она.

Я объяснила: ту книгу, что она держит в руках.

Она повернула книгу и изучила фотографию. «О, это вы?» — спросила она с недоверием.

«Да», — сказала я.

Она засмеялась и заговорщицки посмотрела на меня. «У меня тоже есть парочка гламурных снимков».

После всех улик: непохожих двойников, переменчивых портретов и ненадежных отражений, которые преследуют меня по всему городу в витринах магазинов, все, что я могу сказать с уверенностью о своей внешности, — это то, что у меня каштановые волосы, рот и два уха. Я об этом уже много лет думаю и хочу наконец узнать: почему так трудно понять, как на самом деле выглядишь? Есть ли истинная версия себя — и если да, то как ее увидеть?

***

Изначально я подозревала, что многообразие моих изображений объясняется несовершенством носителей, через которые я на себя смотрю. Что-то загадочное происходит, когда мое изображение переходит на стекло витрины или фотографию, и я изрядно страшнею. Фотоаппараты, эти ублюдочные приборы, никогда меня не понимали.

Чтобы разобраться, я пообщалась с Памелой Рутледж, директором Исследовательского центра психологии медиа. Она сказала то, что многие из нас и так знают: зеркало — это ложь во спасение. Оно переворачивает наше изображение. Если только у кого-то не абсолютно симметричное лицо — что случается в редких случаях у супермоделей, — нам, скорее всего, будет странно видеть себя на фотографии. Нос, который обычно устремлен направо, на фотографии будет свернут налево.

«Это как будто немного обман и кажется странным», — сказала Рутледж. Она объяснила, что многие из нас предпочитают свое отражение в зеркале лишь потому, что видят его гораздо чаще. «Нам нравится то, что нам знакомо», — сказала она.

«Нам нравится то, что нам знакомо» звучит как непродуманное обобщение, но это научно подтверждено. Мы склонны испытывать привязанность к вещам — звукам, словам и картинам — просто потому, что мы к ним привыкаем. Эта концепция называется «эффект знакомства с объектом», она была доказана в 1960-е годы психологом из Стэнфорда по имени Роберт Зайонц. (Наконец-то есть объяснение тому, почему 80-е стали бумом накладных плечиков. Если постоянно что-то видишь — даже если это полная жуть, — начинаешь думать, что это неплохая модная вещица.)

Еще одна проблема с зеркалом в том, что мы все, сами того не зная, принимаем красивые позы. Прячем двойной подбородок, втягиваем живот, выставляем бедро. Но одной случайной фотографии хватает, чтобы разрушить всю эту тяжелую работу и заставить нас сомневаться в своей внешности. Я думала, что мои руки — тоненькие клюшечки, пока меня не сфотографировали с неожиданного ракурса, так их запечатлев, что я потом целый месяц просыпалась в холодном поту.

Фото, как и зеркала, тоже рассказывают лишь часть правды. В зависимости от освещения, фокуса и размера стекла в объективе наши изображения на фотографиях искажаются.

«Так что более правдиво?» — спросила я у Рутледж о двух носителях.

«Правда — субъективное слово, — сказала она. — Зеркало более комфортно для вас самой, но фотографии показывают, как вас видят другие».

«Фу-у!» — ответила я.

Я поразмыслила о том, что мне сказала Рутледж, и решила, что мне такое не подходит. Я не выгляжу как на фотографиях. Этого не может быть. Необходимо еще одно мнение.

Я связалась с Робертом Лэнганом, психологом, который занимается «теорией себя». Я отправилась к нему в офис в Верхнем Ист-Сайде и села на диван, где, наверное, многие клиенты плакали из-за супружеских измен или признавались в том, что они «брони» — любители сериала My Little Pony. Я хотела понять, как я на самом деле выгляжу и могу ли увидеть себя настоящую. Я предупредила Лэнгана, с какими вопросами я приду, но ситуация почти сразу вышла из-под контроля. Мы обменялись любезностями и погрузились в экзистенциальные вопросы.

«Конечно, мой нос — это часть меня, но нахожусь ли я внутри него или смотрю на него снаружи? — сказал он об отражении в зеркале. — Я внутри, но также и снаружи. Снаружи нутра. Внутри наружности».

Пришло время пришпорить этого товарища. Я спросила, как взять себя в руки и увидеть настоящую версию себя. «Я просто хочу увидеть то, что есть на самом деле», — сказала я.

Он прижимал растопыренные пальцы ко лбу, пока говорил, будто извлекал ими мысли из сознания. «Когда вы пытаетесь увидеть то, что есть на самом деле, — сказал он, — то быстро понимаете, что это невозможно, ведь в зеркале за минуту отражается до 252 выражений лица».

Он поднял левую бровь. «И какое из них — вы?» — спросил он провокативно.

Хороший довод, но у меня был прекрасный ответ. Я сказала ему, что, конечно же, из 252 выражений лица ассоциирую себя с самым привлекательным.

«Но если уродливое лицо фальшиво, — сказал он, — то фальшиво и симпатичное».

Мне стало казаться, что главная цель теоретиков — нанести мне моральную травму.

Сначала Рутледж сказала, что я похожа на свои фотографии, теперь Лэнган утверждает, что я выгляжу как мое отражение в зеркале, когда я заметила свой первый волос на подбородке — с лицом, перекошенным от ужаса и горя.

«Черт возьми», — сказала я.

Почему все эти люди не могут просто поддержать меня?

«Человек видит со скоростью шестнадцать кадров в секунду, — сказал Лэнган. — Если выбрать один кадр, в нем будет моментальная правда, но только движение позволяет сложить единое целое».

В целом он сказал, что себя никак нельзя увидеть, потому что в каждом из нас много «себя», и все равноценно правдивые. Я никогда не узнаю, как выгляжу, потому что есть много разных «меня».

Короче, стало понятно, что тут нужно третье мнение.

***

На этот раз я подошла к вопросу с другой стороны: я решила узнать, как все устроено в мозгу.

Я нашла нейроученого Джулиана Кинэна, который занимается сознанием и написал книгу «Лицо в зеркале: откуда мы знаем себя». Это навело меня на мысль о том, что видение себя зависит от мозга, а не от зрения. Как только мне удалось связаться с Кинэном, я сразу перешла к главному вопросу: «Существует ли способ достоверно увидеть себя?»

«Нет», — сказал он. Он сказал это так многозначительно, что я на секунду отодвинулась от трубки. «То есть надо лет двадцать медитировать в пещере, чтобы все старые знания о себе выветрились». Он также предположил, что с этим может помочь травматический ушиб мозга (нет уж, спасибо!) или крупная доза галлюциногенов (ну, может быть).

Дальше он объяснил мне психологический феномен под названием «нисходящая обработка». Нисходящая обработка — это когда нечто уже присутствует у нас в голове: верование, отношение, ожидание — и отражается на нашем восприятии окружающего мира. Людям кажется, что холм более крутой, когда у них за спиной тяжелый рюкзак. Чем глубже чья-то депрессия, тем мрачнее его картина мира. То, как мы видим себя — наше собственное отражение, — также окрашено таким образом.

«Поэтому у изображения, которое вы видите, есть тридцать четыре года всякой фигни на заднем сиденье, — сказал он, — и каждый раз, когда вы видите себя, вы нажимаете на педаль тормоза, машина тормозит, и мусор вылетает на переднее сиденье».

«Типа гадостей, которые мне говорила тренер по чирлидингу?»

(В старшей школе я была в унисекс-команде по чирлидингу, и тренер однажды сказала мне, что я набрала слишком много веса и если я наберу еще хоть полкило, то мне нельзя будет делать трюки, а то сломаю какому-нибудь мальчику шею. На протяжении следующих лет я смотрела в зеркало и видела только жир, жир, жир.)

«Да, — сказал он, — и вопрос о своем лице вы задавали всю жизнь. Выгляжу ли я как мама? Симпатичная ли я? Буду ли я выглядеть лучше, если выщипаю брови? Не важно, на чем именно, но мы все на таких мелочах фокусируемся очень долгое время».

Странно: как я могла смотреть на отражающую поверхность — что-то осязаемое и твердое — и не видеть свое изображение? Я хотела убедиться, что правильно его поняла. «То есть мы — это не те, кого мы видим, когда смотрим в зеркало?» — спросила я.

«Нет, и вероятно, что даже близко не стоим, — ответил он. — Возможно, когда вам было два годика и вы смотрели в зеркало, тогда вы видели себя, но после этого — нет. Слишком много знаний и опыта».

Оказалось, Кинэн не врал. Существует целое направление исследований, доказывающих, что мы не умеем себя достоверно видеть. Читая их, я чувствовала себя отмщенной, но все же беспокоилась. Фигня какая-то.

Николас Эпли, профессор бихевиоральной психологии Чикагского университета, считает, что мы необъективны в оценке своей внешности. Для проверки этой гипотезы он сделал фотопортреты 27 человек и отредактировал их. Получилось, помимо оригинального портрета, по пять фотографий, где герои были приукрашены на 10, 20, 30 % и так далее, и по пять уродующих с тем же интервалом. Для этого он скрестил получившиеся портреты с фото очень красивых людей — и людей, страдающих от деформации лица. Потом люди с изначальных фотографий приходили в лабораторию и должны были выбрать из 11 фотографий свой портрет.

Бóльшая часть выбирала фотографию с более красивым лицом, чем на самом деле. Да, эти люди смотрели на свое лицо на протяжении всей жизни, но при этом не могли отличить свой портрет от других.

Я позвонила Эпли, чтобы получше понять, в чем суть. «То есть мы все считаем, что мы красивее, чем на самом деле?» — спросила я.

«Да, — сказал Эпли, — в целом это так».

Вот почему я так расстраиваюсь и удивляюсь, когда вижу себя в зеркале. В зеркале я 6 из 10, а в голове — 8 из 10.

Что же тогда с теми, кто на самом деле 10 из 10? Красивее уже не станешь. Когда Джиджи Хадид представляет себя, что она видит — гифку с единорогом, у которого из всех щелей лезут радуги?

Эпли объяснил, что этот феномен возможен благодаря «позитивной предвзятости». «Мы хотим думать о себе только лучшее», — сказал он.

Исследования показали: люди думают, что у них чувство юмора лучше, чем на самом деле. Они переоценивают свою способность быть лидером. И каждый склонен верить лестной информации, но отрицать осуждающую. В своих исследованиях Эпли установил, что чем выше самооценка у человека, тем вероятнее, что он примет приукрашенную фотографию за свою. Это как раз «нисходящая обработка», о которой говорил Кинэн. У нас есть самооценка — идея о себе, существующая в наших головах, — которая окрашивает видение себя.

«Значит, люди, у которых проблема с самооценкой, могут считать себя менее красивыми?»

«Да, и поэтому у психотерапевтов всегда будет хлеб на столе», — ответил Эпли.

«Известно ли, почему наш мозг этим занят?» — спросила я. Для меня было очевидно, что это механизм выживания. Как моргать или дышать. Если нам хочется приятно провести время, то мы должны представить себя миру как особей, которые достойны партнеров. Надо хвалить свой товар, даже если он так себе.

Но Эпли с этим не согласился. «Мне кажется, это просто совпадение, — сказал он. — Люди хотят найти смысл, функциональное применение, причину или умысел, хотя нужды в этом нет».

***

В другом исследовании Дэвид Уайт, ученый, который занимается вопросом распознавания лиц в Университете Нового Южного Уэльса, установил, что люди плохо умеют себя узнавать. Он искал в интернете фото людей и просил изображенных выбрать те из них, которые наиболее соответствуют действительности. Оказалось, что выбранные ими снимки едва ли соответствовали их внешнему виду. На самом деле снимки, выбранные посторонними людьми, куда больше соответствовали действительности.

«Удивительно, — сказал Уайт, — мы так много смотрим на свои лица — больше, чем на любые другие, — и так плохо их узнаем».

Это поясняет, почему у Бетани из бухгалтерии в фейсбуке аватарка, на которой она похожа не на себя, а на свою условную пятиюродную сестру — черты вроде те же, но человек совсем другой. Если вы хотите, чтобы у вас в социальных сетях была правдивая фотография, Уайт советует обратиться для выбора снимка к прохожему на улице.

Уайт сказал, что нужно провести еще исследования, чтобы понять, отчего мы проявляем беспомощность в таком простом деле. Но у него есть пара теорий. По его мнению, «позитивная предвзятость» тут безусловно важна, но мы смотрим на свое лицо не так, как на лица других. «Мы смотрим на чужие лица целостно: сразу и лицо видим, и все его выражения, — сказал Уайт. — Но когда мы смотрим на свое собственное лицо, нас не очень интересуют социальные сигналы. Цель одна — поухаживать за внешностью».

То есть мы видим лишь родинки, прыщи, поры и размазанную подводку для глаз.

Другой вариант — у нас есть память о собственном лице, десятки лет его истории, из-за которых, по мнению Уайта, мы не можем себя увидеть объективно. «Если вы что-то пишете несколько дней подряд, то перестаете замечать грамматические ошибки и описки, — провел аналогию Уайт. — Вы так хорошо знакомы с текстом, что не можете его видеть как целое».

К сожалению, в отличие от эссе, лицо не положишь в ящик на пару недель, чтобы потом к нему вернуться со свежим взглядом.

***

Был ли здесь урок? Когда я спросила Эпли, какой мне следует сделать вывод, я думала, он скажет что-то типа «Будьте крутой девушкой, которой вы себя представляете» или «Не переживайте, не важно, что вы видите в зеркале, я только что погуглил ваши фотки, и вы офигенная».

Но для него исследование — лишь маленький кусочек крупного пазла. Это свидетельство того, как мы неправильно оцениваем свою внешность, — но и того, что человеческий мозг постоянно ошибается. «Мы не так точны, как мы думаем, — сказал он. — Даже в таком пустяке, как собственная внешность, — ради всего святого, в зеркале-то вы должны себя узнать — суждение может нас подвести».

Он сказал, что людям не хватает скромности. «Мы ошибаемся чаще, чем вы можете себе представить».

«Это ваш вывод? — спросила я. — Серьезно?» Я надеялась на что-то более вдохновляющее.

«Да, — ответил он. — Надо быть скромнее при общении с другими людьми или даже в размышлениях о самом себе и понимать, что мы часто ошибаемся».

«Не такого я ожидала», — сказала я.

«Вот именно», — ответил он.

***

Через три дня после разговора с Эпли я поехала на автобусе в город Розендейл, штат Нью-Йорк. Город находится в двух часах езды от Нью-Йорка и славится своим цементом. Там я планировала сделать то, что, по утверждению многих, невозможно: увидеть истинную себя.

Джон Уолтер, к которому я, собственно, ехала, изобрел прибор, позволяющий, по его утверждению, увидеть себя таким, какой ты есть. Учитывая, что я только что узнала о неспособности мозга совершать такие маневры, затея казалась интригующей.

Пока автобус катился по шоссе, я сидела с задумчивым выражением лица, которое иногда принимают за признаки запора, и раздумывала, что же будет.

Неужели на меня из отражения уставится Отбивательница Клёцек?

Когда мы предварительно разговаривали по телефону, Джон сказал: «Зеркала причиняют нам вред, жаль, что почти никто об этом не задумывается».

«Что вы имеете в виду?» — спросила я.

«Вы пытаетесь понять себя, — сказал он об отражениях в зеркале по утрам, — но через другого человека».

Я вышла из автобуса на пустой парковке. Джон ждал меня в своем зеленом пикапе «Форд». Яркая оранжевая футболка этого пятидесятисемилетнего мужчины контрастировала с его поведением. Худой, с аккуратной козлиной бородкой; пальцы в мозолях и пятнах смазки. Умелый, но деликатный — я подумала, что он, наверное, из тех, кто во время зомби-апокалипсиса откажется от насилия, построит двадцатиметровый забор и разобьет за ним огород.

«Если вы достаточно открыты, то вам удастся увидеть это», — сказал Джон, пока мы ехали к его мастерской. «Вы поймете, о чем я говорю». А говорил он о своем изобретении — о Зеркале Правды — и о тех, кто получил с его помощью откровение о себе. Но если вы зашорены и подвержены общественному мнению и всякой чепухе, — сказал он, — если вы приспособленка, то увиденное вам не понравится. Совсем».

На его зеркале заднего вида болтались безделушки: лунный камень в серебре, два гвоздя, изогнутых в форме сердец, — сувениры от тех, кому удалось побывать на фестивале Burning Man.

Пока они болтались взад-вперед, я убедила себя, что все не зря, даже если визит окажется бесполезным. Зато теперь я знаю, как отвечать на вопрос викторины «Где произвели цемент для фундамента Статуи Свободы?» Я бы с легкостью ответила: «Розендейл!»

Через двадцать минут мы подъехали к мастерской Джона, стальному домику типа теплицы под покровом гигантских деревьев, в прыжке кузнечика от небольшого застоявшегося пруда.

Джон работает программистом три дня в неделю, но посвящает своему проекту все свободное время. Он показал мне свои владения: внутри мастерской было темно, везде были кучи вещей, бумага, болты, отвертки, пилы, картонные коробки, ящики для файлов и прямоугольные трафареты зеркал.

Джон Уолтер родился в Нью-Йорке, и ему никогда не нравилась его внешность. Он не был популярным парнем, страдал от низкой самооценки, но в двадцать два года он накурился — очень сильно накурился — и пошел в туалет. Там он уставился на свое изображение и расстроился. Фальшивое, заискивающее лицо. Потом он нечаянно заметил свое отражение в зеркале на шкафчике для лекарств: это было его истинное отражение. Он улыбнулся — улыбнулся во весь рот. Это все меняло. Но главное — это меняло то, как он видел самого себя. Следующие тридцать лет он провел, изобретая прибор, который бы помог другим это пережить.

Зеркало Правды, его изобретение, сделано из двух зеркал, установленных по диагонали в коробке так, чтобы они соприкасались друг с другом внутри под правильным углом. Этот угол и создает правдивое отражение, из-за чего себя можно увидеть, как если бы встретил себя на улице. Левый глаз смотрит прямо в правый глаз. Если поднять руку, противоположная рука на изображении поднимается. Это новый способ видеть себя, но Джон считает, что в этом опыте есть что-то более глубокое.

«Посмотрите», — сказал он, поманив меня к себе. Как только он заводил разговор о Зеркале Правды, его лицо, такое напряженное, расплывалось в широкой улыбке. Лицо бомжа, копающегося в мусоре, когда ему попадается нетронутый буррито.

Джон растянул огромный постер Брюса Уиллиса, напечатанный на холсте, поверх верстака. Приятно ухмыляющееся лицо было разрезано на части: тут глаз, там половина рта.

«Видите правую сторону? — спросил Джон, прикрыв левую часть лица Уиллиса. — Видите улыбку?»

Я поняла, о чем он: Уиллис выглядел довольно радостным. «Потом переворачиваете, — сказал он, показывая мне перевернутую версию, которая была напечатана ниже. То, что Уиллис увидел бы, если бы смотрел на свое отражение. «Та же улыбка выглядит как саркастическая. Недобрая такая».

Джон показал, что, когда мы видим себя в «обратном зеркале» — так он называет обычные зеркала, — мы можем неправильно истолковать свое выражение лица. Научных доказательств его теории пока нет: «Я пытался заинтересовать ученых, но это бесполезно». Джон тем не менее клянется, что его эмпирические доказательства верны. И весьма привлекательны — как тут поспорить?

«Если перевернуть картинку, то эти микровыражения оказываются на неправильной стороне, и глаза, а также то, что в них, оказываются там же, — объяснил он, сворачивая постер. — Ваша интерпретация будет отличаться от того, что происходит на самом деле».

Он убрал постер на пыльную полку. «Видите? — спросил он. — Всю жизнь мы получаем о себе дезинформацию!» Он попытался донести до меня важность своей находки еще более убедительно. «Когда вы смотритесь в «обратное зеркало», ваше лицо перестает работать. Обратная связь не поступает. Вы замираете и просто пялитесь».

Я думаю, что он имел в виду тот жуткий взгляд — зоркий взор охотника, — который появляется, когда начинает казаться, что вот-вот обнаружишь и уничтожишь прыщ. Я хорошо знаю этот взгляд.

Джон положил руку себе на бедро и окинул взглядом комнату. «Множество проблем с самооценкой у людей, особенно у женщин, происходит от того, что они видят только лицо. Они не видят прекрасное, радостное естество, которое открывается остальному миру».

В Зеркалах Правды, уверен Джон, мы сможем разглядеть не только все компоненты нашей внешности, но и то, что заставляет их оживать. «Внутреннюю искру», — сказал он.

***

Джон закончил свою речь, но я все еще не была готова увидеть себя. Я забеспокоилась. Что, если я все это время хотела посмотреть на настоящую себя, но окажется, как и в исследованиях, что фальшивая я — лучше? Можно ли вернуть блаженное неведение?

Кроме того, мне было из-за чего волноваться. Одна из главных проблем Джона, которая не дает ему вести бизнес — и по которой у него до сих пор есть постоянная работа: люди ненавидят его зеркало.

«50 % людей на дух его не переносят, — признался он. — Они видят, что их лицам не хватает симметрии, и все, им больше неинтересно». Доходило до того, что люди начинали паниковать и кричать: «Зачем вы так со мной поступаете?»

«Я могу распинаться сколько угодно, пытаясь показать, как пользоваться прибором правильно, — сказал Джон. — Но если они смотрят на свое отражение с лицом, искаженным от испуга, становится только хуже».

Только 10–20 % людей, заглянувших в Зеркало Правды, были довольны увиденным. Еще 30 % остаются равнодушными. Получается, что предприятие Джона — сизифов труд. Он работает в мастерской по двадцать часов в неделю, его приборы на рынке уже двадцать лет, но Джону удается продать около двадцати двух Зеркал Правды в месяц. Он упоминал, что его родители с подозрением относятся к его одержимости зеркалами.

«Что движет вами? — спросила я, когда мы вышли на улицу подышать свежим воздухом. — Вы не зарабатываете, и многие высмеивают ваше изобретение».

«Для меня важно, что я могу хоть что-то изменить, — сказал Джон. — Большинство людей не хотят прожить бессмысленную жизнь; они хотят сделать что-то важное, крайне важное». Джон верит, что его зеркало может изменить жизни людей. «Одна женщина, посмотрев на себя в мое зеркало, сказала: «О, теперь понимаю, почему я нравлюсь людям». Представляете себе? Такой красивейший, добрейший человек — и не понимает, почему она нравится людям». Джон рассказал и про другую женщину, которая, увидев свое истинное отражение, сказала: «Боже мой, я действительно красавица!»

Вроде я легко понимаю, когда мне вешают лапшу на уши. Еще я легко распознаю сентиментальные нюни. И хотя эта история похожа на приторную драму о воспитании чувств, меня очаровала идея: зеркало, которое дает увидеть, как вас видят ваши друзья; то, что они хотят быть вашими друзьями не из-за идеального римского носа, а благодаря тому, что вы заряжаете их своим позитивом.

***

Мне надо было успеть на обратный автобус в Нью-Йорк, поэтому после сорокаминутной беседы под деревом мы наконец отправились в мастерскую Джона, чтобы я могла увидеть истинную себя.

Джон достал зеркало в желтой раме откуда-то из недр мастерской и установил его на архивном шкафу возле единственного окна.

«Как вы меня подготовите?» — спросила я перед тем, как взглянуть в зеркало. Момент был очень важным. Я хотела быть уверенной, что полностью готова.

«Ничего делать не надо. Просто наслаждайтесь».

Джон, наверное, был очень возбужден. Как только я встала перед зеркалом, он начал комментировать процесс. «Я вижу, что улыбка у вас натужная, — сказал он. — Надо быть собой, чтобы увидеть себя».

Я не могла улыбнуться. Сначала надо было привыкнуть, что я — не Жизель Бюндхен. Я не хотела об этом упоминать, но у меня была толика надежды на то, что я окажусь супермоделью. Ну хорошо, не Жизель так не Жизель. Я оказалась не похожа и на Отбивательницу Клёцек. Я оказалась человеком с ужасно кривым и миниатюрным правым глазом-бусинкой.

Почему мне этого никто не сказал раньше? Я могла получать от государства пенсию по инвалидности.

Джон стоял позади меня, наблюдая за тем, как я начинаю расстраиваться. «Но видите, какие у вас глаза живые? — сказал он в попытке спасти положение. — Так вы разговариваете с миром. Так работает ваше лицо».

Я пребывала в аду еще несколько минут, но тут все изменилось. Не знаю, правда ли я все поняла или мне просто хотелось быть среди 10–20 % продвинутых людей, которым по нраву изобретение Джона, но внезапно я, несмотря на свой уродский глаз, просияла.

«Вот, это настоящая улыбка», — сказал Джон. Он отметил, что я «лучусь» и наслаждаюсь сама собой. Как если ужинаешь с кем-то симпатичным.

«Вы видите себя в движении, — сказал он. — Вот чего вам не хватало: вашей энергии».

Тут я вспомнила, о чем говорил психолог Роберт Лэнган, когда мы беседовали у него в кабинете. «Вы все время находитесь в движении, — сказал Лэнган, — поэтому единственной правды не существует. Нельзя посмотреть в зеркало и сказать: «Наконец-то я стала самой собой».

Джон пытался показать мне именно это — динамичного и постоянно меняющегося человека.

«Если вы хотите только быть красивой, — сказал тогда Лэнган, — то это самоубийство. Вы застряли; это сдерживает вас».

Я продолжила смотреть в Зеркало Правды.

«Мне все еще кажется, что я странно выгляжу, но так приятно улыбаться», — призналась я.

«Заметьте, ваша улыбка становится все шире», — сказал Джон.

И как только он это сказал, я увидела: моя улыбка действительно стала шире.

Тут я пошла во все тяжкие. Стала корчить рожи своему отражению. Заметила глупую гримасу, от которой мой муж закатывает глаза (из любви и поклонения, конечно же), и несерьезную, которая ищет, с кем бы похихикать, когда на йоге кто-то вдруг случайно пукнет.

Но Джон меня так сильно направлял, что я стала переживать: вдруг это эффект плацебо?

«Может, вы мне внушаете все это своей речью?» — спросила я.

«Я с другими так же разговариваю, и им все равно ужасно не нравится», — ответил Джон, смеясь.

Это был грустный смех — смех недооцененного человека.

***

Джон отвез меня к автобусной остановке. Может, я увидела что-то в Зеркале Правды, может, и нет, но Джону удалось изменить мой взгляд на вещи. Попытка понять, как я выгляжу, через изображение — это как, держа в руке конфетку, узнать, какая она на вкус. Мое лицо многолико — как и у всех людей.

Лица оживляются, становятся уникальными и красивыми не от того, как они выглядят, а от того, как ими управляет человек. Неудивительно, что замерший кадр фотографии и затвердевший взгляд в зеркале, где я хочу увидеть красоту, но вижу лишь недостатки, оставляли меня в смятении и неуверенной в себе.

Я стояла на парковке, ждала автобуса, чтобы он отвез меня домой. В отличие от Нью-Йорка, здесь не было бесконечных отражающих поверхностей. В Нью-Йорке куда ни взглянешь, везде замечаешь себя боковым зрением и постоянно оцениваешь. В Розендейле вокруг лишь природа: ветер касается кожи и помогает почувствовать свои изгибы, а не измерить или классифицировать. Мимо уха пролетела муха. Прядь волос пощекотала нос. Солнце согрело щеки. Я вспомнила, каково это — быть внутри тела, а не наблюдать за ним.

Разглядывая себя в зеркале, я кривляюсь — глаза навыкат, поджатые губы, брови сходятся на переносице. Я не отдавала себе отчета в этом, пока однажды не оказалась у зеркала вдвоем с подругой. Мы оценивали свой внешний вид перед тем, как выйти в город поужинать. «Что у тебя за фигня с лицом?» — спросила она.

Я знала женщин, которые делают зеркальное лицо (зрелище казалось мне смехотворным), но никогда бы не подумала, что я одна из них, поэтому сразу перешла к обороне: «Ничего, а что за фигня у тебя с лицом?»

Она шутливо передразнила меня, изобразив фирменный взгляд главного героя фильма «Образцовый самец». Я натужно рассмеялась, а сама в триллионный раз с момента рождения пожалела, что в жизни нет кнопки перемотки.

В конце концов, моя подруга задала справедливый вопрос. Действительно, что за фигня с лицом? Отчего зеркало заставляет меня и других женщин неосознанно вести себя так, будто мы подиумные манекенщицы?

Чтобы разобраться в этом, я обратилась к Дженнифер Дэвис, профессору социологии Университета Джеймса Мэдисона и ведущему эксперту по дакфейсу — распространенной гримасе на селфи и ближайшему родственнику губок бантиком при зеркальном лице.

«О да, зеркальное лицо», — сказала она так, будто речь шла о близком друге, с которым недавно посплетничала. Она рассказала, что показывая зеркальное лицо, мы подгоняем свои черты под общественные стандарты красоты. «Вы изображаете карикатуру на женственность, — сказала она. — Надуваете губы, делаете щеки впалыми, скулы острее, морщины незаметнее».

Меня даже впечатлило, сколько всего я умела делать. А я ведь даже не причесываюсь.

«Это не намеренно, — сказала она. — Культура вписывает себя в наши тела».

По предположению Дэвис, зеркальное лицо менялось от эпохи к эпохе, отражая людские предпочтения. «В 1920-х женщины могли соблазнительно подносить сигарету к губам», — объяснила она.

Эти причудливые ужимки в одиночестве перед зеркалом позволяют отрепетировать, как мы хотим выглядеть в глазах окружающих, и вызвать такое ощущение самой себя, которое было бы привлекательным и желанным. «Вы как бы говорите: "Окей, хочу хорошо выглядеть, контролировать лицо и тело, подчеркивая все достоинства"», — сказала она.

«Но если мы кажемся себе такими классными в этот момент, почему так стыдно и неприятно быть застигнутой за этим?» — спросила я.

«Всё так», — сказала она. По ее словам, мы обесцениваем тщеславие, даже когда нуждаемся в нем, из-за того, насколько ценим красоту. «Мы видим всю тщету — и это одна из причин смущения. Мы вдруг ощущаем себя неискренними», — сказала Дэвис. Другими словами, секрет раскрыт. Мы стыдимся, поскольку застигнуты притворяющимися красивыми — вопреки общественным ожиданиям, что мы красивые как таковые.

Последнее соображение Дэвис заключалось в том, что у зеркального лица и дакфейса много общего. Женщины, которых застают за селфи с дакфейсом, могут выглядеть привлекательно. Тем не менее их постоянно порицают и высмеивают за то, сколько усилий они тратят на фото, которое вообще не требует усилий. Вместо критики подлинных причин этого специфичного идеала женственности — патриархата, сексизма и мизогинии — мы критикуем женщин за то, что они этот идеал ретранслируют. «Это уловка-22 [8]», — заключила Дэвис.

Даже не подозревала, что мое кривлянье имеет такие тлетворные корни. Я решила покончить с патриархальным влиянием на меня — по крайней мере, в этом конкретном случае. А там, глядишь, недалеко до освобождения и самопринятия. Поэтому увидев себя в следующий раз в зеркале, я не стала делать зеркального лица. Когда осознаешь эту привычку, избавиться от нее проще. Достаточно осознанно расслабить мышцы лица. Через три секунды стало понятно, что такого рода освобождение не по мне. Мои брови, некогда величественные и изогнутые, теперь были разве что пушистыми козырьками над глазами. Уголки сузившихся губы смотрели вниз. Скулы вообще исчезли. Я испытывала противоречивые чувства: хотелось немедля вернуть патриархат в свою жизнь. Черт подери. Зеркальное лицо было моим коньком. Я снова напрягла лицевые мышцы, вздохнула с облегчением и пошла дальше по своим делам.

4. Аж стены тряслись

Впервые занявшись сексом, я удивлялась всему подряд, но двум вещам в особенности. Во-первых, если резко открыть упаковку с презервативом, он может выстрелить вам в лицо как канцелярская резинка. Во-вторых, эротические стоны, которые, как я считала, издают все женщины на свете, у меня почему-то не рождались.

Чем больше стонов, тем лучше секс, полагала я. Стонавшие в объятиях партнера женщины были для меня образцом сексуальной раскрепощенности. Мне казалось, что у них в постели происходит коитус чемпионов — тогда как я в тишине упускаю что-то страшно важное.

Я предположила, что сказочные предоргазменные стоны снизойдут на меня сами, стоит мне освоиться в генитальных отношениях. В моих фантазиях прохожие под окнами моей спальни переглядывались в восторге и испуге, недоумевая, рождены ли эти необычайные крики в любовном экстазе или кто-то получил множественные ножевые ранения.

Когда я занялась сексом во второй раз, то была готова к тому, что меня арестуют как преступно громкого секс-монстра. Мы делали те же прекрасные вещи, на этот раз даже еще задорнее, но по завершении у меня остался странный осадок. Я просто разыграла какую-то пантомиму.

Я знала, что люди часто притворяются, но это же мухлеж! Мне хотелось быть достойной своих вздохов. В нужный момент они должны сами полезть наружу. Я была уверена, что даже не смогу сдержать эти звуки — столь же инстинктивные, как лай собак на чужих (только слюны поменьше).

Шли годы, я меняла бойфрендов, но уровень децибелов оставался удручающе низким. Когда мы сошлись с Дэйвом, мой звуковой ландшафт больше всего напоминал о библиотеке. Хотя мы обсуждали это и Дэйв заверил, что обойдется без порнушной озвучки, я все равно волнуюсь, не смотрит ли он на меня во время секса с мыслями: «Где же у нее кнопка громкости?»

И вот я, уже бывалый сексперт, до сих пор молчу в тряпочку, словно стеснительная студентка. Я уже устала ждать, но эротические звуки так и не появились. Чтобы принять свою предрасположенность к беззвучному сексу, я решила выяснить, чего лишена.

Действительно ли все люди склонны к постельным стонам от природы — и если так, то ради чего весь этот шум-гам?

***

Я догадывалась, что мой идеал стонущей женщины может не иметь никакого отношения к реальности и проистекать из порнофильмов с горластыми актрисами. Поэтому, прежде чем пускаться во все тяжкие гонзо-журналистики, я хотела понять, являются звуки секса новым изобретением или врожденным свойством Homo sapiens. Может, наши пещерные предки так отпугивали мамонтов, пока предавались плотским утехам?

Для этого я позвонила Джастину Гарсии — эволюционному биологу из Института Кинси.

Гарсия начал с терминологии. В науке не говорят «звуки секса». «Копулятивная вокализация», — дружелюбно поправил меня ученый. Далее он объяснил, что на протяжении миллионов лет люди издавали эти звуки в замкнутом пространстве — рядом с родственниками, детьми и в постоянном страхе перед нападением хищников. «Поэтому нет никаких оснований предполагать, что они в припадке страсти предавались громким крикам, неконтролируемым стонам и прочим видам вокализации, — сказал Гарсия. — Это в большей степени перформативный аспект секса, чем природный рефлекс».

На мгновение я почувствовала себя реабилитированной.

Очевидно, я такая тихая, потому что угроза быть разорванной львом прямо на любовном ложе отпечаталась в моей ДНК.

Порно, продолжал Гарсия, действительно могло увеличить громкость секса. Будучи социальным видом, мы усваиваем информацию вокруг нас и приспосабливаем к своей жизни. «Люди принимают крики и стоны за вершину экстаза и думают: "Другие ведут себя так, поскольку находят такое поведение возбуждающим. Введу-ка я его в свой сексуальный репертуар и тоже буду считать возбуждающим". Это один из аспектов взаимосвязанности человеческого поведения».

Полагаю, по той же причине мы бреем подмышки, приклеиваем стразы на ногти и некогда считали химзавивку модной.

В целом для меня это были прекрасные новости: впервые в жизни благодаря своей привычке молчать я чувствовала себя радикальной нонконформисткой, а не скованной и подавленной.

В завершение Гарсия предупредил, что есть и другая теория, согласно которой сексуальные звуки возникли в рамках эволюции с конкретной целью. Он не вдавался в детали, поскольку был не согласен, но упомянул, что связана она с воплями обезьян.

***

Прежде чем обратиться к обезьянам, я отдала дань своему безмолвию — вернее, глубоко укоренившимся механизмам выживания. Все шумные телки в моем поселке станут кормом для пантер, а я буду тихонько делать детей возле очага.

Кончив злорадствовать, я отправилась в библиотеку. Нужно было разобраться, о чем говорил Гарсия.

Мой библиотекарь заслуживает награду за то, что даже глазом не моргнул, услышав мой вопрос: «Не могли бы вы помочь найти статью о копулятивной вокализации медвежьих павианов?»

Захватив несколько исследований домой, я изучила их за кухонным столом. Это была сухо написанная обезьянья эротика. Самки павианов, оказывается, издают во время спаривания ритмичные звуки, продолжительность и громкость которых зависит от того, насколько хорош партнер. Как полагают преданные своему делу исследователи, месяцами наблюдавшие за совокупляющимися павианами в болотах Ботсваны, этими звуками самка информирует о своей сексуальной доступности и привлекает потенциальных партнеров. Тем самым она достигает своей главной цели — потрахаться с как можно большим числом самцов. Это увеличивает шансы павианихи зачать от наилучшей спермы в стае, а облапошенные самцы с меньшей вероятностью убьют детенышей, поскольку все будут считать себя папашами. Любопытно, но больно далеко от спален Нью-Йорка и трахающихся в них Homo sapiens.

Для интерпретации этих сведений и понимания их значения для нас я связалась с Кристофером Райаном — автором книги «Секс на рассвете» об истоках человеческой сексуальности. Он убежден, что люди, как и павианы, от природы склонны к промискуитету, поэтому любовные стоны выработались у нас с теми же целями.

«То есть, по-вашему, женщина стонет в надежде, что ее услышат посторонние мужики?» — спросила я.

«Я не утверждаю, что женщина, издающая много звуков, думает при этом: "Только бы парни на улице услышали!" — объяснил Райан, — но возникло такое поведение наверняка для привлечения других самцов».

Может, поэтому муж никогда не жаловался на мое беззвучие? В глубине души, даже не осознавая того, он благодарен, что я не подстрекаю нашего соседа зайти и оплодотворить меня.

«А как же угроза хищников?» — спросила я. И пересказала тезис Гарсии, что всех крикунов разорвут на части гризли прямо во время соития.

«Тогда такой вопрос, — сказал он, — откуда взялась женская копулятивная вокализация у стольких видов приматов, постоянно имеющих дело с хищниками?»

Я не знала, что ответить. Очевидно, у павианов все в порядке — плодятся и размножаются, несмотря на беспечные вопли.

Райан говорил дело. Не то чтобы мне это было по душе (ведь у меня отнимали новообретенное бахвальство молчуна), но пришлось признать, что в чем-то он прав.

Все это занимательно, но даже если именно так и обстояло дело, все равно этого было недостаточно. Трудно себе представить, что все это оханье да аханье развилось лишь для того, чтобы заманить поджидающих за дверями спальни самцов.

Хотя Райан не слишком-то потворствовал молчунам, мне он приглянулся. Пока мы болтали, я упомянула другое исследование, зацепившее меня одной маленькой деталью. Статья была посвящена сексуальным звукам желтых павианов. Приматологи обнаружили, что они издают при копуляции те же крики, что и при дефекации, — не шучу, точь-в-точь такие же.

«Когда они испражняются, — сказала я Райану, — звуки такие, будто у них страстный секс».

«Как интересно», — согласился он.

Прочитав ту статью, я долго обдумывала ее и вскоре узрела еще один кусок головоломки. В конце концов, обезьяны не одни такие. Люди тоже пыхтят не только во время секса. Многие кряхтят, поднимая тяжелую коробку, открывая туго закрученные банки или бегая в спортзале. В голливудских фильмах часто раздаются звуки, которые зрители принимают за сексуальные, только чтобы в следующем кадре увидеть, как кто-нибудь перетягивает канат или пытается дотянуться до чего-то под кроватью. Да и в туалете мы тоже покряхтываем, как желтые бабуины.

Я рассказала об этом подруге, которая предпочла остаться анонимной. «Моя бы воля — вообще не издавала бы таких звуков, но куда деться», — призналась она.

Имело ли натужное кряхтенье в уборной общие корни с томными стенаниями во время секса?

***

Немало дней прошло, прежде чем я разыскала того, кто со знанием дела рассказал бы о происхождении кряхтенья. К счастью, и по этому предмету нашлись эксперты, с одним из которых я связалась.

Лоррейн Маккьюн исследует кряхтенье в Ратгерском университете с 1987 года. По ее словам, это физиологическая реакция на напряжение, появляющееся при нехватке кислорода. Происходит примерно следующее: «В условиях метаболической потребности активность межреберных мышц, способствующая увеличению объема легких, при выдохе приводит к рефлекторному сокращению гортанных мыщц, отчего возникает система под давлением, продлевающая экспираторную фазу дыхательного цикла и стимулирующая насыщение крови кислородом. Выдох с сокращенной гортанной щелью приводит к звуковой вибрации».

Перевод: в некоторых условиях звук раздается сам собой.

Теперь, с покряхтыванием вставая с дивана, можете смело заверять окружающих, что не ломаете комедию. Кряхтенье совершенно уместно — с напряженной-то гортанной щелью.

Маккьюн также заметила, что теннисисты часто отбивают удар с тяжелым выдохом, подавление которого может помешать игре. «Сдерживая пыхтение, — сказала она, — вы тратите ту энергию, которую могли вложить в удар».

Есть даже научная статья, подтверждающая тезис Маккьюн. Ученые из Небрасского университета в Омахе установили, что профессиональные теннисисты ускоряют мяч на 3,8 %, если пыхтят при ударе.

Когда я узнала это, мне стало завидно: гипотетически у тех, кто самоотверженно охает в постели, секс более пылкий.

В основном Маккьюн изучает освоение детьми языка, первым шагом к которому называет свое ненаглядное (и многими упускаемое из виду) кряхтенье. Представьте себе лопочущего младенца, который с нетерпением показывает на мячик в другом конце комнаты: «Гуу, гуу!» Исходя из такой перспективы, призналась ученая, ее нисколько не интересует, как этот гортанный звук — да-да, именно под его аккомпанемент мы ходим в туалет — разрастается до звукового секс-удара.

Мне пришлось обратиться к нейроученому и автору книги «Наука оргазма» Барри Комисаруку — я не сомневалась, что уж он-то точно не против пофилософствовать на эту тему. «Вне всяких сомнений, — ответил он, — звуки секса — это физиологическая реакция на напряжение». Он начал описывать эволюцию сексуальных звуков от глухих вздохов до нынешних оглушительных концертов с истории про чаек. «Когда чайка начинает взлетать, она машет крыльями, — сказал Комисарук. — А при каждом взмахе издает звук». Он сделал театральную паузу. «Кья-кья-кья! — закричал Комисарук. — Движения и вокализация синхронизированы, потому что первое приводит ко второму».

Здесь-то и начинается самое интересное: то, что рождается как простой клекот, перерастает в нечто гораздо большее. Для другой чайки из стаи услышанное «кья-кья-кья» сигнализирует, что приятельница взлетает.

«Звук служит средством коммуникации, пусть первоначально возник не для того», — сказал Комисарук.

Со звуками секса то же самое. Изначально это могла быть череда тихих дыхательных движений, которые были адаптированы в качестве формы коммуникации между партнерами. Когда женщина их издает, она информирует партнера о степени своего наслаждения.

«Звуки отображают интенсивность возбуждения, — объяснил Комисарук. — А если и партнер возбуждается от услышанных звуков, это залог взаимовыгодной коммуникации, которая сплачивает людей, сподвигая снова заняться сексом».

Но я-то знаю, что партнера можно сподвигнуть, просто сняв штаны и косо уставившись на него.

***

Тем временем я начала чутко реагировать на все неразборчивые звуки, доносящиеся из человеческого рта. Я навострила уши. Больше всего меня интриговало стенание. Похоже на кряхтенье, только без натуг.

Стоны издают не только в спальне. Я их слышала везде.

Мы постанываем от вкусной еды — иногда даже не успев ее попробовать. Сама недавно ночью с вожделением смаковала гамбургер. Мы стонем на массаже, когда массажистка находит ту самую точку. Издаем стон, сладко потягиваясь, и скромное «м-м-м», пригубив вкусный латте. Но почему?

Я спросила профессора антропологии Нью-Йоркского университета Джеймса Хайэма, изучающего человеческую коммуникацию, почему мы в подобных случаях ограничиваемся невнятными стонами вместо дара речи, который каким-то чудом развили в тысячелетних муках эволюции? Другими словами, почему приятные ощущения делают нас неандертальцами?

В ответ Хайэм рассказал о законе краткости. Он гласит, что чаще всего мы произносим короткие слова, а длинные редко. «Если каждое произнесенное "да" заменить на "сесквипедалианизм" [9], любая наша фраза потеряет смысл», — сказал он.

Кратчайшая и легчайшая форма коммуникации — это, конечно, просто звуки.

«Мне не надо говорить: "О да, вот здесь, хотя нет, чуть повыше", — объяснил Хайэм. — Можно просто молчать, а когда массажист дотронется до правильного места, промычать "м-м-м" — и всем все ясно».

Хайэм привел примерно двадцать восемь примеров в пользу стонов.

«Если мама приготовила вам лазанью, от которой вы застонали, — сказал ученый, — она сообразит, что стоит готовить ее почаще».

Вывод: хочешь повторения некоторого действия — сопровождай его низким рассеянным мычанием.

Поговорив с Хайэмом, я обсудила его теорию с подругой. В ходе разговора она пришла к выводу, что в сексе тоже применяет закон краткости. Для ее любовника стоны были чем-то вроде GPS-сигналов. Если она замолкает, он понимает, что сбился с пути. Следуя стонам, он приведет ее к желаемой цели. Короче говоря, они играют в «горячо или холодно» с ее гениталиями, только вместо «горячо» — копулятивная вокализация.

«И работает ведь!» — сказала она.

Значит, стон был не только раздутой физиологической реакцией или старомодным способом привлечь внимание, но также быстрейшим средством получить желаемое. Стоны, эта жиденькая каша из протертых гласных, оказались еще более могущественными, чем я представляла.

***

Еще один ключ к значению эротических звуков — понять, почему женщины имитируют их. Никогда не думала об этом прежде, но женщины ведь не тратили бы столько сил на эти аудиоспектакли, если звуки не обладали бы такой властью и влиянием.

Профессор психологии Университета Центрального Ланкашира Гейл Брюэр — соавтор исследования о фальшивых звуках при сексе. В этой сухой работе с выдающимся заглавием «Некоторые основания полагать, что копулятивная вокализация у женщин не является рефлекторным следствием оргазма» все опрошенные Брюэр женщины (71 респондентка) имитировали оргазм время от времени, 80 % женщин — в 50 % случаев.

«Они делают это весьма часто», — сказала Брюэр.

По ее словам, женщины имитируют оргазм по двум причинам.

Во-первых, они хотят, чтобы секс закончился. Позанимались и хватит. Обычно из-за того, что мало времени, устали, натерли кожу или просто надоело.

«Иногда секс сильно раздражает», — сказала Брюэр.

Прием работает вполне успешно. Поскольку стоны сигнализируют партнеру, что женщина испытала оргазм (которого обычно в ходе самого совокупления она не испытывает, потому что — давайте уже признаем это — клитор находится в двух часах езды от пункта проникновения), он с чистой совестью доводит дело до конца.

«Вокализацией, — сказала Брюэр, — женщины как бы говорят: "Все окей, можешь кончить теперь"».

Таким образом, как бы парадоксально это ни звучало, фальшивая эйфория — это вежливый способ сказать: «А ну свалил с меня быстро!»

Вторая причина — поднятие самооценки партнера. Томно вздохнуть — все равно что похлопать по спине или с одобрением поднять большой палец.

«Они убеждают мужчин, что удовлетворены, — объяснила Брюэр, — тем самым делая их увереннее в себе».

Если бы я только прочла об этом в юности! Я-то всегда верила, что мое немое каменное лицо побуждает любовника трахаться усерднее.

Исследователи утверждают, что мужчина с приподнятой самооценкой с большей вероятностью вернется за добавкой. А где добавка, там и десерт. Чем больше секса, тем больше шансов, что презерватив порвется и человеческий род будет продолжен. (В исследовании Брюэр это описано по-другому, но вывод тот же: чем чаще мужчина и женщина занимаются сексом, тем вероятнее, что они произведут потомство.) Готова поспорить, многие женщины стонут и даже не подозревают, что их пытаются обрюхатить собственные же голосовые связки.

Так или иначе, все эти новости вызвали у меня смешанные чувства. С одной стороны, страстные вздохи женщин были поддельными. С другой, стратегически гениальными: на протяжении веков женщины мастерски натаскивали свои связки, в конечном счете наделив их суперспособностью. Тем, кто имитирует оргазменные стоны, следовало бы выдавать супергеройские трико и плащ. Одним голосом женщина способна заставить мужчину влюбиться и/или эякулировать по команде.

Эволюционировали, похоже, не только звуки, но и стратегии их использования. Может быть, они заслуживают большего уважения? Скажем, называть их не «имитацией», а как-нибудь поблагороднее — «мистификацией».

Как ни назови, посыл исследования Брюэр ясен: стонут больше всего тогда, когда стонать особо не от чего.

***

У меня оставался последний вопрос — вероятно, самый важный. Теряю ли я что-нибудь, оставаясь молчаливой? Неужели посредством звуков не только коммуницируют, но и расширяют сексуальный опыт? Другими словами, не захочу ли я в восемьдесят лет, укладывая внуков спать, предупредить их, чтобы не совершали моих ошибок? «Дорогуши, лишь об одном жалею. Надо было бабушке трахаться погромче».

Я нашла экспертов, которые казались сведущими в этом вопросе. Нэн Уайз не сомневалась ни капли. Она была убеждена, что я упускаю самое интересное — и это научный факт. Нейроученая из Ратгерского университета, Уайз изучает женские оргазмы и по совместительству работает секс-терапевтом. Она рассказала о явлении, которое прозвала «связью горла и киски».

«Когда вы давитесь, скажем, делаете минет и давитесь, — сказала она, — иногда можно почувствовать, как сокращается влагалище».

Я такого не испытывала, но она заверила, что это распространенное явление. По ее словам, оно всем известно на курсах для рожениц, которых учат расслаблять горло для расслабления вагинального канала. «Все взаимосвязано, — сказала Уайз. — Если задействовать горло во время секса, новые ощущения могут быть самыми приятными».

«А разговоры на фоне секса? — спросила я. — И они помогают?»

Уайз ответила, что разговоры — совсем другое дело. Удовольствие от них возрастает далеко не всегда. «Бывают просто болтливые засранцы», — сказала она.

Затем я обратилась к Барбаре Карреллас — секс-тренеру и автору книги «Городская тантра», которая согласилась с Уайз. «Само собой, еще никто не умер от молчания при сексе, — заверила меня Карреллас, — но звуки многое добавляют к эротическим ощущениям». Она объяснила, что без стонов не получится дышать полной грудью, тогда как дыхание — ключевой компонент расширенного оргазмического опыта. «Секс целиком про энергию, а звуки влекут ее за собой, — сказала она. — Я утверждаю это с точки зрения физики, а не эзотерики какой-нибудь».

Я всегда считала, что должна издавать стоны только тогда, когда их уже невозможно сдержать. Только тогда они будут подлинными. Физические ощущения, полагала я, должны приводить к слуховым.

Уайз и Карреллас утверждали, что можно и даже нужно делать все наоборот. Порой именно вокализация может вызывать, дополнять и возбуждать физические реакции.

Я продолжала это обсуждать с бесчисленным количеством людей: учителями пения, инструкторами перинатальной йоги, целителями звуком, даосскими гуру и даже группой женщин, называвших себя сенсуалистками, которые проводили большую часть дня в оргазменном экстазе. Мнение было единодушным. Все без исключения нахваливали звуки секса. При этом рекомендовали их не для того, чтобы ублажить партнера или изобразить из себя развратную порнозвезду. Все они верили, что наш уникальный голос — каким бы он ни был у каждой — непременно обогатит получаемое удовольствие.

Донна Рид, учитель пения с двадцатилетним стажем, даже ударилась в метафизику: «Освобождая голос, вы освобождаете себя».

Реакция окружающих вынуждала согласиться: быть голосистой женщиной стоило того.

На протяжении нескольких дней я переваривала полученную информацию, столкнувшись с удивительными эмоциями. Хотя шумное поведение имело очевидные преимущества и было моей заветной целью с юных лет, я осознала, что занимаю правильное место в вокальном континууме. Я почувствовала себя тем маленьким человеком, который вынужден стоически отстаивать иной образ жизни, словно амиш. Как бы глупо ни смотрелись у амишей пучки волос под маленькими шапочками, они все равно будут носить их, потому что… черт подери, такие уж они ребята. Я даже задумалась, а не создать ли посвященный тихому сексу чат, чтобы поддержать молчунов со всего мира. Мы объединились бы и подали петицию, чтобы подобных нам тоже показывали в голливудских фильмах.

Но потом любопытство пересилило. Я решила заняться сексом как самка павиана.

***

Я предупредила Дэйва, что на этот раз все будет иначе, однако он явно оказался не готов к произошедшему той ночью. Он много смеялся. Я тоже смеялась. Было неловко. Я издавала такие же звуки, как Пи-Ви Херман, пытающийся прополоть гигантский огород зубочисткой [10]. Никто меня не предупредил, что для овладения своим эротическим голосом потребуется время — по-видимому, как и в любой другой форме искусства.

Разговаривая с Уайз, я спросила, отчего женщина может не издавать звуков. Сначала она предположила, что из-за скованности, но после добавила кое-что более ценное. «Возможно, она пытается сосредоточиться на своих ощущениях, — сказала она. — Таким образом она фокусируется на своем внутреннем мире, на происходящем с ней самой».

Это объяснение пришлось мне по нраву.

Когда люди слепнут, другие органы чувств компенсируют потерю зрения, скажем, наделяя человека способностью слышать ультразвуковые частоты подобно летучим мышам. Возможно, если в постели не голосить, то в мозгу останется место для развития сверхчувствительности вагины.

Не отрицаю, я малость зажатая. Не без этого. Я не пою в караоке и не выхожу на танцпол, пока не выпью. Я клоню к тому, что непременно продолжу звуковые эксперименты — честно, — но в глубине души навсегда останусь чемпионкой безмолвного секса.

5. Кап-кап-кап

На протяжении большей части взрослой жизни мне нередко встречались на улицах Нью-Йорка незнакомые люди, которые ни с того ни с сего спрашивали, как я побегала. Я растерянно озиралась — всего-то прошлась до почтового ящика или вышла пообедать, — пока не поняла, что они пялятся на стекающие у меня со лба капли пота, пытаясь найти им объяснение. Сдаюсь. Не объяснять же, что на самом деле я просто мерзкая.

«Да, отличная пробежка», — вру я.

За всю мою жизнь пот преподнес мне немало дискомфортных моментов. Взять хотя бы одно собеседование на работу: закончив в прекрасном расположении духа, я взглянула вниз и заметила пятна пота, которые были все это время под мышками. Будто я из рекламы бумажных полотенец, только вместо бумаги демонстрировалась впитывающая способность моей рубашки. Два круглых озерца сливались посреди моей груди в большое позорное пятно в форме сердечка.

После собеседования мне не перезвонили.

Свадьба тоже оказалась потным дельцем. Если большинство невест беспокоятся о диджеях и цветочных украшениях, меня на протяжении нескольких недель до торжества заботило, как не стать похожей в белом платье на победительницу конкурса мокрых маек. Для сухости я воспользовалась таким антиперспирантом, из-за которого у моего ребенка, если он когда-нибудь родится, будет одиннадцать пальцев.

Но оно того стоило!

Я навострилась прятаться за деревьями, просовывая руку с салфеткой через ворот блузки и вытирая пот между грудей, прежде чем кто-либо это заметит. Одеваясь, я всегда представляю, как будет наряд выглядеть с мокрыми пятнами. Поэтому ношу я в основном черное. Еще я известна вредоносной привычкой даже на жаре не снимать куртку — лишь бы никто не увидел, что творится под ней. Разумеется, в результате все становится только хуже. И, разумеется, жизнь меня ничему не учит. Но я хотя бы больше не пытаюсь высушить пятна пота сушилкой для рук в общественном туалете. Не делайте так никогда. Даже не смейте! Сушка моментально теряет смысл из-за раскаленного потока воздуха, от которого потеешь еще сильнее. Добавьте к этому стрессовое потоотделение от страха, что зайдет знакомый и застигнет вас в этой нелепой ситуации.

Могу еще долго перечислять курьезы, которые со мной случались, и способы маскировки следов пота. Но меня больше интересует, как пот стал такой большой проблемой. Почему в некоторых ситуациях потеть стыдно? Мы не можем не потеть — это не только нормально, но и необходимо для выживания, — так почему же мы тратим сообща 18 миллиардов долларов, притворяясь, что у нас нет пор? Я не ищу способ перестать потеть или преодолеть стыд, а просто хочу понять, почему нельзя потеть (где-то кроме спортзала или сауны) и чувствовать себя нормальной.

Я надеялась, что смогу найти ответ на этот вопрос, обратившись к Лиллиан Гласс, специалисту по поведению человека и языку тела. Она также выступает экспертом в судебных делах, оценивая поведение обвиняемых, и учит скрывать свои чувства. Тем, кто легко краснеет, она советует использовать тональный крем с зеленым оттенком, нейтрализующий румянец.

Меня интересовало ее мнение относительно того, что наш пот сообщает окружающим. Почему на барбекю этим летом я каждые полчаса бегала в туалет, меняя скомканную под мышками туалетную бумагу? Вместо того чтобы просто показать свой пот, я пропустила все самое интересное, а мои друзья наверняка решили, что у меня булимия или грудные импланты соскочили. Действительно ли существуют причины так бояться каких-то жалких мокрых пятен?

Перед телефонным звонком Гласс я задумалась, не раздуваю ли я все эти потные проблемы, будучи помешанной на сухости? Гласс, пожалуй, рассмеется и скажет: «Дорогуша, потеть так же естественно, как съедать по полкило мороженого одной в темной комнате. Переживай-ка лучше о чем-нибудь поважнее».

Но уже через минуту стало понятно, что разговор пойдет по-другому. Гласс — профессионал, привыкшая к застегнутой на все пуговки атмосфере судебного зала, — не могла скрыть отвращения. «Потеть мерзко», — сказала она. Она сделала паузу, после которой я ожидала продолжения, но его не последовало. Она просто хотела вонзить нож поглубже: «Да, омерзительно», — повторила она.

«Но почему?» — спросила я.

Она ответила, что в обществе, где принято скрывать эмоции, пот показывает окружающим, что с нами действительно происходит. Мы потеем, когда болеем, волнуемся или обманываем. Гласс понимает, что подсудимый врет или нервничает, если у него на верхней губе или на лбу выступают крошечные капельки пота. Еще пот может указывать на плохое здоровье, ожирение или лень. «Вы не хладнокровны, так сказать, — сказала она. — С вашим телом происходит что-то не то». Не говоря уже о том, что один только вид пота порождает страх скверного запаха: «У нас возникает биологическая реакция на биологическую реакцию потеющего».

«А если на улице просто жарко?» — спросила я. Мои потовые железы активизируются при малейшем потеплении. Это нечестно. Однако нет ничего плохого в том, чтобы потеть на солнце.

«Мокрое, потное лицо непривлекательно», — напирала Гласс.

Может, во всем виновато кино. Потными обычно изображают тех, кто отравился, вот-вот станет зомби или пойман с детской порнографией. Вы никогда не увидите инженю, щеголяющую парой потных пятен хохмы ради. В Голливуде хороший человек потеет только в спортзале или во время сумасшедшего секса (что запутывает, поскольку в зависимости от ситуации одну и ту же безликую и безобидную жидкость ассоциируют то со стыдом и позором, то с энергичностью и эротикой). Такая парадигма не позволяет потливым быть одновременно хладнокровными и в то же время жаркими ребятами.

Гласс продолжала объяснять, как исправить положение. «Вы должны маскировать или контролировать это — того, кто смотрит на вас, пот может отталкивать».

Я не хотела этому верить, но знала, что в ее словах есть правда. Стоило мне появиться на вечеринке с капельками пота на висках и влажными следами под грудью, как люди начинали смотреть на меня с таким беспокойством и смущением, будто застали за совокуплением с антилопой.

«Есть много всяких способов!» — сказала Гласс, посоветовав прикладывать лед к запястьям и припудривать лицо.

Исследования агентства Harris Interactive показали, что примерно половина опрошенных стесняется вспотеть на публике больше, чем оказаться с расстегнутой ширинкой или испортить воздух.

«Что-то во мне требует толерантного отношения к поту», — наконец призналась я.

«Хотела бы я сказать, что мы примем вас такой…» — ответила она.

Может ли фраза начинаться более тревожно?

«…но это невозможно». Она повторила, что пот делает людей непривлекательными и даже знаменитостей осуждают, если застают вспотевшими. «Люди не должны быть мокрыми, мы же не рыбы».

«Не рыбы», — отозвалась я эхом.

«Простите, что не могу сказать ничего более обнадеживающего», — сказала Гласс.

***

Должна была быть более эффективная или хотя бы более дипломатичная точка зрения на пот. Гласс явно не сострадала потным зверькам. Я решила сделать шаг назад и для начала побольше узнать об этой сеющей разногласия жидкости. Была ли хоть одна физиологическая причина, которая объяснила бы ее скандальную репутацию?

Найджел Тэйлор, профессор Университета Вуллонгонг в Австралии, который страстно увлечен человеческой терморегуляцией, согласился со мной поговорить. Cвои глубокие познания он применяет к таким практическим проблемам, как вычисление того, сколько солдаты могут находиться в бою при полном обмундировании без риска получить тепловой удар.

Он изложил мне основы потоотделения, в которых не было ничего, что заставило бы считать потливых изгоями общества. У нас есть терморецепторы по всему телу — в том числе на груди и вдоль позвоночника, — которые посылают сигналы в гипоталамус. Когда мы занимаемся спортом или выходим на улицу знойным летним днем, терморецепторы шлют важный сигнал. «Они говорят: „Черт, становится жарко, сделай с этим что-нибудь!“» — пояснил Тэйлор.

Тогда кровеносные сосуды расширяются и cтановятся ближе к поверхности кожи, запуская процесс отдачи тепла. Если после этого нам все еще слишком жарко, мы начинаем потеть.

Далее Тэйлор объяснил, что у нас есть два типа потовых желез: апокриновые и эккриновые. Апокриновые железы, бóльшая часть которых находится под мышками и в паху, начинают работать в моменты стресса — скажем, когда в аптеке отсчитываешь деньги без сдачи за лубрикант, а на тебя пялится вся очередь. Эти железы производят вязкий, маслянистый и мутноватый пот. Этот пот служит пищей для бактерией, оставляющих неприятный запах (идеально дополняющий стрессовые ситуации!). В свою очередь, расположенные по всему телу эккриновые железы — их миллионы миллионов — выделяют всего-навсего воду с натрием.

В идеальном мире пот не оставлял бы следов: его выделялось бы ровно столько, сколько может сразу испариться с кожи (именно этот процесс нас охлаждает). Однако у многих организм работает не так. Влага, которую мы видим на поверхности кожи, — это излишек. Все равно что антифриз для автомобиля, выплеснутый из бутылки на землю. По словам Тэйлора, толку от этой влаги никакого, разве что ставить нас в неудобное положение. Но можно посмотреть на это и под другим углом: наши тела не останавливаются на достигнутом. Мы абсолютные чемпионы по самоохлаждению.

Кроме того, лучше больше, чем меньше, не так ли?

«Что с нами произошло бы, если бы мы вообще не потели?»

«Если бы вы не могли избавляться от тепла, — ответил Тэйлор, — то умерли от гипертермии через двадцать минут».

Гипертермия, как следует из названия, является противоположностью гипотермии. Она наступает, когда температура тела становится слишком высокой. Это приводит к разрушению тканей и отказу органов. «Когда доходит до этого, то все, — сказал Тэйлор. — Нам крышка».

Такой ответ мне понравился. Пот имеет значение; он словно бьющееся сердце нашей кожи. Без него немыслима жизнь.

***

Тэйлор объяснил, что потеть не только абсолютно нормально, но и необходимо. Так отчего же эта жидкость вызывает такие токсичные ассоциации? Я решила заглянуть в прошлое. Наверняка что-то случилось в истории пота, после чего он превратился из невзрачного парня в злодея. Я чувствовала себя психотерапевтом, который пытается понять, почему его пациенту нравится расчленять крыс. Что-то случилось в годы формирования его личности, но что?

Некоторое время спустя, листая старые медицинские журналы и исследования, я узнала о немецком историке медицины и враче Михаэле Штольберге, который больше года изучал отношение наших предков к поту.

«Я был удивлен, — сказал он мне позже. — Когда я заинтересовался этим, не было практически ни одного исследования по истории пота. Ни одного!»

Еще Штольберга интересовала уроскопия — определение болезни по цвету, запаху и вкусу мочи (он даже написал об этом книгу). «В XVII веке делали такие красивые и детальные изображения мочи, — поведал он. — Посмотрите обязательно. Там так цвета преломляются. Просто чудо!» Официально заявляю: Штольберг превзошел меня в любви ко всякой дряни.

Чтобы составить внятную картину восприятия пота в прошлом, Штольберг переводил старые учебники, медицинские записи на латыни и письма людей, размышлявших о своей потной участи.

Сфокусировавшись на периоде между 1500 и 1800 годами, он обнаружил, что тогда пот представлял для людей опасную уловку-22. «С одной стороны, — сказал Штольберг, — потеть считалось правильным. Особенно для очистки организма — своего рода дезинфекция. С другой — пот считался чем-то отталкивающим. Люди боялись, что от этой субстанции, даже в виде испарений, окружающим станет плохо».

«Вот так дилемма», — сказала я.

«Не то слово», — согласился Штольберг.

Иными словами, для поддержания здоровья следовало потеть, но контактировать с чужим потом было так же опасно, как с голодной взбесившейся львицей (окей, не настолько опасно, но все же).

Штольберг рассказал, что в те времена и врачи, и простые люди думали, что закупорка потовых желез — одна из главных причин болезней и смертей. Он проиллюстрировал это историей из своей книги 2012 года «Пот: научные сведения и популярные взгляды, 1500–1800». Один мужчина в XVIII веке очень мучился от потливых ног, поэтому стал смазывать их жиром перед выходом на улицу. Пота стало меньше, но практически сразу он стал терять зрение. «Это трактовали так, — сказал Штольберг, — вредоносная жидкость, которая раньше выходила из пор на ногах, теперь стала подниматься к глазам!»

За двести лет до этого случая человек по имени Ахатиус Троцберг обратился к врачу с жалобами на боль в животе и конечностях. Он списывал происходящее на то, что постоянный поток пота с его ног и ступней недавно сократился до нескольких капель. Для бедного Ахатиуса это означало, что вредные вещества не выводятся из организма, из-за чего тело взбунтовалось.

Если бы только Ахатиус был прав и пот действительно выводил все токсины из организма! Тогда со своим потоотделением я дожила бы до 145 лет.

Люди так боялись препятствовать потению, что даже не пользовались холодной водой, чтобы та не закупорила поры, остановив потоотделение и вызвав болезнь. Рождались такие заблуждения просто. Одна из главных причин в том, что врачи наблюдали, как пациенты идут на поправку после того, как тщательно пропотели. Вместо того чтобы определить настоящую причину (что жар идет на спад), они думали, что сам пот выводит болезнь из тела.

Тут Штольберг сказал поразительную вещь: «Забавно, но люди до сих пор верят, что пот очищает тело и выводит токсины, хотя этому нет никаких научных подтверждений».

Мне бы тоже показалось это забавным, если бы я не осознала, что вхожу в число тех, о ком говорит Штольберг. «Пот не очищает? — спросила я. — Как так?»

Я, конечно, не боялась заболеть и умереть от того, что не буду истекать потом из каждой поры, и все же не раз отправлялась в сауну, чтобы хорошенько пропотеть с похмелья. А еще фанатично ходила целый год на бикрам-йогу [11] и могла поклясться, что ощущала себя освободившейся от токсинов и посвежевшей, снимая после упражнений пропитанную потом одежду. (К тому же мне нравилось находиться в компании, где изгоями считались сухие люди.) Я посещала йогу бесплатно, взамен стирая мокрые полотенца, которые оставляли после себя платежеспособные клиенты. Это было самое отвратительное занятие в моей жизни — даже на фоне того, что однажды я помогала подружке выдавить прыщ на попе.

«Разумеется, пот не очищает тело», — со смехом сказал Штольберг.

Это было для меня таким откровением, что я решила дополнительно проверить очевидный для Штольберга факт. Главным оправданием обращения к другим экспертам служило то, что все мои друзья — неглупые в общем-то люди, которые самостоятельно заправляли кровать, закончили университет и так далее, — тоже были уверены, что пот очищает.

«Да ты гонишь», — сказала моя подруга, услышав, что горячая йога приводит разве что к обезвоживанию.

Кого бы я ни спрашивала — дерматологов, терапевтов или физиологов, — все усмехались и вторили друг другу. «Пот может содержать следы чего-нибудь вроде чеснока, — сказал Дэвид Паризер, дерматолог из Международного общества гипергидроза, — но токсины выводятся с мочой и калом. Детоксикация происходит в печени». Его тон был достаточно снисходительным, чтобы пристыдить целую свору банкиров с Уолл-стрит.

Если уж этот миф прошел сквозь века, то, возможно, в более неявной форме сохранилось и старое поверье, что пот грязный и заразный?

Но что действительно привело к великой стигматизации потливых в начале XX века, так это реклама! Точнее говоря, реклама только что изобретенных антиперспирантов.

Не буду вдаваться в подробности, потому что здесь работает тот же принцип, что и в случае изобретения (и последующей рекламы) бритвенных станков, обещавших женщинам спасение и сексуальность путем полного уничтожения волос. Как правило, рекламщики любят создавать поводы для комплексов — особенно когда речь заходит о теле, — чтобы затем беспощадно эксплуатировать их. Женские потные подмышки первыми оказались под угрозой, в то время как мужские считались нормой еще несколько десятилетий. Потный мужчина — это мужественно. Мокрые подмышки свидетельствуют, как усердно он пахал в полях. Женский же пот стал кошмарным ежедневным преступлением.

Поначалу женщины не поддавались и не особо-то стремились закупоривать свои потовые железы. Они по-прежнему верили, что закупорка наносит ущерб организму, но рекламщики в начале 1900-х были не промах и повысили ставки. Они не только проводили ликбез («Не бойтесь остановить раздражающее потоотделение на ограниченных участках тела», — гласит рекламное объявление той эпохи), но еще и внушали, что потеть стыдно и вредно для сексуальной жизни. По всей видимости, они преуспели, поскольку мне знакомы оба этих чувства.

Я уже рассказывала вам, как потная девушка пришла в бар на свидание с парнем, с которым познакомилась в интернете? Нет? Ну и хорошо. Это уйдет со мной в могилу.

В рекламе популярных антиперспирантов Mum и Odo-ro-no [12] показывали такие грустные сцены, как разодетая девица с понурым лицом, которой некуда пойти, потому что у нее воняют подмышки. Реклама сопровождалась заявлением: «Ты такая красавица и умница, Мэри. Но полная глупышка, когда дело касается тебя самой. Ты произвела хорошее впечатление на нескольких мужчин. Но было только первое свидание… и всё. ПРОСНИСЬ, МЭРИ!»

Таких рекламных роликов выходили десятки — вот еще одно сокровище для примера:

«Если вы думаете, что мало потеете, понюхайте рукав своего платья, когда будете раздеваться вечером. Оно не постесняется сообщить, что вы — не исключение из правил. Наконец-то вы поймете, почему романтика проходит мимо вас!»

Сотню лет нам внушали, какие мы мерзкие, и мы в результате приняли это. Потеть теперь настолько нежелательно (если вы только не выходите в леггинсах и спортивном лифчике Lululemon из центра сайклинга SoulCycle [13] и не постите в инстаграм селфи с хэштегом #soulsweat), что вспотевшие вынуждены искать оправдание.

Ответ «Простите, просто я супермерзкая» иногда прокатывает. Не благодарите.

Пот официально стал чем-то большим, чем просто функция организма. Это еще одна проблема, которую необходимо решить. Я в этом сама убедилась, когда поговорила с Майклом Бриэром, владельцем Kleinert's — компании, продающей «средства от пота и запаха» с 1869 года. Они производят прокладки для гиперактивных подмышек (выглядят как одноразовые подгузники) и покрытые хлоридом алюминия тампоны, останавливающие потоотделение на целых семь дней. Я подумала, что будет полезно услышать точку зрения человека, который сделал бизнес на борьбе с потом.

«Мне не стыдно признаться, чем я занимаюсь, — ответил он. — Я чувствую, что приношу пользу обществу. Ведь я помогаю таким, как вы, — что же в этом плохого? Я же не убийца».

Вероятно, я, сама того не желая, поставила его в оборонительную позицию. Я не могла с этим ничего поделать — Бриэр казался мне невольным злодеем. Он способствовал тому, чтобы изгнание пота из нашей повседневной жизни стало нормой. Это из-за него все владельцы потовых желез обязаны теперь быть сухими.

«Вы убийца пота», — сказала я.

«Окей, можно, конечно, и так сказать».

Я поинтересовалась о потребителях его товаров.

«Откуда такой спрос? — спросил Бриэр. — Потому что налицо проблема. Откуда проблема? Потому что нас такими создал Бог».

Если даже Бог есть (предположим на секундочку), сомневаюсь, что Всевышний сотворил нечто ради того, чтобы людишки боролись с этим при помощи химических соединений и хлопковых подкладок.

***

Оценить пот по достоинству (которого он, по-моему, заслуживает) можно было только вернувшись к истокам. Требовалось поместить пот в изначальный контекст — задолго до рекламы антиперспирантов и целителей Ренессанса. Следовало продемонстрировать пот невинным и уязвимым, в первозданном виде и свободным от ярлыков. Я позвонила Дэниэлу Либерману, палеоантропологу и главному специалисту по поту Гарвардского университета. Всю свою карьеру он посвятил вопросу, почему наше тело работает так, как оно работает.

Я начала с простейшего вопроса: «Почему мы начали потеть?»

Либерман объяснил, что млекопитающие потели на протяжении миллионов лет, но в основном потели только лапы. «Когда мы нервничаем, у нас тоже потеют ладони, — сказал он. — Это часть унаследованного нами навыка спасаться».

Влажные лапы обеспечивали необходимое сцепление, позволявшее животному, которое вот-вот станет чьим-то кормом, вскарабкаться на дерево или скалу. «Представьте, как вы слюнявите палец, чтобы перелистнуть страницу», — объяснил он механику.

Эти познания сподвигли меня выбрать другое место, куда я отправилась бы, если умела путешествовать во времени. Раньше я мечтала попасть на концерт Майкла Джексона в рамках Victory Tour [14], но теперь хотела бы вернуться во времена, когда потные ладошки были отличительным знаком победителя. Сегодня в них нет ничего крутого. Пожимая кому-нибудь руку, я притворяюсь, что только вышла из туалета и забочусь об окружающей среде. «Ненавижу переводить бумажные полотенца», — говорю я, пока моя жертва пытается незаметно вытереть руку о штаны. Три миллиона лет назад никто не испытывал бы омерзения — меня считали бы героем, чудом спасшимся от смерти.

Либерман рассказал, что такой тип потоотделения — связанный с влажными ладонями — изначально не был связан с терморегуляцией.

«То есть из-за стресса мы начали потеть прежде, чем для охлаждения?» — спросила я.

«За много-много-много миллионов лет до этого», — сказал он.

Так вот почему я так феноменально потею при стрессе. Когда приходится выступать на публике, на мне даже толстовка промокает насквозь.

Давным-давно, чтобы охладиться, мы часто и тяжело дышали, как собаки и обезьяны. Но в какой-то момент (сложно сказать, когда именно) наш внутренний кондиционер перестроился: мы перестали пыхтеть, избавились от шерсти и начали потеть по полной.

Либерман потратил много лет, выясняя, почему это произошло, — вероятно, столько же, сколько я училась прятать пятна пота на джинсовой рубашке. К счастью, он достиг большего успеха. В то время как у меня до сих пор висят две такие новенькие рубашки, с которых я даже ценник не срезала, у Либермана появились две рабочие гипотезы.

Согласно первой, научившись прямохождению — на двух конечностях вместо четырех, — мы стали гораздо медленнее. «На открытых пространствах стало опасно, — сказал он. — Там мы были уязвимыми». Чтобы выжить, мы выработали способность потеть, благодаря которой искали пропитание тогда, когда другие животные не могли. «Львы, гиены и другие хищники, которые любили убивать наших предков, не могут долго охотиться на жаре», — сказал он. Иными словами, потение обеспечило нас особой нишей. Мы спокойно выходили на кормежку в полдень, пока хищники с высунутыми языками прятались от жары.

Вторая гипотеза конкретнее: терморегуляторное потоотделение возникло два миллиона лет назад, когда мы начали много бегать. «При беге генерируется гораздо больше тепла, — сказал он, — поэтому потребовалась способность избавляться от тепла более эффективно».

Потение позволило бегать на длинные дистанции в жару (уникальный навык, свойственный лишь некоторым видам — например, лошадям), благодаря чему наши первобытные предки в Африке освоили так называемую охоту настойчивостью (умение настолько значимое, что среди антропологов в ходу аббревиатура ОН, будто речь об известном рэпере или наркотике, под которым люди обгладывают свои щеки). В ходе такой охоты во время самых жарких часов пещерные люди выслеживали крупных кровожадных зверей и принимались за ними гнаться. Животные эти, хоть и сильные, не умели часто дышать и бежать одновременно, поэтому не охлаждались на бегу. Зато мы — хрупкие, костлявые и потные мешки с мясом — загоняли их до смерти. Перегревшись, они попадали прямиком на наш обеденный стол.

Либерман продолжал растолковывать, но я уже не слушала. Вот оно что! Потение, как он заметил, было серьезным шагом вперед для человечества. Благодаря поту мы стали охотиться на крупных животных — а значит, регулярно есть мясо. Как следствие, наши зубы и желудок уменьшились, а мозг увеличился. Если бы не пот — не писать мне сейчас этих строк. Корячилась бы в каких-нибудь зарослях, замотанная в крысиный хвостик вместо стрингов, и грызла коренья со своим пещерным возлюбленным по имени Оог.

«Ясно, — сказала я. — Без пота мы не стали бы разумными социальными животными, какими являемся сегодня».

Я упивалась своим открытием, поджав губы и гордо покачивая головой. Если бы у человечества был флаг, на нем стоило бы изобразить лицо, с которого градом льет пот.

Однако Либерман, как я вскоре поняла, не из тех, кто ценит этот успех. С моим выводом он не согласился. «Пот помог нам стать теми, кто мы есть, — сказал он, — но становиться такими было не обязательно».

«Раз не такими, то какими?»

«Эволюционировали бы не так, — сказал он, — а как-нибудь иначе».

«Но это были бы уже не мы, верно?»

«Мы. Но другие мы».

Может, он имел в виду, что у нас в спинах проросли бы воздуховоды или на плечах появились бы вентиляторы с пятью скоростями. Так или иначе, этого не случилось. Мы потеем — и я наконец вижу весь контекст. «В пятнах пота нет ничего отвратительного, — сказала я, пытаясь убедить Либермана, — это наследие прошлого».

Явиться на встречу в свежей блузке, покрытой потными разводами, и с испариной на верхней губе — это демонстрация стойкости человеческого вида и дара природы, связывающего нас с доисторическими предками. Увидев взмыленную женщину, следует преклониться перед ее блестящим ликом — этот потный блеск обеспечил нам стейки, пуховые матрасы и даже интернет.

«В нашем теле столько составных элементов, что называть какой-то один причиной того, что мы стали теми, кем стали, довольно поверхностно», — сказал Либерман.

«Но…»

«Оставались бы мы собой, если бы у нас не было ног? Речи? Навыков готовки?» По его словам, в эволюции все взаимосвязано, поэтому нельзя останавливаться лишь на одной детали. «Это крайне опрометчивый подход», — сказал он.

Этот гарвардский профессор, порицавший меня за недостаток критического мышления, заставил мои закупоренные поры источать влагу. К концу телефонного разговора у меня хватило бы сцепления, чтобы стремглав взобраться на пальму. Будет нелегко провести ребрендинг пота как повода для радости и гордости нашего вида, если меня не поддерживает даже Либерман.

Я не сдавалась и продолжала упорно размышлять о поте — так упорно, что в результате увидела брешь в своих доводах. Я убеждала собеседников воздать должное потению, однако сама, если честно, недолюбливала, когда кто-нибудь на глазах у всех обливается потом. Мне вспомнилось, как я однажды обедала в аэропорте Мехико. У официанта в ресторанчике Chili чрезвычайно потел лоб. Я даже забеспокоилась: вдруг он сейчас умрет от инфаркта или накапает прямо мне в тарелку? И то и другое звучало так себе. Так что после всех этих призывов принять пот я была немногим лучше сенатора-гомофоба, который втайне трахается со своим помощником, — то есть абсолютным лицемером. Имело ли мое отвращение более глубокие корни? Виновата ли только боязнь запаха и неприятных коннотаций пота (связанных с болезнями, ленью, враньем), которые отталкивают людей? Или все не так просто?

Для ответа пришлось перейти от естественно-научной стороны вопроса к гуманитарной. Я связалась с социальным психологом Джейми Голденберг — профессором Южно-Флоридского университета. Ее исследования посвящены отношению людей к собственным и чужим телесным функциям: сексу, дефекации, поту, менструации и рвоте — всему, что мы любим.

«Почему, на ваш взгляд, мы тратим столько денег и времени в попытках замаскировать пот?» — спросила я.

В ответ Голденберг поведала о теории управления страхом смерти, объясняющей, как люди преодолевают (как правило, бессознательно) экзистенциальные страхи. Она отослала к Эрнесту Беккеру — философу, который был родоначальником этого подхода. «Его самая известная фраза: „Мы боги с анусами“», — процитировала ученая.

Прелестная цитата. Даже удивительно, что ее не печатают курсивом на поздравительных открытках.

«Мы хотим быть богами, — пояснила она, — и отводим себе особую роль, дистанцируясь от всех прочих тварей, но анус постоянно напоминает нам о нашей тварности и неминуемой смерти».

Это было мне по душе, так как анус вечно подводил меня (об этом ниже), но я не очень понимала, какое это имеет отношение к моему вопросу. «Как это связано с нашим постоянным притворством, что мы не потные звери?» — спросила я.

«Напрямую, — ответила она. — Видите ли, мы попросту не хотим быть зверями».

Она объяснила, что наиболее «звериные» части тела — сопливые носы, гнойные фурункулы, молочные железы — часто на уровне подсознания напоминают, что у нас, как и любого другого создания, есть свой срок годности.

«Поэтому мы тратим кучу сил на свой внешний вид, придавая ему менее звериные черты, — сказала она, приведя в пример макияж, одежду, татуировки, духи и даже простое причесывание. — Так мы прячемся от тревоги, порожденной осознанием своей смертности».

Теория Голденберг звучала убедительно, но у меня оставались сомнения. «Окей, а как убедиться, что нами двигает экзистенциальный ангст, а не навязчивые рекламные кампании?»

«Отчего, вы думали, люди так восприимчивы к подобной рекламе? — ответила она. — Потому что реклама обращается к нашим базовым страхам и потребности в самоуважении. Она напоминает о телесных изъянах, главный из которых — смертность».

По совпадению я тоже всегда считала смерть существенным изъяном. И тут до меня дошло, почему пот так всех смущает. Мы живем в мире, где стремимся контролировать все подряд, но пот не поддается контролю. Он показывает, что не мы распоряжаемся телом, а тело распоряжается нами: с каждой каплей мы все больше понимаем, что представляем собой ходячую бомбу замедленного действия.

Чтобы копнуть еще чуть глубже, я поговорила с другим ученым — Шелдоном Соломоном, автором книги «Червь в сердцевине: роль смерти в жизни» и профессором психологии колледжа Скидмор. Я искала благосклонного отношения к поту, но, узнав причины нашего отвращения к собственным порам, задумалась, чем обернутся отказ от притворства и принятие в себе животного, которым мы и являемся?

«Стало бы лучше, если бы мы не шарахались от пота — и от своей смертности тоже?» — спросила я.

«И да и нет, — ответил психолог. — Уверен, мы бы только выиграли от осознания, что превратили приятный внешний вид и запах в свой фетиш».

Мы сошлись на том (будучи весьма потливыми), что нам гораздо легче жилось бы, если бы общество не требовало от нас сухости, особенно в душные жаркие дни.

«С другой стороны, — сказал он, — вряд ли нам пойдет на пользу, если мы целыми днями станем думать: „Боже мой, я дышащий и испражняющийся кусок гниющего мяса“».

***

Несколько дней спустя у себя на кухне, машинально меняя местами магнитики на холодильнике, я пыталась извлечь вывод из всего услышанного. Полученные знания окончательно превратили содержимое моей головы в кашу, поэтому я решила обратиться к Дэйву.

Когда я ворвалась в комнату, мой бедный муж сидел за рабочим столом. Он крутанулся на вращающемся стуле и спросил: «Это может подождать?»

Проигнорировав вопрос, я плюхнулась рядом. «Проблема в поте».

Дэйв в курсе моей потливости и того, что на фоне попыток понять и принять ее (даже отказываясь пользоваться антиперспирантом) я все равно выхожу из себя и смущаюсь, вспотев на людях. Это крайне противоречивое состояние, которого я никому не пожелаю.

«Меня бесит, что мы должны скрывать что-то естественное», — сказала я, усаживаясь поудобнее. Мне пришла на ум психолог Голденберг, с которой я недавно поговорила. «С другой стороны, скрывая пот, мы перестаем страшиться грядущей смерти». Еще через секунду: «А ты знал, что пот не выводит токсины?»

«Давай, изливай душу», — сказал Дэйв.

«При этом я согласна, что иногда смотреть на вспотевшего человека неприятно, — сказала я. — Помнишь того официанта в Мехико?»

Он кивнул.

«Но реклама-то заставляет нас постоянно чувствовать себя дерьмом из-за вещей, которые совершенно нормальны». Любопытно, если рекламщики запустят кампанию против зевоты, как скоро мы побежим покупать специальные маски, чтобы спрятать этот безусловный рефлекс?

«В то же время пот восхитителен. Это из-за него мы научились ловить крупных зверей, — сказала я. — И за компьютером ты сейчас работаешь тоже благодаря нему».

Дэйв взглянул на компьютер и почесал висок. Потом чуть наклонился ко мне. И заявил, что для него все гораздо проще. «Не думаю, что общество принуждает нас к чему-то, — сказал он. — Я бы не так это называл. Просто люди возлагают ожидания на других — и это улучшает жизнь всем».

Я слушала Дэйва со скепсисом. Сдавалось мне, сейчас он все сведет к дипломатии.

«Скажем, мы не даем людям срать в автобусах, — сказал он, — потому что никто не хочет ехать рядом с кучей дерьма».

Вот такая дипломатия.

«С потом то же самое», — сказал Дэйв.

«Как с дерьмом в автобусе?»

«Именно», — ответил он. И заключил, что никто не хочет нюхать чужие подмышки.

В этот самый момент я поняла, что, вероятно, никогда не перестану чувствовать себя странно при потении, потому что пот — это и правда странно. Полупрозрачная жидкость, которая возникает сама по себе, имеет целый ворох объяснений и не только служит телесной функцией, но позволяет понять (или недопонять) душевное состояние. Пот мерзкий, сексуальный, желанный, ненавистный и жизненно важный одновременно.

А еще, как оказалось, похожий на кучу дерьма в автобусе.

Я хотела узнать больше о крошечных существах, которые питаются нашим потом и гнездятся у нас в подмышках, для чего обратилась к Доктору Подмышке — под этим прозвищем известен в профессиональных кругах ученый Крис Каллеварт. Почти все свое рабочее время он посвящает подмышечным бактериям. Поскольку именно из-за них наша невинная секреция воняет, он еще и в авангарде исследований мерзкой вони. Его научная цель так же благородна, как колонизация Марса, продление жизни и создание возобновляемых источников энергии: «Я хочу решить проблему запаха тела».

Доктор Подмышка занимается этим недолго, но уже открыл немало потрясающих фактов. Стафилококки и коринебактерии — основные штаммы, населяющие наши подмышки. От стафилококков запах помягче, тогда как коринебактерии могут вынудить владельца ближайшего непритязательного носа мечтать о прищепке. Это лишь основы, но уже отсюда Доктор Подмышка разглядел один из четырех краеугольных камней женского превосходства. С точки зрения науки женщины воняют меньше, чем мужчины (на меня это правило, судя по всему, не распространяется: я воняю как оставленный на неделю в заросшем плесенью подвале грязный носок — но только из правой подмышки и после чашечки кофе). Это объясняется тем, что женские подмышки преимущественно населяют стафилококки. Мужчины, у которых кожа толще, а секреция жирнее, привлекают более мерзких коринебактерий, нуждающихся в сытной жирной диете. Они как борцы сумо — не столько в плане внешности, сколько аппетита — подмышечного царства бактерий.

Еще Доктор Подмышка изучал эффект дезодорантов и антиперспирантов. Они не вызывают болезнь Альцгеймера (как многие считают), но в некоторых случаях могут сделать запах еще ужаснее. Он установил, что регулярное применение спреев безвредно, тогда как эпизодическое может увеличить разнообразие бактерий. Звучит не так уж плохо, пока одна из новоприбывших пород не окажется причиной ужасного смрада. Кроме того, антиперспиранты убивают большинство нормально пахнущих бактерий, оставляя вонючкам больше простора, чтобы плодиться и размножаться. Вывод Доктора: «Если под мышками пахнет слабо, — предупреждает он, — лучше не вмешиваться в их работу». В будущем, надеется Доктор Подмышка, дезодоранты и антиперспиранты будут специализированы только против дурнопахнущих бактерий, а не против всех подряд. «Мы научимся направлять микробиом в нужную нам сторону», — пояснил он.

Здесь уже не до шуток. Как он объяснил, обычно микробиом подмышек стабилен — стойкие бактерии отражают любые внешние угрозы, — но в некоторых случаях баланс нарушается (в том числе во время болезней, беременности, гормональной терапии, отпуска и госпитализации), из-за чего легче подцепить чужие бактерии с их особенной подмышечной вонью. Скажу еще раз, потому что сама просила повторить это трижды: да, научно подтверждено, что вы можете перенять чей-то чужой телесный запах. Кошмар!

«Это не так уж и просто, — попытался успокоить меня собеседник, — но безусловно может случиться».

У этой жуткой угрозы есть и обратная сторона. Если можно подцепить неприятный запах, то гипотетически хороший тоже. Для помощи тем, кто источает такое зловоние, что стыдится выйти из дома (а их, сказал он, весьма немало), Доктор Подмышка стал экспериментировать с трансплантацией бактерий. Как пересадка сердца, только никому не надо умирать и крови нет. Донор воздерживается от мытья подмышек четыре дня, чтобы обеспечить изобилие фауны для сбора. Реципиент тем временем ежедневно моется моющим средством с антибиотиком. «Потом проводим трансплантацию», — пояснил он.

Мне понравилось его фото в операционной. На нем хирургический халат, маска и перчатки. На медицинском столе виднеется одинокая подмышка. Вместо скальпеля в руках у ученого ватная палочка, которой он с величайшим тщанием наносит мазок — словно мама, дезинфицирующая перекисью ссадину на локте у дочки. Он провел 19 трансплантаций с разной степенью успешности. «Мы отмечали улучшения, — сказал он, добавив, что некоторые пациенты благоухают по сей день. — Но многому еще предстоит научиться».

Продолжая работу по искоренению запаха — за что рано или поздно получит Нобелевскую премию мира, — он советует воздерживаться от осуждения чьих бы то ни было подмышек. «Если от васа пахнет, — приободрил он, — помните: это не ваша вина, а бактерий».

6. Чашечка моя пуста

Недавно душным сентябрьским днем я выдергивала в ванной волосы на сосках. Обсуждая волоски на сосках с подругами, я обычно говорю, что у меня их очень много, целых четыре. На самом деле их примерно двадцать три, но я округляю. Ну вот, стояла я с пинцетом минуты две… ладно, десять. Надо было навести на груди лоск: я готовилась к своему первому городскому топлесс-велопробегу. Сотни жительниц Нью-Йорка собирались выступить за равенство грудей. По их мнению, грудь не является сексуальным объектом, который существует лишь для того, чтобы на него пялились мужчины. Нет, правильнее считать груди пятой и шестой конечностями, которые чертовски долго прятались в чашечках синтетических бюстгальтеров. Они тоже заслуживают, как и мужские соски, ощутить нежное прикосновение душного городского воздуха, благоухающего автомобильными выхлопами.

Теория такова: если показать достаточному количеству людей женскую грудь, она перестанет возбуждать. Мы будем десенсибилизированы [15]. А она — нормализована. В жаркий день топлесс заменит топик. Кормление грудью заменит детям печеньки. Сиськи, к горю или радости, станут такими же эротичными, как локти. Окей, скорее всего, они останутся довольно сексуальными, но хотя бы не будут вызывать у прохожих ажиотаж.

Груди, во всем их упругом (обвисшем, подпрыгивающем, нужное подчеркнуть) великолепии, до сих пор остаются табуированной темой, поэтому участвовать в чем-то подобном было страшновато. Две недели я провела, колеблясь между «ни за что» и «скорее нет». Во-первых, я довольно плоскогрудая и подозревала, что все, кто осознанно решит показаться на публике топлесс, обладают приличных размеров сиськами. Я чувствовала себя так, будто собираюсь в растянутой рекламной майке на мероприятие, где все в вечерних платьях. Во-вторых, меня пугали возможные последствия. Что, если я сменю профессию? Например, пойду в политику. Решу баллотироваться на важный пост, предлагая всем желающим бесплатную медицину и еженедельные вечеринки с пиццей, а оппоненты возьмут и обнародуют фотографию моих голых сисек, нависших над велосипедом. Конец политической карьере. Если тело прикрыто тканью, пусть даже миллиметровой толщины, человека почему-то считают честным, достойным, уважаемым и глубокомысленным. Убрала кусочек ткани — уже потаскуха.

Вместо того чтобы занять один из главных постов в правительстве, я буду продавать мороженое на сельских ярмарках и срывать вялые аплодисменты на цирковой арене.

Может, я просто драматизирую? Мы же открытое прогрессивное общество, правда? Никому дела нет до голой груди, тем более в Нью-Йорке. Я однажды видела, как мужчина на платформе метро снял штаны и наложил в пустой стаканчик из «Старбакса». Никто из окружающих и глазом не моргнул.

Я спросила Мэгги, мою подружку крайне либеральных (и бодипозитивных) взглядов, пойдет ли она со мной на велопробег.

«Нет, — сказала она, — все подумают, что я извращенка».

Она не против побыть извращенкой, но понимает: когда другие считают тебя извращенкой — это совсем другое. Репутация извращенки может навредить ее карьере подающего надежды мастера акупунктуры. Понятно же, что никого нельзя вылечить, если они видели твои соски.

После долгих раздумий — пока я сковыривала трехмесячный лак с ногтей на ногах — я решилась бросить вызов бюстгальтерам на косточках и прокатиться с ветерком, отбросив сомнения. Хоть и не понимала, зачем мне это. Во-первых, я не очень хочу, чтобы голая грудь становилась нормой. Как низко тогда придется пасть рекламщикам, чтобы продавать пиво и спортивные напитки? По улицам будут слоняться полчища похотливых подростков, не знающих, чем заняться после поцелуев. Пластические хирурги вынуждены будут придумать новую часть тела, чтобы ее надувать. А главное: мне придется выщипывать волоски на сосках гораздо чаще.

И все же я слишком любопытна, чтобы пренебречь такой возможностью.

Я стояла перед зеркалом, оглядывая себя напоследок: джинсовые шорты, гольфы, теннисные туфли, ярко-розовая поясная сумка и груди объемом меньше, чем бутылочка текилы из мини-бара. Интересно, будет ли мероприятие похоже на рубрику «Кто носит это лучше» в женском журнале? Все мы явимся в одном и том же… по крайней мере на первый взгляд. Голосуйте: кто носит грудь лучше, Мара Олтман или Селена Гомес?

Все мы хотим быть сестрами-миссионерками, но склонны осуждать — не только себя, но и ближних.

А может, наоборот, возникнет чувство локтя, будто мы пехота в одинаковой униформе, отправляющаяся на бой с врагом?

После этой революционной, воодушевляющей мысли я надела кофту. И лифчик. Как бы абсурдно это ни звучало, я не хотела, чтобы кто-то видел неприличный контур моих сосков по дороге на топлесс-велопробег.

За двадцать минут я дошла до места встречи — велопрокат к северу от Вильямсбургского моста в Бруклине под названием «Самый громкий крикун». Он находился в ярко освещенном подвале кирпичного многоквартирного дома. Там уже собралась небольшая стайка участниц (пока что в верхней одежде), практически все младше сорока. Неужели у сорокалетних есть дела поважнее? Или желание обнажаться во имя равноправия угасает, раздавленное сорока годами воздействия силы тяготения?

Еще человек восемьдесят, должно быть, потерялись по пути. Мероприятие должно было вот-вот начаться, а нас было всего десять. Мне быстро объяснили, что всего десять человек и записались. Я-то рассчитывала, что мои сиськи будут прикрыты массой других — как крошечная рыбка в огромном косяке, — а мы оказались свежим уловом на рыбном рынке. «Давайте приготовимся, — сказал Адам, кудрявый блондин — владелец проката, который согласился руководить нашим велопробегом. — Выбирайте шлемы». Он указал на стену, увешанную черными и синими шлемами.

Женщины стали стягивать с себя одежду. Никогда нельзя понять по виду человека, как он будет раздеваться — скрестит руки, возьмется за нижний шов и стащит через голову? Или более изощренно, вынув руки из рукавов и стянув блузку, висящую на шее? Я придерживалась первого метода и уже готова была сорвать с себя кофту, но едва подняв ее до ребер, застыла, словно муха на клейкой ленте. Кто-то нажал на кнопку паузы, и мои руки замерли. Я не могла раздеться.

Задолго до того, как у меня выросла грудь или даже железы Монтгомери (маленькие белые точечки, из-за которых соски напоминают фразу, написанную шрифтом Брайля), я знала, что эту часть тела следует скрывать под одеждой. Когда мне было двенадцать, мама повела меня в универмаг Nordstrom выбрать лифчик, хотя я была плоская, как степи Канзаса. Я часами стояла боком перед зеркалом, пытаясь разглядеть хоть какие-то возвышенности на своем абсолютно ровном ландшафте. Я была равниной, пустыней, ни следа рельефа. Ни деревьев, ни холмов, ничего. Правда, у меня были соски, но они, вот незадача, совсем не отличались от сосков моих братьев. Мне не нужен был лифчик. Хоть мне и хотелось испытывать потребность в лифчике, я знала, что еще не заслужила его. Тем не менее мама потащила меня в отдел нижнего белья, пребывая в уверенности, что нам необходима консультация продавщицы.

Я не сомневалась, что продавщица засмеется, глядя на меня. Она уставится на меня, оттянет мой воротник и взглянет вниз: «Я бы посоветовала подростковый подготовительный бюстгальтер, но тут и подготавливать нечего!» Она хлопнула бы себя по коленке и взвыла от смеха.

Пока мама искала демоническую продавщицу, я спряталась в центре круглой стойки с одеждой. Через несколько минут розовые шелковые пижамы передо мной раздвинулись, и продавщица сунула мне в руки восемь разных крошечных лифчиков. Почему-то она решила, что мой пустынный пейзаж в норме вещей. Другими словами, подготовительный бюстгальтер нужен не для того, чтобы приподнимать или поддерживать грудь: он нужен, чтобы приучить нас ее прикрывать.

Тем временем Адам подбирал женщинам велосипеды подходящего размера. Мне следовало взять себя в руки и разоблачиться наконец-таки, поэтому я повернулась лицом к стене. Скрестив руки, я вопреки всем своим принципам сняла кофту, что прежде делала только в темной комнате, как минимум после второго серьезного свидания и двух бокалов вина.

Я повернулась. Никто не смотрел на мои сиськи, но я уставилась будто бы на всех вокруг разом. Наверное, и они тоже, потому что, сами понимаете, это же сиськи! Кто не пялится на них? Но поскольку никто, казалось, на меня не пялился, я надеялась, что мой сверлящий взгляд окружающие тоже не замечают.

Я ожидала увидеть на велопробеге сплошь идеальные груди, на фоне которых выглядела бы единственной плоской и асимметричной отщепенкой. Но дамы оказались всех размеров и форм: полненькая пара грудей слева, слегка обвисшие, но очаровательные справа. Были соски размером с бейсбольный мяч и меньше квотера [16]. Груди, напоминавшие торпеды и сумочки с песком. У одной девушки сиськи были так высоко, что могли придушить ее, если она подпрыгнет на кочке. Бюстгальтеры с куполообразными чашечками делают все груди такими одинаковыми. Как подарочная бумага, они таят в себе неожиданные сюрпризы.

Я пробыла топлесс уже примерно три минуты, и вот что удивительно: мне по-прежнему казалось, что все вокруг смотрят мне прямо в глаза.

Вместо того чтобы переживать из-за наготы, женщины беспокоились по гораздо более серьезному поводу: как не свалиться с велика, пока едешь по одному из самых перегруженных пробками городов в мире.

«Я даже держаться на велосипеде не умею», — сказала одна из женщин.

Адам подозвал меня и надел мне на голову синий шлем. «Не жмет?» — спросил он.

«Нормально», — сказала я.

Он подтолкнул ко мне велик с желтой рамой и отправил на улицу для тестовой поездки.

От блестящих тротуаров и бетонных зданий поднимались влага и жар, как в сауне. Скромность, поняла я тут, была не единственной причиной носить одежду. Во-первых, она защищает от солнца, во-вторых, впитывает пот.

Хотя я была в более естественном виде, чем привыкла, приходилось прикладывать больше усилий, чтобы вести себя естественно. Вытянув руки по швам, я чувствовала, что чересчур сильно прикидываюсь, будто все в порядке. Скрестив руки на груди, я выглядела так, будто прячусь. Руки на поясе — слишком ожидаемо. Я решила эту проблему, взобравшись на велосипед.

И вот наша десятка уже наворачивает круги туда-сюда по пустому тротуару и проверяет тормоза. И у всех до сих пор сиськи на месте. Я специально проверила.

Парадокс: хотя у меня есть собственная грудь, на которую я могу смотреть когда угодно, я продолжала разглядывать чужие.

Выводы:

1. До десенсибилизации нам далеко.

2. Сиськи невероятно отвлекают.

3. У меня особенности развития.

Я насчитала пару-тройку пар грудей, от которых не отказалась бы сама, ну и что с того? Можно точно так же восхищаться чьими-нибудь длинными ногами или накачанными бицепсами.

По правде говоря, такое обилие сисек вокруг меня не столько вело к их нормализации, сколько заставляло о них непрестанно думать. Может, десенсибилизация как грипп — сначала обостряется, потом выздоравливаешь?

Было рано делать выводы, но пока что я видела лишь одно преимущество хождения топлесс — одеваться на 80 % легче. Грудь ко всему подходит. Изучая нашу группу, я отметила джинсы, красную юбку-брюки, серые бриджи и даже черные шорты с высокой талией. Все хорошо смотрится с сосками! Думаю, общество сэкономило бы уйму времени, если бы каждый день мы ограничивали свой выбор только штанами.

Адам, который из солидарности тоже снял майку, дал нам знак подъехать поближе. Мы все стали крутить педали в его сторону. В честь топлесс-велопробега, сказал Адам, мы посетим разные феминистские места в городе. «Погнали», — сказал он, заезжая на велодорожку.

Начали мы с тихой улицы, где не было прохожих, но это длилось недолго.

Мы ехали по асфальту друг за другом. Рядом мчались машины. Когда мы проезжали под кронами деревьев, солнечные зайчики прыгали по моей коже. Ветерок охлаждал мое тело, на котором появились маленькие бусинки пота. Я напевала про себя песенку, чувствуя, как рот расплывается в широкой улыбке.

Но спокойствие тоже длилось недолго.

Не прошло и десяти минут, как сбоку от меня пристроился велосипедист. Я думала, он скажет что-нибудь про классные сиськи или какую-нибудь колкость: «Вот это да, у тебя на груди нет волос!» Я уже готовилась ответить: «Спасибо за комплимент, сегодня утром все выщипала, но вообще мы за равноправие, а я не сексуальный объект». Вместо этого он со злобным лицом прокричал: «Прикройся!» Прежде чем я успела ответить, он ускорился, выкрикивая то же самое девушкам впереди.

Помню, я впервые осознала — то есть на самом деле осознала и усвоила, — что у женщин есть грудь, когда мне было лет восемь. Возможно, это заняло так много времени, потому что у моей мамы грудь была крошечной. Я была с Нэнси, пожилой женщиной, которая забирала меня из школы. Мы заправляли машину на бензоколонке. Когда Нэнси пошла платить за бензин, я заметила, что груди у нее размером с шары для боулинга. Со стороны казалось, что она несет перед собой два чемодана. Странное зрелище — эти пружинящие шарики плоти. Однажды, наверное, и у меня такие вырастут. Я задумалась: а как женщины бегают? Как пристегиваются в машине, прыгают со скакалкой? Насколько эти штуки тяжелые, могут ли причинить боль или, хуже того, запутаться? Было совершенно непонятно, как с этими наростами жить — неужели они не мешают?

Глядя вслед мужчине, который обогнал нас, я поняла, что мои детские догадки были верны, но лишь отчасти. Грудь мешает не просто как материальный объект, а гораздо более неочевидным способом.

Примерно на двадцатой минуте пробега мы переcекли Вильямсбургский мост, ведущий на Манхэттен. Я ехала в голове колонны и заметила трех человек с фотокамерами, которые издалека выглядели словно пятая конечность на лбу. Такие же объективы я видела на канале National Geographic у фотографов, которые снимают белых медведей, резвящихся на льдинах. Эту троицу кто-то предупредил. На шеях у них висели пресс-карты, а камеры были нацелены прямо на нас.

Если голая грудь — это новостной повод, можно смело утверждать, что нормализация нам не светит.

Как и мое президентство.

Мы ехали часа два, до обеда. Проехавшись по Бэттери-парку, мы остановились на площадке с видом на Статую Свободы, где одна девушка — из тех, от чьей груди я бы не отказалась (она выглядела так залихватски и задорно, словно два тюльпана, тянущихся к солнцу), — прочла сонет Эммы Лазарус «Новый Колосс» [17].

***

ОНА: Отныне женщина — спасение Земли. Мать беженцев Свободой нарекли.

Я: Интересно, насколько моя грудь хуже ее?

ОНА: Оковы рабства разрубив секирой, Свобода факел подняла над миром.

Я: Любопытно, с такой грудью мне жилось бы проще?

ОНА: Свободы клич несется по планете и слышится в бессильном Старом Свете: «Я дам приют голодным, оскорбленным: пришлите мне отверженных судьбой».

Я: С такой грудью я и в новости не отказалась бы попасть.

***

Затем мы ненадолго остановились у Нью-Йоркской фондовой биржи, где были сплошь мужчины в костюмах. Из толпы выделялись многочисленные туристы, которые сразу направили на нас фотоаппараты. Наша столь богатая смыслами акция была для них лишь прикольным постом в ленте инстаграма.

Следующую остановку мы сделали в парке Сити-Холл возле здания, где Сьюзен Б. Энтони и Элизабет Кэди Стэнтон [18] учредили газету о правах женщин под названием «Революция». Я задумалась: будь Сьюзен жива, она поддержала бы движение «Свободу соскам» или сказала бы не заниматься ерундой, пока в Гвинее женщинам принято калечить гениталии?

Было еще много остановок, но больше всего — даже больше, чем полуголой стоять в пробке или подставлять обнаженную грудь автомобильному выхлопу, — меня впечатлила реакция людей, мимо которых мы проезжали. Казалось, мы не столько отстаиваем свои права, сколько служим передвижной фокус-группой, собирающей мнения прохожих о голой женской груди.

Одни кричали: «Что вы устроили?», другие: «Так держать!», третьи: «Это противозаконно!»

Быть топлесс для женщины не противозаконно. Я не знала этого, пока не обнаружила «Содружество любительниц и любителей почитать бульварную литературу на свежем воздухе топлесс» — организаторов этого велопробега. Оказывается, я могла попивать лимонад в Центральном парке, сверкая голыми сиськами, с 1992 года, когда женщинам официально разрешили обнажаться выше пояса в Нью-Йорке.

На проносившихся лицах я читала заинтересованность, шок, презрение, обожание и любопытство. Многие хватали телефоны и снимали нас на видео. Понимаю, да: обычно в интернете за такое нужно платить, рискуя заразить вирусами компьютер. Я старалась сохранять ледяное спокойствие. Подобно большинству американских селебрити, я делала вид, что раз уж на мне шляпа и очки, то меня никто не узнает. Но каждый раз, когда на нас кто-то наводил объектив, одна девушка — чья грандиозная грудь напоминала подушку, на которой я была бы не прочь вздремнуть, — кричала: «Иди в жопу, спрашивать надо!», показывая человеку (а иногда и толпе) фак.

Я не разделяла ее настроя. Выйти на улицу топлесс — все равно что прогуливаться с парой попугаев, орущих «Люблю большие жопы, этого не скрыть» и трахающихся у тебя на плече, — и надеяться при этом, что тебя никто не сфотографирует. Это нереально.

Когда мы проезжали южную часть острова, одна мамаша в ужасе завопила и развернула дочку, чтобы та не увидела нашу ужасающую обнаженную плоть. Года два назад эта девочка сосала такую же. А через несколько лет у нее самой такая вырастет.

Хотя многие были настроены против, попадались и те, кто решительно поддерживал нашу авантюру. Когда мы остановились там, где когда-то произошел пожар на фабрике «Трайэнгл» [19], нас стали издалека изучать две пожилые женщины с седыми локонами и в больших козырьках от солнца. Они так склонили головы и прищурились, что я решила, что они нас осуждают. Но дамы вскоре подошли к нам и сказали: «Вы все такие красивые».

Это было очень мило. Они явно имели в виду владелиц как симметричной, так и асимметричной груди.

Татуированные люди с крашеными волосами и пирсингом встречали нас одобрительными криками и улюлюканьем. Как и парочки в хипстерских очках в толстой оправе. Некоторые поднимали кулак в знак солидарности. Я себя чувствовала такой крутой: надо же, даже модники поддерживают мое решение показать грудь. Знаю, велопробег не для крутизны и одобрения, но тогда, скрывать не буду, я чувствовала себя круче и моднее их всех вместе взятых, и это было прекрасно.

Но на ходу было непонятно, как реагировать на толпу. Когда мы ехали по Маленькой Италии [20], бородатый парень в облегающей белой майке повернулся ко мне и вытянул руку, чтобы дать пять. Я выставила левую руку, велик зашатался, но мы все же соприкоснулись, издав прекрасный хлопок. Это было так здорово: люди тренируются десятки лет, чтобы прослыть профессиональными спортсменами или умелыми артистами, тогда как, оказывается, можно добиться не меньшего признания, просто сняв майку. Я нежилась в лучах славы. Даже задумалась, не раскрыла ли эта поездка мой нереализованный потенциал первоклассного эксгибициониста? Может, теперь я только и буду, что показывать сиськи? Впрочем, не знаю, что именно мне нравилось: свобода моих сосков или выброс адреналина от участия в вызывающей акции.

Прямо посреди этих раздумий одна из девушек, у которой была фантастическая ситуация с молочными железами, сказала: «Не стоит так делать».

Наверное, она наконец заметила, что я все время пялюсь на ее грудь. «Делать что?»

«Давать пять», — сказала она.

«Почему?» — спросила я. Мне казалось, что это теплый одобрительный жест.

«Мы не хотим, чтобы наши действия считали хорошими или плохими. Мы хотим, чтобы они были нормой».

По ее словам, победа наступит, когда не будет никаких реакций, а любая женщина сможет прокатиться по улице с обнаженным бюстом, не вызывая криков одобрения или порицания, — так же, как мужчина может бегать в парке без майки.

Для революционерки, открытой к новым идеям, она слишком склонна к осуждению, подумала я. До того, как она меня отчитала, я была не прочь поменяться с ней телами, но теперь иметь ее грудь не так уж хотелось, если в комплекте шло высокомерие.

Шучу! Как не поменяться с ней телом? Тогда мне давали бы пять все подряд!

Мы припарковали велики под деревьями около Вашингтон-Сквер-парка. Все спешились и сняли шлемы. Лица у всех раскраснелись от жары, волосы намокли и растрепались. Короче, мы были омерзительные и голодные. Мы пошли в «Сыр Мюррея», гастрономию c сэндвичами. Все разошлись по разным углам забегаловки. Я сидела одна и изучала ламинированное меню, когда высокий пожилой мужчина в фартуке, испачканном соусами, подошел ко мне. «Вы не можете здесь находиться», — громко сказал он. Его голос звучал как раскат грома — словно предупреждение, что сейчас меня убьет молнией. «Это нарушение санитарных норм».

Я еще сильнее покраснела, а ладони стали липкими, как вчерашнее разлитое пиво. Одно дело, когда люди осуждают тебя, завидев издалека на улице, совсем иное — когда на тебя оборачиваются вcе посетители кафешки! Я заметила, что все глазеют на мои сиськи, и разволновалась, что раньше другие тоже замечали, когда я разглядывала их, но сейчас не о том — ситуация была критическая. Я опустила глаза и смотрела, что в руках у других посетителей — багет, лимонад, кусок сыра. Вдруг стало тихо; я слышала, как у кого-то пукнул тюбик горчицы, выплеснув желтое пятно.

Cкрестив как ни в чем не бывало руки на груди, я стала искать глазами других девушек, но все мои велосипедистки пропали. Без них реальность перестроилась. Чего стоит униформа, если ты единственный, кто ее носит?

Я бросила на пол рюкзак, расстегнула его и запустила туда руки. Копалась в нем, пока не нащупала мягкий хлопок футболки. Я натягивала ее на голову с таким отчаянием, будто спасалась из водоворота. Только одевшись, я снова смогла дышать. Я сразу направилась к витрине с готовыми сэндвичами и стала вертеть их в руках, разглядывая этикетки, которые даже не читала — просто делала вид, что занята и мне не стыдно.

Потом я узнала, что, когда мне сказали убираться, другие девушки быстро вышли и переместились в соседнюю гастрономию, более дружелюбную к топлесс-девицам. Тем временем я замерла, превратившись из самоуверенной эксгибиционистки в съежившийся комок стыда. Неужели порицания чувака в забрызганном майонезом фартуке достаточно для такой резкой трансформации?

Я догнала остальных в парке, где все расселись на влажной полянке под деревом. Они все еще были в хорошем настроении, смеялись, кто-то даже играл в футбол с детьми. Одни лежали на травке, другие ели сэндвичи. Две девушки подвинулись и уступили мне место. Я развернула сэндвич и сняла футболку — на этот раз легко и уверенно, не то что пару часов назад.

После обеда мы катались еще два часа, в основном по Вест- и Ист-Виллиджу, прежде чем повесить шлемы на крючок. Те же свисты и крики, гримасы и злобные взгляды, пальцы вверх и попытки дать пять. Мы сделали еще пару остановок, после чего начался легкий дождь, липкая жара прошла, и когда капельки начали барабанить по моей коже, я наконец осознала, что изменилось. Моя грудь нужна не другим, а мне самой.

Я раньше не задумывалась об этом, но моя грудь всегда существовала для кого-то еще. Когда я была подростком, то мечтала, чтобы она выросла, хотела стать привлекательной для мальчиков. Когда стало понятно, что грудь у меня маленькая, я стала предупреждать об этом мальчиков, прежде чем они запустят руки в полупустые чашечки моего бюстгальтера, чтобы никто не расстроился. Для докторов моя грудь была еще одним потенциальным очагом смертельного заболевания. Для младенцев, которые у меня однажды могут родиться, она станет источником пищи. Модной индустрии грудь служит фоном для украшений. Женщины бывают топлесс всегда ради чего-то (в душе, на маммограмме, во время секса), но редко ради самой себя. Выставив грудь на всеобщее обозрение в одном из крупнейших городов страны, я парадоксальным образом почувствовала, как она может приносить удовольствие мне самой.

На следующий день, едва проснувшись, я сразу включила компьютер. Сердце сильно билось, пока я просматривала новостные сайты. Неделю назад я списала бы участившийся пульс на страх обнаружить там свои фото, но сегодня причиной были воодушевление и гордость. Фотографии опубликовала New York Post на первой странице раздела местных новостей под заголовком «Веселые ездоки» [21]. Я предпочла бы что-нибудь поизысканней — например, «Сиськи повсюду!!!», но что уж там, не я же статью писала. На снимке я впереди трех других девушек, в своем синем шлеме и гольфах. Груди заблюрили черными квадратиками.

В газетах можно печатать фото жертв боевых действий, но не фото женских сосков. Мои черные квадратики были того же размера, что и у других девушек, что не могло не радовать. Равенство, наконец-то!

7. Благодарности

Недавно мы с мамой были в кофейне. Мы ждали, пока кофе остынет, и я задала ей давно мучивший меня вопрос: «Каково это было — увидеть мой пупок?» Я имела в виду ту секунду, когда корочка от пуповины отвалилась и стало видно, что под ней.

«Я повторяла про себя: „Все окей, пупок будет на вырост. Все окей, она подрастет“». Тут у мамы на лице появилась глупая ухмылка, и она прыснула со смеху. «Он был вот такенный», — сказала она, подняв обе руки. Мама, конечно, преувеличивает: между ее ладонями и котенок бы поместился. «У тебя было тельце младенца и пупок взрослого мужика». Тут она захохотала так, что стала вытирать слезы рукавом. Она еле могла говорить. Не знаю, с чего это вдруг такая истерика. Может, так и выглядит катарсис у того, кто всю жизнь проходил с каменным лицом. «У твоих братьев были хорошенькие крошечные пупочки, — сказала она. — Я все дивилась, с чего это у дочери такой гигантский».

«Когда я была маленькой, ты говорила, что все в порядке», — сказала я.

Мама сделала большие глаза. «А что еще мне оставалось говорить?»

Она из тех, кто с возрастом теряет умение деликатно врать, даже во благо близких. Отпив кофе, мама внезапно снова стала заботливой мамой. Она похлопала меня по плечу. «Ну ведь теперь все в порядке, правда?» — сказала она.

***

В детстве кофта топорщилась на мне как палатка, для которой пупок служил подпоркой. Словно это был постоянно набухший сосок посередь тела. Он вечно воспалялся и обо все терся. Я не могла вместе с другими детьми кататься на Slip 'N Slide [22]: пупок болел и тормозил меня. В бассейне друзья показывали на мой пупок и спрашивали: «Что это?» У меня, как у персонажа «Вспомнить всё», из живота рос миниатюрный пришелец.

Периодически я спрашивала маму, может ли она отрезать мой пупок. Обычно я подбирала подходящий момент — например, когда она резала лук.

«Нет, до восемнадцати — даже не думай», — отвечала она.

По мере моего взросления мамины подозрения, что пупок был на вырост, оправдались, хотя скорее не я доросла до него, а он оброс моей плотью, и живот раздулся вокруг этого отростка, как маффин вокруг кусочка шоколада. Сейчас мой живот выглядит так, будто вот-вот родит крошечного розового мышонка.

Сестра моего мужа в момент творческого вдохновения сказала, что мой пупок похож на выплюнутую жвачку.

Мало того, что эта штука выпирает, она еще и невероятно чувствительная. В детстве мои братья знали, что меня легко мучить, трогая за пупок. Достаточно нажать на него — и вызовешь приступ тошноты. Бойфрендов приходилось предупреждать, что это запретная зона. Обычно я говорила что-нибудь элегантное: «Тронешь пупок — я тебе оторву веки и подотру ими задницу». Выражения помягче непременно воспринимались как робкий призыв к действию.

Теперь я взрослая и могу без стыда светить пупком. Однажды подружка даже дотронулась до него — и меня не стошнило. Но странная форма и неприятные ощущения, которые пупок вызывал, заставляли меня часто думать о нем. Пупок, решила я, вещь довольно мерзкая. Он торчит, ничего не делает. Пупок нужен… Да ни для чего он не нужен!

***

В первые девять месяцев развития плода пупок отдувается за двоих: служит нам одновременно и ртом, и анальным отверстием. Почетная должность. Но как только ребенок рождается на свет, карьера пупка летит под откос: из директора по выживанию он становится просто ямкой на животе. Когда же мы обращаем внимание на пупок и начинаем задаваться вопросами, эта часть тела уже давно на пенсии. Сначала родители говорят, что это кнопка, — но сколько ее ни жми, ничего не происходит. Потом говорят, что ты через нее ела, но если поднести к пупку еду, он не откусит кусочек. Другие ненужные части тела могут вдруг разболеться — да, это о вас, зубы мудрости, — и тогда мы можем от них избавиться. Пупок всегда с нами, в самом центре живота. Мы не только не удаляем его, но иногда даже превращаем в элемент моды.

Может, именно его бессмысленное, но навязчивое присутствие заставляет ученых, простых смертных и даже целые культуры отчаянно искать оправдание существованию этой никому не нужной дырки?

Десмонд Моррис, известный зоолог и автор книги «Голая обезьяна», считает, что у нас дырки на животе заметны, а у других животных (например, у собак) почти не видны, потому что для прямоходящих людей это полезное «генетическое эхо», символическая «псевдовагина». В теории пупок должен напоминать противоположному полу о находящихся чуть ниже репродуктивных органах. Думаю, это работает только в тех случаях, когда он не похож на пенис маленькой выдры, как мой.

В китайской акупунктуре пупок называют Дворцом духа. Протыкать его иголкой запрещается, но если положить в него соль и имбирь, то можно излечить понос. В некоторых восточных традициях считается, что в области пупка находится важная чакра. Я связалась с гуру Мантрой Сингхом, мастером кундалини-йоги, по словам которого эта чакра отвечает «за жизненные силы, внутреннюю энергию и мощь».

Пустившись в объяснения, он спросил, есть ли у меня щенок. «Если он пописает на ваш ковер, — сказал он, — вы с ним будете говорить из пупка». Он продемонстрировал, закричав: «Нет, не писай на мой ковер!» «Поняли?» — спросил гуру.

Не очень.

Пупок наделяли и множеством других функций. В статье Time за 1959 год пишут, что в древней Японии, если дитя рождалось с пупком, направленным вниз, «родителям следовало смириться, что ребенок будет слабый и принесет им горе». Я даже разговаривала с мужчиной по имени Джонатан Ройл, который гадает по пупкам. Когда я послала ему фотографию своего, он ответил, что люди с такими пупками «имеют тенденцию к раздвоению личности, часто непредсказуемы и эмоционально нестабильны».

Интересно, мой муж имеет в виду это, когда говорит, что толкать мотивационные речи увядшим домашним растениям ненормально?

Все эти гипотезы, конечно, удивительны — хотя несколько безрассудны, чтобы быть правдой, — но в силу пупка я поверила лишь после беседы с анатомом. Только осязаемые и конкретные факты раскрыли мне правду.

Дерек Хармон проводит бóльшую часть времени по локоть в телах трупов в Калифорнийском университете Сан-Франциско, где преподает анатомию студентам-медикам. Прежде чем, так сказать, погрузиться в предмет, я хотела узнать, почему пупок может торчать наружу. Как он формируется? Безобидный, казалось бы, вопрос породил множество конспирологических теорий. Хармон профессионал, но все же предварительно посоветовался с коллегами насчет того, почему у пупков разные формы.

До нашего разговора я слышала разные слухи. Одна моя подруга думала, что акушерка отрезает пуповину, глядя на пупок матери, чтобы у ребенка был такой же. Хотя это популярная теория, я понимала, что акушерка определяет форму пупка не больше, чем моэль [23] — форму члена, проводя обрезание. Я это знала, потому что однажды кто-то указал на мой пупок и спросил: «Мечтаешь попасть назад в прошлое и сказать акушерке, чтобы была аккуратнее?»

Я обратилась к своей тете Карен, акушерке, профессионально режущей пуповины. По ее словам, их цех не несет ответственности за форму пупков. К тому же у многих млекопитающих мать отгрызает пуповину далеко не так умело. И все же коровы не славятся гигантскими сталактитами на животах. Пуповину убирают, остаток — длиной хоть в сантиметр, хоть в десять — скукоживается, высыхает и отпадает.

Кажется, я миллион раз спрашивала маму, почему у меня такой пупок. Она всегда отвечала: «У твоего отца такой же».

И это правда. Поэтому я всегда считала, что форма пупка передалась мне по наследству. У меня генетически торчащий пупок.

Хармон сказал, что это не так.

Объясняя, что же происходит на самом деле, он использовал аналогию с воздушными шариками и слово «градиент». Начал он с не слишком понятного заявления: «Это связано с наличием пространства между кожей и брюшной стенкой при родах».

После продолжительного разговора я стала понимать. У зародыша на месте пупка формируется комок кожи. Представьте себе, что ваша брюшная полость — это шарик, а дырка в пупке — та часть, которую надо завязать, чтобы не вышел воздух. Бóльшую часть времени эта пимпочка заправлена внутрь. «Торчащий пупок получается, если в брюшной полости слишком высокое давление, из-за чего кожа начинает выпирать, как хвостик у шарика», — сказал Хармон.

И вот после стольких лет я узнала, что разница между мной и теми, у кого пупки вовнутрь, всего лишь в каком-то кармашке воздуха. Размером с пузырик в бассейне, когда кто-то пукнет. Газа всего-то на наперсток содовой. Одно расстройство. С другой стороны, в этом было что-то успокаивающее. Пупки торчат у всех. Пупки вовнутрь — это те же пупки наружу, которые не успели проклюнуться.

***

Всю жизнь я полагала, что пупок играет исключительно эстетическую роль сиротливого узелка на поверхности тела. Оказалось, у него глубокие корни. «Вопреки распространенному мнению, под пупком — не плоская поверхность», — сказал Хармон.

Пуповина, которую пупок соединяет с брюшной полостью, разветвляется на сеть артерий, поставляющих нам в утробе кровь и питание. Когда пуповину перерезают, эти внутренние конструкции остаются на месте. Они усыхают, закрываются, превращаются в связки, но остаются присоединены к таким органам, как печень и мочевой пузырь. Эти связки — словно заброшенные здания. Все еще стоят, но уже без назначения.

Пока вы читаете эти строки, ваш пупок привязан к мочевому пузырю нерабочей штуковиной, которая называется мочевой проток. «Когда я вскрываю брюшную полость трупа, с тыльной стороны пупка будто торчат пять-шесть макаронин», — пояснил Хармон.

Наши пупки — только вершина подкожного айсберга. И угадайте, кто целый месяц не будет есть макароны? Я!

В редких случаях эти заброшенные связки не зарастают после рождения. Тогда развивается патология, при которой можно писать через пупок. Можете себе представить, как это удобно? (А какие были бы крошечные писсуары!) К сожалению, обучиться этому невозможно. Доктора считают способность писать через пупок медицинской проблемой.

Есть у пупка еще одно удивительное свойство: если он болит, это может свидетельствовать об аппендиците. Так происходит, потому что нервы от пупка находятся в той же части спинного мозга, что и сенсорные нейроны, обслуживающие аппендикс.

Другими словами, когда болит аппендикс, мозг запутывается и для начала посылает сигналы боли в пупок. Это менее известная единоутробная сестра «реперкуссионной боли», которую люди чувствуют в левой руке прямо перед сердечным приступом. Возможно, я перебарщиваю, но мне кажется, что пупок может спасти вам жизнь.

Я была весьма довольна полученными знаниями, но у Хармона оказалось еще и научное объяснение моей загадочной и, как я считала, сверхъестественной тошноты от прикосновений к пупку.

«Это очень чувствительное место», — начал он.

Пупок, как я уже писала, после рождения человека резко понижают в должности, но до рождения пуповина — это наш спасательный трос. Если связь прервется, жизнь зародыша окажется под угрозой. Поэтому пупок нашпигован нервами, создающими суперчувствительную систему сигнализации. «Если что-то задевает нервы, они сообщают вашему мозгу: „Эй, что-то идет не так! Осторожно!“» — сказал Хармон.

Хотя исследований на эту тему не было, Хармон предполагает, что по мере роста человека эти нервные окончания могут вызывать неожиданные ощущения: я, например, чувствую тошноту, когда меня трогают за пупок, а кто-то может испытывать боль, щекотку, сексуальное возбуждение или вообще ничего не чувствовать.

«Я тоже терпеть не могу, когда за пупок трогают», — признался Хармон.

Значит, моя тошнота — не случайность. Она возникает, потому что отжившая свой век охранная система, как мина, не разорвавшаяся во время войны, слепо пытается защитить меня. Мое тело даже через три десятка лет не хочет никаких вмешательств в давно несуществующую пуповину.

Хотя для разных людей пупок означает разные вещи — духовные врата, чакру, символ плодородия, — по словам Хармона и других ученых, это наш первый шрам. Не важно, выпуклый он от давления или похож на вагину: когда мы рождаемся, это рана, которой предстоит зажить. Это не просто отслужившая часть тела или метка, по которой можно опознать живот. Пупок — наш первый изъян. Так тело сообщает нам, что мы всего лишь люди.

У меня в пупке не бывает катышков. Никаких. Никогда. Поэтому я завидую тем, чьи пупки накапливают катышки: мягенькие пупочные жемчужины, которые постепенно вырастают из мельчайших частиц странного и случайного дерьма. Я спросила у мужа, каково ощущать полный до краев пупок.

«Как достижение, — ответил он. — Я не сажал семян, но собираю урожай».

Когда он разрешил мне повытягивать оттуда пушок, я так обрадовалась, будто выиграла в тире на ярмарке плюшевую зверушку. Даже круче: катышки просто выкидываешь, а так бы пришлось притворяться, что мне нравится гигантский мягкий антропоморфный банан, который будет годами занимать половину кровати.

Помимо этого, я не видела в пупочных катышках ничего загадочного: есть дырка, в ней застревает куча дерьма. Все равно что мусор, скапливающийся в дорожных выбоинах.

Но были пытливые умы, которые не находили себе места, не узнав всех деталей (почему одни пробоины собирают больше мусора, чем другие?), поэтому они выяснили, как в черную дыру пупка попали атмосферные загрязнения.

Спойлер: катышки не являются, как вам того хотелось бы, миниатюрными одеяльцами, которые связали ваши пупочные микробы.

Доктор Карл Крушельницкий, ведущий научных шоу в Австралии, провел неформальное исследование, в рамках которого на вопросы о катышках ответили 4799 респондентов. Просмотрев все анкеты, доктор Карл установил, что больше всего катышков производят мужчины среднего возраста с густым волосяным покровом, пупками вовнутрь и избыточным весом. Иными словами, захотите открыть завод по производству катышков — ищите сотрудников в заведениях со шведским столом или в Ротари-клубе [24].

Доктор Карл предположил, что волосы на теле служат разветвленной сетью железных дорог, свозящих всяких мусор в пупочное депо. Некоторые катышки прибывают даже из отдаленного региона трусов, где садятся на экспресс вверх по «веселой тропинке».

Тем временем на другой стороне планеты, в Вене, Георг Штайнхаузер усердно изучал собственное производство катышков, собирая и взвешивая каждый экспонат на протяжении трех лет. Он пришел к тем же выводам, которые опубликовал в журнале «Медицинские гипотезы». «Во-первых, чешуйчатое строение волос повышает трение микроскопических волокон рубашки, во-вторых, направляет катышки в одну сторону — к пупку — где они скапливаются», — писал он.

Чтобы проверить гипотезу, Штайнхаузер обрил живот, уничтожив транспортную систему катышков. Его расчет сработал: пока волосы не отросли, в пупке ничего не скапливалось.

Штайнхаузер пошел еще дальше (кто-то скажет, слишком далеко), проанализировав химический состав катышков. Они состояли не только из хлопковых волокон, но и из жира, белков, пота, чешуек кожи и домашней пыли. Он несколько самонадеянно предположил, что у производителей катышков (то есть у волосатых толстых мужчин) пупки более гигиеничные: «Катышки их подметают дочиста», — заключил Штайнхаузер.

Так что полный катышков пупок — никакая не мерзость. Это способ самоочищения.

Нижняя часть

8. Пах запах

Когда я год назад принесла домой щенка, быстро обнаружилось, что одна вещь его привлекает больше всего. Моя собака — паховая наркоманка. Она может спонтанно примчаться из любого угла дома и начать нюхать мое влагалище.

Чучо — не единственная собака, которая в восторге от моего паха. Я перевидала множество пахонюхов. Отчетливее всего помню, как брала интервью у одной женщины, чья собака первые пять минут провела, зарывшись головой у меня между ног. Сложно вести себя как деловая женщина, когда огромная овчарка пытается понюхать твои яичники через джинсы. Я хотела показать на свою промежность и сказать собеседнице: «Уверяю, ничем особенным у меня там не пахнет». Но не была уверена, что это правда. Я не знала, что заставляет собак предпочитать один пах другому, поэтому сделала вид, будто ничего не произошло, засунув между ног блокнот — самодельный пояс верности.

Какими бы неловкими ни были такие происшествия, игнорировать этот феномен было легко, потому что они случались нерегулярно и всегда вне дома. Я могла сесть в машину, уехать и притвориться, что ничего не было. Это позволяло не задаваться вопросами о вульвикулярных (такого слова нет, но оно должно было бы существовать) ароматах и о том, как они вписываются в запахи современной городской жизни.

Но когда появилась Чучо, ситуация вышла из-под контроля. Собачья морда бывала у меня в промежности так часто, что, казалось, у моих гениталий выросло продолжение. Я не могла даже спокойно сесть на унитаз. Всего через три недели после появления у нас Чучо забежала в туалет, когда я находилась в самом беззащитном состоянии, и вгрызлась в мои трусы. Она уперлась передними лапами в коврик и изо всех сил стягивала с меня трусики. Я пыталась от нее отбиться, но в такой ситуации особо не подвигаешься. К тому же я не умею делать несколько дел одновременно.

Я позвала на помощь Дэйва. Даже если вы замужем и делитесь всем подряд, не обязательно показываться супругу сидящей на унитазе. Но у меня не было выхода. Когда Дэйв увидел меня в этом положении, вместо того чтобы помочь, он расхохотался так, что его скрючило от смеха. Таким радостным я его не видела с тех пор, как сериал «Западное крыло» [25] выложили в свободный доступ.

«Помоги мне!» — кричала я.

Но он не мог взять себя в руки. Этот козел наслаждался моими страданиями.

Вся эта суматоха была не лучшим фоном для воспитания Чучо, поэтому я наконец сдалась и отдала трусы, чтобы закончить какать в тишине.

Она ринулась — с трусами в зубах — к своему тайнику в дальнем углу под кроватью.

Я могла бы счесть зависимость собаки от моего паха за комплимент, но по мере взросления Чучо я заметила, что другие ее любимые запахи принадлежат фекалиям, рвоте, гниющему мусору и мертвым грызунам. Она как будто пыталась сообщить: «Твоя вагина пахнет божественно… как разлагающиеся опоссумы!»

Постоянные напоминания о запахе между ног, который привлекал лохматых животных, обостряли одновременно неуверенность в себе и интерес к вагинальным ароматам, который был у меня всегда.

Когда я сама себя нюхаю, кажется, что пахнет просто вагиной. Вроде так и должно быть. По-моему, это довольно впечатляюще, учитывая, что речь идет об открытом отверстии в нескольких сантиметрах от действующего ануса! Я хотела узнать, занимает ли вагинальный запах важное место в моей жизни — и если да, то какое.

***

Я приступила к исследованиям с вопроса, который первым взбудоражил мой интерес: что же так привлекает собак в наших промежностях?

Хотите верьте, хотите нет, было непросто найти профессионального ученого, готового поделиться знаниями о том, почему собаки любят нюхать вульвы. Однако после пары промахов («Нет, я не изучал привлекательность человеческого паха для собак») я наконец нашла специалиста.

Джордж Прети — химик из Монелловского центра исследований химии чувств — за свою продолжительную и разнообразную карьеру изучал выделения из подмышек, а также тренировал собак определять овулирующих коров по запаху, чтобы помочь скотоводам в осеменении телок. В настоящий момент он учит собак выявлять раковые опухоли.

Он любезно отвлекся от спасения человеческих жизней и позволил задать ему пару вопросов. «Почему моя собака сходит с ума от моего паха?» — спросила я. Стало неловко. Я не знала, в чем дело: то ли мой пах просто более пахучий, чем у других, то ли собака наслаждается прекрасным ароматом, как влюбленная парочка закатом.

Я надеялась, что Прети подтвердит вторую версию. Стыдно признаться, но я не могу уклониться от мыслей, что Чучо исследует пансексуальность и рассматривает вариант межвидовых отношений.

«Это самая сильно пахнущая часть тела, до которой собаки могут дотянуться. Если бы вы все время сидели, они с тем же рвением нюхали бы ваши подмышки или уши», — сказал Прети.

Пусть ответ был и не очень лестным, но по крайней мере он не сказал, что мой пах воняет мусором, а собаки любят мусор.

По его словам, эти три части человеческого тела формируют наш индивидуальный запах: «Они сообщают, кто вы, какого пола и, возможно, даже на какой стадии ваш цикл».

То есть каждый раз, когда моя собака меня обнюхивает, она думает: «Это Мара». Через десять минут: «Это Мара». Через тридцать пять: «Да, по-прежнему Мара». Как ребенок на детской площадке, который постоянно оглядывается, чтобы убедиться, что мама на месте. Только вместо того чтобы скромно обернуться, Чучо со всей дури тыкается мордой в самую интимную и чувствительную часть моего тела.

Тут Прети сказал нечто жуткое: «Еще там всегда есть следы мочи. Для собак моча очень информативна».

Я могла думать только о том, как буду вырезать этот фрагмент интервью, потому что я чемпион по подтиранию и моча никоим образом не может быть частью уравнения.

«Так их привлекает просто самая пахучая вагина или та, которая пахнет необычнее всего?»

«Я не собачий психолог. Я не знаю, о чем они думают», — ответил он.

«Но вы говорите, что это в норме вещей. Значит, женщинам не стоит стесняться, когда их обнюхивает собака?»

«Я химик, — сказал Прети, — а не психолог».

Прети не хотел играть в гуманитария, но из разговора я вынесла, что интерес собак к паху можно принимать как комплимент. Собака хочет узнать нас получше.

Подобно человеку, которого не удовлетворяет стандартное «нормально» в ответ на вопрос о том, как дела. Они действительно хотят знать, как дела. Так сильно, что готовы нюхать промежность.

***

Если верить Прети и вагинальный запах несет информацию обо мне, стоило узнать, какой букет у моей вагины.

Другими словами, почему я пахну именно так, а не иначе?

Я связалась с Тиффани Нельсон, экспертом по вагинальной секреции, гением в области исследований паха и научным сотрудником Центра новых инфекционных заболеваний в Джилонге. Уже много лет она исследует вагинальную микрофлору. «Что заставляет нас пахнуть?» — спросила я у Нельсон. Она работает с вагинами, поэтому обозначать часть тела не было нужды.

«Погодите», — сказала она. И пояснила, что нужно отступить на шаг назад. Наш вагинальный запах зависит от миллиарда крошечных животных, которые там прописались. Здоровая вагина кишит бактериями, бóльшая часть которых — те же лактобактерии, что используются для закваски капусты и производства йогурта. «Они выполняют ту же функцию в вагинах, что и при ферментации еды», — сказала Нельсон.

Нельсон объяснила, что наши вагины — шведский стол для бактерий. Кожа вагины постоянно выделяет сахарозу, словно протекающий автомат с газировкой. Бактерии поедают ее, превращая в молочную кислоту.

«То есть бактерии у нас в вагинах какают?» — спросила я.

«У них нет ануса».

«А как тогда молочная кислота выводится?»

«Сахароза поглощается с одной стороны клеточной мембраны, а молочная кислота выходит с противоположной. Я бы назвала это „сквозной проток“», — сказала Нельсон.

«Звучит как эвфемизм».

Мне показалось важным установить, не взяли ли мои гениталии туалетную шабашку — вот была бы рекурсия!

«Если вам очень хочется, — сказала она, — называйте это каканьем, хотя это другой процесс».

Иногда мои психологические заморочки чересчур бросаются в глаза. «Видимо, придется», — сказала я.

По словам Нельсон, мы обеспечиваем лактобактериям стол и кров, взамен пользуясь как барьером их молочной кислотой, которая защищает наш пах от нежелательных бактерий. Злые бактерии, попав в среду определенной кислотности, погибают — как астронавт, вышедший в открытый космос без скафандра.

«А как это связано с запахом?»

Обычные вагинальные запахи Нельсон не интересуют: она изучает больные вагины, которые пахнут как вагон умирающих речных дельфинов.

Когда микрофлора вагины сбалансирована, то есть имеет pH от 3,5 до 4,5 (разброс кислотности от яблок до соленых огурцов), то запах там как раз «обычный вагинальный». Она не уточнила, как он пахнет, потому что на ее личном аромаметре он даже не отображается.

Чтобы узнать, что такое «обычный вагинальный запах», я опросила множество женщин, бóльшая часть которых затруднялись его описать. Как минимум четыре женщины замолчали, посмотрели в потолок и потом сказали: «Словами не описать». Другие дали разные описания: «Металлический запах». «Как хорошее вино». «Мускусный, с ноткой земли». «Немного похоже на рассол». «Землистый запах, дрожжевой». «Вяжущий». И мое любимое: «Какбытебеописать».

Именно этот запах, который у всех разный и меняется в ходе менструального цикла, в рекламе приборов для спринцевания почему-то называют причиной «потери свежести».

Я обратилась к гинекологу, доктору Дженни Хэкфорт-Джонс, которая сказала, что запах здоровой вагины, каким бы он ни был, может чувствоваться на расстоянии вытянутой руки, не дальше.

Я спросила, работает ли это правило, если проехать на велике двадцать минут, посетить урок йоги, в леггинсах для йоги пять часов просидеть за компьютером, изучая вагинальные запахи, выпить пива в баре и потом пару раз скрестить и раздвинуть ноги.

«Небольшой запашок? — озадаченно спросила доктор Дженни. — Не сильный?»

«Ну, запах вагины, — сказала я. — Как я это понимаю».

«Никто ведь не мог его учуять в другом конце комнаты?»

«Думаю, только я».

«Хорошо, что занимаетесь йогой, — ответила она осторожно, — но давайте телу дышать, когда можете».

Вообще я считаю продажу леггинсов для йоги (с их задранными ценниками и шармом верблюжьей лапки) саботажем, но оставлю это для книги по конспирологии.

***

Хотя у каждой женщины есть природный запах, иногда вагина может пованивать. Обычно это случается при бактериальном дисбалансе (когда бактерии-чужаки наступают и отвоевывают пространство у местных лактобактерий) или от инфекции. При молочнице вагина может пахнуть так, будто в ней поспевает хлебная закваска. Поэтому бойфренд моей подруги ласково называет ее киску «пекарней». Более неприятный и печально известный запах рыбы вызывает бактериальный вагиноз. Звучит как чрезвычайная ситуация в гениталиях, но на самом деле это обыкновенный бактериальный дисбаланс.

Используя самый мудреный научный жаргон, Нельсон, моя эксперт по вагинальным запахам, описала аромат вагиноза так: «Нереально отвратный».

Отвратительный запах вызывают проблемные бактерии, которые выделяют два химических соединения — путресцин [26] и кадаверин [27].

«Они правда так называются?»

«Да, вот такая оказия, — ответила она, — путресцин и кадаверин».

Ученые, которые придумали такие названия, были бы не менее изобретательны, если бы прозвали их просто мерзостин и фублярин.

Эти соединения встречаются не только в вагине, но также в испорченной рыбе и разлагающихся трупах.

В одном исследовании этот запах назвали «ароматом смерти». При высокой концентрации эти соединения могут быть токсичны. Вагина не может их произвести столько, чтобы кого-то отравить, хотя было бы удобно иметь «швейцарскую армейскую манду». Но производит достаточно для того, чтобы наши причиндалы у всех ассоциировались с рыбным тако.

Около двадцати одного миллиона американок страдают бактериальным вагинозом, и запах — не худший его симптом. Если вагиноз не лечить, он может привести к досрочным родам, повышенному риску венерических заболеваний и воспалению органов таза. Некоторые женщины более уязвимы, но риск заболеть вагинозом повышается у тех, кто имеет несколько сексуальных партнеров и спринцуется — эти два фактора чаще всего приводят к бактериальному дисбалансу. Спринцеваться вообще ужасно — это как организовать путч против ближайших соратников (лактобактерий), позволив злым вонючим бактериальным захватчикам завладеть самой южной территорией.

И у мужчин, и у женщин гениталии выделяют смегму. Это смесь отмерших клеток кожи и жирных масел. У нее дурная слава вызывающей отвращение субстанции, но в свежем состоянии она защищает наше добро и смазывает во время секса.

Смегма (услышав это слово, даже самые стойкие из нас сворачиваются калачиком) смазывает шестеренки. С ее помощью у мужчин, особенно необрезанных, крайняя плоть соскальзывает с головки пениса, не натирая ту. Женщины наслаждаются тем же преимуществом в меньших масштабах, когда клиторы выползают из капюшончиков.

Отторжение смегмы связано с тем, что она подобна молочному продукту со сроком годности. После долгого дня в штанах или бесконечного ожидания в пробке смегма накапливается и теряет прозрачность. Получившийся белый налет просачивается в наши элегантные лабиальные складки. На этом этапе может появиться запашок. Чтобы от него избавиться, достаточно просто слегка подмыться.

Итак, смегма бывает много какой: мерзкой, полезной, ужасно вонючей, но что самое важное — всегда совершенно нормальной.

***

Так как сперма и кровь уменьшают кислотность вагины, рыбный запах может иногда ненадолго возникать после секса или во время менструации. Это не повод для беспокойства.

«Нельзя там просто размазать йогурт и всё», — развеяла Нельсон популярный миф о том, что добавки с пробиотиками помогут вам (и звезде рекламы йогуртов Джейми Ли Кёртис) сделать цикл «регулярным» и нормализовать баланс микрофлоры. Лактобактерии бывают разные: те, что живут в вагине, отличаются от обитателей дорогого греческого йогурта. По словам Нельсон, совать туда йогурты — все равно что засунуть в вагину доберманов, когда там не хватает мопсов. Вид правильный, но порода совсем другая.

«Это подтверждается исследованиями», — отчиталась Нельсон.

Иногда вагиноз проходит сам по себе, но лучше всего обратиться к врачу за диагнозом и рецептом на антибиотики.

Перед тем как попрощаться, я задала последний вопрос: «Зависит ли запах от того, чем питаешься?»

Мне всегда это волновало. Говорят, где-то в животе есть волшебный лифт, который доставляет ананасы и прочие сладкие деликатесы на этаж вагины, чтобы их там отведал партнер.

«Свидетельств тому нет, — сказала она, — но можно все испортить сигаретами».

Курить, объяснила Нельсон, так же вредно, как просто ударить себя в вагину. Сигареты нарушают жизнь бактерий и увеличивают риск неприятного запаха — не пепельницы, конечно, но лососины третьей свежести. (Еще одна причина перейти на травку!)

Самый лучший способ улучшить запах киски — это, как ни странно, не делать абсолютно ничего. Вода не помешает, но даже мыло особо не нужно. Уверена, каждая из нас слышала это: «Вагина — это отдельная экосистема, которую следует оставить в покое».

Лично я предпочитаю думать, что вагина — это самодостаточный взрослый, не нуждающийся в помощи. В отличие от меня, у нее есть работа, и в квартире она прибирается сама.

***

Когда я думаю об особенном запахе у себя между ног, я вспоминаю старый философский вопрос: если где-то в лесу есть вагина, но некому ее понюхать, пахнет ли она? Иными словами, я вообще не думала о своем вагинальном запахе, пока не выяснилось, что его может почувствовать кто-то еще.

В старшей школе я была потрясена, узнав, что те, к кому я испытывала романтические чувства, охотно погрузили бы нос в мои чресла. Не то чтобы я думала, что запах там плохой лично у меня (тогда я еще не изучала ситуацию так подробно). Скорее у любого человека промежность должна вонять. В конце концов, это наша Марианская впадина, самая глубокая и загадочная расщелина человеческого тела.

Из школьных уроков сексологии я знала, что от орального секса не беременеют. А из биологии — что главная цель всех животных — размножение. Таким образом я пришла к собственной теории вагинальных запахов: он предупреждает чувака, что тот погружается в вагину не той частью тела.

Не знаю, откуда у меня взялась такая неуверенность, но представить бойфренда, нюхающего вульву, казалось мне таким же абсурдом, как если бы он облизывал мои ботинки. Я беспокоилась не о нем, а о том, что он подумает обо мне, столкнувшись с самыми интимными и, вероятно, отталкивающими запахами.

Из-за этого в первое десятилетие половой жизни я не видела чужих лиц в паху. Я сохраняла бдительность. Сжимала бедра изо всех сил, чтобы пресечь любое движение партнеров вниз. Хотела бы я отметить, что раскачала четырехглавые мышцы ног, как у Арнольда Шварценеггера, отпихивая лезших один за другим поклонников, но это не так. Тем, кто хотел мне доставить удовольствие, я была благодарна. Хотя им, наверное, было странно, что партнерша вдруг превращается в рестлера.

В ту пору я часто раздумывала: почему клитор не находится в более удобном месте? В легкодоступном, сухом и лишенном запаха — скажем, на локте!

Чтобы преодолеть страх обнаружить свою вульву, так сказать, лицом к лицу с кем-нибудь, я дошла до экстрима. (Хотя в те времена это казалось мне оправданным.) Я наняла секс-суррогата — человека, помогающего справляться с сексуальными и интимными проблемами, — чтобы он меня понюхал.

Во-первых, раз он был профессионалом, то из соображений порядочности не мог мне соврать. К тому же мне было приятно, что эмоции не вовлечены в процесс: когда не беспокоишься, позвонит ли парень на следующий день после того, как понюхает тебя, это раскрепощает.

Его звали Эрик Амарант, и однажды зимним вечером я отправилась к нему домой. Мы довольно долго разговаривали — он хотел, чтобы я чувствовала себя комфортно, — прежде чем я сняла штаны. Я легла, все еще в трусах, и приготовилась. Он спросил, готова ли я, и как только я дала отмашку, он мастерски сунул свой нос мне между ног и несколько раз понюхал. Когда пришло время отчета, он улыбнулся и сравнил запах с «мерцанием». Я чувствовала себя так, будто только что выиграла в телевикторине. Если бы там был полный зал зрителей, я бы стала бегать между рядов и всем давать пять. Но пришлось просто надеть штаны и уйти.

Уже потом я сообразила, что «мерцание» — вообще не запах. Это как сравнить запах подмышек с «грохотом» или «треском». Впрочем, это все не важно, так как я увидела, что небеса не разверзлись дождем из жаб и пиявок от того, что он понюхал меня. Так я преодолела барьер куннилингуса.

Следующие пять лет я планировала провести, наверстывая упущенные возможности: то есть сидеть на лице у всех подряд. Но всего через несколько месяцев я встретила своего будущего мужа Дэйва.

В последующие годы я стала чувствовать себя комфортнее. Я привыкла к своему запаху (не расстраиваюсь, если вдруг почувствую его на йоге в позе «собака мордой вниз»), но все еще не очень готова раскрывать его кому-то еще. То есть ради бога, но, скорее всего, будет цирк с конями.

Когда мы с Дэйвом вместе, я прошу его уверять меня, что пахну на 100 % свежей пастеризованной вагиной. Занимаемся мы кое-чем, тут я поднимаю голову и говорю: «Всё в порядке? Ты окей?» Он останавливается и отвечает «угу» либо показывает большой палец.

Я убедила себя, что оральный секс мне не так нравится, как стимуляция пальцами. Однако, вполне возможно, дело в том, что мне не нравится чувствовать себя уязвимой. Затем мне стало стыдно за то, что было стыдно. Сейчас эпоха женского раскрепощения, а беспокоиться из-за запаха вагины — это какой-то привет из восьмидесятых. Я должна свои грязные трусы за деньги продавать, а не париться!

Не одна я испытываю такие сложности. Недавно я разговаривала со своей подругой Дженни, которая призналась, как ей было стыдно, когда парень сначала ее вылизал, а потом полез целоваться. «Думаешь, это признак того, что я себя не люблю?» — спросила она.

Я тоже об этом подумала, но хотела поддержать подругу. «Нет, — сказала я, — это значит, что у тебя есть личные границы, что абсолютно нормально».

Самое странное, что я понятия не имею, откуда моя неуверенность взялась. Мне никто никогда не говорил, что я воняю. Родители всегда были крайне открытыми и даже чересчур секс-позитивными. Моя мама дел ниже пояса не стеснялась и записывала лубрикант в список семейных покупок. Был у меня приятель, который рассказывал, что спал с женщиной, от которой воняло, как от пролежавшей две недели на жаре тиляпии. Эта история, конечно, подлила масла в огонь, но нельзя на нее свалить все, поскольку я волновалась задолго до того, как услышала ее.

Для понимания того, как возникли эти сложные чувства, я решила ознакомиться с историей взаимоотношений женщин и вагинального запаха. Я чуяла, что все дело в какой-нибудь брехне, глубоко закопанной в нашей культурной истории, подобно большинству проблем, касающихся телесного стыда.

К сожалению, нет музея, посвященного взглядам на запах гениталий с древности и до наших дней. Зато мне удалось позвонить Карен Харрис и Лори Кэски-Сигети, авторам книги 2014 года «Средневековая вагина: исторический и истерический взгляд на все вагинальное в Средние века». Я хотела найти тот момент в истории, когда женщины усомнились в собственном запахе.

Быстро стало ясно, что Средние века — не тот момент. Напротив, тогда был своего рода ренессанс для вагинального запаха. «После двух лет исследований мы пришли к выводу, что борьба с вагинальным запахом не входила в перечень основных забот средневековых женщин», — сказала Харрис. В то время, пишут авторы, женщин не беспокоило, какой запах у них там. Были проблемы посерьезнее — чума, например.

Авторы полагают, что сильный женский запах в Средние века мужчины считали сексуальным. Деликатесом вроде устриц. «Возможно, тогда хуже различали запахи. Надо понимать, пахло вокруг жутко: протухшая еда, помои, мусор, резкие телесные запахи», — сказала Кэски-Сигети.

«Запах вагины, вероятно, был приятен на этом фоне», — сказала Харрис.

Вот секрет хорошего секса от профессионалов! Если захочу произвести на мужа впечатление вагинальным запахом в следующий раз, отведу его лизать вульву на свалке.

«И мылись редко, правда?» — спросила я.

«Да, есть свидетельства, что некоторые люди мылись только раз в жизни».

Женщины в ту пору спринцевались, но не для «улучшения» аромата, а для предотвращения беременности и болезней. А также, поежилась Харрис, чтобы «вымывать гной, который заносили партнеры с венерическими заболеваниями».

Сексуально, не правда ли?

Один из излюбленных составов включал чеснок с вином. «Наполненные вином спринцовки были на первом месте», — сказала Лори. Средневековые дамы впечатляли: они готовы были заливать выпивку даже в те части тела, которые не в состоянии оценить вкус.

Хотя женщины любили вино, гинекологи того времени (то есть мужчины, считавшие вагину пенисом наизнанку) рекомендовали им впрыскивать внутрь гениталий акацию, оливковое масло, мякоть граната, сок табака, мед и имбирь.

По случайному стечению обстоятельств, рецепт почти не отличается от «омолаживающего смузи» за пятнадцать баксов из кафешки за углом.

Тяготы средневековых дам были просто цветочками по сравнению с древнеегипетской контрацепцией. Египтянкам советовали засовывать между ног кал аллигаторов. Приятно думать, что некогда процветало целое государство, где женщины радовались, когда возлюбленный приносил домой фекалии. Вместо того чтобы достать презерватив, он подмигивал, протягивая полную говна ладонь.

Так или иначе, если осознанно суешь какашки в вагину, вряд ли будешь беспокоиться, как там пахнет.

Подтверждений тому, что женщин стал беспокоить вагинальный запах в последующие века, я тоже не нашла. Ни папирусов с жалобами на газы из-под женской тоги, ни древних манускриптов, приказывающих женщинам «пахнуть меж ног аки благоухающие цветами подмышки новорожденного купидона». Случилось Бостонское чаепитие, прошла битва при Банкер-Хилле, люди преодолели Орегонский путь — и во всей этой неразберихе нет ни одного свидетельства, что женщин волновал запах их Бермудского треугольника. Справедливости ради следует отметить, что историков вагины раз-два и обчелся.

И вдруг в 1832 году американский врач по имени Чарльз Ноултон изобрел смесь для спринцевания, которую рекламировал как противозачаточное средство. Микстуру на основе воды следовало прыскать внутрь вагины после горячей ночки. В состав входили соль, уксус, жидкий хлор, сульфид цинка и сульфат алюминия-калия. Короче, Ноултон смахнул в вагину остатки химикатов со своего лабораторного стола.

Хотя действовало оно так себе, спринцевание стало популярным по той же причине, что и «Чикен Макнаггетс», — не очень вкусно, но все едят, потому что дешево.

Тут-то для запаха вагины и настали темные времена. В 1873 году Конгресс не выдержал и принял Закон Комстока, запретив использование почтовой службы США для пересылки любой информации или атрибутики, связанной с «эротикой, контрацептивами, абортивными средствами или секс-игрушками».

В поисках лазейки в новом законе производители спринцевания придумали, как обойти цензуру. Они провели ребрендинг, переименовав противозачаточное средство в «гигиенический товар для женщин».

Как объясняет Андреа Тон в книге «Приспособления страсти: история контрацепции в Америке», хотя компании больше не могли рекламировать контрацептивные эффекты своего продукта, они намекали на них, используя двусмысленный язык рекламных объявлений.

Реклама пугала молодых фертильных дам заголовками типа «Неудивительно, что столько жен так быстро увядают в страхе перед этим», «Может ли замужняя женщина спокойно спать?», «Страх, который хоронит романтику и преждевременно старит женщин». В общем, сплошной кликбейт в доинтернетную эпоху. Если бы я не знала, о чем речь, подумала бы, что это тизеры к фильму ужасов о гоблинах, которые питаются матками.

В середине XX века главным раствором для спринцевания стал лизол. Сегодня, отмывая лизолом полы в ванной, мы надеваем перчатки, но во времена Комстока его лили прямо в вагину. Я и не знала, что после этого можно остаться в живых. Реклама заверяла, что лизол безопасен для «нежных женских тканей» и может быть использован также в качестве полоскания, спрея для носа, бытового моющего средства и мази от ожогов.

«Продезинфицировав себя, женщины могли помыть лизолом помойное ведро и унитаз», — пишет Тоум.

Конкурирующая компания утверждала, что их раствор годится как для «женского благополучия», так и против грибка стопы. Когда что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой (как контрацептив, который вдобавок лечит грибковые заболевания), обычно так и есть. Не знаю, хорошо ли жидкость отмывала унитаз, но в качестве средства контрацепции она уступала даже методу прерванного полового акта.

Исследование 1933 года, проведенное Центром охраны материнского здоровья в Ньюарке, установило, что 250 из 507 женщин забеременели, несмотря на использование лизола. Узнав, что можно залететь даже с убойной бактерицидной смесью в вагине, я зауважала сперму еще больше.

В конечном счете спринцевание признали ужасной и непригодной формой контрацепции, но оно даже не думало исчезать — как злодей в супергеройском фильме, который оказывается живым после смерти. Опираясь на доступную информацию, я предполагаю, что реклама спринцевания опять изменилась с распространением более продвинутых контрацептивов (вроде противозачаточных таблеток). Теперь его стали раскручивать как средство против запаха промежности.

Так спринцевание вышло на новый рынок с самой великой из всех мизогинистских целей: заставить женщин чувствовать себя вонючими и стыдливыми. Вот хорошая подборка рекламных лозунгов тех времен: «К сожалению, главная пахучая проблема у девушки не под мышками», «Почему она проводит вечера в одиночестве?», «Самые дорогие духи мира бесполезны, если вы не уверены в вашем природном запахе». В печально известной телерекламе Massengill мать с дочерью гуляли по пляжу и жаловались на неприятные ощущения в паху, взирая на полный рыб соленый океан. Производители спринцевания запустили мощную кампанию по очернению запаха промежности — и в определенной степени преуспели. Меньше чем за век вагины из благовонных стали вонючими.

***

Проходя в аптеке отдел женской гигиены, где с тестами на беременность и кремами от вагинального зуда соседствуют наборы для спринцевания, я часто удивляюсь, почему производители последних не расширят рынок сбыта, предложив мужской аудитории средство для освежения яичек? «Не отпугните ее своей мошонкой». «Хотите, чтобы на ваши яйца смотрели как на говно?» «Размер не имеет значения, если она задыхается, расстегивая вашу ширинку».

Шери Уинстон, автор двух книг о женской сексуальности, не удивлена такому перекосу. Она уверена, что дискредитация женских тел глубоко укоренена в нашем обществе. «Конечно, с землистыми, мускусными, мокрыми, фертильными и плодовитыми вагинами теперь ассоциируются страх, ненависть и негатив. В западной культуре посрамили все, что было связано с женской сексуальностью», — сказала она.

Хотя спринцевание потеряло популярность, когда был подтвержден наносимый вагине ущерб, по данным исследования Центров по контролю и профилактике заболеваний США, сегодня спринцуется каждая пятая женщина в возрасте от 15 до 44 лет. Процедура особенно распространена среди афро- и латиноамериканок.

Медсестра Ирен Раджу-Гарсия, которая работает в Нью-Йорке преимущественно с латиноамериканками, а сама наполовину пуэрториканка, объяснила, что ее пациентки спринцуются, потому что это давно стало частью их культуры. «Секс крайне важен. Женщин приучают к мысли, что ради мужа они должны не только хорошо выглядеть, но и пахнуть — духами, цветами и так далее», — сказала она. Многие женщины обращаются к ней, если заметили хоть капельку выделений или свой натуральный запах: «Им даже в голову не придет, что это абсолютно нормально». Их любимая смесь для спринцевания называется «Лемисол».

В интернете обнаружилась целая куча восторженных отзывов об этой «женской промывке». Больше всего меня поразил комментарий Даниэллы М., которую научил пользоваться средством «папочка»: «Он пообещал, что это поможет моему буррито не пахнуть тако, и оказался прав. Раствор притягивает всех дворовых парней, а комаров отпугивает! Двойной профит!»

Несмотря на то что и сегодня есть фанаты спринцевания, с гораздо большей вероятностью вам попадется на улице мудила-douchebag [28], чем называющаяся тем же словом спринцовка для вагинального орошения.

Чтобы разобраться с очередным превращением спринцовки — на этот раз в мудаков, разваливающихся в метро на несколько мест или ревущих моторами своих «Харлеев», — я обратилась к Тэйлору Джонсу, лингвисту из Пенсильванского университета.

«Во многих языках названия женских гениталий оскорбительны, — сказал он. — Спринцовка подходит по всем параметрам: ассоциируется с женскими гениталиями, телесными выделениями и нечистоплотностью».

«То есть человека называют грязной писькой?» — спросила я.

«Вроде того».

Он пояснил, что то же самое происходит в Индии. «Там распространено ругательство „хрустящая закуска, пожаренная на поте вульвы“», — сказал он.

Спорить я не стала, но это можно было произнести и как ласковое обращение к любимому. «Это происходит от того, что язык по своей сути мизогиничен?»

«Не то чтобы я готов обсуждать это в деталях, — сказал он, — но исторически в английском и других языках все примерно так и обстоит».

Исследователь сквернословия Райнхольд Аман ответил мне по электронной почте в том же духе: «Даже если спринцовка новая или чистая, все равно она ассоциируется с грязной, вонючей вагиной, — написал он. — Поэтому выражение бранное». Он считал его довольно безобидным на фоне самого страшного из слышанных ругательств, прозванного им «шокирующим коктейлем из богохульства, копрологии и анального секса». Венгерское проклятие, о котором шла речь, переводится примерно так: «Господь мой, перестань хлестать меня по роже своим хуем, измазанным дерьмом сраного Иисуса». Райнхольд прав, после такого спринцовка сияла как свежее весеннее утро.

Тем не менее это заслуживало внимания: каждый раз, обзывая кого-то douchebag (как бы ни уморительно это было), в некотором смысле мы распространяем идею, что вагины грязные и мерзкие.

Обратившись к истории, я осознала всю важность того факта, что компании-мультимиллионеры объявили влагалищным запахам войну не на жизнь, а на смерть. Однако было ли этих знаний достаточно, чтобы изменить взгляд женщины на свой запах?

Я знала, что не одна мучаюсь от неуверенности в себе. Многие женщины переживают, что их промежность вкусом и запахом не напоминает свежевыжатого единорога. Гинекологи рассказывали мне о пациентках, которые обращались к ним, залив гениталии пятновыводителем Clorox.

В статье New York Times журналист Сет Стивенс-Давидовиц проанализировал поисковые запросы Google. Он обнаружил, что если большинство мужчин обеспокоены размерами своего пениса (вот сюрприз!), то женщины — запахом вагины.

«Чаще всего переживают, что пахнет рыбой, затем уксусом, луком, аммиаком, чесноком, сыром, нечистым телом, мочой, хлебом, хлоркой, фекалиями, потом, металлом, потными ногами, мусором и гнилым мясом», — писал он. Иными словами, многие женщины уверены, что у них между ног готовится запеканка из преисподней.

Я связалась с Рэйчел Херц — ученой, посвятившей карьеру человеческому обонянию. Я бы не поверила ее словам, если бы она не была профессором Брауновского университета, опубликовавшим более сорока статей в серьезных научных журналах и две книги об обонянии, включая «Запах страсти». Она сказала, что при рождении наше обоняние — чистый лист; у нас нет ни врожденных симпатий, ни антипатий. Мы составляем мнение о запахах как через личный опыт, так и через перенятые знания.

«Подумайте о младенцах, как ни в чем не бывало играющих с какашками, — сказала она. — Они должны усвоить, что это неправильно, и только потом отношение к запаху закрепится».

Я сомневалась до последнего, однако, по ее словам, даже нечто настолько противное, как рвота, может нравиться за счет сложного букета кислых ноток, если с детства внушали, что это изысканный аромат.

Она объяснила, что за ассоциации с запахом отвечают гиппокамп и миндалевидное тело. Именно эти области мозга первыми получают обонятельную информацию; они же обрабатывают эмоции и ассоциативные знания.

«Когда мы нюхаем что-то, — сказала Херц, — аромат эмоционально ассоциируется с переживаниями, которые мы испытываем в этот момент».

Стоит почувствовать его вновь, возникают те же ассоциации. Восприятие может разойтись с установленной нормой в двух случаях: либо наш личный опыт предшествовал усвоению общепринятых коннотаций, либо был настолько мощным, что пересилил их.

Первое произошло с Херц в отношении скунсов. Когда она впервые увидела этого зверька, мама сказала ей, что он приятно пахнет. Так запах скунса получил у нее позитивные коннотации. Ей было невдомек, что это идет вразрез с общественным мнением, пока она не рассказала об этом несколько лет спустя друзьям, поднявшим ее на смех. «Если бы не тот случай с мамой, — сказала она, — я тоже усвоила бы негативную коннотацию».

Херц также привела в пример женщину, ненавидевшую аромат роз. Хотя это общепризнанно позитивный запах, она впервые столкнулась с ним на похоронах матери. «Он всегда будет ей противен, а ассоциироваться будет лишь с грустным, травматичным событием», — сказала Херц.

«Если по мере взросления мы постоянно слышим уничижительные комментарии про вагины или рекламу спринцевания, где говорится об отсутствии свежести, достаточно ли этого, чтобы убедить нас, что запах действительно плохой?» — спросила я.

«Абсолютно», — ответила она. Выслушивая день за днем, что вагина пахнет рыбой, можно начать чувствовать запах, которого на самом деле нет. «Такие ассоциации сложно преодолеть, даже если под ними нет реальных оснований», — сказала она.

Люди закрепляют ассоциации и за теми ароматами, которых не знают. Чем больше мы слышим о противном запахе вагины, тем с большей вероятностью так ее и воспримем, понюхав впервые.

Тем не менее в голове это умещалось с трудом. «Хотите сказать, у нас нет вообще никакого врожденного отношения к запахам?»

«Существуют исторические свидетельства, что дезодоранты возникли, поскольку ими хотели торговать производители, — сказала она. — У самих людей не было негативного предрасположения к собственным запахам».

Может, это и объясняет несостыковку: хотя мы переживаем о своем запахе, существует рынок грязного женского белья. Аромат вагины часто очерняют, но нередко и превозносят. Реклама подначивает избавиться от запаха («Сохраняй свежесть!»), а гетеронормативных маскулинных мужчин считают чуть ли не преклоняющимися перед благоуханием вагины. Все это очень запутанно.

***

Когда я общалась с секспертом Шери Уинстон, она была абсолютно убеждена, что вульва источает афродизиаки. Она сказала, что наши промежности пахнут по той же причине, по какой цветы, — для соблазнения опылителей. «Это наш отличительный запах, который придумала мать-природа, чтобы привлекать самцов», — сказала она.

Несмотря на некоторое недоверие к ее метафоре (никогда не видела возбужденных мужиков, роящихся вокруг обладательницы сильно пахнущей вагины), мысль Уинстон показалась мне любопытной. Был ли вагинальный запах лишь неизбежной частью человеческого существования наподобие зубного налета или ему отведена особая роль в половых отношениях?

***

Я слышала о секс-феромонах, однако сомневалась в их существовании, поэтому решила разведать, что о них говорит наука.

Как выяснилось, практически ничего.

«Исследований вагинального запаха как аттрактанта было немного», — сказала Марго Адлер, научный сотрудник Центра проблем эволюции и экологии при Университете Нового Южного Уэльса. Очевидно, найти женщин, готовых каждое утро приносить образцы вагинальных выделений в лабораторию, весьма затруднительно. Не менее очевидно научное табу на эксперименты с участием группы голых женщин, которых по очереди обнюхивают мужчины с завязанными глазами, оценивая свое возбуждение по шкале от 1 до 10.

Я снова обратилась к Джорджу Прети — ученому из Монелловского центра исследований химии чувств, который пытался объяснить, почему Чучо беспрестанно тыкается носом в мой пах. В прошлом он много лет изучал женскую секрецию. В те годы его главной целью был поиск феромонов. Некоторые животные выделяют эти химические соединения (как правило, в виде масел или пота), вызывая физиологическую реакцию у других представителей своего вида. В сущности, это разновидность химической коммуникации. Особо классные секс-феромоны находили, например, у самцов свиней. Хряки выделяют субстанцию под названием андростенон, учуяв которую, свиноматки выгибают спины и показывают женские прелести. Хотела бы я выделять этакий марастенон, от которого Дэйв бежал бы делать мне массаж и мыть посуду. Свиной феромон настолько эффективен, что его даже продают под маркой Boarmate в виде спрея, который свиноводы применяют в искусственном осеменении.

На сегодняшний день у людей ничего похожего не нашли, но это не означает, что у нас нет феромонов. «Пока что мы этого не знаем, — сказал Прети, — в этой области предстоит провести еще кучу работы».

И разразился краткой, но, уверена, абсолютно обоснованной тирадой о том, как тяжело нынче найти финансирование на научные исследования. Тем более если они касаются вагин.

Несмотря на скудость исследований, несколько ученых согласились выслушать мои вопросы и поделиться соображениями. Например, Гордон Гэллап — эволюционный психолог из Университета Олбани, известный нетипичными теориями о некоторых частях тела. Его «теория выталкивания спермы» объясняет, почему человеческий пенис выглядит так, будто на нем шлем Дарта Вейдера. Он убежден, что венчик головки — это вывернутая наизнанку лопатка, позволяющая выгребать сперму других партнеров самки из вагинального канала, прежде чем отправить туда свою. Никогда не смогу смотреть на Вейдера как прежде.

«Как вы думаете, запах вагины помогает привлечь партнера?» — спросила я.

Гэллап не считает эволюцию выживанием наиболее приспособленных: «Не важно, выживете вы или нет». Гораздо важнее, передали ли вы гены потомству перед кончиной. Поэтому его интересует, увеличивает ли аромат вагины шансы на размножение.

Ученый отослал к одному из двух исследований вагинального запаха как аттрактанта, проведенных в 1970-х. Из-за малого размера выборки — лишь четыре вагины — часть ученых, в том числе Адлер, не принимают обе работы в расчет. Так или иначе, исследователи обнаружили, что во время овуляции запах (выражаясь их языком) «менее неприятен».

«Мужчины склонны оценивать вагинальный запах во время фертильной фазы менструального цикла как более привлекательный, — сказал Гэллап. — Разве не поразительно?»

Тогда как некоторые животные (например, кенгуру) определяют начало овуляции потенциальной партнерши, время от времени пробуя ее мочу. Если вам казалось, что быть самцом кенгуру весело, самое время одуматься.

«То есть все сводится к тому, — заключила я, — что аромат приятнее при овуляции, что увеличивает вероятность совокупления в этот период и продолжения рода».

«Именно, — сказал Гэллап, — однако в ходе эволюции телесные запахи обладали гораздо более заметными свойствами и эффектами, чем сейчас».

Сегодня мы дезодорируем и запираем паховое ароматическое попурри в штанах. То есть как бы ни благоухал цветочек, он не сможет привлечь пчелу, если сверху донизу замотан упаковочной бумагой.

Утверждение, что вагины приятнее пахнут в ходе овуляции, еще не означало, что мужчины находили запах привлекательным. Из-за нехватки исследований я решилась на собственный эксперимент. Я опубликовала пост в лос-анджелесском и нью-йоркском разделах Craigslist [29] с призывом к мужчинам, готовым под запись обсудить вагинальные ароматы. Обновив почтовый ящик раз сто, я так и не получила ни единого отклика. На следующий день я обратилась к одной из самых свободомыслящих демографических групп Соединенных Штатов, разместив тот же пост в рубрике «случайных связей» сан-францисского Craigslist. Я понимала, что исследование будет предвзятым с самого начала, как опрос об индустрии моды среди одних только жителей Милана или о преимуществах жонглирования среди профессиональных клоунов.

Можно было спросить мужа или почерпнуть свидетельства из прошлых отношений, однако мне требовалась свежая и непредвзятая дискуссия с мужчинами, которые серфили по интернету в поисках секса без обязательств. Прежде чем через два часа пост удалили по чьей-то жалобе, он собрал 53 комментария. С шестью пользователями мне удалось поговорить.

Я ожидала стопроцентного восхищения запахами вагины — тонких ценителей, которые воздали бы должное даже густой вони промежности, проведшей трансатлантический перелет в заточении джинсов, — но столкнулась с целым спектром чувств. Большинство опрошенных были без ума от запаха, но только если он исходил от «чистой вагины».

Одним из моих собеседников был Юлиус — 60-летний мужчина с сильным европейским акцентом. Я пыталась направлять разговор в нужное русло, но это было сложно. «Значит, вам не нравится, когда у женщины в вагине застряли крошечные кусочки туалетной бумаги?» — переспросила я.

Юлиус был помешан на гигиене. Мы говорили уже 20 минут, но только про посещение туалета.

«Да, совершенно не нравится», — сказал он.

«Но обрывки туалетной бумаги не имеют никакого отношения к запаху вагины», — повторила я в четвертый раз.

Юлиус сказал, что ждет не дождется, когда в Америке научатся пользоваться биде. Ему нравился естественный аромат вагины, но достигнуть его женщина могла лишь ополаскиваниями. Следующие два дня Юлиус присылал мне фотографии своих любимых моделей биде.

Я связалась с Адибом — юношей двадцати с чем-то лет, который любил цеплять девушек в клубах. «Если киска вонючая, — сказал он, — я трахаться не буду».

Как назло, на мгновение я потеряла журналистскую хватку, приняв сказанное на свой счет. «Слава те господи! Больно нужно».

«Леди, расслабьтесь, — сказал он. — Это я не на ваш счет».

Его взгляды казались настолько поверхностными, что во мне отозвалась эхом боль всех благоухающих женщин мира, но я постаралась взять себя в руки и продолжить разговор. «Окей, сорян, — сказала я в попытке спасти ситуацию. — Так что конкретно означает „вонючая“?»

«То, что она воняет», — любезно пояснил Адиб.

На другой стороне спектра был Майкл, который больше всего в жизни любил обмазывать лицо вагинальной секрецией. Вылизав женщину, он не умывался, потому что был убежден, что эти ароматные выделения дают ему суперсилу. «Окружающие относятся ко мне гораздо лучше, когда у меня все лицо измазано», — пояснил Майкл.

«Серьезно?» — удивилась я.

«Я вам отвечаю, — ответил он, — вы бы видели, как меня в ресторанах обслуживают».

Следующим был Адам, который мне показался несколько поехавшим. «Полизав и понюхав девушку, — сказал он, — я понимаю, как прошел ее день и как она себя чувствует». Не поймите меня неправильно: мне нравится идея вагины как хрустального шара, но на эти байки я не купилась.

Наконец, Джейми, который постоянно увиливал от темы разговора (запаха), чтобы в очередной раз поведать, как доводит девушек до сквирта. «Поначалу она стеснялась, — рассказывал он, — но я повторял и повторял, что ее сакральные воды прекрасны».

Мнения о вагинальных ароматах так разнились, что из них даже не получалось сделать общий вывод. По сути, мой эксперимент дал обратный эффект: вместо того чтобы узнать что-то новое о запахе вагины, я пережила кошмарные воспоминания своих первых свиданий.

***

Иногда сложно осознать, чем обладаешь, пока это не потеряешь. Исходя из этого, я решилась на еще один эксперимент. Знаю, спринцевание — это ужасно вредно, фактически геноцид невинных бактериальных соратников, но только так можно было прояснить, какую роль вагинальные запахи играют в современной повседневной жизни (ВНИМАНИЕ, НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ ЭТО ДОМА).

Изменится ли поведение мужа и собаки, если я перестану пахнуть вагиной? Примет ли меня собака за чужака? Станет муж похотливее, если буду благоухать освежителем воздуха? Или даже не заметит?

Я рассказала гинекологу Дженни Хэкфорт-Джонс, что собираюсь спринцеваться. Следовало понять, насколько это опасно. «Не-е-е-е-ет, даже не смейте! — сказала она. — Купите спринцовку, распакуйте, посмотрите на нее, но только не пользуйтесь по назначению!»

«Ну я же только разик», — сказала я.

«У вас будет жуткий вагиноз!» — предупредила она.

Я объяснила, что обязана пойти на риск. Это был мой долг перед человечеством. Кто-то спасает китов. Я спринцуюсь, чтобы содействовать изучению вагинальных запахов.

Я выбрала отделение Walgreens [30], где обычно не отовариваюсь. Привычный кассир в ближайшей аптеке и так уже в курсе, что я беру геморроидальные прокладки с гамамелисом и похожую на терку для сыра штуковину от мозолей. Я сторонница рассредоточения своих медицинских проблем по разным аптекам. Надеюсь, ни один продавец не составит полного впечатления обо мне и всех моих дисфункциях.

Пройдя по залитой флуоресцентным светом аптеке, я достигла отдела женской гигиены. На глаза попадаться не хотелось: пугало не то, что меня примут за обладательницу вонючей вагины, а что сочтут недостаточно раскрепощенной, чтобы принять это. Я присела и увидела целую кучу наборов для спринцевания. В конечном счете я остановила выбор на классическом предложении фирмы Summer's Eve под названием «Сладкая романтика». Розовый узор в горошек на упаковке словно взывал ко мне. На обратной стороне я прочла предупреждение: «Имеются сообщения о связи между спринцеванием и сальпингитом, внематочной беременностью и бесплодием».

Отлично.

Вернувшись домой, я отправилась с коробкой в ванную. Дэйв должен был вернуться из короткой командировки позднее вечером. Собака сидела на пушистом ванном коврике. Когда я вытащила спринцовку из упаковки, собачья морда показалась мне встревоженной — широко раскрытые глаза, насупленные брови. По-видимому, уничтожение грозило ее любимой игрушке. Через несколько минут (если все пойдет по плану) мои прелести будут пахнуть книжкой про Шарлотту-Земляничку [31].

Спринцеваться оказалось гораздо проще, чем я себе представляла. Словно выдавливаешь майонез на сэндвич, только вместо сэндвича — вагина. Производители упростили спринцевание настолько, что оставалось лишь присобачить насадку на одноразовую прозрачную бутылочку с жидкостью. Инструкция гласила, что жидкость должна «свободно выливаться из вагины». Хорошо хоть уточнили, а то как новичок в спринцевании я решила бы, что нужно дать ей там побулькать подольше. Я готовилась возненавидеть каждое мгновение этой допотопной процедуры, но ощущения были не такими уж и ненавистными — будто вливаешь в себя холодный лимонад не с той стороны.

Подтеревшись и выйдя из ванны, я сразу попыталась понюхать себя, что всегда тяжело дается — ребра, все дела. Мне не давало покоя, как химический запах будет сочетаться с моим природным. Подумайте сами: никого ведь не обдуришь, пытаясь скрыть вонь в сортире зажженной спичкой. Вместо этого запахи смешиваются, порождая уникальное сочетание миазмов.

Довольно долго просидев в скрюченной позе с руками в промежности, я так ничего и не унюхала. Через несколько часов я пришла к выводу, что вместо того, чтобы измениться, запах просто исчез. Странным образом я не пахла вообще ничем.

Хотя я добровольно провела процедуру, которая могла вызвать «аромат смерти», чувствовала я себя как обычно. Надев пижаму, я слонялась по дому в ожидании того, заметит ли перемену собака. Вскоре она подбежала и понюхала меня. Поклясться могу, с меньшим изяществом и удовольствием, чем обычно. Либо моя вагинальная близорукость ввела меня в заблуждение.

Когда через несколько часов вернулся Дэйв, он не бросил чемодан на пороге с возгласом: «Что-то не так! Не чую гениталий супруги!»

Назавтра он тоже ничего не заметил. Вероятно, и не должен был, так как я весь день проходила в штанах. На третий день, пока мы лежали в постели, я спросила: «Ничего нового не замечаешь?»

Лицо Дэйва приобрело выражение «Вот-дерьмо-я-должен-был-заметить-что-то-новое-у-нее».

«Я спринцевалась!»

«Наверное, теперь и правда что-то иначе», — неохотно согласился он.

«Тебе нравится? — спросила я. — Возбуждает?»

Тут он сыграл дипломата. «Ты мне и так и так нравишься», — сказал Дэйв.

Меня это немного задело. Я-то надеялась, он скажет: «Малыш, конечно, лучше с запахом». Поэтому спросила сама: «Тебе не нравится, когда я пахну?»

Он просто пожал плечами. Дэйв был не очень-то вовлечен в эксперимент. Казалось, аромат вагины не занимал даже самого узенького сектора круговой диаграммы его интересов.

В последующие дни я поняла, что вагинальный запах не только служит лучшим средством отличия чистых трусов от грязных (со стиркой которых целую неделю была путаница), но и нужен для более важных целей. Доктор Дженни в разговоре со мной отмечала, что при менопаузе аромат вагины меняется из-за гормональной перестройки. «Женщин всегда удивляет, — сказала она, — ощущение нехватки этого запаха».

Тогда я не поняла такой реакции, но теперь до меня дошло. В зеркале я могу наблюдать свое отражение, но еще одна разновидность автопортрета — мой запах. Отраженный носом, он настолько же живой и знакомый. Без привычного запаха (который я ощущала постоянно, даже не подозревая об этом) часть моего тела стала будто бы инородной.

Я думала, наибольшее влияние этого аромата испытывают муж или собака, а оказалось, что я сама — и мне не хватало самой себя.

Выделения очищают вагину почти так же, как слюна рот: жидкость вымывает мертвые клетки и бактерии. В здоровой вагине выделения белые или прозрачные, а количество и текстура варьируются на протяжении цикла. Часто пик выработки приходится на дни непосредственно перед овуляцией. Во время этого плодородного периода выделения становятся прозрачными и липкими, как белок яйца. Если они эластичные — то есть растягиваются, как горячий сыр на пицце, — то говорят о «хорошей кристаллизации слизи» [32]. Удивительный мир все-таки: существует отдельный термин, единственная функция которого — описание эластичных свойств цервикальной слизи.

Количество выделений разнится от женщины к женщине. Одна моя собеседница призналась, что к вечеру ее трусы напоминают пропитанный насквозь соплями бумажный носовой платок. Мне такое было незнакомо. Послушав ее, я забеспокоилась, достаточно ли выделений у меня. Хорошо ли я выделяю? Выделяю ли правильно? Оказалось, этот процесс проходит у всех по-разному.

Выделения нужны не только для очищения, смазывания и защиты. Еще вагина шлет с их помощью сигнал SOS. Если что-то не так, выделения меняют цвет, консистенцию и/или запах. Словно на песочном пляже необитаемого острова, вагина пишет П-О-М-О-Г-И-Т-Е на ваших трусиках.

Эта полевая инструкция по вагинальным выделениям вдохновлена давней практикой сравнивать части женского тела (и размер их плода) с продуктами — дынями, плюшками, тако, моллюсками, etc.

***

ЦВЕТ: Густой и белый

ПИЩЕВОЙ ДВОЙНИК: Зерненый творог

ЗАПАХ: Слабый

ПРИЧИНА: Молочница

ПОДХОДИТ ПОД: Хлопковые трусы

ЦВЕТ: Коричневый

ПИЩЕВОЙ ДВОЙНИК: Костный бульон, охлажденный и студенистый

ЗАПАХ: Умеренный

ПРИЧИНА: Хотя бывают и другие причины, самая распространенная — конец менструации

ПОДХОДИТ ПОД: Пиццу и Netflix

***

ЦВЕТ: Зеленый и пенистый (иногда желтый)

ПИЩЕВОЙ ДВОЙНИК: Пена на матча-латте

ЗАПАХ: Сильный

ПРИЧИНА: Трихомониаз, вызывающие зуд и жжение ЗППП

ПОДХОДИТ ПОД: Неловкий разговор

***

ЦВЕТ: Серовато-белый

ПИЩЕВОЙ ДВОЙНИК: Грибной суп-пюре

ЗАПАХ: Сильный

ПРИЧИНА: Бактериальный вагиноз1

ПОДХОДИТ ПОД: Курс антибиотиков

1 Бактериальный вагиноз диагностируется «нюхательным тестом» [33], который не сильно замысловатее своего названия. Лаборант берет образец вашего грибного супа, смешивает с парой капель гидроксида калия и принюхивается. Если пахнет рыбой — у вас БВ.

***

ЦВЕТ: Мутный желтый

ПИЩЕВОЙ ДВОЙНИК: Сливочно-лимонный соус

ЗАПАХ: От умеренного до сильного

ПРИЧИНА: Гонорея (или, если хотите название повеселее, триппер)

ПОДХОДИТ ПОД: Воздержание

9. Парадокс зада

Задница — это парадокс. Из нее выходят какашки, что омерзительно, но в то же время это одна из самых сексуализированных частей человеческого тела. Говорить «Глянь-ка на эту задницу!» при виде приятных округлых ягодиц в обтягивающих джинсах — примерно все равно, что умиляться мусоровозу.

Мы наслаждаемся задницей (помещаем ее фото на обложки журналов, демонстрируем в крошечных плавках и исходим седьмым потом ради нее в спортзале), несмотря на очевидный факт, что эти две половинки — не более чем переоцененный караул, обязанный стоять по стойке смирно, отдавая последнюю честь вчерашнему ужину.

Не поймите меня неправильно. Я чрезвычайно рада, что от взглядов на мой зад у людей не всплывает немедленно в голове: «канализация». Но каким образом общество, которое с такой брезгливостью относится к отправлениям организма, умудряется смотреть сквозь пальцы на наименее пикантные элементы зада?

В поисках ответа я отправилась в Лос-Анджелес к 59-летнему косметологу Синди Торин, сочетающей бабушкино добродушие с неотесанностью пьяной участницы «Настоящих домохозяек Нью-Джерси». Я надеялась на ее помощь в разрешении парадокса, поскольку она прославилась среди любителей отбеливать анус своими отбеливающими кремами. Осветляя пигментацию вокруг ануса, Торин пытается достичь того же эффекта, что дизайнер интерьеров, вешающий изысканную занавеску перед водонагревателем: скрыть то, что происходит внутри. В ее салоне «Розовые щечки», который украшен словно уютная гостиная (даже камин есть), продаются небольшие значки «Пот — это слезы жира» и «Если жизнь дала тебе лимоны, простая операция даст дыни».

«Привет», — сказала Торин, приглашая меня в один из процедурных кабинетов, где не было ничего, кроме кушетки для депиляции, покрытой санитарно-гигиенической бумагой. Хотя на протяжении всей своей карьеры она создавала иллюзию, что попы не какают, после небольшой беседы выяснилось, что косметолог сама недоумевает, почему люди помешались на анусах. «Вот уже тридцать лет я работаю с задницами и не врубаюсь, — сказала она. — На меня они никакого эффекта не оказывают». По ее словам, многие отбеливают анус из-за ложного представления о пигментации. «Они думают, что у них там пятно, потому что подтирались плохо, — сказала она, пожимая плечами. — Я им объясняю, что это лишь генетика: „У вашего деда или бабки тоже темный был“».

Разговор не приблизил меня к ответу, но раз уж я была в процедурной комнате, то решила пройти осмотр ануса. (Когда еще представится такая возможность?) Следуя ее инструкциям, я сняла штаны и встала на четвереньки на кушетке. Пока она заглядывала внутрь, я разглядывала висевший на стене постер с большезадой пинап-моделью.

«Вы хороший кандидат, — сказала Торин. — У вас довольно пепельный оттенок».

Даже не знаю почему, но я была уверена, что происхожу из династии темного ануса.

Закончив с Торин, я решила рассмотреть проблему с другой точки зрения. Вскоре я получила подсказку от одного эволюционного биолога, который посоветовал позвонить Мелани Шуп-Нокс — нейроученой-бихевиористу из Университета Джеймса Мэдисона. Когда я задала ей тот же вопрос, она дала мне почву для размышлений. Как она выразилась, задницы скрывают немало того, что ускользает от сознания.

Исследователи выяснили, что попа сильнее привлекает мужчин, если она с бедрами шире талии. Эстроген, который начинает выделяться во время пубертата, заставляет жир скапливаться на пятой точке. «Это подсказка, насколько женщина фертильна», — сказала Шуп-Нокс.

Фертильность не единственная причина, почему заднице уделяют внимание. Наши бедра и попы содержат особый жир — длинноцепочечную полиненасыщенную жирную кислоту, которая хранится преимущественно в нижней части туловища и сжигается только в ходе третьего триместра беременности и послеродового кормления.

«Причины, по которым мужчины предпочитают большие попы, пришлось пересмотреть. Мы полагаем, что женщины с ними способны произвести на свет наиболее сообразительное потомство, — сказала она. — Эти жиры — корм для младенческих мозгов».

Это заставило меня усомниться в себе. «Насколько большой должна быть попа, чтобы дети были умными?» — спросила я. У меня есть кое-какая плоть, но явно недостаточно, чтобы заинтересовать Сэра Микс-э-Лота [34].

«Это связано не столько с размером попы, — ответила Шуп-Нокс, — сколько с соотношением талии и бедер».

«Значит, маленькая попка тоже может сделать ребенка умным?»

«Конечно, — сказала она, — главное — чтобы талия была меньше попы».

По ее словам, огромный зад, как у Ким Кардашьян, поднимет IQ ребенка не выше, чем обычная попа. «Существует точка, после которой вложения больше не окупаются», — пояснила она.

Согласно исследованиям, мужчины, предпочитающие большую упругую попу (вернее, индекс талия/бедра 0,72), с большей вероятностью найдут фертильную партнершу и произведут более умное потомство. А если дети умные, они с большей вероятностью выживут. Таким образом, гены любителя больших жоп будут распространяться без конца и края за горизонты человеческого существования.

«Наследуется не только задница, — сказала Шуп-Нокс, — но и любовь к заднице».

Иными словами, точно так же, как большой зад передается от матери к дочери, так и влечение к большим задницам наследуется из поколения в поколение.

«И этого достаточно, чтобы закрывать глаза на менее приятные детали задницы?» — спросила я.

«Размножение так важно для нашего выживания, что мы способны игнорировать что угодно, если репродуктивные преимущества высоки, — сказала она, — именно так все обстоит в данном случае».

Возможно, в будущем нам суждено со скепсисом вспоминать эту большезадую науку. Не слишком ли удобно, когда все постоянно сводится к размножению? И как тогда объяснить женскую любовь к мужским задницам, которые отродясь не хранили «корма для младенческих мозгов»? Но пока что приходится довольствоваться этим, да и Шуп-Нокс звучала убедительно. И все же я сомневалась, что она полностью ответила на мой вопрос.

Прежде чем закончить расследование, я обратилась к первоисточнику — людям, которые обожают жопы. Сперва я попросила рассказать об этом увлечении своего друга Джоша. Он ответил весьма пространно: «Люблю, когда есть за что ухватиться». Ну и клише! Я отнесла его к тем отрицателям какашек, которые хотят умных детей.

Затем я встретилась со своим другом Марком — обожателем женских ягодиц, который пролил свет на эту темную расщелину.

Я решила не рассусоливать. «Как ты можешь любить задницы, если ими срут?»

«Люблю дырки, — ответил Марк. — Люди вообще одержимы дырками. Думаю, это у нас на подкорке».

«Я думала, задницу любят вопреки дырке, — сказала я. — На саму дырку закрывают глаза».

Марк настаивал, что дырка — это главная приманка, а ягодицы служат просто декорациями, рамой для шедевра. «По-моему, дырка привлекательна, — сказал он. — Что делает ее привлекательной? То, что это дырка!» Он так долго упивался дырками, что у меня чуть место на диктофоне не закончилось. «Если дать мальчику круглую игрушку в форме бублика, — продолжал Марк, — он обязательно сунет палец в дырку. Мы любим дырки. Мы любим засовывать что-нибудь в дырки!» Марк не на шутку разошелся.

«Поняла, — сказала я. — Ты фанат дырок».

Поющий дыркам дифирамбы Марк навел меня на заключительную идею: удовольствие. Попа — это не только сосуд о двух ягодицах, сообщающий о фертильности, или подушка, на которую можно склонить усталую голову. Это еще и вполне реальная эрогенная зона. Многие люди готовы не замечать целый ворох гадостей — бардак в комнате, запах изо рта, мусоропровод кишечника, — лишь бы получить оргазм.

В конце концов, у попы столько положительных сторон — и осознаваемых, и подсознательных, — что все эти факторы успешно скрывают реальность: наши задницы, даже самые упругие и задорные, полны дерьма. То есть фраза «Позволь положить руки на твой отстойник» вряд ли в ближайшем будущем станет популярным подкатом.

10. Затруднено движение на внутреннем шоссе

В моей жизни есть одна печальная тема. Я очень хотела задать один вопрос своему дедушке до его смерти. Мама говорила, что он мудр и опытен, но каждый раз, когда я приезжала в гости, я не могла осмелиться и заговорить об этом. Когда дедушка заболел, я поняла, что время на исходе, но все равно не решилась. Каждый раз, когда я пыталась приступить к теме, сердце начинало страшно биться, а лицо становилось красным и горячим.

Так мы никогда об этом и не поговорили. В августе 2011 года Ирвайн Харольд Олтман, мой любимый дед, унес восемьдесят девять лет мудрости в могилу. В его завещании не было ни строки по интересующему меня вопросу. Я испытала глубокое сожаление и беспомощность. Будто осталась одна в мире с неразгаданной задачей: как справиться с обострением геморроя без посторонней помощи?

***

Когда мне исполнилось двадцать шесть, моя дырка в попе устроила мятеж. Ощущения были, будто банда отщепенцев зажигает костры у меня в анусе. Куда бы я ни села, всегда оказывалась прямо на наконечнике дьявольского трезубца. Подтирание, это ничем не выдающееся занятие, стало пыткой. Мысль о голодании была соблазнительной: если не буду есть, то не придется ходить в туалет. Могу концы отдать, конечно, но это ладно.

Перед тем, как это произошло, я была одержима фекальной темой. Я была той подружкой, которой пишешь СМС, когда хочется поделиться, что с удовольствием отложила ужасающих размеров личинку. Была в этом некая ирония — как если бы композитор оглох.

Я не знала, что не так, и боялась смотреть в зеркало. А что, если мой анус стал размером с баскетбольный мяч? Я знала лишь то, что, по ощущениям, он был полон метастазов и, скорее всего, исход будет летальный.

Прослонявшись несколько недель, как девяностолетний старик в памперсе не того размера, я отправилась к гинекологу под предлогом того, что пришло время для мазка Папаниколау [35]. Было стыдно назначать прием лишь из-за дырки в попе.

Есть что-то такое странное в попе — особенно в ее болезнях, — из-за чего о ней нельзя поговорить. В брошюре о запорах под названием «Давай двигай» авторы отмечают: когда мы маленькие, нас все время хвалят, если удается покакать, но в то же время говорят, что это грязное, вонючее и отвратительное действие. «Это вводит в ступор», — подвели итог авторы.

После мазка я с неохотой попросила гинеколога посмотреть, что за чертовщина творится чуточку южнее.

Ей потребовалась секунда, чтобы поставить диагноз. «Ой, у вас маленький геморрой», — сказала она. По ее тону могло показаться, что она нашла котика в коробке.

Наверное, я ее неправильно расслышала.

«Что-что?»

«Геморрой», — сказала она, сняв перчатки и отмечая что-то в медицинской карте. Она сказала, что там крошечный узелок, как комарик укусил, и объяснила, что это всего лишь распухшая вена.

Для нее это не было чем-то особенным, но я-то была уверена, что геморрой бывает только у толстых дальнобойщиков в футболках с пятнами кетчупа и пожизненной подпиской на журнал «Король дорог».

У меня-то откуда? У меня трусы в цветочек, черт подери. Как в них ходить, когда в жопе геморрой?

«Подождите до беременности», — сказала гинеколог и зловеще подмигнула.

Геморрой очень распространен, но я этого не знала. Поэтому решила оставить новости о болезни при себе. Мои подружки читали любовные романы, а я рылась в книгах в поисках информации о геморрое.

Душу мне грели вымышленные персонажи, страдавшие от моего недуга, например Маркс Марвелос из «Еще одного придорожного развлечения». «Вы, женщины, думаете, что вам не повезло, раз надо детей рожать, — говорил он в романе Тома Роббинса. — Ну, женщина может рожать только раз в девять месяцев, а больной геморроем — каждый раз, когда идет в сортир».

Да, думала я, Маркс меня понимает.

Я стала принимать ванны для облегчения боли, скупила все, на чем написано «против геморроя», и пожаловалась маме. Она посоветовала мне провести СЧХ (Спроси Что Хочешь) с дедушкой о его злосчастной заднице. Само собой, я так и не сделала этого.

С тех пор мой геморрой то приходит, то уходит, как перелетная птица. Навестит, а через месяц уже и след простыл. Хотя я много прочитала по теме, полной картины так и не сложилось. Вся эта тема — части тела, которые могут внезапно начать барахлить, — меня всегда страшно бесила. Кроме того, из-за такого чувствительного ануса я наверняка так и не попробую анальный секс.

Я могла сделать только один вывод: анусы неправильно сконструированы. Маленькие мускулы в попах работают с переменным успехом с тех времен, когда мы только вышли из ила, целую вечность назад. Еще в Древнем Египте к целителям обращались с жалобами на анусы: рецепт лекарства от геморроя нашли на папирусе 1700 года до нашей эры. Понятно, что анусы стоило кроить из более прочного материала — титана, например, или бетона. Прочный пластик тоже подошел бы.

Я связалась с колоректальным хирургом Питером Лунниссом, чтобы представить ему свои находки. Я отыскала его по огромному количеству публикаций — более девяноста, — посвященных дефекации.

«Мне кажется, наши анальные отверстия неправильно сделаны, — объяснила я ему. — Так много с ними проблем».

«Нет, просто мы их изнашиваем», — не согласился со мной Луннисс.

«То есть не они виноваты, а мы?»

«Да, — сказал он. — Явно мы». Он подчеркнул, что все проблемы от неправильного использования ануса. А потом похвалил его за то, что это один из самых сложных органов в теле человека. Хирурги умеют пересаживать сердце, печень, почки и даже лицо, но пока никто не догадался, как к одному человеку приспособить анус другого.

«Люди принимают анус как должное до тех пор, пока не начинаются проблемы, — сказал Луннисс. — А надо за ним ухаживать!»

«А геморрой?» — спросила я, уверенная, что этого довода будет достаточно, чтобы он переметнулся на мою сторону.

Из того, что я читала, следует: у 40 % населения США уже был или в течение жизни будет геморрой. Бóльшая часть исследований предполагает, что процент еще выше, просто некоторые стесняются рассказывать о своих сломанных анусах.

По словам Луннисса, я неправильно подхожу к осмыслению геморроя. Мы все рождаемся с ним — от однодневного младенца до Бейонсе. Сначала он выглядит как три анальные подушечки, помогающие анусу оставаться герметичным. «Без них вы бы пропускали газы», — сказал он.

Он пояснил, что они дают анусу дополнительную защиту, «как резиновое кольцо на банке с вареньем».

Докторов хлебом не корми, только дай навек испортить ассоциации с безобидной кухонной утварью. Однажды у меня была гинеколог, которая сравнила гинекологическое зеркало с кухонными щипцами.

Луннисс сказал, что по разным причинам (вроде беременности, лишнего веса и запоров — в общем, всего, что добавляет давления) подушечки могут сместиться ниже и накапливать кровь, из-за чего начинают чесаться, болеть и иногда кровоточить. Когда так происходит, подушечки превращаются в своих злых близнецов — геморрой.

Таким образом, геморрой — это не какие-то дикие наросты или, как я думала раньше, свидетельство того, что все, что ты любишь и лелеешь, когда-нибудь предаст тебя. Это просто часть тела, которая в определенный момент работает не на все сто.

Геморрой можно срезать скальпелем или лазером либо наложить на него скобы (степлером?!), но Луннисс сказал, что хирургическое вмешательство лучше оставлять на крайний случай. «Если сделают что-то не так, — пояснил он об операциях, — можно потерять герметичность — понимаете, о чем я?»

«Кажется, да». Видимо, я неубедительно ответила, потому что он продолжил уже без иносказаний.

«Можете потерять способность удерживать ветры», — сказал он. По его словам, лучшая вещь, которую можно сделать для профилактики геморроя, — научиться правильно испражняться.

«Я правильно испражняюсь», — сказала я.

Он не поверил. «Цивилизованный мир одержим — они заставляют себя опорожняться, даже если позыва к опорожнению кишечника нет, — сказал он. — Если все время тужиться, то у вас непременно будет пролапс геморроя». Напоследок он пригрозил молодежи, которая небрежно относится к своим анусам, плоды чего непременно пожнет.

***

На протяжении следующего часа Луннисс, приподняв завесу тайны, рассказывал про величие и сложность ануса (и как мы все портим). Если присмотреться, анус гораздо более совершенный и тонкий механизм, чем нам кажется.

Я с удивлением узнала, что у человека не один, а два сфинктера. Большинству из нас знаком тот, который мы сжимаем по команде. Это внешний сфинктер, находящийся под нашим контролем.

Внутренний сфинктер находится за кулисами. Его нельзя увидеть, им нельзя управлять. Но без него ничего не выйдет. Расположенный внутри анального канала, он примерно такой же толщины, как самая толстая струна гитары. Он сокращается постоянно, за исключением тех моментов, когда мы ходим в туалет.

«И что было бы, не будь у нас внутреннего сфинктера?» — спросила я.

«Тогда, чтобы запирать анус на замок, нам придется полагаться на внешний сфинктер. Он устанет через двадцать пять секунд, и вы наложите в штаны», — сказал Луннисс.

Следующие две недели всем, кто попадался мне на пути, я говорила: «А вы знали, что у вас два анальных сфинктера?»

(Внутреннему сфинктеру хороший пиар не помешает.)

Каждый сфинктер служит своему шефу. Внешний верен сознательной части мозга. В медицинских кругах желание сходить в туалет формально называют «позывом к стулу». Непонятно, почему не «исполнением долга». Когда мы чувствуем «позыв к стулу» во время десятичасовой поездки на автобусе и вокруг ни единого туалета, мы начинаем зажимать именно внешний сфинктер, читая про себя молитвы. Это более цивилизованный из двух сфинктеров. Ему не все равно, что подумают окружающие.

Внутренний сфинктер гораздо более практичный. Мы к его работе имеем такое же отношение, как к биению сердца. Ему дела нет до того, что вы в гостях у нового любовника, чей туалет внутренний сфинктер с радостью разнесет. Если дать ему волю, даже шикающая библиотекарша не могла бы усмирить ваших яростных пуков. У этого сфинктера совсем нет стыда. Он заинтересован только в том, чтобы освобождать прямую кишку и избегать запоров.

Несмотря на различную мотивацию, эти два сфинктера вынуждены кружиться в сложном танго, чтобы выводить отходы из нашего тела (и при этом не сильно нас позорить). Когда переваренная пища выходит из кишок и надавливает на внутренний сфинктер, он открывается автоматически. Но содержимое кишечника не вываливается тотчас к внешнему сфинктеру в надежде на то, что тот откроется. Внутренний сфинктер поступает вежливо (по крайней мере поначалу), пропуская вперед только небольшой «образец». Этот «образец» попадает в межсфинктерную зону — чистилище для дерьма, если угодно, — где его анализируют специальные сенсорные клетки. Таких клеток нигде в теле больше нет. Через мгновение они говорят, что стучится в двери — нечто жидкое, газообразное или твердое?

Услышав это, я пережила, вероятно, один из наиболее переломных моментов в своей жизни.

«Вы правы, — сказала я, — мы ведь почти всегда знаем, будем пукать или какать!»

«Анус очень умен», — ответил Луннисс.

После того как материал проанализирован, внешний сфинктер ждет, пока мы изучим обстановку. Если мы чувствуем, что идут газы, на шумном, кишащем людьми фермерском рынке, то можно рискнуть и пукнуть, ринувшись к соседнему прилавку. Если же мы чувствуем что-то потверже, при этом толкая речь перед пятьюстами слушателями, анус придется сжать так, будто между ягодиц выигрышный лотерейный билет, а вы балансируете на палубе яхты, плывущей со скоростью 70 узлов. Когда мы сжимаем внешний сфинктер, внутренний получает сигнал, и «образец» засасывается обратно, где хранится до более подходящего момента.

Вот почему иногда бывает, что бежишь стремглав в туалет, чтобы избежать ЧП, а там обнаруживаешь, что позыв уже отступил.

Но затишье не будет долгим. Самолет идет на снижение, а ваш внешний сфинктер — словно диспетчер. Может, самолет и пойдет на второй круг, но рано или поздно ему придется приземлиться. Пройдет немного времени, прежде чем внутренний сфинктер решится и снова предоставит образец. Если на этот раз вы подготовлены — близко к уборной, с журналом в руке, — то дело в шляпе. Оба сфинктера расслабятся. Огонь!

Каждый раз, отправляясь в туалет, мы идем на компромисс между нашей животной и цивилизованной стороной. Внутренний сфинктер — как голубь, считающий весь мир своим сортиром. Внешний же — это мэр города, который не хочет, чтобы голуби гадили на все памятники.

По словам Луннисса, геморрой возникает, если мы даем мэру слишком много власти. Анусы подобны большинству правительств. Стоит наделить чиновника слишком большими полномочиями — и беды не миновать. «Чтобы какать естественно, надо слушать свое тело, — сказал Луннисс. — Вот что я называю хорошо покакать». Он объяснил, что многие сегодня слишком сильно тужатся (добиваясь контроля над тем, когда и где ходить в туалет), и это ломает анусы по всему миру.

«Мне никогда не хватало терпения дождаться внутреннего позыва», — призналась я.

«Ну вот видите», — сказал Луннисс.

Часто люди, продолжил он, гнушаются общественными уборными, предпочитая знакомые стены своего туалета. Другими словами, они игнорируют позыв, пока не сочтут, что пришло «правильное время». У меня, к счастью, нет такой проблемы — хоть под кустом сяду, лишь бы туалетная бумага была, — но многие мои друзья скорее пробежались бы голышом в прямом эфире по заполненному футбольному стадиону, чем сняли бы штаны в кабинке торгового центра. Может, это полезно для души и психики, но не для сфинктера.

Сдерживать позывы можно лишь ограниченное количество раз. Потом внутренний сфинктер уйдет в отказ. Я пообщалась с Терезой Порретт, медсестрой колопроктологического отделения и консультантом университетской больницы Хомертон в Лондоне. Она озвучила жалобы отвергнутого сфинктера: Ты меня все равно слушать не будешь, так зачем мне терпеть? У двух сфинктеров примерно такие же взаимоотношения, как у нас с родней. Если видишь, что тебя не ценят, сразу забиваешь напрягаться.

Переставший напрягаться внутренний сфинктер — это не дело. Нельзя допустить, чтобы он забил на вас.

«Это часто приводит к запору», — сказала Порретт.

«Почему? — спросила я. — Как это вообще устроено?»

Когда терпишь помногу, объяснила она, перестаешь чувствовать позывы, из-за чего фекалии скапливаются в прямой кишке. Когда так происходит, организм начинает впитывать из них влагу. «Они становятся все меньше и меньше, тверже и тверже, — сказала Порретт. — И придется тужиться изо всех сил, чтобы избавиться от крошечных кроличьих шариков вместо приятной, плотной и мягкой колбаски».

Порретт была очередным профессиональным медиком, который не гнушается все запятнать — на этот раз безобидный мясной продукт.

Подумав минуту, она добавила: «Мягкая колбаска — самое точное определение».

Позднее я поговорила с другой медсестрой, которая описала запор иначе: «Поздравляю, у вас в пятой точке кирпич, попробуйте теперь его достать».

Когда у людей запор, они тужатся, что может не на шутку разозлить анальные подушечки.

Порретт по этому поводу написала научную работу под названием «Заботьтесь о кишках — и не надо будет заботиться о геморрое [36]». (Piles — еще одно название геморроя. Оно происходит от латинского слова pila — «мяч». Не думала, что эта тема может стать еще закрученней, а вот поди ж ты.)

Для профилактики запоров и стимуляции кишечника нужно не только пить побольше воды и всегда есть завтрак. Не менее важный фактор здоровья ануса — поза сидящего на унитазе. «Это важно, — сказала Порретт, — очень важно!»

Она терпеть не может западные туалеты: «Унитазы проектируют так, чтобы они сочетались с раковиной и классно смотрелись рядом с душем. Никто не делает их более подходящими для дефекации».

Порретт, наверное, права. Персиковый унитаз в ванной моих родителей подходит к персиковой раковине, персиковой ванне и даже персиковым крапинкам на плитке.

Есть два основных подхода: сидение на корточках и на попе. Сидение на корточках было в ходу с незапамятных времен, а на попе сидеть стали лишь после изобретения домашнего водопровода в XIX веке.

Хотя сидеть на попе и популярно, для самих поп это вредно. Порретт пояснила, что из-за прямохождения на нижнюю часть человеческого тела приходится больше давления. Поэтому организм содержит несколько защитных механизмов, не позволяющих нашему добру выпасть, когда мы встаем или садимся. Сфинктеры — один из таких механизмов, но их одних мало, чтобы выдерживать все давление. Другой механизм — это мышца, окружающая кишечник. Она выглядит так, будто ковбой накинул лассо на низ толстой кишки и затянул потуже. Это лассо создает изгиб в кишечнике — такой же, как на изогнутом резиновом шланге. Когда мы садимся на унитаз, изгиб остается на месте, из-за чего приходится прилагать больше усилий — тужиться, — чтобы «сделать дело».

Сидение на корточках меж тем расправляет изгиб, обеспечивая вчерашнему ужину прямой проезд по желудочно-кишечной трассе. Анус при этом практически не напрягается — как камушек, омываемый ласковым ручейком.

«Живи вы в Индии, — сказала Порретт, — у вас никогда бы не было геморроя».

Это звучало так, будто жителям Азии и Африки, где до сих пор принято сидеть на корточках, свойственен золотой стандарт каканья. (Я год прожила в Индии, навострившись ходить в туалет на корточках, но преимущества этого способа омрачала нескончаемая дизентерия.)

Все это хорошо, но вот какая проблема: для многих туалетное время сакрально. Мы идем на зов кишечника, но присаживаемся ради минутки покоя. Я знаю и уважаю множество людей, которых крайне расстроит перспектива променять толчок на дырку в земле. Это уже поход в спортзал какой-то, а не передышка от окружающего мира. Если бы мой муж не мог сидеть на горшке, играя на своем айфоне, он бы вообще какать перестал.

К счастью, можно принять необходимую позицию, не оставляя фаянсового трона. Порретт рассказала, что после месяцев работы в физиологической лаборатории они с коллегами разгадали эту загадку. Если сидеть на унитазе, но наклониться вперед с локтями на коленях, а ноги держать на каком-нибудь возвышении вроде «Желтых страниц» (достойное применение этих устаревших справочников), то можно какать так же эффективно, как наши предки под деревом. Есть также компания, которая производит табуретку под названием Squatty Potty [37], как раз для этой цели.

«И никогда не проталкивайте кал от зада! — сказала она. — Это самый вредный способ какать».

«Так откуда же его проталкивать?»

«От живота», — сказала она.

«Напрягать его так, будто кто-то хочет ударить?» — спросила я.

«Нет, — ответила Порретт, — делаете глубокий вдох и проталкиваете вниз».

Короче, секрет образцовых туалетных привычек — а также избежания геморроя — сводится к двум словам: не тужьтесь.

***

На этом глава должна была закончиться, но во время ее написания я натолкнулась на проблему. Разговаривая с Лунниссом, я обнаружила, что геморрой — еще не самая страшная анальная напасть. Я спросила его: «Правда ли, что анусы растягиваются, как резинка на старых трусах?» Вообще-то это была шутка. По крайней мере я на это надеялась.

Но он возьми да и скажи: «Правда».

«Черт, — сказала я. — Это плохие новости».

«Постепенно анус обвисает».

«Обвисает?»

«И гораздо чаще у женщин, чем у мужчин, — сказал он. — С анусами женщинам повезло меньше».

Я была уверена, что у мужчин более обвисшие анусы. И даже не осознавала, насколько глубоко в это верила, пока не услышала обратное. «Быть того не может».

«Еще как может», — сказал Луннисс.

Мало того, что у женщин зарплаты меньше, так еще и анусы более обвисшие? Раз уж нашему гендеру суждено жить с обвисшими дырками, пусть хотя бы платят больше. Почему жизнь так несправедлива?

Под «обвисшим» анусом Луннисс имел в виду, что у женщин чаще встречается фекальное недержание, при котором стул игнорирует сфинктерные ворота, неожиданно проникая на другую сторону.

Я отказывалась в это верить и в течение следующей недели опросила уйму ректальных профи. Поступало немало противоречивой информации, и пусть не все в анальном сообществе соглашались с этим, многие признавали, что у женщин больше проблем с анусом, особенно у рожавших. Вот еще одна причина поклоняться женщинам, миллиарды которых рискуют задницей, чтобы наша цивилизация могла существовать дальше.

Во время родов анус женщины может растянуться и порваться. Акушерские повреждения анального сфинктера [38] сокращенно называют самым нелепым акронимом: ОАЗИС. Научные статьи об этом выглядят так: «Нужно ли проводить кесарево сечение для предотвращения ОАЗИСа? Спорно, особенно в качестве превентивной меры». Пожалуй, единственный в мире ОАЗИС, которого все избегают. Разрывы на анусе (в некоторых случаях такие маленькие, что их даже не видно) иногда дают осложнения через 20–30 лет. По словам Даниэллы Майер, медсестры Центра функциональных желудочно-кишечных расстройств Университета Северной Каролины, 90–95 % ее пациентов — женщины. Многие пациентки 50–60 лет приходят с повреждениями сфинктера и тазовой диссинергией. «Это греческий термин, под которым подразумевается „моя попа барахлит“, — сказала Майер. — Они говорят: „Но моему ребенку 30 лет!“ А я отвечаю: „Классно, но процесс запущен сразу после родов“. Это травма, помноженная на время».

Комики иногда шутят: «Комедия — это трагедия, помноженная на время». Для анусов это правило явно не подходит.

Майер пояснила, что проблемы возникают не сразу, потому что в молодости организм легче переносит повреждения, но по мере старения справляется все хуже.

Если женщина переносит сильный разрыв во время родов, сфинктеры могут даже перестать взаимодействовать. Тогда их придется приучать к этому заново со сторонней помощью. Очень странные вещи иногда творятся со сфинктерами. Я такого даже представить себе не могла. Например, «парадоксальное сокращение»: чем сильнее вы пытаетесь расслабить сфинктер, тем сильнее он сжимается. Как по мне, так это явное доказательство того, что в мире существует настоящее зло. В таких ситуациях, если говорить по-простому, придется переучиваться какать. Для этого часто рекомендуют технологию биологической обратной связи. Этот вид терапии позволяет вернуть контроль над мышцами, наблюдая на компьютере, сколько усилий вы прилагаете в районе задницы. Это своего рода семейная психотерапия для ваших сфинктеров, только вместо кушетки и терапевта — провод в попе и гастроэнтеролог.

«Странно, что женщины не говорят об этом, — сказала Майер, — учитывая, что обо всем остальном мы говорим».

Если бы мы говорили открыто, это выглядело бы так: «Рита, извини, не успею на кофе сегодня! У меня в два часа занятия по контролю ануса».

«Точно, я и забыла. Ну давай, удачи со сфинктерами!»

А пока эти времена не настали, знайте, что процветает рынок товаров — в основном памперсов для взрослых, — которые помогают справиться с нашим коллективным дерьмом. По данным Euromonitor International, индустрия, которая в 2015 году оценивалась в 1,8 миллиарда долларов, к 2020 году вырастет до 2,7 миллиарда. У этой статистики есть и светлая сторона: если у вас подтекает анус, вы не одиноки.

Я хотела найти другие положительные моменты, но не получилось. Чем глубже я копала, тем хуже себя чувствовала. Женщины чаще страдают не только от анального растяжения, но и от запоров. Медики до сих пор не установили почему. Возможно, из-за сочетания гормональных сбоев и того, что женщины часто ухаживают за своими близкими (детьми, супругами, старыми родителями), отодвигая собственные задницы на второй план. Когда дело касается каканья, надо следовать правилу бортпроводников о кислородных масках: сначала сделайте это сами, а потом позаботьтесь о близких.

Мне требовалось, чтобы кто-то помог сделать выводы, и я позвонила тете Карен. Она не просто женщина с анусом, но еще и акушер с 35-летним стажем. Я знала, что она быстро раскидает мне все это дерьмо. Если прийти к тете Карен в слезах, жалуясь на новую дурацкую прическу, она не станет сюсюкать, а посоветует купить парик или залечь на дно.

К своим 68 она успела исследовать промежности тысяч женщин. Когда я ей позвонила и рассказала все, что узнала про сфинктеры, тетя Карен сказала, что жуткие вещи встречаются редко, а я слишком фиксируюсь на экстремальных ситуациях. «Какашки не вываливаются, — сказала она о фекальном недержании, — чаще это просто коричневые пятнышки». Мне хватило секунды, чтобы решить: «Все равно мне это не нравится».

Тетя Карен сказала, что все мы — и мужчины, и женщины — слабеем по мере старения. «Такая фигня, — сказала она. — Теряешь волосы. Усыхаешь. Мышцы не такие сильные, но что делать? Это и называется старость».

Я попробовала посмотреть на вещи под другим углом: фекальное недержание — это новая веха в жизни. Если наложила в штаны, значит, дожила аж до таких лет. Вот тебе медаль за долголетие и натруженный анус. Это как мозоли на усталых, обветренных руках рабочего.

Нет! Все равно обвисший анус — это ужасно.

«Слушай, анус у меня гораздо более растянутый, чем десять лет назад», — сказала тетя Карен. У нее было кесарево, так что на роды эту проблему явно не спишешь.

«Он, конечно, не развевается на ветру, — сказала она, — но разница заметна, и это меня бесит».

По ее словам, это не самая жуткая из перемен. «Сама задница у меня тоже обвисла», — сказала она о своей некогда упругой попе. Это беспокоило тетю больше, чем растянутый анус. «Надо просто смеяться над такими вещами».

***

Узнав про перспективы старения, я поняла, что надо перестать волноваться и начать наслаждаться своим задним проходом, пока он (с перебоями) функционирует. Слишком долго я беспокоилась, что превращение моего привередливого ануса из выхода во вход чревато большими проблемами. Мне стало ясно, что пора перестать нянчиться с этой дыркой и перейти к ее высочайшему предназначению — анальному сексу.

Чтобы понять, соответствует ли мой оптимистичный настрой физическому состоянию, я снова обратилась к Даниэлле Майер — медсестре ректальной клиники Университета Северной Каролины. «Если вы периодически страдаете от геморроя, — спросила я, — стоит ли заниматься анальным сексом?»

Она посоветовала подождать, пока пройдет обострение, но в целом анальный секс — если он происходит по согласию, с применением лубриканта и вы действительно расслабили сфинктер — не станет проблемой.

«Главное — расслабиться», — повторяла я про себя.

Потом Майер сказала кое-что, что я смогла усвоить только через пару дней (и пару визитов к психотерапевту) и буду помнить до своего последнего вздоха: «Человеческие испражнения больше практически любого пениса, который я видела».

И снова врачи за свое: решили испортить мужской член.

Я постаралась сохранять невозмутимость. Прежде чем перейти к действиям, я решила, что будет весело и познавательно посоветоваться с кем-то, кто поднаторел в анальном сексе. Я связалась с Наташей Старр — 28-летней порнозвездой из Польши, которая зарабатывает анальным порно.

На ее сайте в разделе «Обо мне» говорится, что она высокая стройная блондинка, Весы по гороскопу. За анальные сцены ее несколько раз номинировали на AVN — аналог «Оскара» в порноиндустрии. Перед разговором я посмотрела несколько ее фильмов («Все об анале», «Анальные воины», «Попробуем анал», «Хочу трахнуть твою дочь в задницу — 16») и была впечатлена — ни одно отверстие во время съемок не пострадало.

У Старр обнаружились низкий хриплый голос и тяжелый восточноевропейский акцент. Теперь я вижу, что обратиться к ней было как съехать с самого крутого склона, хотя мне место на детской горке. Тогда я этого еще не понимала. «Впервые я занялась аналом в 15 лет, — сказала Старр, представившись. — Мой парень не мог кончить. Я ему говорю: „Если сунешь в задницу, может, кончишь быстрее“. Так оно и произошло».

Наташа Старр, очевидно, была таким же вундеркиндом, как Вольфганг Амадей Моцарт.

Я начала с вопроса о первых шагах. Говорят, когда дело доходит до задницы, лучше не торопиться. Я предполагала, что она посоветует предварительный фингеринг или какую-нибудь анальную пробку.

«Люблю, чтобы вставили поглубже, — сказала она, сразу перейдя к членам, — если засунули неглубоко, ощущения такие, будто какаешь».

«Могу себе представить», — сказала я в надежде произвести впечатление человека, который тоже в теме, хотя с темой не была знакома даже близко.

«В фильмах любят показывать пенетрацию, — сказала Старр. — Долгие такие движения, понимаешь? Странные от них ощущения».

«Кажется, будто какаешь снова и снова», — сказала я с сочувствием.

«Да, они его полностью вытаскивают и опять вставляют, — сказала она. — Поэтому я и люблю, чтобы сразу засадили и трахали. Вот это по мне».

Об этом аспекте анального секса я даже не задумывалась.

Мы еще полчаса обсуждали волновавшие Старр темы, в том числе наиболее сочетающуюся с анальным сексом еду. Большой стейк. Да! Лазанья. Нет! Не то чтобы это был повседневный разговор любителей анала. Старр могла бы с тем же успехом объяснять принципы квантовой механики дремлющему эвоку. Что произвело раскрепощающий эффект, так это окончание разговора. Я спросила напоследок: «А у тебя бывают проблемы с анусом?»

«Вообще-то у меня геморрой», — ответила она.

Я была в шоке: «Серьезно?» Я видела ее дырку на экране компьютера — идеальную, гладкую и розовую, как нимб ангела.

«Да, геморрой, — подтвердила она. — Может, я слишком тужусь? Не знаю».

Она говорила так, будто это вообще не проблема, а тысячи зрителей не нуждаются в ее сексуальности каждый божий день.

«Может, это просто анальная бахромка?» О них я узнала неделю назад. Когда внешний геморрой проходит, он часто оставляет сувенир на память — небольшую складку на коже. Можно сказать, геморрой тоже обладает душой и не хочет быть забытым. Сами по себе бахромки не беда — просто небольшие граффити, которые после себя оставляет геморрой: «Здесь был я».

«Не знаю, — сказала она, — мне кажется, это геморрой».

Меня успокоило, что геморроем мучаюсь не только я и у такой красотки те же проблемы. Я поблагодарила ее за время и честность.

«А что такого? — сказала она. — Подумаешь, проблема. Мне даже никто не жаловался на это прежде».

***

Может, я и не узнала правильной техники анального секса (уверена, все необходимые факты о содомии перечислены на сайте Cosmo), но Наташа продемонстрировала мне кое-что еще более важное. Ее открытость впечатляла. Когда я разговаривала с Порретт, та сказала, что многие так стыдятся проблем с задницей — не только геморроя и недержания, но и более серьезных, — что излечимые болячки часто становятся фатальными из-за нежелания идти к врачу. «Люди буквально умирают от стыда», — сказала она мне.

Пока мы все не соберемся и не вложим больше денег в развитие бионических анусов — вот счастье-то будет! — мы вынуждены жить с теми сфинктерами, которые даны нам от рождения.

Тем временем, надеюсь, дедушка смотрит на меня сейчас, широко улыбаясь. «Наконец-то ты все поняла, малая, — сказал бы он, — как и кухонная столешница у нас дома в Палм-Спрингсе, твой анус заслуживает уважительного отношения».

11. Человек-пятно

Мне всегда хотелось, чтобы мое родимое пятно что-то означало — например, что я истребительница вампиров. Подходит ко мне старик и говорит: «Боже мой, у вас отметина убийцы вампиров на пояснице!» А я ему: «Что вы несете?» И тут он отвечает: «Клянусь! Я вас разыскиваю с прошлого тысячелетия». Мы обнялись бы, как старые друзья, после чего шел бы клевый монтаж, как я изучаю боевые искусства, потею в правильные моменты и спасаю мир.

Пока этого не случилось.

Вместо этого я могу надеяться разве что на вопрос: «Что за странная красная отметина у тебя над задницей? Будто кто-то накурился и пытался нарисовать Австралию».

Если я не следующая истребительница вампиров (что еще предстоит доказать), зачем мне тогда это пятно? Неужели родимые пятна — просто случайные кляксы, которые ничего не значат? Откуда они возникают на коже? Нужны ли они для чего-нибудь? И самое главное: в каком возрасте человек становится слишком старым, чтобы учиться на охотника за вампирами?

Если они не обозначают ничего сверхъестественного, родинки кажутся довольно бессмысленными и случайными, поэтому я не думала, что хоть кто-нибудь в медицинском сообществе одержим ими так же, как я. До тех пор, пока не связалась с Анной Ясмин Киркорян, педиатром-дерматологом из Детского национального медицинского центра в Вашингтоне, округ Колумбия. Она специализируется на родимых пятнах и даже читает лекции о них по всей стране.

Киркорян сразу же скорректировала мои верования. «Не все родинки являются врожденными», — сказала она.

Я была уверена, что родимое пятно — это пятно, которое у нас было при родах. На самом деле такое пятно может появиться в течение двух лет после рождения. «Оно называется родимым, — сказала она, — потому что начинает развиваться в утробе».

По словам Киркорян, есть много видов родимых пятен, самые распространенные — пигментные и сосудистые. Пигментные возникают из-за переизбытка пигмента на определенном участке кожи. Чаще всего встречаются маленькие, коричневые и слегка выпуклые родинки; пятна типа «кофе с молоком», прозванные так за кремовый цвет; и серо-голубые невусы (которые раньше называли монгольскими пятнами) у младенцев латиноамериканского, азиатского и африканского происхождения. Эти голубоватые пятна, возникающие на спине или попе, часто принимают за синяки.

Пигментные пятна не были для меня новостью, а вот сосудистые — совсем другой зверь. Они красные, потому что состоят из множества кровяных сосудов. Сосудов! Кто бы мог подумать?

Среди них самое распространенное — «лососевое пятно», пояснила Киркорян. Больше 60 % младенцев рождаются с такими красными или розовыми кляксами. «Когда такое пятно находится на задней стороне шеи, его называют укусом аиста, — сказала она. — А если между бровей, то поцелуем ангела».

«Сдается мне, — сказала я, — у меня есть одно».

С рождения у меня было красное пятно между бровей. С годами оно посветлело, но все равно становится ярким на жаре или во время тренировок. Мама всегда говорила, что это из-за моего расположения в утробе: так сильно уперлась лицом в ее тазовую кость, что отметина осталась навсегда.

«Никуда вы не упирались, — сказала Киркорян. — Вы просто нормальная».

Она пояснила, что этот участок лица краснеет из-за дополнительных капилляров. Когда мне жарко или я злюсь, к лицу приливает кровь, из-за чего пятно становится заметнее.

Следовало серьезно переоценить свою жизнь. Кто же я, если больше не младенец, которого придавило в мамином животе? Ведь это была история о том, как я стала супергероем.

***

Два других наиболее распространенных вида сосудистых пятен — это винное пятно (как у Горбачева на лбу) и гемангиома, которую, чтобы было не так страшно, называют «клубничной». Она выпуклая и красная, как сама ягода. Часто гемангиомы исчезают в первые годы жизни, но некоторые могут вырасти внутри тела — да, вы все верно прочитали, родинка может появиться внутри — и требуют хирургического вмешательства, поскольку могут вредить внутренним органам.

Теперь я разбиралась в видах родимых пятен, но не более того.

«Как появляются родинки?»

Киркорян сказала, что бóльшая часть вызвана мутацией кожи. Пока нас вынашивают, наши гены могут запутаться, но самую малость.

«Биопсия этой части кожи, — сказала она, — покажет отсутствующие в остальном теле генетические изменения».

Исследования родимых пятен появились лишь недавно. Считается, что они могут наследоваться. «Это не как с другими признаками, которые можно унаследовать от родителей с пятидесятипроцентной вероятностью, однако в некоторых семьях родинки более распространены, — сказала она. — Надеюсь, мы скоро поймем причины».

Тут родимые пятна становятся особенно интересными. Как я и надеялась, они действительно что-то обозначают. Плохие новости: если у них и есть значение, то плохое. В большинстве случаев эти маленькие странности кожи абсолютно нормальны, но иногда указывают на дефекты развития плода.

«Кожа служит зеркалом для внутренностей», — пояснила Киркорян. Через несколько недель после зачатия мы представляем собой лишь несколько шариков клеток. Внутри находится эктодерма — слой клеток, из которых формируется головной и спинной мозг, а также кожа. «Поэтому между кожей и мозгом специальная связь, — сказала она. — Заметив необычные родимые пятна, я думаю: не случилось ли чего-нибудь на генетическом уровне на раннем этапе развития?» По ее словам, некоторые родимые пятна помогали пролить свет на проблемы в мозге.

Исследователи установили, что дети, у которых шесть или больше родинок цвета кофе с молоком, чаще страдают от нейрофиброматоза — заболевания, из-за которого в нервных тканях возникают опухоли. Винные пятна могут быть связаны с синдромом Стерджа — Вебера — неврологическим расстройством, вызывающим судороги и иногда паралич. Список заболеваний, связанных с родимыми пятнами, можно продолжать и продолжать. Киркорян сказала, что странные пятна не всегда обозначают что-то катастрофическое, но лучше их показать врачу. «Если у вас что-то необычное, например двадцать розовых точек, заходите, — сказала она. — Осмотр провести легко, а от него уже можно отталкиваться».

Вся эта новая информация была весьма познавательной. Но также и грустной. Я-то надеялась, что разговор пойдет иначе, и пыталась перевести тему на сердечки, бабочек и убийц вампиров. «А есть родимые пятна, которые означают что-то хорошее? — спросила я. — Например, может ли пятно на пояснице, напоминающее очертания континента, свидетельствовать о твоем интеллекте?»

Киркорян разразилась недолгим и вполне уместным снисходительным хохотом. «Милая идея», — сказала она. И добавила, что во многих культурах с родимыми пятнами связаны разные мифы. «Например, некоторые верят, что родинки на ладонях — к богатству. Увы, я не знаю ни одного мифа, который был бы подтвержден научно».

Кажется, она хотела донести до меня, что за уроки каратэ придется платить самой.

«Слушайте, — сказала она, — лично я считаю родимые пятна красивыми. И этого достаточно». Она стала расписывать их сногсшибательную красоту. «Их прекрасные формы, оттенки и местоположения добавляют индивидуальности и разнообразия в огромный котел человеческих черт».

Киркорян продолжала излучать восторг и воспевать красоты родинок: «Это декоративные татуировки, данные нам при рождении». Я прервала ее историей о том, какую романтическую роль родинка сыграла в моей жизни.

Я рассказала, что месяц назад моя подруга Кэт подошла и ткнула пальцем мне в лоб. Я думала, она сейчас скажет, как классно мне подстригли челку. В крайнем случае — что нужно выдавить прыщ. Но она спросила: «У тебя волчанка?» Волчанка — это аутоиммунное заболевание, которое часто сопровождается ярко-красной сыпью на лице.

«Оказалось, — сказала я Киркорян, — она показывала на то покраснение между бровей, которое мы только что назвали безобидным поцелуем ангела».

Киркорян посмеялась, а потом коротко вздохнула. «Окей, — согласилась она. — Это правда. Родимые пятна, хоть и прекрасны, иногда могут вызывать проблемы».

И этот ответ меня наконец удовлетворил.

12. Дай лапку

Однажды ранней осенью я мерила классные штаны в универмаге Macy's на Геральд-сквер: черные, в обтяжку, из какого-то моднейшего стрейч-материала. Штанцы на моих ногах сидели просто отменно, словно кленовый сироп на стопке блинчиков. Я похлопала себя по заднице и стала кружиться, напевая: «Дзынь-дзынь». Мне выпал брючный джекпот! Тут я повернулась к зеркалу лицом и увидела страшное. Свой пах.

Моя промежность всосала малюсенький кусочек материала, из-за чего возникла так называемая верблюжья лапка.

Полагаю, щелка была заметна только мне. Человек сам себе худший критик. В конце концов, там же не Большой каньон. Я решила выйти из кабинки и посоветоваться с кем-нибудь. Не показывая собственных сомнений, я спросила мнения у продавщицы.

«Штаны мне нравятся, — сказала она, скривив рот и приподняв бровь, — но не уверена, что это правильный выбор».

Неделю спустя мы с подругой шли по Шестой авеню и заметили блондинку в обтягивающей спортивной одежде с зазубриной в паху. Я спросила подругу, что она по этому поводу думает.

«Осуждаю, — ответила она. — Всегда осуждаю». Она сказала, что даже привлекательная женщина не может оставаться привлекательной, когда у нее верблюжья лапка. «Для начала я стараюсь оценить ущерб — примерно как землетрясение по шкале Рихтера. Может, виден только кончик верблюжьей лапки? Или виднеются два вагинальных холма? Видны ли очертания трусов? Если да, то каких? В общем, разбираться нужно».

Увиденную верблюжью лапку подруга оценила на 5,8.

Две недели спустя я стояла на углу в Ист-Виллидже, пока моя собака нюхала попу собаки другой женщины. Это длилось так долго, что стало уже неловко: волей-неволей хозяйкам пришлось обратить друг на друга внимание. Мы разговорились, и выяснилось, что эта женщина — генеральный директор и создатель нового бренда нижнего белья под названием Camel No. Это трусики с силиконовой вставкой, которая сглаживает контуры вульвы.

«Они не только для тех, у кого обвислая и растянутая вагина», — высокая владелица собаки и отважный борец за отсутствие складок в паху Мэгги Хан сказала это таким тоном, что я сама задумалась: а у меня-то там ничего не обвисло? «У всех есть лапка, и она священна», — добавила девушка. Она была так близко знакома с предметом, что говорила просто «лапка».

Я была заинтригована и попросила ее визитку.

Вернувшись домой, я стала изучать ее бренд. Оказалось, это не единственные трусики против верблюжьей лапки. Еще есть фирма Camelflage.

Всю свою жизнь я не задумывалась о лапках. Я всегда считала так: их просто надо избегать. Но после этих случаев с печально известной щелкой я задумалась. Сплошные противоречия. Лапка — это контур наших священных прелестей, которые скрывает облегающая одежда. Почему же они всех так возмущают, если становятся заметны? Я хожу по городу в коротких шортах, из-под которых торчит задница, а контур вульвы — преступление в мире моды? Бессмыслица какая-то. Из-за всей этой ситуации я почувствовала себя как вечно недоумевающий комик Джерри Сайнфелд. Что за фигня с верблюжьей лапкой, а?

Чтобы узнать, почему у людей такие сильные предубеждения по поводу кожи половых губ и что делать с возникающей щелью, я провела настоящее расследование. Решив, что модные эксперты точно должны знать, отчего лапку так презирают, я обратилась к голливудскому стилисту и телеведущей Эмили Лофтисс. Одно упоминание этих двух слов у нее вызвало дискомфорт. «Меня прямо воротит сразу, — сказала она. — Может, перейдем к следующей теме?»

«А что такого?» — не унималась я.

Лофтисс не внесла ясности. «Этого просто нельзя допустить — ни в коем случае, никогда, ни за что», — сказала она.

Я связалась с дизайнерами спортивной одежды. Может, существуют какие-то уловки при создании леггинсов, позволяющие избежать верблюжьей лапки? Но никто не хотел, чтобы их бренд в книге упоминался в связи со злосчастной ложбинкой. Большинство вообще не отвечали. Пиарщица Lululemon Эдриенн Уотсон хотя бы написала: «С вашего позволения, мы бы хотели воздержаться от комментариев». Еще один международный бренд согласился дать комментарий на условиях анонимности. Обычно журналистов просят о таком, когда опасаются ответных политических мер, тюремного срока или покушения.

Другими словами, мир моды меня полностью отверг.

Я решила обратиться к обычным женщинам: что думают по поводу общественного осуждения те, кто носит джеггинсы [39] каждый день? Но с кем бы я ни говорила, для всех лапка была лишь тем, от чего следует избавиться. Одна 35-летняя собеседница призналась, что носит ежедневные прокладки так, будто это силовое поле. Джессика, 34-летняя танцовщица с Бродвея, жаловалась, что больше других предрасположена к лапке. «Теория такова: лапка появляется, потому что у меня вот такенный багажник», — сказала она о своей большой попе. Она полагает, что ее штаны, пытаясь покрыть зад, впиваются спереди. «Поэтому я всегда покупаю штаны на размер больше», — сказала она. Еще одна страдалица с хронической лапкой, 28-летняя Анжела, придумала уникальный способ бороться с посягательством ткани на промежность. «Большие я чуть двигаю вверх, а малые немного вытаскиваю», — сказала она о своих половых губах.

«И что получается?» — спросила я.

«Выравниваю ландшафт, понимаете?» Как она пояснила, каждое утро ей приходится строить стену из половых губ, чтобы шов штанов не смог проникнуть внутрь. «Надолго этой конструкции не хватает», — призналась она.

Тактически это ужасно интересно (я о таких инновациях даже не задумывалась), но мне хотелось снять с покрова тайны, окружающего лапку, еще один слой: почему все ее избегают?

***

Мне требовался человек, готовый обсуждать лапку во всех подробностях и посвятивший годы ее философскому и социокультурному значению. Да, пришло время позвонить Хан из Camel No. Она явно эксперт в этом деле. В конце концов, она построила карьеру на борьбе с лапкой. Хан наверняка знала, что оказывается на кону, когда штаны нас предают.

Мы встретились в Boulton & Watt, модном ресторане на Манхэттене. (Столешницы из обшарпанного дерева. На стенах голый кирпич. В меню — киноа.) Когда я заметила ее за столиком, она встала и покружилась вокруг себя. «Я специально надела лапковые штаны, чтобы вы увидели, как работает мое белье», — сказала она. Ее черные брюки были такими обтягивающими, будто их приклеили на ноги. Тем не менее, обследовав Хан, я не обнаружила ни следа гениталий.

Хан подтянула штаны повыше. Ничего. Я была в восхищении.

За стаканом пива мы обсудили, как зародился феномен, из которого вырос ее процветающий бизнес. Сто лет назад словосочетание «верблюжья лапка» означало лишь одно: лапу одногорбого или двугорбого животного, которое водится в пустынных регионах. Две социальные перемены наделили словосочетание новым значением. Во-первых, женщины стали носить штаны — и некоторые были настолько тугими, что стал виден контур нашего анатомического строения. Во-вторых, бразильская депиляция вошла в моду. «Лобковые волосы раньше не давали шву застревать внутри, — сказала Хан. — Теперь такого препятствия нет».

Я всегда подозревала, что мы недостаточно ценим лобковые волосы. На них не только пенится мыло как на мочалке; есть и другие преимущества, о которых мы не говорим. Когда я там все депилирую, струя мочи становится как у поломанного пульверизатора. Мохнатка направляет струю, позволяя писать прицельно и аккуратно. Я об этом, конечно, не упомянула: вряд ли у женщины ростом метр восемьдесят с фигурой Барби и волосами будто из полированного обсидиана найдется что сказать о барахлящих телесных функциях.

«Но почему верблюд? Это же самое уродливое животное, — размышляла Хан. — Не могли назвать в честь чего-нибудь более милого? Лапка коалы, например?»

«Справедливое замечание», — ответила я.

«Общество любит, чтобы нам было тяжело», — сказала она.

По ее опыту, мнение о том, что некоторые промежности более склонны к лапке, является большим заблуждением. Лапка с одинаковой вероятностью может возникнуть у любой владелицы вульвы.

«Виновата неправильно подобранная одежда, — сказала она, — а не то, что кто-то мерзкий и обвисший». Матери названивают ей и пускаются объяснять, почему им нужны фирменные трусики. «Я говорю: „Слушайте, дорогая, не надо мне рассказывать про детей, которые у вас там все разболтали. У меня нет детей, я высокая, мне никто ничего не разбалтывал — и все равно мучаюсь“». Тут Хан ударила ладонью по столу, выражая степень своего шока: «Поверить не могу, на какие меры идут женщины, чтобы избавиться от лапки». По ее словам, некоторые переносят лабиопластику, удаляя части внешних и/или внутренних половых губ хирургическим путем. Я знала о такой операции, но у меня в голове не умещалось, что из-за лапки кто-то готов лечь под нож. «Не нужно никому делать анестезию. Нужно делать как Dr. Scholl [40]», — сказала она.

Хан занялась этим не из желания срубить бабки. Она верила, что ее изобретение способствует гендерному равенству, как Глория Стайнем [41]. Ее трусы позволяют женщинам не зацикливаться на внешнем виде и сосредоточиться на делах. «Я хочу, чтобы женщины были свободны, — сказала она. — А не кричали вдруг посреди занятий по кикбоксингу: „Блин, опять эта лапка!“»

Чем дольше мы говорили, тем сильнее я недоумевала. Классно, что Хан пыталась решить проблему, дав женщинам спокойствие там, где было сплошное беспокойство. И все же это не могло не сердить. Мы не только прячем грудь в лифчик, чтобы случайный прохожий не увидел затвердевший сосок, но такими темпами еще и специальные трусики начнем носить, чтобы держать половые губы на замке.

«А если это еще одно правило, которое навязывают женщинам? — спросила я. — Вам так не кажется?»

Иными словами, не почувствуют ли себя женщины подавленными лет через двадцать из-за запертой в клетке вульвы? И не начнут ли сжигать свои Camel No в отместку? Если эту щель спрятать навсегда — фактически сделать ее невидимой, — вместе с ней можно потерять что-то важное, хоть я и не до конца понимала, что именно.

«Думайте что хотите, — сказала она, — по-моему, это успокаивает женщин». Для нее верблюжья лапка — это распутно и неприлично. «На улицах же дети, — сказала она, указывая на окно сзади. — Да и мужики будут пялиться. Это же как магнит для них».

«То есть лапка сексуальна?» — спросила я.

Лично мне лапка всегда казалась чем-то дурацким. Заметив ее, люди хихикают, а не изнемогают от вожделения. У лапки нет обаяния декольте — наверное, потому что она возникает непреднамеренно. Женщина, которая хвастает декольте, поступает так нарочно (или хотя бы осознанно), в отличие от обладательницы лапки. Последняя — как нагнувшийся сантехник, который случайно светит задом. Поэтому-то Перес Хилтон [42] и ведет рубрику «Угадай лапку селебрити!», где запостил, например, фото рэперши Игги Азалии в обтягивающих оранжевых шортах из спандекса. Рядом подписано «Упс» и стрелочка, указывающая на два небольших бугра.

Хан была иного мнения. Она считала лапку чем-то сакральным, что следовало охранять и держать в секрете любой ценой. Раскрыть этот секрет можно только самым близким. «Это лапка вашего бойфренда. Лапка вашего мужа. Лапка вашего отца, — сказала она со всей серьезностью. — Это слишком интимная вещь, чтобы делиться ей с кем попало».

«Думаю, мой муж, увидев лапку, только рассмеялся бы».

«Засмеялся, но потом сказал бы вам: „А ну-ка, дай лапку!“»

Мы обе остались при своем. Для Хан лапка слишком провокативна, ее не должны видеть случайные прохожие. Паховые сейсмические волны — любой магнитуды от 2,8 до 9,3 — это личное дело каждой, которое стоит оставить в трусах. У меня же лапка порождала ощущение какой-то неловкости и конфуза — будто врезалась в стеклянную дверь в уверенности, что перед тобой открытый проход. Но что поразило меня больше всего и не выходило из головы после беседы, так это упомянутые Хан женщины, которых ненависть к лапке сподвигла на операцию. Если они существуют, то это пример редкой самоотверженности. Я обязана была узнать, что же на самом деле происходит в гинекологических креслах и кабинетах врачей.

***

Я закинула сеть подальше и нашла сразу семь пластических хирургов, известных тем, что подрезают и «омолаживают» женские гениталии. Я связалась со всеми, рассчитывая, что успехом будет, если ответит хотя бы один. Мне казалось, что из-за специфики своей работы они будут осторожничать. Все-таки эти люди уродуют женские органы — то есть лишают нас индивидуальности, перекраивая гениталии по лекалам каких-нибудь порнозвезд. Я осуждала хирургов, как и мои подружки. Мы смотрели на них сверху вниз. Узнав, что изменение формы женских гениталий — одна из самых популярных пластических операций в США, мы сказали друг другу: «Можете поверить в эту ерунду?» К моему удивлению, все хирурги, к которым я обратилась, были только рады уделить мне время. Они были отзывчивыми и откровенными. Это сбило меня с толку. Никто из них не считал, что занят чем-то плохим.

Поболтав с четырьмя хирургами, я решила встретиться с одним — доктором Редом Алинсодом, передовым стилистом кисок. Я хотела понять, почему он занимается тем, чем занимается, а заодно пройти консультацию самостоятельно: что он посоветует делать с моей верблюжьей лапкой?

В четверг в семь утра я подъехала к его офису в городе Лагуна-Бич, Калифорния. Его расписание было настолько забито приемом недовольных обладательниц вульв, что встретиться вышло лишь перед началом рабочего дня. Прежде чем приступить к консультации, мы пообщались за его столом. В комнате не было ничего, что выдавало бы специализацию Алинсода. Я-то надеялась, будет на что посмотреть: скажем, бронзовая статуэтка его самого удачного вагинального творения, на которой выгравировано Best in Show. Однако вокруг были только бумаги, книги и компьютер. Сам Алинсод, в голубом врачебном костюме и с любезным выражением лица, начинал и заканчивал свои беззаботные ответы одной и той же фразой: «Такая вот шуточка». Он излучал такую искренность — щеки как у херувимчика и не пропадавшая широкая улыбка, — что я позволила бы ему приблизиться со скальпелем к моему клитору немедля. Никогда бы не подумала, что решусь на подобное лишь на основании чьих-то черт лица.

Алинсод не всегда занимался этим. Урогинеколог по специальности, раньше он занимался восстановительной хирургией: «Когда происходит пролапс вагины, это выглядит так, будто у вас между ног свисает носок. Моей основной задачей было вернуть его на место». Теперь 90 % его врачебной практики составляет эстетическая вульвовагинальная хирургия по запросу пациенток. «Это искусство, — сказал он. — Я создаю нечто прекрасное и функциональное после травмы родов, проблем менопаузы и так далее».

Ему так понравилось проводить эти операции, что он открыл офис на побережье. «Предоставлять нужно те услуги, которых требует окружение. Южная Калифорния очень сильно… как бы это сказать… сосредоточена на внешности».

Меня удивило, что он сказал это — продемонстрировав абсолютную честность. Фактически он признался, что обслуживает население, зацикленное на своем внешнем виде.

Алинсод прославился тем, что делает вульву «как у Барби»: подрезает малые половые губы, чтобы не торчали из-под пухленьких верхних, на которых растут волосы. Медицинское название процедуры — лабиопластика, и это самая популярная из шести вульвовагинальных хирургических операций.

«Значит, вы называете это Барби-операцией?» — спросила я. Когда я увидела термин на его сайте, он взбесил, даже оскорбил меня.

«Термин родился еще во время работы в Лос-Анджелесе, до переезда сюда, — ответил он. — Придумал его не я. Пациентки приходили ко мне и просили: „Хочу все как у Барби“».

«Но у Барби нет вагины».

«Вот именно, — сказал он. — Ни вагины, ни половых губ. Поэтому я уточнял: „Значит, хотите выглядеть как Барби?“ Мне отвечали: „Да, прямо как Барби“. Тогда я говорил: „Но у Барби нет половых губ“. И слышал в ответ: „Вот именно“».

Все выполняемые процедуры, подчеркнул он, делаются по желанию пациенток. Иными словами, он просто удовлетворяет спрос. «Некоторые женщины меня расспрашивали: „Вы можете это сделать? Правда можете?“» — вспомнил он те дни, когда лабиопластика еще не вошла в моду.

Впоследствии, собрав еще больше данных, я стала подозревать, что женщины мечтают об этой операции из-за порно и поп-культуры. Малые половые губы часто ретушируют на фотографиях, как если бы у моделей их не было вовсе. Но дело не только в эстетике: некоторые считают, что это еще и практично, поскольку вытянутые половые губы могут доставлять дискомфорт (изгибаться, саднить) во время занятий спортом и даже сексом.

Мы еще немного побеседовали, после чего я спросила: «Вы готовы меня осмотреть?»

***

Путь в смотровой кабинет украшало множество абстрактных изображений женщин. Картины будто подсознательно намекали: мол, и мы творцы, способные видоизменять человеческое тело.

Надев голубой халат, я ждала на диагностическом столе, пока Алинсод не подошел с медсестрой. Он поднял две металлические опоры для ног, в которые я уперлась ступнями. «Сползайте вперед до конца», — сказал он и дал небольшое зеркальце, чтобы я могла следить за его обследованием, наблюдая свои гениталии вблизи.

Незадолго до этого он заметил, что из-за популярности бразильской депиляции лобковые волосы не встречались ему уже несколько десятилетий. Более того, именно депиляция привела к резкому росту числа вульвовагинальных операций — то же самое я слышала и от других хирургов. «Весь этот бизнес начался с бритья, — сказал Алинсод. — Раньше не придавали особого значения тому, что там внизу, пока все было в волосах. А теперь все увидели, что у них малые половые губы длинноваты, асимметрия какая-нибудь, клиторальный капюшон широкий или лобок пухлый».

Значит, отсутствие волос не только делает верблюжью лапку заметнее, как отмечала Хан (поскольку исчезает буфер между штанами и вульвой), но и служит одним из стимулов, побуждающих некоторых женщин отрубить все, что под лапкой скрывается. Иными словами, когда волосы перестали скрывать гениталии, те стали вызывать больше придирок и, как следствие, желание изменить их внешний вид.

Мы должны спасти себя. Вернем спасительную мохнатку!

Когда Алинсод склонился, чтобы осмотреть меня, я почувствовала, что должна предупредить его: «Я понимаю, много воды утекло, — сказала я, — вы точно готовы к пушистому лобку?»

«Вы отлично выглядите», — сказал он, рассмеявшись.

Я тоже засмеялась, но тут он испортил момент: «Вообще-то я всегда вижу волосы у пациенток постарше».

Кончиком ватной палочки он прошелся по контурам моей вульвы, рассказав о ее частях и о том, что с ними можно сделать скальпелем. Хотя каждая процедура относится к разным областям, цели у них общие: укоротить, урезать и уменьшить. У обладателей пениса амбиции прямо противоположные: увеличить, увеличить и (представьте себе) еще раз увеличить. Это напомнило мне привычную расстановку в вагоне метро: мужчины разваливаются на несколько сидений [43], а женщины занимают настолько мало места, насколько возможно.

Затем хирург перешел к нижней части гениталий. «Это перинеальная кожа», — сказал он, показывая на пространство между вагинальным отверстием и анусом. Тонкая кожа там была в таких маленьких складках, что я их даже не заметила бы, если бы врач не обратил на них внимание. «Нормальные складки кожи, — сказал он, добавив, что многие пациентки просят убрать эти миниатюрные морщинки. — Им кажется, что это похоже на геморрой, а они не хотят выглядеть как человек с геморроем».

Смех да и только! Я-то знаю, как выглядит настоящий геморрой, по сравнению с которым эти складочки — просто детская забава. Так, для салаг каких-нибудь. Все-таки некоторым людям следовало бы запретить пользоваться ручным зеркальцем.

Алинсод описал еще несколько процедур — уменьшение клиторального капюшончика, вагинальная подтяжка, — добравшись в конце концов до темы, которая и вдохновила меня на визит к нему.

«Если бы я сказала: „Мне не нравится верблюжья лапка“, что вы предложили бы?»

Он зажал одну сторону моих больших половых губ между пальцами в перчатке. «Когда вам будет пятьдесят, они обвиснут вот так, — показал он, оттягивая кожу. — И расстояние между этой точкой и вот этой будет становиться все длиннее и длиннее», — сказал он, указав на поверхность вульвы и кончик оттянутой губы.

Верблюжью лапку он убирает, делая надрез в основании половых губ и с краю, где начинают расти волосы. «Удаляется вся эта секция, — хирург обвел внутреннюю сторону больших губ с розовым, чуть блестящим и чувствительным покровом. — Это много ткани», — заметил он.

Около 5 % его пациенток родились с лишней жировой прослойкой больших половых губ. «Из-за этого внешние губы напоминают мужские яички, — объяснил он. — Огромные. Они растягиваются все больше, женщины этого очень стесняются».

«Мне стоило бы сделать операцию?» — спросила я.

Он знал, что это журналистское расследование, а вопрос гипотетический. «На мой взгляд, у вас все в рамках нормы. В операции нет никакой нужды», — ответил он. Тут же добавив, что с радостью прооперирует меня, если я все же надумаю. «Если вы хотите уменьшить их по косметическим соображениям, представьте, что вы человек с абсолютно нормальным носом, который просит убрать горбинку. С этим я тоже могу помочь».

В месяц Алинсод делает от четырех до шести лапкоэктомий [44], и ни одна из операций, если она проведена правильно, не влияет на ощущения во время секса. «Женщины после операции остаются очень довольны».

Я решила проверить это утверждение, спустя несколько дней связавшись с 33-летней Николь Сандерс, которая прошла лабиопластику больших и малых половых губ и коррекцию клиторального капюшона. Меня с ней свел Майкл Гудман, еще один специалист по лабиопластике. Николь теперь не только комфортно себя чувствует в облегающих штанах, но стала счастливее в целом. «Она приносила мне боль и неуверенность, — сказала женщина про свою вульву, которую считала слишком большой. — Я была против того, чтобы меня видел голой кто бы то ни было. Сейчас все иначе. Я очень, очень горда собой. Это может прозвучать странно, но я действительно горда тем, как теперь выгляжу — по-настоящему уверенно».

Я по-прежнему была полна скепсиса, но если вагинопластика приносит женщинам уверенность в себе, то кто я такая, чтобы их осуждать? Может, хирургические вмешательства были не таким злом, как мне казалось?

***

Я навестила доктора Лару Девган в ее офисе в Верхнем Ист-Сайде, Манхэттен. Мне хотелось связаться именно с ней, так как она заявляла о себе как о феминистке. Это вам не очередной мужик, который отрезает письки. Эта женщина свято верит в равенство полов, выполняя при этом в месяц от восьми до двадцати вульвовагинальных операций стоимостью 7000–11 000 долларов. Я хотела понять, как она обосновывает свои действия.

Мы уединились в рабочем кабинете Девган — тихой комнате вдали от суеты ее врачебной практики. С зеленых стен свисали сделанные со вкусом светильники, которые создавали такое же освещение, как в дорогих бутиках. Женщина производила впечатление настоящей ломовой лошади: пластический хирург с процветающей частной практикой и мать четырех детей, под белым халатом которой готовится к появлению на свет пятый.

Сидя напротив нее, я разрывалась между стремлением к глубокому скептическому расследованию и восхищением перед человеком, который явно взял жизнь в свои руки.

После получаса болтовни я наконец задала решающий вопрос: «Как это может быть чем-то хорошим и правильным для женщин?»

Ее пылкий ответ был убедителен до невозможности. «Лабиопластика — одна из тех вещей, которые выглядят полным безумием до тех пор, пока не касаются вас, — начала она. — Эта процедура выглядит как женское обрезание, как обычай третьего мира, как что-то, чего вообще не должно быть. Но если вас тревожат эти проблемы, если вы смотрите в зеркало каждый день, не понимая, как надеть купальник для школьного соревнования по плаванию, как провести с партнером первую брачную ночь, да хотя бы как этот день прожить, например сесть в метро, не поправляя у всех на виду штаны до тех пор, пока натрешь интимные места до кровотечения. Если вы в такой ситуации, она никогда не покажется вам пустяком. Те, кто может себе позволить считать лабиопластику легкомыслием и излишеством, как правило, обладают роскошью не испытывать в ней нужды».

Обдумав ее тираду, я почувствовала себя виноватой и зашоренной. Явившись в офис Девган, я готова была бичевать всех без разбору, а покидала его, бичуя только себя. Вероятно, я видела мир через призму лишь своего собственного генитального опыта. Кто я такая, чтобы судить? Возможно, я сама часть проблемы. Женщин и так вечно стыдят за то, что они не соответствуют недостижимым физическим стандартам. Неужели нужно стыдить еще и за то, что они изо всех сил все же пытаются их достичь?

В ответ на тот же вопрос Алинсод привел свой эффектный аргумент. Он рассказал, что раньше ему постоянно названивали злые феминистки, обзывая его исчадием зла. «Мне это казалось каким-то абсурдом, ведь феминистки требовали от меня ограничить для женщин право на выбор, — сказал он. — Если бы я послушался их, то лишил бы женщин возможности улучшить свою жизнь. Как по мне, так это верх бессмыслицы».

Он рассказал о двенадцатилетней девочке, которая выступала за школьную команду по плаванию. Однажды, когда она поднялась из бассейна после заплыва, из-под купальника вылезли ее гениталии, которые заметили все вокруг. «Ее мать была в ужасе, — сказал он. — Она подбежала и прикрыла ее полотенцем». Вскоре после этого женщина привела дочь к Алинсоду удалить малые половые губы, чтобы спасти ее от подобных унижений в будущем.

Хоть я и одобряла то, что девочке больше не придется смущаться, в то же время меня одолевало более сложное чувство. Как-то все не сходится. Она стыдилась не потому, что с ней было что-то не так, а из-за слишком узкого определения женственности: мол, только те гениталии правильного размера, которые умещаются в крошечное пространство для паха в крошечном купальнике. Мне стало неприятно от такого упрощения проблемы.

Наши вульвы каким-то образом должны идти против законов физики. Со всеми своими складками и обилием плоти они должны равняться на пластиковых бесшовных кукол. Это как приготовить английский маффин без воздушных пузырьков. Ведь именно они и делают маффин маффином.

Поговорив с хирургами, которые зарабатывают операциями на жизнь, я поняла, что ознакомилась лишь с предвзятым мнением. Все равно что осведомляться у нефтяной компании о вреде дноуглубительных работ для окружающей среды: «Все животные в полном порядке! Нет поводов для беспокойства!» Продолжая метафору, мне требовался эколог. Точно ли животные в порядке?

***

Прошерстив книги и исследования на предмет вменяемых генитальных консервационистов [45], я вышла на Джейн Капути, исследовательницу женских проблем с более чем 20-летним стажем и автора книги «Богини и монстры: женщины, мифы, власть и популярная культура». Я позвонила ей, чтобы обсудить верблюжьи лапки и то, не ведет ли нас лабиопластика по скользкой дорожке.

Она тотчас пустилась в небольшой исторический экскурс. «Одно из названий вульвы — pudenda. Знаете, от какого латинского слова оно происходит?»

Это слово я слышала и даже пользовалась им пару раз, но насчет его этимологии сомневалась. «Не знаю», — ответила я.

«Стыд», — сказала Капути.

Верилось с трудом (уж слишком на поверхности лежал ответ), поэтому, пока мы беседовали, я проверила ее слова в интернете. Сюрприз-сюрприз: женщина, написавшая четыре книги по феминизму, оказалась права.

«Оно происходит от слова „стыд“, — повторила Капути, — предполагалось, что женщины должны стыдиться вульвы». По ее словам, в далеком прошлом многие культуры верили в богинь и считали вульву сакральным символом власти. «Не чистым или скверным сакральным [46], а типа Силы», — разъяснила она. Однако патриархальные культуры опорочили образ сакральной вульвы, выставив ее постыдной и отвратительной. «Легко ведь представить культуру, где демонстрация контура вульвы считалась бы такой эротичной и привлекательной, что даже одежду шили бы так, чтобы она подчеркивала это, не правда ли?» — сказала она.

Я легко это представила. Почему бы и нет? Именно это меня с самого начала и смущало. Почему ложбинка между грудей — это сексуально, а между половых губ — уже нет?

«Как видите, вульва воплощала собой женскую власть, которая для патриархального строя представляет угрозу», — сказала Капути.

Одним словом, она утверждала, что мое собственное отвращение к лапке простиралось далеко за пределы табу мира моды и уходило корнями — корявыми и жуткими — в нашу культуру. Хихикая над очертанием чьей-то вульвы, в действительности мы парадоксальным, извращенным образом порицаем и ущемляем наш собственный гендер.

«Женщин учат ассоциировать вульву с уязвимостью, молчанием и бессилием», — сказала она.

«Так что же делать?» — спросила я.

«Тактика такая же, как и всегда: взять то, что они стыдят, осознать, что стыдят источник власти и красоты (будь то цвет кожи, волосы или вульва), и вдохнуть в него заново жизнь во всей мощи и красоте».

«То есть все мы должны ходить с верблюжьими лапками?»

«Во-первых, я ненавижу это название, — ответила она. — Давайте взамен показывать „обольстительные губки“ или „лабиальную мощь“». Появление на людях в таком виде она считает поступком смелым и прекрасным, но для начала поменять термин было бы уже неплохо.

Я представила себе, как встречаю на улице женщину с лапкой и пытаюсь завести с ней беседу, пользуясь лексиконом Капути: «Простите, у вас обольстительные губки из штанов торчат».

Что-то мне подсказывало, что я на правильном пути, даже если иду по нему не совсем правильно.

Еще одна крестная фея женских гениталий — Ребекка Чокер, ярый критик вагинальной хирургии. Найти ее было несложно: я просто погуглила «антилабиопластика» и провалилась в черную дыру. Чокер написала работу «Истина клитора: тайный мир на кончиках ваших пальцев» о том, что клитор должен взять «Золотой глобус» как лучшая часть человеческого тела. К моменту нашей беседы хирургия по-прежнему вызывала у меня противоречивые чувства: чересчур радикальная и избыточная, она все же помогает многим женщинам. Разрываясь на части, я задала Чокер вопрос, будто списанный из записной книжки Алинсода.

«Как вы можете считать операцию злом, если она дает женщинам выбор?»

Оказалось, Чокер не видит здесь подлинного выбора. Она убеждена, что есть лишь иллюзия выбора. «Допустим, я предлагаю вам выбор: яблоки или апельсины, — сказала она. — Зайду в соседнюю комнату и скажу: „Берите что выбрали“. Но там на столе только ваза с яблоками. Что скажете?»

«Где мои апельсины?»

«Это и есть изъян, — сказала она. — Изъян всего этого довода про выбор. Его нет! Женщинам не дали ничего выбрать. Весь выбор в том, что их гениталии признали уродливыми». По мнению Чокер, главная проблема в том, что женщины не догадываются о всем разнообразии, которое царит в их промежностях. «Мы растем с Барби! — воскликнула она. — А вариации видим только в порно и журналах».

Она припомнила опубликованное в журнале An International Journal of Obstetrics & Gynaecology исследование диапазона размеров женских гениталий. Вышедшая в 2005 году, это чуть ли не первая публикация о вариациях женских гениталий. Первая схожая статья о мужчинах появилась в XIX веке, когда домашние телефоны были еще в новинку.

Исследование показало широчайшие границы нормы. В выборке из пятидесяти вульв длина малых половых губ достигала 10 сантиметров. Другими словами, абсолютно нормальные внутренние губы могут быть длиннее листка туалетной бумаги.

«Увы, никто не чествует разнообразие женских гениталий», — с сожалением сказала Чокер.

И она, и Капути одинаково подчеркнули, что нельзя винить или осуждать женщин, идущих на операцию. Винить следует культуру, не дающую нам пространства, чтобы быть самими собой.

Капути выразила это наиболее ярко: «Я бы никогда не выступила против чьего-то выбора в пользу того, что придает сил и позволяет себя чувствовать лучше. Однако я предпочла бы такой мир, где женщины не испытывают постоянного стыда за свои тела, где нет страха и ненависти к женской сексуальности, а также крупным половым губам с фимиамом женской силы».

Вообще я не из тех, кто обвиняет во всем патриархат, поэтому удивилась вдвойне, осознав, что слушаю телефонную собеседницу с воздетой к небу рукой, будто она проповедь читает.

«Недостаточно иметь выбор, — заключила она. — Нужен также доступ. Доступ к безопасной и здоровой культуре, которая скажет нам: „Все в порядке, вас создала мать-природа — и вы прекрасны“».

***

Через несколько дней я получила письмо по электронной почте. Человек по имени Ник Каррас писал, что до него дошли слухи о моем расследовании, связанном с вульвами. Очевидно, мир защитников генитальной среды довольно узок, поэтому сплетни по нему распространяются как герпес в студенческой общаге. «Обязательно приходите посмотреть на проект „Лепестки“», — писал Каррас. Он обещал поделиться со мной тринадцатью годами исследований.

Ему удалось возбудить мое любопытство. На следующей неделе я явилась к Каррасу домой. На пороге меня встретил 65-летний мужчина в шортах карго, голубой рубашке в клетку и босиком. Мы прошли в хорошо освещенную полупустую комнату в глубине квартиры. Только два кресла с высокими спинками стояли у стены. На стене висели 24 обрамленные фотографии со снятыми крупным планом вульвами в тонах сепии.

Каррас указал на них рукой. «Это портал, — сказал он. — Именно оттуда приходят души. Это место силы, центр женственности. Это — всё. Поэтому вокруг нее так много споров — это самая важная деталь женского естества».

Усевшись в кресла, мы разглядывали складки кожи, образующие самую интимную часть женщины. По словам Карраса, всего он сделал 268 фотографий, из которых ни одна не похожа на другую. «Не может быть стандарта красоты, видите? — сказал он. — Каждая абсолютно уникальна».

Там были пухленькие вульвы, крошечные, волнистые, темные и светлые. Одна особенно привлекла мое внимание: половые губы у нее, подобно длинному шарфу, свободно развевались между ног.

Хотя художественные организации называли его извращенцем и не пускали выставляться в галереях, некоторые академики оказались достаточно продвинутыми, чтобы использовать фотографии Карраса в своих исследованиях. Голландские ученые установили, что студентки, которые видели эти фотографии, имеют более высокую самооценку по сравнению с теми, кто не видел. Знакомство с разнообразием, присущим каждой из нас, укрепило их уверенность в себе.

Мы с Каррасом разговаривали почти два часа, обсудив все подряд от его прошлых отношений и нудистских сообществ до брачных ритуалов у бабочек. Но что меня поразило больше всего, так это его восприятие мясистых вагин. Пока женщины избавляются от них за тысячи долларов, Каррас восхищается ими, называя «хозяйством» или «достоинством» — терминами, которыми обычно описывают мужские причиндалы. «Лично я люблю побольше, — сказал он. — Чтобы поиграть было с чем».

«И это приятно?»

«Не то слово, голова кругом!» — ответил он. Каррас подпер подбородок рукой, словно собирался читать философские трактаты на агоре в Афинах. «Не то чтобы маленькие менее приятны, нет, — сказал он, — но до чего классно, когда женщине настолько мила своя вульва, что она щеголяет ей — прямо как мужик, размахивающий прибором туда-сюда. Такой любит свои большие яйца. А если у женщины крупные половые губы, которые ей действительно нравятся… Черт, это что-то с чем-то».

***

Несколько дней спустя я шла по улице за обеденным тако и увидела идущего мне навстречу бездомного. Проходя мимо меня, он встал и указал пальцем на мои брюки-стрейч. Мне они очень нравятся: горстка ярких и сочных весенних цветов расползается по брючинам из коричневой ворсистой ткани. Кому-нибудь другому они могли бы показаться вычурными. Мужчина тоже был по-своему стильный и носил ярко-зеленое поло в жире и дырках. Я решила, что он остановился ради комплимента моим красочным и миловидным штанам. И когда уже произносила «спасибо» в ответ на то, что мне казалось неизбежным комплиментом, он поднял левую ногу и показал пальцем на свои штаны. «Верблюд», — сказал он. Потом прочистил горло и продолжил: «Слышали о верблюжьей лапке?» Должно быть, я посылала Вселенной знаки, потому что никогда еще лапка не занимала столько места в моей жизни. Все равно что прожить тридцать пять лет, не зная слова «галантерея», но стоило тебе его услышать, отныне оно доносится из каждого утюга и даже пятилетний племянник напевает его себе под нос. За тем исключением, что о лапке я слышала и прежде, а вместо племянника был бомж, которому не понравилось, как брюки обтягивают мое интимное место.

Пока я предавалась размышлениям, чувак хихикнул, опустил ногу и отправился восвояси.

Я посмотрела вслед удаляющемуся вразвалочку незнакомцу, затем на свой пах. Там не было ничего примечательного, лишь пара складок, которые при фантазии можно принять за пальцевые фаланги копытного. На секунду я задумалась, не принять ли какие-нибудь ответные меры — провести раскопки, так сказать, — но вместо этого пожала плечами и пошла дальше.

13. В отключке

День не задался. Была вторая половина пятницы, 2009 год, и моя арендодательница, 70-летняя старушка с белыми кудрями, которая не носила ничего, кроме ночнушек до щиколоток, стояла под окном моей квартиры в Гринпойнте, Бруклин, и с сильным польским акцентом выкрикивала: «Мара! Мара!»

Она вытряхнула мой мусорный пакет на тротуар и тщательно классифицировала все содержимое. «Это, — крикнула она, подняв с земли пакет из-под молока, — не перерабатывать! Нет!»

Эта маленькая женщина с избытком энергии некогда сбежала из коммунистической Польши — и теперь направляла всю силу духа и инстинкт самосохранения на то, чтобы не дать мне запороть раздельный сбор мусора. Рухнув внезапно на четвереньки, она подползла к обрывку зубной нити: «Что это? — спросила она. — Нельзя класть сюда! Нельзя класть!»

На шум сбежалась небольшая толпа бородатых хипстеров во фланелевых рубашках, которые окружили и стали разглядывать мои отходы. Одна пустая коробочка из-под хумуса смотрелась еще нормально, но девять? Я задумалась над своими жизненными приоритетами. На работе сосредоточиться было невозможно. Как только я садилась обратно за стол, она снова кричала: «Мара!» После одного такого крика я увидела в ее руке пластиковую обертку от тампона — оказывается, их тоже нельзя перерабатывать. Я просто хотела помочь планете, но старушка смотрела на меня как на второе пришествие Сталина.

Для таких дней (дерьмовых, унизительных и совершенно контрпродуктивных) у меня был ритуал, позволявший вернуть происходящее в нужное русло, — донорская сдача крови.

К тому моменту я сдавала кровь уже десять лет, с семнадцати. Что бы ни происходило в моей жизни — расставание, проваленный экзамен, раздражение после бритья, — это всегда делало ее лучше. Донорство задним числом упрощало все мои проблемы, помещая их в более широкую перспективу. Благодаря этому я видела картину в целом. Внезапно я решала настоящие вопросы, вопросы жизни и смерти.

Не говоря уже о том, что большинство людей целую вечность учатся спасать жизни в медвузе, для чего берут непомерные студенческие кредиты. А я просто лежала на кушетке и лопала Oreo. Я чувствовала себя свершившей доброе дело, хотя не сделала ровным счетом ничего. Способ быть хорошим для ленивых.

Еще сдача крови поднимала мне самооценку, когда я чувствовала себя подавленной. Я выходила из донорского пункта с красным бинтом на руке. Заметив его, друзья и простые встречные (например, продавец в ближайшем винном погребе) спрашивали: «Что случилось? Все в порядке?»

Я пожимала плечами, будто ничего не произошло, но чувствовала небольшое моральное превосходство. «Все в порядке, просто кровь сдавала».

Если быть аккуратной и не принимать душ, бинт можно носить еще два дня.

В тот день я узнала, что кровомобиль (обычный фургон, переоборудованный в пункт сбора крови) припаркован на углу Бедфорд-авеню и Северной Седьмой улицы в Вильямсбурге. Выйдя из квартиры, после двадцатиминутной прогулки я услышала гул его электрогенератора, заглушавший автомобильные гудки и какофонию голосов прохожих.

Записавшись на сдачу, я прошла через привычную волокиту: анкета, короткие расспросы медиков, проверка гемоглобина. Все шло по плану. Мой ангст должен был утихнуть и вскоре пройти.

Медсестра усадила меня на кушетку из кожзама. Многим не нравится смотреть на забор крови, но я люблю и слежу за каждой деталью. Она плотно обернула резиновый жгут вокруг моего бицепса и положила в ладонь поролоновый мячик, чтобы я сжимала его, пока она ищет вену. «О, вена у вас отличная», — сказала она, ощупывая внутреннюю сторону локтя.

Я это приняла за комплимент (всегда так делаю), хотя уверена, что медсестры так говорят всем.

Она проколола вену и затем заклеила иглу пластырем, пока моя кровь лилась по прозрачной трубочке в пластиковую емкость, подвешенную сбоку.

Я любила донорство крови по множеству причин. Это не только помощь человечеству, но и мини-диета, которая помогает буквально за несколько минут. В конце концов, пинта крови весит почти полкило. Впрочем, разделяют такой взгляд далеко не все. «Сдачу крови нельзя принимать за способ похудеть», — пишет медицинский корреспондент Associated Press Кэрол Окс.

Через десять минут пластиковый мешочек был полон. Медсестра извлекла иглу и перемотала место укола, после чего я приподнялась ради любимой части донорства: бесплатных печенек в неограниченном количестве. Но стоило потянуться к коробке, как случилось нечто непредвиденное. Мой мозг решил устроить перекур. Голова закружилась, голоса стали приглушенными, в глазах помутилось. Никогда не забуду, как все вокруг исчезло: я не видела даже коробки с печеньями, за которыми тянулась. Я подняла руку (настолько глубок у меня этот импульс), чтобы спросить, что со мной происходит, но было поздно.

В следующее мгновение я очнулась лежащей в узком проходе лицом вниз, окруженная лужей мочи и двумя раздосадованными лаборантками. Я упала в обморок и описалась на полу некогда любимого кровомобиля.

В первый и последний раз я пожалела, что надела спортивные штаны. В этот момент их главное качество сменилось с «удобных» на «хорошо впитывающие».

Полагаю, медсестры должны были вызвать вертолет скорой помощи и психотерапевта. Вместо этого они сказали мне передохнуть несколько минут, после чего отправили восвояси. Вероятно, голова у меня не варила, потому что я без предупреждения заявилась к Дэйву. На тот момент мы встречались с ним совсем недолго. Я еще не знала, что он терпеть не может сельдерей, — однако объявилась у него на пороге в светло-серых трениках, на которых пятно мочи было так же заметно, как засос на бледной шее. Дэйв осмотрел меня с головы до ног. Но не бросил. Более того, даже впустил в квартиру. Это был один из худших моментов в моей жизни. Уверена, все происходило как в замедленной съемке.

Всю ночь меня мучила тупая, не стихающая мигрень.

Ровно через 56 дней — в первый же день, когда я могла опять сдать кровь, — мне позвонили из донорского центра для записи на следующий прием. Стоит один раз побыть донором, эти кровососы начинают охотиться за вашими венами, как коллекторы за долгами. Обычно меня это радовало. Во мне нуждались! Больше я никому не была нужна. У меня не было ни ребенка, ни домашнего животного. Я работала фрилансером. Большую часть времени я обновляла электронный ящик в ожидании рабочих писем. Иногда я ждала так долго, что писала сама себе, чтобы проверить, работает ли почта. Послание всегда появлялось во входящих сразу же после того, как я нажимала «Отправить». Печально, но факт: забыв на долю секунды, что сама только что послала письмо, каждый раз я радовалась долгожданному «динь».

Теперь, после обморока, их звонок мне ничуть не польстил. Я крикнула «Нет!» и бросила трубку. На протяжении нескольких месяцев банк крови пытался меня умаслить. «У вас же первая положительная, нам она очень нужна», — заманивал их сотрудник.

Но я твердо решила для себя, что донорство — это сущее зло.

В последующие годы у меня бывали плохие дни — из-за запоротой статьи, негативного отзыва, ссоры с подругой, — но сдавать кровь я не осмеливалась. Для поднятия настроения я прибегала к другим целебным процедурам — шопинг-терапии и компульсивному обжорству.

***

Прошло семь лет с того злосчастного дня. Мы с Дэйвом успели пожениться, что должно считаться победой среди всех женщин, когда-либо являвшихся на свидание обоссавшимися. Но в кровомобиль я так и не вернулась.

Я держалась от него подальше, потому что терять сознание, за неимением более утонченной характеристики, попросту страшно. Словно царица восседаешь на кушетке, собираясь стрескать печеньки, а через секунду валяешься на полу под жалостливыми взорами окружающих.

Мой мозг отрубился на середине мысли, как оборванный на полуслове телефонный разговор. Я потеряла контроль над телом, даже над одной из самых базовых физиологических функций.

Моя реакция на отключку не беспрецедентна. Я не видела никого, кто получал бы удовольствие от внезапной потери сознания. Однажды я была в сауне с другом, когда он упал в обморок. Сначала у него закатились глаза, затем тело обмякло и сползло на пол. Придя в себя, он первым делом — все еще лежа на плитке и пялясь в потолок — спросил: «Все видели мои яйца?»

Состояние отключки крайне уязвимое. Тогда как окружающие полностью отдают себе отчет в происходящем, для вас моменты бессознательности навсегда останутся тайной. Минуло два года, а моему другу по-прежнему не дают покоя те две секунды. При встрече он всегда задает мне один и тот же вопрос: «Ну правда, ты видела мои яйца или нет?»

Еще у меня есть подруга, отрубившаяся во время медитации. Не понимая, из-за чего потеряла сознание, она испугалась, что это повторится — например, за рулем. Поэтому отказывалась водить автомобиль несколько месяцев. И до сих пор паникует, вспоминая, как мозг отказал ей. Другая моя знакомая упала в обморок, когда на нее орал грубый бойфренд. Пока он унижал ее, она обмякла и упала на пол. Пытаясь найти объяснение произошедшему, она как-то спросила меня: «Может, сознание так пыталось спасти меня от этого кошмара?»

Я тоже выдвигала теории, почему свалилась без чувств. Например, потому что медсестра взяла слишком много крови, из-за чего организм перестал функционировать. Или мое тело испытало шок и потребовало передышки, чтобы оправиться. В результате я поняла, что раз за разом прокручиваю этот случай в памяти, поскольку так и не провела никакого расследования. Все мои познания об обмороках были не более чем моими собственными домыслами.

Взглянув на ситуацию с некоторого отдаления, я увидела, насколько она безумна: у каждого из нас внутри спрятана кнопка спонтанного отключения — и мы понятия не имеем, почему она срабатывает. Может, если я пойму это, то верну уверенность в себе и вновь смогу наслаждаться одним из своих излюбленных занятий?

***

В течение следующей недели мне удалось поговорить с двумя специалистами по обморокам. Первым был доктор Николас Талло — электрофизиолог, заправляющий Центром исследования обмороков Нью-Джерси. Другим Рафаэлло Фёрлан — кардиолог из Милана и соредактор книги на интересующую меня тему.

По-научному обмороки называются синкóпе. Доселе неизвестный мне термин казался скорее названием очаровательной рыбацкой деревушки на Аляске, чем удара лицом о пол в бессознательном состоянии.

Однако поговорив с учеными, я поняла, что синкопе не такая уж дрянь и встречается довольно часто. Половина жителей США хотя бы раз в жизни теряет сознание. Обмороки были одновременно и проще, и сложнее, чем я себе представляла.

«На самом деле причина одна», — сказал Талло.

Он пояснил, что обморок могут спровоцировать множество эмоциональных и физических факторов, но следствие у них общее — нехватка мозгового кровоснабжения. «Без крови клетки мозга просто выключаются. Не пройдет и десяти секунд, как вы полностью потеряете сознание».

Логично, что с обескровленной головой было сложно съесть печенье. Больше меня удивило, что это состояние можно пережить, минуя смерть мозга.

«Такой угрозы нет», — заверил Талло. Хоть обморок и вызван нарушением кровотока, он же его налаживает. Когда тело принимает горизонтальное положение, мозг наполняется кровью, которой не нужно для этого преодолевать силу притяжения. (Конечно, потеря сознания за рулем или на краю обрыва к этому не приводит.)

«Человек практически сразу же приходит в себя, — сказал Талло. — Как ни парадоксально, многие после этого даже чувствуют себя посвежевшими».

Не знаю, что они там чувствуют: наверняка любители грохнуться навзничь были теми же людьми, которые без ума от радости заходятся в аплодисментах каждый раз, когда шасси самолета касается посадочной полосы.

Разобраться в синкопе стало гораздо сложнее, когда речь зашла о том, что вызывает недостаток крови в мозге в первую очередь — и нажимает кнопку «выкл», так сказать. Оказалось, медики так до конца и не выяснили, почему это происходит.

По словам второго эксперта, Фёрлана, ответ на это постоянно ускользает из рук. «Как песок сквозь пальцы». А изучает синкопе он с тех пор, как президентом был Джимми Картер [47].

Ученые установили, что наши мозги контролируют множество безусловных рефлексов, отвечающих за дыхание, пищеварение, терморегуляцию и кровяное давление. Рефлекторное (или вазовагальное) синкопе — наиболее распространенный вид обморока, к которому приводит аномальный сигнал мозга, снижающий кровяное давление и/или пульс. Когда давление резко падает, кровь перестает приливать к мозгам — и мы теряем сознание.

«Но почему рефлексы дают сбой, — сказал Талло, — мы пока не знаем».

Так что в донорском пункте дело было не в чрезмерной кровопотере или шоке, а в неправильном распределении оставшейся крови. Что-то (хоть и непонятно, что именно) заставило мое кровяное давление устремиться вниз.

«Что именно произошло со мной?» — спросила я, описав свой случай.

«Следует учитывать множество обстоятельств», — расплывчато ответил он. И перечислил лишь некоторые из потенциальных триггеров: обезвоживание, длительное стояние, жара или клаустрофобная обстановка.

На обморок могли повлиять десятки факторов — как эмоциональных, так и физиологических. Существует даже дефекационное синкопе, которое может настигнуть вас на унитазе: мозг вызывает необоснованное падение давления, неправильно интерпретировав сигналы от толстой кишки.

«Но чаще требуется что-то вроде идеального шторма, — сказал Талло. — Помните, как в старой песне: „Лунный путь лежит к седьмому дому, Юпитер заслоняет Марс“» [48].

«То есть обморок как Водолей?» — удивленно спросила я, недоумевая, при чем тут мюзиклы вообще, тем более «Волосы».

«Именно, — ответил он. — Вы обезвожены, долго простояли на жаре, услышали плохую новость или просто распереживались — и когда все сойдется воедино, тут вы и бахнетесь в обморок».

Однако повторение тех же самых действий в другой день или других условиях, заметил Талло, редко приводит к аналогичному результату. «Так что можете смело сдавать кровь, ничего не бойтесь», — сказал он.

По его словам, статистически мне тоже ничего не угрожает. Вероятность повторного обморока в течение года после первичного эпизода составляет 40 %. Если его не случается, еще через год риск падает до 17 %. Это связано с тем, что синкопе обычно происходят «сериями», причина чего нам до сих пор неизвестна. «Одни никогда не падают в обморок повторно, другие — по несколько раз в месяц, — объяснил Талло. — Это непредсказуемо». Учитывая, что я пишу эти слова спустя 2555 дней после первого и последнего обморока, для меня прогноз был обнадеживающим.

Прежде чем удовлетворить свое любопытство, я хотела задать еще один вопрос. Если обмороки так распространены, бывают ли у них плюсы? Я вспомнила подругу, потерявшую сознание во время ссоры с бойфрендом. Она предполагала, что ее мозг вырубился, чтобы разуму не было нужды терпеть и обрабатывать происходящее.

«Могут ли обмороки периодически защищать нас?» — спросила я. В конце концов, рефлекторное синкопе считают не заболеванием, а проявлением нормального человеческого поведения.

Теоретически, ответил Талло, можно рассуждать о защитных функциях обморока, но это не более чем поэтическая вольность, поскольку никаких научных подтверждений тому нет. «По-моему, мозг никого не пытается спасти». Напротив, обморок случается из-за ошибок мозга. «Посылая сигнал о снижении кровяного давления, он попросту неадекватно реагирует», — сказал Талло.

Фёрлан изучал это с более телеологической точки зрения и считал иначе, однако все равно сомневался в пользе обморочных состояний. «Нас они никак не защищают, — сказал он, — но могли защищать наших далеких предков».

Он привел в пример тех животных, которые при испуге застывают на месте. «Кролики в пустыне при появлении гремучей змеи притворяются мертвыми, — сказал Фёрлан. — Змеи не любят падаль, поэтому кролика это может спасти».

Притворяясь мертвым, животное переживает непроизвольное снижение пульса и кровяного давления. Не исключено, предположил Фёрлан, что теряя сознание из-за эмоциональных триггеров (страха, шока, отвращения, фобий, душераздирающего зрелища), мы переживаем отголосок древнего позыва прикинуться мертвыми, свойственного прочим позвоночным.

Несли ли обмороки пользу нашим предкам, зависело от того, с какими хищниками они имели дело. «Буду ли я вас уважать, потому что вы лежите на земле и не представляете опасности? Или воспользуюсь моментом, чтобы прикончить и откусить голову?» — обозначил Фёрлан выбор, стоявший перед потенциальным хищником. В конечном счете определить, было ли выгодно терять сознание в эпоху палеолита, невозможно. «Кто знает?»

Короче говоря, вряд ли мозг моей подруги пытался спасти ее от ссоры. Однако она могла так перепугаться, что некий древний механизм решил спасти ее от того, чтобы быть съеденной заживо.

К этому моменту я была уверена лишь в одном — что чувствую себя последней сукой. Я не осознавала, насколько людям свойственно терять сознание от эмоций. Я была уверена, что падавшие без чувств при виде шприцев или от шокирующих новостей имеют чрезвычайно низкий порог чувствительности. В той или иной степени они казались мне слабаками.

«То есть эти люди вовсе не трусливые?» — спросила я у Талло.

«Нет, это не их вина», — сказал он.

Я отказывалась верить. «Звучит слишком высокопарно, вам не кажется?»

«Нет», — отрезал он.

Оказывается, склонность к обморокам из-за эмоциональных стимулов часто бывает генетической. Некоторые просто не могут не отключаться при виде медицинской иглы — точно так же, как аллергики не способны не чихать во время сезона цветения. Когда я буду смотреть кино в следующий раз, постараюсь больше сопереживать инженю, теряющей сознание от зрелища острозубого и покрытого слизью пришельца.

Прежде чем мы с Талло попрощались, я задала последний вопрос.

«Как заново поверить своему телу?»

Он секунду помолчал. «Понимаю, это страшно, — сказал он. — Терять контроль над телом всегда страшно. Однако помните, вы всегда очнетесь». Хотя триггеры обморока по-прежнему неуловимы, некоторые шаги все же могут снизить его вероятность. Наилучшая профилактика — потреблять побольше воды и соли. Если вода увеличивает объем циркулирующей крови, то соль способствует удержанию влаги, что делает падение кровяного давления менее вероятным. «Люди считают соль вредной, — сказал Талло, — но она вредна только при высоком давлении».

Не менее важно делать упражнения и прислушиваться к собственному телу. «При первых симптомах, — сказал он про головокружение, туман перед глазами, приглушенный звук, пот и тошноту, часто предвосхищающие обморок, — сразу ложитесь на спину и вытягивайте ноги вверх».

Предобморочная слабость не означает, что обморок неизбежен.

Знай я это раньше, то вместо того, чтобы тянуть руку в надежде задать вопрос, я бы сразу плюхнулась на пол, будучи еще в своем уме.

«Как уже было сказано, от вас требуется только одно — обеспечить мозг кровью», — сказал Талло.

Фёрлан тоже уговаривал меня вернуться на донорскую кушетку: «Идите сдайте кровь. С вами ничего не повторится, я вас уверяю».

Он посоветовал кое-что еще — не думать об отключке: «Когда будете там, просто смотрите в окно и говорите себе „ну разве не прекрасный видок?“»

Через неделю я записалась на посещение кровомобиля во второй половине дня.

Главной проблемой оказался выбор одежды. Я верила своим обморочным друзьям, но на всякий пожарный хотелось надеть что-то удобное и в чем можно безбоязненно описаться. Сменив несколько разных нарядов, я остановилась на черной юбке по щиколотку и белой футболке — настолько длинной, что прикрывала мой пах.

Когда я зашла в кровомобиль, Донна, миниатюрная женщина средних лет в голубой форме, проводила меня в комнатку для медосмотра. Несмотря на то что волосы у меня на руках встали от холода, как миллионы иголочек, мои подмышки умудрились выработать пятна пота размером с обеденные тарелки.

После сбора анамнеза и теста на гемоглобин я предупредила Донну, чем закончилась моя предыдущая сдача крови. Ее это не удивило. «Некоторые в обмороке и обкакаться могут», — сказала она.

Такова жизнь: всегда найдется кто-нибудь, кто тебя переплюнет.

Вместо того чтобы пуститься наутек, я припомнила странную, но по-своему успокаивающую историю Фёрлана. Он полагал, что распятые в былые времена на крестах на самом деле умирали от обморока: из-за обездвиженных ног кровь приливала к нижней половине их тел и вызывала синкопе, но, будучи прибитыми к кресту, они не могли упасть, восстановив приток крови к мозгу. Должно быть, таким изворотливым способом он надеялся придать мне уверенности: пока медсестра не решит меня распять после забора крови, что весьма маловероятно, я переживу даже самый страшный обморок.

Донна решила соблюсти все меры предосторожности. Она уложила меня на кушетку и положила вокруг шеи холодные мокрые полотенца.

Для поддержания меня в сознании она обратилась к моим терморегуляционным механизмам: в участке тела под холодным компрессом кровеносные сосуды сужаются. Она объяснила, что охлаждение шеи высвободит больше крови для циркуляции в мозге.

После этого все было как обычно. Лаборантки, хотя прошло почти десять лет с моего последнего посещения, все так же нахваливали вены пациентов. «Какая прекрасная у вас здесь вена», — сказала работавшая со мной.

Она ввела иглу. Я посмотрела в окно. На ветру болтались несколько пластиковых пакетов, невзирая на которые, я следовала инструкции: «Разве не чудесный вид открывается?» Ответом на мой вопрос были молчание и скептические взгляды.

Через десять минут лаборантка извлекла иглу. Ей повезло собрать целую пинту, которая, как я вскоре узнала, составляла более десятой части всей моей крови. Мне казалось, что это чересчур много, пока я не поговорила со старшим медицинским сотрудником Американского Красного Креста Россом Херроном. Он пояснил, что стандартным объемом пожертвования стала одна пинта, вернее, 525 миллилитров (15 % от общего объема крови человека, весящего не менее 50 килограммов), потому что ровно столько крови можно потерять без значимых физиологических последствий. «Другими словами, — сказал он, — это безопасный уровень кровопотери». Если же кровопотеря превысила 20 %, начинается сущий ад: учащается сердцебиение, сердце качает кровь усерднее, но все равно не может обеспечить все нуждающиеся ткани. «Тогда тяжело пострадавшим делают переливание крови», — сказал он.

Мой вывод: после сдачи крови приложите максимум усилий, чтобы не попасть под автомобиль. Ваши запасы и так уже истощены (не беспокойтесь, потребление большого количества воды быстро восстанавливает объем крови).

Слегка передохнув, я поднялась, гадая, запустит ли это мой вазовагальный рефлекс. Через минуту я все еще стояла на ногах — судя по всему, все было в порядке.

Лаборантки сомневались, что я полностью пришла в себя, поэтому одна последовала за мной в туалет. И запретила закрывать дверь: «Если услышу глухой стук, я вхожу!» — предупредила она. Можно подумать, что такое преследование в туалете должно было показаться мне крайне насильственным, но вообще-то мне все понравилось. Я чувствовала себя особенной и в то же время находящейся в опасности — как особо важная цель [49]. В результате я решила, что не прочь побыть президентом.

Я встала. Подтерлась. Спустила воду. Помыв руки, я все еще стояла на своих двоих! Донна поняла, что все в порядке. Прежде чем отправиться домой, я прошла в переднюю часть кровомобиля и наконец сделала то, что намеревалась еще много лет назад: присела и с удовольствием съела три пакетика мини-Oreo.

Вкусные печенья, однако должна признаться: оставшись в сознании и не описавшись после всех своих приготовлений, я испытала некоторое разочарование. Когда я вернулась домой, даже Дэйв немного расстроился. Я никогда не осознавала, как сильно меня напугал тот инцидент, воспоминаниями о котором я в то же время странным образом дорожила. В конце концов, явиться на порог к Дэйву в том виде было важнейшим шагом в нашей любовной истории. Этой байкой мы не раз делились с друзьями и родственниками. Что я могу сказать? Порой жизненные эпизоды, которые сейчас вам кажутся худшими, в конечном счете в нарезке самых ярких моментов вашей жизни могут оказаться наилучшими.

Не прошло и часа, как я смирилась со своим весьма рутинным и невыдающимся посещением кровомобиля. Зато приятно, что не пришлось ничего стирать.

В последующие недели я много работала. О донорстве я не вспоминала до тех пор, пока не получила вчера мейл от банка крови: «Сданная вами кровь направлена в региональную больницу города Гадсден, Алабама, чтобы помочь нуждающемуся пациенту».

Я представила себе женщину с иголкой в руке, лежащую на кушетке, как лежала я с такой же иголкой, однако вместо крови, бегущей вверх по прозрачной трубочке, та же самая жидкость — жидкость, необходимая ей для жизни — текла вниз и прямиком в ее тело.

Ради нее я снова пойду сдавать кровь.

14. Кровавая баня

Несколько месяцев назад мы с Дэйвом стояли на кухне и размышляли, что приготовить на ужин. Пока мы обсуждали рецепты запеченного лосося, разговор принял резкий оборот.

«Почему ты до сих пор не сдал на права?» — спросила я.

Дэйву сорок два. Водить не так уж сложно.

Затем мы думали пожарить что-нибудь на воке, пока я не возмутилась: «И сиденье унитаза не опускаешь!»

После этого мы решили заказать еду на дом. Дэйв достал ноутбук и стал изучать доступные варианты. Мы выбирали, в каком ресторане сделать заказ, но тут я вклинилась с вопросом: «Почему спортзал забросил? — спросила я. — До инфаркта себя доведешь».

Я любительница толстячков, из-за чего живу с вечной уловкой-22: предпочитаю такое телосложение, которое может навредить и сократить жизнь его владельцу. Постоянно разрываюсь между тем, скормить ли мужу тарелку сала или отправить его на марафон.

«У тебя клубная карта уже несколько месяцев пылится», — добавила я.

Дэйв конфликтов избегает. Когда я завожу взрывоопасный разговор, он двусмысленно кивает или переводит тему. «Китайская, средиземноморская, тайская», — читал он с экрана, не замечая моих претензий.

«Я не могу спорить сама с собой, — сказала я. — Ты должен обозначить свою позицию».

«Вьетнамская? — сказал Дэйв. — Ты же любишь фо».

В этот момент я хотела фо меньше всего на свете, но он продолжал смотреть на меня так, будто я могла бы каким-то образом все-таки захотеть фо. Как после четырех лет брака он мог смотреть на такое лицо, перекошенное таким образом, и думать, что оно означает: «Да, хочу фо»? Помолчав несколько секунд с грозным видом, я сказала: «Ты даже не понимаешь меня!»

Дэйв сидел в замешательстве, рука замерла на мышке. Он выглядел уязвленным и несколько огорченным. «Я не понимаю, — сказал он. — Зачем ты срешь мне в душу?»

У меня не нашлось хорошего ответа на этот вопрос: тогда насрать ему в душу казалось неплохой идеей. Я чувствовала в груди тугой клубок слов и всякого вздора, который вдруг ни с того ни с сего начал распутываться.

Но когда он одернул меня — зачем ты срешь мне в душу? — я увидела себя со стороны. Как будто за мной наблюдала через окно другая я. Мой рот напоминал маленький вулкан, изрыгающий злые слова, о которых я теперь пожалела. Я же люблю этого чувака с нахмуренными бровями. Захотелось нажать кнопку перемотки, чтобы клубок смотался обратно и все наладилось.

В такие моменты я достаю календарь и смотрю, когда у меня следующие месячные. Затем подсчитываю дни — какое у меня временнóе окно? — в которые можно списать ворчливое и изменчивое поведение на печально известный (хотя, возможно, мифический) предменструальный синдром.

Дэйв заказал тофу по-сычуаньски, курицу гунбао и китайские пельмени. Пока он переключал телевизор с канала на канал, я тронула его за плечо.

«Может, это ПМС», — наконец сказала я. Думаю, это была попытка извиниться.

Я мало знаю о ПМС — даже не уверена в его существовании, — однако использую эти три буквы регулярно. Они служат козлом отпущения, ответственным за суицидальные мысли, смурное настроение и чреватые разводом высказывания. Эти три буквы давали надежду: раз говорить всякую хрень, чувствовать хрень и делать хрень меня заставляет ПМС, то лично я ни в чем не виновата, а значит, завтра все пройдет и вернется на круги своя. Или послезавтра. Или послепослезавтра. Или послепослепослезавтра. Короче, вы поняли.

С учетом роли ПМС в моей жизни изучать его казалось опасным. Я знаю многих женщин, включая себя, которым ПМС позволяет дать разумное объяснение дерьмовому дню, оправдать истерику и, самое главное, объяснить рыдания в конце абсолютно предсказуемого фильма, не отличающегося актерской игрой, художественными достоинствами или оригинальностью.

А если выяснится, что никакого ПМС нет и меня действительно тронул этот дурацкий фильм? Когда я сказала подруге, что собираюсь изучать психологические аспекты ПМС, она рассердилась.

«Не смей у меня его отнимать, — сказала она. — Я тебе так всыплю. Это часть моей жизни. Великолепный недостаток».

И все же я обязана была понять: обвиняя в своих поступках ПМС, что именно я имела в виду?

***

На протяжении нескольких дней я была повернута ровно на одном. Я расспрашивала о ПМС каждую встреченную мной женщину. Мнений оказалось столько же, сколько и опрошенных.

«У тебя бывает ПМС?» — спросила я свою подругу Сару.

Она склонила голову набок и ответила, что не уверена. «Спроси у Нэйта», — посоветовала она, имея в виду своего парня.

Кузина Нора не сомневалась в существовании ПМС. «Мне в это время нельзя доверять, — сказала она. — Превращаюсь в буйнопомешанную». Она рассказала, как во время особенно тяжелого эпизода бросила раздражавшего ее бойфренда на автозаправке и уехала без него.

Моя подруга Рейна нашла положительные стороны в ежемесячных несчастьях. «Ненавижу ПМС, — сказала она, добавив, что чувствует себя в это время двумя тоннами говна, страданиям которых необходимо положить конец, — зато он дает мне повод есть гамбургеры». Только когда ее лоно готово разверзнуться кровью, она чувствует, что вправе удовлетворить свой аппетит.

Моя приятельница Мэрайя в ответ спросила: «Разве ПМС не как непереносимость лактозы или безглютеновая диета?»

«Что ты имеешь в виду?»

«Ну как только узнала об этом, сразу же подцепила».

«Не знаю, — я пожала плечами. — Может, и так».

Вокруг ПМС было столько же слухов, сколько вокруг популярной старшеклассницы, насчет которой гадают, потеряла ли она уже девственность.

Причина сплетен стала проясняться, когда я попыталась установить точные факты о ПМС. Даже среди ученых этот предмет вызывает невероятные разногласия. Доказывающих его реальность исследований столько же, сколько противоположных. Кроме того, оправдалось мое предчувствие: точные причины ПМС известны не были.

***

Кимберли Йонкерс, профессор психиатрии Йельского университета и директор Центра здоровья женщин и матерей, изучает ПМС уже четверть века и уверена, что сегодня мы близки к разгадке как никогда. Хотя она тоже с ходу предупредила: «Мнения различаются». По ее словам, главенствующая теория сводится к тому, что из-за гормонального сбоя (а именно метаболитов прогестерона) некоторые женщины перед менструацией чувствуют синдром отмены. То есть перемены настроения вызывают не гормоны, а различная у каждой женщины чувствительность к ежемесячному гормональному сбою. «Мы полагаем, некоторые женщины биологически более предрасположены к тяжелым симптомам», — сказала Йонкерс.

Еще существует состояние под названием предменструальное дисфорическое расстройство (ПМДР) — суперзлодейская версия ПМС. Это как бы ПМС, упавший в радиоактивные отходы и превратившийся в Джокера. Каждый месяц ПМДР бросает своих жертв во временную, но глубокую бездну депрессии.

Поскольку анализа крови на ПМС не существует, врачи ставят клинический диагноз — точно так же, как при депрессии или биполярном расстройстве.

«То есть я не могу объявить, что у меня ПМС, просто почувствовав себя хреново?» — спросила я у Йонкерс.

«Это не соответствует диагнозу».

«Даже если хреновое состояние пришлось ровно на предменструальные дни?» — спросила я.

«Только если вы записывали симптомы в течение нескольких месяцев и можете проследить закономерность».

Чтобы получить настоящий диагноз ПМС, надо чувствовать себя хреново по-особенному. Йонкерс отметила, что симптом или симптомы должны проявляться в большинстве циклов в году (то есть в семи месяцах из двенадцати) и быть достаточно выраженными, чтобы оказывать негативное воздействие на жизнь женщины. «Должно быть какое-то функциональное нарушение, — пояснила Йонкерс. — Ссоры со значимым другим [50], проблемы на работе или учебе».

Также симптомы должны проявляться в правильное время: не раньше, чем за две недели до начала кровотечения, и не позже, чем через несколько дней. Хронометраж перемен настроения часто путают. Если женщина ведет себя «стервозно», какой-нибудь мудак скажет: «У нее красные деньки». То есть перепутает причину, потому что ПМС, а именно «предменструальный», означает «перед менструацией». Если этот мужчина захочет высказаться (чего делать не должен), ему следовало бы сказать: «У нее деньки перед красными».

Лишь 10–15 % населения, подчеркнула Йонкерс, страдают от клинического ПМС. Вот так рамки ПМС оказались слишком тесны для широты моего настроения.

Вскоре после разговора с Йонкерс я поинтересовалась у Дэйва, замечает ли он закономерность.

Он ответил крайне уклончиво, будто ожидая ловушку. «Иногда у меня в душе бывает насрано примерно тогда же, когда ты говоришь, что у тебя скоро месячные, — сказал он, — но не мне здесь проводить корреляцию».

Хоть ПМС и настоящий диагноз, очевидно, многие из нас переняли этот термин и, к добру или худу, употребляют слишком вольно.

***

Все эти факторы, которые в совокупности определяли ПМС и его диагноз, казались несколько произвольными. Я хотела добиться большей ясности и предположила, что смогу лучше понять роль ПМС для современных женщин, если обращусь к истокам проблемы (точно так же, как с потом и запахом вагины).

Моей первой собеседницей стала Хелен Кинг, профессор британского Открытого университета, специализирующаяся на древнегреческой гинекологии.

«Когда люди впервые заметили ПМС?» — спросила я.

Кинг ответила, что древние греки обращали внимание на некоторые физиологические изменения перед менструацией (например, чувствительность груди), но не отмечали никаких перемен настроения. «Греки считали женщин безумными — и точка, — сказала она. — Предменструальный период не мог сделать их еще безумнее».

«Само собой, — сказала я, — женщины и так ведь круглый год безумные».

«Вот-вот, — засмеялась она, — знаменитое женское безумие!»

После этого она отклонилась от темы, но я все равно перескажу ее историю — дикую настолько, что она заслуживает небольшого отступления.

Кинг заметила, что греки в IV веке до н. э. считали менструацию жизненно необходимой для женского здоровья. «Если не выпустишь кровь, то просто взорвешься, — сказала она, — конечно, не в буквальном смысле, однако они действительно верили, что от задержки менструации можно умереть». Поэтому греки различными способами провоцировали кровотечение, если месячные задерживались. Кинг поделилась двумя любимыми методами, которые с тем же успехом можно было использовать для пыток. «Во-первых, использовали ядовитых жуков», — сказала она. Полдюжины жуков, у которых отрезали голову, ноги и крылья (самые токсичные части), заворачивали в шерсть и засовывали в вагинальное отверстие. Надежда была на то, что жуки в промежности вызовут такое раздражение, что женщина расчешет себя до крови. «А тут и сказать можно было: „Смотрите-ка, вот и месячные!“»

Услышав это, я лишь вымолвила: «Иисусе».

«О чем и речь», — сказала Кинг.

Жуки были на тот случай, если кровь не текла. Если же лекарь подозревал, что матка блуждает по телу (именно так себя в ту эпоху матка и вела: перемещалась по организму и сеяла разруху, словно своенравный бродяга в поисках пристанища), то прибегал к специальному методу заманивания матки обратно. Заняв правильное место, та начала бы кровоточить.

Метод следующий: окуривание щенком.

Сперва щенка потрошили и начиняли ароматными травами и пряностями. Потом клали в сосуд и закапывали в яме с горячими углями. Наконец горлышко сосуда залепляли глиной, а торчащую оттуда соломинку помещали в вагину.

«Потом вы ждете, пока дым от запекающейся собачки наполнит ваше чрево, — сказала Кинг, — из-за чего матка должна раздуться, словно воздушный шарик, и носиться по телу до тех пор, пока не вернется на свое место».

Полная надежды, я спросила: «Вы сказали о щенке — наверное, тогда это слово означало что-то другое?» Не знаю, вдруг это было разговорное выражение для декоративной подушки.

«К сожалению, оно означало маленькую собачку, — сказала Кинг. — Как и сейчас».

Она обратила особенное внимание, что женщина сама контролировала соломинку. «Например, вставляла ее так глубоко, как хочется, — объяснила она. — Обычно женщинам в античной медицине не давали вообще ничего контролировать».

Каким же плачевным было положение женщин во времена, когда право выбирать глубину проникновения в вагину соломинки, из которой поднимался дым сожженного щенка, считалось чем-то прогрессивным.

Узнав об этих процедурах, я больше не удивлялась, что древнегреческих женщин считали сумасшедшими: я бы тоже буянила, если бы гинеколог в любой момент мог запустить мне в гениталии ядовитых насекомых.

В Древней Греции, очевидно, творился сущий кошмар, но удивительным образом ничего не было известно о ПМС, поэтому мне пришлось прыгнуть на тысячелетие вперед. Специализирующихся на ПМС историков так же мало, как историков, занимающихся запахами вагины. Однако по счастливому стечению обстоятельств Михаэль Штольберг, историк медицины из Вюрцбургского университета в Германии, с которым мы обсуждали темное прошлое пота, также посвятил год своей карьеры изучению писем, медицинских записей и дневников XV–XIX веков, пытаясь проследить происхождение предменструальных страданий.

Он обнаружил, что в зависимости от свойственных каждой эпохе представлений о менструации (напомню, до недавнего времени мы не знали, что менструация происходит из-за ежемесячного отторжения слизистой оболочки матки) у женщин менялись предменструальные симптомы и жалобы. Затем Штольберг предложил иную, не менее сложную точку зрения на ПМС. «Как и при любой болезни, — сказал он, — люди придают значение симптомам. Эти значения могут быть личными, культурными и меняться со временем».

В XVI веке менструация — месячные нечистоты, как их тогда называли — считалась системой для выведения отходов. В течение месяца женщина копит отходы организма и хранит внутри матки, чтобы потом одним махом смыть все токсины через промежность. Мужчины могли не беспокоиться из-за токсинов, потому что, к их счастью, не считались нечистыми от природы.

Предменструальные симптомы — спазмы, колики и нечто таинственное под названием «ущемление матки» — в те времена считались свидетельством, что с женщинами происходит что-то крайне зловредное. Как слизь, прилипшая к подошве ботинка, в котором прошлись по радиоактивным осадкам Чернобыля.

В конце XVI века, сказал Штольберг, идея эволюционировала. Врачи стали считать, что женщины страдают от переизбытка крови. А месячные служили природным способом избавиться от излишков — как выпустить немного воздуха из слишком сильно надутого шарика. «В те годы, — продолжал Штольберг, — женщины жаловались на напряжение по всему телу и чувство переполненности».

Головные боли, например, считались признаком того, что лишняя кровь накапливается в голове и потом спускается вниз.

Удивительным образом мужчины могли страдать от предменструальных симптомов, потому что у них тоже накапливалась лишняя кровь. Однако они не имели удобного отверстия для слива излишков, и им приходилось довольствоваться редкими кровотечениями из носа и приступами геморроя. (Кто из них хотел бы вагину сегодня?) «Как и женщины, они чувствовали себя только лучше при кровотечении», — пояснил Штольберг.

Эта теория претерпевала небольшие изменения вплоть до XVIII века, пока не случился коренной сдвиг: главным врагом стала не кровь, а сама матка. Испытывая раздражение от кровотечения, она впадала в бешенство. Штольберг описал это так, что мне представился разъяренный бык на родео, пытающийся скинуть всадника. «Теперь матка была себе на уме, — сказал он, — и могла не на шутку разозлиться».

«Поправьте меня, если я не права. Матка злилась и вымещала злобу на женщине?» — уточнила я.

Он ответил, что речь идет скорее о раздражении, чем о полноценном конфликте: «Матка приходила в крайнее раздражение и раздражала всю нервную систему». Мне вспомнился ядовитый плющ, который раздражает кожу, но в данном случае раздражителем служила матка, а воздействию телá подвергались изнутри.

Предменструальные симптомы, которые впервые стали включать перемены настроения, свидетельствовали о бешенстве матки. Женщины из-за него начинали истерить.

Современным примером (как в моем случае), вероятно, будет женщина, которая с криками требует от мужа опустить сиденье унитаза или плачет от рекламы автомобилей — особенно над той частью, где отец дает дочке ключи от новой машины и меланхолично смотрит, как она впервые едет сама без него. Когда я плачу от этого зрелища, то даже не смотрю на календарь. Просто говорю себе сразу, что гормоны шалят. Только так я и могу с собой ужиться.

***

После разговора со Штольбергом до меня дошло, что даже в XIX веке еще не существовало ни намека на три буквы — П, М, С, — которые мы сейчас ассоциируем с грелками, необузданным поеданием шоколада и стервозностью. Стало понятно, что я копнула чересчур глубоко, обратившись к Древней Греции. Выбранная эпоха была такой далекой, что с тем же успехом можно было отправиться на машине времени в ледниковый период, чтобы убить Гитлера. ПМС казался настолько укорененным в нашей культуре, что я была практически уверена в его древних истоках. Ничего не стоит себе представить Клеопатру, которая приказывает отсечь пять голов, а потом бросает: «Сорян, ПМС!» Однако в действительности этот термин придумала в 1953 году гинеколог Катарина Далтон. Если бы ПМС был живым человеком, ему как раз предоставили бы пенсионные скидки в кинотеатрах.

Хотя термин прижился, это был не первый случай классификации предменструальных симптомов. Всего за несколько десятилетий до этого, в 1931 году, мужчина по имени Роберт Фрэнк заметил, что некоторые женщины — не все — слетают с катушек перед месячными. Они становились «безрассудными» и совершали «глупые и опрометчивые поступки». Он назвал это состояние «предменструальным напряжением» (ПМН). Чтобы излечить женщин от сумасшествия, он шел на такие меры, по сравнению с которыми окуривание щенками кажется милой шуткой. Он полагал, что им вернет рассудок уменьшение уровня эстрогена, поэтому либо облучал их яичники радиацией, либо полностью удалял их, а также делал инъекции мужских гормонов.

В позднейших исследованиях ученые раскритикуют его методику: «Встречались случаи, когда доза, предназначавшаяся для облегчения симптомов, была достаточно высокой, чтобы вызвать акне, рост усиков и понижение голоса». А также прекращение менструаций, отмечалось в статье.

Как владелицу небольших усиков, меня передернуло.

ПМН не суждено было стать популярным — не повезло со временем. Как пишет Карен Хаупперт в книге «Проклятие: противостояние последнему постыдному табу — менструации», в 1940-х вооруженные силы начали вербовать женщин для оказания помощи в ходе Второй мировой. Из-за этого представления о менструации трансформировались. Женщины стали подражать Клепальщице Рози с напряженными бицепсами [51]. Женщинам говорили, что они сильные, способные и выносливые — каким-то месячным и предменструальной боли их не остановить. Показывали даже обучающие ролики о том, что предменструальные муки не более чем народная молва.

В одном видео под названием «Строго о личном» врач вразумлял женщин. «Некоторые современные девушки до сих пор верят в байки про лаванду, старые кружева и запрет мыться во время месячных, — рассказывал он новобранкам. — Это все викторианские басни. То же самое касается якобы возникающих в эти дни нервозности и обидчивости».

Стоило войне закончиться, а мужчинам вернуться с фронта, пишет Хаупперт, женщинам пришлось бросить службу и занять свое место дома с детьми. Этому способствовала новая волна исследований, в которых утверждалось, что «работа потенциально вредна будущим детям, а менструальные циклы делают женщин менее компетентными сотрудниками, чем мужчины». Примерно тогда же Далтон и выдвинула свою теорию ПМС.

Собрав всю эту информацию, я решила сделать небольшой перерыв. Казалось бы, меня уже не должно удивлять, сколько непривлекательных фактов скрывает история, но я все равно поражалась. Мне не нравилось, что менструальные проблемы определяются общественными интересами и рынком труда. ПМС выглядел манипуляцией и полной херней.

Чем больше я читала, тем более странной мне казалась эта Далтон. В своих научных статьях она утверждала, что перед месячными женщины склонны к воровству, подвержены несчастным случаям и суицидальным настроениям, представляют опасность для своих детей, проявляют агрессию и могут спровоцировать развод. В книге «Раз в месяц» она писала, что женщины чрезвычайно деградируют «в это время месяца». Поэтому советовала поручать им «в уязвимые дни менее квалифицированную работу вроде упаковки и расстановки товаров, а не оставлять на рабочих процессах, которые гораздо сложнее». О женщине накануне менструации она писала такого рода ерунду: «Она может купить абсолютно неподходящее платье, которое не сидит и не подходит по цвету. И потом ни разу его не наденет».

Ну и чушь! Любая женщина, хотя бы единожды ступавшая в магазин одежды, знает, что вне зависимости от дня приобретение платьев, которые по возвращении домой оказываются уродливыми, — это неизбежная часть шопинга.

В 1980-х Далтон снова попала в заголовки газет, выступая в качестве свидетеля-эксперта по двум разным делам об убийстве. Она настаивала, что обе обвиняемые заслуживают сокращения тюремного срока, поскольку убили своих жертв — коллегу и любовника соответственно — в предменструальные дни. Несмотря на ее замечания, что лишь экстремальные случаи ПМС вызывают буйный психоз, освещение уголовных дел и поднявшаяся в результате новостная шумиха привели к популяризации термина «ПМС» по всему миру.

С меня бы, наверное, трусики от ужаса слетели, пока я читала о Далтон, только на мне их тогда не было. В сущности, она несла какую-то ахинею. Если бы она представила миру свою теорию сегодня, ее встретили бы тухлыми яйцами и сотнями гневных колонок. Как бы то ни было, известно нам это или нет, именно Далтон заложила основание современных взглядов на ПМС.

Хотелось бы, конечно, чтобы жизнь была простой, но, увы, она не такая. Ведь исходя из другой перспективы, Далтон с тем же успехом можно назвать героиней. Женщины, жаловавшиеся на предменструальные симптомы — плохое настроение, приступы злости, — чувствовали себя отвергнутыми медициной, мол, «все это лишь у них в голове». Далтон одна из первых признала эти переживания женщин, назвав тяготившие их чувства реальными.

Проблема в том, что она сделала еще один шаг, определив ПМС как медицинскую проблему, от которой можно избавиться. После Далтон предменструальные симптомы больше не считали чем-то нормальным и ожидаемым перед месячными. Они стали патологией, которую необходимо лечить.

***

Когда я родилась, маме сделали гистерэктомию, так что к тому моменту, когда она мне рассказывала о ПМС, ее истории уже давно превратились в присказку. Обратившись к ПМС всерьез и изучив подозрительные истоки его происхождения, я снова захотела поговорить с родителями, чтобы лучше понять их отношение к циклу. Очевидно, их взгляды должны были повлиять на меня.

Я сидела на диване у себя в Нью-Йорке, наблюдая через окно загруженную улицу: сигналящие такси и толпа мельтешащих прохожих. Тем временем родители были дома в Сан-Диего, где за прошедшие сорок лет им удалось построить одни из лучших отношений, что я видела. Они так неразлучны, что я их называю Кина — Кен и Дина.

Разговорив их по телефону сначала всякой болтовней, я спросила, как они справлялись с ПМС в те времена, когда у мамы еще были яичники. Их честность меня удивила и чуть ли не смутила.

«Насколько помню, у нас ничего не ладилось, потому что я вдруг оказывался полным говнюком, — сказал папа. — Что бы я ни делал, все было неправильно. Я бы только нагрубил, проигнорировал или оскорбил».

«Было дело», — сказала мама.

«Вскоре стало ясно, что это повторяется каждый месяц, — продолжал папа. — Она никогда не признала бы, что тут что-то не так, понимаешь, это же часть нее — чувствует себя так, и всё тут».

«Неплохо уловил, да?» — вставила мама.

«Она возмутилась бы: „Ну какие еще гормоны? Что ты несешь, совсем одурел уже“, — пояснил папа. — Прошло несколько лет, прежде чем проблему решил мидол [52]».

Хотя у мидола нет психотропных свойств, родители клялись, что он снимал раздражительность. На самом деле это просто парацетамол и кофеин. Может быть, лекарство унимало боль, служившую причиной раздражения, или мама чувствовала эффект плацебо. Так или иначе, когда я была подростком, они оба нахваливали мне это средство.

«То есть ты говорил маме принять мидол, когда она начинала мандить?»

«Да, и она мне за это башку откручивала, но со временем стала допускать, что он помогает и ей самой, и нашей совместной жизни», — сказал папа. И после паузы добавил со смешком: «Похоже, моему поведению тоже помог».

Я сразу же представила, как на другом конце страны мама ткнула его в плечо и шутливо закатила глаза, напустив на себя оскорбленный вид.

«Мам, как ты воспринимала папины советы?» — спросила я.

«Это унижало меня, — ответила она, — но я понимала, что не контролирую себя. Поступаю не как обычно, срываюсь на близких и должна принять что-то, чтобы это кончилось. Иногда я не хотела ничего принимать. Я хотела выразить свою…»

«Женскую силу», — сказала мужская половина Кины.

«Почему ты это так назвал?» — спросила я.

«Она так выражала себя, — сказал папа. — „Мужики козлы, лишают нас силы“. Она возвращала ее себе».

Вероятно, папина интерпретация («женская сила») была как-то связана с той эпохой, когда все это происходило, — 1960–70-ми, в которые прозвучал громкий феминистский призыв к равенству. За несколько десятилетий до этого, пока определяющей женской ролью было материнство, знаменитая психоаналитик Карен Хорни предположила, что причина ПМС в том, что женщины подавляют свое желание обзавестись детьми. Это еще одна иллюстрация того, о чем говорил историк Штольберг: возможно, важен не ПМС, а то, каким образом мы его интерпретируем.

«В те молодые годы, веришь или нет, мне было сложно выразить себя, — сказала мама. — Во время месячных я злилась на все то, что обычно у меня злобы не вызывало. Очень злилась».

Я ничего не ответила, но тоже разозлилась бы, если бы муж попытался пичкать меня таблетками, чтобы «улучшить» мое поведение.

«Порой я отказывалась пить мидол, — повторила мама, — но когда пила, понимала, что с ним лучше».

«Почему?»

«Мы лучше ладили, — сказала она. — Я успокаивалась».

Следующий ехидный вопрос я приберегла для папы: «Когда маме сделали гистерэктомию, все наладилось?»

«Все стало супер», — ответил он.

Мама рассмеялась. Он тоже. Это тяжелая тема, но, кажется, они научились относиться к ней с улыбкой. Наверное, так пары и преодолевают длинную череду трудностей и неудач, каждая из которых лишь скрепляет узы. Но тут разговор стал не таким обнадеживающим. Папа отплатил мне той же монетой, поинтересовавшись, испытываю ли я подобные скачки настроения.

У меня в груди что-то сжалось. Я заняла оборонительную позицию. «Иногда бывает, — сказала я. — Нерегулярно». Чистая правда: они случались не каждый месяц. Я осознавала и отмечала их, только если была сама не своя, как в описанный выше день, когда донимала Дэйва.

Ни с того ни с сего родители объединились против меня.

«Мара, — сказала мама. — Я замечаю, когда у тебя месячные».

«Становишься обидчивее», — заметил папа.

«О да», — согласилась мама.

«Как вы это понимаете? — спросила я. — Вы даже не знаете, когда именно у меня месячные».

«Кен, может, и не знает, но я-то знаю», — сказала мама.

«Откуда?» — спросила я.

«Ты по-другому держишься, быстрее теряешь терпение», — объяснила она.

Этот разговор напомнил мне о старших классах. Родители меня усаживали за кухонный стол и навязчиво расписывали случаи маминого ПМС — как она распалялась и становилась чересчур придирчивой. Они хотели, чтобы я подсознательно считала, что периодически веду себя, как когда-то вела мама.

Видишь, это нормально. Женщины истерят. Выпьешь мидол и будешь спокойной, как я, когда у меня были яичники.

Сейчас я чувствовала ту же защитную реакцию, что и будучи подростком. «Вы говорили мне в подростковом возрасте пить мидол, потому что не могли вынести меня в таком состоянии или хотели уберечь от самой себя?» — спросила я.

«Думаю, нам было сложно рядом с тобой, — сказал папа. — Знаю, это плохой ответ, но ты была невероятно нервозной. Я хотел, чтобы ты больше радовалась, но эти споры всегда заводили не туда, не оставляя ни единого шанса на согласие. Для меня это было не в новинку».

«Понимаешь же, чтó самое ужасное ты мог сказать? — спросила я риторически. — „Выпей мидол“».

«Это действительно выводит женщин из себя, — рассмеялся папа и потом сострил. — Поэтому Дина иногда и не принимала мидол». Он спросил, пила ли я его когда-нибудь.

«Ни разу, — сказала я. — Мне казалось это идиотизмом и какой-то бессмыслицей. Я же нормально себя чувствовала».

«Но у тебя портится настроение, Мара», — заметила мама. Это звучало забавно (даже иронично) в устах человека, только что вспоминавшего, как неприятно быть обвиненной в перепадах настроения, вызванных гормонами.

Поспорив еще немного, мы постепенно сменили тему, переключившись на их собаку Марбл и завершив разговор обсуждением того, насколько хорош будет урожай авокадо в этом году. Лишь когда вечер осветили неоновые вывески магазинов, а в окнах напротив стало заметно мерцание телеэкранов, я осознала всю важность нашего разговора.

Подростком я категорически отрицала ПМС — меня бесил малейший намек на то, что мои эмоции вызваны каким-то перекосом в химии мозга, — только чтобы повзрослеть и принять ПМС как свое законное наследие. Никому не нужно теперь уличать меня в ПМС — я и так постоянно приписываю его себе. Использую для оправдания и извинения. Этот сдвиг произошел незаметно — и я не до конца понимала, как или из-за чего.

***

Поговорив с родителями, я поняла, насколько глубоко идея ПМС укоренена в нашей психике. Еще до того, как я впервые почувствовала перемены настроения, я уже усвоила от родителей, что мое тело предаст мое сознание. Казалось само собой разумеющимся, что раз в месяц женщины слетают с катушек.

Поскольку ПМС выглядел настолько реальным, хотелось услышать другое мнение. Кем были люди, которые не верили в ПМС?

Для начала я связалась с Кэрол Тэврис. Психолог и феминистка, она прославилась своей борьбой с психотрепом [53]. Она даже написала книгу «Психотреп и биобред» и еще одну под названием «Заблуждение о женщине». Разговаривать она не захотела, но ответила мне интригующим письмом.

Тэврис перечислила работы, опровергающие существование ПМС, заметив: «„Исследование плача“ забавнее всего: женщины уверены, что чаще плачут при ПМС, хотя это не так». И в заключение: «Гораздо проще сказать „Это гормоны“, чем „Это Джордж“».

На этом (даже не пояснив, кто такой Джордж) она закончила.

Тэврис, похоже, было не до разъяснений, поэтому я решила обратиться к Джоан Крислер, профессору психологии Коннектикутского колледжа. Просматривая ее многочисленные публикации о предменструальном синдроме, я пришла к выводу, что она считает ПМС кучей дерьма.

Она полагает, что мы приучены обращать внимание перед менструацией только на негативные эмоции. Предвзяты даже ученые, которые пользуются «Опросником менструальных волнений» для оценки психического состояния женщины. Крислер интересует, как изменились бы ответы женщин, если бы он назывался «Опросник предменструальной радости»?

Я позвонила ей с вопросом: «Так существует ПМС или нет?»

«Спрашивать, реален он или нет, — уже упрощение», — ответила она. Возможно, я люблю подчиняться, но мне понравилось, как она меня осадила. «Вопрос в том, — поправила она, — норма это или нарушение». Когда мы говорим «У меня ПМС», пояснила Крислер, мы утверждаем, что у нас медицинская проблема — определенное заболевание.

ПМДР (он же ПМС на стероидах) есть в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам. Его внесли туда, несмотря на сомнения и полемику. Критики (как Крислер) уверены, что ПМДР добавили под давлением фармацевтических компаний и психологов, которые смогут заработать миллиарды на патологизации женского тела. Для лечения таких сильных расстройств принято назначать антидепрессанты.

«Если это действительно тяжелый случай, требующий врачебного вмешательства, то у вас медицинская проблема. Но у большинства из нас ее нет, — пояснила Крислер. — Мы можем справляться самостоятельно». На ее взгляд, гораздо лучше было бы, если бы женщины не винили в плохом настроении свое тело, а говорили что-нибудь безобидное в духе: «Не с той ноги сегодня встала».

«Но мы с подругами валим на ПМС все подряд», — сказала я. И привела примеры: «Мы говорим: „Ну и денек, наверное, все дело в ПМС“ или „Поубивала бы всех вокруг — у меня ПМС“». Конечно, мы это не в мегафон кричали, а просто делились друг с другом.

Крислер промолчала, поэтому я решила заполнить паузу.

«Это так удобно, — добавила я. — Что же в этом плохого?»

«Именно такое отношение меня и беспокоит», — наконец ответила Крислер.

«Почему?»

«Совершая подобные заявления, — сказала она, — мы объявляем свое настроение неестественным».

Крислер считает, что женщины все валят на ПМС из-за общественного давления, связанного с соответствием гендерной роли. «Если вы хотите, чтобы в вас видели заботливую, милую, любящую, хорошую жену, мать и подругу, — сказала она, — удобно иметь под рукой что-то, на что можно свалить весь стресс, грусть и злость».

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы свыкнуться со сказанным. Это было необычное и тревожное открытие: неужели, рационализируя посредством ПМС сильные эмоции, я разыгрывала роль, которую общество ждало от меня, — скромной девицы, избегающей скандалов?

Все нежелательные эмоции можно свалить в бак с надписью «ПМС» и выбросить — вычеркнуть из повествования — как ненужный мусор.

Крислер посоветовала хорошенько усвоить то, что она собиралась сказать, поскольку это чрезвычайно важно. «Гормоны не вызывают эмоций, — сказала она, — а могут лишь усилить их».

Новость была шокирующей. Видимо, она подразумевала, что я на самом деле чувствую то, что списываю на ПМС.

Я не была намерена сдаваться. «Но…» — начала я.

Больше я ничего не успела сказать, прерванная вздохом собеседницы. Очевидно, я въезжала недостаточно быстро.

Крислер объяснила, что использовать ПМС плохо не только в личном плане, но для женщин в целом. Каждый раз, когда женщина объясняет свое поведение ПМС, она развязывает руки мизогинам. «Множество зловредных сексистов настаивают, что женщины не способны занимать руководящие должности, потому что не контролируют себя и все испортят, — сказала она. — Поэтому они до сих пор и прибегают к этому! Используют ПМС против нас! Стоит нам купиться на это — и мы сами поощряем их так поступать, даже если не хотим того».

В чем-то она была права. Я почувствовала себя дерьмовой феминисткой.

«Одно влечет за собой другое», — заключила она.

Мы обсудили силу ярлыков. Я попыталась применить эту идею к противоположной ситуации. Что произошло бы, если мы говорили бы мужчинам, что после эякуляции они испытывают постэякуляционную депрессию (ПЭД): чувство внутренней пустоты, недовольства и отрешенности. Возможно, это состояние в результате тоже назвали бы недугом, как ПМС.

«Отличная идея!» — сказала она.

Крислер поведала еще немало интересного. Она была сказочно осведомленной барышней, хотя вряд ли одобрила бы слова «сказочно» и «барышня», учитывая ее рассудительность. А также ее постменопаузный возраст, который, по ее словам, далеко не так страшен, как его малюют, что было приятно услышать.

Под конец разговора она сказала, что сидит в своем кабинете, окруженная связанными с ПМС вещицами, которые копила на протяжении многих лет. «Передо мной на стеллаже с документами висит значок с надписью „Больше всего я боюсь того, что дело не в ПМС, а в моем характере“».

«Забавно», — сказала я. Это действительно было забавно, хоть и звучало пугающе знакомо. Некоторые части меня — слезы от рекламы автомобилей и раздражение из-за каких-то случайных вещей — не соответствовали моим представлениям о себе. «Но иногда, — сказала я в свою защиту, — я действительно сама не своя».

Она повторила, судя по всему, свою любимую фразу: «Ну разве не удобно свалить это на что-нибудь еще?»

Мне стало любопытно, как отнесется Дэйв к теории Крислер, согласно которой, когда я сру ему в душу, я подразумеваю все всерьез.

***

Копнув глубже, я была шокирована тем, что теорий ПМС столько же, сколько у меня нижнего белья разных цветов (а у меня нижнее белье всех расцветок).

Их слишком много, чтобы пересказать все, но парочка того стоит. Например, Сьюзен Браун, эволюционный психолог Гавайского университета, пришла к выводу, что настроение меняется во время овуляции — на которую приходится пик положительных эмоций, — а период перед месячными плох только тем, что настроение идет на спад.

Больше всего мне приглянулась гипотеза Александры Поуп, психотерапевта и основательницы онлайн-курсов «Красная школа», посвященных менструальному циклу. Она начала исследовать эту тему тридцать лет назад, столкнувшись с острыми болями из-за эндометриоза [54]. Поуп не хотела принимать обезболивающее ежемесячно и стала изучать еле уловимые психические и энергетические сдвиги во время цикла, научившись жить в гармонии с ними. Если для Крислер ПМС был отговоркой, то для Поуп — суперсилой.

«Я переосмыслила цикл», — сказала она. 63-летней Поуп перемены настроения не казались чем-то негативным. «Если вы постоянно одинаковая, — сказала она, — скорее всего, вы мертвы». Она воспринимала ПМС как скоротечный момент ясности. «Ваше вежливое социализированное „я“ исчезает, так как вы теряете энергию и терпение».

Похожее объяснение я уже слышала от Ингрид Джонстон-Робледо, одной из руководительниц Общества исследования менструального цикла. «Это срыв покровов, — сказала она о ПМС. — Привычка затыкать себя временно дает сбой, поэтому вы испытываете более искренний гнев или фрустрацию».

Мне нравилась эта позиция (гораздо более эмансипирующая, чем когда считаешь себя поехавшей), но и она поднимала вопросы. «Иногда это не особо справедливо», — сказала я Поуп, имея в виду моменты, когда была чересчур резка с людьми, особенно с Дэйвом. «Через несколько дней, — сказала я, — я уже не буду себя так чувствовать».

Если это состояние улетучится, зачем придавать ему такое значение?

«В том-то и проблема, — заметила Поуп. — Вы снова возвращаетесь в мир грез». По ее словам, предменструальные вспышки эмоций — не просто какой-то вздор. Эти чувства реальны, и мы не должны игнорировать их, считая каким-то эмоциональным сбоем. «Если в следующий раз в предменструальном состоянии у вас будет та же реакция, — сказала она, — значит, проблема не решена. Вы опять впадете в спячку». Она воспринимала ПМС как встроенную систему оповещения. «Мы называем это моментом обратной связи, — сказала она, — и в ваших интересах не пренебрегать им». Если вы чувствуете себя депрессивно или подавленно, дело не только в гормонах, а в том, что вы действительно взвалили на себя слишком много. «Если вы ставите свои нужды на второе место, — сказала Поуп, — то перед месячными они дадут о себе знать». Она хотела донести эту мысль во что бы то ни стало и продолжала приводить примеры. «Если вы переутомились, слишком давите на себя, плохо питаетесь, то это вам аукнется прямо перед месячными, — сказала она. — Разве это не гениально? Не чудесно? Ваш цикл помогает вам заботиться и не забывать о себе».

Иными словами, Поуп утверждала, что если у женщины тяжелые симптомы ПМС, скорее всего, она плохо ухаживает за собой. Ей нужно снизить уровень стресса, больше спать, лучше питаться и записаться наконец-то на массаж.

К концу беседы я была очарована Поуп. Я была в восторге от того, что она не отрицает ПМС и не использует его для обесценивания чувств. Вместо этого она выставляла его в позитивном ключе, призывая женщин принимать перемены в себе. В мире Поуп фраза «У меня ПМС» не означала то, что вы сумасшедшая или потеряли контроль над собой, а предупреждала окружающих, что вы говорите все всерьез.

«Вам доступен более критический взгляд и умение говорить правду, — сказала она. — Это не уязвимость, а сила».

Она предостерегла: «Важно знать себя и свои циклы, иначе можно стать в эти дни чересчур агрессивной». Поуп отметила, что периодически лучше запоминать проблемы, возникающие в это время, чтобы разбираться с ними в менее тревожные дни. «В конечном счете я говорю о том, что правда — это хорошо. Мы, женщины, должны пользоваться этим».

Я почувствовала, что этот тезис может перевернуть мир с ног на голову — в хорошем смысле.

***

Ясное дело, мне надо было с кем-то поделиться этой информацией. Я позвонила маме. Ей я изложила теорию не так красочно, как Поуп, но суть донесла: «Во время ПМС мы не сходим с ума, а говорим правду о себе». Перемена в маме — переоценка — случилась моментально. На глазах у меня она начала переписывать прошлое. Все обстоятельства конфликтов с папой — которые случались, когда у нее был ПМС, — она увидела в другом свете.

«Меня действительно беспокоили эти вещи, — стала она обосновывать свои претензии. — Я чувствовала, будто он постоянно командует мной. Пыталась донести до него это».

Поскольку они с папой так фокусировались на ее поведении, он пропускал сказанное мимо ушей. То же самое происходило и со мной, но всю ответственность я возлагала на себя. Я чувствовала вину за то, что нахожусь в дурном настроении, поэтому вместо того, чтобы решать проблемы, извинялась, что реагирую слишком остро. «Должно быть, месячные скоро», — устало повторяла я мужу.

Я вспомнила, как злилась на поднятое сиденье унитаза. Это не просто придирки, я часто писаю по ночам. Поднятое сиденье опасно. Четырежды посреди ночи я плюхалась попой внутрь унитаза. Так что мое раздражение обосновано.

«Мне это по душе, — сказала мама о таком взгляде на ПМС. — Словно опознавательный знак показывает, что мы чувствуем на самом деле».

***

К тому моменту я собрала целый массив данных о менструации. Некоторые позиции, о которых я узнала, были мне ближе, чем иные, но я до сих пор не понимала, как все обстоит на самом деле: является ПМС суперсилой, сывороткой правды, козлом отпущения, расстройством или плодом воображения?

В поисках ответа я решила внедриться в группу женщин, которые приспособились к своим гормональным скачкам и циклам. Наблюдая и слушая их, я смогла бы прийти к окончательному выводу. Поискав в интернете и опросив экспертов по месячным, я узнала о «Священных рощах» — женском ретрит-центре на острове Бейнбридж, штат Вашингтон — и записалась на их ежеквартальный съезд под названием Красный шатер.

Красные шатры проходили в разных местах по всему миру. Женщины собирались на этих мероприятиях, чтобы совместно отметить свои менструальные циклы. Этот короткий островной отпуск звучал идеально. Толпа женщин под одной крышей, все как одна сосредоточенные на отторжении оболочки матки. По крайней мере, так я себе это представляла.

Еще я хотела пройти в «Священных рощах» целебную процедуру для органов таза, которая выглядит не так обыденно, как можно подумать. «В ее рамках палец погружают в вагину на сорок минут», — описала процедуру по телефону Тереза Шарве, хозяйка «Священных рощ» и местный специалист по проблемам таза.

Никогда — насколько помню, по крайней мере, — не проводила столько времени с чьим-то пальцем в вагине. Я поморщилась, случайно вообразив, как сморщится кожа на пальце.

По словам Терезы, массируя таз (изнутри), она помогает избавиться от травм. Травму могли вызвать такие катастрофы, как инцест или изнасилование.

«У меня не было ни того ни другого», — сказала я.

«Травмы есть у всех, — отрезала она. — Мы живем в мужском мире, где женское тело считается второсортным».

Ее голос дрожал, будто ей в лицо бил сильный поток воздуха, из-за чего она звучала как волшебница. Тереза была убеждена, что женщин, осознаём мы это или нет, на протяжении всей жизни стыдят. «Нам говорят, что это гадко, грязно и мерзко», — сказала она, подразумевая месячные. Просто потому, что женщины живут в патриархальном обществе, они накапливают в своих телах травмы. Узнав о цели моего визита — исследовании ПМС, — она заверила, что этому тоже уделят время. «Мы должны учиться уважать свои ритмы», — сказала она.

Звучало неплохо.

Я позвала с собой свою подругу Мэгги. Она была отличной напарницей, которая чувствовала бы себя там полностью в своей тарелке. Несколько лет назад она бровью не повела, когда мы вдребезги разбили арендованную машину посреди безлюдного мексиканского болота. Услышав, как Тереза будет изгонять патриархат из моей вагины, Мэгги даже не удивилась.

«О, — сказала она, — то есть это Ее Мандейшее Святейшество?»

«Ага, — ответила я, — вроде того».

***

Через две недели мы долетели на самолете до паромной переправы, после которой поехали к ретриту, находившемуся дальше по грунтовой дороге, а затем еще дальше по другой грунтовой дороге. Кедры и толстые пихты с зелеными иголками возвышались над тремя круглыми деревянными юртами, двумя поменьше и одной большой. У них были названия вроде Юрты Солнца или Юрты Луны. Остальные строения, наскоро возведенные из дерева и гвоздей, были раскиданы по четырем гектарам территории. У входа вокруг небольшого огорода кудахтали курицы. Тут и там виднелись маленькие алтари из веток, ракушек, статуэток, поросших мхом камней и керамических осколков.

Управляла этим местом Тереза не одна, а со своей женой — Тере. Им обеим было за шестьдесят; обе по вечерам ходили в шалях из мятого бархата. Поначалу я беспокоилась, что попала в нью-эйджерскую коммуну. Любая эзотерика вызывает у меня глубокое и стойкое неприятие. Но даже несмотря на то, что женщины два дня подряд окуривали все вокруг шалфеем, беспрестанно поминали Мать Землю и даже один раз благословили меня, совершив какие-то пассы крылом птичьего чучела, они производили впечатление умных, удивительно спокойных и подкупающих своей смелостью. Не уверена, что готова признаться в этом, но к ближе концу мне даже понравилось бить по «бабушке-барабану» и обсуждать «корневую чакру».

Когда мы приехали, Мэгги понесла наши вещи в Юрту Луны, а я отправилась прямиком на тазовые процедуры, проходившие на другом конце поляны в Замке. Несмотря на название, Замок представлял собой неприметный двухэтажный сарай, который построила Тере.

Позднее Тере рассказала, что, работая на стройке, любила оставлять использованные тампоны в биотуалете. «Все мужики видели, что женщины тоже здесь работают, — смеялась она, — даже истекая кровью!»

Может, в моей вагине было больше патриархата, чем я думала, но ее проделка показалась мне не только умной, но и мерзкой.

Направляясь к Замку, я понятия не имела, что меня ждет там. Прежде к моей вагине прикасались либо во время секса, либо чтобы взять мазок. Мне же, насколько я могла судить, предстояло нечто новое: что-то вроде массажа, только изнутри гениталий.

Внутри был стол, две кровати, навеянные астрологией рисунки и гобелен на стене. За столом у окна сидела Тереза с короткими седыми волосами без укладки или заколок. Ее одежда была такой же простой: джинсы и футболка. Она напоминала старую добрую соседку — только которая заносит вам домой не запеканку, а травяную припарку из растений со своего огорода, помогающую от гнойных нарывов.

Окуривая меня шалфеем, она разъясняла, чего ожидать. «Некоторые переживают воспоминания, эмоции, видят разные цвета, — перечислила она. — Другие злятся, кричат или рыдают». Третьи вообще ничего не ощущают, как если бы бóльшая часть их тазовой области онемела изнутри. «Произошло нечто настолько болезненное, — объяснила она, — что они ее просто отключили».

Вручив мне трехмерную модель таза (без органов внутри он выглядел как кубок), она показала, где будет прикасаться. Массаж призван был не только расслабить мышцы, но и разблокировать скрытые эмоции, которые, как подозревала Тереза, таились внутри.

К этому моменту, с макетом таза в руке, я перестала нервничать, что нечаянно возбужусь во время процедуры.

«Так в чем именно цель?» — спросила я.

Она вытянула палец — свой главный инструмент. «Я вымету остатки стыда, страха и непонимания», — сказала она. Потом встала и подвела меня к меньшей из двух кроватей. «В нашем обществе принимают решения отсюда и выше», — сказала она, держа руку на уровне шеи. «Мы хотим, чтобы вы спустились сюда… — она показала на мой пах — …и позволили ей направлять и вдохновлять вас».

Следуя указаниям, я сняла штаны и легла. Тереза села рядом на стул, натянула голубую латексную перчатку и положила расслабленный кулак у меня между ног. Несмотря на то что я была на острове посреди леса в конце проселочной дороги и лежала в сарае под названием Замок на покрывале в цветочек, происходящее казалось совершенно естественным.

«Представьте, что у вас растет из этой части тела корень, сквозь матрас, сквозь пол, в Мать Сыру Землю, в ее почву, — сказала она. — Все, что мы высвободим сегодня, спустится из вашей вагины по корню, а Матушка Земля превратит это в компост, который будет питать ее и вас».

Я подыграла, вообразив, как из моих интимных мест прорастает кряжистый корень — достаточно толстый, чтобы удержать Тарзана.

«Я у ваших врат, — сказала Терез. — Чувствуете ли вы себя в безопасности?»

После моего кивка она засунула палец внутрь. Следующие сорок минут он действительно оставался там. На протяжении этого времени она массировала фасции, проверяла силу моего таза и исследовала более абстрактные стороны моего вагинального здоровья. Будучи убежденной, что мы получаем шрамы и травмы от семьи (они передаются по наследству и пускают в нас корни), она начала призывать моих предков, чтобы заручиться их поддержкой в процедуре. Надавив слева на переднюю стенку моего лона, она запричитала: «Ваши бабушки, прабабушки, прапрабабушки, придите и помогите в нашем межпоколенческом знахарстве».

Обычно я стараюсь не думать о родственниках, когда кто-то теребит мои гениталии, но на этот раз я себя не ограничивала.

Затем Тереза начала трогать меня с других сторон — я чувствовала ее прикосновения под крестцом и постукивания по тазовой кости. Я была уверена, что эти места расположены так глубоко, что до них может добраться только хирург. Также удивляло (ведь, казалось бы, она внутри моих половых органов), насколько это могло быть неприятным: нажатие на некоторые точки вызывало тошноту. Было что-то глубоко озадачивающее в том, чтобы потратить 125 долларов на вагинальный массаж, который не приносил даже 1 % оргазменных удовольствий.

«Я думала, будет приятнее», — сказала я.

«Какой позор, что женщины считают секс единственной причиной для прикосновения к своей вагине», — сказала Тереза.

Внезапно я почувствовала себя невероятно закоснелой. Как турист в Мексике, которого удивило и расстроило, что не каждый прием пищи состоит из тако и «Маргариты».

Некоторое время спустя она спросила: «Что-нибудь испытываете сейчас — эмоции, видения?»

«Не особо, — сказала я с беспокойством. — Неужели я из онемевших?»

«Не думаю, что у вас там онемело все», — сказала она.

Я также не кричала, не визжала и не извивалась, поэтому испугалась расстроить Терезу своей бесстрастностью и отсутствием цветовых ассоциаций. Мне хотелось почувствовать хоть что-то, о чем можно сообщить. Закрыв глаза, я попыталась вызвать ассоциации. Увы, первой мне пришла на ум какая-то чепуха. «Я чувствую себя так, будто ваш палец катается внутри меня на лыжах», — сказала я.

Я вам серьезно говорю, так все и было: палец скользил по моим фасциям, будто это горнолыжная трасса самого высокого уровня сложности. «У вашего пальца соревнования по скоростному спуску», — продолжила я с еще большим энтузиазмом.

Не услышав ничего в ответ, я почувствовала себя неловко.

«Я все правильно говорю?» — спросила я.

«Ага, — ответила Тереза, — говорите все, что придет в голову. Это может быть ключом к тому, что вы скрываете там. Падали когда-нибудь на лыжах, ударяясь о землю задом?»

Я не ожидала, что перевод будет настолько буквальным.

«Нет», — вздохнула я. Очевидно, если бы стенки моей вагины могли говорить, своим занудством они доводили бы людей до слез. И вдруг я вспомнила кое-что. Никогда бы не подумала, что буду раскрывать кому-то этот маленький факт c таким нетерпением. «Раньше я шмякалась вульвой о гимнастическое бревно!»

К сожалению, когда я занималась гимнастикой, это был один из моих самых частых трюков.

«О, так вот откуда напряжение. Легкие ранние травмы могут оставлять следы», — сказала она. И принялась вращать пальцем по окружности моего таза. «Представьте, как ударялись пахом, — повелела она, — и отправляйте это в ваш порт заземления».

Выслав все ушибы вульвы через «порт заземления», мы приготовилась выметать стыд и страх — всю ту дрянь, что женщины копят внутри себя. «Весь страх спускается по вашему корню, — сказала она, изобразив, как вытягивает что-то наружу из моего родового канала, — и уходит в почву».

Остаток времени мы пытались облегчить мое напряжение, потому что у меня оказалась зажатая вагина: ее мышцы напряжены почти всегда. «Расслабьте здесь», — сказала она, елозя где-то пальцем. Я ощутила еле заметное давление где-то в районе прямой кишки. «Дышите этим местом, чтобы смягчить его».

Я выдохнула и расслабилась. Она застонала и попросила стонать вместе с ней, будто у меня схватки и мне нужно избавиться от своих вагинальных узлов. «Ну вот, совсем другое дело — теперь в этом кармашке гораздо больше места», — обрадовалась Тереза.

Под конец сеанса она отметила, что мой таз стал гораздо пластичнее. По ее словам, там усилился кровоток и улучшилась мышечная реакция. «Это намного полезнее, чем мазок Папаниколау», — сообщила она. Среди прочего она считала такого рода массаж профилактической мерой. Вытащив палец, она прочла несколько благословений и присела рядом со мной, пока я растерянно хлопала ресницами.

Я была расслаблена и умиротворена, но все же не могла не поднять вопрос, ради которого прибыла сюда. «Хм, но как же, — спросила я, — все это поможет понять ПМС?»

«Может и не помочь», — ответила она.

Я посмотрела на нее с недоумением: губы уточкой и нахмуренные брови.

«В любом случае так вы укрепляете связь с этой частью тела, а это важно каждой», — заключила Тереза.

Она поднялась, взяла со стола какие-то бумаги и выключила свет. Я все еще лежала в одной кофте. «Призываю вас провести некоторое время наедине со своим тазом», — посоветовала хозяйка и вышла.

***

Красный шатер был намечен на завтра, поэтому остаток первого дня мы с Мэгги исследовали территорию. Во время прогулки по лесу она поинтересовалась, как прошел тазовый сеанс.

«Чувствую себя так, будто все мои паркеты отполировали до блеска, — объяснила я. — Понимаешь, о чем я?»

Она оценила образ (поскольку любит домашний ремонт), но ждала дальнейших подробностей.

Я не думала, что мне понравится процедура (все-таки она казалась малость бредовой), но когда я вышла после нее из Замка, мир стал ярче. Будто травки покурила, но без сушняка. При взгляде на кудахчущую светло-коричневую курицу на моем лице расплылась ухмылка во весь рот. На долю секунды все вокруг обрело смысл.

Все было проще некуда: Я голодна. Я съем что-нибудь и больше не буду голодна.

Я была убеждена, что каждая женщина должна иметь возможность испытать релаксацию мышц влагалища в ближайшем торговом центре с такой же легкостью, как сделать маникюр. Мир стал бы лучше благодаря этому.

Тут Мэгги пукнула. «Кажется, у меня только что было эмоциональное расслабление», — сказала она издевательски.

***

В тот вечер Тереза и Тере собирали кружок горя. Я на это не подписывалась, но он прошел бы в любом случае. Люди стекались погоревать со всего поселения. Горевали о чем угодно: об умерших любимых, состоянии планеты, пробках, заусенцах. Идея была в том, чтобы позволить людям выразить эмоции в обществе, которое зачастую считается холодным и равнодушным.

Встреча проходила в большой юрте, которая внутри выглядела ровно так, как должен выглядеть дом двух женщин, проводящих кружки горя и Красные шатры. Диваны плохо сочетались друг с другом. Перья, свечи, минералы и ракушки составляли 75 % интерьера. Куда ни кинь взгляд, повсюду висели изображения женщин. На каждой плоской поверхности стояли чашки, а упаковок с чаем на кухне было столько, что из них можно было соорудить пирамиду достаточно большую, чтобы она вместила их жирного кота Орео.

Тере била в «бабушку-барабан», а еще 23 женщины ходили вокруг нее, завывая, рыдая и падая на колени. В этой обстановке мне было некомфортно. Я не из плакальщиц. Меня приучили держать всю боль и страдания внутри. Эмоции я выражала вежливо — обострениями язвы.

Хорошие новости были в том, после горестного ритуала одна из участниц поведала мне о своем ПМС. Ее звали Джуд. У нее были длинные седые волосы и шел период постменопаузы, однако она вспомнила, что за все годы менструации не испытала ни одного симптома. «Мне кажется, общество навязывает это напряжение людям», — сказала она.

Она рассказала, что живет вдали от цивилизации вместе с мужем в холмах Западной Вирджинии. Большую часть времени она резвится голышом в лесу. «У меня никогда не было стресса, — сказала Джуд, — поэтому мне и высвобождать нечего. Я не жила тем образом жизни, который сделал бы меня несчастной».

Сказанною ею напомнило мне одно исследование племен охотников-собирателей къхунг. Несмотря на то что женщинам этой африканской народности свойственны те же гормональные сдвиги, что и западным, менструальный цикл у них никогда не ассоциировался с переменами настроения. То же самое касалось коренного населения островов Самоа и Калимантана. В то время как физические симптомы (боль внизу живота, в пояснице) универсальны для всех, психологические аспекты ПМС — большей частью западное явление, полагает профессор антропологии Альма Готтлиб.

Позже, на обратном пути в нашу юрту, Мэгги поделилась своими знаниями в области акупунктуры. По ее словам, китайская медицина считает причиной ПМС застой ци [55] в печени. Мэгги вечно несла всякую непонятную хрень. Если у меня заболит живот, она спросит, ощущаю я боль как холодную или горячую.

Как обычно, я попросила Мэгги перевести.

«Если у тебя ПМС, — сказала она, — мы скажем, что энергия заблокирована, поскольку ты не получаешь того, что хочешь: удовлетворения своих самых сокровенных желаний».

Странно: сама она всегда сваливала плохие дни на ПМС и искрящую химию мозга.

Поэтому было неожиданно слышать, как она называет какие-то более глубокие причины. «О чем же тогда, по-твоему, ПМС пытается предупредить тебя?» — спросила я.

Она на мгновение задумалась, приняв чрезвычайно серьезный вид. Замерев, она окинула взглядом окружавшие нас пихты. «Думаю, о многом, — сказала она. — Я не обеспечена финансово, не способна позаботиться о себе». Но ее главной задачей, признала она, было привнести в свою жизнь больше любви. «Хочу партнера», — сказала Мэгги на фоне хруста сосновых иголок под нашими ногами.

Утром сквозь большое круглое окно наверху юрты проник солнечный свет. Я постепенно просыпалась, пока небо с каждой минутой, оттенок за оттенком, становилось светлее. Было так спокойно, что я припомнила слова Джуд. Может, она и была права в чем-то: если отсутствует стресс, то нет и ПМС.

Другими словами, если туалетное сиденье не все время в вертикальном положении, тогда и расстроиться из-за того, что его не опустили, сложнее. После этой мысли я повернулась на другой бок, заметив на простыне чернокрылого муравья размером с канцелярскую кнопку. Я смахнула его. Через две минуты он опять карабкался по моей подушке. Затем проснулась Мэгги, разбуженная муравьем на ее покрывале. Она взяла ботинок и раздавила его. Я стряхнула еще двоих и заметила, как третий залетает в мой чемодан, прежде чем мы ретировались в главную юрту.

«Уже познакомились с нашими муравьишками?» — спросила Тереза. Она была явно на короткой ноге с этими насекомыми.

«Мы должны были о них заботиться? — обеспокоенно спросила я. — А то я парочку прибила».

Тереза рассказала, что они нечаянно построили юрту на муравейнике и пробовали все возможное, чтобы избавиться от них: травили, засасывали пылесосом, даже молились. «После этого я провела обряд вызова духов, — сказала она, — чтобы поговорить с муравьиной королевой».

«Вы говорили с муравьиной королевой?» — спросила я растерянно. Я только проснулась и еще не вспомнила, что попала в альтернативную вселенную.

Она ответила, что это произошло во время шаманского ритуала. «И вы предложили заключить мир?» — спросила Мэгги.

«Да, но муравьиная королева сказала: „Не ты великая Мать Земля, а я. И ты смеешь покушаться на мою жизнь, сволочь двуличная!“»

Королева сказала Терезе, что уйдет, только если юрту сожгут. «Поэтому мы отступили и теперь пытаемся жить в мире», — завершила она.

Поскольку половина уик-энда уже прошла, а мы так ни разу и не обсудили ПМС, я задумалась, уж не была ли эта история искусной метафорой Терезы.

***

После завтрака наконец-то началось то, ради чего я сюда приехала, — Красный шатер. Мы действительно соорудили шатер прямо в гостиной. Поверх металлического каркаса было натянуто столько разных кусков красной ткани, что он напоминал ярмарочную палатку, в которой продают ближневосточные ковры. К часу дня собрались все участницы — 15 человек от 11 до 73 лет.

Сьюзен, самая старшая, явилась первой. «Слава богу, мы живем в наше время, — сказала она, — в колониальную эпоху нас бы уже повесили». Такие последствия казались чересчур экстремальными — в конце концов, пока что мы лишь выставили на стол несколько тарелок с хумусом. Я надеялась, она намекала на что-то из ряда вон выходящее, что произойдет вот-вот. Неужели Тереза сейчас прикажет всем раздеться и рисовать фрески менструальной кровью?

Прежде чем Сьюзен продолжила свою мысль, ее отвлек кот. «Орео, иди сюда! — позвала она, приближаясь к нему. — Орео!»

Мы с Мэгги шатались без дела, периодически останавливаясь у стола с закусками.

Мэри, женщина лет сорока, мыла тарелки. На диване болтали друг с другом две ее дочери. Еще одна женщина сидела с книгой у окна. Мама с дочкой из Остина вышли куда-то прогуляться. На часах было уже два. Я спросила Терезу, когда начнется Красный шатер. «Так вот же он», — сказала она, улыбаясь и простирая руки ко всем, кто сидел в комнате.

И вот этого я ждала все выходные? Нас повесили бы за это?

Слонявшиеся посетительницы выглядели так, будто коротали время на перроне железнодорожной станции. Раз все сводилось только к этому, я решила взять быка за рога и попросила Мэгги завязать несколько разговоров о ПМС. Однако никто не стремился обсуждать свои циклы, что было странно: я-то думала, все мероприятие посвящено тому, как наши промежности истекают кровью.

Это начинало беспокоить. Все-таки я отправилась на остров Бейнбридж, штат Вашингтон, чтобы достичь просветления. «Когда мы будем обсуждать ПМС?» — спросила я Тере, готовившую пудинг из семян чиа на кухне. Я заметила у нее усики, которые она оставляла расти и никак не скрывала.

Крутые они, конечно, подумала я, у себя посреди леса.

Тере сказала, что до ПМС дело дойдет позже — во время ритуальной части вечера. «А пока расслабься, — сказала она, — и вливайся».

Поначалу было не очень понятно, куда вливаться, но вскоре я обнаружила себя сидящей в оцинкованном лошадином корыте, которое Тере приспособила в качестве уличной горячей ванны. Пятеро из нас, включая Мэгги, сидели внутри, горделиво выставив свои груди и волосатые лобки на солнце, окруженные птичьим щебетанием и свежим холодным воздухом. Мы погрузились в разговоры о смерти, детях и карьере. Затем поспорили по поводу свиданий за чашкой кофе. «Не стоит соглашаться на них, если вы не хотите на них идти», — сказала Мэри.

«Но как сказать „нет“ тому, кто стоит перед вами и говорит: „Выпьем чашечку кофе как-нибудь“?»

«Надо быть искренней», — возразила Мэри.

«И задеть чьи-то чувства?» — спросила я.

Кроме того, я полагала, что «выпьем по кофе» было просто фигурой речи. Люди повторяли эту фразу так часто и так малоубедительно, что она стала альтернативным знаком пунктуации, еще одним синонимом «пока».

После того как каждый сантиметр моей кожи скукожился от воды, Тереза отвела меня в Красный шатер. Меня закутали в одеяло и обложили мои чакры разогретыми в тиховарке камнями. Пока она прикрывала мне глаза тряпочкой и включала музыку, я вдыхала ее нежное ромашковое дыхание. Я проваливалась в сон и опять пробуждалась, слушая благословения, которые она шептала мне в ухо.

«Благословляю ваши рот и горло, чтобы у вас всегда был открытый канал для правды, — сказала она. — Благословляю ваши ноги, чтобы они всегда чувствовали поддержку Матери Земли и почвы».

Рядом со мной на земле уже лежали четыре спеленутых тела. Судя по ровному дыханию, они спали.

Тереза затянула простыню покрепче вокруг моей груди и на прощание сказала: «Вы прекрасны».

***

К ужину я полностью погрузилась в происходящее, забыв об изначальной цели приезда. Женщины разбрелись маленькими группками и ужинали. Я подсела к Тере, которая нравилась мне все больше. Долговязая, с короткими каштановыми кудрями, она обладала очарованием андрогина.

Мы сидели с тарелками на коленях. Я показала на ее усы и спросила: «Это такое „иди в жопу“ обществу? Отрицаете его правила?» Я решила, что это характерный modus operandi лесбиянок, обитающих в лесу.

Она подняла на меня расширившиеся глаза и склонила голову набок. «Нет», — сказала она. Потом потрогала пальцем верхнюю губу: «Что, все так плохо?»

Я затрясла головой. «Нет-нет, все в порядке», — сказала я, сведя брови.

Она ковырялась в тарелке с салатом.

«Я просто подумала…» — сказала я, но остановилась. «Забейте».

Мы продолжили есть вегетарианские энчилады, но тут я выставила подбородок и заявила, что у меня там тоже волосы. Хоть я и смирилась с ними, все равно скрывала их ото всех, так что следующей выходкой удивила сама себя. «Хотите потрогать?» — спросила я. Она потрогала мои волосики, а потом выставила свой подбородок, чтобы я потрогала ее. Малюсенькие щетинки щекотали мои подушечки пальцев. Когда мы закончили, я сказала: «Никогда так не делала».

«Я тоже», — ответила Тере.

Мы засмеялись и доели остатки еды на тарелках.

На мгновение я ощутила, что ради таких моментов и существовал Красный шатер.

***

В семь вечера все собрались на ритуальную часть встречи. Мы расселись в круг под шатром: одни на бордовом диване, другие на больших подушках, третьи прямо на деревянном полу. В течение следующего часа мы медитировали на свои яичники, трясли маракасами и распевали женские песни.

Матушка Океан, держи меня ближе, научи жить

Твои течения внутри меня

Я отдаюсь тебе и теперь свободна

Это было так же избито, как приевшиеся анекдоты пятидесятилетнего мужика в засаленной майке, но я все равно старалась честно представлять, как мои яйцеклетки устремляются в фаллопиевы трубы.

Когда вечер подошел к концу, я наконец пришла в себя. Про ПМС мы так и не поговорили. Я решила взять дело в свои руки и обратиться к присутствующим первой. «Что вы все думаете о ПМС?» — спросила я.

Несколько секунд стояла тишина, но вскоре несколько женщин ее прервали. Одна девушка, Оливия, сказала, что психует. «Я просто предупреждаю друзей, — сказала она. — Говорю: у меня ПМС, на этой неделе я буду сукой».

Я вспомнила Крислер, которая считает, что мы используем ПМС в качестве оправдания для того, чтобы показывать наши более неприятные стороны.

Следующая женщина сказала: «Мне так надоело стыдиться, что меня может что-нибудь взбесить».

После этого разговор быстро иссяк. Тереза встала и готовилась объявить о завершении мероприятия.

Я посмотрела на нее с некоторой претензией и сказала: «Почему мы так и не поговорили об этом?» Меня это разозлило. Прежде чем отправиться сюда, я получила от нее гарантию, что ПМС входит в повестку дня.

«Таков женский путь», — сказала Тереза без тени раздражения или враждебности.

Фраза прозвучала абсолютно бессмысленно, но это не помешало мне принять ее. Мне было так приятно после дня, проведенного в полном безделье, что этот ответ — и тот факт, что я получила хоть какой-то ответ, — меня полностью удовлетворил.

«Ну да, — кивнула я. — Женский путь».

Все поднялись, и Мэри, не обращаясь ни к кому конкретно, промолвила: «Когда еще сможешь вот так выбросить все из головы?»

В ответ все покивали и затем разошлись по своим комнатам.

***

На следующий день я проснулась в шесть утра. За окном кудахтали курицы, а небо только-только превращалось из черного в голубое. Я чувствовала себя спокойно и расслабленно — пока не уставилась на потолок. Видимо, прошлым вечером я провалилась в кому, вызванную пудингом из семян чиа. Что это вообще такое — «женский путь»? Мы с Мэгги выезжали через несколько часов, поэтому я отбросила одеяло и помчалась в главную юрту.

На кухне была одна Тере, которая варила кофе и засыпала овсяные хлопья в большую кастрюлю с водой.

«Женский путь? — спросила я. — Растолкуйте, пожалуйста».

Тере налила нам обеим по чашке кофе. Она объяснила, что мужской путь прямой и устремлен к цели, а женский круговой и открытый. «Мы ставим вопрос, как сделали вы накануне этого уик-энда, — сказала она, — а потом сидим и ждем».

«Сидим и ждем? — спросила я. — Звучит непродуктивно».

«Так оно и есть», — рассмеялась Тере.

По ее словам, в обществе принят мужской путь, который задает наши представления о «продуктивности»: фокусироваться на чем-то до тех пор, пока цель не будет достигнута. «Женщина же говорит: „Я не знаю, как именно получу информацию, которую ищу, и никак не могу управлять этим. Однако я открою себя всему встречному и буду учиться, благодаря чему приобрету то, что гораздо важнее всех поставленных вопросов“».

Я пыталась вникнуть в то, что она говорила.

«Это состояние незнания — когда у тебя даже догадок нет — приближает к Богу и раскрывает творческие силы, — продолжала она. — Нам тяжело пребывать в нем, потому что как люди мы нуждаемся в точных ответах».

«Так и с ПМС?» — спросила я, пожав плечами.

Она бросила в овсянку орехов и сухофруктов. «Именно, — сказала она, — примите хаос».

Через несколько недель после выходных в «Священных рощах» мы с Дэйвом отправились субботним утром позавтракать. Мы пошли в азиатский ресторанчик «Пиг энд Хао» в Нижнем Ист-Сайде. Я давно готовилась к этому разговору — с тех пор, как узнала про щенячье окуривание (чем была навеки травмирована). Мы шли рядом друг с другом по Хаустон-стрит.

«Знаешь, — сказала я, — когда у меня ПМС, я и правда имею в виду именно то, что говорю».

«Я в курсе», — ответил Дэйв.

«Правда?»

Мы стояли на пешеходном переходе перед Клинтон-стрит.

«Конечно, — сказал он, — ты ясно даешь это понять — с интенсивностью в десять баллов вместо обычных четырех». Когда мы перешли на другую сторону, он добавил: «Мне больше нравится, когда ты на четверке».

«Если бы ты меня слушал, — сказала я, — мне бы не приходилось доходить до десятки». Я рассказала ему про то, как во мне разматывается клубок, а все недовольство получает зеленый свет и устремляется наружу.

«Не каждые отношения должны быть идеальными», — заметил Дэйв.

Мы дошли до ресторана и остановились у входа.

Я схватила его за руку и повернулась к нему лицом. «Все равно я хочу, чтобы ты опускал сиденье унитаза, — сказала я. — Для меня это очень важно». Я сохраняла такое спокойствие, что у него никак не получилось бы оспорить мою просьбу или обвинить меня в том, что я опять насрала ему в душу.

«Я не со зла, — сказал он. — Честно, забываю просто».

И это был первый раз, когда мы пошли дальше обвинений и уклончивых ответов.

Я приняла его признание и прекрасно понимала, как забывчивость могла быть всему виной: не специально же он подстраивал, чтобы его жена плюхалась в унитаз. Какая ему от этого польза? Мы в одной постели спим, в конце концов.

Сидя за стойкой и заказав на двоих тарелку свиных колбасок с глазуньей, мы обсудили, как он мог бы справиться с его забывчивостью. Вернувшись домой, я привела в исполнение наш план. Взяла лист бумаги, фломастер и написала крупными буквами послание, которое приклеила поверх унитаза. Оно гласило: «ОПУСКАЙ ГРЕБАНОЕ СИДЕНЬЕ».

Мы продолжаем жить в несовершенной гармонии, но моя задница теперь остается сухой гораздо чаще.

15. Анекдот с бородавкой

Мой рост всего метр пятьдесят два, а ноги аж 39-го размера. Меня поставили на фундамент, который выдержал бы небоскреб, но сверху возвели лишь небольшой домик. К двадцати годам у меня уже образовались «косточки» — наросты на суставах больших пальцев ног, которые торчат как поганки из дырки в асфальте. Когда мне было двадцать два, хирург отрезал эту дрянь и выпрямил большие пальцы. Теперь на каждой ступне у меня зубчатые франкенштейновские шрамы. Неподобающего размера ноготь на мизинце с глаз сверчка то и дело отваливается. Достаточно его задеть, надевая носок. Будь я Золушкой, мои хрустальные туфельки (если бы они вообще налезли) были бы сделаны из тефлона и напоминали бы две соусницы.

В общем, ступни у меня так себе: они такие широкие и сучковатые, что я их прозвала крестьянскими, что должно цениться в нашу эпоху фермерских продуктов. Со всем вышеперечисленным я справляюсь с изяществом, однако одна напасть вызывает мороки больше, чем все прочие: подошвенные бородавки. На дворе XXI век — не пришло ли время для диснеевской принцессы с широченными ножищами, усеянными вирусными наростами?

«Нет», — скажете вы.

Окей, наверное, вы правы.

Как и генитальные бородавки, подошвенные (известные в народе как «куриные жопки») вызваны вирусом папилломы человека (ВПЧ), только поселяются не в промежности, а на стопах. Генитальные бородавки хотя бы могут означать, что у вас был хороший секс. В связи же с подошвенными бородавками вы не испытаете оргазм. С другой стороны, из-за них не разводятся и не обращаются к психотерапевту.

Я связалась с Адамом Фридманом, профессором дерматологии медицинской школы Университета Джорджа Вашингтона, в надежде убедиться, что бородавки не так противны, как принято считать, и являются еще одним элементом сельского шарма моих крестьянских ног.

Профессор начал с довольно разочаровывающего замечания. «Это просто-напросто лишняя кожа», — сказал он.

Он объяснил, что вирус попадает в организм через микротрещины. Они могут быть настолько крошечными, что вы их даже не заметите, например обрывок сухой кожи. Попав внутрь, вирус бородавки просачивается в нижнюю часть эпидермиса и внедряется в клетки кожи. «Поэтому бородавки так долго и не сходят, — сказал Фридман. — Они буквально живут в нас, из-за чего иммунная система их не замечает».

Внутри бородавки не просто рассиживаются, словно званые гости. Гораздо более активные, они стремятся узурпировать занятое пространство.

«Бородавки вмешиваются в разнообразные процессы внутри наших клеток и провоцируют их ускоренное деление», — сказал Фридман. Бородавка похожа на загрубевшую мозоль, потому что состоит из кожи, которая начала расти слишком быстро. «Разница в том, что новая кожа битком набита вирусом бородавки, который таким образом плодится и размножается».

Иными словами, бородавка — это микроскопическая версия монстра из фильма «Чужой».

На протяжении всей истории человечества люди пытались лечить бородавки. Насколько мне известно, еще никто не говорил: «Смотрите, какой наростик, буду его холить и лелеять». Нет, все хотели избавиться от них так сильно, что нередко это приобретало абсолютно безумные черты.

Автор статьи «Бородавки и все вокруг них: история и фольклор бородавок», опубликованной «Журналом Королевского медицинского общества», Д. А. Бёрнс задокументировал множество экстравагантных способов, к которым прибегали с греко-римских времен до XIX века. В одном случае больной должен был натирать бородавку слизнями девять дней подряд, а потом пронзить каждого слизня колючкой. «И когда слизняк, подвергнутый столь жестокому обращению, постепенно чахнул, считалось, что заполненная его слизью бородавка последует за ним». В других рецептах требовалась дохлая кошка и собранная на пустой желудок слюна. «Слюна должна была быть утренней, чистой и без примесей», — писал Бёрнс.

Утренняя слюна, очевидно, единственно правильная слюна.

Можно сколько угодно смеяться над мучителями слизней, но надежного средства от бородавок не существует по сей день. По словам Фридмана, подошвенные бородавки часто исчезают сами в течение нескольких лет, но далеко не всегда сходят после того, как врачи их заморозили, сожгли или отрезали. «Люди не понимают, — посетовал он, — что вирус в спящем состоянии может находиться и в нормальных клетках кожи вокруг бородавки». Эти остатки вируса по ряду причин могут пробудиться и воскресить бородавку. Также он подчеркнул, что ни в коем случае нельзя чесать бородавки, так как это с большой вероятностью может привести к их распространению.

Когда он сказал об этом, я призналась, что иногда чешу бородавку у себя на голове, когда мне нечем заняться. «То есть делаю ровно то, чего не стоит, — сказала я, — но мое лицо от этого не покрылось бородавками!»

«Не рекомендую вам так поступать, — сказал Фридман. — Ужасная идея. Можете играть в бородавочную рулетку, если вам так хочется, но вы правы, риск не стопроцентный».

Его сравнение меня напрягло — мне всегда не везло в игровых автоматах.

Дерматологи до сих пор не уверены, почему одни люди более склонны к бородавкам, чем другие. «Скорее всего, это связано с иммунной системой и генетической предрасположенностью», — предположил Фридман.

Учитывая вышесказанное, подошвенные бородавки, в зависимости от человека и обстоятельств, имеют широкое распространение. Достаточно одной инфицированной клетке кожи, валяющейся на земле, попасть под чью-нибудь босую ногу с незаметной царапинкой. Одна моя подруга (назовем ее Деб) рассказала, что заразила куриными жопками своего парня. С ее разрешения я связалась с ним, чтобы узнать, как он перенес заражение.

«Как ты отреагировал, когда Деб сообщила, что у нее бородавки на ногах?»

«Да никак», — ответил он.

«Ты понимал, что они заразны?»

«Она предупреждала, но я думал, пронесет».

«Но не пронесло».

«Угу», — сказал он. У него их выросло четыре — больше, чем у самой Деб.

«Но только одна выглядит так, будто говорит: „Пошел ты, я тут навсегда“, — уточнил он, — остальные не особо серьезные».

Я поинтересовалась, расстраивают ли его бородавки, но ему действительно было все равно. «Деб они ужасают, а я просто сказал: „Ах, теперь у меня твои бородавки“. Ей это не понравилось, но я все равно считаю их нашими и прелестными».

Меня эта история умилила, но не переубедила. Поэтому мне пришлось остаться при своем прежнем мнении. Бородавки — та еще дрянь.

Эпилог

Я сидела за рулем черной Honda CRV и ехала на север по шоссе I-15 c мамой на пассажирском сиденье. Мы направлялись в Глен Иден Сан Клаб — курортное местечко в Короне, Калифорния. Это не какой-нибудь курорт для пенсионеров, а нудистский.

Никакой «одежды по желанию». Только голышом.

Поначалу администрация не хотела пускать меня. Если вы в браке, извольте явиться вдвоем. Когда приезжал только кто-то один, для них это обычно заканчивалось головной болью. «Мужья осаждают ворота курорта вне себя от ревности», — объяснила девушка Джейн на ресепшене.

Я заверила их, что Дэйв согласился бы отправиться на нудистский курорт только под пытками. Он предпочел бы получить пулю в коленку вместо того, чтобы махать членом на шестидесяти гектарах дикой природы, что было проблемой, поскольку мне требовалось оказаться среди голых людей. Потратив больше года на исследование отдельных частей тела, я хотела ощутить тело как единое целое.

После того как я получила от Дэйва нотариально заверенное письмо (запрошенное курортом, но так и не пригодившееся), где он обозначил свою позицию — «я скорее съем сырыми сбитых на дороге зверей, чем покажу вам свои волосатые яйца», — и пяти телефонных звонков Глен Иден наконец согласились пустить нас с мамой на денек.

Но была и другая проблема. Мама тоже была не в восторге. Когда я заехала за ней утром, она еще не собралась и в крайнем смятении паковала целую кучу одежды. «Мы к нудистам едем», — повторяла я, пока она укладывала свитера, спортивную одежду, шерстяные носки и большой пушистый халат в огромную синюю сумку. Сложно сказать, были эти фанатичные сборы следствием привычки или надежды на что-то.

Она опаздывала, потому что долго укладывала волосы. На мой вопрос, зачем так стараться, мама объяснила, что обычно пытается произвести хорошее впечатление, красиво одевшись, что, очевидно, не вариант, когда ты голая. «Это единственное место на моем теле, которое подвластно мне», — сказала она, поправляя прическу.

Мама уже бывала среди нудистов, когда ей был двадцать один год, и до сих пор помнила, насколько это волнительно. Спустя сорок четыре года она горевала, как время распорядилось ее телом. «Неужели я должна делать это опять?» — спросила она у вязаной шали, закидывая ее в сумку.

Из-за того, что я прилипла к ней как банный лист («Мам, нравится тебе или нет, книга должна кончаться тем, как женщины двух поколений радуются своим телам, так что вперед радоваться, окей?»), в 10:30 субботы в начале апреля она оказалась в моей машине по пути на нудистский курорт с багажом, которого хватило бы для экспедиции на Аляску.

Через час мы припарковались на небольшой асфальтовой площадке возле трейлера, который служил и офисом, и ресепшеном Глен Иден. Курорт находился рядом с шоссе, но был спрятан в конце узкой дороги с рядами деревьев по краям и окружен кольцом покрытых кустарником холмов. Несмотря на то что пригородные районы и торговые центры были в двух шагах, казалось, что они где-то на другой планете.

Пока мы шли к офису, мама натянула свитер. «Холодновато тут», — заметила она. Как любая сочувствующая дочь, я закатила глаза и возразила: «Да ладно тебе!» Было действительно прохладно, но по калифорнийским меркам. Не по нью-йоркским. Было градусов 15 c легкими облаками и ветерком. Я старалась не обращать на это внимания. Нудисты, уверяла я себя, не могут быть практичными людьми. Если уж они верны своим принципам, то остаются голыми, невзирая на климатические условия.

Увидев двух одетых женщин на ресепшене, я стала беспокоиться, что из-за погоды все будут в одежде. Оказалось, это распространялось только на работников офиса. Нам выдали брошюру с правилами. Два мне запомнились особенно: никаких публичных проявлений чувств (это вам не свингерский клуб!) и всегда стелить под собой полотенце, прежде чем садишься. С какой обходительностью и уважением, подумала я, они предотвратили распространение микробов из задницы. Я радостно поставила свою подпись.

Последний шаг, прежде чем войти: дамы нависли над нами, пока мы заклеивали камеры на телефонах оранжевыми наклейками. «Один посетитель снимал всех на протяжении целого года, — сказала работница. — Больше мы не разрешаем». Она попросила подождать снаружи гида, который должен был познакомить нас с окрестностями.

Через несколько минут на гольф-каре подъехала женщина по имени Шерил с мальчишеской стрижкой и атлетическим телосложением. Она прожила в Глен Иден больше двадцати лет. «Повезло вам, барышни! — сказала она. — Обычно я заставляю проходить тур голыми, но сегодня прохладно».

Я взглянула на серое небо, кружившие над дорогой листья и мурашки у себя на руках. «Не так уж и холодно, — сказала я в отчаянии. — Давайте голыми?»

«Для меня точно холодно», — сказала Шерил, застегнув ветровку еще выше.

Мама подняла одну бровь и самодовольно улыбнулась. Нудисты, оказывается, были на удивление здравомыслящими.

Мы сели в гольф-кар, Шерил надавила на газ. Узкие извилистые дорожки окружали дома на колесах и автофургоны, стоявшие впритык друг к другу и украшенные горшками с растениями и всякими безделушками вроде табличек «Жизнь коротка, тусуйся голым!» или «Осторожно: менопауза». Как минимум двести человек жили здесь постоянно, а еще 1600 приезжали на выходные. Все это выглядело как летний лагерь для взрослых со множеством развлечений: теннисные корты, пиклбольные [56] площадки, арт-мастерская «Банда голых спиц», кафе, комната отдыха, спортзал, крытый бассейн для водного волейбола и открытый плавательный бассейн, который был конечной точкой тура. «Обычно надо приходить к шести утра, чтобы найти свободный шезлонг, — сказала Шерил, посмотрев на небо. — Но не сегодня».

Шезлонгов было больше двухсот. Заняты были только два.

Из-за погоды она разрешила нам быть частично одетыми. Меня расстроила ее готовность идти навстречу гостям. «Развлекайтесь», — сказала Шерил и пошла обедать в Солнечное кафе.

Мама, пытаясь скрыть радость, накинула гигантский белый халат и легла на шезлонг. Не имея застежек и будучи одеждой, которую носят до или после душа, халат создавал иллюзию, будто мама едва одета, но на самом деле на ней было в четыре раза больше одежды, чем обычно. Заметны были только ее большие пальцы ног и глаза. Но я оставалась непоколебима. Я испытаю все прелести нудистского курорта.

Я разделась. У меня не возникло таких же проблем, как несколько месяцев назад перед топлесс-велопробегом по Нью-Йорку, хотя я не удивилась бы, если бы они повторились. Следует сказать, с тех пор мое тело заметно изменилось.

Я была на седьмом с половиной месяце беременности близнецами.

Множество тревоживших меня телесных проблем — о которых я говорила с учеными, социологами, антропологами и пользователями раздела случайного секса Craigslist — лишь обострились из-за двух плодов, поселившихся в моем животе. Раньше я думала, что у меня геморрой, но это были еще цветочки. Клянусь, теперь у меня вместо ануса был надувной круг. Мой пупок не просто торчал, а превратился в гигантский пень. На нем спокойно бы вздремнул заяц в ожидании черепахи на соревновании по бегу [57]. Моя козлиная бородка стала еще гуще, а на груди к ней добавилось несколько черных волосков — заметных настолько, что когда мы с Дэйвом недавно оказались под солнцем, он решил выдрать их, зажав между указательным и большим пальцами. От его действий я прослезилась, испытав целую палитру эмоций: шок, стыд, но и неожиданный восторг. Это было отвратительно, но в то же время деликатно и мило. Вопреки моим сомнениям, вероятно, если я когда-нибудь впаду в кому, именно муж будет лучше всего ухаживать за моей бородой.

Я расстелила полотенце на соседнем шезлонге и плюхнулась на него. Воздух был освежающим, ей-богу. «О, кит», — сказала мама.

«Что?» На секунду я подумала, что это замечание по поводу моих новообретенных пышных форм.

«Вон то облако», — показала она.

Она даже не смотрела в мою сторону. Мама снова подняла палец: «А вон крокодил, смотри-ка».

Потратив две недели на то, чтобы попасть сюда, я явно не так представляла себе происходящее: что буду лежать одна голая у бассейна, пока мама играет в тест Роршаха с облаками.

Тут в облаках появился просвет — пусть мизерный, но его хватило, чтобы нудисты покинули свои трейлеры (или где они там прячутся, пока холодно). Я была счастливее увидеть других людей, чем перестать дрожать от холода. Вышел чувак, выглядевший как байкер из «Ангелов ада»: в белой футболке под кожаной жилеткой, с огромными серебряными сережками, с бородой с проседью до груди… и без штанов. Не хотелось этого признавать, но зрелище его маленькой попки делало его на 100 % менее устрашающим. Он сел с группой других парней под навесом играть в настольные игры. Тем временем на теннисном корте упражнялся полуголый мужчина, а женщина в одном только козырьке от солнца ехала на гольф-каре к площадке для пиклбола.

Слева загремела живая музыка. Пойдя на звук, мы с мамой заметили человек пятнадцать (все разного уровня наготы), певших серенады под окнами чьего-то дома на колесах. «Это наш укулеле-джем-бэнд», — пояснила женщина справа от меня. Она била в бубен и была лишь в одном саронге.

Они пели You Are My Sunshine [58] местной жительнице, которой исполнилось девяносто. Объявление на ее доме гласило: «Приходите на торт с одиннадцати до часу».

Не прошло и часа, как вокруг бассейна отдыхали уже как минимум двадцать человек без единого элемента одежды для удобства, защиты или укрытия чего-нибудь. Два мужика братались так, будто они на шашлыках, только оба сидели голые в джакузи. «Я Эрни», — сказал первый, протягивая руку. «Герман», — ответил второй, пожимая ее. Открыв по бутылке Miller, вскоре они уже обсуждали Вьетнам. Оказалось, обоих призвали почти одновременно.

«Мне нравятся местные, — сказала мама, — не стесняются своего целлюлита».

Она никогда не отличалась политкорректностью. Я тоже, но в ее присутствии веду себя сдержанней. «Да, и правда у всех тела разные», — сказала я, одновременно согласившись и поправив ее.

Если разглядывать кого-то слишком долго, могут вызвать охрану (это было оговорено в списке правил, под которыми мы подписались на входе), но я посматривала украдкой. Большинству было за пятьдесят. Фигуры у них были такие, которые обычно стыдят, высмеивают и считают отталкивающими. Кожа вся в морщинах. Шрамы от операций выставляли на всеобщее обозрение так, будто это пятна от спагетти на старом любимом диване. Жирные бедра, крошечные члены, висящие животы, волосатые родинки, сморщенные задницы, складки плоти и обвисшие, как растянутые ириски, груди. Это зрелище никого не коробило. Никто не пытался его спрятать.

Люди приезжали сюда не для того, чтобы беспокоиться о телесных изъянах, а чтобы насладиться тем, что у них вообще есть действующее тело — одно из главных доступных нам чудес.

Когда мы заказали обед — гамбургер и сэндвич с беконом, салатом и помидорами, — мама наконец сняла халат. Стянула ли она с себя четыре кило махровой ткани из-за обнаженной компании вокруг или потому что потеплело? Сложно сказать.

Мы поели у бассейна и пошли купаться. Через несколько часов нагота стала для нас нормой, своего рода фоновым сопровождением прекрасного дня. Мы перестали шушукаться о новоприбывших, которых разглядывали, переключившись на наших близких. Мама сыпала какими-то банальностями о материнстве. «Конечно, это тяжелая, но самая потрясающая, выходящая за границы опыта вещь, доступная нам». Я буду относиться к этому скептически до тех пор, пока не повстречаю этих маленьких человечков. Крупнейшие жизненные перемены, как я поняла, лучше всего тогда, когда встречаешь их с заниженными ожиданиями.

Многие постояльцы реагировали на мой живот. «Классно, когда беременная способна наслаждаться своим телом», — заметил мужчина лет шестидесяти с пузом еще больше моего. Для нудистов, насколько я поняла, «наслаждаться своим телом» означало выставлять его перед другими. Мне нравилась точность определения в этом контексте. Интересно, можно ли было наслаждаться своим телом, когда на тебе штаны?

Перед отъездом мы сыграли в пиклбол. К шести вечера все уже закончили свои спортивные занятия и отправились ужинать и слушать диджея, который ставил музыку в комнате отдыха, поэтому мы были предоставлены сами себе. В теннисных туфлях мы пошли на корт. Набрав 16 килограммов, я не отличалась подвижностью, но старалась изо всех сил: то есть стояла на месте, пока мама бегала вокруг, собирая мячики, которые я не смогла отбить.

Оставалось последнее дело. Я исподтишка отклеила оранжевую наклейку с камеры телефона, передав его маме. И приняла позу с поднятой ракеткой, будто собираюсь вот-вот отбить мяч. Я хотела фотографию, которая напоминала бы мне обо всем — волосах, поте, отекших лодыжках, прыщах на лице и груди, громадном животе с младенцами, — потому что в это мгновение я была сама собой и совершенно не стыдилась этого.

Благодарности

Я безгранично признательна — от подошвенных бородавок до головных вшей — всем ученым, исследователям и специалистам, несмотря на занятость нашедшим время поделиться со мной экспертным мнением. Без вашей щедрости и знаний эта книга была бы крайне малоинформативна! Хочу поблагодарить моих лучших друзей Чандру Ли Бреслоу, Рейну Текслер, Нору Вайнберг, Брайана Абрамса, Наташу Чей, Люка Куммера, Ниту Прадитпан, Габриэллу Галанек, Джоша Бреслоу, Марго Адлер, Джен Вайс, Яну Винтер, Карен Кашкин, Джуди Олтман, Фиби Шраер, Эстер Олтман, Джули Хассман, Бриони Чоун, Мэрайю Дилворт и Мейв Хиггинс за поддержку, одобрение и/или связанные с телом размышления.

Спасибо теплому ветру, прогулкам по Вильямсбургскому мосту, сэндвичам с лососем, шикарным видам (я о тебе, парк у Бруклинского моста), Чучо, творогу и целлюлитным коркам — за насыщение и/или вдохновение. Хотя они не считаются традиционными писательскими местечками, благодарю кафе Holsem, Caffè Calabria и Lazy Llama за то, что давали мне место и вкусные напитки, пока я размышляла, бесилась, прокрастинировала и находила наконец нужные слова для книги.

Самое гаргантюанское спасибо моему редактору Керри Колен (услышав ее фамилию, я сразу поняла, что мы будем идеальной командой). Она мечта во плоти: внимательная, терпеливая, полная энтузиазма и сведущая в таких сенситивных темах, как вагинальные выделения и ушная сера. Спасибо за то, что верила в меня, вносила важные замечания и была той еще дрянью. Мои благодарности команде издательства Putnam, а также Анабель Пасэроу, Марго Липшульц, Елене Херши и Бреннин Каммингс за то, что взяли вожжи и отнеслись к этой скромной, страдающей геморроем книге как к чистокровной верховой лошади. Я в долгу у мастеров технического редактирования Морин Клир и Анны Жарден за их дотошное вычитывание и грамматическую магию. Спасибо Адиль Даре Ким и Лии Горен за броскую обложку, показывающую, что можно быть волосатой и гламурной одновременно. Эрин Хозиер, моему агенту, которая верила, что лобковым волосам есть место в американской литературе, и рискнула всем, чтобы помочь им это место занять. А также за то, что до сих пор отвечает на мои звонки. Мне не кажется это чем-то само собой разумеющимся! Мэгги Вайнрих за готовность поддержать во всем и за то, что ты, сломя голову, пускалась со мной во все телесные приключения. Ты лучше всех, Мэгс! Кэт Александер — моей книжной доуле [59] и мысленной акушерке, многочасовые разговоры с которой помогли мне облечь смутные ощущения в благозвучные (и, надеюсь, понятные) строки. Дэвиду Блуму — учителю, ментору, другу и защитнику моих самых дрянных идей, который заставил меня обращать внимание на то, на что я в результате обратила внимание (какой бы дрянью это ни было). Отдельное гигантское спасибо ему за то, что помог мне перестать стыдиться волос и написать главу «Бородатая женщина», которая стала краеугольным камнем всей книги. Моей маме Дине Олтман, моему самому преданному поклоннику и критику, за придирчивое отношение к рукописи, которое постоянно выводило меня из себя, но всегда делало книгу лучше, и, еще важнее, за то, что с самого детства предоставила мне шанс полюбить свое тело, послужив этому своим примером. Пап, не волнуйся, тебе тоже будут благодарности. Спасибо, пап! А также моим братьям Мэтту и Логану. Спасибо Дэйву Голдсмиту, моему мужу и сверхскрытному человеку, за то, что ты доверился мне и разрешил выплеснуть всю нашу жизнь и отношения на бумагу для всеобщего обозрения. А также за то, что в обществе, навязывающем нам, что мы полны изъянов, мне повезло жить с человеком, который убеждает меня в моей цельности (за исключением советов освежить подмышки, которые он делает через день). Наконец, я должна поблагодарить два плода, что растут во мне, — источник еще большего любопытства и благоговения. Если внутри меня вырос член, я могу теперь говорить «У меня есть яйца»

Примечания

1

Рисовый напиток — здесь и далее примечания редактора.

2

Усатый американский актер.

3

Еврейский сайт знакомств.

4

Международный сайт знакомств.

5

Мексиканская художница Фрида Кало была известна своими сросшимися бровями.

6

Операция по удалению матки.

7

Командный контактный вид спорта на роликовых коньках.

8

Термин из одноименного романа американского писателя Джозефа Хеллера, обозначающий ситуацию со взаимоисключающими условиями.

9

Привычка пользоваться длинными темными словами; термин произошел от выражения Горация sesquipedalia verba, «слова длиной в полтора фута».

10

Одно из творческих амплуа комика Пола Рубенса, фирменной чертой которого был писклявый манерный голос.

11

Йога в нагретом помещении.

12

По-английски игра слов: Odor? Oh no! — «Запах? О нет!».

13

Спортивный клуб, где совмещают танцы и занятия на велотренажерах.

14

Крупнейшее турне певца в составе группы The Jacksons.

15

Десенсибилизация — психотерапевтический метод снижения чувствительности человека к эмоциональным стимулам.

16

Четверть американского доллара.

17

Перевод Леонида Зуборева.

18

Одни из главных участниц суфражистского движения второй половины XIX века.

19

В 1911 году там погибли 146 женщин, работая в ужасных, небезопасных условиях, из-за чего сильно изменилось трудовое законодательство страны.

20

Район Манхэттена.

21

Англ. Breezy Riders — отсылка к фильму «Беспечный ездок».

22

Уличная игра на мокрой пластиковой дорожке, по которой можно скользить.

23

Специалист, совершающий обрезание.

24

Объединение бизнесменов и профессиональной элиты в рамках международной благотворительной организации Rotary International.

25

Один из самых популярных американских политических сериалов о двух сроках вымышленного президента США от Демократической партии Джозайи Бартлета и внутренней жизни Белого дома под его управлением.

26

Лат. putrefactio — гниение.

27

Лат. cadaver — труп.

28

Англ. douchebag — клизма для спринцевания; во второй половине ХХ века слово получило бранное значение.

29

Старейшая и популярнейшая американская доска электронных объявлений.

30

Крупнейшая американская аптечная сеть.

31

Англ. Strawberry Shortcake — популярная американская героиня мультфильмов и пропитанных ароматизатором книг, начинавших пахнуть при трении.

32

Нем. Spinnbarkeit.

33

Англ. Whiff Test.

34

Американский рэпер и продюсер, записавший в 90-х скандальный хит Baby Got Back о любви к женским ягодицам.

35

Мазок из влагалища, позволяющий определить раковые заболевания шейки матки.

36

Англ. piles.

37

«Горшочек для корточек».

38

Англ. obstetric anal sphincter injuries, OASIS.

39

Джинсовые леггинсы.

40

Марка стелек.

41

Знаменитая американская феминистка.

42

Автор скандального блога о личной жизни знаменитостей.

43

Англ. manspreading, устоявшийся термин для мужской привычки раздвигать ноги в общественном транспорте.

44

Эктомией в медицине называют удаление какого-либо органа: гистерэктомия, вазэктомия, etc.

45

Политическое и экологическое течение, выступающее за «консервацию» дикой природы в первозданном виде и рациональное природопользование.

46

Одна из классических оппозиций сакрального в антропологии, которую разрабатывал, в частности, социолог Эмиль Дюркгейм.

47

39-й президент США, занимавший Белый дом в 1977–1981 годах.

48

Первые строки заглавной песни культового рок-мюзикла 1960-х «Волосы» о богемной жизни политически активных хиппи, «детей Эры Водолея».

49

Военный термин, обозначающий командующего вражеской стороны, захват которого в приоритете.

50

Психотерапевтический термин для обозначения близкого и оказывающего влияние человека.

51

Известный агитационный плакат того времени, изображающий мускулистую девушку с пневмопистолетом для забивания заклепок на фоне американского флага.

52

Широко распространенный анальгетик, снимающий предменструальные симптомы.

53

Англ. psychobabble — лженаучные психологические концепции.

54

Патология внутреннего слоя матки.

55

Жизненной энергии.

56

Cмесь бадминтона, тенниса и настольного тенниса.

57

Отсылка к классической диснеевской короткометражке «Черепаха и Заяц».

58

Одна из самых известных американских кантри-композиций первой половины ХХ века.

59

Помощница при родах, в отличие от акушера, оказывающая в первую очередь психологическую поддержку.

Content

Олтман Мара Тело дрянь. Донесения с фронта (и из тыла)

Олтман, Мара Тело дрянь. Донесения с фронта (и из тыла)

Предисловие к русскому изданию

Пролог

Верхняя часть

1. Бородатая женщина

2. Ну ты и гида

3. Лицом к лицу с правдой

4. Аж стены тряслись

5. Кап-кап-кап

6. Чашечка моя пуста

7. Благодарности

Нижняя часть

8. Пах запах

9. Парадокс зада

10. Затруднено движение на внутреннем шоссе

11. Человек-пятно

12. Дай лапку

13. В отключке

14. Кровавая баня

15. Анекдот с бородавкой

Эпилог

Благодарности

Примечания