Григорий Полянкер

Старый Сантос и его потомки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

У ВОЛШЕБНОГО РОДНИКА

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

Так уж, должно быть, водится испокон веков: когда человек собирается в дальнюю дорогу и уже готов покинуть дом, все присаживаются на минутку, погружаясь в раздумье…

Путь… Дорога…

Ну, а если хотят рассказать какую-нибудь историю? Не следует ли и в этом случае присесть и хорошенько подумать о том, что собираетесь вы поведать людям? Ведь это в некотором роде та же дорога, а возможно, во много крат сложнее и тяжелее!

Если перед обычной дорогой люди сидят молча, то перед нашей дорогой, право, не мешало бы сказать несколько слов.

Нам хочется поведать о старинном еврейском селении, о небольшом местечке, затерявшемся на самой окраине Подолии, местечке, которое некогда было оторвано от всего света и стояло на отшибе, в стороне от шумных дорог и перекрестков.

И рассказать хотелось бы не так о самом местечке, как о его добрых, веселых и славных обитателях, которые не расставались с забавной шуткой, остротой, доброй и иронической улыбкой даже тогда, когда бывало не так уж весело на душе… Здесь пойдет речь о различных людях, а ведь не каждый хочет, чтоб его называли подлинным именем, выставляли перед всем миром напоказ…

Что ж, если на то пошло, то не будем назойливыми: героям книги придумаем новые имена, местечко назовем несколько иначе, не так, как оно называется на самом деле, события и конфликты постараемся несколько изменить, не особенно, однако, отрываясь от исторической правды…

Короче говоря, как принято в романах.

— Что ж, это будет не полная правда? — слышу я голоса…

И тут я вспомнил притчу, которую мне давным-давно поведал дед, страстный любитель притч. Она, эта притча, возможно, ответит на все поставленные вопросы, она, может, объяснит все.

…Много, много лет прошло с тех пор и много воды утекло. По улицам и переулкам, по городам и селам, по странам и державам, голодная, оборванная, пришибленная, брела с поникшей головой Правда-матушка. Никто ее на порог не пускал, куска хлеба не подавал, воды даже жалели вынести…

Только увидят бедную, жалкую Правду — перед ее носом захлопывают двери и ворота, бегут от нее, как от зачумленной, отворачиваются и с презреньем кричат:

— Ступай себе дальше, несчастная! Кому ты нужна такая жалкая да обтрепанная!

Иного выхода не было, и горемычная Правда, поникшая и пристыженная, брела дальше.

И так она, никому не нужная, странствовала в муках и горестях. Но вот встречает ее Притча и ужасается. А Притча, в отличие от Правды, была нарядна и красива, в шикарных одеждах. Шла она важно, горделиво, с высоко поднятой головой — любо-дорого было на нее глядеть!

И вот Притча обращается к Правде:

— Скажи-ка, голубушка, что это с тобой? Что ты бредешь такая несчастная и пришибленная? На тебя ведь смотреть тошно.

И отвечает ей упавшим голосом Правда:

— Плохи мои дела. Я, видно, уж очень стара, бедна, и поэтому все отворачиваются от меня. Плохо, хоть ложись да помирай…

А Притча смерила ее взглядом и рассмеялась:

— Глупая ты, что ты мелешь?! Не потому, что ты уже стара и седа, люди отвернулись от тебя, перестали уважать и любить. Вот взгляни на меня. Ненамного, кажется, я моложе тебя и тоже изрядно поседела, однако, чем старше становлюсь, люди меня все больше и больше любят. А почему? Сейчас попытаюсь тебе объяснить. Доверю тебе одну большую тайну, и ты все поймешь. Люди любят, люди хотят, чтобы каждая вещь, которую ты им преподносишь, радовала глаз и сердце. Когда ты им рассказываешь что-нибудь, надо, чтобы оно не только по содержанию, но и по форме было настоящим, интересным, волнующим и красивым. Ну, гармония полная должна здесь быть. Говорят же: встречают по одежке, а провожают по уму… Кажется, так? Если ты в этом сомневаешься, я тебе сейчас же докажу. Я дам тебе такую же одежду, как у меня, приведешь себя в божеский вид, умоешься, пригладишь спутанные волосы — и увидишь, что люди, запятые мирскими делами, полюбят тебя так же, как и меня, охотно распахнут перед тобой двери и окна, впустят в дом и ничего для тебя не пожалеют…

И послушалась Правда доброго совета, нарядилась в такие же одежды и сделала все, как сказала Притча.

Увидели люди Правду и очень обрадовались ей. Сразу распахнули перед нею двери и ворота, снова полюбили ее!

С тех пор шагают рядом, рука об руку, Притча и Правда. И люди перед ними обеими преклоняются, обеих уважают и ценят, с обеими дружат.

Счастливая пара!

Не знаю кому как, а мне эта притча по душе.

Так не станем же задерживаться и сразу отправимся в путь-дорогу, в дальнее странствие. Мне кажется, вы не пожалеете, совершив с нами это путешествие, выслушав от начала до конца необычную историю старого Ицхака Сантоса и его потомков.

КАК СОТВОРЕН БЫЛ МИР

Люди, обладающие отличной памятью, помнящие, как всевышний сотворил мир, передают во всех подробностях, как все это совершилось. С чего, значит, все началось и чем закончилось…

Рассказывают, к примеру, что до Днестра у старика бога работа спорилась, шла четко и налаженно. Ни на шаг он не отклонился от плана, утвержденного в высших сферах.

С графиком дело также шло неплохо. Все до мелочей здесь было предусмотрено, обдумано, взвешено, короче говоря, все у него ладилось, как в сказке.

Люди просто таяли от удовольствия, глядя на его работу. Безудержно восторгались, видя возникшие зеленые горы и долины, города и села, реки и моря…

Всемогущий, рассказывают, до малейших тонкостей все предвидел и все учел. Всеми силами он старался, дабы будущие поколения на него не роптали, почему, мол, он этого не заметил, а то пропустил, не доработал, испортил. Он хотел заслужить у людей уважение, благодарность, трудился в поте лица день и ночь.

Одним словом — добивался права на бессмертие!

«Черт побери, — подумал он про себя, — если уж разбить сад, так пусть там растут самые лучшие плоды! Если уж соорудить моря и океаны, реки и озера, то чтобы там водились самые лучшие рыбы! Если уж посадить лес, то чтобы поселились в нем красавцы львы, леопарды и прочие звери, а над деревьями летали бы прекраснейшие птицы, поющие богоугодные песни».

Иначе зачем было вкладывать столько труда?

Старик старался работать так, чтобы потом никто не писал на него жалоб или доносов, чтобы разные там контролеры и комиссии не терзали его грешную душу.

В городах и селах он разбил прелестные бульвары, дабы по ним разгуливали молодые мамаши со своими питомцами в тени деревьев и не боялись бы жары. Он расставил много скамеек, где старички могли бы сидя дремать или играть в шахматы, забивать «козла», читать газету или просто посудачить, а то и ронять греховные взгляды на красивых девушек, вихрем проносящихся мимо на своих высоких каблучках и на какое-то время взбудораживающих застывающую кровь…

Короче говоря, всевышний до мелочей все продумал. Одного он только не предвидел (да его это и не беспокоило): что люди сделают впоследствии с его планетой. Его дело было — поставить хороший мир и скромно удалиться, уйти, так сказать, в вечность.

А пока что старик, засучив рукава, трудился в поте лица. Трудился с упоением. И все у него шло как по маслу. Но, приближаясь сюда, к Днестру, то ли работа вдруг ему наскучила, то ли он разочаровался, — все у него из рук валилось. Кто знает, что стало тому причиной, но он начал строить кое-как, без души, без вдохновенья. Одним словом, все пошло насмарку!

Вот в этом-то, говорят, вся причина, что в здешних краях остались такие уголки и закоулки, что, как говорится, ни богу свечка, ни черту кочерга… Неотесанные, дикие, топорные. И не мудрено, что много лет здесь не ступала нога человека, ни одна душа не отваживалась свить тут себе гнездо.

И в самом деле, мир так велик и просторен, кому нужны были эти дикие, заброшенные места? Эти крутые яры, каменистые горы, корявые глыбы, замшелые скалы? Эти глубокие ущелья, овраги, поросшие бурьянами и чертополохом?

Пожалуй, уже в те далекие времена не только всевышний, но и люди знали, что такое пустить пыль в глаза, что такое брак, низшие сорта, или попросту — очковтирательство… В этом-то и заключается причина того, что люди не спешили поселяться в этих краях…

Поди разберись, почему всевышний оставил столько брака! Может быть, стройматериала ему не хватило для завершения работы? Что теперь узнаешь, если с тех пор прошло уже так много лет! А возможно, он нарочно оставил эти никчемные места, чтобы люди увидели разницу между добром и злом, между настоящей работой и браком?..

Здесь, в глуши Подолии, не очень далеко от Днестра, в стороне от красивых городов и сел, остались отдельные участки земли словно живой укор создателю. И тысячу раз прав был тот мудрец, который некогда сказал, что ничто не пропадает под солнцем. Это вечная истина, и эта незавидная земля не пропала, не осталась незаселенной.

Люди жили и размножались. Горя и несчастий хватало всем — это добро всевышний раздавал щедрой рукой, и однажды группа людей, которая долго искала пристанища, забралась в эти дикие глухие места и бросила здесь якорь…

Люди, как известно, умеют творить чудеса, ведь руки у них золотые. Они способны высекать огонь из камня, на земле выращивать богатейшие урожаи, они научились усмирять реки, управлять ветром. И чего только не может сделать человек, когда он расправляет свои могучие крылья.

И вот теперь, когда мы с вами уточнили и узнали доподлинно, как был сотворен мир, мы уже можем идти дальше и взглянуть на этот дикий уголок, который остался в стороне от дорог, ничем не привлекательный и никому не нужный.

* * *

В стороне от широкого тракта затерялся забытый богом и людьми уголок, на который в те далекие времена жалко было смотреть. Не иначе как какие-то невидимые силы сотрясали его, прошумели и унеслись, оставив здесь глубокие крутые овраги, а там — нагромождение каменных глыб, отвесную гору, извилистое, как змея, ущелье, колючие, наползающие друг на друга кустарники, переплетенные корни…

В стороне от обрывистой кручи притулился лес, непроходимый, сумрачный, совсем не похожий на веселые зеленые леса.

Заросли бурьяна окутали высокие и крутые берега обрыва.

Чаще всего здесь царила необычайная тишина. Курганы и горы как бы защищали этот клочок земли от сильных ветров, которые носятся над долиной. А когда обрушивается ураган, то, несмотря на естественные заслоны, он терзает эту бедную землю с бешеной силой и упорством.

Но как здесь ни тихо, все же из глубины оврага доносится несмолкаемое бормотанье потока, который течет там, скрытый от постороннего глаза. А если буря, если ураган, то монотонное его бормотание превращается в дикий рокот и рев.

И лес тоже не похож на обычный. Он, конечно, разросся бы вширь и ввысь, подобно всем лесам в округе, деревья тянулись бы к небу, как и подобает настоящим деревьям, но случилось так, что окружающие рвы и горы, крутые скалы и дикие валуны встали у него на пути, сжали его со всех сторон, словно в плен взяли. А тут еще преградили ему путь глубокий овраг и ущелье. Кроны переплелись, стволы уродливо искривились и стелются над самой землей, жмутся к горам… Просто глядеть жалко!

Но так уж свет создан: урод — и тот наделен какими-нибудь привлекательными чертами. Вплотную к лесу прильнула огромная белая скала. Взглянешь на вершину, шапка падает с головы, такая она высокая, эта вершина. А если издали смотреть на скалу, кажется, что это часть недостроенного или разрушенного дворца…

И так как люди не решались здесь селиться в течение многих лет, в скалах нашли пристанище орлы и другие птицы, любящие высоту, простор и безлюдье.

Однако не только безлюдье и тишина влекут сюда птиц. У подножья белой скалы бьет родник, чистый, как слеза. Словно изумруд, сверкает он под лучами солнца, а ночью в нем отражается луна. Родник этот не похож на другие. Необычайно красив, он как будто волшебный, этот родник.

Летом, в невыносимую жару, из родника бьет ледяная вода, а зимой, когда холод пронизывает вас, вода в роднике теплая и вьется едва уловимый дымок над источником.

Стоит напиться, и вы сразу почувствуете, как отступает от вас усталость, как вливаются свежие силы. А если раненый умоется, то рана быстро заживет. Да кто знает, какие еще свойства таит в себе этот чудесный источник!..

Как в сказке, разносят о нем славу птицы — иначе чем объяснить, что со всей округи каждую весну сюда слетаются новые и новые стаи пернатых? Они припадают к роднику и не могут никак напиться, задерживаясь здесь дольше, чем где бы то ни было, и справляют шумные свадьбы.

И все же этот дикий, отдаленный уголок земли очень долго не заселялся людьми.

Далеко отсюда, на полях и в лесах, на сельских хижинах, крытых прелой соломой, поросших слоем мха, лежали снега, а весною проносились шумные дожди и поили землю живительной влагой, радовали сердца людей. Здесь, в этом заброшенном, мрачном краю, дождь сулил одни только разрушения. Мутные потоки неслись к реке, прихватывая с собой плодородный грунт, начисто смывая его. И если даже и пришли бы сюда в те отдаленные времена люди, они недолго задержались бы на этой каменистой земле, понимая, что вдоволь хлеба она не даст. Был бы хоть лес похож на лес. И то нет. Неумолимые ветры и вьюги, которые проносились здесь, истерзали вконец многострадальные деревья. Ясень и ольха, граб и дубы столпились в кругу, словно народ на ярмарке, искривились и съежились. И не мудрено, что деревья остались такими же хилыми, как эта земля. Упираясь в камни, корни не могли расти вглубь и стелились по пересохшей земле. Одни лишь бурьяны чувствовали себя отлично. И поднимались все выше и выше.

Казалось, что земля эта проклята на вечные времена. Кто мог предвидеть, что когда-нибудь произойдет чудо и кто-то поселится здесь, прибьется к этому берегу?

Но чудо все же свершилось!

ИЦХАК САНТОС

Из поколения в поколение передавали, что первый человек, который ступил на этот богом забытый клочок земли, был Ицхак Сантос.

Было это давным-давно. Свидетелями тому могут служить замшелые, чудом уцелевшие приземистые камни-памятники на древнем кладбище. Правда, время навсегда стерло скупые надписи и эпитафии, но если хорошенько присмотреться к стертым буквам, можно еще прочесть имя первого человека, ступившего на эту землю, имя, высеченное на камне, до блеска отшлифованном годами, ветрами и вьюгами: Ицхак Сантос…

На одном из многочисленных курганов, за кручами и там, где протянулся старый виноградник, посаженный Ицхаком, вы можете еще увидеть несколько серых, покореженных, как жилы на старческих натруженных руках, лоз. И хотя никто уже не скажет в точности, сколько лет этим лозам, считается, что это остатки лоз Сантоса. Он или его сыновья посадили их на этом кургане, и, несмотря на давность, на них еще и по сей день растет чудесный виноград, из которого выжимают изумительные вина…

Ицхак Сантос…

Это был, как передавали из уст в уста, могучий, сильный человек, влюбленный в свою землю, в тяжелый труд. Он и его потомки превратили некогда дикий оазис в прекрасный пышный виноградник. Однако это ему стоило жизни, остались навсегда только его виноградные лозы и добрая память.

Происходил он из старинного рода, берущего свое начало из глубины веков в Испании… В старинных письменах и пожелтевших фолиантах, в пинкусах, которые кое-где еще сохранились, можно прочитать о тяжелой жизни, страданиях и сражениях, в которых участвовали Сантосы. Это были люди сильные и гордые; они не давали себя в обиду, отстаивая честь и справедливость.

Навсегда врезалась в память поколений история одного из предков Сантосов — Эзры, знаменитого виноградаря и винодела из-под Мадрида, чей виноград и вино когда-то славились по всей стране и украшали царские столы. Этого славного винодела очень уважали за честность, мудрость, за трудолюбие. Он был и солдатом, с оружием в руках отважно защищал эту землю от нашествия иноземцев.

Это был работящий человек, который вечно возился с лозами и винами, а досуг отдавал старинным фолиантам. Он всю жизнь искал правду, но так и не нашел, и был разочарован… Хотя по большим праздникам он и ходил молиться в синагогу, хотя приносил божьим служкам то, что им положено было приносить, — но верующим он никогда не был, за что на него смотрели косо отцы общины. Немало натерпелся он и от набожных соседей… В стране он наблюдал много несправедливости, много фальши и всякой мерзости. Угнетены были его братья по вере, и угнетали их главным образом свои же богатеи. Ни разу не заметил он, чтобы всевышний вмешался и заступился за обездоленных. Не карал господь бог и кровожадных правителей, богачей, ростовщиков, которые грабили бедный люд, отбирая последнее. Эзра Сантос был свидетелем того, как богатеи, которые истово молились, легко изменяли своей вере, своему богу и переходили в новую веру, поклонялись чужому богу, когда это им было выгодно…

Во время чудовищной инквизиции, когда на площадях пылали костры, на которых сжигали еретиков, не желавших принять другую веру, Эзра Сантос собрал своих сыновей и сказал им, что уверен в их стойкости и надеется, что никто не дрогнет перед лицом нависшей над ними смертельной опасности. Он поучал своих сыновей, чтобы никто не посмел склонить голову перед палачами, перед угнетателями и прочим сбродом. Пусть каждый сражается до последнего вздоха за свой клочок земли, политый кровью и потом дедов и прадедов.

Сгущались тучи над старым Эзрой Сантосом. Смертельная опасность нависла над ним. И если он будет присужден инквизиторами к смерти на костре и кто-нибудь из его сыновей из страха вздумает унизить себя и народ свой, говорил он, то Эзра Сантос из пепла встанет и покарает труса и изменника…

Но старику ни с кем не пришлось рассчитываться: никто не опозорил его седую голову.

О завещании и упрямстве старого Сантоса узнали инквизиторы, и хотя было строжайшее царское повеление не трогать непревзойденного винодела, имеющего притом большие заслуги перед отчизной — он воевал на суше и на море за Испанию, — все же Эзра стал жертвой кровожадных инквизиторов.

Соседи Сантоса очень уважали старика. Всегда жили дружно, в полном согласии. Он делился с ними последним куском хлеба в неурожайный год, помогал людям, как только мог, уважал их обычаи, повадки, праздники, веру. Эта нерушимая дружба Сантоса с соседями также была не по душе инквизиторам. Сперва они явились к нему с намерением согнать его с земли, отнять виноградник, пытались растоптать, вырубить лозы, отравить его ви́на, насмехались над его обычаями, привычками, верой. Но наткнулись на дружный отпор старика и его сыновей. Эзра Сантос не вытерпел издевательств, схватил дышло и ринулся на противников. Впоследствии они ему жестоко отомстили. Когда сыновей не было дома, душегубы ворвались, заковали старого виноградаря в цепи, выволокли во двор и, окровавленного, в изодранной одежде, гнали по улицам и переулкам деревни, плевали в лицо, всячески над ним издевались и насмехались.

Свистя и улюлюкая, гнали они его по дороге на Мадрид, а по пути присоединилась к ним орда пьяниц. Сантоса приволокли на площадь, где пылал костер. Инквизиторы сообщили старому мастеру, что он может спастись от костра при одном условии: если откажется от своего народа, изменит вере. Но Сантос с отвращением отверг все это. Он не продается и не продаст свою совесть! Лучше смерть!

И старик обрушил страшные проклятья на головы инквизиторов, фальшивых и ничтожных владык, которые допустили в стране столь дикое бесчинство!

На вдохновенном лице седовласого старика отражалось пламя костра. В глазах его не было ни страха, ни сожаления. Палачи медленно вели гордого старика к костру, надеясь, что он опомнится и смирится. В это время на балкон своего дворца вышел монарх со своей свитой посмотреть экзекуцию. Он забыл о заслугах старого солдата и гражданина страны, но, видя, как гордо шагает старик навстречу смерти, обомлел от страха. Старик и головы не повернул в сторону монаршего дворца. Большие сверкающие глаза его искали кого-то в толпе. Он искал своих сыновей — пусть видят, что отец не склонил голову перед кровожадными палачами.

Сильный порыв ветра, налетев на огромную площадь, поднимал тучи пыли, пепла, неистово трепал изодранную одежду Эзры Сантоса, теребил его длинные седые волосы на голове и широкой бороде. Во взоре старика не было ни тени страха. Да он и не ждал ни от кого пощады. Он не преступник и ни под каким видом не станет просить помилования, сострадания!

Старик не смотрел на монарха, который следил за ним с балкона своего дворца в надежде, что Эзра будет умолять помиловать его. Но старик не просил о помиловании.

В старинном фолианте записано также, что монарх в минуту казни изрек: «О, если б у меня в стране была хоть сотня людей, столь преданных мне, как этот старик предан своему народу! Я был бы могущественнейшим и счастливейшим царем на свете!» И в эту минуту пришла в голову монарха мысль, что такого мужественного человека следует пощадить. И он отправил к старику своего посла с высочайшим повелением, чтобы Эзра один лишь раз поклонился монарху, и тогда он его помилует…

Но Эзра Сантос не захотел и говорить об этом. Он не нуждается в милосердии палачей. Он не склонит ни перед кем свои седины. Неожиданно почувствовав в себе прилив необыкновенной силы, Эзра Сантос схватил сопровождавшего его палача одной рукой, а другой — посланца монарха и вместе с ними ринулся в бушевавшее пламя костра.

Так старый винодел Эзра Сантос встретил смерть.

Сотни, тысячи людей, согнанных со всей округи для устрашения, стали свидетелями трагедии и были потрясены увиденным.

В ту же ночь поднялись с насиженных мест сыновья и дочери Эзры Сантоса, взяли с собой детей и стариков, свое добро — все, что смогли прихватить, — и покинули старую родину, которая отныне стала для них злой мачехой, покинули землю, проклиная ее палачей и тиранов на веки вечные.

И начались их мучительные странствия по белу свету в поисках прибежища и куска хлеба. В тщетных поисках крыши над головой бродили они, странствовали из страны в страну, измученные изгнанники. На время находили пристанище, строили себе дома, обрабатывали землю, разводили скот, разбивали сады и виноградники, тяжело, до седьмого пота трудились наравне со своими соседями, пока на них не обрушивались новые беды и несчастья.

Так тянулись годы.

Тут и там вырастали селения. Но часто приходили к власти никчемные людишки, жестокие, тупые, новые законодатели; они вспоминали, что у Сантосов свои обычаи, свои празднества, иная вера, видели, что они носят другую одежду, поют незнакомые песни, разговаривают на чужом языке…

И начинались новые преследования, новые унижения, травля и грабежи. И приходилось бросать насиженные гнезда, тучные поля, огороды, сады и виноградники, мастерские, запрягать коней в подводы и с женами и детьми, стариками и утлым домашним скарбом снова ехать в неведомые края в поисках убежища, работы, справедливости.

Путь их был усеян могилами, окроплен потом и горькими слезами, проклятьями.

Оставшиеся в живых старались не терять надежды, соблюдать бодрость духа. Хотелось верить, что есть еще на земле совесть. Правда. И упорно шли дальше своим тяжким, тернистым путем.

* * *

Более остальных потомков Сантоса повезло, очевидно, Ицхаку.

Со своей семьей и друзьями он забрался в отдаленный край, в глубь Карпат, и осел на берегу бурного потока, среди высоких зеленых гор и ущелий, густо поросших седовласыми елями и смереками… Вокруг было дико, пустынно, и все пришлось начинать сначала.

Некий Курт Вальбе, богатый барон, которому принадлежали все эти земли, горы и леса, возвращаясь как-то с охоты со своей шумной свитой, встретил на крутизне дороги необычных странников. Среди них выделялся высокий, широкоплечий, с черными глазами человек, который устало шагал во главе вереницы подвод, кибиток, на которых сидели голодные, запыленные и измученные женщины, старики, дети.

Курт Вальбе остановил главаря, спросил, что за люди и куда держат путь. Он смилостивился над ними и сказал:

— Чего же лучшего искать, бродячий люд? Найдите себе здесь место и устраивайтесь, если моя земля вам по сердцу. Выкорчевывайте пни, очищайте участок от камней и живите здесь, трудясь на земле. Поборов с вас пока не возьму. Бедные вы, что с вас возьмешь!..

Кивнув на южный склон горы, где только недавно вырубили лес, продолжал полушутя-полусерьезно:

— Вижу, плечи у вас крепкие, руки жилистые, вот и попытайте счастья. Что вырастет на этой земле — все ваше! Встанете на ноги — сочтемся… Два дня в неделю будете отрабатывать на моих полях…

Ицхак Сантос посоветовался со своими спутниками-друзьями. Ехидная улыбка рыжеволосого низкорослого пана ему не понравилась. Перспектива стать рабами у этого напыщенного, знатного барона не прельщала. Но что поделаешь? Близилась осень с ее ливнями и холодом. Идти невесть куда уже не было сил, и Ицхак Сантос дал ответ:

— Что ж, пан, спасибо вам на этом. Осядем здесь, коль на то ваша добрая воля…

И люди выпрягли лошадей, передохнули, а наутро, засучив рукава, взялись за топоры, мотыги и лопаты, стали тесать колоды, строить жилища, убежища для скота. Трудились, выбиваясь из сил. Все пришельцы — стар и млад работали не разгибая спины. Вскоре на расчищенном от пней и кустов клочке земли, на крутизне горы, вблизи потока, появились первые хибарки, землянки, домишки.

Отработав положенные дни у пана, люди возвращались к своим жилищам, впрягались в повседневную работу, корчевали пни и очищали склон горы от камней, чтобы кое-что посеять, а склоны засадить фруктовыми деревьями.

Для всех находилась работа. И для стариков, и для детей. Никто не помышлял ни об отдыхе, ни о покое.

Здесь, вдали от больших и шумных городов и местечек, в глубине Карпатских гор, рождался поселок, приют для обездоленных изгнанников.

Ицхак Сантос не забыл захватить с собой в неведомую дорогу виноградные черенки. Мечтал на новом месте разбить виноградник. Пусть он хоть напомнит ему и его друзьям о сочных виноградниках, недавно покинутых.

И он посадил первые лозы на вспаханном склоне горы.

Только закончил работу, сразу грянули холода. Тогда он со своими друзьями прикрыл тонким слоем земли нежные ростки, привезенные из теплых краев. Может, со временем они здесь приживутся и потом будут давать щедрые урожаи.

Он ухаживал за своими любимыми лозами, как за детьми, и был счастлив, когда весной, открыв виноградник, увидел, что растения отлично перезимовали. «Значит, прижились», — радостно думал Ицхак.

Под лучами солнца лозы стали набираться сил, потянулись вверх. Душа радовалась, когда он глядел на растения, на свои кусты, в которые был так же влюблен, как его предки — потомственные виноградари и виноделы.

Со временем в этом месте поселилось еще несколько семей, появились новые крытые соломой домишки. Они вытянулись вдоль горного потока, на более высоких склонах, чтобы вода их не захлестнула. И вскоре здесь, вдалеке от шумных дорог, от города и местечек, вырос небольшой поселок, который Ицхак Сантос символически назвал Каменкой — чтобы потомки не забывали, с каким трудом досталась эта земля, как была она вырвана у сплошного камня.

Тихими осенними рассветами, отправляясь в горы на охоту в сопровождении своей шумной свиты, Курт Вальбе иногда сворачивал к новому селению, останавливался возле двора Ицхака Сантоса, долго и внимательно смотрел на его хозяйство, огород и дивился, как от мала до велика трудятся на этом клочке земли люди и как они за столь короткое время сумели оживить эти некогда заброшенные места.

— Послушай, Ицхак! — сидя в седле на вороном коне и глядя на плечистого, темного от постоянного загара крестьянина, который вскапывал землю, обратился к нему Курт Вальбе, и в голосе его послышалась ирония. — Послушай, Ицхак! Я гляжу на тебя, на твоих соседей и просто диву даюсь. Мне кто-то говорил, что ваши, — я имею в виду людей вашей веры, — не могут и не умеют обрабатывать землю… Их куда больше тянет к торговле, в города, к книгам… А здесь я вижу совсем другое…

Ицхак Сантос расправил широкие плечи, отер рукавом вспотевший морщинистый лоб, окинул пана своими внимательными черными глазами и, неприязненно усмехнувшись, сказал:

— Ясновельможный пан Вальбе, вы не первый и не последний, кому злые языки рассказывают досужие бредни!.. Вы видите дома, халупы, сараи, сады и огороды? Кто за нас строил, кто все сажал, кто раскорчевывал эту землю? Вы думаете, это все с неба нам свалилось, как небесная манна? А что касается торговли, книг и прочего, так я вам на это отвечу: вы видите горный поток, и камни на берегу, и песок? Так скажите, разве эти песчинки и камни похожи один на другой? Так же различны наши люди! А разве люди вашей нации все одинаковы, господин Вальбе? Одни развлекаются, дурея от роскоши, на отличных конях ездят в горы на охоту, пьют, гуляют, берут от жизни все… А иные работают в поте лица и досыта не наедаются…

Курт Вальбе насупил рыжеватые брови, хотел было отхлестать нагайкой неучтивого и гордого человека, но, охваченный непонятным страхом перед этим сильным, волевым мужиком, только смерил его злобно жестким взглядом. И, тут же пришпорив коня, улыбнувшись сатанинской улыбкой, не сулившей ничего хорошего, Курт ускакал в горы.

А испуганные соседи, стоявшие поблизости Сантоса, обрушились на него:

— Что ты, Ицхак, сдурел? Зачем же так неуважительно разговаривать с паном? Разве не знаешь, что он может нам зло причинить? Мы ведь в его власти!

— Знаю… — ответил Ицхак. — Но я не мог сказать иначе. И пусть он знает, что я его не боюсь!

Курт Вальбе как-то остановился у виноградника Сантоса и, окинув завистливым взглядом кусты, причмокнул:

— А это все ты тоже сам посадил, Ицхак? Лучше бы картошку выращивал, чем виноград, чтоб твои дети и старики не пухли с голоду… — сказал он, ни к кому не обращаясь…

— А это не ваша забота, пан Вальбе, — резко ответил Ицхак. — Пока мои руки мне служат, мои детки голодать не будут!..

Полный непонятной ненависти, Курт Вальбе скрылся за извилистой дорогой, а вслед за ним и вся его кавалькада.

Облокотившись на изгороди, на держаки лопат, стояли поселенцы и уныло смотрели вслед ускакавшим всадникам.

— Ицхак, Ицхак! Разве можно так разговаривать с грабителями? Они могут нам причинить много зла. Пан может нас сжить со света. Для пана не существуют никакие законы. Все мы бесправны и полностью зависим от прихоти этого злодея…

— Ничего, — отозвался Ицхак Сантос и, поплевав на руки, снова взялся за лопату. — Пусть хоть лопнет от злости, пусть захлебнется собственной желчью! Меня учили не гнуть голову, не унижаться и не заискивать ни перед кем. Такой уж я человек. Не прощу никому ни оскорбления, ни грубости. Даже родному отцу. И пусть пан барон запомнит это.

НЕТ ПОКОЯ НА ЗЕМЛЕ

Постепенно разрастался новый поселок. На улице, которая пролегла вдоль потока, шумела детвора, до позднего вечера слышались звонкий смех, крики неугомонных ребят. В хибарках, под балками, висели люльки, и молодые матери укачивали своих первенцев. Тут и там слышалась легкая перебранка соседок, что-то не поделивших меж собой. Старики собирались кучками у колодцев, курили и обсуждали мирские дела, говорили об урожае и о грядущем приходе мессии…

Тихими вечерами молодые хлопцы и застенчивые девчата тайком от родителей собирались на опушке леса. До третьих петухов доносились оттуда звонкий смех, песни. И обеспокоенные матери не спали, поджидая своих дочерей, которые, казалось, забыли дорогу домой.

Ранним утром просыпался поселок. Все спешили к своим клочкам земли: кто выгонял корову на толоку, кто козу, гусей, которыми хозяйки уже успели обзавестись.

На отшлифованных волной прибрежных камнях женщины стирали белье в прозрачной воде, перебрасывались шутками, остротами, хохотали. Кто уходил в лес пополнить дровяной запас, кто возился на огородах. Дорог был каждый весенний день — нельзя забывать о долгой осени и холодной зиме. Пойдут дожди, раскиснет дорога или выпадет глубокий снег, тогда какая уж работа!

Жизнь здесь текла по своему руслу, и казалось, что так будет вечно. Прибились наконец к тихому берегу, где мирная и спокойная уготована им жизнь.

И вдруг неожиданная беда обрушилась на это маленькое государство. Вражеские полчища пошли войной, приближались к его границам и угрожали порабощением народу, смертью.

Ужас охватил всю страну, не миновав маленькое селение. Да, только вылезли кое-как из нищеты, наладилась, вошла в свои берега жизнь — и вот война. Здесь, по этой дороге, пройдут, видно, чужеземные полчища, пройдут с огнем и мечом, все разрушат, разграбят, растопчут. Можно ли в такой грозный час сидеть и ждать своей незавидной участи и участи твоих детей, стариков?

Приближалась осенняя пора. Ицхак Сантос с семьей собрал урожай, выкопал картошку, лук, заготовил дрова на зиму, присыпал землей молодые виноградные лозы. То же самое сделали соседи и родичи. Взяв с собой старшего сына, любимца Эфраима, и соседских парней, он подался в город, явился к местным властям и заявил, что все они по своей доброй воле пришли получать оружие. Вместе со всеми они хотят защищать родину от чужеземного нашествия.

С большим почетом тут встретили Ицхака Сантоса, его сына и всех прибывших. То, что самые молодые подданные страны пришли в этот трудный для государства час и что это были не коренные жители, а новоприбывшие, вызвало у всех глубокое уважение к ним. Им тут же выдали оружие, одели в солдатскую форму, поблагодарили от всей души. И все же нашелся один из старших начальников, который отнесся к этому скептически.

— Сантос! — сказал он. — То, что ты со своими ребятами пришел, доказав свою верность нашему государству, мне по душе. Молодцы! Меня смущает другое: сможете ли вы воевать, без страха идти в бой? Я слыхал, что люди вашей нации — сугубо мирные люди. Вам ближе наука, книги. Ваши воевать не хотят… Не любят…

Ицхак Сантос побагровел, окинув начальника презрительным взглядом, и, с трудом сдерживая возмущение, ответил:

— Герр начальник, мне неизвестно, как вы разбираетесь в военных делах, но в истории вы очень плохо разбираетесь… Наши предки в самом деле любили книги и науку. Это верно. Но когда на них обрушивались враги, они умели постоять за себя, умели с оружием в руках защищать свою честь и отчизну. Они подымались на борьбу, предпочитая смерть порабощению… Они поднялись против Римской империи, сражались до конца против своих угнетателей… Это известно даже детям, которые учатся в школе… А у вас чин высокий, а знаний маловато. — Подумав немного, Ицхак Сантос добавил: — И, кроме того, не мешало бы вам знать: как различны песчинки на берегу рек и морей, так различны и люди на земле! Одни ушли с головой в толстые фолианты, в науку, иные — занимались разными городскими делами, но весь народ — я имею в виду простой народ-труженик — знал свои ремесла, свои мастерские, свои клочки земли. Им хорошо известна цена куску хлеба. И этот народ может и умеет сражаться за свой дом, за свою землю и честь, герр начальник!

Военачальник был смущен и уязвлен этой речью: простой мужик с ним разговаривал, как с равным, еще и поучал его житейской мудрости!

После долгого молчания начальник сказал:

— Сантос, ты говорил о земле, о родине… А ты убежден в том, что это твоя земля, твоя отчизна?

Погрузившись на минутку в глубокое раздумье, ощущая на себе столько пристальных взглядов, Сантос убежденно ответил:

— Конечно! Мы достаточно намучились, пока отвоевали у скал, пока выкорчевали и вспахали свои клочок земли. Видите, вот этими руками я добываю для себя, для своей жены и детей, для немощного отца кусок хлеба; я поступаю точно так, как поступают тысячи твоих сограждан, начальник! Здесь я нашел свой дом и сегодня пришел сюда с намерением воевать до последней капли крови! Ведь опасность надвинулась и на мой дом! Я человек, потомственный слуга земли, и буду верен до последнего вздоха той стране, которая считает меня человеком и где я пользуюсь одинаковыми со всеми правами, где уважают мое человеческое достоинство, где мне дают возможность применить свои силы и способности и где находятся могилы моих родных и близких… Неподалеку от моего клочка земли уже погребены несколько человек. Эти могилы мне дороги, как жизнь. Вот мы все перед вами. И пришли мы просить не дворцы, не богатство, а оружие, чтобы сражаться с жестоким врагом!

У офицера не нашлось ответа этому гордому и мужественному человеку.

В тот же день Ицхак Сантос и все, кто с ним пришел, отправились на фронт.

Долгие месяцы в маленьком поселке ждали вестей от Сантоса и его служивых. Их начали было уже оплакивать, как погибших. Однако настал день, когда Ицхак возвратился домой. Не все, правда, вернулись. Четверо сложили головы в бою, и среди них — сын Сантоса Эфраим. Вместе с радостью пришло в поселок неизмеримое горе. Оплакивали тяжкие утраты. Сам Ицхак был убит горем. Лицо его почернело, лоб изрезали глубокие морщины. Волосы совсем поседели. Он очень страдал, долго не мог прийти в себя. Мучила не только боль утраты, но и невыносимая боль незаживающих, полученных в боях ран.

Курт Вальбе приехал в поселок выразить свое восхищение и благодарность преданным солдатам, которые мужественно защищали страну от чужеземного нашествия. Он восторгался героизмом Ицхака Сантоса и его молодых волонтеров, которые не щадили — жизни, когда над родиной нависла опасность. Вальбе теперь хорошо понял, что к этим людям он обязан относиться с большим уважением.

И в самом деле некоторое время никто не гнал их на поля барона. Никто не требовал от них поборов, налогов. Не мучили, не терзали, как перед войной. И людям казалось, что их навсегда уже оставят в покое, не будут им угрожать, не станут драть три шкуры. Все это несколько утешало, время шло, и селяне постепенно забывали о своих утратах.

Ицхак Сантос осмотрел свое хозяйство. Много труда потребуется теперь, пока опять все придет в божеский вид. За это долгое время, что он был на войне, все пришло в упадок. Одичал виноградник, никем не ухоженный, — кусты заросли бурьянами, и лозы среди них затерялись. Немало лоз пострадало от морозов — их не успели прикрыть на зиму. Надо было все начинать сначала. И виноградарь не пожалел сил. Опять он глубоко вспахал эту каменистую землю и посадил новые черенки.

Возможно, Ицхак не стал бы больше возиться с виноградником — он требовал слишком много труда, а силы заметно иссякали. К тому же Сантос стал замечать, что Курт Вальбе с открытой завистью смотрит на его лозы, и чутье ему подсказывало, что дорого обойдется ему этот виноградник. Однако еще тогда, когда война была в разгаре, стоя у открытой могилы сына, Сантос дал себе зарок, поклялся: если уцелеет и вернется домой, посадит новый виноградник в честь погибшего сына, светлой его памяти.

Три года прошло с тех пор, и на южном склоне горы, среди замшелых скал и валунов, широко раскинулся виноградник, еще более пышный и красивый, чем старый. И первый урожай поразил всех. Отовсюду, из соседних сел и хуторов, местечек и селений, приходили сюда полюбоваться резными листьями и сочными прозрачными гроздьями, восхищаясь упрямством и трудолюбием славного виноградаря. Поражались настойчивости, умению и терпению Ицхака Сантоса.

Однажды в погожий осенний день появился здесь Курт Вальбе. Он долго расхаживал, как хозяин, между кудрявыми виноградными кустами, осматривал тяжеловесные прозрачно-золотистые и сизо-черные грозди, щедро налитые благородным соком, пробовал ароматные ягоды, не в силах сдержать своей зависти. Он не мог представить себе, что на этой каменистой почве может произрастать такой виноград. Не думал, что у этого сурового человека, который ни перед кем не лебезит, не гнет голову даже перед ним, владетельным бароном, такие золотые руки. Он давно предлагал перейти к нему в работники, но Сантос отказался наотрез и накликал этим на свою голову недовольство Вальбе. Он ругал себя, что не применил силу. Задело его за живое и то, что эти люди уже давненько не ходят отрабатывать положенные дни на его полях, что с них не берут поборов. Война уже давно закончилась, и пора перестать церемониться с этим отребьем и их главарем, — так решил барон.

И злость в душе Курта Вальбе снова закипела.

Надо во что бы то ни стало, — думал он, — сбить спесь с этого гордого человека, надо его заставить вспомнить, что здесь хозяин Курт Вальбе, а не он! Пусть не кичится своими военными заслугами перед государством и своими боевыми наградами! Что было, то давно быльем поросло! Он покажет ему, где раки зимуют!.. У него, у Курта Вальбе, неограниченная власть, и покамест он является хозяином этой земли, Сантоса со всеми его чадами и домочадцами, если захочет, сможет изгнать ко всем чертям, а заодно и всю эту братию. Все в его воле, на все его право! И пусть не думает Сантос, что его заслуги перед родиной дают ему право вести себя столь заносчиво! Стоит только захотеть барону, и Сантос костей не соберет!

И тут же, под горячую руку, он велел Ицхаку Сантосу отдать ему половину урожая.

Через несколько дней виноградарь должен привезти виноград ему домой.

Неожиданный приказ барона возмутил Сантоса. Он с удивлением смотрел на маленького, худущего пана с каким-то землистым лицом и холодными глазами, не зная, что ответить.

Но Курт Вальбе не привык долго ждать ответа своих подчиненных. Он едко улыбнулся и повторил:

— Для каждого хлопа дело чести, когда сам Курт Вальбе обращается к нему с повелением!..

Ицхак Сантос молча покачал головой:

— Нет, пан, не будет по-твоему…

Вальбе вскипел, его бегающие глаза налились кровью.

— Тогда твоей ноги здесь не будет, Сантос!

И, вскочив в седло, умчался.

Люди, стоявшие у плетней и наблюдавшие эту картину, пришли в ужас. Все поняли, что Сантосу, да и не только ему, этот отказ дорого обойдется… Однако никто не отважился вмешаться. Сантос был возмущен наглостью пана, и люди знали, что в такую минуту его нельзя тревожить, не говоря уже о том, чтобы давать советы.

Если Курт Вальбе решится причинить зло ему или его односельчанам, — решил Сантос, — он наденет свой солдатский мундир, прикрепит полученный на фронте крест и боевые медали и пойдет в город к высшим властям в поисках защиты.

Живет и здравствует тот генерал, который ему вручил эти боевые награды, живы и те, кто видел своими глазами, с каким упорством и смелостью он, его сын и парни Каменки сражались за эту землю. А значит, у них все права граждан этого государства. Они эту землю окропили своей кровью.

— Ицхак, — предупреждали умудренные опытом соседи-односельчане, — послушайся совета: эта игра для дьявола. С этим идолом опасно спорить… Его власть… И закон всегда будет на его стороне… Запомни это, Ицхак!..

Но у Ицхака Сантоса своя голова. Он упрям и слышать ничего не желает. Ему не жаль отдать половину урожая. Он за свою жизнь потерял куда больше, чем эти несколько пудов винограда. Его возмущает до глубины души наглость пана. Сегодня отдай ему плоды своего тяжкого труда, а завтра он вообще тебя сделает своим рабом. Но нет, он не раб! И не для этого мелкого человечка, возомнившего себя пупом земли, он выращивал виноград! Покажи, что ты его боишься, — он душу из тебя вымотает!

Возмущенный и крайне раздосадованный, Ицхак Сантос созвал односельчан от мала до велика, повел их на плантацию, указал на мощные лозы, увешанные тяжелыми гроздьями ароматного винограда, сверкающего и переливающегося всеми цветами радуги под щедрыми лучами солнца, и сказал:

— Люди добрые, все, что вы перед собой видите, — ваше! Ешьте, берите, сколько кто пожелает!

Сперва люди думали, что Ицхак шутит, что-то непонятное задумал, но, убедившись, что он говорит серьезно, пошли к кустам. Ребята подняли невероятный шум, жадно поедали сочные ягоды, обливая соком рубахи; пожилые люди собирали виноград в кошелки, вкушая душистые ягоды, и глазами, полными благодарности, смотрели на сосредоточенного виноградаря, которого почитали как мудрого отца.

На следующее утро приехал гонец от Курта Вальбе с требованием, чтобы все жители поселка — от мала до велика — отработали положенное время на панском поле.

Несколько дней спустя прибыл еще один верховой: все хозяева обязаны в кратчайший срок уплатить за землю, за лес, за дерево, взятое для строительства жилищ и хлевов, в противном случае — пусть убираются ко всем дьяволам с этой земли…

— Ицхак, а ведь мы тебя предупреждали, чем это все кончится, — укоряли его старожилы поселка, — как видишь, с паном шутки плохи…

— Это коварный и подлый человечек… Это такая скотина, что может и тебе и нам жестоко отомстить.

— Хоть бы на этом кончилось…

Но Ицхак Сантос успокоил их:

— Ничего. Мы не из пугливого десятка. Мы честным трудом зарабатываем свой кусок хлеба и никаких законов не нарушаем.

В свое время вместе со своими сыновьями он вырыл глубокий подвал и поставил там в дубовых бочках вино. Прошло два года, и вино выстоялось, превратившись в райский напиток, радовавший душу людей. Он один знал секрет изготовления этого драгоценного вина. Пронюхав об этом, Курт Вальбе повелел, чтобы Ицхак привез ему бочки вина. Большое празднество намечалось у пана, и он решил попотчевать своих гостей вином, сделанным из виноградных гроздей на его земле.

— Отраву могу ему предложить! — дерзко ответил Ицхак Сантос и, созвав односельчан, повел их в подвал и сказал: — Тащите сюда посуду и берите вино, сколько вашей душеньке угодно! Несите домой и потчуйте ваших гостей. Радуйтесь и наслаждайтесь!

Три дня и три ночи весь поселок пил и гулял под веселые песни.

Только старые люди хмурились, мрачно глядели на разгулявшихся односельчан и покачивали головами:

— Ицхак, мы тебя знаем как хорошего и умного человека. Зачем играешь с огнем? Мы тебе уже не раз говорили: игра эта плохо кончится.

Время тянулось мучительно долго. Тревожно ждали мести, беды. Курт Вальбе не находил себе места от душившей его злобы. Он не помнит, чтобы кто-нибудь из тех, кто поселился на его земле, ему не покорялся, не выполнял бы его приказов и предписаний. И незамедлительно принялся чинить жителям Каменки всякие пакости. Каждый раз он присылал жестоких и неумолимых сборщиков налогов и поборов, и они драли три шкуры с непокорных, отнимали все, что попадалось под руку. Не было на них управы.

Люди умоляли Ицхака Сантоса задобрить Курта Вальбе, пойти к нему на поклон. Но Сантос упрямо сказал, что ни он, ни они не будут рабами, не станут пресмыкаться перед этим ничтожеством. На их стороне справедливость, закон. Вот управится с работой на винограднике — и сейчас же пойдет в город. Там он найдет на барона управу.

Тем временем Курт Вальбе приказал Сантосу и его односельчанам, чтобы они разбили вокруг его дворца точно такой же виноградник, как в Каменке. И чтобы Ицхак открыл садовнику барона секрет изготовления знаменитого вина.

Виноградарь не замедлил ответить, что этого не будет. Секрет выращивания лоз, секрет приготовления знаменитого вина он передаст только сыновьям и внукам, больше никому на свете! Так заведено у Сантосов. Таков зарок. И он передается из рода в род. Так завещали деды и прадеды. И он свято чтит их завет.

Тогда Курт Вальбе приказал уничтожить виноградники в Каменке. Он не позволит, чтобы на его земле сажали виноград и делали вино.

Виноградарь возмутился. Какая бесчеловечность! Нет, так не будет! Он ни за что не уничтожит виноградник, который с таким трудом выращивал. Это приказание пана он никогда не выполнит. Не ради этого он все свое здоровье, всю душу вложил в эти лозы, чтобы своими руками их вырубить. Он не подчинится! Он никогда этого не сделает!

Со страхом ждали, что ответит на это упрямство Курт Вальбе и чем кончится тот страшный конфликт. Можно было каждую минуту ждать какого-нибудь несчастья. Но Ицхака Сантоса это не трогало. Он ждал в этом году счастья, большого счастья, вопреки всяким угрозам пана Вальбе.

СНОВА В ПУТИ

Ицхак Сантос незыблемо верил, что его заслуги перед новой родиной, кровь, пролитая им, его сыном и сыновьями его соседей в те грозные дни, когда смертельная опасность нависла над страной, не будут забыты. Верил, что найдется управа на Курта Вальбе.

Ицхак решил отправиться в столицу к самым главным блюстителям закона и просить помощи, защиты. Пусть предпримут какие-то меры, пусть оградят его от произвола Курта Вальбе.

Однако не только это влекло виноградаря в дальний путь. Была для этого еще одна столь же веская причина. Он выдавал замуж любимую свою Нехамку. Единственная дочь — все его утешение, вся радость! Она славилась удивительной красотой. Ее статная фигура, тонкого овала смуглое лицо и громадные голубые глаза, ее длинные черные косы не давали покоя юношам селения. Со всей округи засылали сватов к Ицхаку Сантосу.

Она сама сделала выбор, и день свадьбы был назначен.

К этому событию готовился весь поселок.

Отец невесты выкатил из подвала две бочки вина, погрузил их на подводу, перевязал крепкой веревкой. Он решил продать на базаре свое великолепное вино и купить свадебные подарки для дочери и ее жениха. Ничего, Нехамка у него заслужила веселую и радостную свадьбу. Нужно приготовить богатое и щедрое угощение, пригласить из соседнего городка известных клезмеров — музыкантов. Давно люди поселка не радовались, так пусть хоть на свадьбе все весело погуляют!

На рассвете Ицхак Сантос быстро собрался и пустился в дальнюю дорогу. Она пролегла через крутые зеленые горы и глубокие ложбины ущелий.

Несколько дней провел он в шумной столице, продал свое вино, закупил свадебную одежду и подарки для жениха и невесты, а затем подался к сильным мира сего, к блюстителям закона в поисках правды и справедливости. По дороге продумал все до мелочей: как он к начальству придет, что скажет, но оказалось, что, прежде всего, туда попасть не так уж просто. Его никто и на порог не пускал. Смотрели на сурового мужика, как на сумасшедшего. Что? Скажите на милость! Приехал жаловаться на Курта Вальбе? На такого почтенного человека? На барона жаловаться? Да что он, рехнулся, что ли? Кто ж ему, Вальбе, может указывать, как себя вести по отношению к своим батракам? Это его личное дело! Никаких жалоб никто принимать не собирается! Сантоса гнали отовсюду, как прокаженного. И в конце концов он понял, что жаловаться на пана — все равно что воду в ступе толочь…

Разочарованный и удрученный, он возвращался домой. Он уразумел, что его заслуги перед родиной уже давно забыты, что солдат здесь немногого стоит и златые горы сулят ему лишь тогда, когда гонят на верную смерть. И еще понял он, что в этом государстве не существует закона, защищающего бедных и обездоленных, нет управы на кровопийц и самодуров. И Сантосу, и людям его веры нечего ждать помощи ни от кого. Правы те умудренные опытом односельчане, которые предупреждали, что Курта Вальбе не одолеть.

Тяжко было на душе. Такого он не ожидал со стороны властей. Но Ицхак Сантос старался теперь об этом не думать. Все мысли его были заняты будущей свадьбой дочери. И он ожесточенно подхлестывал лошадей, которые и без того исправно тащили воз по тяжелой дороге. Он спешил. Времени до свадьбы оставалось в обрез, а дел еще хоть отбавляй!

Он думал и о том, хороши ли одежда и подарки. Понравятся ли они молодым, жене, домашним? Придется позаботиться, чтобы свадьба была веселая, чтобы она запомнилась дочери и всем гостям на всю жизнь. Чтобы все остались довольны. Ничего он не пожалеет для Нехамки. Пусть радуется. И пусть вместе с нею радуются все. Кто знает, что их ждет впереди. Ведь теперь все будет зависеть от прихотей сумасбродного пана, который только то и делает, что придумывает всякие пакости и мстит поселку и ему, Ицхаку Сантосу, в первую очередь.

Погруженный в тревожные думы, старый виноградарь ехал по извилистой дороге, а вокруг бушевала весна. Зазвенели серебряным звоном взбухшие потоки, оглушительно низвергаясь с гор. Почернел в ущельях последний снег. Птичий гомон все больше усиливался. Под лучами солнца быстро оживали Карпаты. Воздух вокруг опьянял острым запахом хвои. Ицхак Сантос радовался земной красе, как ребенок, и был ею опьянен, кажется, сильнее, чем только что выпитым вином. Он выпил, чтобы хоть немного заглушить обиду, нанесенную ему правителями… Восторженно глядел он на божий мир, на эту неповторимую земную красоту и думал, насколько краше выглядел бы этот мир, если бы на земле было меньше ничтожных мелких людишек, отравляющих простому люду жизнь!

Но ничего, — думал он при этом, — у него сильные руки, могучие плечи, и он еще поборется, так просто его не согнут. Он не даст себя и своих односельчан в обиду. Возможно, он уже будет вести себя по отношению к Вальбе несколько осторожнее, сдержаннее, но все равно ни перед ним, ни перед другими не станет кланяться. Он человек и не потерпит подлости и бесправия.

«Как только, — думал Ицхак Сантос, — выдам дочь замуж, сразу возьмусь за виноградник: выкорчую и вспашу еще клочок земли и посажу новые кусты, другой сорт, приготовлю еще несколько бочек и чанов для вина. Теперь придется закатать рукава и построить для молодых дом. Пусть заводят свое хозяйство». Новые заботы у него появились, но это только радует. Труд никогда не страшил его.

В пути доводилось часто останавливаться, подкармливать и давать передышку лошадям. Они ему честно служили, и нужно было следить за тем, чтобы бедняги не выбились из сил. Насыпав им овса и напоив, он пускался в дальнейший путь. Как бы скорее добраться домой! Шутка ли, сколько дней он отсутствовал! А хотелось знать, как в семье готовятся к свадьбе и вообще что нового. Несколько дней, как он в пути, а казалось, что прошла уже целая вечность.

Неспокойно было почему-то на душе. Все ли в порядке дома? Все ли здоровы? Наверно, тревожатся о нем? Давненько не отлучался на такой длительный срок, если не считать войны…

Радовало сегодня то, что он для всех вез гостинцы, хорошие подарки… Единственное, что омрачало его радость, — он не вез людям добрых вестей. Значит, он и его односельчане бесправны и неоткуда ждать ни помощи, ни защиты. Что вздумает сумасбродный пан, то он вправе сделать. А Ицхак вынужден молчать, терпеть все эти унижения и вымогательства? Что ж это за жизнь? Как все это стерпеть? И он твердо решил про себя, что этому не бывать. Он не допустит, чтобы его семью и всех односельчан унижали и оскорбляли. Если правители отказались помочь, значит, правы были те, кто удерживал его. И ведь правильно предупреждали: нечего, мол, заноситься своими заслугами перед государством. Погруженный в тревожные думы, Ицхак Сантос не увидел, как за высокие горы опустилось солнце. Стремительно надвигалась ночь. Ночевать в дороге, решил он, нет смысла. И, подхлестывая лошадей, старался затемно поспеть домой, где, как он уверен, с нетерпением ждут его.

Как ни старался он отогнать от себя тревожные мысли, ему это плохо удавалось. Он ехал быстро, всматриваясь в высокие пихты, в задумчивые седовласые ели, в громадные вековые дубы, черневшие на опушке леса, и думал о дочери. Он представлял, какая красивая она будет, когда нарядится в подвенечное платье. Он выгодно продал свое вино, выручил немалые деньги, он ничего не пожалеет! Свадьба должна быть такая, как заслуживает его красавица дочь!

Но в эти радостные и счастливые мысли диссонансом врывались голос и мерзкие повадки Курта Вальбе. Сантос сразу мрачнел, все планы его отступали куда-то. Что за приказ он прислал тогда? Пьян был или просто одурел? Разве он не понимает, что Сантос этого не выполнит никогда? Что этот сумасброд приказал еще? Не выгонять скот на его луга? Не пасти на опушках леса? А где же пасти скотину? На чердаках? Он задался целью прогнать с этой земли людей? Но почему? Сколько труда они вложили в эту землю! Сколько намучились! Как он этого не понимает!

Нет, тому не бывать! Не хотелось верить, что он сможет так бесчеловечно, так жестоко обойтись с ними. Наверное, решил просто напугать Ицхака Сантоса…

За косогором, где дорога сворачивала вниз, лошади побежали веселее. Было уже недалеко до родного дома. Дорога вела к виноградной плантации; Ицхак соскочил с подводы и, придерживая задок, пошел за ней. Хотелось взглянуть, не пора ли раскрыть лозы на винограднике. Завтра придется этим заняться. Нельзя допустить, чтобы кусты попрели. Он взбежал на пригорок, направляясь к плантации, и вдруг услышал какие-то непонятные крики, плач. Он остановился. Что за крики? Что там случилось? Ицхак Сантос поднялся еще выше и остановился как вкопанный. Сердце тревожно заколотилось. Учуял недоброе. Куда это бегут люди? Он увидел, что толпа людей бежит к краю виноградника, туда, где над плантацией возвышается мощное ореховое дерево, широко раскинувшее свои обнаженные еще ветви. Ицхак Сантос тоже побежал в ту сторону, задыхаясь от быстрого бега, от волнения и тревоги. Увидев старого виноградаря, люди замолкли, расступились, глядя на него испуганными глазами.

Но что это? Кошмарное видение? Галлюцинация? На толстом суку орехового дерева висела Нехамка, и ветер раскачивал ее безжизненное тело, трепал разодранную одежду, длинные, распущенные волосы…

Кто-то влез на дерево и перерезал веревку. Тело девушки бережно приняли селянские руки и опустили на землю.

Ицхак Сантос, ничего не соображая, стоял, не в силах тронуться с места, и, как безумный, глядел на труп дочери, не слыша страшных стенаний и воплей жены, соседок, испуганного плача ребятишек. До его сознания еще не доходило, что это все он видит и слышит, что неподвижное тело дочери лежит у его ног. Он закрыл глаза, чтобы этого не видеть. Ему в эту минуту — хотелось ослепнуть, провалиться сквозь землю. Он опустился на колени и, встретившись глазами с полуоткрытым взглядом дочери, припал головой к ее лицу и громко зарыдал.

— Нехамка, доченька моя, что же ты наделала? Почему ты ушла от нас, почему, родная? Ведь ты нас всех убила… Любовь, отрада, радость моя!.. Как ты могла?

Все плакали навзрыд, и уже нельзя было разобрать ни его слов, ни причитаний матери.

Соседи подходили к несчастному отцу, стараясь увести его от трупа дочери, но не в состоянии были это сделать. Сердце его едва не разорвалось от горечи, от невыносимой боли.

— Люди добрые, прошу вас, скажите мне, почему она так поступила? Почему? Что произошло с моей дочерью? — умолял он окружающих.

Но никто не отважился подойти и открыть ему правду. Кто-то из близких осторожно поднял с земли Ицхака Сантоса, отвел в сторону:

— Не надо убиваться, Ицхак. Ее уже не воскресить, Страшное горе обрушилось на всех нас, — сказал он. — Перед восходом солнца твоя Нехамка отправилась к потоку полоскать белье, вот туда, к той скале, что под лесом. Наши пастушки, которые на опушке пасли коз, слышали, как опа пела задушевную песню, как тихонько смеялась. А в это время проезжал со своей свитой Курт Вальбе… Он увидел твою дочь на берегу, быстро подъехал к ней, схватил, насильно усадил на коня и ускакал в лес. Когда пастушки примчались и об этом рассказали, мы все бросились в погоню, но разве догонишь, разве найдешь их в лесной чащобе? Целый день ходили мы с палками, оглоблями и, клянусь, если бы поймали этого изверга, мы б его убили. Но обошли всю округу и не нашли никого. А давеча мы ее увидели истерзанную, в разорванных одеждах, всю исцарапанную и избитую. Но когда приблизились к ней, чтобы увести домой, она, как безумная, убежала от нас. Видно, не могла сладить с болью, с горечью своей. Страшно было глядеть на нее. Как они над ней надругались, боже милостивый! Никто и не видел в наступившем сумраке, как она покончила с собой… Пока обдумывали, как уговорить ее пойти домой, она повесилась… Такая милая душа!

Такая светлая, чистая девушка! Видно, не могла пережить этот позор…

Ицхак Сантос стоял, опустив голову, слушая эти страшные слова, и слезы текли по его заросшим щекам. Голова разламывалась на части. Первое, о чем он подумал, это была месть. Он не в силах был решить сейчас, как отомстить палачу за смерть дочери. Но он не успокоится, пока тот не заплатит своей подлой кровью за смерть Нехамки. Ничто не остановит Ицхака Сантоса. Жажда мести клокотала в груди. Ицхак был потрясен, разбит. Слезы душили его, не давали дышать. Он снова опустился на колени и долго что-то тихонько говорил, говорил без устали, клянясь в чем-то мертвой дочери..

На следующий день весь поселок провожал в последний путь Нехамку Сантос.

Ицхак стоял у открытой могилы. Слез больше не было. Он уже выплакал свои глаза, как жена, как окружающие родные и близкие. Он еще раз мысленно поклялся, что не успокоится, пока жестоко не отомстит за смерть дочери. Он не садился на семь дней за поминальную молитву, как положено по старому обычаю, не посыпал голову пеплом. Она и так вся поседела за эти два дня. Ицхак Сантос бродил по поселку как одержимый и места себе не мог найти. Ни с кем не разговаривал, ни к кому не обращался, словно на время онемел. Он не ел и не пил, не мог сомкнуть глаз. Ходил по винограднику, кружил и кружил вокруг орехового дерева, долго стоял под ним, склонив голову, часами сидел с поникшей головой у свежей могилы, что-то шептал про себя, словно прощаясь с окружающим миром. Никто не мог помочь ему, облегчить его горе. Черным стало его лицо, обросшее седой щетиной, глаза глядели пустые, погасшие.

Так миновало три дня. На четвертый, когда мрак предгрозья охватил всю округу и густые черные тучи низко опустились над Карпатами, Ицхак Сантос взял с собой обоих сыновей, убитого горем жениха, сунул за пояс топор и приказал седлать коней.

Четверо всадников неслись по извилистой горной дороге к усадьбе, что поодаль от поселка. Было уже поздно, когда они спешились и неслышно подобрались к парку Курта Вальбе. Привязав лошадей к деревьям, переждав, пока погаснет свет в окнах просторного двухэтажного дома, перепрыгнули через каменную изгородь и бесшумно пробрались в хозяйскую спальню. Заткнув спящему Курту Вальбе рот кляпом, они потащили обезумевшего от страха барона в глубь парка. На той же петле, в которой повесилась дочь, Ицхак Сантос повесил его на высоком клене посреди сада.

Увидев, как болтается на веревке мерзкий человечек, Сантос немного успокоился. Почувствовал, как исподволь утихает его боль, слегка притушенная расплатой. Добравшись до панского погреба, выкатил бочку керосину, облил дом, хозяйственные постройки и поджег.

— Пусть горит проклятое гнездо! — сказал Ицхак Сантос. — Чтобы и следа не осталось от этого проклятого Курта Вальбе! Вот возмездие за смерть моей дочери, за все наши горести и страдания!

Когда ветер раздул огонь, Ицхак Сантос кивнул своим спутникам. Вскочив на коней, они помчались домой.

То, что Сантос с сыновьями уехал из дому, не осталось надолго тайной. Суматоха поднялась в поселке, когда жена Ицхака всех подняла на ноги, умоляя отправиться на поиски. Страх охватил людей. Все высыпали, встревоженные, на улицу, прислушиваясь, не доносится ли стук копыт. Никто не мог предугадать, куда помчался Сантос и что задумал.

Свирепствовал северный ветер. Вскоре разразилась гроза и хлынул ливень. Вперемежку со снегом — последние потуги зимы, уступающей место юной весне.

Люди молча столпились у двора Сантоса, стараясь, как могли, успокоить жену, которая была вне себя от страха. Ждали наступления рассвета, чтобы всем скопом отправиться на поиски уехавших.

Но еще задолго до рассвета послышался конский топот. На крутой, нависшей над поселком горе показались четверо всадников. Они быстро спускались вниз.

Все обрадовались, облегченно вздохнули, женщины перестали плакать. Сантос осадил коня у калитки своего двора, спешился и прежде всего подошел к заплаканной, измученной страхом и слезами жене, обнял, стал успокаивать.

Все испуганно глядели на виноградаря, ждали, что он им скажет. Односельчане бросились к нему, испуганно и выжидающе глядя на него.

— Ицхак, где ты был?

— А что там полыхает за горами? Смотрите, смотрите: багровым стал небосклон… И дым валит столбом!

Несколько минут он молча ходил по двору как неприкаянный, затем попросил жену, чтобы достала из сундука его солдатский мундир с крестом и медалями. Быстро переодевшись, он простился с женой, детьми, с соседями.

— Куда ты, Ицхак? И почему в солдатском? — недоумевали односельчане. — Что ты задумал?

— Пойду в город и во всем признаюсь, — не сразу ответил он. — Скажу, что покарал негодяя Вальбе за мою дочь. Я этого подлеца повесил на той же веревке, на которой моя Нехамка повесилась… Пусть теперь судят. Я не боюсь суда!

— Боже мой, Ицхак! — подбежала к нему насмерть перепуганная жена. — Что ты натворил!

— Отомстил… Мог ли я жить спокойно, зная, что осквернитель моей дочери, этот убийца ходит по земле? Каким бы отцом был я своим детям, если б не отомстил за них? Как бы я мог жить, зная, что Вальбе живет и наслаждается жизнью? Я рассчитался с этим паразитом.

— Ицхак, о чем ты только говоришь? Разве те, к кому ты пойдешь, лучше, честнее этого Вальбе? Они ведь одного поля ягоды: когда Вальбе издевался над нами, грабил нас, то ему слова не сказали. Куда ты пойдешь?

Шумели, спорили односельчане, доказывали взбудораженному виноградарю, что он не должен идти в город, что там его попросту убьют. Но Ицхак пытался успокоить окружающих:

— Пойду! Никто не должен страдать из-за меня. Пусть судят одного меня. Я отомстил за свою бедную дочь и готов держать ответ, любой приговор выслушаю…

— Послушай, сосед, — обратился к Ицхаку самый старый человек в поселке, белый как лунь и согнутый в три погибели реб Залман, знаменитый на всю округу кузнец, — а может, лучше тебе исчезнуть? Приедут за тобой, а тебя нет. Что ж они сделают? На нет и суда нет!

— Старый ты человек, Залман, а пустое говоришь… — перебили его. — Если Ицхака не застанут, заберут его семью и надругаются над ней… На всех они обрушат свою ярость… Все пострадаем…

— Даже если осудят Ицхака, все равно никого не пощадят, — подумав немного, добавил старик и поправил на седой голове черную ермолку.

— Нужно что-то другое придумать, люди, — вмешался сосед, — для долгих размышлений времени не осталось. Можем попасть в беду. Над нами нависла страшная опасность, мы себе даже не представляем, какая она страшная…

— Да, это так.

— Никого не пощадят…

Ицхак Сантос вслушивался в эти скупые и взволнованные слова окружающих. Он и сам понимал, что времени для размышлений осталось в обрез. Нужно поскорее решить, что предпринять. Если даже с ним расквитаются блюстители закона, они не пощадят его детей, жену, хозяйство, не пощадят и односельчан, хоть те ни в чем не повинны. Это верно. И пришла ему в голову неожиданная мысль: нужно всем, и не мешкая, покинуть это проклятое место, бросить свои жилища и податься куда угодно, хотя бы и на край света. Здесь справедливости не жди!

Но, однако, тут же испугался этой мысли. Согласятся ли с ним односельчане? Он не решался заикнуться об этом. Как же они оставят свои дома? Свои насиженные места?

Ближайшие соседи уже вошли в дом Сантоса, глядели на него, взволнованного, с горящими глазами, и нетерпеливо ждали, что он скажет, что посоветует. Поймав на себе столько выжидающих взглядов, он почувствовал, что эти люди теперь на все готовы, готовы всему подчиниться. И он сказал:

— Ну, дорогие соседи, может, поступим так, как старшие советуют? Я не подумал, что из-за меня все вы можете пострадать. Да, это так. Но теперь поздно об этом! Не судите меня строго, поймите — я иначе не мог поступить… Есть один выход… Нужно немедленно запрягать коней, погрузить все, что можно, на подводы и арбы, захватить одежду, скотину, птицу — и в путь… Оставим это проклятое место. Мало радости оно нам принесло…

— Ицхак, а жилища, наше хозяйство? А земля?

Он развел руками:

— Что ж, кому жалко это бросать, поступайте как знаете. Никого не неволю… Я думал, что здесь мы найдем работу, счастье и покой, что получим землю, обретем какие-то человеческие права… Но оказалось, что я нашел здесь только горе. Потерял своего старшего сына Эфраима на войне, а вот теперь — дочь. С меня достаточно… Я ухожу…

И, не глядя ни на кого, Ицхак Сантос поспешил во двор снарядить подводу, а жене и сыновьям велел вытаскивать из дому все, что можно, вывести корову и козу, птиц поместить в клетку и — на подводу. Да побыстрее. Время не терпит…

Люди столпились, угрюмо наблюдая, как семья Ицхака собирается в дорогу, и, глядя на это, последовали ее примеру. Все стали запрягать своих лошадей, вытаскивать из домов пожитки и собираться в далекий неведомый путь.

По извилистой дороге, сопровождаемые шумом деревьев, освещенные тусклым сиянием полумесяца, вытянулись подводы, груженные домашним скарбом. За подводами гнали коров и овец. Люди в последний раз с крутой горы взглянули на брошенный свой обжитый уголок, на покинутые усадьбы и плакали.

Тяжелым размеренным солдатским шагом шел рядом с первой подводой Ицхак Сантос. Он то и дело подхлестывал лошадей, подбадривал соседей. Надо было спешить, подальше уйти из этого зеленого лабиринта, свернуть с большой дороги. Необходимо было запутать следы — на тот случай, если начнется преследование. Нужно было поскорее вырваться из этого края, который за последнее время для него и его односельчан стал кромешным адом. Поскорее бы пересечь границу этого маленького государства, а там, возможно, уже удастся прибиться к другому берегу, вздохнуть полной грудью.

Если все односельчане сошлись на том, что он, Ицхак Сантос, не должен идти к враждебно настроенным лицемерным и жестоким блюстителям закона, если все как один бросили свои насиженные гнезда и вместе с ним уходят от опасности, то он должен сделать все, чтобы не попасть с ними в западню. Он теперь должен заботиться не только о себе и о своей семье, но и об этих измученных и обездоленных людях, которые шагают рядом с ним, удрученные неизвестностью.

Все понимали: чем быстрее они уйдут отсюда, тем будет для всех лучше и безопаснее. Конечно, такой пожар не сможет не привлечь к себе внимания. Безусловно, вызовут полицию из города, и первый, на кого падет подозрение, будет он, Ицхак Сантос. Стало быть, выход один-единственный: как можно скорее вырваться из этой страны и пересечь границу. Тогда будут какие-то шансы на спасение. Нужно добраться до Молдовы, там, очевидно, не такие страшные законы, как здесь. Может быть, там и иные обычаи, да и порядки иные, кто его знает…

Но, как бы там ни было, хуже не будет.

В это почему-то все поверили.

И люди, и лошади, выбиваясь из сил, торопились, никому не давали передышки. Да и никто не жаловался на усталость.

Необычный табор с маленькой отарой овец и несколькими коровами свернул наконец с большого шляха и передвигался просто по чистому полю, проселочными дорогами.

До самого утра шли они без отдыха. Малыши и старые люди кое-как умостились среди узлов и вещей на подводах, а все остальные двигались молча, сосредоточенно, думая о постигшей их беде.

Никто из них не заметил, как грозовые облака заволокли небо от края до края, как погасли мерцавшие недавно звезды, как скрылся молодой месяц и подул пронзительный ветер. Прошло еще немного времени, и хлынул дождь, колючий и холодный. Ветер и дождь пронизывали насквозь. Все закутались в первое попавшееся под руку тряпье и с тревогой посматривали на небо — хоть бы рассеялись эти свинцовые тучи, обложившие все небо от края и до края. Казалось, и чистое небо отвернулось от изгнанников. Надвинулось низко над землей, черное и холодное. Ни зги вокруг.

В полдень добрались к дремучему лесу, который чернел вдали от проселочной дороги. За эти долгие часы они преодолели большое расстояние, оставили далеко за собой родной поселок, экономию. Кажется, настала пора передохнуть, напоить и накормить лошадей, дать также подкрепиться голодным детям, подоить коз, коров, самим вздохнуть и обдумать свой дальнейший путь.

Тут и там запылали костры, и озябшие ребята радовались и кричали, собирались вокруг. Женщины напоили всех парным молоком, и это придало немного сил беглецам.

Все делалось быстро, ведь опасность еще не миновала. Жандармы, упаси бог, могли нагнать бегущих, схватить Ицхака Сантоса…

Односельчане глядели на него с удивлением: человек, который, что называется, мухи не обидит, так жестоко, недрогнувшей рукой отплатил Курту Вальбе. И не только за его, Сантоса, беду, он отомстил за горе всех, за все унижения и муки, что Курт Вальбе причинил его друзьям, с которыми он осваивал эту каменистую землю!

И хотя дорого им пришлось заплатить за свершенное Сантосом, но его никто из спутников не осуждал.

* * *

За эту тяжкую и долгую дорогу люди еще больше полюбили своего мужественного вожака. Они полностью положились на него, доверились ему, словно он все знал и мог выручить их из любой беды. Все видели в нем верного защитника, человека, за которым готовы были идти в огонь и воду. А Сантос, чувствуя это, не знал покоя, понимая, какую ответственность взял на себя.

За эти двое суток, в течение которых они исходили немало по неизвестным, болотистым, скользким от грязи дорогам, люди и скот порядком уже выбились из сил. Лошади еле переступали разбитыми ногами, и людям то и дело доводилось подставлять плечо, чтобы вытащить из грязи застрявшие подводы, подталкивать в гору или придерживать их, когда они спускались с круч.

В небольшом селе задумали было заночевать, люди нуждались в отдыхе, не говоря уже о лошадях, но Ицхак узнал, что недавно здесь проезжали гонцы, которые его ищут. Спокойно выслушав эту весть, все безропотно отправились дальше. Столько мучиться в дороге, столько настрадаться и из-за краткого отдыха рисковать? Нет! Надо уходить дальше. И необычный табор снова свернул в сторону, в лесную глушь, чтобы еще больше запутать следы. Уже никто не роптал, все как один помогали лошадям, помогали друг другу.

Незаметно добрались до берега Днестра. Стало немного легче на душе. Как-никак теперь они уже на почтительном расстоянии от своего селения. Река поможет им окончательно замести свои следы.

В эту пору река вышла из берегов, пенилась и бушевала, вбирая в себя мутные потоки, сбегавшие с гор.

Ветер усиливался. Погода явно портилась. Все и так уже промокли до костей, а тут еще ветер, злой, колючий, пронизывает насквозь.

Ицхак стоял у самой воды, всматриваясь в противоположный берег. Он долго думал: не перебраться ли туда — может, там будет спокойнее? Он пошел вдоль берега, всматриваясь в туманную изморось. Но на другом берегу также было пустынно, безлюдно, и поблизости не видно никаких признаков жилья. За Сантосом пошли несколько соседей. Долго шагали, глядя вдаль. Надо было хорошенько оглядеться, посоветоваться, как быть дальше, куда свернуть. Сколько можно с малышами и немощными стариками бродить, как цыгане, идти не зная куда.

А Днестр бушевал. Грохотали мутные, сердитые волны, набрасываясь с яростью на каменистые берега. Река казалась наполненной не водой, а свинцом. Нигде вокруг ни хижины, ни хибарки, куда можно было бы войти, отогреться. Ни огонька, ни дымка вокруг! Как в пустыне!

Дойдя до крутого поворота реки, Ицхак увидел на бушующей ее стремнине большой плот, привязанный толстым канатом к изогнутой вербе. Чуть поодаль колыхались две большие плоскодонки, с длинными веслами и шестами. Видно, кто-то оставил это добро на произвол судьбы, а сам подался дальше.

Сантос подошел к плоту, долго осматривал и решил, что можно было бы погрузить на него подводы и скот, а на лодки — людей и отправиться вниз по течению. Все равно лошади уже выбились из сил и не смогут двигаться дальше. На плоту было бы легче во всех отношениях.

Замысел виноградаря был одобрен, люди стали грузиться на плот и на лодки. На плоту соорудили несколько шалашей, чтобы было где укрыться от ветра и холода. Пока закрепили как следует подводы, незаметно прошел день. Наступили сумерки. Шалаши утеплили одеялами и тряпьем, детвора и старики залезли внутрь. Плот и лодки были уже готовы к отплытию. Люди взялись за весла, за шесты и двинулись вниз по течению.

За ночь отплыли довольно далеко, и это всех радовало. Погони, пожалуй, нечего было опасаться. Их след оборвался на берегу бурного Днестра.

Хотя все промокли насквозь и были голодны, чувствовали себя увереннее.

По широкому непокойному руслу Днестра плыл нагруженный до отказа плот, а по сторонам его — две большие плоскодонки. Куда они плыли, к какому берегу пристанут — никто не ведал.

К НОВОМУ БЕРЕГУ

На веслах сидели крепкие, плечистые парни и молодые мужчины, которых не страшили высокие бурные волны. Сколько раз течение относило плот и плоскодонки в сторону, угрожая разбить об острые камни, но плотогоны и лодочники оказались сильнее воды. Выбиваясь из сил, они плыли без отдыха, без передышки.

За время этого тяжелого пути, когда люди мчались по неведомым дорогам, уходя от опасности, и плыли по разбушевавшейся реке, они еще больше сплотились. Правда, кое-кто из женщин стал роптать, поругивая Ицхака за то, что он их сорвал с насиженных мест и они плывут неведомо куда, ни конца, ни края не видя своим мукам. Где найдут убежище? Куда он собирается их везти? Разве нужно так мучиться и ехать неведомо куда, чтобы найти свою погибель?

Спутники поддержали было женщин, но за Ицхака заступились сыновья и те, которые были вместе с ним на войне.

— Что вы, люди добрые, нападаете на человека? Разве он меньше вас страдает? Разве он желает вам зла? Немного помучаемся, а там уж бог поможет…

Но что-то бог не помогал…

Дорога с каждым часом становилась все тяжелее и опаснее.

Можно было понять состояние матерей, которые были озлоблены. Нелегко им пришлось с малышами, которых нечем было кормить. Невероятно устали, а главное — мучила полнейшая неизвестность. Что ждет их впереди, чем это все кончится? Дождь, как назло, не прекращался. Колючий ветер то и дело обрушивался на шалаши, на кое-как слепленные палатки, где спали дети и старики. Наконец лодки причалили к берегу, и мужчины нарубили дров, перебросили на плот и стали разводить костры; люди немного согрелись, женщины вскипятили молоко для малышей и больных. Рыбаки пустили в ход свои снасти, наловили рыбы; постепенно на плоту становилось веселее. Среди свинцовых облаков чудом пробились солнечные лучи. Все вылезли из своих укрытий, чтобы погреться на солнце, и, несмотря на то что оно недолго их побаловало, путешественники, нагревшись и заморив червячка свежей рыбой, заметно оживились. Самые ярые скептики притихли и перестали донимать жалобами Сантоса.

Много ли нужно человеку, который привык к вечным скитаниям, мукам, унижениям? Немного погреться у очага или под лучами солнца, утолить кое-как голод, увидеть хотя бы в своем воображении желанный берег, где скоро можно будет обосноваться, — и сразу глаза озаряются особым блеском, и вот он уже неузнаваем!

Таков он, простой, добрый человек!

А если еще девчата заведут милую сердцу песню из тех, которые с детства запали в душу, тогда вовсе забываются все невзгоды, вся безысходность своего незавидного положения.

Со стороны могло показаться, что Ицхак Сантос равнодушен ко всему тому, что происходит на плоту. Но на самом деле он терзался от мысли, что, возможно, допустил большую оплошность, подняв весь поселок с насиженных мест. Не лучше ли было отдать себя в руки властей? Его наказали бы, прекратив на этом все его нравственные муки и терзания. И не было бы этой тяжелой дороги, этих скитаний, а самое главное — он не ловил бы на себе сердитые и недоброжелательные взгляды, терзающие ему душу! Но успокаивало сознание, что все же он поступил правильно, спасая людей от тиранов. Не только он, но все односельчане жестоко поплатились бы из-за его поступка, никого не пощадили бы! Пожалуй, лучше, что случилось так, а не иначе. Ведь издавна так повелось: стоит только кому-нибудь из его соплеменников-единоверцев совершить какой-нибудь проступок, как он накликает гнев не только на себя, а на всех, чуть не на весь свой народ. Власти знают, что за униженных и оскорбленных бедных людей, к тому же еще людей иной веры, никто не посмеет заступиться. Наоборот. Натравят на них все черные силы, погромщиков разных мастей, чтобы отвлечь внимание от мерзких дел по отношению ко всем народам. Они отвлекут гнев угнетенных от себя и будут кричать «ловите вора!», а сами со своими гнусными делами останутся в тени. Так издавна велось, так и поныне кое-где осталось. Блюстители закона, сильные мира сего всегда ищут и находят козла отпущения…

Об этом думал Ицхак Сантос, стоя на краю скрипучего плота с большим шестом в руках и направляя по главному руслу свой насквозь промокший Ноев ковчег. Ицхак поглядывал на небо, которое снова заволокло тучами, и понял, что скоро хлынет ливень и хорошо, если этим ограничится…

— Эй-эй, ребята! Покрепче привяжите шалаши и палатки, возы закрепите, буря надвигается! — во всю мочь кричал он, стараясь преодолеть шум и плеск волн.

А там, вдоль Днестра, тянулись холмистые берега, все такие же пустынные, исхлестанные ветром и дождем. Никаких признаков жилья! Вокруг — ни зги, и Сантос никак не мог решить, куда причалить.

Темная ночь повисла над землей, мрак поглотил все вокруг.

Люди забрались в свои шалаши, чтобы прикорнуть на часок-другой. Плакали малыши, и матери безуспешно старались успокоить их, обещая, что скоро уже причалят к желанному берегу. Кто-то из стариков, облокотившись на телегу, пел хриплым голосом псалмы Давида, то и дело обращаясь к всемогущему богу Иегове, моля о скорейшем избавлении от невзгод и страданий.

А плот плыл среди беснующихся волн, свинцовая вода плескалась у промокших и отяжелевших бревен.

Тем временем перетирались канаты, которыми были связаны нетесаные бревна. Если бы кто-нибудь и заметил это, все равно нечем было заменить. Долго плыть и трудно, и опасно, и Ицхак Сантос с нетерпением ждал рассвета, чтобы причалить теперь уже к любому берегу. Только бы пережить эту ночь! Хоть бы перестал хлестать надоедливый колючий дождь, тогда легче будет выбрать место.

О том, что плот может не выдержать, Сантос не хотел и думать. Канаты должны выдержать! Опасность, что их могут настигнуть преследователи, кажется, миновала. Они уже отплыли далеко. Эта земля уже не принадлежит тем правителям, откуда бежал Сантос со своими односельчанами. Здесь должны быть другие законы, и никто не станет судить его за то, что он отомстил подлецу и насильнику…

Но как ни пытался Ицхак Сантос успокоить себя и окружающих, тревога овладевала им все больше и больше. Ветер усиливался, и с повой силой хлынул сплошной ливень. Небо над головой словно смолой налилось. Необходимо было немедленно пристать к берегу, но слева и справа тянулись каменистые громады, и пришлось приложить все силы, чтобы удержать плот, направляя его на середину реки. Все здоровые мужчины стояли с веслами и шестами, слушая команду Сантоса, который набухшим от воды веслом направлял плот по главному руслу.

Никто не спал. Вокруг неистово гудел ветер. Казалось, вот-вот он поднимет вверх этот утлый, скрипучий плот и понесет его куда-то. Казалось, небо совсем опустилось на стремнину и все превратилось в сплошной непроглядный мрак.

И вдруг черное небо на мгновенье озарилось извилистой молнией, разверзлось мрачное месиво, и тут же загрохотал оглушительный гром. Дождь хлынул сильнее, и люди испуганно съежились, высунувшись из своих укрытий. Что это? Что-то слишком рано загремело. Что это за знак? К лучшему или, наоборот, к худшему? Страх охватил людей. Дети снова заплакали, дрожа, прижимались к матерям, с ужасом глядели на мрачное небо. Заревели коровы, заржали лошади, будто предчувствуя беду. Овцы сбились в кучу, петухи в клетках начали ни с того ни с сего кукарекать. А плот, скрипя, плыл и плыл, подпрыгивая на взбухших волнах.

Старики с ужасом глядели на разгневанное небо, которое то и дело раскалывалось под неумолимыми мечами молнии. Грохотал гром, прокатываясь с большим ожесточением над облаками. Кто-то из стариков стал молиться, дабы всевышний не карал их, избавил бы от опасности.

— Кажется, начинается второй потоп! — сказал один старик. — А что себе думает наш Ной? Он еще долго будет гнать в неведомое свой ковчег? Скоро он выпустит голубя, чтобы тот проверил, есть ли уже где-нибудь суша…

Ицхак Сантос ничего не слыхал. Вместе с мужчинами, которые стояли наготове с веслами и шестами, он прикладывал все усилия, чтобы сдержать плот и не допустить удара о скалистый берег. Ему и в самом деле казалось, что начинается второй потоп и он плывет со своими односельчанами на Ноевом ковчеге.

Мужчины и парни заметно помрачнели, выбились из сил. Давно не слышно было их шуток, смеха. Они проклинали невыносимый сплошной мрак, поглотивший все вокруг.

— Куда он пас тащит, наш мучитель? — послышался голос старухи. — Когда уже кончатся наши муки? Грех ты взял на свою душу, Ицхак! Грех!

— Разве не лучше было погибнуть на своем пороге, если уже суждено погибнуть? — поддержала старуху худенькая женщина. — Зачем мы потащились за ним на верную смерть? О горе!

К Сантосу доносились проклятия, но он не подавал виду, что слышит это. Ему нечего людям ответить. Он сам уже еле стоял на ногах, совсем выбился из сил, борясь с бешеным течением и волнами. Думал лишь об одном: надо приложить все усилия, чтобы как-то удержать плот. Надо продержаться на воде хотя бы до рассвета. Беспокоило, что канаты почти стерлись и часть бревен уходит из-под ног. Прошло еще какое-то время, и как ни старался он со своими помощниками удерживать плот, это удавалось все меньше и меньше. Даже у самых выдержанных и стойких иссякли силы, и ветер погнал плот, как ему, ветру, хотелось.

И вскоре произошло то, что неизбежно должно было произойти. Штормовой ветер изо всех сил подхватил никем не управляемый плот, погнал его к прибрежным скалам, повертел им, швырнул о камни раз и еще раз, канаты не выдержали — плот начал рассыпаться.

Крики и рыдания огласили черную ночь. Парни оставили весла, шесты и бросились спасать детей, женщин, стариков. Вытащили их на берег, вытолкнули подводы, погнали по скользким бревнам лошадей, скот. Люди бросались в холодную воду и подхватывали все уплывающее» С плота тащили к берегу то, что можно было спасти.

После того как согнали всех, на берег столкнули возы, вынесли домашний скарб и мешки с хлебом, мужчины бросились в ледяную воду и стали вытаскивать бревна с расползавшегося на глазах плота. Может, придется снова связать его, чтобы плыть дальше, когда присмиреет разбушевавшийся Днестр.

Люди стояли по пояс в воде и выхватывали из реки бревна, доски — все, что всплывало. Погруженные в спасательные работы, Не заметили, как утих ветер, угомонился дождь, утихомирилась гроза.

На востоке прорезалась серая полоска рассвета. Начинался новый день. Что принесет он людям?

А тем временем на каменистом крутом берегу столпились возле своего имущества озябшие, промокшие люди, дрожа от холода. Они испуганно оглядывали этот неуютный, дикий и пустынный берег. С горы по глубокому оврагу, по изрытым дождями канавам устремлялись к реке мутные потоки воды.

Бледная полоска на востоке постепенно расширялась, как бы расталкивая грозовые облака, нависшие над бушующим Днестром. Откуда-то из-за крутого кургана брызнули на промокшую землю первые солнечные лучи, и над рекой поднялась легкая дымка испарений.

Землисто-серое морщинистое лицо Ицхака Сантоса сразу просветлело.

Он оглянулся по сторонам и увидел крутые холмы и курганы, чем-то отдаленно напоминающие родную Каменку, которую довелось несколько дней тому назад оставить. Правда, нигде поблизости не видно было ни стройных елей, ни дубов, ни пихт; каменистые горы вокруг и мрачные ущелья, на дне которых бушуют горные потоки. А курганы и холмы поросли редким кустарником и бурьянами. А там, вдали, чернел лес, зажатый холмами.

Вокруг было пустынно и безлюдно, как будто никогда еще не ступала здесь нога человека.

Солнечные лучи радовали и обогревали наболевшую душу. Ицхак Сантос сбросил с плеч промокшую отяжелевшую куртку, скинул рубаху, выкрутил ее и подставил широкую волосатую грудь солнечным лучам.

Обросшее усталое лицо сразу преобразилось, даже повеселело.

Надев рубашку, он улыбнулся односельчанам:

— Ну, люди добрые, кажется, живем! Чего же вы приуныли? А ну-ка, выше голову! Немного согреемся, просушим одежду и начнем думать, что делать дальше. Главное — все живы-здоровы, а все остальное впереди. Не надо падать духом! Живем, и в этом счастье!..

— Да, живем!.. — горько заметила высокая седая женщина, кутая в тряпье озябшего ребенка, который не переставал плакать. — Всем бы нашим врагам такая жизнь… Боже ты наш милосердный!..

— Шева! — оборвал ее кто-то из стариков. — Нужно благодарить всевышнего, что спаслись от такого кошмара… Нечего бога гневить… Стало быть, такое заслужили… Спасибо ему и на этом. Помолимся за то, что спас наши грешные души!..

Кто-то из парней развел на камнях большой костер, и все заметно повеселели, бросились к огню и стали, приплясывая, греться.

Испуганные коровы, овцы, лошади также оживились, почувствовав, как быстро начинают пригревать солнечные лучи, и стали щипать травку, пробивающуюся то тут, то там.

Женщины развязывали узлы и раскладывали сушить на камнях и на мокрых кустах подушки, перины, одеяла, рядна и одежду.

Все от мала до велика были заняты работой. Долго ли будет сегодня греть солнце или снова хлынет проливной дождь? Правда, после грозы можно было ожидать, что погода переменится к лучшему. Но разве что-нибудь разберешь теперь здесь, в чужой стороне? Кто что может сказать?

Чем больше пригревало солнце, тем веселее становилось на душе. Вокруг слышались смех, визг и крики ребятишек, которых этот привал, как и необычная дорога, очень позабавили. Тут и там уже пылали костры, женщины занялись хозяйством — доили коров, коз, готовили завтрак. Что бы там ни было, а поесть каждому надо даже и в таком положении, в каком все очутились.

Ицхак Сантос снял с камня не высохшую еще рубаху, подержал ее немного над пылающим костром, затем надел на голое тело и неторопливо зашагал по болотистой дороге на гору. Все вокруг для него было необычно, ново. После обильного дождя почва расползалась под ногами, идти было скользко и трудно, но зато легко дышалось. Воздух был чист и прозрачен, напоен терпким ароматом перепрелых трав. Чем выше Ицхак поднимался, тем больше эти места напоминали ему родную Каменку. Жаль, что поблизости, на холмах и кручах, не было стройных елей и могучих пихт, которые он так любил и к которым так привык! Вокруг было пустынно. Одни камни, скалы. Извилистый глубокий яр перерезал плоскогорье. Ицхак повернул в ту сторону, где чернел лес. Приблизившись к нему, он увидел огромную отвесную белую скалу, которая напоминала высокую стену разрушенного старинного дворца. Ему еще не приходилось встречать такой головокружительной высоты скалу. С трудом переставляя ноги по липкой грязи, он приближался к ней. Вдруг поднялся оглушительный птичий грай. Сантос не успел оглянуться, как от скалы оторвалась огромная стая вспугнутых птиц, выбравшихся из своих гнезд, выдолбленных в скале, и стала кружить над головой, будто предупреждая о надвигающейся опасности.

Ицхак Сантос кинул взгляд на птичий базар, и лицо его озарилось радостной улыбкой. Он подошел ближе к каменной громаде и увидел у ее подножья изумрудный родник, напоминавший сказочное озерко, окруженное серебристым песчаным кружевом.

Он остановился у родника как очарованный, всматриваясь в прозрачное зеркало, затем опустился на отшлифованные временем и ветрами мшистые камни и несколько минут вслушивался в журчание родника. Ицхак был потрясен дикой красой этого места, неудержимым гомоном встревоженных птиц, невиданной красотой белой скалы и родника. Вода манила к себе, и, опустившись на колени, он припал к зеркальной глади родника и жадно стал пить холодную, кристально чистую, необычайно вкусную воду. Ему показалось, что сразу как-то посветлело в глазах. Усталость словно рукой сняло, и он почувствовал прилив новых сил. На душе сразу стало легче, тревога, охватившая его недавно, исчезла.

Удивительный родник! Никогда ему не доводилось пить такой чудесной воды. И он снова припал губами к роднику, долго и жадно пил — и не мог досыта насладиться.

А тем временем птицы вокруг бесновались. Кружили и кружили над белой скалой, над источником с дикими криками, словно хотели прогнать пришельца, нарушившего их покой. Они то спускались низко, то взмывали ввысь.

Поднявшись на вершину белой скалы, Ицхак Сантос сложил ладони трубкой и изо всех сил стал звать людей, оставшихся внизу:

— Скорее бегите сюда! Красота-то какая! Живее ко мне!

Услыхав зов, кое-кто бросился к нему. Они скользили, падали, подымались и снова карабкались на скользкую гору. Припадая к роднику, расталкивая друг друга, люди стали жадно пить, восхищаясь изумительной водой. Они оглядывали необычно белую скалу, гнезда, выдолбленные птицами на вершинах, радуясь окружающему раздолью.

— Да, это родник! Чудо — не вода! Сказка!..

— Сроду не пил такой воды…

— Вкуснее вина, что Сантос готовил в Каменке.

— От этой воды можно опьянеть…

— А я вам скажу, что это какой-то волшебный родник, — после долгого молчания сказал Ицхак Сантос. — Сколько ни пьешь, хочется еще…

— Напился — и сразу сбросил десяток лет… — рассмеялся худой, длинный старик и снова приблизился к роднику.

— Вы там не очень, Ошер! — отозвался кто-то из молодых. — Если каждый раз будете молодеть на десяток лет, то скоро впадете, упаси бог, в детство…

Какая-то черноокая девчонка примчалась с ведром и, зачерпнув воды, понесла тем, кто остался на берегу.

— Пусть ослабевшие напьются. Такая вода, пожалуй, может исцелить от любого недуга…

Гомон, смех и возгласы не умолкали, смешиваясь с криками встревоженных птиц, которые взволнованно глядели с высоты на пришельцев, нарушивших вековую тишину этой скалы.

Кто-то из запоздавших, напившись, вытер рукавом мокрые губы:

— Да, люди добрые, вода — роскошь! Все хорошо, но не кажется ли вам, что после такого водопоя не мешает подкрепиться? Аппетит у меня до того разыгрался после этой воды, что проглотил бы целого быка! Одной водой сыт не будешь… А эта скала хлебом пас кормить не сможет…

Сантос смерил взглядом парня, минуту подумал и тихо произнес:

— Кто его знает. Бывает иногда так, что камни, скалы тоже могут кормить людей. Все зависит от того, какие это камни. Там, откуда мы пришли, были точно такие же камни. Ты уже забыл, сынок, что после того, как мы потрудились, те камни стали давать нам хлеб…

Постояв немного, поглядев, как оживились приунывшие было односельчане, Ицхак Сантос, погруженный в глубокое раздумье, направился к берегу. У него было много забот, куда больше, чем у остальных. Нужно было решать, как быть дальше, куда податься. И среди всех забот была еще одна, пожалуй, самая сложная: что делать со старым Пинхасом? Там, дома, отец держался молодцом, трудился на виноградной плантации и на огороде не хуже молодых, не чувствовал себя стариком, а эта жуткая дорога его совсем пришибла. Он простудился, все время кашляет. Как ни кутается, холод пробирает его насквозь, и старик не в силах согреться. Его трясет, как в горячечном бреду. Он заметно изменился. На себя стал не похож. После того как его вытащили на берег, старик лежит на узлах, укрытый с ног до головы. Никто ему не может помочь, да старик никого и не слушает, говорит, что перехитрить болезнь никто не в силах. Сколько, мол, тебе на веку положено, столько и проживешь… А врачевание — это бог знает что. Одно кощунство. Вызываешь только зря гнев божий… Он зовет тебя к себе, стало быть, пора кончать с этой временной жизнью и отправляться в вечную.

Все знали, как мучается старик, и терзались его муками. Ицхак места себе не находил. Вспоминал, как дома, в Каменке, отец ходил гоголем. Ничего ему не стоило взвалить на плечи пятипудовый мешок с зерном и подняться на чердак. Он трудился не покладая рук, а в пути за каких-нибудь несколько дней так подался! Вот он лежит, девяностолетний виноградарь Пинхас Сантос, тяжело дышит, словно для него воздуха не хватает здесь, под этим высоким чистым небом…

Тревога мучила сына. Столько всего навалилось на голову, а тут еще болезнь отца! Старик за все годы не знал, что такое недуг. Его здоровью все поражались.

За последние дни Ицхак мало думал об отце, как, впрочем, и о всей семье. Столько людей поднял с насиженных мест и пустился с ними в неведомый путь, разве он теперь мог думать о своих? Свои всегда простят его, а вот остальные… Он должен заботиться в первую голову о них. Это его священный долг…

Он ускорил шаг, испытывая угрызения совести: как мало внимания уделял он в эти дни больному отцу!

Намокшие, отяжелевшие башмаки, облепленные вязкой грязью, казались свинцовыми. Беспокойные мысли терзали душу. Он не представлял себе, что надо делать, куда дальше двигаться с этим табором. Подождать, пока народ отдохнет, придет немного в себя, просушит мокрую одежду, и податься дальше или осесть в этом безлюдном, диком месте? Страх охватил его, когда он подумал, что все придется начинать сызнова. Сколько тысяч пней он со своими односельчанами выкорчевал там, в Каменке, а сколько камней вырубили, чтобы расчистить немного земли, сколько настрадались они, пока завели хоть какое-то хозяйство, а теперь — начинай сначала! Опять рубить лес, строить жилища для себя, для скота. А сколько времени пройдет, пока расчистишь эту землю?

И позволят ли им здесь осесть?

Голова шла кругом от этих дум.

Но что поделаешь, ведь иного выхода нет. Видно, такова их судьба, не иначе как прогневили всевышнего, если он существует.

Ицхак Сантос приближался к берегу и вдруг увидел, как женщины столпились, плачут, причитают. Что там произошло? Тяжкое предчувствие охватило его. Сильнее забилось сердце. Почему рыдают женщины? Вот и жена его плачет, ломая руки…

Ицках Сантос, задыхаясь, бросился бежать к берегу.

Увидев его, женщины еще сильнее заплакали и расступились, давая ему дорогу. На узлах, сложив натруженные узловатые руки на широкой груди, с застывшими глазами, обращенными к небу, лежал неподвижный Пинхас. Можно было подумать, что старик просто прилег передохнуть после тяжкой дороги. Однако широкое скуластое лицо с седой бородкой клинышком уже заострилось. Легкий ветерок шевелил его седые волосы, солнце сильно грело, но старый виноградарь уже ничего этого не чувствовал…

Ицхак Сантос подбежал к отцу и остановился, словно окаменел. Мозг отказывался воспринимать, что отец не подымется, не встанет со своего ложа, не улыбнется, не пошутит. Ицках перевел затуманенный взор на детей, столпившихся в сторонке и со страхом глядевших на покойника, на стариков, которые стояли в стороне и тихонько шептали поминальную молитву. Он увидел, как рыдает жена, как она сокрушается. «Да, — думал он, — произошло непоправимое, роковое». Ицхак припал лбом к похолодевшему лбу отца и навзрыд заплакал так, как еще никогда не плакал.

— Отец, родной отец, что же ты!.. — с трудом произнес он и смолк. Больше ничего не мог сказать, еще ниже склонил голову к неподвижному телу и, достав монеты, прикрыл ему глаза. — Опоздал… Прости меня, отец! Ушел ты от нас в такой тяжкий день! А мне так нужен был твой совет, твое доброе слово, твоя отцовская мудрость…

Еще что-то шептал Ицхак Сантос, стараясь сдержать слезы, но они ему не повиновались, текли и текли по впалым, заросшим густой седоватой щетиной щекам.

* * *

Внезапная смерть старейшего виноградаря Пинхаса Сантоса, бывалого силача и любимца табора, потрясла всех. Односельчане почувствовали себя осиротевшими. Его кончина выбила всех из колеи.

Как ни старался Ицхак взять себя в руки, ему это не удавалось. Невольно лезли в голову грустные мысли: «Плохое начало, не к добру…»

Ицхак Сантос был убит горем. Он себе даже не представлял, что смерть отца так повлияет на него. Сердце невыносимо ныло. Он себе не мог места найти. Чем он так провинился перед богом и людьми, что одно несчастье за другим обрушивается на пего? Почему ангел смерти преследует его и не улетает? Сколько времени прошло, как он потерял на войне старшего сына, недавно единственную дочь схоронил, а сегодня — отца. Что ему еще суждено, пережить? Что еще ждет его впереди? Неужели только за то, что он отомстил одному негодяю, ему суждено всю жизнь так жестоко расплачиваться? Ведь он поступил так, как положено было поступить отцу, солдату!

Опять нахмурилось небо, и откуда-то набежали свинцовые облака. Со стороны вздувшегося Днестра потянуло холодным ветром. Солнце то пропадало за густыми тучами, то снова проглядывало. Что это? Неужели опять хлынет дождь? Еще люди не просушили одежды, еще не построили даже крыши над головой. Да, собирался дождь. Какое горе! Не сможет сын как следует проститься с отцом, оплакать его по ритуалу. Нужно поскорее предать его земле. Да простит отец родной, что не похоронят его среди родных, знакомых, друзей, а закопают в землю здесь. Здесь обретет он вечный покой, на этом клочке чужой земли. Пусть простит и не гневается отец и за то, что его теперь нельзя похоронить со всеми почестями, какие он заслужил за свою долгую трудовую жизнь!

Когда стал клониться к вечеру этот мучительный день и старики прочли все молитвы, которые старый Пинхас у них заслужил, Ицхак со своими сыновьями и молодыми парнями отправился к кургану, который высился неподалеку от родника, — там они выбрали место и вырыли могилу. Вскоре принесли сюда умершего. Тесной толпой окружили люди свежую могилу, склонив над ней головы, плакали, прощались. И на пустынном кургане прозвучала поминальная молитва. У небольшого холмика Ицхак Сантос поставил гранитную плиту, которую двое парней откололи от скалы, а имя решено было высечь на ней позже.

Удрученные и убитые горем, возвращались переселенцы на берег. Никто себе места не находил. В самом деле, еще не успели прийти в себя после обрушившегося на них несчастья, после тяжелейшей дороги, а уже появилась в этом необжитом, диком краю первая могила, первый холмик, первая плита.

Ицхак Сантос упал как подкошенный на узлы, на которых недавно еще лежал отец. По обычаю нужно было посыпать голову пеплом, снять башмаки, остаться в одних носках и сесть в семидневный траур по отцу и по дочери. Но теперь не время для траурных обрядов. Надо было подумать, как устроить людей на ночлег. Там, у скал, парни начали сооружать шалаши из кустарника, постели из мешков, одеял, и он поспешил туда, чтобы им помочь.

— Зачем так стараетесь, ребята? — спросила старая женщина, глядя, как усердно и добротно строят соседи. — Разве мы тут долго собираемся задерживаться? Нам бы только переночевать. Завтра, наверное, на рассвете двинемся дальше…

— Кто его знает, — после долгого раздумья сказал Ицхак Сантос. — Кто знает, на сколько мы здесь останемся. А может быть, эта земля станет нашим домом? У меня, например, уже есть доля на том кургане…

Все молча взглянули на этого угрюмого человека, который тесал толстое бревно. Люди поражались, глядя на него, не представляя себе, как он еще держится на ногах после стольких переживаний! Сколько горя выпало на его долю!

Молча глядели они, как Ицхак Сантос трудится, и кто-то сказал после длительной паузы:

— Может, ты, Ицхак, собираешься и на этой земле разбить виноградники? Ты, по-моему, привез с собой из Каменки два мешка виноградных черенков.

Ицхак Сантос пожал плечами и тихонько произнес:

— Да… Кто его знает, время пройдет… Поживем — увидим… А пока что можно сказать? Бог у нас великий… Он не забывает своих рабов. Щедрой рукой вознаграждает их муками и горестями за верную службу. Ничего не жалеет для своих избранников!..

— Ицхак, запомни, грех бога гневить! — перебил его кто-то из стариков. — Ты что же, хочешь снова вызвать на всех нас гнев божий? Мало он тебя покарал?..

Сантос удрученно махнул рукой:

— Я уже ничего не хочу… Бог все уже выдал мне сполна!

Всю ночь Ицхак Сантос не спал, сидел на берегу реки, на скале, охватив руками колени, и глядел на бушующие воды, на холодный бледный месяц, который прорывался иногда в сплошном нагромождении свинцово-сизых облаков.

Ранним утром он запряг лошадей, взял с собой двух своих сыновей и отправился в ту сторону, где вдали виднелись хаты. Надо было пойти к людям, посоветоваться с ними, достать хлеба, пищу для земляков. Надо было узнать, можно ли поселиться на холмах под белой скалой.

В селе — оно оказалось большим, — когда услыхали, что к дикому, отдаленному берегу прибились несколько семейств и намереваются там поселиться, на посланцев посмотрели, как на сумасшедших. Как же можно там, среди диких скал и обрывов, жить и что там можно посеять? А если посеешь, то что там вырастет? Одно горе, не больше. Но Ицхак Сантос уже кое-что надумал. Пусть только разрешат ему и его односельчанам поселиться там, построиться, и он уверен — все уладится.

Крестьяне дали хлеба пришельцам, кое-какой еды. Эконом графа сказал, что тот разрешает несчастным поселиться на этом клочке земли, построить жилища, так как все равно никто там не собирается ни строить, ни тем более сеять…

Два дня Ицхак Сантос отсутствовал, советовался с людьми, расспрашивал, узнавал. А на третий день возвратился к своим, которые его с нетерпением ждали. Он был полон веры в свои замыслы.

…На берегу реки, среди крутых холмов, уже выросло несколько шалашей, хибарок, и путники с грехом пополам получили крышу. Горели костры, и женщины варили немудреную пищу. Коровы и козы привольно бродили среди холмов, пощипывая молодую траву. Вокруг горланили ребятишки, шумели, дрались, играли. Женщин одолевали заботы. Глядя на озабоченных людей, на то, как вокруг закипела жизнь, на появившуюся у всех энергию и желание осесть на этой суровой земле, Сантос подумал: в добрый час!

Передав своим мешки с хлебом, картошкой и тем, что удалось достать у добрых людей, рассказав, что им разрешено поселиться здесь, Ицхак осмотрел шалаши и, взяв с собой нескольких соседей, отправился выбирать место, где со временем будет строиться поселок. Такое место быстро подобрали на южном склоне, круто сбегающем к Днестру, вдоль извилистого глубокого яра, на дне которого журчит не умолкая кристально чистый поток, берущий свое начало у белой скалы, возле волшебного родника.

Дня через три все дружно взялись за работу.

Пошли в ход бревна от развалившегося плота. Зазвенели пилы, слышались удары топоров. Все взялись за работу. Нельзя было терять времени. Одни начали выкорчевывать пни, другие — вырубать дикие кусты, дробить камни, отвоевывая каждый клочок земли для посевов и посадок.

С весной начиналась новая жизнь.

* * *

Ицхак Сантос уже подобрал подходящее место для черенков и лоз, прихваченных из дому. Надо было сразу посадить здесь виноградник, без которого он не мыслил себе жизни.

Нашлись скептики, посматривавшие на него с укоризной.

— Зачем ты это делаешь? — говорили они. — Твой виноградник… Много ли радости принес он тебе? Он только вызвал зависть у Курта Вальбе… Так будет и здесь. Послушайся доброго совета, брось эту затею! Добра и радости ни тебе, ни нам это не принесет…

— Ничего, люди добрые, — отвечал Ицхак, — не вечно так будет! Не вечно мы будем скитаться, страдать, расплачиваться за мифические грехи наших далеких предков… Солнце когда-нибудь да начнет светить и для нас. Чем мы хуже других?..

Да, не так-то легко было переубедить Ицхака Сантоса! Испокон веков Сантосы относились к людям упрямым и настойчивым. Если уж они что-либо задумали, то непременно осуществят.

Сантосы никогда не избирали себе легкого пути, никогда не искали беззаботной жизни. Гордые, справедливые, трудолюбивые, они никого не обижали, никого не унижали и всегда могли смотреть людям прямо в глаза. Они никому не кланялись, ни перед кем не унижались, даже перед сильными мира сего…

ТАК НА ЧЕМ ЖЕ ОСТАНОВИЛИСЬ!

Кто мог точно помнить, сколько лет этому поселку, раскинувшемуся вдоль извилистого, крутого яра, который взбегает на гору, к самому лесу и к белой скале? Кто же вам теперь ответит на этот вопрос, если даже самый точный человек в этом поселке — бухгалтер местной артели Симха Кушнир, который уже совсем очумел от своих бухгалтерских дел, но все же находит время, чтобы каждый день записывать в толстой тетради все события и происшествия и вдобавок сочинять втайне от всех стишки к праздникам и памятным датам, — если даже он, Симха Кушнир, такой дотошный всезнайка и уважаемый человек, пожимает плечами и говорит:

— Знаете, что я вам скажу? Чтоб я так не знал о всяких бедах, как я не знаю в точности, сколько лет нашему поселку!..

И не только он, но даже старик Меер Шпигель, который до восьмидесяти шести еще считал свои годы, а затем махнул на них рукой и перестал считать, даже он, этот многолетний сторож винного подвала, не знает возраста поселка. Шпигель, который еще воевал в русско-японскую войну, потеряв в Порт-Артуре ногу и получив за боевые подвиги Георгиевский крест, нынче сидит по целым дням на завалинке своей хатенки, в центре поселка, опираясь на свои костыли. Сидит и провожает каждого прохожего шуткой, прибауткой и допытывается при этом по нескольку раз, как его зовут, да чей он будет, да куда идет… Да… Так это я все к тому, что даже он, Шпигель, отвечает, когда его спрашивают, сколько лет поселку:

— Что? Сколько лет нашему поселку? Ого-го!..

— А все же?

Старик надолго задумывается, напрягает высокий морщинистый лоб, который больше подошел бы профессору, нежели простому сторожу, долго чешет затылок, а затем громко смеется:

— Да, вопрос не из легких! Сколько лет нашему поселку?.. Могу поклясться, что лет восемьдесят с хвостиком, не меньше…

— Побойтесь бога, реб Меер! — урезонивают его соседи. — Вы с луны свалились? Восемьдесят лет! Вы хоть соображаете, что говорите? Вы уже перешагнули, чтоб не сглазить, за восемьдесят шестой, жить бы вам до ста двадцати лет!.. А тут еще жили и трудились ваши деды и прадеды, которых принесло сюда из Деражни и Литина… Те самые деды и прадеды, которые якшались с Устимом Кармалюком и за помощь народному бунтарю были приговорены к каторжным работам в Сибири… Так что же вы басни рассказываете про восемьдесят лет?..

— Может, и так… Может быть, правда на вашей стороне… Вы больше моего помните, стало быть, так… — виновато и смущенно улыбается сторож. — Что ж, пусть будет по-вашему… Могу вам сказать на это только одно: у вас нет столько волос на голове, сколько лет нашей Ружице!

— Так бы и сказали сразу, реб Меер! Там, под крутым курганом на старом винограднике, можно найти лозы, которым добрых сто пятьдесят лет, а может, и того больше… Сантосы их там посадили с незапамятных времен и вырастили. А сколько, по-вашему, лет старому кладбищу, что над крутым яром? Ведь там уцелели камни-надгробия, которым более трехсот лет… Ученые люди приезжали и рассказывали…

— Да, вы правы! — сдается окончательно старый реб Меер. — Но знаете, что я вам посоветую? Обратитесь к Гедалье Сантосу — потомку тех самых Сантосов, о которых вы только что упомянули, — он все знает. Они, Сантосы, пришли сюда первыми и зубами разгрызали эту каменистую землю. Из рода в род переходит молва, что был здесь одним из первых основателей поселка некий Ицхак Сантос. Его камень на старом кладбище можете увидеть на краю яра, там с трудом, правда, но все же можно прочесть его имя… Это он разбил здесь первый виноградник на каменистой почве, вон там… А мы, Шпигели, пришли сюда на много лет позже, когда здесь уже были домашние очаги, когда люди уже трудились на этой земле… Застали здесь тех самых Сантосов, значит… А наши предки — каторжане, те, которые когда-то участвовали в восстании Устима Кармалюка, помогали ему. Что и говорить, наши предки за это дорого поплатились… Изведали вкус царских розог, заработали сибирскую каторгу…

Старый сторож Меер Шпигель задумывается, собираясь с мыслями, и добавляет:

— Я думаю, что все это записано в каких-нибудь ученых книгах. Там вы об этом можете подробно прочесть, если это вам интересно. В каких именно книгах? Этого я уж не знаю. Говорят, старые люди вели такую книгу, пинкус она называлась, — летопись, значит, где все подробно записывалось. Записывали деды, внуки, правнуки. Книга эта переходила из рода в род, и все было ясно в ней, как на свету. Так вот во время турецкой войны, когда захватчики ворвались сюда, они якобы все сожгли, все разрушили, погибла в огне и эта славная книга — пинкус. Вот и поди узнай, что тут было. Все сгорело во время страшного пожара вместе с торами — священными книгами, вместе со старой синагогой… А строили все это те самые Сантосы, что из Испании бежали от инквизиции…

Да, много раз через эти края проходили иноземные полчища и все сравнивали с землей. И кому тогда в голову могло прийти спасать книги, когда себя не все могли спасти? Вот и поди скажи точно, сколько лет нашему поселку, которому тот самый Ицхак Сантос дал название Ружица, в память карпатского села, где погиб его старший сын…

Кто-то рассказал, что много лет назад, в уезде, просматривая старые церковные книги и документы, он натолкнулся на древнюю книгу. Уже давно стерлись на ней буквы, и сама она вся почти истлела, но с большим трудом удалось кое-что прочитать об истории этого заброшенного села на Подолии. В одном месте было написано, что однажды, ранней весной, Днестр разбушевался и вышел из берегов, а по реке плыл большой плот, на нем были женщины, мужчины, дети, старики с домашним скарбом и скотиной. Разыгравшийся шторм сломал плот, он рассыпался, и ветром его прибило к берегу; людей и скотину удалось с божьей помощью спасти. Эти скитальцы оказались людьми иудейского вероисповедания.

Позже и эта церковная книга девалась бог весть куда. То ли во время большого пожара погибла, то ли во время нашествия чужеземцев была растоптана солдатскими сапожищами.

Симха Кушнир все же испытывал какую-то неловкость, что не мог рассказать точно всю историю Ружицы, а только некоторые события.

— Не только Сантосы, но и наш род, Кушниры, тоже имеет свою историю… — не без гордости говорит бухгалтер. — Она берет свое начало с тех пор, когда мои предки помогали знаменитому украинскому бунтарю Устиму Кармалюку, ковали ему сабли, шили обмундировку, да и многие наши ходили в лес с повстанцами…

Он важно поправляет съехавшую на затылок помятую кепку, которая никогда не сидит как следует на голове, снимает очки, вытирает их платком, потом вытирает близорукие, всегда прищуренные глаза, уставшие от работы и чтения, и неторопливо начинает свое повествование об Устиме Кармалюке и его дружбе с евреями-ремесленниками из Деражни, Литина, Староконстантинова и других местечек Подольской губернии.

По словам Симхи Кушнира получается, что его однофамильцы, вернее, родичи давным-давно уже попали в историю! И родом они из того же местечка Деражни. К тому же надо помнить, что его предки ничего общего с бухгалтерскими книгами не имели. Все они были в Деражне знаменитыми кузнецами, могли подковать лошадей, починить бричку, панские и крестьянские возы, ремонтировали бороны и плуги, косы, лопаты… Со всей округи приезжали крестьяне к Кушнирам; не было ничего такого, чего бы они не могли починить. Жили тогда в Деражне и окружающих местечках, нужно сказать, отличные мастеровые — ремесленники, люди с золотыми руками: сапожники, портные, шорники, столяры, плотники, цирюльники, часовых дел мастера, кожушники…

Чтобы вас долго не мучить перечислением того, что умели чинить Кушниры, он попытается сделать это покороче. Хотя это только так говорится — короче! Рассказ на эту тему — его конек. Все это он знает не из книг, а по тем сведениям, которые получил от деда-прадеда. А память у нашего Симхи Кушнира отменная. Что и говорить. Здесь он не ошибется, так как это не столь уж давняя история.

— Да… На полях Украины, вернее, на Подолии, в окрестных лесах, в те незапамятные времена — лет полтораста тому назад, а может, чуточку меньше — славился Устим Кармалюк со своими повстанцами. Житья не было проклятым помещикам и панам. Бунтарь народный не жалел сил, всей своей жизни для обездоленных братьев — крестьян, которые маялись от непосильного труда и голода в панских экономиях. Кармалюк досаждал помещикам, панам, подпанкам, отбирал у них добро и отдавал крестьянам. Правда, он расплачивался за это дорогой ценой. Не раз хватали его царские сатрапы и, закованного в кандалы, отправляли на каторжные работы в Сибирь. Но он бежал, и снова возвращался в родные края, и снова собирал повстанцев… И все продолжалось. Дважды он был приговорен к смертной казни, но бежал, спасаясь от расправы. Это был подлинный герой, отважный и смелый человек.

В местечках Подолии люди хорошо знали Кармалюка, который, не щадя своей жизни, горой стоял за народ. Не раз приходилось ему спасаться от погони. И люди помогали ему, как могли. Был он родом из местных подолян. Как только он появлялся в этой местности, за ним тянулся народ. И вот пришел Кармалюк как-то к деражнянским, летичевским беднякам-ремесленникам и попросил изготовить для него сабли, кинжалы, ножи и прочее оружие… Ночами, тайком от недобрых глаз, ковали они оружие для повстанцев. Сапожники шили для них сапоги, портные — кожухи, швеи — одежду, шорники — мастерили седла, сбрую для лошадей. Но этим дело не кончилось. Немало еврейских парней вступили в отряды Кармалюка и ушли с ним в лес. Сам царь соизволил заинтересоваться поимкой бунтаря. Долго царские сатрапы не могли поймать Кармалюка. Долго преследовали его и его отряды. Вся округа, да что округа — вся Украина клокотала!

Когда Устима Кармалюка убили, царские сатрапы спохватились: а кто же ему, бунтарю, помогал, откуда добыл он оружие? И взялись они за деражнянских ремесленников, многих посадили за решетку и учинили над ними суд. А было их сотни и сотни. Царь следил за процессом. Мастеровой люд Деражни был осужден вместе с пойманными повстанцами Кармалюка. Многих пороли на площадях, многих отправили на каторжные работы… Среди осужденных оказалось несколько родичей Кушнира, поэтому бухгалтеру эта история особенно близка, и все, что удалось узнать о них, он записывает в свою книгу, в которой много интересных подробностей. Пусть знают потомки, как тяжко жилось людям на свете в те далекие царские времена, пусть знают, что простые люди — труженики всех национальностей — всегда горе мыкали и боролись сообща против угнетателей.

— Но я такой человек, который не верит на слово. Слово что воробей: полетит — не поймаешь… — говорит Симха Кушнир. — Все должно быть документально верно, подписью и печатью скреплено, как в банке. Тогда это имеет вес. А как же иначе! И если я вам скажу, что Александр Македонский — мой родной дядя по матери или по бабушке, так вы должны мне верить на слово? А вот если это записано в истории, подтверждено документацией, как в бухгалтерии, тогда уже иное дело. Точность и документальность — прежде всего! Как-то ездил я по делам в областной центр и выдался свободный денек. Я пошел в главный архив и стал рыться в старых документах. И что вы думаете? Среди множества бумаг я нашел подлинные документы, где черным по белому записаны имена тех подольских — деражнянских, литинских и прочих ремесленников-евреев, которые оказывали помощь Кармалюку, как говорится, подставляли плечо, чтобы помочь сбросить тяжелый груз царского строя… Так вот, если у вас найдется желание и несколько свободных минут, вы все это сможете прочесть у меня, — говорит Симха Кушнир, показывая свою записную книжку, куда переписал подлинные документы из архива. — Вот такими точно словами там написано, и я тут не изменил ни одной буквы. Читайте и запоминайте!

«1827 г. Июня 17. Из показания Устима Кармалюка о себе в Летичевском нижнем земском суде.

1827 года июня 17 дня, в присутствии Летичевского нижнего земского суда, представленные от помещика с. Кальной-Деражни Янчевского нижепоясненные преступники спрашиваны и показали: 1-й) Василий Михайлов Гавриленко (он же Кармалюк), сколько лет от роду настояще не знает, а только что родился в завальную зиму австрийского владения в гор. Замостье, из мещан, от отца Михайлы, а матери за умертвением в сущем малолетствии не помнит… Ходил по разным местам, о чем значится в данном им показании комиссии, производившей в Литинском повете, по сомнению ограбления в селении Овсянниках человека, но он такового не делал. И по решению военного суда безвинно наказан кнутом в гор. Каменец-Подольском стомя ударами, чему проходит пятый год, затем отослан в каторжные работы. В пересылке он находился целый год, по доставлении в гор. Тобольск с распоряжения местного начальства отправлен в уездный гор. Яруту на винокуренный завод, состоящий в заведении какого-то офицера Александра Иванова Дуранова. Находился он три месяца, после бежал с другими же человеками подобными, но вскоре засим пойман и отдан в другой завод медный, смотрителя оного не знает, ибо только находился одну неделю.

После вновь бежал, проходил чрез разные места, питался выпрошенным хлебом, проходил один год со времени побега, а как достался в гор. Киев, тут купил пару лошадей в базаре у неизвестного человека за собственные деньги…

Ездил по разным местам по найму с людьми, каких мог везде встретить по пути, бывал в Бердичеве по нескольку раз, однако пристанища твердого не имел ни у кого, ибо останавливался на базаре. Итак, со времени прибытия его в здешнюю сторону миновало два года. Проживал попеременно Литинского повета в Луке-Новоконстантиновской у еврея Юдки и здешнего в селении Волковинцах у еврея Мордки… У сих евреев жил он скрытно… Днем сидел в льоху, а ночью отлучался… Под деревнею Новым Майданом в лесу встретился с выкрестом Добровольским и крестьянином тамошним Ильком. По дороге проходили они лесами и во время чинимой облавы скрылись в жите около Старого Майдана… А ружье, имеющееся при нем, носил единственно для охоты… Сие показание делает со священнического увещания по самой справедливости, и на том подписался за него неграмотного по даче пера канцелярист

Иван Антосевич».

Симха Кушнир переворачивает страницу и говорит:

— Это документ номер один. А теперь, прошу вас, читайте дальше…

«1827 г. Июня 23. Из журнала Летичевского нижнего земского суда. Об укрывательстве Кармалюка у евреев Мордки и Юдки и отказе Кармалюка выдать людей, у которых он прятался.

…5-е. Преступник Кармалюк показывает, яко он пребывал попеременно у волковинецкого еврея Мордки и Луки-Новоконстантиновской Юдки, однако ни места жительства, ни примет первого не показывает, — видно, в закрытие, — то как под таковым прозванием Мордко имеется в Волковинцах несколько, для того секретно с нарочным послать предписание местному наместнику, сколько евреев находится по имени Мордко, выслать в сей суд за надлежащим присмотром для указания тому, Кармалюку, у которого имел пребывание…»

— Теперь наберитесь терпения и читайте еще один документ.

«Из Летичевского нижнего земского суда.

В повет публикация.

Предписывается экономиям и сотским учинить по ведомствам своим строгое разыскание, и буде за оным окажется снитковецкий еврей Меер Дувидович Фонфач, нужный по делу преступника Кармалюка, тотчас взяв под строгий караул, доставить в сей суд.

Примет он, Фонфач, таковых: росту 2-х аршин 4, 5 вершков, волосы на голове темно-русые, на бороде немного Черные, пос продолговат, лица сухощавого, лет 38. Говорит в пос, сверх того, оный Фонфач имеет плакатный паспорт, выданный из здешнего магистрата 28 октября 1826 года, под № 451-й.

Июля 2 дня 1827 года.

Земский исправник Войцицкий.

Секретарь».

«1827 г. Августа 6.

Из Староконстантиновского нижнего земского суда в Литинский таковой же.

Летичевский нижний земский суд секретным отношением, полученным 6-го августа с № 6349-м, требует, отыскав в цимбаловецкой трактовой корчме арендаря-еврея по имени и прозванию неизвестного (это был Юдко, у которого перепрятался Кармалюк), доставить по заклепанию в ножные и ручные кандалы в оный суд заведенным порядком, соблюдая при том правило, дабы он в пути не имел ни с кем никакого сношения, как же по забратому сведению оказалось, что цимбаловецкая корчма состоит в Литинском повете, то сей оный нижний земский суд сообщает с тем, дабы благоволил, буди точно состоит в Литинском повете оная корчма, таковое требование Летичевского нижнего земского суда исполнить с самой точностью, а буди в Литинском повете не состоит сказанная корчма, то не оставил бы оный суд о исполнении сего, с кем следует отнестись и о последующем в сей суд уведомить. О чей Летичевскому нижнему земскому суду от сего суда дано знать.

Земский исправник (подпись неразборчива).

Канцелярист Филиппович».

«1827 года августа 6 дня, призванные в присутствии члена Летичевского нижнего земского суда жители и крестьяне с. Нетечинец Новых спрашиваемы были о поведении выкреста Василия Добровольского и за присягою показали:

1-й, Михайло Макогон, от роду имеет 70 лет; 2-й, Степан Замрий, — 68; 3-й, Федько Богань, — 65; 4-й, Иван Моргун, — 66; 5-й, Микита Шкапонд, — 50; 6-й, Иван Васильев… — все по ревизии записаны в селении Новых Нетечинцах, под судом не бывали — сознали, что они Добровольского знают с такой стороны: будет тому назад лет до четырех, выкрестясь он в м. Зинькове, пришел в Новые Нетечинцы и тут, женившись на дочери шляхтича Чернелевского, жил в особо нанятой хате. Но чем он, Добровольский, занимался, им, показателям, неизвестно. Будет же тому лет назад до двух, взят за какое-то преступление… в летичевскую тюрьму и тамо находился до последования всемилостивейшего манифеста, которым прощен и выпущен на волю. О поведении Добровольского они, показатели, не могут ничего в пользу его сказать, ибо ежели бы он был честного поведения, то не сидел бы в тюрьме уже вторично. Более ничего не знают, и что все сие справедливо показали за них, как неграмотных, по рукоданному прошению руку приложил Войцех Захворский.

Допрашивал заседатель Хмелевский».

«В Летичевский нижний земский суд.

Заседателя Хмелевского. Рапорт.

Противу указу сего суда за № 6278-м, произведя на законном основании исследования во всех статьях показания соучастника преступника Кармалюка Василия Добровольского, при сем в нижний суд препровождаю, докладывая, что Роман Ильков, сын бондаря, музыка, отправлен мною уже в сей суд за надлежащим караулом. О Василии же Кривеньком учинено мною секретным образом распоряжение о поимке и доставлении в нижний суд, не менее того обысканы мною все места, где только Кармалюк со своими соучастниками мог иметь укрывательство, но тамо не найдено ничего.

Заседатель Хмелевский».

«1827 г. Августа 23.

Рапорт. Согласно указу оного суда от 13 августа № 8584-м, учинено оное в селениях Тирасполе, Березовке и Карповцах по делу важного преступника Кармалюка разыскание, при сем в оный суд честь имею представить с донесением, что еврей Габриель Беркович, шинкарь березовской трактовой корчмы, мною обыскан и отправлен за караулом в Летичевский нижний суд 21 августа при отношении за № 402-м, что по поводу неизвестной отлучки братьев Габриеля — Шмиля и Шмерки Берковичей, находящихся в березовских трактовых корчмах, о высылке их в оный суд за строгим караулом (ежели появятся)… причем почтенно докладываю, что при обыскании корчем, где Берковичи жительствуют, ничего сумнительного не оказалось, а также именно, кроме нижнего одеяния и экономических корчемных посуд, никакого не имеется, и о забратии выправки о записке по ревизии по м. Бердичеву и о доставлении таковой прямо от себя в Летичевский нижний суд отнесся в Житомирское уездное казначейство сего числа № 410-м.

Заседатель Боржевский».

«Открытый лист

Препровождающего при сем за караулом еврея Арона Шмулевича Клебанского в первой арестантской станции по тракту, лежащему в гор. Литии, приняв и нарядив к нему благонадежное число провожатых, отправить и далее таким образом, сдавая с рук на руки за расписками, смотря при том, чтобы он с пути или с ночлегов побегу учинить не мог. По приводе же в гор. Литин отдать его в тамошний поветовый суд, в который о нем и сообщение по почте послано. Дан сей из Барской градской полиции за подписом и печатью.

Генваря 10 дня, 1828.

В должности полицмейстера Завалъницкий.

Столоначальник».

«Господину литинскому земскому исправнику.

Заседателя Беньковского. Донесение.

Требуемый ордером исправлявшего должность земского исправника заседателя Боржевского от 24-го июня сего года с № 369-м в копии повальный обыск о еврее, жительствующем на зафиопольской трактовой корчме, Иосе Иосифовиче Бравермане (он же и Литвак), причастном к делу о немаловажном преступнике Кармалюке, при сем вашему благородию представить честь имею.

Заседатель штабс-капитан Беньковский».

«Из Летичевской градской полиции в Литинский нижний земский суд.

Вследствие сообщения оного суда от 10 истекшего июня № 5628-м учиненный сею полицею повальный обыск, равно и выправка о записке по ревизии, о летичевском мещанине еврее Хаиме Калмане Волошине, прикосновенном к делу преступника Кармалюка, причем в оный суд посылается с уведомлением, что о забратии выправки по делам, не был ли оный Волошин под судом, полиция сообщила в здешний поветовый суд и городской магистрат с тем, чтобы о последующем уведомил оный суд вскорости.

Исправляющий должность городничего гвардии штабс-капитан.

За городничего квартальный».

«Из Могилевского в Литинский нижний земский суд.

Всходство отношения винницкого земского исправника от 14-го минувшего мая, за № 635 полученного, учиненный членом сего суда в м. Прилуки о поведении еврея Аврума Дувидовича Сокольницкого, подозреваемого по делу преступника Кармалюка, повальный обыск с выправкою о записке его по ревизии при сем в оный нижний суд препровождается.

1831 года августа 27 дня.

Заседатель Гоберт.

Секретарь».

«1831 г. Октября 23.

На очных ставках преступник Кармалюк с Ароном Виняром на вопрос, тот ли есть сам Арон, у которого в доме 1826 года он с товарищами своими в м. Новоконстантинове имел укрывательство, показал, что по давности времени представленного в глаза помянутого еврея Арона узнать не может и полагает, что не он, ибо тот, у которого он в доме находился, черный, лицом чист, а сей, коего он видит, темно-русый и рябоват. Причем и Арон Виняр тут же изъяснил, что он сего человека в первый раз ныне в глаза видит, оного никогда не знал и в доме своем, как Кармалюк, так и товарищи его, дабы когда-либо заезжали — не видал…

…На очных ставках тывровский еврей Аврум Эль Ицкович и Абрашко Дувидович Сокольницкий, даваемых с преступником Кармалюком, изъяснил: 1-й) Кармалюк, что сих евреев никогда не видел и не знает, в сотоварищество с ними не бывал, причем означенные евреи то же самое утвердили с особым изъяснением, что они Кармалюка, дезертира Копчука и священнического сына Мончинского не знают, никогда с ними сношения не имели, нигде никаким воровством не занимались, что тесть его Бень Мордко также никогда с ними сношения не имел.

…Села Чешек крестьяне 10 человек за присягою показали, что тамошнего жителя шляхтича Павла Заржицкого знают и никогда в худых поступках ими не замечен, имения никакого собственного не имеет, шинкарка трактовой корчмы еврейка Рухля, жительствующая при ней жена Янкеля-сапожника и сам Янкель Иоселевич почти завсегда ходят по смежным селениям для заработков по промыслу своему.

Все три последние лица бедного состояния, так что едва себя с семейством пропитать могут, однак никогда в худых поступках не замечены…

Содержавшийся в литинской градской тюрьме важный преступник Устим Кармалюк с 14 на 15 число истекшего апреля бежал; приметы оного: росту большого, сложения плотного, волосы светло-русые, лицо кругловатое, глаза серые, во рту в низшей щеке передний зуб выбит, говорит русским, польским и еврейским языками, голова перебрита, одет в армяк серого простого сукна, шапка с козырьком тонкого черного сукна, лет 47.

Получив о сем от подольского господина гражданского губернатора уведомление, я предписываю градским и земским полициям учинить строгое разыскание к отысканию упомянутого преступника и в случае поимки его препроводить его за строжайшим караулом в гор. Литии; о последующем же мне донести.

Губернатор».

«1835 г. Августа 14. Из Летичевского земского суда. Нижеписанных селений и местечек управляющим.

Предписание.

С 12-го на 13-е число сего месяца, ночью, неизвестные злоумышленники, напав в с. Красноселки на дом посессорши г-жи Поплинской, ограбили оную из имущества и денег на немалую сумму, коих, по примечаниям Поплинской и служителей, было более 6-ти человек и из них 3 человека, кои в доме производили грабеж, были по-шляхетски одеты, в сюртуках, поясами подвязаны, в сивых шляхтских шапках с ружьями и ножами, а последние, которые окружали дом, были вооружены в пики и примечательно были евреи, из коих, кои были в горнице, замечено было примет: один росту высокого, волосов на голове светло-русых, лица продолговатого, лет около 25-ти, одет в сюртуке цвета желтоватого, подвязан красным поясом, в сивой шапке, а двоих возрасту умеренного, волосов темных, прочих же примет не замечено, каковые злоумышленники по ограблении взяли направление к м. Деражне…

Заседатель Мегердич.

Секретарь».

«1835 года августа 19 дня. По указу Его Императорского Величества члены Летичевского земского суда, нижеподписавшись по основанию определения настоящего числа, заключенного на грунте селения Кальной-Деражни за прибытием в м. Деражню, нашли дом, подобный описанию, изложенному в показании дезертира Петра Копчука, где он с преступником Кармалюком и его товарищем Андреем передерживались, который оказался принадлежащим еврею Герш-Лейбе Спиваку… Хозяин же того дому, коего при обыске (дому) не найдено, имеет действительно жену по второму браку, молодую с дитям голым, а также дочь с первого супружества Итю-Гитлю с малым ребенком и дочь 11-летнюю Меню, из чего явно удостоверившись о справедливости показания дезертира Петра Копчука, яко он тамо на передержательстве находился.

Определили: настоящее личное удостоверение по показанию Петра Копчука приобщить к делу, а жену Герш-Лейбы Спивака с семейством, взяв в присутствие суда, подробно допросить, а об отыскании самого Герш-Лейбы Спивака и доставлении в присутствие суда порядковому писарю м. Деражни предписать.

Земский исправник Ковалевский.

Заседатель Шиманов».

«Журнал 29 октября 1836 года.

1-го отделения 2-й стол.

Экстракт и подлинное дело, представленное на ревизию из Летичевского уездного суда при рапорте, полученном 8 октября 1836 года за № 1940, о содержащихся в летичевской градской тюрьме под стражею евреях: Хаиме Фалыке, 25; Ицке Абрамовиче Корфе, 29; Лейбе Дувидовиче Фурмане, 31; Меере Дувидовиче Гофштейне, 46; Сруле Боруховиче Кипермане, 26; Герш-Лейбе Мошковиче Спиваке, 44; Либе, Хаима Фалыка жене, 21; Фейге Черной, 16; Эте, Янкеля-портного жене, 51; Шмиле Мошковиче Трудермане, 31; и крестьянах: Прокопе Ануфриеве Процыкове, 26; Юрке Самкове Шайдюке, 36; Дарке Герасимовой, 40; дочери ее Катерине Пилиповой, 20; Василе Ковальчуке, 31, и Семене Пилипове Климове, 35 лет от роду, себе показавшим, преданных суду за передержательстве преступника Кармалюка и по сомнению ограбления посессорши, Поплинской и прочих вовлеченных в то дело ниже сего поименованных лицах, по которому делу сей суд выводя…

Приказали: по делу сему подсудимые и преступления их следующие: 2-й) Еврей Хаим Лейбович Фалык оговорен Копчуком в совместном с ним, Кармалюком и другими ограблении Поплинской, повальным обыском весьма опорочен и был по пяти делам под судом, то на основании 109 статьи оставить его в сильном подозрении участия в означенном грабеже… Наказать его, Фалыка, при Летичевской градской полиции через нижних его служителей 25 ударами плетьми и потом сослать в Николаевские арестантские роты в числе 254-х человек, туда назначенных, а при надобности в сии роты отдать в военную службу, а по освидетельствовании при неспособности к оной сослать в Сибирь на поселение. 3-й) Ицко Абрамович Корф, 4-й) Лейба Дувидович Фурман, 5-й) Меер Дувидович Гофштейн… весьма опорочены… На основании 3 статьи XVI тома оставить их в сильном подозрении участия с Кармалюком в грабеже… Сослать их в Сибирь на жительство… 6-й) Сруль Борухович Киперман… Наказать при Летичевской градской полиции чрез нижних его служителей 30 ударами плетьми и сослать в Сибирь на поселение. 7-й Еврей Герш-Лейба Мошкович Спивак оговорен Копчуком в передержательстве его и Кармалюка… Сослать в Сибирь на житье, 8-й) Касательно жены Хаима Фалыка, Либы, как она сама в злодейских поступках не уличена… отдать на благонадежное поручительство, а в случае невзятия на оное сослать в Сибирь на житье… 33-й) Жена Герш-Лейбы Спивака, Фейга… Наказать при земской полиции 10-ю ударами плетьми и оставить на месте жительства. Еврей Гершко Ицкович Хусит… Оставить в сильном подозрении. Жена Сруля Кипермана, Хая, мать Кипермана Хана. Оставить Хаю и Хану в подозрении. Ицко Тененбаум, подозреваемый в связи с деражнянскими евреями… Но в том не уличен, оставить свободным».

«1837 г. Июня 5. Сообщение статс-секретаря сенату А. Танеева Д. Н. Блудову о рассмотрении Николаем I дела соучастников Кармалюка, арестованных С 1833 года.

Милостивый государь, Дмитрий Николаевич.

Отношение ко мне в. высокопр-ва от 1-го сего июня за № 6425-м о положении дела в сенате о содержащихся с 1833 года за грабительство в гор. Летичеве Подольской губернии арестантах я имел счастье представлять Государю Императору, и Его Величество изволил оное рассматривать в С.-Петербурге 5-го июня…

В. пр-ва покорнейший слуга А. Танеев».

«Приговор У головной палаты.

Подольская Уголовная палата решением, состоявшимся 12-го декабря 1834 года, заключила: 1-е). Поелику подсудимые, исключенные из военного ведомства в гражданское — Михайло Борщук, Игнатий Баранецкий, Кость Заворотный, который умер, и Василий Галунюк… Наказать четырех из них в г. Летичеве публично через палача кнутом: Борщука — 40, Баранецкого — 35, Волощука и Галунюка каждого 30 ударами и, поставив на них указные знаки, сослать в Сибирь в каторжную работу.

О Заворотном же за смертью его заключение не делалось. 2-е). Подсудимого Федора Зелинского лишить дворянского достоинства, называющуюся женой его Анну наказать в гор. Летичеве публично чрез палача кнутом 12 ударами и потом, без поставления указных знаков, сослать обоих в Сибирь в каторжную работу… 8-е). Еврея Лейбу Иоселевича Войнбойма также наказать кнутом 25-ю ударами и, поставя указные знаки, сослать в Сибирь в каторжную работу… 11-е). Крестьянина Криворучка, он же Безручка, наказать кнутом 5-ю ударами и потом, поставив на нем указные знаки, сослать в Сибирь в каторжную работу…»

«1838 г. Июня 27.

Комиссия усматривает, что решением Правительствующего сената присуждено в удовлетворение Поплинской, за ограбление у нее разбойниками Кармалюком, Андреем и дезертиром Копчуком имущества, обратить имение только тех лиц, которые Правительствующим сенатом оставлены в сильном подозрении по участию в сем грабеже и которые приговорены к наказанию.

Но как из производства дела сего видно: 1-е). Что означенные разбойники имели связи с евреями м. Деражни, передерживались в домах томашних евреев Кипермана и Спивака, а также с деражнянскими евреями Фалыком, Корфом и Гофштейном отправились из м. Деражни на разбой и, ограбив Поплинскую, скрылись с похищенными у нее вещами в том же местечке, что все подтверждается присяжными показаниями свидетелей и открытыми при следствии в м. Деражне следами и приметами. 2-е). Что в таковых поступках сих евреев, принимавших столь деятельное участие в ограблении Поплинской, деражнянское еврейское общество не могло не знать, ибо на повальных обысках о сих евреях именно показано, что они и прежде… были судимы и наказываемы…

С подлинным верно: помощник правителя канцелярии

П. Юркевич».

— Вот теперь, когда прочитали документы, вы уже можете себе представить, — продолжает Симха Кушнир, — что у нас творилось после того ужасного процесса и убийства царскими извергами народного бунтаря Устима Кармалюка. Судили, пороли до полусмерти и отправляли на каторгу сотни и сотни повстанцев и их сообщников. А я вам привел только несколько документов и фамилий: украинцев, русских, евреев из Деражни, Литина, Бара — их постигла одна участь. Да разве всех перечислишь?

Очень много народу погибло в тюрьмах, на каторге, многих до смерти запороли розгами на площадях и в крепости Каменец-Подольска. И среди пострадавших было также несколько сот евреев-ремесленников, помогавших Кармалюку.

А тем родичам, которые остались в местечках, — я имею в виду родичей, сосланных в Сибирь на каторгу, — тоже жилось несладко. Думаете, их мало терзали, мучили, мало издевались над ними? Кончилось тем, что они не могли перенести издевательств и унижения и вынуждены были бросить свои очаги и бежать куда глаза глядят. Сотни семей бежали. С домашним скарбом, с малышами и стариками шли в поисках жилья, работы, спокойной жизни бедные ремесленники Подолии, брели по дорогам Украины… Одни подались в херсонские степи, в недавно созданные еврейские переселенческие колонии, иные пошли вдоль Днестра. Но куда бы эти люди ни пришли, жандармы и старосты, узнав, что они связаны были с повстанцами Кармалюка, беспощадно преследовали их.

Высокие начальники строго приказали: «Если кто-либо из местных крестьян приютит беженцев — пособников бунтарей, тот будет сурово наказан. Никого не пускать без особого на то дозволения местных властей… За неповиновение всех ждет жестокая кара…»

Да разве все расскажешь, как люди бедствовали, — продолжает Симха Кушнир. — Немало их умирало в пути от болезней, холода и голода. Кто-то из ходоков, покинувших Деражню, узнал, что довольно далеко по Днестру, среди курганов и крутых яров, находится старое селение Ружица. Там живут люди, разводят виноград, разрабатывают каменные карьеры и производят мельничные жернова, бруски и прочее. Смелые люди живут там, не дают себя в обиду, хоть помещики и черносотенцы пытаются их притеснять, провоцируют, строят против них всякие козни. Ружичане — народ крепкий, могут дать сдачи, когда на них наседают.

Короче говоря, ходоки решили: чем черт не шутит, когда бог спит? Пойдут в Ружицу и попытают счастья. Хороших мастеровых везде примут с распростертыми объятиями.

И собрались ходоки в Ружицу. Ружичане хорошо их встретили, приютили, дали каждому работу, уголок.

Выслушав историю мытарств и гонений, ружичане вспомнили, как их предки в давние времена странствовали, искали крышу над головой, как над ними издевались, пока они не прибились к берегу. И хотя пришлые люди были разного склада, по природе своей веселые и неунывающие, а старые поселенцы — потомки Ицхака Сантоса — скупые на слова, суровые внешне и нелюдимы, все же они вскоре сошлись, породнились даже, ибо и те и эти были подлинными тружениками, честно зарабатывали свой кусок хлеба, короче говоря, вскоре и они нашли общий язык…

Ружица быстро разрасталась. И чем больше росла, тем больше людей сюда прибывало, что в конце концов вызвало недовольство со стороны графа. Ясновельможный пан Потоцкий хотел было изгнать поселенцев, выдумывал против них всякие небылицы, пытался даже опорочить их в глазах друг друга, но поссорить их ему не удавалось. Не помогли ему и суды, тяжбы, которые завели его экономы.

Ружичане, опережая события, отправляли ходоков в Санкт-Петербург с жалобами, и на время их оставляли в покое…

Когда Симха Кушнир доходит до истории с ружичанскими ходоками, он достает из ящика своего стола заветную книгу и начинает читать стихи, которые он давным-давно написал по этому поводу. Стихи полностью посвящены тем временам, когда народ страдал и мучился под царским игом. Стихи, надо сказать, не ахти какие, к тому же все односельчане уже слыхали их неоднократно, но из вежливости и уважения к этому доброму, отзывчивому и немного смешному бухгалтеру слушали снова. Правда, когда он брался за свои стихи, некоторые пытались возражать:

— Симха, дорогой, лучше бы ты продолжал свой рассказ, а стихи можно и потом… Ведь у тебя почти вся история нашего местечка записана, вот ты ее и говори.

Но все напрасно. Бухгалтер читает свои стихи, после чего, протирая очки и сделав большую паузу, произносит как бы нехотя:

— Так вы говорите, чтобы я рассказал вам по порядку всю историю? Но ведь я не профессор! Разве я могу рассказать все в точности? Для этого нужна свежая голова и мозги, не забитые цифрами, кредитом и дебетом… Старики не очень помнят, многое позабыли, как же вы хотите, чтобы я все помнил? К тому же вы должны знать, что я не большой охотник рассказывать грустные истории… Хорошее помнится, а плохое хочется поскорее забыть, вычеркнуть из памяти… Не думайте, что история пашей Ружицы была очень веселая. Видите ли, если б вы меня, к примеру, спросили о новой истории, о теперешних наших делах, я мог бы вам рассказать все во всех тонкостях и подробностях. В архив мне уже не пришлось бы ходить. Все у меня записано в книге от самого основания, как только мы создали на этой земле нашу артель, и до войны включительно… Разбудите меня среди ночи, я вам обрисую полную картину. В книгах нашей бухгалтерии записана каждая копейка прибыли и расходов артели по всем параграфам, по всем статьям. А у меня в тетрадях и записных книжках записаны все важнейшие события Ружицы за эти годы… И для каждого человека в отдельности у меня отведена целая страница. Вы хотите спросить, зачем мне все это? А зачем я мучаюсь и сочиняю стихи, которые мало кому хочется слушать? Человек должен чем-то заниматься, кроме основной своей работы. Должен иметь какое-нибудь свое, как это теперь говорят, хобби…

Я люблю все записывать, а вдруг мои записи когда-нибудь понадобятся для истории? Кто его знает! Это ведь никому не мешает, и ни у кого от того, что он узнает, откуда он родом, и кто его предки, и как зародилась жизнь на этой земле, не разболится голова.

В самом деле, может быть, Симха Кушнир прав? Пусть люди узнают, что произошло за последние десятилетия в Ружице, которая широко раскинулась своими гористыми улочками и тупичками неподалеку от берега, вдоль седого Днестра, у высокой, могучей белой скалы, возле изумрудного, вечно живого родника. Пусть узнают люди об этих роскошных виноградниках, которые покрыли весь южный склон крутой горы и взбегают террасами к самой вершине, виноградниках, которые славятся своими щедрыми урожаями во всей округе. А главное, пусть узнают об этих веселых, а иногда грустных и суровых людях, молодых и старых, что украсили эти некогда дикие места своим упорным трудом, отдали этой земле весь огонь своего сердца. Пусть узнают и о славных делах поселенцев, о всех событиях и происшествиях, о радостях и печалях.

Все это действительно стоит выслушать от начала до конца.

СРЕДИ ДОБРЫХ СОСЕДЕЙ

Если вам кажется, что когда-то Ружица очень долго была отторгнута от окружающего мира, вы глубоко заблуждаетесь. Но особенно ожила она после того, как здесь поселились бывшие каторжане, как в шутку прозвали деражнянских, и не только их, а всех ремесленников, мастеровых Подолии, которые в те далекие времена помогали Кармалюку и были сурово наказаны, согнаны с насиженных гнезд и прибились к этому забытому богом и людьми берегу.

По эту сторону крутого яра ширилась, росла Ружица, а по ту сторону, откуда все дороги вели в степь, разрасталось украинское село Лукашивка.

Годы шли, и когда люди скинули панов и помещиков, всяких душегубов — своих и чужих, этот некогда забытый, дикий край подольской земли воспрянул духом и зажил совсем иной жизнью.

Местечко, что по эту сторону яра, и деревня Лукашивка, что по другую его сторону, со временем так разрослись и так переплелись меж собой, что трудно было попять, где начинается местечко и где кончается село.

Детвора училась в школе, стоящей на окраине Ружицы, неподалеку от Днестра. Молодежь спешила после работы в Лукашивку — в кино, на вечера и танцы, в клуб, построенный там совместными усилиями. На рынок люда ходили на выгон, который протянулся между селом и местечком. Бывало, женится кто-нибудь в местечке, на свадьбу непременно приглашают гостей из Лукашивки и, наоборот, на празднества, на свадьбы в Лукашивку идут гости из Ружицы…

И вышло так, что старое еврейское кладбище на противоположной стороне яра, под крутым курганом, осталось на околице Лукашивки и лежит там со своими древними надмогильными плитами с истлевшими надписями, огороженное каменной оградой. Жители села, которые живут поблизости, бережно следят за этим святым местом. Кладбище лукашивское одной стороной со своими крестами и пятиконечными звездами упирается в околицу Ружицы, и люди местечка с глубоким уважением смотрят за старым кладбищем.

Бывало, тихими летними вечерами, когда опьяняющим ароматом напоен воздух, хлопцы и девчата из деревни и местечка выходили к роднику, на опушку леса, к белой скале. И до третьих петухов звучали тогда задорные украинские и еврейские песни. А часто бывало и так: издалека из Лукашивки вдруг доносилось: «Стоит гора высокая…» Сразу эту душевную песню подхватывали в Ружице. А стоило в местечке кому-то затянуть трогательную и немного смешную «Ты не ходи к нечаевским девушкам», как песню подхватывали в Лукашивке. И пошло-поехало!

Да, весело было в этом краю! И жили люди в дружбе и согласии, редко ссорились между собой. Так было и между молодыми, и между старыми, так шло из поколения в поколение.

Многие, если не сплошь все, сельские жители отменно разговаривали по-еврейски, а ружичане изъяснялись на ядреном подольском диалекте так ловко, словно это был их родной язык.

Посторонний человек, появившись здесь, сперва не мог разобрать, одно это огромное село, раскинувшееся по обеим сторонам извилистого яра, или два.

А сколько смешанных свадеб справляли здесь! Сколько переехало сюда, в местечко, белянок синеглазых, чернобровых девчат, сколько чудесных смуглянок из Ружицы перевезли в свои хаты ребята из Лукашивки.

Как-то случилось и такое, что мать наотрез отказалась выдать свою дочь за лукашивского парня-тракториста, потребовав, чтобы они справили свадьбу в Ружице, в довершение еще и по старому еврейскому обряду, точно так же, как она, мать, некогда справляла свою свадьбу. Надо было ставить хупе — с четырьмя палками и красочным покрывалом. Жених и невеста, не желая огорчать мать, справили свадьбу по старому обряду. И все село и все селение гуляли на свадьбе — пили, танцевали, пели без конца. Долго помнили эту веселую свадьбу.

Случалось частенько, что Лукашивка раньше управлялась с уборкой урожая или осенним севом, а у соседей поспел на виноградных плантациях виноград, тогда приходили соседи из села и помогали собирать виноград. А ребята из Ружицы, справившись с работой на плантациях, отправлялись к соседям в поле копать картошку или свеклу. Когда случалась беда — хлеба вымокли, полегли, плохо созрели, на помощь приходили из Ружицы. А бывало, град нежданно ударял и выбивал виноградные кусты. Тогда на помощь спешили люди из Лукашивки.

Так заведено было в этом краю испокон веку. И никого это не удивляло. И ни для кого это не было необычным явлением.

Первое мая и Великий Октябрь издавна праздновали совместно. С флагами и плакатами, с оркестрами и песнями колонны демонстрантов из Ружицы и Лукашивки собирались на площади, как раз посередине — между селом и местечком. И на двух языках звучали речи ораторов. А после митинга, после того как прозвучали речи ораторов, представителей двух сторон, шумные певучие колонны тянулись по улицам Ружицы, затем Лукашивки или наоборот. День-деньской до глубокой ночи в домах, на опушке леса, у родника пили вино, гуляли и танцевали, а вечером в клубе уже гремел концерт самодеятельности… А праздновали здесь новые праздники, равно как и старые, и ко всем праздникам относились с одинаковым почтением.

Так повелось с тех самых пор, как избавились от ига помещиков и богатеев, когда организовались по сторонам крутого яра артели, а может быть, это произошло еще раньше, с той поры, как породнились смежные села и межи их перепутались…

И радости и печали — все было здесь общим. И легче было в беде и веселее в радости.

Много лет тому назад произошло здесь несчастье.

Небольшая церковь, которая и поныне стоит в «нейтральной зоне», — между Лукашивкой и Ружицей, — как-то поздно ночью вспыхнула пожаром. Недосмотр Данилы Савчука — старшего пастуха из Лукашивки и временно исполняющего обязанности старосты церковки — привел к беде. Случайно он позабыл накануне после богослужения погасить одну свечу. Постепенно загорелся стол, огонь перебросился на стены, двери, а ветер, залетевший с Днестра, раздул пламя…

Так случилось, что первым заметил пожар бондарь Менаша, закадычный друг и приятель Данилы Савчука, с которым вместе служил еще в первую империалистическую войну в одном полку и в одной роте, а позже, после революции, — в кавалерии у Семена Михайловича Буденного…

Недолго думая, Менаша поднял с постелей мужчин соседних домов, и, вооружившись ведрами, кишкой-брандспойтом, огромной пожарной бочкой, они дружно двинулись тушить пожар. Вытащив из церкви иконы, хоругви, коврики и все, что еще можно было спасти, стали заливать огонь водой. Пока Савчук прибежал сюда с несколькими соседями, бондарь Менаша уже почти полностью успел погасить пожар. Дабы выручить друга из беды, Менаша на следующее утро взял себе в помощники двух дружков-плотников, столяра и маляра в придачу. Они взялись за ремонт здания. Пришел и Данило Савчук со своими товарищами. Работа закипела. И через несколько дней все было налажено, выкрашено, восстановлено. Помещение выглядело куда лучше прежнего, и Данило, и прихожане были в восторге, не знали, как отблагодарить бондаря Менашу и его соседей.

Старший лукашивский пастух Данило Савчук — он же временно исполняющий обязанности церковного старосты — не столь уже набожен, как кое-кому может показаться. Скорей всего он является активным атеистом-безбожником. Но как же он взял на себя такую нагрузку? А дело было так.

Данило Савчук обладает отличным баритоном. Он давненько поет в клубном хоре. Случилось, что он как-то в праздник забрел в церковь, когда там пел небольшой церковный хор в составе трех старушек и одного старика. Тут Данило возьми да и присоединись к этому хору. Это людям понравилось, батюшке еще больше, и с тех пор его осаждали просьбами хоть изредка спеть. Так он постепенно втянулся, сам не понимая, каким образом к нему попал ключ от церкви. С тех пор по большим праздникам он открывает и закрывает помещение. Сколько он ни просил прихожан, чтобы его освободили от этих обязанностей, ему это не помогало. Его чуть не насильно сделали временным старостой, посулив, как только подберут подходящего человека на этот пост, сразу же освободить и забрать ключ. Но, как на грех, пока не оказывалось желающих стать старостой. Сколько он ни доказывал, что неудобно и некрасиво старому солдату, к тому же еще бывшему буденновцу и человеку, занимающему в артели не последнее место, быть старостой… «Что поделаешь, — отвечали ему, — придется потерпеть, пока найдется охотник сменить тебя на этом посту». Человек он по натуре добродушный, и когда к нему приходят каждый день старики верующие и просят его еще немного потерпеть, тут уж ничего не поделаешь! Приходится скрепя сердце соглашаться.

Когда после пожара отремонтировали церковь, Данило Савчук сказал бондарю Менаше, что он хоть и не верующий, но подобно тем, которые верят в бога и ходят аккуратно в церковь, никогда не забудет, как Менаша и его соседи погасили пожар и помогли отремонтировать помещение, не забудет, как они спасли от огня церковную утварь — хоругви, евангелие, иконы… Он был главным виновником пожара! Староста — пусть временный! — запирает церковь и забывает погасить свечу! Слава богу, что все обошлось благополучно для Данилы! И этого он никогда не забудет.

Вечером, после того как закопчен был ремонт помещения, Данило Савчук и бондарь Менаша сидели на широких ступенях церкви. На газете лежала закуска и стояла сулея доброго вина. Они пили, закусывали, покуривали и вели тихую неторопливую беседу. Теперь никто никуда не спешил, а сулея еще полна была живительного напитка. Данило всегда был откровенен со своим старым другом, а теперь особенно. Опрокинув стаканчик-другой, он подкручивал длинные усы пепельного цвета, придававшие ему вид старого, бывалого казака, хотя был он смирным, тихим добряком, о чем красноречиво свидетельствовало его круглое, обросшее седоватой щетиной лицо, и повторял одно и то же:

— Да, браток Менаша, ты меня просто выручил из беды. Из большой беды ты меня выручил! Разрази меня гром небесный, Менаша, если, неправду говорю тебе. Еще поставлю тебе такой магарыч, что ты у меня три дня подряд будешь танцевать фрейлахс и гопак!

Данило смолк на минутку, хитровато улыбнулся и продолжал:

— Ты знаешь, дорогой, если б я уже смог кому-нибудь сдать этот злополучный ключ, то поставил бы тебе двойной магарыч. Ведро вина поставил бы. Ну на кой мне лях это дело? К лицу ли? Разве я не замечаю, как люди тихонько посмеиваются надо мной и зубоскалят? Сколько ни хожу в церковь, а Иисуса Христа только на иконах и вижу. Ни разу не видел, чтобы он воскрес по-настоящему! Но что я могу поделать, когда ключ при мне! Батя сюда ходил, пел, дед ходил, не пропускал ни одного богослужения. А теперь меня втянули в это дело… Я слыхал, что эту церковь строил еще мой прадед. Хорошим плотником, говорят, был… Неплохое здание соорудил. Правда? И купол точно как в городе… Тоже работа прадеда… Зачем же ей гореть? Кому она мешает? Пусть себе стоит на здоровье! Не так ли? А ключ все равно отдам!..

Менаша хорошо понимал состояние Данилы. То же самое мог бы и он, Менаша, рассказать о старой синагоге, которая частенько пустует, за исключением пасхи и судного дня… Он редко туда заглядывает… Вот и в церкви не очень-то густо. Правда, когда Данило поет, людей становится побольше. Для синагоги также трудно найти человека, который хотел бы быть старостой — габе, захотел стать у амвона править молитву в субботу или в праздник. О молодых уже нечего и говорить, те и порога не переступают, да и старики не имеют особого желания заглядывать туда. Висит на массивных дверях большой замок, как двухпудовая гиря, и когда старый служка габе помер, еле упросили Меера Шпигеля взять ключ. Открывает он этот замок только по большим праздникам. И самому приходится на своих костылях быть здесь и служкой, и кантором, и всем… Должность, надо сказать, не такая уж легкая. К тому же как-то неудобно сторожу заниматься божественным. Но, действительно, что поделаешь, когда никто не желает браться за это. Десяток-другой стариков ходят молиться, вот они и упросили Меера Шпигеля быть старостой в синагоге, пока подберут другого охотника на его пост. А Меер по природе человек добрый — люди просят, как отказать?

А пока что ему, бедняге, в субботние дни и в праздники самому доводится облачаться в талес и читать разные молитвы.

Ну, а что вы скажете о батюшке из церкви? Разве он чем-то похож на старых, бывалых священников? Новый батюшка сюда, в Лукашивку, приезжает только раз в поделю, а то и раз в две педели: по воскресным и праздничным дням. Молодой человек с безусым лицом, что называется кровь с молоком, с длинными темными волосами и большими, всегда улыбчивыми глазами, он испытывает какое-то смущение, оттого что на нем долгополая ряса, а на шее висит большой серебряный крест. Ему лет тридцать пять, у него уже солидное брюшко, и он смахивает на провинциального провизора или столичного парикмахера, его внешность никак не вяжется с обликом батюшки. Он, по слухам, окончил где-то под Москвой духовную семинарию, и его отправили сюда обслуживать несколько маленьких приходов. Для солидности он отпустил себе бороденку. Человек с виду несколько стеснительный, и девушки забегают сюда, когда он служит, только для того, чтобы взглянуть на симпатичного богослужителя.

Отец Иеремей — так нарекли здесь батюшку, ибо его настоящая фамилия — Еремеев. Как уже сказано, он несколько застенчив, но между тем не стесняется заглянуть в клуб после церковной службы. Рясу, правда, он прячет в большой портфель, с которым никогда не расстается, а длинные волосы укрывает под измятой и видавшей виды шляпой. Когда он после службы задерживается, то охотно садится в сторонке, слушает концерт самодеятельности или смотрит кинофильм. А когда наблюдает, как молодые парни и девушки начинают в фойе танцевать, весь прямо тает от удовольствия и, если бы не мешал ему сан, охотно обнял бы красавицу девушку и пошел бы с ней в круг…

Старый батюшка, который года два тому назад отдал богу душу, был мрачным человеком и людей не выносил. К тому же он, бывало, такие проповеди читал, что становилось невмоготу слушать. А когда выпивал, последними словами поносил иноверцев, большевиков. А самое главное — ему не нравились колхозы и Дома культуры… Ему, правда, попадало от прихожан за такие речи, церковное начальство строго предупреждало его, чтобы в политику не вмешивался, но, так как он был очень болен, ему многое прощалось, к тому же скоро отправился на тот свет.

А вот отец Иеремей — это был батюшка совсем иного склада. В своих проповедях и разговорах с прихожанами он постоянно напоминал, что люди всех национальностей и разных вероисповеданий — родные братья, что на колхозных полях и плантациях каждый должен трудиться прилежно, в поте лица, как сказано в Священном писании…

После богослужения он засучивал рукава и помогал Даниле Савчуку убрать помещение, запереть двери на ключ, после чего, как закадычные друзья, отправлялись домой. По дороге иногда сворачивали на виноградную плантацию. Тут их радушно и гостеприимно встречал Гедалья Сантос, учтиво усаживал их на ящиках у своего шалаша, щедро угощал гроздьями ароматного винограда лучших сортов.

— Присаживайтесь и вкушайте! — говорил он на церковный лад. — Чем богаты, тем и рады.

И гости радовались такому приему, присаживались, но заставляя себя долго просить.

— Да, вот это божественные плоды! — восторженно говорил молодой батюшка. — Товарищ Сантос большой мастер этого дела… Божественные плоды…

— Ничего божественного здесь не вижу… — улыбался виноградарь. — Как все плоды. Надо только хорошенько ухаживать за лозами…

— О, не говорите! Все вас знают, товарищ Гедалья Сантос, — прерывал отец Иеремей виноградаря, — это дело непростое. Рассказывали мне, что за этими кустами ухаживали ваши отцы и деды… Такого винограда в округе не найдешь… Знаю я, что и вино ваше тоже славится…

Глаза батюшки загорались озорными огоньками, и хозяин доставал из сумки, что под старым ореховым деревом, солдатскую флягу, две кружки и наполнял их:

— Попробуйте… Пейте на здоровье!..

— Спасибо, пошли вам бог счастья! — застенчиво говорил батюшка, делая вид, что он непьющий, но тут же опорожнял кружку, вытирая рукавом влажные полные губы и пышные усы.

Бывало так, что Данило Савчук со своим гостем приходил на виноделие, в подвал. В самом деле, как это — быть в Ружице и не отведать кружечку выдержанного вина Гедальи Сантоса?!

И вот они усаживаются на дубовых бочках, сделанных бондарем Менашей, и начинается разговор о земных делах.

Гедалья Сантос достает длинный шланг, наливает гостям по кружке вина и говорит:

— Отведайте новый сорт… Кажется, неплохо получилось… Дегустируйте… Как вам, товарищ Иеремей, напиток нравится?

— Да я и так знаю, — смущенно говорит батюшка, — что вино у вас отменное. Но дела у меня… Неудобно пробовать. Может, отложим на другой раз?.. Спасибо вам…

— Зачем же откладывать, если угощают добрые люди… — вмешивается Данило Савчук. — Не надо откладывать на завтра то, что можно выпить сегодня… Кто знает, что с нами завтра будет.

— Оно, безусловно, резонно, — посмеивается гость, — отказаться от такого божественного напитка, конечно, грешно, но не многовато ли вы нам палили, товарищ Сантос?

Полное, холеное лицо батюшки расплывается в довольной улыбке. Не дожидаясь ответа, он продолжает:

— Ну ладно, пусть будет по-вашему. Оно, конечно, резонно. Возьму еще один грех на свою душу. За ваше здоровье. Да будет мир и благоденствие на земле. Будьмо, или как по-вашему — лехаим!

После третьей кружки батюшка становится еще больше разговорчивым. Забывая мирские и небесные дела, он расхваливает и виноградаря, и винодела, и его славную работу. Клянется, что впервые в жизни пьет вино с таким удовольствием. После семинарии пришлось работать батюшке во многих селах, но клянется, что нигде ему не было так хорошо, как в Ружице и Лукашивке. Были бы все люди такими, как ружичане и лукашивцы, Христос давным-давно воскрес бы, и все беды и несчастья, все войны и ненависть между людьми исчезли бы с лица земли, и всем стало бы куда легче жить на свете…

В разговор вмешивается Данило Савчук. В таких случаях, когда весело на душе становится, он любит вспоминать годы гражданской войны, когда служил в кавалерии:

— Да… Знаете, что я вам скажу, когда мы с бондарем Менашей служили у товарища Буденного и ездили верхом на быстрых конях, мы крушили контру по всем правилам… Как сегодня помню, бой под Воло… нет, что я говорю, под Волочиском. Шли в атаку. Размахиваем острыми клинками и рубим вражью силу налево и направо… А тут моего копя ранило осколком. Свалился он на передние ноги, а я полетел, покатился по земле… Хорошо, что Менаша был близко и…

Но тут Гедалья Сантос перебил соседа, взглянув на солнце, которое уже высоко поднялось в голубом небе. Он уже знает: когда Данило начинает рассказывать, как он шел с Менашей в атаку и свалился с коня и как приятель помог ему — это лучший признак того, что больше вина ему подливать нельзя, ибо дело может затянуться до позднего вечера, а его ждет гора дел.

И все же Гедалья Сантос не может оставаться равнодушным, когда кто-то начинает говорить о гражданской войне. Он тогда тоже не сидел дома сложа руки. Во всей округе бушевали подлые банды. Гедалья Сантос собрал молодых ребят, нашел кое-какое оружие и создал отряд самообороны. Такой же отряд собрался в Лукашивке, и соседи действовали сообща. Вскоре они стали грозой для бандитов и уже вместе ходили помогать соседним селам, местечкам отражать бандитские наскоки.

Бойцы-дружинники с особым уважением относились к этому внешне суровому, смелому и отважному человеку, Гедалье Сантосу, но никто не удивлялся его отваге. Ведь как-никак он был хорошим солдатом, три года как один день в ту войну был на фронте и отлично владеет оружием…

Да, но мы, кажется, несколько отклонились от главного, оставили наших героев посреди дороги, и пора к ним возвратиться, рассказать о них более подробно.

СВАТЫ ИДУТ

Гедалья Сантос, как уже было сказано, славился по только тем, что он некогда был отличным солдатом, прошел империалистическую, а затем и гражданскую войну и заслужил немало боевых наград.

Он славился здесь главным образом как топкий знаток виноградных лоз, как истинный виноградарь и умелый винодел. Не найти было другого такого тонкого мастера, знатока выращивания винограда и выделки вина. Эту тайну он унаследовал от деда-прадеда. Кроме того, унаследовал от них крепкие руки, могучую силу, открытое волевое лицо, опаленное солнцем, ветрами и морозами, высокий лоб с выразительными карими глазами под густыми черными бровями.

Это был человек преклонных лет, но тем не менее на его голове еще не заметно было седин, а коротко подстриженные смолистые усы делали его молодым на вид, крепким, полным сил и энергии. Вечно он чем-то был озабочен, постоянно был в движении и труде, и никто не представлял себе, когда он отдыхает.

В свою плантацию, как, впрочем, и в виноделие, он был влюблен. Вечно здесь пропадал. Редко его можно было застать дома. Его вторым домом был виноградник. Едва только начинались на плантации весенние работы, Гедалья ставил, вернее, приводил в порядок под огромным старым орехом просторный шалаш, где он дневал и ночевал. А если его здесь не заставали, то сразу спешили в подвалы, где он колдовал вокруг огромных чанов и дубовых бочек, изготавливая ему одному известные сорта вина.

Он был не из разговорчивых. Тонкая и скрупулезная работа заставляла его быть неизменно сосредоточенным и внимательным.

Жена его, Нехама, была ему полной противоположностью. Живая, словоохотливая и очень подвижная, она любила посмеяться, подшутить над соседями. И покоя не давала мужу, все укоряла его, что он забывает дом. Как же может существовать дом без хозяина? Слава богу, вывели в люди двух сыновей и двух дочерей. И хоть они уже взрослые, сами работают, могут постоять за себя, но отцовский глаз и здесь нужен. Однако ее упреки не очень действовали на мужа. Он был поглощен своим виноградом, и больше его ничто не волновало.

Жена, дочь и сын трудились на плантации, и все знали, что Гедалья все сможет простить им, не простит только одного: если кто-нибудь из них изменит родовой профессии виноградарей. В этом была вся его жизнь, а так как он не собирался жить вечно, то хотел, чтобы после его смерти дети продолжали начатое им дело, чтобы не оборвалась золотая цепь его рода на земле.

Он любил большой отцовской любовью всех своих детей, — они были поразительно похожи на него, — и все же чуть больше он любил младшую — Руту, стройную чернобровую девушку с большими жгуче черными глазами, которые сводили с ума многих парней.

К ней отец испытывал даже нечто подобное ревности. Ей шел девятнадцатый год. Она отличалась от многих девушек остроумием, трудолюбием, смелостью. Одним словом, она могла так обрезать какого-нибудь нахального парня, что он только глазами хлопал, А иному, если он приставал, могла закатить такую оплеуху, что у него искры из глаз сыпались. Рута могла одним духом переплыть Днестр, вихрем промчаться на коне по поселку.

Однажды, в начале осени, когда уборка винограда была в самом разгаре, над плантацией совсем низко пролетел самолет. Лошади, запряженные в огромный фургон-площадку, груженный ящиками и верейками с виноградом, испугались и понесли, как бешеные, вниз, с горы. Казалось, вот-вот они врежутся в реку, погубят себя и весь груз… Ездовой, молодой парень, который стоял в сторонке и курил в компании с другими ребятами, так испугался, что окаменел на месте… Заметив испуганных лошадей, Рута Сантос выскочила на дорогу и закричала парням:

— Что же вы стоите, как дубы! За мной! — Она молнией бросилась наперерез мчавшимся лошадям и настигла их над самым обрывом. Схватилась руками за повод, как бы повисла на нем, и остановила лошадей…

Страх охватил ездового, когда он увидел девушку с растрепанными черными волосами и сверкающими глазами.

— Трусы несчастные! — с трудом переводя дыхание, обрушилась она на смущенных парней. — Из-за вас чуть не погибли такие кони!

А бондарь Менаша, который со стороны наблюдал все это, потом сказал отцу Руты:

— Не девушка у тебя, Гедалья, а черт в юбке! Ей бы родиться мальчишкой… Видно, произошла ошибка…

Симха Кушнир, вытирая платком стекла своих толстых очков, добавил:

— Клянусь вам честью, я насмерть перепугался, увидя эту картину. Думал, что мне придется списать с баланса лошадей… — Довольно улыбнувшись, добавил: — Теперь я уже уверен, что в один прекрасный день точно так же Рута поймает за уздечку самого красивого парня, как бы ни мчался, все равно взнуздает его…

Но все хорошо знали, что Рута еще не собиралась никого «ловить». Лучшие парни Ружицы и Лукашивки стучались в ее окошко, засылали сватов, но те уходили ни с чем.

Рута обладала чудесным голосом. В тихие вечера, сидя с подружками на завалинке своего дома, она пела задушевные песни. Весь поселок невольно прислушивался: ее голос выделялся среди всех голосов. Нелегко, однако, было уговорить упрямую девушку выступить, спеть на клубной сцене. Она знала, что это не понравится отцу, который был противником таких вещей. Он говорил, что некрасиво выставлять себя перед всеми. В роду Сантосов артистов еще не было и, надо надеяться, пока он жив — не будет!

И все же как-то ее упросили выступить на вечере в клубе.

Всем очень понравился ее голос, ее пение, и Руте долго аплодировали. Она сперва смущалась и краснела, но вскоре почувствовала, что отнюдь не страшно выступать перед своими односельчанами.

Руте после этого вечера покоя не давали. Местный хор пригласили в район, а затем и в область. Концерт прошел с большим успехом. После этого не было концерта в сельском клубе, в районе, чтобы не пела там Рута.

Отца это возмущало, однако он ничего не мог поделать. Над ним посмеивались, когда он уговаривал дочь не петь на сцене. Он дал себе зарок, что его ноги не будет в клубе, когда поет на сцене его дочь. А человек он упрямый.

Со временем и его уломали. Это сделал старый его друг и сосед бондарь Менаша.

— Слышишь, упрямец, — обратился он к отцу Руты, — знатный ты у пас человек в округе, а такие творишь глупости! Люди ведь потешаются.

— Над чем?

— Очень просто! Была бы у меня такая дочь с таким божественным голосом, я, ей-богу, не ходил бы на работу, а сидел целыми днями дома и слушал бы ее песни!.. Все в восторге от ее голоса, все восхищаются, когда твоя Рута выходит на сцену. А ты надулся, как индюк, и ни разу даже не слышал, как она поет…

— С меня хватит, что ты слыхал… — пробурчал Сантос. — Достаточно с меня и того, что она заливается целыми вечерами и дома, и на винограднике…

— Э, мой друг, что-то на тебя не похоже! Ты меня прямо удивляешь… — не отставал от него Менаша. — Вся округа восторгается твоими винами, виноградом… Кто-кто, но ты хорошо знаешь, что, когда выпивают бутылочку винца, сразу тянет к песне. Царь Давид и его сын, царь Соломон, да будет тебе это известно, частенько прикладывались к чарке, вот они и любили петь! Не будь этого божественного напитка, кто его знает, придумал ли бы свою «Песнь песней» Соломон, а Давид свои псалмы… Пойми, упрямец: вино идет в одной упряжке с пением и виноградниками. А ты почему-то не желаешь этого понимать…

Менаша еще долго изводил Гедалью своими упреками и примерами далекого прошлого, не давая ему покоя, и все-таки уломал: Сантос пошел с ним на концерт!

И здесь Гедалья понял, каким был ослом и сколько потерял из-за своего упрямства!

Он вовсе не представлял себе, что Рута может так очаровывать людей своим голосом! Не зря ведь говорят, что нет пророка в своем отечестве. После ее пения люди чуть не разнесли зал, так они кричали, хлопали, требовали петь еще и еще.

— Ну, теперь ты уже понимаешь, зачем я тебя тащил сюда, чудак этакий! Ты хоть видишь, какая дочь у тебя? — Менаша толкнул его локтем в бок, кивнув на девушку, которая стояла у рампы и низко кланялась публике. — Ты хоть видишь, что у тебя за сокровище? В один прекрасный день она возьмет свой чемоданчик и скажет: адью, папаша, я от вас ухожу… Кто-нибудь из тех певцов или танцоров засватает ее и уведет к себе. Она даже фамилию поменяет, вот увидишь!

— Что ж, в добрый час… — не без грусти ответил Сантос. — До седых волос моя Рута небось не засидится… — Но тут Сантос спохватился, уставился на доброго приятеля: — Постой, постой, а ты, собственно, к чему об этом завел разговор?

Бондарь несколько растерялся, пожал плечами:

— Понимаешь, Гедалья, мой сын, Симон… Я и не знал, что он так убивается по ней… Любит он Руту! Оказывается, он ей писал из армии… Все время писал, а мне ни гугу…

— Пу и что, если писал? Что-нибудь убавилось от нашей почты?

— Нет! Ничего не убавилось, конечно… Но Рута ему, оказывается, не отвечала… Я ее как-то спросил, почему опа ему не отвечает. Представь себе, она на меня посмотрела так, что у меня отнялся язык…

— Значит, умница! — рассмеялся Сантос.

— Почему?

— Потому что не твоего ума это дело!.. Тебя это не касается!

— Нет так нет… — недовольно промямлил Менаша. — Но, быть может, ты хочешь сказать, что сынок у меня неудачный? Плохой, может, скажешь, парень? Нет, парень он отличный. Отслужил, пришел домой в звании сержанта, тихий, разумный. К тому же, сам знаешь, какие у него золотые руки. Работяга первого класса. Разве твоей Руте нужны эти бездельники, всякие там танцоры и певцы, которые бог знает что мнят о себе?

Этот разговор Гедалье не понравился. Однако он не хотел обидеть доброго друга:

— Понимаешь, Менаша, ты ведь знаешь, что я тебя уважаю, и дружим мы не первый год. И твоего сына Симона люблю, ничего к нему не имею. Будь я на месте Руты, мне другого жениха не нужно было бы! Хороший, скромный и работящий парень. Но разве Рута у меня спрашивает совета? Сам понимаешь, что в такие дела я не могу вмешиваться. Стоит мне об этом лишь заикнуться, как засмеет она меня и будет права.

— Да, я понимаю, Гедалья, но все-таки, будь мы сватами… После того, как жена моя ушла от нас, пусть ей пухом будет земля, мы сразу осиротели. Дом наш — не дом, хозяйство не хозяйство. Даже некому сварить тарелку борща. Когда нет хозяйки в доме, все идет прахом. А вот твоя Рута… Симон в ней души не чает! Думаешь, была бы плохая пара?..

— Менаша, я ведь тебе уже сказал… Кроме того, послушай меня! То, что ты только что мне поведал, пусть твой сын скажет ей, Руте, и пусть она ему ответит… Это их личное дело. А у нас, дорогой мой, свои заботы…

Гедалья взглянул на часы и спохватился: уже так поздно, а он ведь обещал прийти в гости к Кузьме Матяшу, к своему старому другу, который живет в Лукашивке. У него сегодня большое торжество: возвратилась из Винницы его единственная дочь Леся. Она окончила институт и назначена учительницей в местную школу. Хотя Гедалья не очень любит ходить в горячую пору по гостям — у него масса других забот, но к Кузьме Матяшу пойдет непременно! С этим скромным и добрым пасечником он с удовольствием посидит часок-другой. Много лет подряд Кузьма Матяш вывозит в лесок, примыкающий к виноградной плантации, огромную колхозную пасеку, и Гедалья часто приходит к шалашу Кузьмы посидеть, потолковать. И тот, в свою очередь, частенько посещает шалаш знаменитого виноградаря. Так они издавна дружат семьями. Неразлейвода! Любят они в свободную минутку в шахматы поиграть или просто так посидеть за кружечкой вина, за чаем со свежим медом.

* * *

Над необозримой плантацией, где курчавились виноградники, над горами, курганами и Днестром, катившим свои воды в сиянии круглой луны, раскинулось звездное небо. Прихрамывая немного на левую ногу (память войны), бондарь Менаша торопливо шагал за Сантосом, стараясь не отстать от своего друга.

Он совсем забыл, что Кузьма Матяш и его пригласил к себе на торжество… «Экий беспамятный стал!» — сокрушался Менаша.

Нехама, наряженная в праздничное платье, уже нетерпеливо поджидала мужа. Она готова была отчитать Гедалью за то, что он так долго заставил ее ждать, но, увидев, с кем тот идет, сразу присмирела.

— О, Менаша! — воскликнула она. — Заходи, заходи к нам, гостем будешь! Давно я тебя не видела. Небось сержантом своим загордился? Присаживайся!

— Спасибо, Нехама. Я могу и постоять… — И он облокотился на палку.

— Где же ты пропадал, что тебя не видно было?

Бондарь Менаша задымил толстой, прокуренной трубкой, выпустил густое облако дыма и только после этого ответил:

— Понимаешь, дорогая, голова забита всякой всячиной. Раньше я был холостяком. И у меня было много свободного времени. Сварил себе кастрюльку супу — и гуляю. Сам себе хозяин. А с той поры, как Симон вернулся с воинской службы, стал я в доме хозяйничать да куховарить.

Менаша пощипал пальцами коротко подстриженные рыжеватые усы, поправил ворот солдатского кителя, который немилосердно натирал шею, и продолжал:

— Но, да простит меня сын, отличный он парень, пусть всегда мне будет такая жизнь! Хороший он у меня, золотые руки! Все сам делает в доме. Очень помогает. Хозяин хоть куда! Грех жаловаться!

Нехама, моложавая еще, но полнеющая женщина, насмешливо улыбнулась:

— Смотри пожалуйста! Что это ты так нарядился в китель своего сержанта?.. Может, решил стать генералом? Нет, вы посмотрите на нашего бондаря! Он и галифе натянул на себя! Заодно уже прицепил бы к своим сандалиям шпоры…

— Ой, ой, Нехама! Вечно вы любите насмехаться надо мной, — пристыдил ее Менаша. — Мой Симон уже не носит свой мундир, так я подумал, зачем же добру пропадать? Уж лучше я доношу. Вы видите, какое сукно?..

— Нет, нет, я ничего не говорю, Менаша, — рассмеялась она, — но тебе надо было еще взять у сына сапоги со шпорами и фуражку с кокардой, ты сразу стал бы похож на настоящего вояку, и молодухи за тобой бегали бы… А так ты что-то ни то ни се! Ни цивильный, ни военный…

— Да что вы, Нехама, в самом деле! — обиженно сказал он. — Делать вам больше нечего! Чем я вам так не правлюсь?

Опустившись на бревно, он наблюдал в раскрытую дверь ярко освещенного дома, как Гедалья переодевается, и осторожно заметил:

— Знаете, Нехама, что я вам хочу сказать? Чем присматриваться к моему мундиру, вы бы лучше подумали о сватовстве… О женихе для вашей Руты…

— Вот оно что! — оживилась Нехама. — Что ж, это, может быть, ты нарядился и пришел такой праздничный и бравый сватать мою дочку? Ты так выглядишь в этом кителе и галифе, как настоящий жених… Только шпор, жаль, на ногах нет…

Менаша досадливо скривился:

— Стыдитесь, Нехама! Зачем вы надо мной потешаетесь?..

— Упаси господи! Как же я над тобой смеюсь? Я просто так… — оборвала она его. — Но мне непонятно, что тебе до моей Руты? Мне кажется, что твой сержант уже просватан…

— Что вы! — испугался Менаша и вынул свою трубку. — За кого?

— За свой велосипед! Разве не видишь? С тех пор как Симон вернулся из армии, он носится как ошалелый по улицам на своем велосипеде!..

— Ах, вот оно что!.. — облегченно вздохнул сосед. — Что ж, пусть катается на здоровье!.. Дело молодое. Нам уже не кататься, так пусть хоть он получает удовольствие. Холостяк парень, может себе все позволить. — Подумав секунду, Менаша продолжал: — Его уже теперь трудно узнать. Дни и ночи читает. Там, в армии, обучился шоферскому ремеслу. Вот прибудут в артель новые машины, сразу сядет за баранку. Хорошо разбирается сынок в механизмах. На тракторе сможет, на комбайне. Золотые руки у парня!..

— Постой, погоди, Менаша, — остановила она его. — А ты, собственно, зачем мне все это рассказываешь? Я разве не знаю твоего сына?

Бондарь замялся и, преодолевая смущение, продолжал:

— Ну, знаете, Нехама дорогая, ведь вы мать и желаете вашей Руте добра. Мы ведь люди вроде свои… У вас хорошая невеста, а у меня неплохой жених… А люди мы, повторяю, свои. И дети выросли рядом…

Нехама сделала вид, что не понимает, куда он гнет. Она подняла голову и взглянула на полную луну, плывущую меж серебристых облачков. Словно обращаясь не к бондарю, а к кому-то другому, задумчиво сказала:

— Да… В одном местечке, рассказывают, некогда жил некий человек уже в летах. Ужасный упрямец. Холостяк. Каких только невест ему ни сватали, он на них и смотреть не хотел. Прогонял сватов невзирая на лица. Однажды все-таки прорвался к этому упрямцу один сват, присел возле него и говорит: «Послушайте, реб Лейбуш, есть у меня для вас невеста — чудо из чудес! Картинка! Одна-одинешенька во всей округе…» — «Что ж это за невеста?» — недоверчиво спросил реб Лейбуш. «Ну, как бы вам объяснить? Изюминка! Чудо! Ко всему она еще графиня… Очень богатая невеста!» — «Что-о-о? Графиня? Пусть она горит на медленном огне! Никаких графинь!» — «Не графиня, а сплошной бриллиант! Ее богатства вам хватит на две жизни. А красива!.. Такой красавицы, ей-богу, нигде не встречал!..» — «Ладно! Если уж она так красива и богата, так женитесь на ней сами и не морочьте голову мне…» — «Ну что за человек! Как же можно отказываться от такого счастья? Вы будете жить, как у Христа за пазухой, — урезонивает его сват. — У нее роскошный дом. Что я говорю: дом — дворец! Шесть пар лошадей, три фаэтона, брички, сани, прислуга, огромный фруктовый сад. Одним словом, рай! Вам там ничего не придется делать, кроме как жить в свое удовольствие. Какой дурень откажется от такой невесты? Вы себя будете чувствовать лучше не надо! Целые дни будете разгуливать со своей графиней по саду, вдыхать чистый воздух, лакомиться фруктами, пить лучшие вина… Это ли не жизнь? Не нужно будет выискивать на хлеб. Она вас оденет с ног до головы… Послушайтесь моего доброго совета, реб Лейбуш, я вам не враг. Не отказывайтесь от такой невесты… Короче…» — Нехама весело взглянула на озадаченного бондаря, который пытался понять, к чему этот разговор. — Короче говоря, назойливый сват уломал упрямца. И жених в конце концов сдался. «Ладно, пусть будет по-вашему, — сказал он. — Ступайте и скажите этой невесте, что я согласен на ней жениться. Пусть назначает день свадьбы… Я вполне согласен». — «Прекрасно! — обрадовался сват. — Теперь осталась самая малость: узнать у графини, согласна ли она…»

Менаша растерялся. Его продолговатое лицо вытянулось еще больше.

Он взял себя в руки и сказал Нехаме, которая от души смеялась:

— Так вот вы о чем? Понятно!.. Но я не так глуп, как вам кажется, я хорошо знаю, что прежде всего должно быть согласие вашей Руты. Но поскольку вы мать, а родная мать иногда может дать своей дочери добрый совет, намекнуть: так, мол, и так, — я обращаюсь к вам… Конечно, известно, что теперешние дети не признают сватов, но матери тоже не должны стоять в сторонке, когда дочерям пришла пора выбирать себе спутников жизни…

Нехама с участием взглянула на растерявшегося соседа и похлопала его по плечу:

— Менаша дорогой, у меня две невесты в доме, и то я о них не беспокоюсь, а у тебя один жених, к тому же такой удачливый, а ты волнуешься, чтоб он не засиделся в холостяках?! Послушай, что я тебе скажу: не будь бабой и не вмешивайся в их дела. Сиди спокойно и выделывай свои знаменитые бочки, чтобы была тара для вина… А что касается Симона, Руты, сватовства и прочего, то ты должен вспомнить известную песенку, которую ты, наверно, хорошо знаешь: «Не вмешивайся в дела молодых»… Они как-нибудь и без нас решат…

— Я все понимаю… — после долгой паузы отозвался бондарь. — Но Симон у меня очень стеснительный, как девчонка! Он без памяти влюблен в вашу дочь, а сказать ей об этом не смеет. Смущается…

Нехама еще громче рассмеялась:

— Кто стесняется, твой Симон? Да! Судя по тому, как он вчера вечером на выгоне учил мою Руту кататься на велосипеде, я убедилась, что он не так уж стесняется, как тебе кажется… — Она взглянула на часы и встрепенулась: — Боже мой, вот заболтались! Уже так поздно, а у Кузьмы нас давно ждут. Гедалья, а ну-ка быстрее! Не крутись перед зеркалом. Хватит прихорашиваться, ты и так понравишься! А ты, Менаша, поправь-ка свой мундир, китель и галифе — и пойдем быстрее. Жаль, что ты не при шпорах и без кокарды… Все бабы влюбились бы в тебя. Пошли, пошли, нас уже там ждут!

ГОСТЬ ПРИШЕЛ

Полная луна щедро озарила извилистую тропу, что взбегала на крутой холм, примыкающий к саду Кузьмы Матяша. Сантос нес на плечах плетеную корзину с виноградом и большую сулею вина, которые могли украсить любой богатый стол.

Гедалья Сантос никогда не шел в гости с пустыми руками, тем более к пасечнику Кузьме Матяшу. А тут еще приехал к нему такой дорогой гость. Леся уже получила диплом учительницы и будет преподавать физику и математику.

Кузьма Матяш и его жена Ксения долго ждали Лесю, беспокоились, особенно мать: а вдруг отправят Лесю за тридевять земель от Лукашивки? Все же единственная дочь. И если Гедалья не ошибается, то этот вопрос, кажется, больше всего беспокоил его сына Самуила, который втайне был влюблен в Лесю, пожалуй, еще со школьной скамьи. Вдруг бы отправили Лесю на работу куда-нибудь далеко, сын бросил бы все и помчался за пей. Осиротел бы не только дом Сантоса, но и маленькая электростанция, где Самуил работает механиком, и кинобудка, где он крутит два раза в педелю кино… Пришлось бы кто знает на какой срок расстаться с сыном.

Из сада, где утопал в густой зелени просторный дом Кузьмы Матяша, доносились звуки гитары, песен и задорный смех. Нехама сердито взглянула на мужа:

— С тобой только в гости ходить! На печи с тобой сидеть! Вечно мы опаздываем, прямо неудобно. Народ уже собрался, только его благородия реб Сантоса надо ждать.

— Глупая, — успокаивал ее муж, — без тебя никакое торжество не начинается!.. Это просто так поют и смеются, аппетита ради… И зачем зря беспокоиться? Если и опоздаем, беда невелика. Виноград и вино у нас есть? Есть! Присядем где-нибудь на травке и сами отпразднуем торжество. Не пропадем!..

— Слышите? — вмешался бондарь Менаша, который всю дорогу шагал молчаливый и мрачный, видно, после разговора с Нехамой. — Слышите, какой там шум? Видно, много гостей…

— А почему же нет? У него очень хорошая дочь. Дай бог нам такое счастье!

— Но мне кажется, что прав тот мудрец, который говорил: меньше гостей — больше угощений!

— Что ты беспокоишься, на твою долю хватит! — усмехнулась Нехама. — Если мало будет, Кузьма выкатит из погреба бочонок меду. Его пчелы, слава богу, в этом сезоне потрудились на славу! Хорошо «обчистили» нашу гречку…

— А если окажется мало вина и закусок, — вставил Гедалья Сантос, — тоже не беда! Кузьма сделает то, что я когда-то сделал, когда пришло больше гостей, чем пригласили: сбегает в кооперацию…

Запоздалых гостей встретили радостно. Их ждали и не садились за стол. Данило Савчук, который сидел у окна, аккомпанируя себе на гитаре, пел приятным баритоном, отставил в сторонку инструмент и пожурил опоздавших:

— Ну и ну! Из-за вас мы тут чуть не сгорели от жажды! Вино на столе из-за вас уже скисло!..

— Ничего, Данило! — успокаивал его Гедалья. — У меня про запас есть целая сулея доброго старого вина. Оно не киснет!.. И вообще, если вино киснет, запомни навсегда, это не вино, а квас…

Леся и Самуил что-то делали в другом углу комнаты, возле патефона, который, как на грех, отказался действовать. Раскрасневшаяся, немного растерянная, Леся подбежала к запоздавшим гостям и расцеловалась с ними.

Мать хлопотала у стола. Ей все казалось, что чего-то недостает. Да простят ей гости, если что-то не так, как ей хотелось бы! Она не виновата, что пришлось допоздна задержаться на ферме. Рыжая симменталка вздумала сегодня разродиться, и пока Ксения и ветеринар хлопотали возле нее, стало темно, и она только что прибежала домой. Едва успела умыться и накрыть на стол…

Гости стали рассаживаться, переговариваясь и смеясь.

Только двое чувствовали себя не в своей тарелке: Леся и Самуил. Любопытные взоры были устремлены на них. То и дело пили за возвращение в родные пенаты учительницы, желали ей здоровья, счастья и чтобы она хорошо учила детей. Лукаво посматривали на смущенного парня, который сидел рядом с нею, испытывая странное чувство, будто и он сегодня косвенный виновник торжества.

Леся была явно растеряна среди шумных, веселых гостей, которые знали ее с пеленок. Когда все занялись едой, она незаметно поднялась с места. Нежное лицо ее пылало. Волнистые светлые волосы растрепались, и это ей придавало еще больше очарования. Сердце девушки тревожно колотилось.

Когда после четвертого или десятого тоста за столом стало совсем шумно и на Лесю уже не обращали внимания, послышался со стороны улицы шум, веселый смех. Целая орава девчат и парней, возвращавшихся из клуба, решили зайти к подружке. Это Рута Сантос затащила их сюда.

Увидав неожиданных гостей, Ксения совсем растерялась, не зная, как всех разместить. Но приход друзей очень обрадовал Лесю. Тут были девушки и парни, с которыми она когда-то дружила и училась в школе.

Леся выбежала навстречу гостям. Начались опять объятия, поцелуи. Кутерьма поднялась в доме. Хозяин достал несколько досок и соорудил в саду, под деревьями, большой стол. Самуил Сантос тут же блеснул своим мастерством: протянул из комнаты длинный провод, пристроил лампочку и осветил этот импровизированный стол. Женщины вынесли вино и закуски, а девушки и юноши уже устраивались за столом.

Хоть луна и освещала сад, но густая листва поглощала свет. Ребята подхватили Самуила и в знак благодарности стали его качать.

На этом, однако, работа Самуила не окончилась. Он быстро установил на табуретке патефон, покрутил его, поколдовал над ним, и, к великому удивлению Леси, патефон стал довольно сносно играть.

Выпив и закусив, ребята начали танцевать.

Из комнаты все высыпали сюда, к молодежи, посмотреть на танцы.

Бондарь Менаша, который уже был под градусом, застегнул китель на все пуговицы, заломил набок изрядно помятую кепку, подошел к Лесе пригласить ее, но кто-то опередил его, и он остался посреди круга. Тогда он приблизился к своему старому другу Данилу Савчуку, который тоже с трудом держался на ногах, и стал спорить, понадобится ли в грядущей войне, если таковая, упаси господь, вспыхнет, кавалерия. Менаша, оказывается, был большим сторонником этого рода войск. И несмотря на то что Данило Савчук когда-то был у Буденного лихим конником и поныне ухаживал за колхозным скотом, все же считал, что, если начнется война, коннице нечего будет делать.

Кто знает, сколько между старыми солдатами-однополчанами длился бы спор, если б Менаша не заметил в тесном кругу танцующих своего «застенчивого» сержанта Симона и дочку Сантоса Руту. Прильнув друг к другу, они кружили в медленном танце, и отец замирал от удовольствия, глядя на них. Он подмигнул Нехаме, словно хотел ей сказать, что она тысячу раз была права… Молодые без них нашли общий язык…

Стараясь держаться твердо на ногах, Менаша подошел к хозяйке дома, намереваясь обнять ее и пригласить на фрейлахс или гопак, но та выскользнула из его рук и громко рассмеялась:

— Что ты? Пусть молодые танцуют!.. Лучше отстань, а то мой Кузьма как увидит, что я танцую с генералом, — опа кивнула на его мундир, — тут же выгонит меня из дому… Знаешь, какие они, военные?.. Отобьют меня у моего Кузьмы, тогда он останется бобылем. А кто ему будет варить?..

Окружающие смеялись, глядя, как Ксения отбивается от хромого бондаря.

А в саду становилось все шумнее. Танцевали и молодые и старые. Патефон играл без передышки.

Из соседних домов и переулков, услышав музыку, начали собираться люди.

Неожиданно в кругу танцующих началась давка. Откуда-то принесло сюда Степана Чурая, бывшего заведующего конторой «Утильсырье» в Лукашивке. Это был маленький полный и шустрый человечек с круглым конопатым лицом и носом-кнопкой, маленькими бегающими глазками под густыми рыжеватыми бровями, глядевшими на окружающих с некоторым презрением. Он уже был в почтенном возрасте и пользовался в Лукашивке дурной славой. Проворовался, за что отбыл несколько лет тюремного заключения. После отбытия срока вернулся к старушке матери, долго болтался в селе, не имея никакого желания работать. Видимо, ждал, чтобы ему снова дали какой-нибудь пост, но так как этого не произошло, был озлоблен на всех и в конце концов устроился в отдаленном селе в потребительской кооперации не то экспедитором, не то сторожем. Но ввиду того что в Лукашивке живут его старушка мать и жена, которую он частенько колотил после лишней дозы горячительного, иногда Степан приезжал сюда, пропивал все, что находил дома, у матери, шумно гулял несколько дней и частенько оставлял село с расквашенной физиономией, иногда на довольно длительное время.

И вот он появился в саду у Кузьмы Матяша, еле держась на ногах.

Матяш встретил непрошеного гостя не очень ласково. Он знал, чем может кончиться его визит. Отозвав Чурая в сторону, он попросил уйти домой и явиться в другой раз.

Степан окинул жестким взглядом хозяина дома и сказал, еле ворочая языком:

— Что, Кузьма? Чего ты надулся, как кулик на ветер? Никак ты меня гонишь со своего двора? Меня, Степана Чурая? Значит, Степан Чурай для тебя и для вот этих — что собака, что свинья? Если оно так, то ты меня запомнишь! И я тебя и вас всех со света сживу! Зубами вы еще будете грызть эти камни!.. Я вам покажу всем!..

Злость в нем разыгрывалась все больше, он не переставал горланить, ругаться последними словами. Кузьма пытался его урезонить, вывести за калитку, но тот вступил в драку…

— Степан, уйди по-хорошему! — подскочил к нему Самуил Сантос, схватив его за руку. — Иди проспись, протрезвись, потом придешь… Уйди от греха…

И, скрутив ему руки назад, выпроводил за калитку.

— Не тронь дурня! — сказал Савчук, взяв за рукав вышедшего из себя парня. — Не трогай, может, он сам уйдет ко всем чертям!.. Ты ведь, упаси господь, можешь его одним ударом прикончить, будет потом морока… Ты ведь у нас чемпион по боксу, на весь район боксер, и если ударишь, от него мокрое место останется… И тебе придется потом иметь дело с прокурором. Оставь его!

Степан, почувствовав сильную руку, послушно пошел к выходу. Отойдя в сторону, к крутому яру, он повалился в бурьян, начал громко ругаться и горланить. Здесь он себя почувствовал как дома. Не прошло, однако, и получаса, как он явился опять. Грязный, вывалянный в пыли, с исцарапанным в бурьянах лицом, он ворвался в круг танцующих и стал гатить своими кулачищами направо и налево.

— Все убирайтесь отсюда! — орал он простуженным голосом, размахивая кулаками. — Если Степана не пригласили, никто здесь гулять не будет! Так приказывает Степан, гады вы все!

Данило подошел к разъяренному гуляке, попытался успокоить его, но тот оттолкнул Савчука, схватил палку и бросился на него.

Женщины, девчата подняли крик и в испуге разбежались.

Размахивая палкой, Степан не подпускал к себе никого.

Симон скинул пиджак, надвинул на глаза кепку и одним прыжком подскочил к буяну, вырвал из его рук палку, разломил о колено и швырнул в сторону, затем вытащил пьяного на улицу. Но тот отчаянно отбивался руками и ногами, кричал, угрожая выбить все стекла, поджечь дом.

Данило и Кузьма связали хулигана и отнесли к его матери во двор.

Степан лежал в траве, чертыхался, пытаясь развязать веревку.

— Степану гулять запрещаете? — кричал он. — Ничего, я вам еще покажу, где раки зимуют! Степана в дом не пускаете? Ладно, все вы у меня еще когда-нибудь попляшете, кровью харкать будете! Я с вами еще посчитаюсь. Ничего, еще придет мое времечко!..

Праздник был испорчен. Тяжелый осадок на душе остался от этого непрошеного гостя. Кузьма предложил снова выпить и закусить, но ни у кого уже не было желания оставаться здесь.

Пили и закусывали просто для того только, чтобы не расстраивать приунывших хозяев этого гостеприимного дома.

Постепенно гости стали расходиться. Была уже глубокая ночь, а на рассвете нужно было идти на работу. Леся была особенно расстроена, и друзья не хотели оставлять ее одну.

Рута и Леся стояли под ветвистой яблоней, молча смотрели на расстроенных парней.

Одна девушка тихонько завела песню, и окружающие дружно подхватили, стали петь все громче и громче.

И вскоре полилась по сонным улицам и тупикам Ружицы и Лукашивки задушевная песня, поплыла далеко-далеко к неспокойному, с лунной дорожкой на воде Днестру.

ПОЧТОВАЯ РЕЙЗЛ

Каким образом Почтовая Рейзл успела узнать во всех подробностях то, что произошло на вечеринке у Кузьмы Матяша, как узнала, что Самуил Сантос, Данило Савчук, Симон и другие проучили Чурая, — известно одному богу.

Она ведь и близко там не была, эта болтунья. Спала себе спокойно и видела хорошие сны…

Правда, если бы знала, что у Кузьмы происходит такое торжество, разве сидела бы она дома в четырех стенах? Хоть и непрошеная, прибежала бы туда, и никто б ее не выгнал.

Еще третьи петухи не пропели, а Рейзл уже была на логах и рассказывала соседкам со всеми подробностями, что, как и почему…

Теперь это событие уже станет достоянием всей округи.

Почтовая Рейзл — так в местечке, в Лукашивке и в соседних селах добродушно и незлобиво называли заслуженную почтальоншу из Ружицы.

Это была высокая, пожилая, но еще стройная женщина с черными как смоль волосами, пересыпанными сединой, и хотя было ей около шестидесяти, выглядела она куда моложе. Добродушное, очень загорелое лицо ее и живые глаза, которые всегда что-то выискивали, делали ее моложе своих лет. Вечно, когда бы вы ее ни встретили, она была чем-то озабочена, куда-то спешила, куда-то стремилась. Кончик носа у нее обычно был в саже. И когда кто-то говорил об этом, она слегка вытирала рукавом сажу и еще больше размазывала ее по всему лицу, которое и так было черным от загара. Ее постоянно встречали на улице, на поле, на плантации. С каждым встречным и поперечным она должна была непременно остановиться, завести разговор и рассказать все новости в поселке — что у кого жарится и что у кого варится.

В самом деле, кто больше Рейзл знал, что нового в местечке, что происходит у каждого в доме? Когда ее не пускали в дом, она не преминет заскочить к вам через черный ход, а то просто сунуть голову в окошко…

Избавиться от нее, если она вас поймала, было не так просто. Если у вас нет времени останавливаться — беда невелика, она будет вас провожать хоть три километра, хоть до самого дома или до места работы, но зато выпытает у вас все до мелочей, обо всем расспросит, все расскажет и выложит все, что у нее накопилось.

Злословы говорили, что она способна заговорить самого черта!

Она работала почти во всех звеньях в артели, в разных бригадах и мастерских, однако больше недели никто ее не выдерживал.

Кажется, нет такого человека в поселке, с кем бы она не поссорилась и тут же не помирилась. И если не было для ссор причин, она их сразу же придумывала.

Но если Рейзл поссорилась с вами, через несколько минут она уже просила прощения. Долго быть в ссоре с человеком — не в ее характере. Как ни в чем не бывало она вас снова встречала, здоровалась, улыбалась вам, словно ничего и не было неприятного.

И несмотря ни на что, люди все же относились к ней с уважением.

Всего, что она хотела, она могла добиться. Отказать ей было немыслимо. Артель на свои средства даже построила ей дом из трех комнат, с крылечком. В долгосрочный кредит. И все односельчане трудились в поте лица на этой «ударной стройке», как шутя ее называли. Думали люди, что вот ей построят новый дом и у нее не будет времени ходить по соседям и каждому морочить голову, а будет сидеть у себя в светлом и просторном доме и заниматься домашними делами. Она переселилась в новый дом, но ничуть не прекратилась ни ее болтовня, ни жажда услышать и передать последние новости.

А вообще говоря, Почтовая Рейзл была большая труженица. Работая на виноградной плантации, она могла померяться с любым работником: и с женщиной, и с мужчиной. Для нее тяжелой работы не существовало. Она могла без особых усилий таскать к подводам огромные верейки или ящики с виноградом. Всегда у нее работа кипела под руками. За это ее ценили. Если б не чрезмерная болтливость…

Часто ее просили и по-хорошему и по-плохому:

— Рейзл, миленькая. Хоть на несколько минут замолчи. Оставь немного болтовни на завтра!..

Она, смеясь, отвечала:

— Не беспокойтесь, родненькие мои. У меня и на завтра припасено. Слава богу, запаса слов, чтоб не сглазить, еще лет на тридцать — сорок хватит, если не больше.

Когда ее с божьей помощью выпроводили с виноградной плантации работать на ферму и она стала доить коров, Рейзл, по слухам, заговорила не только всех доярок и пастухов, но также мирных и добрых коров. Бедняги очумели и стали плохо доиться…

Тогда пришли к заключению, что ее нужно перевести работать в полевую бригаду, к тракторам. Там все время гудят моторы, стоит невыносимый гул, и она, возможно, отучится болтать. И в самом деле, два дня она молчала, из-за чего сразу похудела и осунулась. К тому же, пытаясь перекричать шум моторов, она сильно охрипла, потеряла голос. Вскоре, правда, приспособилась и стала говорить во время коротких перерывов, когда машины на какое-то время замолкли. Но, приноровившись, вернулась к болтовне и во время гудения тракторов.

Прямо какое-то наваждение!

Ее перевели в звено, работающее на виноделии, — опа чистила и скребла бочки, чаны, прессы. Там трудились двое глухонемых. Этих не трогало, болтает Рейзл или молчит. Они ничего не слышали, и им было все равно. Пусть болтает хоть целый день, хоть круглые сутки! Но беда в том, что Рейзл очень скоро научилась разговаривать на языке глухонемых — жестами, губами, пальцами… И тогда немые прибежали к Сантосу, бригадиру, потребовали, чтобы забрали от них эту говорильню. Не дает работать! Из-за нее, мол, не могут выполнить план.

Так как в артели царила широкая демократия, то все совещания и заседания проводились при открытых дверях. И не было такого случая, чтобы Рейзл пропустила хоть одно заседание правления. Здесь она была частой гостьей. Прилежно сидела от начала до конца. Однако слушала она только первые несколько минут, затем сама начинала говорить, бросать реплики, перебивать всех и просить слова… Выступала только с трибуны. Редко говорила по существу вопроса, но никто ее не перебивал. Правда, остановить ее, когда она говорила, было все равно невозможно. Никому из начальства не хотелось потерять покой, писать объяснительные записки в район, отвечать на ее жалобы, почему, мол, зажимают критику в артели… Не дают слово вымолвить простому человеку! Не дают на заседаниях рта раскрыть!..

В поселке она не пропускала ни одного семейного торжества.

Не пригласили вы, допустим, ее на именины, на свадьбу, на какую-нибудь годовщину, она поднимала такой истошный крик, что житья от нее не было!

— Что ж это за безобразие такое? — возмущалась Рейзл. — Вам что, не нравится сидеть с несчастной вдовой за одним столом? Одинокая женщина должна сидеть одна-одинешенька дома, в своих четырех стенах, и чтобы не с кем было словом перекинуться? Где такое слыхано в коллективе? Люди живут в этом местечке или звери?

И если, несмотря на устраиваемые скандалы, ее все равно не приглашали, она сама приходила в гости. Только появится на пороге с озорной улыбкой в тридцать два зуба, увидит, что за столом уже все гости сидят и закусывают, воскликнет, если это происходит вечером:

— Вечер добрый, мои дорогие и любимые друзья! Только прошу не беспокоиться. Сидите все на своих местах спокойно и мирно. Стул и тарелка мне не нужны. Я еще могу постоять на ногах, они у меня еще, слава богу, не отнялись. Сыта и без вашего угощения. Кушайте и пейте на здоровье, и пусть эта пища вам всем пойдет на пользу! Я пришла, чтобы побыть немного в вашем милом обществе и послушать умное слово.

Ну и после этого попробуйте возражать!

Естественно, после такого признания ей пододвигали стул, приглашали к столу, ставили тарелку, подавали вилку, но делали это с одним условием — умоляли сидеть молча.

Она ничуть не обижалась на такое условие, некоторое время действительно молчала. Но стоило кому-нибудь задеть ее хотя бы одним словом, как она уже готова. Остановить ее или прервать было невозможно! Бондарь Менаша, перед которым она испытывала какой-то непонятный трепет, — наверное, потому, что каждую осень он ей бесплатно чинил бочки, — как-то ей сказал:

— Ну и человек же ты, Рейзл! Откуда у тебя такое словоизвержение? Вечно ты болтаешь! Как ты успела родить и вырастить двух дочерей, ума не приложу! Видать, твой покойный муж Лейзер был ангелом, если он терпел тебя столько лет. — И, задумчиво качая головой, бондарь продолжал: — Отколе я тебя знаю, ты не придерживаешься регламента. Ведь у тебя золотые руки. Первый работник в артели, можно сказать. Если б ты поменьше болтала, не дурила бы людям мозги, то была бы самой почетной женщиной в артели, в поселке… К тому же мне кажется, что твой покойный Лейзер, царство ему небесное, не ушел бы так рано на тот свет. Поговаривают, что он умер от того, что у него опухли уши от твоей трескотни…

— Глупости! Чем я виновата? — Рейзл укоризненно взглянула на доброго бондаря. — Сколько лет богом ему отпущено на роду, столько лет он и жил. При чем тут я?.. Слава богу, я ему родила и вырастила двух дочерей. Ты ведь не можешь сказать, что они у меня плохо воспитаны?

О ее дочерях и в самом деле никто плохого слова не мог сказать, так как обе пошли в отца. В отличие от матери, дочери удивительно неразговорчивы! Их счастье, что они вовремя уехали от Рейзл. Старшая давно в Биробиджане, работает, замуж вышла и тихо-мирно живет со своим мужем и тремя детьми. Изредка присылает матери письма, подарки, поздравительные открытки. Туда, к дочери, Рейзл не может выбраться по той простой причине, что ее смущает даль. Но однажды она превозмогла свой страх и отправилась в Биробиджан. И все обещало быть как нельзя лучше. Но, как на грех, попались общительные спутники по вагону. И Рейзл так заболталась с добрыми пассажирами, что вместо Биробиджана заехала куда-то за Архангельск. Еле выбралась она оттуда и возвратилась в Ружицу… С тех пор к дочери она больше не едет и не собирается ехать. Но зато младшей дочери Цине достается… Цина окончила в Киеве институт, вышла замуж и осела с мужем в столице. Поздней осенью, когда в артели кончаются работы, Рейзл едет в гости к ней…

Правда, к Цине и ее мужу Рейзл не очень любит ездить в гости. Точнее сказать, к зятю не хочется ей часто приезжать. Вы спросите — почему? Да очень просто: не зять, а черт знает что! Тряпка! Рейзл не может с ним слова выговорить. Не успеет она и рта раскрыть, как он ее останавливает. Ему, видите ли, некогда разговаривать. Он, видите ли, очень занят науками! Он большой ученый, профессор, и работает вместе с Циной в обсерватории! Там трудятся солидные, молчаливые люди. Днем и ночью они сидят у огромного, как пушка, аппарата и смотрят на звезды, на Луну, считают эти самые звезды и все что-то записывают в огромные книги. Что они там записывают, этого Рейзл покамест еще не выяснила…

Но все же время от времени она приезжает в гости к дочери и к зятю.

Они хорошо ее принимают, щедро угощают, показывают достопримечательности города, водят в театр, в кино, к Днепру, покупают ей отличные подарки, денег не жалеют. Словом, внешне все хорошо. Но зачем ей этот почет, гостинцы, уважение, подарки, если слова не дают сказать! Вообще-то не подумайте, упаси бог, что зять ее какой-нибудь грубиян… Наоборот! Он очень вежливый человек! Такой вежливый, что дальше некуда! Учтивый, предупредительный, в золотых очках, с лысиной на голове, как обычно у ученых, и без «милости прошу» и стул не придвинет. Когда она приезжает, этот самый ученый не знает, куда ее усадить, то и дело ласкательно произносит «прошу вас, мамаша», «сделайте одолжение, мамаша», подносит ей тарелочку, стул вовремя подставляет, щедро угощает. Но все это не идет впрок по той причине, что здесь лишнего слова ей не дают выговорить. Подадут тарелку с едой, и только Рейзл что-то захочет сказать, как зять уже смотрит в книгу, Цина читает газету. Захочешь зятю слово сказать, так он что-то мурлычет, как кот, не отрываясь от книги. Ты ему одно говоришь, а он, не слушая тебя, отвечает невпопад — ни к селу ни к городу. А вообще-то он больше помалкивает. Время от времени только буркнет: «Ешьте, пожалуйста, это очень вкусно!»

Ну, видали вы такое? Просто беда!

Тогда Рейзл пытается кое-как расшевелить дочь, Цину, сказать ей несколько слов, но где там!

Цина недалеко ушла от своего мужа. Скоро она, говорят, тоже будет доктором по звездам…

Рейзл не понимает и понять не может, как эти молчаливые, сосредоточенные и серьезные люди успели вырастить двух таких словоохотливых мальчуганов?! Хорошие ребята, красивые, нежные, умненькие, но к чему ей все их хорошие качества, когда она с ними не может потолковать как следует? А почему не может? Да очень просто: оба мальчика учатся в английской школе и дома разговаривают только по-английски. Тут уже Рейзл совсем беспомощна. Тут ей никто ничем не поможет. Опа не понимает ни одного слова по-английски.

Да, положение щекотливое. Приехать в гости, преодолеть такой путь, сделать две пересадки — и не наговориться вдоволь! Это уже не лезет ни в какие ворота! И во что только большой столичный город превращает хороших людей!

Говорят, мол, ничего не поделаешь, работа у них такая, что надо все время молчать. Оно, конечно, так, слово — серебро, а молчание — золото. Но как же можно держать столько времени язык за зубами? Можно ведь помереть от скуки!

Но поди поговори с ними, когда они — ученые, а ты простая женщина!

Рейзл говорит, что она как-то попробовала пойти к ним на работу, посмотреть, что это у них за такое производство, что ни слова там нельзя произнести. Думала, что, может быть, там сможет потолковать с дочерью и зятем, но где уж! Не только они, там многие сидят и молча смотрят в аппаратуру, напоминающую пушки, смотрят на звезды. Во время работы, оказывается, здесь и звука нельзя произнести!

Кончилось тем, что Рейзл это молчание осточертело и она перестала ездить к ним. Она не хочет нарушать их покой и мешать их семейному счастью, не хочет вмешиваться в их скучную жизнь.

Почтовая Рейзл…

Так ее окрестили давным-давно, когда ей еще и не снилось, что она здесь, в поселке, будет работать на почте. Раньше, еще до того как она поступила сюда на работу, ее так прозвали по той причине, что стоило ей что-то узнать в одном конце Ружицы, как она мгновенно передавала эту весть в другой. А по-здешнему это называлось издавна — отнесла почту…

Эта женщина всегда первой каким-то чудом узнавала, что у кого случилось, что у кого на душе.

Как уже было сказано, не было в поселке такого уголка, где бы она не пробовала работать, как и не было такого человека, с которым бы она не поссорилась и не помирилась.

Долго таить на нее злобу, обиду также было трудно, ибо, несмотря на то что от нее часто терпели всякие обиды, у нее все же было доброе, отзывчивое сердце. Она любила каждому делать приятное, делать каждому добро, помочь в беде.

Кто-то тащит на плечах тяжелый груз, надрывается — опа тут как тут и — глядишь — подставляет плечо. Если у соседа какая беда случится — она первая примчится предлагать свою помощь.

Каждый раз в конце отчетного года в артели старались, чтобы женщина имела на зиму хлеб и к хлебу, чтобы она до весны была обеспечена необходимыми продуктами, овощами, топливом и могла спокойно прожить год. Артель как-никак славится во всей округе как богатая, и, конечно, старая колхозница, которая трудится здесь всю жизнь, должна быть обеспечена всем необходимым, как и другие.

Короче говоря, к Рейзл здесь давным-давно привыкли, как к тому, что после зимы приходит весна, а после весны — лето.

Как бы там ни было, но на Рейзл, по сути, никто не сердился и всерьез не обижался; и если она надолго куда-нибудь уезжала, по ней даже скучали. Так, как ни одно местечко, ни один поселок немыслим без своего чудака, так никто здесь не мыслил Ружицу без этой доброй и незлобивой говорухи.

Правда, многие считали, что только по ее вине так рано ушел из жизни ее муж, Лейзер Вайсман. Это было тихое и добродушное существо. Скромный и трудолюбивый. Никогда от него громкого слова никто не слышал. Лейзер все годы трудился в бригаде Гедальи Сантоса на виноградной плантации и помогал в виноделии. К тому же он еще был отличным шорником. Когда наступал долгий зимний сезон и все на полях и в садах замирало, Лейзер доставал свой маленький стульчик, немудреный инструмент и принимался за любимую работу: готовил упряжь, мастерил седла, всевозможную сбрую… Эти вещи, сделанные Лейзером, не имели цены и славились во всей округе. Он был, утверждают люди, не шорником, а чародеем, настоящим художником.

Сбрую Лейзера Вайсмана вспоминают по сей день. Когда, к примеру, Перец Мазур, многолетний председатель ружичанской артели, бывало, выезжал в район на своей бричке, которая была украшением хозяйства, то ротозеи часами стояли вокруг лошадей, наряженных в сбрую Лейзера Вайсмана, и любовались, и восхищались. Люди толпились вокруг брички, щупали вожжи, шлеи, постромки и с восхищением спрашивали:

— Послушай, товарищ Перец Мазур, где же ты отхватил такую сбрую? Не уволок ли часом из какого-нибудь музея? Это ведь царская сбруя!

И председатель важно отвечал, пряча в усы улыбку:

— Чудо? Отхватил в Питере, там, где когда-то стояли императорские конюшни. Мне сказали, что там еще остался один старый шорник, который не разучился мастерить отличную упряжь. Я к нему поехал и добился через земотдел наряд на эту упряжь…

Но многие знали, что это было сделано руками Лейзера Вайсмана. Долгими зимними вечерами человек сидел дома на своем маленьком стульчике и колдовал над упряжью, над седлами… Однажды он смастерил такое седло, что жалко было надевать на лошадь. Даже Перец Мазур, бывалый кавалерист, хорошо разбирающийся в этих делах, с чувством робости садился в это роскошное седло. А так как Данило Савчук и бондарь Менаша когда-то были в Первой конной армии Буденного, они и уговорили шорника и председателя артели отправить это седло в дар знаменитому герою Семену Михайловичу в Москву.

И что бы вы подумали — отправили! Набрались духу и послали по почте. Написали маршалу письмо: так, мол, и так, вспомнив, значит, наши старые походы и то, как рубили врагов революции, мы решили сделать своему начальнику небольшой подарок в надежде на то, что товарищ Буденный примет его в знак всегдашнего уважения и почтения.

Маршал ответил. Поблагодарил за чудесный подарок и поинтересовался в своем письме, кто смастерил такое славное седло, и просил тому человеку передать огромное кавалерийское спасибо от его имени. И еще просил низко поклониться от него золотым рукам этого чудесного мастера-шорника…

По сей день люди в поселке поражаются, как Лейзер Вайсман имел возможность сидеть и мастерить такие седла, такую славную упряжь, когда его благоверная сидела над головой и не переставала тараторить.

Мудрые люди отвечают на это примерно так: во время работы мастер затыкал уши ватой. Кроме того, старался работать тогда, когда жена спала. Она, правда, и во сне ухитрялась говорить, но это Лейзера не беспокоило: сонная, она говорила негромко, почти шепотом.

И все же злые языки утверждают, что своей болтовней она рано отправила своего тихоню мужа туда, где никакие седла уже не нужны…

Не иначе как за свой острый язык Рейзл наказана так жестоко: осталась рано неутешной вдовой, живет себе одна-одинешенька в просторном, светлом доме в самом центре Ружицы.

Но вы сами должны понимать: когда посреди местечка на самом видном месте красуется такой шикарный дом под черепицей, который мог бы стоять и на Крещатике в Киеве, и на Дерибасовской в Одессе, долго ли он будет пустовать?

Не следует забывать, что в край, где растет чудесный виноград и производят знаменитое вино, чаще, чем в другие хозяйства, приезжают всевозможные уполномоченные, контролеры, заготовители, ревизоры, представители, не говоря уже об актерах и писателях, которые интересуются жизнью глубинки. Приезжают лекторы и докладчики. А маленькая гостиница, вернее Дом для приезжих, не в состоянии вместить такое количество гостей. Учитывая все это, Перец Мазур, председатель артели, частенько приглашает в контору Рейзл и говорит ей:

— Послушай, моя дорогуша, пока мы здесь у нас, в Ружице, воздвигнем приличную гостиницу, тебе придется изредка нас выручать. Прибыл представитель из области, и мы очень просим разрешить ему перебыть у тебя денька два-три. Неудобно, знаешь, такого человека не приютить, а в нашем отеле, как на грех, хоть лопни, ни одного свободного места. И в ближайшее время не предвидится. Я бы этого товарища сам взял к себе, но у меня и так уже живут двое уполномоченных из района, а сам я сплю на сеновале… Будь добра, Рейзл, войди в наше положение…

— О дорогой Перец, для тебя — с пребольшим удовольствием. Если ты просишь, я хоть пятерых приму. Дом не развалится. Пусть живут на здоровье хоть месяц!

— Погоди, постой, родная, — прерывает ее Мазур. Я еще не все тебе сказал. Слушай внимательно. Поперед батьки не лезь в пекло… Представь себе, Рейзл, на минуту, что тот человек, которого я тебе пришлю, понимает только по-турецки… Это я тебе говорю к тому, чтобы ты не тарахтела ему на ухо! Понимаешь, дорогая? Он завтра читает у нас в клубе серьезную лекцию, и голова его должна быть свежа, как летний рассвет. Понимаешь? Так я тебя прошу, Рейзл, нет, не прошу, умоляю, пожалей этого человека хоть на один день и оставь его в покое, постарайся молчать, не говорить с ним. Ну, ты понимаешь, дорогуша, о чем я тебя прошу?

Рейзл тогда дуется, с минуту смотрит на председателя пронизывающим взглядом, хочет хорошенько выругать его, но с трудом, правда, сдерживается и спокойно отвечает:

— Все поняла, Перец… А кто тебе сказал, что я с этим твоим представителем должна разговаривать? Что, у меня мало забот и без него? На кой бес мне сдался этот твой лектор, будь он неладен! С него, наверно, такой лектор… Представляю. Ты уже можешь быть уверен, дорогой Перец Мазур, что не то что слово не произнесу, даже в его сторону не плюну! Нужен он мне, как щуке брюки, собаке зонтик, корове седло, козе ермолка, тебе болячка… Твой представитель или, как его, лектор, может вытянуться, я рта не открою. Нужен он мне!

— Постой, постой, Рейзл! — попытался он ее урезонить. — Не шуми. Так ведь тоже не годится. Как же это так? Что значит, ты ему слова не скажешь? Ведь это живой человек. Ты ему можешь даже вскипятить чайку, пусть попьет, дай ему немного варенья, угости его яичницей, если он захочет, — только, пожалуйста, без лишних слов. Он, кажется, больной человек, этот лектор, у него больные уши, его организм требует покоя…

— Ну ладно, пусть будет по-твоему. Молчу как рыба!

И она приняла гостя, как пообещала председателю. Ни одного лишнего слова ему не сказала. Даже не ответила на его приветствие, чему тот порядком удивился, уже успев узнать, что хозяйка его не из молчаливого десятка. Да, Рейзл молчала, но это длилось у нее только первые четверть часа. На большее у нее, как говорится, пороху не хватило. Как только она подала гостю яичницу, стакан чаю с вареньем и булочкой, так пошло и поехало!

До полуночи она без умолку говорила и говорила. И он, бедняга, больше не в силах был выдержать потока ее слов. И когда она на минутку зашла в кухню погасить примус, лектор тихонько схватил свой портфель, шляпу и будто сквозь землю провалился. Закоулками, огородами он пробрался в контору, к сторожу. Там он примостился на продавленном диване с торчащими пружинами и таким образом отмучился вторую половину ночи…

После этого председатель артели уже никого путного к Рейзл не посылал на ночлег по той причине, что очень жалел приезжих. Кроме того, он берег репутацию поселка. Правда, иногда он направлял к Рейзл на постой контролеров и уполномоченных, на которых был зол и кому хотел насолить.

Переночевав у Рейзл в доме, они на другой день исчезали из Ружицы.

* * *

И вот однажды в Ружицу прибывает новый начальник почтового отделения.

Было это ранним воскресным утром. Все еще спали крепким сном, а вокруг — ни живой души! Новый начальник слез с грузовика, постоял посреди пыльной площади, оглядываясь, не зная куда податься. И как раз в этот момент Рейзл, простоволосая, заспанная, вышла во двор. Ее потревожило хрюканье поросенка в хлеву.

Увидев незнакомого солидного человека с огромным чемоданом в руке, толстой папкой под мышкой, Рейзл несказанно обрадовалась. Пригладив растрепанные волосы, она побежала навстречу незнакомцу. Окинув оценивающим взглядом его новый, чуть запыленный мундир почтового работника, блестящие пуговицы, новую форменную фуражку со звездой и молниями, скрипучие ремни и засыпав прибывшего вопросами, кто он, откуда, зачем прибыл и что думает здесь, в Ружице, делать, стала расспрашивать, что вообще слыхать, как идут дела на свете… Узнав, что человек назначен начальником почты, она пригласила его к себе в дом, предложила умыться, отдохнуть, выпить стакан чаю с дороги, подкрепиться чем бог послал, так как никаких рестораций и кафе, как в больших городах, в Ружице нет, а маленький отель заполнен приезжими.

Гость оказался добродушным человеком и с первого взгляда очень понравился хозяйке дома. Больше всего ей поправилось в нем то, что он так же, как и она, за словом в карман не лез и оказался любителем поболтать. Напившись горячего чаю, он тут же выложил все: кто он, откуда и что собирается делать в Ружице. Для нее это был клад! Наконец-то есть с кем потолковать!

Да, Рейзл ничуть не ошиблась! Новый начальник почты — превосходный человек, вежлив, интеллигентен. И самое главное — дает другому слово сказать. Умеет выслушать, как ни один человек в поселке!

Клад — не начальник, дай ему бог здоровья! Целый час она рассказывала, и он ни разу ее не перебил! Внимательно, с пониманием выслушал от начала до конца. Вот это человек!

Рейзл была на седьмом небе. Давно она не получала такого удовольствия, как сегодня. «С таким разговорчивым и доступным начальником хорошо не только разговаривать, но и работать под его руководством», — думала она. И ее длительная беседа с ним закончилась тем, что Рейзл поведала своему гостю о своем желании трудиться у него, на почте.

В какой должности? Конечно, она не претендует на высокие посты, упаси бог! Но так как ей известно, где у кого дверь открывается и она с закрытыми глазами может попасть в любой двор, отлично знает все адреса, к тому же любит много ходить, то ничего не имела бы против того, чтобы у этого хорошего начальника стать почтальоном.

Учтивый и словоохотливый начальник почты задумался на минуту и сразу же решил, что ее просьбу он может с чистой совестью удовлетворить, если, конечно, на то будет согласие артели, вернее, правления. Женщина, которая сама просится на пост почтальона, наверняка честно будет выполнять свои обязанности. Такие работники на почте ему крайне нужны.

Назавтра, ранним утром, когда люди увидели Рейзл с кожаной сумкой через плечо, до отказа набитой письмами, газетами, все чуть было не лопнули со смеху. Наконец-то она нашла свое призвание! Не зря, оказывается, когда-то назвали ее Почтовая Рейзл.

Но смех смехом, а она мчалась, сияющая, веселая, радостная от дома к дому, от двора к двору. Одному бросит в коридор газету и журнал, другому — открытку, письмо, повестку. Работа у нее горела под руками, словно всю жизнь она только то и делала в Ружице, что разносила почту.

И люди постепенно перестали смеяться над ней. Стали относиться к Рейзл с уважением. Все скоро убедились, что она работает не за страх, а за совесть. И что работа ей явно по душе. Вскоре она стала отличным работником почты, и новый начальник ей объявил благодарность по приказу, премировал и тут же пообещал, что, если так дело у нее пойдет дальше, она получит значок Отличника. Через некоторое время ей сшили новую форму, и она никогда не расставалась с ней, даже в праздники и в выходные дни.

Ни одно заседание на почте не обходилось без нее. Она во все вмешивалась, давала полезные советы, правда, не всегда они были к месту, но остановить ее, когда она выступала, было не так-то просто. Это несколько начало шокировать нового начальника. Рейзл вела себя так, словно была не обыкновенным почтальоном, а по меньшей мере первым помощником начальника.

Постепенно она стала в поселке, — вернее, в каждом доме, в каждой хате — самым желанным гостем. Ни одно торжество уже не обходилось без ее участия. И теперь опа на званые вечера не сама приходила, а ее приглашали наравне с другими гостями. И когда она появлялась, ее усаживали на самом почетном месте, щедро угощали и смотрели на нее совсем иными глазами.

Теперь у Рейзл уже не было времени задерживаться подолгу у крылечек. На праздные разговоры не хватало времени. Дел у нее было по горло. Ей приходилось обслуживать не только Ружицу, но также Лукашивку. Улицы поселка и деревни были разбросаны далеко одна от другой. Туда — гора и сюда — гора. И дважды в день она вынуждена была в любую погоду побывать во всех уголках, разносить людям письма и газеты, добрые и печальные вести. И как ей подчас ни тяжело было, эта работа оказалась по душе куда больше, чем все прежние. Во-первых, она вращалась все время среди людей, пользовалась у них уважением и почетом, а кроме того, почти весь день была на свежем воздухе, — это ей необходимо было при слабости ее легких. Так, по крайней мере, ей говорили врачи.

Люди поражались: ведь она никогда надолго не задерживалась на одной работе, а тут… Ни дожди, ни холода ее не останавливали. Рейзл крепко держалась на своем посту.

Ей ко всему еще нравилась эта работа тем, что она могла читать письма, быть в курсе дела, знать, о чем люди друг другу пишут.

Это ведь очень интересно! Как люди с тобой ни откровенничали, ты у них никогда не узнаешь столько, сколько узнаешь из их писем!

Ранним утром она уже на почте, отбирает письма и газеты, заполняет ими сумку и отправляется в путь-дорогу. Однако не сразу к адресатам. Прежде всего она отправлялась домой, усаживалась на кровати, раскладывала все письма и открытки, надевала на нос очки и начинала перечитывать письма.

Конверты обычно очень легко отклеивались, а те, которые не поддавались, Рейзл осторожно отклеивала то иголочкой, то на пару. Затем заклеивала, да так ловко, что никто ничего не подозревал!

Теперь весь поселок был у нее в руках!

Вскоре Рейзл уже знала все тайны, что у кого происходит. Знала, кто собирается замуж выйти, а кто разводиться, чьи дети хорошо сдали экзамены в городах, а кто провалился и едет домой несолоно хлебавши. Кто влюбился по уши, а кто разлюбил, разочаровавшись…

Иногда ей, бедняге, приходилось сидеть допоздна, чтобы разобрать чей-нибудь отвратительный почерк, а то и до глубокой ночи разбирать каракули, а на другой день бродить по поселку, не имея свободной секунды, чтобы с соседкой поговорить, — она и так опаздывала!

Некоторых людей Рейзл проклинала на чем свет стоит за их ужасные почерки. Но ей было мало того, что она сама читала. Хуже было то, что по секрету — ведь чужие письма запрещено читать — рассказывала их содержание своим подругам и некоторым соседям. Если бы узнал об этом ее начальник, этот добряк, вежливый и интеллигентный человек, он выгнал бы ее в два счета, к тому еще, упаси боже, мог отдать и под суд.

Постепенно здесь исчезли все тайны. Обо всем очень быстро становилось известно окружающим. Люди умоляли ее, просили, как просят у разбойника: «Ну ладно, Рейзл, иногда заглядываешь в чужие письма — черт с тобой! Но зачем же ты всем разбалтываешь в поселке, кто что пишет?! Где твоя совесть? Где порядочность? Читай сколько влезет, но держи язык за зубами!»

Но разве Рейзл может молчать? Где это видано, чтоб опа не поделилась с соседками и подружками интересными новостями? Сдурели люди, не иначе! Послушайте только, чего они от нее требуют! За день она столько набегается со своей тяжелой почтовой сумкой на плече, что ноги едва ее держат. В дождь, холод, снег, вьюгу, жару, морозы она разносит людям почту. Почему же вы хотите, чтобы она отказалась от единственного удовольствия в жизни — разговаривать? Требовать от нее, чтобы она, Рейзл, держала язык за зубами!

Отколе почта существует в округе, не было еще такого преданного делу почтальона. Не почтальон — находка! Случилось так, что люди уже могли бы вообще не читать адресованных им писем. Ведь за них Рейзл читала и рассказывала. Чуть только появляется она у вас на пороге, сразу же выпаливает:

— Поздравляю! Ваша дочка в Одессе благополучно разрешилась! Родила двойню — мальчика и девочку!

— А ваш внук из Винницы лежит в больнице. Ему сделали операцию… Но не волнуйтесь — обыкновенный аппендицит. Операция прошла благополучно!..

— Ваш зять из Москвы, этот, как его, доктор наук, получил большую премию!.. С вас магарыч!..

— Слава богу, ваш племянник стал капитаном дальнего плавания! Поздравляю вас, пусть он будет здоров, а вы счастливы!

Что правда, то правда: когда кто-то получал плохое сообщение, Рейзл адресату этого не сообщала! Ни за что! Она по своей природе не способна была нести людям печальные вести. С ее добрым, отзывчивым сердцем она могла сообщат только радостные новости. Когда она кому-нибудь приносила тревогу, можно было это узнать только по ее помрачневшему лицу, по печальным глазам, по тому, как она вся съеживалась. У нее тогда бывал такой вид, будто она виновна в несчастии, о котором через минуту адресат узнавал.

А в этом году — в канун тяжелой войны — приходило множество добрых вестей со всех концов страны, люди получали радостные письма.

Судя по ним, лето обещало быть щедрым, радостным. Сюда, к матерям и бабушкам, собирались дети и внуки — много будет в этот год гостей. Собирались студенты на каникулы, военнослужащие на побывку, рабочие и работницы — бывшие жители Ружицы и Лукашивки — в отпуск, спешили сюда демобилизованные солдаты и сержанты, назначались свадьбы, справлялись именины, собирались дочери к матерям на роды и просто любители полакомиться отменным виноградом и отведать знаменитые вина Гедальи Сантоса.

С необычайной радостью Рейзл раструбила по всей округе новость, что дочь Гедальи Сантоса написала из Одессы, где она училась на курсах виноградарей, Симону, сыну Менаши, что как только она возвратится домой, то уже не будет относиться так насмешливо и недружелюбно к нему, как прежде, — она, кажется, почувствовала, что начинает его любить, но еще должна себя проверить…

Что касается Самуила Сантоса и Леси — дочери пасечника из Лукашивки, Кузьмы Матяша, то там дело обстояло следующим образом. Учительницу районный отдел народного образования послал на экскурсию на Кавказ, и она оттуда пишет Самуилу, сыну Сантоса, что ждет не дождется того часа, когда сядет в поезд и помчится домой к жениху. Она там в горах погибает от тоски по нем. Она без него просто больше жить не может и примчалась бы к нему на крыльях. Как только она приедет, сразу попросит благословения у отца и матери…

Да, по всем признакам, этот год обещал быть счастливым годом для многих односельчан, если не для всех. Ждали небывалого урожая хлеба и винограда, Перец Мазур, не слезая с коня, объезжал поля и плантации. Работы у него было невпроворот. Шутка сказать: быть хозяином такого большого и такого богатого хозяйства! Надо было завершить строительство нового огромного погреба и закончить работы по подготовке к сбору урожая, чтобы вовремя, в срок, переработать весь виноград. Менаша света божьего не видел: в мастерской дни и ночи мастерил бочки, чаны, ремонтировал старье. Гора работы свалилась на него.

Не знал покоя и Гедалья Сантос. А жена его, Нехама, злилась, что муж совсем позабыл дом. Ко всему еще Сантосу пришлось в одну весну стать дважды сватом — готовиться справить свадьбу сыну Самуилу и, по всем признакам, дочери Руте…

Сама Рейзл это предсказывала. Кто-кто, а уж опа знает. Когда она говорит, что придется справить две свадьбы, то можете ей поверить. Она это берет не с потолка…

Но что-то приуныла с недавних пор наша почтальонша. Ходит со своей набитой сумкой как в воду опущенная. Мрачнеет на глазах и все реже вступает в разговоры со встречными.

Люди переглядывались: что с ней происходит? Почему Рейзл будто подменили?

А приуныла она неспроста. Вести, которые приходят в последнее время от подлежащих демобилизации солдат, далеко не утешительны. Невеселые письма пишут матерям также офицеры. Но все это Рейзл держит в строжайшем секрете, никому об этом не рассказывает. Оказывается, офицеры в этом году не приедут в отпуск, а это нехорошее предзнаменование. Очень тревожно сделалось на свете. Что ж это будет? А солдаты между тем пишут, что если от них не будет некоторое время вестей, чтобы о них не очень беспокоились. Что касается новых адресов, то они покамест не могут их прислать, ибо начинаются важные учения, не до писем…

Все это почтальона очень беспокоило. Что это значит? Не пахнет ли новой войной? Не собирается ли этот кровожадный Гитлер со своими молодчиками пойти на нас войной? Разве разгадаешь планы этого узурпатора, который уже захватил чуть не пол-Европы? Разве звери бывают когда-нибудь сыты?

Все это не давало Рейзл покоя, и она по ночам плохо спала. За последнее время она просмотрела множество писем и кое-что прочла между строк. Ей много не нужно, она понимает с одного намека!

Да, лучше бы она ошиблась, но, увы, что-то и впрямь неспокойно на свете. Какая-то надвигается гроза над миром. Снова запахло порохом. Неприятными слухами полнятся некоторые письма…

Но нет! Можете ее четвертовать, она не передаст людям плохих вестей, не скажет, что вычитала в последних письмах! Все это большой секрет, а секретов почта не выдает! Рейзл не первый месяц работает почтальоном и отлично знает, что секреты должны оставаться секретами.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВРЕМЯ БОЛЬШИХ ИСПЫТАНИЙ

СИМХА КУШНИР СО СВОИМИ ПЛАНАМИ

Когда в хозяйстве работает такой преданный бухгалтер, как Симха Кушнир, можно спать спокойно и не опасаться, что смета где-то не сойдется или нужно ожидать неприятностей при ревизии.

В самом деле, такой бухгалтер руководителю может только сниться.

Не бухгалтер, а клад!

Но тут не мешает заметить, что Симха Кушнир никогда не мечтал о карьере финансового деятеля. Ему и не снилось, что придется когда-нибудь возиться с бухгалтерскими книгами, разными квитанциями, расчетами и прочим кредитом-дебетом…

Очень рано он остался круглым сиротой, перебивался, что называется, с хлеба на квас, питался у соседей, у дальних родственников. Осенью и зимой добросовестно учился в трудшколе, а весной и летом был неизменным ездовым у Гедальи Сантоса на плантации. Сидя на повозке, он мечтал о дальних странствиях и без памяти любил читать книги. Притом читал подряд, не перебирая, все, что попадалось под руку. Какой-нибудь замызганный роман о несчастной любви графини к нищему — хорошо. Описание ловли тигров в джунглях — еще лучше! Инструкция по рациональному кормлению свиней — отлично! Справочник по уходу за новорожденными — подойдет.

Когда он забегал в кооператив купить селедку или колбасу на завтрак, ему было совершенно безразлично, что и сколько, продавщица завернет, главное, чтобы бумага была из книжки, газеты или журнала, чтобы было что читать во время еды.

В школе он редко готовил уроки, но когда его вызывали к доске, знал все назубок, чем несказанно удивлял учителей.

— Поразительный мальчишка. Светлая голова.

Однако главным в жизни для него были книги. Больше его ничто не интересовало. Он мог, если попадалась интересная книга, по двое, по трое суток напролет не есть, не спать. Даже когда он возил с плантации корзины и ящики с виноградом, лошади шли у него самостоятельно: Симха Кушнир был занят чтением.

Однажды, холодным зимним утром, когда Ружица была занесена снежными сугробами, Симха Кушнир лежал на санях, зарывшись в солому; цыганский пот прошибал его, но это его не смущало, он проглатывал какую-то очередную сентиментальную историю. Лошади, почувствовав, что ездовой чем-то увлечен, свернули к реке. Тонкий лед на берегу треснул, и сани провалились в ледяную воду. Лошадям это зимнее купание не повредило, а ездового отправили в больницу, и он провалялся там целых три месяца, чуть не отдав богу душу.

С тех пор он не переставал кашлять, терять в весе, и когда его призвали, комиссия военкомата единодушно решила:

— Не годен…

Это его пришибло. Он понял, что не сбудется его мечта о дальних странствиях, не суждено ему служить на подводных лодках, как мечталось, не сможет он летать на бомбардировщиках, мчаться по полям и дорогам на танке.

Вернулся он из больницы, но его уже к лошадям и близко не подпускали, тяжелой работы не поручали, люди его берегли и жалели, и он так и остался между небом и землей.

К тому же его постигло еще одно несчастье: то, что он с детства увлекался чтением, читал, можно сказать, днем и ночью, сидя у керосинки или у коптилки, значительно испортило зрение, и ему пришлось прибегнуть к очкам.

Старый бухгалтер артели стал присматриваться к очкастому молодому человеку, который как тень бродил по поселку, не зная куда применить себя, и однажды позвал его в бухгалтерию, усадил рядом с собой, достал целую пачку счетов, показал, что с ними делать, как их обрабатывать; Симха Кушнир удивительно быстро разобрался в этих документах, и дело у него пошло на лад.

Было это в начале зимы. В доме у Симхи было холодно и неуютно, а в бухгалтерии жарко топилась печь, можно было спокойно, не торопясь, просматривать бумаги, греться и безошибочно считать на счетах.

Что бы парню ни предлагали, какую работу ни подбрасывали, все у него получалось. Прошло немного времени, и все убедились, что в артели вырос отличный счетовод.

Симху Кушнира зачислили в штат бухгалтером, и он остался здесь надолго.

Здесь его все почитали и жалели, следя за тем, чтобы он окреп здоровьем, не знал лишений. Он заслужил уважение. Да иначе и не могло быть: за что человек ни возьмется, у него все отлично получается, лучше и быть не может! Все у него шло ладно, как в песне. И люди удивлялись, глядя на этого рослого, но худого парня, не понимая, откуда он так хорошо во всем умеет разобраться и все понять.

Бухгалтер — житель Винницы — был перелетной птицей: одной ногой стоял в Ружице, другой в Виннице, где жила его семья. Довольно часто отлучался он из конторы. Вместо него оставался Симха Кушнир уже в роли главного. И справлялся совсем неплохо. У него и порядка было больше, чем у винничанина.

Так как у нашего счетовода не было других забот, кроме бухгалтерских, да еще книг (писание стихов к каждому празднику и занесение в заветную книжицу важнейших событий в Ружице в счет не идет), то он в конторе, что называется, дневал и ночевал. Здесь он работал, спал на стульях у печки, варил себе обед в маленьком чугунке, кипятил чай, кое-как утоляя голод и жажду. Здесь у него были свои книги, которые он неизменно читал по ночам, а больше, собственно, он ни в чем и не нуждался.

Так проходила в конторе его жизнь. Так уходили годы.

Однажды весной он влюбился в девушку и решил на ней жениться. Но все время происходили какие-то несуразности. Она, скажем, ждала его у волшебного родника, а он, увлекшись книгой, начисто забывал о назначенном свидании и вспоминал об этом только под утро, когда девушка, возмущенная и обозленная, уже лежала в своей постели под теплым одеялом и про себя ругала неудачливого ухажера. Кончилось тем, что она ему назло вышла замуж, а он, разочаровавшись в своих чувствах, решил больше не влюбляться…

В поселке даже не заметили, когда и как старый винницкий бухгалтер уступил место своему выученнику Симхе Кушниру и тот стал главным бухгалтером артели. И дело у него пошло куда лучше, чем при старом финансисте, вечно стремившемся в свой родной город.

Так как на него свалилась гора работы, Симха Кушнир вконец позабыл о невестах и о женитьбе вообще.

Однажды осенью свалился на голову бухгалтера какой-то мрачный инспектор из района и стал проводить ревизию. Молодой, суховатый бухгалтер у контролера не вызвал особенного доверия, и он стал с пристрастием копаться в бумагах. Но как ни старался найти что-нибудь плохое в работе Кушнира, ему это не удавалось. Все сходилось — копейка в копеечку. Ни одной ошибки, ни единого нарушения. Все дела в полном соответствии, куда более четком, нежели при старом бухгалтере.

Инспектор понял, что не к чему придраться, и помрачнел. Нечего было записать в акте ревизии. А приедешь с чистым актом, в районе могут подумать, что недобросовестно провел ревизию, а между тем, скажут, сидел три недели в ружичанской артели, лакомился виноградом и запивал хорошим вином, посему, мол, и ошибок не обнаружено в бухгалтерии, чего не бывает вообще или же бывает очень редко.

Покончив с бухгалтерским отчетом, инспектор взялся за самого бухгалтера, вернее, за его личность:

— Где вы учились бухгалтерии и что кончали, какие учебные заведения?

Симха Кушнир с удивлением посмотрел сквозь толстые стекла очков на контролера и ответил:

— Где я учился бухгалтерии? Раньше в стойле, возле лошадей, когда был ездовым на винограднике, а потом вот здесь, где вы сидите, возле печки…

Финансовому деятелю такой ответ не понравился, и он сказал недовольно:

— Наше дело шуток не терпит, товарищ Кушнир. Я спрашиваю вполне серьезно о вашем образовании. Мне в акт надо занести… Где вы учились?

Симха Кушнир не поленился, вытащил из шкафчика большую пачку книг, зачитанных до дыр, — это были труды по вопросам экономики, бухгалтерии, учета и прочее, — и сказал:

— Вот, потрудитесь, товарищ контролер, изучить как следует эти фолианты, и вы тоже все поймете в непонятных делах.

Инспектор почувствовал себя неловко и заявил, что, хотя никаких нарушений и отклонений в работе бухгалтерии им за время ревизии не обнаружено и все ведется здесь на высоком профессиональном уровне, все же в таком образцовом хозяйстве, которое славится во всей области, должен сидеть бухгалтер с дипломом. И никак не меньше.

Что и было записано в акте ревизии.

Председатель артели ломал себе голову, не зная, как быть. Там, в районе, чего доброго, найдутся перестраховщики, которые, не разобравшись как следует, могут постановить, чтобы бухгалтера отстранили от занимаемой должности. Доказывай потом, кто плох, кто хорош. Он советовался с членами правления, но никто не мог сказать ничего путного.

Так нежданно-негаданно собрались тучи над бухгалтерией артели, и все пошло вверх тормашками. Узнав об этом, Симха Кушнир ничуть не расстроился. Был, как всегда, спокоен и полон достоинства. Он человек не гордый. Если надо, сегодня же уступит свой пост другому, а сам пойдет к своим лошадкам и снова будет ездовым на плантации.

Легко сказать — Симха Кушнир кому-то уступит свою должность! Теперь никто в Ружице не представлял себе бухгалтерию без этого вечно озабоченного, очень забавного, честного, преданного делу и людям человека! Поднялся страшный шум: не отпустят его — и дело с концом. Нужно иметь в бухгалтерии своего, местного человека, а не такого, который живет где-то в Виннице, а здесь чувствует себя гостем.

Одним словом, пришли к тому, что Симху Кушнира не променяют на десятерых дипломированных бухгалтеров.

Но как же быть? Нужно ведь найти выход из положения, а не расточать похвалы в адрес земляка.

И члены правления сошлись на том, что его следует отправить на учебу за счет артели. Пусть несколько лет поучится, получит диплом и вернется сюда.

Но бухгалтеру нашему это вовсе не понравилось. Он был польщен, что все к нему так душевно относятся и так им дорожат, но иждивенцем артели принципиально не станет! Никогда он еще не ел даровой хлеб и теперь не станет этого делать! Кроме всего, он умрет со скуки, если в его-то годы доведется сесть на несколько лет за студенческую скамью. И если уж дело идет о дипломе, то он сам кое-что придумает.

Попросив на несколько дней отпуск, он отправился, никому ничего не сказав, в Харьков и, выдержав экзамен на заочное отделение экономического института, вернулся домой и сразу погрузился в пауки. Трудно было ему расставаться с книгами — романами, стихами и повестями. Ночи напролет просиживал он над заданиями, учился.

Прошло три года вместо положенных пяти, и он привез диплом. И не обычный, а с отличием.

Симха Кушнир был на коне. Никто больше не смог упрекнуть его, что он работает без диплома. Он вернулся из Харькова, зашел к Перецу Мазуру, положил на стол новенький диплом и сказал:

— Ну вот, а ты беспокоился, Перец… Получай… И передай, пожалуйста, тем чиновникам-контролерам, чтобы они тебе больше не морочили голову. Им нужен диплом — покажи им его и еще передай: если они вздумают потребовать, чтобы я пошел учиться в академию, этого не будет. С меня хватит. Уже ученый!

Мазур смотрел на этого добродушного волевого человека, не представляя себе, как это ему удалось: и учиться, и работать, и написать дипломную работу, и защитить ее. С такими способностями человек мог бы ого как преуспеть, если бы не подводило здоровье.

При этом бухгалтере председатель себя чувствовал как за каменной стеной. В бухгалтерии был полный порядок, полная ясность… Сколько комиссий, сколько контролеров ни приезжало сюда, никто не мог придраться к бухгалтерским и отчетным делам. Хозяева соседних артелей завидовали, приходили к бухгалтеру за советами, за помощью, и он с удовольствием всем им помогал.

Однако не подумайте, что между бухгалтером и председателем царила тишь и гладь. Отнюдь нет!

Бывало, они отчаянно ссорились. Перец Мазур по природе своей был человек горячий и очень вспыльчивый. Бывали такие моменты, когда председатель, разозлясь на бухгалтера, который отказывался ему подчиниться или что-то подписать, швырял на стол печать и кричал:

— Что ж, если ты, Симха Кушнир, здесь более моего хозяин, то вот тебе мои причиндалы, а там у крыльца стоит моя лошадь. Возьми садись и сам командуй хозяйством!

— Ну, это ты уже слишком, — спокойно отвечал Симха Кушнир, уловив момент, когда злость оставляла председателя и он истрачивал весь свой порох. — Мы оба отвечаем за артельное хозяйство. И обоих ждет одна и та же кара, если отклонимся от закона… — Он неторопливо достает из шкафа пожелтевшую директиву и доказывает, что Перец Мазур не прав.

Председатель теряет весь свой пыл, дар речи, разводит руками, и на мужественном, загорелом его лице появляется смущенная улыбка.

— Ах ты ж разбойник! — обнимает Кушнира Мазур. — Так ты же истый мудрец, Симха! А ведь я начисто позабыл об этой инструкции. Красиво бы я выглядел, если б не посоветовался с тобою.

— Вот видишь, начальник! Запомни: когда тебе хочется покричать на кого-нибудь, прикуси язык и подумай прежде хорошенько. Не забудь, что у меня отличная память и вообще нюх относительно всяких директив и инструкций… Не забудь, что в свою работу я вкладываю душу. А коли так, то прошу тебя — не швыряй в меня круглую печать и не предлагай мне свою лошадь. С меня хватает мороки и без тебя. Сядь в мое седло, тогда поймешь, что мне не легче, чем тебе.

То, что в бухгалтерии заведен железный порядок, где каждая копейка на учете, не так-то легко далось бухгалтеру и его помощникам. Добрый-то он добрый, и у пего отзывчивое сердце, но если со стороны своих помощников он обнаружит какую-нибудь оплошность, или неточность, или, чего доброго, злонамеренность, то готов такого человека растерзать. «Если тебе, — говорит он, — доверили люди, то будь честен, порядочен и трудись на совесть. Ты сидишь тут в тепле, а люди на винограднике, в подвалах, на поле терпят много лишений, трудятся в поте лица. У нас должен быть железный учет и порядок. Каждый человек может быть спокоен и уверен, что его труд не пропадет даром. И вообще, если тебе что-то поручено, ты это должен сделать как человек, а не как холодный портач. Совесть. Вот что главное!»

И он вправду вложил душу в работу, все свои молодые годы отдал ей. Не успел пожить как следует, не успел оглядеться, как голова поседела и спина согнулась. Весь свой век он до того был погружен в свои дела, что так и не женился, не обзавелся семьей. Остался бобылем.

Вся его маленькая квартирка завалена была книгами, но там он редко бывал. И теперь, когда стал знаменитым на всю округу финансистом, все равно днюет и ночует в бухгалтерии.

По-прежнему его единственная отрада — это книги. И еще одна слабость у него: сочинять стихи и к каждому празднику помещать их в стенгазете артели. Кроме того, как уже было сказано, все происходящие в поселке события он аккуратно заносит в свою книгу и собирает всякие сведения, все, что только узнает, об истории этого отдаленного местечка в назидание будущим потомкам.

И еще одним он увлекается — лекциями. Он любит, когда приезжает знающий человек из города или района, когда собирает людей в клубе и читает им лекцию о международном положении. Хочется знать, что происходит на свете. Симка Кушнир ждет с нетерпением, когда наступит мировая революция и на земле рассчитаются раз и навсегда с проклятым капитализмом. Он точно высчитал, что мировая революция наступит еще при его жизни и тогда будет всем несравнимо легче. Незачем тратить миллиарды на вооружение, люди будут жить спокойно и счастливо. Быстро скрутят голову всем фашистам и всякой прочей гидре. Не будет войн. Подумать только, весь мир бушует нынче и кипит, как могучий вулкан. Рабочие и крестьяне борются с эксплуатацией. В Англии и Франции бесконечные забастовки, в Греции полиция разгоняет рабочие демонстрации, неспокойно в Парагвае и Бразилии. И просто удивительно, что до сих пор не сбросили там буржуазию и не вспыхнула эта самая мировая революция. И еще более удивительно, что рабочий класс до сих пор еще не сверг фашистский строй в Италии и не убил этого маньяка Муссолини… А где были глаза рабочих и крестьян Германии, когда они допустили к власти бесноватого ефрейтора?

Бывает, что мысли так одолевают Симху Кушнира, что он ночи напролет спать не может. Иногда вскакивает с постели и садится сочинять стихи. Послать бы эти стихи, скажем, рабочим Франции, чтобы они скорее взялись за оружие и уничтожили там, у себя, капиталистов. Конечно, он, Симха Кушнир, не имеет права им указывать. Это их личное дело, но, если б они прочитали его стихи, он убежден, что сердца у них дрогнули бы и они ускорили дело.

Написав несколько строк французским рабочим, Симха Кушнир заканчивает такими строками:

Братья, вперед, разбейте тиранов!

Братья, вперед, не смотрите на раны!

Выше наш стяг, греми, барабан,

Смелее вперед! Будет свергнут тиран!

Заклеив конверт, бухгалтер с большим нетерпением стал ждать прибытия почтальона Рейзл. Он вручит ей письмо, и пусть она его немедленно отправит заказной почтой. Французы бастуют, требуют повышения зарплаты, и если, думал Симха Кушнир, вовремя прибудет к пим этот боевой клич, тогда все будет в полном порядке. Письмо его может не так сильно подействовать, как именно эти стихи. Тут, решил он, написано все ясно и четко, без лишних слов. Прочитают французы этот клич и сразу начнут действовать. А это будет еще один шаг к мировой революции…

Он стоял у распахнутого окна и высматривал, не идет ли почтальон. Подумать только, когда Рейзл не нужна, опа торчит здесь целыми часами, палкой не выгонишь, а когда есть срочное дело, ее нет и нет!

Однако долго злиться на почтальона не довелось. Только взошло солнце и осветило пустые еще улочки поселка, она появилась. Неторопливо шагала Рейзл с полной сумкой через плечо и что-то жевала, — видно, не успела позавтракать.

Он обрадовался, увидев ее, стал звать, а она насмерть перепугалась, не зная, что случилось.

Бухгалтер был необычно возбужден. Волосы на голове взъерошены, рубаха расстегнута, близорукие глаза горели от нетерпения.

— Что с тобой, Симха? Почему не спишь? У тебя что, годовой отчет? — Рейзл подбежала к окну.

— Нет, хуже, Рейзл! Слушай внимательно, только молча. Срочное дело. Очень срочное! Возьми это письмо, паклей марки и отправь заказным. Очень важное письмо. Поняла?

— Поняла… Что, я первое твое письмо отправляю? — сказала она, удивленно осматривая конверт и необычный адрес, написанный на каком-то непонятном языке. Опа хотела еще что-то спросить, но Симха ее торопил. Спрятав конверт в сумку, она повернулась и быстро пошла в сторону почты.

Свернув с главной улицы, она остановилась, попыталась прочесть адрес, но не смогла.

С большим трудом она все же разобрала и просияла:

— Ого, глянь-ка, куда его занесло! В самый Париж! Что общего у этого чудака с французами?

Она постояла с минуту в нерешительности и снова вернулась к бухгалтеру:

— Послушай, Симха, что тебе малограмотная баба посоветует. Какие такие у тебя завелись дела с Парижем и французами? На что тебе сдалась эта заграница? Пусть, дипломаты с иностранцами имеют дело, а не простой бухгалтер…

Симха Кушнир сердито взглянул на почтальона:

— Это что еще за штучки? Хочешь, чтобы тебя сняли с работы, Рейзл? Какое тебе дело, куда кто пишет? Наклей марки, как полагается, и отправь письмо…

— Но ведь ты в Париж пишешь, французам?

— Хоть и туркам — в какой мере это тебя касается?

— Конечно, это не мое дело, но мы ведь свои люди, и я имею право тебе сказать слово…

— Ты мне уже сегодня сказала сто слов, а письмо важное, нужно срочно отправить… Ясно?

— Ясно. Но интересно знать, что это за такая срочность? Может, ты нашел там богатую тетку, которая отдала богу душу и тебе оставила большое наследство?

— Ну, видали вы такого человека? — сокрушался бухгалтер. — Ты ей ясно говоришь, Что срочное письмо, а она — знай свое. Тетка… Наследство… Морочишь зря голову. Это не твоего ума дело, прошу тебя отправить письмо…

— Ладно, Симха, пусть будет по-твоему… Ты ведь знаешь, что тебя я уважаю и немедленно отправлю письмо… Ты человек хороший. Были бы все люди на свете такими, как ты, давным-давно была б уже, как ты выражаешься, мировая революция… По моему понятию, нечего тебе писать письма в Париж… У тебя хватает мороки в здешней артели, зачем тебе еще Париж?.. Но если уж ты так хочешь, я сейчас отправлю письмо…

И, спрятав конверт в сумку, она поспешила на почту. Но свернула она домой. Ее разбирало любопытство: что Симха мог писать французам? Через несколько минут опа уже сидела у окна и читала письмо. Читая его, она обливалась слезами. Подумать только, все время она думала, что он мастак только в бухгалтерских делах, отлично разбирается в кредитах и дебетах… А он, оказывается, пишет так, что его слова могут камень растопить.

В своем письме он обращается к французам, чтобы они поскорее сбросили с себя гнет эксплуататоров и стали свободными гражданами.

«А стихи каковы! Надо ведь иметь какую голову, чтобы такое составить! Молодчина!» — подумала Рейзл, перечитывая письмо.

К вечеру она явилась в контору и вернула бухгалтеру конверт.

— Что случилось? Почему не отправила?

— Не горячись, — успокоила она его. — Я тебе должна сказать, дорогой, что письмо написано очень толково, с душой, особенно стихи. Я плакала, читая их. Здорово написано! А почерк просто божественный, по… Никуда не годится… конечно, по моему понятию…

— Почему не годится, Рейзл? — недоумевающе уставился он на нее. — И как ты вообще посмела читать мое письмо?

— Тихо, Симха, не горячись. Спокойно… — осадила она его. — Ты мне должен сказать спасибо, что я его не отправила…

— Почему?

— Не забудь, что Париж — это тебе не Ярмолинец, не Ружица и не Лукашивка… Как ты посмел? Кто тебе дал право вмешиваться во внутренние дела Парижа? Французы могут нам прислать поту протеста… Я побежала с твоим письмом к Перецу Мазуру и узнала его мнение… Он сидит как раз дома и чувствует себя неважно… И я не поленилась, показала ему письмо…

— Боже мой, как ты посмела? Кто тебя просил? — возмутился бухгалтер. — Ты просто ненормальная!

— Тихо, не кричи! Дай слово сказать… Короче говоря, Перец Мазур прочел письмо внимательно, с толком…

— Ну, ну, короче, и что ж он сказал?

— Тихо, дай слово сказать, не перебивай! Мы ведь свои люди. Сейчас ты услышишь, что он мне сказал… — На ее лице промелькнула лукавая усмешка. — Он сказал, что тебя нужно срочно женить, тогда, сказал он, у тебя не будет свободного времени сидеть по ночам и писать всякие глупости…

Симха Кушнир опешил. Он не представлял себе, что так бесславно кончится его желание бескорыстно помочь бастующим французам. Но хуже было то, что теперь о его письме узнает вся Ружица. Теперь ему проходу не дадут.

Больше всего мучило ого то, что письмо не попадет в руки адресата, никто его не прочитает, никто не узнает о его стихотворении и, видимо, мировая революция будет отложена на неопределенное время.

И только из-за того, что он хотел воспользоваться услугами местного почтальона, только из-за этой беспонятливой Рейзл!

Следующий раз, если он напишет еще такое же удачное письмо и удачное стихотворение, то уже сам отправит его, не прибегая к услугам этого почтальона…

* * *

Да, Симха понял, что мировую революцию он своим письмом уже не ускорит. После такого конфуза он решил, что больше заниматься мировыми проблемами не станет. Пусть это делают другие. Отныне он будет заниматься лишь своими бухгалтерскими делами. Если его попросят, он напишет стихи для стенгазеты — и больше ничего! Стихи будет писать только по большим праздникам…

…На заседании правления шел разговор о строительстве нового помещения для детских яслей. Потом попросил слово Симха Кушнир и стал доказывать, что настала пора использовать отходы винограда после того, как продукция проходит через прессы. Можно было бы, к примеру, из этих отходов вырабатывать крепкие напитки, для хозяйства — это чистая прибыль. Как известно, от прибыли голова еще ни у кого не болела.

Перец Мазур, который сидел как очумелый от дум, не знал, где достать материалы для стройки детских яслей, с минуту непонимающе глядел на вдохновенное лицо бухгалтера, отстаивавшего с таким жаром свое предложение. Председатель не сразу уловил, о чем речь, а когда понял, то поднялся с места, жестом остановил бухгалтера и сказал:

— Послушай, дорогой, при чем тут отходы винограда? Ты еще не придумал, что нам крайне необходимо построить чулочную фабрику или смолокурню? Мне бы твои заботы! С мировой революцией ты уже, слава богу, справился, теперь тебе не хватает только крепких напитков?.. У меня сохнет голова, не знаю, где достать тару, чтобы собрать весь урожай винограда, а ты со своими планами об отходах!.. Тебе нравятся крепкие напитки, закажи себе самогонный аппарат, чтобы милиция не знала, и гони, сколько твоей душе угодно. Только пас оставь в покое со своими прожектами. У тебя много свободного времени, так лови рыбу, играй в футбол с ребятами, ходи в клуб на танцы, влюбляйся, глянь, какие у нас красотки скучают, а ты занимаешься черт знает чем! Одним словом, делай что хочешь, только оставь нас в покое!

Симха Кушнир вылетел в коридор как ошпаренный. Опять попал пальцем в небо, и над ним снова будут подшучивать.

Да, хватит! Больше он не станет вносить никаких предложений. Будет тихонько сидеть в бухгалтерии, а остальное — не его дело.

Правда, у Симхи Кушнира был еще один проект. Он уже давно задумал, что необходимо создать цех по переработке камней. Из этих скал можно производить неплохие жернова для мельниц, точильные камни, а из известняка — гасить известь для новостроек. А все это для артели — чистейшая прибыль. Но если на него так обрушиваются, то пусть все планы пропадут пропадом. Больше новых предложений у него не возникнет. Зачем ему эти неприятности?

Два дня он ходил как в воду опущенный, был зол, уже не бормотал во время работы, как обычно. Не напевал. Углублялся в свои дела и ни на кого не обращал внимания.

Никогда еще не видели Симху Кушнира таким мрачным и сердитым.

И кто знает, сколько б это тянулось, если бы не новость, которая облетела весь поселок.

Из района вдруг прибыла для бухгалтера путевка в Ессентуки. Еще в прошлом году Кушнира премировали за образцово составленный годовой отчет. И теперь эта путевка обрушилась на него как снег на голову. У него было еще множество неосуществленных планов, а тут надо собираться в дорогу…

Люди радовались, что человек поедет отдохнуть, подлечиться. Кто же здесь работает больше, чем он? Он никогда не отдыхал, не знает, что такое выходные дни. А теперь поедет на Кавказ, побудет там месяц, попьет водички, поправится, а то ведь он так похудел и осунулся, что на него страшно смотреть… Всякие там планы да проекты до добра не доведут. Короче говоря, выпроводили человека общими силами. Думали, что побродит там в горах, подлечится, приведет себя в порядок и забудет о своих планах. Но как бы не так!

Не прошло и десяти дней, как курортник вернулся домой. Что случилось? Почему он не досидел до положенного срока?

Его окружили односельчане, стали засыпать вопросами:

— Что же ты, друг? Может, тебя за плохое поведение выписали досрочно?

— Наверное, не выдержал режима?

— Ты там, видать, влюбился, Симха?..

— Не сушите себе голову, — сказал он, — я уехал по собственному желанию. Надоели эти врачи… Они меня чуть не замучили своими порошками, уколами, анализами… Прописали воду «Ессентуки», выдали чашечку и сказали: «Иди к источнику и пей сколько влезет!»

— Так это же хорошо!..

— Где там хорошо! Вода из нашего источника в тысячу раз вкуснее, чем та… Зачем же мне там сидеть? К тому же я придумал отличный план…

— Опять план?!

— Конечно! Наша вода куда лучше, куда вкуснее той! И я подсчитал, что мы теряем миллионы! Нам нужно срочно что-то делать с нашей водой. Она может принести артели огромную прибыль! Я уже даже там, в Ессентуках, составил смету. Поставим вопрос на правлении… Возле белой скалы надо построить завод, такой же, как там, в Ессентуках. Наливать будем нашу воду в бутылки. Надо только ее газировать. Но это не сложно. Я узнал, как там они все делают. Такой родник, как у нас, не должен пропадать. Сколько драгоценной воды уходит в Днестр! А могла ведь эта водичка лечить людям желудки. Можно было бы построить возле родника большой курорт, и сюда приезжали бы больные люди лечиться, как на Кавказ. Вы представляете, во что можно было бы превратить наш край? Так вот, я вас спрашиваю, мог я там сидеть спокойно, когда у нас пропадает водичка во сто крат вкуснее, чем ессентуковская?

Узнав о неожиданном возвращении с курорта бухгалтера, Перец Мазур вызвал его, усадил рядом с собой и сказал:

— Послушай, мой дорогой друг. Опять ты со своими планами? Так вот что: хоть ты там мало высидел, на курорте, но все же вижу, что свежих сил набрался. Я советую тебе взять палку и выбить из своей головы эти глупости. И пусть уже будет тихо. С пас хватит винограда, вина, яблок, орехов и груш. Твои стихи мы еще готовы терпеть, но все твои планы с водой и прочее тебе придется забыть. Или в крайнем случае отложить на более подходящие времена. У нас достаточно мороки в хозяйстве. Обойдемся без камней и жерновов из них и без бутылок с водой…

Симха Кушнир немного приуныл, выслушав председателя. Пожал плечами и ответил:

— Что я с тобой могу поделать? Ты хозяин. Твоя воля. Нот так нет. Но напрасно ты смеешься над этим. Люди когда-нибудь еще скажут, что Симха Кушнир был прав…

И, не прощаясь, он медленно вышел из кабинета председателя.

Знал бы он, что в такие штыки встретят его новый план, разве бросил бы досрочно такой чудесный курорт? Но что поделаешь? Говорят ведь, что после драки кулаками не машут… Он наберется терпения. Время покажет, кто прав…

КОГДА СХОДЯТСЯ БЕРЕГА

Дом Переца Мазура стоял в стороне от поселка, на отшибе, на крутой горе и одной стеной выходил к Лукашивке. Над самым яром стоит его дом и днем и ночью слушает, как журчит внизу, в каменных берегах, пенистый поток.

Почему забрались Мазуры на самую окраину поселка, трудно сказать. Не иначе как прадед Переца, строивший этот дом после возвращения с сибирской каторги, был не в ладах с хозяевами поселка и решил от них отдалиться.

Мазуры причисляли себя к деражнянским каторжанам, тем самым, которые ковали для повстанцев Устима Кармалюка оружие и жестоко поплатились за это.

Несколько поколений Мазуров были знаменитыми кузнецами в Деражнянской округе. Правда, отец Переца Мазура Мейлех изменил родовой профессии. Он стал плотником и столяром и в поселке возвел немало изб. Правда, не только этим славился старый Мейлех. Долгие годы он работал с Сантосами на плантациях. И хоть не происходил его род от знаменитых виноградарей, все же он любил возиться с виноградными лозами.

Но и это было еще не все. Мейлех Мазур был мастер на все руки. Кроме всего, он умел шить добротные сапоги, чинить швейные машинки фирмы «Зингер и К⁰», чинить часы, исправлять всевозможные замки, подковывать лошадей, а если в местной маленькой синагоге не было кому отслужить субботнюю службу, он мог натянуть на себя ермолку и талес и стать к амвону…

Он был большим любителем песнопений, этот старый Мейлех. «Псалмы Давида» у него шли как по маслу. А еще лучше он пел, когда забирался в чайную или в подвальчик и в хорошей компании опорожнял сулею доброго вина.

О старике говорили в Ружице:

— Добрый человек, дай ему бог здоровья и сто двадцать лет жизни. Хороший мужик, только отец ему дал много профессий. А кому не известно, что у кого много профессий, у того мало счастья…

И в самом деле, не было такой профессии, которой бы он не владел. Мейлех Мазур редко оставался без дела. Редко грелся на солнце, сидя на завалинке. День и ночь он что-то выстругивал, шил, клеил, мастерил. И весь поселок бегал к нему за подмогой. Едва только у кого-нибудь испортится что-нибудь — сразу к нему! И несмотря на все это, он был всегда бедняком, и жена частенько укоряла его, что он больше занят тем, чтобы у соседки хорошо грел самовар, пекла духовка, не скрипела бы дверь, чем добыванием хлеба для своей детворы.

Восемь детей было у него, и они в самом деле не переедали. Лишней рубахи не имели. Но он этого не принимал близко к сердцу. По природе был веселым, жизнерадостным, добродушным и отзывчивым и больше ценил веселую шутку или хорошую песню, чем лишнюю копейку.

Он каждому что-нибудь чинил, мастерил, и все были уверены, что работа будет сделана вовремя и аккуратно, да и плату за работу Мейлех Мазур не очень-то требовал. Ему можно было заплатить позже, а это «позже» могло длиться годами… Можно было и вовсе не платить. Он никогда на такие мелочи не обижался.

Хотя ему уже бог знает сколько лет от роду, это еще вовсе не означает, что он стар. Еще и сейчас он может осилить, побороть самого сильного парня. Еще и теперь, если возьмет под уздечку коня, тот не вырвется. А если пожмет вам руку, ладонь и пальцы тут же онемеют…

Крепко сбитый старик, с темными умными глазами, спрятанными под седыми клочковатыми бровями, он был красив. Сухощавое, коричневое от загара, мужественное, всегда выбритое лицо и седоватые усы молодили его, а добродушная усмешка придавала ему какое-то обаяние. Он шагал твердым солдатским шагом, чуть вразвалку.

Попробуйте спросить у него, как он дожил до такого почтенного возраста и продолжает чувствовать себя таким бодрым и крепким, Мейлех хитро поведет бровями и ответит:

— А почему вы у меня спрашиваете?

Старик затягивается едким самосадом, дым от которого, пожалуй, может убить быка, задумывается на минутку и тут же продолжает:

— Очень легкую жизнь прожил старый Мейлех Мазур, потому-то он такой сильный!.. Досталось мне, особенно на фронте, при царе-императоре. Да… Есть такие людишки, которые меряют всех на один аршин и стригут всех под одну гребенку. Они выдумывают о нас всякие небылицы… Льют грязь на нас — да еще как! А за что, спрашиваю?! За что?.. Вот взгляните только на один наш поселок, на Ружицу. Не очень много у нас народу. Правда? И что же? Старый Меер Шпигель потерял ногу в Порт-Артуре еще в русско-японскую войну. Лейбуш, наш портной, вернулся из Восточной Пруссии без обеих рук. Да разве всех перечислишь?! А я разве мало гнил в окопах в Пруссии, а потом в мерзких болотах, обливаясь кровью? И только чудом остался жив. Сколько их у нас, солдат-калек, которые, когда их призвали, защищали отечество? А сколько ребят было у Буденного, Котовского, Примакова!

Да… Чурай, этот забулдыга и вор, когда напивается, как сатана, начинает орать… Мы ему, видите ли, не нравимся… Ну, поди поговори с ним, с таким, когда в его жилах течет не кровь, а самогон-первак. Докажи ему, что на этой земле трудились еще наши прадеды, эту землю мы своей кровью и потом оросили и она нам дороже жизни… Но что ты с таким будешь толковать, когда он света божьего не видит за бутылкой… Даже к родной матери, к жене относится, как самый последний негодник… Именно такие, как Степан, нужны кровопийцам и провокаторам, тем, кто тянет жилы из трудового народа. Царю и его сатрапам нужны были идиоты, для которых нет ничего святого, и они жгли, грабили, мучили и еврея, и украинца, и русского, и татарина — простого человека, труженика…

Да… Вот революция принесла нам, как и всем людям разных народов, свободу, и мы стали равноправными гражданами. А сколько драгоценных жизней ушло за эту свободу! Сколько настоящих борцов было сослано в Сибирь, замучено в царских казематах! Четверо сыновей было у меня, четверо богатырей, и они, и я с ними, были на фронтах. Трое моих орлов сложили головы за нашу советскую власть. Остался один Перец, долгие ему годы жизни…

Старик долго и задумчиво качает головой, на его добром морщинистом лице вспыхивает грустная улыбка, и он продолжает тем же размеренным тоном:

— Как сегодня помню, пришел я новобранцем на сборный пункт. А народу там видимо-невидимо. Все молодые ребята, а я уже семейный, к тому же успел прослужить в армии. Меня призвали по новой мобилизации. Помню, приехал к нам на фаэтоне генерал Гудкевич. Маленький такой, худосочный, с быстрыми светлыми глазами. Из помещиков будто. Ну, сам он низенький такой, квелый, кажется, подуешь — и его ветром сдует. А злобы в нем — как на богатыря.

Построил нас, новобранцев, этот самый пан Гудкевич. Шагает со своей свитой вдоль строя и каждому новобранцу заглядывает в лицо, смотрит на плечи — себе подбирает солдат.

И вот он остановился возле меня, хлопает по плечу, заглядывает в зубы, как цыган на базаре старой лошади. Смотрит на меня с противной улыбочкой на губах и спрашивает:

— Как тебя звать и откуда ты?

— Мейлех Иоселевич Мазур! — отвечаю по всем правилам. — Мужик, крестьянин из Подольской губернии, села Ружицы у Днестра, ваше высокое…

Генерал расхохотался, прямо живот надрывает:

— Мейлех Иоселевич Мазур — мужик, крестьянин? Что-то не упомню, чтобы еврей крестьянином был и возился в навозе…

Я ему хотел ответить, но сдержался. Молчу: думаю, пес с тобой.

— Ну, скажи, Мейлех Иоселевич, — сверлит он меня глазами, — на войне стреляют, а ты не будешь бояться? Не будет тебе страшно?

— Господин генерал, — отвечаю с достоинством, — только дураку не страшно, когда стреляют. А человеку всегда страшно. Но что поделаешь, нужно держать себя в руках, думать не о смерти, а о победе над врагом… Нужно защищать отечество и царя-батюшку…

— Вот это правильно. Молодец, Иоселевич, — говорит он. — А ты знаешь, за кого надо воевать?

— А как же, господин генерал! За веру, царя и отечество…

— Молодец… Понимаешь дело, хоть и жид, — смеется генерал. — Ну, Мейлех Иоселевич, скажи: когда тебе прикажут стрелять, ты с перепугу не зажмуришься и не выстрелишь в небо?

Тут меня уже совсем распирает от злости. Хотелось развернуться и дать ему этой вот рукой по башке, чтобы спустилась к нему его прабабка с того света. Но я молчу. Не хочется каторги отведать из-за такого недоноска. Пусть, думаю, моя обида пройдет…

По моим глазам он прочитал, что я о нем думаю, и ехидно смеется, подмигивает своей свите: мол, сейчас я устрою с этим Мейлехом Йоселевичем красивую комедию.

И генерал приказывает мне взять винтовку, три патрона, ведет на стрельбище и указывает на чучело:

— А ну-ка покажи, как ты стреляешь… Попадешь — получишь рубль серебром. Не попадешь — десять пинков в задницу…

Новобранцы возмутились, но молчат, только пьяная свита генерала хохочет.

Лег я на землю, вспомнил старую пауку, которую приобрел еще на срочной службе, и всадил все три пули в яблочко. Как в копеечку!

Гудкевич сделал кислую мину, покачал головой, похлопал по плечу и подводит меня к другому чучелу:

— А ну-ка, Иоселевич, коли штыком и прикладом бей!

Эта наука мне тоже знакома, и я колю штыком, ударяю прикладом. И снова генерал опешил. Позвал своего адъютанта и что-то ему сказал тихонько. И вот мне объявляют, что я зачислен рядовым Сербско-Карельского его величества Петра Первого гвардейского стрелкового полка. Отменную шапку мне надели. Но пока я научился правильно произносить «Сербско-Карельского его величества Петра Первого» и так далее полка, думал, что выверну себе язык. Надо было иметь на плечах голову Симхи Кушнира, его блестящую память, дабы запомнить эти слова.

Через пару недель я уже был наряжен в мундир гвардейца и отправлен в крепость, как она там называется, ага, вспомнил: Ломжа. Вот видите, куда угодил Мейлех и кем он был при царе Миколке!

Ну, долго в этой крепости нам не довелось сидеть. Немцы наступали, в бой бросали лучшие полки. И жребий пал также на наш Сербско-Карельский… и так далее полк. В первых же боях мы сильно ударили по пруссакам, остановили их натиск, и наш полк перебросили сразу в Восточную Пруссию, в Мазурские болота. Воевать в болотах… Что может быть ужаснее? Стоит тебе отойти на несколько шагов в сторону от дороги, как ты проваливаешься по грудь в болото, а то и вовсе тебя всасывает трясина, и никто не знает, куда ты девался. Тут во всем своем блеске показал себя наш знаменитый вояка генерал Гудкевич. Завел полк в такой ад, где пруссаки долбали пас без всяких помех. Ни снарядов, ни патронов, ни пищи — ничего нельзя подвезти, а смерть косит и косит, аж в глазах темно.

Мы погибаем, а генерал Гудкевич где-то в тылу пьет-гуляет, о пас ему и думать некогда…

А неподалеку дрался 16-й Императорский драгунский Ладожский гвардейский полк. Тем было еще хуже. Куда как бедовали в этих клятых болотах! А пруссаки знай свое: засыпают нас снарядами, пули свистят — головы не поднять.

И вот в такой момент — дело было к вечеру, солнце давно скрылось — меня отправили в штаб полка с донесением. Пробираюсь по кочкам, по рытвинам, где пригнувшись в три погибели, а где по-пластунски. Пули свистят — головы не поднять.

И вдруг доносится слабый стон:

— Браток, пожалей, погибаю… Спаси, браток…

Я подполз к раненому, а на нем лица нет. Кровища так и хлещет. Нашел в кармане бинт, перевязал его кое-как и тащу к дороге, может, на повозку наскочу, в санроту отправлю несчастного солдата.

Холод собачий. Солдат дрожит как осиновый лист. Снимаю с себя видавшую виды шинельку, набрасываю на него и опять тащу.

— Погибаю… Погибаю… — шепчет он мне. — Запиши адрес жилки… Подольская губерния. Село Лукашивка… Ксении Матяш… Напиши жинке, что ее Кузьма помер от ран… В болотах кончился… Напиши, браток…

Услыхав эти слова, я чуть сам не помер. Слушаю — ушам не верю. Всматриваюсь в бледное, бескровное лицо этого солдата — и дух захватывает, не могу слова вымолвить… Боже мой, так ведь это же наш добрый сосед, пасечник Кузьма Матяш… Я уже был солдатом в летах, а Кузьма — совсем еще молод… Недавно прибыл на фронт… Это был его первый и последний бой… Немного привел его в чувство, дал глотнуть из фляги и тащу дальше, в лазарет… Вы можете спросить Кузьму Матяша, он вам скажет, как я с ним тогда намучился, пока вытащил из-под огня…

Ползу по траве, тащу безжизненное тело, а головы поднять нельзя. Немцы простреливают всю дорогу. Тащу Кузьму на себе и тормошу его каждую минуту, чтобы крепился, взял себя в руки, иначе худо нам обоим придется. Пока мы дотащились да нашли лазарет, ночь и прошла. Передал врачам на попечение раненого соседа, попрощались, как братья, и я поплелся дальше искать наш штаб полка. То была страшная ночь. Как мы с Кузьмой выкарабкались — по сей день не пойму. Видать, солдатское счастье нам сопутствовало. Суждено было воротиться домой, вот и вернулись. Правда, израненные, залатанные, но воротились. Спасибо и за это. Могло быть хуже. Да еще и поныне, когда мы с Кузьмой присаживаемся за кружечкой вина и начинаем вспоминать Восточную Пруссию, Ломжу, Мазурские болота и ту незабываемую ночь, еще и теперь охватывает нас ужас. Мало людей уцелело там, в болотах, после тех боев страшных. Большинство осталось. Вырвались счастливцы…

Мейлех Мазур переводит взор на Днестр, растирает между пальцами потухший окурок, бросает его в сторону и продолжает свое повествование так же неторопливо и размеренно, а окружающие сидят и стоят вокруг и, как бы ни были заняты, все равно внимательно дослушают до конца.

— Так вы, может, интересуетесь, чем все это кончилось, куда девался наш Сербско-Карельский его величества и так далее гвардейский полк и 16-й Императорский драгунский и так далее полк? Так наберитесь еще немного терпения, слушайте. Мы были страшно потрепаны. Пополнения ждать неоткуда, мы голодали, погибали от холода, болезней. А немцы бросили против нас свой знаменитый прусско-баварский конный корпус. День и ночь не прекращались бои. Мы отбивались из последних сил. Не было ни снарядов, ни патронов. Помощь не приходила. Море крови проливалось на тех болотах. Поредели наши полки. Обессиленных, измученных, израненных, окружили нас, живых, и взяли в плен. Спасибо генералу Гудкевичу! Это после его командования нас окружили и захватили в плен. Сам генерал бежал куда-то…

Пруссаки построили пас, а у кого были кресты и медали на груди, тех поставили впереди, чтобы немцы, которые выбежали на дорогу смотреть на нас, видели, что не простых пленных ведут.

Два дня нас гнали под проливным дождем. Гнали через села и местечки, выставляя напоказ, и наконец привели в какой-то лагерь. Это был огромный, захламленный двор бывшего кирпичного завода, опутанный колючей проволокой. Рассказать вам, где мы спали, и на чем, и что ели, — все равно не поверите. Это был ад, где погибали честные солдаты с голодухи, мерли от стужи и болезней. За короткое время там, за колючей проволокой, выросло огромное кладбище. На нас сгнили рубахи. Мы неимоверно мучились, но кресты и медали никто из пас не снял. И я тоже не снял свои железки — два Георгия и медаль «За храбрость». Мы это нарочно носили: пусть, мол, прусские гады, мучители проклятые, видят, что мы честно сражались за свое отечество, и не наша вина, что такие проходимцы, как генерал Гудкевич и ему подобные, довели нас до гибели.

Да, с первого часа, как только нас загнали за колючую проволоку, мы стали думать об одном: как бежать из этого ада. Долго готовились и однажды ночью — у немцев был какой-то праздник — мы напали на постовых, перебили их и, забрав оружие, вырвались на волю. В одиночку и группами мы ушли в болота и леса. Многие из нас добрались до белорусских лесов, а оттуда уже попали домой… И я, как видите, выдюжил, вернулся…

Да, так о чем мы? Интересуетесь, как я дожил до такого почтенного возраста? Я вам могу на это ответить одно: наверное, всевышний решил, что я тоже приду к нему из нашего болотного ада, заранее и вычеркнул меня из списка живых. В этом, вероятно, и есть причина того, что я еще живу. Можете мне поверить, что тот, кто испробовал сладкую жизнь в немецком лагере военнопленных, может быть уверен, что проживет много лет не старея душой…

Вернулся домой… Короткие слова… А сколько за ними горестей, страха, трудностей!

Мейлех Мазур хлебнул горя, пока добрался тогда домой. Исходил немало, в тифозных теплушках ехал. Однажды в вагоне он заболел сыпняком, и его высадили из вагона на какой-то станции. Несколько недель он провалялся в лазарете, высох весь от голода, но выжил. А как выжил — и по сей день не представляет. Солдатское счастье помогло, не иначе…

А дома его уже давно похоронили и оплакали. Последний привет от Мейлеха Мазура принес с фронта Кузьма Матяш, который тоже чудом выжил. Рассказал тогда солдат во всех подробностях, как они встретились на войне, как сосед случайно нашел его и спас от гибели.

* * *

Трое сыновей Мейлеха Мазура, как мы уже говорили, пали в боях, и остался дома лишь один, младший, Перец. Один как перст. Это был очень расторопный паренек, но страшно непослушный. Ни матери не слушался, ни вернувшегося с фронта отца. Малыш рос как горох при дороге, слыл дикарем, непоседой и своенравным. В школу ходил, когда ему заблагорассудится, уроки почти никогда не готовил. По целым дням как ошпаренный носился по улицам городка с оравой таких же сорванцов, как сам, гонял собак, выдирал из конских грив волосы и мастерил ловушки для птиц, болтался целыми днями в Днестре. И не один. С ним был его лучший дружок Петя Гатчинский. Петя жил по другую сторону яра, как раз напротив дома Мазуров, где оба берега сходятся почти вплотную и соединены узкой кладкой. Кладка была почти на самом дне яра, там, где среди мшистых камней извивался пенистый поток. Петя точно так же долго рос без отца, который был на войне, а больная мать не могла сладить с непутевым сынком…

Мать Переца с возвращением мужа ожила. Ее радовало и то, что теперь Мейлех возьмется за воспитание озорника сына, на которого она вовсе утратила всякое влияние. От отца, однако, мальчуган окончательно и безнадежно отвык и совершенно его ни во что не ставил. За время войны, и особенно плена, Мейлех тоже потерял навыки и умение воспитывать и держать сына хотя бы в минимальной строгости. Он позабыл, как можно накричать на забавного малыша, как можно сиять ремень и наказать его. А мать сокрушалась, не представляя, что вырастет из такого мальчишки. Наверно, совсем непутевый босяк! Ей уже надоело ссориться со всей улицей из-за его проказ. В самом деле, не проходит и дня, чтобы он не набедокурил. То разобьет рогаткой окно у соседа, то гоняет чужих голубей, то пробирается на плантацию к Сантосам и крадет виноград, то пристает к детям, возвращающимся из школы…

— Ну что ты за человек, Мейлех? — убивалась она. — Что ты за отец, скажи на милость, если единственного сына не можешь проучить, всыпать ему? Не узнаю тебя. Ты стал бесхарактерным. Иной отец возьмет хорошую палку и проучит драчуна как следует, чтобы неповадно было.

Но Мейлех сына так ни разу и не проучил. Возможно, потому, что в его летах сам был не лучше его, а может, и хуже, и его мать точно так же укоряла отца за неумение воспитывать… И зачем он будет его бить — такая тяжелая жизнь выпала на долю мальчика! Недоедал, в куске хлеба нуждался, бегал оборванцем, так его еще надо бить? И, кроме того, когда Мейлех Мазур после таких страшных мытарств уже мог взять топор в руки, что-то тесать, мастерить, ходить работать на плантацию, он себя чувствовал на седьмом небе и ему больше ничего не было нужно.

То, что отец был к Перецу добр и не придирался, как мать, малышу нравилось. Нравилось еще и то, что на земле было очень тревожно и творилось что-то непонятное. Ему нравилось, что здесь был отряд самообороны и по ночам ходили с винтовками Данило Савчук, Гедалья Сантос, Кузьма Матяш, бондарь Менаша и многие другие. Они охраняли поселок и село от банд, которые бродили вокруг, грабя и убивая. Часто слышалась стрельба. Это дружинники отгоняли непрошеных гостей, вступая с ними в бой.

Мальчики сокрушались, что они еще не могут воевать наравне со старшими, что им не дают даже потрогать винтовку.

И в отместку за это Перец Мазур и Петя Гатчинский организовали заговор. Ничего, что они еще маленькие и не могут воевать, как взрослые, орудуя настоящими винтовками. Они смастерили себе ружья и сабли из досок, собрали кучу камней, вырыли недалеко от школы окопы, и когда школьники спешили после уроков домой, Перец Мазур и Петя Гатчинский напали на них, забросали камнями, стреляли из мнимых ружей и настоящих рогаток.

И грянул бой. Пошли в ход палки, сумки, камни, бутылки, в результате чего немало окон в поселке было выбито.

Матерям пришлось не на шутку взяться за сорванцов. Мазуру и Пете Гатчинскому досталось на орехи. Обоих в тот же день заперли на замок и не выпускали из дому.

Петю Гатчинского мать «амнистировала» на следующий же день: некому было пасти козу. Перецу разрешили выходить на улицу на день позже. Но оба друга чувствовали себя оскорбленными. Подумать только — так наказать и кого? Им было стыдно показаться перед ребятами, которых они записали в свой отряд «красных». Условились отомстить своим матерям за такой позор. Ребята решили, что встанут ранним утром и убегут в город, что в тридцати верстах отсюда. А там стоят котовцы — они хорошие. Они выдадут им новые шинели, сапоги, оружие и возьмут с собой на фронт. Ничего, для них найдется работа у котовцев — в крайнем случае смогут пасти лошадей по ночам на привалах… Даром хлеб есть не станут!

И когда все было договорено, Петя Гатчинский спохватился, что не так-то просто отправиться в такую даль. Необходимо взять с собой что-нибудь поесть на дорогу. Но где ты хлеба возьмешь и хоть что-нибудь к хлебу, когда ни у Переца в доме, ни у Пети сухой корки не сыщешь?

Чуть было не расстроился весь план!

Приуныли было неудачливые беглецы, но тут же подумали, что выход из положения все же можно найти — котовцы так легко не сдаются.

Они придумали новый план и ожили.

Поздно ночью Перец Мазур и Петя Гатчинский выскользнули из дому и огородами, закоулками направились к Днестру, где с вечера рыбаки забросили сети. Ребята осторожно вытащили большую сеть и обрадовались, увидев рыбу. Чего там только не было — и жирные караси, и щучки, и лещики…

Высыпав аккуратно добычу в мешочек, они отправились осуществить вторую столь же немаловажную операцию — выменять за рыбу хлеб, лук и соль.

Парнишки, пугливо оглядываясь по сторонам, шагали, прикидывая, где бы обменять свое добро.

Но вот их заметила Рейзл, которая всегда встает раньше всех петухов в поселке. Увидев ребят, она удивилась, затем подошла к ним и, позвав их в дом, стала допытываться, куда они так рано собрались.

Тут же состоялся обмен. Она дала мальчишкам буханку хлеба, немного лука, кусок брынзы и вдобавок еще напоила их чаем с вареньем.

Ребята были на седьмом небе.

Все шло, казалось, по намеченному плану. Хлеб и лук были в мешочках, и они собирались уже покинуть гостеприимный дом доброй тети. Но Рейзл ведь хорошая лиса: она стала допытываться, куда они собираются и что задумали, зачем им нужна провизия и куда они так спешат.

Отбиться от нее было невозможно, и они по строжайшему секрету открылись ей, сказав, что отправляются в город к котовцам. Хотят стать солдатами и воевать против белых бандитов. Рассказали ей все с условием, что опа никому не посмеет и заикнуться об этом. И Рейзл обещала, что и птица об их побеге не узнает. Попрощались. Беглецы — в город, Рейзл — к соседкам.

Однако Перец Мазур и Петя Гатчинский не успели дойти до противоположного конца поселка, как матери их догнали, вырвали мешочки с провизией надавали тумаков и повели домой. Там с них сняли штанишки, всыпали как положено, замерли их одежду на замок.

Трое суток беглецы сидели взаперти, обливаясь горькими слезами и проклиная в душе Рейзл, а также и себя за неосмотрительность. Но план уже был нарушен. Котовцев, видимо, из них не получится.

А их противники, мальчишки, ликовали. Подбегали к оконцам, за которыми сидели мрачные, полуголые «арестанты», и дразнили их, насмехались.

Но что можно было сделать, когда их постигла такая неудача? Не суждено, значит, стать солдатами. Григорий Котовский, видать, уже без них разгромит белых, контрреволюцию, буржуев и кулаков, а Перец Мазур и Петя Гатчинский будут сидеть дома без штанишек и рубашек и недруги будут над ними потешаться.

Лето стояло золотое и ясное. Злость нарастала. Через младшую сестренку Перец передал Пете записку, где было сказано, что в воскресенье на рассвете он должен во что бы то ни стало вырваться из неволи и быть на околице Ружицы, у моста, на берегу яра. На сей раз они уже рыбу красть не станут — будь она неладна, а заодно и языкастая Рейзл. Они пойдут налегке. Ничего, с голоду не помрут, везде найдутся добрые люди.

Сказано — сделано.

В воскресенье, ранним утром, друзья выбрались из своих домов и огородами, яром, чтобы никто не увидел, отправились в неведомую дорогу. С большими мытарствами добрались наконец в город, где стояла воинская часть Котовского.

В то самое время, когда обе мамы — Пети и Переца — обливались слезами по своим пропавшим сыновьям, голые, босые, запыленные и измученные беглецы стояли перед бравым командиром и, перебивая друг друга, не очень складно рассказывали о своей несчастной жизни… И получилось вроде того, что оба они сироты бездомные и у них одна просьба: взять их к себе. Они хотят воевать против белых банд…

Ответственных постов Пете и Перецу не доверили, но лошадей ребята довольно аккуратно пасли по ночам на привалах, купали их, кормили.

И конники полюбили этих забавных мальчишек, делились с ними куском хлеба, одели их в солдатскую одежду. Мальчики были в восторге. Кто мог теперь с ними сравниться?

Так у Котовского в корпусе началась жизнь этих двух беглецов.

С обозом оба они прошли большой путь, побывали во многих городах и селах и видели, как восторженно встречали толпы людей воинов Котовского.

Около двух лет ребята находились у Котовского, аккуратно выполняя свои обязанности. А когда кончились бои и настал мир, решено было мальчуганов отправить в детский дом. Но тут раскрылась их великая тайна — и ребят отправили по домам.

Домой пришли они в полном обмундировании, как бывалые солдаты, и люди не могли ими налюбоваться. Радостно встретили здесь так долго отсутствовавших беглецов.

И снова плакали матери. На сей раз — от радости.

* * *

С тех пор друзья никогда не расставались. После окончания школы оба уехали учиться и вернулись домой агрономами. А позже, спустя несколько лет, когда в Ружице и Лукашивке образовались артели, их избрали председателями.

Прошли годы. Перец Мазур со своей семьей жил там же, в старом доме отца, на горе над крутым яром, а Петя Гатчинский — по другую сторону яра, в Лукашивке. Как раз напротив дома своего друга детства он поставил новую хату. Узкий мостик соединил навеки оба берега, а вытоптанная тропа — два дома, два двора, которые казались одним…

На рассвете, перед восходом солнца, оба друга часто вместе спускались к потоку, к той старой дубовой кладке, которую перебросили и закрепили они когда-то над мшистыми скалами, наскоро умывались ледяной водой и зачастую присаживались там покурить, и, конечно, заводили разговор о делах своей артели…

А сегодня они спустились к потоку ни свет ни заря. Умылись, окатили себя ледяной водой, присели на дубовой кладке, закурили, и Перец Мазур сурово глянул на соседа:

— Скажи мне, Петрусь, по-хорошему: с каких это пор ты стал оккупантом-захватчиком? Откуда у тебя взялись империалистические замашки?

Тот удивленно уставился на приятеля:

— А что случилось?

— Не прикидывайся незнайкой! Забираешь у меня лучших ребят…

— Каких ребят?

— Идут слухи, что собираешься забрать у меня Шмулика, сына Сантоса…

Петро Гатчинский громко рассмеялся:

— А я уже подумал бог знает что… При чем здесь я? Все претензии адресуй к Лесе. Она у тебя забирает парня, а не я… — И, подумав немного, добавил: — Да это и не страшно, будем сватами. Готовься к свадьбе…

— Но ты нас режешь без ножа! — продолжал Мазур. — Уйдет от пас Шмулик, мы останемся без электрика, без киномеханика, без мастера на все руки…

— А я тебе, Перец, давно говорил: пора готовить новые кадры… К тому же он не уезжает за тридевять земель. Перейдет через кладку — вот вам и электрик и киномеханик!

— Нет, Петрусь, гости нам не нужны. Нам нужен свой механик! Пусть Леся переходит к нам. Ее школа ведь на нашей территории.

— Давай, Перец, не будем ссориться. Отгуляем свадьбу, потом будем вести переговоры, кто куда пойдет… Этот конфликт так просто мы не разрешим.

Том временем к потоку собрались люди с обеих сторон яра. Они прислушивались к спору двух председателей и посмеивались.

— Ну ладно, отложим разбор дела на потом, а сейчас давай решать, где справлять свадьбу: у нас или у вас?..

— Это вопрос несложный, — сказал Петро Гатчинский. — У пас в этом деле имеется большой опыт. Думаю, что начнем в Лукашивке, в саду Кузьмы, а завершим у нас — в ружицком клубе. И никто не останется внакладе…

Симха Кушнир, который пришел сюда, чтобы Мазур подписал чеки в банк, услыхав, о чем идет спор, тут же вмешался.

— Опять свадьба? — уставился он на председателя, а затем перевел вопросительный взгляд на Гатчинского. — Интересно, за чей счет будете справлять свадьбу? Две свадьбы на моей шее уже висят с осени, и я не знаю, как выкрутиться…

Перец Мазур с улыбкой взглянул на бухгалтера, подписал чеки и вернул ему книжку.

— Ай-яй-яй, Симха! Ты у пас в артели, можно сказать, министр финансов. А задаешь детские вопросы. Ничего, что-нибудь придумаешь, чтобы к нам не придирались контролеры… А чтобы на тебя не наседали, пригласи их на свадьбу… Не засиживаться же нашим девчатам и хлопцам до седины. Пусть играют свадьбы. Пусть женятся, замуж выходят…

Не успел еще Перец Мазур договорить, как откуда ни возьмись появилась Рейзл с толстой сумкой, набитой письмами и газетами. На сей раз она пришла без обычного шума, тихонько, почти на цыпочках и даже позабыла поздороваться. Глаза ее были красны: видимо, этой ночью мало спала, не иначе как читала письма, которые теперь разносит.

Услышав, о чем спор, она скептически махнула рукой:

— Эт! Вам, видать, больше нечего делать, так вы глупостями занимаетесь… Какие теперь свадьбы? Что вам только приходит в голову?

Все недоуменно уставились на нее.

— Послушай, Рейзл, дорогая, что случилось? Почему ты такая мрачная, скажи скорее, душу не выматывай, — сказал Перец Мазур. — На всех свадьбах ты ведь самая почетная гостья…

— Да… Была когда-то, не теперь… — удрученно ответила она. — Теперь, кажется, будут у нас свадьбы без женихов…

— Что за вздор ты мелешь? Говори толком, Рейзл, что случилось? Почему у тебя на глазах слезы? Говори уже. То болтаешь целыми часами, остановить невозможно, а сейчас из тебя слова не выдавишь!

— Ну, не терзай душу, скажи, что произошло?

— Ой, и не спрашивайте! — стала она вытирать слезы, катившиеся по щекам.

Немного успокоившись, она присела на камни. Перелистывая какие-то бумажки, сказала:

— Видите, тащу ребятам целую кучу повесток. В военкомат вызывают. Берут наших хлопцев в армию… Из Ружицы и Лукашивки… Что-то не к добру… — Взглянув на Гедалью Сантоса, который спускался сюда, добавила: — И вашего сына призывают… Вот повестку передайте… И даже сыну Менаши, сержанту, прислали повестку, хоть он только недавно вернулся со службы… И многим хлопцам из Лукашивки… Никогда еще я столько повесток не разносила…

Люди притихли, глядя на пачку повесток, которые держала в руках Рейзл. Несколько минут все ошеломленно молчали. Напряженную тишину нарушил Симха Кушнир:

— Что ты за человек, Рейзл? Вечно ты любишь подымать панику. Подумаешь, принесли ребятам повестки… Ну что тут такого? Идут утки босиком или гуси без подштанников? А может, зовут ребят на какие-то сборы?.. Пару месяцев послужат, а потом вернутся…

— Ой, не говори, Симха! — перебила его Рейзл. — В такое время, когда весна и на поле и на плантациях не оберешься работы, зря не вызовут на сборы. Неспроста это. Здесь что-то другое. Вот не сойти мне с места, но мне кажется, что на свете очень плохие дела. Мое сердце недоброе чует…

Обычно, когда Рейзл начинала говорить, это вызывало шутки, смех. Теперь окружающие слушали ее молча, удрученно смотрели на повестки в ее руках. В этот ранний час молчало все вокруг. Листва, кусты, деревья. Молчали и шумливые обычно дети, сбежавшиеся сюда со всех сторон. Увидев озабоченные лица взрослых, слезы на глазах тети Рейзл, они застыли на месте. Только не переставал журчать, разбиваясь о каменные берега, поток, устремляя свои буйные чистые воды вниз, к мутным волнам Днестра.

— Да… А мы здесь спорим о свадьбе… — нарушил кто-то напряженную тишину. — Пожалуй, свадьбы и вообще веселье придется отложить…

— И кто знает, на сколько времени… — вставила Рейзл. — А тут мне еще приснился страшный сон, и я всю ночь проплакала, никак не могла заснуть…

— Какой сон? — спросил кто-то из женщин.

— Очень плохой… Будто родник там, у белой скалы, вдруг помутнел, а затем появилась в нем красная вода, как кровь… И лупа ночью была красная, как раскаленное железо. Кровь… Это к войне. Лучше бы мои слова не сбылись… Боюсь войны…

— Послушай, Рейзл, не говори глупостей, — оборвал ее пожилой мужчина.

— И никогда не рассказывай людям дурных снов…

У ВОЛШЕБНОГО РОДНИКА

Еще тогда, в сентябре тридцать девятого года, когда гитлеровские полчища обрушились на Польшу и в считанные дни оккупировали большую ее часть, Симха Кушнир понял, что страшная опасность надвигается на весь мир и мировая революция, как он считал, отодвигается на неопределенное время…

С тех пор прошло меньше года, и вот Симха Кушнир примчался ни жив ни мертв к дому Мазуров и застал бывалого солдата Мейлеха сидящим на завалинке и греющимся на солнце.

В отличие от своего вездесущего и неспокойного, вечно озабоченного сына, который неизменно подтрунивал над бухгалтером, старик всегда охотно беседовал с Кушниром.

— С добрым вас вечером, реб Мейлех! — взволнованно воскликнул Кушнир, глядя на заходящее солнце, и опустился рядом со стариком на завалинку. — Глядите, какая чудесная весна — одно удовольствие! Да что с того, если мир превращается в ад…

— Что ж, — в тон ответил старик, затягиваясь терпким дымком чубука, — а почему бы весне быть плохой? Мало мы намерзлись нынешней зимой? Вот господь и послал нам немного солнца… Морозы уже отморозили мне печенку!.. — И Мейлех взглянул на собеседника, как бы стараясь попять, чем он так удручен. — Правда, — продолжал Мейлех, — один старый цыган когда-то клялся, что он не отдал бы одного лета за десяток зим…

— Я не об этом… — перебил его Симха Кушнир. — Я хочу сказать, что не понимаю, что происходит с нашей планетой. С ума она сошла или черт знает что с ней? Подумать только, что на свете творится! Какой-то маньяк, ничтожество, садист Адольф Гитлер решил завоевать весь мир. Мало того, что превратил Германию в сумасшедший дом, он грозится захватить всю землю.

Старик помолчал, затем поднял с земли острую стамеску, взял кусок доски и принялся стругать.

— Ничего, допляшется, гад, — промолвил наконец он. — Всему свету известны повадки немецкой военщины. Завоеватели напичканы спесью, наглостью, как пес блохами… Знаю я их еще с прошлой войны. Сломает Гитлер себе шею, да еще как… Есть правда на земле!..

— Ой, реб Мейлех, вашими устами да мед пить! Давно известно, что вы мудрец и оптимист…

К ним подъехал на подводе Тарас Моргун, невысокий, полный человек с несколько одутловатым лицом, рыжеватой бородкой и густыми светлыми бровями, нависшими над серыми глазами. Он опустился рядом с Мейлехом и закурил толстую цигарку.

Бухгалтер усмехнулся, глядя на ездового из Лукашивки, который когда-то был бригадиром, заместителем председателя артели, а после того как его сняли с этих должностей, стал ездовым, правда, без особого энтузиазма; теперь он всем недоволен, ворчит по любому поводу, зол на себя и на весь мир, ходит по селу туча тучей, ни с кем не согласен, с каждым в спор вступает.

Несколько минут Симха следил за ним, затем легонько толкнул его локтем в бок.

— Скажи-ка, Тарас, как ты смотришь на пруссаков?

— На каких? — вместо ответа спросил тот после длительной паузы. — На тех, которые на печи ползают, или на немецких вояк? Нехай они околеют! Погибель на их голову!.. Я бы тебе ответил, да никто Тараса не спрашивает. Тарас Моргун простой ездовой в артели. Пусть за него говорит Петро Гатчинский. Снял меня с должности и сунул кнут в руки, будто Тарас больше ни на что не годен! — Он кивнул на кнут, торчавший из-за голенища кирзового сапога, сплюнул. — А ты думаешь, я не смог быть председателем? Ну, да ничего, он еще пожалеет…

— Чудак ты человек! — сказал Симха Кушнир. — У тебя нынче хорошая работа, спокойная. Я бы с тобой поменялся. Ездишь себе помаленьку — цоб-цобе — и дышишь свежим воздухом. Голова у тебя не пухнет из-за хозяйства, как у Петра… Но не время теперь, браток, для обид. Ей-богу, незачем глупостями заниматься… Разве не видишь, что на свете творится? Гитлер уже поляков поработил, австрийцев, чехов оккупировал… По Франции разгуливает. Не исключено, что и на пас сунется, сукин сын!..

— Не сунется!.. Кишка тонка!.. — ответил Тарас. — А вообще-то я политикой уже не занимаюсь. Пусть Петро Гатчинский. У него большая голова, ему и карты в руки… А я теперича человек маленький…

— Эх, Тарас, от тебя я такого не ожидал, — возмутился Симха, но, увидев на тропе идущих рядом Шмулика Сантоса и Лесю Матяш, обрадовался и поспешил им на встречу. Поздоровавшись, сказал: — С ними разговор не получается. Ничего-то они не понимают. Я им толкую, что гроза надвигается, а Мейлех молча орудует стамеской. Тарас же Моргун только об одном и говорит, как его заставили взять в руки кнут и стать ездовым. У него и мысли нет, что немцы могут повернуть дышло в пашу сторону… Тогда солоно придется.

Леся вскинула на бухгалтера затуманенные грустью глаза, не понимая, что он говорит и чего от них хочет. Утром любимый уходит, и кто знает, когда вернется. Ей теперь ничего не нужно. Ничего она больше не желает — только бы ее оставили наедине с любимым. Больше она ни о чем не могла думать, а Симха все болтает и болтает, не замечая, что мешает им.

Леся шагала молча, опустив голову. Солнце плавно катилось к закату — огромное, багровое, занавешивая полнеба необъятным красным полотнищем и отражаясь на поверхности Днестра.

Легкий ветерок трепал льняные волосы девушки. Она искоса взглянула на спутника, поправила легкую, вышитую яркими узорами блузку, покраснела, поймав на себе его нежный, влюбленный взгляд, и чуть заметно улыбнулась.

Молодой Сантос тоже не произносил ни слова. Он не прислушивался к тому, что говорил бухгалтер, несмотря на его взволнованный топ. Парень так же, как и его подруга, не мог дождаться, когда Симха уйдет. А тот не унимался, все что-то говорил, и Сантос кивал головой: мол, я со всем согласен, но конечно же не слушал его. Мысли парня были заняты другим. Он прощается сегодня с Лесей — и одно только это его волнует.

Между тем Симха Кушнир доказывал, что если бы прислушались к его советам, все выглядело бы совсем иначе. Намного лучше. Но что поделаешь, если никто к его советам не желает прислушиваться. Он не понимает ныне, почему местное начальство не соберет митинг на площади и не сообщит людям о надвигающейся опасности.

Шмулик Сантос продолжал кивать головой: мол, все правильно, только пощади, дорогой, оставь нас со своими советами. Не до этого нам.

Должно быть, мысли парня все же наконец дошли до бухгалтера, и он неожиданно замолк. Симха окинул быстрым взглядом стройную девушку, ее красивые ноги, пышные волосы, которые трепал ветер, и его лицо озарилось доброй улыбкой. Совсем некстати странные мысли пришли ему в голову, он смутился и чуть покраснел. Словно прирос к месту: стоял неподвижно на извилистой тропе, ведущей к лесу и волшебному роднику, и мечтательно смотрел вслед жениху и невесте.

До него только теперь дошло, как неосмотрительно и даже по-стариковски глупо он надоедал парню и девушке своей неуместной болтовней. Ругал себя за то, что так некстати пристал к людям. В самом деле, до политики ли им теперь?

И Симха Кушнир, по натуре человек не завистливый, все же невольно позавидовал этому вихрастому черноглазому парню.

Он издали махнул им вслед рукой и прошептал тихонько:

— Будьте счастливы, ребята! Пусть вам стелется светлая дорога. Какой же все-таки я чудак. Целую жизнь прожил на земле, ужо с ярмарки возвращаюсь, а никогда не испытывал такого счастья, какое сын Гедальи испытывает. Не суждено, видно, было, вот и остался бобылем…

Затуманенными грустью глазами он глядел вслед удаляющейся паре. А заходящее солнце делало свое дело — перекрашивало в бордовый, красный и оранжевый цвет небо, словно старалось навсегда оставить на нем свои пышные краски.

Вымытыми казались небеса, такой свежей и нежной сверкали они голубизной. На фоне этой кристальной чистоты вырисовывались две удаляющиеся фигуры, которые как бы плыли в ту сторону, где вспыхнул багровым закатом лес, белая скала и манящий к себе родник.

Леся и Шмулик оглянулись, засмеялись и ускорили шаг, словно боясь, что Симха Кушнир снова их догонит…

Мысленно они были совсем на другой планете… И ничего другого, как остаться наедине среди неповторимой красоты этого изумительного предвечерья, им не было нужно.

* * *

Радостные, счастливые, с трудом переводя дыхание после быстрой ходьбы, они остановились у волшебного родника, не в силах отвести глаз от зеркальной глади, озаренной закатом. Лучи заходящего солнца пробились сквозь гущу листвы и мягко погрузились в прозрачную изумрудную воду. Казалось, после большого жаркого труда лучи окунулись в студеную влагу да так и остались там.

— Смотри, родной, вода похожа на доброе вино. Ведь правда? Нет, что ни говори, а наш родник в самом деле зачарован…

Она склонилась над широкой выемкой, зачерпнула руками холодной чистой воды и жадно стала пить.

— Какая прелесть!

Она снова поймала на себе пристальный взгляд парня, перескочила на мшистый камень, нагнулась, зачерпнула в ладони воды и поднесла к его губам:

— Пей… Это в самом деле настоящее вино!.. И я уже, кажется, чуточку пьяна.

Он неторопливо стал пить из ее ладоней холодную воду и вдруг обнял ее и крепко поцеловал.

Леся пыталась высвободиться из его цепких объятий, но поняла, что это не так просто. Затаила дыхание и почувствовала, как голова закружилась, как ноги вдруг стали неустойчивыми…

— Отпусти… Ты меня задушишь… — Она с трудом вырвалась из его рук. — Я не знала, что ты такой сильный…

Она отступила от него на несколько шагов и, вскинув голову, посмотрела на белую скалу:

— Тебе не стыдно? Посмотри, сколько глаз обращено на нас!

Шмулик запрокинул вверх голову и увидел, как из гнезд на деревьях глядели на них птицы.

— Вижу… Это им просто завидно… И знаешь, Леся, если б на нас сейчас глядел весь мир, это меня ничуть не трогало бы. Ты такая хорошая. Не знаю даже, как тебе сказать!..

— И хорошо, что не знаешь! — перебила она его. — Ничего не надо говорить… — И, подумав немного, добавила:-Ты еще можешь глупостей наболтать… И вообще, мне кажется, что у родника нужно стоять и молчать… Пусть говорит родник… Слышишь, как он бормочет, как мелодично журчит, точно живой…

Шмулик перескочил на высокий мшистый камень. Глаза девушки были печальны. Она, должно быть, подумала в это мгновенье о разлуке. Сердце сжалось. Накипали слезы. Она не думала, что так скоро придется расставаться. И сколько же им суждено быть друг без друга? Леся тряхнула головой, как бы желая отогнать от себя тревожные мысли. Не надо печалиться. Надо верить, что расставанье будет недолгим. Он должен уехать в хорошем настроении. Тогда все будет хорошо и незаметно пролетит время.

Леся минутку молчала, глядя на приунывшего парня, потом взяла его за руку, и они медленно стали подыматься по широкой тропе, ведущей на белую скалу, все выше и выше…

Через несколько минут они вскарабкались на вершину крутой белой скалы, покрытой густым мягким мхом. Внизу лежала Широкая панорама зеленеющих холмов и долин, раскинувшихся по ту сторону Днестра. Перед глазами во всей красе открывался широкий чарующий простор, и не хотелось думать, что где-то идет война, льется кровь, города превращаются в руины — рушится такая красивая жизнь. Всюду, где бесчинствуют фашистские изверги, где ни ступит их кровавый сапог, появляются лагерные бараки и опутывается земля колючей проволокой… Но Лесе и Шмулику не хотелось думать в эти минуты о человеческой подлости, о злодеяниях, муках и смерти. Так мало времени им сегодня отпущено! Хотелось думать о жизни, об окружающей их благодати. Хотелось верить, что счастье, несмотря ни на что, никогда не отвернется от них. Ведь оба только начинают жизнь. Неужели их счастье может так неожиданно и жестоко оборваться?

Но почему поет сердце, почему тревожно на душе и какие-то тяжелые предчувствия томят?

Шмулик почувствовал, как Леся вся вздрогнула в его объятиях; сняв с себя курточку, он набросил ее девушке на плечи и еще крепче привлек к себе. Теперь она его уже не отталкивала, а доверчиво прильнула к его плечу.

Леся еще никогда не переживала подобных минут. Годы учебы как-то быстро промелькнули. Целыми днями она была на лекциях в институте, до глубокой ночи готовилась к занятиям. Не оставалось времени ни на театр, ни на концерты, редко ходила в кино. Но писала ему часто, как бы занята ни была, и с нетерпением ждала дня, когда она сможет поехать в родное село, чтобы встретиться с любимым, которому была верна и предана всем сердцем.

И вот теперь, стоя с ним на белой скале, Леся чувствовала себя счастливой от сознания, что сохранила любовь и верность. Ведь столько парней за эти годы тянулись к ней. Иногда, быть может, наивно, но ей всегда казалось, что она пришла в этот мир именно к нему — и ей никто больше не нужен. Чувство святой верности любимому как бы придавало ей сил, которые питали светлую надежду.

Они не заметили, как небо над ними стало похожим на синий бархат, на нем сверкали крупные звезды, излучая серебряный свет.

Лунный диск медленно плыл между нахлынувшими облачками, то скрываясь, то снова отражаясь в неспокойных водах Днестра. Вокруг царила тишина, и только снизу, с родника, доносилось к ним монотонное журчание. Пряно пахло хвоей, ароматом распустившихся деревьев, влажной свежестью.

Какое счастье, что они вдвоем, а вокруг, насколько хватает глаз, ни единой души. В унисон, в четком ритме бьются их сердца. Тихо вокруг, только родник неугомонно бормочет.

Казалось, это не родник вовсе, а кто-то сидит там рядом и тихо поверяет сокровенные свои тайны. В самом деле, этот родник под призрачным сиянием молодого месяца казался живым волшебным существом.

Но еще более окутаны блаженным волшебством этой ночи были Леся и молодой Сантос.

Перед их глазами раскинулся гористый поселок с безмолвными избами, садами и огородами. Он щедро был залит холодным сиянием месяца и мерцающих звезд, которые в этом краю, казалось, светят совсем по-иному.

На улицах не горели фонари, в окнах не было света по той простой причине, что дежурный по электростанции начисто позабыл о своих обязанностях. Он был увлечен совсем иным — своей любимой, своей светлой мечтой, — до электричества ли было ему в эти минуты? Должно быть, там, возле клуба, уже собрались люди, жаждущие увидеть новый фильм, но не дождутся они сегодня ни фильма, ни механика…

Не без того, что ему здорово влетит. А Перец Мазур, большой любитель кино, обрушится на него… Но нет, не станет Мазур его ругать. Он ведь знает, что Сантоса уже ждут в части. Да и что ему упреки по сравнению с этой незабываемой ночью? По сравнению с Лесиными нежными поцелуями, лаской ее глаз, ее верной любовью? И если бы сказали ему, Сантосу, что за лишнюю минуту счастья он должен перепрыгнуть через реку, полететь на край света, разве он задумался бы? Он теперь почувствовал в себе силу богатыря, который на все способен.

Они стояли, крепко обнявшись, молчаливые и взволнованные. Леся была на целую голову ниже его и казалась в его объятиях подростком. Она смотрела на него доверчиво и нежно.

Возможно, внешне Леся и не такая уж красавица, но сейчас она была прекрасна. Так, по крайней мере, казалось Сантосу. Он почувствовал, что все больше теряет голову… Подняв Лесю на руки, он стал осыпать поцелуями ее губы, глаза, лицо, шею…

— Что ты, — испуганно промолвила Леся. — Не надо… Нехорошо так… Я не думала, что ты такой… Отпусти меня…

Она почувствовала, как у нее захватило дыхание. И, уже не думая ни о чем, опустилась на мшистое ложе скалы, хранившей еще тепло солнечных лучей.

…Леся широко раскрыла глаза и увидела над собой огромную красную звезду, висевшую низко над белой скалой. Но звезда вдруг исчезла, ее заменило счастливое лицо друга, его спутанные волосы, спадавшие на глаза. Он нежно обнял ее и снова потянулся к ее губам. Опа уже не отталкивала его. Не отдавая себе отчета, обвила руками его шею, прижала к груди и услышала, как сильно бьется его сердце.

И вот ей показалось, что все замерло, застыло вокруг в напряженном ожидании.

Одинокий сыч, который то и дело отрывисто стонал где-то в глубине леса, вдруг замолк, волшебный родник онемел. Все вокруг — небо и земля, река, лес, деревья — все, казалось, умолкло. Только трепетно стучали два сердца. Кто знает, сколько продолжалась бы эта тишина, но тут вскинулась вдруг ночная птица, зашумела, захлопала крыльями…

Леся встрепенулась, встретилась с сияющим взглядом любимого — и отвернулась.

Он взял ее руку, прижал к губам, но она выпростала свою руку и тихо произнесла, чувствуя, как лицо заливается краской:

— Умоляю тебя, не смотри теперь на меня… Не надо… Вот уже не думала, что я такая слабосильная…

— Что ты, Леся! Ты… ты чудная! Ты… Я сам не знаю, где взять слова, достойные тебя…

— Вот и помолчи, прошу тебя… Мне кажется, что теперь ты меня будешь презирать, даже ненавидеть…

Он громко рассмеялся и крепко прижал ее к себе.

— Глупенькая ты моя… Родная моя…

Он увидел на ее глазах слезы.

— Ну чего ты, Леся, милая моя?.. Скажи, что я для тебя теперь должен сделать? Ну, говори!

Она вскинула на него глаза, и едва заметная улыбка промелькнула на ее лице:

— Не смотри теперь на меня… — После долгой паузы, взглянув на звездное небо, она промолвила: — Я себе не представляла, что так будет. Боже мой, неужели ты сегодня уезжаешь? А как же я? Как жестока судьба! Я повторяю мамин удел: на следующий день после свадьбы отца забрали в солдаты, и мама осталась, как я останусь… Затем родился мой старший брат Славка. Языкастые соседки, встречая маму, говорили с ехидной улыбкой: «Муж Ксени ушел на фронт, а она привела байстрючка…», «Кузьма вернется с войны и застанет в семье прибавление…» Об этом мать мне рассказывала недавно. А зачем рассказывала — только теперь начинаю догадываться…

Леся уткнулась Сантосу в плечо, и на глазах ее вновь сверкнули слезы.

— Что ты, Леся! Зачем думать о плохом? Мы ненадолго расстаемся… Я скоро вернусь. Ничто нас не сможет разлучить… Никогда. Слышишь?..

— Слышу… Но жизнь так сложна… Кто знает, что ждет нас. Такое тревожное время. На рассвете ты уедешь. И я буду солдаткой, как когда-то мать. И что люди скажут, если родится у нас сын?

— Никто ничего не скажет. Ты ведь моя… Неужели не понимаешь, как я люблю тебя? Ты мне давно дороже всего на свете, а отныне дороже жизни. И никто здесь не посмеет обидеть тебя ни единым словом. Не бойся.

— Но я ведь остаюсь одна. И люди не гуляли на нашей свадьбе. Свидетелями у нас были птицы да тот печальный сыч, который стонет и стонет в лесу…

А чем они плохие свидетели? — усмехнулся парень. — Увидишь, я скоро вернусь. Берут на какие-то сборы. Ну, сколько там они продлятся?

Леся тяжко вздохнула:

— Если б это было так…

Она встрепенулась, закрыла лицо руками от страшной догадки, мелькнувшей неожиданно. Чуть не произнесла вслух: не навсегда ли?

Леся резко тряхнула спутанными волосами, словно желая отогнать от себя страшные мысли, и, заметив, как Шмулик вдруг побледнел, тихо промолвила:

— Не сердись на меня. Я, кажется, сказала глупость. Прости. Я верю, ты скоро вернешься… Ты заслужил большого счастья, тебя ждет оно… — И, подумав минутку, добавила: — Такое завертелось на свете… Правда, война далеко от наших границ, но все так тревожно. Вот если б ты со мной остался… Что может быть лучше того, как быть всегда вместе?..

— Это верно… — не сразу ответил Шмулик, — Если бы ты знала, как мне тяжело расставаться с тобой даже на день, на час… С каким нетерпением я буду ждать нашей новой встречи!

— Знаю, родной…

Леся нежно провела рукой по его непокорным волосам, посмотрела на него повлажневшими глазами:

— Знаешь, родной, у меня появилась теперь мечта. Нет… Ты никогда ее не узнаешь… — смутилась она.

— Почему?

— Никогда этого не скажу тебе…

— Но почему?..

— Чтобы ты не сердился на меня и не говорил, что я глупа…

— Я никогда так не скажу! Никогда. Ты ведь у меня умница.

— Ну ладно, скажу… Я мечтаю о том, если у нас родится сын, чтобы он был на тебя похожим. Во всем! Чтоб у него были точно такие же глаза, как у тебя, такие волосы. Чтобы он был таким же сильным, как ты, и обладал таким же добрым сердцем…

Он рассмеялся:

— А если будет дочь, то чтобы она во всем походила на тебя?..

— Нет, нет, что ты! — опа зажала ему рот рукой. — Только не на меня… Мне кажется, что я нехорошая, безвольная… Если дочь, то пусть она будет похожа знаешь на кого? На этот родник…

— Почему? — удивился Сантос.

— С детства, едва только начинают ходить, все бегут сюда пить эту живительную воду, и она никогда не приедается… Наоборот, с каждым днем становится еще вкуснее. И если мне не суждено было стать такой, как этот родник, то пусть хоть наша дочь на него будет похожа…

— Можешь мне поверить, дорогая, ты мне дороже и краше всех родников живительных и прозрачных! — Он умолк, посмотрел на нее грустно и спросил: — Будешь ждать меня?

Леся насупила брови:

— Зачем ты портишь наше расставание глупыми вопросами?..

Сантос опустил голову.

Они сидели молча несколько минут, погрузившись каждый в свои мысли. Леся, запрокинув голову и пристально глядя на звездное небо, первой нарушила молчание:

— Не знаешь, как называется эта большая яркая звезда над нашими головами? Мне кажется, она самая красивая…

— Что ты! — возразил Шмулик. — Это плохая звезда. Жестокая… Марс. Бог войны… Посмотри, какая она багровая, вся словно переливается.

— Разве? — Леся испуганно замахала руками. — Ну да что поделаешь… Я уже загадала… Дала себе зарок — где б мы ни были, но каждый вечер ровно в десять мы с тобой обратим свои взоры на эту звезду и подумаем друг о друге;..

Мягкая улыбка промелькнула по лицу Шмулика.

— Каждый вечер? В десять? Где б мы ни были? Хорошо, — промолвил он тихо, всматриваясь в далекую звезду и снова прижав к груди Лесю.

Оба молчали. Неспокойная тишина охватила всю округу. Где-то далеко-далеко слышался только хриплый собачий лай, ему вторили лягушки на берегу Днестра. Озаренные призрачным сиянием луны, внизу раскинулись поселок и село. Нигде ни огонька. Дома, хатенки давно погрузились в глубокий сон. Не хотелось думать, что скоро пролетит эта короткая ночь, что близится разлука…

* * *

Они потеряли счет времени. Не хотелось думать о расставании. Они были счастливы и желали одного: чтоб эта ночь никогда не кончилась.

У подножья скалы забрезжил рассвет. Леся вскочила, отошла от мшистой скалы…

— Что мы натворили? Мы словно ума лишились оба…

— Что ты, родная моя…

— Нет, нет, не говори. Это нехорошо. Как я буду матери, людям смотреть в глаза?

— Как? С высоко поднятой головой!..

— Не говори так. Что ж получается — невенчанная жена? А нашего сына… — Тут Леся осеклась, решительно взглянула в глаза любимому, а после долгой паузы добавила: — Ну да ладно. Пусть называют, как хотят! Я тебя все равно люблю. Ты мой навсегда.

На какое-то мгновение в этом нежном юном облике вспыхнул огонек. Огонек достоинства и решимости женщины, готовой на все во имя своей любви.

Вдруг необычно легко и весело стало на душе. Подняв ее, как ребенка, на руки, парень сбежал что есть духу вниз, летел сломя голову, так, что дыхание захватило.

Он остановился внизу у родника, и она наконец вырвалась из его рук.

— С тобой так страшно, — сказала она и, опасаясь, как бы он снова не подхватил ее на руки, подошла к роднику, от которого пахнуло на нее свежестью и прохладой, опустилась на колени и припала к нему разгоряченными губами.

Рассвет улыбнулся им из-за крутого кургана, который стоял как вечный часовой на восточном краю местечка. Далеко на окоеме сверкнула седая полоса и потянула за собой несколько солнечных лучей.

— Светает! — испуганно сказала Леся. — Мы с тобой совсем обезумели. Что люди скажут, когда увидят пас?

— Пусть! — усмехнулся он, обняв ее. — Пусть смотрят и завидуют!..

— Мне достанется от матери… Впервые в жизни возвращаюсь домой так поздно. Что я ей скажу?

Леся потянула его за руку, и они побежали к околице села. Возле своего дома она испуганно оглянулась, приподнялась на цыпочках, обняла парня и припала к его губам. Оторвавшись, сказала печально:

— Иди домой, отдохни малость. Утром ведь в дорогу. Ступай! Я позже к тебе приду…

— Ты что гонишь меня? Я лучше побуду с тобой…

— Что ты! Дома будут волноваться. Я позже приду…

И, махнув рукой, скрылась за калиткой.

Он еще долго стоял не двигаясь, не хотелось уходить.

* * *

…Он шагал неторопливо по извилистой тропинке, обильно увлажненной росой. На деревьях защебетали птицы, радостно встречая наступление нового дня. Шмулик шагнул, чувствуя пьянящую усталость. Он перешел через дубовую кладку, нависшую над крутым яром, свернул к винограднику. Хотелось еще побыть наедине со своими мыслями, со своими мечтами. Предстоит неведомая дорога. Куда-то приведет она его? После этой ночи еще труднее расставаться с Лесей. Ее теперь не хватало больше, чем когда-либо. Казалось, что еще никогда он не любил ее так сильно.

* * *

Когда Сантос приблизился к своему дому, он увидел на лавочке под старым кленом сестру Руту и Симона — сына Менаши-бондаря. Они сидели в некотором отдалении друг от друга и молча смотрели в разные стороны. Чтобы не спугнуть их, Шмулик спрятался в густых кустах и ждал, когда они разойдутся, чтобы войти в дом.

Молчаливый сержант сидел на краю скамейки, глядя в сторону Днестра, на котором переливались первые солнечные лучи. Сержант был в новом костюме, в клетчатой кепке и при галстуке, который явно мешал ему. Он то и дело посматривал на девушку, подбирал для нее слова, но они, видно, не трогали ее. Он говорил совсем не то, что ей хотелось услышать, и она злилась, с досадой поглядывала на него, пыталась даже уйти, но он задерживал ее, собираясь, очевидно, сказать ей что-то очень важное.

Шмулик стоял в кустах. Что же теперь делать? Они увидят его, и получится какая-то ерунда, еще подумают, что он подслушивал. Он не смог бы смотреть соседу и товарищу в глаза, а от Руты ему так попало бы, что только держись. Она никогда не простила бы ему этого. Осталось одно: стоять так и ждать, пока наконец они разойдутся. Ничего другого Шмулик не мог придумать.

Несколько раз Рута порывалась распрощаться с молчаливым своим провожатым, но каждый раз он смотрел на нее такими влюбленными, умоляющими глазами, что ей становилось жалко его и она опять садилась на скамью в надежде на то, что уже на этот раз он ей все же что-нибудь существенное скажет. Ясно, что перед отъездом он захочет сказать что-то очень важное, самое заветное, и опа набиралась терпения и ждала этого «чего-то»…

— Знаешь, Рута, — наконец набрался он решимости, клянусь, что хочу тебе сказать, ну, такое, что сам по знаю, что именно тебе сказать…

Девушка удивленно взглянула на вконец растерявшегося парня и пожала плечами. Она улыбнулась своей чарующей улыбкой и сказала:

— Странно… Это я впервые слышу… Хочешь мне что-то сказать, а что — и сам не знаешь?.. Значит, тебе решительно нечего мне сказать, и мне остается только пожелать тебе всего доброго. Счастливого тебе пути, возвращайся!..

— Что же будет, когда я вернусь?

— Что будет? Ничего не будет! Приедешь домой и будешь дома!

В ее словах сквозила явная насмешка. Видно было, что только из жалости к этому смущенному парню, который растерялся перед Рутой и не знает, что ей сказать на прощанье, она не уходит. Он в самом деле уже хотел было уйти, чтобы не ловить на себе ее насмешливого взгляда, но не находил в себе решимости, не знал, что сказать на прощание.

Наконец, весь красный и мокрый, путаясь и сбиваясь с топа, он сказал:

— Не спеши, Рута… Посиди со мной еще минутку. Собираюсь в далекий путь…

— Это я уже слыхала много раз сегодня… Но, сам видишь, — светает… Люди уже на работу собираются, посмотрят на нас как на ошалелых. А между тем времени у нас было достаточно: всю ночь просидели на этой лавочке, а ты мне так ничего и не сказал…

— Да, Рута, ты права. Но я решил… Я хотел… Я должен у тебя кое-что спросить, только прошу тебя: ответь мне по правде.

— Я, кстати, всегда говорю только правду.

— Да, да, я знаю…

— Так зачем же зря предупреждать?

— Неизвестно, сколько нас задержат там, на сборах… Ты будешь меня ждать? — не глядя в ее сторону, наконец произнес он и отодвинулся подальше, как бы боясь, что она его оттолкнет.

— Не знаю даже, что тебе сказать…

— Ну, а если я тебе письмо напишу, ты мне ответишь?

Она пожала плечами:

— Кто его знает? Это будет зависеть от того, что напишешь. Если напишешь: «Я хочу тебе сказать, ну, такое, что я сам не знаю, что именно тебе сказать…» — я, очевидно, не отвечу…

— Почему?

— Почему, почему! — сердито повторила она. — Если ты не можешь найти нужных слов, то и я ничего не знаю… Значит, мы квиты…

— Зачем же так, Рута, ты ведь отлично чувствуешь, как я тебя… — и опять запнулся.

По ее смуглому, усталому лицу промелькнула насмешливая улыбка. Он опять почувствовал, что попал впросак, и злился на себя, на свой неповоротливый язык. В самом деле, сидит с такой девчонкой дуб дубом и, как на грех, до того растерялся, что начисто перезабыл хорошие слова, которые хотел ей сказать на прощание. Отлично чувствовал, что отдаляется от нее, что не будет она отвечать ему на письма, не будет думать о нем, не станет и ждать.

И кто знает, чем все это окончится.

Рута окончательно убедилась, что больше он ей ничего не скажет. Она резко поднялась и протянула ему руку:

— Ну, Симон, будь здоров, счастливого пути, прощай! Мы очень весело провели с тобой время…

Он уловил иронию и еще больше растерялся.

— Что же, Рута, — ответил он, с трудом преодолевая смущение. — Значит, уходишь? Тебе нехорошо со мной? — Он снял кепку и начал мять ее в руках. — Твердо решила, уходишь?

— Ухожу… — вздохнула она. — Уже светает, а нужно брата готовить в дорогу, Шмулик вместе с тобой ведь уезжает. И еще много ребят…

— Да! — оживился он. — Вместе со мной. Шмулик хороший. Я его очень люблю…

— Так ты это ему скажи, а не мне…

Опять не так! И, заметив, что девушка стоит с протянутой для прощания рукой, Симон осторожно взял эту руку и крепко пожал.

— С тобой, Рута, так хорошо было, если бы ты знала!.. — сказал он тихо. — А ночь такая звездная, такая красивая, уходить не хочется. Ни одной тучки на небе. Кругом звезды.

— Ты мне это уже говорил десять раз, — прервала опа его. — Что еще? Мне пора… Ступай и ты. Поздно уже. Не выспишься…

— Ничего, иной раз по три ночи глаз не смыкал, когда был на действительной…

— И это я уже слыхала раз двадцать…

— Знаю… — сказал он упавшим голосом. — Ну, а ты будешь скучать, когда я уеду?

— И об этом ты меня уже много раз сегодня спрашивал…

Он долго молчал.

— Значит, прощаемся?..

— Если это значит прощаться, стало быть, прощаемся…

— И что же ты мне пожелаешь?

Рута задумалась:

— Что же тебе пожелать? Пожелаю, чтобы на службе ты был смелей, чем…

— Что значит: смелей? — Он удивленно посмотрел прямо в ее смеющиеся глаза. — На службе я был всегда смелым. Много благодарностей и похвал получил от командования…

— Знаю, но я о другом. Как бы тебе это объяснить? Ну, если ты со мной так робок, то будь смелым, когда будешь с винтовкой и пулеметом…

С трудом сдерживая смех, девушка вырвала из его цепких ручищ свою руку и отбежала в сторону.

Симон опешил, услыхав такие слова. Он бросился за ней, попытался обнять ее, но она ловко увернулась, оттолкнув его от себя:

— Нет, нет, не смей! Не подходи! Я рассержусь!

— Почему, дорогая, ведь я тебя так люблю! Неужели и на прощанье ты не позволишь обнять и поцеловать тебя?

— Нельзя! — рассмеялась она, приближаясь к калитке. — Я могу рассердиться… Всю ночь просидели с тобой, и ты не догадался обнять меня… Значит, не любишь…

— Как не люблю? Что ты, Рута, погоди!.. Одну минутку…

Но смуглянка, не переставая улыбаться, открыла калитку и поспешила домой. До него донесся только стук ее каблучков.

Симон подскочил к калитке, попытался открыть ее, но калитка оказалась на запоре.

Он постоял несколько минут и, опустив голову, медленно подался домой.

Шмулик Сантос, все еще скрываясь в кустах, осторожно следил за удрученным сержантом, всей душой сочувствуя ему, жалел его, но ничем не мог помочь. Он знал, что с Рутой не так-то просто сладить… Она не одного парня в поселке часто ставила в затруднительное положение.

ПЕРЕД БУРЕЙ

После того как проводили из поселка и Лукашивки молодых парней, люди ходили как в воду опущенные.

И не только девушки, тосковавшие по своим любимым и женихам, не только матери, у которых сердца замирали от дурных предчувствий, не только музыканты, которые осознали, что это будет пустая весна и пустое лето — без свадеб, без веселых торжеств, и виноградники, и фермы, и бригады как-то осиротели.

Все скучнее и унылее становилось в Доме культуры. И даже когда вечерами включали огромную радиолу и из ее широко раскрытой пасти вырывались звуки польки, танго, фрейлахса или чардаша — танцплощадка не заполнялась. Некому было танцевать.

Не слышно было задорных, веселых шуток присяжных острословов, не слышно было громкого смеха неугомонных танцоров. Все выглядело совсем иначе, чем несколько дней назад.

Опустел виноградник, вокруг стало как-то пусто, неуютно. Девушки и женщины, пожилые люди и старики ходили возле своих лоз и были чем-то озабочены, опечалены. По дорогам не носились озорные парни на повозках, вожжи держали девушки и женщины, погоняя лошадей, которые их не слушались и сердито косились; почуяв, что нет привычных ездовых, лошади не повиновались погонщикам в юбках и передвигались, как им хотелось.

Машины стояли в хоздворе в гаражах — ушли на службу бравые шоферы и механики. Не ладились дела и на электростанции. То и дело свет гас, капризничали движки, и люди не знали, как помочь беде, новый электрик еще не вошел в курс дела. Нормальный ход жизни в хозяйстве нарушился, и это всех удручало.

Мрачные мысли не оставляли людей. Еще не бывало такого, чтобы в начале весны, в разгар полевых работ на полях, на винограднике, призывали в армию всех молодых ребят. Обычно, когда призывали кое-кого из незаменимых работников на воинскую службу, Перец Мазур или Петро Гатчинский звонили в район, сердились, протестовали: как это, мол, в такую горячую пору забирают механиков, шоферов, бригадиров, звеньевых, и кончалось тем, что доставалось начальникам из районного военкомата. А теперь, когда попытались попросить, чтобы несколько специалистов оставили хотя бы на время весенних полевых работ, председателям ответили очень резко. Что, они газет не читают? Не знают, что международная обстановка напряженнее, чем когда бы то ни было?

После такого ответа и Петро Гатчинский и Перец Мазур совсем приуныли.

Да, никуда не денешься. Становится все более тревожно. Дела, выходит, из рук вон плохи.

Весенними вечерами уже не слышны были песни девчат, умолкли хороводы в Ружице, в Лукашивке. Ребята в школе тоже как-то присмирели, не шумели, как прежде, когда спешили в школу и возвращались оттуда.

Каждое утро Леся шла на уроки с увесистой пачкой детских тетрадок и каждый раз сворачивала до начала занятий к Сантосам — узнать, нет ли каких весточек от солдата, рассказывала, что он ей пишет. А писал он ей почти каждый день. Письма к ней были полны любви, и ей не хотелось их показывать. Леся приходила к Сантосам также и после уроков и просиживала целыми часами. Закатав рукава, она помогала Руте по дому, и здесь уже так привыкли к этой доброй, скромной девушке, что, когда она не могла прийти, с тревогой допытывались, все ли у нее благополучно. Родные с нетерпением ждали возвращения Шмулика, тогда бы сразу начали строить молодым новый дом.

За это время Леся особенно подружилась с Рутой и уже не могла обойтись без нее. Они почти не расставались, дружески делились своими горестями и радостями. В свободное время Леся прибегала в звено подружки, помогала обрабатывать лозы. Девчата и женщины посмеивались — не время ли Лесе бросать своих учеников и перебраться в звено Руты? Предлагали выделить участок, будут записывать ей трудодни, как всем.

Рута внимательно присматривалась к Лесе. С того дня, как брат уехал, она очень изменилась. Рута не могла понять, что произошло с подружкой. Она совсем не такая, какой была перед отъездом брата. Рута и не подозревала, что Леся так любит его, так много думает о нем.

Леся не переставала говорить о Шмулике, и когда Почтовая Рейзл приносила ей новое письмо, она, прыгая от радости, обнимала и целовала почтальона.

Письма она получала хорошие, длинные, и когда читала, то вся сияла от радости, и лицо ее озарялось счастьем.

Не без зависти смотрела на нее Рута. Ее и родителей Шмулик не часто баловал письмами. К тому же они были короткими и скупыми на слова.

«Видно, у них настоящая любовь», — думала Рута, глядя на счастливое лицо подруги. Большая, нежная любовь, о которой она знала больше понаслышке… Должно быть, и здесь нужно иметь счастье. Хоть Рута и считалась в Ружице красивейшей среди красивых и многие добивались ее любви, она еще никого не любила… Кроме молодости и привлекательности, у девушки был недостаток, сильно мешавший ей в жизни: она была смела до резкости и остра на язык. Ее слова ребята боялись, как огня. Метким сравнением она могла ошарашить любого парня. Могла поставить его в смешное и глупое положение перед всеми.

В Ружице люди часто говорили Гедалье Сантосу, что его главной ошибкой было то, что Рута родилась девчонкой. Ей следовало родиться парнем…

После выступлений на сцене в Доме культуры, где ее так восторженно принимали, Руте частенько приходилось одной возвращаться домой, мало кто из ребят решался предложить себя в провожатые. Ее боялись, даже избегали, не решаясь ни пошутить, ни тем более позволить себе какие бы то ни было вольности, хотя, возможно, опа не всегда была бы против…

Девушки куда менее привлекательные, но более доступного характера, охотно соглашавшиеся гулять с ребятами и ходить с ними в лес, к роднику, в конце концов обретали свое счастье и выходили замуж, не без зависти, правда, поглядывая на Руту, с которой их благоверные продолжали не сводить очей.

Для всех подружек Руты тем большей неожиданностью оказался видимый успех Холодного Ангела, как в шутку окрестили сына Менаши-бондаря. И никто не мог себе представить, как он нашел ключ к сердцу этой недоступной девушки.

Вообще-то люди уважали тихого, скромного Симона. Такого работника трудно было найти, но он слишком уж молчалив и скромен, более того, застенчив не по годам, и над ним исподтишка потешались. Он не терпел и не понимал, или делал вид, что не понимает шуток. Бывало, при нем рассказывали смешные истории, анекдоты, от которых иные хватались за животы, а он оставался равнодушным, слушал без тени улыбки. Пожмет плечами — и пройдет мимо. Однако, если над ним подшучивали, не молчал.

Иногда, бывало, как рассердится, только держись. Это был сильный, волевой, несколько внешне нескладный парень, постоянно чем-то озабоченный, будто вся тяжесть земного шара свалилась именно на его плечи.

Хотя голова у него была ясная, наука давалась ему с трудом. В школе засиживался по два года в каждом классе; по этой причине Рута и догнала его, когда-то училась с ним в одном классе. Симон всегда был к ней неравнодушен, терял под ее насмешливым взглядом последние остатки сообразительности. Он смотрел на нее влюбленными глазами, когда она решала за него задачи или подсказывала ему шепотом, когда он стоял у доски с растерянным видом, не имея представления, что следует написать на этой доске, а что ответить учителю…

То, что Симон был в классе самым старшим, удручало, и не так его, как отца. Убедившись, что большого ученого из сына не получится, он посоветовал Симону учиться премудрости бондарного ремесла. Но и эта наука не совсем давалась ему; тогда он пошел в обучение к Гедалье Сантосу, сперва на виноградную плантацию, затем по линии виноделия. Здесь он нашел свое призвание. Возле прессов, где давили виноград, он творил чудеса, работал за троих, и Сантос был от него в восторге. Правда, парень оставался таким же убежденным молчальником, как всегда.

Подчас люди говорили бондарю:

— Послушай, Менаша, мы начинаем подозревать, что это не твой родной сын. Уж не подменили его тебе в свое время?..

— Почему вы так думаете, разве он на меня не похож?

— Нет, похож. Но сходство только внешнее, а вот скажи, как случилось, что он у тебя вырос таким молчаливым и стеснительным? Тебя хлебом не корми, дай только поболтать, а он — все молчит да молчит!

— Ничего. Придет время, и он заговорит! То, что ему нужно сказать, он скажет и без посторонней помощи.

Местных девчат меньше всего трогало то, что Симон молчалив. Они не без интереса присматривались к этому отслужившему сержанту, и их больше тревожило то, что, придя на танцы в клуб, он первое время стоял в сторонке и никого из них не приглашал. Музыка гремела, трудно было устоять на месте, но его это ничуть не трогало: молча смотрел, как танцуют другие.

— Послушай, сержант! — смеялись девчата. — Что же ты стоишь как на часах? Как бы у тебя ноги не срослись.

А он только смущенно улыбался, отмахивался, не вступая в разговор, будто говорил девушкам: «Не мешайте мне смотреть, как другие танцуют. Меня танцы не увлекают».

Бондарь как-то сказал, еще до того, как сын ушел в армию:

— Пусть стесняется. Придет время, он найдет кому голову вскружить. Успеется. Его невеста уже родилась. Недолго ждать!

Но Холодный Ангел оставался по-прежнему недотрогой да таким и ушел два года назад на воинскую службу. На Дальнем Востоке, где он служил, девушек не было, и там он себя сразу почувствовал отлично. Целиком отдался учебе, муштре и стал образцовым, строгим к себе и другим сержантом.

— Ничего, в армии из него человека сделают, — повторял отец и как в воду глядел: вскоре получил письмо от командования части, где бондаря начальство благодарило за то, что воспитал такого дисциплинированного бойца, отличника боевой и политической подготовки.

Тогда Менаша еще не знал в точности, чем это пахнет. Но как ни говори, это было хорошо.

Отслужив три года, Симон, сын бондаря Менаши, возвратился домой возмужалым, повзрослевшим, но еще более молчаливым и сдержанным, чем до этого. Подтянутый и ‘выдержанный, он вернулся не простым солдатом, а с лычками сержанта. На его широкой груди красовалось множество значков. И чего там только не было: и «Ворошиловский стрелок», и «ГТО», и «Отличник боевой и политической подготовки», много разных других. Да еще ко всему — значок парашютиста. Несколько раз Симон прыгал с самолета с парашютом.

Вдобавок он привез несколько Почетных грамот от начальства. Когда Симон шагал по местечку в своем новом мундире со всеми значками на груди, в хромовых, начищенных до зеркального блеска сапогах, все смотрели на него с почтением, и ребятишки толпой бежали за ним, скандируя:

— Ать, два, левой! Левой! Ать, два, левой! Рота — стой!

Менаша был на седьмом небе. Люди глядели на сержанта совсем другими глазами, и никто уже не отваживался даже про себя называть его Холодным Ангелом. И когда девчата проходили мимо его дома, они поправляли волосы и украдкой прихорашивались.

Уже через несколько дней, вернувшись домой, он придирчиво надраил хромовые сапоги, пригладил пышную шевелюру и отправился в клуб на танцы. И не успел оркестр заиграть вальс, как сержант, подтянувшись, смело шагнул к гурьбе смущенных девчонок и одну из них пригласил танцевать. Это была Рута Сантос.

Все пристально наблюдали, как он танцует, и пришли к единодушному выводу, что Холодный Ангел не зря служил три года. Ко всему и танцевать научился. Все поражались, как ловко все это у него получается. Девушку он держал за талию, как держат драгоценный сосуд, когда идут по скользкому полу, а лицо было напряженным, без тени улыбки. Казалось, он замер и не дышит, будто делает какую-то тонкую и чрезвычайно сложную работу.

— Симон, веселее! Не надо быть таким серьезным, это тебе, брат, не винтовку держать! — негромко, но все настойчивее подсказывали ребята, понаторевшие в этих делах. Но сержант не обращал внимания на советы. Он продолжал танцевать как умел, держась от своей партнерши на почтительном расстоянии.

Иные ребята кружились в кругу, стараясь ближе прижать к груди своих избранниц, даже умудрялись на ходу незаметно чмокать их в губы, а то и приподнять на руках и закружить так, чтобы они завизжали. А он, Симон, — упаси господь! Он даже не глядел на свою партнершу.

И тут один из соседей, глядя на сержанта, сказал Менаше:

— Знаете, Менаша, что я вам скажу. Если б ваш сынок обладал вашим язычком, вашей мудростью, Рута Сантос уже давно влюбилась бы в него.

— Как же она может в него влюбиться, — тихонько вставил кто-то, — если он ее боится как огня?.. Держится от нее на расстоянии полукилометра.

— Чего вы хотите? — вмешался Симха Кушнир, наблюдая за танцующей парой. — Он правильно танцует. В армии его так воспитали. Танцевать надо вежливо… Поняли?

Все эти дни Менаша делал все возможное, стараясь, чтобы Гедалья и Нехама заставили дочь не упустить такого чудесного жениха. Как-никак Менаша и Гедалья старые друзья, не один пуд соли съели, испытали и сладкое и горькое, почему же им не породниться? Симон ведь отличнейший парень. Она у него будет жить, как царица, на руках он ее будет носить. А то, что парень немного стеснительный и малоразговорчивый, — невелика беда. Зато Руту языком бог не обидел. Вот и будут дополнять друг друга…

Но родители внимательно выслушивали бондаря и твердили одно: дочь у них уже не маленькая и все зависит от нее и от сержанта. Пусть они сами решают. Право, не стоит вмешиваться в любовные дела. Никто не говорит, что Симон плохой жених, но это уже не дело родителей. К тому же зачем пороть горячку: ребята еще молоды и все у них впереди.

С момента возвращения со службы Симон зачастил в дом Сантосов. Несколько раз даже приглашал Руту в клуб, и они отправлялись туда вместе. Казалось, что все уже пошло на лад. Менаша очень радовался этому… Но не успел сержант еще освоиться с гражданской жизнью, как снова довелось собираться в путь.

А в день перед отъездом на сборы, когда Симон после свидания вернулся на рассвете домой, отец понял, что между ним и Рутой пробежала черная кошка. Видимо, их дружбе конец.

Сколько ни допытывался отец у сына, желая узнать, что произошло, почему он такой мрачный, почему вернулся со свидания такой расстроенный, тот упорно молчал. И уехал, так ничего и не рассказав отцу.

Отец ни о чем другом не думал. Никак не мог попять, что же такое произошло между Рутой и Симоном. Пытался выяснить что-нибудь у Руты, но и это оказалось бесполезным делом. Упрямая и насмешливая, она только пожимала плечами и говорила о чем угодно, только не о том, что произошло между ней и Симоном.

Вскоре девушка получила от Симона письмо, но оно осталось без ответа. Что она могла ему ответить, если он подробно описывал, какие сапоги ему выдали и как его там кормят?

Рута видела, как Леся вся светится от счастья, получая письма от Шмулика, как по нескольку раз их перечитывает, и ее неожиданно охватила зависть, и она еще больше разозлилась на Симона, который не умеет даже толковое письмо написать. Такое письмо, где хотя бы намек на любовь сквозил…

В конце концов Рута постепенно примирилась с мыслью, что счастье от нее отвернулось, и окунулась с головой в работу. Никого из ребят не хотела видеть, никого не хотела знать. Занята она теперь была по горло. Целая гора работы, можно сказать, свалилась на нее и на ее девчат. Не хотелось ударить в грязь лицом, и пришлось выполнять нормы и за мобилизованных ребят, делать такие работы, которые раньше выполняли только парни. Теперь она и ее подруги имели дело с лошадьми, машинами, они качали воду из Днестра, бороновали — и чего только не делали, выполняя много непривычного для девичьих рук. Но что поделаешь, когда столько молодых рабочих ушло из артели!

Однако со всем этим можно было бы мириться, если бы со всего мира не приходили такие тревожные вести. Они никому не давали покоя. Рейзл уже даже не решалась рассказывать, что пишут из разных мест люди, которые должны были приехать этим летом в Ружицу на отдых, в гости, в отпуск к матерям и близким. Не говоря худого слова, они писали, что, в связи с тревожными событиями в мире «и вообще», даже не представляют себе, когда смогут приехать…

* * *

Как раз в это тревожное время неожиданно нагрянул из Москвы старший брат Сантоса — Пинхас Сантос. Хотя гость был всего лишь на пять лет старше виноградаря, но голова его уже была совершенно седая, а глаза были скрыты под большими роговыми очками. И это в то время, когда все отлично знали, Сантосы никогда до глубокой старости не носили очков. И вообще этот Пинхас совсем не походил на своих предков…

В отличие от них Пинхас не был виноградарем, как его братья. Он был профессором в крупной московской клинике, и его имя было известно всей стране.

Родился он, правда, как и вся его родня, в Ружице и в юности трудился вместе со всеми на плантациях. Еще совсем молодым он ушел на фронт гражданской войны. Ушел — и как в воду канул. После войны судьба забросила его в Москву, и там он поступил учиться на рабфак. Затем его направили в мединститут.

Узнав о том, что Пинхас учится на врача, изменив тем самым родовой профессии, Гедалья возмутился. Он счел это изменой и не захотел и знать его, редко отвечая брату на его письма. Подумать только! Никогда в семье Сантосов и не пахло врачами, с какой же стати он уехал в большой город и занялся непривычным делом? Что, ему мало места было в поселке? Мало работы на винограднике? Чего его туда понесло?!

И злость на брата не проходила, а, наоборот, разгоралась. Вскоре они вовсе перестали переписываться. «Ну, пусть так, — размышлял Гедалья на досуге, — ты стал врачом. Так приезжай домой, в Ружицу, и лечи здесь людей. Здесь тоже живут люди — и неплохие. Здесь тоже бывают больные, которые нуждаются в помощи. И как-никак ты свой врач! Измерил бы заболевшему температуру, прописал бы какие-нибудь порошки, микстуру, пощупал бы пульс». Правда, Пинхас как-то писал, что он по из тех врачей, которые меряют температуру или щупают пульс. Он невропатолог. Что такое невропатолог, Гедалья не имел ни малейшего представления. Когда кто-то объяснил, что Пинхас лечит больные нервы у людей, Гедалья пришел к выводу, что тот лечит просто сумасшедших…

Да, нечего сказать, хорошенькую профессию избрал себе брат!

Естественно, много работы у Пинхаса здесь не было бы. Сумасшедших здесь, слава богу, нет, если не считать Шому, который разносит по домам воду из родника. Но его, конечно, сам господь бог и то не вылечит; он, кажется, не столько сумасшедший, как притворяется им. А это неизлечимо. Он в этой роли чувствует себя вовсе не плохо. Он крепкий, здоровый парень, который не любит перерабатывать. Принесет хозяйке пару ведер воды из родника, она ему подает добрую миску борща с куском мяса, кружку вина. Он тут же выпивает, пускается на улице в пляс, начинает громко петь. Нет, все-таки Шома сумасшедший! Как уже было сказано, он немного сумасшедший, немного притворщик. Но как бы там ни было, с ним весело. И его кормят, жалеют. Подумать только, какой вид имело бы местечко, не будь здесь своего шута горохового…

Так вот, ради одного Шомы приехать Пинхасу, бросить столицу и поселиться здесь, конечно, нет никакого смысла. Но если б он все же приехал, нашлись бы для него пациенты в округе. Как-никак врач он не простой, а с именем. Профессор! Вот возьмите, например, Почтовую Рейзл. Она одна могла бы дать работу трем лекарям. Вот она недавно решила, что ей были бы к лицу новые зубы, металлические. Что же она сделала? Написала в Киев самому министру трогательное письмо, а он, видимо, вежливый человек и добрый к тому же, поэтому тут же ответил, что она может приехать и ей незамедлительно вставят новые зубы. Из столицы она возвратилась писаной красавицей. Ее трудно было узнать, и весь поселок, все люди сбежались смотреть на ее зубы. Старожилы называли ее отныне «Рейзл с министерскими зубами». Она возвратилась не только с новыми зубами, но и с новой прической, и на эту прическу с завистью смотрели девчата. Ей не давали прохода из-за зубов и прически. И Рейзл сказала, что из-за этого у нее нервы разыгрались и не мешало бы их подлечить. И уже снова подумывала, какое письмо состряпать доброму министру…

Короче говоря, Гедалья теперь думает, что, хотя брат и необычный доктор, но, живя здесь, в Ружице, он бы нашел себе дело. Но нет! Пинхас не хотел слушаться доброго совета. Работал в московской клинике, пока нс стал профессором…

По это все же немного успокоило Гедалью. Покамест в местечке можно обойтись и без профессора. Такой ученый человек, как Пинхас Сантос, обязан иметь дело только с высокопоставленными больными, не с простыми, как Шома-водонос. А такие, конечно, живут только в больших городах.

Раза два Гедалья встречался со своим знаменитым братом в Москве. Это было в те хорошие времена, когда в столице открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка и Сантоса с делегацией отправили туда. В одном из павильонов красовались его вина и виноград. Несколько раз Рута и Шмулик ездили в Москву в гости к знатному дяде, и тот чуть было и их не свел с праведного пути, едва не уговорив остаться у него и поступить в медицинский институт. Узнав о коварном замысле брата, Гедалья крепко его отчитал в письме и впредь всячески старался препятствовать встречам. Гедалья не представлял себе, как можно постоянно жить в таком огромном городе, где только и думаешь, как бы спастись от машин, от шума, как бы избавиться от пыли, запаха бензина, гари и толпы. Не представлял, как можно не вставать с восходом солнца, не отправляться по росистой траве на плантацию, не дышать днестровским воздухом, не любоваться гроздьями винограда, прозрачным вином!..

Пинхаса забавляли письма брата, и он искренно смеялся над ними. Как-то даже намекнул, что согласен с ним, и сообщил, что, когда его отправят из клиники на покой, он оставит город, переедет в Ружицу и будет ухаживать за виноградными лозами, возиться с пчелами на пасеке… Но, видимо, это будет не так скоро. Пока что у него масса работы, уйма забот — то студенты, то лекции, одно он может обещать: когда немного освободится, непременно приедет погостить; он очень устал, и отдых ему просто необходим. И уедет он в Ружицу, никому не сказав, куда едет и на сколько, чтобы в клинике не узнали, где он, и не могли бы вызвать досрочно…

Годы шли, а Пинхас в гости не приезжал. Вечно осаждали неотложные дела; он заканчивал научные труды, выступал с публичными лекциями перед большой аудиторией, и хотя втайне мечтал о Ружице, соскучившись по брату, по родным, но никак не мог вырваться.

И тут вдруг неожиданно приехал!

Рейзл первая встретила гостя и сердечно приветствовала его. Она его сразу узнала: он как две капли воды похож был на Гедалью. Правда, весь седой и, в отличие от брата, с интеллигентным, не тронутым солнцем лицом. Она долго смотрела на него с испугом, не понимая, почему его принесло сюда в такое тревожное время. Не иначе как следовало бы сумасшедшего Шому вычеркнуть из списка сумасшедших, а этого профессора включить.

Однако это ей вовсе не помешало заявить ему со всей серьезностью, что не позже чем сегодня же, после работы, опа к нему зайдет, чтобы он проверил хорошенько ее нервы. Тут, мол, ходят настойчивые слухи, что он по этим делам незаменимый специалист.

К своим нервам, слава богу, у нее покамест нет никаких претензий, она не жалуется. Но коль профессор ужо приехал, так с ним ничего не случится, если он ее выслушает и посоветует какое-нибудь лечение. Все же местный, свой человек, в детстве вместе гуляли, шалили.

Нежданный гость из Москвы вызвал целую сенсацию в местечке. Дверь в доме Сантоса не закрывалась до глубокой ночи. Каждому хотелось взглянуть на знатного профессора. Особенно ему обрадовались старожилы Ружицы бондарь Менаша и Мейлех Мазур. Кто-кто, но они его хорошо помнят еще с той поры, когда вместе уходили на фронт… Тогда ему еще и не спилось стать профессором.

Симха Кушнир, главбух, глядел с завистью на оживленного, веселого гостя, который своим приездом внес в дом радость и веселье. Правда, то, что этот человек приехал сюда в такое тревожное время, навлекло на Симху ряд размышлении, которые он не замедлил высказать:

— Знаете, люди добрые, что я вам скажу? Если бы профессор, который в Москве стоит близко к высокому начальству, знал, что теперь не время ездить в гости, он остался бы дома. Калачом бы не заманили его сюда. Видно, не так страшен черт, как его малюют. Бог даст, все уладится и никакой войны не будет…

Не такого мнения придерживалась Рейзл, которая прибежала показать профессору свои нервы. Однако, застав столько оживленных и смеющихся людей, соседей, поняла, что надо повременить. Она придвинула стул и села, вслушиваясь в разговор. Ей ведь тоже хотелось узнать, что скажет важный гость. Не каждый день сюда приезжают профессора!

Она ласково смотрела на бухгалтера. Ей очень понравились его высказывания по поводу войны. Как-никак человек много читает газет и все знает. Если он говорит, что будет спокойно, то он не выдумал это из головы, а почерпнул из газет. И, в конце концов, какая, право, разница, откуда это он взял? Лишь бы тихо было на свете! И она прошептала:

— Твоими бы устами да мед пить!.,

ПЕРВЫЙ ГРОМ

Оглушительный грохот тяжелых бомбардировщиков разбудил поселок. Люди, сладко спавшие после субботних гуляний, вскочили с постелей в этот воскресный теплый рассвет и выбежали полураздетые на улицу.

С западной стороны Днестра низко над землей шли самолеты, будто на парад, и широкие их тени ложились на поля, сады, плантации, наводя на людей страх.

— Послушай, Гедалья. Ты видишь, какая туча идет сюда? — не своим голосом кричал с порога бондарь Менаша. — Я так и думал, что будут большие маневры наших войск. Поэтому и ребят наших взяли на службу… Значит, маневры уже начались…

— Не морочь голову! — крикнул со своего порога Гедалья Сантос. — Самолеты не похожи на наши…

— Как это не похожи? — вмешался прибежавший сюда Симха Кушнир. — Только наши… Ишь как идут!..

— Боже мой! — высунула из окна голову Нехама Сантос. — Ну конечно, не наши! Откуда у наших черные кресты на крыльях? Ты что, ослеп, не видишь?

— Какие кресты? Это тебе приснилось, Нехама!

— Лучше б я ошиблась, но мне кажется…

Бухгалтер закинул голову, поправляя на носу очки, и крикнул:

— Ой, кажется, права Нехама!.. Я вижу кресты… Немцы!.. Погибель на их голову!

— Какие могут быть здесь немцы, ты со вчерашнего дня еще пьян, Симха…

— Тише, люди, не подымайте паники… — сказал Менаша. — Ну, а если и немцы, так что? Пинхас Сантос нам вчера рассказывал, что у нас есть договор с немцами, чтобы не нападать друг на друга…

— Да замолчи! — рассердился Гедалья. — Ты что, не знаешь, кто такие фашисты? Договор для них — пустая бумажка. Они уже половину Европы захватили, и со всеми у них были договора… Лезут сюда, гады!

Нарастающий гул моторов заглушил последние слова Гедальи. Черные тени бомбовозов надвигались грозною темною тучей на холмы, на дома, на плантации. И Сантос только успел крикнуть соседям, чтоб легли на землю, как в разных концах Ружицы и Лукашивки раздались взрывы и взвились столбы дыма, земли, кустов. С самолетов застрочили пулеметы, и испуганные люди бежали в панике в разные стороны, падали среди камней, кричали, плакали.

Гедалья Сантос прижался к скале, следя за стервятниками. Он проклинал их неслышными в этом грохоте проклятиями. Ему казалось, что все это снится. Но тучи дыма и огня на околице, мечущиеся в панике женщины и дети вернули его к действительности, и он понял, что это не сон…

Симха Кушнир стоял посреди улицы, задрав высоко голову и одной рукой придерживая щеку, по которой текла кровь. Где-то в стороне звали на помощь раненые, и никто нс представлял себе, что произошло и что надо делать.

Самолеты были уже далеко, они ушли в сторону железной дороги, к городу, но все еще грохотал их бешеный гул, долетала пулеметная дробь.

Люди постепенно стали выбираться из своих укрытий, смотрели друг на друга, не представляя себе, что это и есть война, одного упоминания которой они так боялись, что стряслось что-то невообразимое, а главное — непоправимое.

Пинхас Сантос выскочил из дому с белой рубахой в руках, которую рвал на полосы. Он перевязал Симхе Кушниру рану, велел собрать раненых в одно место и поискать марлю и белое полотно. Он сказал, что только окажет первую помощь здесь и поспешит к другим раненым. Вокруг все шумело. Плакали, голосили женщины, притаились в страхе дети. Некоторые спешили на окраину тушить пожары.

— Боже мой, неужели это война? Какое горе!

— Что же с нами будет? Куда нам деваться?

— Спокойно, зачем этот галдеж? — отозвался Симха Кушнир, и лицо его искривилось от боли. — Мне кажется, что это какое-то недоразумение… Летчики ошиблись и сбросили невзначай бомбы. Немец не отважится напасть на Советский Союз, тут ему могила! Он это хорошо знает… Есть договор у нас с ними, где черным по белому сказано…

— Дурень! — обрушилась на него испуганная Рейзл. — Ты посмотри на свою щеку, на эти пожары! Тогда поймешь, что означают для Гитлера договоры…

А в это время Перец Мазур и Петро Гатчинский уже обрывали телефон в канцелярии, пытаясь дозвониться в район, узнать, что произошло и как дальше быть, что делать. Но телефон молчал.

Не успели люди погасить пожары, а Пинхас Сантос — перевязать всех раненых, как снова послышался раздирающий душу рев. Это возвращались бомбовозы с черными крестами. Теперь они уже шли на большой высоте. Люди быстро рассыпались кто куда, укрылись где попало и со страхом следили за грозными самолетами.

Перец Мазур и Петро Гатчинский по-прежнему сидели в канцелярии, все еще надеясь на чудо, но телефон упорно молчал. Только теперь они заметили, что выбиты все стекла. Весь пол был усеян густым слоем осколков. Телефон безмолвствовал, и они оказались оторванными от всех и вся. Это было страшнее всего. Поняв, что с телефоном ничего не выйдет, они велели конюхам не мешкая оседлать копей. В районе они все узнают.

С крутой горы спускался, тяжело опираясь на свою суковатую палку, старый Мейлех Мазур. Вид у него был грозный и мрачный.

Повсюду стояли кучки людей, они спорили, что-то доказывали и плакали. Увидев бывалого солдата, почтительно расступились.

— Чего собрались? — закричал он. — Чего вы ждете? Милости от фашистских извергов? Видали, как эти гады стреляли по мирным жителям, по женщинам и детям, как бросали бомбы на наши хаты?.. Беда обрушилась на всех нас. Надо что-то предпринимать.

— Что же нам делать, реб Мейлех? Ведь вы старый солдат и все знаете…

— Оттого, что будете болтать и плакать, толку по ждите.

— А что же прикажете делать? Вот съездят в район Перец и Петро Гатчинский, там им дадут указания…

— Какие могут быть указания? Видимо, немец напал на нас неожиданно. Без объявления войны. И в районе знают не больше нашего.

— А где же наш москвич Пинхас, может, он что-то знает?

— Сантос побежал в медпункт, раненых перевязывает. Вот и все, что он знает.

— Да… Положение, скажу я вам! А все же мне кажется, что прежде всего надо всем взяться за лопаты и рыть на огородах окопы, ямы, щели. Если немцы снова налетят, чтобы было куда укрываться…

— Что ж это получается: немец бомбы будет швырять на наши головы, а мы в могилах будем сидеть?

— В могилах будут фашистские гадюки! — совсем рассердился старик. — Нужно укрываться в окопах от осколков… И не до шуток теперь!..

— Мне кажется, что Мейлех прав, — поддержал старика Симха Кушнир, придерживая рукой повязку на щеке, — надо рыть окопы. А в район надо передать, чтобы пас снабдили оружием. Тут вокруг горы, и мы не пропустим немцев. Встретим огнем…

— Симха, дорогой, — сказал Гедалья Сантос, — ты со своей щекой пошел бы лучше домой, Тут без тебя обойдемся. Ты, конечно, большой стратег, но не болтай глупостей. Ты что же, не видел, какая туча двигалась на нашу землю? Что тебе даст винтовка? Это тебе не гражданка, когда и обрез много значил. Тут нужны пушки.

— Ничего, винтовкой тоже можно досадить немало… — не унимался бухгалтер.

Симха Кушнир удивленно глядел на виноградаря. Кажется, никогда он с ним не разговаривал столь сердито, как сейчас. Но Симха не злился на него. Гедалья убит горем. Кто знает, может, сын уже где-то сражается против врага, может, парни, недавно ушедшие на сборы, уже проливают свою кровь…

* * *

Удрученный, весь черный, устало шагал с летнего табора, где пасется артельный гурт, Данило Савчук. Он размашисто хлестал кнутовищем по пыльным бурьянам, торчащим у края дороги. Он безбожно ругался, костил отборными проклятиями немецких варваров.

Заметив людей, толпившихся возле дома Сантоса, Данило свернул туда.

— Ну, видали, что творит эта сволочь Гитлер? Погибель на его проклятую голову! — сказал старший пастух из Лукашивки. Глаза его были подернуты слезами. — Лежу это я в курене и вдруг слышу оглушительный гул. Взглянул на небо, и страх меня охватил. Самолеты с крестами на крыльях. Немцы! Они, гадюки, над самой головой пронеслись, и вся отара, весь гурт бросился врассыпную. А те из пулеметов давай палить. Сколько забили! Все поле в крови! Шесть лучших коров, десять телят, тридцать овец погибло… Двух доярок ранило. И я чудом жив остался. Что это за подлость воевать с коровами и телятами! Неслыханное варварство! Не встречали нашего хозяина, Петра Гатчинского? Что мне делать с битым скотом? Пусть подводы пришлет в табор…

— Спросите чего-нибудь полегче, Данило. Сами не знаем, на каком мы свете.

— Он с Мазуром поскакал верхом в район, узнать, что случилось…

— А что же другое случилось? — удивился пастух. — Немцы на нас напали. Вот это и случилось… Началась война…

— А ты, Данило, часом не видал с твоей верхотуры, куда летали бомбовозы? — спросил Гедалья.

— Как же не видал? Я вылез на высокий дуб и смотрел. Проклятые летели на узловую станцию. Там долго все гудело и рвалось. Оттуда, из моего куреня, видно, как все охвачено дымом и пламенем. Подожгли, наверное, нефтебазу. Черный дым стоит до неба… И станция, видимо, уже разбита…

Услыхав эти слова, Гедалья Сантос почувствовал, как его охватил неуемный озноб. Он подумал о сыне. Последнее письмо он получил из-под Смоленска. Очевидно, часть направлялась в Белоруссию, на границу. Неужели и там уже началось и так же бомбят вражеские самолеты? Он невольно подумал о брате, который так не вовремя приехал в гости. Сколько лет собирался, и вот когда наконец выбрался, завертелось светопреставление. Попал в ад. Как же он выберется теперь из этого кошмара? Если железнодорожная станция ужо разрушена, если линия повреждена, стало быть, и не выедешь. Но как бы там ни было, надо его непременно отправить домой.

А Пинхас тем временем уже побывал в медпункте и перевязывал там раненых, которых доставляли с разных сторон. Люди тушили пожары, разбирали развалины на окраинах, искали пострадавших живых и мертвых. Не умолкали проклятья, слышался плач, стопы.

— Да, нечего сказать, славно погостил брат… — сокрушался Гедалья Сантос. — Сегодня же придется что-то придумать, чтобы его отправить. Нечего ему здесь сидеть. Война… Как он потом уедет!

Мозг работал напряженно. Тревожные мысли не давали покоя. Он не представлял себе, за что надо браться прежде всего; мучило и то, что над родной землей летают вражеские самолеты, бросают бомбы, калечат людей, сжигают и губят все вокруг.

На улицах стоял невообразимый шум, все метались, с опаской поглядывали на небо, прислушивались, не летят ли снова зловещие кресты. Притихшие ребятишки толпились возле пепелищ и с ужасом глядели на раненых, на полуживых, которых извлекали из-под развалин и относили к медпункту, где профессор Сантос в белом халате без передышки перевязывал, оперировал, спасая людей.

Ребята побежали к зданию школы. В это воскресное утро Лося должна была повести их в лес, на прогулку, но никакой прогулки, конечно, не будет. Они стояли группками, о чем-то переговаривались. То, что детвора этим утром наблюдала, потрясло их, и многие про себя думали, что надо немедленно всем побежать туда, где идет война, чтобы помочь нашим солдатам отомстить врагам, всех до единого перебить, чтоб знали, как лезть к нам. Ничего, что они еще не выросли. Все они по нескольку раз смотрели в клубе кино «Чапаев» и знают, как надо бить врага. Разве забудешь, как Анка косила беляков из пулемета? А Петька, лучший помощник Чапаева! Прежде всего надо не спать, когда стоишь на посту, ибо враг может подобраться и всех перерезать… Главное, надо только раздобыть пулемет и побольше патронов. Нужно засесть на белой скале, укрыться, а когда враги сюда сунутся, сразу начать их косить, как Анка. Правда, теперь, по всем признакам, будет посложнее, самолеты ведь… Но ничего, с той горы можно будет стрелять и по самолетам, сбивая одного за другим…

Много планов возникало в это утро у ребят, фантазия которых не знала предела. Спорили, рассуждали, пока не пришла Леся Матяш. Все притихли, окружив тесным кольцом учительницу, надеясь, что она им все объяснит и рассеет их сомнения. Но Леся сама была убита горем, опа даже внешне изменилась.

Ребята засыпали ее вопросами, а она не знала, что отвечать.

Что она им могла сказать, когда сама, не веря глазам своим, была потрясена, ошарашена том, что сегодня случилось увидеть.

«Так вот в чем причина, — думала она, — вот почему в последнее время я не получала писем от любимого». Он, правда, намекал ей, чтоб не беспокоилась, если не получит весточки от него. Это будет означать, что совершенно невозможно писать, ни минуты свободной.

Перед тем как прийти в школу, Леся забежала к Руте и застала ее в саду, на лавочке. Девушка плакала. Леся попыталась успокоить ее, но и сама не смогла сдержать слез. Так они и сидели обнявшись… Обе поняли, что произошло что-то непоправимое, роковое. Поняли, с какой целью призвали парней… Война! И теперь призывники, видимо, находятся уже где-то в самом пекле и сражаются с врагом далеко отсюда, возможно, на границе…

Хотя Перец Мазур и Петро Гатчинский поехали в район, чтоб узнать, что случилось и как быть дальше, каждому было уже ясно, что произошло. Великое горе обрушилось на страну, и кто знает, чем это все может окончиться!

Леся была уверена, что Рута не чувствовала любви к Симону, всегда подшучивала над ним, поднимала на смех, но теперь девушка о нем говорила с ей самой непонятной теплотою. Видно было, как она сожалеет, что столь сурово и неласково с ним простилась и вообще вела себя так грубо и глупо.

Тревожные мысли терзали Лесю. Сердце ныло. О чем бы теперь ни подумала, перед глазами возникал он, Самуил. Стоило прижмуриться, как она его видела в огне, в бою… Он то возникал в ее воображении тяжело раненным на поле боя, то звал ее, Лесю, а она не могла к нему пробраться…

«Что бы со мной ни случилось, но если это настоящая война, — думала она, — непременно уйду на фронт и разыщу любимого. Быть рядом — больше мне ничего но нужно». Как бы тяжело и страшно ни приходилось, они будут вместе, и тогда никакая смерть не страшна. Чем больше времени проходило с тех пор, как они расстались после незабываемой ночи на белой скале, тем сильнее она любила его.

Немного легче ей становилось, когда она приходила к его родным, где все дышало им, начиная от его уголка в большой комнате, где на этажерке стояли его любимые книги, где висел в небольшой рамочке его портрет, вплоть до прихожей, где на вешалке висела его куртка, которую он накинул ей тогда на плечи…

Неужели долго продлится разлука, неужели не скоро суждено им встретиться?

Нет, она не допускала такой страшной мысли… Уверена, что бы ни случилось, они вскоре встретятся и будут счастливы, у них ведь вся жизнь впереди.

Школьники окружили ее в это утро тесной гурьбой и, перебивая друг друга, рассказывали о виденном, делились своей заветной мечтой — попасть на войну. Если им дадут винтовки и хотя бы один пулемет, они перебьют фашистов — и тогда войне конец.

А Леся вслушивалась в их болтовню и никак не могла понять, о чем они толкуют и что от нее хотят.

Не представляла себе, зачем она вообще сюда пришла, оставив Руту одну в саду. Столько еще нужно ей рассказать!

Леся встрепенулась. Она вспомнила, что сегодня должна была отправиться с учениками в лес. Как же им получше объяснить, что не до прогулок теперь?

Часа три спустя по радио передали о внезапном нападении фашистских орд на нашу страну, о тяжелых боях на земле и в воздухе…

Звуки радио заглушались отдаленными разрывами.

Люди прислушивались к этому грохоту, затаив дыхание. Какое-то странное чувство овладело всеми. До сознания никак не могло дойти, что началась война. Ведь это полное безумие! Сколько забот у каждого, а тут вдруг ни с того ни с сего — война. Чудовищно. Сон это, что ли? Кошмар в сновиденьях? Но вот уже прискакали на взмыленных конях Мазур и Гатчинский. На площади возле Дома культуры они спешились. К ним ринулась толпа — стар и млад. По лицам приехавших можно было догадаться, что произошло нечто невероятное. И, кроме всего прочего, они рассказали, что действительно станцию и большую нефтебазу поблизости вокзала начисто разбомбили.

Шум, плач, споры, которые возникали то тут, то там, вдруг неожиданно оборвались. Люди притихли. Стояли неподвижно.

Взоры были обращены в ту сторону, откуда донесся приглушенный грохот моторов. Там, на западе, что-то происходило. Было такое впечатление, что все рушилось. Земля слегка вздрагивала, будто во время землетрясения… Клубы дыма постепенно заслоняли чистую линию горизонта…

Леся и Рута стояли в стороне от толпы. Они растерянно смотрели на почерневших от горя председателей, на взмокших, загнанных лошадей, которые паслись на обочине дороги.

— Беда обрушилась на нас… — прошептала Леся, — страшная беда…

Рута взглянула на подругу затуманенным взором и тихонько ответила:

— Не надо падать духом, родная, не надо терять надежды… Не может долго длиться война. Наши не позволят этим гадам ползать по советской земле…

— Я тоже так думаю, Рута, — сказала Леся, — ты права, надо крепиться, не терять надежды. Но от тяжести никуда не денешься…

— А кто говорит, что это легко?

ТУДА И ОБРАТНО

Люди утверждают, что добрые дела начинаются с утра, когда голова свежа и ты знаешь, что должен сделать…

На сей раз все было не так.

С утра люди начинали необычные, тяжелые дела, от которых сердце рвалось на части.

Топорами, ломами, лопатами разбивали все, что нельзя было с собой увезти.

Впервые сюда ворвалось необычное слово, давившее на мозг, слово, которого до сих пор, кажется, никто и не слыхал:

— Эвакуация…

Горели подожженные кладовые с зерном, разрушались новые, недавно возведенные здания, которыми все гордились. Разнесли помещение электростанции — теперь это никому не нужно! Если враг ворвется, пусть застанет мрак, развалины, пустошь…

Уже разбили здание винодельни и завалили винные подвалы, порубили огромные чаны, над которыми Менаша-бондарь столько трудился, выкатили бочки с вином и вылили его в овраг. Красное как кровь, текло оно к реке, к крутому яру…

Причитали женщины, убивались, плакали дети. Люди со слезами прощались с родной землей, щедро окропленной потом и кровью дедов и прадедов, прощались с родными очагами, где родились и выросли целые поколения виноградарей, где познали радость и горечь. Со всем этим пришла пора расставаться…

Над Ружицей, над Лукашивкой стояла черная завеса дыма, никто не тушил пожары. Своими руками разрушали то, что было добыто.

Столько труда было сюда вложено! Теперь нужно все это сжечь, уничтожить, чтобы зола, пепел и головешки достались клятым захватчикам, чтобы они захлебнулись в дыму. Эта земля встретит ненавистного врага пустыми коробками домов.

Вот уже выгнали на дорогу стадо. Над округой поднялась туча пыли, которая выедала глаза, вызывая слезы.

Повсюду нагружали возы, фургоны и кибитки домашним скарбом. Коров и коз привязывали к задкам подвод. Старые люди, больные и дети устраивались на узлах и мешках, проклиная лиходея, который нарушил мирную, спокойную жизнь, неся с собою ужас и горе.

Ничего не понимающая детвора мчалась по улицам, шумела, играла в войну…

Необычный денек выдался, что и говорить. Надолго останется он в памяти людей, собравшихся в далекий неизвестный путь. Гибнет такое хозяйство, пропадает, предается огню все нажитое за долгие годы честного труда. Все приходится бросать на произвол судьбы, и кто знает, когда они смогут вернуться на родную землю.

Ответственный за колонну Гедалья Сантос ходил по дворам и торопил людей. Время не терпит, надо спешить. Дорога предстоит дальняя, тяжелая, надо добраться до областного города, может, они успеют погрузиться на поезд и тогда выедут в глубь страны со всем своим добром. Как бы не опоздать. Враг рвется сюда. Его сдерживают на границе, но кто знает, сумеют ли сдержать наши бойцы напор фашистских полчищ. Опасность надвигается неумолимо. Необходимо как можно скорее вырваться отсюда, чтоб не попасть в ловушку.

— Живее, поторапливайтесь, дорогие мои! — повторял Гедалья, помогая одним связывать узлы, другим выносить свое имущество. — Давайте, давайте…

Как он ни старался бодриться, не подавать вида, что глухая тоска разъедает ему душу, это не очень удавалось. За эти дни он заметно изменился, поседел и спина еще больше согнулась. От бессонных ночей черные круги легли под глазами. Но более всего терзали его мысли о сыне. Где он теперь? Жив ли? Когда и куда придет весточка от Самуила, если со всем семейством и односельчанами он пускается в неведомый путь, кто знает, где они найдут прибежище. Судьба неумолимо разлучает их, и Рейзл уже давненько никому писем не носит. Вот она суетится между нагруженными подводами, помогает людям, почтовая сумка по-прежнему висит на ее плече, но в сумке ни писем, ни газет. Рейзл сложила туда свой утлый скарб, и так в видавшей виды форменной куртке она и пойдет вслед за подводами…

Ко всем бедам Гедалью мучило еще и то, что он перед собой видит развалины, разбитые подвалы винодельни и виноградник, который засохнет, порастет бурьяном… От всего этого сердце разрывается на части. Пора было обработать листву медным купоросом от вредителей, но у кого это было в голове?

Гедалью Сантоса еще убивало и то, что он ничего не знал о судьбе брата, который отправился наконец несколько дней тому назад на ближайшую станцию. Ни он, ни ездовой, отвозивший его к вокзалу, не возвратились… Доехали ль они? Кто знает. Ведь все время туда летали бомбардировщики и бомбили городок, станцию, мост через Днестр. Там бушуют пожары, и черный дым окутал все небо от края до края.

Удалось ли брату вырваться из этого ада? Лучше б действительно он остался здесь и они вместе выбирались бы. Где людей купа, не болит возле пупа, — гласит пословица. Вместе всегда легче. Но поди угадай, что теперь лучше и где спокойнее!

Людей очень удивило, что Гедалья Сантос, который никогда не любил командовать, теперь оказался старшим над колонной эвакуирующихся. В Лукашивке эту же роль выполнял такой же скромный человек — пасечник Кузьма Матяш. Чем же заняты Перец Мазур и Гатчинский и где они вообще?

Мало кто догадывался, что Перец и Петро только выпроводят людей к станции, усадят в вагоны, распрощаются со всеми, а сами останутся, заберутся лишь в более отдаленный район, где их никто не знает. Еще в тот день, когда они ускакали верхом в Яшполь, им было приказано в случае эвакуации отправить людей, хозяйство, скот, а самим остаться в подполье. Еще тогда они получили явки, куда прибыть после отправки людей, с кем связаться и чем заниматься в тылу оккупантов.

Теперь очень много забот выпало на долю каждого, и они упросили Гедалью Сантоса и Кузьму Матяша возглавить этот трудный и ответственный поход.

Тяжело было представить себе, что дня через два-три Мазуру и Гатчинскому придется на отдаленном вокзале распрощаться с родными, с друзьями и приступить к необычному и рискованному делу.

Но таково было задание партии, и они обязаны его выполнить.

И теперь оба руководителя опустевшего хозяйства, стараясь держаться твердо и мужественно, следили за тем, как люди собираются, как Гедалья Сантос и Кузьма Матяш справляются с порученным делом.

Эти двое с болью в сердце глядели на то, как изменился облик родных мест, — казалось, ураган пронесся здесь и все перевернул вверх ногами. Жгли душу горящие развалины, опустевшие очаги. Но что поделаешь — война, горе обрушилось на эту землю. Скорее бы поднять людей и выбраться на дорогу. Каждый знал, что предстоит дальний и тяжелый путь, но и каждый понимал, что это неизбежно. Главное, надо торопиться, напрячь все силы, всю волю — и двигаться как можно быстрее по знойной дороге. Нельзя задерживаться. Время нынче решает все. Время и воля людей, которых сдружила, объединила, как никогда, опасность, нависшая над всеми, ненависть к врагу, стремление поскорее окунуться в напряженную работу для помощи фронту, бойцам, отстаивающим родную землю в боях с фашистскими извергами.

* * *

Первые солнечные лучи озарили золотым сиянием поверхность Днестра совсем как в мирные дни…

Издалека доносились разрывы снарядов, грохот моторов, и гул этот все нарастал.

Фронт приближался. Тяжелое дыхание войны наводило ужас на людей и одновременно заставляло двигаться быстрее.

По крутой гористой дороге вытянулся длинный обоз, позади которого шло стадо. Пастухи подхлестывали непослушных коров, которые неохотно переставляли ноги. Слышался плач женщин, оставивших родные места бог знает на какое время.

Гедалья Сантос, опустив голову, шагал в стороне с бичом в руках. Он не хотел, чтобы люди видели непрошеные слезы, катившиеся по его заросшим, давно не бритым щекам. Тяжело и больно было оглядываться назад, на свою давно обретенную землю, на брошенные дома, и еще труднее было слушать вопли и плач детей и женщин, думать о стариках, не пожелавших бросить свои очаги. Те немногие стояли у обочины дороги, провожая обоз унылым укоряющим взглядом.

Эти люди не могли еще сообразить, правильно ли поступают, оставаясь на месте, не пожалеют ли. Одно всем было ясно: надолго, а может, и навсегда, разбита жизнь.

Длинная колонна быстро двигалась в сторону областного города, в сторону большого железнодорожного узла, и чем больше она отдалялась от родного берега, тем горше ныло сердце, тяжелее становилось на душе.

Люди молча шли за подводами, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Оглядывались украдкой, если уж очень оглушал рвавшийся вдалеке снаряд. Странное дело. Какая непонятная война! Каждый раз грохот доносится с другой стороны. Казалось, куда ни глянь — всюду немцы и ты находишься в плотном кольце. А где же фронт? Не идут ли они черту в пасть? Кажется, гул уже доносится с той стороны, куда держит путь колонна. Где враг, а где наши? Что случилось? Что же это за война? Просто какое-то страшное нашествие на нашу землю.

Тысячи вопросов возникали, и никто не мог дать на них ответа. И это приводило людей в отчаяние.

Симха Кушнир, который еще недавно толковал, что во всем этом есть какой-то чисто военный смысл, — не иначе как тут замешана какая-то наша стратегия или тактика: заманить врага глубже на свою территорию, а затем ударить по нему, — теперь окончательно растерялся. Враг занимает наши города, сжигает все на своем пути, уничтожает наших людей.

Да, теперь главбух уже помалкивает, словно воды в рот набрал. Он перестал размышлять вслух о наших неудачах. Ходит как в воду опущенный, то и дело поправляет перевязку на щеке. Большой рюкзак на плече — все захваченное его добро — натирает спину. И люди на него смотрят с удивлением. Странный человек! Захватил бы лучше с собой одежду, какие-нибудь нужные вещи, так нет же — всего одну пару белья взял, несколько рубашек, а остальное — бухгалтерские книги разные записи, собственные стихи да собранные за много лет документы по истории родной Ружицы.

Сколько его ни уговаривали положить это добро на подводу — все же легче будет, он отказывался наотрез. Он может остаться без костюма, без пиджака — это дело наживное, но что касается документации — никогда! Это самое драгоценное, что он захватил с собой в дорогу. Это — клад. Трижды проклятые палачи могут их уничтожить, вычеркнуть из истории, чтобы и следа после них не осталось, но — нет! Мир еще увидит, от кого следа не останется на земле. А история — это очень серьезная штука. Она все ставит на свои места.

Стало жарко. Каменистая дорога то вилась вверх, то опускалась вниз. Пыль поднималась высоко, и не видно было солнца. Шла бесконечная колонна, а за ней тянулось стадо. Казалось, все живое поднялось с насиженных мест и двинулось на восток. Только бы не видеть проклятых фашистов, только бы не попасть под их страшное иго!

Данило Савчук шагал за большой отарой. Он за эти трудные километры совсем выбился из сил. Длинным бичом подхлестывал непослушных своих питомцев, а они на него косились, будто удивляясь, почему он сегодня так строг. Дома они за ним этого не замечали. А старший пастух умолял их, разговаривал с ними по-хорошему и по-плохому, чтобы они двигались быстрее и не расползались по полям, по пашне, но они его не слушались. Правда, он понимает, что теперь для них настало полное раздолье, по обочинам шляха стоят пышные хлеба — жуйте, сколько вашей душе угодно, топчите все, никто вам за это теперь худого слова не скажет, наоборот, все уничтожьте, чтобы хлеб не достался врагу, но времени ведь в обрез. Нечего останавливаться, созерцая прекрасный мир.

«Да, прекрасный мир! — думал старый пастух. — А вот людям, даже скотинке, нет нынче покоя. Бросили все, что нажито, оставляют родной кров и куда-то идут — черт его знает куда! Надо спасаться. А за какие грехи? За что?»

То и дело подымался невероятный галдеж — люди подталкивали на подъемы, когда дорога круто вздымалась вверх, тяжело груженные подводы, сгоняли с них детвору, чтобы коням было легче; тяжело приходилось четвероногим труженикам, которые уже выбились из сил. Лошади силились двигаться быстрее, не выводить погонщиков из терпения, но что поделаешь, когда стоит жара невыносимая и томит жажда — нечем дышать.

Спустя несколько часов пути оживленная детвора немного угомонилась, а затем и вовсе присмирела, даже как-то пала духом. Дети становились все молчаливее и печальнее. Прекратились озорные шутки, смех. Какая-то странная, мерзкая война! Не из тех войн, какие ребята часто наблюдали в кино. Там все выглядело совсем иначе. Бывало, ворвется банда Махно, Петлюры в местечко, в селение, напьется и устраивает грабежи, таскает из домов кожухи и всякое добро, готовясь бить коммунистов и всех борцов за правое дело. Тогда подымались отряды самообороны, партизаны, а то врывался Чапаев с обнаженным клинком, Котовский или Буденный — и давай саблями кромсать бандитов! И снова устанавливалась советская власть, опять собирались митинги, шли колонны демонстрантов. И не слышно было тогда, чтобы людям случалось бросать дома, гнать куда-то коров и овец, идти бог знает куда. А тут еще самолеты летают, и приходится каждый раз прятаться в высоких хлебах…

«Ужасная война! — толковали малыши. — И на войну-то не похожа. Как жаль, что нет уже ни Чапаева, ни Котовского. Они быстро покончили бы с фашистами, и незачем было бы идти этой мучительной дорогой!»

В самом деле, что же это такое? Из аэропланов палят по мирным людям, которые спешат к поезду; убивают маленьких детей, коров, овец; швыряют бомбы прямо на дорогу… А почему не воюют там, на фронте, с нашими самолетами и танками?.. На это ребята не в силах были найти ответ. И все же они непоколебимо верили, что скоро наши как ударят по фашистским гадам, те так драпанут отсюда, что пятки замелькают! Наши воины отомстят варварам за все!

Ребята окружили свою учительницу Лесю. Она не успевала отвечать ученикам на вопросы. Да и сама не представляла себе, что творится и что будет дальше. Хотелось одного: найти колодец, утолить жажду, вытянуться на траве, на колосьях, где угодно, и уснуть хотя бы на короткое время, забыть об ужасах войны, о горестях и об этой трудной и мучительной дороге.

Однако об отдыхе, даже о короткой передышке помогло быть и речи. Петро Гатчинский и Мазур, которые шли запыленные, сразу постаревшие, как могли, подбадривали людей. Надо было спешить, чтобы поспеть на станцию. Оба прислушивались к нарастающему гулу орудий и с отчаянием думали о том, что война идет сюда семимильными шагами, опасность близится. Не перерезана ли уже линия? Впереди, там, куда они держат путь, все небо покрыто черным дымом. Не прекращается несмолкаемый рев бомбардировщиков.

Лесе жалко было глядеть, как мучаются ее питомцы, как изнывают от жары и жажды. Она глазами поискала подругу. Хотелось с ней поговорить, излить душу. И Леся ускорила шаг, догнала ее. Теперь они пошли рядом.

Обеих подруг удивило то, что Гатчинский и Мазур держатся поодаль, о чем-то шепчутся всю дорогу. Что-то здесь неладно. Они, видимо, не собираются выезжать в глубокий тыл вместе со всеми. Неужели председатели решили выпроводить всех, а сами останутся здесь, чтобы пробиться к партизанам? А почему бы так не поступить Лесе и Руте? Ведь на фронте нужны медсестры, санитарки, просто пулеметчицы… Они смогут воевать наравне с Мазуром и Гатчинским. Надо, правда, это сделать очень осторожно, чтоб не заподозрили родители. Сразу поднимут шум и не пустят. А в самом деле, зачем тащиться куда-то за тридевять земель, когда лучше всего попасть на фронт, может, они найдут там своих милых, Самуила и Симона.

И эта идея преобразила подруг. Они не выпускали из виду председателей, решив, что если те свернут в сторону, уйдут в лес, то сразу же последуют за ними.

В своем воображении девушки строили воздушные замки, а когда смотрели на измученных людей, тянувшихся за подводами и арбами, на удрученных матерей, их одолевало сомнение, и они не знали твердо, как быть. Рассказать о своих планах или смолчать и идти вот так вместе со всеми? Но они все же решили наблюдать за Гатчинским и Мазуром. Если они свернут в сторону, куда-то подадутся, девушки пойдут за ними!

— Да, страшное время настало, Рута…

— Тяжелая участь выпала на нашу долю… — ответила подруга.

Это уже все понимали — и стар и млад. И, напрягая силы, шагали дальше по знойной пыльной дороге.

* * *

Как ни спешили, но к крупному железнодорожному узлу добрались только к рассвету следующего дня. За слоями густого черного дыма не видно было неба. Ночью грохот немного приутих, но с рассветом снова загремел со страшной силой.

Бесконечный обоз вошел в лес. Остановились. Надо было выждать. Гатчинский и Мазур сели на двуколку и поехали в город, на станцию, разведать, что там и можно ли еще будет погрузить людей и имущество в вагоны.

Люди падали на траву, тут же засыпали, и казалось — никакая сила не разбудит их. Вопреки мучившей их жажде хотелось только одного: вытянуться, поспать, дать ногам покой хоть на час. Невольно надеялись, что миссия Гатчинского и Мазура затянется. Спустя несколько минут люди уже спали как убитые, позабыв о войне, об опасности, грозящей им, о коварном враге, который был совсем близко.

Хотя брезжил рассвет, на небе еще плыл месяц. Он как бы повис над лесом и со страхом глядел на измученных тяжкой дорогой странников.

Ходоки не задержались. Впрочем, до станции они и не доехали. Оба сидели на опушке леса, прислонившись к стволам деревьев. То, что они увидели на окраине города, потрясло их до глубины души. Фашисты лавиной двигались с запада, неся смерть и разрушение. А по окраине города тянулись беженцы. В этой молчаливой толпе, в этом потоке; брели наши солдаты, неся на носилках раненых и искалеченных… Все двигалось куда-то, словно какая-то неведомая сила гнала живое и движимое.

— Как же теперь быть? — спросил Мазур. — Надо срочно решать. Не сидеть же здесь и ждать, пока нагрянут фашисты и перестреляют нас…

— Что ж делать? — тяжело вздохнул Гатчинский. — У нас один выход… Фашисты двигаются по главной магистрали, а нам надо повернуть и проселками пробираться домой.

— Да, иного выхода нет. Надо только торопиться. Народ, правда, смертельно устал, но что поделаешь.

Мазур швырнул в сторону погасший окурок, помог другу подняться, и они направились к своим.

Спустя несколько минут все уже были на ногах и смотрели в ту сторону, где полыхали пожары. Им нечего было объяснять. Все и так было ясно.

Гробовое молчание стояло над сбившейся в кучу толпой. Все понимали: нужно как можно скорее добраться домой. Но там ведь уже все разбито, разрушено. Там, должно быть, уже хозяйничают немцы. Куда же идти, куда деваться? Из огня да в полымя?

Петро Гатчинский, преодолевая волнение, рассказал, что он увидел на окраине города. В это время смолк вдали грохот орудий. Люди насторожились. Может, что-то изменилось, может, остановили врага и нужно все же двигаться дальше?

Леся Матяш подошла к председателю и решительно сказала:

— Мне кажется, что полями и балками мы сможем добраться до следующей станции и там сесть на поезд…

— Леся права! — крикнула Рута Сантос. — Надо пробиваться к своим. В Ружице и Лукашивке, наверное, уже немцы. Возможно, перешли через Днестр… Бессмысленно возвращаться домой… Я ни за что не вернусь назад!

— И я!.. И я тоже!.. Я не пойду! — послышались взволнованные голоса с разных сторон. — Что же вы нас, хозяева, притащили сюда, чтобы мы выбились из сил, а теперь тянете назад к развалинам, к пепелищам?

— И я думаю, что некуда возвращаться… — вмешался Данило Савчук. — Не будет нам житья. Там, где фашисты, жить мы не можем!.. Надо гнать скот дальше, может, бог даст, и вырвемся из этого ада…

— Зачем так говорить? — прервала его Ксения Матяш. — Если умереть, то лучше на своей земле… И никуда мы не пойдем. Повернули! Иначе фашисты перебьют пас, как кроликов…

— Только домой! Дети не могут больше мучиться… Все уже выбились из сил, пропадут от жары и жажды!..

— А вы не видите, что лошади и скот уже падают?.. Женщины зашумели, поднялся невообразимый галдеж. Подобно туману дымился зной. Сколько времени прошло, никто не знал. Невозможно было утихомирить людей.

Вдруг все замолчали, притихли. Высоко в небе завыли тяжелые бомбовозы. Спустя несколько минут земля вздрогнула от разрывов бомб. В той стороне, куда собирались двигаться, поднялись огромные клубы дыма, пламени.

— Ну вот, — сказал Симха Кушнир, — начинается… Как же нам туда идти? Черту на рога? Может, в самом деле повернуть дышло?..

— Конечно, домой, только домой! И чем быстрее, тем лучше!..

Споры незаметно оборвались. Глядя в ту сторону, где все горело и куда лежал путь к ближайшей станции, люди пришли к единственному выводу: необходимо немедленно поворачивать домой.

Необычно быстро ездовые запрягли лошадей, пастухи подняли и выгнали на дорогу скот. Все словно сбросили с себя усталость. Опасность и страх подгоняли, как бы придавая сил. И вскоре по пыльной полевой дороге, извивающейся вдоль леса, вытянулась колонна. Неизвестно, откуда взялись силы, но в обратный путь шли куда быстрее. И старый бондарь, поравнявшись со своим другом Данилой Савчуком, сказал, пряча горькую усмешку:

— Видал, Данило, когда конь чует запах стойла, он бежит быстрее… Так и с нашими людьми…

— Может, бог даст, доберемся до своего стойла… — угрюмо ответил старший пастух, дымя цигаркой. — Все же у себя дома — это но посреди поля… И умереть там веселее, чем здесь…

— Ты что, сдурел?! — сердито уставился на него бондарь. — Ты чего это о смерти?.. Жить надо, а фашистская гадина найдет себе могилу не здесь, то в другом месте…

* * *

Солнце уже было в зените, жара стояла невообразимая, когда необычная колонна спустилась в глубокую балку, где поблескивало небольшое озерко.

Этот укромный уголок казался именно таким местом, где можно отдохнуть, собраться с силами и затем двигаться дальше, к оставленным жилищам. Покоя жаждали все. Не успели задние подводы расположиться на отдых, как вдруг поблизости послышался шум грузовиков. На проселочной дороге взвились густые облака пыли. Люди насторожились, глядя в ту сторону и не представляя себе, что это значит, откуда здесь взялись машины. Это были длинные, с высокими бортами грузовики, выкрашенные в мышиный цвет, крытые брезентом.

Все поднялись со своих мест.

Грузовики остановились. Из кузова передней машины выскочили несколько автоматчиков. Они были без пилоток, с расстегнутыми воротниками. Рукава засучены. Солдаты постояли на дороге, окинув брезгливым взглядом запыленных, обросших и измученных людей, о чем-то поговорили между собой. Затем выстроились цепочкой, держа наизготове автоматы, словно собирались вот-вот двинуться в атаку на безоружных людей.

Из кабины грузовика выполз длинный сутулый офицер в каске и очках; он выпрямился, шумно зевнул и пренебрежительно смерил толпу, сбившуюся возле подвод.

— Откуда и куда, русише швайн?! — пробасил он, закурив сигару. — Куда едете?.. — повторил на корявом русском языке. — Что, смерть ищет?

Все молчали. Никто не искал смерти. Никто себя не чувствовал швайном.

Он двумя пальцами поправил рыжеватые усы, подошел ближе к испуганным людям, всматриваясь в их напряженные лица.

— Немецкий официр не любит пофторят два раз ферфлюхте швайн!.. Немецкий официр дольжен знать, куда ехаль публика…

Все по-прежнему молчали, только черно-белая корова, которая уткнула морду в повозку со свежим сеном, вдруг повернула голову к чужеземцу и протяжно заревела: му-у-у-у!

Офицер ухмыльнулся. Но тут же его бритое, холеное лицо окаменело. Серые глаза запрыгали под стеклами роговых очков и остановились на Петре Гатчинском.

— Фы все русские, переодетые солдаты-большефики? Это фы бегаль от немецких фойск?

— Мы никуда не бегали… — грубо, в тон ему ответил Петр. — Разве вы не видите, что здесь женщины, дети, старики?.. Какие же это солдаты? Крестьяне… Возвращаемся с окопов… Посылали нас окопы рыть…

— Окопы рыть… — передразнил немец Гатчинского и едко усмехнулся. — Ну, а окопы ошень помогал большефикам? Армия фюрера идет фперед!.. Нах остен… Прафда?..

— Что ж, — пожал плечами Гатчинский и весь побагровел от ярости, — у нас говорят: цыплят по осени… — и умолк.

— Что? Что ты сказаль? — вскипел гневом немец, швырнув на землю окурок сигары.

— Я, пан, говорю, что с окопов люди идут… С окопов…

— Яволь… Гут… — промямлил офицер и кивнул своим солдатам.

Те бросились к подводам и стали рыться, сбрасывать наземь узлы.

Солдаты быстро и ловко отбирали меховые вещи и все новое, отбрасывали в кучу, а офицер достал коробку, взял еще сигару.

Женщины, которые еще несколько минут назад стояли, насмерть перепуганные, увидев, как солдаты грабят, расшумелись и бросились к подводам, вырывая у автоматчиков награбленное. Но те увернулись и наставили на них автоматы.

— Век, век, швайн! Капут!.. — заорали они угрожающе.

Женщины еще больше расшумелись, дети заплакали.

Офицер задымил и ухмылялся, глядя, как его солдаты отбиваются от наседающих баб.

Данило Савчук взял свой длинный бич под мышку, сделал несколько шагов к офицеру, облокотившемуся на крыло машины, и укоризненно покачал головой:

— Что ж это получается, пан офицер, на что это похоже? У бедных людей последнюю рубаху отнимают?

— Молчать, хам ферфлюхте! Они заслужили!.. Они хозяин Россия!.. Поняль?

Офицер ударил пастуха носком сапога в живот.

Савчук охнул и упал на землю, корчась от боли. Заметив, как офицер взялся за кобуру, проговорил:

— Ежели нельзя вам, пан, слово сказать, не надо. Буду молчать… — И еле слышно добавил: — Все возьмите и подавитесь!

Солдаты орудовали у подвод, быстро вытаскивали представляющие ценность вещи, остальное швыряли на землю.

Офицер следил за работой своих подчиненных, одобрительно кивая головой.

Солдаты притащили к машинам ворох вещей. А офицер окинул быстрым взором коров.

— Гей, швайн! — кинул он Гатчинскому. — А скотина тоже был на окопах? — насмешливо спросил он. — Кто хозяин? Назад гнать! Цюрюк! — указал он в сторону пылающего города. — За нефыполнение приказа — смерть… Капут… Поняль?

— Поняль… — процедил Гатчинский, глядя на разбросанные вещи.

Офицер заметил у Симхи Кушнира рюкзак, с которым тот не расставался.

— Что там мешок, швайн?..

Он попытался сорвать с его плеч рюкзак, но бухгалтер отскочил в сторону.

— Ничего, пан, у меня нет… Мелочи… — ответил Кушнир, прячась за подводами.

— Ферфлюхте швайн! — заорал не своим голосом офицер и бросился к бухгалтеру, сорвал с ремней рюкзак, стал рыться в нем.

Оказывается, по части грабежа он ненамного отстал от своих солдат. Даже делал это более ловко, более толково и умело. Добравшись до книг и блокнотов, офицер разочаровался. Наверное, думал, что в мешке драгоценности, золото, а там — всякий бумажный хлам. Он в сердцах сплюнул и ногой отшвырнул мешок, погрозив бухгалтеру кулаком.

Направившись к машине, на ходу кинул, взглянув на стадо:

— Поняль мой приказ? Скот гнать цюрюк… Туда!..

Ксеня Матяш подбежала к офицеру, стала умолять, ломать руки:

— Пан, это вся наша жизнь!.. Как же нам без коров?.. У нас дети…

— Век, век! Капут! Русланд капут. Не надо короф, но надо детей, не надо млеко… Капут!..

— Вы не люди, звери! — не сдержалась Ксения и зарыдала.

Он оттолкнул ее и выхватил парабеллум из кобуры.

— Мама! Матуся! — бросилась к ней Леся, обхватив ее обеими руками, заслоняя от разгневанного палача. Леся почувствовала на себе холод черного глазка револьвера, и мурашки поползли по телу.

— Мама, матуся… Палачи!.. За что же, за что?

Заметив, как офицер целится, старик Мейлех Мазур бросился к нему. Ветер раздувал его седую бороду и волосы на обнаженной голове.

— Бога, бога побойтесь, пан! — крикнул он, шагая прямо на офицера, — Как же так, за что убиваете женщин? Я тоже был солдатом… В Германии был, но мирных жителей не трогал… Бога побойтесь!.. С женщинами ведете войну? Грабители вы, а не солдаты! Торбохваты!..

Ставшие огромными, глаза старика горели гневом. И люди застыли в испуге. Никто с места не тронулся. Не представляли, что задумал старый Мазур. Он был страшен в своей ярости, и немец вдруг опешил от неожиданности. Он побледнел, поймав на себе насмешливые взгляды солдат, весь побагровел, сделал шаг к старику, сверля его глазами.

— Юде, хальт, юде! — заревел он сорвавшимся голосом. — Век, век, капут!..

— «Век, капут!» — старая ваша песенка! — насмешливо повторил Мейлех Мазур. — Это все, чему вас научили, — вести войну с бабами и узлами?.. Ты, твои грабители, фюреры, палачи, все вы будете прокляты, и земля выкинет ваши кости, на ваши могилы люди будут по нужде ходить, плевать… Вы захлебнетесь в своей черной крови…

— Молчат, фюрфлюхте юде! — взревел немец и от гнева весь затрясся. — Молчат, юде!

— Я — еврей! А вот ты Иуда! — И он рванул на груди рубашку. — Ты проклят всеми… За тридцать сребреников ты продал свою честь, совесть, человеческий облик… Ты, ты Иуда! Зверь ты! Выпустили тебя из клетки, и ты не можешь насытиться человеческой кровью, гадина!

Мейлех Мазур медленно приближался к разъяренному офицеру, осыпая его проклятиями.

Два солдата бросились к старику, вырвали из его рук палку и сломали ее на нем, скрутили ему руки назад, а Мазур, избитый, окровавленный, вырвавшись из их цепких лап, проклинал офицера:

— Вонючая тварь, чтоб тебя, гада, земля не приняла в свое лоно! Иуда проклятый!

Офицер кивнул солдатам, и те отошли в сторону. Сделав два шага к старику, он выстрелил в упор из парабеллума.

Люди в ужасе застыли. Детвора, видя, как дед упал с распростертыми руками на землю, словно пытаясь обнять ее, заплакала. Зарыдали женщины. Перец Мазур бросился к старику, опустился на колени, приподнял его седую голову, хотел что-то сказать, но отец был уже мертв.

Слезы душили сына, но он старался сдержать себя, чтобы палачи не видели их. Он хотел было броситься на немца, убившего отца, но увидел, как солдаты направили на него автоматы. Сердце чуть не разорвалось от страшной мысли, что он безоружен и не может отомстить за кровь отца.

— Хальт, швайн! И ты юде? — уставился на Переца Мазура офицер.

Мазур поднял на немца полные ненависти глаза, почувствовал, как холод прошел по всему телу. Хотелось вскочить, ринуться на палача, задавить его, если уж погибнуть, то вместе с ним! Но тут увидел, как подбежал к нему Петро Гатчинский и заслонил его своим телом.

— Пан офицер, не стреляйте!.. — закричал он. — Не убивайте! Это чудесный человек… Мой лучший друг… Это… Не стреляйте!

— Кого ты просишь, глупец? Разве фашист обладает милосердием? — крикнул Мазур.

В это мгновение он увидел в двух шагах от себя багрового от ярости офицера.

— Твой друг, швайн? Хороший человек? Таких хороших надо стреляйт, капут!.. Ты тоже юде, большефик, коммунист?

Петро Гатчинский расправил широкие плечи, уставился с гневом на немца, кивнул в сторону убитого старика и ответил:

— Дед тебе уже сказал, кто Иуда… Ты… Кроме того, ты — палач! Какая мать родила такого зверя?.. Я по национальности украинец, они все, — Петро кивнул на толпу, сбившуюся в ужасе у подвод, — мои лучшие друзья, это настоящие люди. А ты, твои солдаты — звери, палачи, изверги! Будьте вы прокляты!

В это мгновенье раздалась автоматная очередь, и возле трупа старого Мейлеха Мазура упали, сраженные пулями, Мазур и Петр Гатчинский.

Неистовые крики, плач женщин и детей захлестнули долину. Люди бросились к убитым, окружили их, стали тормошить… надеясь, что они еще живы.

Офицер взглянул на толпу, хотел было отдать приказ стрелять, но, выругавшись, взмахнув парабеллумом, велел солдатам занять места в кузовах, и машины повернули в сторону пылающего города.

Все окружили тесной толпой убитых друзей, склонили обнаженные головы над тремя трупами, обливаясь слезами.

Гедалья Сантос надвинул на глаза картуз, чтобы люди не видели его слез, и срывающимся голосом сказал:

— Что же мы тут будем стоять? Они приедут опять и всех перебьют… Ведь мы безоружны, с голыми руками… Давайте, может, бог нам поможет, и мы доберемся к своим очагам…

— Что? Домой? — отозвался Симха Кушнир, поправляя на плече ремни рюкзака. — А разве их там нет, этих проклятых зверей? Они как саранча налетели на нашу землю, и нет от них спасения…

Долгую минуту Гедалья Сантос молчал и, придя немного в себя, сказал:

— Да, там они уже, наверно, есть… Но там свои стены. А свои стены иногда помогают…

— Если б это было так, Гедалья! — вмешалась все это время молчавшая Рейзл, — Из твоих уст да господу богу в уши…

Зашумели люди. Колонна и стадо двинулись в обратный путь. Загрохотали колеса.

На первой подводе лежали накрытые простынями трупы старого Мазура, его сына и Петра Гатчинского. Держась за задок подводы, шкандыбал, корчась от боли, Данило Савчук, возле него с поникшей головой шел Симха Кушнир. Кажется, все забыли об усталости. Только бы поскорее уйти от этого ада, только бы скорее вернуться к своим избам.

НОВАЯ МЕТЛА ПЛОХО МЕТЕТ…

Это место, славившееся еще так недавно своей красотой и привлекательностью, теперь совсем утратило прежний вид.

Казалось, какой-то страшный смерч пронесся по тихим зеленым улочкам и тупикам, превратил дома и постройки в, развалины.

Здесь уже прошел немец…

Они ворвались сюда и успели обшарить все дома, перебить все, что осталось, разграбить все, что давалось, разломать, предать огню все горящее и податься дальше.

Хорошо, что жители поселка в это время были в пути. Те, которые оставались, с трудом успели скрыться кто в подвалах, кто в лесу, а кто в прибрежных оврагах и ярах.

Возвратившиеся жители почернели, исхудали, на людей уже были не похожи. Пережитое ими в пути за все эти мучительные дни наложило страшную печать на их лица. Исчезли улыбки с уст жизнерадостных девушек, приуныли самые озорные ребята. Страх и ужас овладели людьми.

«Что же будет с нами? Как жить дальше и стоит ли жить вообще?» — эти вопросы терзали всех.

После того как здесь похозяйничали фашистские молодчики и очистили все, что осталось, на селения налетели бомбардировщики. Причиной этому было, по-видимому, то, что некоторые скалы с воздуха выглядят как доты, укрепления, и фашистские летчики обрушили на них бомбы. Ружица и Лукашивка превратились в груду развалин… Чудом уцелела незначительная часть домиков, хат, построек, да и то с вывороченными стенами, оторванными окнами, дверьми. Люди на скорую руку поправили свои убежища, чтобы укрыться от дождей и зноя.

Бомбы не пощадили и виноградную плантацию, выкорчевали с корнями лозы, спутали провода, по которым вились растения, а остальное довершили вредители, которых не успели обезвредить купоросом.

Громадные ореховые деревья стояли теперь обнаженные, без веток и листвы. Осколки бомб начисто искромсали их. Всюду, на каждом шагу, чернели воронки…

Мертвая тишина царила на виноградной плантации, напоминая что-то кладбищенское…

Люди сидели в своих норах и не могли прийти в себя после мучительной дороги, после всех ужасов, выпавших на их долю. Предали земле трех героев-односельчан. Ружица и Лукашивка горько оплакивали их.

Пустынно было вокруг. Никто не выходил на работу. Да и куда выходить? Оторванные от всего мира, люди, казалось, поселились на необитаемом острове, куда никогда ничего не дойдет.

* * *

Хотя новое здание винодельни и подвалы лежали в руинах, их верный страж Меер Шпигель по нескольку раз на день приходил сюда. Бродил вокруг по мощеной улочке, стуча костылями по истертым гранитным камням. Он, как известно, наотрез отказался уходить из поселка вместе со всеми и оставался здесь с небольшой группкой стариков. «Какая разница! — думал он. — Смерть не щадит никого, а всевышний все равно собирается вскорости меня к себе позвать. Зачем же бежать куда-то, если я давненько выбрал себе хорошее местечко на старом кладбище, рядом со своими друзьями, потомками деражнянских бунтовщиков…»

Соседям он говорил:

— Уж если умереть, то, пожалуй, лучше всего у себя на кровати.

Но кровать вместе с избой сгорела. Сгорели перины и подушки. Пришлось переселиться в подвал. Там, кстати, куда спокойнее. Хотя и нет окон, но зато когда бомбежка, к старику в подвал и грохот не доходит. Отличное жилище! Все, кто живет в больших городах, над которыми летают фашистские бомбардировщики, должны ему, Мееру Шпигелю, завидовать…

Сквозь маленькое смотровое оконце подвала, что в конце двора, Меер Шпигель наблюдал новых «хозяев» — немецких солдат. Обыкновенные воры и грабители должны были бы обидеться, если б их сравнили с этими оккупантами. Чего только они не таскали из домов! А что не могли с собой забрать, со злости разбивали ногами, прикладами. Пробежит курица по двору — они палили по ней из автомата, а свиней тащили за ноги, и несчастные так визжали, что их крик, наверное, было слышно в самом Берлине, где восседал сумасшедший фюрер. Если после бомбардировки старый Меер Шпигель еще живет на свете, значит, всевышний определил ему своей щедрой рукой жизни не меньше, как сто двадцать лет. Хотя такая жизнь ему совершенно не нужна, старому сторожу. Зачем она ему? Но ведь живым в гроб не ляжешь! Да и очень уж хочется дожить до того, как загонят этого Гитлера и всех его бандитов живьем в землю. Тогда старик спокойно на своих костылях сможет отправиться прямо на старое кладбище к своей могиле под старым кленом. И там он обретет долгожданный покой.

Дни, когда Меер Шпигель сидел у себя в подвале и живого существа не видел, кроме фашистских мародеров, тянулись как вечность. Голод он утолял сухарями, огурцами, найденными на огороде, луком. Иногда ночью пробирался в одну из хибарок, где еще оставались люди, и ему давали миску супу.

За эти дни он оброс щетиной, изморился от безделья. Но спасало то, что под руку попалась библия, и он при коптилке дни и ночи читал ее, пытаясь узнать, было ли уже когда-нибудь такое страшное нашествие, приходили ли в чужую страну ироды, которые, подобно фашистам, жгли, грабили, убивали? Историю о всемирном потопе и Ное Меер Шпигель в библии нашел. О том, как пророк Моисей вывел евреев из Египта, тоже прочитал, многое он там обнаружил для себя в этом толстом фолианте! Но о таком изверге, как Гитлер, там и слова не было! И старый сторож — в который раз! — стал нараспев читать славную «Песнь песней», вспоминая при этом свою молодость и солдатские шалости во время срочной службы при Николае Романове. Эти воспоминания несколько помогли забыть все ужасы, постигшие людей, перенестись в далекое прошлое, когда он был бравым солдатом и мог, как сам Соломон, одним кивком пленить красивую девушку, забраться с ней в какой-нибудь лесок и развлекаться до третьих петухов, пока горн не звал его в казарму…

— Ах, годы молодые, куда же вы девались? — размышлял старый Меер Шпигель, сидя в своей живой могиле.

Если бы не горе, что обрушилось на страну, он снова женился бы и привел в дом молодуху, и она смотрела бы за ним, ухаживала… Он уже был совсем близок к этому, но война спутала все карты, разбила жизнь. Не судьба, значит…

И каждый раз, когда его одолевали подобные мысли, врывался в подвал «полосатый черт», как он называл сумасшедшего Шому, и нарушал покой в его тихом пристанище.

Шома напялил на голову немецкую каску, порванные штаны, длинный белый пиджак и повязал шею галстуком. Он неустанно хихикал, строил дикие рожи, шевелил плечами и, заикаясь, то и дело выкрикивал:

— Граждане односельчане, я уезжаю, я покидаю вас! Ищите себе нового водоноса! Хай Гитлер!

— Послушай, сатана, куда ты уезжаешь? — укоризненно смотрел на него старик. — Куда ты поедешь в этой нелепой униформе?

— Как это куда, реб Меер? Поеду прямо на Берлин!

— А что ты там будешь делать?

— Говорят, что Гитлер тоже сумасшедший, так мы оба будем разносить воду по домам.

— Ну, если так, то езжай хоть сейчас!

— Аминь! Граждане, я от вас уезжаю, ищите нового водоноса! — подпрыгивал Шома, напевая бравурный марш.

— Чудак, поезжай хоть к черту на рога, но зачем ты орешь «Хайль Гитлер!»? Стыд и срам так кричать!..

— Так вы, реб Меер, меня не поняли! — хохотал Шома. — Разве я кричу «Хайль Гитлер!»? Я ведь кричу «Хай Гитлер!», что по-украински значит хай сдохнет Гитлер!.. Немцы меня хотели расстрелять, но когда я им закричал «Хай Гитлер!», они подумали, что я хвалю их фюрера, и отпустили меня с богом…

Это была правда. Быть бы Шоме уже на том свете, не задобри он своими танцами и возгласами немцев! За то, что он прославлял фюрера, ему напялили на голову каску, надели длинный белый пиджак и дали штаны, с которыми он не расстается.

И когда в поселке, казалось, все было мертво, Шома был единственным, кто хоть как-нибудь веселил тех несколько десятков человек, которые оставались здесь. Без него можно было помереть от тоски.

Кого бы он ни встретил, останавливался и орал во всю мочь:

— Граждане односельчане, я от вас уезжаю, ищите себе нового водоноса! Хай Гитлер!.. — И уже потише: — Хай он сдохнет, этот паршивый Гитлер!

В первые дни, когда люди вернулись после неудачной попытки уехать, Шома некоторых еще смешил, а ребятишки толпами бегали за ним по улицам, глядя, как он паясничает и кривляется в немецкой каске. Но вскоре к этому привыкли и перестали обращать на него внимание. Не до шуток было. Жизнь опостылела. По радио немцы сообщали о падении Москвы и Ленинграда. Сообщали, что минуют считанные дни — и они завладеют всей Россией…

Повсюду, значит, они введут «новый порядок», тот самый, с которым люди уже смогли познакомиться за несколько недель войны, за время пути к узловой станции и обратно…

Тянулись мучительные дни. Люди устраивались кое-как в сараях, подвалах — где придется. Перебивались, что называется, с хлеба на квас. Среди бурьянов на огородах находили огурцы, лук, морковь. Впроголодь коротали дни и ночи…

* * *

В один из таких дней Гедалья Сантос просил бухгалтера собрать к нему в дом, который чудом уцелел, односельчан на совет. Надо было наконец что-либо придумать. Зима не за горами, и нужно как-то жить, трудиться. Ведь так без дела можно с ума сойти.

Когда начало смеркаться, со всех сторон стали собираться люди к Сантосу. Они были как живые тени.

Сантос, окинув беглым взглядом собравшихся, увидел, что за это время с ними сталось, и у него сердце сжалось от боли.

Дрогнувшим голосом он обратился к товарищам:

— Страшная трагедия обрушилась на нас… Мне все время хотелось вспомнить, за какие грехи мы так жестоко наказаны. Испанская инквизиция… Был Торквемада, костры на площадях Мадрида… Царские погромы, Петлюра, Деникин, Махно… Это было страшно. Но того, что мы переживаем теперь, — история не знала. Так как же нам быть, односельчане? Неужели сидеть и ждать своей участи? Разве мы овцы, которые сбиваются в кучу во время бури и ждут, покорные, своей участи? Мы на своей родной земле и должны бороться… А то встанут из своих могил наши предки-воины и скажут, что мы их не достойны…

Когда зашла речь об истории, тут уж не сдержался Симха Кушнир:

— Гедалья, не нужно забывать, что предки жили в другое время. Тогда не было у врагов танков, бомбовозов и прочих орудий смерти… Виданное ли дело — швыряют на города и села бомбы и все уничтожают? Убивают ни в чем не повинных людей на дорогах!.. Варвары былых времен по сравнению с гитлеровскими палачами — ангелы! Что ты можешь сделать с пустыми руками, когда фашисты вооружены до зубов? Что мы могли сделать там, в балке, когда они на глазах убивали наших товарищей? Молиться? Чудом они не перестреляли всех нас!.. Твой сын Самуил, сын Менаши Симон, сотни парней из Ружицы, из Лукашивки теперь на фронте сражаются с врагом. У них оружие. Они не в западне, как мы… Зачем же говорить — предки!..

— Говорят, что Москва и Ленинград уже у Гитлера в руках… — вмешался Меер Шпигель.

— Этого не может быть! Немцы сами слухи распускают… — прервал его Симха Кушнир.

— Что ты сделаешь, когда мы оторваны от всего мира и ничего не знаем… — заметила Нехама Сантос.

— А вы слыхали, — вмешался бондарь Менаша, — в городе Яшполе, в нашем районе, палачи согнали всех евреев за колючую проволоку, устроили гетто… Люди там умирают от голода и жажды… Всех, даже калек, женщин и старух, гонят строить дороги, рубить камень. Столько людей уже замучили, постреляли!

— Как ты сказал: гетто? — Симха Кушнир вздрогнул. — Да ведь это же средневековье, дикость…

— А ты думал, фашисты — это не дикость? — сказал Меер Шпигель.

— Боже, они ведь и с нами могут так поступить…

— Я не вижу выхода…

— Устроили гетто — настоящий ад… — продолжал бондарь. — Никто не успел оттуда выехать… Люди загнаны за колючую проволоку, многих убивали прямо на улицах…

И без того мрачное лицо Гедальи Сантоса еще больше помрачнело. То, что он услышал о Яшполе, потрясло его. Туда ведь отправился брат Пинхас в надежде, что попадет как-нибудь домой, в Москву. Не иначе как застрял и, наверное, вместе со всеми брошен за колючую проволоку и тоже погибнет вместе со всеми. Боже, какая судьба! В гости поехал к брату первый раз за столько лет…

Это не давало покоя, казалось, ум не выдержит. Такой человек — и попал в ад! Как же узнать о судьбе брата, как помочь ему, если он жив? И чем помочь, ведь он сам в капкане и не может выбраться из Ружицы.

Все молчали. Известие о гетто в Яшполе повергло всех в полное уныние.

Люди ждали, что еще скажет Гедалья, но его мысли были далеко. Судьба брата отнимала у него жизнь. Душа скорбно молчала.

Облокотившись на полуразрушенную печь, стоял в сторонке Кива Бараш — старший кузнец артели. По природе своей малоразговорчивый, он дымил все время толстой цигаркой, то и дело отбрасывая длинный чуб, спадавший на лоб. Вдруг он заговорил своим хрипловатым басом:

— Не знаю, как насчет предков и прочего, но я для себя выковал стальной прут и поставил его возле дверей. Пусть только какой-нибудь подлый фашист попробует переступить мой порог! Смерть ему обещаю на месте.

— Басни рассказывай своей бабушке!.. — махнул рукой Менаша-бондарь. — Не был ты с нами, там, в балке, возле станции. Посмотрел бы на палачей с автоматами. Что бы ты там сделал со своим стальным прутом? Палкой думаешь перебить третий рейх? Пустая болтовня! Убьешь своим прутом одного гада, а они перестреляют всех нас. — Он подумал и продолжал: — Вот если б мы могли организовать отряд самообороны, как в былые времена!.. — И снова махнул рукой: — С кем тут создашь отряд? С Меером Шпигелем, с Шомой, с малышами, со старушками? Да и какой отряд самообороны сможет выступить против танков и самолетов? Вот были бы с нами Перец Мазур, Петро Гатчинский, молодые наши парни, тогда придумали бы что-нибудь, а так…

— В соседних селах и местечках, — вставила Рейзл, — появились какие-то полицаи, из местных предателей и уголовников. Они помогают немцам. Это такие гады — не приведи господи! На той неделе я хотела пробраться в Богдановку, в село, думала разжиться хлебом, так на меня напали эти полицаи, избили. Я убежала, еле живая осталась! Ходят с винтовками, с белыми повязками…

— Да, теперь вся погань повылезает из своих нор… Все черные силы будут служить фашистам… Продажные души!.. — проговорил Гедалья. — Но я верю… этой чуме придет конец. Я о другом. Нужно взяться за работу. Сидеть и ждать нечего. Давайте приведем в порядок наши жилища, огороды… Нельзя опускаться. Приближается осень, а там зима… Жить-то надо. А как жить, если не возьмемся за работу?..

— Это так, Гедалья, но для какого ж черта будем работать? Что-то не видно, чтобы наши возвращались. А немец уже к Донбассу подбирается…

— Не надо терять надежды! — прервал его Гедалья. — Не будем склонять головы… И если палачи придут убить нас, мы сможем достойно умереть, забрав с собой в могилу и убийц…

— Вот это слова! Правильно! — оживился Меер Шпигель. — Я уже стар, но если бандюги ворвутся сюда, я вот этими костылями смогу голову разнести одному, другому…

Уныние охватило всех.

И в эту минуту гнетущей тишины просунулась в разбитое окно голова в каске.

— Что за нечистая сила? — схватился кто-то за дубинку.

Но тут же послышалось знакомое хихиканье:

— Граждане односельчане, я от вас уезжаю! Ищите себе нового водоноса! Хай Гитлер! Хай бы скорее он сдох, проклятый!

И хоть тяжесть давила душу, все невольно засмеялись, увидев перед собой юродивого.

* * *

Люди еще не успели прийти в себя, как прибежала Леся с корзиной хлеба, испеченного матерью для соседей. Она еще днем собиралась сюда, зная, что люди сидят без еды, но едва вышла из дому, как увидела нескольких немцев и полицаев. Непрошеные гости ходили по хатам, сзывая всех на сходку. Люди стали разбегаться кто куда. Немцы заявили, что будут стрелять, угрожали расправой, и жители в конце концов направились к конторе артели на площадь, где их уже ждал комендант Яшполя Ганс Шпильке. Он должен был сделать важное сообщение и назначить здесь местную власть — старосту.

Проклиная фашистов и полицаев, мужчины и женщины сходились на площадь. Так идут на кладбище. Кто-то плакал, кто-то проклинал все на свете и ругался.

Леся хотела спрятаться, но полицаи выволокли ее из сарая и погнали к площади.

Теперь, когда все уже было позади и в Лукашивке оказалась своя власть, свой староста, Леся взяла корзину и поспешила огородами к Сантосам, надеясь, что не застанет посторонних. Она растерялась, увидя столько знакомых лиц.

Взглянув на бледную, взволнованную соседку, ее наперебой стали спрашивать, что стряслось.

— Леся, что с тобой, рассказывай скоренько, что случилось? — подбежала к ней Рута. — Что за шум был, или нам показалось?

Леся поставила в сторону корзину с хлебом, не зная, что сказать. Краснела, чувствуя на себе столько выжидающих взглядов.

— Леся, дорогая, присаживайся… — Гедалья Сантос пододвинул ей табуретку. — Может, принесла нам хорошие новости?

— Я так перепугалась, думала, что больше вас не увижу. Только недавно кончилась комедия. Приехал комендант из Яшполя с целой оравой головорезов и установил у нас «новый порядок». Всё так испугались, что до сих пор никто не может прийти в себя…

— Рассказывай, рассказывай, доченька, — подбадривал Гедалья, — что это за «новый порядок»?

И Леся повела свой рассказ:

— Ну, согнали всех к конторе, и комендант лейтенант Ганс Шпильке произнес речь. Он говорил, что за невыполнение его приказов — расстрел. Капут, как он сказал. Если не будут работать и сдавать урожай немцам — опять капут!.. Орал и злился за то, что два часа пришлось ждать, пока явятся на сход. Предупредил, что, если в следующий раз это повторится, село сожгут. Маленький, худой, острое личико с кулачок, в очках, с рыжими усами. Мы бы его раздавили, как таракана, но вокруг него стояли солдаты с автоматами и полицаи… Так страшно было смотреть на него! И этот ублюдок ругал советскую власть! Он сказал, что Москву и Ленинград Гитлер уже взял… Врал — противно было слушать. Но уходить никому не разрешили…

Леся перевела дыхание, поправила растрепанные волосы и продолжала:

— Долго он что-то все говорил, а затем велел выбрать старосту. Тут началось. Все отказывались. Тогда он рассвирепел и заявил, что расстреляет каждого третьего за то, что не хотят служить третьему рейху. Даже те, которые в свое время были обижены на советскую власть, и те отказались быть старостами. Ганс тогда сказал, что если по-хорошему не хотят, то он сам назначит. Несколько минут смотрел на людей — и показал на отца. Отец сказал, что он болен, неграмотен, сердце болит, печень больная, придумал еще двадцать отговорок и с трудом отбоярился.

Комендант ткнул пальцем на бывшего завфермой Ивана Полищука.

«Я, герр комендант, — сказал Полищук, — извините, даже расписаться не умею…»

«Писаря возьмешь!»

Полищук растерялся и сказал:

«Я очень болен… Ногу мне должны отрезать… Руки болят…»

«Тогда будешь полицаем в селе…»

«Побойтесь бога, — умолял его Полищук, — какой же из меня полицай? У вас и так их до беса… Смотрите, какие хлопцы, они рады всех передушить, а какой же из меня начальник?.. Нет, не могу, пан!..»

Когда Иван Полищук стал рассказывать все эти басни, комендант оставил его в покое. Выбрал Данило Савчука. Тот покрутил свои усы и махнул рукой:

«С превеликим удовольствием стал бы я, пан начальник, старостой, но какой из меня староста, когда не могу командовать… И в полицию я тоже не гожусь. У меня слабое сердце, я не могу убивать, мучить людей, издеваться над ними, гнать их на работу… Не могу быть палачом, я верующий, и вера моя не позволяет…»

Тогда подошел к коменданту полицай, пошептал ему на ухо, и тот крикнул:

«Моргун Тарас! Кто здесь Моргун Тарас? Правда, что ты был старшим в артели, а большевики тебя выгнали и в тюрьму посадили?»

«Что было, то было… — проговорил Тарас Моргун, когда его вытолкнули из гущи. — Так что?»

«Так пришло твое время, и можешь показать большевикам и юдам… Мстить будешь, понял? Старостой будешь. Хозяином. Понял? Все будут работать в артели, в колхозе, а ты — подгонять нерадивых. Понял? Плохо работай — капут!»

«Нет, пан, я работаю возле лошадей, так и буду работать. Не справился — и выгнали, а старостой не могу быть. Ноги болят, ревматизм, больной…»

Тут уж комендант совсем рассвирепел, выхватил револьвер и хотел пристрелить Моргуна, но за него вступился полицай: еще, мол, пригодится…

Гедалья ловил каждое Лесино слово. Она так образно рассказывала, что казалось, он сам видит, как комендант выбирает старосту и как никто не хочет им стать. То, что никто в Лукашивке не согласился идти на службу к оккупантам, порадовало Сантоса, как и всех остальных. Появилась надежда, что можно будет с грехом пополам прожить это страшное время и дождаться возвращения наших…

Леся помолчала минутку и закончила:

— Ну и вот… заставили Тараса Моргуна стать старостой… Не мог никак отбиться… Его бы пристрелили на месте…

— Значит, есть уже в Лукашивке власть? Моргун?

— Он не только у нас будет старостой, но и у вас, в Ружице. Комендант заявил, что он будет кустовым старостой. Старшим над всем нашим кустом…

— Но это ужасно! — сказал Симха Кушнир. — Он ведь будет мстить всем…

— Не думаю… — сказала Леся. — Его заставили взять тот пост… Поживем — увидим. Люди меняются в такое тяжелое время. Многие становятся лучше… Посмотрим…

— Да, новая метла, — сказала Рута, — а как она будет мести, поглядим…

Менаша-бондарь поднялся с места, прошелся по комнате и ехидно сказал:

— А мы тут сидим и голову ломаем, кто у нас будет у власти?.. Без нас позаботились. Значит, Моргун… Будет кому нас мордовать…

Надвигалась ночь. Тревога охватила людей. Трудно было предугадать, что принесет завтрашний день.

Нехама Сантос подошла к корзине, вынула свежий хлеб и стала делить:

— Что нам гадать да отчаиваться? Хлеб насущный на сегодня есть, а завтра бог даст или добрые люди поднесут…

* * *

Рано-рано, еще не вспыхнул багрянец зари, всех жителей поселка разбудил отдаленный гул летящих самолетов.

Люди выскакивали и прятались в ямах, в щелях, среди скал.

Гедалья Сантос и бондарь Менаша стали под старой акацией, всматриваясь в ту сторону, откуда шли самолеты. Они летели очень высоко, за облаками.

Но странное дело. Раньше самолеты шли с запада, а теперь летели с востока на запад. Это несколько озадачило.

— Слышишь, Гедалья, что я тебе скажу, — отозвался бондарь, — готов поклясться, что это наши…

— Дурень, не высовывайся, — дернул его за полу Гедалья. — Сейчас они сыпанут бомбами, тогда узнаешь — наши или не наши…

Вдруг послышался звонкий голос Руты. Она выскочила из своего укрытия, замахала руками, запрыгала и закричала во всю силу легких:

— Люди! Наши, наши летят!

— Вы гляньте, алые звезды на крыльях! Честное слово — наши!

Все выскочили из своих убежищ, задрав головы, глядели на ровные треугольники самолетов, идущих высоко в предрассветном небе.

Вся округа была наполнена гулом самолетов; люди смеялись, плакали, кричали, восторгались, глядя на красные звезды.

Вдруг из одного самолета какая-то пачка полетела вниз. Приблизившись к земле, она раскрылась, как парашют, и в воздухе замелькали красные, желтые, зеленые листочки, они вихрем кружились над землей и падали на траву, на Днестр, на деревья.

Все бросились бежать к берегу, собирая листовки, а самолеты полетели на запад.

И вот уже люди подняли бережно с земли листовки и стали читать на ходу. Окружили Руту Сантос, которая держала несколько разноцветных листовок и громко, взволнованно читала:

— «Братья и сестры, живущие на временно оккупированной советской территории! Фашистские орды напали на нашу Родину, и всюду, где ступает нога гитлеровских палачей, остаются руины, развалины, горы убитых, замученных, ни в чем не повинных людей. Наша армия ведет тяжелые бои с коварным врагом, который хочет нас превратить в своих рабов, уничтожить. Палачи, убийцы, они, точно саранча, уничтожают все, что мы создали за годы пятилеток…

Братья и сестры, недалек тот день, когда мы вернемся и вызволим вас из фашистской кабалы. Мы им жестоко отомстим за смерть наших людей, за все злодеяния! Не склоняйте голов перед презренными оккупантами! Мстите им беспощадно, как только можете, не верьте их брехне! Москва никогда не будет в неволе! Создавайте боевые группы, партизанские отряды, бейте фашистских гадов где только можно, уничтожайте их полевую связь, сжигайте их склады с боеприпасами, разоблачайте их наглую ложь! Пусть горит земля под ногами коварных врагов! Наше дело правое, победа будет за нами! Смерть немецким оккупантам!»

Из рук в руки переходили листовки, и люди прижимали их к груди, смеялись и плакали от счастья. Казалось, в густом мраке пробился первый солнечный луч и вселил надежду…

Рута жалела, что ей удалось взять всего лишь две-три листовки, остальные улетели далеко, упали в Днестр, волны их подхватили и понесли.

Ее просили читать снова и снова. Но ведь ей надо было пробраться в Лукашивку к Лесе, передать листовку, пусть и она всем читает. Все должны знать, что Родина о них не забыла!

Листовки эти были как первый привет с Большой земли, которая живет, сражается и никогда не покорится вражеским силам. Теперь все в поселке уверены, что наши победят!

И еще решила Рута: они с Лесей заберутся в подвал и от руки, печатными буквами, размножат текст этой листовки и передадут в окрестные села, местечки.

Повсюду толпились люди и говорили о первом важном событии за все это тяжелое время.

Первая ласточка…

Вдруг с окраины Лукашивки послышался громкий крик. Со всех ног бежала сюда Леся, махая листовкой. Девушка плакала, кричала, не в состоянии была говорить. Ей хотелось первой сообщить эту великую новость подруге, соседям. Но, подбежав, она прочитала на их лицах, что они уже знают.

Гедалья Сантос взял Лесю за руку, хотел было ее успокоить, велел быть поосторожнее с этими листовками, не забывать о старосте.

— Что староста? — махнула Леся рукой. — Он сам побежал в поле и поймал эту листовку, читал и просил всем прочитать ее, только осторожно… Он сам счастлив, Моргун…

— Выходит, он свой? — обрадовался Гедалья. — Выходит, новая метла метет по-старому?

— Так вроде получается… — сказал Симха Кушнир. — Поживем — увидим. Есть, однако, старая пословица: не говори гоп, пока не перескочишь…

НОВЫЕ ХОЗЯЕВА ЗА РАБОТОЙ

Еще в те дни, когда фронт страшной лавиной хлынул сюда, к Днестру, Степан Чурай решил, что его время настало.

Вот когда он покажет тем, кто его притеснял и снимал с работы, на что способен Степан Чурай!..

Когда в городке, где он работал в потребительской кооперации, началась паника и люди стали покидать свои дома, эвакуироваться, Степан пробрался в контору, прежде всего очистил кассу, затем в сейфе нашел документы, подтверждающие, что он при советской власти был судим…

— Теперь прощайте, ищите ветра в поле!

Вчитавшись, однако, в свои бумаги, он немного остыл: лучше бы у него были документы о том, что он сидел в тюрьме за что-нибудь другое, а не за неоднократные кражи…

Но ничего, уж как-нибудь Степан Чурай поладит с новыми хозяевами. Главное, покамест надо забраться в какое-нибудь соседнее местечко, где его никто не знает, и там переждать. Он был уверен, что с немцами найдет общий язык.

Вначале подумал о Лукашивке. Там живут мать и жена. Правда, с тех пор как вышел из тюрьмы, он с женой не общается. Теперь он найдет себе красивую молодуху. Но спешить незачем.

Степан понимал, что к интересным мужчинам его причислить никак нельзя: толстый, низенький, голова — плоская, лысая, а нос как у урода. Но он понимал и то, что если мужчина хоть чуточку благообразнее обезьяны, то это нынче ходкий товар. Никто, однако, не скажет, что он глуп или что у него язык плохо подвешен. Так что Чурай может найти себе выгодную службу и неплохую жену.

С деньгами, добытыми в сейфе, он хоть сейчас мог бы стать самым богатым примаком. Каково же будет бабам, когда он вставит себе золотые зубы, отхватит приличный костюм и откроет магазинчик или какое-нибудь другое шикарно заведение?!

Несколько омрачил его радужные планы страх. Больно уж вокруг гудит! Война с каждым днем распаляется все сильнее. Вокруг одни пожарища. Земля содрогается от взрывов бомб. Перед отходом частей Красной Армии советские люди стараются все уничтожить, чтобы ничего не досталось врагу. А что будет, если выгонят немцев и советская власть снова укрепится в их селе? Ясно что — расстрел. Шлепнут, как бездомную собаку. В этом можно не сомневаться: он ведь ко всему еще и дезертир. Степан никак не поймет этих колхозников. Раньше, бывало, некоторые жаловались, что сапог нет в кооперации, что велосипеды только харьковской марки и тех маловато; иногда роптали на начальство: то нехорошо, а это, мол, могло быть и лучше. И вот теперь, когда идут сюда фашисты, эти же самые люди молят бога, дабы оставил им на вечные времена советскую власть! Просто не могут обойтись без нее! И многие все бросают и уезжают на восток. Большинство мужчин ушли в армию, на фронт, а те, которые остались на месте, проклинают оккупантов. Вот и пойми мужиков этих… Сложный это человек: ропщет, ругает — и тут же, в беде, готов, кажется, душу отдать за все это…

Но он, Чурай, по советской власти плакать не станет. Он и при «новом порядке» жить будет, как в раю.

Степан устремился навстречу немцам.

Да, думал он, пора покончить с сельской жизнью. Он отправится в Яшполь, там уж найдет чем поживиться. Там его никто не знает, и там он быстро пристроится. Счастье само придет в руки. Если не сейчас, то когда же? Многие из города выехали, побросав все свое добро, — он подберет себе приличную квартиру с готовой обстановкой, там тебе и меблишка, и одежда, капиталец у него тоже имеется, тужить не приходится.

Главное, чтобы понравиться новым властям…

Но как ни спешил он в Яшполь, ему все же казалось, что он идет слишком медленно и может опоздать, прийти, так сказать, к шапочному разбору. Таких, как он, видимо, найдется немало, и они могут его опередить! Как же быть? И, как назло, ни машин, ни подвод! Он плетется пешком с котомкой за плечами, как пилигрим. В той стороне, где Яшполь, не рассеивается черный дым. Большевики, отступая, наверно, все сожгли, а остальное довершили немецкие самолеты. А там ведь склады, магазины. Наверняка надо спешить, хотя бы что-нибудь ухватить! И тут Степан заметил в поле нескольких лошадей, которые мирно паслись в пшенице. Он свернул с дороги, выбрал хорошего коня, снял с себя ремень и сделал уздечку. Вместо седла накинул пиджак и пустился галопом.

Теперь небось не опоздает! И тут он обратил внимание, что лошадь под ним белая, и невольно рассмеялся: словно победитель, въедет он в побежденный городок на белом коне… Отличное предзнаменование!

Чурай гнал белого коня, выматывая из него все силы. Но въехал в город, когда уже стемнело.

Он немного был разочарован: никто ни о чем даже не спросил его, когда он оказался в местечке. Музыка, безусловно, не играла. В стороне от вокзала рвались снаряды, повсюду дымились руины, а вокруг — ни живой души.

Главной улицы Яшполя уже не существовало, и это удручало Степана. Он как раз думал в самом центре пайти себе дом с балконом, открыть буфет и начать торговать водкой, вином, пивом. Новым хозяевам будет весело, и ему неплохо. Выходит, этот замысел лопнул, как мыльный пузырь. Куда же податься, когда вокруг так мрачно, безлюдно и развалины наводят тоску? Хоть бы какое-нибудь оконце целое, хоть какой-нибудь огонек, он зашел бы. Ни живой души вокруг. Мрак сплошной, как в могиле…

Лошадь он тащил за поводок, осторожно пробираясь между развалинами, и каждый раз, когда на станции, и без того разрушенной, взрывался снаряд, падал на камни, закрывал руками лицо, думая, что это его смерть.

Наконец выбрался на тихую улицу, где тротуар был усеян битым стеклом, оборванными проводами. Осколки трещали под ногами.

Двери, окна домов были распахнуты. Он мог зайти в любой дом, обшарить любые шкафы, но безмолвие и пустота навевали страх.

В конце улицы он увидел добротный кирпичный домик с распахнутыми окнами. Оттуда доносился приятный запах жареного мяса. Степану это напомнило, что он голоден.

Привязав лошадь к стволу уцелевшего дерева, он осторожно, трусливо озираясь, вошел в пустой дом, зажег спичку, нашел на кухне свечу. Хоть и дрожал от страха, все же при свече почувствовал себя увереннее: в кромешной тьме ему казалось, что из мрака того и гляди выбежит кто-то, схватит его за глотку и начнет душить… Только и не хватало Степану, чтобы его задушили и чтобы родная мать никогда не узнала, где его кости лежат.

Со свечой в руке он ходил по пустым комнатам, мимоходом перерыл белье и одежду, валявшуюся всюду. Увидев зеленую шляпу, он сбросил с головы мятую кепку с поломанным козырьком и надел эту, зеленую… Посмотрев на себя в зеркало, Степан рассмеялся. Теперь он выглядел вроде бы образованным человеком, а не каким-то замухрышкой. Затем он подобрал себе пару белых штанов и влез в них. Тоже неплохо. Штаны были ему велики, но он туже затянул пояс, получилось вполне прилично. Длинный пиджак доходил до колен, но не брать — жалко, слишком добротное сукно. Пригодится! Хороший материал он умел ценить.

Спустя несколько минут Чурай уже был одет с ног до головы. Совсем не тот Степан, что был еще полчаса тому назад! В шляпе, в этой одежде, считал он, можно предстать не то что перед каким-нибудь паршивеньким немецким офицериком, но даже перед самим Гитлером!

Кроме одежды Чурай набрал целую кучу всякого хлама, сложил все это в огромную корзину, перевязал и с облегчением вздохнул: большую работу проделал!

Он уже хотел было взять корзину и отправиться в соседний дом, но голод давал о себе знать — и не столько голод, сколько жажда. Эх, найти бы бутылочку горячительного! Тогда бы он мог даже завалиться на одной из этих широких кроватей и проспать до утра, а утро вечера мудренее…

Зайдя на кухню, он ухмыльнулся.

«Отличные хозяева, видимо, жили здесь», — размышлял он. На окне увидел большую сулею с наливкой. Но это еще не все. На столе стояла бутылка недопитой водки, лежали колбаса, сыр, лук и что-то еще. В открытой духовке стояли кастрюли с борщом и жареным мясом. Маленькие глазки Степана перебегали с предмета на предмет, не зная, на чем остановиться.

Присев к столу, опрокинул полный стакан казенки, запил сладкой вишневкой и почувствовал, что на свете не так уж плохо жить. Стал закусывать, уписывал за обе щеки, как бы боясь, что кто-нибудь помешает. Снова выпил водки. Блаженное тепло разлилось по всему телу, он тут же решил, что лучшего дома ему не сыскать. Здесь он останется жить до конца своих дней. Опять наполнил стакан вишневкой, выпил и — чуть было душу не отдал!

В комнате вдруг раздалось: «Ку-ку! Ку-ку!» С перепугу Степан залез под стол ни живой ни мертвый. И замер. Лишь спустя несколько минут опомнился, выполз из-под стола и на цыпочках, держа высоко над головой свечу, вышел в большую комнату. Там увидел на стене ходики. Это из отверстия в ходиках выскакивала кукушка, будто живая, кивала головой и кричала: «Ку-ку! Ку-ку!»

Степан в сердцах обложил кукушку отборной руганью, сплюнул, затем снял часы с гвоздя и сунул в корзину. Теперь, после такого испуга, сам бог велел выпить, и он снова приложился к бутылке, выпил и съел все, что было на столе.

После этого осоловел. Что-то случилось с головой… Он еле добрел до кровати, свалился на перину и тут же отдал все, что выпил и съел, вывалялся в своей собственной блевотине и вскоре заснул, храпя так, что можно было разбудить мертвых.

* * *

Проснулся Степан с невыносимой головной болью. Ему казалось, что голова раскалывается на части. Он оглядывался, как во сне, не представляя, где находится и каким образом его сюда занесло. За окном уже светлел ясный день. Откуда-то доносился грохот танков, рев тяжело груженных автомашин.

Протерев грязной рукой глаза, он пытался сообразить, что это за грохот, но сообразить-то ничего не мог.

Наконец пришел немного в себя, и его словно ошпарило: «Дубина, — подумал он, — чего же ты мешкаешь? Твои новые хозяева, наверное, уже входят в город, а ты нежишься на перинах!»

Нахлобучив на голову зеленую шляпу, имевшую довольно плачевный вид, обувшись в стоявшие в углу резиновые сапоги, он бросился на улицу…

Но во дворе он остановился, вспомнив, что не лишне захватить с собой корзину, так как новые хозяева, подобно ему, так же сразу бросятся по домам и его богатство может улетучиться. Кроме того, он должен встречать немцев, как приличествует встречать важных гостей — с хлебом-солью. Он воротился на кухню, нашел полотенце, буханку черствого хлеба, солонку с солью, взял на плечи тяжелую корзину и, ведя под уздечку своего коня, отправился на улицу, откуда доносился шум. Выйдя на широкую улицу, Степан сразу увидел немцев. Они шагали, запыленные, грязные, с закатанными рукавами, без касок и пилоток, и нестройно горланили какую-то песню. Увидав человека с корзиной, в таком странном одеянии, с неоседланной лошадью, солдаты стали хохотать и тыкать в него пальцами. Несмотря на то что он им дружелюбно махал рукой, предлагая хлеб-соль, никто не останавливался.

Он злился не только на солдат, но и на своих соплеменников: никто, кроме него, не вышел встречать освободителей.

А солдаты не переставали смеяться над ним, сопровождая насмешки непристойными жестами, будто не человек стоял перед ними, а круглый идиот…

Ну да ладно! Пускай эти солдафоны смеются и валяют дурака, лишь бы видели его, единственного, который вышел их встречать с хлебом-солью!

Кто-то из идущих запустил в Степана гнилым огурцом и попал прямо в лицо. Это еще больше позабавило солдат. Другой швырнул в него сырым яйцом — и еще больше разукрасил Степана. Снова раздался гомерический хохот.

Степана стало возмущать поведение солдат: он хотел было уйти, но боялся повернуться спиной к освободителям, как бы какой-нибудь не выпалил в него!.. Оглянулся и увидел еще более дурацкую картину: белая лошадь, разрази ее гром, оказывается, мордой раскрыла корзину, разбросав по тротуару рубахи, лифчики, женские панталоны, и, не обнаружив ничего съестного, стала грызть корзину…

Чурай хотел было излить на нее весь гнев, но механически продолжал махать шляпой шагающим солдатам и орать:

— Хайль Гитлер! Хайль, хайль!..

Колонна прошла, а единственный представитель местных жителей, который приветствовал немцев, остался стоять с грязным, в потеках, лицом и с хлебом-солью в руках.

Только он собрался побросать свое тряпье в корзину и побежать помыться, как вдруг снова раздался шум моторов и на улице появилась моторизованная пехота.

Поправив съехавшую на глаза шляпу, Степан неистово стал махать рукой и кричать:

— Хайль! Добро пожаловать! Хайль!..

Однако и теперь смеялись солдаты, сидевшие как истуканы на машинах.

Но вот остановился легковой автомобиль, и оттуда вышел маленького роста, сухощавый офицер в больших очках. Над верхней губой у него торчали рыжеватые усики.

— Кто такой будешь?

— Хайль! — ответил Степан и подал офицеру хлеб-соль. — Большевики мучили меня в тюрьме, я ненавижу советскую власть. Могу вам служить, господин начальник, что прикажете, буду делать…

— Яволь! — согласился офицер. — Мы лейтенант Ганс Шпильке, комендант Яшполя… Поняль?

— Понял, пан!..

— Молчат, когда Ганс Шпильке говорит, не перебивайт! Стоят рофно… Смирно, поняйт?

Подумав немного, немец кивнул в сторону, на улицу, где возвышался двухэтажный дом:

— Ступай в комендатуру. Будешь служить полиция Яшполь. Все зависит от тебя. Хорошо будешь служить — хлеб получайт, сало получайт, шнапс получайт. Плохо служить — смерть, пуля.

Чурай вздохнул с облегчением. Уразумел, что отныне будет при деле. И еще уразумел: если хочешь сделаться человеком при новой власти, нужно хорошенько постараться, чтобы немцы были довольны твоей работой.

* * *

За первые дни службы в полиции Степан преуспел немало. Ганс Шпильке одобрял его деятельность. Шутка ли, он привел в участок-бацирк больше двадцати подозрительных граждан, которые прятались в подвалах и сараях и весьма нелестно отзывались об оккупантах… Кроме всего, притащил в дом, где ночевал, несколько мешков одежды, обуви, ящики посуды, картины… Теперь, вооруженный карабином, с белой повязкой на рукаве, имея широкие полномочия от коменданта, он орудовал несколько смелее. Лошадь он тоже не оставил на произвол судьбы, словно предчувствуя, что она ему пригодится. Соседний двор заброшенный и пустынный; полицай нюхом учуял, что там кто-то прячется. Он подошел к отдаленному подвалу, стал стучать прикладом в дверь, и оттуда вылез хромой старик с рыжеватой бородой. Он презрительно посмотрел на полицая, на его белую повязку и проговорил;

— Очень извиняюсь, но с кем имею честь? И что за власть в городе? Помню, в гражданскую так ходили махновцы, анархисты…

Этот неприветливый старик возмутил Степана. Вместо ответа, будь его воля, он стукнул бы его прикладом, но должность обязывала, и он с трудом сдержал свой гнев.

— Кто ты, старик, и зачем прячешься? Как звать?

— Звать, как мать нарекла, — важно ответил хромой, подбивая рукой широкую бороду, — а по фамилии Чубенко…

— Та-ак… Ясно… А ты кто же будешь, коммунист, еврей или активист? А может, партизан или комиссар?..

Лишь тогда, когда Чубенко ответил, что он не коммунист, не комиссар, не еврей, а сторож райисполкома, Степан немного успокоился. Правда, старик все же имел какое-то отношение к советской власти и этим был начисто уязвим и опорочен в глазах полицая, его также надлежало бы отвести в комендатуру на допрос, но Степану пришла в голову мысль уговорить старика стать у него, Степана, сторожем и конюхом заодно. Он будет охранять его дом, убирать, сторожить награбленное добро. Чем плохо?

И старик из двух зол выбрал меньшее: «контракт» был тут же заключен…

Полицай сообщил, что он уже в Яшполе при деле и никто пальцем не тронет Чубенко, если, конечно, он будет верой и правдой служить Чураю. Что касается его прежней службы в исполкоме, то это останется тайной для немецкой комендатуры. Многих благ Степан ему не обещает, но кусок хлеба и кулеш он будет получать. Штаны и рубаху получит тоже.

Прежде всего Степан приказал своему сторожу очистить сарай и устроить в нем лошадь, достать для нее сена и овса, хорошо кормить. Затем подмести и убрать в доме, приготовить что-нибудь поесть, конечно со шнапсом…

Лука Чубенко смотрел на хозяина ироническими мутноватыми глазами, чуть с ехидцей. Переспросить, какой пост он занимает в полиции, побоялся, но, как бы там ни было, думал старик, раз на плече карабин, а на рукаве белая повязка и если разговаривает таким тоном, да еще новая власть выделила ему коняку, — стало быть, начальство. И придется молчать и подчиняться.

И старик взялся за работу.

Нельзя, конечно, сказать, что эта работа нравилась старику. В исполкоме он каждый день видел перед собой много хороших и учтивых людей, которые с уважением относились к нему. Сам председатель постоянно здоровался с ним за руку и величал не иначе как Лукой Ивановичем. А этот все время хамит. Но что поделаешь, раз уж не успел выехать со всеми, значит, придется подчиняться этому хаму. Никуда не денешься!

Степан, заложив руки назад, как истый хозяин, ходил взад и вперед по дому, отдавая распоряжения старику.

Что можно сделать, если перед тобой бандит, а ты безоружный и потому безответный?.. По приказу хозяина старик переставил мебель, сжег какие-то бумаги, книги, вымыл полы, привел в порядок сарай для лошади.

А Степан лежал на кровати, задрав ноги, и думал о том, какая чудесная мысль пришла ему тогда в голову — взять к себе старика. Теперь будет кому смотреть за домом, за всем добром, которое он приволок из соседних домов. А там видно будет.

* * *

Весь день Лука возился с уборкой и, часто поднимая глаза на пожилого, седого человека, который смотрел прямо на него с большого портрета в дубовой раме, чувствовал, как сердце пронизывает острая боль. В самом деле, кто в Яшполе не знал этого доброго человека, директора десятилетки Натана Исааковича Гросберга, заслуженного учителя республики, который вывел в люди не одно поколение учеников! У него учились оба сына Чубенко, которые в один день ушли на фронт. Старый учитель успел эвакуироваться, бросив все, что было в доме, позабыв даже снять портрет.

Вот она — жизнь! Пришел в чужой дом какой-то подонок, холуй с белой повязкой и расположился в директорской квартире, как у себя дома! Какой хороший человек был этот учитель! Весь город относился к нему с особым уважением, а этот полицай валяется в грязных сапогах на его постели. Награбил, где только можно, и он, Чубенко, должен охранять это добро. С каким удовольствием он стащил бы этого бандита с кровати и размозжил бы его плоскую башку! Подумать только: пока он, Чубенко, мыл полы, Чурай уже три раза смотался в город и притащил еще несколько тюков. И что он собирается делать с этим добром — магазин открыть, в могилу с собой унести? Луке он строго-настрого приказал беречь все до последней нитки, чтобы ничего из награбленного не пропало и чтобы никого не пускал в дом.

Выпив два стакана вишневки, вытерев сапоги шторами и схватив карабин, Степан понесся как ошалелый на службу. Оттуда, со стороны комендатуры, то и дело слышались выстрелы, крики…

Старик стоял у окна и прислушивался к душераздирающим женским воплям, проклиная мерзкого хозяина и горькую свою судьбу… Зачем он дожил до этого дня? Сердце разрывалось, когда видел, как полицаи, такие же шалопаи, как и его хозяин, а с ними — немцы с огромными волкодавами гнали толпы людей в комендатуру. Там их избивали, затравливали собаками. Старик не представлял себе, чем эти люди провинились перед оккупантами. «Придет день, — думал он, — Степану в пьяном виде что-нибудь померещится, и он погонит точно так же на муки меня и мою старуху, которая сидит в подвале и боится выглянуть на свет божий».

Однажды поздно ночью ввалился пьяный Степан, окинул старика блуждающим взором и промычал:

— Подавай к столу, комиссар! Жрать охота! И миску воды нагрей, буду мыться…

Старик молча пошел в кухню, вытащил жбан воды из печи и кивнул хозяину, что он, мол, может идти мыться после трудов праведных.

— Туда! — рявкнул Чурай, показывая на спальню. — Там буду мыться. Возьми мыло, тряпку, будешь мне спину тереть. Да живо, сатана, ты что, оглох? Коль оглох, то я тебе сейчас слух верну! — кивнул он на карабин, стоявший в углу. — Своим большевикам-начальникам ты небось хорошо служил, мочалил им спины, а когда паша власть пришла, так ты оглох, не слышишь? А может, брезгуешь? Скажи мне спасибо, что я тебя взял к себе, а не потащил в комендатуру, чтобы с тебя три шкуры спустили и бросили в подвал, как тех коммунистов и евреев… Может, хочешь, Чтобы я тебя познакомил с Гансом Шпильке, так я это сделаю! Многие из ваших уже там… А ты у меня на службе…

Лука послушно принес полотенце, миску, презрительно и брезгливо взглянул на обнаженную волосатую спину полицая и стал поливать ее водой.

— Что-то не припомню, чтобы коммунисты приказывали мне спины им мыть. Хоть бы постеснялся моих седин… Был сторожем в исполкоме. Отдежурю свои восемь часов — и ухожу домой. А ты, господин начальник, заставляешь меня такое делать!.. — тихо хриплым голосом говорил старик.

— Рассказывай, старый дурень! — перебил его Степан. — Ты, наверно, сам был коммунистом или комиссаром! Прикидываешься! У тебя, наверное, есть красная книжечка… Твое счастье, что я тебя жалею, а то быть бы тебе на том свете… Расстрелял бы тебя комендант Шпильке, как миленького. У него разговор короткий… Сливай, сатана, чего мямлишь? Тебя надо было расстрелять или бросить туда, в подвал, вместе со всеми подпольщиками и комиссарами… Знал бы тогда!

— Что ж я могу сделать: хочешь убивать — убивай, ежели бога нет в душе! Ружье у тебя в руках… — ответил старик, сливая на спину и голову полицая теплую воду.

Степан кряхтел от удовольствия:

— Эх, давно так не мылся! С тех пор как из тюрьмы вышел, не был в такой баньке… Хорошо будешь мне служить — я тебя не выдам немцам… Только смотри мне!

Лука вылил остаток воды на полицая и пошел на кухню готовить ужин.

Полицай, однако, не спешил с ужином. Приказав старику хорошенько занавесить окно, закрыть на засов дверь, он высыпал на кровать содержимое мешков и стал рассматривать и сортировать.

Лука стоял в углу и наблюдал за ним. Он весь кипел от ненависти к нему. На кровати лежали мужские и женские костюмы, детские штанишки, ботиночки. Степан аккуратно, как это делал будучи заведующим конторой по сбору утильсырья, все сортировал. Делал это неторопливо, внимательно рассматривая и взвешивая на руке каждый пиджак, каждую рубаху, словно прицениваясь.

Луку всего перекорежило, когда он увидел, как полицай вытащил из мешка окровавленные детские рубашки, продырявленные пулями мужские пиджаки…

Поймав на себе пристальный взгляд старика, Степан откашлялся, смерил его с головы до ног, достал из мешка рубаху, брюки и швырнул к ногам Луки:

— Возьми себе, комиссар, мне не жалко! Возьми в подарок. Будешь стараться, еще что-нибудь подкину…

— Спасибо за ласку… Мне это без надобности…

— Почему не берешь, ежели дарю?

— Не беру никогда чужого.

— Тебе что, жалко добра коммунистов?

Лука молчал. Степан подошел к столу, выпил стакан вишневки, закусил мясом и рассмеялся:

— Старый дурень! Не думал, что у тебя такое мягкое сердце. Завтра утром я тебя возьму с собой в комендатуру, в подвал, увидишь, как допрашивают ваших… Я тебе дам карабин, и ты своими руками расстреляешь кого-нибудь там… Приобвыкнешь, и сердце станет жестче…

Луку передернуло от этих слов, он еле произнес:

— Иди ешь… Уже поздно, я хочу спать.

— Подойди, сатана, выпей со мной! Спать? А со мной тебе не интересно поговорить? Скажи спасибо, что Степан Чурай желает с тобой разговаривать! У Степана разговор нынче короток: прикладом по голове — и баста!

Лука посмотрел на стакан, наполненный вишневкой, и сказал:

— Пойду в сарай, посмотрю, как там ваша лошадка. Может, сена надо подбросить, напоить…

Он вышел из дому, с трудом сдерживая слезы. За свои семьдесят лет Лука Чубенко еще не испытывал такого унижения, не переживал такого позора.

* * *

Рано утром Чубенко вышел на улицу и, оглядываясь со страхом на словно вымерший, пустынный город, лежавший в развалинах, отправился на окраину; может, удастся достать для лошади немного сена.

Страшно было ходить по этим безлюдным улицам. Изредка лишь промелькнет то тут, то там какая-то тень и скроется в руинах. Уцелевшие стены домов и заборы были обклеены приказами военного коменданта, и в каждом выделялось слово, напечатанное большими жирными буквами: расстрел.

Постепенно улицы стали оживать. Промчались немцы на мотоциклах, взревели грузовики с солдатами в касках, с полицаями. Глядя на оккупантов и их приспешников, старик отворачивался с презрением и ненавистью. Хотелось бежать на край света, чтобы не видеть всего этого. Но куда денешься?

На окраине местечка старик остановился, ошарашенный. Немцы и полицаи гнали толпу обреченных, и Лука еле успел вбежать в первый попавшийся двор, укрыться за густыми кустами. Куда гонят столько людей? Здесь были седовласые старцы, женщины с маленькими детьми на руках, инвалиды на костылях, больных вели под руки. Среди конвоиров были и те, с белыми повязками. Они избивали палками и прикладами отстающих. Конвоир бил старуху, с трудом переставлявшую непослушные ноги. Луке неудержимо хотелось ворваться в эту толпу и убить, растоптать палача. И вдруг он обомлел, увидев Степана. Это он так старался, чтобы немцы оценили его усердие.

Старик перекрестился, стоя неподвижно и прислушиваясь к мольбам и рыданиям обреченных.

Длинную колонну вели по закоулкам, и Лука проходными дворами пробирался вслед за ней, чтобы узнать, куда гонят людей. Несколько улиц на окраине уже были опутаны колючей проволокой, за оградой он увидел людей. И вот пригнали туда новых, пропуская их в широкие ворота, у которых стояли часовые.

По эту сторону проволоки собрались сердобольные крестьянки. Они, изловчившись, перебрасывали через ограду хлеб, картошку, огурцы, лук. Плакали, переговаривались с только что загнанными туда женщинами и стариками.

Лука стоял за деревьями, глядя на несчастных. Теперь он вспомнил: кто-то ему уже говорил, что немцы устроили на окраине гетто и загоняют туда еврейское население. Он не верил. Так вот оно, новое изобретение фашистских извергов! Так вот куда пристроился этот продажный холуй!

Лука сочувственно смотрел на женщин, которые подкрадывались к ограде, стараясь, чтобы постовые не заметили, и, вынимая из кошелок хлеб, перебрасывали его голодным, измученным людям.

Одна из старых женщин принесла ведро воды и передала за проволоку, но тут подскочил Чурай, повалил ее и начал топтать ногами, бить. Увидев старика, Степан оставил женщину и подошел к нему:

— И ты здесь, сатана? Может, тоже хочешь туда? Могу тебя сейчас устроить… Чего нюни распустил? Убирайся отсюда, чтоб я тебя не видел!

Старик сказал, что идет искать корм для лошади. Чурай подумал минутку, окинув старика подозрительным взглядом, и велел подождать в подворотне. Вытащив из пустого домика два больших узла, он передал их Луке:

— Возьми, отнесешь домой… Да смотри, чтоб никто не увидел. Быстро!

Лука поймал на себе злобные взгляды крестьянок, толпившихся около колючей проволоки.

— Я не домой, начальник… — ответил Лука. — Мне надо найти корм для вашей лошади…

И старик зашагал, прихрамывая, чувствуя на затылке злобный взгляд Степана, который ему что-то кричал вслед…

Ярость душила Степана. Ему хотелось догнать старика, избить, чтобы знал, как не подчиняться. Он уже готов был броситься за ним, но услышал шум автомобиля.

К воротам подъехал Ганс Шпильке. Солдаты и полицаи выстроились и хором рявкнули: «Хайль Гитлер!» Чурай замешкался, не зная, куда девать узлы, и потому невпопад заорал «хайль Гитлер», когда все уже замолкли.

Комендант свирепо взглянул на полицая, готовый обрушиться на него, но вдруг взглянул на узлы:

— А это что?

Чурай перепугался насмерть. Не знал, что ответить. В душе проклинал сторожа, который так подвел его. Но тут же нашелся, поднял два пальца к шляпе и, сильно заикаясь от волнения, ответил:

— Герр комендант… Старуха, которую мы пригнали в гетто, бросила это здесь… Не могла донести…

Схватив оба узла, Степан швырнул их через колючую проволоку.

Комендант смерил полицая недоверчивым взглядом — это означало, что он разгадал изворотливость холуя, — и перевел взгляд на толпу за колючей изгородью.

Он прошелся вдоль проволочного заграждения, потрогал, крепко ли закреплены столбы. По его злым глазам, мечущим искры, по его жестокой усмешке видно было, что не все он может одобрить. Ему все казалось, что и эта колючая проволока, и уйма охранников не в состоянии удержать здесь многие сотни узников. Поэтому приказал сегодня же натянуть еще несколько рядов колючки, поставить дополнительно две вышки и жестоко карать всех, кто будет перебрасывать через ограду какие-либо продукты или принесет воды… Гетто должно быть изолировано от всего мира, чтобы не проникали сюда сведения о том, что делается за колючей проволокой.

Шпильке еще долго осматривал придирчиво проволочную ограду, зло набрасывался на служащих комендатуры гетто. Он, пожалуй, лучше многих других разбирался, где порядок и где безобразие. Не зря его перебросили сюда из Польши, где он слыл специалистом по таким гетто. Он хорошо знал, как следует обращаться с теми, кто попадает сюда, за колючую проволоку.

Отдав распоряжения, комендант сел в машину и поехал по безлюдным улицам Яшполя.

* * *

Озлобленный возвратился Чурай с работы. Он готов был растерзать старика Чубенко. Ведь его, Степана, жизнь сегодня, как говорится, висела на волоске. Если бы он не придумал на ходу, что ответить коменданту на вопрос об этих злополучных узлах, Шпильке выгнал бы его из полиции — и сидеть бы ему в подвале вместе с партизанами и коммунистами. А то и расстрелял бы на месте. Ведь немцы и в мыслях не допускают, чтобы их помощники из местного населения грабили то, на что лишь они, завоеватели, имеют право. Кроме всего прочего, что это за порядки, если денщик не выполнил приказ и выставил его перед комендантом полным дураком?!

Была уже ночь, когда Степану все-таки удалось извлечь из-за колючей проволоки оба узла и притащить на квартиру. В доме было пусто. На столике, в кухне, стоял приготовленный ужин, но старика не было. Бросив на пол тяжелые узлы, Чурай подошел, разъяренный, к двери, ведущей в комнатушку старика, и стал барабанить.

— Эй, старый лентяй, ты чего дрыхнешь? Почему не охраняешь мой дом? Если что-нибудь у меня украдут, шкуру с тебя спущу!

Лука выбежал в исподнем белье, пошкандыбал за Чураем.

— Прости, ради бога!.. Устал я очень. Как-никак старый я, больной, не могу ждать тебя до ночи… Я ведь тоже человек. Насыпал корма коню, приготовил ужин, чего ж еще?

Степан окинул его недобрым взглядом, опустился на кровать и вытянул ноги:

— Поменьше бы болтал! В своем исполкоме небось всласть наболтался… большевистская зараза! Сними с меня сапоги и принеси горячей воды. Ноги мне будешь мыть. Набегался я сегодня, как пес…

Лука не тронулся с места.

— Что стоишь, как дубина! — раскричался Степан. — Чего вытаращил глазищи? Думаешь, что я уже простил тебя за то, что отказался нести домой мои узлы и чуть не подвел меня под расстрел? Своим хозяевам в исполкоме ты хорошо служил, а новую власть презираешь? Я вижу, все вижу!

— Начальник или пан, не знаю, как величать, — сказал Лука, — я тебе уже двадцать раз говорил, что никому не прислуживал. И тебе не буду… Ты просил, чтобы я присматривал за домом учителя и твоей лошадью, так я и делаю, поскольку учитель был хороший человек, дай ему бог здоровья. Он сам себе мыл ноги и спину… Людей не обижал…

Степан помахал перед носом старика кулаком:

— Разговорчики! Дом учителя? Выбей из своей дурацкой башки это! Запомни: этот дом навсегда будет домом Степана Чурая. Понял? И я не просил тебя, чтобы служил у меня, а приказал! Ты бы валялся у меня в подвале, в комендатуре или полицай-бацирке, и полосы бы из твоей шкуры резали… Или в гетто, за колючую проволоку посадил бы тебя, поскольку ты сочувствуешь коммунистам и их единомышленникам.

Старик пожал плечами, подошел к кровати и, кряхтя, мысленно проклиная полицая, брезгливо стал стаскивать с него сапоги.

«Где рождаются такие звери? — думал Лука. — Что это за мать родила и вскормила такого ублюдка? Почему тебя, ирода, земля не поглотила, когда ты только появился на свет божий? Ты такой же убийца и палач, как фашист!..»

— Что ты там бормочешь, старый черт? — уставился на него Степан.

— Молюсь я… Богу молюсь… Благодарю всевышнего, что послал мне хорошего хозяина…

— Вот это другой разговор! — усмехнулся Степан. — А мне казалось, что дуешься, как индюк. Ты мне должен сказать спасибо за то, что я тебя спас…

Старик снял картуз и поклонился до пояса:

— Спасибочко, герр Степан, благодарствую за доброе твое сердце… Иди на кухню, там приготовлен для тебя ужин…

И, бегло окинув полицая полным ненависти взглядом, Чубенко, прихрамывая, пошел к себе.

* * *

В ожидании приказа свыше, как он, комендант Яшполя, должен поступить с узниками гетто, Ганс Шпильке — иногда наведывался сюда и предпринимал все меры для того, чтобы ни один человек не мог вырваться оттуда. Его бесило и то, что жители городка, как и соседних сел и хуторов, главным образом женщины, пренебрегая опасностью, прорываются сюда и передают голодающим хлеб, картофель и другие продукты.

Ему, оголтелому расисту, подчас казалось странным и диким, совершенно непонятным, что местные украинцы и русские относятся с сочувствием к мученикам гетто, иноверцам.

Во время работы, целые дни и вечера, узники были на виду у конвоиров. Но как себя вели и что делали, когда их пригоняли обратно, за колючую проволоку, в тесных бараках и трущобах, Шпильке не мог знать.

Taм у них шла своя страшная мучительная жизнь. Однако не было там недремлющего ока оккупантов, а, следовательно, голодные, озлобленные обитатели гетто могут договориться о побеге, диверсиях и еще черт знает о чем.

И Ганс Шпильке подобрал в гетто нескольких подходящих человечков, согласившихся ему помогать, и назначил их полицаями.

Они, правда, не имели права выйти за ворота гетто. Вместо белых повязок на рукавах обязаны были носить желтые, по цвету желтых звезд, которые красовались на лацканах узников гетто. Эти молодчики обязаны были следить за порядком, немедленно доносить коменданту обо всем, что происходит за колючей проволокой…

Старшим этой группки полицаев был назначен высокий и худой, рыжеволосый и веснушчатый Веня Бок, бывший яшпольский мясник, забияка и скандалист, который вечно ходил с расквашенной физиономией и подбитыми глазами.

Он любил в мирные дни, стоя за прилавком, обвешивать покупателей, придираться к людям и частенько за это выслушивал гневные слова и получал пощечины.

Здесь, в этом страшном месте, ему часто удавалось не выходить на развод, на работу, подкупая то одного, то другого конвоира.

Нахал и наглец, потерявший человеческий облик, Веня Бок отбирал у стариков и больных последний кусок гнилой свеклы, краюху хлеба из опилок, что немцы перебрасывали через проволоку обреченным.

Веня Бок первым узнал, кого подыскивают на службу немцы, и сам побежал проситься на должность полицая гетто. Он поклялся, что будет преданно служить комендатуре и аккуратно выполнять все Приказы властей.

И этот угрюмый мрачный детина скоро пришелся ко двору, нацепил желтую повязку и приступил к работе.

Чуть свет, еще задолго до гонга, когда несчастных, голодных, измученных узников поднимали с постелей (если гнилую солому и прелые стружки можно вообще называть постелью), Веня Бок в сопровождении нескольких таких же, как он, с желтыми повязками, бегал по тесным, грязным улочкам и железным прутом стучал в двери и окна, выгоняя людей на развод. Он бил людей, подгонял, никого не щадя, не жалея. Ни женщин, ни стариков, ни больных. Его громовой голос наводил на всех ужас. Он не разговаривал, но истошно орал во всю глотку, дабы его хозяева по ту сторону проволоки слыхали, как он старается.

Его появление на улочках гетто постоянно вызывало бурю негодования. Бока провожали гневными взглядами, тихонько проклиная его:

— Исчадие ада! За сколько ты совесть свою продал палачам?!

— Чтоб ты околел и чтобы собаки растерзали тебя, душегуба проклятого! Какая мать родила такого ублюдка?

— Погибель на твою голову! Погибель на тебя вместе с твоими хозяевами!

— Дай бог, чтобы у тебя выпали все зубы и чтобы один только остался во рту — для зубной боли!..

— Вечное проклятье на твою рыжую голову, гад мерзкий! Чтоб земля наша не приняла тебя в свое лоно и чтобы холера тебя забрала вместе с твоими дружками вонючими!

Разъяренный, слушал он эти проклятья и, как только мог, мстил людям, избивал всех, кто попадался ему под руку.

Но не только проклятьями осыпали люди старшего полицая гетто. В один из ночных обходов, когда он шагал с железным шестом по пустынным улочкам гетто и заглядывал в те домишки, где светились коптилки или лучины, тарахтел в дверь, чертыхался и угрожал, что завтра передаст коменданту жильцов на расправу, — откуда ни возьмись, с какой-то крыши полетел кирпич на голову блюстителя порядка, слегка покалечил голову, но главный удар пришелся по ноге Бока. Обливаясь кровью, он стал звать на помощь, но никто не выходил из домиков. Выскочив на минутку и заметив, кто орет, кто зовет на помощь, люди тут же возвращались, наглухо запирая двери.

Душераздирающие вопли о помощи были услышаны коллегами старшего полицая, и они примчались, не зная, что делать.

Кто-то из них помчался к хижине Пинхаса Сантоса, приволок старика, стал его упрашивать помочь пострадавшему, но профессор наотрез отказался притронуться к Боку: лечить полицаев — это не его призвание…

Пришлось им самим кое-как перевязать раны своего начальника и оттащить его в дежурку.

Около двух недель валялся на тюфяке полицай, и люди, проходившие мимо помещения, где тот лежал, плевались, молили всевышнего, чтобы поскорее принял к себе этого молодчика.

Но, несмотря на все проклятья, Веня Бок поправился, снова появился с железным прутом на улочках гетто, сильно хромая на левую ногу.

Озлобленный до предела, он мстил людям, избивал, мучил, как только мог. Но все-таки поздно уже не отваживался появляться в отдаленных уголках. А в одиночку вообще уже не ходил. Вместе с ним как тень шагал Ньомка Гитис, глухонемой грузный парень с кудрявым чубом, спадавшим на глаза. В его обязанности входила охрана Вени Бока от всяких неожиданностей. Этот телохранитель шагал все время на некотором расстоянии от старшего полицая, не выпуская из рук дубинку, и стоило старшему кивнуть, как глухонемой тут же пускал в ход это свое оружие.

Каждый день чуть свет на территории гетто раздавался истошный звук гонга. То звали мучеников на развод, к воротам строиться. И в эти звуки врывался басистый, громовой голос Вени Бока:

— Живее пошевеливайся! Довольно спать, негодяи!

В сопровождении своего глухонемого телохранителя он ковылял, проверяя все закоулки, не спрятался ли кто-либо, увиливая от работы. Таких он бил прутом до крови, тащил по тротуару, кричал и бесстыдно злословил на всю улицу.

Выпроводив за ворота гетто колонну мучеников, Веня Бок со своими коллегами уходил в помещение участка, где их ждал завтрак, самогонка, принесенные тайком Степаном Чураем. С некоторых пор он подружился с Боком. А дружба эта была построена на чисто коммерческих началах. Взамен продуктов Чурай получал от коллеги всякие вещи, отобранные в лачугах у несчастных узников гетто.

Веня исправно нес службу, старался. Кроме всего прочего, раз в неделю своим корявым почерком писал коменданту донесения, указывая имена и адреса тех, кто увиливал от работы, кто ругал «новый порядок» и режим. И эти недовольные, выявленные Веней Боком, скоро незаметно исчезали из гетто и больше сюда не возвращались после беседы с Гансом Шпильке…

…Ни Веня Бок, ни его коллеги, носящие желтые повязки, не догадывались, что фашисты, готовя «большую акцию» в гетто, в первую очередь думали, как расправиться со своими временными помощниками…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЕДЕ

ЛЮДИ ОСТАЮТСЯ ЛЮДЬМИ

Листовки, сброшенные с советского самолета, пролетавшего над Днестром, принесли людям радость, надежду. Шутка ли? Живой привет от Родины в самом разгаре войны с коварным врагом!

Не было в местечке и в селе ни одной семьи, ни одного человека, которых так или иначе не задела бы эта тяжкая, кровопролитная война. Там, по ту сторону фронтовой линии, были отцы и сыновья, родные, друзья. Люди знали, что в ближайшие месяцы писем нечего ждать, и маленькие листовки, их задушевные и мужественные слова немного успокоили и порадовали.

Главное было то, что хотя враг и захватил много городов и сел и упорно рвался на восток, однако с каждым днем встречал все более упорное сопротивление на нашей земле.

На разных направлениях советские воины сражались с одинаковым героизмом. Москва и Ленинград стояли непобедимыми крепостями, на многих участках наши войска наносили врагу мощные удары. А самолеты с красными звездами появлялись и над Берлином. У людей крепла вера и светлая надежда, что враг в конце концов будет разбит — и жестокой будет его расплата за неслыханные злодеяния, за муки народов.

* * *

Стояла ранняя осень. Однажды Леся и Рута очутились возле полуразрушенной школы. Там, в куче камней и щебня, нашли они полуразбитый радиоприемник. Они извлекли его из-под груды обломков, вытерли. И когда стемнело, замотали ящик в рогожу и огородами, закоулками потащили его к кузнецу Барашу, мастеру на все руки. Тот провозился с находкой всю ночь, долго что-то вертел, чистил, затем проверил лампы и наконец заставил приемник заговорить.

Долго сидели у него девушки и со слезами радости слушали Москву, Ленинград и Киев, города, о которых немцы сообщали как о захваченных ими.

Хотя с той стороны линии фронта приходили и тяжкие вести об оставленных городах и селах, о потерях, все же были и такие сообщения, которые радовали.

Подруги быстро записали эти новости на клочках бумаги, затем печатными буквами написали несколько экземпляров и расклеили их в местечке и в Лукашивке.

Следующей ночью они перенесли радиоприемник в Лукашивку, в подвал к Лесе, и каждую ночь забирались туда и записывали известия, а затем сообщали о них в листовках, передавали сводки в соседние села, а уж оттуда они передавались из уст в уста.

Для людей, которые с нетерпением ждали разгрома фашистских орд, эти вести, передаваемые неизвестно кем и как, приносили неимоверную радость, помогали переносить несчастья и горести. А подруги были счастливы, что приносили хотя бы маленькую пользу людям.

Ружица и Лукашивка, как известно, были оторваны от всего мира, находясь в стороне от больших дорог и шумных перекрестков, и складывалось так, что немецкие каратели появлялись здесь не так уж часто, а если и приезжали, то ненадолго.

Местные жители понемногу работали на огородах, приводили в порядок пострадавшее хозяйство. Староста Моргун каждую неделю вывозил в районный центр то, что требовали немцы, поступая так, чтобы не вызывать подозрения и гнева гебитскомиссара и господ из райуправы. Односельчан он не притеснял, наоборот, помогал им чем только мог, на многое смотрел сквозь пальцы…

Из отдаленных местечек, из городов и сел просачивались тревожные вести. Там часто проводились дикие экзекуции над мирными, ни в чем не повинными людьми. Не прекращались расстрелы, грабежи. Рассказывали о невероятных мытарствах и муках людей, загнанных за колючую проволоку в Яшполе.

В Ружице и Лукашивке пока ничего этого не было. Однако с каждым днем становилось все тревожнее, жители понимали, что подобное может постигнуть их в любое время…

Так оно и получилось. Однажды перед рассветом, когда моросил дождь и дул колючий ветер, Рута и Леся сидели у радиоприемника в подвале и записывали сводку Советского Информбюро. В это время неожиданно на окраине Ружицы остановилось несколько грузовиков, с которых мгновенно высыпали солдаты и полицаи. Руководил операцией сам комендант Ганс Шпильке.

Карательный отряд быстро стал окружать местечко, растекаясь во все концы. Врываясь в дома, каратели стаскивали людей с постелей и выгоняли на улицу. Волокли здоровых и больных. Улицы и закоулки Ружицы заполнились криком, рыданиями.

Услыхав эти крики, Гедалья Сантос выскочил из дому с ржавым ломом, который для него, как и для других соседей, приготовил Бараш. Но, взглянув на палачей с автоматами, на пулеметы, установленные на холмах, на полицаев с белыми повязками на рукавах, старик понял, что с таким оружием он ничего не сделает, только накличет беду на себя и на односельчан. Он кивнул товарищам, чтобы бросили свои ломы и стальные прутья, и вместе со всеми направился в ту сторону, куда каратели согнали жителей их селения.

Глаза его пылали гневом. Казалось, в сердце закипала кровь от ощущения бессилия и ярости: что он и в самом деле мог противопоставить фашистской солдатне? Он и все его товарищи, если сравнивать силы, — ничто перед этой до зубов вооруженной бандой.

Симха Кушнир шел под градом ударов карателей. Шел с поникшей головой, неся, под мышкой свой заветный рюкзак. Он опасался, что это добро у него кто-нибудь выхватит, затопчет сапожищами — и все погибнет. И он думал, куда бы засунуть, запрятать бесценную для пего ношу: может, найдется человек, который придет сюда когда-нибудь и найдет эти документы, прочитает… Если его убьют и убьют его земляков, то пусть хоть история останется для потомков, для тех, кто придет на эту землю после них. Не может же погибнуть все! Неужели и памяти не останется, что некогда здесь, на этой земле, жили добрые труженики, которые сумели на каменистой почве взрастить сады, пышные виноградники, огороды и несли людям радость и счастье?

Он посмотрел в сторону Лукашивки, но там было темно и тихо. Чего он ждал? Если бы и вышли из своих жилищ соседи, они все равно ничем не смогли бы помочь ни ему, ни остальным, попавшим в плен к фашистским захватчикам,

* * *

Данило Савчук, живший по ту сторону крутого яра, словно сквозь сон услышал крики, плач и выбежал из хаты в белье, босиком. Взобравшись на крутой курган, он увидел, как на ладони, местечко, увидел, как фашисты гонят к площади жителей, и его охватил ужас. Зачем их гонят? Что задумали подлые оккупанты?

Он кинулся к Кузьме Матяшу, поднял его с лежанки, разбудил Ивана Полищука и других соседей.

Люди выбежали из хат и увидели толпу, которую немцы уже гнали к дороге.

Несколько секунд лукашивцы, сбившиеся в кучку, стояли как пришибленные, не зная, что предпринять, как предотвратить нагрянувшую беду.

Жутко смотреть: и здоровых, и больных, и калек на костылях — всех гонят каратели к дороге.

Появился на улице и отец Иеремей, который, оказывается, ночевал у кого-то в селе. Он набросил на плечи длинную черную рясу, по привычке надел на шею серебряный крест. Подбежав к группе лукашивцев, спросил, что случилось, чем он может помочь. Но, взглянув на толпу ружичан, которых гнали каратели, он все понял и, возведя очи к небу, перекрестился, произнес:

— Боже милостивый!.. Ведь это ведут евреев на смерть… За что? Боже, боже, спаси их души!.. Что происходит? За какие Грехи мучают невинных людей, почему льется невинная людская кровь?

Кузьма Матяш взглянул на батюшку, тронул его за рукав:

— Батюшка, панихидой мы им не поможем, бежим лучше туда на помощь!

— Куда же бежать? Они и нас… — возразил кто-то из женщин.

— Так, значит, будем стоять и смотреть, как наших соседей ведут на смерть? — перебил ее Данило Савчук. — Сегодня их, завтра по наши души явятся…

— Верно… — задумчиво сказал Иван Полищук. — Зовите всех. Гурьбой, все как один пойдем! А кто боится за свою шкуру, пусть сидит на печи… Люди мы или кто?..

Данило Савчук уже не прислушивался к голосам. Он ринулся огородами и садами к церкви, камнем сбил замок, взобрался по крутым ступенькам на колокольню и ударил изо всех сил в колокол, который давно безмолвствовал.

Звон пробудил село. Жители — от стариков до детей — выскочили на улицу и бросились к дому Кузьмы Матяша, где уже собралась большая толпа крестьян. С ужасом глядели все на дорогу, по которой гнали их соседей. Оттуда доносились истошные крики и плач.

— Товарищи! Чего мы стоим? — воскликнула Ксения, жена Матяша. — Сегодня наших соседей гонят, а завтра — наш черед. Так пойдемте, пусть заодно уже и нас поведут… Чего мы стоим?!

Собравшиеся молчали. А со всех сторон стекались женщины и дети, старики, инвалиды на костылях.

— Боже, боже, что ж это происходит! Как же так?..

— За что губят людей? Гляньте, немцы гонят женщин с грудными детьми…

— Батюшка, где же ваш всевышний? Он же все видит, все знает! Почему же он молчит? Почему не шлет погибель на душегубов?..

— Замолчите, нельзя гневить бога!..

— Друзья, пошли! Нечего стоять! Что ж, мы так и будем наблюдать?.. — вытирая слезы, крикнула Ксения.

— Ну куда мы пойдем? Чем поможем? Не видишь, что ли, как они их бьют прикладами?..

— А на кургане стоят пулеметы… Фашисты нас сметут с лица земли… Мы ведь тоже матери… Наших детей может постичь такая же судьба…

— Идемте, люди! — крикнул Кузьма Матяш. — Надо спасать наших друзей! Сотни лет наши предки рядом с ними, бок о бок, жили и трудились на этой земле…

— Правду говоришь, Кузьма! — поддержал его Полищук. — Сегодня они поведут евреев на расстрел, а завтра нас. Идемте, пока не поздно!

Колокол замолк. В окружении нескольких односельчан спешил сюда Данило Савчук, они несли хоругви на длинных шестах, евангелие, иконы и кресты. Со взъерошенной седой шевелюрой, в нательной рубахе, босой, Савчук был страшен в своем гневе. Он роздал людям хоругви, кресты, иконы и крикнул:

— Пошли, односельчане! У кого бог в душе, у кого совесть — за мной! Надо попытаться спасти наших соседей! Если мы допустим это убийство, никогда не сможем спать спокойно, до конца дней наших нам будут мерещиться эти плачущие люди, эта дорога… И бог нас покарает, если мы так будем стоять и молча наблюдать… Немцы ведь верят в бога?..

— В черта они верят, а не в бога!

— А батюшка пойдет с нами?

— Что ж, пойду вместе с вами… — после минутного раздумья ответил отец Иеремей. Он застегнул у ворота рясу, поправил на груди большой крест, взял евангелие и вместе со всеми пошел наперерез колонне, которую гнали фашисты.

Возле своего двора стоял староста. Кузьма Матяш позвал его, и тот согласился идти. Впереди женщин, детей и стариков шагал грозный, с почерневшим от горя лицом Данило Савчук. Ветер трепал его волосы. Большие светлые глаза горели ненавистью. Его никогда еще не видели таким решительным. Заметив у калиток женщин с маленькими детьми на руках, немощных стариков, он говорил:

— Чего стоите? Пошли? Не видите, таких, как все мы, ведут на смерть!.. Завтра и ваших детей придут убивать…

И люди присоединялись к односельчанам, спешили, стараясь не отставать.

Лукашивцы уже догнали колонну. Навстречу им шагнул комендант Шпильке. Он хотел было вытащить из кобуры парабеллум, но почему-то опустил руку. Остановился, вынул из кармана платок, снял очки и стал протирать стекла.

Конвоиры и колонна тоже остановились. Стало тихо. Все смотрели друг на друга в напряженном молчании. Шпильке надел очки и крикнул:

— Куда вы?! Цюрюк! Вы хотите вместе с ними?

Все молчали. Только дети плакали. Ветер раздувал хоругви над крестами, поднятыми выше голов.

Комендант всматривался в суровые лица крестьян, которые стояли плотной стеной.

— Чего вы сюда пришли и кто вас звал? Соскучились по вашим евреям? Не можете жить без них? Разойтись! Пока я не приказал стрелять!..

Наперед выступил Матяш:

— Мы хотим знать: куда вы их гоните? Это такие же люди, как мы. Наши деды и прадеды жили рядом и трудились на той земле. Эти люди никому зла не причинили… Они хорошие соседи! Куда вы их гоните?..

Тут со всех сторон послышались голоса:

— Они такие же труженики, как мы!

— Это добрые виноградари. Зачем вы их преследуете?! Детей — и то гоните под ружье. Ведь и у вас есть дети, матери! Если бы ваших так гнали…

— Неужели вы такие бессердечные? — перекрывая шум, воскликнул своим громким зычным голосом Данило Савчук. Люди, сбившиеся в огромную толпу, хором закричали.

Шпильке закрыл руками уши. Он взглянул на колонну евреев, которая остановилась поодаль, на краю дороги, напряженно вслушиваясь в гневные слова. К коменданту подбежали два конвоира с автоматами, готовые по первому взмаху его руки открыть огонь. Шпильке уже решил было так поступить, но его вдруг охватил непонятный страх перед разбушевавшейся толпой крестьян, а возможно, он поколебался, плененный единением всех этих людей, готовых на все, даже на драку во имя спасения своих соседей. Люди с гневом смотрели на него и на его свирепых конвоиров. Впервые в жизни Шпильке растерялся, не зная, как поступить. «Расстрелять всех подряд?» — думал он. В какой-то степени это опасно для него в такой глуши, в этом медвежьем уголке. С чем черт не шутит, может здесь разразиться буря. Во всяком случае Шпильке хотя и не совсем категорически, но все же подумал в это мгновенье, что вряд ли целесообразно проводить одновременно две карательные операции — расстрелять жителей Ружицы и Лукашивки сразу, в один день. Не слишком ли много возьмет он на себя, лейтенант Шпильке?

И он уже другим голосом, скрывая досаду и злость, обратился к возбужденным крестьянам:

— Чего вы сюда пришли? Кто вас звал сюда? Это мы ведь делаем для вашей пользы… Земля, имущество и дома евреев достанутся вам. Возьмете все их добро себе!

— Мы честные люди! Мы не ворюги, не грабители. Чужого нам не надо! — послышались громкие голоса со всех сторон. Из толпы вышел отец Иеремей. Он перекрестился и сказал коменданту:

— Мои прихожане благородные люди. Никто чужого не возьмет. Бог покарает того, кто осмелится взять чужое. Мои люди в поте лица добывали свой хлеб… Точно такие же крестьяне и эти люди! — Он показал на колонну ружичан. — Заповедь гласит: «Не убий… Не кради!»

— Ферфлюхтер швайн! — рассвирепел комендант и шагнул к священнику. — За сколько тебя они купили? А может, большевики тебе надели эту рясу?

— Герр комендант, меня никто не подкупал, и не большевики надели мне рясу… Бог свидетель, что меня сюда привела моя чистая совесть… За что вы убиваете ни в чем не повинных людей? За что?

На тонких бескровных губах офицера промелькнула сатанинская улыбка.

— Глупы вы! — сказал он. — Мы хотели вас освободить от евреев, чтобы вам просторнее было!

Савчук выступил вперед:

— Не нужен нам такой простор! Они никогда не мешали ни нам, ни нашим дедам и прадедам!

Комендант нервно засмеялся, на скулах заметно заходили желваки.

— Вы меня удивляете! Вышли с крестами и хоругвями. Православные, чего ради вы заступаетесь за антихристов?

Савчук взглянул на толпу своих односельчан, увидел Моргуна и сказал:

— Вот наш староста, пускай он скажет…

Моргун обнажил голову, поклонился коменданту и произнес:

— Что ж я могу еще добавить, герр комендант? Мы все выросли на этой земле. Этих людей я знаю. Хорошие люди. Трудятся всю жизнь честно. Они — потомственные виноградари. Если их заберете, не будет здесь виноградных плантаций… Ни вам от этого пользы, ни нам. Одним словом, герр комендант, не трогайте, просим вас, этих людей. Мы берем их под наше наблюдение… Мы вам даем хлеб, мясо, как приказываете, а если заберете у нас этих людей, кому ж работать?.. За них всех мы ручаемся… Всей громадой, герр комендант.

Холодными, злобными глазами посмотрел Шпильке на взбудораженную толпу, на людей, казавшихся ему дикарями. Понимая, что их всех следовало бы перестрелять или хотя бы загнать за колючую проволоку сейчас же, он все-таки подумал, что у него еще хватит времени на это. А сегодня он сделает вид, что прислушался к просьбам местных жителей. Но они запомнят этот день, дорого он обойдется им…

И, подумав немного, комендант сказал:

— Пусть будет по-вашему. Не тронем ваших собратьев… Но глядите! Головой мне ответите, если что не так. Расстреляем и вас и их!.. Понятно?

Через несколько минут каратели сели в машины. Солдаты никак не могли взять в толк, почему сплоховал комендант, неужели испугался безоружных мужиков? Но с начальством солдату не положено вступать в пререкания. Приказ есть приказ. Комендант сел в кабину головной машины. И они умчались в направлении на Яшполь, только пыль вздыбилась.

Ружичане несколько минут стояли, не решаясь тронуться с места. Ужас, охвативший всех час тому назад, еще не прошел, и никто из них не верил, что смертельная опасность миновала, что их не гонят на смерть. И когда до них дошло, что соседи только что спасли их, они ожили и бросились к ним со слезами на глазах.

Гедалья Сантос, совсем поседевший за эти жуткие минуты, обнимаясь с друзьями, сказал:

— Дорогие наши, родные наши! Никто из нас никогда не забудет ваш благородный поступок. Если б не вы… — Сантос почувствовал, как горький ком сдавил горло, и больше ни слова не мог вымолвить. Он никогда не плакал, а сейчас, находясь в тесном окружении верных друзей, не мог сдержать слез, произнес коротко и очень тихо: — Земной вам поклон, родные. Спасибо.

Матяш подошел к нему, обнял, смахнул слезу и сбивчивым от волнения голосом произнес:

— Гедалья, товарищи, за что вы благодарите нас? За то, что мы люди, а не фашисты?

— Я понимаю… И все мы понимаем… — сказал Сантос. — Весь мир знает: друзья познаются в беде.

ТРУДНО БЫТЬ ПОДЛЕЦОМ

В полицай-бацирке Степан Чурай чувствовал себя, как в раю.

В самом деле, с тех пор как живет на свете, он не упомнит, чтобы его так боялись люди. Ему и не снилось никогда, что у него будет свой денщик.

Правда, одно его угнетало, даже страшило: местные жители на него смотрели с нескрываемой ненавистью, готовые задушить при первом удобном случае. Когда он ходил по улицам, люди с отвращением отворачивались от него, тихо, а иногда и вполголоса, проклинали.

В последнее время Степан стал побаиваться и Чубенко, своего денщика. У него было такое ощущение, что Лука рано или поздно убьет его.

Страшное предчувствие мучило полицая. Он стал вести себя осторожнее, больше сдерживался. Решил часть награбленного кому-нибудь сплавить. Уж очень оброс он всяким добром. Оно его сковывало и явно мешало в делах…

И пришла ему в голову идея. Вот когда настала пора использовать белую лошадь, которая стояла в сарае, не принося хозяину пользы.

В один из хмурых вечеров, когда не переставая шел холодный колючий дождь и улицы были безлюдны, Степан приказал старику запрягать коня в повозку, которую откуда-то притащил. Он погрузил на нее мешки, ящики с посудой, мягкую мебель, зеркала и велел Луке сесть рядом. Так они пустились в путь-дорогу.

Выехав на околицу, Чубенко слез с повозки:

— Куда мы идем?

— Куда надо! — буркнул полицай, окинув сторожа злобным взглядом. Подобрев немного, сказал, что они едут к его матери в Лукашивку, там оставят вещи и к рассвету вернутся домой.

Лука стал просить оставить его дома: жена сильно расхворалась, нельзя бросать ее одну…

— Холера ее не возьмет, твою старуху, — сказал Степан. — А если помрет, похороним с музыкой, а ты себе молодуху возьмешь! Если жизнь тебе дорога и ты не хочешь заработать пулю в лоб, выполняй приказ. Гони, куда велено…

Взглянув на карабин, Чубенко опустил голову и хлестнул лошаденку.

Чурай достал бутылку водки, колбасу, выпил, закусил и разлегся на мягких узлах, приказав ездовому разбудить его, когда подъедут к Лукашивке.

До глубокой ночи тащились они по дороге, которую здорово развезло. Подъезжали к селу, Степан сам проснулся, огляделся, взял у старика вожжи и погнал лошадь на гору, к своему дому.

Остановившись возле хаты, Чурай громко постучался в дверь.

На пороге появилась высокая, чуть сутулая старуха в черном платке и рваной свитке. Она испуганно взглянула на сына и не так на него, как на карабин и белую повязку на рукаве.

— Чего мямлите, матуся? Принимайте гостей с гостинцами! — кивнул он на повозку с вещами.

Он стаскивал узлы и бросал к порогу. Мать остановила его:

— Что это? Откуда столько добра? Где это ты столько награбил? У людей такое горе, погибают с голоду…

— Ничего, матуся, это мои вещи… Оставлю их пока у вас, потом заберу… Для вас, матуся, у меня тоже есть хорошие гостинцы…

— Что? Гостинцы? — возмутилась мать. — Убирайся ко всем чертям, чтобы я тебя больше не видела! Чтоб тебе добра не было, ирод! Ты бандюга, грабитель, где ты столько натаскал? Людей грабишь?! Так вот… Не знаю я тебя и знать не желаю!..

— Матуся, что ж это вы! Разве сына можно гнать?..

— Какой ты мне сын, если продал душу дьяволу! Рассказывали мне люди, как ты орудуешь в Яшполе, как ты над людьми издеваешься…

Она плюнула и захлопнула дверь.

Он стоял с узлами перед закрытой дверью, разъяренный, готовый убить свою мать.

Чубенко смотрел на него внимательно и презрительно, в душе довольный оказанным полицаю приемом.

Старик громко кашлянул и спросил:

— Что ж это, герр Чурай, мать так тебя встретила?

— Замолчи! Не видишь, старуха совсем спятила!

— Ой, нет! — покачал головой Лука. — Она, видать, башковитая женщина…

Чурай растерянно глядел на дверь и весь кипел от злости. Он испытывал неловкость перед стариком, который смотрел на него насмешливо. Подумав, Степан подошел к окну, осторожно постучал. Долго никто не отзывался. Наконец мать снова появилась на пороге, бросила ему в лицо:

— Не стучи!.. Не пущу! Нет у меня сына-полицая. Нету! Из-за тебя стыжусь людям в глаза смотреть. Ступай прочь, ирод!..

Дверь захлопнулась гулко, словно железная.

Степан постоял несколько минут. Дождь припустил сильнее. Он уже не обращался к старику за помощью, а сам погрузил на повозку награбленное добро. Приказав Луке примоститься сзади, Степан взял в руки вожжи и повернул обратно, в Яшполь. Всю свою злобу он изливал на беззащитное животное, хотя лошадь прилежно месила грязь и тащила тяжелую повозку изо всех сил.

Судьба все же повернулась к полицаю спиной. Как ни старался он добраться пораньше в Яшполь, чтоб никто не встретил, но лошадь с трудом дотащилась, когда уже светало и на улицах началось движение. Он подъехал к дому и только начал сгружать мягкие кресла и зеркала, как услышал шум подъехавшего автомобиля. Обомлел, увидев коменданта. Шпильке вылез из машины, окинул беглым взглядом узлы, мешки, зеркала и весь переменился в лице.

— Так вот как ты служишь нам! Ферфлюхте швайн! Тащишь добро в свою берлогу? — Он схватил пистолет и сильно ударил Степана рукояткой по голове.

Лицо полицая залилось кровью. Он закричал, взмолился, упал на колени и стал целовать сапоги Шпильке, умоляя не убивать.

Подошли два солдата. Комендант приказал им отвезти все вещи, что были на повозке, в комендатуру, а Чурая — в подвал!..

* * *

Трое суток, как один день, провалялся Чурай на грязном, холодном полу подвала и никак не мог прийти в себя. Удар по голове был таким сильным, чудо еще, что он остался жив. Голова так кружилась, что света божьего не видел. Он лежал в отдаленном темном углу, скорчившись в три погибели, боялся попасться на глаза арестантам. Уверен был, что, если кто-нибудь его узнает, задушат. Как пить дать — задушат! Хотя теперь это и не имело значения: он знал, что комендант не пощадит его. Силился представить, как это произойдет. Неужели его тоже выведут за город, поставят над яром и прикончат из автомата, как он неоднократно проделывал? А может, сам Ганс Шпильке выведет его во двор и пустит пулю в затылок из своего парабеллума? А может, скажут ему «беги» и, как только он тронется с места, пошлют вдогонку автоматную очередь?..

Да… Не думал Чурай, что так несуразно он кончит свою жизнь при новой власти. Так старался! Не ожидал такого конца. А интересно: узники, которые так же, как он, валяются на полу, ожидают такого конца? А те, в гетто, представляли себе, что их так будут мучить, терзать?

Голова ныла, нельзя было прикоснуться к ней. Он не вынесет этой боли, отдаст богу душу. Ко всему еще о чем-то шепчутся заключенные в другом углу, смотрят в его сторону. Может, узнали? Может, готовятся убить? Это его все время преследовало и не давало ни секунды покоя.

На третий день, когда ему чуть полегчало, Степан не выдержал, бросился к двери и стал колотить в нее руками и ногами.

— Откройте! — орал он во весь голос. — Меня тут хотят прикончить! Откройте, я пропал! Погибаю! Спасите!..

Часовой открыл дверь, выволок за воротник Степана, ударил его сапогом в живот, чтобы не галдел. Чурай, заметив, что часовой хочет опять втолкнуть его в подвал, стал ползать перед ним на коленях, умоляя не загонять его больше в этот ад. Что угодно пусть с ним делают. Только не возвращают туда, к узникам! Они растерзают его, узнав, что он и есть Степан Чурай, который славился дикой жестокостью…

Спустя полчаса Чурай стоял перед Гансом Шпильке, обливаясь слезами:

— Герр комендант, не убивайте, я так хочу жить! Разве вы забыли, как я вышел встречать вас с хлебом-солью? Ни одна собака не вышла, один Степан Чурай! Забыли? Я и белая лошадь… Пощадите!.. Готов для вас сделать все, что прикажете. Даже уборные буду чистить… Я искуплю свои грехи, только пощадите…

И Шпильке смягчился. Узнав, что Степан родом из Лукашивки, отправил его туда старшим полицаем в помощь старосте Моргуну, который заигрывает с мужиками и выручает соседей-евреев. Комендант собирается поехать туда, чтобы расправиться с ними. Он запомнил, как лукашивские крестьяне не дали ни расстрелять, ни отправить соседей в Яшполь, в гетто… С ними еще будет особый разговор. Эту операцию он хорошенько подготовит и проведет…

Шпильке приказал Степану взять с собой еще двух полицаев. И если плохо будут действовать, он расстреляет их, как собак.

Стоял тихий осенний вечер, когда в Лукашивку въехала подвода, запряженная белой лошадью. На повозке сидели трое — Степан Чурай и два его помощника, из которых один был длинный, как каланча, по прозванию Холявка, а другой — по прозвищу Сорока, низкий, с солидным брюшком и вечно улыбающейся круглой рожей…

Эти трое должны были как следует блюсти «новый порядок» в Лукашивке и на соседних хуторах…

Первым долгом они отправились к старосте Моргуну с визитом вежливости. Пусть староста знает, что сюда прислали не кого-нибудь, а Чурая и его верных оруженосцев.

Моргун встретил полицаев довольно холодно. Степан полез к нему целоваться, но староста усмехнулся и, отстраняя голову Степана, заметил не без иронии:

— Целоваться предпочитаю с девками. Вот так, Степан. И тебе советую…

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Первое время комендант Шпильке чувствовал себя в этом заброшенном краю как у себя дома, если не спокойнее…

Там, дома, невдалеке от Франкфурта-на-Майне, в маленьком городке, все знали колбасника-неудачника Ганса Шпильке. В жизни ему крепко не повезло, вечно он ходил злой, хмурый, обиженный на свою горькую долю, а заодно и на весь белый свет.

Дела в лавчонке шли неважно, и поэтому он каждому и всякому завидовал и, видимо, от вечно терзающей его зависти весь высох и ходил по улицам как тень. Люди потешались: редко в Германии встретишь таких общипанных колбасников. Среди этой породы толстяков невзрачный Шпильке, можно сказать, слыл уникумом. Некоторые ему даже завидовали — самую малость он тратил на одежду. Только большие роговые очки и не в меру высокий лоб придавали ему относительную солидность.

Дома соседи на него смотрели свысока и ни во что не ставили… Здесь же он большой начальник и может с каждым и всяким сделать что в голову взбредет…

Он устроился на широкую ногу в двухэтажном домике, где прежде была больница. Больных и калек, которые тут лежали, он приказал вывести к яру и расстрелять… Вызвав из гетто плотников, столяров, штукатуров, велел им немедленно отремонтировать помещение и поставить высокий забор. Сразу же после ремонта поселился здесь.

Все самое ценное, что еще осталось на торговой базе, в магазинах, в жилых домах, он старался свезти в свою резиденцию. Таким образом у него собралось немало мануфактуры, кожи, одежды, вина и прочего добра. Это ему дало возможность принимать у себя высокое начальство, всяких фюреров, которые приезжали сюда по делам. Этим самым Шпильке выигрывал немало: начальству всегда выгодно иметь на местах исполнительных и в то же время щедрых чиновников — в погонах и без таковых, да еще способных устраивать роскошные вечера, приемы. А значит, и расстояние до линии фронта постоянно увеличивалось для него. Такие коменданты нужны в глубоком тылу.

Правда, в последнее время Шпильке старается реже принимать гостей, меньше быть на виду у начальства. Нынешний пост его вполне устраивал. А Эльза, его милая супруга, когда они прощались, наказала ему строго-настрого, чтобы он там не рвался к чинам, к должностям и за крестами не гнался. Лучше, говорила она, занимать небольшую должность, да иметь руки и ноги, чем ходить на костылях и носить погоны генерала. Живая собака намного лучше мертвого льва…

Он оставил Эльзе колбасную лавчонку и двух шалопаев, но знал, что они прокормятся не торговлей, а посылками, которые он им будет отправлять из России. И не только посылки… Он надеется сколотить здесь приличный капиталец…

Кое-что Шпильке накопил еще в Польше, когда служил в зондеркоманде. Там он отличился во время карательных операций.

В одном из краковских костелов во время облавы он обнаружил склад оружия, которое тут же сдал гарнизонному начальству; зато коробку с золотыми вещами, найденную в подземелье, оставил себе…

В Варшаве, во время отправки транспорта в Освенцим, он успел вырвать кое-какие вещички из рук несчастных жертв. Одеждой он обеспечен. И Эльзе и детям хватит на всю жизнь.

Но, странное дело, чем больше он обрастал всяким добром, тем тревожнее становилось на душе. По его подсчетам, он уже отправил домой столько, что сможет после войны открыть большой магазин, купить особняк в центре городка, и тогда все эти торгаши-соседи будут завидовать ему… «Теперь нужно вести себя осторожнее, — размышлял он бессонными ночами, замирая от малейшего шороха. — Нужно беречь здоровье и голову, чтобы толком суметь воспользоваться приобретенным на войне…»

Ганс Шпильке хорошо знал свою Эльзу. Не успеет опа получить похоронку, как сразу же выскочит замуж за первого попавшегося. Она не станет по нем плакать и убиваться. С таким капиталом, с таким добром, что он ей переправил, Эльза сможет жить роскошно и весело…

Особых забот здесь, в глубоком тылу, у коменданта не было. Работа у него, как говорится, была не очень опасная, привычная. Здесь, в Яшполе, остались старики, женщины, дети, больные, которые даже не способны как следует запереть дверь. Евреев загнали в гетто, за колючую проволоку, и малейшая попытка неповиновения жестоко каралась. Находились, правда, иногда такие, что набрасывались на немцев, но таких смельчаков расстреливали на месте. Подозрительных немедленно арестовывали и отправляли сперва в подвалы гестапо, жандармерии или вспомогательной полиции.

И все же Шпильке теперь старался не лезть на рожон. Он держался подальше от опасных операций, оставался в тени, помня слова Эльзы о том, что живой пес лучше мертвого льва. Он и сам прекрасно понимал, что живой лейтенант лучше мертвого генерала…

Там, где все шло гладко и ничем не угрожало, он вел себя героем, как и подобает офицеру третьего рейха. Но стоило ему учуять, что пахнет порохом, он старался держаться в отдалении, не подставлять свою голову куда не надо, с удовольствием предоставляя эту возможность другим.

Его не надо было учить, как уберечь себя в этих краях. Кому-кому, а Шпильке отлично известно, что это за несносный народ! Еще в восемнадцатом году его отец Рихард воевал здесь — служил в карательной команде и, как и Ганс, так же отправлял домой посылки с продуктами и всяким добром. Отец тогда писал, что собрал на Украине такие вещи, что даже не хочет рисковать отправлять их по почте, а привезет сам домой. Долго и нетерпеливо ждали отца с награбленным на Украине добром, но дождались только сообщения, что Рихард Шпильке пал в бою за фатерлянд…

Памятуя о судьбе отца, Ганс твердо решил во что бы то ни стало уцелеть, вернуться домой живым. Пусть калекой, но живым!

И первое время он себя здесь чувствовал, как рыба в воде. Иметь дело с сугубо штатскими, безоружными людьми не так уж страшно. С ними он может сделать все, что взбредет в голову. Надо только следить, чтобы болезни не перешли к нему от тех, что в гетто мучаются. Там не только умирают от голода и побоев. Эпидемии наповал косят обреченных… Он смертельно боится заразиться от них.

А тут еще откуда-то появились партизаны. Говорят, что диверсантов недавно выбросили с самолетов на парашютах. Попробуй обнаружь их! То они пускают под откос идущие на фронт эшелоны с оружием и боеприпасами, то поджигают склады с продовольствием. К нему дошли слухи, что партизаны собираются даже напасть на его комендатуру. Якобы готовятся его повесить в лесу…

Все чаще проходят в Германию железнодорожные эшелоны с искалеченными немцами. И то, что эти безногие и безрукие калеки рассказывают, ничуть не соответствует тому, что пишется в газетах, что болтает Геббельс по радио. Теперь уже Шпильке ясно, что с блицкригом вышел пшик. Весь этот блицкриг не что иное, как фикция, фантазия бесноватого фюрера… Война может затянуться на долгие годы, а тут уже зима на носу с ее лютыми морозами и метелями.

Шпильке никогда не задумывался над такими вещами, а теперь почему-то голова трещит от дум. Он зол был и на себя, ибо хорошо знал, что если солдат начинает думать, он уже не солдат. Ведь за него положено думать фюреру…

Дием еще терпимо, но когда надвигается ночь, его начинают мучить кошмары. То кажется, что он не угодил начальству и оно отправило его на фронт, то будто он тяжело ранен, лежит на земле, обливаясь кровью, а мимо проходят те, которых он избивал, и плюют ему в лицо… Даже стакана воды подать некому…

И такое с ним часто случается: то он будто мчится на машине, а из балок, яров, оврагов карабкаются и выбираются с вилами и лопатами мужики, которых он приказал в свое время расстрелять. Они хватают его и бросают в огонь. Привязывают к стволу дерева, и он горит… И нет никакого спасения. Рядом с ним горят все его вещи, которые он должен был отправить семье. Он пытается кричать, звать на помощь, но не в состоянии.

Чаще всего во сне приходят к нему женщины и дети из гетто. Скольких он расстрелял над яром, у известковых карьеров… Нет им числа… Но вот они будто все ожили. Голодные, истощенные — и у них хватает сил душить его. И душат. Часто мерещится ему колючая проволока, а за этой проволокой сотни, тысячи глаз. Похожие на тени женщины и дети с поднятыми руками. Он слышит их стоны, их проклятья. Видит в этой толпе и своих детей, и Эльзу… И часто снится ему, как горит его лавчонка и все вокруг дома и бросают бомбы русские самолеты… Эльза и его дети мечутся в пламени, не могут выбраться из кромешного ада войны.

Нервы — ни к черту. Каждый шорох, каждый стук бесят его. Шум деревьев за окном тоже наводит ужас, и Шпильке хватается за парабеллум…

День и ночь он глотает таблетки и порошки от головной боли, но ничего не помогает. Кошмары издергали его до предела.

Когда он входит в комнату, заполненную узлами, чемоданами, ожидающими отправления домой в Германию, ему кажется, что они двигаются, словно живые. Вот подымается с пола шуба и шагает прямо на него; женские костюмы простирают к нему руки, страшные руки, которые норовят схватить его за горло… Сапоги, туфли и детские ботиночки, которые стоят у стены, начинают двигаться прямо на него, и он не в состоянии избавиться от этих кошмарных видений.

Да что же это такое?

Шпильке, обессиленный, валится на кровать. Глаза слипаются, сердце замирает, ему мерещится гроб, который вносят в комнату… Хочется спать, но не в состоянии сомкнуть глаз.

Сколько же это может продолжаться? Лечиться, лечиться — и как можно скорее!

Была глубокая ночь. Шпильке поднял полдюжины солдат, самых отъявленных головорезов, и повел их в подвал, к арестантам. На пороге остановился, приказал вывести первых попавшихся десять человек. У забора расстрелял их, надеясь, что после этого станет ему легче и он сможет уснуть. Затем отправился в гетто. В бессонные ночи он часто появлялся там, невзначай стрелял несколько раз, будил узников…

Он приказал поднять всех.

Истощенные, измученные узники стали подходить к воротам. Шпильке окинул острым взглядом собравшихся и объявил:

— Кто хочет выйти из этого земного ада на волю, пусть танцует!

Обреченные стали танцевать, а солдаты хлопали в ладоши и смеялись. Узники падали на камни, обессиленные. Комендант немного развлекся. Он даже засмеялся, но сказал, однако, что никто не заслужил у него права выйти на свободу. Плохо танцевали! Ни на что не похож этот танец! И приказал принести буханку хлеба. Раскромсав ее на несколько частей, он стал швырять в толпу. Увидев хлеб, узники бросились за ним, кричали, плакали от бессилия.

Это тоже немного отвлекло коменданта. Даже как будто успокоило…

Неожиданно он получил приказ передать свои полномочия румынским властям. Теперь они будут здесь хозяйничать, ибо этот район, примыкающий к Днестру, часть Подолии и принадлежит Транснистрии, которую Гитлер передал в ведение генерала Антонеску…

Шпильке поручено было командовать железнодорожной охраной в районе Яшполя. Конечно, новое назначение ничего приятного не сулило, если учесть, что партизаны и подпольщики не раз пускали под откос военные эшелоны.

Мрачное, полное горестных предчувствий настроение охватило лейтенанта. Ему казалось, что настали черные дни в его жизни. Сколько его знакомых офицеров уже погибло за это время в схватках с партизанами, диверсантами и разведчиками. А вдруг и его убьют?..

Но приказ надо выполнять. Со своей компанией он перебрался в какую-то глухую деревушку. Это было совсем не то, что Яшполь. Взглянув на себя в зеркало, Шпильке испугался — на человека стал не похож! Словно дистрофик… Кстати, он не забывал о плачевном для него случае с жителями Ружицы и Лукашивки. Теперь, получив новое назначение, Шпильке сокрушался, что не успел расправиться с ними, пока был комендантом. Он хорошо помнил тот день, когда с отрядом карателей приехал в Ружицу и повел на расстрел жителей поселка, а украинцы из соседней деревни помешали ему осуществить запланированную акцию. Он проявил тогда преступную трусость, совершил большую оплошность, не приказав всех их расстрелять.

Его по-прежнему мучили кошмары. Он собрался было позвать фельдшера, хотел посоветоваться, что делать. Но тут же решил, что к этому коновалу не стоит обращаться за помощью не только по той причине, что тот ничего не смыслит в медицине, но прежде всего потому, что фельдшер — мерзкий доносчик. Шпильке известно, что фельдшер — тайный агент гестапо. А с этим шутить грешно.

Вдруг он вспомнил: там, в Яшпольском гетто, среди людей, брошенных за колючую проволоку, ждет смерти опытный врач, доктор медицины, профессор. Шпильке однажды избил профессора до полусмерти. Остался ли тот жив после этого, лейтенант не знает. И как его зовут — тоже не знает… Ганс хорошо запомнил его внешность: гордая осанка, седая голова и карие глаза. До сих пор эти глаза мерещатся ему, Шпильке. Профессор смотрел на него с ненавистью, с неприкрытым презрением. Лейтенант до сих пор не понимает, почему не пристрелил его тогда. Он его избивал, а врач бросал ему в лицо: «Все равно наша Родина победит…» Ему и теперь иногда чудится, будто слышит уверенный голос седого профессора, уверенный и даже спокойный. Таким голосом владеют, наверное, очень сильные и умные люди. «Фанатик… Советский патриот, видно, коммунист!.. Как же его звали?» Вспомнил… «Сантос. Пинхас Сантос… Какие-то странные имена у этих евреев!.. Упрямый такой… Ни за что не хотел носить, как все в гетто, желтую звезду…» Шпильке за все это его, правда, тогда так проучил, что Сантос надолго запомнит! Да, но он ведь доктор медицины… Он мог бы помочь подлечиться. Придется попросить коллегу — румынского коменданта, чтобы прислал к нему на несколько часов этого профессора. Пусть еврей осмотрит его, возможно, и вылечит. А если не захочет, его можно будет заставить…

Но может ли он, Ганс Шпильке, почти чистокровный ариец, обращаться к человеку третьего сорта, да еще еврею, чтобы тот его лечил? Не будет ли это преступлением перед третьим рейхом?

Лучше сделать так, чтобы никто об этом не знал. Если кто-то из его сослуживцев донесет — Шпильке погиб. Но иного выхода у него не было. Ведь речь идет о здоровье. Пусть сам дьявол его лечит, лишь бы вылечил!

И поздно ночью, когда нестерпимо заболела голова и ему показалось, что это начало конца, он разбудил ординарца, солдата Курта Зомеркранца, и приказал ему ехать в Яшполь, к коменданту, просить его, чтобы прислал еврея из гетто по имени Сантос…

Курт Зомеркранц, длинный, худющий юнец болезненного вида, с вытянутым острым лицом, удивленно смотрел светло-голубыми глазами на изменившегося от боли лейтенанта, не понимая, зачем ему вдруг понадобился еврей по имени Сантос. Он разбудил шофера и поехал к румынскому коменданту.

Стояла глубокая ночь, когда в комнату Шпильке ввели высокого, седовласого старика в изодранной куртке и рваных башмаках, измученного и обессиленного.

Шпильке испуганно посмотрел на него — и не узнал. Будто подменили человека! Хотел было сказать ему, чтобы сел, но получилось как-то так, что профессор первый спросил:

— Чем обязан такой чести? Вы хотите облегчить мою смерть? — Он кивнул на парабеллум, лежавший на столе.

Лейтенант отодвинул пистолет в сторону, велел все-таки старику сесть. Холодно усмехнулся:

— Однако у вас, профессор, я вижу, хорошая память… Но забудем то, что произошло между нами там, в гетто…

Сантос не сел, только слегка прислонился к стене:

— Что вам нужно от меня, герр офицер?

— Я только поговорить хочу… Вам не угрожает никакая опасность.

Шпильке обратил внимание на то, что Сантос не носит желтую звезду.

— Вижу, профессор, что мой приказ вы не выполнили до сих пор… Ходите без звезды… Но теперь это уже не моя забота. Пусть румыны вас учат…

— Какая вам разница: убивать людей со звездой или без нее?

— Я запрещаю вам так разговаривать со мной, доктор! — прервал его Шпильке. — Я — солдат и выполняю то, что мне приказывают. — Прищурив глаза, он посмотрел на ярко светящуюся электролампочку в углу комнаты и в такой позе долго молчал. Затем, словно очнувшись, кивнул на маленький столик, заставленный бутылками с вином, тарелками с колбасой, сыром, хлебом. Заискивающе улыбаясь, он сказал: — Прошу прощения, что так скромно… Не думал, что ко мне придет такой знаменитый человек… Присаживайтесь, выпейте, подкрепитесь…

Сантос беглым взглядом окинул то, что было на столике, проглотив слюну, отвернулся. Глядя на свои рваные башмаки, ответил:

— Спасибо за щедрость, герр комендант. Но я не хочу злоупотреблять вашим добросердечием… Вечером я съел пайку, которую отпустил для меня ваш третий рейх, — кусок гнилой брюквы и кружку похлебки… Я вполне сыт…

Шпильке весь сжался, но тут же овладел собой. Сложив руки по-наполеоновски, лейтенант нервно прошелся по комнате; он силился забыть о своей ненависти, ведь надо же в конце концов уломать этого гордого старика и как-то расположить к себе.

Взглянув на его опухшие руки, на изуродованные пальцы, Шпильке сказал:

— Вы, профессор, не можете не знать, что медицинская этика обязывает посвященных оказывать помощь даже своему кровному врагу, если тот нуждается в этой помощи…

Пинхас Сантос вскинул на лейтенанта удивленные глаза:

— Да, это так… Я и не подозревал, что вы так хорошо разбираетесь в вопросах этики…

Шпильке помолчал, затем, как бы не услышав ехидного ответа доктора, спросил:

— Значит, твоя фамилия Сантос? Правильно?

— Почему «твоя»? Или это сугубо ваша этика? — оборвал его старик. — С какой стати обращаетесь ко мне на «ты»? Если не питаете уважения к Сантосу как к человеку определенной национальности и других политических убеждений, то уважайте хотя бы мою седину… У меня сыновья такие, как… — Сантос хотел было сказать «как вы», но спохватился… — Прошу обращаться ко мне на «вы»…

— Эх, какой вы! — с ненавистью взглянул на него лейтенант. — В вашем положении я бы прежде всего оказал помощь именно победителю.

Профессор усмехнулся:

— Не оригинально, герр офицер. Торквемада, испанские инквизиторы и многие им подобные некоторое время тоже считались победителями. Истории известно, чем все это завершилось… Ваш фюрер, видимо, решил переплюнуть своих предшественников… Но история еще свое слово скажет. А вы…

— Я солдат, а не политик!.. — перебил его Шпильке. Подумав минутку, он сказал: — Хорошо, буду обращаться к вам, как и подобает в обществе порядочных людей. Не часто нам, солдатам, приходится разговаривать с профессорами…

— Вы их просто расстреливаете… Я в первую очередь — человек. Зачем вы меня вызвали сюда? Что вы от меня хотите?

— Успокойтесь, профессор… Теперь я обращаюсь к вам как к врачу — за помощью…

— Ко мне?

— Я могу подарить вам за это жизнь…

— Я не лучше и не хуже тех, кого вы заточили за колючую проволоку, в гетто, герр офицер.

— Ну зачем же так волноваться, профессор? Я попрошу моего коллегу, румынского коменданта, освободить вас из вашего гетто…

— Оно ваше. Вам принадлежит честь этого «великого» изобретения двадцатого века… Но вы и здесь не оригинальны. Это все уже было. Вы только повторили это в самом неприглядном, самом отвратительном виде. Мир припомнит это вашим внукам и правнукам, если у вас таковые окажутся…

— Я запрещаю вам так говорить!.. Я уже сказал, что я — солдат!

— Знаю… Я испытал это на себе… — Сантос кивнул на свои изуродованные пальцы. — Говорите, что вы от меня хотите?

— Да вот… Хотел поговорить с вами, профессор, относительно своей болезни. — Подумав, он спросил: — От каких болезней вы лечили людей?

— Я невропатолог…

— Значит, я не ошибся? Отлично. Но почему вы не садитесь? Закусите, выпейте… Очень хорошее вино. Ешьте! Вы очень плохо выглядите…

— Я рад, герр офицер, что вы хорошо выглядите…

Немец нахмурился:

— Оставьте, профессор. Я отвратительно себя чувствую… Здоровьем плох стал и хочу, чтобы вы меня выслушали…

Доктор удивленно посмотрел на лейтенанта. Ослабевшее сердце усиленно забилось. Что происходит? Ему не верилось, что этот жестокий палач способен позволить себе обращаться к нему, Сантосу, с просьбой вылечить его, лейтенанта Шпильке, у которого на руках еще не высохла кровь многих евреев. Как во сне, ему почудилось, что неожиданно пришло известие об окончании войны и потому Шпильке с котячьей лихостью старается казаться теперь не таким людоедом, каким он действительно есть.

Сантосу даже стало противно, и он чуть было не произнес: «Чего доброго, еще пожелаете, чтобы я вам помог на тот случай, если вас поймают и предадут суду за ваши преступления в Яшполе. Хотите, чтоб я сказал, что вы были исключительно гуманным, сердечным человеком, чтобы я, как доктор, дал вам справку о том, что вы, как палач, причиняли своим жертвам одно только добро… Чтобы я подтвердил, что вы меня не пытали, что в гетто вы не расстреляли сотни женщин, детей, беспомощных стариков…»

Наверное, профессор все-таки обронил тяжелое слово, потому что лейтенант крикнул:

— Сантос, зачем так грубо?! Я ведь с вами беседую вежливо…

— Да, это верно. Я даже не узнаю вас сегодня, герр офицер. Может, получили указание обращаться гуманнее с вашими жертвами, в том числе и с евреями? Что случилось?..

— Ничего не случилось, профессор. Ничего не изменилось, — стараясь быть спокойным, ответил немец. — Я хочу, чтобы вы подлечили меня. Вот и все, что требуется от вас. Даю вам слово офицера, если спасете меня, я добьюсь вашего освобождения. Вас выпустят из гетто. Вы будете жить в хорошей квартире, и румыны будут вас хорошо кормить…

— Очень мило с вашей стороны… Меня вы освободите из гетто, мне дадут штаны, рубаху, хлеб и к хлебу, и буду жить в шикарной квартире. И все за то, что я вас вылечу. Разрешите, господин офицер, отказаться от такой роскоши, не могу я воспользоваться сладкой жизнью в то время, когда тысячи моих братьев и сестер ждут смерти в гетто, в подвалах гестапо, жандармерии. Совесть не позволяет, господин офицер.

— Вы страшный человек, Сантос! У вас ужасный характер! — взорвался Шпильке. — Довольно издеваться над больным! Я говорю с вами как с врачом, который должен помнить о своем долге. Я сильно болен, голова раскалывается, а вы со мной торгуетесь, как цыган на базаре! И еще обижаетесь, что мы строго обращаемся с вашими единоверцами.

Немного успокоившись, лейтенант бросил на старика уничтожающий взгляд, скрипнул от ярости зубами:

— Да помогите же мне, профессор!

После мучительной паузы Сантос сказал:

— Я врач, а не колдун… Прежде всего я должен выслушать пациента. А вы сделали меня калекой… Не могу двигать пальцами… Руки у меня опухли еще тогда, когда вы издевались надо мной. Помните? Вы ударили меня несколько раз рукояткой пистолета по — голове, и я с тех пор очень плохо слышу. Не могу выслушать вас…

Шпильке поднялся, хотел что-то сказать. Но вдруг зазвенел на столе телефон. Схватив трубку, лейтенант несколько секунд слушал, лицо его перекосилось:

— Что?! — воскликнул он. — Дьяволы! Что ж вы там стоите, как истуканы? А где были ваши глаза? Пустили под откос? Горит? Снаряды?

Швырнув на стол трубку, Шпильке снял с вешалки шинель, каску, сунул в кобуру парабеллум и бросился к двери.

Курт Зомеркранц, который привел сюда профессора, стоял как вкопанный у порога. Лейтенант приказал ему поднять по тревоге всю команду. Когда солдат выполнил приказ, Шпильке велел ему позвать фельдшера, чтобы тот перевязал покалеченные руки Сантоса. И еще велел лейтенант передать его просьбу румынскому коменданту, чтобы старому доктору давали хлеба вдоволь и одели.

Сантос махнул рукой:

— Это ни к чему, герр лейтенант! Буду жить в гетто, как все. Не нужны мне ваши подачки…

— Замолчи, ферфлюхте юде! Расстреляю на месте, как собаку!..

Пинхас Сантос уставился на разъяренного Шпильке, покачал головой:

— Вот теперь узнаю вас, начальник. Вот это ваш подлинный язык. В этой роли вы, ей-богу, лучше, чем тогда, когда прикидываетесь ягненком…

Солдат Зомеркранц повел профессора к выходу. Шпильке выбежал во двор, его солдаты, толкая друг друга, бросились к машинам. Где-то далеко над станцией поднимались густые облака дыма и столбы огня. Там бушевал пожар.

СВАДЬБА БЕЗ МУЗЫКИ

Как известно, Тарас Моргун в Лукашивке не слыл болтуном. К тому же он был медлительным, неторопливым человеком. Когда ему предстояло что-нибудь сделать, он любил сперва хорошенько все взвесить и обдумать. Ничего, мол, не горит, успеется!

В селе он некогда был среди тех парней, на которых красивые девчата заглядывались. Одна из них ему даже понравилась, и он собирался засылать сватов, но так долго собирался, так долго думал, пока девушке это не осточертело, и она вышла замуж за более проворного и ловкого парня.

Несколько раз девушки на выданье играли с ним такие шутки, и он засиделся, как говорится, до седых косм…

Холостяк Тарас Моргун только к сорока годам пристроился примаком к вдове с двумя детьми.

Это была внушительная, крепкая женщина, острая на язык, жизнерадостная и веселая. Она могла заговорить десяток таких молчальников, как Моргун. И она его заговорила. Не успел он как следует обдумать — стоит ли делать этот шаг, как она уже затянула его в свои сети.

Не успел оглянуться, как это свершилось. Он стал примаком.

Ее звали Наталья, но когда она в третий раз вышла замуж, ее уже называли не иначе как Моргуниха.

Она трудилась в артельном саду, ухаживая за яблонями и сливами. Вечно была озабочена домашними делами и детьми. Но как бы она ни была занята, у нее всегда находилось время, чтобы постоять часок-другой с соседкой и рассказать веселые истории, всякого рода сплетни, от которых у женщин колики в животе делались от смеха.

Хотя Моргуниха уже была в летах, она считала, что двоих ребят для нее маловато, и подарила своему новому супругу еще троицу…

Бабы по этому случаю шутили:

— Моргуниха, когда ты успела, ведь твой Моргун любит долго думать, пока решит…

— Ничего, у меня он долго не думал…

Моргуниха не принадлежала к тем женам, которые досаждают своим мужьям. Крепкая, шустрая, она отлично сама управлялась в хозяйстве, начиная от рубки дров и кончая починкой обуви для семьи. Обрабатывала сама свой огород, садик возле дома и отлично вела не такое уж маленькое хозяйство. Когда она выходила на порог, ее окружало множество гусей, кур и петухов, уток, а также собак и кошек.

Соседи часто удивлялись, почему, дескать, сама тащит она воз, на что Моргуниха неизменно отвечала:

— Вы что, не знаете моего муженька? Он любит много думать, ну и пусть! Может, до чего-нибудь и додумается… А ждать, пока он мне поможет… состаришься…

И все же она уважала его за то, что он был честен, не пил, не дрался, любил детей, не только своих, но и ее двоих, не делая между ними никакой разницы. Гостинцы покупал всем поровну, одежду — тоже. По характеру был человеком мягким, охотно помогал другим, выручал в беде. Односельчане, хотя иногда и любили подтрунить над Моргуном, относились к нему с уважением и доверием.

Его избирали в правление артели, поручали разные посты. Но то, что он любил долго раздумывать, мешало его карьере. Все делал очень медленно, с толком, с расстановкой. Со многих постов пришлось его отстранить из-за неповоротливости. Вот, к примеру, он был завхозом, заведовал зерновым складом, на котором необходимо было починить крышу. И он до того долго раздумывал, как и чем ее чинить, пока не хлынули дожди и пропало много зерна. За это ему сильно влетело, пришлось даже два-три месяца отсидеть. С тех пор ему долгое время солидных постов не доверяли. А потом работал заместителем председателя артели — и тоже не справился. Тогда вручили ему воз и пару лошадей, велели до поры до времени работать ездовым…

Он в душе возмущался, хоть и помалкивал. Но зато обрадовалась Моргуниха. Заявила при всех, что это для ее муженька работа в самый раз! Более того, она поручила бы ему не лошадей, а волов… Те медлительны, как раз ему под стать. Но сам он, однако, долго ходил недовольный, злой на все и на всех и некоторое время отказывался брать вожжи в руки.

— Не везет! — грыз он себя. И в конце концов пришел к выводу, что в этом никто не повинен, кроме него самого…

На долю этого безобидного и доброго человека пал выбор стать в Лукашивке старостой. Один бог знал, как он этого не хотел, как противился. Но ему угрожали расстрелом…

Моргун всеми фибрами души ненавидел оккупантов. Когда ему пришлось согласиться занять пост старосты, Моргуниха смотрела на него как на обреченного. Она еще тогда, на сходе, рвалась к трибуне, хотела обругать его, а заодно и немецких оккупантов, которые заставили мужа взяться за это мерзкое дело. Но благоразумные соседки остановили ее, не дали и слова сказать. Опасная это была игра. Правда, она и сама видела, как весь кипел комендант, как готов был всех перестрелять от злости — ведь никто не соглашался стать старостой. И несмотря на то, что Моргун согласился, он тут же твердо решил: как бы там ни было, он никогда не будет верой и правдой служить оккупантам. Будет действовать так, чтобы не обижать людей, наоборот, помогать им чем только можно. А со временем постарается избавиться от этой позорной должности.

Да, если кто-нибудь может подумать, что ему легко и просто быть старостой, то это глубокая ошибка… Особенно здесь, в Лукашивке, где каждый знает тебя как облупленного. Поступишь чуть не так — и твоя жизнь на волоске. Здесь не до шуток! Край глухой, на отшибе, в стороне от большого шляха. Если допустишь какую подлость по отношению к громаде, быстро распрощаешься с жизнью…

Все это отлично понимал Тарас. А может, не столько он, как Моргуниха, без совета которой он не предпринимал ничего.

Наступили тревожные дни. Моргун и его жена прекрасно понимали, что с Гансом Шпильке нужно быть осторожным. Мясо, хлеб и другие продукты, которые требуют немцы, придется вовремя доставлять в райцентр. Тут уж ничего не поделаешь. Надо все делать так, чтобы Шпильке и его партнеры сюда пореже заглядывали. В соседних деревнях фашисты перестреляли и посадили за решетку немало ни в чем не повинных людей. Что касается Ружицы, то, как известно, удалось чудом спасти ее жителей, но опасность еще не миновала. Люди пребывали там в постоянном страхе. У них все забрали немецкие оккупанты. И Моргун, как и его односельчане, тайком помогал жителям Ружицы. Несколько раз лукашивцы отдавали ружичанам часть продуктов, собранных согласно разнарядке гебитскомиссариата и райуправы. Соль, спички и керосин Моргуниха привозила им из района. Самим ружичанам строго-настрого запрещено было выезжать за пределы села…

Но это еще не все. Надо было подготовить убежища, в которых можно было бы укрыть жителей на тот случай, если нагрянут каратели.

И в Лукашивке люди рыли убежища для ружичан.

О прибытии немцев староста заранее узнавал и сразу же сообщал соседям, и все прятались в укрытия.

Так тянулись долгие месяцы.

* * *

В Лукашивке не на шутку всполошились, когда появился здесь Степан Чурай со своими помощниками — Холявкой и Сорокой. Полицаи, конечно, понимали, что в этой глуши им придется не сладко. Люди презирали их, как и фашистов, и они старались держаться подальше, втроем целыми днями пили самогон.

Как ни просился Степан, а мать не пускала его даже на порог, и он со своими коллегами устроился в опустевшем доме погибшего председателя Гатчинского.

Он жаждал выслужиться перед начальством, доказать им свою преданность — авось снова переведут его в город… А уж если не переведут, то пусть назначают хотя бы старостой. Чурай был уверен, что Моргун здесь распоясался, прикрывает саботажников, не привлекает к ответственности никого за распространение советских листовок и разного рода слухов о событиях на Восточном фронте. Его удивляло, как это местные жители знают, о чем говорит московское радио.

Говорили, что Моргун жалеет соседей из Ружицы и всячески помогает им. Правда, не пойман — не вор… Все они работают, ремонтируют дорогу. Но если проверить, как подвигается эта работа, станет ясно: как мокрое горит. А староста и не думает за них браться. Только тогда, когда Чурай появляется на дороге, они принимаются за работу как следует. Ничего. Он им покажет, как нужно трудиться.

Степан все брал на заметку, решив, что, только поедет в Яшполь, сообщит обо всем куда следует. Безусловно, старосту прогонят отсюда, более того — расстреляют или повесят.

Полицай заранее злорадствовал, готовясь свести со всеми счеты.

В самом деле, как он может их терпеть, когда ни один человек не приглашает его в гости, не поставит чарку, не угостит хотя бы вчерашним борщом. К собакам, кажется, лучше относятся, чем к нему, блюстителю «нового порядка». Пока он добьется у старосты немного хлеба и картошки для себя и своих помощников, глаза на лоб лезут! То Моргун занят и не может этим делом заниматься, то кладовщика не разыщет, то окажется, что продуктов и вовсе нет… Хорошо еще, что в Ружице боятся Чурая и отдают ему последний кусок хлеба, лишь бы не цеплялся. Но все равно он скоро подсунет всем такую свинью, что станет жарко в обоих селениях. У него уже набралось столько материала против них, особенно против мягкосердечного старосты и его жены, которые явно сочувствуют большевикам, что власти не смогут не реагировать надлежащим образом на его донос.

Неожиданно для самого себя он обнаружил однажды такое, что его просто ошарашило. Заглянув на ферму, он увидел Лесю Матяш в окружении доярок. Она читала вслух сводку Совинформбюро. Степан притаился и выслушал от начала до конца все, что она читала и рассказывала… Не поленился, достал из кармана замусоленную тетрадку и записал ее слова, за которые расстрелять мало. Откуда она взяла эти листовки? Кто здесь слушает радио из Москвы? Да тут, оказывается, настоящий заговор против «нового порядка»!

Подождав, пока Леся окончила и вышла из помещения, Степан бросился к ней, хотел выхватить тетрадку из ее рук. Леся вырвалась. На шум подоспели доярки, стали уговаривать и по-хорошему и по-плохому, но Чурай знать ничего не хотел. И повел Лесю к старосте.

Выслушал Моргун полицая, взял у Леси листовку, прочитал внимательно и неодобрительно покачал головой…

— Вот что, Степан. Это ведь дочь пасечника Матяша. Ее мы все хорошо знаем. Кто-кто, а она никогда политикой не занималась. Если еще раз поймаешь ее с такой бумажкой, надо будет батьке ее рассказать…

Чиркнув спичкой, староста сжег листовку и насмешливо взглянул на полицая.

— На первый раз прощаем, а если что… придется доложить. Иди, дочка, иди, да смотри мне! Ты что — с неба свалилась? Не знаешь, какое нынче время? Осторожно надо жить… Осто-рож-но, — поучал Моргун.

Это возмутило Степана и совсем вывело из себя. Как это он разрешил этому дураку сжечь листовку? Кто же ему, Степану, теперь поверит, когда нет вещественных доказательств? Да, настала пора покончить со всем этим. Он пойдет в район, к коменданту, и все расскажет, пусть проучат старосту, заставят и его, и всех этих лодырей уважать «новый порядок»!..

Он стоял у окна и смотрел на Лесю, которая шла домой, будто ничего и не произошло. Шла медленно. Красивая, крепкая. Правда, она заметно пополнела. «Что это значит? — подумал он. — Уж не в положении ли она? Кто ж это так постарался? Вот тебе и раз!»

И засела в его голове мысль, что, вместо того чтобы пойти заявить на Лесю, надо спровоцировать ее. Она теперь у него в руках, что он скажет ей, то она и выполнит! Эту рыбку любой ценой необходимо поймать. Он потребует, чтобы девушка вышла за него замуж. Она, безусловно, согласится. Как-никак это лучше, чем попасть в комендатуру или быть отправленной в Германию…

План этот взбодрил Степана. Неплохо взять в жены учительницу. Она теперь будет как шелковая. Как-никак он ее берет не девушкой. Чей байстрюк — его это не интересует. Он осчастливит ее. Неважно, что она с прибавлением…

Сыграют свадьбу, а там начальство переведет его в город — и концы в воду!

* * *

Вечером Степан, не предупредив помощников, что уходит, надел зеленую шляпу, черный пиджак, пригладил усы и жалкую прядь волос на плешивой голове, выпил стакан перваку для поднятия настроения, прихватил бутылку самогону и отправился к Кузьме Матяшу.

Увидев на порогу полицая, хозяин дома не на шутку испугался (Леся успела рассказать отцу обо всем). Но, заметив, как Степан ставит на стол бутылку и заискивающе при этом улыбается, Кузьма немного успокоился.

— Принимай гостей, Кузьма! — с порога кинул полицай. — Я притащил выпивку, а уж закусь — твоя… У меня ведь ни кола, ни двора, ни жинки, ни детей… Один я! Давай, земляче, выпьем и поговорим. Есть серьезное дело…

Ксения стояла у печки и настороженно смотрела на полицая. Незваный гость — что в горле кость!.. И она не спешила ставить что-нибудь на стол.

Чурай расхаживал по комнате, оглядывая мебель, картины на стене, совал нос во все углы, затем попросил посуду, налил себе и хозяину по полному стакану сивухи, а хозяйке половину. Одним махом он осушил стакан, громко крякнул, вытер мясистые губы рукавом и сказал:

— Ей-бо, не знал я, что у вас такая хорошая дочь!.. Может, покликали б ее сюда, пусть тоже выпьет чарку?..

Мать побелела. Леся и Рута как раз сидели в подвале у радиоприемника. Не иначе как этот сатана пронюхал и им грозит большая беда.

— Что вы! Наша дочурка непьющая… — сказала мать. — Да ее и дома нет, ушла к подруге на другой конец села…

— Жа-аль, а я думал, что ваша Леся тоже с памп сядет. Ладная дочка. Здоровая… — продолжал он, опрокидывая второй стакан и закусывая солеными огурцами, принесенными Кузьмой. — Так вот, мне сказали, что дочь у вас без пары, и я один как сыч. Один в пустом доме, один в четырех стенах. А хозяйка в доме нужна как воздух. Леся жила бы у меня царицей. Крыша есть, всякого добра хоть отбавляй — одежда, белье, паек комендантский, марок полно, — чего еще надо? Отдали бы за меня дочь — и ей было бы хорошо, и вам… А обо мне и говорить нечего. Свадьбу беру на себя. Я гуляю — я и плачу!..

— Степан, ты пьян. Ступай домой и проспись, — сказала Ксения, — не надо говорить глупостей… Такое кругом горе, такое несчастье у всех, а он о свадьбе думает… Тут умереть впору, чтобы не видеть всего этого… Иди, иди домой… Война, слезы…

— Так что, если война? Она далеко, а нам тут жить надобно! — Он побагровел и вскочил из-за стола. — Ваша Леся будет при мне жить гораздо лучше, чем у вас, ей-бо! Работать ей не придется. Сам прокормлю. У меня все есть. И золотишко водится — золотые зубы вам всем повставляю… Не пожалею. В Яшполе у меня дом и денщик. Есть свой выезд. Лошадь белая. Чего вам еще? Уедем с Лесей жить в город. Могу покамест жить у вас… А когда в город переедем, и вас можем взять с собой. Хватит вам в навозе копаться!

Степан пил, закусывал да все хвастался, сколько у него добра и как при нем будет хорошо Лесе.

— Закусывай, Степан, — мрачно глядя на полицая, сказал Кузьма. С каким удовольствием он схватил бы его за глотку и задушил! — Ешь, а то тебя уже совсем развезло… Леся об этом еще не думает… Зачем даром языком молоть?..

— Ты отец или отчим? — закричал Чурай. — А она, — полицай взглянул на Ксению, — мать Леси или под забором ее нашла? Скажите одно слово ей, дочке вашей брюхатой, и она согласится. Я уверен! Думаете, я стар для нее? Где она теперь молодого сыщет, когда все уже, наверно, погибли там на фронте?!. Такие, как я, нынче в цене!.. И что она, святая? Кому ваша Леся нужна с брюхом?.. А я скажу, что байстрюк мой… Понятно?..

Ксения вздрогнула. В глазах у нее потемнело. Зачем этот негодник здесь? Как его выгнать? Она дрожала от ненависти и в то же время боялась, что вот-вот в подвале начнет действовать приемник и этот подонок может услышать, еще устроит обыск…

Кузьма молчал. Он с трудом сдерживался, чтоб не броситься на полицая. Вылил ему в стакан последний самогон — думал, может, скорее уберегся. Но тот и не думал уходить.

— Ну, Степан, спасибо, что зашел. Рад был посидеть с тобой за чаркой… — еле сдерживая ярость, сказал Матяш. — Но уже поздно. Спать пора. Чуть свет — на работу… Ступай, и больше чтобы я ни слова не слышал о моей Лесе. Выбей дурь из своей головы. Иди с богом!..

Степан Чурай весь задрожал. Красные и без того глаза его налились кровью. Он поднялся и резким движением сорвал со стола скатерть с посудой, отошел к двери и зарычал:

— Это что же, из дому гоните гостя, который пришел к вам с хорошими намерениями? Ишь ты!.. Я вам не правлюсь? В таком случае будете иметь дело с немцами! Видел я сегодня, как ваша брюхатая недотрога читала на ферме бабам советскую листовку… За такие штучки вешают! Я ее с поличным поймал, и она поплатится. И вы, и Моргун, и все село! Никого не пощажу! Вы еще вспомните Степана!

— Что ты, побойся бога! — Ксения схватила его за рукав. — За что же людей невинных губить?

Он оттолкнул ее, шатаясь, переступил порог и снова заорал:

— Я сегодня застукал вашу Лесю с поличным, потащил ее к старосте, и мы отпустили девку с богом… Думал, вы люди, пойдете мне навстречу, породнимся… Так запомните! Виселица для всех вас уготована!.. Горячими слезами, кровью вы зальетесь!.. — Он пинком ноги распахнул дверь, оглянулся. — Три дня срока даю вам по доброте своей. Хорошенько подумайте. Либо отдадите за меня Лесю и ни одна душа о ее листовках не узнает, либо качаться вам в петлях. Три дня… Долее ждать не намерен!

И темная ночь поглотила его.

Кузьма и Ксения, как пришибленные, стояли у двери, не зная, что предпринять, как предотвратить беду.

Придя немного в себя, они позвали из подвала Лесю, рассказали о Чурае. Сперва Леся, услышав о сватовстве, расхохоталась, но потом призадумалась. Полицай в самом деле слышал, как она читала листовку, и, если бы не Моргун, кто знает, что с ней уже было бы. Если б она не собиралась стать матерью, ушла бы в отдаленное село, к тетушке. Но куда она может нынче двинуться? Надо прежде всего немедленно куда-нибудь перенести радиоприемник, ибо Степан со своей сворой может прийти делать обыск. Мать советовала немедля сжечь этот ящик или бросить его в Днестр.

Ночью с отцом перенесли радиоприемник в Ружицу, к Руте в погреб.

Степан верил, что ему удастся завладеть молодой учительницей. А уж если она заартачится, то ее родители ему в этом помогут. Теперь она у него в руках, эта Леся! Свадьбу он справит такую, какая давно здесь никому и не снилась!..

* * *

Прошло три дня, и Степан снова пришел к Матяшу. На сей раз он прихватил не одну бутылку, как в первый раз, а целую кошелку выпивки и закуски. Принес подарки невесте и будущей теще — хорошей ткани на платья, а тестю — картуз, как настоящему пасечнику.

Вытащив из кошелки бутылки и закуску, он воскликнул:

— Почему и на этот раз нет Леси за столом? — Разлил водку и, не дожидаясь никого, выпил полный стакан. Горячительное сразу развязало ему язык. — Нехорошо, что она прячется от меня. Позовите ее, и пусть сядет рядом. Я уже все обдумал… Она должна быть мне благодарной… Я ее просто выручил из беды. — Помолчал, затем, краснея, сказал: — И от позора уберегу…

Он осушил еще стакан, утерся рукавом.

— Ну, чего вы вылупили на меня глаза? Кличьте сюда Лесю! Разговор будет серьезный.

Кузьма попытался утихомирить взбудораженного гостя и сказал, что Леся уехала к тетке погостить.

— Что? К тетке? Брешешь ты, Кузьма! Лжешь! Кто это нынче по гостям разъезжает? Ты ее скрыл от меня, знаю. Или где-нибудь сидит в укромном уголке и большевистские листовки переписывает? — Он хлопнул кулаком по столу так, что бутылки подскочили. — Хитрюга ты, Кузьма! Но я Лесю разыщу, и она все равно будет моей! А нет — поведу в полицию на допрос… Понял?

Чурай рассмеялся, пододвинулся к хозяину:

— Ты думаешь, что я дурак, если хочу спасти твою дочь от позора? Скажи ей такое: когда она в мой дом придет и станет там блуд разводить — пристрелю. Не допущу! Я ведь думал, что у тебя порядочная дочь… Ха-ха-ха! Тащи ее сюда, пусть не строит из себя недотрогу… Куда хуже будет, коли она меня выведет из терпения! Понял?

— Погань ты этакая, перестань наконец поносить мою дочь! — рассвирепел Матяш. — Голову скручу тебе, если услышу еще хоть слово! Вон из моего дома, шакалья душа!..

Степан тяжело поднялся из-за стола и, с трудом держась на ногах, промычал:

— Что? С кем это ты разговариваешь, Кузьма? Кого из хаты гонишь? Я тут над вами над всеми бог и царь, а ты меня шакалом обзываешь? Вот я тебе сейчас покажу, какой я шакал!

Он шагнул к сеням, хотел было взять свою винтовку. Но Кузьма схватил его и изо всех сил швырнул в сторону. Степан ударился о косяк и с рассеченной головой распростерся на полу.

Матяш на какое-то мгновенье замер, потом бросился к нему.

Степан был мертв.

Испуганная Ксения вбежала в комнату и, увидев эту картину, обомлела:

— Кузьма, что ты натворил?

Бледный как стена, муж ничего ей не ответил. Он тяжело дышал и молча смотрел на полицая.

— Что ты натворил, Кузьма?! — повторила она. — Теперь мы все пропали…

— Собаке — собачья смерть…

Кузьма тяжело опустился на табуретку, понурив голову, долго молчал. Потом посмотрел на черный квадрат окна. Все было окутано мраком и тишиной.

Была глухая ночь, когда Кузьма Матяш пришел к Данилу Савчуку и Ивану Полищуку. Долго советовались и решили не мешкая отнести труп предателя подальше. Собрав все принесенное им, а также винтовку, они потащились к Днестру. Сложив одежду и винтовку на камнях и расставив на песке бутылки и еду, бросили труп в воду.

…Ранним утром пастушки из соседнего села пригнали скот к Днестру на водопой и увидели на берегу следы пиршества и одежду. Среди крестьян новости разносятся молниеносно. И об этом сразу же стало известно Тарасу Моргуну. Взяв с собой двух полицаев, он пришел с ними на берег реки. Все трое тут же поняли, что оставшаяся одежда принадлежит Чураю. И винтовка — тоже, ведь его помощники знали номер.

Лезть в воду, искать и вылавливать тело утопленника охотников не нашлось.

Моргун молча постоял на берегу, радуясь в душе, что хлопцы чисто разделались с полицаем.

Делая озабоченный вид, староста вынул из книги лист бумаги и стал медленно составлять акт о том, что такого-то числа старший полицай Лукашивки Степан Чурай, будучи, судя по оставшимся бутылкам, в сильном опьянении, полез в Днестр, где и утонул. На берегу были обнаружены вещественные доказательства: зеленая шляпа, штаны, пиджак, рубаха, кальсоны, винтовка, нагайка, сплетенная из проволоки, со свинцовым наконечником, бутылки и закуска. Акт подписали староста села и два полицая, скрепив свои подписи печатью…

Услышав об этом, Савчук сказал:

— Хотя я уже давненько отвернулся от церкви, но теперь пойду и поставлю свечку… Степан давно заслужил, чтобы земля отказалась носить его на своей святой спине.

КОГДА НЕ ВЕЗЕТ…

У лейтенанта Шпильке кошки скербли на сердце. Он убедился, что фортуна окончательно изменила ему. Тяжелое время настало для него. Нет покоя от советских диверсантов, которые разрушают железную дорогу, пускают поезда под откос. К тому же он совсем изнурен и с трудом держится на ногах. Замучили бессонница и беспрерывные головные боли, доводящие его до безумия.

Несколько раз приводили к нему профессора Сантоса, но узник из гетто наотрез отказался лечить его, мотивируя отказ тем, что он весь искалечен. Хоть нынче Шпильке и не имеет прямого отношения к гетто и к тому, что там происходит, но с этим дерзким доктором ему жуть как хотелось бы расправиться. И он нашел бы, как осуществить свое намерение. Но откладывал, втайне надеясь заставить профессора вылечить его.

В последнее время мучила Шпильке болезнь, надоедали ему и частые звонки из штаба охранных войск. Требуют срочно доложить о принятых мерах для обезвреживапия советских агентов, которые пустили под откос воинский эшелон.

Вот и в эту дождливую ночь он мчится на машине к мосту, точнее, к тому месту, где стоял мост. Он обязан найти и покарать диверсантов.

Прибыли на место происшествия. Стали искать виновников, а вокруг безмолвие и пустота — ни живой души! Неистовый ветер валил с ног, и холодные капли хлестали по лицу…

Лейтенант поймал себя на том, что даже в такой ответственный момент он думает о профессоре из гетто, о том, как принудить старика, несмотря ни на что, даже на те жуткие побои, лечить его, лейтенанта Шпильке!

Он стоял у взорванного моста и проклинал все на свете. К нему подошел солдат и сказал, что в пяти километрах отсюда находится хутор примерно из десяти дворов.

Шпильке приказал всех, от мала до велика, пригнать рода, а хаты и сараи — сжечь. Стереть хутор с лица земли!

Через полчаса хаты и сараи в той стороне запылали, а к лейтенанту пригнали полураздетых хуторян — женщин, стариков, детей.

Разъяренный Шпильке требовал, чтобы они сознались в совершении диверсии. Но они даже толком не понимали, что от них требуется.

Лейтенант приказал всех их расстрелять.

В десяти километрах отсюда подразделение Шпильке натолкнулось на цыганский табор, расположившийся на ночлег. Вокруг паслись стреноженные лошади, под деревьями примостились кибитки, палатки, в которых спали цыгане, усталые и измученные после длительной дороги. Несколько автоматных очередей разбудили табор. Сонные цыгане столпились возле дороги, дрожа от холода и страха. Окинув их брезгливым взглядом, Ганс Шпильке выругался, не понимая, почему разрешают этим людям бродить по дорогам. Возможно, с этими бродягами кочуют и те бандиты, что взорвали мост?

Увидев вокруг столько вооруженных солдат, цыгане стали умолять немцев пощадить их, клялись, что ничего не знают, что они держат путь за Днестр, никакого вреда никому не причинили.

Ганс приказал солдатам разбросать палатки, кибитки и проверить, не спрятался ли там кто-нибудь и нет ли оружия.

Кроме подушек и разного тряпья, автоматчики ничего не обнаружили. Лейтенант велел атаману табора подойти к нему. Из толпы вышел коренастый старый цыган с большущей квадратной бородой, в овчинной шапке.

— Признайся, бродяга, это ты со своими оборванцами взорвал мост?

Атаман ответил:

— Мы мирные люди, добираемся домой, в Молдавию. Остановились здесь на отдых… Мои люди умеют лудить кастрюли, чинить самовары, петь песни, танцевать, гадать, но взрывать мосты и убивать людей — что вы?! Бога побойтесь, господин начальник!

— Вшивые собаки! — Шпильке выхватил парабеллум. — Я не спрашиваю, что вы умеете! Знаю без тебя, что вы знаменитые разбойники и конокрады. А ты скажи мне, кто из вас взорвал мост, а двумя днями раньше пустил эшелон под откос?

— Кто его знает! — удивленно пожал цыган плечами, доставая из кармана толстый чубук и кисет. Набив чубук табаком, он взял кресало и высек огонь. — Вы меня спрашиваете, кто из нас это сделал? Может, он, Гаврилка?.. — Цыган ткнул пальцем на курчавого голого малыша, который весь съежился от холода и хватался за юбку старой цыганки.

— Что? Ты еще смеешь шутить?! — заорал лейтенант. Он выстрелил в старика несколько раз.

Старик свалился возле разломанной кибитки. Поднялся неистовый крик. Цыгане бросились к лесу, но никто туда не добежал. Солдаты открыли по ним огонь.

* * *

Прошло немало дней, а перед глазами Шпильке стояли картины расстрела украинских женщин и детей у взорванного моста. И будто из тумана выглядывал бородатый цыган с чубуком в зубах, ехидно усмехаясь и показывая рукой на цыганенка, прижимавшегося к юбке матери.

Он устал. Он ужасно устал! И как никогда нуждается в отдыхе… Да и вещи хочется отвезти домой, они ему здесь очень мешают. Но он не может даже заикнуться об усталости, об отпуске. Его отправят на фронт, на передовую. А что он там будет делать с такой больной головой? Тем более что дела на фронте — отвратительны. Кажется, навечно застряли немецкие войска в грязи России. Коммуникации растянулись на тысячи километров. В тылу действуют партизаны и диверсанты. Недавний колбасник начинал думать, что оккупировать часть этой страны можно, но покорить ее народ немыслимо. С фронта идут без конца эшелоны с ранеными, искалеченными немцами. Они вернутся домой на костылях и разнесут по всей Германии убийственные вести. Близится зима, воевать в русских снегах… безумие!

Все чаще стали донимать лейтенанта сомнения и неуверенность, и ему начинало казаться, что может найтись кто-то, способный прочитать его потаенные мысли…

Надо будет снова послать солдата в Яшполь к румынскому коменданту, чтобы он еще раз прислал старика Сантоса на несколько часов. Профессор мог бы его вылечить, если бы захотел. Но как его заставить? На этот раз он не будет со стариком церемониться! Он собьет с него спесь! Он не допустит, чтобы этот еврейский профессор играл на его нервах… Прикончит, если тот будет продолжать упираться!

На дворе неистовствовал ветер. Шпильке лежал на диване, укрытый шинелью, его трясла лихорадка. Видно, сильно простудился. Все тело ныло. Хотя бы заснуть на часок-другой! Ночью он пошлет Курта Зомеркранца в Яшполь. Ему Шпильке вполне доверяет. Но Курта, как назло, нет, еще не вернулся из Лукашивки. Шпильке хорошо знал Чурая и, находясь поблизости, не мог быть безразличным к причине его гибели. Тем более что виновники смерти полицая, как рассуждал Шпильке, могли оказаться агентами, которые чинят в этом районе диверсии.

Но ведь давно пора Курту возвратиться! А он как в воду канул! Может, и его уже по дороге убили?

Какая досада. Не надо было посылать туда Курта! Черт с ним, с этим полицаем! На место Чурая найдут другого. Шпильке в душе ненавидел полицаев, как бы они ни лезли из кожи вон, угождая немцам. У колбасника была своя логика на этот счет: предавший свой народ легко предаст его, немца Шпильке, только пусть запахнет подходящими условиями…

* * *

Поздней ночью насквозь промокший Курт Зомеркранц, ни жив ни мертв, вошел в комнату своего шефа, разбудил его и доложил, что примерно в двадцати километрах отсюда, в глубокой балке остановился большой партизанский отряд. Сам себя перебивая и сбиваясь, солдат рассказал, как он напоролся на этот отряд, как потом чудом спасся. До Лукашивки солдат так и не добрался.

Хорошо вооруженные партизаны прибыли в балку на больших фургонах, на хороших лошадях… Там они развели костры и расположились на ночлег. Балка — на берегу Днестра. Было бы больше солдат в их отряде, можно было бы окружить партизан и перебить всех до единого!

Шпильке внимательно выслушал солдата и ничего но ответил на его слова. А про себя подумал: «Этого еще не хватало — вступать в бой с партизанским отрядом!»

Черт его дернул позвонить в Винницу, в штаб охранных войск, и попросить подмоги. Шпильке думал, что его похвалят за бдительность и в срочном порядке пришлют хотя бы взвод автоматчиков. Шутка ли? Обнаружен партизанский отряд вблизи железной дороги. Его необходимо окружить и уничтожить. Иначе последует авария за аварией…

Его внимательно выслушали, как и он выслушал Курта Зомеркранца, а потом вдруг спросили, не потерял ли он, лейтенант Шпильке, от легкой жизни голову. Начальник оперативного отдела соединения поставил вопрос ребром:

— Если вы не способны в тылу надлежащим образом исполнять функции командира охранного подразделения и надлежащим образом карать явных врагов фюрера и немецкого народа, то в настоящее время имеется возможность избавить вас от этих тягот и отправить на фронт. Там у лейтенанта будет одно-единственное задание: сражаться с наступающими русскими…

Кончилось тем, что ему приказали поднять свое подразделение и уничтожить партизанский отряд.

Руки и ноги задрожали у лейтенанта, когда он выслушал этот грозный приказ. К тому же велено доложить к семи утра, как проведена операция.

Спустя двадцать минут Шпильке выстроил свой отряд и информировал солдат о боевом задании.

На первой машине сидели лейтенант и его верный Зомеркранц. Колонна медленно двигалась по улицам городка. В поле, преодолев расстояние в двадцать с лишним километров, поспешно сняли пулеметы и минометы с грузовиков, крытых брезентом. С высокой горы лейтенант увидел балку — как на ладони. Там действительно темнели огромные возы, изредка ржали кони, в нескольких местах догорали костры. Казалось, там не обращали внимания на грохот машин. «Неужели все спят? И забыли выставить посты, дозоры? — недоумевал Шпильке. — Сейчас их проучат!»

Чуть забрезжил туманный рассвет, лейтенант скомандовал открыть огонь. Там загорелись возы, какие-то люди махали руками. Шпильке приказал в плен никого не брать, а всех уничтожить.

С той стороны, где виднелись подводы и лошади, открыли ответный огонь из двух пулеметов. Лейтенант упал, держа над головой парабеллум. Рядом уже лежали раненые, убитые.

Огонь с обеих сторон усиливался.

В разгар перестрелки подполз кто-то из его помощников.

— Герр лейтенант! — сказал он. — Да ведь это не партизаны. Смотрите, это ведь румынские солдаты… Наши союзники!..

Ледяной холод сковал все тело Шпильке. Он пригляделся — и ужаснулся. Балка была усеяна трупами, горели фургоны, ржали раненые лошади, молили о помощи оставшиеся в живых солдаты.

Светало. Он уже отчетливо видел румынских солдат — убитых и раненых. Что же теперь будет? Что он доложит в штаб? Столько людей погибло! А сколько пострадало! Грандиозный скандал. Это дойдет до Берлина, об этом узнает и генерал Антонеску. А кто виноват? Он, Ганс Шпильке. Он поверил этому дураку Зомеркранцу и, не разобравшись, не разведав ничего, приказал открыть огонь…

А время летит неумолимо. Скоро семь. Что же он скажет? Как все это объяснит?

Прибежал связной и сказал, что лейтенанта срочно вызывают на пункт связи для разговора со штабом.

На Шпильке словно столбняк нашел. Он стоял, ничего не видя и не чувствуя. Даже не ощущал страха. Безотчетно присел он на придорожный камень. Как-то отреченно вынул парабеллум, медленно поднес к голове и выстрелил…

ПРИВЕТ С БОЛЬШОЙ ЗЕМЛИ

Каждый вечер, перед тем как стенные часы били положенные им десять ударов, Леся стояла у плетня и искала среди облаков свою звезду. Несколько минут всматривалась она в небесные светила, восхищаясь их призрачным блеском, пока находила ее, желанную, одну среди всех.

В эти минуты она забывала о войне, о горе, об опасности. Она думала о любимом. И он где-то там, далеко, стоит и смотрит в эти минуты на эту же звезду… Таков был уговор, когда прощались. Он думает о ней, она — о нем. И это значит, что они вместе.

Леся никому не рассказывала, почему каждый вечер, где бы она ни была и чем бы ни занималась, бросала все и выбегала на улицу искать свою звезду. Даже Руте не раскрыла своей тайны! Может, это глупо, наивно, как-то по-детски, но иначе она не могла…

Была уже глубокая и холодная, унылая осень. Дули резкие ветры. Вокруг — сплошной туман, даже реки не видно с горы. Ни огонька нигде. Словно вымерло все. Ни у кого не было керосина. Жили, как в глубокую старину, позабыв, что такое свет, никто не знал, что его ждало на следующий день. Таким коротким было Лесино счастье, и она даже представить себе не могла, когда оно к ней вернется.

Где теперь Самуил, как он там, в этом жестоком водовороте? По каким дорогам ведет его тяжкая солдатская доля? Лесе здесь очень тяжело, как и всем односельчанам, но ему ведь, должно быть, во сто крат тяжелее. Страшно выйти Лесе на улицу, чтобы не наскочил полицай, не потащил в район, откуда могут без слов отправить в Германию на каторгу… Дни и ночи проводит она у «моргалки» — масляной плошки — в своем темном углу и вяжет, шьет приданое для будущего наследника, который властно дает о себе знать под сердцем. Леся утратила свою девичью красоту, исчезла стройность, живость и жизнерадостность. На лице появились желтые пятна. Она замечала, как некоторые из соседей, проходя мимо нее, нет-нет да и косились на ее неуклюжую фигуру…

В первые дни она мучительно стеснялась своего положения, но со временем перестала обращать на все внимание. В сердце ее вошла гордость. Ведь она будет матерью ребенка молодого Сантоса. Косые взгляды ее начисто перестали волновать.

Горько только оттого, что Самуил так далеко и не увидит новорожденного. К тому же она не сможет сообщить ему радостную весть. Он, наверное, волнуется, кто отвезет Лесю в больницу. Но какая больница? Какие врачи? Все это ушло в прошлое. Снова в округе появились повивальные бабки, шептухи, как в старые времена.

И все же она была уверена, что счастье ждет ее. Пусть повитухи болтают что хотят, какое это в сущности имеет значение?

Но бывают дни, когда невыносимо тяжко становится на душе, когда закрадываются плохие предчувствия, когда неотступно терзает мысль: ведь Самуил теперь в самом пекле и смерть витает над ним… Леся, правда, старалась отогнать от себя эти мрачные, невольно лезшие в голову мысли. Она верила, что он вернется. Она хорошо знает: он смелый, волевой, отважный и счастье от таких не отворачивается.

Так сердце ей подсказывает…

Леся хлопотала по дому, убирала, стирала — готовилась, сама не зная к чему. То приходила на ферму помогать матери, то относила Сантосам хлеб или еще что-нибудь. И каждую полночь спускалась с Рутой в подвал, включали радиоприемник и записывали сводки Совинформбюро, чтобы ранним утром рассказать людям, что происходит на фронтах. Кроме того, переправляли листовки в соседние села.

Этим теперь жили подруги, да и все те, которые ждали избавления от гитлеровского нашествия.

Леся ждала хороших вестей с трепетом. Она обнимала подругу и целовала ее, едва услышав радостную весть. Обливалась слезами, когда Москва передавала сообщения о том, что советские войска временно оставили тот или иной населенный пункт.

Последнее время мать запретила Лесе спускаться в подвал. Ей нельзя было волноваться, карабкаться по крутой скользкой лестнице, сидеть часами в холодном подвале и слушать радио. Нельзя было нервничать. Оставалось совсем мало времени, и надо было особенно беречь себя.

В подвал спускалась одна Рута и часами сидела у приемника, все подробно записывала. В одну из таких осенних ночей она услышала необычайную новость, порадовавшую ее до слез: у стен Москвы враг был разбит и повержен. Радио сообщило о разгроме многих немецких дивизий, о десятках тысяч пленных немцев, захваченных нашими войсками, об огромных трофеях…

Тут, на Днестре, бушевали колючие ветры, а там, под Москвой, поля уже покрылись снегом, мороз стоял неслыханный. Советские воины громили коварного врага.

Рута сидела у приемника, слушала голос Москвы, затаив дыхание, а по щекам текли слезы. Надо было все записать, ничего не пропустить, сегодня же обо всем поведать людям. И она торопилась.

Хотя была уже глубокая ночь, Рута выбралась из подвала, разбудила весь дом и сообщила эту радостную новость. Девушка поспешила в поселок.

Дом Сантоса уже был полон, и Рута, сильно волнуясь, поведала все, что давеча передали из Москвы. Приходили новые соседи, и Руте доводилось начинать все сначала.

До рассвета никто не спал. Праздничное настроение охватило всех.

Прошло несколько дней. Однажды ночью, когда Рута Сантос сидела в подвале и слушала радио, она будто сквозь сон услышала о подвигах советских солдат и битве под Москвой и среди множества имен героев, воинов различных национальностей она вдруг уловила имя брата. В боях под Волоколамском, говорил диктор, лейтенант Самуил Сантос на своем танке врезался в колонну фашистов, поджег несколько автомашин с пехотой, раздавил три орудия и подбил два вражеских танка… За проявленный героизм лейтенант награжден орденом Красного Знамени…

Рута чувствовала, как замирает сердце. Значит, жив! Воюет! «Какое счастье!» — думала она и, позабыв выключить приемник, поднялась к подруге, чтобы поведать ей эту весть. От радости обе смеялись, плакали; так, обнявшись, и просидели до утра. Потом она снова спустилась в подвал и до полудня просидела там…

Как бы хотелось ей что-либо узнать и о своем друге, о молчаливом сыне бондаря! С каждым днем девушка все чаще думала о нем, тосковала, сожалела, что они так нескладно попрощались… Все-таки хорошо, когда кого-то ждешь. Рута понимала, что человеку гораздо легче переносить любые опасности и невзгоды, когда он знает, что кто-то его ждет, любит… Так пусть же Симон знает, что она, Рута, будет его ждать с любовью и нетерпением!

И девушка находила утешение в том, что иногда забегала в полуразрушенный домик к бондарю, убирала там, варила, если было что варить, и сидела со стариком, вспоминая прекрасную мирную жизнь и украдкой поглядывая на фотографию Симона.

* * *

Мороз сковал землю. Снег толстым слоем покрыл курганы, поля. Все думали, что началась настоящая зима. Ночью поднялась чудовищная буря, а к утру ни с того ни с сего потеплело, снег растаял, и полил сильный дождь… Сквозь свинцовые облака пробилось солнце, неожиданно загремел гром, и яркая молния озарила округу.

Ветер с необычайной силой разгонял облака. Над крутыми холмами, над почерневшим Днестром величаво и гордо раскинулась радуга. Люди выбежали и, задрав головы, глядели на радугу, а Меер Шпигель, облокотившись на свои костыли, закричал:

— Эй, соседи! Хорошее предзнаменование!.. Перед окончанием потопа радуга тоже засверкала в небе… Скоро врагов прогонят!

Но кузнец Кива, извечный скептик, замахал руками:

— Да брось ты! Помню, перед началом первой мировой войны тоже была у нас такая же радуга, такая же погода…

— В штанах, а дурной! — воскликнула вездесущая Рейзл, не вникая в разгоревшийся спор. — Конечно, после того, что мы переживаем, нам только потопа не хватает!

А отец Иеремей, который боялся ходить по приходам и надолго осел здесь, так как полицаи и румыны заподозрили его в том, что он содействует большевистским лазутчикам, долго смотрел на небо, неистово крестился, а потом безапелляционно заявил, что непременно скоро изгонят из России лиходея…

Да, так и заявил перед всем честным народом отец Иеремей, который стоит ближе к господу богу, беседуя с ним по нескольку раз на день, ближе даже, чем Данило Савчук, который изредка взбирается на колокольню в церкви и ударяет в колокол, собирая верующих, которых теперь стало куда больше, чем обычно, и которым рассказывает все новости, что приносят Леся и Рута Сантос.

Народ немного повеселел, вздохнул с облегчением. Как ни говори, а скоро что-то должно произойти. На следующий день небо снова покрылось мрачными облаками и низко опустилось над Днестром; сильный ветер налетел с севера, застеклив льдом лужи. За ночь властно заявил о себе мороз и все покрылось густым слоем снега.

Все это было закономерно и привычно. Но однажды ранним утром раздался густой рев грузовиков на подъеме дороги. И люди, испугавшись, попрятались по своим убежищам.

На площади местечка машины остановились. Солдаты ринулись по хатам искать теплые вещи. Ничем не брезгуя, они хватали старые одеяла, дырявые валенки, которых давно никто не носил, потрепанные ватники, сапоги — все шло в ход. Люди выходили из укрытий, протестовали. Мол, как это выносить последнее из дому? Пришла зима, разве мыслимо оставлять людей почти голыми и босыми?

Но на это солдаты и офицеры внимания не обращали, били прикладами непослушных, стреляли в воздух для острастки и забирали с собой сопротивлявшихся. Солдаты даже удивлялись, как это жители поселка не понимают, что фронтовикам нужны теплые вещи.

Женщины старались вырвать из рук солдат свое тряпье, ругались, проклинали, а старый Меер Шпигель прыгал на костылях, отчитывая какого-то офицера, который стащил с него ветхий тулуп, перешедший к старику в наследство от прадеда.

— Эй, домнуле ворюга! — насмехался он. — В этом тулупе ты собираешься воевать с Красной Армией? Красивый вид ты в нем будешь иметь! Ну, раз так, у меня к тебе просьба: когда ты в моей шубе вернешься домой, непременно передай Антонеску, что это подарок от Меера Шпигеля из Ружицы! Дай бог, чтобы у него больше ничего не осталось на хозяйстве!.. Передай, что Меер Шпигель посылает ему это вместо савана…

Офицер не понимал, о чем говорит этот назойливый старик на костылях, и мотал головой.

Меер Шпигель уже хотел было направиться к своей хижине, как услышал вдруг страшный крик юродивого Шомы. Солдат с винтовкой бежал за ним, стараясь догнать. Наконец он его повалил на землю, стащил с него сапоги и каску. Шома отбивался как мог, но подоспели еще солдаты и навалились на него, стали избивать.

Избитый, весь в синяках, Шома притаился у изгороди своего убогого жилища, где уже все очистили, и смотрел, как солдаты грабят последнее, что чудом осталось у людей. Говорил не очень громко:

— Погибель на вашу голову! Последние тряпки забираете, прохвосты! Гром убей вас всех, проклятых!

Спустя два часа операция была закончена, и машины укатили в соседние села. Люди долго стояли на улице и возмущенно обсуждали утреннее событие. Надо было разойтись по домам, привести все в какой-то порядок после погрома. Вдруг послышались крики из дома Кузьмы Матяша. Люди насторожились. Что опять произошло? Рейзл сразу поняла, что это кричит роженица, и сказала:

— Мне кажется, у нас прибавился еще один человек. Человек-мученик…

— Почему же мученик? Может, он будет счастливец?

Кто-то из ребят прибежал и крикнул:

— Наша учительница, Леся Матяш, родила!

— А кого она родила, мальчика или девочку?

— Какая разница!

— Как это — какая разница? Большая! — вмешался бондарь Менаша. — Если девочка — значит, войне скоро конец, а если мальчик — это солдат, и война может затянуться…

— Выходит, нашего полку прибыло!.. — мрачно произнес Симха Кушнир. — Придется взять человека на баланс разрушенного хозяйства… Вот так Леся! Нашла подходящее время… Не могла подождать, пока устроим пышные похороны Гитлеру и Антонеску…

— Глупые! Это очень хорошо! — вмешалась опять Рейзл. — Когда дети рождаются — нет лучшего признака! Отлично, что у Гедальи Сантоса будет новый наследник и что он стал дедом. В добрый час!

ДОРОГА ИЗ АДА

Немало воды утекло, пока Пинхас Сантос пришел немного в себя. Первые месяцы, проведенные в гетто за колючей проволокой, он был до того потрясен и подавлен всем увиденным и пережитым, что хотелось одного: поскорее покончить с жизнью. Если б ему раньше кто сказал, что люди могут жить в таком аду, могут терпеть вечный голод, невероятные унижения, он посмотрел бы на такого, как на сумасшедшего. Сантос жаждал смерти, но, как назло, смерть отвернулась от него. Был бы помоложе, крепче, сумел бы вырваться отсюда, достал бы винтовку и подался бы в лес к партизанам, которые не так давно начали действовать в округе, но ни годы, ни силы уже не позволяли. Если и удалось бы бежать, куда б он девался, когда на каждом шагу тебя подстерегает ловушка. Всюду развешаны грозные приказы. Патруль стреляет в каждого, кто показывается на улице после шести часов. Да и не только такого нарушителя, а и вообще кого хотят, того и расстреливают на месте, не говоря уже о жителях, которые укрывают у себя коммунистов, Партизан, евреев. Негодяи, помогающие оккупантам, ловят таких подозрительных, получают вознаграждение — в виде двух килограммов соли, спичек, сигарет…

Сколько человек уже вырвалось из гетто, устремляясь в лес! Но мало кто достигал его… Множество трупов расстрелянных беглецов потом клали у проволочного заграждения и всех гнали смотреть: так, мол, будет с каждым, кто осмелится бежать!

В морозы, бураны и вьюги выводили оборванных, голодных, полуживых узников строить дорогу, разбирать развалины, а поздней ночью гнали обратно. Многие так и не возвращались, падая замертво в пути.

Вместе со всеми гнали и Пинхаса Сантоса на работу, хотя руки у него были искалечены.

Далеко в Москве остались жена и дети, которые, видно, его уже давно считали мертвым. Он часто с горечью думал о том, что в нескольких десятках километров от этого ада находится дом его предков. И кто знает, живы ли родственники. Может, их давно уничтожили и местечко сровняли с землей. А может, так же опутали колючей проволокой, как Яшполь и прочие населенные пункты? Но как бы там ни было, тянуло туда, как магнитом. Хоть бы взглянуть на брата! Цел ли родной очаг?

Прежде Пинхас так остро не ощущал прелесть родного дома. Какая нелегкая его дернула в то утро не послушаться совета брата и податься в Яшполь? Вот и застрял на разбитой станции, попал в эту страшную неволю…

Надо было тогда остаться в Ружице и разделить со всеми земляками их судьбу. Но теперь что уж думать об этом. Коль нету разума — и голова не благость!

И теперь Пинхас Сантос весь был поглощен назойливой мыслью: бежать из этого ада, любой ценой вырваться отсюда, добраться в Ружицу. Какая, собственно, разница, где погибать: здесь, за колючей проволокой, в пути или дома? Но нет, так просто он не погибнет. Драться будет до последних сил! Зубами будет вгрызаться в глотку врагов, перед тем как расстаться с жизнью.

Знакомый кузнец, оказавшийся тоже в гетто, тайком изготовил Сантосу нож. Кто-то из сапожников починил ему изодранные башмаки, достал латаную-перелатаную фуфайку.

Никто не знал и не должен был знать, что он собирается бежать. Но решение давно созрело. Надо было только запастись терпением.

Долго тянулась жестокая зима с ее ветрами и морозами. Солнце, казалось, навеки скрылось и никогда больше не появится.

Но в один из февральских дней неожиданно повеяло южным ветром, снег потемнел, стал ноздреватым, и солнце выглянуло из-за гряды облаков.

Поздним вечером, когда конвоиры стали сгонять людей, работавших за городом, в гетто, Пинхас Сантос укрылся за кучей камней и затаив дыхание ждал, пока колонна прошла.

Конвоиры уже не очень тщательно считали людей. За зиму многие умерли от голода и холода, остальные были истощены до того, что с трудом переставляли ноги, — о каких побегах могла идти речь?

Когда колонну погнали к баракам и улицы опустели, Сантос выбрался из своего укрытия и темными закоулками стал пробираться на окраину Яшполя, откуда дорога вела в Ружицу. Путь был далек и труден, но это старого профессора не остановило. Он должен добраться до местечка, может, что-нибудь и узнает о брате, о земляках. Главное — не попасть в лапы карателей. А если что — у него под полой нож…

Всю жизнь он посвятил людям, лечил их, спасал, как только мог, и свой долг выполнял честно. А теперь пришла пора думать о своем спасении.

Под ногами похрустывал снег. Холодный ветер дул в лицо, щипал уши, нос, но он, напрягая все силы, настойчиво шагал, стараясь поскорее уйти подальше от страшного ада, куда его забросила злая судьба. Трудно было осознать, что никто больше за ним не ходит с винтовкой, никто его не конвоирует, не оскорбляет и что на затылке он не чувствует несущего смерть дула автомата.

Вокруг было пустынно. Небо, земля и морозный ветер. Уже остался далеко позади город, в призрачном свете полумесяца своими одиноко торчащими дымоходами напоминая заброшенное кладбище.

Пинхас Сантос понимал, что теперь у него нет иного выхода. Он должен как можно быстрее пробираться вперед, назад отрезаны все пути. Там его ждет смерть. А что его ждет впереди?

Почувствовав сильную усталость, он присел на придорожном камне, взял горсть снега и приник к нему сухими губами. Так посидев немного, он двинулся дальше.

Всю ночь, выбиваясь из сил, он шагал по скользкой дороге. Когда забрезжил рассвет, Сантос увидел вдали заснеженную деревушку и свернул туда. Сердце оборвалось, когда он подошел ближе. Это была мертвая деревушка, лежавшая в развалинах. Здесь оккупанты все сровняли с землей. Ни живой души вокруг. В сторонке он заметил полуразвалившуюся халупку и вошел туда. Дальше идти, пока не стемнеет, было опасно. В халупке, не чуя ног, профессор вытянулся на прелой соломе. Он был голоден до изнеможения, но не было сил поискать что-нибудь. Хоть бы попался сухарь или пересохший початок кукурузы, горсть зерна… Силы иссякали. Он прислонился к сырой степе и вскоре уснул крепким сном.

Когда раскрыл глаза, то долго никак не мог припомнить, где он и как сюда попал.

Поднялся, подошел к печи, возле которой стоял бочонок цвелой воды. Зачерпнув кружку, кое-как умылся и почувствовал какое-то облегчение. На печи лежала краюха хлеба, сухая как камень. Он опустил ее в бочку с водой и стал грызть. Казалось, никогда хлеб не был так вкусен, как в эту минуту. В шкафчике нашел луковицу, соль — и совсем обрадовался.

Теперь нужно было еще найти веревочку, чтобы кое-как перевязать башмаки, которые за дорогу совсем развалились. Осталось ждать, пока снова стемнеет, тогда он двинется дальше в путь.

День тянулся как вечность. Пробовал было уснуть, но как только смыкал глаза, ему казалось, что кто-то крадется, что каратели окружают халупку и вот-вот ворвутся сюда и расквитаются с ним. Правда, смерть его ничуть не страшила. Чем такая жизнь, то уж лучше, пожалуй, перестать мучиться. Но теперь, когда он вырвался из гетто, все больше думалось именно о жизни, появилась даже какая-то надежда. Неужели так жестоко окончится его существование и никто из родных и близких никогда не узнает, как он встретил свой смертный час?

Наконец он дождался темноты. Заморив кое-как голод и жажду, он двинулся в путь. Но вскоре почувствовал сильнейшую усталость.

Краешек месяца прорезался сквозь тучи и осветил заснеженное холмистое поле. Напрягая все силы, он шел, преодолевая усталость и тревогу. Любой ценой он должен до рассвета добраться в Ружицу! Уже вторую ночь он в пути, больше не выдержит. Но как ни старался, все же до утра не смог туда добраться. Пришлось искать пристанище. К счастью, он увидел в поле, вдали от дороги, заснеженную полуразрушенную скирду соломы и направился к ней. Оглядываясь, нет ли кого-нибудь поблизости, стал выдергивать из скирды замерзшую солому и рыть себе нору. Ему это удавалось с трудом. Руки невыносимо болели. Но все же он забрался внутрь скирды, прикрыв снаружи вход. Лежал и прислушивался, как гудит ветер.

Он скорчился, устраиваясь поудобнее, и, хотя терзал затхлый запах прелой соломы, вскоре уснул.

Сквозь сон услыхал ржанье лошадей, голоса людей и проснулся. Вспомнил о ноже… Если это враги, он по дастся им живым, будет отбиваться, пока есть силы, а если суждено ему погибнуть, то кого-нибудь из оккупантов он заберет с собой на тот свет. Он осторожно раздвинул солому, присмотрелся и невдалеке от скирды увидел крестьянские сани, лошаденок, которые мирно драли солому из скирды. Чуть поодаль стоял человек в высокой овечьей шапке. Длинные его усы были покрыты инеем. Он что-то говорил соседу, стоявшему подальше и пугливо глядевшему на скирду. Пинхас Сантос, напрягая слух, старался услышать, о чем эти люди говорят, но не мог ничего разобрать из-за порывов ветра. Он только заметил, что крестьяне не меньше его были ошарашены. И если это так, думал он, то нечего их бояться. Они скорее всего приехали из соседнего села за соломой…

Усач отошел немного от скирды и неуверенно крикнул: — Эй, кто там? Вылазь!..

Сантос не знал, как быть, но все же решил выбраться, чтобы люди не подняли шума, не позвали на помощь.

И вот он стоит, весь помятый, и смотрит на испуганных, ошеломленных людей, а те — на него. Убедившись, что им не угрожает опасность, крестьяне подошли ближе. А тот, с усами, удивленно всматриваясь в незнакомого, промолвил неуверенно:

— Постой, постой, а вы часом не будете братом нашего Гедальи?

Бледное, заросшее лицо Пинхаса вспыхнуло, сердце неистово забилось.

Он долго смотрел на усача и на его напарника, стоявшего поодаль, и наконец ответил:

— Да. Я брат Гедальи… Откуда вы меня знаете?

— Откуда? Вы приехали перед самой войной к брату в гости из Москвы… Я пил за ваше здоровье. Помните? Гедалья — мой старый друг… Теперь я узнал вас… А как же!.. — И, повернувшись к напарнику, воскликнул: — Кузьма, что ж ты стоишь? Ведь это родной брат Гедальи, твой родич, можно сказать!..

Кузьма Матяш подошел ближе, всматриваясь в человека в изодранной фуфайке и рваных башмаках. Он тихонько промолвил:

— Боже!.. Ну конечно… брат Гедальи…

— А что с ним, с моим братом? Жив?! — дрожащим голосом спросил профессор. — Что с ним, что со всеми? Живы?..

— Живы… — ответил Данило Савчук. — Правда, им тяжело приходится… Чудом мы их спасли… А вы где же были? Откуда вы?

Пинхас, не сводя глаз со словоохотливых людей, махнул рукой:

— Откуда? Из ада…

— Ну, и у нас тут не рай… — вставил Кузьма Матяш, доставая вилы из саней. — Сейчас наберем соломы и отвезем вас к брату… Вот будет радость, а? Не перестает вспоминать… Он уже не думал увидеть вас живым… Как он будет счастлив!.. Сейчас поедем…

— Да… Многие про вас говорили… — вставил Данило. Затем кивнул другу: — Давай, Кузьма, будь ласкавый, достань сперва там в санях нашу торбинку. Дай человеку, пусть поест, покамест мы нагрузим сани…

Сантос взял дрожащими руками пирог, протянутый ему Кузьмой, долго глядел на него и, отвернувшись, чтобы скрыть жадность, стал есть. Насытившись, он стал присматриваться к этим людям, быстро нагружающим сани. Матяш горестно усмехнулся, качая головой:

— Не узнали нас? Теперь все мы на чертей стали похожи. Да… Жизнь… Будь она проклята! Измучились все, издергались, не знаешь, что тебя ждет завтра… Мы — из Лукашивки… Друзья Гедальи. Наверное, запамятовали, сколько вина мы с вами выпили, когда вы приехали к брату из Москвы?

— Кузьма Матяш?!

— Он самый! — вмешался Савчук. — Да вы теперь с ним родичи… Его дочь Леся — жена вашего племянника, Самуила… У них дочка родилась…

Сантос удивленно взглянул на усача, не совсем понимая, о чем речь. Ведь идет война, какая жена, что за дочка? Он спросил:

— А где же они?

— Леся с ребенком — дома, а Самуил воюет… Там, где все наши… Дай бог, чтоб вернулся живым-здоровым. Хороший он у нас хлопец, ну и Леся ему под стать… Учительница. Толковая!

Через полчаса они уже шли за нагруженными санями, и Пинхас с волнением слушал рассказы этих добрых людей. Он смотрел на них, и ему казалось, что это какой-то удивительный сон.

Вскоре они уже были в поселке. Увидев брата и родных, друзей, Пинхас Сантос долго стоял, не веря своим глазам. Молчал, хотя ему хотелось кричать, плакать, рыдать. Ему казалось, как и всем, кто был в эту минуту дома, что сквозь жуткий мрак пробился яркий свет, первый проблеск жизни, радости, человеческого счастья.

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Симха Кушнир, кажется, уже позабыл, как держать перо в руках. От бухгалтерских дел он был давным-давно оторван. Какие теперь дела, когда хозяйство запущено, виноградники разорены и поросли бурьяном и чертополохом.

Считанные лошади, оставшиеся после того, как оккупанты разграбили все, что можно было, погибли от голода, а людей гоняли на тяжелые работы — в каменоломню, на восстановление дорог. Здесь, в поселке, все было запущено, разорено.

Люди жили впроголодь. Соседи помогали ружичанам как только могли, но и у них нечего было есть. Частые наскоки оккупантов довели людей до нищеты — ведь грабители отбирали все, что находили в домах, в хозяйстве…

Что осталось, люди тайком выносили в соседние села и меняли на хлеб, картофель, чтобы кое-как продержаться с женами и детьми. Прославленные виноградари, мастера виноделия позабыли свою профессию; они чинили обувь, латали одежду, стругали, делали спички, мастерили плошки, чтобы как-нибудь просуществовать, заработать на кусок хлеба.

Уходить куда-нибудь было строго-настрого запрещено: жизнь висела на волоске. А когда налетали каратели, сборщики налогов и продуктов — ружичане с женами и детьми оставляли свои жилища и, захватив с собой жалкие крохи, огородами, дворами бежали в Лукашивку и скрывались там. Каждый имел свой тайник, свое убежище…

Симха Кушнир уже не припомнит, когда он в последний раз писал стихи. Не до этого было! Стихи и не лезли в голову. Притом, однако, он знал, что остался в поселке единственным человеком, которому суждено записать все, что происходит здесь и в округе. Какое горе, какое несчастье обрушилось на людей. И если он даже не доживет до того часа, когда кровожадный враг будет повергнут в прах, когда вернутся наши славные бойцы, пусть потомки узнают обо всем, что здесь людям довелось пережить, пусть узнают о страшных преступлениях лиходеев, о гибели Ружицы, Лукашивки, жители которых были некогда так счастливы и славились на всю область…

После нескончаемого мучительного дня и тяжкого труда Симха Кушнир, возвращаясь в свое мрачное, холодное пристанище, зажигал плошку, доставал из тайника заветную тетрадь и садился записывать все, что он видел и слышал. Так в былые времена поступали летописцы, из рода в род передававшие свои записи… Когда он писал, ему казалось, что он беседует чуть не со всем миром. В эти поздние ночные часы он забывал об усталости, о голоде и холоде. Ему хотелось, чтобы грядущие поколения, если будет продлен род человеческий, знали хоть десятую долю того, что пришлось пережить людям этого отдаленного уголка земли.

«Люди добрые! — писал он дрожащей от усталости рукой. — Когда вы будете читать эти строки, в Ружице и Лукашивке уже, конечно, никого не будет. Вы не застанете живых свидетелей, могущих вам поведать о горе, о муках, оскорблениях, которые нам довелось пережить. Такой кошмар никому и не приснится. Так читайте же, люди, и расскажите об этом своим детям, внукам, правнукам, чтобы они могли ценить свободу, свободную жизнь.

Черная страшная ночь опустилась над нами, и никто не знает, когда это кончится. Если вы когда-нибудь читали историю, если слыхали о Гамане, об испанской инквизиции, то знайте, что все это у нас повторилось и умножилось во сто крат. Благодаря нашим соседям, колхозникам из Лукашивки, — спасибо им, добрым, благородным людям, которые рисковали жизнью, — Симха Кушнир, бухгалтер артели Ружицы, может покамест сидеть у плошки в своем логове и писать кровью сердца эти строки. Наши соседи делились с нами последним куском хлеба, помогали, как только могли, и страдали точно так же, как мы, от голода и вечного страха. Проклятые оккупанты отнимают у них все, высасывают последние соки.

Мы бы взялись за оружие, но где возьмешь его? Мы бы вышли сражаться, но что поделаешь, когда все молодые, которые могут держать винтовку в руках, ушли на фронт, а здесь остались старики, обессилевшие женщины и дети, измученные и опустошенные горем.

Все мы живем хуже, чем в тюрьме, а выбраться за Ружицу — означает смерть: оккупанты расстреляют на месте. Мы совершенно парализованы, оторваны от всего мира, каждый и всякий может надругаться над нами, убить. Каждый и всякий может схватить тебя, потащить в гестапо и получить за эту акцию несколько марок или кило соли…

Страшная ночь опустилась над нами, и никто не знает, когда взойдет солнце, когда вернутся наши избавители. Об этом все мы мечтаем, и это поддерживает наше существование…»

Так сидит по ночам Симха Кушнир и все пишет и пишет, пока не смыкаются глаза, и он засыпает над тетрадью. А иногда плошка гаснет, и ему приходится брать свою тетрадь, пузырек с чернилами, который он бережет как зеницу ока, и уходить к своему доброму соседу Менаше-бондарю, у которого есть запас сухих лучин, горящих, право, лучше всяких плошек, коптилок, моргалок…

* * *

Ночной ветер безжалостно терзал крышу на хате бондаря, и наполовину оторвавшийся лист железа грохотал, будто снаряды падали вблизи. Завывало в дымоходе, словно черти вели хоровод. Менаша прилег на лежанку после того, как излил душу перед бухгалтером, который все писал, склонившись над тетрадкой. Сегодня, в который раз уже, бондарь свел разговор с ним на сына, который не подает никаких вестей, словно сквозь землю провалился. Бондарь начал уже дремать, но сквозь гудение ветра услышал осторожный стук в дверь. Возможно, почудилось? Но стук повторился. Странно! Кто может стучать в столь поздний час и в такой мозглый холод?

Симха Кушнир на всякий случай спрятал тетрадку, дунул на коптилку, подошел к соседу:

— Слышишь, Менаша, кто-то стучит…

— И мне кажется… — поднялся с лежанки хозяин дома, напрягая слух. — А может, это только кажется?

— Стучат, — уверенно проговорил Симха. — Прислушайся.

Наконец донесся негромкий голос:

— Открой, отец!.. Это я — Симон!.. Не бойся, открой!..

Менаша набросил куртку на плечи и направился к дверям, чувствуя, словно куда-то стремительно падает. Несколько секунд он еще вслушивался, потом нащупал в темноте спички, засветил лучину и отпер дверь.

Перед ним стоял сын. Обросший, промокший насквозь, в фуфайке и ушанке. На плече висел автомат. В больших усталых глазах сверкнули слезы.

— Симон, сынок мой, что ж ты на пороге стоишь? — засуетился отец и громко заплакал. — Боже мой, какое счастье, что я тебя вижу! Значит, жив?..

— Пока жив, отец… — переступая порог, срывающимся от волнения голосом ответил нежданный гость и снял мокрый ватник, вытирая рукавом автомат.

— Откуда ты, сынок, где был? Как добрался к нам? Намучился — по тебе видно… — стал забрасывать вопросами отец, помогая ему раздеться.

— Все было… — уклончиво ответил Симон. — Разве сразу перескажешь?

И сын наконец присел на табуретку, поздоровался с бухгалтером.

— Долго рассказывать… Попал я к вам чудом… Еще под Березанью в болотах нас окружили танковые части немцев, мы до последней возможности защищали Киев, но пришлось отходить… В одном селе бабы приютили меня, укрыли в подвале и лечили. Ну, как только я немного поправился и смог двигаться, подался к линии фронта, к своим. Шли мы группой. Немцы застукали нас, кого убили, кого бросили в лагерь, за колючую проволоку. Утром мы ждали расстрела. А ночью налетели партизаны, перебили охрану, и мы вырвались из лагеря, ушли в лес. Вот и воюем в партизанском отряде…

Нетерпеливый летописец Ружицы стал засыпать гостя вопросами, но Менаша остановил его:

— Симха, дорогой! Оставь сына в покое… Не видишь, как он измучен, как устал… Дай ему отдохнуть…

Симон горько усмехнулся:

— О каком отдыхе может идти речь? Меня ждут ребята… А идти нам очень далеко… Это я заскочил на короткое время. Мечтал только увидеть отца, Ружицу, своих людей. Надо спешить дальше… — Он задумался, и глаза его озарились призрачным блеском. Словно стараясь внушить отцу какое-то сокровенное слово, спросил: — А где же все?.. Что с Рутой? Жива? Все ли с ней благополучно?..

— Как со всеми, сынок… — ответил отец. — Живет, если это можно назвать жизнью… Сейчас побегу за ней… Она частенько бывает здесь, все спрашивает о тебе… Милая она девушка.

Симон остановил отца у порога:

— Не забудь, что здесь не должны знать, что я пришел…

— Понимаю… Но Руте и Гедалье я ведь могу сказать? Ты себе представляешь, как они будут счастливы! Я сейчас, сейчас…

Симха Кушнир был в восторге, что остался наедине с этим сильным, милым парнем. Сейчас он с ним сможет потолковать как следует. Он снова стал забрасывать его вопросами, но Симон ничего не слыхал. Сердце его колотилось от страшного волнения. Неужели он увидит сейчас Руту? Что он ей скажет? Какая она? Никак не верилось, что он, хотя и на короткое время, но все же дома и сейчас встретится с любимой, о которой не переставал думать в самые опасные минуты… И, кажется, думы о ней, мечты о встрече и выручали его из самых больших опасностей. То, что он переживал в эти минуты, казалось лучшей наградой за два тяжелых года войны. Что опа ему сейчас скажет? Какими глазами посмотрит на пего?

Симха что-то спрашивал, повторял вопрос, но гость отвечал через пятое на десятое. Его мысли были заняты совсем другим. А бухгалтер, поняв, что Симон все равно ничего толком ему теперь не ответит, стал рассказывать о страшных муках и бедствиях, рассказал почти все, что записал за последнее время.

За окном бушевал ветер. Дождь хлестал, гудело в дымоходе.

Симон ходил по комнате, заполненной тенями от горящей лучины. С нетерпением он ждал Руту, ради нее рискнул заглянуть сюда.

Время тянулось бесконечно. Он прислушивался, стараясь средь шума дождя и ветра уловить шаги. Ее шаги… Какое счастье, что подрывники согласились сделать такой большой крюк, разрешили ему отлучиться на целых два дня… Это совсем немного, считая дорогу, но все же…

А Симха продолжал расспрашивать, где он был все эти страшные годы, когда вернутся наши, что слышно в мире вообще…

И вот наконец дверь распахнулась и влетела Рута. Увидев Симона, она остановилась, не зная, что сказать. Девушка не могла слова произнести и с трудом сдерживала слезы.

Рута ничего не видела, никого не замечала: ни отца, ни бондаря Менаши. Подошла к гостю и молча прижалась к нему.

Потом еле промолвила:

— Я ждала тебя. Я верила, что дождусь.

Девушка чуть отошла в сторонку, давая возможность вошедшим поздороваться с Симоном.

Перебивая друг друга, они стали его о чем-то расспрашивать, а он отвечал невпопад, думая о той минуте, когда останется с Рутой наедине. Сколько нужно было ей сказать!

Симон рассказал наспех, как расстался с Самуилом Сантосом, которого отправили в танковую часть, поведал о земляках, о ребятах из Лукашивки, с которыми одно время служил вместе. А потом рассказал о боях под Киевом, о том, как он вырвался из окружения, как, раненный, с огромными трудностями пробирался к линии фронта…

Никто не заметил, слушая Симона, как пробился тусклый рассвет в окно, как догорела последняя лучина. Отец похлопал сына по плечу — скоро опять в дорогу — и попросил соседей дать Симону хоть немного отдохнуть.

* * *

Спустя два часа Рута прибежала снова. Симон не спал. Он никак не мог заснуть. Теперь он остался наедине с Рутой. Казалось, все это чудесный сон! Куда только девалась усталость! Он смотрел — и не мог наглядеться на девушку. Она была такая же милая, чуть насмешливая, какую он видел в последний раз, когда они прощались. Только в глазах ее отражалась теперь печаль, глухое горе — все, что пришлось пережить за эту страшную неволю, можно было прочесть в ее взоре.

Она сказала ему, что больше не останется здесь — уйдет вместе с ним. Куда он — туда и она! Она может быть санитаркой, сестрой, радисткой, а то и просто с винтовкой в руках сражаться с врагом наравне со всеми. Ничто ее не страшит. Ничего она не боится. Она все время об этом мечтала, а теперь ее час настал. Она пойдет вместе с ним! Симон же знает: ничто не сможет ее остановить!

Медленно прояснялось небо. Дождь перестал, и с гор неслись мутные потоки воды. Если б можно было пойти с Рутой в лес, к белой скале, к роднику… Но он не имел права показываться на глаза людям, не мог подвергать опасности отца и всех жителей. Как только настанет ночь, он покинет этот милый сердцу дом. И не один, а со своей Рутой.

Девушка поспешила домой. Надо было подготовить мать, отца. Она ведь уходит из дому. Дяде Пинхасу опа уже давно говорила, что, как только будет возможность, уйдет на фронт, будет бить врагов и мстить им. Дядя благословил ее на это. Он, конечно, поддержит ее, если мать запротестует.

Когда стемнело, Симон и Рута выбрались из дому и отправились в Лукашивку, к Лесе. Он должен был рассказать ей обо всем, что знал о ее муже, а заодно и повидать их дочь…

Ведь всяко на войне бывает. Возможно, он еще встретится где-нибудь на фронтовых дорогах со своим боевым другом-земляком, тогда ему расскажет все, передаст привет от родных, от дочурки, от Леси…

Молодая мать долго смотрела заплаканными глазами на Симона и не могла поверить, что это он, сын бондаря Менаши. Теперь Леся, видно, уже будет верить в чудеса, в то, что ее любимый тоже вырвется из огня, из всех опасностей и вернется к ней.

Когда опустилась ночь, в дом к бондарю Менаше пришли несколько соседей, из тех, кто знал о возвращении Симона. Люди сидели молча. Прощание было тихим. Молодым надо было незаметно покинуть дом. После тихого напутствия и теплого прощания Симон и Рута поклонились всем в пояс и молча отправились в далекий путь.

КАНУН ВЕСНЫ

Хотя Рейзл в свое время немало попадало за ее пристрастие к чтению чужих писем, но это было в те далекие времена, когда жизнь здесь била ключом и на это не очень обращали внимание. Все же она втайне мечтала о тех днях, когда снова наденет почтовую сумку и опять будет разносить людям письма с добрыми вестями…

Что это время вернется, она убедилась совсем недавно, когда выбралась в соседнее село, на рынок, чтобы достать хлеба и картошки.

Раньше, бывало, когда она попадалась на глаза полицаям, они ее избивали, отбирали все, что она собиралась обменять, и Рейзл с трудом изворачивалась, чтобы уцелеть. На сей раз полицаи встретили ее как старую знакомую, даже поздоровались… Среди них она узнала Холявку и Сороку, но теперь они потеряли уже свой былой пыл. И разговаривали совсем другим тоном, даже как будто заискивающе…

Расспрашивали, как она себя чувствует, что слышно в Ружице и Лукашивке, и просили передать односельчанам, чтобы не очень обижались. Они, конечно, мытарили народ, грабили, избивали, отбирали последнюю рубаху, отправляли молодых девчат и парней в Германию, но она ведь понимает, что они выполняли приказ завоевателей.

По большому секрету Сорока с оглядкой сообщил, что оккупантам стало плоховато на советской земле и дела у них не ахти какие, чего доброго, скоро придется засверкать пятками вообще, спасая свои грешные шкуры. Тогда и Сороке и его дружкам надо будет уходить отсюда подальше, туда, где их никто не знает.

Сперва Рейзл подумала, что Сороке развязал язык самогон, однако вскоре убедилась, что он был вполне трезв, но пришиблен тем, что оккупантов стали гнать с родной земли и что полицаям, как фашистским приспешникам, придется расплачиваться за все их преступления.

Еще он просил, если его и его дружка поймают красные и приведут в Ружицу или Лукашивку на суд, чтобы местные жители выручили их, не помнили зла.

Да, давненько Рейзл не слыхала таких речей. Она слушала — и не верила ушам.

С тех пор как сюда пришел Симон и забрал Руту, а затем снова вернулся и увел из Ружицы и Лукашивки порядочную группу молодежи в лес, к партизанам, прихватив с собой радиоприемник, местные жители не знали толком, что делается на фронтах.

Теперь Рейзл узнавала новости, когда в базарный день шла обменивать какую-нибудь тряпку на хлеб, картошку. Они, эти новости, были с каждым разом все более обнадеживающими.

Вернувшись однажды домой после одной такой «удачной вылазки», Рейзл зашла к профессору и поведала об услышанном. Довольная тем, что он всегда ее очень внимательно выслушивал, женщина сказала, что недалек день, когда она принесет ему первое письмо из Москвы от его родных. Однако перед тем, как она принесет это письмо, ему придется ее выслушать, проверить нервы, которые хорошо, как он сам понимает, расшатались за долгие годы войны.

За все это время, что профессор прятался у брата, Рейзл и не заикалась о том, чтобы он ее лечил, а вот теперь, когда снова запахло свободной жизнью, она хочет вернуться к любимой работе почтальона и трудиться не покладая рук, здоровой и уравновешенной.

Старый, седой и измученный профессор слушал ее чуть насмешливо. Да, конечно, он ее при случае выслушает и подскажет, что делать, чтобы она стала вполне здоровой. Он поможет, если это будет в его силах. Но теперь есть одно главное лекарство, говорил старик, оно всем и от всего помогает: лекарство это — борьба, уничтожение коварного врага, который еще топчет нашу землю и творит свое черное дело.

— Это так, товарищ профессор… — задумчиво отвечала женщина. — Вы, конечно, правы. Когда победим фашистов, здоровее станем. Старые люди всегда советовали здоровье искать в тарелке. А что касается того, что все мы высохли, измучились и истощились, то моя мама говорила: «Абы кости, мясо будет».

К седому, измученному профессору обращались многие. Хотя у него еще очень болели перебитые пальцы, он все же, вернувшись сюда, понимал, что он теперь единственный врачеватель, который в силах помочь больным. И помогал по мере возможности.

Глядя на своих пациентов, Пинхас Сантос часто не мог постигнуть одной вещи: в нормальных человеческих условиях некоторые из них с подобными недугами жили бы самое короткое время, а теперь, перенося такие лишения, все же выживали, вопреки голодухе, холоду, страху и мучениям — держались за жизнь, словно клещами в нее впились. Не иначе как им помогало нервное напряжение, жгучая ненависть к врагу, желание во что бы то ни стало выжить, дожить до радостного дня Победы. Видимо, это, а также пылкое желание увидеть своих любимых, близких и придавало больным страстную жажду жизни.

Старый профессор заменял в Ружице и в Лукашивке доктора, фельдшера и акушерку… Сверх всяких сил он трудился и делал все для этих людей.

* * *

А сегодня Рейзл, как никогда ранее, обрадовала Пинхаса Сантоса. Профессор слушал ее, и ему казалось, что он сбросил добрый десяток лет, что вернулись к нему былая сила и молодость.

Вскоре начали доходить добрые вести не только от этой женщины. Об этом сразу как-то заговорили все. Фронт приближался. Оккупанты метались как в огне, чувствуя неумолимое приближение катастрофы.

Подобно тому как в начале весны начинают пробиваться сквозь ледяную и снежную толщу первые шумные потоки воды, так и сюда, в эти заброшенные подольские местечки, прорывались радостные вести с Большой земли. И люди с величайшим нетерпением ждали избавления от гитлеровцев.

В последнее время добрые новости привозил из Яшполя и староста Тарас Моргун. Его все чаще начали вызывать туда, ругали за то, что совсем перестал доставлять продукты. Угрожали жестокой расправой, тюрьмой, чем угодно, если не начнет работать по-настоящему. Что ж, мол, это за староста, если он не понимает, что армии нужны хорошие продукты питания, особенно тогда, когда солдаты истекают кровью в жестокой борьбе с наступающими войсками большевиков?

Конечно, Моргун отлично понимал, что происходит, но где взять хлеб, мясо, если хозяйство пришло в полный упадок? Втайне он предпочитал поддерживать своих земляков, чтобы те не умерли с голоду, к тому же по ночам вывозил, что только можно было, в лес партизанам, которые стали действовать более активно. Надо было обеспечить продуктами и боевые группы, на самолетах переброшенные с Большой земли в эти края.

Однажды оккупанты арестовали старосту, жестоко избили и выпустили только через неделю с твердым условием, что он сразу же начнет вывозить в Яшполь продукты.

Спустя несколько дней Моргун доложил в райцентр, что продукты были собраны и отправлены, но по дороге в Яшполь отряд партизан все захватил…

Оккупанты пригрозили расправиться с жителями Лукашивки и со старостой. Моргун понял, что настала пора спасти остаток скота, а заодно спастись и самому.

Он часто приходил к Кузьме Матяшу, к шумливому Данилу Савчуку и держал с ними совет. Вот и сегодня он отправился к ним потолковать и решить, что делать. Здесь он застал Симху Кушнира и Гедалью Сантоса, который пришел проведать внучку.

Староста был очень подавлен, и собравшиеся с недоумением смотрели на него, не понимая, чем объяснить его мрачность. Он опустился на лавку и пригорюнился, склонившись головой на ладонь.

— Что с тобой, начальник?!

Тарас покачал головой:

— Плохо мое дело. Плохо!.. Мне передали, что власти собираются расстрелять меня за саботаж… Чует сердце — близок мой конец… Скоро наши вернутся. Останусь в живых, так они меня судить будут… И так и этак пропал Моргун…

— За что тебя наши будут судить? — уставился на пего Данило Савчук.

— За что? Вы тогда выкрутились, а меня, как ты помнишь, принудили стать старостой. Наши меня не помилуют за это…

— Глупости болтаешь! — перебил его Кузьма Матяш. — Будь побольше в соседних селах таких старост, люди не знали бы столько горя… Все время ты был на глазах у пас, и мы видели, как ты помогал всем в беде… Мы все за тебя горой… Не дадим в обиду. Клянусь тебе: будем живы — всей громадой пойдем за тебя… Советская власть разберется…

— У людей хорошая память, — добавил Гедалья Сантос. — Кроме плохого, они помнят и все хорошее… Добро, сделанное тобой в Ружице в самые тяжелые дни нашего существования, мы никогда не забудем. Если бы не ты, вряд ли мы теперь сидели здесь… Дай бог, чтоб мы дожили до освобождения… Сразу пойдем просить за тебя…

Тут уж не сдержался Симха Кушнир:

— А ведь верно люди говорят!.. У тебя, Моргун, доброе сердце и благородное. Если и были в твоей жизни какие огрехи, ты их искупил тем, что помог своим людям, остался верным нашей власти… Не был предателем. Не забудь, что у меня все записано. Все! И плохое и хорошее. А на твоей совести, брат, куда больше хорошего, чем плохого…

— Спасибо вам, спасибо… — тяжело произнес Тарас Моргун. — Мне иногда очень тяжко бывает… Стыдно будет смотреть нашим освободителям в глаза, когда вернутся. Взял я на свою душу большой грех. А вы же слыхали, как я отбивался, как противился.

Несколько минут все молча дымили самокрутками, смотрели с сочувствием на удрученного соседа. Молчание нарушил Кузьма Матяш:

— На тебя, Моргун, надвигается туча. Это верно. Оккупанты могут погубить тебя ни за понюх табаку. Тебе нужно как можно скорее исчезнуть…

Позвали Ивана Полищука, Лесю, Ксеню. Надо было посоветоваться, как быть, чем помочь старосте. Это они считали своим священным долгом.

Долго думали, судили-рядили, как быть, прикидывая и так и эдак. И сошлись на том, что нужно ему уходить в лес. Туда же надо угнать оставшийся скот, вывезти хлеб и другие продукты.

Моргун слушал, что говорили люди.

Добрые слова, сказанные в его адрес, немного успокоили его. И он сказал:

— Что ж, как громада решит, так и поступлю.

На третий день он распорядился раздать людям из склада оставшиеся продукты, разрыть кагаты, где была спрятана картошка, и тоже разделить. Собрав весь скот, оставшийся запас продовольствия и взяв с собой нескольких человек, темной глухой ночью Моргун отправился в лес.

Уже светало, когда староста с помощниками пригнал уцелевшее стадо к зачарованному роднику. Тарас остановился как вкопанный. Казалось, все это он видит во сне. У родника, озаренный внезапно выплывшим белым, как снежный ломоть, месяцем, стоял, высоко подняв ветвистую голову, красавец олень и удивленно смотрел на пришедших. Увидев людей, он ничуть ни испугался. На фоне огромный белой скалы стройное животное выглядело точно из бронзы высеченным.

— Это доброе предзнаменование… — негромко произнес Гедалья, который вместе с другими соседями провожал Моргуна в лес.

— Почему доброе? — спросил Матяш.

— Помню, это было перед войной. Пришел я в такую же пору к роднику и застал такого же красавца. В том году у нас был необычайный урожай винограда. И вообще то был счастливый год…

— Что ж, пусть будет хорошее предзнаменование, дай бог! — сказал Данило. — Пусть будет так, как наш Гедалья говорит…

Тут уже вмешался бондарь Менаша. Положив руку на плечо Ивану Полищуку, он покачал головой:

— Перед тем как дождемся урожайного года, нужно напиться из родника и умыться. Может, станем немного красивее. Посмотреть на пас — на чертей похожи. Такой вид, будто вырвались из ада кромешного…

— Ты прав, Менаша! — сказал Иван Полищук, опускаясь на колени и припадая к роднику. — Сейчас напьемся и умоемся. Скоро наши вернутся, приведем себя в человеческий вид… Пора!

А олень тем временем в несколько прыжков достиг вершины белой скалы и остановился как изваяние, следя за людьми, собравшимися у родника. Давно он здесь никого не встречал, давно бродил здесь одиноко, прислушиваясь к навевающей страх тишине.

* * *

Оккупанты пришли в ярость, узнав, что староста села Лукашивки совсем вышел из повиновения и, несмотря на все обещания, не выполняет требований властей. Моргун, казалось, никоим образом не реагирует на полученные приказы. Телефонная связь с Лукашивкой почему-то прервалась, невозможно было туда дозвониться… А тут еще весенняя распутица — развезло дороги. Посылать карательный отряд в такую погоду не решались. Дескать, не так уж печет, подсохнет — вот тогда держись, лукашивцы!

Время шло. Непрекращающиеся дожди сделали без того плохую дорогу вовсе непригодной. А фронт приближался к Днестру.

Возмущенные оккупанты все-таки решились направить в Лукашивку карателей.

На рассвете мощные грузовики появились в центре села. В противоположной части Ружицы тоже гудели машины, но странное дело — ни в одном селении солдаты не увидели на улицах жителей. Офицер, руководивший операцией, приказал тщательно осмотреть хозяйство. Прошло несколько минут, и ему доложили, что на животноводческих фермах обнаружены лишь две старых лошаденки, едва стоящие на ногах, и столько же коров, вернее, высохшие скелеты, похожие на рогатых тварей. В кладовых — хоть шаром покати! Ветер гулял по пустым закромам.

В селе не оказалось ни старосты, ни его жены, ни детей.

Офицер приказал обойти все дома и все, что еще оставалось, погрузить на машины, а всех, кого поймают, привести к конторе в качестве заложников.

Каратели подожгли хату старосты. Облитая со всех сторон бензином, она быстро запылала. Порывистый ветер перебросил огонь на соседние строения. Солдаты вытаскивали из огня узлы, мебель — все, что попадалось под руку. К конторе уже пригнали нескольких заложников, согнанных сюда с разных концов Лукашивки и Ружицы. Старики ругали последними словами солдат, которые жгли дома и грабили. Слышались одиночные выстрелы. Солдаты выволакивали из убежищ женщин, детей, больных и избивали их. Никто не знал, куда их погонят и как с ними поступят. А офицер, широкоплечий, высокий толстяк, сверкая белками глаз, стоял на крыльце конторы и, сложив на груди руки, спокойно отдавал распоряжения.

Подъехали грузовики, и солдаты стали втаскивать в кузовы коров, бросать туда узлы, мешки с домашним скарбом. Ждали своей очереди крестьяне-заложники.

Вдруг послышался отдаленный гул моторов. Этот грохот доносился с востока, и офицер, задрав голову, всматривался в ту сторону, заметно меняясь в лице. Что-то крикнув, он бросился с крыльца и побежал, забыв о солдатах, о награбленном имуществе, о заложниках, обо всем на свете; он бежал как ошпаренный к огородам и, увидев глубокую воронку, вскочил туда, силясь зарыться в грязь. Он был оглушен нарастающим гулом.

Шли тяжелые советские бомбардировщики. Офицер, приподняв голову, отчетливо видел красные звезды. Они наводили на него ужас. Казалось, вот-вот самолеты обрушат на него весь свой смертоносный груз и холеное его тело разлетится на куски. Летчики конечно же смотрят на землю и ищут его, толстяка, они хотят отомстить ему за содеянное зло на этой оккупированной земле. Во всяком случае, лежа в грязи, офицер думал, что это и в самом деле так. Молил бога, чтобы пронесло…

И пронесло… Самолеты, летевшие низко, вместо смертоносного груза сбросили цветные листовки.

Офицер выполз из ямы, хотел было очистить мундир, но еще больше испачкался, размазав грязь по лицу. Он оглянулся. Самолеты были уже далеко за Днестром. Возле грузовиков офицер не увидел ни одного солдата: они разбежались кто куда, куда-то исчезли и крестьяне-заложники…

Офицер выбежал на площадь, стал кричать, звать своих солдат. Куда же они, сволочи, разбежались?! Бросили машины и оружие и исчезли, спасая свои шкуры!.. Он с горечью подумал, что даже не сможет их наказать за это. Но ведь сам он показал им плохой пример…

Спустя некоторое время из всех дыр выбирались грязные, насмерть перепуганные его солдаты. Они быстро взбирались на машины и неслись вслед за автомобилем своего командира.

Когда последний грузовик покинул Лукашивку, жители стали выходить из своих убежищ. Они всматривались в небо, глядели на восток, откуда появились их стальные спасители от вражьей кары.

ПОСЛЕДНИЙ ГРОМ

Прошло несколько дней со дня налета фашистских карателей, а жители все еще не могли прийти в себя. Ведь это чудо какое-то было, что офицер, насмерть испугавшись, бежал и заложники спаслись от неминуемой расправы. Входя в ограбленные хаты, лукашивцы поносили и проклинали ненавистных оккупантов. Никто не мог себе представить, как прокормить детей. Отправиться куда-то за хлебом было рискованно: с приближением фронта к Днестру на дорогах всюду было множество вражеских солдат. Они не только грабили, но и расстреливали многих встречных.

Подбадривала людей одна надежда, что скоро кончится эта черпая ночь, — она помогала переносить голод и лишения.

Хотя время, казалось, тянулось очень медленно, но весна давала о себе знать. Вдруг среди солнечного дня подымался бешеный ветер, пригонял шальные, набухшие дождем тучи, и обрушивался ливень вперемежку с мокрым снегом. И тут же снова ветер разметывал по небу облака, солнце высушивало и пригревало землю. Мутные потоки устремлялись к Днестру, извечные весенние песни вела пенящаяся вода.

Отдаленный гул артиллерии все приближался, все нарастал. А бомбардировщики, неустанно идущие бомбить вражеские базы за Днестром, взрывать мосты, железную дорогу, разрушать пути вражеского отступления, как бы вторили могучему голосу орудий. И все это явственно говорило измученным людям о том, что не за горами долгожданная пора их освобождения от фашистского ига.

Люди ожили, прислушивались к приближающемуся грохоту, и сердца их переполнялись радостью и тревогой.

Часто в период затишья прибегал к Сантосу неусидчивый и неугомонный летописец Симха Кушнир, присаживался и говорил:

— Слышите, Гедалья? Как там говорят мудрые люди… Когда ждут, то можно дождаться…

Помолчав несколько минут, он — в который раз — спрашивал:

— Как вы думаете, Гедалья, фашисты не будут отступать по нашей дороге? А то нам плохо придется, они, гады, могут выместить на пас свою злобу и погубить всех. Три года мы мучились, страдали, голодали, жили в вечном страхе — и теперь, когда уже виден позорный конец Гитлера, ужасно обидно погибнуть! Надо нам срочно собрать мужчин и договориться об отряде самообороны, как в гражданскую войну…

Гедалья Сантос посмотрел на бухгалтера и пожал плечами:

— Что же ты сравниваешь гражданскую войну и эту? Как день и ночь! Пустыми руками пойдешь против немецких танков и автоматов? А может, выйдешь на битву со своими бухгалтерскими книгами?

— Нечего смеяться над моими бухгалтерскими книгами! — вспыхивал Симха Кушнир. — Они еще сыграют свою роль. Кончится этот ад, и нам придется начинать жизнь сначала! Дай бог, чтобы скорее. — Подумав немного, Симха добавил: — Мне кажется, Моргун где-то запрятал винтовки и гранаты, брошенные когда-то полицаями. И наш Кива все время что-то по ночам мастерит, кует в кузне сабли, железные палки… Отбиваться будет чем…

Гедалья смотрел на вечного мечтателя усталыми, красными от бессонницы глазами и молвил:

— Ох, Симха дорогой, вижу, ты остался таким же наивным чудаком. Витаешь в облаках и строишь воздушные замки. Если мы вооружимся двумя винтовками и железными палками, как ты думаешь, сможем мы противостоять потоку отступающих вражеских частей? О чем ты только говоришь?

Пришел Кузьма Матяш. Услыхав спор друзей, он горестно усмехнулся:

— Удивляюсь, Симха, почему ты стал бухгалтером! Ты запросто мог бы быть полководцем… Можешь ли ты понять? Немец теперь не тот, тактика не та, что была в гражданскую… Все намного сложнее. Если хлынут сюда отступающие части фашистов — беда неминуема!

— Какой же выход?

— Трудно что-либо предпринять, — задумчиво сказал Сантос.

— Выход прост… — перебил Матяш. — Если фашисты пройдут здесь, будем драться! Не дадимся в руки живыми! Засядем в подвалах, за камнями, за заборами, и если суждено погибнуть, так умрем в бою…

До рассвета мужчины спорили, решали, как быть.

Утром люди по обеим сторонам яра взялись за лопаты. Кузьма Матяш и Савчук у себя, в Лукашивке, а Гедалья и кузнец Кива — в Ружице показывали, где и как рыть щели, как вести себя во время артиллерийской перестрелки, бомбежки, уличных боев. Надо ко всему быть готовыми.

Издалека все отчетливее доносился оглушительный гром войны. Он на некоторое время прерывался, а потом снова гремел с удвоенной силой. Люди жили в напряжении, на их лицах отражалась надежда, нетерпение, решимость. Даже неугомонная детвора притихла, старалась помочь взрослым чем только могла. Менаша и Рейзл, которые не упускали случая поспорить и всегда вмешивались даже в то, что их совсем не касалось, теперь будто набрали воды в рот. Сосредоточенно и молча рыли неподалеку от своих жилищ щели, делали все так, как учил Гедалья.

Думали о жизни. Совсем недавно они испытывали к ней какое-то непонятное равнодушие, завидовали тем, кто расстался с этим миром. А теперь… Каждому хотелось дожить до освобождения, до того часа, когда родная земля будет очищена от фашистов и они смогут посвятить себя труду на заждавшейся плодородия земле.

Днем журчали ручьи, сбегая к Днестру, к вечеру морозец сковывал размокшую под весенним солнцем землю, охватывал тонким ледком лужи на дорогах. То закрутит мокрый снежок, то его уже не видно. И вновь шагает властно весна. Очистился Днестр ото льда, и вода с каждым днем становилась прозрачнее. Все сильнее пригревало солнце, и по всему чувствовалось, что это уже настоящая весна с ее неповторимыми ароматами, журчанием ручейков, пением птиц… В эти весенние дни, когда работы было, что называется, невпроворот, Гедалья не переставал думать о своих детях — о сыне и дочери. Сердце мучительно ныло, томило тяжкое предчувствие, но он ничего не говорил жене, которая заметно постарела и сдала.

О сыне он услышал только из уст дочери и Леси еще тогда, когда подружки слушали радиопередачи из Москвы, писали и распространяли листовки. Больше о нем никто ничего не слышал и не знал. Кто знает, жив ли он? От Руты была весточка полгода назад. Вместе с Симоном она находилась где-то в лесах Прикарпатья в партизанском отряде. Больше ни от нее, ни от сына Менаши не было никаких сведений.

Гедалья сам когда-то был солдатом и отлично понимал, какой опасности подвергаются его дети. Ко всему нужно быть готовым. Голова трещала от мыслей. Но он старался думать, что все будет хорошо. Столько лишений перенесли, столько горя, должен же наконец наступить и светлый день!

Единственная радость — это его внучка, Аннушка, бойкая, милая девочка, которая приносила всем много радостных минут, оживляя дом Матяша и его родной дом. Все время малышка не перестает болтать об отце, любуется его фотографией, которая висит на стене, беспрерывно говорит, что он бьет фашистов на фронте, и все спрашивает об отце, которого еще не видела и кто знает — увидит ли когда-нибудь.

Леся частенько приходит с ребенком к деду Гедалье. Как бы ни была занята, прибегает хоть на часок. Тогда Аннушка заполняет собой весь дом, принося много веселья и радости. Больше всех возится с внучкой дед: мастерит ей всевозможные игрушки, играет с ней, катает ее на себе верхом. Сердце старого виноградаря то замирает от радости, то обливается кровью: такой прелестный ребенок живет в это страшное время, испытывая немало лишений, а главное — растет без отцовской ласки. Гедалья смотрит на милое личико внучки, в ее большие темные глаза, перебирает мягкие пряди волос… Все в ней напоминает ему сына! Даже эти гримаски, улыбка…

Когда становится совсем плохо на душе, Гедалья отправляется на плантацию, присаживается возле давно разрушенного куреня под уцелевшим ореховым деревом и смотрит на развороченные шпалеры, кусты, поросшие бурьяном. Сколько труда придется вложить, пока приведет в божеский вид виноградник! В свое время он об этом не думал, наоборот, доволен был, что не выращивал виноград для врагов, не готовил им вин и что все пришло в упадок… А вот теперь, когда начиналась весна и наши уже недалеко, виноградник властно манил его. Рукам не находил места, так ему хотелось взяться за любимое дело, оживить все это кладбище, чтобы еще краше, пышнее, богаче разросся виноградник…

Это теперь была его мечта: увидеть всю плантацию еще краше и больше, чем перед войной, увидеть эти разрушенные дома, подвалы восстановленными, а людей веселыми, если вообще после такого урагана, стольких мук и страданий может идти речь о веселье.

И еще одна мечта теплилась в душе — чтобы дети вернулись с войны и стали рядом с ним к работе. А если ему суждено вскоре умереть, то чтобы стали у его изголовья и он передаст им тайну выращивания винограда, секрет изготовления знаменитых вин.

Кажется, скромные мечты. Но кто знает, суждено ли им сбыться.

* * *

После нескольких дней гнетущей тишины, которая охватила всю округу, фронт разбушевался со страшной силой. Загремело вокруг так, что, казалось, вся земля разверзнется.

Гедалья Сантос, оглушенный громом, выскочил из хаты и приказал всем немедленно покинуть жилища и укрыться в погребах и щелях.

Снаряды рвались неподалеку, и в небе быстро скучивались черные облака дыма, снизу подсвечиваемые пламенем.

Симха Кушнир, который залез вместе с другими в подвал Сантоса, старался подальше спрятать сумку, где лежала его заветная тетрадь.

Он вытер краем потрепанного пиджака очки и сказал, глядя близорукими глазами в ту сторону, откуда слышался неумолкаемый грохот:

— Могу вам сказать одно, мои дорогие земляки: если этот ураган минует нас, долго жить будем!..

— Как-никак — свои снаряды, — сказал Менаша. — Они нас должны пощадить и обрушиваться только на головы фашистских гадов.

— Перестаньте болтать! — прикрикнул на них кузнец, который принес с собой в убежище стальной прут. — Спрячьте-ка получше головы…

Несколько минут все молчали, а затем снова послышались голоса.

— Не кажется ли вам, люди, что близится второй потоп? — произнес старик Шпигель. — Спасибо нашему Ною, командующему Сантосу, за то, что он пустил пас в свой ковчег… Правда, у прапраотца ковчег был построен из лучшего материала, — отряхивая с себя песок, сыпавшийся со стенок, усмехнулся старик..

— Кто знает, сколько нам доведется плыть в этом ковчеге, — поддержал шутку Симха Кушнир. — Мне кажется, что тогда так не гремело, как нынче. Ой, люди, люди, чего вы только не придумываете, чтобы не дать спокойно жить человеку на земле! Бомбы, снаряды, войны…

— Хватит с тебя, не высовывай голову, слышишь — осколки летят… — снова вмешался Кива Бараш. — Ты, Симха, давненько, кажется, не записывал в своей тетрадке, что произошло у нас за последнее время. Лучше бы молча записал…

Бухгалтер ответил:

— Успеется… Жив буду — все успеется… — Кивнул он в сторону профессора, который забился в угол и читал какую-то толстую книгу: — Может быть, Пинхас сам напишет обо всем когда-нибудь…

Профессор вскинул на Симху грустный взгляд, оторвавшись на минутку от чтения, сказал:

— Без нас все будет записано… Все! Мир обо всем узнает независимо от того, расскажем мы или нет… Кругом горе. Ничем людей не удивишь в наш век борьбы и страданий…

Бондарь Менаша уже хотел было вступить с профессором в спор, но тут увидел приближающихся Рейзл и Шому.

Юродивый был необычно молчалив, испуган.

— Ого, еще одна «чистая пара» идет к нам в ковчег! Давайте, давайте побыстрее!.. — пошутил Гедалья.

— А как же! Куда же им еще идти, если не в нашу компанию? — сказал Меер Шпигель, устраиваясь поудобнее. — Все же веселее, чем тосковать в своей поре и ждать, покуда снаряд прихлопнет тебя… Тут хоть будут свидетели… И если убьют, то похоронят добрые люди…

— Да хватит тебе, старик, болтать о смерти, о бедах… — сердито обронила Нехама. — Нужно думать о жизни…

— Посидим немного, а потом придется перебраться в более надежное место, — вставил Менаша. — У всех еще в памяти твой подвал и твои вина, которые ты хранил… Немало выпили v тебя…

— Да, были времена! — добавил Кива. — От одного винного запаха у Гедальи в подвале мы пьянели. Хорошо было сидеть в жару и попивать холодное вино…

— А брынза, а мамалыга, что готовила его жинка Нехама! — добавил Симха Кушнир.

— Разболтались! Вспомнили, как баба девкой была! — снова рассердилась жена Гедальи. — Разве можно такие вещи тут вспоминать?..

Несколько минут все молчали, и вдруг послышался тихий, хрипловатый голос Меера Шпигеля, который сидел на скрипучем ящике, опершись на костыль:

Свадьбу отмечали мы в казарме.

Ротный тоже был при сем!

В спину кулаком меня поздравил:

— Будешь в службе государю молодцом!

Рейзл взглянула с улыбкой на старика, пододвинулась к нему и тихонько в тон стала мурлыкать.

Нехама Сантос поднялась с кушетки, стоявшей у стены, поправила выбившиеся из-под платка седые пряди и сердито сказала:

— Совсем сдурели! Концерт устроили!.. Там стреляют, а вы… поете.

— Тебе что, жалко? Это ведь лучше, чем плакать! — заметил бондарь Менаша. — Разве ты не знаешь: если в тяжелое время люди начинают петь, это лучший признак того, что избавление от всех страданий приближается. Слышите, как гремит? Наша армия на подходе! Это первый гром!.. Еще день-два, и наши вернутся… Пусть поют!

— Если бомба или снаряд не ахнут по нашему ветхому ковчегу, — сказал Кива Бараш, — тогда будем на копе. А пока дела наши так себе, хотя свои и близко.

Грохот с каждым часом усиливался. Тяжелое дыхание войны было совсем близко. Люди сидели усталые, измученные, уставясь в полумрак.

— Эх, если б можно было вот так, среди этого грохота, уснуть и проснуться только тогда, когда все утихнет… — мечтательно произнес Менаша. — С каждым ударом чувствуешь, словно что-то внутри обрывается. Сколько людей гибнет!

— А почему ты думаешь, — вмешался Меер Шпигель, поднявшись на костылях и пройдясь по низкому подвалу, — что каждый снаряд, пуля или бомба непременно попадают в человека? Как бы не так!

Бондарь укрылся старой курткой и прислонился головой к пустой бочке, откуда доносился острый запах вина.

— Была бы бочка полная, тебе было бы не до сна, — сказал Симха Кушнир. — Что и говорить, небось долго еще не придется смаковать вино Гедальи Сантоса…

— Кто его знает? Земля-то круглая… Она, правда, надолго повернулась к нам спиной, но может повернуться и лицом…

Снова послышался хрипловатый голос старого Шпигеля:

Свадьбу отмечали мы в казарме.

Ротный тоже был при сем!

В спину кулаком меня поздравил:

— Будешь в службе государю молодцом!

Симха Кушнир внимательно вслушивался в знакомую песню, потом покачал головой.

Кива толкнул его локтем в бок:

— Чего мотаешь головой, Симха?

— Думаю…

— О чем же ты думаешь?

— Я думаю о том, что человек — занятное создание! По соседству со смертью находится, а еще поет! Значит, не смерть, а жизнь у него в голове!

— А ты думаешь о кредите и дебете?..

— Угадал! — оживился бухгалтер, услыхав впервые за это долгое время слова знакомые и близкие. — Я думаю о том, что нам придется, если живы будем, все начинать сызнова. Земля одичала, очерствела и имеет такой вид, как в те далекие времена, когда сюда пришел Ицхак Сантос и его соратники; такая она была, когда они поднимали первые борозды, сажали первые лозы… А теперь, после чудовищного нашествия фашистских варваров, чтобы это все привести в божеский вид, работы, должно быть, хватит на целое поколение потомков Ицхака Сантоса…

— Но ведь ты, Симха дорогой, не относишься к потомкам старого виноградаря, — перебил его бондарь Менаша. — Ты относишься к деражнянским ремесленникам, которых царь некогда отправил на каторгу, в Сибирь, за помощь Устиму Кармалюку…

— Конечно! — не без гордости ответил Симха Кушнир. — Но за эти годы переплелись Сантосы и деражнянские каторжане, и мы, в свою очередь, тоже стали потомками старого виноградаря…

— Боже мой, нашли тему для разговора! В такое время… — снова пожурила их Нехама и обратилась к мужу: — Лучше б ты пошел в Лукашивку и привел Лесю с внучкой… Хочу, чтобы они были с нами. Что будет с нами, то и с ними! Хочу, чтобы они были рядом.

Несколько снарядов разорвались на берегу реки.

Меер Шпигель, стряхивая с себя песок, пожал плечами:

— Сразу видно, Нехама, что ты, родная моя, никогда не была солдатом… Твой Гедалья три года служил, был на фронте и знает, что, когда стреляют пушки, нельзя болтаться на дороге. Любой осколочек песет смерть. Надо сидеть на месте и не лезть в пекло…

В подвале царил полумрак. Огарок, стоявший в углу, едва озарял бледные, обросшие лица людей, которые сидели среди бочек, ящиков и разного хлама. Со стен, которые то и дело вздрагивали, осыпался песок. Никто толком не знал, ночь сейчас или день. Канонада все усиливалась.

КОГДА ЖИЗНЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Ночь тянулась, и не было ей конца.

Гедалья, который молча сидел на бревне между бондарем и Симхой Кушниром, так и не сомкнул глаз, вслушиваясь в храп соседей. Он боялся шевельнуться, боялся нарушить тяжкий сон товарищей и завидовал им, что они забылись во сне, несмотря на все усиливавшийся грохот орудий.

Едва рассвело, Гедалья осторожно выбрался из своего укрытия, тихонько подошел к двери. Что там? Почему все сразу утихло? Или это ему только кажется? Он приоткрыл дверь, всматриваясь в пустынную улицу, затем выбрался во двор, прошелся до калитки.

Приятный утренний ветерок освежил лицо и грудь. Он испытал блаженство после того, как столько часов подряд отсидел, словно в заточении, в мрачном подвале. Река и курганы, лес и белая скала были скрыты легкой дымкой тумана. Сантос свыкся уже с непрерывным грохотом, и необычная тишина, охватившая всю округу, пугала его.

Он хотел было свернуть к мостику, который ведет в Лукашивку через глубокий яр, думал воспользоваться затишьем и взять к себе внучку и невестку, а заодно узнать, что с остальными, но вдруг услышал громкий говор и увидел сквозь туман несколько фигур. Гедалья замер на месте.

Кто они, эти люди? Неужели наши? Или это немцы?

Какое-то мгновенье стоял он в нерешительности, хотел было незаметно вернуться, но фигуры приближались, махали ему руками и что-то кричали.

Он припал к земле, притаился, и теперь ему уже хорошо видно было, что спешат сюда вооруженные люди.

Уходить было поздно. И Сантос поднялся, мысленно ругая себя, что так опрометчиво выбрался из своего убежища. Если это немцы…

Сквозь утренний туман пробились первые солнечные лучи, и на касках солдат, которые бежали к нему, засверкали красные звезды.

Сантос еще несколько секунд смотрел на приближающихся людей, которые спускались с горы, и, убедившись, что это свои, бросился навстречу с распростертыми объятиями.

Они спрашивали:

— Батя, что ж ты своих не признал?

— В селе нету немцев?

— Где люди?

Он стоял растерянный и от сильного волнения сразу ничего не мог ответить.

Вслед за солдатами в касках и маскхалатах спешили другие. И Сантосу хотелось всех обнять. Опомнившись, он побежал к подвалу, к разбитым жилищам, где сидели люди, и стал колотить кулаками в ставни, в запертые двери:

— Люди, выходите встречать наших освободителей! Быстрее, быстрее! Наши пришли! Наши!

И люди выскакивали из своих убежищ, с испугом и недоверием смотрели на старого виноградаря, который принес такую радостную весть, что даже немыслимо было в нее сразу поверить.

Поднялся невообразимый шум. Люди рыдали, не прятались со слезами, ибо это были слезы неописуемой земной радости. Старики и женщины обнимали освободителей, целуя их и не находя подходящих слов для выражения своих чувств. Через несколько минут солдаты и командир вступившего сюда отряда просто изнывали в объятиях не помнивших себя от радости людей. Со всех сторон Ружицы и Лукашивки сбегались жители. Каждый хотел выразить то, что было на душе, но это, оказывается, не так просто, когда каждое слово человек хочет произнести как клятву. И военные, и местные жители как бы застывали в объятиях. А тем временем дети примеряли каски бойцов. Бывалый солдат Меер Шпигель, опершись на свои костыли, обрушился на малышей, тянувшихся к оружию:

— А ну, маленькие разбойники! Чего вы так тянетесь к оружию? Дай бог, чтобы никогда больше не было войны…

Тесным кольцом люди окружили уставших, запыленных солдат. Не верилось, что это уже полное избавление от трехлетнего кошмара. Женщины допытывались, не встречали ли бойцы их сыновей и мужей, которые тоже где-то воюют, а они столько времени о них ничего не знают…

Нехама Сантос смотрела заплаканными глазами на солдат в касках. Точно таким представляла и своего сына. Может быть, и он сейчас, подобно этим бойцам, стоит в окружении таких же матерей и отцов. Как здорово было бы, если бы он оказался среди этих добрых солдат, с такой болью и участием смотрящих на жителей Ружицы и Лукашивки, на разрушенные жилища… Возможно, чужие матери обнимают и целуют его, а она, родная, даже не видит этого.

Шома-юродивый схватил два больших ведра и побежал к родинку, принес смертельно уставшим солдатам холодной свежей воды.

Увидев, как солдаты жадно пьют, Нехама Сантос заплакала:

— Боже мой, мы вас так долго ждали, а теперь, когда вы уже здесь, у нас нечем даже вас попотчевать!..

— Ничего, — вмешалась Рейзл, — товарищи не обидятся на нас… Что можно поделать, если мы остались голые и босые. Оккупанты ограбили пас до нитки. Благо, живы остались. Чудом уцелели… Ничего, товарищи дорогие, возвратятся с войны наши мужчины, тогда снова здесь начнется жизнь и Гедалья Сантос с молодыми парнями посадит новый виноградник и зальет бочки отменным вином… Стыдно, неудобно, что нечем угостить, но что поделаешь…

Гедалья Сантос, услышав последние слова Рейзл, спохватился вдруг:

— Постойте, постойте, бабы, чего это вы раскудахтались? Кто вам сказал, что нечем угостить наших родных освободителей? — Он глазами поискал в толпе бондаря: — Послушай, сосед! Будь добр, притащи-ка мне лопату, да побыстрее!

Бондарь испуганно взглянул на него:

— Зачем тебе лопата?..

— Потом будешь спрашивать! Лопату мне! — строго повторил Гедалья Сантос.

Все смолкли, глядя на него.

Менаша притащил лопату, и Сантос, взяв ее, подошел к старой акации, растущей на его огороде, остановился у дерева, отмерил десять шагов влево, потом десять вниз, к потоку, поплевал на ладони и быстро стал рыть землю.

Все окружили его, глядя, как энергично он орудует лопатой, как быстро и ловко выбрасывает из ямы податливую почву.

Через несколько минут старик вынул большой, почерневший от времени дубовый бочонок, счистил с него землю и кивнул землякам, чтобы принесли топор да побольше кружек.

Вздохнув, Гедалья рукавом вытер вспотевший лоб. Его большие темные глаза светились радостным волнением. Он нетерпеливо ждал, и вот — топор в его руках. Виноградарь деловито ощупал бочку, ловко выбил дубовую затычку, и из бочки повеяло опьяняющим духом старого вина.

Быстро наполнив бордовой густой жидкостью самодельные кружки, он широким жестом пригласил солдат.

— Кто сказал, что нечем угостить наших дорогих освободителей? Выпейте, хлопцы, за победу! Если мы дожили до этого часа, стало быть, нам грешно не выпить!

Солдаты пили с наслаждением, восхищаясь необычайным вкусом вина. Они наперебой хвалили его, не сводя глаз с хозяина, щедро наливавшего всем.

Бондарь Менаша осмотрел бочонок — хорошо ли заделаны клепки — и, узнав свою работу, довольно хмыкнул. Пригубив вино, он почмокал губами и важно промолвил:

— Да, скажу я вам, божественное вино!

Он опорожнил полную кружку, крякнул от удовольствия и снова похлопал рукой по бочонку:

— Чудо — не вино! Чистое золото! Это вино нужно вдыхать, смаковать, вкушать. Даже я такого еще не пил, слово чести! Хоть много лет дружим с этим виноградарем, но клянусь: таким вином он меня никогда не потчевал!..

Окружающие слушали бондаря и смеялись.

Менаша осушил вторую кружку и сразу покраснел, глаза заблестели, язык еще больше развязался.

— Скажи, мой старый друг, — обратился он к Сантосу, который разливал вино, — скажи мне, откуда у тебя взялся такой нектар? Да еще в земле?!

— Откуда? — Гедалья смущенно усмехнулся. — Очень просто… Когда началась война и я понял, что нам придется расстаться с нашей землей, с плантацией, я тайком зарыл этот бочонок и дал себе зарок, что достану его лишь в тот час, когда наши вернутся. Для наших освободителей я его и припрятал… И вот мы дожили до этого счастливого часа… Понял?

— Понял, да не совсем!.. — Менаша еще раз оглядел бочонок, который уже на три четверти опустел. — В голове у меня не укладывается… Вся округа считает тебя умным и мудрым. Но, как говорится, умный-то, умный, а все же дурень!..

— Чем же я заслужил у тебя такое слово, Менаша?

— Он еще спрашивает! — рассмеялся бондарь. — Как же так! Закапываешь в землю такой божественный напиток, и никто из нас не знает об этом! Ведь все мы висели буквально на волоске! Чудом выжили! Если б не соседи, кто знает, застали бы наши освободители здесь только кладбище… А вдруг бы тебя убили! Тогда без пользы пропал бы такой роскошный напиток!

Гедалья Сантос окинул медленным взглядом окружающих, и брови его нахмурились. Расправив сгорбившуюся спину, он покачал головой и оперся на ручку лопаты.

— Что ты, друг, сказал? Что было бы, если б убили Гедалью Сантоса? А почему, скажи мне, должны были его убить? Почему, спрашиваю я тебя, его должны были убить? Да я, дорогой мой, бессмертен на этой земле! Вот посмотрите на мои руки, натруженные, исковерканные годами непрерывного, тяжкого труда. Гляньте на мои жилы! Разве вот эти высохшие на солнце руки со вздутыми жилами не похожи на старые лозы? Прожил я на свете столько лет — и ни на йоту не причинил людям зла. Гедалья Сантос радовал людей своими винами! А деды и прадеды, которые покоятся на старом кладбище, там, на крутом кургане, возле Лукашивки, разве не они превратили эти курганы в чудесные виноградники?.. А когда грянула эта страшная война, Гедалья разве не благословил своего единственного сына, не отправил его на войну? Не выпроводил ли свою любимую дочь в лес, к партизанам! А ты говоришь… Вот поэтому я и бессмертен на этой земле.

Гедалья говорил негромко, как бы обращаясь ко всем добрым людям на свете.

Симха Кушнир подошел к Сантосу, тронул за рукав.

— Гедалья, это золотые слова, и ты прав. Мне кажется, что бондарь Менаша имел в виду немножко другое. Ты его не совсем понял, насколько, естественно, я разумею. Он, безусловно, думал другое: если б нас, мол, убили, то пропала бы в земле бочка такого божественного вина. Никто бы не знал, где ты его зарыл, никто б не воспользовался твоим трудом…

— Нет, дорогой, это не так! — перебил его Сантос. — В словах Менаши был глубокий смысл. Если б мы погибли, сюда возвратились бы наши дети с фронта. А если и они погибли б, то через двадцать, пятьдесят лет пришли бы на эту опустошенную землю другие люди, осели бы тут и, вскапывая землю, где кучерявились когда-то наши виноградники, они наткнулись бы на эту бочку вина. Попробовав его, они, наверно, сказали бы: «Да, вот это вино! Видно, большие мастера виноделия жили на этой земле». И выпили бы за пас чарку, и помянули бы вас добрым словом…

— Вот видишь, Гедалья! — воскликнул бондарь, обнял соседа и поцеловал в колючую щеку. — Я знал тебя как мудрого человека и не думал, что ты ко всем своим качествам еще и немного философ. Ты прав. А я до этого и не додумался. Все свои бочки я бросил на произвол судьбы… Чтоб ты здоров был и еще сто лет поил нас таким вином, от которого сразу становится легче и веселее на душе!..

— Послушай, Менаша, — подошла к бондарю Рейзл, — что-то ты сегодня разошелся и никому слова не даешь сказать. Я хочу рассказать нашим освободителям, что мы тут за эти страшные три года пережили… Нет, об этом вам лучше моего расскажет наш летописец Симха Кушнир. Он все записал в тетрадях. Ну, а если уж пить, то в первую очередь, конечно, за наших соседей из Лукашивки… За Кузьму Матяша, за Ксеню, Лесю, за Данила Савчука и Ивана Полищука, за нашего старосту Тараса Моргуна и за отца Иеремея… Разве всех перечислишь — их много, и дай бог им всем здоровья. Это настоящие люди… Когда проклятые каратели — чтоб их всех из могил вышвырнуло — пришли гнать нас на смерть, в яр, то наши соседи из Лукашивки вышли на дорогу с крестами и хоругвями и сказали: «Куда вы гоните этих людей, наших соседей? Наши деды и прадеды трудились рядом на этой каменистой земле… Они настоящие труженики, виноградари и ничем перед миром не провинились! Если ведете их убивать, то возьмите и нас!» Сколько жить будем, этого не забудем!..

Кузьма Матяш снял шапку, поклонился солдатам и сказал:

— Что вы, Рейзл? За что вы нас должны благодарить? За то, что в самое тяжелое время мы оставались людьми? А как могло быть иначе? А вы, соседи, разве поступили б иначе, если бы с нами так случилось? Нет, никого не надо благодарить, мы поступили так, как люди должны поступать… Мы же советские граждане…

Загудели моторы, и все обернулись. С крутой горы, гремя гусеницами, спускались к берегу Днестра тапки, автомашины… Впереди ехали саперы, на необычных автомобилях красовались пузатые понтоны. Никогда еще не был так оживлен и многолюден берег Днестра. Недалеко от Ружицы и Лукашивки саперные подразделения стали наводить переправу, чтобы советские войска продвигались дальше, на запад.

Вскоре раздался стук топоров и лопат. И бондарь восторженно сказал:

— Ну, родные мои, вот это уже паша музыка! В добрый час!

Гедалья Сантос взял лопату и промолвил:

— Давайте пойдем к берегу, поможем нашим воинам построить переправу. Дело не ждет. Надо подставить плечо…

Через несколько минут жители Ружицы и Лукашивки встали рядом с солдатами. Тесали бревна, пилили доски, рыли землю, ровняли дорогу к понтонному мосту. Истосковавшиеся по настоящей работе люди трудились не покладая рук.

По понтонам, которые слегка покачивались на волнах Днестра, пошли колонны на запад.

Молодые хлопцы взяли в руки винтовки и автоматы и ушли вместе с частями. Они шли гнать врага с родной советской земли.

* * *

А те, что остались в Ружице и Лукашивке, не знали, за что хвататься, что делать прежде всего.

Вечером все собрались в доме Кузьмы Матяша, где уже сидело много соседей. Надо было потолковать, посоветоваться, за что в первую очередь приняться. Весна обещала быть бурной, времени оставалось в обрез.

Гедалья Сантос, дымя цигаркой, сказал:

— Вот что, дорогие друзья! Мне кажется, что врозь никто ничего не сделает. Все надо начинать сначала. Нужно взяться гуртом, собрать свои силы, чтобы дать лад запущенному хозяйству. К великому несчастью, нет в живых нашего Петра Гатчинского, нет Переца Мазура. Пусть будет пухом им земля. Многие не дожили до этого счастливого весеннего дня. Вот и думается: хорошо бы создать в Ружице и Лукашивке единое хозяйство, единую артель, и всем нам тогда будет легче и веселее… Годы войны нас породнили навечно. Сбратались мы. Дружно жили наши деды и прадеды на этой земле, и нам надлежит жить и трудиться дружно.

— Вот это правильно! Верно ты сказал, Гедалья! — одобрил Данило Савчук.

— И я так думаю! — поддержал его Полищук. — Сказано ведь умными людьми: надо чувствовать всегда плечо соседа, тогда никакая опасность не страшна…

— Разом даже батьку легче лупцевать… — пошутил кто-то.

Кузьма Матяш внимательно слушал соседей.

— Что ж, — сказал он, — и мне кажется, что это верно: хозяйничать нынче надо разом. У меня, по правде говоря, давно уже вызрел такой план. Наших председателей и многих, очень многих прекрасных людей забрала война. Вернется наше районное начальство — попросим, чтобы нам помогли организовать на этой земле новое хозяйство, новую артель, и еще попросим, чтобы нам разрешили назвать нашу артель именем Ленина!..

Наутро, впервые после нескончаемой фашистской ночи, на площади у конторы раздался удар гонга. Это Данило Савчук сзывал народ на первое собрание.

Со всех сторон Ружицы и Лукашивки люди спешили на большой сход, на большой совет.

Потом народ дружно вышел в поле, на плантации. И задымилась, ожила земля.

РЕКА ВХОДИТ В СВОИ БЕРЕГА

Леся надеялась, что среди воинов, которые первыми придут сюда, безусловно, будет и ее любимый. Она не переставала о нем думать, и когда ей сообщили, что наши пришли, она схватила дочь на руки и побежала в Ружицу, где толпы восторженных людей уже встречали советских воинов.

Она всматривалась в загорелые лица молодых и пожилых, лихорадочно искала среди них своего, но не находила.

Позднее, когда возвели понтонный мост невдалеке от поселка и на запад потянулись колонна за колонной, Леся стояла на краю дороги, оглушаемая скрежетом металла и ревом моторов, и жадно всматривалась в усталые лица солдат и командиров. Особенно сильно забилось сердце, когда она увидела танки, приближавшиеся к переправе. Возможно, Самуил где-то там, в грозной машине? Но как же его увидишь, как найдешь среди этого грохота и облаков едкой пыли? К тому же не все танкисты стоят, высунувшись до половины из открытых люков…

Еще одна колонна прошла, но своего милого Леся так и не увидела. И совсем пала духом, печально отошла в сторону. Если б он был среди этих танкистов, то непременно выглянул бы из люка, как другие это делали, — хоть на мгновенье выглянул бы. Ведь это его родной край. Он ведь знает, с каким нетерпением она ждет мужа… Здесь живут его мать и отец, родня, его дочь и она, Леся… Он, конечно, рвался сюда… Так где же он?

Самуил не пришел. И впервые за все время она с болью подумала, что его уже нет в живых, что он погиб и она осталась вдовой-солдаткой, как многие в округе. Леся потеряла покой. Завидовала Руте, которая в это время была где-то рядом со своим любимым, на войне, и ей не приходилось переживать то, что переживает она, Леся, теперь… Как бы Руте ни было тяжело, она вместе с Симоном. Что по сравнению с этим все тяготы?

Столько людей проходит мимо, а того, кто нужен Лесе, нет и нет. Какая жестокость. Какой печальный удел. Огромная радость, охватившая всех в Ружице и Лукашивке, для нее померкла, и щемящая боль обжигала сердце.

Леся долго стояла на перекрестке. Потом отвела девочку к бабушке, а сама побежала к переправе помогать носить бревна и пилить доски. Надеялась, что так ей будет легче на душе. А шум проходящих колонн постепенно затихал. Она видела, как последние машины перебрались на ту сторону Днестра. Все затихло, и только понтоны мерно покачивались на реке. Леся, удрученная, отправилась домой. Какая она несчастливая! Вот и кончилась ее жизнь! Она уж никогда никого не сможет полюбить, не сможет начать все сначала.

Рано утром, когда взошло солнце, Леся накормила дочку, причесала, одела, собрала игрушки, велела никуда не уходить, слушаться бабушку, а сама пошла по поселку собирать детей-школьников.

Вскоре почти все были в сборе. С шумливой детворой опа отправилась к разрушенному зданию школы.

Леся знала, сколько глаз будут смотреть на нее, и понимала, что не должна показывать свое горе. Она надела ту же юбку и ту же вышитую блузку, в которых была в тот памятный вечер, когда прощалась с любимым.

Впервые за эти годы в запущенный и захламленный школьный двор собралось столько детворы. Леся заметила, что и ребята сильно изменились, в их глазах еще таилась тревога, и они настораживались, когда за Днестром усиливалась канонада. Ребята были старательные и послушные, послушнее, чем когда бы то ни было, любое указание своей учительницы выполняли быстро и тщательно.

Леся была взволнована. Давно ее не окружало такое количество детей. Работа целиком поглотила ее, и опа почувствовала себя среди учеников увереннее и спокойнее.

Ребята очищали двор от хлама, сносили мусор и обломки к огромным кучам, которые потом жгли. После этого взялись приводить в порядок помещение — ведь школа стояла без окоп, без дверей, обшарпанная, с разбитыми стенами.

Из-под груды щебенки, песка и глины ребята вытянули несколько промокших, покореженных учебников. Кто-то вытащил из-под рухнувшей стенки измятый глобус, кто-то принес обломок классной доски. Ученики сносили в одно место все найденное, отлично понимая, что, пока будет грохотать артиллерия и самолеты не перестанут бросать бомбы, тяжело будет с учебниками и разного рода пособиями. Дети считали себя счастливыми: ведь с ними их самая любимая, самая хорошая учительница Леся Матяш! Она, конечно, начнет занятия, как только они приведут хотя бы в относительный порядок помещение разрушенной школы.

Старый Меер Шпигель тоже пришкандыбал сюда на своих костылях и взялся по мере сил помогать. Кончилось тем, что он стал в новой школе вахтером. Он до этого отправился было на плантацию, где хлопотал Гедалья со своими людьми, обрабатывая лозы, и просил дать ему лопату, но бригадир поблагодарил его и посоветовал пойти домой. Ему, мол, теперь будет трудно работать, как-нибудь обойдутся здесь и без него. Немало времени еще пройдет, пока восстановят винодельню, где он много лет был сторожем, а теперь остался, выходит, не у дел… Но сидеть сложа руки было не в его привычке.

Ребята относились к этому добродушному и веселому деду с большим уважением, не давали таскать тяжелые камни, браться за сложную работу и в то же время беспрекословно подчинялись ему, вмиг выполняя все, что он требовал от них.

Несколько дней с утра до ночи кипела работа в школьном дворе. На помощь пришли из Ружицы и Лукашивки взрослые, они посадили цветы, из полуразрушенного подвала извлекли запрятанный там бюст Ленина и водрузили на гранитной глыбе посреди очищенной от хлама клумбы.

Бондарь Менаша и Иван Полищук тряхнули стариной — сколотили с десяток парт, а ученики притащили из дому табуретки, топчаны. И в один из таких хлопотливых дней Леся принесла из дому школьный звонок, вручила вахтеру и попросила его дать первый звонок, что старик и сделал с превеликим удовольствием. Он ходил по двору и звонил без конца. Делал он это не столько для учеников, сколько для поселка и для Лукашивки: пускай люди слышат, что начинается настоящая жизнь, начинается первый урок в школе.

И как бы ни было тяжело Лесе, с началом занятий у нее спокойнее стало на душе.

* * *

Вездесущая Рейзл взяла на себя не меньше хлопот, чем все остальные. Она решила привести в порядок полуразрушенное помещение почты, которое имело такой же мрачный вид, как школа. Взяла лопату, метлу, ведра и, засучив рукава, стала очищать помещение от мусора.

Она знала, что не сегодня-завтра пришлют какого-нибудь начальника из района — без этого нельзя — и он откроет почтовое отделение, дабы Ружица и Лукашивка были снова связаны с большим миром, как это было до войны; чтобы письма сюда приходили и чтобы можно было написать отсюда несколько слов родным и знакомым. Каждый и всякий ждал и не мог дождаться, когда получит весточку от тех, кто находится на войне или далеко в тылу.

Рейзл думала, что поработает несколько дней, приведет хотя бы один угол почты в порядок и как-нибудь выберется в район, может, уже где-то там лежат письма и газеты для поселка и села. Надо ведь дать знать, что она, слава богу, жива, здорова и готова снова приступить к работе.

Из хлама извлекла она старую вывеску, прибила к наружной полуразбитой стене. И люди с надеждой смотрели на почту…

День и ночь почтальон прибирала, мыла полы, закрывала ржавой жестью окна. Она теперь чувствовала себя здесь главным начальником, хоть и понимала, что временно.

Рейзл освободила от вещей почтовую сумку, почистила ее, помыла, чтобы было в чем разносить письма, и через несколько дней, когда Кузьма и Гедалья запрягли единственную лошадку, чудом уцелевшую в артели, и отправились в район, где уже начали разворачивать работу районные организации, она тоже упросилась на подводу и поехала с ними разведать, нет ли почты.

И как в воду глядела! В Яшполь прибыл первый поезд-летучка, и почтальон отобрала для своих земляков первые несколько десятков писем — солдатских треугольников — и была счастливее, кажется, самих адресатов. Женщина представляла себе, что будет, когда она вручит первые письма людям, истосковавшимся по весточкам от своих родных и близких. Каким желанным гостем будет она сегодня там, куда принесет письма!

К исходу дня Рейзл вернулась домой. И с ходу направилась вручать адресатам первые письма и была встречена с распростертыми объятиями.

Но не всем принесла она радость, счастье. Некоторых ждало горе. Среди писем попадались такие, что рассказывали о героически погибших в боях за Родину. Их боевые друзья писали, стараясь утешить осиротевших матерей, несчастных вдов. Были и немногословные похоронки и письма, в которых говорилось: «Ваш сын пропал без вести…» И никто еще не понимал как следует горечи этих слов…

Вскоре ее уже не встречали так радостно. Когда Рейзл появлялась с письмами, люди медлили, опасались их читать, особенно солдатки и матери, мужья или сыновья которых были на фронте.

Почтальон совсем растерялась. Сердце наполнялось болью, и она лишь теперь поняла, что ее профессия не такая веселая, как некоторые считали. Теперь она уже избегала вскрывать конверты и треугольники. Кончилось тем, что Рейзл стала серьезно подумывать об отставке. Как только прибудет новый начальник, она попросит, чтобы подыскали более молодого почтальона. Нервы у нее уже не те, что были раньше, до войны. Надо будет заняться собой самым тщательным образом и пойти на поклон к профессору Пинхасу Сантосу, чтобы он исследовал больные нервы и подлечил ее…

Несколько раз она была свидетельницей того, как матери, распечатав конверты и пробежав глазами короткие строчки, падали без чувств и обливались горькими слезами. Все, все Рейзл могла переносить, только не слезы, не плач матерей и солдаток. И она твердо решила, что непременно пойдет к Гедалье Сантосу, к Матяшу и будет просить, чтобы перевели ее на виноградную плантацию. Там ей будет куда лучше и спокойнее. Отколе Рейзл жила на свете, она любила приносить людям только добрые вести. А тут…

Однако она не могла так просто бросить сумку и уйти от своих дел. Надо было дождаться нового начальника почты. Когда его пришлют, никто не знал! Ведь были теперь дела куда посерьезнее, чем подбор для Ружицы и Лукашивки начальника почтового отделения.

Но однажды под вечер, когда она принесла похоронку солдатке, на руках которой было трое маленьких детей, и увидела, что творится с этой несчастной вдовой, Рейзл окончательно решила, что на этом ставит точку. Больше она не почтальон. Пусть ее режут на куски — она не возьмет в руки сумку.

В тот же вечер Рейзл побежала к Пинхасу Сантосу и стала жаловаться на свою горькую бабью долю.

— Товарищ профессор, есть у меня к вам огромная просьба. Будьте так добры и милостивы, посмотрите, что происходит с моими нервами.

Она присела на стул и взволнованно начала рассказывать со всеми подробностями, что произошло с ней и почему она решила бросить работу. Пинхас Сантос вежливо остановил ее. На его добродушном лице появилась грустная улыбка, которая всем уже была здесь так знакома.

— Рейзл, дорогая, — сказал он, — может быть, вы посоветуете, что мне делать с моими нервами? Вы думаете, что мне легче, чем вам? Однако, несмотря ни на что, я креплюсь и делаю все, что могу делать для людей… И вы со временем отдохнете, придете в себя и сможете не то что на почте работать, но и в кузне… Война!.. Столько мук пережили мы, а сколько еще придется пережить, пока жизнь войдет в свою колею!..

Профессор с утра ходил на виноградную плантацию и трудился наравне со всеми. Орудуя лопатой, он вспоминал свою молодость. Как давно это было, когда стоял на этих курганах, на этом крутом склоне, сбегающем ровными террасами к Днестру, и сажал молодые саженцы-лозы. Люди истосковались по работе за эти мучительные годы и теперь трудились с упоением. Профессор также проникся к этой работе особой любовью. Хотелось поскорее сделать все возможное, чтобы эти склоны расцвели, как в былые годы. Но его мучила неизвестность: как там, дома, все ли благополучно и скоро ли можно будет поехать в Москву, вернуться к своей семье, к своей работе? Домашние, наверное, давно считают его погибшим. Теперь он вернется, и это будет как возвращение с того света…

Он написал письмо и ждал ответа. Рейзл мечтала принести профессору весточку из дому. Она ждала писем и от своих детей и внуков, которых судьба, очевидно, разбросала по разным городам.

* * *

В один из дней к полуразрушенному зданию почты подкатил потрепанный, видавший виды старый грузовичок, из него выгрузили целый ворох писем, газет, журналов.

Рейзл была до того озабочена сортировкой писем, что не заметила, как из кузова выбрался стройный, с бледным, заросшим лицом молодой человек. Он был без ноги и, видно, еще не научился как следует передвигаться на костылях. Его карие глаза блестели, затаив в себе былую муку и боль. За плечами свисал солдатский мешок, а на изрядно вылинявшей солдатской гимнастерке сверкало несколько боевых орденов и медалей.

Стоял полдень. Нещадно палило солнце; улицы поселка были безлюдны — все работали в поле, на плантациях, только в другом конце Ружицы шагал, напевая песенку, юродивый Шома с двумя ведрами холодной родниковой воды. Ни бог, ни черт не знает, куда он таскал эту воду: в домах было пусто и ни одна хозяйка его не встретит, не покормит за труды…

Приехавший стоял на дороге, оглядывался. Он вдруг узнал почтальоншу, которая стояла на крыльце и разбирала только что прибывшие письма.

— Здравствуйте, тетя Рейзл, — сказал он негромко. — Своих не узнаете?

Несколько секунд Рейзл стояла растерянная, не узнавая этого человека. Она закусила нижнюю губу и, напрягая память, пыталась вспомнить, откуда она знает этого человека.

И вдруг всплеснула руками и закричала не своим голосом:

— Боже мой, могу поклясться, что знаю этого человека! Самуил? Шмулик, сын Сантоса?!

Она широко раскрыла глаза, отложила в сторону письма и бросилась его обнимать.

— Ой, жить тебе и жить, Шмулик, сынок!

И заплакала навзрыд, обняла его и, осыпая поцелуями, громко причитала:

— Как же это я тебя сразу не признала? Бедняжечка ты мой! Но лишь бы живой! Какое счастье, какая радость!

— Тетя Рейзл, успокойтесь, скажите лучше, где все наши. Живы? Где Леся?

Вытирая слезы, женщина не сводила с него глаз:

— Слава богу, мы живы… Столько тут намучились, столько всего натерпелись, столько слез пролили!.. Не спрашивай! За год всего не расскажешь! Все на работе. Леся с твоей Аннушкой в школе… А дочурка у тебя, дорогой, — золото!

Рейзл еще продолжала говорить, но он уже не слушал. С сильно бьющимся сердцем он заковылял по брусчатке и, стуча костылями, поспешил к школе.

Добравшись до знакомого с детских лет двора, Самуил положил на скамейку мешок и вошел в полутемный коридор.

Из класса доносились оживленные голоса детворы, он услышал голос Леси и будто прирос к тому месту, где стоял.

Прислонившись к стене, ждал, не зная, что делать, не в силах сладить со своими чувствами.

Как встретит его Леся? Ведь он искалечен, без ноги… инвалид…

Самуил еще не успел ничего обдумать, как в конце коридора показалась маленькая девочка. Она бежала за резиновым мячиком и не могла его поймать. Увидев военного на костылях, она испугалась, вся сжалась, не зная, что делать. Поймав на себе пристальный взгляд, вконец испугалась и с криком «мама, я боюсь» со всех ног помчалась по коридору и скрылась за дверью класса.

Леся обняла дочурку, попыталась успокоить ее, но та вся дрожала, указывала пальцем в сторону двери и кричала:

— Там какой-то дядя на палочках… Не ходи туда, он…

Леся никак не могла успокоить ребенка. Она вышла в коридор посмотреть, кого это так испугалась девочка, и остановилась как вкопанная, не в силах произнести и слова. Голова закружилась. Затем их взоры встретились.

— Родной мой, вернулся?! — стараясь сдержать слезы, унять волнение, Леся бросилась к нему, припала к груди.

Дети высыпали из класса и остановились, увидев учительницу в объятиях военного на костылях.

Леся отошла в сторону и поискала среди детей дочку:

— Аннушка, миленькая, чего же ты стоишь? Подойди ко мне, твой папа вернулся!..

Но смуглянка забилась в угол, не решаясь подойти.

Ребята окружили военного, глаза их сияли, они рассматривали его боевые награды, смотрели на него с волнением, просили рассказать, как он воевал и за что эти награды получил.

Меер Шпигель, дремавший в отдаленном конце коридора, вскочил с табуретки, протер глаза и, увидев такую толпу ребят, решил, что он прозевал переменку, и, не взглянув на часы-ходики, вытащил из кармана медный звонок и начал отчаянно трезвонить.

Потом он увидел окруженного ребятами военного, что-то стал соображать и поковылял ближе. Приблизился к гурьбе ребят и, узнав сына Гедальи Сантоса, раскрыл рот, минуту смотрел на него, потом, поправив старомодные очки в железной оправе с треснувшими стеклами, промолвил:

— Шмулик!.. Это ты? Какое счастье, что вернулся!.. Надо мне бежать передать матери, отцу… Они тебя уже оплакали.

— Рано плакали… — горестно усмехнулся сын Сантоса. — Солдаты так быстро не сдаются.

— Ну, слава богу. Слава богу!.. — шептал сторож и, подскочив к гостю, обнял его и расцеловал.

Покосившись на его пустую штанину, покачал горестно головой и, почему-то чувствуя себя виноватым, сказал:

— Что можно сделать, когда такая страшная война идет и столько жизней забирает? А скольких покалечило… — Он еще раз взглянул на его костыль:-Оставила тебе памятку война!.. А я потерял ногу много лет назад. Но не надо убиваться!.. Вот я живу, и ты будешь жить. Не так все страшно… Лучше так, чем в земле…

Слова старика, конечно, не успокоили ни Шмулика, ни Лесю. Но все бледнело перед радостью встречи. Оба были счастливы, встретившись наконец после долгой разлуки.

Гостю хотелось остаться хоть на несколько минут наедине с Лесей, услышать все, рассказать, как он добрался сюда, как прошел сквозь столько боев… Но со всех сторон уже спешили люди к школе взглянуть на сына Сантоса, обнять его. Это, должно быть, Рейзл обежала все дома, не забыв и работающих на плантации… Длинный коридор уже был полон народу — яблоку негде упасть. Нехама торопилась к сыну, невольно укоряя его мысленно: пришел не в свой дом, а в школу, к Лесо… Но тут же забыла об этом, увидя Шмулика. Она застала здесь многих соседей и не представляла себе, когда они успели узнать о возвращении сына. В руках она держала сорванный с головы белый платок, глаза были затуманены слезами… Увидев ее, все расступились. Натолкнувшись взглядом на костыли, она расплакалась, бросилась к сыну и прикипела к нему, задыхаясь от слез.

Гедалья Сантос тихонько просил жену успокоиться. К ней подошли Ксения, Симха Кушнир, Рейзл, Леся и стали уговаривать, чтобы она перестала плакать.

Нехама немного успокоилась.

Горькие слезы сменились слезами радости. И люди уже не замечали, да и не желали замечать, костыли.

А народу все прибывало — из Ружицы и Лукашивки. Каждому хотелось хоть одним глазком взглянуть на первого воина, вернувшегося сюда с войны…

Чтобы как-то разрядить напряжение, Менаша-бондарь обратился к другу:

— Слышишь, Гедалья, как бы нам теперь пригодился бочонок, что ты тогда извлек из земли! До сих пор я ощущаю вкус его содержимого…

Кузьма Матяш, преодолевая волнение и смахивая слезу, сказал:

— Пошли к нам! Думаете, что для нашего дорогого гостя я ничего не припас? Как бы не так! Пошли!

— Что вы, пусть человек хоть к себе в дом зайдет, умоется, отдохнет, придет в себя! — перебила мать и, поискав глазами внучку, продолжала: — Аннушка, что же ты, моя хорошая, стоишь там, подойди к папочке. Поцелуй его.

И девочка не очень смело, со страхом глядя на костыли, подошла к обросшему дяде…

Тарас Моргун, который стоял в стороне, протиснулся сквозь толпу:

— Может, права Нехама? Пусть отдыхает человек. Но коль уж вернулся этот славный парень, мы не поскупимся. Так просто это не пройдет! Давайте после работы соберемся у меня в хате и поздравим нашего солдата, как он того заслужил!

На том и порешили. Однако люди не расходились. Еще долго они не давали гостю остаться одному. Забрасывали его вопросами, и кончилось тем, что шумно проводили его и Лесю до самого дома.

Взволнованный солдат, опираясь на костыли, неуверенно шагал, глядя то на земляков, то на разоренный поселок. Как все здесь изменилось! Словно ураган пронесся по этой земле. Он не мог наглядеться на дочурку, которая шла рядом, держась осторожно за его штанину. Она не сводила с него глаз, хотя все еще смотрела с испугом и легким недоверием.

Ближе всех старался держаться к гостю Симха Кушнир. Он боялся пропустить малейшее слово, сказанное Самуилом. Кому-кому, а ему, летописцу, не придется этой ночью спать, он должен подробно записать эту встречу. Какой знаменательный день: сегодня возвратился с войны Самуил Сантос, наследник династии виноградарей, первый воин, вернувшийся домой из огня, из пекла. Он, Правда, калека. Но ничего не поделаешь. Отдохнет, придет немного в себя и впряжется в огромный воз, как все, и подставит свое плечо под тяжесть, которую несут его земляки. «Живы потомки Ицхака Сантоса», — подумал Симха Кушнир с нескрываемой радостью.

КОГДА СОЗРЕВАЕТ ВИНОГРАД

Прошло с тех пор немало лет.

За эти годы древний Днестр унес в Черное море столько воды, что ею можно было бы заполнить еще несколько морей. Сколько раз ожившие старые и завязавшиеся молодые лозы на неоглядной виноградной плантации, раскинувшейся привольно по горному каменистому склону, дарили людям щедрые урожаи и в положенное время сбрасывали с себя желтую, рыжую и багровую листву! Сколько раз нежные и капризные лозы зимовали, прикрытые землей, снова выпрямляясь под жгучим весенним солнцем; разрастаясь, они тянулись своими тонкими усами-стеблями по шпалерам, мертвой хваткой цеплялись за провода, расцветали пышно, наливались живительным соком, и щедрые плоды украшали праздничные столы людей, вина веселили души, разогревали кровь, вызывали смех, веселье, радость.

Много лет спустя, когда лето было уже на исходе и меняло в неповторимых, вечно новых оттенках щедрые свои краски, золотя не только все зеленое, но и воды Днестра, мы добрались старым битым шляхом к этому удивительному месту, затерявшемуся в глубине Подольского края. Мы мерили километры суровой, каменистой земли, шагали с душевным трепетом и волнением, с некоторой даже боязнью. Как ни хочешь, а годы ведь берут свое…

Справа от нас сверкала широкая, озаренная утренней зарею река, а вверх, сколько глаз хватал, ровными террасами, казавшимися сказочными, взбегал густой лес, весь освещенный сиянием осени. Недавно зеленая листва пропускала солнечный свет и горела желтым огнем. Горько пахли палые листья, шелковисто шурша на земле. Но стоило лучше присмотреться, как сразу можно было убедиться, что леса так не растут! Это по шпалерам вытянулась огромная зеленовато-сизая плантация со зрелыми, тяжелыми кустами винограда, загромоздившими крученые-перекрученые лозы, которые спрятались под лапчатыми листьями.

Вокруг царила благословенная тишина, только слышались в ясном небе голоса жаворонков и низко над землей жужжали трудяги пчелы, осаждая ягоды с янтарным нектаром.

Днестр монотонно и настойчиво катил свои волны, разбивая их о песчаные и каменистые берега, ведя свою извечную песню.

Зарождался новый день. В прозрачном воздухе отлично видно было, как со всех сторон Ружицы и Лукашивки спешили труженики на плантацию. Времени оставалось мало, а нужно было собрать обильный урожай.

И через несколько минут среди пышных кустов уже замелькали цветастые косынки, пионерские галстуки и широкополые соломенные брыли. Под утренними лучами солнца сверкали бронзовые спины; парни сносили со всех сторон ящики и плетеные верейки с только что нарезанными кистями. И вскоре на небольшой площадке выросла целая гора тяжелых черных, желтых, зеленоватых, бордовых гроздей винограда.

Неустанно гудели пчелы. Настойчиво делали они свое дело, не обращая внимания на тех, кто вырастил и собирал эти плоды… Воздух щедро был напоен ароматом свежего, играющего вина, который ветер доносил сюда со стороны подвалов винодельни.

Возле настежь распахнутых ворот перед плантацией на площадке, где стояли тяжелые весы, хлопотали Менаша-бондарь и усатый Данило. Быстро и ловко они взвешивали на весах ящики и верейки, наполненные до краев душистыми гроздьями, молодые парни и девчата подхватывали их и несли к подводам, к грузовику-самосвалу.

— Давайте, ребята, веселее! — подгонял бондарь. — Не прохлаждайтесь!

Отовсюду доносились оживленные голоса, смех, песни. Ездовые, подхлестывая лошадей, спешили к подвалам, где в огромных чанах пенилось-играло молодое вино.

Леся еще с утра привела сюда своих учеников и вместе с ними срезала грозди винограда, таскала верейки к весам. Ребята старались не отставать от учительницы, которая то и дело перебрасывалась словами со своей подругой — Рутой Сантос, собирающей виноград рядом.

Как изменились Леся и Рута! Обе пополнели, куда девалась былая стройность и изящность осанки! Под косынками в волосах серебрилась первая седина, глаза не сверкали уже прежним лучистым блеском. В них, казалось, навеки затаилась горечь пережитого… Тяжелые раны остались в душе навеки.

Рута дала зарок сохранить верность другу.

…Это было под самым Берлином в последние дни войны. Ранним солнечным утром ее любимый пал в бою. Он скончался на ее руках, и жестокая картина его смерти неотвязно стоит перед глазами.

Рута вернулась домой и спустя несколько месяцев родила сына. Он уже взрослый. Вот он тащит на плечах вместе со школьницами-хохотушками верейку с виноградом. Сын Симона… И носит то же имя. Благо, похож как две капли воды на своего отца… Сын — единственная отрада, единственная услада, оставшаяся Руте в жизни.

И Лесе бывает нелегко. Правда, Самуил рядом, но весь искалечен, часто хворает, мучается, переживает, что уже не может трудиться наравне со всеми…

* * *

Мы шли по буйно разросшейся плантации, любуясь красотой, созданной руками этих добрых людей.

С той стороны, где начинается ровное поле, донесся людской гомон. Показалась оживленная толпа девчат, женщин, стариков. Они закончили сбор хлеба и спешили на помощь виноградарям.

Шумно стало у ворот, когда, подняв густые клубы пыли, подошел огромный новенький самосвал и остановился у горы виноградных вереек. Из кабины осторожно вылез, скрипя протезом, Самуил Сантос. Он кивнул окружающим, чтобы поскорее нагружали самосвал. Самуил временно закрыл на замок будку электростанции, где работает, и пересел за баранку машины, чтобы помочь перевезти в подвалы и на заготпункт в Яшполь щедрый урожай.

— Давайте побыстрее, время идет! Кажется, не миновать дождя. Парит здорово! — сказал он, прислонившись к крылу машины и закурив папиросу. — Давайте, давайте веселее!

— Не торопись, Шмулик! Дождь повременит… День только начался, и мы успеем! — крикнул бондарь Менаша. — Батько твой и то доволен нашей работой. Твоим танком можно горы перевезти! — И он одобрительно посмотрел на сверкающую свежей краской машину, которую артель получила совсем недавно.

— Успеть-то мы успеем, — усмехнулся шофер, затягиваясь крепкой папиросой, — но я люблю, когда виноград играет в чанах, а не лежит под открытым небом.

Повсюду кипела работа. Пришли на подмогу и старики, которые в другое время только грелись бы на солнце, сидя возле своих жилищ на завалинках… Никому в эту жаркую пору не сиделось дома. Каждый хотел хоть чем-нибудь помочь скорее собрать и вывезти богатющий урожай винограда.

Старый Менаша уже не прислушивался к возгласам, шуткам, смеху, что слышался со всех сторон. Рядом с Савчуком он трудился до седьмого пота. Работы было невпроворот, и некогда было оглядываться, выслушивать шутки да прибаутки. Но вот он расправил плечи и, взглянув на солнце, что уже поднялось близко к зениту, воскликнул:

— Эй, ребята, вот уже и полдень! Давайте кончать работу! Айда на обеденный перерыв!

Данило Савчук снял с весов тяжелую верейку, отер рукавом рубахи пот со лба и улыбнулся соседу:

— Это самое умное слово, что ты сегодня произнес, Менаша! В самом деле, пора заморить червячка…

Со всех сторон виноградари стали собираться к ветвистому раскидистому ореху, который широко распростер свои старые, но еще густые ветви, — там, в тени, стоял огромный шалаш. Люди устраивались на траве, на соломе и на разбросанных ящиках — где и как попало — и развязывали свои узелки. Появились бутылки молодого вина…

Приступили к трапезе.

Не успели взять кусок хлеба в рот, как на верхней дороге показалась двуколка, на которой ехали Гедалья Сантос и Кузьма Матяш. Они куда-то спешили. Увидав их, Данило Савчук поднялся на холмик:

— Что же это вы, хозяева, проезжаете мимо? Заворачивайте-ка сюда, к нам в шалаш!

— Давайте, давайте, накормим и напоим! — поддержал Менаша.

Гедалья ухмыльнулся в коротко подстриженные усы и махнул рукой:

— Ешьте и пейте на здоровье! Нам недосуг. К тому же мы с Кузьмою еще не заработали сегодня на обед… Видите, виноград не весь собран…

— Давайте, давайте, виноград никуда не денется. Никто за нас его не соберет и не переработает. Все сделаем, а покамест присаживайтесь. То, что еще не заработали, — не беда. Накормим авансом… — рассмеялся словоохотливый бондарь.

Гедалья и Матяш послушно свернули к шалашу и опустились на измятую солому, слушая смех и шутки.

— Когда справимся с работой на плантации, тогда соберемся и погуляем на славу, — сказал Гедалья.

Бондарь укоризненно взглянул на него:

— Что ты, Гедалья! Чтоб ты да такое произнес! Если бы такое сказал твой сын, Рута, Леся или вот эти молодые ребята, я, возможно, еще простил бы. Молодежь!.. Но чтобы ты?.. Мы, брат, с тобой напичканы годами до отказа, хоть еще тянем лямку и будем тянуть добрых лет сорок — пятьдесят… Но все же каждый день для нас как находка… Разве ты не знаешь, что на том свете не кормят? И никто не знает, дадут ли там даже понюхать из такой вот бутыли свежего вина? Понюхать, не то что выпить! Так нечего зевать! Правду я говорю?

— Правду, правду, Менаша! Верно ты говоришь! — раздались одобрительные возгласы.

— Вот видите — единогласно! Приступайте к трапезе и наливайте! — махнул рукой бондарь.

Но тут же поднялся с ящика Данило Савчук:

— Гедалья, Кузьма, чего вас долго упрашивать? Вы оба были солдатами, воевали много лет, неужто запамятовали старый солдатский закон: есть возможность выпить — пей, не откладывай на после. Есть возможность закусить — не отставай!

Ксения поднесла кружки вина пришедшим:

— Ладно! Где наше не пропадало, пейте на здоровье!

Кузьма Матяш опорожнил кружку, передал соседу и взял кусок мамалыги и соленого сыра. Заметив, как быстро опустели сулеи, кивнул Моргуну:

— Сходи в подвал, пусть нальют еще малость… Но только смотрите, больше чем по кружке никому не давать! Работа застопорится, если переборщим!..

— Ничего! Чтобы напиться, нашим хлопцам нужен целый Днестр вина! — сказал Менаша. — А так, для настроения… Гедалья, напиши записку. Без твоей команды и капли не дадут…

Старый виноградарь усмехнулся, откусив от ломтя свежего, пахучего ржаного хлеба.

— Может, в другой раз, а? Пусть лучше кто-нибудь сбегает и принесет воды из нашего родника?

— Что ты, хозяин! Не думал, что стал скупым!.. — вмешался Кива Бараш, который оставил кузню и прибежал взглянуть, что здесь за шум. — На тебя что-то не похоже!

Сквозь возгласы и смех, которые царили под сенью старого ореха, послышался грохот колес. Все разразились дружным хохотом, увидев, как юродивый Шома сидит на облучке, как на троне, и, напевая песню, везет сюда огромную бочку воды из волшебного родника.

— А молодцом наш Шома, дай ему бог здоровья! Холодная водичка теперь в самый раз!..

* * *

У подножья горы раскинулся зеленый городок, давно уже поднявшийся из пепла и развалин. Оба поселка срослись в один, украсились каменными постройками. Одни улицы, с множеством садов, сбегали прямо к Днестру, а другие, поднявшиеся на вершину горы, были в это горячее время безлюдны — все жители собирали плоды своего труда. Только сквозь распахнутые окна просторной конторы артели доносился мерный стук пишущей машинки. И лилась старая, всем знакомая песня: «Ты не ходи, брат, к нечаевским девушкам!»

За столом, заваленным бумагами, сидел постаревший и поседевший, но такой же неугомонный Симха Кушнир и что-то прикидывал на счетах. Это он напевал, путая слова, и не заметил, как за соседними столами молодые девушки, тоже погруженные в работу, подхватили песню. Он не замечал, как с каждой минутой песня ширилась, и ей уже вторили там, у огромного шалаша, где люди закапчивали обедать.

Лежа на траве и на соломе, ребята наперебой тянули любимые песни о Катюше и Гале, о старом ребе, о казаке, который уходил на войну… Пели на разных языках с одинаковым чувством и волнением. И эти песни слились воедино, радуя душу.

А мы стояли над холмом, вслушиваясь в задушевные напевы виноградарей, и думали о красоте песни, о человеческой доброте. И еще мы думали о том, как красив человек, когда он покоряет природу, впрягает ее в свою упряжку и заставляет приносить людям добро и радость. И еще мы думали о том, как прекрасен мир, когда люди разных наречий живут как братья. И о том, как чудесна наша земля, когда молчат пушки и поют люди и жаворонки…

…В этот ранний осенний день тихо было на улицах Ружицы и Лукашивки. Только на главной, как здесь говорят, магистрали, ведущей к почте, послышался стук каблуков. Это вышла с полной сумкой писем милая и добрая Рейзл. Она торопилась на плантацию. Старая, седая женщина не любила опаздывать. Она знала, что люди, как всегда, ждут вестей от родных, близких, любимых.

И она шагала, ни дать ни взять — прежняя Рейзл, знакомой быстрой походкой. По пути только на какое-то мгновенье останавливалась, всовывая то в одну, то в другую дверь письмо, газету, журнал. Услышав голос поющего Симхи Кушнира, она подкралась к окну, минуту слушала, млея от удовольствия. Ей нравилось, когда у бухгалтера хорошее настроение и можно с ним перекинуться веселым словом… Но сейчас ей было недосуг.

Бросив ему на стол пачку газет и пакетов, она зашагала дальше, улыбаясь ого беззлобной болтовне, которая неслась ей вслед.

А песня на плантации все крепла. То она слышалась на одном краю виноградника, то на другом, то затихала, то вскипала с новой силой. Звучали песни на русском, украинском, еврейском языках, и все они как бы сливались в одну крылатую и вдохновенную песню, которая радовала душу, подымала дух, приносила умиротворение.

Рейзл спешила: надо было вовремя разнести этим славным людям добрые (других теперь она не приносила) вести. Как жаль, что у нее нет времени! С каким удовольствием она спела бы вместе со всеми!..

Киев, 1968—1970 гг.

Content

Григорий Полянкер
Старый Сантос и его потомки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ У ВОЛШЕБНОГО РОДНИКА

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА

КАК СОТВОРЕН БЫЛ МИР

ИЦХАК САНТОС

НЕТ ПОКОЯ НА ЗЕМЛЕ

СНОВА В ПУТИ

К НОВОМУ БЕРЕГУ

ТАК НА ЧЕМ ЖЕ ОСТАНОВИЛИСЬ!

СРЕДИ ДОБРЫХ СОСЕДЕЙ

СВАТЫ ИДУТ

ГОСТЬ ПРИШЕЛ

ПОЧТОВАЯ РЕЙЗЛ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВРЕМЯ БОЛЬШИХ ИСПЫТАНИЙ

СИМХА КУШНИР СО СВОИМИ ПЛАНАМИ

КОГДА СХОДЯТСЯ БЕРЕГА

У ВОЛШЕБНОГО РОДНИКА

ПЕРЕД БУРЕЙ

ПЕРВЫЙ ГРОМ

ТУДА И ОБРАТНО

НОВАЯ МЕТЛА ПЛОХО МЕТЕТ…

НОВЫЕ ХОЗЯЕВА ЗА РАБОТОЙ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЕДЕ

ЛЮДИ ОСТАЮТСЯ ЛЮДЬМИ

ТРУДНО БЫТЬ ПОДЛЕЦОМ

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

СВАДЬБА БЕЗ МУЗЫКИ

КОГДА НЕ ВЕЗЕТ…

ПРИВЕТ С БОЛЬШОЙ ЗЕМЛИ

ДОРОГА ИЗ АДА

НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

КАНУН ВЕСНЫ

ПОСЛЕДНИЙ ГРОМ

КОГДА ЖИЗНЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

РЕКА ВХОДИТ В СВОИ БЕРЕГА

КОГДА СОЗРЕВАЕТ ВИНОГРАД