Рыцари Круглого Стола

Предания романских народов средневековой Европы в пересказах Е. Балобановой, О. Петерсон

Предисловие

Выпуская в свет эту первую часть нашего сборника, мы считаем необходимым предпослать ей несколько предварительных замечаний, оправдывающих наш план и объясняющих наш выбор.

Ознакомить публику полностью с недоступной ей до настоящего времени средневековою эпическою литературою было бы задачей чересчур смелой и даже совершенно неисполнимой. Такое ознакомление, помимо разных посторонних условий, было бы возможно лишь с помощью целого ряда научных переводов, на что потребовалось бы так много труда и времени, что такая задача далеко превысила бы силы единичных литературных работников.

Между тем возможность хотя бы некоторого знакомства со средневековою литературою, — знакомства с ее сюжетами, манерой, стилем, развитием интриги и характеров, — знакомства с ее духом и отразившимися в ней идеалами, как нам казалось, являлось настоятельною потребностью как для всех интересующихся вопросами истории и литературы, но не имеющих возможности посвятить себя специальному изучению этих предметов, так и для учащих и учащихся — учителей истории литературы и учеников старших классов среднеобразовательных учебных заведений.

Мечтая по возможности поставить читателя как бы лицом к лицу с каждым данным произведением, мы отказались от обычной формы хрестоматий, знакомящих в более или менее крупных отрывках с возможно большим числом произведений, и предпочли ограничиться самыми крупными и характерными явлениями, но дать их в возможно полном объеме.

Таким образом, при выборе текстов мы не имели в виду наибольшей чистоты и древности текста, как это неизбежно во всяком строго научном издании. Напротив, чем развитее представлялся нам текст, тем более, казалось нам, соответствовал он цели ознакомления с тем, что пелось и рассказывалось в свое время о данном лице или событии.

Материал нашего сборника сам собою естественным образом распадается на три крупные группы — по народностям: романской[1], скандинавской и германской.

Руководствуясь тем соображением, что всякая литература неизбежно является отражением всех форм жизни и духовного развития народа, мы предпочли начать с памятников литературы французской, как представляющей наиболее очевидный и яркий пример преемственной смены идеалов в народном миросозерцании.

Сообразно этому распределили мы и свой материал.

Памятники скандинавской литературы в нашем издании предшествуют памятникам литературы германской, так как знакомство с ними необходимо для полного понимания некоторых памятников германского эпоса.

В заключение нам остается принести нашу глубочайшую благодарность всем лицам, благодаря любезному содействию которых мы получили возможность пользоваться даже малодоступными текстами.

О. Петерсон, Е. Балобанова, 1896

Франция

Введение

Наиболее старинные памятники французского эпоса, известные под именем Chansons dе gestes, относятся к периоду феодального строя общества. Эти памятники безличного творчества, представлявшие собою известные циклы первоначальных эпических песен, слагавшихся под неостывшим еще впечатлением только что совершившихся событии на пороге личного творчества, дают начало крупным эпическим произведениям, наиболее ярким образцом которых является во Франции всем известная «Песнь о Роланде».

«Песнь» эта имеет подкладкой действительный исторический факт — стычку арьергарда войска Карла Великого и племянника Карла с басками, застигшими его в Пиренейских горах в ущелье Ронсеваль в 778 г. Этот исторический факт в поэме обобщается и видоизменяется народною фантазиею: баски превращаются в сарацин; стычка их с арьергардом войска Карла — в олицетворение вообще борьбы христиан с «нехристями». Роланд же рисуется главным героем этой борьбы и наиболее полным выразителем феодального идеала с его культом феодальной верности, неразрывною цепью связывающей сюзерена с вассалом.

Следующей затем эпохе, эпохе рыцарства, совпадающей с полным переходом от творчества безличного к творчеству личному, соответствует целый ряд рыцарских романов, распадающихся на несколько групп. Содержанием этого рода произведений служит видоизменившийся к этому времени феодальный строй общества, известный под именем рыцарства, выдвинувший на первый план личную жизнь и элемент религиозный, а также тесно связанные с ним явления мистицизма и символизма в литературе. Вместе с тем рамки литературные расширяются и литература обогащается новыми, иноземными сюжетами, как это видно, например, в романах бретонского цикла и в песне об Александре Македонском.

В романах бретонского цикла, наиболее характерного для этой эпохи, является основною нотой, с одной стороны — мистицизм, с другой — романтическая любовь. К первой группе принадлежат романы, известные под именем романов Круглого Стола. Сюда относят тесно связанные между собою общностью сюжета романы: о Св. Грале, о Мерлине и о Персевале. Мы ограничились лишь пересказом двух последних произведений. Ко второй группе принадлежат довольно известные в публике по существующим еще и до сих пор переработкам ХVIII в. романы о Ланцелоте, Тристане и Изольде и др.

По недостатку места мы решили ограничиться лишь первою группою, имея в виду, что пересказанный во второй части роман об Амадисе хотя по разработке и принадлежит к испанской литературе, по сюжету — французский и близкий именно к этой последней группе.

Роман об Александре Македонском стоит на переходной ступени от феодального строя к рыцарству и тесно связан с явлением Крестовых Походов.

Роман о Ренаре и фаблио тоже являются отражением жизни одного из существенных элементов средневекового строя — городов. На грани ХIII и XIV вв. они создают едкую сатиру на весь строй феодального и рыцарского быта, привнося новый элемент, почерпнутый отчасти из иноземных сборников, известных под именем бестиарий (рассказов о животных басенного характера). Сатира эта — достояние общеевропейское, но во Франции она получает особую разработку и особую политическую окраску[2].

Фаблио, эти сценки из обыденной, повседневной жизни, по свойственной им крайней свободе сюжета и языка, к сожалению, совершенно не поддаются пересказу, и нам пришлось ограничиться лишь двумя небольшими образчиками: «Король Английский и жонглер из Эли» является примером столь обычной в средние века формы прений или словесных состязаний в остроумии и мудрости, а «Крестьянин-лекарь» — прототип героя мольеровской комедии «Le Médecin malgré lui».

Наконец, последним помещен в нашем сборнике роман о Розе, относящийся к XIII в., но остававшийся одним из любимейших произведений вплоть до XVIII в. Роман этот соответствует эпохе, когда личная жизнь вступает во все свои права и дает толчок изучению явлений душевной жизни: слагается понятие о различных душевных состояниях и психических свойствах, которые сначала мыслятся как нечто обособленное от человека и, принимая характерные субъективные облики, создают целый мир аллегорий.

Первая часть романа, принадлежащая еще к рыцарскому периоду, отражает прежние рыцарские идеалы, но уже переносит действие в совершенно фантастический мир аллегорических образов. Вторая часть, принадлежащая другому автору, отличается дидактически-буржуазным характером и наполнена бесконечными, довольно пресными и витиеватыми рассуждениями на всевозможные житейские темы. В нашем пересказе мы остановились подробнее на первой части, из второй же, гораздо более обширной, взяли лишь то, что необходимо для понимания сюжета.

Песнь о Роланде

Часть первая

Предательство Ганелона

Сарагосса. Военный совет у короля Марсила

ЦЕЛЫХ СЕМЬ ЛЕТ ПРОВЕЛ в Испании король Карл, великий император, и покорил ее из края в край до самого моря. Оставался только город Сарагосса; владел им король Марсиль, не веровавший в истинного Бога и служивший Магомету.

Марсиль лежал на мраморном крыльце своего дворца в тени деревьев и держал совет со своими приближенными о том, как спастись ему от Карла, как избежать смерти и позора.

Один лишь Бланкандрин, мудрейший из язычников, мог дать ему разумный совет.

— Пошли Карлу побольше драгоценных подарков, — сказал он Марсилю, — чтобы было ему чем расплатиться с войском, но при этом надо уговорить его вернуться к себе во Францию, в свой Ахен, обещав, что ко дню Св. Михаила ты последуешь туда за ним и примешь христианство. Чтобы Карл легче поверил этому обещанию, надо дать ему знатных заложников, и я первый жертвую своим сыном. Конечно, может статься, что, когда наступит день Св. Михаила и Карл не увидит тебя в Ахене, он в гневе велит казнить наших заложников и они погибнут лютою смертью, но зато Испания будет избавлена от бед и страданий.

Совет Бланкандрина был принят, и король Марсиль, приказав оседлать десять мулов, полученных им в подарок от короля Сицилии, отправил к Карлу послов с масличными ветвями — знак покорности и мира. Так должны они были явиться к Карлу и обмануть его, несмотря на всю его мудрость.

Кордова. Военный совет у Карла Великого

Рад и весел император: он взял Кордову и разрушил ее стены и башни; воинам его досталась богатая добыча, а неверные или погибли от меча, или крестились.

В саду, в тени деревьев, на белых коврах расположились воины Карла и забавлялись игрою в кости и шахматы. Сам же Карл сидел в своем массивном золотом кресле под сосной, около куста шиповника. В это время явились к нему послы короля Марсиля с масличными ветвями в руках и, сойдя с мулов, отдали ему должную честь.

Бланкандрин заговорил первый и сказал Карлу:

— Привет тебе во имя великого Бога, которому ты поклоняешься! Вот что велел сказать тебе храбрый король Марсиль: хорошенько разузнав о твоей вере, ведущей к спасению, он захотел поделиться с тобою своими сокровищами. Ты получишь львов, медведей и собак, семьдесят верблюдов и тысячу ястребов, четыреста мулов, навьюченных золотом и серебром, и пятьдесят повозок. Но довольно долго оставался ты в нашей стране, и пора тебе возвращаться в Ахен. Мой повелитель последует за тобою ко дню Св. Михаила, примет твою веру, признает себя твоим вассалом и из твоих рук получит Испанию.

Император не привык говорить наспех, и теперь он опустил голову и задумался.

— Хорошо сказано, — отвечал он наконец послам, — но король Марсиль — мой заклятый враг: как могу я положиться на ваши слова?

— Мы дадим тебе сколько угодно знатнейших заложников, — отвечали послы.

— Ну, так, пожалуй, Марсиль еще может спастись, — сказал Карл. Однако он не дал положительного ответа.

Вечер был тих и ясен. Карл приказал отвести в конюшню мулов, раскинуть в саду палатку и поместить в ней на ночь послов, приставив к ним для услуги двенадцать слуг. На заре они отправились в обратный путь.

Император, проснувшись очень рано, отслушал обедню, а затем, усевшись под сосной, созвал на совет своих графов и баронов.

— Безумно верить Марсилю, — сказал Роланд своему дяде, королю, — Марсилю, успевшему уже доказать нам свое вероломство! Вспомни, что сделал он с твоими послами Базаном и Базилем, которых ты отправил к нему, поверив его миролюбию? Он отсек им головы. Нет, продолжай войну, веди свое войско к Сарагоссе и не снимай осады, пока не отомстишь за тех, кого убил этот негодяй Марсиль!

Ничего не отвечая, император теребил усы и бороду. Молчали и все французы, за исключением Ганелона, обратившегося к Карлу с такой речью:

— Берегись верить безумцам! — сказал он королю. — Тот не думает о своем смертном часе, кто советует тебе отвергнуть предложение Марсиля, готового стать твоим вассалом, из твоих рук получить Испанию и принять нашу веру!

И герцог Нэмский, лучший из вассалов, согласился с Ганелоном.

— Марсиль побежден, — сказал он, — и молит о пощаде. Остается только послать к нему одного из твоих баронов, чтобы прекратить эту бесконечную войну.

— Но кого же пошлем мы в Сарагоссу? — спросил тогда император.

Мудрый советчик герцог Нэмский, храбрый Роланд, друг его благородный Оливье и даже реймский епископ Тюрпин вызвались принять на себя поручение к сарацину. Но Карл остановил их и приказал выбрать одного из баронов с его земли.

— В таком случае пусть идет мой отчим Ганелон, — сказал Роланд, — лучше него не найдете!.

— Да, да, он справится с этим делом! — подтвердили остальные. — Пусть идет Ганелон.

Ганелон, услыхав, что первый назвал его Роланд, вспыхнул от гнева.

— Это Роланд посылает меня на гибель! — воскликнул он. — И тем он навсегда утратил мою любовь, так же как и его друг Оливье, и все двенадцать пэров, так ему преданных. Ну хорошо же, я пойду, но, если вернусь, я приготовлю ему такую беду, какой он не забудет до самой смерти!

Император подал Ганелону перчатку в знак возложенного на него поручения. Нехорошо протянул за ней Ганелон руку и допустил перчатке упасть на землю.

— Что-то будет? — восклицали присутствующие при виде такого недоброго знака. — Это поручение, видно, причинит нам большие беды.

Посольство. Преступление Ганелона

Ганелон, подвигаясь по дороге, осененной высокими маслинами, настиг послов Марсиля, нарочно замешкавшихся на пути в ожидании посла короля Карла. Они продолжали путешествие. Дорогой Бланкандрин разговорился с Ганелоном, желая выведать истинные намерения императора.

— Удивительный человек ваш Карл! — сказал он. — И сколько земель успел он покорить! И зачем ему преследовать нас даже в нашей собственной стране? Ваши герцоги и бароны напрасно советуют ему продолжать войну: они готовят только гибель как ему самому, так и еще многим другим.

— Никто не дает ему таких советов, за исключением разве Роланда, да и тот советует на свою же погибель, — отвечал Ганелон. — Надо бы смирить его гордость! Одна его смерть может возвратить нам мир.

Подметив в Ганелоне злобу против Роланда и готовность во что бы то ни стало погубить его, лукавый Бланкандрин стал уговаривать его предать Роланда в руки сарацин, обещая, что король Марсиль наградит Ганелона за это несметными сокровищами. Дело кончается тем, что Ганелон наконец сдается на предложение Бланкандрина, и они уговариваются общими силами приготовить гибель Роланду. Так после долгого странствия большими и малыми дорогами добрались они наконец до Сарагоссы.

* * *

Король Марсиль сидел на своем троне под сосной, окруженный двадцатью тысячами сарацин, с затаенным дыханием ожидавших вестей, привезенных Ганелоном и Бланкандрином.

Бланкандрин представил Ганелона Марсилю как посла Карла, присланного с ответом.

Собравшись с духом, Ганелон повел искусную речь.

— Привет тебе во имя Бога, — сказал он королю, — вот что возвещает тебе Карл Великий: ты примешь христианство, и Карл милостиво пожалует тебе половину Испании; другую же получит барон Роланд. (Ну, приятный же будет у тебя товарищ!) Если же ты не согласишься на это условие, император возьмет Сарагоссу и ты сам будешь схвачен, связан и доставлен в Ахен, столицу империи. Там нарядят над тобою суд, и ты погибнешь бесславно и позорно.

При таких словах король Марсиль задрожал от гнева и схватился за свой лук, но Ганелон, взявшись за рукоять меча, выступил вперед, бесстрашно закончил свою речь и подал письмо, присланное Карлом.

Марсиль взломал печать, одним взглядом прочел письмо и помертвел от ярости.

— Владетель Франции Карл советует мне попомнить Базана и Базиля и ради спасения моей собственной жизни послать ему калифа, моего дядю!

— Ганелон за свою необдуманную и дерзкую речь заслуживает смерти! — воскликнул в негодовании сын Марсиля. — Отдай его мне, отец, я с ним расправлюсь!

Тут Ганелон выхватил из ножен свой меч и прислонился к сосне. Поднялся страшный шум, однако наиболее благоразумным удалось скоро успокоить Марсиля, и Бланкандрин, уведя его в сад, дал понять, что Ганелон на его стороне. Марсиль призвал к себе Ганелона, извинился в своей вспышке и, чтобы задобрить его, подарил дорогой мех куницы и тогда осторожно завел речь о Карле.

— Ваш Карл, вероятно, уже очень стар, — заметил он, — ведь ему, кажется, более двухсот лет, и тело его изнурено бесчисленными битвами. Когда же перестанет он воевать?

— Не в Карле дело, — отвечал Ганелон, — он выше всех похвал, и я скорее готов умереть, чем покинуть его.

— Да, удивительный, необыкновенный человек ваш Карл! Но когда же, право, прекратит он свои войны?

— Ну, этого не случится, пока жив его племянник: Карлу некого бояться, имея в авангарде Роланда с его другом Оливье и двенадцатью пэрами во главе двадцати тысяч всадников.

— Благородный Ганелон! — сказал тогда Марсиль. — Нет народа отважнее моего, и я могу выставить сто тысяч всадников против Карла и его французов.

— И не думай победить его! — возразил Ганелон. — Ты только погубишь своих людей. Продолжай так же умно, как начал: дай императору столько сокровищ, чтобы у наших французов разбежались глаза, дай ему двадцать заложников — и Карл вернется в милую Францию, оставив за собою арьергард, в котором, я уверен, будет и Роланд со своим другом Оливье. Поверь мне, тут найдут они могилу, и у Карла навсегда пропадет охота воевать.

— Благородный Ганелон, — опять обратился к нему Марсиль, — что же мне делать, чтобы погубить Роланда?

— Я научу тебя, если хочешь. Когда Карл минует горы и в узких проходах останется один арьергард, напади на него со ста тысячами своих воинов. Много погибнет там французов, но и ваших бойцов погибнет не меньше, зато Роланд не минует смерти, и вы навсегда избавитесь от войны.

Услышав это, Марсиль от радости бросился на шею Ганелону, а затем осыпал его щедрыми подарками и предложил закрепить их уговор клятвой. И они поклялись: Ганелон — мощами, заключенными в рукояти его меча, в том, что Роланд будет в арьергарде, а Марсиль — над книгой Магомета, что не выпустит Роланда живым.

Тут сбежались все приближенные Марсиля, с радостью обнимали они Ганелона и старались перещеголять друг друга роскошным подарком, и даже королева подарила ему для жены запястья.

Тогда Ганелон, забрав с собою заложников и подарки, предназначенные Карлу, отправился в обратный путь.

* * *

Между тем Карл был уже на пути домой и подходил к городу Вальтиерра, когда-то взятому и разрушенному Роландом. Тут должен он был ожидать вестей Ганелона и дани с испанской земли. И вот, в одно прекрасное утро, рано на заре, явился в лагерь Ганелон.

Рано проснувшись, император отслушал обедню и сел на зеленой травке, перед своею палаткой, окруженный Роландом, Оливье, герцогом Нэмским и всеми другими. Коварный, хитрый Ганелон передал ему ключи от Сарагоссы, сокровища, присланные Марсилем, и двадцать заложников; калифа же он не мог привезти, так как тот будто бы на его глазах погиб со своим кораблем в море у испанского берега: недовольный решением Марсиля принять христианство, он навсегда покидал Испанию.

— Слава Богу! — воскликнул Карл. — Ты хорошо исполнил свое поручение, Ганелон и я щедро награжу тебя.

Затрубили в трубы, французы снялись с лагеря, навьючили своих лошадей и направились к милой Франции.

Арьергард. Роланд приговорен к смерти

Карл разгромил Испанию, забрал замки, захватил города. — Война моя кончена, — сказал король и направился к милой Франции.

Кончился день, наступил вечер. Граф Роланд водрузил свое знамя высоко на вершине холма. Вокруг него французы раскинули свой лагерь.

Между тем войско неверных подвигается глубокими долинами — в кольчугах и шлемах, со щитами, саблями и копьями. Вершины гор покрыты лесом, и мусульманское войско делает там привал. Четыреста тысяч человек выжидают там восхода солнца. А французы даже и не подозревают их присутствия.

Свет меркнет, и наступает черная ночь. Император Карл заснул, и снится ему странный сон. Он видит себя в тесном ущелье со своим ясеневым копьем в руках. И вот граф Ганелон выхватывает у него это копье и потрясает им с такой силою, что искры летят к небу. Но Карл спит, не просыпаясь. Тогда другой сон приснился ему; он во Франции, в своем Ахене. Медведь прокусывает ему руку до самой кости. Затем со стороны Ардена появляется леопард и с яростью нападает на него. Но из залы выбегает борзая собака, со всех ног мчится к Карлу, отрывает правое ухо у медведя и накидывается на леопарда. «Ну, будет битва!» — восклицают французы и не знают, кто победит. А Карл спит, не просыпаясь.

Минует ночь, сменившись ясною зарей, и император гордо продолжает свой путь. По воздуху несутся звуки труб.

— Господа бароны! — говорит Карл. — Взгляните, какие перед нами горные проходы и узкие ущелья, и решите, кого поставлю я в арьергард?

— Роланда, моего пасынка Роланда! — восклицает Ганелон. — Нет более доблестного барона! В нем спасение твоих людей.

С презрением взглянул на него Карл:

— Ты — олицетворение самого черта, и душа твоя полна смертельной вражды. Кто же будет тогда в авангарде?

— Ожье из Дании, — ответил Ганелон, — лучше него никто не справится с этим делом!

Граф Роланд, услыхав, что Ганелон предложил дать ему арьергард, поспешил поблагодарить отчима и выразить королю свою готовность до последней капли крови прикрывать войско Карла и защищать обоз. Но император молчал, опустив на грудь голову и теребя свою бороду; он не мог удержаться от слез. Наконец он обратился к своему племяннику, предлагая ему половину всего французского войска. Но граф отвечал, что он не может изменить чести своего рода и оставит при себе только двадцать тысяч храбрых французов.

— Смело иди узкими ущельями: пока я жив, тебе некого опасаться.

Граф Роланд поднялся на вершину холма, надел свою лучшую броню, шлем, пристегнул свой меч Дюрендаль с золотою рукоятью и закинул за спину колчан, расписанный цветами, сел на своего коня Вейллантифа и взял в руки копье с прикрепленным к нему белым знаменем. К нему присоединились Оливье и многие другие любимцы короля и даже епископ Тюрпин.

— Пойду и я, — сказал Готье, — я вассал Роланда и не могу от него отстать.

Когда они выбрали себе двадцать тысяч воинов, Роланд подозвал к себе Готье и сказал:

— Возьми тысячу французов из нашей собственной французской земли и займи с ними все ущелья и высоты, чтобы императору не пришлось терпеть урона.

— Я обязан это сделать для тебя, — отвечал Готье и с тысячью французов углубился в горы. Он вернется не раньше, чем потеряв семьсот бойцов. Король Бельферна Альмарис в тот же день даст ему отчаянную битву.

Карл вошел в долину Ронсеваля. Барон Ожье вел авангард, и никакой опасности не предвиделось с этой стороны; в тылу же был Роланд с Оливье, двенадцатью пэрами и двадцатью тысячами природных франков. Помоги им Бог! Их ждет страшная битва! И Ганелон знает это, негодяй и изменник, но он за золото продал свое молчание и не скажет ни слова.

Высоки горы, и темны долины; скалы черны, и страшны узкие ущелья. В тот же день не без труда прошли по ним французы. Но когда они увидели наконец Гасконию, землю их повелителя, они вспомнили свои земли и дома, своих жен и дочерей и заплакали от радости. Но всех больше волновался Карл, покинувший своего племянника в ущельях испанских гор; с Роландом остались двенадцать пэров и двадцать тысяч французов. Они не знают страха и не боятся смерти. И Карл тоскливо теребит свою бороду, из глаз его катятся слезы, и он закрывается своим плащом. Рядом с ним едет герцог Нэмский.

— Что так заботит тебя? — спрашивает он короля.

— Нужно ли спрашивать об этом? — отвечает Карл. — Мое горе так велико, что я не могу не плакать: Франция погибнет через Ганелона. Сегодня ночью я видел во сне, что Ганелон сломал копье в моих руках, тот самый Ганелон, что заставил меня оставить в арьергарде моего племянника. Мне пришлось покинуть Роланда во вражьей земле. Что будет, если я потеряю его? На свете нет ему подобного!

Карл Великий не может удержаться от слез, и сто тысяч французов тронуты его горем и объяты странным страхом за Роланда. Его предал этот негодяй Ганелон; это он получил от короля неверных щедрые подарки — золото и серебро, ткани и шелковые одежды, лошадей и мулов, верблюдов и львов…

И вот Марсиль сзывает своих испанских баронов, графов и герцогов с эмирами и графскими детьми. Он собирает их в три дня до ста тысяч, и по всей Сарагоссе раздается бой барабанов. На вершине высочайшей башни воздвигают статую Магомета: ни один мусульманин не проходит мимо, не поклонившись ей. Затем неверные устремляются через всю страну, по горам и долинам. Наконец они видят знамена французов. Это арьергард двенадцати товарищей, и сарацины не упустят случая сразиться с ним.

Впереди всех подвигается племянник Марсиля верхом на муле и подгоняет его палкой. Со смехом обращается он к дяде, прося в награду за службу поручить именно ему поразить Роланда. И Марсиль передает племяннику свою перчатку. Племянник Марсиля с перчаткою в руке просит дать ему еще одиннадцать баронов, чтобы помериться с двенадцатью пэрами.

— Идем, племянник, — говорит ему брат Марсиля, — идем вместе, и горе арьергарду Карла Великого!

Король варварской земли Корсаблис, с душою предателя, говорит, однако, как истый вассал:

— За все золото мира я не соглашусь показать себя трусом и сражусь с Роландом, если только найду его!

За ним, пеший, несется быстрее конного Мальприм Бригальский и, с Марсилем поравнявшись, восклицает:

— Идем в долину Ронсеваля, и смерть Роланду, если он мне попадется!

Спешит к ним и эмир из Балагера, красавец собой, с лицом гордым и ясным, истый барон, будь он христианином. Все бегут к племяннику Марсиля и грозят Роланду смертью.

Так собрались двенадцать пэров короля Марсиля; они берут с собой сто тысяч сарацин, стремящихся в битву, и вооружаются, удалившись в сосновый лес. Они надевают свои сарацинские брони, все на тройной подкладке; на головы надевают сарацинские шлемы и пристегивают к поясу венские сабли. Ярко блестят их щиты и копья; по воздуху развеваются трехцветные знамена.

Покинув своих мулов, они садятся на коней и подвигаются плотными рядами. День был ясный, и оружие неверных сверкало в солнечных лучах. Звук тысячи труб разносился по воздуху.

Французы слышат шум.

— Товарищ! — говорит Оливье. — Сдается мне, не миновать нам боя с сарацинами!

— Дай Бог, — отвечает Роланд, — наша обязанность — отстаивать здесь короля: все мы должны сносить ради нашего повелителя, надо терпеть нам и зной, и стужу, и раны, и увечья. Наше дело — наносить молодецкие удары, чтобы не сложили о нас дурной песни. И уж, конечно, не я подам пример трусости.

Часть вторая

Смерть Роланда

Начало великой битвы

Оливье, взобравшись на возвышенность, окидывает взором зеленую долину, видит все мусульманское войско и зовет Роланда.

— Какой шум доносится до меня со стороны Испании! — говорит он. — Сколько белых броней и блестящих щитов!.. Плохо придется нашим французам! Все это по милости негодяя Ганелона: он заставил поручить нам это дело.

— Молчи, Оливье, — отвечал Роланд, — Ганелон — мои отчим, и я не хочу слышать о нем ничего дурного.

Стоит Оливье на высоком холме. Оттуда открывается ему все испанское царство и великое полчище сарацин; блестят их золотые шлемы, усыпанные драгоценными камнями, расшитые брони, щиты и копья, развеваются знамена; не сосчитать их батальонов, не окинуть глазом всего войска! Оливье, ошеломленный, едва сошел с холма и подошел к французам.

— Столько нехристей увидел я, как никто на свете, — сказал он, — их по меньшей мере сто тысяч. Битва, великая битва предстоит вам! Дай вам Бог силы, французы! Держитесь крепче и не сдавайтесь!

— Да будет проклят тот, кто побежит, — отвечали французы, — мы все готовы лечь до последнего!

Гордость Роланда

— Велико мусульманское войско! — сказал Оливье. — А наших французов очень мало. Друг Роланд, затруби в свой рог; Карл услышит его — и вернется с войском.

— В глупом же виде вернусь я тогда в милую Францию, — отвечал Роланд, — тогда конец моей славе! Нет, мой Дюрендаль не устанет наносить удары и обагрится кровью по самую рукоять. Не отстанут и наши французы. Негодяям нехристям пришла плохая мысль сражаться в этих ущельях. Клянусь тебе, они пришли сюда на смерть.

— Друг Роланд, труби в свой Олифант! Услышит Карл — и приведет большое войско. Сам придет он к нам на помощь со своими баронами.

— Избави Бог, — отвечал Роланд, — не положу я хулы на свой род, не погублю я чести милой Франции! Нет, буду я рубить Дюрендалем, моим добрым мечом, и, клянусь тебе, себе же на горе пришли сюда мусульмане!

— Друг Роланд, труби в свой Олифант! Звук достигнет Карла, не вышедшего еще из ущелий; клянусь тебе, французы еще вернутся к нам!

— Избави Бог, — отвечал Роланд, — не скажут обо мне, что я искал помощи против мусульман. Не посрамлю я своих предков. В великой битве стану наносить я тысячи ударов, и меч мой весь выкупается в крови. Покажут себя наши французы, и сарацины не избегнут смерти.

— Не вижу я тут бесчестья, — отвечал Оливье. — Видел я сам испанских сарацин: долины и горы, песчаные степи и зеленые равнины — все покрыто ими. Велико, могуче чужеземное войско, и как же мала горсть наших людей!

— Тем лучше, — отвечал Роланд, — тем сильнее разгорается во мне жажда боя. Ни Господь, ни Его святые ангелы не допустят, чтобы Франция из-за меня утратила свою доблесть. Смерть лучше бесчестья!

Роланд отважен, Оливье же мудр, но ни один не уступит другому в храбрости.

Между тем войско неверных стремительно надвигается.

— Посмотри, Роланд, — говорит Оливье, — они уже близко, а Карл уже слишком далеко. Ах, если бы ты согласился тогда затрубить в свой рог, король был бы уже тут, и нам не грозила бы такая опасность. Но некого винить! Взгляни наверх, в ущелье Айры, на медленно движущийся арьергард; никто из находящихся в нем не увидит завтрашнего дня.

— Не говори пустяков, — отвечает Роланд, — мы будем, не отступая, держаться в этом ущелье, и им придется только принимать наши удары.

В виду битвы в Роланде просыпается гордость льва или леопарда. Он обращается с речью к французам и к Оливье:

— Перестань так говорить, друг и товарищ, император сам отобрал нам эти двадцать тысяч французов. Между ними нет ни одного труса, сам Карл это знает. Работай копьем, Оливье, как я Дюрендалем, моим добрым мечом, полученным мною от самого короля: тот, кто получит его после моей смерти, может смело сказать: «Вот меч благородного вассала!»

И епископ Тюрпин, со своей стороны, пришпоривает коня, въезжает на холм и держит речь:

— Благородные бароны! Сам Карл оставил нас здесь: он наш король, и за него должны мы умереть. Беда грозит христианскому миру — поддержите его! Не миновать вам битвы, это верно. Покайтесь же в грехах и просите милости у Бога. Ради спасения ваших душ я отпускаю вам все ваши прегрешения. Если смерть суждена вам, вы умрете святыми мучениками, которым уготовано место в светлом раю.

Французы спешились, преклонили колена, и епископ благословил их во имя Господне и добавил:

— Вот вам епитимья: поражайте неверных.

Французы вскочили на быстрых коней, вооружились и приготовились к битве. Роланд в сопровождении Оливье подвигается по ущелью на Вейллантифе, на своем быстром коне. Граф Роланд очень красив в своем оружии, лицо его светло, и он смеется. Гордо смотрит он на сарацин, кротко и ласково на французов.

— Благородные бароны, — говорит он, — не торопитесь! Эти нехристи, право, пришли искать здесь смерти. Вот так добыча достанется нам сегодня! Ни один король Франции не видал еще такой!

При этих словах оба войска сходятся.

— Уж лучше молчи, — говорит Роланду Оливье, — не согласился ты тогда затрубить в свой рог — не будет нам помощи от Карла. Конечно, он не виноват. Он ничего не подозревает, так же как и его спутники. Нам же остается только подвигаться вперед. Не отступайте, благородные бароны! И, ради Бога, думайте лишь о двух вещах: о том, чтоб наносить и получать удары.

Гордо скачут они, пришпоривая коней, и нападают на врага. Но не трусят и мусульмане, и завязывается страшная схватка.

Битва

Впереди всего мусульманского войска скачет в богатом вооружении на гордом коне любимый племянник Марсиля, Эльрот.

— Мошенники французы! — кричит он. — Сегодня вы сразитесь с нами. Тот, кто должен был вас защищать, вас предал! Ваш император обезумел, оставив вас в этих проходах! Сегодня померкнет слава Франции, Карл лишится своей правой руки, а Испания наконец успокоится!

Услыхал его Роланд и, пришпоря коня золотыми шпорами, вмиг настиг Эльрота, разрубил его кольчугу и шлем, отделил его мясо от позвонков, а пикой пронзил его насмерть и мертвого сбросил с коня, приговаривая:

— Вот тебе, несчастный, знай, что Карл не обезумел, оставив нас в этих ущельях! Слава Франции сегодня не погибнет! Рубите, французы, рубите! За нами первый удар, за нас правда!

Есть у мусульман еще князь царского рода, брат Марсиля, Фоссерон, владетель Датана и Абирона; нет на свете нахальнее и презреннее человека! Глаза его на полпяди отстоят друг от друга. Увидя, что Эльрот убит, он кинулся вперед с громким криком, в ярости грозя французам.

— Сегодня, — кричал он, — погибнет честь милой Франции!

Услыхал его Оливье, пришпорил он коня золотыми шпорами, вмиг настиг Фоссерона, ударил его истинно баронским ударом, разбил его кольчугу и шлем и всадил в его тело пику с прикрепленным к ней знаменем. Видя Фоссерона мертвым, Оливье вышиб его из седла и обратился к трупу с надменной речью:

— Рубите, французы, рубите, мы их победим, а потом — Монжуа! [3] — воскликнул он, — это клик императора.

Есть у неверных король по имени Корсаблис, из далекой варварской страны; стал он ободрять мусульман:

— Нам легко биться с французами: их ведь так мало, и те, что стоят перед нами, не идут в счет. Ни один из них от нас не уйдет: Карл не может защитить их, и сегодня настал день их гибели.

Епископ Тюрпин услыхал его: нет для епископа человека на свете ненавистнее этого короля. Тонкими золотыми шпорами шпорит Тюрпин коня и, настигнув Корсаблиса, наносит ему ужасный удар. Щит короля разбит, кольчуга в кусках, и сам он, мертвый, падает на землю. Наклонился над ним епископ Тюрпин со словами:

— Ты солгал, низкий сарацин: наш король Карл остался нашим защитником, и наши французы не думают бежать; твоих же товарищей мы отсюда не пустим: всех ждет смерть! Рубите, французы, рубите! За нами первый удар, слава Богу! — и опять: — Монжуа! Монжуа!

Так сражался небольшой отряд французов с несметным врагом. Десять пэров Марсиля уже погибли, в живых только двое — Шернюбль и граф Маргарис. Маргарис — воин храбрый, красивый и сильный, легкий и ловкий наездник. Он нагоняет Оливье, наносит удар, разбивает щит, но Бог хранит Оливье, и он остается невредимым. Маргарис же мчится дальше и трубит, сзывая своих.

Бой в полном разгаре. Граф Роланд в самых опасных местах; копье его уже разбито, и он вынимает из ножен Дюрендаль, свой добрый меч, пришпоривает коня и кидается на Шернюбля. Он разбивает в куски его шлем, сверкающий драгоценными камнями, разрубает его голову, лицо и — одним ударом — все тело, седло и спину коня. На землю упали мертвыми и конь, и всадник.

— Несчастный, — сказал Роланд, — напрасно пришел ты сюда: твой Магомет не может помочь тебе!

По полю едет граф Роланд с Дюрендалем в руке; он рубит направо и налево, и сарацины падают кругом него. Роланд красен от крови, красна его кольчуга, красны его руки, красны даже плечи и шея коня. Оливье не отстает от него, а также все двенадцать пэров. Все французы рубят, все французы убивают, а сарацины гибнут или бегут.

— Слава нашим баронам! — говорит епископ. — Монжуа! — восклицает он. — Монжуа! — это клик Карла.

По полю едет Оливье, копье его разбито, у него в руках только обломок, но он убивает им Моссерона и еще семьсот его соплеменников.

— Что ты делаешь, товарищ? — кричит ему Роланд. — Не палка нужна в такой битве, а железо и добрая сталь! Вынь же из золотых ножен свой меч Готеклэр с хрустальною рукоятью!

— Все некогда, — отвечает Оливье и вынимает свой добрый меч.

Битва, однако, разгорается все сильнее и сильнее, французы и мусульмане бьются, не уступая; одни нападают, другие защищаются. Сколько разбитых копий, красных от крови, сколько знамен и значков в лоскутах! Сколько добрых французов погибло во цвете лет! Не видать им своих матерей, и жен, и товарищей, ожидающих их там, за горами. Карл Великий плачет и сокрушается; но напрасно — он им не поможет. Ганелон сослужил им плохую службу, продав в Сарагоссе своего родича. Но за то он поплатится жизнью: в Ахене его приговорят к четвертованию, а с ним и тридцать его родственников тоже не избегнут смерти.

Между тем король Альмарис со своим войском узким, скрытым проходом настигает Готье, охраняющего горы и ущелья со стороны Испании.

— А, Ганелон — изменник! — говорит Готье. — Ганелон продал нас, на наше горе!

Король Альмарис поднялся на гору с шестидесятитысячным войском и решительно напал на французов: он рубит, убивает, гонит их. В ярости Готье вынимает свой меч, плотнее прижимает щит и рысью подъезжает к мусульманской рати.

Не успевает он поравняться с нею, как сарацины окружают его справа, слева — со всех сторон. Его щит разбит в тысячу кусков, его броня разорвана, и он сам пронзен четырьмя копьями. Ему не выдержать долее: четыре раза теряет он сознание и волей-неволей принужден покинуть битву. Кое-как сходит он с горы и зовет Роланда:

— На помощь мне, барон, на помощь!

Битва кипит по-прежнему: Оливье и Роланд рубят без устали, епископ Тюрпин наносит тысячи ударов, двенадцать пэров не отстают от них французы бьются в страшной схватке, и мусульмане гибнут тысячами или бегут. Но французы теряют тут своих лучших защитников — свои щиты и острые копья; клинки их мечей разбиты; голубые, красные и белые их знамена в кусках. И скольких храбрых лишились они! Не увидят они ни своих отцов, ни своих семейств, ни Карла, поджидающего их.

Между тем во Франции совершаются чудеса: бушуют бури с ветром и громом, с дождем и крупным градом; поминутно ударяет молния, сотрясается земля, и рушатся дома на огромном пространстве. Полный мрак наступает в полдень, и свет мелькает лишь по временам, когда разверзается небо. Ужас нападает на всех, видящих эти чудеса. «Наступил конец мира», — говорят они в страхе, но они ошибаются — это небо и земля оплакивают Роланда.

Бой ужасен! Мечи французов красны от крови. «Монжуа!» — восклицают они, — это имя славного знамени. Со всех сторон бегут сарацины, а французы преследуют их. Битва ими выиграна, но это далеко не окончательная победа. Боже мой, Боже мой! Сколько тревог суждено им еще пережить! Карл потеряет лучшую часть своего войска, свою гордость, и великое горе ожидает Францию!

Французы рубят, и неверные гибнут без числа: из ста тысяч их войска едва ли уцелело две. Епископ ободряет воинов; долина покрыта телами их товарищей, и они горько оплакивают своих павших родичей. Но им предстоит еще встретиться лицом к лицу с Марсилем и его огромным войском.

Битва продолжается. Роланд со своим другом Оливье и двенадцатью пэрами дают себя знать неверным; не отстают от них и французы. Из ста тысяч мусульман спасся один Маргарис, да и тот бежал. Иссеченный саблями и пронзенный четырьмя копьями, явился он к королю Марсилю и, рассказав ему все, как было, упал к его ногам.

— На коня, государь, на коня! — воскликнул он. — Ты найдешь французов изнуренными. Они так рубили и убивали наших, что оружие их сломано, большая часть их убита, а оставшиеся в живых ослабли от ран и потери крови и не имеют оружия, чтобы защищаться.

По долине приближается король Марсиль с собранною им огромною армией, разделенною на двадцать колонн. На солнце блестят украшения их шлемов, их пики и знамена. Какой шум по всей окрестности!

— Оливье, товарищ! — кричит Роланд. — Изменник Ганелон хочет нашей смерти, его измена очевидна. Но жестоко отомстит ему император; нас же ждет жаркая битва, невиданная до сих пор на свете. Но не устанут работать наши добрые мечи, сослужившие уже нам не одну службу и одержавшие столько побед, и не будут хулить нас в песне!

Между тем французы, завидя короля Марсиля, пришли в смятение и стали звать Роланда, Оливье и двенадцать пэров:

— Помогите нам, помогите!

Но епископ предупредил всех:

— Не теряйте мужества, Божьи избранники! Наступает день, когда мученический венец возложится на ваши головы и врата рая откроются перед вами!

Тогда французы стали прощаться друг с другом, и товарищ оплакивал товарища, как мертвого, обнимаясь с ним в последний раз.

Коварен король Марсиль.

— Могуч граф Роланд, — говорит он своим, — и трудно его победить; мало двух нападений, нападем на него лучше три раза! Десять наших колонн пойдут на французов, а десять — останутся со мною. Наступает наконец день, когда Карл утратит свою силу и увидит позор Франции!

Грандуану дает Марсиль знамя, вышитое золотом, и велит ему вести отряд в битву. Король остается на горе, а Грандуан спускается в долину. Смутились французы, видя эти несметные полчища.

— Боже! — говорили они. — Что нам делать? Проклят тот день, когда дождались мы Ганелона из Сарагоссы, Ганелона, продавшего нас неверным. Помогите же нам, двенадцать пэров, помогите!

И опять ободрял их епископ, обещая им блаженство мучеников после смерти, и французы кинулись в смертный бой с неверными.

Климорин из Сарагоссы, мусульманин богатый, но с подлою душою, первый столковался с Ганелоном, целовал его в знак дружбы, подарил даже предателю свой меч.

— Я хочу, — говорит он, — отнять корону у Карла и опозорить великую землю!

Климорин оседлал своего коня Барбамуша и кинулся на одного из пэров, пронзил его насквозь своею пикой и сбросил мертвого на землю.

— Рубите, — воскликнул он, — рубите! Нетрудно пробить их ряды!

— Какое горе! — восклицали французы. — Какого храброго воина мы потеряли!

Но Оливье поспешил отомстить за своего пэра; на всем скаку налетел он на сарацина, вышиб его душу из тела, и дьяволы подхватили ее. Досталось тут же и другим неверным.

— Рассердился-таки мой товарищ! — сказал Роланд. — Нет лучшего воина! Рубите, французы, рубите!

В свою очередь, неверный Вальдебрун, хитростью взявший когда-то Иерусалим, с быстротою сокола кинулся на второго пэра, могучего герцога Самсона, разбил его щит и мертвого вышиб его из седла. За Самсона вступился Роланд и снес голову могучего Валъдебруна вместе со шлемом, украшенным драгоценными камнями.

Так бьются они, и один за другим гибнут французские пэры; товарищи их воздают неверным сторицей, но гибнут лучшие люди.

— Горе нам! — восклицают французы. — Сколько наших убито!

Граф Роланд держит в руках свой красный от вражьей крови меч, но он слышит плач французов — лучшие люди их погибли, — и сердце его готово разорваться на части. И снова скачет он и рубит своим мечом, и тысячи падают со всех сторон. Храбро дерутся французы, и покрывается поле телами; кони, потеряв всадников, бродят по полю битвы, поводья их волочатся по земле. Но неверным плохо, они не в силах держаться и обращаются в бегство, французы летят на своих скакунах рысью, галопом, в крови, с изломанными пиками и мечами; гонят они врагов вплоть до Марсиля. Но тут теряют они последнее оружие, и им нечем уже биться.

Марсиль видит гибель своего войска; при звуке рогов и труб выступает он с остальною половиной армии. Во главе сарацин идет Абим. Нет большего негодяя на свете! Жизнь его полна черных дел и преступлений; не верит он ни в Бога, ни в Сына Пресвятой Девы. Лицом он черен, как деготь; никогда он не смеется, не шутит, но храбрость его бесконечна, и за нее-то и любит его король Марсиль. Тюрпин ненавидит этого нехристя.

— Лучше умереть, чем оставить его в живых! — говорит он и начинает битву на коне короля Гроссайля, убитого им когда-то в Дании.

Скачет епископ прямо к Абиму и ударяет его в щит, осыпанный аметистами и топазами, и разбивает его на части. Но Абим остается в седле. Вторым смертоносным ударом епископ сбрасывает его на землю.

— Монжуа, монжуа! — восклицают французы: это клик Карла. — Дай Бог императору иметь побольше таких епископов!

На помощь к епископу мчатся Роланд и Оливье, и бой разгорается с новой силой. Но гибнут христиане, и их остается не более трехсот человек, вооруженных одними мечами. Они рубят ими направо и налево, разрубая сарацинские шлемы и брони. Не выдержали тут мусульмане: с рассеченными и окровавленными лицами снова бегут они к королю Марсилю, призывая его на помощь. Марсиль слышит их крики и именем Магомета проклинает французов, французскую землю и Карла с седою бородою, и еще сильнее разгорается в нем ненависть к Роланду. С новыми силами нападает он на остатки французов, и с новою силою разгорается битва. С тоскою смотрит Роланд на гибель лучших вассалов, вспоминает он о французской земле, о своем дяде, добром короле Карле, и сжимается его сердце при этих мыслях. Снова устремляется он в битву вслед за Оливье, наносящим удар за ударом. Видит его Оливье и пробирается к нему сквозь толпу.

— Друг и товарищ, — говорят они друг другу, — будем биться вместе и вместе умрем, если будет на то Божья воля!

Бьются вместе Роланд и Оливье своими мечами, не отстает со своим копьем и епископ Тюрпин, и не перечесть тел, падающих под их ударами. Пало здесь более четырехсот тысяч неверных, говорит песня, и число это занесено в летописи. Дорого достался французам пятый натиск мусульман, погибли тут все французские воины, кроме шестидесяти — но дорогою ценою купят их жизнь сарацины.

Рог

Видит Роланд, как один за другим гибнут его воины, и говорит он Оливье:

— Взгляни, ради Бога, товарищ, сколько пало наших добрых вассалов: стоит пожалеть милую, прекрасную Францию, лишившуюся таких баронов! О король, наш верный друг! Отчего нет тебя с нами? Брат Оливье, нет ли способа дать ему знать о нашем положении?

— Я не знаю такого способа, — отвечает Оливье, — но, во всяком случае, смерть лучше позора.

— Я затрублю в свой рог, — говорит Роланд, — король услышит его в ущельях, и французы, клянусь тебе, вернутся.

— Ты опозоришь тогда на вечные времена весь свой род, — отвечает ему Оливье. — Помнишь, как ты сам не послушался моего совета? Трубить же в рог теперь — значит показать себя трусом, а между тем твои руки обагрены кровью врагов.

— Правда, — отвечает Роланд, — я не тратил даром ударов!

— Тяжелая для нас битва, — говорит опять Роланд, — я затрублю в свой рог, и Карл услышит его.

— Не так поступают храбрые, друг, — отвечает ему Оливье, — ты сам тогда гордо отверг мой совет. А если бы император был тут, мы не потерпели бы такого урона. Но это не его вина и не его спутников. Клянусь бородой, если мне суждено увидеть еще сестру мою Оду, ты никогда не будешь ее мужем!

— За что же ты сердишься? — спрашивает Роланд.

— Ты один во всем виноват, — отвечает Оливье. — Разумная храбрость далека от безумства, и умеренность лучше горячности. Посмотри, сколько французов погубило твое безрассудство! Это наша последняя служба императору. Если бы ты послушался меня тогда, наш государь был бы уже здесь, мы выиграли бы битву и король Марсиль был бы взят в плен и убит. Много вреда причинила нам твоя безумная отвага, Роланд! Сегодня наступил последний день нашей верной дружбы: тяжкая разлука ожидает нас прежде, чем скроется солнце.

Так горько оплакивали друг друга Роланд и друг его Оливье.

Услыхал их спор епископ Тюрпин, пришпорил он своего коня, подлетел к ним и стал им выговаривать:

— Благородный Роланд и ты, благородный Оливье, — говорил он, — умоляю вас не приходить в отчаяние. Взгляните на наших французов: им суждена смерть, и рог твой, Роланд, уже не спасет их — далеко ушел Карл и не успеет вернуться. Но все же труби, Роланд, — может быть, Карл успеет за нас отомстить, и сарацинам не удастся торжествовать победы. Воины Карла найдут нас здесь мертвыми и изрубленными; они разыщут наших вождей и подберут наши тела, положат их в гробы и повезут с собой на своих конях; со слезами похоронят они нас в стенах монастыря, и тела наши не будут добычей прожорливых кабанов, собак и волков.

— Это правда! — сказал Роланд. Поднес он к губам свой рог Олифант и затрубил что было силы.

Далеко разносится звук, повторяемый эхом в высоких горах, и достигает Карла и его войска.

— Это наши бьются в бою! — говорит король.

И отвечает ему Ганелон:

— Скажи это другой, его назвали бы лгуном.

Изо всех сил трубит Роланд в свой рог; кровь струится из его рта и из лопнувшей жилы виска, и еще дальше разносится звук его рога. Слышит его Карл среди тесных ущелий, слышат его герцог Нэмский и все французы.

— Это Роланда рог, — говорит король, — он не трубил бы в него, если бы не был в бою.

— Какой там бой! — прерывает его Ганелон. — Ты стар и сед, а говоришь как младенец. Кому не известна гордость могучего, отважного, великого Роланда? Удивительно, как это еще терпит ее Господь. Конечно, он теперь шутит со своими пэрами. Подумай, кто решится напасть на Роланда? Разве не брал он один сарацинских городов без твоего приказания? Пойдем же вперед, государь, ни к чему останавливаться! Великая земля[4] еще далеко.

Льется кровь изо рта Роланда, лопаются жилы на его висках — с отчаянным усилием трубит он в свой рог Олифант. Слышат его Карл и все французы.

— Какой протяжный звук! — замечает король.

— Это Роланд! — говорит герцог Нэмский. — Роланду плохо! Клянусь честью, он бьется в битве. Роланду изменили, и изменник отводит тебе глаза. Вооружайся, государь, подай свой военный клич и помоги своему родичу: ты слышишь жалобу Роланда.

Император велит трубить в рога и трубы, французы вооружаются и во весь опор мчатся ущельями. «Если бы застать Роланда живым, — говорят они друг другу, — славно бы сразились мы рядом с ним! Но что толку? Уж поздно, слишком поздно!»

Рассеялся мрак, и настал день; оружие засверкало на солнце, заблестели щиты и брони, золоченые пики, и копья, и расписанные цветами колчаны. Император кипит гневом, а французы печальны и полны опасений; все они проливают горячие слезы, все дрожат за Роланда!

Император велит схватить Ганелона и отдает его на потеху своей дворне. Карл призывает старшего из них, Бегона, и приказывает ему стеречь изменника. Бегон, выбрав сотню самых злых и бездушных своих товарищей, передает в их руки Ганелона. Они выдергивают по волоску его усы и бороду, наносят ему удары, всячески издеваются и мучают его: надевают ему на шею толстую цепь, сковывают его, как дикого медведя, взваливают на вьючную лошадь и не спускают с него глаз, пока не настанет время передать его Карлу.

Высоки и мрачны громады гор, стремительны потоки, и темны глубокие долины. Со всех сторон гремят в них трубы Карла, отвечая рогу Роланда.

Мчится Карл ущельями, полон отчаяния и гнева.

— Помоги нам, Пресвятая Дева! — восклицает он. — Приготовил мне Ганелон великое горе! Недаром говорится в старой песне, что предки его были негодяи, ничего не знавшие, кроме низких дел. Большую подлость учинили они в Риме, в Капитолии, убивши древнего Цезаря. Но зато они кончили жизнь на костре. Не уступит им в вероломстве и Ганелон. Он погубил Роланда и чуть не лишил меня моего царства, лишив Францию ее защитников.

И плачет Карл горькими слезами, и в смущении теребит император свою седую бороду.

Бегство

Окинул взором Роланд горы и долины, покрытые телами французов, и стал оплакивать своих товарищей.

— Не было у меня лучших вассалов, — говорил он, — и много лет служили вы мне верой и правдой! Прекрасная французская земля лишилась своих лучших баронов! Но моей вине погибли они, и не мог я их ни защитить, ни спасти! Пойдем же, Оливье, неразлучный мой товарищ! Будем биться вместе. Не переживу я тебя, если и избегну смерти от врага: умрешь ты — умру и я от горя!

Снова разгорается отчаянная битва. Сам Марсиль принимает в ней участие и убивает одного за другим славных французских бойцов. Но Роланд настигает его, отсекает ему правую руку и убивает его сына. Потеряв сына и лишившись руки, Марсиль бросает на землю свой щит и во весь опор мчится к себе, на свою испанскую сторону. Вместе с ним обращается в бегство и большая часть мусульманского войска, призывая на помощь Магомета.

Но не покинул поля битвы дядя Марсиля, калиф, вождь черного племени с толстыми носами, огромными ушами и блестящими белыми зубами. Он ведет их более пятидесяти тысяч.

— Недолго остается нам жить, — говорит Роланд, — приходит наш конец, но дорого продадим мы свою жизнь и не допустим позора Франции! Когда наш государь, великий Карл, придет на поле битвы и увидит его покрытым телами сарацин, он насчитает их не менее пятнадцати на каждого из наших воинов — и благословит нас за наши подвиги.

Смерть Оливье

Видит Роланд полчища эфиопов и сзывает своих на последний бой. Калиф же скачет на рыжем коне и настигает Оливье; вонзил он ему в спину копье и пронзил его насквозь.

— На тебе одном отомстил я за всех своих! — говорит он.

Знает Оливье, что ранен насмерть, и спешит отплатить сарацину; ударом меча рассекает он его заостренный шлем, разрубает череп и сбрасывает калифа на землю. Зовет Оливье Роланда и спешит наносить удары, пока смерть не остановит его руки. Роланд встречает Оливье, бледного, помертвевшего; кровь потоком струится из его раны и разливается по земле. Видя это, Роланд теряет сознание. Между тем мрак застилает глаза Оливье, ничего не видит он перед собою, но продолжает рубить направо и налево. Наталкивается он на своего друга Роланда и наносит ему тяжкий удар, разрубает он его шлем, но, к счастью, не касается головы.

— Не узнал ты меня, товарищ, — ласково говорит ему Роланд, — ведь я Роланд, твой верный друг.

— Прости меня, — отвечает ему Оливье, — только теперь узнаю я тебя по голосу. Не видел я сам, на кого нападал.

Оливье чувствует приближение смерти. Ничего не видя и не слыша, слезает он с коня, громко исповедует свои грехи и молит Бога дать ему место в раю и ниспослать свою благодать на императора Карла, на милую Францию и на верного его товарища Роланда. Тут он мертвый падает на землю.

В отчаянии оплакивает его Роланд — земля не видала еще такого горя; еще раз теряет он сознание и только благодаря туго натянутым стременам не падает с коня.

Придя в себя, Роланд видит, что из всех французов живы еще только он с епископом, да еще Готье спускается к ним с горы и зовет его к себе на помощь. Быстро скачет навстречу ему Роланд.

— Где мои всадники, которых я тебе дал? — говорит он. — Веди их сюда, они мне очень нужны!

— Все погибли! — отвечает Готье. — Бились мы с хананеянами, великанами, армянами и турками и уложили их целых шестьдесят тысяч. Но зато погибли все мои французы и сам я покрыт ранами и истекаю кровью. Я твой вассал, Роланд, и считаю тебя своим повелителем и защитником. Не вини же меня за то, что я бежал!

— Нет, нет! — отвечал Роланд и, разорвав на себе платье, перевязал его раны, и снова втроем кинулись они в схватку.

Карл возвращается

Граф Роланд, Готье и епископ бьются, не отставая друг от друга. Тысяча пеших сарацин и сорок тысяч всадников, не шея подойти к ним, издали мечут в них копья, стрелы и пики. Один из первых ударов настиг Готье, а за ним был повергнут на землю и епископ Тюрпин, покрытый множеством ран. У него, однако, еще хватает силы обратиться к Роланду со словами:

— Я еще не побежден: хороший вассал живым не сдастся!

Он вынимает из ножен свой темный стальной меч и опять бросается в схватку, раздавая направо и налево тысячи ударов. Карл удостоверился потом, что Тюрпин не пощадил никого, найдя кругом него четыреста человек раненых и убитых. Так рассказывает песня и барон Сент-Жиль, бывший сам на поле битвы. Рассказ свой записал он в Люкском монастыре.

Храбро бьется граф Роланд, но все тело его в поту и в огне, страшную боль чувствует он в виске; но все же хочется ему получить ответ от Карла, и снова берет он свой рог и трубит, но звук его рога очень слаб и едва достигает императора.

— Бароны, — говорит Карл, — дело плохо: мой племянник Роланд погибает! По звуку его рога я узнаю, что недолго осталось ему жить! Если вы хотите прибыть вовремя, гоните ваших коней и трубите во все свои трубы!

Шестьдесят тысяч труб затрубили разом, и эхом ответили им горы и долины. Смутились мусульмане, заслыша эти звуки, и стали говорить друг другу:

— Это Карл, это Карл возвращается! Мы слышим французские трубы. Что теперь будет с нами? Если Роланд останется в живых, война возобновится и погибнет прекрасная Испания!

Тогда четыреста лучших воинов мусульманской армии еще раз, но уже в последний, отчаянно нападают на Роланда. При их виде он чувствует себя сильнее и опять готов биться с сарацинами. Садится он на своего коня Вейллантифа, пришпоривает его золотыми шпорами и кидается в самую густую толпу врагов, а следом за ним и епископ Тюрпин.

— Бегите, друзья! — говорят друг другу мусульмане. — Бегите: мы слышим французские трубы! Он возвращается, могучий король! Карл возвращается!

Граф Роланд не любит ни трусов, ни гордецов, ни злодеев, ни дурных вассалов, и обращается он к епископу Тюрпину со словами:

— Ты пеший, а я на коне, но я не покину тебя, и мы разделим и горе, и радость — вдвоем будем защищаться от нападений неверных. Дюрендаль еще сослужит мне службу.

— Стыдно нам будет в последний день нашей жизни плохо работать мечом, — ответил Тюрпин. — Карл скоро придет и отомстит за нас.

— Горе нам! — говорили мусульмане. — Наши вожди и пэры погибли, Карл возвращается со своей армией, мы слышим звуки его труб и клики французов. Никто не в силах одолеть Роланда в поединке — отойдем и будем стрелять в него издали!

И мечут они в него пики, копья и ядовитые стрелы; они разбили в куски щит Роланда, разорвали его броню, но сам он остался невредим. Вейллантиф, получив тридцать ран, пал мертвый. Неверные бежали, и Роланд остался один и пеший.

Последнее благословение епископа

Мусульмане бегут, полны ужаса. Граф Роланд, потерявший своего коня, не стал их преследовать; идет он к епископу Тюрпину, снимает с него золотой шлем и легкую броню, осторожно перевязывает раны и тихо-тихо опускает его на траву, говоря ему нежным голосом:

— Прочитай нам отходную: наши милые товарищи умерли, но нельзя же их покинуть! Я соберу их тела и в ряд положу перед тобою, а ты благослови их в последний раз.

— Хорошо, — сказал епископ, — но возвращайся скорее. Слава Богу, поле битвы осталось за тобой и за мной!..

Роланд один, совсем один проходит поле вдоль и поперек, ищет на горах, ищет в долинах и находит тела десяти пэров, приносит он их одно за другим к епископу, а Тюрпин поднимает руку и благословляет их.

— Да примет ваши души Всемогущий, — говорит он, — да упокоит вас в Своем раю Господь. Моя смерть также близка, и я более не увижу великого императора!

Обыскивает Роланд долину — и под сосной, у куста шиповника, находит он тело своего друга Оливье и, прижимая его к своему сердцу, едва-едва доносит до Тюрпина, укладывает на щит рядом с другими пэрами, и епископ еще раз благословляет их, разрешая им все их грехи. Заплакал Роланд над телом своего друга, которому он не находил равного, и горе Роланда так велико, что силы оставляют его, и он теряет сознание. Увидал Тюрпин, что упал граф Роланд, встал он и пошел было ему на помощь, но силы покинули епископа, он упал на землю и, исповедав перед Богом свои грехи, умер. Роланд пришел в себя, подошел к Тюрпину и, сложив его белые руки на могучей груди, по обычаю своей родины произнес над ним последнее слово:

— Храбрый и благородный воин! Передаю тебя в руки Всевышнего! Не было у Него со времен апостолов и пророков более верного слуги и работника на пользу христианства. Да упокоится дух твой в раю!

Смерть Роланда

Роланд чувствует, что смерть его близка, берет он в одну руку свой рог, а в другую Дюрендаль, свой добрый меч, и идет на испанскую землю, где под двумя прекрасными деревьями возвышаются четыре мраморных камня, и падает тут Роланд на зеленую траву и теряет сознание, потому что смерть его близка.

Под высокими деревьями, покрывающими вершины гор, там, где возвышаются четыре блестящих мраморных камня, лежит на траве граф Роланд, и подстерегает его здесь сарацин: притворился он мертвым, окрасил кровью лицо и тело и лежит среди трупов. Видя Роланда без сил, подбегает он к нему, полный гордой отваги и гнева, и хватает его оружие.

— Побежден, побежден племянник Карла! — восклицает сарацин. — Вот его меч, который увезу я в Аравию!

И в радости дергает Роланда за бороду. Но Роланд приходит в себя и, чувствуя, что нет при нем его меча, открывает глаза, говоря только:

— Ты, кажется, не из наших! — и наносит врагу удар своим рогом, с которым еще не расстался, разбивает им шлем, украшенный золотом и драгоценными камнями, и, разбив в куски сталь, голову и кости нехристя, он мертвого сваливает его на землю.

Чувствует близость смерти Роланд, с трудом поднимается с земли, берет он Дюрендаль, свой добрый меч, и с отчаянным усилием ударяет им десять раз по скале. Но сталь крепка, она скрипит, но не ломается.

— Помоги мне, Святая Дева! — говорит он. — О мой добрый меч Дюрендаль! Даже теперь, в смертный мой час, дорога мне твоя честь! Много битв выиграл я с тобою, много царств покорил я для Карла с седою бородою! Никому не достанешься ты, пока я жив: добрый вассал владел тобой, и Франция, свободная земля, никогда уже не увидит такого слуги!

Еще раз ударяет по камню Роланд, но сталь скрипит, но не ломается. Видит он, что не сломать ему своего меча, и горько жалуется в глубине души.

И в третий раз ударяет он им по камню, сталь скрипит опять и не ломается. Тогда в последний раз обращается Роланд к своему мечу:

— О Дюрендаль, мой светлый меч! Много святых мощей заключено в твоей золотой рукояти — не должен ты служить неверным: владеть тобой могут только христиане, и Господь не допустит, чтобы ты попал в недостойные руки!

Чувствует Роланд приближение смерти и спешит к сосне, бросает на траву свой меч и рог и ложится на них, повернув голову в сторону врагов, чтобы Карл и все французское войско знали, что он умер победителем. Лежит граф Роланд под сосной и в последние минуты своей жизни вспоминает Карла, своего повелителя, и своих преданных добрых французов и не может удержаться от слез, а затем обращается с молитвой к Богу.

— Боже праведный, — говорит он, — воскресивший Лазаря и защитивший Даниила от львов, спаси и сохрани мою душу и прости мне все мои прегрешения!

С этими словами протягивает он к небу свою перчатку с правой руки, и архангел Гавриил принимает ее, а ангелы несут душу графа Роланда в рай.

Часть третья

Репрессалии

Возмездие сарацинам

Умер Роланд, и душа его вознеслась на небо. Император достиг Ронсевальской долины, где вся местность была сплошь покрыта телами французов и мусульман. Зовет Карл своего племянника, зовет он епископа, графа Оливье и двенадцать пэров — но напрасно: никто не отзывается, и Карл в отчаянии рвет свою бороду и плачет, и плачут с ним все французские воины, оплакивая сыновей, братьев, племянников, друзей и сюзеренов. Герцог Нэмский первый приходит в себя и говорит императору:

— Смотри, сколько пыли поднимается там по дороге! Это неверные бегут огромной толпой — постараемся догнать их и отомстить за наше горе.

— Господи! — вскричал Карл. — Как они уже далеко! Надо их непременно догнать и отомстить за погубленный ими цвет Франции.

Выбирает император четырех из своих баронов и велит им остаться здесь до его возвращения:

— Охраняйте поле битвы и эти долины и горы, оставив мертвых лежать, как они лежат, не допуская к ним ни диких зверей, ни чужих людей, ни конюхов, ни детей, чтобы никто до нашего возвращения не прикасался к ним.

Бароны ответили Карлу, что останутся охранять долины и горы, и мертвых, лежащих там, как он приказал, и оставили с собой тысячу всадников.

Император велел трубить в трубы и отправился преследовать неверных.

Видит Карл, что не догнать ему мусульман до ночи, что наступает уже вечер, и, сойдя с седла, на зеленом лугу молит он Всевышнего остановить солнце, чтобы дать французам время настичь неверных. И сошел к нему ангел с неба и велел ему продолжать путь, обещая, что Господь продлит для него день. Бегут мусульмане, и преследуют их французы, и гонят их до Сарагоссы; со всех сторон отрезают они им дорогу и принуждают переправляться вплавь через реку Эбро. Нет там ни парома, ни лодок, а воды глубоки; тяжелые всадники тонут в пучине, и лишь немногие достигают берега.

— Вы видели Роланда, — кричат им французы, — и это не принесло вам счастья!

Карл, видя, что все сарацины погибли и что французским воинам досталась богатая добыча, сошел с коня и возблагодарил Бога. В эту минуту закатилось солнце. Карл приказал раскинуть лагерь, так как возвращаться было уже поздно. Все заснули. Лег и император, положив под голову свое копье и меч; не хочет Карл разоружаться в эту ночь.

Наступила светлая лунная ночь. Карл лежит и оплакивает Роланда, вспоминает с горечью гибель Оливье, смерть всех двенадцати пэров и всех погибших в Ронсевале французов — и молится Богу о спасении их душ. Но король устал, силы его ослабевают — и погружается он в глубокий сон. Все спят в армии Карла, и даже кони щиплют траву лежа. И послал тогда Господь Св. Гавриила охранять сон императора, и стал архангел у изголовья Карла, и во сне возвестил ему битву, ожидающую французов, и показал ему в небе великое знамение: гром, вихрь и огонь, низвергающиеся на его войско. И видит Карл, как загораются ясеневые копья, как пылают щиты и пики; медведи и леопарды кидаются на его воинов, змеи, драконы и чудовища, похожие на дьявола, и тридцать тысяч грифов. Зовут его на помощь французы, и стремится к ним Карл; но из леса выскакивает лев, огромный, ужасный, дикий, и кидается на него, и схватываются они в страшном поединке. Кто одолел, кто побежден — неизвестно, и Карл спит, не просыпаясь.

И видит он другой сон. Снится ему, что он во Франции, в Ахене, на крыльце своего дворца, и держит он медведя на двойной цепи. Но вот со стороны Арденского леса бегут к нему тридцать других медведей, и говорят они человеческим голосом: «Отдай его нам, государь, он нашего рода, и мы должны заступиться за него». Но из дворца выбегает прекрасная борзая собака и кидается на самого большого медведя, и начинается ужасная схватка. Кто победил, кто побежден — неизвестно, и Карл спит, не просыпаясь, до утренней зари.

Между тем король Марсиль, потерявший правую руку и обратившийся в бегство, достиг Сарагоссы, остановился под тенью масличных деревьев, слез с коня и, передав служителю свой меч, шлем и броню, с жалобным видом улегся на траве. Громко плакала и сокрушалась около него его жена Брамимонда; вместе с нею проклинала Карла и прекрасную Францию и его двадцатитысячная свита. Они повалили статую своего бога Аполлона и бросили ее в пещеру, осыпая упреками и бранью; сняв с него корону и вырвав из его рук скипетр, они привесили его за руки к столбу и били палками, пока не разбили в куски. Досталось также и их богу Тервагану, а Магомета они стащили в яму, где могли разгуливать по нему собаки и свиньи.

Несколько оправившись, Марсиль велит перенести себя в свою комнату, стены которой расписаны картинами. Туда, вся в слезах, следует за ним и королева Брамимонда; в отчаянии рвет она на себе волосы и громко причитает, жалуясь на судьбу.

* * *

Семь лет провел король Карл в Испании, забирая замки и города, и немалую заботу причинил он этим Марсилю. Семь лет тому назад послал Марсиль просить помощи у Балигана, престарелого эмира, владевшего Вавилоном в Египте и пережившего Гомера и Вергилия[5]. В случае отказа Марсиль грозил покинуть своих старых богов, отказаться от идолопоклонства и, приняв христианство, заключить мир с Карлом Великим… Далеко лежат владения Балигана, и очень запоздал он с ответом. Он подал клич во всех своих четырех царствах, снарядил легкие суда, барки, лодки, галеры и корабли, собрал весь свой флот в своем порте Александрии и в мае, в первый летний день, вышел в море. Велико его войско, и быстро несется его легкий флот, по ночам озаряя море светом фонарей и блестящих карбункулов, прикрепленных к верхушкам мачт. Но вот флот подошел к Испании, и яркий свет залил всю испанскую землю. Ни минуты не медлит мусульманское войско, и флот, покинув море, подымается вверх по течению Эбро и в тот же день достигает Сарагоссы.

При ярком солнечном сиянии эмир, сопровождаемый семнадцатью королями и несметною толпою графов, герцогов, высаживается на берег. Под тенью лаврового дерева расстилают на траве белый шелковый ковер, ставят кресло из слоновой кости, и садится в него Балиган, окруженный почтительно стоящею свитой.

— Король Карл слишком уж долго не дает покоя Испании, — говорит он, — теперь наступает моя очередь заставить его плясать по моей дудке. Я нападу на него в его собственной земле, Франции, и не успокоюсь, пока не увижу его побежденным или мертвым.

Эмир выбирает двух послов, Кларифана и Клариена, и посылает их в Сарагоссу передать Марсилю свою правую перчатку и золотой жезл и известить его, что Балиган пришел к нему на помощь против французов и направляется с войском во Францию.

Послы достигают Сарагоссы, проходят десять ворот, четыре моста, минуют все улицы, населенные мещанами, и направляются к верхней части города, откуда, со стороны дворца, до них доносится страшный шум. Это кричит и плачет толпа мусульман, жалуясь на своих богов Тервагана, Магомета и Аполлона.

Оставив коней в тени маслин, послы, держа друг друга за платье, пробираются в верхние покои дворца и, найдя Марсиля в низкой комнате со сводами, приветствуют его, как подобает мусульманам, передают ему перчатку и жезл и извещают о намерении Балигана встретиться с Карлом во Франции.

— Незачем ходить так далеко, — замечает королева, — вы и тут найдете достаточно французов. Уже семь лет не покидают они Испании, и их император так храбр, что скорее согласится умереть, чем бежать.

— Не обращайте на нее внимания, — прерывает ее речь Марсиль, — ведь вы ко мне посланы, господа. Вы застаете меня в полном отчаянии: вчера был убит мой сын, и я остался без наследника. Ваш господин имеет право на Испанию, и я охотно уступлю ему страну под условием защищать ее от французов. Я готов помогать ему советами, и, может быть, ему удастся покончить с французами в один месяц. А пока отнесите ему ключи от Сарагоссы и посоветуйте от меня не ходить далеко! Карл стоит теперь лагерем на берегу Эбро, не более как в семи милях отсюда, и эмир найдет христиан у себя под рукой: пусть он хорошенько приготовится к битве — французы и не подумают избегать ее.

Получив ключи от Сарагоссы и выслушав рассказ послов о Ронсевальской битве и о преследовании мусульман Карлом, Балиган вскочил с кресла и поклялся немедленно отомстить за Марсиля и взамен руки, которой тот лишился, доставить ему голову самого императора.

Арабы высадились на берег, сели на своих коней и мулов и двинулись в поход. Балиган поручил командование армией своему другу Жемальфину, а сам сел на своего рыжего коня и в сопровождении четырех герцогов отправился в Сарагоссу. Брамимонда встретила его во дворце с громким плачем и жалобами на Роланда, ранившего ее мужа.

Увидя Балигана, Марсиль потребовал, чтобы ему помогли встать, и уцелевшею левою рукою подал эмиру свою перчатку в знак того, что передает ему всю свою землю вместе с Сарагоссой.

— Я всего лишился! — восклицал он. — Я погубил свои народ!

— Велико мое горе, — отвечал ему эмир, — но я не могу долго оставаться с тобой: я знаю, Карл не ждет, и принимаю твою перчатку.

Весь в слезах, вышел он от Марсиля и, вскочив на коня, поспешил нагнать свое войско.

* * *

Рано-рано на заре проснулся император Карл и, сняв оружие, вместе со своими воинами отправился в Ронсевальскую долину, на место битвы.

— Не торопитесь, — сказал он своим французам, — мне надо идти вперед одному искать тело Роланда.

И Карл пошел впереди и поднялся на холм. Вся трава и цветы на его пути покрыты кровью его баронов, и Карл не в силах удержаться от слез. Наконец взбирается он на вершину и останавливается под деревьями. На трех камнях узнает он удары Роланда и видит своего племянника лежащим на траве. Соскочив с коня, спешит он к тому месту, обнимает тело Роланда и от горя лишается сознания.

Придя же в себя, видит Карл, что стоит у сосны, а поддерживают его герцог Нэмский и другие бароны; у ног императора лежит Роланд, и на лице Роланда — печать смерти. И громко оплакивает его Карл, и в отчаянии рвет свои волосы, и снова теряет сознание. И плачут вместе с ним окружающие его французы.

— Велико горе Карла! — восклицает герцог Нэмский.

— Государь, — говорит ему Жоффруа Анжуйский, — не следует предаваться так горю. Лучше прикажи собрать тела наших воинов, убитых испанскими нехристями, и перенести их в усыпальницу.

— Так подай сигнал, труби в свой рог, — отвечает ему король.

Жоффруа Анжуйский затрубил в рог. Французы спешились и пошли искать тела своих друзей. В войске Карла было много епископов, аббатов и монахов, и они похоронили мертвых при дыме кадил.

Император приказал положить отдельно тела Роланда, Оливье и епископа Тюрпина. При нем их вскрыли, обернули сердца в шелковые ткани, тела их, обмывая вином и настоем индийского перца, зашили в оленьи кожи и в мраморных гробах поставили на колесницы и повезли в город Блуа. Император собирался уже покинуть поле, как вдруг заметил мусульманский авангард. Двое посланных заскакали вперед и от имени эмира возвестили Карлу битву.

— Ты не минуешь наших рук, надменный король! — сказали они. — Сам Балиган идет следом за нами и ведет из Аравии огромное войско. Сегодняшний день покажет, кто тут истинно смел и могуч.

Вспоминает Карл, что потерял он в Ронсевальской битве, и беспокойно теребит свою бороду; затем, гордо обведя взором свое войско, он восклицает громким и твердым голосом:

— На коней, французские бароны! На коней, и к оружию!

Строит Карл свое войско, разделяет его на десять колонн.

Не одни французы в его войске, много там и баварцев, норманнов, бретонцев, фламандцев и фризов. Десятая колонна вся состоит из лучших французских баронов, с головы до ног одетых в броню. Император, сойдя с коня, повергается ниц на зеленой траве и молит Бога оказать ему великую Свою милость — дать возможность отомстить за Роланда.

Окончив молитву, Карл бодро вскочил на коня, спокойным и ясным взором окинул войско и затрубил в свой рог, и при звуках труб французы, с горем поминая Роланда, пошли вперед.

Величаво сидел на коне император, расправив на груди свою седую бороду. То же сделали и все французы. Это знак, по которому они узнают друг друга. Проходят они горы, неприступные скалы, глубокие долины и страшные ущелья, выходят наконец на равнину и останавливаются, поджидая мусульманское войско.

Не заставляет себя ждать и эмир: с виду он истый барон, так же как и его сын Мальприм. И просит Мальприм:

— Позволь мне, отец, первому напасть на французов!

Ни в чем не в силах отказать ему Балиган и посылает его вперед, обещая ему часть своего царства, если удастся сломить гордость Карла и заставить умолкнуть его победный рог. Разделили они свою армию на тридцать колонн, громко зазвучали мусульманские трубы, и войско эмира двинулось против христиан.

При ярком солнечном сиянии сошлись враждебные армии, и закипела горячая битва.

Мальприм едет на белом коне и раздает удары направо и налево. Видит его эмир в самом пылу схватки и посылает ему на помощь своих баронов. Градом сыплются удары, ломается оружие, падают люди; уже вся трава пропиталась кровью, и много французов погибло от руки Мальприма. Видит это герцог Нэмский, и глаза его сверкают гневом. Мигом настигает он сына эмира, разбивает его щит, пикой пронзает его тело и мертвого бросает на землю, а вслед за ним и еще семьсот мусульман.

Но спешит на помощь Мальприму его дядя, брат эмира, и одним ударом разбивает герцогский шлем. Пошатнулся герцог Нэмский и едва усидел в седле, ухватившись рукою за шею коня, и уже ждал второго удара. Но подоспел к нему сам император, разбил щит сарацина, прорвал его броню и, пронзив копьем, мертвого сбросил на землю.

С горем смотрит Карл на раненого герцога и дает ему добрый совет.

— Не отходи от меня больше, — говорит он ему, — буду твоим защитником.

И бьются они рядом, и бьются вместе с ними двадцать тысяч французов, и падают под их мечами арабы и сарацины.

И молит эмир о помощи против Карла своих богов — Аполлона, Тервагана и Магомета, обещая воздвигнуть им золотые статуи, как вдруг приносят ему известие о гибели его сына. И опускает эмир забрало своего шлема, склоняет на грудь голову и готов умереть от горя.

Сзывает он свои последние колонны, выстраивает турок, арабов, великанов, громко трубит он в боевую трубу и сам кидается в сечу, французы, видимо, одолевают. Близится вечер. С громкими кликами носятся по полю битвы эмир и император. Издали по голосам узнают они друг друга и встречаются в разгар общей схватки. Отчаянно бьются они, разбивают щиты, лопаются подпруги их седел, и оба падают на землю, но, вскочив на ноги, продолжают биться мечами, и ни один не хочет уступить другому.

— Ты убил моего сына, — говорит Балиган, — бесправно завладел ты моей землею — сдайся же теперь, и я дарую тебе ее леном.

Но Карл не сдается, и снова сыплют они удар за ударом.

— Хорошенько подумай, Карл, — опять говорит эмир, — ты убил моего сына, ты бесправно завладел моей землею — признай же себя моим вассалом, и я отдам тебе ее всю, от Испании вплоть до моего восточного царства!

— Это было бы для меня позором! — восклицает Карл. — Не могу я ни дружить, ни мириться с нехристем. Прими нашу веру, обратись в христианство, и, поверь мне, я сейчас же прекращу битву и обещаю тебе свою дружбу!

— Нет, скорее смерть! — отвечает Балиган.

Страшно силен эмир. Ударом меча рассекает он стальной шлем императора, рассекает кожу на его голове, но не успевает раздробить черепа. Карл чуть не падает, но еще раз спускается к нему с неба архангел Гавриил. Присутствие ангела ободряет Карла и возвращает ему силы. Он разбивает блестящий шлем эмира и разрубает ему череп.

— Монжуа! — восклицает он, давая знать о своей победе.

Герцог Нэмский под уздцы подводит ему коня. Мусульмане наконец обращаются в бегство, преследуемые по пятам французами.

Жар так и палит, густая пыль поднимается клубами, но французы преследуют мусульман до самой Сарагоссы.

У окна высокой башни своего дворца стоит королева Брамимонда, окруженная языческими монахами и попами, не любящими истинного Бога, не получившими церковного посвящения, с небритыми головами. Видит она поражение мусульман и спешит с этою вестью к Марсилю. Выслушал ее Марсиль, отвернулся к стене, закрыл лицо, заплакал — и умер от горя, и дьяволы завладели его некрещеною душой.

Перед Карлом распахнулись ворота Сарагоссы; он знает, что уже некому защищать город, и без опасения вводит в него свое войско и располагается на ночлег. Брамимонда сдает ему все городские башни — десять больших и пятьдесят малых.

Миновал день, наступила ясная лунная ночь, в небе загорелись яркие звезды. По приказанию императора французы обыскивают город, врываются в мечети и синагоги и вдребезги разбивают идолов и статуи Магомета. От чародейства и лжи не остается и следа; король верит в истинного Бога и Ему одному желает служить. Епископы благословляют воду и крестят неверных, а тех, кто отказывается исполнить волю Карла, он приказывает вешать, казнить и сжигать на костре.

С наступлением утра император занимает своим гарнизоном башни Сарагоссы, оставляет в ней тысячу отважных всадников, а сам со своими людьми отправляется в обратный путь. С ним едет и пленная Брамимонда; но Карл не желает причинять ей зла и надеется кротостью обратить ее в христианство.

Быстро миновали победители Нарбонскую землю и достигли Бордо, где Карл возложил на алтарь в храме Св. Северина свой рог, наполненный золотом; пилигримы и теперь могут его там видеть. Переправившись через Жиронду, Карл похоронил своего племянника Роланда, его друга Оливье и епископа Тюрпина.

И опять пошло войско Карла горами и долинами, пока не достигло Ахена.

Прибыв в свой высокий дворец, Карл потребовал к себе всех придворных судей, саксов, баварцев, фризов, бургундцев и аллеманов, бретонцев и норманнов, мудрейших во всей Франции, и начался суд над Ганелоном.

Казнь Ганелона

Вернулся Карл из Испании, прибыл он в Ахен, лучший город Франции, и вошел в залу своего дворца. Там его встретила красавица Ода.

— Где Роланд? — спросила она короля. — Роланд, обещавший перед Богом быть моим мужем?

Карл плачет от горя и жалости и теребит свою седую бороду. — Милая сестра, — говорит он, — того, о ком ты спрашиваешь, нет уже в живых. Но я постараюсь найти для тебя другого мужа. Мой собственный сын заменит для тебя Роланда.

— Удивляет меня твоя речь, — отвечает прекрасная Ода, — ни Бог, ни Его святые ангелы не допустят, чтобы я осталась жить, когда Роланд умер!

Тут побледнела она и, мертвая, упала к ногам Карла. Упокой, Господи, ее душу! Горько оплакивают Оду и сожалеют о ней французские бароны.

Умерла прекрасная Ода. Но король думает, что ей только дурно; он плачет от жалости, берет ее за руки и старается приподнять, — но голова ее откидывается назад, и видит Карл, что Ода мертва.

Тогда призывает он четырех графинь; они переносят ее в женский монастырь и до утра остаются там с покойницей. На другой день с великою честью хоронят ее вблизи алтаря.

Вернулся император в свой Ахен. На площадь перед дворцом привели закованного Ганелона. Стража привязывает его к столбу, ему связывают руки ремнями и бьют его палками и бичами. Так ожидает он себе суда и, конечно, недостоин лучшей участи.

Суд собрался в день праздника Св. Сильвестра, и император приказал привести Ганелона.

— Господа бароны! — сказал император. — Судите Ганелона по всей правде. С моим войском пришел он в Испанию и погубил двадцать тысяч моих воинов, моего племянника, которого вам не суждено уже видеть, и благородного Оливье. За золото и серебро продал он двенадцать пэров.

— Что правда, то правда! — воскликнул Ганелон. — Много зла сделал мне Роланд, за то я и приготовил ему гибель. Но я не согласен называть это предательством.

— Мы обсудим это дело, — отвечали французы.

Ганелон с молодцеватым видом стоит перед королем, с лицом свежим и румяным. Если бы он не был предателем, он смотрел бы настоящим бароном. Он окидывает взором присутствующих, видит тридцать своих родичей и начинает говорить громким голосом:

— Ради Бога, выслушайте меня, бароны! Когда я был в войске императора, я служил ему верой и правдой. Но возненавидел меня его племянник Роланд и послал меня на мученическую смерть. Да, я был отправлен послом к королю Марсилю и спасся лишь благодаря моей хитрости. И тогда обратился я с открытою угрозой к Роланду, Оливье и их товарищам. Сам Карл и его благородные бароны тому свидетели. Это месть, а не предательство.

— Мы обсудим это дело, — отвечают французы.

Ганелон, видя, что начинается суд, собрал тридцать своих родичей и обратился к самому могущественному из них — Пинабелю, мастеру говорить и отличному солдату. И сказал Ганелон Пинабелю:

— Тебе доверяюсь я: ты спасешь меня от бесчестья и смерти.

Отвечал ему Пинабель:

— Я буду твоим защитником. Стальным мечом отвечу я первому французу, который вздумает осудить тебя на смерть или с которым заставит меня биться император.

И Ганелон поклонился ему до земли.

Собрались бароны на совет.

— Не покончить ли это дело? — говорят они друг другу. — Прекратим суд и попросим короля простить на этот раз Ганелона: ведь он будет вперед служить ему верой и правдой. Никакое золото на свете не вернет уже Роланда к жизни. Затевать же поединок было бы глупо.

Согласны на это все бароны, кроме одного Тьерри, брата герцога Жоффруа Анжуйского.

Вернулись бароны к Карлу и известили его о своем решении.

— Все вы такие же изменники! — закричал на них король.

Видя, что все отступились от него, Карл со вздохом опустил голову.

И вот явился перед ним Тьерри, худой, высокий, но слабый, с черными волосами и карими глазами.

— Не огорчайся, государь! — сказал он королю. — Я по рождению своему имею право участвовать в суде и думаю, что, какова бы ни была вина Роланда перед Ганелоном, племянник твой верно служил твоей пользе. Ганелон предатель и клятвопреступник — и за это я осуждаю его на смерть. Пусть его повесят и бросят его тело собакам. Слова свои я готов защищать мечом.

Тогда выступил вперед Пинабель, высокий, сильный проворный и отважный.

— Государь, — сказал он, — мы здесь на суде. Не позволяй же так шуметь! Тьерри произнес свой приговор, и я готов биться с ним, чтобы опровергнуть его.

И он подал императору свою кожаную перчатку с правой руки.

— Хорошо, — отвечал император, — подай мне хороших заложников.

Тридцать родственников Пинабеля послужили заложниками, и император приставил к ним стражу до окончания суда.

И Тьерри передал Карлу свою правую перчатку, и сам император дал за него заложников; затем приказал он поставить на площади четыре скамейки и посадить на них бойцов, чтобы все могли их видеть. Пинабель и Тьерри перед боем исповедались, получили отпущение грехов, причастились и пожертвовали щедрую лепту на церкви. Потом они вооружились, сели на коней и появились перед Карлом.

За Ахеном простирается обширная долина, послужившая местом поединка. На всем скаку налетели они друг на друга и начали биться, и наконец сбросили друг друга на землю. Но, быстро вскочив на ноги, продолжали битву пешие.

— Сдавайся, Тьерри, — говорит Пинабель, — я буду твоим вассалом, стану служить тебе верой и правдой и дам тебе столько сокровищ, сколько пожелаешь. Помири только короля с Ганелоном!

— Об этом нечего и думать, — отвечает Тьерри, — пусть судит нас Сам Господь.

И они продолжают битву.

— Пинабель, — говорит Тьерри, — ты настоящий барон, высокий, сильный, ловкий; твои пэры знают твою храбрость. Прекрати же бой! Я помирю тебя с Карлом, а с Ганелоном расправятся так, что не будет о нем и слуху.

— Избави Бог, — отвечает Пинабель, — я должен защищать своих родичей и не отступлю ни перед кем из смертных!

И снова раздались удары мечей о золотые шлемы, так что искры полетели к небу. Тьерри уже ранен в лицо, но он все же поднимает свой меч, рассекает шлем и череп Пинабеля и мертвым бросает его наземь.

— Господь совершил чудо! — восклицают французы. — И Ганелон должен быть повешен вместе с родными!

Карл спешит на место поединка, обнимает Тьерри и вытирает на лице его кровь своим куньим мехом, который тут же сбрасывает с плеч. Осторожно сажают Тьерри на арабского мула и везут в Ахен, где на площади казнят тридцать родичей Ганелона. Самого же Ганелона привязывают за руки и за ноги к четырем диким коням, и тело его разрывается на части.

Покончив с мусульманами и Ганелоном, Карл призвал к себе епископов.

— В моем доме, — сказал он им, — живет благородная пленница. Она так много слышала об истинной вере, что сама хочет принять христианство. Прошу вас окрестить ее.

— Охотно, — отвечали епископы.

Так крестилась в Ахене по собственному своему желанию королева Испании.

После суда над Ганелоном и крещения Брамимонды императору во сне явился архангел Гавриил и от имели Бога приказал собирать свое войско и идти на помощь королю Вивиену, осажденному неверными в своей столице.

Неохота идти императору; он плачет и рвет свою бороду.

— Боже мой! — восклицает он. — Как тяжела моя жизнь!

Тут кончается песнь о Роланде.

Мерлин

РАССКАЗЫВАЮТ, ЧТО КОГДА-ТО в старые годы был в Англии король по имени Констан. Констан этот царствовал очень долго, и было у него три сына: старший — по имени Муан, второй — Пендрагон и третий — Утер. Сенешала короля звали Вертижье. Вертижье был очень мудрый, сообразительный человек и притом прекрасный рыцарь. Наконец Констан умер, и после многих и долгих совещаний выбрали королем сына его Муана. Во время царствования Муана началась война, а Вертижье между тем по-прежнему был королевским сенешалом. Нападали на Муана саксы, не раз также приходили в Англию и нападали на христиан и люди римского закона. И Вертижье, бывший сенешалом всей земли, распоряжался всем по своему усмотрению, и король, совсем еще юноша, никак не мог сравняться с ним ни мудростью, ни отвагой, ни военными доблестями. Вертижье успел тем временем захватить в свои руки множество земель и привлечь к себе сердца всех людей. Добившись этого, исполнился он гордости, и, видя, что нет никого, кто бы мог сделать то же, что делал он, объявил он, что не станет больше вести войну вместо короля, и удалился в свои владения. Саксы же, узнав, что Вертижье отказался от войны, собрались в великом множестве и напали на христиан.

Поехал тогда король Муан к Вертижье и сказал ему:

— Прекрасный друг! Помоги мне защитить мою страну — и я сам, и все люди мои будут покорны твоей воле.

Но Вертижье отказался:

— Не могу я помогать вам, государь: среди подданных ваших и без того немало людей, ненавидящих меня за мою службу вам. Если суждено быть этой битве, я останусь к ней непричастен.

Король Муан и спутники его, видя такую непреклонную решимость Вертижье, вернулись домой и сами пошли биться с саксами, и саксы окончательно разбили их, и все жители страны говорили, что это произошло лишь потому, что Вертижье не принимал участия в битве. Так было и во всем. Король Муан был слишком еще молод и неопытен и совсем не умел править страной, и многие возненавидели его за это. Так прошло немало времени, и возмутились наконец подданные Муана. Пришли они к Вертижье и сказали ему:

— Господин, нет у нас ни короля, ни владыки, потому что тот, кто правит нами, не заслуживает этого имени. Именем Бога просила мы вас быть нам королем и управлять нами. Во всей нашей земле нет человека, который мог бы сделать это лучше вас!

— Если бы он умер, — отвечал им Вертижье, — и вы, и все ваши выбрали бы меня королем, то я охотно пошел бы к вам в правители. Но этого не может быть, пока он жив.

Выслушали они слова Вертижье и простились с ним. Придя домой, созвали они своих друзей и стали совещаться с ними, и решили наконец убить короля Муана и выбрать королем Вертижье. «Узнает он, что ради него убили мы короля Муана, и будет исполнять все, чего мы ни пожелаем, и таким образом мы всегда будем властвовать над ним», — говорили они между собою. Так они и сделали: выбрали двенадцать человек и послали их убить короля Муана, который был еще так молод, что не в силах был сопротивляться, и так мало любим народом, что смерть его не вызвала никаких толков. Пошли убийцы к Вертижье и сказали ему:

— Теперь будешь ты королем нашим, потому что король Муан убит нами.

Но Вертижье, услыхав, что убили они своего государя, сильно разгневался:

— Очень дурно поступили вы, убив своего государя! Советую вам поскорее бежать из этой страны, чтобы верные подданные короля не убили вас, мстя вам за его смерть. И очень жаль мне, что приходили вы ко мне!

На том пока дело и кончилось.

Вскоре все лучшие люди государства собрались на совет и стали совещаться, кого бы выбрать им королем. Вертижье, как уже сказано было, пользовался всеобщей любовью, а потому все без труда согласились выбрать его в короли.

На совете присутствовали и двое попечителей, которым поручены были остальные малолетние сыновья короля Констана — Пендрагон и Утер. Узнав о решении выбрать королем Вертижье, попечители взяли своих питомцев и увезли в далекую, чужую землю, на восток.

Итак, как уже сказано, Вертижье выбрали королем. После коронации пришли к нему убийцы короля Муана, а он сделал вид, будто никогда не видал их. Тогда стали они осыпать его упреками за то, что он забыл, что только благодаря им стал он королем, и обвиняли его в смерти короля Муана. Вертижье между тем, словно тут только узнав, что убили они своего государя, приказал их повесить.

— Вы сами довели себя до этого, — сказал он им, — потому что не имели никакого права убивать своего короля. Так же, пожалуй, когда-нибудь поступите вы и со мной. Но я сумею принять против этого меры.

Так погибли все двенадцать убийц короля Муана. Но все они имели множество родственников, и после их казни родственники эти пришли к Вертижье и сказали:

— Вертижье, большую обиду нанес ты всему нашему роду, предав родичей наших такой позорной смерти, и мы никогда уже не будем служить тебе по доброй воле.

Рассердился Вертижье и стал угрожать им, рассердились и родственники убийц короля Муана и, в свою очередь, стали угрожать Вертижье.

— Какою смертью заставил ты погибнуть наших родственников, такою же смертью умрешь ты и сам, — говорили они, — потому что не по праву завладел ты землею, не по праву властвуешь и над нами.

Так произошла между ними большая ссора.

Разгорелась непримиримая вражда между Вертижье и родными убитых им рыцарей. Собрал он войско, и пошел на их землю, и бился с ними, пока не разрушил их замков, не разграбил имущества и не отнял у них ленов. Но с тех пор Вертижье не имел покоя: все чудилось ему, что его рыцари и воины замышляют против него что-то недоброе и что народ хочет лишить его царства, и так стал он притеснять своих подданных, что все они возненавидели его. Наконец послал он к Саксам, приглашая их вступить с ним в союз. Саксы удивились и не поверили сначала, а когда увидели, что Вертижье не обманывает их, согласились. Самый гордый из саксов, по имени Гангус, долго служил Вертижье.

Так долго служил он ему, что король стал помогать этому язычнику в его войнах. И сказал раз Гангус королю:

— Твой народ ненавидит тебя, и тебе несдобровать без добрых союзников — будь с нами заодно и в добром и в злом, и мы не оставим тебя!

Подумал Вертижье, как ему быть, и решил вступить в еще более тесный союз с нехристями и взял за себя дочь Гангуса. Народ звал ее королевой-язычницей, и старые люди качали головой, приговаривая:

— Плохо нам будет не один и не два года, потому что король наш взял жену язычницу!

После этого все еще больше возненавидели Вертижье.

Очень боялся Вертижье сыновей Констана, младших братьев Муана, бежавших в восточную землю: знал он, что рано или поздно вернутся они на родину и потребуют своих владений, и задумал он выстроить такую высокую и крепкую башню, в которой он был бы ото всех в безопасности. Но когда вывели стены на три или четыре сажени, стены рухнули, рассыпавшись в прах. И так было до трех раз. Когда король увидел, что стены его башни не устоят, рассердился он и сказал, что не будет ни смеяться, ни пировать, пока не узнает, отчего стены падают. И велел он созвать со всего царства мудрейших людей. Когда они пришли, рассказал им Вертижье о чуде со стенами и попросил у них совета. Подивились они чуду, а объяснить его не сумели.

— Обратись, государь, к духовным: они мудрые книги читают, людей добру учат, может, они и ответят тебе!

Отпустил король мудрецов своей земли и собрал духовенство. Когда собрались все прелаты, аббаты и клерики, рассказал им король о своем горе и просил их указать причину и избавить его от несчастья, испугались они, услыхав, что король ждет от них ответа и избавления, и сказали ему:

— Не дано нам распознавать дьявольских козней. Спроси тех, кто по звездам читает, по небу судьбу узнает!

— Вы сами знаете лучше меня, — возразил им король, — кто по звездам читает, по небу судьбу узнает. Позовите же их, и пусть они без утайки ответят мне, почему рушатся стены моей башни.

Собрались прелаты, аббаты и клерики на совет и спрашивают на ухо друг друга, кто по звездам читать умеет, по небу судьбу узнает. Оказалось таких семь человек. Позвали их к королю, и спросил их король, почему не держатся стены его башни. Ответили они ему, что этого не дано знать ни одному человеку. Рассердился на них король и стал грозить им смертью, если они не ответят ему. Испугались астрологи и попросили одиннадцать дней отсрочки. Король согласился с условием, что если они и после того ничего не ответят, то души их простятся с телами. Тогда мудрейший из них сказал своим товарищам:

— Надо нам от беды спастись!

По его совету все расселись по разным местам на звезды смотреть, а он спрашивал каждого, что тот видел, и каждый сказал ему свое, не зная, что сказал товарищ. И сказали все одно и то же — что о башне прочитать им не пришлось, а узнали, что мальчик с клюкой, сын дьявола, причинит им смерть. Не хотелось им погибать от мальчика, и решили они убить его, если только он найдется, тем более что он исчадие ада. Тогда решили они сказать королю, каждый порознь, что стены башни не могут устоять, пока не смешают с известью крови мальчика с клюкой, сына дьявола. А для того чтобы мальчик сам не успел сказать чего-нибудь, что погубило бы их, они придумали другую хитрость: пускай убьют мальчика прежде, чем он скажет слово. На одиннадцатый день пришли астрологи к королю, и мудрейший из них сказал:

— Спроси, государь, каждого из нас по очереди, что прочитали мы по звездам!

И подзывал король каждого, и каждый говорил ему одно и то же. Удивился король этому чуду, удивился еще больше тому, что на свете может жить сын дьявола, но ничего больше не добился от них. И послал он во все концы света искать чудного ребенка, сына дьявола.

Пошли двенадцать послов в двенадцать концов земли, поклявшись наперед королю, что тотчас убьют ребенка, как только найдут его. Ходили послы долго, исходили много стран, городов и царств и думали уже, что нет на свете такого ребенка и что нарочно обманули короля астрологи. Но вот четверо из послов сошлись вместе и уже решили было вернуться домой. Проходя предместье одного города, увидали они толпу игравших в бабки детей. Мерлин, так звали одного из игравших мальчиков, подшиб клюкой другого ребенка, и тот, падая, заплакал и стал бранить Мерлина сыном дьявола. Подбежали послы к плакавшему ребенку и спросили его, кого он так зовет, и, прежде чем тот успел указать на Мерлина, сам Мерлин подошел к ним и сказал, смеясь:

— Господа, я тот, за кем вы посланы, кого вам надо убить и чью кровь вы должны отнести королю Вертижье!

Ужаснулись послы, услыхав слова Мерлина, и спросили его, откуда он знает, что они должны убить его.

— Кто сказал это тебе? — спросили они.

— Я прекрасно знаю, что вы поклялись в этом, — отвечал он им, — но если вы поверите мне, то вы не сделаете этого, и я пойду с вами и расскажу королю, почему не держатся стены его башни и почему пришли вы сюда искать моей крови.

Послы не могли прийти в себя от удивления, слушая речи Мерлина, и говорили друг другу:

— Что за необыкновенные вещи говорит этот мальчик! Не согрешим ли мы, убив его?

И каждый из них отвечал: «Я готов скорее нарушить свою клятву».

— Господа, — продолжал между тем Мерлин, — прежде чем идти с вами, я должен проститься с моей матерью и тем добрым человеком, который всегда заботился обо мне.

Пойдемте со мной, и он примет вас радушно и угостит всем, чем может.

— Мы охотно всюду пойдем с тобой, — отвечали ему посланные.

В том же городе жил один разумный и хороший человек по имени Блез — старинный друг матери Мерлина и всей его семьи. Блез с детства заботился о Мерлине и никогда не оставлял его своими советами, но Мерлин уже в раннем возрасте обнаружил такую мудрость и такое знание того, что было прежде и что должно было еще случиться, что Блезу совершенно нечему было учить его и, по совету самого Мерлина, завел он большую книгу и стал записывать в ней все, что делал и что предрекал этот необыкновенный ребенок. Из этой книги и мы знаем историю Мерлина.

Убедив посланных Вертижье не убивать его, Мерлин повел их в дом Блеза и при них простился со своим учителем.

— Я должен идти с этими людьми, — сказал он ему, — но и тебя я прошу отправиться в ту же землю. Зовут ее Нортумберландом, и много в ней чудесного и необычайного. Большая часть ее заросла густыми лесами, и немало там таких мест, куда не ступала еще нога человеческая. В этой стране будешь ты продолжать свое дело и записывать все, что я скажу тебе, и не кончишь своего труда, пока не наступит царство славного короля Артура и пока ты не запишешь всех подвигов и деяний как его самого, так и его рыцарей и всей истории чудодейственного сосуда Граля. И знай, что книга твоя навсегда останется для всех самой любимой книгой на свете.

Обрадовался Блез, что не навсегда приходится ему расстаться с Мерлином, и, взяв с посланных слово, что они не причинят мальчику никакого зла, простился с ним.

Пошел потом Мерлин проститься со своей матерью, и она тоже не стала удерживать его.

Распростившись со всеми, пошел Мерлин с послами. Шли они путем-дорогой не один и не два дня. Встретился им крестьянин; прошел он немного с ними вместе и рассказал им, что идет из города, где купил кожу — башмаки починить, а то худы стали — долго не проносишь. Рассмеялся громко Мерлин, а когда крестьянин прошел, стали послы спрашивать мальчика, отчего он засмеялся.

— Как же мне не смеяться, — сказал Мерлин, — крестьянин заботится о том, что его башмаки недолго прослужат, а сам умрет раньше, чем донесет кожу до дому.

Удивились послы и не поверили мальчику. Однако двое из них пошли за крестьянином и, вернувшись через два часа, рассказали, что нашли крестьянина мертвым на дороге[6].

Еще более утвердились тогда послы в мысли не убивать Мерлина. Однако, когда подошли они ко дворцу Вертижье, они испугались и не знали, как им быть. Засмеялся опять Мерлин и сказал им;

— Идите смело к королю, расскажите ему обо мне всю правду, и хотя вы и отвечаете за меня головой, но беды не приключится с вами.

Вертижье выслушал послов и велел привести к себе мальчика. Представ перед королем, Мерлин сказал, что может сообщить ему, почему стены башни повергаются в прах; но прежде чем открыть ему это, он просил собрать к строящейся башне всех клериков и аббатов, умеющих читать по звездам и узнавать судьбу по небу. Когда собрались они, а с ними множество народа, вышел Мерлин вперед и рассказал королю об их хитрости, и пришлось им покаяться в своем грехе.

При этом они просили только короля отложить их казнь, пока не убедятся они, что мальчик сумеет верно объяснить, отчего разрушаются стены башни.

— Государь, не предавайте их смерти, пока сами не убедитесь в истине моих слов, — сказал и Мерлин. — Бы желаете узнать, государь, отчего разрушаются стены башни? — продолжал он. — Если вы хотите, я скажу вам это. Знаете ли вы, что под этой башнею есть большое подземное озеро? А под водою лежат два дракона, которые не видят ни зги. Один дракон белый, другой красный. Над каждым из них навалено по большому, тяжелому камню. Но камни эти нисколько не беспокоят их, потому что оба дракона очень велики и сильны. Но когда воздвигаются стены башни, они начинают сильно давить на воду, вода же тяжелым гнетом давит на драконов, и драконы поворачиваются под тяжестью, и при этом озеро так сильно волнуется, что колеблется земля, и вся постройка рушится. Теперь же, государь, прикажите рыть землю под башней и казните меня, если не найдете драконов.

Созвал король рабочих людей с лошадьми и тачками и приказал им рыть под башнею землю и увозить ее как можно дальше, и все, видевшие это, считали такую работу большим безрассудством, но не смели говорить этого. Мерлин же приказал приставить к клерикам и звездочетам надежную стражу. Принялись работники за дело и дорылись наконец до воды, узнав об этом, Вертижье, захватив с собой Мерлина, пошел посмотреть на невиданное чудо.

— Правду сказал ты, Мерлин, что под башнею было подземное озеро, но не знаю, правду ли еще сказал ты о драконах. Научи же меня теперь, как удалить эту воду, чтобы видеть лежащих на дне озера драконов, — сказал Вертижье.

— Немудрое это дело, — отвечал ему Мерлин. — Прикажи прокопать во все стороны от озера канавы и спусти воду в соседние луга.

Вертижье сейчас же приказал приняться за работу.

— Как только сбудет вода и появятся на свет драконы, — продолжал Мерлин, — так сейчас же схватятся они между собою и будут биться долго и жестоко. Так созови же своих людей, чтобы могли они полюбоваться на битву!

И кликнул король клич по всей своей земле, сзывая горожан, мирян и клериков. Между тем прокопали работники глубокие канавы и отвели воду в соседние поля, и тогда обнаружились скрывавшиеся под водою камни, лежавшие на драконах.

— Видишь ли, государь, эти камни? — спросил тогда Мерлин короля. — Под ними лежат два дракона. Но они не пошевельнутся, пока не прикоснутся друг к другу. Почувствовав же прикосновение, они начнут биться и не прекратят боя, пока один из них не убьет другого.

— Мерлин, можешь ли ты сказать мне, который из них победит? — спросил король.

— Битва их и исход боя имеют большое значение, — сказал Мерлин, — и я охотно скажу тебе все, что могу, но созови для этого совет из троих или четверых мудрых советников.

Послушался король и созвал на совет четверых из мудрейших своих советников. Пришел и Мерлин.

— Знай, государь, — сказал он королю, — что белый дракон убьет красного. Но прежде чем убьет он его, самому ему придется очень плохо. И победа будет очень знаменательна. Но до конца битвы я ничего больше не скажу тебе.

Между тем множество людей собралось смотреть, что будет. Работники с большим трудом отвалили камни и увидели под ними двух драконов, таких огромных, сильных и страшных, что все в страхе попятились назад. Красный казался гораздо больше, страшнее и сильнее белого. Но оба они лежали неподвижно, пока не положили их совсем рядом. Почувствовав прикосновение, драконы повернулись, впились друг в друга зубами и когтями, и начался между ними бой, продолжавшийся весь день, всю ночь и весь следующий день до полудня, и все присутствовавшие думали, что красный дракон победит белого. Однако кончилось-таки тем, что белый дракон убил красного, но и сам прожил после того всего лишь трое суток.

— Теперь, Вертижье, ты можешь смело строить башню, какую тебе будет угодно! — сказал Мерлин. И Вертижье тотчас же приказал приступить к постройке.

После того не раз упрашивал король Мерлина рассказать, что это означало, что белый дракон победил красного, хотя красный так долго одерживал над ним верх. Наконец согласился Мерлин, но просил прежде собрать совет из лучших людей королевства и привести на совет и тех клериков, что замышляли погубить его.

Собрался совет в полном своем составе, пришел на совет Мерлин, привели и клериков, и звездочетов. И сказал им Мерлин:

— Безрассудно и недобросовестно поступили вы, вздумав хитростью погубить меня, и за такой обман заслуживаете вы жестокой казни. Но я буду просить короля даровать вам жизнь, если вы обещаете исполнить то, чего я от вас потребую.

— Мы исполним все, чего только ты пожелаешь! — отвечали они ему.

— Поклянитесь же мне, что вы навсегда откажетесь от всякого чародейства и будете вести суровую и строгую жизнь, заботясь лишь о спасении своей души!

Поклялись ему клерики и звездочеты, и по просьбе его король отпустил их на свободу.

— Объясни же мне теперь значение боя драконов! — сказал Вертижье Мерлину.

— Вертижье, — отвечал ему Мерлин, — красный дракон — это ты сам, белый же — сыновья Констана. Ты сам знаешь, что сыновья Констана остались после отца малыми детьми и что тебе следовало сохранить и защитить их и быть им добрым советником. А между тем ты хитростью и коварством добился смерти короля Муана и сам же предательски казнил его убийц. Ты захватил все принадлежавшие ему земли, а также и земли младших сыновей, успевших бежать в чужие страны. Однако, совершив все это, ты не находил покоя, чувствуя себя окруженным врагами, и, чтобы спастись от них, задумал построить эту башню. Но никакая башня не спасет тебя.

— Вижу, что ты мудрейший человек на свете, — сказал ему Вертижье, — потому прошу тебя, посоветуй мне, как мне быть, и скажи мне, какою смертью я умру.

— Я скажу тебе, какою смертью ты умрешь, — отвечал ему Мерлин. — Знай же, что большой и надменный дракон обозначает тебя и твою заносчивость. Белый же дракон обозначает наследство бежавших детей. То, что бились они так долго, значит, что ты долго и не по праву владел их землями. А что белый дракон убил красного, значит, что дети эти убьют тебя. Не думай, что построенная тобою башня может спасти тебя от заслуженной смерти.

Рассердился Вертижье при таких словах Мерлина и спросил его с гневом, где же теперь эти дети.

— Теперь они в море — со множеством кораблей, и войска ведут они сюда, чтобы учинить над тобою суд и расправу. Через три месяца они будут уже в порту Винчестер.

Огорчился Вертижье и спросил, нельзя ли как-нибудь избежать такой судьбы.

— Нельзя, — отвечал Мерлин, — они убьют и сожгут тебя подобно тому, как белый дракон спалил красного.

Рассказав все это, простился Мерлин с королем и, как тот ни упрашивал его, не согласился с ним остаться, но пошел, разыскал Блеза и велел ему записать все, как было.

Между тем взял своих людей Вертижье и пошел навстречу детям Констана, и ровно через три месяца, день в день, появилось на море много чужеземных кораблей и лодок с людьми. Стали спрашивать их, кто они такие, и сказали эти люди, что они пришли с детьми Констана, чтобы прогнать Вертижье. И была радость великая по всему царству. Вертижье защищался, но рыцари его перешли на сторону детей своего законного короля. Вертижье, видя, что ему плохо, с Гангусом и другими саксами заперся в замке на берегу моря. Воины сыновей Констана подожгли замок, и много народу погибло в пламени, а в том числе и сам Вертижье.

Так вернули себе земли сыновья Констана, и старший из них, Пендрагон, был провозглашен королем. Однако долго пришлось ему еще воевать с саксами, которые ни за что не желали отказаться от захваченных ими земель и замков. Дольше всех сопротивлялся Гангус. Он заперся в своем крепком замке и не сдавался, несмотря на продолжительную осаду. Так прошло уже более полугода, и наконец Пендрагон собрал совет и стал обдумывать, как бы взять этот замок. На совете присутствовало пятеро человек, знавших когда-то Мерлина, видевших бой драконов и слышавших, как предсказал Мерлин гибель Вертижье и возвращение сыновей Констана.

— Это величайший чародей на свете, — сказали они, — и если бы нам удалось найти его, он, конечно, сумел бы сказать нам, сдастся ли замок или нет.

— А нельзя ли его как-нибудь найти?

— Не знаем мы, где он теперь, — отвечали они, — знаем только, что мы сами говорили с ним, и знаем, что он находится в этой земле.

И разослал Пендрагон гонцов по всей земле разыскивать Мерлина. Мерлин же, узнав об этом, поспешил проститься с Блезом и отправился в тот город, где, как он знал, остановились отдохнуть и повеселиться посланные короля. Он явился в город под видом угольщика в старой заплатанной одежде и выглядел человеком, всю жизнь свою проведшим в лесу в полном одиночестве и никогда не видавшим людей. Так пришел он и в дом, где находились посланные Псндрагона.

— Не с добром, кажется, пришел этот человек, — говорили они друг другу, с недоумением поглядывая на него.

— Господа послы, — обратился к ним Мерлин, — плохо же исполняете вы поручение вашего господина, отправившего вас разыскивать Мерлина.

— Кои черт мог сказать о нашем деле этому мужику? — спрашивали друг друга посланные.

— Если бы меня послали за ним, я, конечно, нашел бы его скорее вашего, — продолжал Мерлин.

Повскакали тут посланные со своих мест, окружили угольщика и принялись расспрашивать его, что знал он о Мерлине.

— Знаю я хорошо его убежище, — отвечал им угольщик, — но вам не найти его, если он сам не пожелает явиться вам. А потому не трудитесь понапрасну, а скажите вашему господину, что он не возьмет замка, пока не умрет Гангус. Из тех же пятерых человек, что когда-то знали Мерлина, вернувшись домой, вы найдете в живых только троих. И еще скажите вы вашему господину, что если хочет он видеть Мерлина, то должен прийти сюда сам в этот лес.

Подумали посланные, потолковали и пустились в обратный путь. Узнав об их возвращении, собрал король совет и стал их тут же при всех расспрашивать. Рассказали посланные его, как было; не умолчали и о предсказании угольщика, что из пятерых человек, знавших когда-то Мерлина, они, вернувшись домой, найдут в живых только троих. Услыхав об этом, все пришли в удивление, потому что действительно за это время двое из тех людей успели уже умереть. Никто не узнал в безобразном угольщике самого Мерлина, потому что никто не знал еще, что он мог по желанию принимать различные облики, но всем казалось, что никто, кроме Мерлина, не мог бы предсказать этого.

Захотелось Пендрагону посмотреть на Мерлина, поручил он свое войско брату своему Утеру, а сам отправился в леса Нортумберланда, взяв с собою людей, знавших в лицо Мерлина.

Долго бродил он из селения в селение, расспрашивая всех о Мерлине, но никто ничего не мог сказать ему. Ничего не узнав, сел король на коня и поехал в самую глубь леса разыскивать Мерлина. Тут случилось, что один из спутников короля увидел человека, очень безобразного и уродливого, который пас множество диких зверей.

— Кто ты такой? — спросил он его.

Тот отвечал, что он из Нортумберланда и находится в услужении у одного из тамошних жителей.

— Не можешь ли ты сказать мне чего-нибудь о человеке, которого зовут Мерлином? — продолжал расспрашивать спутник короля.

— Нет, не могу, — отвечал пастух, — но слышал я, что сам король собирался приехать за ним сюда, в этот лес. Не знаешь ли ты чего-нибудь об этом?

— Правда твоя, — отвечал тот, — король сам приехал сюда. Не можешь ли ты сказать мне чего-нибудь?

— Я скажу кое-что королю, но не тебе, — отвечал пастух.

— Ну, так пойдем со мною: я отведу тебя к королю.

— Хорошо же пас бы я тогда свое стадо! Не мне король нужен, а я ему. Я сказал бы ему, как найти того, кого он здесь ищет.

— Так я приведу к тебе короля.

Расставшись с пастухом, спутник короля разыскал в лесу своего государя и рассказал ему все, как было.

— Веди меня, — сказал ему король.

— Вот, я привел к тебе государя, — сказал спутник короля, когда пришли они на то место, где безобразный пастух пас свое стадо. — Скажи же ему то, что ты обещал сказать.

— Я знаю, что ты пришел сюда искать Мерлина, — заговорил пастух, — но ты не найдешь его, пока он сам не захочет открыться тебе. Ступай же, государь, в один из твоих крепких городов неподалеку отсюда и ожидай его там. Он сам придет к тебе.

Делать нечего, отправился король в город, бывший неподалеку от леса, и в то время, как он жил там, ожидая Мерлина, явился в дом его какой-то горожанин, очень хорошо одетый и с виду состоятельный человек, и потребовал, чтобы его провели к королю.

— Государь, — сказал он, — Мерлин кланяется вам. Он сам послал меня сюда. Он велел сказать вам, что это он был тот человек, которого встретили вы в лесу и который стерег там зверей, и что он сам придет к вам, однако пока вам нет еще в нем большой нужды.

— Он очень нужен мне, — отвечал король, — никогда еще никого не хотелось мне так видеть, как его.

— В таком случае он велел мне сообщить вам одну новость: Гангус умер, и убил его брат ваш, Утер.

— Возможно ли это? — спросил пораженный неожиданностью король.

— Больше ничего не велел он мне говорить вам. Но если вы не верите, пошлите справиться, и тогда вы поверите мне.

Послушался король и, выбрав двух послов, дал им лучших лошадей и приказал как можно скорее принести ему вести о Гангусе. Но уже на дороге посланные встретились с гонцами Утера, скакавшими к Пендрагону с известием о смерти Гангуса.

Очень дивился король, как это Мерлин мог узнать об этом, и все еще ждал его прихода и не покидал города: особенно хотелось ему расспросить о том, каким образом был убит Гангус, так как гонцы брата не могли сказать этого.

И вот раз явился к нему очень почтенный, благообразный человек, поклонился ему и спросил:

— Государь, кого ждете вы в этом городе?

— Я жду, чтобы Мерлин пришел поговорить со мною, — отвечал король.

— Государь, вы не в состоянии будете узнать его, если он заговорит с вами. Позовите же тех, что предполагают, что они знают Мерлина, и спросите, не я ли Мерлин?

Удивился король и велел позвать людей, знавших Мерлина.

— Все мы ждем здесь Мерлина, — сказал он, — но будете ли вы в состоянии узнать, его?

— Государь, мы наверно узнаем его, когда увидим, — отвечали они, не обращая никакого внимания на незнакомца. Тогда незнакомец попросил короля удалиться с ним в отдельную комнату и сказал ему наедине:

— Государь, я желаю добра как тебе самому, так и твоему брату. Знай же, что я тот самый Мерлин, за которым ты пришел сюда. Но эти люди, предполагающие, что они меня знают, в действительности вовсе не знают меня. Поди же теперь за ними и приведи их сюда, и, как только они увидят меня, они сейчас же меня признают.

Обрадовался король и поспешил за людьми, знавшими когда-то Мерлина. Мерлин же между тем успел уже принять тот облик, под которым они его знали.

— Государь, — сказали они, как только вошли в комнату, — вот Мерлин.

— Скажи же мне теперь, государь, чего ты от меня желаешь? — спросил Мерлин.

— Скажи мне, Мерлин, как узнал ты о смерти Гангуса? — спросил король.

— Государь, я заранее уже знал, что Гангус задумал убить твоего брата, и я пошел к твоему брату и предупредил его о том, что Гангус замышлял ночью один пробраться в его палатку и убить его во время сна. И брат твой, никому не сказав об этом ни слова, сам потихоньку вооружился и стал на страже у входа в свою палатку, подстерегая приход Гангуса. Гангус среди ночного мрака прошел прямо в глубь палатки, рассчитывая найти там твоего брата спящим, и, не найдя никого, направился было к выходу, но тут брат твой напал на него и без труда покончил с ним, так как Гангус, чтобы облегчить себе бегство, пришел без доспехов, с одним только мечом.

— Знает ли брат мой, что сам Мерлин явился к нему, чтобы предупредить его об опасности? — спросил король.

— Нет, государь, он этого не знает.

— Дорогой и прекрасный друг мой, Мерлин, — сказал ему король, — не останешься ли ты при мне? Мне очень нужно твое присутствие и твоя помощь!

— Государь, я всегда готов помогать тебе, если только хватит у тебя благоразумия всегда верить мне и слушаться моих советов. Не могу я навсегда остаться при тебе, но обещаю время от времени появляться при твоем дворе.

После этого разговора Мерлин опять отправился к Блезу и, рассказав все, как было, велел ему занести все в свою книгу. С его-то слов и знаем мы эту историю.

* * *

Мерлин сдержал слово и не оставлял короля Пендрагона своими советами. Благодаря ему Пендрагону удалось окончательно изгнать саксов за море и водворить в стране мир и порядок. Большая часть людей, бывших при дворе Пендрагона, искренне уважали Мерлина, признавая за ним великую мудрость, и всегда радовались его появлению, но немало было у него и завистников, стремившихся унизить его во мнении короля.

Один из таких завистников пришел к королю и сказал:

— Государь, вы так дивитесь этому человеку и так верите ему, а между тем, если вы позволите, я берусь доказать вам, что в нем нет ни капли истинной мудрости.

— Хорошо, — отвечал король, — испытай его, но только смотри, как бы не прогневать его.

Получив разрешение короля испытать Мерлина, завистливый барон, выждав день, когда Мерлин явился при королевском дворе, встретил его с притворною радостью и приветом и на совете, в присутствии самого короля, стал просить:

— Расскажи мне, какой смертью мне суждено умереть?

— Знай, что в день твоей смерти ты свалишься с лошади и сломаешь себе шею.

Получив такой ответ, барон переоделся в другое платье и, вернувшись ко двору, притворился больным. Король по просьбе барона, не предупредив Мерлина ни единым словом, подвел его к больному и просил сказать, какою смертью умрет этот человек.

— Больной этот, — отвечал Мерлин, — не умрет от этой болезни, но в день его смерти его найдут в петле.

Проговорив так, Мерлин, притворившись сердитым, нарочно вышел из комнаты, оставив барона наедине с королем.

— Видите, государь, как лжет этот человек, предсказавший уже мне две разные смерти, — сказал мнимый больной королю.

Тем не менее решено было испытать Мерлина до трех раз.

Переоделся барон монахом и поехал в соседнее аббатство и оттуда послал за королем, прося его приехать к нему. Поехал король и взял с собою Мерлина. После обедни подошел к ним аббат с пятнадцатью монахами и попросил взглянуть на приезжего монаха, который вдруг заболел и слег. Опять спросил король Мерлина, какою смертью умрет больной, и Мерлин отвечал:

— Человек этот легко может встать, если захочет, потому что он нисколько не болен. Я предсказал ему уже две разные смерти и теперь предскажу еще третью, совершенно на них непохожую: после того как, упав с лошади, он сломает себе шею и повесится, он еще утонет.

Получив три столь различных ответа на один и тот же вопрос, барон сказал королю:

— Видите, государь, как лжет этот человек? Он предсказал мне три различные смерти. Неужели и теперь вы по-прежнему будете верить ему?

— Я не перестану верить ему, пока само время не покажет, правду ли он сказал или нет, — отвечал король. И барон был очень огорчен, убедившись, что не прогнать ему Мерлина до своей смерти.

Между тем слова Мерлина скоро оправдались на деле: барон в сопровождении множества народа переезжал реку по мосту, и на мосту лошадь его оступилась и упала на передние колени. Барон перелетел через ее голову и, упав наземь, сломал себе шею, но от сильного толчка тело его скатилось с моста и упало в воду, причем вожжи одним концом запутались вокруг его ног, другим же концом зацепились за одно из бревен моста. Так и сбылись слова Мерлина, что в день своей смерти барон, упав с лошади, сломает себе шею, повесится и утонет.

С этой минуты Мерлин решил, что будет высказывать свои предсказания только в самой туманной форме, так, чтобы люди могли понять их истинный смысл лишь после того, как они оправдаются на деле. Придворные же Пендрагона просили короля завести большую книгу и записывать все слова Мерлина. Пендрагон согласился, и тем положено было начало книги, которую все знают под названием «Пророчества Мерлина».

Тем временем саксы, изгнанные Пендрагоном и Утером, успели вернуться в свою землю и рассказать там о гибели Гангуса. У Гангуса была на родине многочисленная и сильная родня. Родственники Гангуса, узнав о его смерти, решились отомстить за него и с громадным войском высадились на берегах Англии. На каждого из воинов Утера и Пендрагона у саксов приходилось по крайней мере по два человека. Тем не менее благодаря советам Мерлина саксы были разбиты наголову и все они остались на поле битвы, но зато погиб и один из братьев, Пендрагон, и был похоронен на Салисберийском кладбище.

По смерти Пендрагона Утер был провозглашен королем и в память брата принял имя Утера-Пендрагона. Мерлин по-прежнему время от времени появлялся при дворе и не оставлял короля своими советами.

* * *

Сделался Утер королем и стал править по совету Мерлина. Мерлин вскоре пришел к Утеру и спросил его:

— Что ты сделаешь для Пендрагона?

— Что могу я для него сделать? — ответил Утер. — Он покоится в могиле в Салисбери.

— Ты должен устроить во славу его памятник, — сказал Мерлин.

Утер согласился и с этим — как и всегда, ни в чем не перечил он Мерлину. Послали они огромные корабли в Ирландию за большими острыми камнями, поехал туда и сам Мерлин, чтобы показать, какие именно камни следует взять. Но когда он указал эти камни, спутники его засмеялись и ответили, что не было еще на свете таких людей, которые могли бы поднять их, ни таких кораблей, на которых могли бы отвезти их к могиле Пендрагона. На меньшие камни Мерлин не согласился. Люди вернулись к королю Утеру и сказали ему, что не могли исполнить желания Мерлина. Стал тогда уговаривать его Утер привезти другие камни, но Мерлин ответил, что он один сделает свое дело и сослужит последнюю службу королю Пендрагону — и очутились камни сами собой на кладбище Салисбери.

Позвал Мерлин короля и всех рыцарей и показал им камни, и много дивились они этому чуду, а с ними дивился и весь христианский народ. Тогда Мерлин сказал:

— Надо поставить камни на могилу Пендрагона, чтобы спокойно спалось ему под их охраной.

Засмеялись рыцари, засмеялся народ вместе с ними.

— Великанам не поднять их, — сказали Мерлину все.

— Ну, хорошо, я сослужу последнюю службу королю Пендрагону, — отвечал он и чарами поставил камни на могилу, и стоят они там целые сотни и сотни лет во славу Пендрагона. Время и рука Создателя щадят их.

Затем сказал Мерлин Утеру:

— Пришло время утвердить могущество рода твоего. Надо тебе соорудить вечный Круглый Стол, за которым было бы место лишь самым мудрым и храбрым рыцарям твоей земли. Пусть эти рыцари заключат между собой вечный союз, чтобы помогать тебе и твоим наследникам, и пусть этот стол станет залогом бессмертия твоего рода. Стол должен быть круглым, потому что все рыцари, сидящие за ним, будут равны между собою — и старый и молодой, и царского и крестьянского рода — все должны служить одному господину, Спасителю нашему, и ходить на подвиги во имя Христа, защищая слабых, угнетенных и притесненных.

Обрадовался Утер этому предложению и поручил Мерлину это дело. По его мысли и желанию стол был сооружен в Кардуэле, в земле Гальской. Когда все было готово, выбрали пятьдесят самых доблестных рыцарей, и каждому назначил Мерлин его место, а угощал и обносил их кушаньем сам король и тогда только сел Утер за стол, когда они все уже насытились. Так пировали они за этим столом всю неделю Св. Троицы, и было великое веселье в эти дни при дворе Утера. Когда же разъехались по домам все гостившие рыцари и бароны, дамы и герцоги, обратился король к сидевшим за столом рыцарям и спросил их, что намерены они делать. И сказали они все, как один человек, что хотят остаться жить в этом городе, охранять Круглый Стол и отсюда ходить на подвиги Христовы. Дивился король, что так легко само собой исполнилось его тайное желание. Каждый рыцарь получил за столом такое место, которого бы хватило на троих, и осталось только одно незанятое место. Мерлин сказал, что оно будет занято лишь после смерти Утера, при его наследниках, и что тот из его потомков, который займет это место, будет рыцарь, чистый душой и телом, но что прежде должен он будет совершить все подвиги, связанные с поисками сосуда Граля.

Ушел после того Мерлин в Нортумберланд к Блезу, уехал и король из Гальской земли в свою столицу Лондон и зажил там шумно и весело: турниры и поединки, на которые собирались к нему дамы и рыцари, занимали все его время. На Пасху же ездил он в Кардуэль к рыцарям Круглого Стола. Так прошло целых два года.

* * *

Во время царствования короля Утера-Пендрагона случилось, что один из могучих герцогов Корнвалиса долгое время вел с ним ожесточенную борьбу. Герцога этого звали Тентажилем. Но вот потребовал Утер-Пендрагон к своему двору всех своих баронов, герцогов и других вассалов с их женами и дочерьми на празднества, которые устроил он на Рождество в Кардуэле. Приехал и герцог Тентажиль со своею женой, славившейся необыкновенной красотой и доброжелательностью. В первый раз увидел ее король Утер-Пендрагон, и так она ему понравилась, что он сразу же забыл всю свою вражду к герцогу, стал с ним очень ласков и любезен, а жену его явно отличал перед всеми другими дамами, съехавшимися на празднества: ни одна из них не видела от него столько внимания и не получала таких подарков. Не нравилось это ни самому герцогу, ни его жене, и, зная, что король ни за что не согласится добровольно отпустить их домой, собрались они потихоньку и вместе со всеми своими людьми уехали тайно, никому не сказав ни слова.

Страшно разгневался Утер, узнав об их самовольном отъезде. Созвал он своих ближайших советников и рассказал им все дело, и посоветовали они ему сейчас же послать к герцогу послов с приказанием немедленно вернуться ко двору. Не исполнит он этого приказания — король сочтет себя вправе начать с ним войну.

Так и сделали. Отказался герцог Тентажиль вернуться ко двору и стал готовиться к обороне. Жену свою Пгрену оставил он в крепком замке своем Тентажиле, поручив ее надежным защитникам, а сам со своими людьми засел в другом своем замке, Террабиле, снабженном многими выходами и потайными ходами. Король Утер тоже не медлил и в скором времени явился с большим войском и осадил замок Террабиль, разбив перед ним свой лагерь, и много произошло тут кровавых стычек и битв.

Долго длилась осада. Между тем король Утер никак не мог забыть прекрасной Игрены, и чем больше думал о ней, тем больше хотелось ему повидать ее. Стал он советоваться с приближенным рыцарем своим Урфином о том, как бы повидать ему Игрену, и посоветовал ему Урфин обратиться за помощью к Мерлину и по приказанию короля сам поехал разыскивать Мерлина.

Раз как-то, проезжая среди войска, Урфин встретил совершенно незнакомого ему человека, который сказал ему:

— Господин Урфин, охотно поговорил бы я с тобою!

— Да и я с тобою тоже, — отвечал ему Урфин.

Тогда выбрались они на полянку, подальше от войска, и Урфин, спешившись, спросил человека, кто он такой.

— Я старик, — отвечал тот, — и хотя в молодости слыл я умным человеком, но теперь, говорят, уже выжил я из ума. Однако я все-таки мог бы указать тебе того, кто сумеет помочь королю в его беде.

Подивился Урфин словам старика и сказал, что он должен сообщить об этом королю.

— А переговорив с королем, найду ли я тебя на этом месте? — спросил он.

— Найдешь или меня самого, или моего посланного.

Рассказал Урфин королю о своей встрече, и на другое же утро король сам отправился на то место, где Урфин видел старика. Он нашел там калеку.

— Король, — закричал калека, — если Господь исполнит желание твоего сердца, дай мне то, за что я буду тебе благодарен.

Засмеялся король и сказал Урфину:

— Сослужи мне службу, Урфин!

— Государь, я сделаю все, что будет в моих силах, — отвечал ему Урфин.

— Так пойди же к этому калеке и скажи, что я дарю тебя ему и что я ничем не дорожу так, как тобою.

Послушался Урфин и, подойдя к калеке, сказал:

— Государь хочет, чтобы я стал твоим.

Засмеялся калека и сказал:

— Полно, Урфин, король видел меня и знает меня гораздо лучше, чем ты.

Вернулся Урфин к королю и передал ему слова калеки.

— Знаешь ли ты, что старик, с которым ты говорил вчера, и этот калека — один и тот же человек? — спросил король. — Знай же, что это Мерлин издевается над нами. Он сам придет к нам, когда захочет говорить с нами.

Действительно, в скором времени Мерлин сам, в обыкновенном своем виде, явился прямо в палатку короля, где застал его вместе с Урфином, и сказал, что готов помочь королю видеться с Игреной, но наперед заставил поклясться, что без спору отдаст ему король все, чего он ни попросит. Король поклялся, и Урфин поклялся тоже в том, что никому не откроет тайны и во всем будет помогать королю.

Дождавшись ночи, Мерлин вместе с королем и Урфином тайком выбрался из лагеря и, приняв образ одного из слуг герцога Тентажиля, дал королю облик самого герцога, а Урфину — облик другого его слуги, и так незаметно и благополучно пробрались они среди неприятельского войска к замку Тентажиль. Стража, стоявшая у ворот замка, приняла их за своих и беспрепятственно пропустила в замок.

Между тем герцог Тентажиль заметил-таки, что с наступлением ночи король Утер покинул свое войско, стоявшее перед замком Террабиль, и решился воспользоваться отсутствием Утера. Потайным ходом вышел он со своими воинами из замка и напал на войско короля Утера, рассчитывая застать его врасплох. Но ошибся: в войске Утера все было готово к бою. Произошла кровопролитная битва, в которой сам герцог Тентажиль был убит, а затем и замок его взят. Быстро разнеслась весть о смерти герцога, и слух о ней достиг замка Тентажиль прежде, чем король Утер успел вернуться домой.

Так кончилась вражда герцога Тентажиля с Утером.

Вскоре после смерти герцога стали приступать к Утеру графы и бароны, уговаривая его помириться с Игреной. Обрадовался Утер и приказал Урфину уладить дело. Игрена тоже сама не вступала ни в какие переговоры и поручила все дело своим ближайшим родным и баронам. Долго совещались обе стороны и наконец порешили, что король Утер женится на Пгрене и тем будет положен конец всяким распрям.

Так и сделали: в одно прекрасное утро пышно и радостно отпраздновали свадьбу короля Утера-Пендрагона с Игреной.

Тут же выдали замуж и двух дочерей герцога, третью же, чародейку Моргану, отдали в учение, и постигла она всю великую науку, и вышел из нее большой знаток черной магии.

Через год явился к Утеру Мерлин и потребовал, чтобы тот отдал ему родившееся у Игрены дитя. Огорчился Утер, но не мог отказать, так как поклялся Мерлину, что отдаст ему все, чего тот у него ни попросит.

— Не бойся, — сказал ему Мерлин, — твой сын вырастет могуч и славен и, воспитываясь вдали от двора, будет угоднее Богу.

И сказал тогда король Утер жене, что за грехи свои должны они посвятить свое дитя Богу и расстаться с мальчиком навсегда. Долго плакала королева, но наконец согласилась, и Мерлин тайно унес ребенка из замка и передал его на воспитание бедным, но угодным Богу людям, у которых тоже в это время родился сын — Кэй. Они назвали своего приемыша Артуром, и он рос, считая себя сыном своего приемного отца, Октора.

Недолго жил благополучно король Утер — сделалась у него подагра в руках и ногах, и он совсем ослабел, узнав о его слабости и болезни, восстали против него вассалы, ленники и все соседи. Послал король против них войско, но оно было побеждено, и Утер, больной и слабый, не знал, что ему делать. Тогда явился Мерлин и сказал королю:

— Веди сам свое войско в битву: теперь все бароны, рыцари и вассалы, думая, что ты умираешь, не имея наследника, тянут каждый в свою сторону, и им некогда идти в битву, а когда ты сам пойдешь во главе своего войска, пойдут и они поневоле.

— Как пойду я во главе своего войска, — возразил Утер, — когда я не могу двинуть ни одним членом?

— Вели поднять себя на носилки и нести впереди войска, и уверяю тебя, что ты победишь, и хотя ты недолго проживешь после победы, но зато умрешь тихо и мирно.

Послушался король, созвал войско и велел нести себя впереди него на носилках. Обрадовались рыцари и воины, что Утер опять с ними, с пением пошли они в битву, кинулись на врагов с ожесточением и положили их немало тысяч.

Недолго после того прожил король Утер. Чувствуя приближение смерти, простился он со своими близкими, с женой, с рыцарями и пажами, долго говорил с Мерлином, своим советником, потом призвал священника. Ночью его не стало: звезды ярко горели на небе, но вдруг звезда Утера погасла. Вассалы, рыцари и весь народ оплакивали короля Утера, их доброго господина.

* * *

После похорон Утера собрался совет и единогласно просил Мерлина выбрать им короля.

— Мы знаем, что ты всех мудрее на свете и правил нами при Утере, помоги же нам теперь выбрать себе достойного короля.

— He дано мне от Бога выбирать королей, — ответил им Мерлин, — но если хотите, то послушайтесь моего совета: никого не выбирайте королем до Рождества, и тогда Господь укажет вам своего избранника.

Согласились рыцари, бароны и герцоги, и каждый втайне молился, чтобы Господь избрал его самого на царство. В это время Артур был уже подростком, и Октор пришел вместе с ним и названым его братом Кэем в город. Накануне Рождества ездил герольд по городу и сзывал весь народ к церкви. Все бывшие в городе собрались у церкви. Не пошли только Кэй с Артуром: молоды еще были для этого, сказал им отец.

И сказал епископ народу:

— Собрал я вас сюда для того, чтобы видеть, кого Господь выберет вам в короли и защитники.

Тут показал он им около церкви глыбу мрамора, из которой торчал плотно всаженный в нее меч, и объявил им, что Господь повелел избрать в короли того, кто вынет этот меч. Поднялся большой шум и толкотня, каждый продирался вперед, желая попытать счастья. Оказалось, однако, что никто не в силах был вытащить меч, как ни старался. Каждый день от Рождества до самого Крещенья приходили новые толпы и уходили назад ни с чем.

Но вот как-то Кэй, собираясь за город на военные игры с товарищами, послал Артура разыскивать свой пропавший меч. Долго ходил Артур по городу и предместьям, заглядывал в кусты, в ямы, и нигде не нашел он меча Кэя, как ни старался. Наконец, проходя перед церковью, увидел он меч, воткнутый в камень. Думая, что меч этот ничей, он вынул его без затруднения и отдал Кэю вместо пропавшего, рассказав, где он его нашел. Кэй побежал с мечом к отцу и стал хвастаться, что сам вынул меч; но отец, зная сына, не поверил и заставил рассказать правду, а затем велел Артуру отнести меч назад и вложить туда, откуда он его взял. Когда Артур исполнил приказание, меч тотчас же словно врос в камень. Тогда Октор открыл Артуру, что тот не сын его, а только приемыш, и избранник Божий на царство.

Поутру в Крещенье повел Октор Артура к епископу и просил его посвятить юношу в рыцари. Собрал епископ баронов, герцогов и рыцарей и, подозвав к себе Артура, велел стать на колени и подать свой меч для благословения. Артур же, не имея меча, пошел к мраморной глыбе и, при всех вынув меч из камня, подал епископу. Удивились бароны и рыцари и в недоумении говорили:

— Немыслимо, чтобы такой мальчик правил нами!

— Ну, хорошо, — сказал епископ, — отложим испытание до завтра: завтра мы соберем всех вассалов и рыцарей, и снова Артур вынет меч из камня. А теперь, дитя мое, положи меч назад.

Артур вложил меч, и меч опять прирос к камню. И сказали тогда рыцари и бароны:

— Мы не хотим противиться Божьему избранию, но только дивимся, что такой мальчик предназначен в повелители!

Тем не менее бароны, герцоги и рыцари были недовольны избранием мальчика из простого сословия и просили отложить окончательное решение до заговенья; а затем, когда Артур снова вынул меч, еще раз отсрочили избрание до Пасхи. На Пасху собрался народ, бароны и рыцари изо всех городов и селений, но снова никто не мог вынуть меча, и один только Артур вынул его без затруднения. Тогда обратился к нему епископ и сказал, что по воле Господней Артур отныне — король и что народ будет слушаться его и повиноваться ему, но что рыцари и бароны хотят еще отложить коронование до Троицы.

— Будь же добрым королем и добрым христианином, — сказал Артуру епископ.

Стали бароны и рыцари просить Артура повременить со своим коронованием, желая испытать его. Он согласился и выказал при этом такой ум и такую щедрость, что они решили не противиться его избранию.

Накануне Троицы, вечером в субботу, епископ посвятил его в рыцари, а затем в Троицу возложил на его голову королевский венец.

Через месяц после коронования, когда при дворе Артура продолжались еще великолепные празднества, явился к Артуру Мерлин в образе четырехлетнего мальчика и открыл королю, что тот сын его друга, умершего короля Утера. Но Артур не мог поверить в такое, не мог поверить и тому, чтобы этот ребенок был другом его отца, и тогда Мерлин явился в образе старика, открылся Артуру и долго разговаривал с ним, обещая доказать, что Артур действительно сын Утера. Тут только поверил Мерлину король Артур и сказал, что будет слушаться его во всем. Мерлин посоветовал устроить большой праздник и пригласить на него короля Аота с женою и вдову короля Утера, Игрену, жившую у своей дочери. Сам Мерлин предупредил обо всем бывших еще в живых Урфина и Октора, приемного отца Артура.

После турнира, на пиру встал со своего места Урфин и, обратясь к Игрене, спросил, куда дела она своего сына, родившегося через год после ее свадьбы? Уж не убила ли она сына и не скрыла ли этого преступления от короля Утера? Тогда поднялся в зале шум, и все стали обвинять королеву в убийстве ребенка. Но она горько плакала и уверяла, что во всем виноват Мерлин, уговоривший короля тайно отдать ему своего ребенка, и что она с тех пор не знает покоя и готова пожертвовать жизнью за того, кто указал бы ей, где находится теперь ее сын. В эту минуту явился в залу Мерлин в своем обычном виде и подтвердил слова королевы, прибавив, что он отдал ребенка на воспитание одному благочестивому человеку, Октору, так как не надеялся, чтобы наследник престола мог сохранить чистоту души и сделаться истинным христианином, живя при дворе, где царят вражда и зло. Позвали Октора, и он подтвердил слова Мерлина. Велика была радость всего народа при известии, что их король оказался сыном их доброго покойного короля Утера, а радость королевы нельзя и описать. Долгое время пиры и празднества не прекращались при дворе ни на один день.

* * *

Празднества продолжались уже целую неделю; и вот в один день, когда все садились за обед и король Артур, сидя около своей матери, собирался отведать первого блюда, явился во двор оруженосец, ведя под уздцы коня и поддерживая едва державшегося в седле смертельно раненного рыцаря. Оруженосец рассказал, что в самом царстве Артура и даже недалеко от его столицы какой-то неизвестный рыцарь поставил в лесу свою палатку и не пропускает лесом ни конного, ни пешего, заставляя каждого биться с собой в поединке, и каждого убивает или ранит. Тут подошел Мерлин к королю Артуру, огорчившемуся при этой вести.

— Это первое приключение из всех, которые суждены тебе в твоей жизни, — сказал он ему, — и будет их так много, что напишется о них целая книга, и еще многое останется неизвестным.

Подумал Артур и позвал оруженосца, привезшего рыцаря, и расспросил его обо всем подробно. Оруженосец рассказал, что рыцаря надо искать в лесу на поляне, у большого дерева, на котором по очереди караулят прохожих и проезжих два его оруженосца. Услышав этот рассказ, юный рыцарь Жиффле, столь же юный, как и сам король, стал просить Артура отпустить его биться с рыцарем. Не мог отказать ему в этом Артур и дал свое согласие. Но Мерлин сказал, что Жиффле слишком молод и не устоит против рыцаря, а потому Артур должен будет сам помочь ему, за что Жиффле будет служить королю верой и правдой. Отпуская Жиффле, король взял с него слово вернуться немедленно после первой схватки.

Въехал Жиффле в лес, нашел палатку и увидал около нее вороного коня, чернее всего на свете, и рядом на кусте висевший щит. Снял Жиффле его и положил на землю. Тогда закричал ему рыцарь, находившийся тут же:

— Эй, рыцарь, ты невежливо поступил со мной, сбросив мой щит на землю; кто ты такой и откуда едешь?

— Я из людей короля Артура, недавно посвященный в рыцари, — отвечал ему Жиффле.

— Ну, лучше тебе и не пробовать биться со мной! — заметил рыцарь.

При этих словах Жиффле, обидевшись, первый напал на него. Но рыцарь вышиб его из седла ловким ударом.

Жиффле, верный своему слову, возвратился к королю Артуру, где ему перевязали раны. Между тем Артур тихонько встал ночью и выехал из города биться с лесным рыцарем. На рассвете встретил он в лесу Мерлина, преследуемого тремя дровосеками, хотевшими его убить за то, что он предсказал им раннюю смерть. Артур освободил Мерлина, и они продолжали путь вместе, но, когда они подъехали к палатке лесного рыцаря, Мерлин вдруг исчез. Неподалеку, у ручья, стоял вооруженный рыцарь, и Артур закричал ему, не кланяясь:

— Зачем это ты, рыцарь, поставил свое знамя в чужом лесу, да еще не пропускаешь ни прохожего, ни проезжего без поединка?

Рыцарь отвечал ему грубо, и завязался бой. Схватились они в первый раз, и во второй, и в третий, и ранил рыцарь коня Артура: взвился конь на дыбы, сбросил всадника и ускакал в лес. Рыцарь тоже спешился, и бой продолжался мечами. Долго бились они, рыцарь был тяжелее и менее ловок, чем король, но оружие его было лучше, и меч короля разбился вдребезги о его щит. Остался король безоружен с одним щитом, но продолжал на него нападать рыцарь один, два, три раза, и отражал король удары щитом.

— Видишь, как тебе трудно биться против меня без меча, — сказал ему наконец лесной рыцарь, — покорись, и я тебя пощажу, иначе быть тебе без головы.

Но Артур схватил рыцаря поперек тела и бросил его на землю, но убить не мог, не имея оружия. Между тем рыцарь высвободился, подмял Артура под себя и готов был отрубить ему голову, когда подбежал к ним Мерлин, невидимкой следивший за боем, и, прежде чем рыцарь успел опустить занесенный меч, усыпил его волшебным сном.

— Видишь, как плохо, без доброго меча! Рыцарь без меча — все равно что без чести, — заметил Мерлин Артуру. — Знаю я один чудесный меч, но лежит он в озере, которым владеют феи. Бессилен я сам достать его, но, если хочешь, я поеду с тобой и постараюсь помочь тебе в этом деле!

Сначала отправились они вместе на коне рыцаря к отшельнику, жившему на горе в пещере. Очень святой жизни был этот отшельник, и, когда они подъехали к пещере, вышел к ним монах с длинной бородой; помог он королю сойти с лошади и, сказав, что нужно осмотреть и залечить раны, омыл их и залечил в несколько часов. Затем Артур и Мерлин поехали дальше. Подъехали они к морю и поехали вдоль него до глубокого озера, посредине которого виднелась поднятая рука с мечом; ни доплыть, ни достать до нее было невозможно. И сказал Артур Мерлину:

— Что же станем мы теперь делать?

— Подождем немного, — посоветовал Мерлин.

Вот, мало ли, много ли прошло времени, подъезжает дама на маленьком черном коне. Поклонилась она королю, и Мерлин рассказал ей о цели их приезда. Засмеялась дама, услыхав его рассказ.

— Не достать вам этого меча без меня, — сказала она, — а уж я, конечно, не отдам вам его!

— А мы затем-то и пришли, чтобы просить тебя отдать нам его, — сказал Мерлин. — Проси за него у короля чего хочешь!

— Хорошо, — отвечала дама, — я отдам вам меч, но с условием, чтобы король отдал мне то, чего попрошу я у него в первый раз.

Артур согласился, и дама прошла по воде, как посуху, не замочив даже ног, и взяла меч из руки, которая тотчас же скрылась под водою. Получив меч, Артур залюбовался им и его богатыми ножнами. Затем отправились они в обратный путь, и дорогой спросил король Мерлина о том, что сталось с рыцарем, с которым он бился.

— Ничего дурного, — отвечал ему Мерлин. — Мы встретим его на пути к твоему дворцу.

И спросил еще Артур, как могла дама пройти по озеру, не замочив ног. Засмеялся Мерлин и сказал, что она прошла по невидимому мосту.

* * *

Уже несколько лет прошло с тех пор, как начал Артур править своим королевством, и стали придворные и весь народ требовать от него, чтобы он выбрал себе наконец жену: что за царство без наследника и что за пиры и турниры без королевы? И выбрал себе Артур в жены Женевру, дочь короля Ладегана, владевшего в то время Круглым Столом короля Утера.

Похвалил Мерлин выбор Артура и сам пошел сватать за него дочь короля Ладегана и потребовал за нею в приданое Круглый Стол, за которым насчитывалось уже сто рыцарей. А должно было сидеть их за Столом полтораста, и не хватало их у короля Ладегана целых пятидесяти. Потому-то и согласился он передать Круглый Стол со всеми рыцарями королю Артуру. Поручил тогда Артур Мерлину найти еще пятьдесят самых храбрых рыцарей, чтобы Круглый Стол навсегда остался в его роде. Выбрал Мерлин сорок шесть человек, и не знал, кого еще выбрать. В это время явился к Артуру племянник его Гавейн и попросил дядю в день своей свадьбы посвятить его в рыцари; вслед за ним пришел крестьянин и привел с собой своего сына Тора, прося и его посвятить в рыцари, так как тот ни работать с братьями, ни добывать деньги торговлей не хочет и только бредит подвигами да опасностями. На все согласился Артур по совету Мерлина. Наконец в самый день свадьбы Артура приехал ко двору король Пеллинор и попросил позволения навсегда остаться в числе рыцарей самого храброго короля на свете. И вот имена этих трех рыцарей оказались написанными на трех незанятых местах за Круглым Столом, и таким образом оставалось еще одно пустое место: его Мерлин никому не мог отдать, так как было оно предназначено не родившемуся еще на свет рыцарю Ланселоту, которому суждено было спасти от бедствий потомков Утера. Пока же это незанятое место должно было напоминать королю Артуру, что бедствия его рода далеко еще не кончились.

* * *

Много войн приходилось вести Артуру, но в промежутках между войнами, окруженный своими рыцарями, он весело проводил время в своем замке среди пиров и турниров.

Так случилось раз, что пировал он в своем замке, расположенном среди густого леса и окруженном прекрасными садами. В то время как все рыцари сидели за столом и обед уже кончался, Мерлин сказал:

— Господа бароны, не удивляйтесь тому, что вы скоро увидите. Вам предстоят три неслыханных еще приключения: первое из них достанется на долю Гавейну, Тору — второе, а королю Пеллинору — третье. И знайте, что каждый из них выполнит свою задачу с честью.

В эту минуту вдруг показался белый олень, преследуемый по пятам охотничьего собакою, а затем и дама в коротком зеленом платье с тридцатью сворами черных собак. Все собаки были спущены и с громким лаем гнались за оленем. На шее охотницы висел рог из слоновой кости; в руках же у нее были лук и стрелы. С жаром преследуя оленя, она то и дело понукала своего коня. Олень на всем бегу ворвался во двор замка — собака за ним. Олень, спасаясь от нее, бросился в залу, где сидели рыцари, но тут собака настигла его, крепко впилась в его ляжку и повисла на нем. Олень, почувствовав укус, перепрыгнул через один из столов. Тут один из обедавших рыцарей схватил собаку и бросился на двор к своему коню и, вскочив на него, ускакал из замка.

Видя это, охотница крикнула ему вслед:

— Послушайте, рыцарь, лучше оставьте тут мою собаку, иначе вам придется отдать ее поневоле!

Но рыцарь не обратил никакого внимания на ее слова.

Тогда охотница въехала прямо в залу, где все рыцари были уже в полном смятении от неожиданного появления оленя и преследовавших его собак, успевших тем временем выбежать из замка другим ходом и скрыться в парке.

Не найдя в зале ни оленя, ни собак, охотница остановилась в полном недоумении, бросила наземь свой лук и стрелы и, сойдя с коня, обратилась к королю Артуру с жалобой на то, как дурно поступили с нею в его замке.

— У меня похитили любимую мою собаку, — говорила она, — и я потеряла след оленя, которого уже совсем было настигла. Все это случилось со мною в твоем замке, король Артур, и теперь желала бы я знать, что-то сделаешь ты, чтобы вознаградить меня за это?

— Сударыня, — заговорил Мерлин, поспешно выступая вперед, — я могу сказать вам наперед, что все, утраченное вами, будет вам возвращено. Но не торопите рыцарей: в замке этом таков уж обычай, что никто не предпринимает никакого дела, пока не отойдет трапеза.

Король подтвердил его слова, и Мерлин сказал, обращаясь к Гавейну:

— Приключение с оленем приходится на твою долю: возьми оружие, отправляйся на поиски этого оленя и привези сюда его голову. Но береги преследующих его собак — смотри, чтобы ни одна из них не погибла, иначе ты не доведешь благополучно до конца своего дела.

— Тебе, Тор, надлежит отправиться в погоню за рыцарем, похитившим собаку, — продолжал Мерлин, обращаясь к Тору.

Но не успел он досказать этих слов, как какой-то неизвестный рыцарь в полном вооружении и верхом на рослом белом коне въехал прямо в залу, где сидели рыцари, увидел охотницу, подхватил ее и, перекинув ее через седло и пришпорив коня, ускакал из замка прежде, чем кто-нибудь успел прийти в себя от неожиданности.

— А, король Артур, — успела-таки крикнуть похищенная дама, — я погибну из-за своего доверия к тебе, если ты не пошлешь кого-нибудь из своих рыцарей освободить меня!

И так продолжала она кричать, пока не скрылась из виду.

— Не правду ли сказал я вам, господа бароны, что вам предстоят три неслыханных приключения? — спросил Мерлин, обращаясь к рыцарям. — Король Пеллинор, — продолжал он, — это последнее приключение приходится тебе на долю. Садись на своего коня и отправляйся в погоню за рыцарем, похитившим неизвестную даму-охотницу, и, освободив ее, привези ее сюда.

Таким-то образом начались приключения рыцарей при дворе короля Артура, и все рыцари по очереди ездили совершать подвиги, а вернувшись, рассказывали всем остальным, поклявшись наперед, что будут рассказывать все без утайки и одну только сущую правду.

* * *

Первым пустился в путь Гавейн в сопровождении своего младшего брата и первым же вернулся в замок Артура.

Но вернулся он не вполне благополучно, и по обычаю должен был сам подробно рассказать все, что с ним было.

Выехав с братом из замка, ехал он лесом, сам не зная, в какую сторону направить ему свой путь, как вдруг встретил двух рыцарей, занятых ожесточенной битвой. Они бились уже пешие, и оба были покрыты множеством ран.

— Господа, — сказал он им, — прошу вас честью, скажите мне, из-за чего завели вы эту ссору?

— Мы два брата, — отвечал один из них, — и были на пути ко дворцу Артура, как вдруг перебежал нам дорогу белый олень. Его преследовало тридцать свор собак, но нигде не было видно ни охотников, ни рыцарей. Видя такое чудо, мы догадались, что это одно из тех приключений, что за последнее время стали нередки в Великой Бретани, и мы заспорили, кому из нас пуститься преследовать оленя. Я говорил, что по праву приключение это принадлежит мне, как старшему годами, брат же — что ему, как лучшему рыцарю из нас двоих. Тут мы заспорили, кто из нас лучший рыцарь, и от слов перешли к оружию.

Услыхав это, Гавейн уговаривает их помириться, тем более что он сам именно и есть тот рыцарь, которому суждено приключение с оленем, и советует им поспешить ко двору Артура. На прощание он просит их указать, в какую сторону побежал олень. Рыцари исполняют его желание, и он продолжает свой путь.

Только к вечеру, после нескольких приключений, Гавейн напал на след оленя, а вскоре услыхал и лай преследовавших его собак. Пришпорив коня, во всю прыть скакал он за оленем, миновал лес и на открывшейся перед ним равнине увидал большой укрепленный замок, окруженный рвом. Олень, спасаясь от погони, бросился в открытые ворота замка и пробежал прямо в залу. Собаки — за ним! Но тут они его настигли и напали на него в таком числе, что олень мертвый упал наземь посреди залы; собаки же расположились вокруг него как бы для того, чтобы стеречь его тело.

Но вот отворилась дверь в соседнюю комнату, и из нее вышел рыцарь; увидя мертвым оленя, которого поручила ему его дама, он в отчаянии и ярости принялся бить собак и трех из них положил на месте. Как раз в эту самую минуту подоспели в залу и Гавейн со своим братом.

— Не смей трогать моих собак, рыцарь! — крикнул Гавейн.

— Как же мне не бить их, раз они загрызли в моем же собственном замке любимого моего оленя? — с раздражением отвечал рыцарь, продолжая гоняться за разбегавшимися от него собаками.

Гавейн же тем временем, сойдя с коня, подошел к оленю, чтобы отрезать ему голову, и тут только заметил, что три собаки были убиты.

Вспомнив предостережение Мерлина, он так огорчился и рассердился, что, не думая долго, напал на рыцаря, и между ними завязалась отчаянная схватка. Однако незнакомый рыцарь был слабее и хуже владел оружием, а потому Гавейн скоро уже поверг его на землю и занес меч, собираясь отсечь ему голову. В эту минуту из другой комнаты выбежала дама и при виде опасности, которой подвергался ее рыцарь, бросилась к нему, чтобы остановить битву, но Гавейн не заметил ее и, взмахнув мечом, занесенным над рыцарем, одним ударом отсек ей голову. При виде такого недостойного рыцаря поступка Гавейн смутился, выпустил своего против ника и не знал, что ему делать.

Между тем из соседних комнат выскочили еще четыре рыцаря и напали на Гавейна, а вслед за ними появился и стрелок. Натянув лук, он пустил в Гавейна отравленную стрелу. Раненый Гавейн упал наземь, и рыцари уже подскочили было к нему, намереваясь отсечь ему голову, но появилась молодая девушка и от лица владелицы замка приказала заключить обоих братьев в тюрьму и держать там, пока они не скажут, кто они такие.

Братьев заключили в подземелье, высокое окно которого выходило в сад. Комната владелицы замка приходилась как раз над этим подземельем, и, сидя у своего окна, она слышала все стоны и жалобы братьев, томившихся в заключении.

Стало ей жалко лишить жизни таких молодых пленников, едва лишь начавших свои подвиги, и, высунувшись из окна, она сказала им:

— Неприлично и дурно поступили вы, нанеся мне такой ущерб и такое оскорбление в моем собственном доме, но я не стану мстить вам и отпущу вас на свободу, если вы обещаете исполнить то, что я вам прикажу.

Братья обещали, и она приказала выпустить их на свободу. Потом брату Гавейна отдала она голову оленя, чтобы видно было, что поручение, возложенное на них, братья исполнили. Гавейну же она приказала взять к себе на седло тело убитой дамы, самому отвезти его ко двору короля Артура, рассказать там о своем жестоком и неприличном для рыцаря поступке и отдаться на суд королеве и ее дамам.

Гавейн согласился и в точности исполнил ее приказание. Королева и ее дамы после долгого совещания присудили ему до самой смерти состоять на службе у всех дам, как знакомых ему, так и незнакомых, всюду являться на их защиту, помогать им во всяком деле и исполнять каждое их поручение. И Гавейн с таким усердием и так хорошо исполнял возложенную на него обязанность, что все прозвали его le chevalier aux demoiselles[7].

* * *

Между тем Тор, покинув замок Артура, пустил лошадь свою скорой рысью, торопясь в погоню за похитителем собаки. Скоро въехал он в лес и не успел проехать и одной английской мили, как увидел направо, посреди полянки, две палатки. Тор хотел было проехать мимо, но из одной палатки показался карлик с большою палкою в руках и, бросившись ему наперерез, с такою силою ударил коня Тора по лбу, что заставил его попятиться и остановиться.

— Эй, карлик! Чем помешал тебе мой конь? Убирайся прочь с дороги, или тебе будет плохо! — крикнул Тор.

— Как, неужели ты думаешь проехать тут, не померившись силами с рыцарями, поселившимися в этих палатках?

— Мне некогда останавливаться: я тороплюсь в погоню за одним рыцарем, похитившим собаку в замке Артура.

— Я знаю его, — отвечал карлик, — я видел его недавно. Но ты не уйдешь отсюда, не доказав нам своего искусства владеть мечом. В палатках этих поселились два только что посвященных рыцаря и нарочно остановились тут, чтобы помериться искусством и силами с рыцарями Артура, и тебе неприлично отказать им в поединке.

Делать было нечего, Тор согласился.

Тогда выехал из палатки рыцарь в полном вооружении, но не успел начаться поединок, как Тор нанес уже рыцарю такой удар, что сразу выбил его из седла, и рыцарь, упав наземь, остался лежать неподвижно, не имея силы шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тор, не обращая на него никакого внимания, подошел к его лошади, взял под уздцы и передал карлику.

— Вот, карлик, подержи пока эту лошадь — это начало моих подвигов.

Но не успел он договорить этих слов, как из другой палатки выехал другой рыцарь, тоже в полном вооружении, и, в свою очередь, напал на Тора.

Но и на этот раз бой продолжался недолго: скоро Тор нанес ему тяжелую рану и сбросил на землю.

Тогда, выхватив меч, крикнул он рыцарям, что снесет им с плеч головы, если они не признают себя побежденными, и оба рыцаря стали просить у него пощады. Тор согласился даровать им жизнь под условием, что они от лица его, Тора, в качестве пленников явятся ко двору Артура и отдадутся на милость королю.

Отпустив рыцарей, Тор собрался в дальнейший путь, но карлик стал проситься к нему на службу — так не хотелось ему больше служить побежденным рыцарям. Подумал Тор и согласился, приказав своему новому слуге взять себе лошадь одного из побежденных рыцарей.

— Итак, ты видел рыцаря, похитившего собаку? — спросил Тор у карлика, когда палатки скрылись у них из виду. — Знаешь ли ты, кто он такой?

— Видел, господин, и знаю, кто он такой, — отвечал карлик. — Это Абелин, один из лучших рыцарей в нашей земле, но в то же время чуть ли не самый гордый.

— Тем не менее, если бы мне удалось только найти его, я заставил бы его отдать мне собаку, — сказал Тор.

— Я проведу вас прямо в его убежище, — продолжал карлик, — и надеюсь, что мы найдем его там.

Разговаривая так, долго ехали они лесом и выехали наконец на поляну, на которой стояло несколько палаток и между ними одна роскошнее всех остальных. У входа в каждую палатку висело по щиту, и все они были красные, за исключением лишь одного, который был совсем белый, и этот белый был всех богаче.

— Вот, господин, — заговорил карлик, — в палатке с белым щитом у входа найдете вы свою собаку, да, вероятно, и самого рыцаря. Он здесь господин надо всеми, живущими в остальных палатках.

Передав лошадь свою карлику, вошел Тор в палатку и никого не нашел там, кроме одной дамы. Дама эта спала, и в ногах у нее спала похищенная собака. Тор протянул было руку к собаке, но собака, проснувшись, соскочила с кровати и принялась громко лаять. Дама проснулась и, испугавшись присутствия неизвестного ей вооруженного рыцаря, выбежала из палатки и побежала в другую. Между тем Тор, призвав собаку, взял ее и передал карлику, вскочил на лошадь и тронулся в путь.

День давно уже клонился к вечеру, и наступила такая темная ночь, что в лесу нельзя было разглядеть даже тропинки.

— Не знаешь ли, не найдем ли мы здесь где-нибудь пристанища на ночь? — спросил Тор у сопровождавшего его карлика.

— Право, уж не знаю, где бы могли мы переночевать, если не у одного отшельника, живущего неподалеку отсюда в лесу. Если хотите, я проведу вас прямо туда.

— Ступай же вперед — я от тебя не отстану: очень уж хочется мне отдохнуть.

Карлик пошел вперед и привел Тора в темное и дикое ущелье, заросшее сорными травами и колючими кустарниками.

В эту минуту появилась на небе луна, полная и прекрасная, и они ясно увидели перед собою жилище отшельника. Это был маленький, бедный, крытый соломою домик. Карлик, бывавший здесь уже и прежде, стучал в дверь до тех пор, пока наконец отшельник не подошел к окошечку и не выглянул в него. Увидя рыцаря, он догадался, что тому нужен ночлег, и отпер дверь. Сойдя с коней, путники вошли в дом, сняли с себя военные доспехи, потом карлик расседлал лошадей и пустил их пастись на траву, так как никакого другого корма в доме не оказалось. Рыцарь поужинал хлебом с водою — пища, которою довольствовался и сам отшельник, и сладко заснул на свежей траве вместо постели. Проснувшись с рассветом, он отслушал обедню, пропетую отшельником, вооружился и, вскочив на коня, простился с отшельником, поручив себя его молитвам.

Не успели они проехать и с полмили, как услыхали за собою конский топот: какой-то рыцарь в полном вооружении скакал, догоняя их, во весь опор.

— Ну, господин, на этот раз не миновать вам битвы! Знаете ли вы, кто это такой? — спросил карлик.

— Конечно! Это тот самый рыцарь, что похитил собаку при дворе Артура. — И, взяв у карлика свой щит и копье, Тор повернул коня навстречу рыцарю.

— А, недостойный рыцарь! Себе же на горе украл ты у моей дамы собаку, так как теперь придется тебе возвратить ее с позором для себя, — кричал ему рыцарь.

Но Тор ждал его, не промолвив ни слова.

Рыцари съехались, и произошла между ними отчаянная битва. Оба были отважны, и оба равно умели владеть оружием: они нанесли друг другу немало ран, и оба потеряли много крови, но у Тора меч был гораздо лучше, чем у его противника, и победа осталась за ним.

Повергнув рыцаря на землю и сорвав с него шлем, Тор занес над ним меч.

— Проси пощады и признай себя побежденным! — кричал ему Тор.

— Нет, лучше смерть! — надменно отвечал ему рыцарь.

Не хотелось Тору убивать рыцаря, и несколько раз опускал он меч и снова заносил его над рыцарем, надеясь, что тот попросит наконец пощады, но рыцарь упорно стоял на своем.

В это время, изо всех сил разогнав своего коня, подъехала к ним какая-то дама.

— Прекрасный рыцарь, — проговорила она, упав пред Тором на колени, — обещайте даровать мне то, о чем я вас попрошу!

— Вы первая дама, обратившаяся ко мне с такой просьбой, и я не могу отказать вам, если только в моей власти будет то, о чем вы меня попросите! — отвечал ей Тор.

— В таком случае отдайте мне голову этого рыцаря! — сказала дама.

— Как? Неужели вы хотите, чтобы я его убил?

— Да, я только о том и прошу вас.

— Не по душе мне такое дело, потому что был он хороший рыцарь.

— Что толку в его искусстве владеть оружием, раз он самый бесчестный рыцарь во всей Великой Бретани!

— Не верь ей, рыцарь, — вступился тут побежденный, — это самая лживая дама, когда-либо жившая на свете. Не убивай меня по ее просьбе, но дай мне время признать себя побежденным и попросить у тебя пощады!

— Теперь уже поздно, — отвечал ему Тор, занося над ним меч, — я дал слово даме и должен сдержать его.

— Не сжалитесь ли вы над ним, — продолжал, однако же, Тор, обращаясь к даме, — и не позволите ли мне отпустить его живым?

Но дама осталась непреклонна.

— Он у меня на глазах убил моего брата, несмотря на все мои мольбы и слезы! — говорила она.

Убив рыцаря, Тор сказал своему карлику:

— Не знаешь ли, где бы мне отдохнуть и перевязать раны? Я совсем ослабел от потери крови!

Услыхала это дама, выпросившая у Тора голову рыцаря, и предложила ему отдохнуть в ее замке. Тор согласился, и, когда приехали они в ее замок, их встретили там с великой радостью и почетом.

— Да будет благословен тот час, когда явились вы в нашу страну и убили этого рыцаря, не дававшего никому ни минуты покоя! — говорили все обитатели замка.

Переночевав в замке, поутру пустился Тор в путь и к вечеру благополучно добрался до дворца Артура и застал уже там Гавейна; Пеллинора же еще не было. Но его ждали к вечеру.

* * *

Король Пеллинор, собравшись в путь, поспешно выехал из замка и, проехав селение, въехал в лес. Тут встретил он возвращавшегося в замок пажа на тощей, замученной лошаденке.

На вопрос Пеллинора, не видал ли он рыцаря, похитившего молодую девушку, паж указал ему, в какую сторону повернул этот рыцарь: он встретился пажу на дороге, и дама, что вез он с собою, была в таком отчаянии, какого никто и никогда еще не видывал. Пеллинор поспешно пустился за ними в погоню.

До самых сумерек во весь опор скакал он лесом, пока наконец не попался ему крестьянин с вязанкою дров за спиною.

— Послушай-ка, не повстречался ли тебе на пути рыцарь, насильно увозивший с собою даму? — спросил его Пеллинор.

— По правде сказать, господин, видел я этого рыцаря и даму, — отвечал крестьянин. — Недалеко отсюда, в лощине, пришлось ему миновать палатку другого рыцаря, который не дал ему продолжать свой путь: похищенная дама оказалась его двоюродною сестрою, он вступился за нее, и завязалась между рыцарями битва. Долго уже бьются они, да, пожалуй, бьются и до сих пор, так что, поспешив, вы, чего доброго, застанете их еще на том же месте.

Обрадовался Пеллинор и, пришпорив коня, поскакал к лощине. Рыцари все еще бились перед самой палаткой, а похищенная молодая девушка сидела на траве и плакала. Оба рыцаря были равно отважны и искусны, оба получили уже глубокие раны и потеряли много крови, но ни один не мог одолеть другого.

Не обращая внимания на бойцов, подошел король Пеллинор к молодой девушке и сказал ей:

— Сударыня, вас насильно увезли из дворца короля Артура, и король послал меня за вами, с тем чтобы я проводил вас назад в его дворец.

С этими словами он протянул ей руку, но к нему подскочили оруженосцы, сидевшие тут же и сторожившие молодую девушку.

— Нет, рыцарь, не дадим мы вам так без спросу увести эту даму. Обратитесь к этим рыцарям, доверившим нам ее, и мы передадим ее вам, если они согласятся на то, — говорили они Пеллинору.

Не сходя с коня, подъехал Пеллинор к рыцарям и сказал им:

— Господа рыцари, постойте минутку, дайте мне поговорить с вами!

Остановились рыцари, закрылись щитами и ждут, что он скажет.

— Господа, дама эта была похищена во дворце короля Артура, и я явился за нею, чтобы проводить ее туда, откуда была она увезена насильно, — заговорил Пеллинор.

Оба рыцаря отвечали ему, что провожать ее ему не дадут.

— По какому же праву хочешь ты удержать ее? — обратился Пеллинор к одному из рыцарей.

— Я хочу удержать ее при себе, потому что она моя двоюродная сестра, и я отвезу ее к ее друзьям и родным: они давно уже не видались с нею и очень по ней соскучились.

— А ты по какому праву требуешь ее себе? — спросил Пеллинор другого рыцаря.

— Я требую ее, потому что завладел ею благодаря своей ловкости и отваге, так как я похитил ее открыто, на глазах у самого короля Артура и у всех рыцарей Круглого Стола, — отвечал тот.

— Ну, так я скажу вам, что оба вы можете считать себя большими безумцами, коли начали вы битву: ни тот, ни другой из вас не получит этой дамы, а вместо того я сам отвезу ее ко двору короля Артура.

— Конечно, если это удастся тебе, — отвечали они, — но этому не бывать: на время мы отложим наш спор и вместе будем биться против тебя одного.

С этими словами они оба стали нападать на Пеллинора. Один из рыцарей, налетев на него на всем скаку, убил под ним лошадь, но король успел-таки вовремя соскочить на землю. Рассердился Пеллинор, замахнулся мечом и нанес рыцарю такой удар, что тот мертвым покатился на землю. Это был тот самый рыцарь, что похитил молодую девушку. Товарищ его, оставшись один, смутился: он и без того уже выбился из сил во время первой схватки с похитителем, был сильно ранен и не надеялся на свои силы.

— Глупо было, с моей стороны, затевать с тобою битву, — сказал он королю Пеллинору, — знаю я, что явился ты сюда не для того, чтобы обидеть или оскорбить двоюродную мою сестру, но для того, чтобы отомстить похитителю. Я уступаю ее тебе, но прошу обращаться с нею, как подобает обращаться с царской дочерью, так как она действительно происходит из очень высокого рода. Но она до того любит охоту, что ни за что не хочет жить среди своих друзей и баронов и сердится, как только заговаривают с нею об этом.

— Знай же, — отвечал ему король, — что ни один мужчина, ни одна женщина не обидят ее в моем присутствии. Спасибо тебе, что освободил ты меня от битвы, но сделай милость, дай мне лошадь вместо моего убитого коня!

Рыцарь обещал отдать королю Пеллинору прекрасного коня, но упросил переночевать у него в лагере, так как наступала уже ночь.

На другой день рано утром король Пеллинор со своею дамою пустился в путь. Долго ехали они путем-дорогою и наконец около полудня попали в глубокое ущелье, ехать которым было очень трудно, так как все оно было завалено мелкими и крупными камнями. Молодая девушка недоглядела за своим конем, он споткнулся о большой камень, а сама она вылетела из седла и, упав, вывихнула себе руку. От боли она лишилась чувств. Пеллинор, слыша ее крик, оглянулся, соскочил с коня, отбросил в сторону щит и копье и поспешил к своей даме.

— Как чувствуете вы себя, сударыня? — спросил он, когда она понемногу пришла в себя.

— Благодарю вас, я очень испугалась и думала, что сломала себе руку. Однако, — нет, и теперь мне несколько лучше, — отвечала она. — Тем не менее пока я не могу продолжать путь — мне надо прежде хорошенько отдохнуть.

Пеллинор, подняв ее на руки, донес ее до дерева и положил в тени на траве.

— Попробуйте уснуть, сударыня, — сказал он ей, — я думаю, что это принесет вам пользу. — И, нарвав свежей травы, он положил ее девушке в изголовье.

Когда молодая девушка заснула, он снял с себя военные доспехи, разнуздал лошадей, пустил их пастись на траву, а сам лег тут же неподалеку и крепко заснул. Так проспали они оба до глубокой ночи.

С наступлением ночи стало значительно холоднее. Спавшие путники проснулись и с удивлением увидели, что в лесу было уже совсем темно, так что не видно было даже тропинки.

Пускаться в путь было невозможно, хотя молодая девушка и успела совершенно оправиться от своего падения.

В то время как они совещались о том, как им быть, они услыхали в лесу топот лошадей.

— Помолчим, — сказал Пеллинор своей даме, — сюда приближаются какие-то люди, послушаем, что они говорят.

Едва успел он промолвить эти слова, как совсем около них сошлись два рыцаря: один только что шел в замок Артура, другой возвращался оттуда. Встретившись, рыцари узнали друг друга и остановились поговорить.

— Ну, что новенького? — спросил тот, что только еще шел в замок.

— Да ничего хорошего, — отвечал другой. — У короля Артура столько искренних друзей и столько преданных рыцарей, и он так умеет привлекать к себе сердца людей своею щедростью и лаской, что, если бы соединились все короли со всех западных островов и вздумали бы напасть на него, ему и тогда нечего было бы опасаться их. А потому я тороплюсь теперь к своему господину, чтобы посоветовать ему отказаться от безрассудного плана лишить Артура его царства и прогнать его из этой земли. Вот с какими новостями возвращаюсь я домой. Ну, а ты куда идешь?

— Я иду как раз туда, откуда ты возвращаешься, и надеюсь, что мне удастся, не откладывая надолго, сделать так, что придет королю Артуру конец. Я несу склянку такого сильнейшего яда, что нет человека, который, отведав его, не умер бы на месте. При дворе же Артура есть у меня знакомый рыцарь, пользующийся полным доверием короля: рыцарь этот обещал мне, что, как только доставлю я яд, он сейчас же подмешает его в питье короля.

— Берегись, как бы дело это не было заблаговременно раскрыто и не кончилось твоим позором. Я посоветовал бы тебе отказаться от этого намерения и вернуться домой.

Но тот стоял на своем, и рыцари расстались и пошли каждый своею дорогою.

— Слышали вы, сударыня, что говорили эти люди? — спросил Пеллинор, когда рыцари отошли настолько, что не могли уже его слышать.

— Конечно, — отвечала она, — и кажется мне, что Господь нарочно заставил нас проспать здесь так долго, чтобы мы могли разрушить этот заговор. Но в таком случае нам теперь надо торопиться и с зарею трогаться в путь.

— Конечно, — отвечал Пеллинор, но, подумав немного, прибавил: — Впрочем, премудрый Мерлин находится теперь при дворе, а он так любит Артура, что не допустит до беды.

— Как? Премудрый Мерлин при дворе! Ну, в таком случае мы, разумеется, можем быть совершенно спокойны: заговор будет раскрыт еще до нашего возвращения.

Успокоенные надеждой на Мерлина, они опять заснули и проспали до утра. В тот же день явились они к вечеру во дворец, где начинали уже тревожиться долгим отсутствием короля Пеллинора. Поклявшись говорить только правду, король Пеллинор рассказал все свои приключения и обо всем, что видел и слышал он на пути.

* * *

Когда все успокоились и все пришло в обычный порядок, молодая девушка-охотница, поблагодарив короля за хлопоты и возвращенных ей собак и за голову оленя, стала прощаться с Артуром, торопясь к себе домой. Но королю не хотелось отпускать так скоро свою гостью, и стал он уговаривать ее погостить еще при дворе.

— Королеве и ее дамам будет скучно без вас! — говорил он ей.

Стала просить ее о том же и королева, и дело кончилось тем, что молодая девушка сдалась наконец на их просьбы. Спросила тогда королева, какое имя дали девушке при крещении. Молодая девушка отвечала, что зовут ее Вивиеной и что она дочь одного очень знатного человека в Малой Бретани, но не сказала, что была она дочь короля. Была она та самая Вивиена, что воспитала потом знаменитого своею доблестью рыцаря Ланцелота, та самая, которую все звали потом lа demoiselle du lac[8]. Но об этом обо всем рассказывается не здесь, а в истории Ланцелота, как знают это все, слышавшие повесть Роберта де Боррона.

Мерлин очень охотно проводил время с молодою девушкою, и кончилось тем, что полюбил ее. Вивиена была еще очень молода — было ей тогда не более пятнадцати лет, но при этом она была не по летам умна и рассудительна. Заметя любовь Мерлина, она очень испугалась, как бы не опутал он ее своими чарами. Но страх се был напрасен: Мерлин любил ее так безгранично, что ни за что не решился бы сделать ничего такого, что могло бы вызвать ее неудовольствие.

Месяца четыре гостила она при дворе короля Артура, и Мерлин каждый день приходил беседовать с нею и не раз высказывал ей свою любовь.

— Я ни за что не полюблю вас, пока вы не откроете мне все тайны чародейства и колдовства, — отвечала она ему. Она все еще боялась его и надеялась защититься от него заговорами и заклинаниями. И он охотно обещал передать ей все свое искусство. Так начала она учиться у него чародейству и чернокнижию.

Но тут случилось, что король Нортумберланда — королевства, граничившего с Малою Бретанью, — прислал королю Артуру письмо, в котором было написано: «Король Артур, приветствую вас, как своего друга, и прошу вас, зная вашу вежливость и доброту, отослать ко мне в мое царство дочь мою Вивиену, которая, как мне говорили, находится теперь при вашем дворе. Провожатыми послужат ей мои послы к вам. И знайте, что я очень благодарен вам за весь тот почет, который нашла она в вашем доме».

Прочитав это письмо, призвал король Вивиену и сказал ей:

— Сударыня, отец ваш прислал за вами своих послов. Согласны ли вы ехать с ними или же пожелаете остаться здесь?

— Государь, — сказала она, — я поеду, раз он послал за мною.

— Умно рассуждаете вы и благородно. Но если бы не воля вашего отца, я стал бы упрашивать вас остаться здесь: общество ваше было мне так приятно.

* * *

Итак, решено было, что Вивиена вернется к себе на родину, ко двору своего отца, и в замке все до последнего человека были очень огорчены предстоящей разлукой с нею.

В тот же вечер пришел к ней Мерлин и сказал:

— Правда ли, что вы собираетесь уехать от нас?

— Правда, Мерлин, — отвечала она. — А вы? Что-то будете вы делать без меня? Уж не поедете ли и вы со мною?

Она сказала это так себе, никак не думая, чтобы Мерлин мог решиться ради нее покинуть короля Артура. Но Мерлин отвечал:

— Разумеется, сударыня, вы не уедете отсюда без меня. Я сам провожу вас в вашу землю и останусь там при вас, если то будет вам угодно, если же нет — вернусь сюда. Я готов исполнить все, чего вы от меня ни потребуете!

Очень огорчилась Вивиена, узнав о таком решении Мерлина, потому что никого в мире не ненавидела она так, как его, но скрывала свои чувства к нему, опасаясь колдовских чар.

Когда все было готово к отъезду, Вивиена рано утром, отслушав обедню и простившись с королем и королевой, пустилась в путь со своими провожатыми. Поехал с нею и Мерлин, но при дворе никто не знал, что он уезжает надолго, а может быть, и навсегда, так как он никому не сказал об этом ни слова, хорошо зная, что король Артур ни за что не согласился бы отпустить его.

После долгого и утомительного пути выехали они на берег моря. Тут был приготовлен для них корабль. Они сели на него и благополучно переправились в Малую Бретань. Но тут путь стал гораздо затруднительнее и опаснее. Они попали в эту землю как раз в разгар ожесточенной войны, и жутко было бы им очутиться среди враждующих войск, если бы не было с ними Мерлина. Миновав эту землю, вошли они в прекрасный лес, прозванный Логом, потому что большая часть его находилась в лощине. Лес этот был невелик, но во всей Малой Бретани не было другого такого прекрасного и живописного.

Придя в этот лес, сказал Мерлин Вивиене:

— Сударыня, не хотите ли вы взглянуть на озеро Дианы, о котором вы, вероятно, не раз слыхали?

— Право, я с удовольствием посмотрела бы на него: все, что касается Дианы, непременно должно нравиться мне, потому что и она не меньше моего всю жизнь любила лесную забаву.

— Так пойдемте же, и я покажу вам его.

Мерлин повел ее лощиной и привел к большому и очень глубокому озеру.

— Вот озеро Дианы! — сказал он.

Тут же неподалеку была мраморная гробница.

— Видите ли вы эту яму? — спросил Мерлин. — В ней погиб молодой Фавн, которого коварная Диана за любовь его и преданность к ней живого заключила в эту могилу.

И потом по просьбе Вивиены Мерлин подробно рассказал ей, как некогда, еще во времена царствования Вергилия, жила прекрасная Диана, любившая охоту больше всего на свете. Охотясь, исходила она все леса Франции и Бретани и нигде не нашла места лучше этого лога. Тогда построила она себе на берегу озера роскошный дворец и поселилась здесь навсегда, проводя все свое время на охоте в лесу и возвращаясь в свой дворец лишь ненадолго, чтобы отдохнуть. Так долго жила она в этом лесу, пока наконец не увидал ее молодой Фавн, сын короля. Он пленился как ее красотою, так и ее легкостью и отвагой на охоте, в чем не мог бы поспорить с нею ни один мужчина. И Диане тоже сначала полюбился Фавн, но не хотела она расставаться со своим лесом и лесными забавами, и потому Фавн, покинув своего отца, короля, и свое царство, сам поселился вместе с нею в этом лесу. Но недолгим было его счастье. Встретила Диана на охоте рыцаря по имени Феликс и ради него разлюбила Фавна, по-прежнему неотступно преследовавшего ее своею преданностью и любовью, и стала раздумывать, как бы ей погубить его. Недалеко от ее дворца была яма, наполненная обыкновенно чудодейственною водой, залечивавшею всякие раны, и накрытая тяжелою каменною плитой. Раз Фавн возвратился домой с охоты опасно раненный, узнав об этом, Диана приказала выпустить поскорее всю воду из ямы, и, когда Фавн, не найдя воды, в отчаянии стал жаловаться ей, что теперь ему негде искать исцеления, она уговорила его все-таки спуститься в яму, обещая доставить ему туда целебных трав, которые действенны лишь в темноте. Поверил ей Фавн, и Диана, как только спустился он в ту яму, приказала задвинуть ее тяжелою каменною плитою, а в щели налила растопленного свинца. Радостно побежала она рассказать о своем поступке Феликсу, но тот, с ужасом выслушав ее рассказ, взял меч, отсек ей голову и бросил ее в озеро. С тех пор озеро стало называться «Озеро Дианы».

— Но что же стало с тем роскошным дворцом, что она себе здесь построила? — спросила Вивиена.

— Отец Фавна, узнав о гибели своего сына, разрушил все эти постройки.

— Напрасно, — заметила Вивиена, — никогда еще ни одна местность не нравилась мне так, как эта, и я непременно хочу построить себе такой же прекрасный дворец и остаться здесь навсегда, чтобы охотиться в этих лесах, и прошу вас, Мерлин, помочь мне в этом деле.

Обратившись затем к сопровождавшим ее рыцарям — всем ближайшим ее родственникам, — она сообщила им о своем намерении навсегда поселиться на озере Дианы и просила их, если можно, не покидать ее здесь одну, и все они охотно обещали ей это.

Мерлин же собрал со всей страны каменщиков и плотников, и под его руководством они построили такой богатый и великолепный дворец, какого не бывало еще до той поры во всей Малой Бретани. Когда все было готово, Мерлин в присутствии самой Вивиены при помощи чар и заклинаний сделал дворец невидимым для всякого постороннего глаза, так что приближавшиеся к нему ничего не видели, кроме озера, пока не попадали во внутренние покои.

Любовь Мерлина к Вивиене все возрастала, и он старался исполнить все ее малейшие желания, надеясь тем заслужить ее взаимность. К этому времени он успел уже настолько обучить ее всякому колдовству и чародейству, что она знала в этом деле почти не менее его самого. Никого на свете не ненавидела она так, как Мерлина, и охотно погубила бы его, пустив в ход предательство или яд, если бы не боялась его сверхъестественного знания. Однако и сама она была уже настолько искусна, что начала пользоваться полученным от него знанием против него же самого и могла многое говорить и делать так, что Мерлин и не подозревал об этом.

Раз как-то при случае сам Мерлин пожаловался, что его знание будущего как будто притупилось: он все еще мог предсказать многое, что касалось его жизни, но дальше все терялось в тумане. Он знал, что смерть его близка, но не мог сказать, отчего, как и где он умрет.

Обрадовалась этому Вивиена и еще более укрепилась в намерении погубить его.

Раз Мерлин, сидя за столом с Вивиеной, сказал ей:

— Ах, Дева Озера, если вы искренне любите короля Артура, вы будете огорчены кознями, которые строит против него злая сестра его, волшебница Моргана! Желая погубить короля, она задумала похитить у него чудесный меч с волшебными ножнами и передать их рыцарю, чтобы тот бился с королем и убил Артура его же собственным мечом.

— Да, поистине беда немалая, — отвечала Вивиена и стала упрашивать Мерлина ехать в Великую Бретань на помощь королю Артуру.

Но Мерлин отказался как из любви к Вивиене и из нежелания покинуть ее, так и потому, что предвидел, что на пути этом он умрет, хотя и не знал хорошенько, как и где. Тем не менее Вивиена уговорила его не покидать в опасности короля Артура и предложила сама сопровождать Мерлина в этом путешествии, чтобы охранять от грозящих ему чар какого-то неизвестного и коварного волшебника, заклинаниями своими ослабляющего теперь силу Мерлина.

Согласился Мерлин и на другой же день в сопровождении одного рыцаря, доверенного родственника Вивиены, и четырех пажей пустился в путь.

Всю дорогу Мерлин был невесел и говорил о близкой своей смерти, а Вивиена не переставала опутывать его своими чарами и заклинаниями. Они были уже недалеко от царства Артура. Путь их лежал лесом, прозванным Опасным. Целый день шли они этим лесом, и пришлось им наконец остановиться на ночлег в одной очень глубокой и скалистой лощине, дно которой было усеяно крупными и мелкими камнями. Поблизости не было ни замка, ни другого какого селения. Ночь была темная, и путники, набрав валежника, развели костер и поужинали бывшей еще у них в запасе провизией.

После ужина, когда они сидели еще у костра и разговаривали, Мерлин сказал Вивиене:

— Знаете ли вы, сударыня, что неподалеку отсюда, среди этих диких камней я могу показать вам самую роскошную комнату, высеченную прямо в скале и так тщательно укрытую, что ее никто не мог бы найти?

— Неужели в этом месте, которое, казалось бы, может служить убежищем лишь чертям или диким зверям, действительно существует такая прелестная комната? Кто же построил ее? — спросила Вивиена.

— Не прошло еще и сотни лет с тех пор, как страною этою правил король Ассен, — заговорил Мерлин. — У короля Ассена был сын, доблестный и отважный рыцарь Анастей. Он полюбил дочь одного очень бедного рыцаря и непременно хотел жениться на ней, но король Ассен ни за что на это не соглашался. Анастей стоял на своем, и король стал наконец грозить сыну, что если тот не откажется от своего намерения, то будет казнен, так же как и невеста его. Огорчился Анастей и испугался за свою невесту и, чтобы спастись от гнева своего отца, выбрал самое потаенное и недоступное место в лесу, приказал высечь в скале две комнаты и убрал их как можно роскошнее и, избегая людей, навсегда поселился здесь со своею невестою. Тут провели они всю свою жизнь и умерли в один и тот же день. Их положили в один гроб и похоронили в одной из комнат, высеченных в скале. Тела их до сих пор еще не истлели, так как они были набальзамированы.

Услыхав это, обрадовалась Вивиена, решив, что навсегда запрет Мерлина в этом потайном доме, если только удастся ей заманить его туда.

И сказала она Мерлину:

— Не трогательно ли, что люди эти отказались от всего на свете, чтобы не расставаться друг с другом?

— Не так ли поступил и я, покинув ради вас короля Артура и всех его рыцарей? — заметил Мерлин.

— Исполните мою просьбу, Мерлин, — продолжала Вивиена, — проведем ночь в этих комнатах в память Анастея и его невесты.

Мерлин охотно согласился на это и повел всех к потайному убежищу, до которого было совсем недалеко. Подведя их к большой скале, Мерлин показал им маленькую железную дверь, отпер ее, и при свете факелов они увидали небольшую комнату, расписанную золотом и серебром и обставленную самою драгоценною мебелью. В одной из стен была вторая железная дверь, которая вела во вторую комнату, несколько поменьше первой, но отделанную, если возможно, еще того роскошнее. В комнате этой находилась гробница, покрытая роскошным оксамитом, скрывавшим тяжелую надгробную плиту из красного мрамора.

— Может ли человеческая рука поднять эту плиту? — спросила Вивиена.

— Нет, но я, если вам угодно, подниму ее, — отвечал ей Мерлин, — хотя никому не может быть приятно видеть тела, так долго лежавшие в могиле.

— Тем не менее мне хочется, чтобы вы подняли этот камень, — настаивала Вивиена.

Послушался Мерлин и поднял тяжелую плиту. Под нею оказался открытый гроб, но тела покойников все-таки нельзя было видеть, потому что они были тщательно закутаны в белый саван.

Вивиена не позволила положить плиту на место, и могила осталась открытой.

Расположились на ночлег, и скоро все заснули. Не спала одна только Вивиена: своими чарами и заклинаниями довела она бедного Мерлина до полного бесчувствия, потом, позвав рыцаря, давно уже бывшего с нею в заговоре, и пажей, приказала она опустить Мерлина в могилу и накрыть мраморной плитой, и затем с помощью тайного знания, полученного ею от самого же Мерлина, она навсегда приковала плиту к могиле.

Наутро, крепко заперев железные двери, пустилась Вивиена в путь: не хотела она покинуть в беде короля Артура, которого искренне любила, и направилась прямо на место битвы, чтобы спасти короля от грозившей ему опасности. Когда явилась она на поле битвы, рыцарь, которому волшебница Моргана передала чудесный меч, уже занес было его над Артуром, но Вивиена чарами остановила руку злодея и заставила выпустить меч.

Так в последний раз, никем не узнанная, явилась она ко двору Артура, и с тех пор никто ничего не слыхал ни о ней самой, ни о Мерлине.

Персеваль, или Поиски чудодейственного сосуда Граля

ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОТОШЛА обедня, во время которой Артур был помазан на царство, он отправился в свою страну, и вместе с ним Кэй, его сенешал, и все другие бароны. Вскоре после того явился ко двору Мерлин, и бароны, служившие когда-то Утеру-Пендрагону, очень обрадовались и устроили в честь Мерлина большой пир. Видя их всех в сборе, Мерлин открыл им, что король Артур был сын самого короля Утера-Пендрагона, тайно переданный Мерлином на воспитание одному почтенному человеку, Октору, отцу нового сенешала Кэя.

При этих словах поднялся большой шум: все бароны возликовали, узнав, что избранный ими король был законный наследник престола.

После этого король приказал поставить столы, и все, усевшись в разных концах залы, принялись есть, и каждый получал в изобилии все, чего ни требовал.

После пира Артур подошел к Мерлину и стал упрашивать его навсегда остаться при его дворе и помогать ему своими советами.

— Не могу я навсегда остаться с тобою, — отвечал Мерлин, — но обещаю часто показываться при твоем дворе и помогать тебе во всяком деле.

Так расстались они, и Мерлин отправился в Нортумберланд к своему учителю Блезу и рассказал ему все, как было, а Блез все это записал, и из его-то записи знаем об этом и мы.

Между тем не было на свете короля, которого окружал бы такой блестящий двор, и не было короля, которого бы так любили его бароны, как Артур. И сам он был самым доблестным мужем и самым лучшим рыцарем изо всех окружавших его воинов, и заслужил он такую славу, что ни о ком столько не говорили, как о нем, и все рыцарство стекалось к его двору, чтобы посмотреть на него.

В это время в земле Артура жил человек по имени Ален Толстый, сын Брона, хранителя чудодейственного сосуда Граля. Долго жил Ален, ничего не зная ни об отце своем, ни о сосуде Граля, и наконец смертельно заболел. Перед смертью услыхал он таинственный голос, сообщивший ему, что отец его Брон, прозванный щедрым королем Рыболовом, находится в этой же стране и по-прежнему владеет Гралем. Он очень уже стар и болен, но не может перейти от жизни к смерти, пока не найдет его сын Алена Персеваль и не проникнет в тайну чудодейственного сосуда. Тогда только выздоровеет Брон от своих болезней…

— И я приказываю сыну твоему отправиться ко двору короля Артура, — продолжал голос, — и там узнает он то, что побудит его разыскать своего деда, щедрого короля Рыболова!

Выслушал эти слова Ален, протянул руки к небу, закинул голову и умер.

После смерти отца Персеваль сел на коня и целый день, не отдыхая, ехал лесами и приехал наконец ко двору короля Артура, явился к нему и попросил дать ему оружие, и король Артур очень охотно оставил его при себе, и скоро при дворе все полюбили его.

Между тем Артур, придя к рыцарям, сказал им:

— Господа, не найдете ли вы удобным собраться сюда в день Пятидесятницы? Я задам в этот день великий пир, какого не бывало еще на земле, и хотел бы, чтобы рыцари мои, желающие навсегда оставаться при мне, заняли все свободные места за Круглым Столом, учрежденным Мерлином во времена Утера-Пендрагона, и назывались бы с тех пор рыцарями Круглого Стола.

Когда наступил день Пятидесятницы, король Артур приехал в Кардуэль, где был Круглый Стол, и, видя множество съехавшегося народу, приказал отслужить обедню. После обедни король взял своего племянника Гавейна и других лучших людей, каких только нашел при своем дворе, и посадил их вокруг Круглого Стола. Осталось одно только свободное место, то самое, что по воле Божией оставалось незанятым еще со времен Утера-Пендрагона; так сказал ему Мерлин, и Артур не решился отдать это место никому из рыцарей.

Никогда еще не было такого пира! Артур приказал всем бывшим на пиру одеться в одинаковое платье, и в день этот раздал он шесть тысяч четыреста одинаковых нарядов, отличавших рыцарей Круглого Стола. Сам же Артур был в короне и в золотом платье, и обращение его всем очень понравилось.

Когда все насытились, король пригласил рыцарей в поле для военных игр, а все дамы и девицы вышли на стены и подошли к окнам, чтобы смотреть на военные забавы, и рыцари изо всех сил старались отличиться, потому что между ними не было ни одного, который не имел бы тут своей сестры, жены, подруги. В этот день победу одерживали все рыцари, принадлежавшие к Круглому Столу.

Жила в это время при дворе молодая девушка по имени Елена. Она была племянница короля Артура, дочь его сестры, и была она самая красивая девушка, какую только знали в ее времена. Увидала она Персеваля, полюбила его, и неудивительно, потому что он был самый красивый рыцарь на свете. А после турнира рыцари занялись беседой с дамами и все очень веселились. Елена же только и думала, что о Персевале. С наступлением ночи все рыцари разошлись по своим комнатам и палаткам. Елена же не находила себе покоя: она послала одного из своих служителей к Персевалю и приказала сказать ему, что она, племянница короля Артура, очень желала бы, чтобы он принял участие в военных забавах с рыцарями Круглого Стола, и просит его надеть красное вооружение, которое она ему посылает. Персеваль очень удивился и обрадовался, что такая прекрасная молодая девушка приказала ему вооружиться против рыцарей Круглого Стола, и отвечал посланному, что готов исполнить все, что бы ни приказала ему его госпожа.

На другой день после пира опять все рыцари вышли в поле для состязания, и все дамы и девушки собрались смотреть на них.

Выехал и Персеваль в великолепном красном вооружении, присланном Еленой. В этот день Персеваль бился так много и так удачно, что победил всех рыцарей Круглого Стола, так что видевшие это говорили, что он был лучший рыцарь на свете и должен занять последнее свободное место за Круглым Столом. Король, отличавшийся не только военными доблестями, но и мудростью, подошел к Персевалю и сказал:

— Благородный рыцарь! С этого времени я желаю, чтобы ты принадлежал к моей дружине, и знай, что я хотел бы оказать тебе большую честь.

Персеваль отвечал:

— Благодарю вас, государь.

И тут снял он свой шлем, и король, узнав его, очень удивился и спросил, каким образом случилось, что, вчера еще безоружный, он явился в полном вооружении и почему скрыл свое имя. И Персеваль отвечал ему:

— Одно только могу сказать вам — все это сделал я из любви к одной прекрасной даме, и, если бы предстояло мне начать все сначала, я не задумался бы ни на минуту.

Услыхав его ответ, король засмеялся и от души простил его, сказав, что то, что совершает рыцарь из любви, должно быть прощаемо без затруднения. И так же простили ему и остальные рыцари Круглого Стола.

Видя потом, что все стали усаживаться за Круглый Стол, Персеваль сказал, что и он желал бы занять тут свободное место. Но Артур отвечал ему:

— Персеваль, прекрасный друг, не садись тут, если ты веришь мне, потому что раньше уже пробовал сесть на это место один человек и погиб.

Персеваль отвечал, что, если не позволят ему сесть на этом месте, он вернется назад в свою землю, откуда он пришел, и никогда больше не появится при дворе короля Артура, услышав это, сильно рассердился Артур, потому что крепко помнил он то, что сказал ему Мерлин. Но все другие доблестные рыцари стали так упрашивать короля, что он наконец согласился. Собрались все рыцари к Круглому Столу, сели по своим местам, и осталось одно только свободное место. Персеваль прошел прямо к этому месту и сел, но, как только сел он, камень провалился с треском, и земля сотряслась так ужасно, что всем, бывшим тут, показалось, что они проваливаются в бездну. Пз трещины же, которую дала земля, поднялся дым, и наступила такая тьма, что никто из них не мог видеть друг друга. Вслед за тем послышался голос:

— Король Артур, ты нарушил приказание, данное тебе Мерлином: Персеваль, садясь на это место, совершил величайшую дерзость, какой никогда еще не позволял себе доблестный рыцарь, и много еще бед причинит это как ему самому, так и всем рыцарям Круглого Стола. Если бы не великие заслуги отца его, он погиб бы ужасною смертью. Итак, знай, король Артур, что чудодейственный сосуд Граль находится теперь в твоей земле, в доме одного богатого человека, которого зовут щедрым королем Рыболовом. Он болен великой болезнью и постигнут великою немощью и не может умереть, пока один из сидящих здесь рыцарей не прославится своими военными и рыцарскими подвигами как самый лучший рыцарь в мире. Когда он достигнет этого, Господь направит его в дом щедрого короля Рыболова, и король Рыболов велит пронести сосуд мимо всех, находящихся в его доме, и, если рыцарь спросит, для чего служит этот сосуд, король Рыболов выздоровеет. По выздоровлении он передаст рыцарю сосуд и откроет сокровенную тайну, известную теперь ему одному, и Великая Бретань освободится от тяготеющих над нею чар.

Голос смолк, и Персеваль поклялся душою своего отца, что не проведет и двух ночей в одном месте, пока не найдет жилище богатого короля Рыболова. То же сказали и многие другие рыцари, узнав об этом, очень обрадовался король Артур и, проводив рыцарей в путь, распустил свой двор: многие рыцари вернулись в свои земли, другие же остались при короле.

Между тем Персеваль и другие рыцари, простившись с королем, целый день ехали все вместе, и не встретилось им на пути никакого приключения. На другой день в третьем часу оказались они на распутье четырех дорог: тут возвышалась часовня, росло одно дерево и стоял крест. И сказал тогда Гавейн:

— Господа, мало будет проку, если все мы поедем вместе, и я посоветовал бы каждому из нас отправиться своим путем-дорогою, потому что иначе предприятие наше кончится неудачею.

И все отвечали ему:

— Очень хорошо сказано.

На том они расстались: каждый выбрал себе путь по вкусу, и все порознь отправились они на поиски сосуда Граля. Но о приключениях, бывших с ними в пути, ничего не говорится в книге.

Рассказ ничего не говорит ни о Гавейне, ни о его товарищах. Рассказывается только, что Персеваль, расставшись с ними, целый день ехал, никого не встретя на своем пути и не найдя ни одной гостиницы, где бы мог он пристать на ночлег, так что пришлось ему остановиться на ночь в лесу. Он разнуздал свою лошадь и пустил ее пастись на траву, а сам ни на минуту не сомкнул глаз и всю ночь стерег свою лошадь, опершись на щит и держа наготове меч.

На заре он взнуздал коня и, немедля пустившись в путь, не отдыхая, ехал до полудня. Ехал он так, глядя перед собою, и увидал на дороге рыцаря, лежавшего на траве и пронзенного насквозь пикой. Как раз около него к дереву привязаны были мул и лошадь, и тут же сидела прекраснейшая в мире дама и так горестно оплакивала рыцаря, лежавшего на траве, что каждый, видя это, поневоле пожалел бы ее.

И Персеваль поскакал к ней, пришпорив коня.

— Спаси вас Господь, сударыня, — сказал он ей, — и да пошлет Он вам в будущем побольше радости!

— Прекрасный рыцарь, — отвечала ему дама, — никогда уж не видать мне радости после того, как погиб тот, кого я так любила и который сам так же сильно любил меня.

— Как звали его, сударыня? — спросил Персеваль.

— Имя ему было Гюргане, он принадлежал к рыцарям Круглого Стола и вместе с другими рыцарями отправился на поиски сосуда Граля.

Услыхав это, Персеваль почувствовал сильнейший гнев и чуть не свалился с лошади; сердце его до того сжалось, что он не в силах был произнести ни слова. И когда он наконец в состоянии был говорить, он сказал;

— Сударыня, давно ли странствуете вы с ним?

И она отвечала:

— Я скажу вам это. Случилось так, что один великан, живший на расстоянии половины дневного пути от нашего замка, просил моей руки у моего отца, и родители мои отказали ему. И когда великан этот узнал, что родители мои должны были отправиться ко двору короля Артура на его празднество, он очень этому обрадовался, явился в наш замок, где я осталась совершенно одна, разбил двери, проник в залу, никого не встретив на своем пути, нашел меня в комнате моей матери, взял меня на руки, вынес из дому, посадил на мула, которого вы тут видите, и привез сюда. В то время проезжал здесь лесом этот рыцарь, услыхал мои крики он и поскакал к нам. Завязалась битва, и рыцарь, отличавшийся необыкновенной отвагой и искусством, отсек великану голову и повесил ее в ветвях дерева. Потом он велел мне следовать за собою и посадил меня на мула. Я очень обрадовалась и обещала во всем повиноваться ему и всюду следовать за ним в благодарность за то, что он освободил меня. Так ехали мы весь день до утра и все утро, пока не доехали до одной палатки, из которой доносился шум и веселый говор. Мы въехали в палатку прямо на лошадях, так как полы ее были высоко подняты для пропуска слуг, носивших кушанья. Там нашли мы нескольких молодых девушек. Они то выражали безмерную радость, то вдруг погружались в столь же глубокую печаль. Рыцарь очень удивился этому и спросил их о причине такого странного поведения. Одна из них вместо ответа посоветовала ему поскорее удалиться, если он не хочет быть убитым. Но он отвечал им, что ни за что не уйдет. В то время как мы стояли как раз посреди палатки, явился карлик на лошаденке с хлыстом в руке и вместо приветствия стегнул меня по руке, потом, подъехав к бревну, на котором держалась палатка, повалил его на нас и опрокинул палатку на землю. Все это очень раздосадовало моего спутника, но он счел недостойным себя связываться с карликом. Карлик же повернул свою лошаденку, подстегнул ее своим хлыстом и уехал. Мы тоже повернули назад и поехали своей дорогой, потому что тут нам делать было нечего. Так продолжали мы ехать лесом, и вскоре послышалось нам, что лес зашумел, словно надвигалась буря. Шум этот сильно испугал меня. Оглянувшись, мы увидали рыцаря в красном вооружении, скакавшего во весь опор, так что лес трещал и шумел, как от бури.

— Клянусь Богом, рыцарь! — крикнул он, приблизясь к нам. — Это ты опрокинул мою палатку!

Услыхал это сопровождавший меня рыцарь и, с досадою повернув коня, поскакал ему навстречу. Но в стычке копье моего спутника переломилось, и враг ранил его насмерть и, повернув коня, ускакал.

Кончив рассказ, дама опять принялась плакать и причитать.

— Сударыня, — сказал ей Персеваль, тронутый ее горем, — вы ничего не вернете и ничего не выиграете слезами. Сядьте лучше на своего мула и проводите меня к палатке этого рыцаря.

— Прекрасный рыцарь, — отвечала ему дама, — поверьте мне, не ездите туда: рыцарь так велик и силен, что, если он нападет на вас, — он убьет вас без пощады.

Но Персеваль поклялся душою отца своего, что не остановится ни на минуту, пока не найдет рыцаря и не убедится, действительно ли он так силен, как уверяла его дама.

Он помог ей сесть на мула, и они поехали к палатке. Уже издали услыхали они, как веселились и радовались там молодые девушки. Но как только увидали они Персеваля, шумная радость их сменилась столь же громким выражением горя, и они стали упрашивать его уехать поскорее, потому что господин их убьет его, если увидит его здесь. Но Персеваль не обращал никакого внимания на их слова.

Но вот явился карлик верхом на старой кляче и с хлыстом в руке. Стегнув Персеваля по шлему, он сказал:

— Убирайся вон из палатки моего господина!

Потом, стегнув и даму по спине и по рукам, он повернул свою клячонку и выехал вон из палатки. Рассердился Персеваль и, ударив карлика копьем в спину между плеч, сбросил его наземь, но не убил. Карлик же, поспешно вскочив на ноги, побежал к своей лошаденке и с восклицанием: «Дорого же заплатишь ты мне за это!» — скрылся из виду. Но не прошло и минуты, как он уже вернулся в сопровождении прекрасно вооруженного рыцаря.

— Персеваль, вот тот, кто убил моего господина! — в ужасе воскликнула приехавшая с Персевалем дама.

Увидев рыцаря, Персеваль выехал к нему навстречу.

— Клянусь Богом, рыцарь, ты изуродовал моего карлика, силой ворвавшись в мою палатку, и, если я не заставлю тебя раскаяться в этом, карлик мой вправе будет сказать, что он служил плохому господину.

Но Персеваль, не отвечая ни слова, скакал ему навстречу. Произошла отчаянная стычка. Оба борца были прекрасно вооружены, и оба отлично владели оружием. Бились они сначала на конях, потом пешие, и с таким упорством, что оба удивлялись друг другу. Однако в конце концов Персеваль победил, сорвал с рыцаря шлем и уже готов был отсечь ему голову, когда рыцарь стал просить пощады, услыхав это, отпустил его Персеваль, но под условием, что тот проводит спутницу Персеваля ко двору короля Артура, передаст ее королю с рук на руки и заявит, что побежден Персевалем и является пленником короля. Расставшись с рыцарем и с дамою, Персеваль отправился один своею дорогою, моля Бога вразумить его и указать ему путь и вместе с тем послать ему более покойный ночлег, чем в прошлую ночь.

Рыцарь же верой и правдой исполнил возложенное на него поручение, и Артур, вместо того чтобы засадить его в темницу, с честью принял его к своему столу.

Между тем Персеваль, погруженный в глубокую думу, подвигался вперед по дороге, пока не увидал перед собою купола башни, показавшейся ему необыкновенно большой и красивой. Обрадовавшись надежде на хороший ночлег, поспешно повернул он в ту сторону коня. Подъехав ближе, он увидел прекраснейший в мире замок. При его приближении подъемный мост опустился сам собою и двери замка сами собою отворились. Сильно удивленный, въехал он во двор замка и, сойдя с коня, привязал его к кольцу при входе в залу. Но никого не встретил он в зале — ни мужчин, ни женщин. Он вошел в соседнюю комнату, но и там никого не было.

— Господи Боже, пол посыпан свежим песком, очевидно, тут только что были люди, а между тем нигде никого нет!

Снова вернулся он в залу и увидал у окна серебряную шахматную доску и на ней шахматы из слоновой кости в полном порядке, как бы установленные для игры. Взял он один из шахматов, посмотрел его и опять поставил, подвинув его вперед, как бы для хода, и вдруг с противоположной стороны тоже двинулся вперед шахмат, словно для ответного хода. Пораженный Персеваль продолжал играть и три раза кряду получил мат.

— Клянусь Богом! — воскликнул он. — Я, кажется, недурно-таки играю в эту игру!

И собрав шахматы в полу своего платья, он подошел к окну, собираясь выбросить их за окошко в воду, чтобы вперед не удалось им опять посрамить какого-нибудь рыцаря. Но в ту минуту, как он уже готов был выпустить их из рук, над ним из окна башни высунулась молодая девушка и крикнула ему:

— Клянусь Богом, прекрасный рыцарь, вы затеяли очень дурное дело, задумав бросить в воду мои шахматы!

— Я не брошу их, сударыня, если вы спуститесь сюда ко мне.

Сначала молодая девушка отказалась было, но потом, видя, что Персеваль собирается привести в исполнение свою угрозу, согласилась. Тогда Персеваль подошел к шахматнице и, расставляя шахматы, уронил один из них на пол, и, к удивлению его, шахмат подскочил сам собою и вернулся на свое место.

В эту минуту в комнату вошла хозяйка замка в сопровождении десяти молодых девушек и четырех слуг, которые поспешили помочь Персевалю снять военные доспехи и оружие. Молодая девушка была так прекрасна, что Персеваль сейчас же признался ей в любви и стал просить ее взаимности.

— Прекрасный рыцарь, — отвечала ему молодая девушка, — прежде надо мне знать, такой же ли мастер вы на дело, как и на слова, а потому вы тогда только заслужите мою любовь и я сделаю вас властелином этого замка, когда вы исполните мое поручение.

И она продолжала:

— Знайте, прекрасный рыцарь, что в этом лесу живет белый олень, убейте его и принесите мне его голову. Я одолжу вам на помощь мою охотничью собаку — как только спустите вы ее на землю, она сейчас же побежит по следу оленя, а вы скачите тогда за ней во весь опор.

На ночь Персевалю приготовили великолепнейшую постель, но тем не менее ему не спалось, и всю ночь думал он о владетельнице замка и о ее поручении. Наутро он встал с зарею, вооружился и приказал слуге подать коня. Провожать его вышла сама владетельница замка и передала ему свою собаку, поручив очень беречь ее, так как она сильно любила эту собаку. Персеваль обещал, что доставит собаку домой в целости, взял ее к себе на лошадь, простился и тронулся в путь. Въехав в лес, он спустил собаку, которая тотчас же побежала по следу и скоро настигла в кустах оленя и, бросившись на него, повисла на нем.

Персеваль, полный радости, соскочил с коня и отрубил оленю голову. Пока был он этим занят, появилась какая-то старуха, подхватила собаку и хотела было скрыться в лесу, но Персеваль спохватился, нагнал ее и схватил за плечи:

— Сударыня, отдайте мне добром мою собаку, потому что нехорошо поступаете вы, утащив ее так исподтишка.

Но вероломная старуха только оглянулась на него и сказала:

— Напрасно остановил ты меня, рыцарь, тем более что неизвестно еще, твоя ли это собака. Я знаю больше, чем ты думаешь, и передам собаку тому, кому она принадлежит; ты же не имеешь на нее никакого права.

Рассердился Персеваль и сказал старухе:

— Отдайте лучше добром: не отдадите — возьму силой.

— Прекрасный рыцарь, — отвечала ему старуха, — сила не право, и, конечно, можешь ты употребить против меня силу, но если ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу, то я отдам тебе собаку но доброй воле.

— Говорите же скорее, что должен я сделать, — торопил ее Персеваль.

— Впереди на дороге увидишь ты могилу, — заговорила старуха, — ты подойдешь к ней и скажешь: «Вероломный человек был тот, кто здесь погребен!» И когда ты сделаешь это, я отдам тебе собаку.

— От этого я ничего не потеряю, — отвечал ей Персеваль.

Затем подошел он к могиле, но не успел он проговорить этих слов, как увидал неизвестно откуда взявшегося рыцаря в черном вооружении и на черном коне, скакавшего на него во весь опор. Испугался Персеваль при виде его, поднял руку, осенил себя крестным знамением и снова набрался духу и храбрости. Повернув коня, поскакал он навстречу рыцарю, и произошла между ними ужаснейшая стычка. Бились они и копьями, и мечами, и на конях, и пешие, а пока они бились, выехал из лесу другой рыцарь в полном вооружении, схватил голову оленя и собаку, которую все еще держала старуха, и молча поскакал назад в лес. Видел это Персеваль и очень огорчился, однако не мог преследовать его, потому что первый рыцарь очень уж сильно нападал на него.

Но сила и храбрость Персеваля словно еще возросли, и он так стремительно сам напал на врага, что тот не выдержал и повернул назад к могиле, которая раскрылась перед ним и поглотила его. Персеваль чуть было на бросился следом за ним, но не успел, потому что могила закрылась над черным рыцарем так стремительно, что кругом осыпалась земля. Подивился этому Персеваль, подошел к могиле, трижды окликнул рыцаря, но не получил ответа.

Вернулся тогда Персеваль к своему коню и поскакал в погоню за тем рыцарем, что похитил у него голову оленя и собаку, и поклялся, что не остановится, пока не найдет его. Долго странствовал он по лесам, и много случилось с ним в лесу приключений, о которых не могу я вам теперь поведать, и в конце концов, сам того не зная, приехал он к дому своего отца, тому дому, где он родился, и въехал во двор. На дворе увидала его служанка, бросилась к нему, ухватила за стремена и стала упрашивать его войти в дом. Согласился Персеваль, и она помогла ему снять оружие. Навстречу ему вышла и сама хозяйка дома, и была она его родная сестра, которая не узнала его, потому что давно уже они расстались. Ввела она его в дом и усадила на лучшее место, а сама села против него и стала плакать. Персеваль, видя ее слезы, огорчился и спросил, о чем она плачет. И рассказала она тогда, что оплакивает брата своего, Персеваля, молодым мальчиком отправившегося ко двору короля Артура после смерти отца их, Алена Толстого. Между тем в лесу этом ожидало его столько опасностей, говорила она, что он, конечно, успел бы сто раз погибнуть, прежде чем добрался до двора короля Артура.

— Знайте, прекрасный рыцарь, — продолжала она, — что мать моя умерла от горя и я теперь живу здесь в этом лесу совсем одна с двумя слугами и молодою девушкой, моей племянницей. И каждый раз, видя здесь рыцаря, я не могу удержаться от слез, вспоминая о своем брате, и не было еще никого, кто бы походил на него так, как вы, так что, увидя вас, я подумала, что это он.

Услыхав о смерти матери, Персеваль так огорчился, что сначала не в силах был произнести ни слова.

— Прекрасная сестра, — заговорил он наконец, — знай, что я брат твой Персеваль, отправившийся молодым мальчиком ко двору короля Артура.

Услыхав это, сестра его бросилась к нему на шею, и оба они не могли нарадоваться своему свиданию. Не хотелось сестре отпускать Персеваля, и стала она уговаривать его отказаться от своего предприятия и остаться жить с нею в доме его отца. Но Персеваль твердо стоял на своем.

Видя, что он непреклонен, заплакала она и сказала:

— Прекрасный брат! Исполни по крайней мере хоть то, о чем я попрошу тебя! Я хочу, чтобы ты поехал со мною в дом моего дяди — отшельника. Он один из сыновей Брона и родной брат отца нашего Алена и живет всего лишь в полумиле отсюда. Ты покаешься перед ним в вине своей перед матерью, которая умерла от горя в разлуке с тобою, а он оделит тебя своими советами.

Обрадовался Персеваль и сказал, что очень охотно поедет с сестрою к своему дяде.

Когда подъехали они с сестрою к низенькому дому отшельника, слуга отпер им дверь, и Персеваль с сестрою, сойдя с коней, вошли в дом.

— Прекрасный дядя, — обратилась к отшельнику сестра Персеваля, — это Персеваль, мой брат, который так давно уехал ко двору короля Артура.

Услыхав это, святой человек обрадовался, подошел к Персевалю, нежно обнял его и спросил:

— Прекрасный племянник Персеваль, побывал ли ты уже в доме моего отца, хранителя сосуда Граля?

Персеваль отвечал, что он там еще не был, и отшельник продолжал:

— Прекрасный племянник, знай, что тебе суждено после него стать хранителем чудодейственного сосуда Граля. Только грех твой перед матерью помешал тебе до сих пор найти жилище Брона. Теперь же в напутствие тебе я могу дать два совета: избегай убивать рыцарей и остерегайся греха, и будешь ты тем непорочным и доблестным рыцарем, которого Господь избрал Себе слугою.

— Да будет воля Божия, если Он избрал меня на служение Ему, — отвечал Персеваль.

Всю ночь провел Персеваль у отшельника и все утро, пока не отслушал обедни. После обедни, как только отшельник снял с себя облачение, Персеваль подошел к нему, глубоко ему поклонился и просил отпустить его в путь, на поиски Брона.

— Поклонись от меня отцу моему, Брону, если найдешь его, — сказал ему на прощание отшельник.

Поспешно пустился Персеваль в обратный путь вместе со своею сестрою, которая была очень довольна свиданием его с отшельником.

В то время как проезжали они дорогой мимо того креста, где Персеваль часто игрывал ребенком, когда жил еще в доме своей матери, появился прекрасно вооруженный рыцарь на коне и во весь опор поскакал на них, восклицая:

— Клянусь Богом, рыцарь, я не позволю тебе провожать свою даму, если ты не возьмешь своего права с бою!

Персеваль слышал эти слова, но продолжал путь, не обращая на них никакого внимания, и рыцарь опять воскликнул:

— Клянусь Богом, рыцарь, если ты не повернешь коня, я тебя убью!

Персеваль слышал и это, но ничего не отвечал, он так глубоко задумался о своем деле, что даже и не заметил, что тот кричал. И рыцарь, почувствовав к нему презрение, гордо направил на него своего коня, держа наготове копье, чтобы бросить его в Персеваля, и ранил бы его, если бы сестра его не воскликнула;

— Берегись, прекрасный брат мой, этот рыцарь убьет тебя!

Удивился Персеваль, когда заметил наконец рыцаря; он так был погружен в думу о своем деле и о молодой девушке, одолжившей ему свою охотничью собаку, что не обратил никакого внимания на рыцаря Но при словах сестры он повернул к нему свою лошадь и поскакал на него. Завязалась битва, и дело кончилось тем, что Персеваль выбил его из седла, и рыцарь при падении убился до смерти. Очень огорчился Персеваль, увидя это:

— Ах, рыцарь, рано же заставил ты меня нарушить завет моего дяди, но, видит Бог, мне нечего было делать: ты сам был так безумен, что первый напал на меня.

Потом вернулся он к своей сестре, захватив с собою лошадь рыцаря Сестра его тоже была глубоко огорчена при виде убитого. Вскоре подъехали они к своему дому и сошли с коней. Слуги приняли их и поставили в конюшню и немало дивились вновь приведенной лошади. Когда Персеваль снял с себя вооружение, он сел с сестрою за стол и подкрепился пищею, а потом лег немного соснуть, потому что совсем не спал всю прошлую ночь. Проснувшись, он потребовал свои доспехи и стал вооружаться. Видя это, сестра его опечалилась.

— Персеваль, прекрасный брат мой, — сказала она, — неужели опять собираешься ты уехать без меня и оставить меня одну здесь, в этом лесу?

— Прекрасная сестра, — отвечал ей Персеваль, — знай, что я вернусь к тебе, как только удастся мне исполнить свое дело.

И, несмотря на все ее горе, Персеваль со слезами простился с нею и тронулся в путь.

Простившись с сестрою, Персеваль целый день ехал, не встретив на пути своем никакого приключения, и, не найдя на ночь пристанища, остался ночевать в лесу, пустив коня своего пастись на сочную и густую траву, а сам не спал всю ночь, наблюдая за ним. Едва забрезжилась на небе заря, как он уже поднялся, и все утро ехал лесом, слушая птиц, что распевали здесь так громко и весело. Около полудня увидел он светлый ручей, протекавший свежим зеленым лугом. На лугу была расставлена роскошная палатка. Завидя все это, Персеваль сейчас же направил в ту сторону коня, желая дать ему напиться. Но в ту же минуту из палатки выскочил рыцарь, прекрасно вооруженный, и крикнул ему:

— Клянусь Богом, рыцарь, не к добру собрался ты поить свою лошадь у моего ручья: придется тебе за это биться со мною!

С этими словами он занес над ним свое копье. Начали они биться и наносить друг другу удары копьями, но кольчуги их были так крепки, что копья только ломались. Однако в стычке Персеваль так сильно толкнул рыцаря, что тот не усидел на коне и упал прямо в воду, причем даже шлем слетел с его головы. Не захотел Персеваль, конный, биться против пешего, сошел он с коня и снова напал на рыцаря. Но тот был так ошеломлен его натиском, что не мог сопротивляться и стал просить пощады. И Персеваль поклялся душою покойного отца, что не даст рыцарю пощады, если не скажет тот, кто он такой и почему запрещает поить лошадей у своего ручья. И рыцарь отвечал:

— Я скажу тебе это: знай же, что я рыцарь Урбан и в рыцари посвятил меня сам король Артур. Как только посвятил он меня в рыцари, пустился я странствовать по всей стране в поисках приключений, и при помощи Божией ни разу не встретил я еще рыцаря, которого не превзошел бы в умении владеть оружием. В то время как раз ночью проезжал я этим лесом, шел такой сильный дождь с громом и молнией и вообще была такая ужасная погода, что мне казалось — само небо разверзалось надо мною, и я не видел ни зги. Вдруг при блеске молнии лошадь моя так понесла, что я не мог ее удержать, и в ту же минуту увидел я перед собою молодую девушку на коне, ехавшую очень скоро. При виде ее я сдержал коня и поехал следом и наконец въехал за нею в один из прекраснейших замков в мире. Тут лишь, увидя меня, она повернула ко мне навстречу и радушно предложила мне остановиться в замке на ночлег. Это настолько ободрило меня, что я стал просить ее любви. Она отвечала, что охотно полюбит меня, если я соглашусь остаться там, куда она меня приведет. Итак, поместился я у этого ручья, замок же находится позади моей палатки, но он ни для кого не видим, кроме меня и моей подруги. Много уже рыцарей победил я, и если бы удалось мне удержаться здесь семь лет, то я оказался бы лучшим рыцарем на свете. До срока же этого оставалось мне всего лишь семь дней. Но Господь решил иначе. Теперь ты можешь остаться здесь вместо меня, и если продержишься здесь год, то тебя признают первым из всех рыцарей нашего времени.

— Друг, — отвечал ему Персеваль, — знай, что я здесь не останусь, как не останусь нигде, куда бы ни привела меня судьба.

В то время как Персеваль разговаривал в рыцарем, защищавшим Опасный Ручей, послышался страшный шум — казалось, провалился лес и из пропасти поднялись облака черного дыма. Среди этого мрака раздался очень громкий и горестный голос:

— Да будешь проклят ты, Персеваль, причинивший нам такое никогда еще не испытанное горе! И если бы только было это в нашей власти, тебе никогда не удалось бы найти то, чего ты лишился. Поспеши же, Урбан, или ты совсем утратишь мою любовь! — продолжал голос, обращаясь к рыцарю.

Услыхав голос, рыцарь очень огорчился, залился слезами и без чувств упал перед Персевалем, который был несказанно удивлен всем, что видел и слышал. Он осенил себя крестом. В то же время рыцарь пришел в себя от обморока, поспешно побежал к своей лошади и хотел было вскочить на нее, но Персеваль, нагнав его, удержал за край кольчуги и сказал:

— Клянусь Богом, рыцарь, ты не уйдешь от меня, пока не объяснишь мне этого чуда.

Тут снова послышался тот же голос:

— Поспеши же, Урбан, или ты утратишь меня!

Урбан опять рванулся к лошади, но Персеваль крепко держал его за полу и поклялся душою своего отца, что не отпустит рыцаря ни за что, пока тот не скажет ему, что ото такое. И рыцарь более сотни раз восклицал:

— Ради Бога, отпусти меня, рыцарь, ты сделаешь доброе дело!

Тут Персеваль заметил, что появилось такое множество птиц, что, казалось, весь воздух был наполнен ими: все они были большие, со страшными клювами, и очень черные и, казалось, старались окружить Персеваля и выклевать ему глаза сквозь глазные отверстия шлема. Рыцарь же при виде прилетевших птиц ободрился, взял свой щит и меч и с яростью напал на Персеваля. Увидя это, Персеваль пришел в негодование:

— Что это, рыцарь, уж не хочешь ли ты возобновить битву?

— Защищайся! — отвечал ему рыцарь, нанося удар мечом.

В гневе Персеваль тоже замахнулся и нанес ему такой удар, что, если бы меч не повернулся, он рассек бы врага пополам, несмотря на его шлем и щит. Затем размахнулся он еще раз и ударил одну из птиц, всего ближе кружившуюся около него, но вместо птицы на землю упала мертвая женщина, и остальные птицы с громкими криками подхватили ее и унесли. Персеваль бросился тогда к рыцарю, но тот стал просить пощады, и Персеваль отвечал, что пощадит его лишь в том случае, если тот объяснит ему тайну совершавшихся здесь чудес. И рыцарь отвечал:

— Хорошо, я объясню тебе это: знай, что шум, который ты слышал, произошел вследствие падения замка, разрушенного моей дамой с горя обо мне; ее же голос слышал ты: это она призывала меня. А когда увидела она, что ты не отпускаешь меня, она превратилась со своими дамами в птиц и прилетела сюда мне на помощь. Но ты оказался лучшим рыцарем на свете. Молодая девушка, которую ты убил, была сестра моей подруги. Теперь же, ради Бога, отпусти меня!

Персеваль отпустил его, и рыцарь отправился в путь пеший, но не прошло и минуты, как он очутился уже на неизвестно откуда взявшемся коне. Персеваль бросился было за ним, но и рыцарь, и лошадь в одну минуту скрылись у него из виду. Подивился Персеваль этому новому чуду, сел на коня и поехал своим путем-дорогою. Целый день ехал он, не встретив на пути никакого приключения, ни гостиницы, где бы мог найти приют. Вдруг увидел он перед собою прекраснейшее дерево и крест на перекрестке четырех дорог. Персеваль повернул в ту сторону и остановился, чтобы полюбоваться деревом. Рассматривая его, увидал он на нем двух маленьких детей, совершенно нагих, перебегавших с ветки на ветку. Каждому из них было не более семи лет. Долго смотрел на них Персеваль и стал, наконец, заклинать их именем Бога сказать ему, Божии ли они создания. Дети отвечали:

— Прекрасный друг Персеваль, знай, что живем мы на свете по воле Бога и теперь пришли сюда для того, чтобы видеться с тобою. Мы знаем, что ты отправился на поиски Граля — чудодейственного сосуда, который хранит теперь дед твой Брон, прозванный во многих землях щедрым королем Рыболовом. Держись вон той дороги направо от тебя и знай, что, как только дойдешь ты до ее конца, ты увидишь и услышишь такие вещи, что путь твой будет окончен, если только суждено тебе когда нибудь достичь его конца.

Выслушав эти слова, Персеваль не успел оглянуться, как все исчезло — и дерево, и дети, и крест. Очень удивился Персеваль и сам не знал, идти ли указанной ему дорогой или нет.

В то время как он раздумывал об этом, увидал он перед собою какой-то огромный призрак, двигавшийся взад и вперед по дороге. Целых семь раз прошел он мимо него. Перекрестился Персеваль, а конь его даже заржал от страха.

— Не сомневайся в том, что сказали тебе дети, — заговорил наконец призрак, — как только дойдешь ты до конца дороги, ты увидишь и услышишь такие вещи, что путь твой действительно будет окончен, если только суждено тебе достичь его конца.

Обрадовался Персеваль и стал было громко призывать призрак, желая расспросить его поподробнее, но не получил ответа и поехал наконец по дороге, указанной ему детьми. Долго ехал он и, миновав лес, выехал на обширную и совершенно пустынную равнину. Не по себе стало ему, видя, что приходится ехать таким открытым местом, и предпочел он опять свернуть в лес. В непродолжительном времени выехал он на чудесный луг, на дальнем конце которого стояла прекрасная водяная мельница. Подъехал Персеваль к мельнице и увидел на реке в лодке трех человек — рыбаков. Вскоре лодка причалила к берегу, и старший из бывших в лодке рыбаков стал просить Персеваля остановиться и погостить у него в его доме, где он найдет хорошее пристанище. Персеваль, ощущавший сильную потребность в отдыхе, с благодарностью принял это предложение.

— Ступай же все в гору до самого конца этой проезжей дороги, — сказал ему рыболов, — а там ты спустишься к нашему дому. Я же отправлюсь вперед, чтобы поспеть туда раньше тебя.

Повернул Персеваль коня и ехал до самой вечерни и во весь день не получил никаких новых указаний, как проехать ему к дому короля Рыболова. Огорченный неудачей, стал он наконец проклинать рыбака, пославшего его в эту сторону.

Так ехал он, грустный и задумчивый, пока не увидел между двумя горами верхушку какой-то башни, стоявшей на дне лощины в стороне от леса, которым он ехал. Обрадовался Персеваль и повернул в ту сторону, раскаиваясь уже, что напрасно проклял благожелательного и доброго человека. Подъехав к замку, нашел он подъемный мост опущенным и ворота открытыми. Не успел он въехать во двор замка, как слуги бросились снимать с него оружие и отнесли все в отдельную комнату, а лошадь Персеваля поставили в роскошную конюшню. Персеваль вошел в залу, и двое слуг принесли ему короткий пунцовый плащ и посадили на богатую постель; трое же других служителей вошли в комнату, где лежал король Рыболов — отец Алена Толстого и дед Персеваля. Они взяли своего господина на руки и перенесли в залу, и Персеваль встал и пошел навстречу.

И сказал тогда Персеваль:

— Напрасно, государь, доставили вы себе такое беспокойство!

— Прекрасный рыцарь, — отвечал ему владелец замка, — мне хотелось оказать вам возможно больший почет.

Тогда сели они на постель и стали разговаривать о разных вещах, и владелец замка стал расспрашивать его, откуда он приехал и хорошо ли провел ночь. Персеваль отвечал:

— По чести, государь, ночевал я очень неудобно — в лесу, и больше думал о своей лошади, чем о себе.

Когда владелец замка услыхал это, он позвал трех служителей и спросил, нельзя ли им с Персевалем сейчас же поесть в этой самой комнате.

— Когда только вам будет угодно, — отвечали они.

Сейчас же накрыли столы, и владелец замка с Персевалем сели за обед. Когда подали им первое кушанье, из соседней комнаты вышел паж и принес, держа обеими руками, копье, с острия которого потекла капля крови и, спускаясь по древку, упала на руку пажа. Следом за ним шла молодая девушка с двумя серебряными тарелками и двумя салфетками в руках, а за нею опять паж нес чудодейственный сосуд — источник всевозможных благ и всякой благодати. И когда проходили они, все бывшие в зале низко кланялись им. Хотел было Персеваль спросить о значении того, что происходит перед его глазами, но побоялся, как бы не было это неприятно владельцу замка. Ночью он много думал обо всем, вспоминая отшельника, исповедовавшего его у сестры, который запретил ему слишком много говорить и слишком много рассказывать о том, что видит, потому что человек, склонный к пустословию, неугоден Богу. А между тем хозяин замка сам заговаривал с ним и наводил его на вопросы, но Персеваль так таки ни о чем и не спросил его, потому что был совсем истомлен двумя бессонными ночами.

Видя это, владелец замка приказал убрать стол и приготовить для Персеваля постель, сказав, что и сам пойдет заснуть и отдохнуть в своей комнате, и просил Персеваля не докучать ему. Как уже сказано, ночью долго и много думал Персеваль о чаше и копье и решил наконец, что обо всем этом расспросит на другие утро придворных пажей Как только наступило утро, он встал и спустился во двор, но не встретил там ни мужчины, ни женщины Осмотревшись, увидал он свое оружие и свою лошадь, поспешно вооружился, сел на коня и поехал к воротам замка; они были открыты, и мост был опущен. Персеваль подумал, что кто нибудь из слуг вышел из замка наколоть дров или накосить травы, и решил разыскать его, чтобы расспросить обо всем, проис ходившем в замке. Долго ехал он лесом и опять не встретил на пути ни мужчины, ни женщины. Это очень огорчило его, и он ехал, погруженный в глубокую думу.

В то время как ехал он так, он увидал молодую девушку, которая горько плакала и, казалось, была в большом горе. Увидя Персеваля, она громко воскликнула;

— Будь ты проклят, Персеваль, если тебя преследует такая неудача, при которой не видать тебе на свете ничего доброго! Был ты в доме щедрого короля Рыболова, твоего деда, и ничего не спросил о Грале, который пронесли перед тобою. Видно, прогневал ты чем-нибудь Господа, и остается только удивляться, как это земля не разверзнется под тобою!

Услыхав это, Персеваль направился к молодой девушке и стал просить ее именем Бога объяснить ему, что он видел.

И она сказала:

— Разве не ночевал ты в доме щедрого короля Рыболова и разве не проносили перед тобою сосуда и копья?

— Да, — отвечал он.

— Так знай же, что, если бы ты спросил, что это делают, король, твой дед, излечился бы от недуга, постигшего его в юности, и тем заслужил бы ты милость деда и исполнилось бы желание твоего сердца: ты стал бы после него хранителем сосуда Граля — источника всех благ и всякой благодати, и разрушились бы чары, тяготеющие над Бретонской землею. Но я знаю, почему лишился ты всего этого: ты еще недостаточно разумен и доблестен, ты еще мало совершил подвигов, недостаточно еще умудрен опытом, чтобы стать хранителем чудесного сосуда. Знай же, что ты еще раз вернешься туда и спросишь о Грале и, как только спросишь, — дед твой будет здоров.

Удивился Персеваль ее словам, но объявил, что немедленно отправится назад в дом короля Рыболова, и молодая девушка сказала:

— Ступай себе с Богом.

Вернулся Персеваль к замку, но нашел ворота затворенными, и не мог уже никого достучаться. В горе поехал он прочь. Так ехал он долго, пока не достиг большого леса. Там увидал он под деревом прекраснейшую молодую девушку. Около нее была привязана необыкновенно красивая верховая лошадь с прекрасным седлом и в роскошной сбруе, а наверху, на ветви дерева, висела голова оленя, которую он сам когда-то отрубил. Персеваль подъехал и молча, с сердцем сорвал голову с дерева. Видя это, молодая девушка сердито крикнула ему:

— Не трогайте этой оленьей головы, рыцарь! Она принадлежит мне и моему господину!

— Сударыня, — отвечал Персеваль, — я не расстанусь с ней и отдам ее той, для которой я ее добыл.

В это время увидел он небольшую лань, стремительно пробежавшую мимо него, а следом за нею и свою ищейку, преследовавшую ее по пятам и с остервенением хватавшую ее за ляжки. Миновав Персеваля, собака подбежала к молодой девушке. Обрадовался Персеваль, подхватил собаку, взял ее к себе на лошадь, стал ласково гладить и тут только заметил и утащившего ее рыцаря.

— Напрасно поймал ты мою собаку! — с досадою крикнул ему рыцарь, поворачивая коня ему навстречу.

Тут столкнулись они на всем скаку, и ни один не усидел в седле. Вскочив на ноги, стали они биться мечами, и хотя рыцарь сильно ранил Персеваля, однако Персеваль все-таки одержал над ним верх, и рыцарь стал просить пощады.

— Хорошо, — отвечал Персеваль, — но только скажи мне, зачем похитил ты мою ищейку, кто был рыцарь, с которым я дрался в то время, и знаешь ли, что это была за старуха, указавшая мне могилу?

И рыцарь отвечал:

— Все это я охотно скажу тебе: рыцарь, с которым ты бился, был мой двоюродный брат, и был он один из лучших рыцарей, каких только можно встретить. Случилось так, что одна молодая прекрасная девушка полюбила его, и брат мой, заметя это, почувствовал к ней такую же любовь. И она стала просить его, чтобы он, не расспрашивая, отправился с нею туда, куда она его поведет. Брат мой согласился, но только с условием, что она поведет его в такое место, где ему можно будет совершить столько подвигов, сколько никто еще не совершал на свете. Молодая девушка повела его в лес по дороге, которую ты видел, когда ты был на прекрасном лугу у могилы. Тут они остановились отдохнуть. Подкрепившись пищей, брат мой лег и заснул и, проснувшись, очутился в прекраснейшем парке, окруженный молодыми девушками и пажами, готовыми служить ему по первому его призыву. Около этого замка была могила, та самая, из которой появился рыцарь, вступивший с тобою в бой. Старуха же, указавшая тебе могилу, могла по желанию превращаться в прекраснейшую молодую девушку. И она та самая, что увела брата моего в лес.

Удивился Персеваль и сказал:

— Клянусь Богом! Ты рассказываешь мне величайшие чудеса, когда-либо слышанные мною.

И потом спросил его, не может ли он указать ему дом щедрого короля Рыболова.

— Клянусь Богом! Я ничего о нем не знаю, — отвечал рыцарь, — и никогда не слыхивал, чтобы какой-нибудь рыцарь нашел его, хотя и немало встречал расспрашивавших о нем.

— Не можешь ли ты сказать мне, кто была молодая девушка, давшая мне свою ищейку? — спросил опять Персеваль.

И рыцарь отвечал, что он хорошо знал ее и что она сестра той молодой девушки, которую любил его брат.

— Оттого-то и дала она тебе свою ищейку, — продолжал он, — что знала, что собака приведет тебя к моему брату, и хотела, чтобы ты бился с ним. Знай, та, что дала тебе ищейку, сильно ненавидела свою сестру и ее друга: ведь тот не пропускал безнаказанно ни одного рыцаря, проезжавшего там дорогою, — и все надеялась, что явится же наконец рыцарь, способный отомстить за всех других.

Тогда спросил его Персеваль, не бывал ли он когда нибудь в замке, где жила эта молодая девушка, и рыцарь отвечал:

— Если ты будешь держаться той дороги, что ведет направо, то ты придешь туда к ночи.

Персеваль с радостью сейчас же повернул на указанную дорогу и пустился в путь, взяв наперед с рыцаря обещание, что тот явится ко двору короля Артура и отдастся ему в плен от лица Персеваля. И король Артур освободил пленника от заключения и принял его как доблестного рыцаря к своему двору.

Расставшись с рыцарем, Персеваль все ехал вперед по дороге, пока не подъехал к замку, где ждала его молодая девушка, давшая ему свою ищейку. Молодая девушка вышла к нему навстречу и приняла его очень радушно.

— Прекрасный рыцарь! — сказала она. — Знайте, что, увидя вас, я сейчас же простила вам, что вы так долго не возвращались ко мне.

— Сударыня, — отвечал ей Персеваль, — я не имел никакой возможности вернуться раньше.

Потом рассказал он ей все свои приключения: и о старухе, укравшей у него собаку, и о гробнице, которую она ему указала, и о том, как явился рыцарь, чтобы биться с ним, и как он его поборол, и о том, как нашел он голову оленя и ищейку.

Услыхав все это, молодая девушка очень обрадовалась и приказала снять с него оружие, повела его в свою башню и вообще старалась принять его как можно лучше.

— Так как вы победили злейшего моего врага, то я отныне обещаю вам полное послушание; будьте же господином этого замка и оставайтесь всегда со мною.

Но Персеваль отвечал ей:

— Сударыня, знайте, будь моя воля, я не ослушался бы вас, но я предпринял одно дело и дал обет Богу, что нигде не переночую более одной ночи, пока не доведу свое дело до конца.

— Надо быть вам врагом, чтобы заставить вас нарушить свой обет, и я не могу больше упрашивать вас. Я прошу только, если Господь сподобит вас довести до конца ваше дело, чтобы вы как можно скорее вернулись ко мне.

— Сударыня, — отвечал ей Персеваль, — об этом нет нужды меня просить, и я сам ничего лучшего не желаю.

Тут он простился с молодою девушкой, потребовал свое оружие и собрался в путь.

— Персеваль, — сказала она ему на прощание, — переночуйте еще одну ночь у меня в замке!

Но Персеваль отвечал:

— Я нарушил бы свой обет.

И она ничего больше не могла сделать и поручила его Богу.

Персеваль, простившись с молодой девушкой, поехал скорой рысью и до самой ночи все ехал лесом. Целых семь лет странствовал он потом по всей стране, имел множество приключений и совершил много подвигов, и не осталось ни одного приключения, ни одного подвига, подобного которому не совершил бы он в течение этих семи лет. Более ста пленников послал он ко двору короля Артура, и от множества виденных им чудес, а также оттого, что не мог он найти дома своего деда, впал он в такое горе, что совсем потерял память, забыл о Боге и никогда не входил в церковь. Дело дошло даже до того, что в Великую Пятницу ехал он на коне в полном вооружении, как бы готовый к бою. Но вот вдруг встретил он рыцаря и несколько дам с четками в руках, шедших от исповеди. Остановились они, поклонились ему и спросили, какое безумие овладело им, если в такой день, когда Господь наш пригвожден был к кресту, он способен был вооружиться, чтобы убивать людей и поехать искать приключений.

Но как только заговорили они о Боге, вернулась к Персевалю память, глубоко раскаялся он в безрассудной жизни, которую вел он все это время, снял с себя оружие и, как сказано в книге, по воле Божией опять постучался у дверей своего дяди отшельника, исповедался перед ним, выполнил епитимью, которую тот наложил на него, и сказал, что хочет поехать навестить свою сестру.

— Никогда уж не увидишь ты ее, — сказал ему дядя, — вот уже более двух лет, как она умерла.

Сильно огорчился Персеваль и заплакал; отшельник же дал ему отпущение всех содеянных им грехов и всего причиненного им зла и не отходил от него целых два дня и две ночи.

Но об этом ничего не говорят труверы, которые воспользовались этой историею для своих стихов, служащих одною лишь пустою забавою. Мы же рассказываем вам все по порядку, в том виде, как Мерлин велел записать это Блезу, своему учителю. И велел он записать это на память достойным и почтенным людям. Итак, Персеваль, покинув своего дядю утром в восьмой день Пятидесятницы, долго ехал лесом и слушал пение птиц; дубовые ветви весело хлестали его по шлему и щиту, и все это доставляло ему большое удовольствие. Так ехал он весь день вплоть до девятого часа, и не случилось с ним на пути никакого приключения, пока наконец не заметил он впереди на дороге человек семь служителей.

С пением несли они за спиною щиты и вели в поводу лошадей, за ними следовала целая телега копий. Персеваль нагнал их и спросил, кто они такие и куда везут они все эти доспехи. И они отвечали:

— Мы принадлежим Меллианцу де Лизу и отправляемся на турнир, который готовится в Белом Замке. Дочь владельца Белого Замка — одна из прекраснейших молодых девушек в мире, и все видевшие ее говорят, что если бы собрать вместе всю красоту женщин на свете, то она все-таки не сравнялась бы с ее красотою. И так как она обладает и красотою, и богатством, то многие рыцари просили ее руки, но она и слышать не хочет о замужестве. Наконец мать ее объявила о турнире, на котором тот, кто получит первый приз, получит и руку ее дочери, хотя бы был он совсем бедный рыцарь. Между тем знайте, что отец молодой девушки самый состоятельный человек во всей Бретонской земле, за исключением лишь короля Артура.

Тогда спросил их Персеваль, когда должен был бы состояться турнир, и они отвечали:

— Через три дня.

И спросил еще Персеваль, ожидается ли к тому времени большое стечение рыцарей.

— Прекрасный рыцарь, — отвечали ему слуги, — об этом не стоит и спрашивать, потому что о турнире было объявлено при дворе короля Артура и, разумеется, на него съедутся все рыцари Круглого Стола, потому что все они должны были вернуться ко дню Пятидесятницы после поисков Граля. На этом то празднестве при дворе Артура и было объявлено о турнире, причем сенешал Кей стал похваляться, что непременно он получит руку молодой девушки благодаря своей ловкости и отваге. Но все рыцари, конечно, сошли это большим безумством.

— Вот если бы до Персеваля дошла весть о турнире, — сказал король, — то весьма возможно, что он взял бы приз, потому что он прислал мне уже около сотни пленников.

Очень огорчен король, что не явился Персеваль ко двору к этому празднику, и уже считает его мертвым. Итак, мы рассказали вам все, о чем вы нас спрашивали, — закончили слуги Меллианца, — теперь вы скажите нам, поедете ли вы с нами в Белый Замок или нет.

Персеваль отвечал, что не поедет, и те продолжали.

— По чести, вы правы — будет сам довольно народу и без вас, а нам не верится, чтобы вы могли справиться с таким делом.

На том они и расстались. Персеваль поскакал во всю прыть и не останавливался, пока не увидал Белого Замка, владелец которого с шестью слугами сидел на стоне над самым мостом и рассматривал всех, проезжавших по мосту на турнир.

Как только увидал он Персеваля, сейчас же сошел к нему навстречу и пригласил его в свой замок, и Персеваль, обрадованный приглашением, проворно соскочил с лошади.

Выбежали слуги и стали помогать ему разоружаться: одни повели его лошадь в конюшню и ходили за ней, как могли лучше, другие понесли в комнату его оружие. Потом они надели на него короткий пурпурный плащ, принадлежавший их господину, и хозяин усадил своего гостя в самой большой и парадной комнате.

— А жаль, если такой красивый рыцарь не обладает достаточной ловкостью и отвагой, — проговорил владелец замка.

Персеваль тем временем стал расспрашивать, много ли народу собралось в Белом Замке.

— Никто не припомнит еще такого множества рыцарей, как приехало сюда прямо от двора короля Артура: съехались сюда почти все рыцари Круглого Стола, а за ними следовало еще более пяти сотен рыцарей, они везли с собою богатейшее вооружение, которое я когда либо видал.

Услыхав это, обрадовался Персеваль.

Между тем совсем уже стемнело, и хозяин замка спросил, нельзя ли им поужинать, и слуги отвечали:

— Да, господин, уже время.

Тогда пошел хозяин замка в залу, ведя за руку Персеваля и оказывая ему величайший почет, и приказал готовить столы. Кроме хозяина замка и Персеваля, за столом с ними сидели еще дочь хозяина и его жена. За ужином молодая девушка не раз смотрела на Персеваля, а также и се мать, и обе они сказали в сердце своем, что никогда еще не видали они такого прекрасного рыцаря. После ужина хозяин позвал к себе Персеваля и спросил:

— Явитесь ли вы завтра утром на турнир?

И Персеваль отвечал, что он совсем и не думал об этом, что он в первый раз услыхал о турнире только утром от пажей, везших доспехи Меллианца де Лиза. И хозяин дома продолжал:

— Это тот, что принял вызов и явится сюда завтра во время вечерни, — и стал просить Персеваля отправиться вместе с ним на турнир.

— Государь, я охотно пойду из любви к вам, — отвечал Персеваль, — но ни за что не надену завтра оружия.

— Я не стану настаивать, если это вам неугодно.

Тем временем постели были готовы, и слуги увели Персеваля спать.

Видя, что уже рассвело, Персеваль встал. Хозяин дома, как оказалось, тоже уже встал; пошли они к обедне, а потом вернулись в залу и позавтракали. После завтрака владелец замка спустился во двор и приказал седлать и снаряжать лошадей, а когда лошади были готовы, он пристегнул оружие и вместе с Персевалем поехал в свой укрепленный замок смотреть турнир. Однако, как ни рано выехали они, значки в полях были уже расставлены. Подъехав к замку, увидали они множество великолепных доспехов и оружия, потому что никогда еще во времена короля Артура не собиралось на турнир столько доблестных рыцарей. Меллианц де Лиз выехал уже в поле; на нем было прекрасное вооружение и золотой щит с изображением двух львов. На руке у него был повязан рукав, принадлежавший молодой хозяйке Белого Замка. Меллианц разъезжал по полю на великолепном коне в богатой сбруе, и его сопровождало более пятидесяти рыцарей.

Но вот герольд крикнул: «К шлемам!» — и все пришло в движение. Меллианц де Лиз впереди всех своих спутников поскакал быстрее стрелы, пущенной из лука, потому что он охотно готов был сделать все, что могло быть угодно молодой хозяйке замка. Увидал его Гавейн и стремительно понесся ему навстречу, и, съехавшись, они с такою силою скрестили пики и столкнулись щитами, что пики их переломились; но ни тот, ни другой не был выбит из седла. Тем временем съехались и их спутники и тоже столкнулись щитами и шлемами. Так начался этот громадный турнир. Много раз возобновлял битву Меллианц, и много забрал он в плен лошадей и рыцарей и отослал их в город. На стенах же Белого Замка собралось более трехсот дам и молодых девушек, смотревших на боровшихся и указывавших друг другу наиболее отличившихся. Лучшие рыцари Круглого Стола — Гавейн, Ланцелот и Бедуер — не встретили ни одного рыцаря, которого они не выбили бы из седла. Со своей стороны, и Меллианц со своими спутниками тоже совершали чудеса ловкости и храбрости, так что дамы, смотревшие на них со стен замка, не знали, кому из них отдать предпочтение. Но дочь владельца замка находила, что всех больше отличился Меллианц, хотя ни мать ее, ни другие дамы не могли согласиться с нею. Турнир продолжался весь день, и только ночь разлучила бойцов.

По окончании турнира владелец замка вернулся с Персевалем домой и приказал поставить столы. Когда кушанье было подано, все уселись по своим местам, и как сам хозяин замка, так и Персеваль, и хозяйка дома с дочерью много говорили о турнире. Хозяин спросил Персеваля, кто, по его мнению, наиболее отличился в турнире. И Персеваль отвечал, что хорош был рыцарь с золотым щитом и двумя львами, но и рыцарь с белым щитом бился не хуже. Тогда господин замка сказал ему, что рыцарь с золотым щитом и двумя львами был Меллианц, а с белым щитом — Гавейн. И Персеваль продолжал:

— Эти два, по моему мнению, одержали верх над всеми другими. Но теперь, после того как я видел все это, ни за какую цену не соглашусь я завтра отсутствовать на турнире.

Услыхали это хозяин замка и его жена и порадовались в душе.

— Знайте, что из любви к вам я завтра сам вооружусь и поеду, чтобы помогать вам, — сказал хозяин, и Персеваль поблагодарил его за это.

Так весело провели они вечер и потом разошлись спать. С рассветом они поднялись, отслушали обедню, потом закусили хлебом и вином, и дочь владельца замка подошла к Персевалю и просила его из любви к ней носить на турнире ее рукав. Персеваль поблагодарил ее и сказал, что из любви к ней он желал бы превзойти всех в умении владеть оружием, и господин замка с удовольствием слушал эти речи. Затем они сели на коней, и слуги понесли впереди них их доспехи. В замке рыцари вооружались, а дамы толпились уже у окон и на стенах. Персеваль тоже надел военные доспехи, но не свои, а те, что одолжил ему чей-то чужой вассал, потому что не хотел он, чтобы его узнали.

Как только все было готово а герольд крикнул: «К шлемам!», со всех сторон стали спускаться в долину рыцари, и первым выехал Меллианц. Увидя его, Персеваль гордо поскакал ему навстречу, и на шее у него развевался рукав молодой хозяйки замка. Когда молодые девушки увидали его со стен замка, все они сказали в один голос: «Теперь мы видим самого прекрасного рыцаря, когда-либо жившего на свете!» И одна говорила другой: «Подобного ему нет во всем мире».

На всем скаку ударили они друг друга копьями, прямо в середину шлемов, и древки их переломились на несколько частей. Но Персеваль был так смен, что, толкнув Меллианца сбоку, выбил его из седла, и тот при падении сломал себе правую руку и три раза падал в обморок. Затем Персеваль выбил из седла сенешала Кэя и поскакал далее. Немало отличались в этот день и Гавейн, и Ланцелот, но больше всех отличался Персеваль, потому что не было рыцаря, которого не сбросил бы он на землю. Все, смотревшие на них со стен замка, удивлялись ему и говорили, что хорошо послужил он даме, давшей ему свой рукав. По окончании турнира Персеваль подвел к хозяину замка трех лучших коней изо всех, взятых им в плен, и сказал, что он просит дочь его принять их в дар за рукав от ее платья, который носил он во время турнира. Отец поблагодарил его за свою дочь, и Персеваль хотел было отойти, но владелец замка окликнул его и сказал:

— Прекрасный рыцарь, разве не пойдете вы к молодой хозяйке Белого Замка просить ее руки?

— Нет, — отвечал ему Персеваль, — потому что я дал обет никогда не брать себе жены.

В то время как они так говорили, встретился им престарелый уже человек, с косою в руках и обутый в большие сапоги. Подойдя к Персевалю, он сказал:

— Легкомысленный ты человек! Ты совсем не должен был участвовать в турнире, и уже этим одним нарушил ты свой обет.

При этих словах стыдно стало Персевалю перед хозяином замка, и сказал он старику:

— Болтливый старик! Тебе-то какое дело?

— Верно говорю тебе, — отвечал ему старик, — большая часть твоего дела лежит на мне.

И стал тогда Персеваль упрашивать старика открыть ему хотя бы втайне значение этих слов.

Отвел его в сторону старик и сказал ему:

— Персеваль, ты нарушил обет, данный тобою Богу в том, что ни разу не переночуешь в одном месте более одной ночи, пока не найдешь Граля.

— А кто же сказал это тебе? — спросил его Персеваль.

— Кто сказал, тот знал, что говорил, — отвечал старик.

— Скажи же мне, кто ты такой? — спросил опять Персеваль, и тот отвечал:

— Я — Мерлин, и нарочно пришел сюда, чтобы предостеречь тебя: знай, что по молитве дяди твоего простился тебе грех твой. Дед твой, король Рыболов, очень болен и скоро умрет, но он не может умереть, пока не переговорит с тобою и не передаст тебе на хранение чудодейственного сосуда Граля. Отправляйся же в путь, и с помощью Божиею на этот раз ты благополучно достигнешь своей цели.

— Скажите же мне, Мерлин, когда достигну я дома деда моего?

— Через год.

— Мерлин, это очень долгий срок, — заметил Персеваль.

И Мерлин отвечал:

— Другого нет и не может быть, и я больше ничего не скажу тебе.

После беседы с Мерлином Персеваль вернулся к владельцу замка, у которого он гостил, простился с ним и пустился в путь. Ровно через год ночью приехал он в дом своего деда. Когда слуги увидали его, они поспешили принять его как можно лучше, сняли с него вооружение, поставили коня его в роскошное стойло, а самого Персеваля повели в залу, где находился король Рыболов. Увидя Персеваля, он поднялся к нему навстречу, и Персеваль сел рядом с ним, и они стали говорить о различных вещах. Тогда приказал господин накрыть стол; вместе умылись они и вместе сели за еду. И когда было принесено первое кушанье, из соседней комнаты вынесли сосуд Граль, а за ним и остальные реликвии. И как только увидал все это Персеваль, он почувствовал сильнейшее желание проникнуть в тайну того, что видел перед собою, и сказал:

— Государь, прошу вас, скажите мне, для чего служит этот сосуд, перед которым вы так преклоняетесь?

Не успел Персеваль произнести эти слова, как король Рыболов стал здоров и освободился от своего недуга. Обрадовался король, бросился ему на шею и сказал:

— Прекрасный друг, знай, что ты спрашиваешь меня о величайшей тайне, но, прежде чем я открою ее тебе, ради Бога, скажи мне, кто ты такой, потому что, вероятно, хороший ты человек, если имел власть излечить меня от болезни, которою я так долго страдал!

— Зовут меня Персевалем, — отвечал ему его внук, — я сын Алена Толстого и прекрасно знаю, что вы отец моего отца.

Услыхав это, опустился король Рыболов на колени и возблагодарил Бога, а потом, взяв Персеваля за руку, подвел его к Гралю и сказал:

— Прекрасный внук, знай, что этот сосуд — источник всех благ и всякой благодати и вместе с тем величайшая святыня, не допускающая в присутствии своем никакого греха, а потому обладателем ее может быть только истинно доблестный и беспорочный рыцарь. И теперь я молю Бога лишь о том, чтобы он сделал тебя достойным хранителем этой святыни.

Затем, уединившись с Персевалем, Брон долго поучал его, наставляя его на путь добродетельной и беспорочной жизни, и наконец открыл ему тайное значение чудодейственного сосуда, передав таинственные слова, дошедшие до него от его предков и передававшиеся в роду их из поколения в поколение.

Престарелый Брон, жизнь которого давно уже клонилась к концу, прожил еще три дня и без всякой болезни отдал Богу душу.

Персеваль же, став вместо него обладателем чудодейственного сосуда, повел строгую и беспорочную жизнь, отличался большою мудростью и навсегда отказался от военных забав и рыцарских подвигов.

В день смерти Брона король Артур, сидя со своими рыцарями за Круглым Столом, основанным когда-то Мерлином, вдруг услыхал страшный грохот и треск, напугавший всех, бывших в то время в замке, и затем камень, провалившийся в землю, когда Персеваль неопытным еще юношей попробовал было сесть на него, снова появился на поверхность. Это было величайшее чудо, и все, видевшие его, не знали, что думать.

В тот же день пришел к Блезу Мерлин и сказал, что труд его жизни окончен и исполнилось наконец заветное желание его сердца. Потом повел он Блеза к Персевалю, и Персеваль так был рад видеть этого разумного и мудрого человека, что никогда уж не расставался с ним.

Покончив это дело, Мерлин отправился ко двору Артура, и король очень обрадовался ему.

— Государь, — сказали тогда Артуру его бароны, — спросите у Мерлина, что значит, что камень опять поднялся на свое место у Круглого Стола.

И король настоятельно просил Мерлина, разъяснить им это.

— Король Артур, — заговорил наконец Мерлин, — знайте, что в эту минуту моей жизни исполнилось величайшее пророчество в мире: король Рыболов выздоровел от своей болезни; Персеваль стал обладателем чудодейственного сосуда и вместе с тем Великая Бретань освободилась от тяготевших над нею чар. Потому-то и появился вновь на поверхность камень, провалившийся под Персевалем. И знайте вы все, рыцари Круглого Стола, что это Персеваль победил вас на турнире в Белом Замке, но знайте также, что навсегда простился он с рыцарскими подвигами.

Услыхав это, заплакали король и бароны, Мерлин же, простившись с ними, пошел к Блезу и Персевалю и заставил их записать и это последнее чудо.

Роман об Александре Македонском

КТО ХОЧЕТ ПОСЛУШАТЬ хорошую историю, пусть слушает рассказ о несчастном короле, умершем по воле Бога на чужбине. Я расскажу вам историю Александра, в чье сердце Господь вложил гордость и мстительность; он нападал на своих врагов на суше и на море и подчинил себе весь мир. Щедро награждал он тех, кто служил ему верой и правдой; те же, кто отказывался служить ему, не могли укрыться от его мести ни за стенами башен, ни среди неприступных гор.

Итак, кто хочет послушать хорошую песню, пусть слушает и не шумит. Расскажу я вам об Александре, сыне Филиппа, о его рождении, воспитании, детстве и юности. Расскажу, как поднимался он в поднебесье и опускался на морское дно, как убил он льва, усмирил Буцефала, победил Николая, короля неверных, и завоевал его царство; как взял он затем Сидон, отнял царство у Дария, взял Тир, завоевал Египет, победил Пора и повесил правителя Палестины; как, наконец, завоевал он Вавилон и погиб от яда во дворце, построенном гордецами, собиравшимися взобраться на небо, когда Господь смешал языки.

Был некогда в Лидии король Нектанеб, хорошо умевший распознавать течение звезд и державший в своей власти все стихии. Но не любил он войны, и, когда нападали на него враги, он отказывался биться с ними. Удалившись во дворец, лепил он из воска две куклы: одну — похожую на себя, другую — похожую на своего врага, и заставлял их биться между собою, пока его кукла не разбивала врага.

Так шло дело до времен Филиппа, македонского короля. Но тут тридцать королей соединились вместе, и поклялись они погубить Нектанеба. Узнал Нектанеб по звездам об их намерении и засмеялся от радости: поспешно шепчет он халдейское заклятие, лепит фигурки и заставляет их биться. Но прежде чем успел он пустить в ход все свои чары, королевство его было разрушено, все его люди или убиты, или взяты в плен. Нектанеб, переодетый, должен был бежать из своей земли и после долгих тяжелых странствований попал в Македонию и поселился при дворе Филиппа.

Между тем родился у Филиппа сын Александр, и много страшных знамений сопровождало его рождение: солнце и луна затмились, и все погрузилось во мрак; земля содрогалась, по многим местам пронеслись страшные ураганы с громом и молнией, и даже, говорят, где то выпал красный дождь. Страшно перепугался народ при виде этих знамении и решил, что это родился сын у страшного волхва и чародея Нектанеба, превращавшегося по временам в чудовищного, дышавшего огнем дракона. Но все это была неправда: родился Александр, сын Филиппа, короля македонского.

Обрадовались рождению сына король Филипп и жена его, королева Олимпия. Приставили они к нему нянек и мамок, но ребенок был так горд, что ел только с золотой ложечки, когда кормила его молодая девушка, дочь герцога. Когда же ребенок подрос и начал говорить, Филипп назначил ему в учителя лучших греческих философов и величайшего мудреца и чародея Нектанеба. Они научили его всем искусствам и всякой премудрости: обучили читать, и писать, и говорить по-латыни, и спорить; открыли ему все тайны небес, а также передали ему правила рыцарского обхождения: как говорить с дамами, судить справедливее судей и расставлять западни разбойникам; не упускать на охоте зверя — ни кабана, ни оленя; спускать соколов и ястребов; играть в шахматы и кости и фехтовать. Затем научили они его ездить верхом и владеть оружием, распознавать и любить честных людей и ненавидеть и уничтожать негодяев. Научили его играть на инструментах — на арфе, роте[9] и скрипке.

Наконец вышел он из детства и поступил в пажи. Когда минуло ему пятнадцать лет, был он высок ростом, статен, красив и силен, с курчавою головой и орлиным взглядом; все любили его, и много было людей, готовых положить за него свою душу.

* * *

Еще только десять лет было Александру. Спал он раз в своей расписной кровати, и приснился ему странный сон. Снилось ему, что, собираясь съесть яйцо, катал он его по твердой земле, и вдруг яйцо разбилось, и из него выползла змея, такая страшная, какой еще ни один человек не видал на свете. Три раза оползла она вокруг его кровати и, вернувшись в яйцо, из которого вышла, там околела.

В ужасе проснулся Александр от своего сна и не знал, спит ли он еще или бодрствует. Когда ему помогли встать и одеться, подбежал он к своему отцу и на ушко рассказал ему свой сон. Сильно удивился король, выслушав его рассказ, и разослал гонцов ко всем мудрецам в мире, даже к жившим на Красном море, прося истолковать сон своего сына.

Разослал Филипп гонцов за самыми далекими мудрецами; призвала королева лучших чародеев и ученых клериков. Первым пришел Аристотель Афинский. Собрались они все и наполнили целую комнату. Пришел туда и Филипп и рассказал сон Александра.

Пытались мудрецы один за другим истолковать этот сон, но ни одно толкование не пришлось Филиппу по вкусу. Наконец поднялся со своего места Аристотель Афинский и заговорил в свою очередь:

— Послушайте, господа, — сказал он, — яйцо, о котором идет здесь речь, не пустая штука: обозначает оно весь свет со всеми землями и морями; змея, вылезшая из него, — Александр; будет он владеть целым светом, и шесть человек после него разделят его царство. Перед смертью вернется он в Македонию, как вернулась змея в свою скорлупу.

Обрадовался Филипп, услыхав это толкование, сильно полюбил он Аристотеля и щедро одарил его золотом и серебром.

* * *

Если верить книгам, Александр учился так быстро, что в какие-нибудь двадцать дней узнавал больше, чем другой в целую сотню, и скоро постиг все — язык греческий и еврейский, латинский и халдейский, течение звезд и жизнь всей вселенной.

Прослушав, как родился и учился Александр, послушайте теперь, какие подвиги совершил он уже в свои детские годы.

Позвал он раз Аристотеля и сказал ему;

— Учитель, есть у короля два грифа[10] страшной силы; каждый из них легко поднял бы двух человек, быка и корову; они прожорливы и падки до мяса. На этих грифах поднимусь я в поднебесье и окину взором землю, которою призван править, и узнаю, каково птице летать в горячем воздухе.

— Не делайте такого безрассудства, — отвечал ему Аристотель, — если вы погибнете, всем нам будет плохо, и король велит нас повесить прежде, чем зайдет солнце.

Но Александр не послушался и, три дня проморив голодом грифов, приказал пажу привязать их к прочному креслу, сел в него и, выставив вперед два длинных шеста с привязанными к ним каплунами, заставил грифов подниматься в воздух, так как они стремились все время к этой приманке, остававшейся постоянно на одном и том же от них расстоянии.

Во время приготовлений Александра никто не мог понять, что собирался он делать, но, когда он поднялся в воздух, все пришли в ужас и стали плакать и кричать. Король Филипп выбежал на шум и, узнав, в чем дело, и видя сына своего поднимающимся в поднебесье, упал в обморок; королева была безутешна, и все придворные оделись в траур. Придя в себя, король велел бросить в темницу учителей своего сына и обещал повесить их, если они не вернут его прежде наступления ночи.

А между тем Александр поднимался все выше и выше. От близости солнца воздух казался раскаленным, и даже перья на грифах начали загораться. Не мог Александр вынести такого жара, опустил он вниз шесты с привязанными к ним каплунами.

Увидали грифы приманку внизу и стали спускаться. Александр направил их на зеленый луг и благополучно спустился на землю.

Сердито встретил его король Филипп и стал укорять и бранить, но королева от радости не могла сердиться и нежно прижала его к своей груди.

* * *

В другой раз Александр проявил еще большую смелость. Приказал он приготовить себе стеклянный ящик, окованный железом, в семь футов вышины и четыре ширины. Вход закрывался так плотно, что ни одна капля воды не могла бы просочиться в щелку. Велел он положить туда хлеба, вина и мяса и посадить живого петуха. Когда ящик был готов, приказал он прицепить его к толстой железной цепи во сто сажен длины; на противоположном конце ее была прикреплена толстая деревянная плаха. В этом ящике хотел Александр спуститься на морское дно. В случае, если бы упустили эти цепи с корабля, на котором собирался он пуститься в море, или корабль потерпел бы крушение, деревянная плаха, держась на поверхности воды, указала бы место, где был спущен ящик. Одному только корабельщику рассказал Александр о своей затее, другим же не заикнулся о ней ни словом.

Прогуливаясь раз со своими учителями, пришел он в гавань.

— Побудьте тут, — сказал он им, — а я выйду в море осмотреть товары, привезенные из дальних стран на этих кораблях.

И сев на корабль вместе с корабельщиком, знавшим его тайну, отправился он в море. В открытом море пересел он в свой стеклянный ящик и велел опустить себя на дно. С наступлением вечера должны были поднять его на корабль. Но началась страшная буря, в щепки разбила корабль, и все, бывшие на нем, утонули, кроме старшего корабельщика, спасшегося, ухватившись за доску.

Александр, сидя на дне моря в своем стеклянном ящике, заметил волнение и услышал шум бури, но ничего не знал он о своем корабле и, видя, что наступила уже ночь, а его все не поднимают на поверхность, сам пришел в ужас. Не меньший ужас охватил его учителей, когда, спохватившись, они не знали, где искать его. Подняли они страшный шум и пустились его разыскивать. Весь двор короля Филиппа был в глубоком трауре.

Александр, просидев на дне целые сутки, заметил, что снова рассвело и наступил второй день. Буря успокоилась. Множество рыбы плавало вокруг него; большие и сильные поедали маленьких и слабых; рыбки играли и гонялись друг за другом, убегая и прячась за скалы.

Все это очень позабавило бы Александра, если б не одолевший его страх. Стал он раздумывать и припоминать, каким бы способом выбраться ему на поверхность, и вспомнил, что не выносит море свежепролитой крови и сейчас же извергает ее из себя. Вспомнив это, перерезал он петуху горло, и, как только потекла кровь, волна подхватила ящик и понесла его к берегу.

Между тем старший корабельщик, ухватившись за доску, носился по волнам всю ночь до утра, пока один из рыбаков не заметил какой-то предмет, мелькавший в море. Думая, что это какая-то рыба, пустился он за нею в своей лодке и, рассмотрев человека, поспешил вытащить его на берег и привести в чувство. Когда же корабельщик пришел в себя, рыбак приютил его в своей хижине.

Корабельщик рассказал рыбаку о постигшей его напасти, и тот, дав ему кусок хлеба, чтобы утолить голод, отправился вместе с ним разыскивать Александра.

Взяв лодку, отправились они в море. Корабельщик скоро узнал место, где потерпел он крушение, и стал искать глазами деревянную плаху, но не нашел ее.

— Вот место, где разбился мой корабль, — сказал он рыбаку, — и где опустили мы Александра на дно. Но я не вижу плахи, которая должна была плавать на поверхности моря. Верно, он погиб безвозвратно. Вернемся назад, здесь нечего искать его!

Тут, оглянувшись назад, рыбак приметил у скалы какой-то предмет, который он принял сначала за рыбу. Но корабельщик признал в нем стеклянный ящик Александра.

— Поспешим туда, — сказал он рыбаку, — мы должны его найти живым или мертвым.

Александр же, заслышав голоса, стал звать на помощь, обещая богатую награду за свое освобождение.

С радостью поспешил к нему корабельщик и принял его в лодку, рассказал о несчастье, постигшем их корабль, и о том, что из бывших на корабле не спаслось никого, кроме него самого.

К вечеру только достигли они порта Св. Даниила. Было уже слишком поздно, чтобы искать какой-нибудь город или замок, и Александр остался ночевать у рыбака, спасшего его от смерти.

В это время король Филипп был в городе, где родился Александр. До города сухим путем было три дня перехода. Но Александр со своими спутниками, корабельщиком и рыбаком, отправились морем: день был очень жаркий, и ехать водой было скорее и прохладнее. К ночи достигли они города, где находился король.

Очень обрадовался Александр, прибыв в город, где он родился и воспитывался. Пошел он в дом одного из своих учителей, которого особенно любил.

По городу распространился слух о гибели Александра, и все жители были в глубоком горе: на следующий день должны были судить не усмотревших за своим воспитанником учителей Александра.

Когда Александр постучался в дом своего любимца, тот, встретив его, заплакал от радости и, обняв его более семи раз, стал расспрашивать, откуда он явился.

— Очень были мы все здесь напуганы, — продолжал он, — король уже думал, что вас похитили и увезли в Трою или продали в Вавилон. Большой это позор для ваших учителей! Если хотите спасти их, торопитесь: завтра решил король расправиться с ними.

— Не сомневайтесь в этом, прекрасный хозяин, — отвечал Александр, — они будут освобождены. А пока подумайте о нас и накормите меня и этих двух моих спутников, спасших меня от смерти.

Хозяин повел их в ярко освещенную комнату и подал им роскошный ужин. После ужина были приготовлены для них ванны, а затем уложили их в прекрасные постели, напоили вином, и они, не просыпаясь, проспали до следующего дня.

Рано утром проснулся король Филипп и отправился в храм, где просил у богов прощения своих грехов и молился за своего сына Александра, увезенного, как он думал, в Африку или Трою. Потом, вернувшись домой, собрал он суд и призвал учителей своего сына.

— Господа бароны, — сказал он, — был у меня сын, который, если бы Бог сохранил ему жизнь, отомстил бы неверному королю Николаю и другим моим врагам. Был он поручен этим вассалам, чтобы они охраняли и обучали его и, воспитав как должно, вернули бы его мне живым и здоровым. Но они не усмотрели за ним и сами не знают, где он теперь и что с ним сталось. За такую вину они не могут ждать пощады!

— Государь! — сказал тогда Аматид, один из баронов. — Вы поручили этим учителям своего сына, с тем чтобы они учили и охраняли его. Но вспомните народную пословицу: «Трудно устеречь того, кто хочет повеситься». Государь, сын ваш сам необдуманно и легкомысленно делает все, что приходит ему в голову. Он еще слишком молод и безрассудно отважен: помните, как напугал он всех, поднявшись в поднебесье на грифах? Не поступайте опрометчиво. Назначьте срок его учителям — если в сорок дней они не найдут и не приведут его к вам, тогда судите их и не давайте пощады.

Тут поднялся между судьями спор. Один из них, Камелан, не соглашался на отсрочку и требовал, чтобы дело было решено немедленно. В то время как они спорили и кричали, явился в залу суда человек, приютивший Александра.

— Государь! — сказал он. — Прекратите эти споры: Александр жив и здоров. Вчера вечером пришел он ко мне со своими товарищами, когда было уже слишком поздно, чтобы идти куда-нибудь дальше, и остался у меня ночевать.

Обрадовался Филипп этой вести о сыне. Тут приступили к нему все бароны, прося его простить учителям. Долго не соглашался Филипп, но наконец, снисходя на общие просьбы, помиловал их.

Тем временем любимец Александра побежал домой, застал его еще спящим, разбудил и помог ему одеться в роскошное платье.

Король Филипп встретил своего сына насмешкой:

— Наконец-то, Александр, вы вернулись! Как я слышал, вы были на рыбной ловле и спускались для этого на дно морское. А где же рыба? Я ее что-то не вижу. Но вы становитесь слишком смелы, и, если еще раз посмеете покинуть без позволения город — вам не избежать моего гнева!

— Государь, — отвечал сын, — я этого никогда уже не сделаю.

* * *

В тот день, когда родился Александр, родилось у владетелей македонских тридцать сыновей; дети эти сделались верными слугами и товарищами Александра. Кроме них привечал он таких же мальчиков со всего королевства и щедро наделял их платьями, лошадьми и оружием, собирая вокруг себя блестящий двор, словно настоящий владетель большого королевства.

Каждый год в день рождения сына король Филипп устраивал блестящий праздник. Раз Александр получил в подарок к этому дню льва громадной величины и силы, но такого кроткого, что в добрые минуты мог водить его даже ребенок. Однако случилось раз, что неловкий вожак рассердил зверя, и лев растерзал его в одно мгновение. Александру только что минуло двенадцать лет. Выискав толстую палку, смело напал он на льва и убил его. Обрадовался и удивился Филипп этому подвигу, и решили все, как один человек, что если пошлет Бог Александру долгую жизнь, то он покорит весь мир.

Между тем король Филипп получил в подарок необыкновенного коня, который питался человеческим мясом. Приказал король Филипп заковать этого коня в цепи и крепко-накрепко запереть в конюшне. В пищу ему бросали преступников — убийц и разбойников.

Раз, гуляя по лугу, Александр услыхал, как где-то ржал запертый конь. Позвал он своих учителей и спросил их, чей это конь и зачем и где он заперт.

Отвечал ему Птоломей:

— Государь, боги свидетели, что я говорю правду! Конь этот подарен королю Филиппу: он не ест ни овса, ни ржи, но пьет вино и ест хлеб и мясо и даже пожирает людей. Опасно подходить к нему близко: он сильнее тигра и льва, а зубы его больше зубов дракона. Клянусь честью, государь, никто не уходит от него живым; даже кузнецы не смеют подступиться к нему и так он поглотил их уже более сотни!

Захотелось Александру вскочить на этого коня, и, не внимая словам Птоломея, быстрее орла понесся он к конюшне. Никого не нашел он у входа в помещение, где ржал запертый конь, некому было отворить ему, и пришлось ему самому молотком сбить запоры. При виде Александра признал в нем Буцефал своего господина, покорно преклонил перед ним колена и опустил голову. С тех пор перестал он есть человеческое мясо и служил Александру верой и правдой.

Без седла и узды вскочил Александр на Буцефала, выехал из башни и поехал городом. На него смотрели изо всех окошек, на улицах столпился народ, поднялся шум и гам, все закричали:

— Надо провозгласить его императором! Вот тот, кто будет владеть всем миром до самой Индии!

На шум выбежал из своего дворца и король Филипп со своими сенешалами и баронами; прибежала и королева с придворными дамами и молодыми девушками, и все сказали королю в один голос:

— Он совершил великий подвиг! Немедля посвятите его в рыцари!

— Хорошо, — отвечал Филипп, — я согласен.

Было тогда Александру пятнадцать лет и четыре месяца.

Король Филипп не любил медлить и тотчас же распорядился:

— От вас, королева, должны быть дарованы одежды, — сказал он, — от меня рыцарское вооружение. Прикажите выкупать вашего сына и его товарищей! Из любви к нему я посвящаю из них в рыцари целую сотню.

Тогда приказала королева принести из своих комнат полотна и одежды и, обратясь к сыну, велела ему с товарищами идти к берегу моря, и все бывшие во дворце последовали за ними.

Если б вы были тогда на берегу моря, какое великое множество горностаевых плащей могли бы вы видеть! Сколько драгоценных кафтанов и куньих мехов! Сама королева, скрываясь от жары, остановилась под балдахином, блиставшим как хрусталь. Если б вы были тогда на берегу моря, вы видели бы оседланных коней, много славных шлемов и не меньше горбатых щитов, много добрых мечей и острых копий, много красивых панцирей, много золоченых уздечек и много золотых кованых шпор! Все это вооружение было собрано для юношей, которых посвящали в рыцарей. А на берегу готовились разные игры и стоял столб для метания дротиков.

Когда вышел Александр из моря, спросил он себе рубашку без швов и складок, сотканную на берегах Темзы: тот, кто носит ее, — не знает ран. На рубашку надел он кафтан, сотканный из золота четырьмя феями в лесу, соседнем с Вавилоном: кто носит его — не знает ни жара, ни холода. На кафтан надел он горностаевый плащ, опушенный мехом морского животного, найденного в озере Св. Христины, — зовут его пантерой; оно блестит как стекло, шея и грудь у него красивые, и лев, видя его, ему кланяется; кто носит этот плащ — не знает старости. Наконец Олимпия опоясала его поясом: с ним будет он непобедим в битвах и на турнирах.

Сел Александр на коня, и королева Олимпия сама повела коня под уздцы к королю.

Когда придворные увидали Александра на белом коне, крикнули они все в один голос:

— Король, наш король приближается!

Рассердился на них Александр:

— Господа бароны! Зачем зовете вы меня королем, когда нет у меня королевства даже с мой мизинец? Однако я надеюсь завоевать себе большое королевство, если Богу угодно будет сохранить мне этих моих воинов.

Сказав это, сел он около своего отца Филиппа, и тот нежно поцеловал его.

Когда затихли крики, король Филипп обратился к своему сыну.

— Прекрасный сын мой, — сказал он, — недолго ждать тебе королевства, если ты не забудешь, что надо идти тебе войной на вероломного Дария, царя персидского!

— Надо быть трусом, чтобы платить ему дань, — отвечал Александр, — а за полученное раньше он заплатит своей головою! Я не положу оружия, пока не уложу его на месте!

— Да наградит тебя Бог! — закричали тут все бароны, от мала до велика, и приступили к королю. — Зачем медлишь ты и не даешь своему сыну оружия? Теперь же посвяти его в рыцари!

Тогда пристегнул ему король Филипп заморский меч, подаренный ему феей: человек, носящий этот меч, не будет убит человеком. Дал ему арабскую кольчугу, а к кольчуге крепким узлом привязал тот шлем, что сам король Артур носил в своих битвах, — ничего не пожалел Филипп для своего милого сына. Потом дал он ему упругий щит с золотым изображением льва и копье с кипарисною ручкой: сковал его славный кузнец царя Ксеркса, и Филипп сам отнял его у Ксеркса в битве.

Надел Александр все это оружие, и показался он всем самым красивым рыцарем на свете.

После пира явились послы от Николая, союзника персидского царя Дария, и объявили Филиппу войну. Услыхал об этом Александр и сказал, взглянув на отца и сдвинув брови:

— Поручи мне, отец, это дело, дай мне войско — и не заботься ни о чем!

Филипп вышел из-за стола и любезно обратился к послам.

— Друзья, — сказал он им, — передайте Николаю, что посылаю к нему посла, какого он никогда еще не принимал, — сына моего Александра; с ним пойдут и мои рыцари, и, если они не отомстят за меня, — пусть лучше не возвращаются домой!

Обращаясь к сыну, Филипп продолжал:

— Прекрасный сын, ты слышал речь послов и слышал об обиде, которую нанес мне Николай. Иди на него и отомсти за меня!

Отвечал ему Александр:

— Неприлично хвастаться своим мужеством, но сам Бог, создавший нас по своему образу и подобию, не спасет Николая от нашего мщения!

Тут Александр вскочил на стол, чтобы его лучше расслышали, и любезно обратился к рыцарям:

— Бароны, скажите вашим вассалам, чтобы вызвали они из своих земель воинов, и вместе пойдем на врага! Покажите себя достойными рыцарями!

И бароны отвечали ему:

— Мы все охотно пойдем за тобой!

Шум поднялся страшный, каждый проталкивался вперед и теснил соседа, как врага; многие поплатились своими боками, больше сорока человек задохлось в давке. До ста тысяч воинов собралось вокруг короля Филиппа, и он передал начальство над ними своему дорогому сыну. Загремели трубы, зазвенело оружие, а затем все стихло.

Войско тронулось в путь.

* * *

Александр медленно подвигался вперед, окруженный своими сверстниками. Когда стемнело, они остановились среди зеленых лугов, и Гефестиону было поручено охранять лагерь, — и он охранял его до утра, пока солнце не высушило росы.

На заре снова тронулись в путь. Вскоре встретили они пилигрима с развевающимися по плечам седыми волосами, похожего с виду на благородного человека; в руке у него был померанцевый посох. Увидя его, Александр подозвал его к себе и стал расспрашивать о дороге.

— Откуда вы, мой друг? — обратился к нему Александр.

— Государь, я из города Тира, — отвечал пилигрим, — я был другом царя Дария, но убил ближайшего из его приближенных, моего врага, изменника, предавшего моего отца, и был принужден бежать из этой страны. Теперь иду я ко двору короля Филиппа.

— Иди с нами, друг! — отвечал ему Александр.

— Не могу, государь, — отвечал пилигрим, — надо мне идти к королю Филиппу. У него есть сын Александр, он примет меня в свое войско.

— Но где же провел ты ночь? — опять спросил его Александр.

— Во владениях Николая; меня приютил там один из его маршалов! Когда же настало утро и запели петухи, в городе поднялся шум: выводили коней, из замков выходили люди, весь город был полон войска, — немало встретите вы врагов на пути.

— Друг! А много ли у них людей? — спросил опять Александр.

— Честно говоря, не знаю их числа. Но дайте мне быстрого коня и верное оружие, и я сам отправлюсь к ним и узнаю все от самого Николая.

Александр дал ему коня, лучшего на свете после Буцефала, и приличное рыцарю оружие и сказал ему:

— Я делаю вас своим послом, а потому примите мой поцелуй.

— Нет, — отвечал ему на это пилигрим, — скажите мне прежде, кто вы такой!

— Мое имя не может быть вам неприятно, — отвечал ему Александр. — Я Александр, сын Филиппа, посланный им против Николая, вызвавшего его на войну. Пойдите к Николаю с моим слугой Гефестионом и несколькими спутниками и скажите ему от меня, что не следует биться нашим баронам раньше нас и что мы сами прежде всех должны встретиться в поединке.

— Милосерд Господь, давший мне встретить на пути того, кого я искал! — воскликнул пилигрим и, сойдя с коня, обнял колено Александра и поцеловал его.

Доехав до города, пилигрим и его спутники, держа копья у груди, с опущенными мечами проскакали прямо к королю. Перед его палаткой остановил их сенешал, и они сошли с коней, узнал пилигрима сенешал и сказал королю на своем латинском языке:

— Честью уверяю вас, государь, что это тот самый странник, который пил из моего кубка и которому дал я хлеба и вина: он ночевал у меня в доме, и я узнаю его одежду и развевающиеся седые волосы.

Узнал и пилигрим сенешала.

— Да сохранит тебя Бог от всякого зла! — сказал он. — Ушел я от тебя утром и встретил за лесом Александра: он дал мне этого коня, лучшего после Буцефала, и велел сообщить Николаю, что идет на него войной и предлагает ему поединок.

— Оставайтесь лучше с нами, — отвечал ему тут Николай, — вы проехали по всему моему городу и видели его: он принадлежал тридцати моим предкам, сам Дарий мне дядя, — я сын его брата, а Александр — сын колдуна. Лучше оставайтесь со мной, и я помирю вас с Дарием!

Но пилигрим отвечал:

— Что толку говорить о том, что прошло и чего уже не вернешь?

— Если вы пришли ко мне как посланный Александра, — продолжал Николай, — то вернитесь к нему и скажите, что я принимаю его поединок: мы будем биться вон на том холме, и будем биться, пока я не снесу ему головы.

— Напрасно угрожать Александру заочно, — отвечал пилигрим, — при его виде вы испугаетесь гораздо больше, чем думаете!

Сказав это, вскочил он на коня; то же сделал Гефестион со спутниками, и поскакали они все вместе назад. Вернувшись, пилигрим рассказал Александру, как все произошло.

— Честью уверяю вас, государь, — сказал он, — Николай ожидает вас и принимает предложенный вами поединок.

Наступила ночь, и заснули бароны до зари. Чуть забелело утро, заиграли трубы, сели все на коней и отправились в путь. Войско шло не останавливаясь, пока не дошло до Цезарии, где Николай сам встретил врага. Войско его было готово к битве и расположилось за городом, сам же он стоял на высоком холме.

Увидя его, Александр сейчас же стал вооружаться. Взял он оружие, подаренное ему отцом и матерью, и сел на своего Буцефала. Когда Николай увидал подъезжавшего Александра, опустил он копье и взял щит в руки. Александр тоже опустил копье и кинулся в бой.

Николай первый нанес удар, но не мог разбить шлема Александра. Тогда Александр бросил копье и попал Николаю в голову; ударом меча надвое разрубил ему шлем, выбил его из седла, отрубил ему голову и послал ее с Гефестионом своему отцу. Войско его кинулось в город. Александр отдал все богатства Николая своим баронам.

Жители города вышли к нему навстречу и принесли ему дары — золото, серебро и вино. Принял дары Александр и возвратил жителям их земли, дома, лены и все, чем владели они раньше.

Много подвигов совершил Александр в своей жизни, победил он Дария-перса, изгнал царя Пора из Индии, взял могучий Вавилон, но обо всем этом, так же как и о многом ином, вы узнаете от кого-нибудь другого.

Приключения Ренара-лиса и его кума волка Изегрима

Пролог

ВЫ СЛЫХАЛИ, ВЕРОЯТНО, господа, много разных историй и о Парисе, и о Тристане, и о превращении доброго молодца в козленка; вы слыхали множество басен и песен, но вы, я уверен, никогда не слыхали о великой войне, которой и конца не предвидится, — о войне между Ренаром и его кумом Изегримом. Я могу вам рассказать, если вы хотите, как началась она и из-за чего произошла вся ссора. Недавно мне случилось открыть в небывалом месте небывалый секретный шкап, и в этом шкапу я нашел старую книгу о приключениях охотников — первых вралей в мире. Перелистывая ее, я увидел в самой середине большую красную букву, помещенную там не без намерения каким-то досужим писакой. С этой буквы начиналось описание жизни Ренара. Если бы я не прочел этого сам, не поверил бы! Ну, а раз прочитал, — не только верю, но и вам собираюсь рассказывать. Вы знаете, еще старики говаривали: «Тот, кто не верит книгам, кончит дурно».

Много разных животных сотворил Господь и на пользу, и на погибель человеку. Полезных Господь сотворил больше, чем вредных, но и последних встречается немало; так, например, много горя чинят человеку кровожадный волк и рыжий лис-Ренар, о котором я буду рассказывать, странным образом похожий на того зверя, что слывет у нас первым мастером всяких мошеннических проделок и которого зовут лисой.

Лисой зовут у нас и теперь всех, кто ловко врет, обманывает и виляет. Лиса для людей то же, что Ренар для зверей, — они одной породы, одного характера и одних привычек: звать их даже можно одним именем. Ренар именовал своим дядей его сиятельство Изегрима, знатного и злого покровителя тех, кто живет всякою неправдой; в нашем рассказе мы часто будем звать его волком; он на него похож как две капли воды. Надо признаться, что родства настоящего между ними не было, но, когда им казалось это выгодным, они величали друг друга «прекрасным дядей», «милым племянником», «другом», «кумом» и разными такими сладкими именами.

Жена Изегрима, госпожа Херсент, и жена Ренара, мадам Рише, не уступали своим мужьям в прекрасных качествах, и, по пословице, если один был кошкой, то другая — киской. Трудно было сыскать на свете такую согласную пару.

Вот теперь, когда я вас познакомил с моими случайными знакомыми, слушайте внимательнее, чтобы я сам не запутался и рассказал бы вам все по порядку, как, когда и что было.

Книга первая

Проделки Ренара

О том, как Ренар ночью похитил окорока Изегрима

В одно прекрасное утро молодой Ренар вошел к своему дяде Изегриму. Он казался накануне смерти: взор мутный, шерсть взъерошена, сам сгорбленный и угрюмый.

— Что с тобой, прекрасный племянник? — спросил его хозяин. — Ты, кажется, не в своей тарелке. Уж не болен ли ты?

— Да, я не совсем здоров.

— Верно, ты не завтракал?

— Нет, правда, я не ел, но у меня совсем нет аппетита.

— Полно, пожалуйста! Мадам Херсент приготовит тебе славную похлебку из почек и селезенки, и ты почувствуешь себя гораздо лучше.

Но не такого угощения ждал Ренар от дяди: его привлек к нему запах ветчины, и он успел уже высмотреть подвешенные к самому потолку три необыкновенно жирных окорока.

— Какие прекрасные окорока висят у вас, милый дядя! — сказал он Изегриму. — Да еще на самом виду! А что, как увидит их кто из соседей?!

— Ну, так что же? Пусть смотрят на них те, кому никогда не знавать их вкуса!

— А если они попросят?

— Пускай просят — я не дам ни кусочка никому на свете, будь то брат, кум или сосед.

— В таком случае я спрятал бы их подальше и всем рассказал бы, что у меня их украли.

— Пусть висят, где висят, — никому нет до них дела.

Замолчал Ренар, поел поданной ему похлебки, простился и ушел обдумать на свободе способ завладеть окороками.

Следующая ночь была темная-претемная, бурная и дождливая. Крепко спалось Изегриму и его жене под завывание ветра, и не слыхали они, как Ренар, подкравшись тихонько к их замку, раскрыл крышу, побросав доски и солому на другую сторону рва, и через смастеренное отверстие легко снял с крючков все три окорока и, осторожно ступая со своею драгоценною ношей, вернулся домой. Тут разрубил он окорока на части и спрятал их под солому своего тюфяка.

Рассвело. Крупные капли дождя упали на нос волку и разбудили его. Протер он глаза и с удивлением увидел над собой серое небо: крыши как не бывало, а с ней и окороков! Возопил волк изо всех сил, вскочила и госпожа Херсент и стала метаться из угла в угол, не помня себя от страха. Едва-едва успокоил ее наконец Изегрим и объяснил, в чем дело.

Потолковавши, решили они, что в этой пропаже виноват, вероятно, Ренар, — и пошел к нему волк, хоть утро было раннее и все добрые люди еще спали. Застал Изегрим Ренара в постели. Лицо у него было сытое, веселое, а шерсть гладкая, так и лоснилась, — ничто не напоминало вчерашнего голодного лиса.

— А, милый дядя, добро пожаловать! Только что это? — словно бы вы не в своей тарелке! Уж здоровы ли вы?

— Будешь тут здоров! — пробурчал Изегрим. — Знаешь, мои окорока ведь украли!

— Та, та, та! — затеялся Ренар. — Или соседи надоели вам просьбами угостить их? Взялись-таки за ум, хвалю вас. Но только напрасно вы это мне говорите. Лучше кричите громче на улице, чтобы всякий вас слышал.

— Но я говорю тебе правду: окорока украли у меня, без сомнения! И крышу раскрыли, чтобы стащить их!

— Ну, меня-то, вашего советника, вам уверять не нужно! Жалуется лишь тот, — говорит пословица, — кому не больно. Но напрасно раскрыли вы крышу! Кто вам теперь поверит, что воры были у вас ночью, сотворили такое дело, а вы этого не слыхали? Не очень это хорошо вы придумали!

Рассердился Изегрим на Ренара, махнул хвостом и ушел от него, почти убежденный, что лис тут ни при чем, иначе поверил бы он по крайней мере пропаже.

О том, как Ренар забрался на ферму Констана Денуа, как захватил петуха Шантеклера[11] и о том, как не удалось ему его съесть

Вся провизия вышла у Ренара, и пошел он промышлять новой. Долго ли, коротко ли шел он лесом и набрел на прочно огороженную ферму богатого крестьянина Констана Денуа. Знал Ренар, что водилось у него кур, гусей и уток видимо-невидимо, а кладовая ломилась от всякой провизии и разного мяса — свежего, соленого и вареного. Сунулся было лис с одной стороны, заглянул сквозь забор и увидал прекрасный фруктовый сад; сунулся с другой — скотный двор, огород и все прочее. Да злодей Констан не только забором, так еще и колючею изгородью окружил свою ферму. Никак туда не попасть! Улегся лис под изгородью, хвост просунул и машет им, а сам думает: авось хоть цыпленок какой увидит хвост, удивится и подойдет, а я его и сцапаю. Однако никто не шел, как лис ни вертел хвостом. Но, лежа так, рассмотрел Ренар, что в изгороди один сук сломан и что пролезть, пожалуй, можно, если не побояться двух-трех царапин. Пролез он в эту щель, но, не рассчитав прыжка, так тяжело шлепнулся в огород, что напугал все пернатое царство — и разлетелись в разные стороны куры, утки и гуси. В это время вспорхнул на изгородь петух Шантеклер, возвратившись из далекой экскурсии, и вдруг видит, что его царство, вместо того чтобы радоваться возвращению своего повелителя, удирает от него со всех ног.

— Куда, куда бежите вы, дуры, распустив крылья и вытянув шею? — кричит он им и сам стремглав бросается за ними.

Пинт, самая умная из куриц, самая степенная и несущая самые крупные яйца, отвечает ему обиженным тоном:

— Мы не от глупости бежим, а от испуга! Сюда пробрался из лесу зверь и лежит в капусте. Я отсюда вижу, как шевелятся капустные листья.

— Вот вздор! Какой зверь может пробраться через нашу изгородь? Да к тому же разве нет меня с вами, меня — вашего естественного покровителя и защитника? Не бегите же!

И с этими словами он взобрался на навозную кучу и, по-видимому, спокойно принялся клевать какие-то зерна. Но в глубине души он не очень-то был в себе уверен, и слова умной жены не выходили у него из головы. Взлетел он на крышу и там, обдумывая это дело, вскоре заснул. И привиделся ему странный сон: кто-то принес ему желтую шубу, мехом наружу, и насильно заставил его ее надеть, но, когда он стал выбиваться из нее, ее белая, как слоновая кость, и, как слоновая же кость, твердая опушка жестоко сдавила ему горло. В ужасе проснулся петух и, забыв свое достоинство, побежал отыскивать свою подругу.

Пинт клевала траву как можно дальше от капустных гряд и, когда Шантеклер рассказал ей свой сон, еще раз предостерегла его. Но мужчины иногда храбры невпопад, особенно если они хотят повеличаться перед дамами, и Шантеклер так расхрабрился, что Пинт покачала только головой и сказала:

— Пусть будет, что Богу угодно, но остерегайся сегодня хоть до полудня, потому что лесной зверь все еще находится в нашем парке.

— Ладно, ладно! — нетерпеливо отвечал петух и отправился клевать свою навозную кучу. Но снова сон одолел его.

Лис слышал весь разговор супругов и с удовольствием узнал, что Шантеклер и не думает остерегаться, а потому, как только последний заснул, тихонько вышел из своей засады и одним прыжком очутился на изгороди, отделявшей, к его огорчению, навозную кучу от огорода. Но Шантеклер проснулся от его прыжка и мгновенно очутился по ту сторону кучи.

— Ай, аи, ай, Шантеклер! — заговорил лис самым сладеньким голосом. — Вы убегаете от вашего лучшего друга и кузена! Ведь мы двоюродные, и приятно встретить в вас собрата по ловкости и проворству; это, положительно, наша семейная черта!

Шантеклеру очень польстили слова незнакомца, но он прикинулся равнодушным и запел как можно громче.

— Хорошо, очень хорошо вы поете! — заметил ему Ренар. — Но я зверь откровенный и должен признаться, что мой дядя, а ваш отец, Шантеклер, пел еще гораздо лучше вас. Его голос был так звонок и тонок, что его можно было узнать за целую версту. Особенно удавались ему те песни, что пел он, закрывши глаза. Уверяю вас, братец, я не последний знаток музыки и, право, лучшего певца никогда не слыхал!

При этих словах лиса Шантеклеру вспомнились предостережения жены, и в душе его шевельнулось было подозрение, но ему все же не хотелось ударить лицом в грязь перед названым братцем, а потому, закрыв один глаз и посматривая исподтишка другим, затянул он свое кукареку со всеми известными ему переливами.

— Хорошо, даже очень хорошо! — сказал лис. — Однако далеко вам до вашего отца! Но, конечно, не всем же быть певцами первой величины! Может быть, в чем другом вы оставите его позади, — любезно прибавил он.

Закружилась голова у тщеславного петуха, закрыл он оба глаза, и уже самое звонкое кукареку готово было вырваться из его горла, как лис, вдруг прыгнув на него, крепко стиснул его зубами. Пинт, издали наблюдавшая за беседой своего супруга с Ренаром, подняла тревогу; к ней присоединились и другие куры, и птичница, выбежавшая на этот шум, успела разглядеть Ренара, убегавшего с петухом в зубах. Изо всех сил стала она звать на помощь, и, сбежавшись со всех сторон, люди спустили собак. Лис что есть духу мчал по дороге с Шантеклером в зубах, лишь изредка оглядываясь на хозяина фермы и его огромного дога, несшихся впереди всех.

— На вашем месте, — сказал тут петух Ренару, — я воспользовался бы случаем поддразнить их. Пусть только крикнет Констан: «Лис уносит моего петуха!» — отвечайте ему поехидней: «Да еще из-под самого вашего носа и несмотря на погоню!»

Правду говорят, что на каждого мудреца довольно простоты, и хотя лис издавна известен как самый большой мошенник и обманщик, но на этот раз он решил последовать совету Шантеклера и, услыхав, что Констан кричит своим людям: «Бегите скорее — лис уносит моего петуха!» — отвечал ему: «Да еще из-под самого вашего носа!»

Но не успел он разинуть рта, как Шантеклер высвободился из его пасти и взлетел на высокую яблоню.

— Ах, прекрасный кузен! — запел он оттуда. — Времена-то, видно, переменчивы!

— Да будет проклят рот, говоривший, когда ему надо было молчать! — отвечал Ренар.

— Да будет проклят глаз, закрывшийся, когда ему нужно было зорко смотреть! А вы, прекрасный братец, все же бегите, если не желаете гулять по морозу без шубы!

Ничего не ответив, Ренар перескочил ров — и был таков, возвращаясь домой голодный.

А Шантеклер вернулся благополучно на птичий двор задолго до охотников и поспешил успокоить свое пернатое царство.

О том, как ворон Тиселин украл у старухи сыр и как Ренар отнял его у Тиселина

Наступил май; леса оделись листвою; луга запестрели цветами; птицы запели свои весенние песни, — один лис грустно сидел в своем замке Мопертюи[12], где истощились уже все припасы, и семья его стонала от голода. Наконец отправился он на охоту, обещая не возвращаться без добычи. Он вошел в лес, оставя в стороне большую дорогу, — ведь известно, что дороги проложены не для таких, как он, — и после многих кругов и обходов очутился на цветущем лугу.

— Боже мой, Боже! Как хорошо здесь! — восклицал он. — Сущий рай земной! Кажется, не ушел бы с этого места, если бы только была здесь какая-нибудь добыча! Но нужда и старуху подымет на ноги, говорит пословица.

С этими словами он перескочил через светлый ручеек, пересекавший луг, и лег у самого берега в тени одиноко росшего бука. Наш Ренар был поэт в душе и не прочь помечтать о суете мирской, особенно на тощий желудок.

Случилось, что как раз в это самое время старый ворон Тиселин, ища, чем бы поживиться, залетел на соседнюю ферму и, подметя, что молочница разложила сушить на солнце сыры разных величин и достоинств, выждал, чтобы она отвернулась, и мигом сцапал самый большой. Как ни бранилась старуха, сколько ни бросала в вора камнями, сыра ее — как не бывало. Взлетел ворон на крышу, крепко держа в когтях сыр, каркнул ей насмешливо пословицу: «Дурной пастух кормит волка» — и, отряхнувшись и расправя крылья, высоко поднялся в воздух, отлетел подальше и сел на тот самый бук, под которым мечтал Ренар. Принялся ворон за свой сыр. Клевал, клевал, клевал — и уронил корочку на голову Ренара. Вскочил лис, заметя ворона, — захотелось ему и сыром попользоваться, и, главное, скушать самого Тиселина, потому что голод его ужасно мучил.

— Здравствуй, Тиселин, — сказал он ему улыбаясь, — как я рад тебя встретить! У меня ранено колено, и, пока я лежу здесь больной, хотелось бы мне послушать хорошего пения. А ты ведь мастер на это — весь ваш род славится этим искусством.

Очень понравились слова лиса Тиселину, и он сейчас же каркнул весьма увесисто.

— Хорошо! Только ты поешь хуже твоих братьев: верно, много ешь орехов и хрипнешь!

Захотелось ворону отличиться: забыл он о сыре и закаркал на все лады.

Упал сыр около лиса, а ни с места тот и говорит ворону:

— Не могу я встать: очень у меня болит колено; а вот сыр твой упал около меня, и запах его очень меня беспокоит. Это очень вредно для моей раны. Пожалуйста, унеси его подальше!

Ничего не подозревая, ворон слетел на землю, но, увидя лисьи глаза, струсил было и приостановился. Не выдержал голодный Ренар, кинулся на него, но промахнулся: ворон вырвался-таки, и только пучок перьев остался у лиса в зубах.

— Ага! — сказал ворон, мгновенно взлетев на вершину дерева. — Вот какой ты обманщик!

Лис словно сконфузился и стал уверять ворона, что это от боли его так шибануло. Но кто бы ему поверил!

Однако лис ворона-то упустил, но сыр все-таки скушал и, оправившись, стал даже дразнить Тиселина, говоря, что сыр-то и полезен был для его раны.

— А мне было бы всего полезнее с тобой не знакомиться! — каркнул ему ворон, высоко поднимаясь в поднебесье.

О том, как Ренару не удалось получить от синицы поцелуя мира

Не удалось Ренару поживиться и на следующий день. Голод стал его крепко мучить, и, беспокойно слоняясь по лесу, начал он жаловаться на судьбу. Вдруг завидел лис на суку синицу — хоть маленькая птичка, а все на закуску годится. И кричит ей Ренар:

— Здравствуй, кума! Сойди со мной поздороваться!

— Ладно, иди своей дорогой, кто тебя не знает? И когда это мы с тобой покумились?

— За что же ты так сердита? Не кумились так не кумились, а все же я к тебе с доброй вестью, за которую следует меня поцеловать.

— Ну, расскажи, какие такие принес ты вести?

— А вот какие: по приказанию льва все звери поклялись идти на войну в далекую землю, а здешних маленьких и больших зверей больше не трогать — одним словом, заключить Божий мир, как и люди. Поцелуй же меня за эту хорошую новость!

— Боюсь, обманешь! Целуйся с другими!

— Не обману, даже глаза закрою!

Ренар закрыл глаза, а синица взяла высохшую длинную ветку с сухими листьями и стала водить ею вокруг морды лиса, словно это она сама порхала. Изловчился лис схватить птичку — а во рту у него оказались сухие листья.

— Как ты неловок, Ренар! — сказала синица. — Ведь если бы я не отскочила, ты бы меня совсем убил, а между тем ведь заключен Божий мир и звери поклялись не проливать между собою крови. Не так ли?

Засмеялся Ренар и опять закрыл глаза. Но синица не тронулась с места: что ни говорил ей лис, она все молчала и внимательно вглядывалась вдаль, откуда приближались охотники со своими собаками. Уже близко были собаки, а лис их не чуял. И вдруг наскочила на него одна, другая — и заметался Ренар, не зная, куда деваться.

— Не торопись! — кричала ему синица. — Ведь звери заключили Божий мир, так чего же тебе бояться?

— Да, но эти молодые псы могут не признавать мира, заключенного их отцами, — отвечал лис, — они же тогда были чуть не щенками.

Но спорить было некогда, и Ренар, опасаясь за свою шкуру, влез в глубокое дупло и там притаился, пока собаки и люди не пробежали вперед в погоне за скрывшимся лисом.

О том, как Ренар встретил рыбаков и промыслил и на свою долю селедок и угрей

Это приключение случилось, господа, в то время, когда зима вступила уже в свои права и все запасы в семье Ренара истощились. Большая нужда наступила: нечего было есть, нечего купить, нечего продать. Выгнала эта беда лиса на дорогу; пробрался он придорожными кустами и лег на берегу реки у самого моста: авось, мол, пройдет или проедет кто мимо, и будет чем поживиться. Ждал он добрый час и вот наконец видит: на дороге воз с рыбой, а мужики идут и разговаривают. И понял Ренар из их беседы, что рыбаки, отправившись на лов, целую неделю не возвращались на берег — так много рыбы пригнало в море западным ветром — и что теперь они везли ее в город продавать. Много товару было на возу: были там и корзины с миногами, и ящики с угрями, и много маленькой рыбы в кулях и бочонках. Выскочил Ренар из своей засады, почуя добычу, забежал вперед кустами и лег на дороге, притворившись мертвым. Лежал он там с закрытыми глазами, с оскаленными зубами, затаив дух, — ну, околел да и только! Кому бы пришло в голову такое притворство!

Увидали мужики лиса, подошли, потолковали, взяли его за хвост, со всех сторон осмотрели и решали взять его на воз.

— Славная шкура у лисы, можно продать ее за четыре, не то даже и за пять серебряных су, а то так и себе либо жене пригодится! — сказал старший из них.

На том и решили: бросили лиса на воз, а сами пошли, рассуждая о ценах на рыбу, на меха и хлеб, о хозяйстве и всяких домашних делах. Слушая их, Ренар открыл осторожно корзину, где было, пожалуй, больше трех десятков сельдей, съел их под шумок с большим аппетитом и, выбрав другую большую корзину, где было много угрей, прогрыз в ней отверстие и, просунувшись в него, выпрыгнул из телеги, ловко унося на шее всю корзину с угрями. Как выпрыгнул он, — сказать не умею, а как не побоялся замарать около рыбы свою шубу — и подавно!

Однако один из мужиков пошел посмотреть еще раз на подобранного лиса. Глядь-поглядь — ни лиса, ни угрей, и корзина с сельдями — пустая! Догадались тут мужики, что попались в ловушку, стали искать лиса по дороге, думая, не уйдет он далеко с такою ношей, — куда тебе! Станет он их дожидаться! Пробрался лис кустами в лес, в свою нору, где ждали его мадам Рише, верная его подруга, и два его сына: Персехэ и Малебранш[13]. Побежали они навстречу отцу, в восторге от его нового костюма — корзины с угрями и, впустив его, после обычных объятий крепко-накрепко заперли дверь.

О том, как Ренар повел своего кума ловить угрей

И стряпня же поднялась у Ренара! — связывали рыбу, жарили, варили; угрей резали на кусочки, нанизывая на нитки, и развешивали коптить над очагом, иных солили впрок, часть отобрали к обеду. Все были заняты, все были в духе, и все веселились. И вот голодный Изегрим, прогуливаясь и ища, чем бы поживиться, проходил мимо замка Ренара, заметил дым и почуял вкусный запах. Подошел он к окошку, стал смотреть сквозь ставни и разглядел угрей, висевших над очагом. Как быть? Попросить Ренара поделиться с ним? Знал он, что лис останется глух к его просьбе. Войти с угрозой? Но дверь заперта очень крепко, и никто его не впустит. Наконец решился он постучаться. Стучал, стучал — никто не отворяет.

— Отвори, кум! — кричал волк. — Отвори: принес я тебе кучу новостей!

Ничего не отвечал ему лис, сразу понявши, в чем дело. Удивился волк, что никто не отзывается, но запах рыбы так был привлекателен, что он продолжал стучать все громче и громче. Наконец Ренар спросил, кто стучит.

— Свои, — ответил волк.

— Кто свои?

— Твой дядя и кум! Отвори, прошу тебя: очень нужно!

— Потерпи, пожалуйста, пока монахи не отобедают и не уберут со стола.

— Откуда взялись у тебя монахи?

— Да я поступил к ним на службу.

— Будто бы? Что-то это странно! Но если это так, то дай мне чего-нибудь поесть с их стола — я умираю с голоду!

— Надо их попросить. Но что я скажу, если они меня спросят, не пришел ли ты, чтобы поступить к ним на службу?

— Скажи, что я готов им служить!

— Но это будет неправда! А я не могу обманывать их.

— Почему же неправда?

— Не можешь ты браться за это, так как, обещав, ты должен будешь поклясться никогда не есть мяса!

— Что же вы-то едите?

— Сыр, молоко, рыбу; мы ловим здесь же неподалеку жирных и больших угрей.

— Хорошо, я не стану есть мяса, если вы мне покажете, где вы ловите рыбу.

— Нельзя показать, пока ты не принят на службу.

Видит волк, что никак не попасть ему в дом лиса, и стал просить, чтобы тот вынес ему чего-нибудь поесть. Подошел Ренар к очагу, взял два куска угря, один сам съел, а другой отнес волку и просунул ему в щель, говоря:

— Жаль, что не пришел раньше, а теперь ничего не осталось — все съели монахи!

Съел волк, и захотелось ему еще поесть такого сладкого кушанья, и стал он просить Ренара показать, где водится такая чудесная штука. Выбежал лис из норы и побежал вперед, а волку закричал, чтобы тот шел следом. Так дошли они до рыбного садка.

Дело было ночью перед Рождеством, в то время, когда христиане солят ветчину и готовятся к праздникам. На небе звезды так и горели; мороз был жестокий, и сажалка совсем замерзла — осталась только прорубь, у которой мужики оставили ведро.

— Где же тут ловят? — спросил с удивлением волк.

— А вот погоди.

Дошли они до проруби, привязал лис ведро к волчьему хвосту.

— Опусти, — говорит он волку, — хвост в воду и подожди, пока рыба в ведро наберется — тогда и тащи! Мы всегда так ловим.

Послушался Изегрим, сел на льдину, опустил хвост в прорубь. Сел и лис поодаль и тоже делает вид, что рыбу ловит. Прошло немало времени, и стал волчий хвост примерзать ко льду. Хотел было вытащить его из воды Изегрим, но лис отсоветовал. Прошел час, другой. Говорит лис волку:

— Ну, теперь нам пора убираться подобру-поздорову, а то рассветает: придет хозяин садка, — пожалуй, нам будет плохо!

Волк хотел подняться — не тут-то было! Хвост не пускает.

— Ну, прощай, кум! — закричал лис, убегая. — Долго сидел ты, — видно, больно ты жаден! Вот теперь и кайся.

Тут бы волку рвануться сильней да удрать, хотя бы потеряв десятка три волос, а он ни с места! Кончилось тем, что один охотник, возвращаясь с охоты, увидал его и забил тревогу. Собрались люди и выпустили собак. Стал тут волк метаться, да что поделаешь? В то время как он едва успевал отгрызаться от собак, прибежал хозяин с топором и ударил его сзади, да так неловко, что отрубил только хвост. Изегрим словно того и ждал: почувствовав свободу, кинулся в лес и удрал со всех ног! С этого дня пустая ссора волка с лисом превратилась в ожесточенную войну.

О том, как зашли Ренар с котом Тибером в дом крестьянина и как Тибер оставил там в залог свой хвост

Весной вышел лис из своего замка, очень исхудалый и ослабевший от голода.

Встретил он кота Тибера и спросил его:

— Куда ты, прекрасный друг, направляешься?

— Иду я к соседнему крестьянину, у которого всякого добра много. В погреб, под домом, жена его поставила большой горшок молока, и мне хотелось бы попробовать, каково-то оно на вкус.

— Пойдем вместе!

— Хорошо, пойдем, но с уговором — вести себя честно и помогать мне, а не обманывать; идти следом за мной, не впереди меня!

Сказано — сделано. Подошли они к ферме. Пролез вперед кот, а за ним лис, и пробрались они таким образом на двор.

Направился было лис к курятнику, но Тибер попросил его держаться данного слова и повел прямо в погреб. Тут показал Тибер лису большой сундук.

— Помни же наш уговор! — сказал кот и велел Ренару держать крышку, а сам прыгнул в сундук и стал лакать молоко.

Зло взяло лиса, что он только смотрит, как товарищ его лакомится, и стал он просить Тибера вернуться.

— Устал я держать крышку, очень уж она тяжела! — говорил он.

А кот, не слушая его, все лакал да лакал! Уж и грозил ему лис, что бросит крышку, — все бесполезно! Наконец кот собрался выскочить из сундука, но в этот момент Ренар выпустил крышку и прищемил Тиберу хвост. Тибер вскрикнул от боли, едва не лишившись чувств, однако сделал усилие и высвободился из западни, оставив в ней часть своего хвоста.

— Ну, как ты себя чувствуешь, милый друг? — стал расспрашивать его лис самым ласковым голосом.

— Спасибо тебе, товарищ, добрую же оказал ты мне услугу!

— Не сам ли ты во всем виноват? И то сказать — не все ли равно, какой хвост? Короткий еще лучше служит, да к тому же и не мешает!

Но кот сердито посмотрел на лиса.

— Ну, будет с меня твоих штук! — сказал он ему на прощание. — С этих пор мы с тобой незнакомы: видно, брат, мы испечены из разного теста.

— Ладно, ладно, я, пожалуй, согласен с тобою, Тибер, — отвечал ему лис, — и правда, вместе делать нам нечего! Прощай!

— До свиданья! Встретимся еще на суде королевском!

О том, как Ренар встретил благородного короля и Изегрима и как эти два барона обменялись поцелуем мира

Пошел лис с фермы несолоно хлебавши и решил порыскать по лесу: не удастся ли чем самому поживиться и малым детушкам отнести. Долго бродил он и вдруг встретил благородного короля льва с его коннетаблем Изегримом. Делать было нечего. Подошел лис к королю, низко поклонился и ждал приказаний.

— А, здравствуй! — сказал король и, вспомнив ссору лиса с Изегримом и желая посмеяться, прибавил: — Очень рад тебя видеть. Что ты поделываешь?

— Вышел я, государь, на охоту, чтобы промыслить какой-нибудь провизии малым деткам и милой супруге моей.

— На охоту? — сурово заметил король. — Ловко же обделываешь ты свои дела без нашего ведома.

— Ах, государь, — возразил ему Ренар, — мог ли я, такой маленький зверь, подумать, что вы заметите мое отсутствие, имея вокруг себя таких славных, могучих баронов, как бурый медведь, Йзегрим и другие.

— Тебе все смешки да потехи! — прервал его лев. — Но на этот раз ты останешься с нами; по крайней мере сегодня я беру тебя с собой на охоту, и мы вместе поищем, чем бы нам прилично позавтракать.

— Тяжело мне будет, государь, в присутствии Изегрима, — отвечал Ренар, — он на меня смотрит косо и меня ненавидит, а я ничего ему дурного не сделал. Все то клевета, что вам обо мне насказали, клянусь своею головой!

— Я тоже так думаю, — согласился король, — все это одни пустяки. К тому же против тебя нет ни одной улики! Полно, Изегрим, забудь эту ссору и помирись с Ренаром от чистого сердца!

— Ваша воля — закон, государь! — отвечал Изегрим. — В вашем присутствии я прощаю Ренару и обещаю вперед по-старому быть его товарищем и другом.

Тут обменялись поцелуями дружбы те, что никогда не любили и не полюбят друг друга. Что бы они ни говорили, как бы они ни расшаркивались, ни клялись в искренности своего примирения, они вечно будут ненавидеть друг друга, и все их поцелуи не стоят выеденного яйца. Этот мир — самый лицемерный и фальшивый на свете, мир — поистине лисий.

О том, как благородный король, Изегрим и Ренар отправились на охоту и как Изегрим не сумел поделить добычи так хорошо как Ренар

Вместе отправились в путь благородный король, лис и Изегрим, и дошли они до зеленого луга, на котором паслись бык и корова с теленком. От добра добра не ищут! Натолкнувшись на такую поживу, порешили не ходить дальше и завладеть тем, что само давалось им в лапы. В духе был король после удачной охоты и, обратясь к Изегриму, сказал:

— Ну, коннетабль, надо тебе поделить между нами добычу так, чтобы никого не обидеть!

Подумал Изегрим и сказал:

— Государь, себе возьмите вы быка и корову, мне дайте теленка, а этот рыжий товарищ, принятый вами в нашу компанию, не охотник до мяса и поищет себе другого обеда.

Рассердился король, затопал ногами и, поднявши тяжелую лапу, так погладил по щеке Изегрима, что содрал с нее шкуру.

— Не хочу я такого раздела! — зарычал он сердито. — Ты ничего в нем не смыслишь! Ренар и хитрей и умней тебя и, конечно, поделит лучше.

— Да что тут делить, государь? — возразил лис со смиренной ужимкой. — Добыча вся ваша, а не наша! Возьмите что вам угодно, а остальное пусть будет для нас.

— Я так не хочу, — отвечал лису лев, — ты дели по закону.

— Хорошо, будь по-вашему! — отвечал лис. — Так возьмите же быка, как сказал Изегрим: это доля истинно царская; корова пойдет королеве: ее мясо нежно и жирно и достойно послужить пищей супруге короля; теленок достанется принцу: принц еще невелик, и ему больше теленка не скушать. Мы же и сами для себя промыслить сумеем.

Улыбнулся король, услыхав слова лиса.

— Умный ты зверь, очень умный! — сказал он. — А твой дядя пусть держит ухо востро, а то с ним приключится беда! Но, скажи на милость, кто мог тебя научить делить так умно и законно?

— Премудрый Опыт, — отвечал лис и, смеясь, оглянулся на дядю.

Простился с ними король, захвативши с собой теленка, быка и корову, а им предоставил еще поохотиться вместе.

О том, как попал Ренар в колодец и благополучно из него выбрался и как Изегрим, попавши туда, спасся лишь ценою увечья

Как охотились они в этот день и когда разошлись — никому не известно. Только знаем, что ночью забрался от голода лис в монастырь, но долго ходил вокруг ограды, пока не нащупал калитки. Он тихонько толкнул ее, и, на счастье, она оказалась открытою. Свободно проник он во двор, где у курятника на стене мирно спали три курицы. Подкрался к ним лис и, разом схвативши всех трех, задушил их: двух съел, а третью оставил на утро. Насытясь, он ужасно захотел пить — и видит глубокий колодец. Висят два ведра на бадье: одно, с водой, опустилось глубоко, другое качается в воздухе. Потащил лис бадью, надеясь напиться, но не хватило у него сил. Как ему быть и какой бы придумать фокус? Погадал он, пораскинул умом и решил положить в то ведро, что качалось в воздухе, последнюю курицу и с нею вместе тащить. Но, как ни пыхтел, ни старался, ведро все там же оставалось. На последнюю хитрость пустился Ренар и, держась за веревку, сам повис на ведре. И что же? Непорчен ли был блок, или что другое случилось, но неожиданно разом бултыхнулся Ренар в воду. Тут вдоволь он мог бы напиться и даже развлечься рыбною ловлей. По счастью, воды было мало, и лис наполовину оставался сухим.

Долго он сидел на дне, не зная, как бы спастись из нежданной ловушки.

В ту же ночь и туда же привел случай Изегрима. Захотелось ему воды напиться, и подошел он к колодцу; глянул на дно — и глазам не поверил, увидя там лиса.

— Узнаю я тебя! — закричал он.

— И я тебя также, — отвечал лис. — При жизни тебе я был племянником; теперь же я покойник.

— Как? Неужели ты умер? Когда же?

— Дня два тому назад или три. И теперь я тебе советую, дядя, изменить свои чувства ко мне.

— Разумеется, раз ты умер, я не могу тебя ненавидеть и даже жалею, что тебя уж не увижу в живых.

— Напрасно. Мне и здесь хорошо: в живых я частенько-таки голодал, теперь же всего у меня здесь в избытке. Посмотри сам у колодца: я там даже курицу бросил!

Нашел Изегрим птицу и тотчас ее с жадностью слопал — и думает: «Правду сказал хитрый лис: не житье ему здесь, а раздолье».

— Покойный Ренар, — говорит он ему, — хорошо тебе жить на том свете. Научи же ты меня по дружбе, как бы и мне за тобой попасть в то блаженное место?

— Нелегко тебе будет, — отвечал лис, — всегда был ты зол и завистлив.

— Но я покаюсь, любезный Ренар.

— Ну, если так, то попробуй. Но прежде твое покаяние надо проверить: если ты сядешь в пустое ведро и оно быстро опустится вниз — твое покаяние искренно, если же нет — ведро не шелохнется. Слышишь?

Трудно было волку усесться в ведро; наконец, всунувши задние лапы, передними он крепко обнял веревку. Волк был поувесистей, и когда он всею тяжестью бухнулся в воду, то ведро с лисом взвилося в воздух.

— Куда ты? Куда ты? — кричал Изегрим, повстречавшись с ним по дороге.

— Уж таков здесь обычаи, — отвечал лис. — Когда один опускается вниз, другой поднимается кверху. Теперь твоя очередь, милый кум, насладиться загробным довольством!

Тут выпрыгнул лис из ведра и помчал без оглядки.

Не помня себя от досады и гнева, просидел Изегрим по пояс в холодной воде всю ночь и все утро. Когда же узнала братия, что к ним в колодец попал волк, сбежались все помогать тащить его вон. Избитый, израненный волк насилу от них уплелся и с трудом дотащился до дома.

Долго болел Изегрим, и когда стал поправляться, то решил отомстить лису, притянувши его к суду в собрании пэров.

Книга вторая

Суд над Ренаром

О том, как коннетабль Изегрим явился в королевский суд с жалобой на Ренара

Не теряя времени, Изегрим поспешил в суд с жалобой на Ренара. Быть коннетаблем — честь немалая, и Изегрим пользовался большим почетом при дворе; особенно уважали его за глубокое знание всех судейских обычаев. Поднялся он в залу, где король с приличным его сану достоинством восседал в кресле, окруженный блестящею свитой своих знаменитых баронов.

— Неужели, государь, негде искать правды на свете? — воскликнул Изегрим, выступая на середину залы. — Неужели правосудие всюду попрано и в мире царят ложь и кривда? Ваши желания и даже ваши приказания ничто для Ренара, зачинщика всех зол и усобиц, этого воплощения хитрости и лукавства. Мало того, что пришлось мне вытерпеть от него самому, он, наконец, забравшись в мое жилище, разграбил запасы и избил моих детей. Не из мести пришел я сюда искать гибели Ренара — я пришел просить у вас правосудия!

Не любил благородный лев, чтобы его бароны ссорились и судились между собою, и всегда старался покончить дело миром, не допуская огласки. Пытался он было и тут советовать Изегриму помириться с Ренаром, но недаром прослыл Изегрим знатоком по части всяких судейских правил и обычаев.

— Государь, — сказал он, — неприлично вам пока становиться ни на ту, ни на другую сторону. Теперь подлежит только выслушать мою жалобу и передать ее на обсуждение пэров. А мне сдается, что вы уже начинаете тянуть руку Ренара. Вижу я, что вы ни в грош не ставите моей верной службы. Если бы я был таким же хитрым, вероломным пронырой, как этот подлый Ренар, клянусь своею волчьею мордой, мои фальшивые услуги заслужили бы ваше величайшее одобрение! Ну, да что тут толковать! Недаром говорит пословица: каков поп, таков и приход.

С нетерпением выслушал его король.

— Признаюсь, — сказал он, — я-таки действительно готов был извинить Ренара: кто знает, может быть, найдутся и в его пользу достаточно веские доказательства. Но так как вы непременно того желаете, то его вызовут в суд и рассудят это дело с соблюдением всех законных формальностей. Я принимаю вашу жалобу.

О том, как мессер[14] верблюд, папский легат, произнес по поводу жалобы Изегрима ученую речь, понятую весьма немногими, о секретном совещании баронов и о том, как Гримберту было поручено передать Ренару приглашение явиться в суд

Случилось, что в тот самый день присутствовал между советниками короля мессер верблюд, весьма уважаемый за свою ученость и мудрость. Родом он был из Константинополя и находился при дворе благородного льва в качестве папского легата. Был он весьма ученый законник.

— Мессер, — сказал ему король, — слыхали ли вы у себя на родине о подобных жалобах? Нам угодно выслушать ваше мнение об этом предмете.

И верблюд тотчас же повел речь.

Много учености было в его речи. Много латинских, итальянских и французских слов сыпалось в ней вперемешку. Трудно было понять ее простым, неученым смертным, но тот, кто был настолько мудр, что умел находить смысл в бессмысленном, понимать непонятное и, когда нужно, читать слова навыворот, тот уловил бы в ученой речи верблюда мудрый совет королю: решать дела по своему усмотрению, не справляясь ни с какими советами.

Выслушали речь верблюда бароны и отнеслись к ней различно: большинство смеялось, но были такие, что подняли ропот. Один благородный лев сохранил серьезность и достоинство и, возвысив голос, водворил тишину, передав дело на предварительное обсуждение своим баронам. Тут мудрейшие из его приближенных поднялись со своих мест и, покинув залу, заперлись в отдельной комнате для секретного совещания.

Олень Бришемер, понимая всю важность возложенного на них поручения, взялся руководить прениями. По правую его руку сел бурый медведь — всем известный заклятый враг Ренара, а по левую — кабан, не способный ни на какое лицеприятие, послушный лишь голосу закона и справедливости.

Когда все уселись и приготовились слушать, Бришемер, перемолвившись с кабаном, стал излагать суть дела.

— Господа, — сказал он, — все вы слышали жалобу Изегрима на Ренара. Обычай нашего суда требует, чтобы такая жалоба была доказана трижды: иначе каждый мог бы возвести любое обвинение на самого безвинного и безобидного зверя. Изегрим же ссылается лишь на одну свидетельницу — на свою жену, обязанную ему покорностью и послушанием. Можем ли мы признать ее свидетельство правдивым и заслуживающим доверия?

— Клянусь, господа! — сердито забурчал медведь, завозившись на своем месте. — Вы, кажется, забываете, с кем имеете дело! Кажется, его светлость коннетабль Изегрим не какой-нибудь безвестный пройдоха, и уж на его-то слова можно было положиться помимо всяких свидетелей!

— Мессер Брион, — вступился кабан, — разумеется, каждый из нас готов верить на слово Изегриму. Но здесь все затруднение в том, что Ренар хотя и ниже чином Изегрима, но по своим личным достоинствам заслуживает не меньшего доверия.

— А я так скажу прямо, — не выдержав, снова вступился Брион, — стыд и позор тому, кто вздумает защищать Ренара! Позвольте по этому поводу, господа, рассказать вам, как мне самому случилось попасться на удочку этого негодяя. Пронюхал где-то Ренар только что построившееся село и облюбовал стоявший у опушки леса двор крестьянина Констана, полный всякого скота и живности, и повадился он забираться туда по ночам. Сытый-пресытый возвращался он под утро в свою нору с добрым ворохом провизии для своего семейства.

Так шли дела с месяц, пока наконец крестьянин, потеряв терпение, не завел собак и не расставил вокруг своего дома и по лесным дорожкам всевозможных силков и ловушек. Но и тут Ренар нашелся: живо сообразил он, что я благодаря своему внушительному виду и величественной поступи скорее привлеку к себе внимание, чем он, при его худобе и крохотном росте, и что если нас вместе поймают, то вся погоня бросится за мной, а он тем временем успеет преспокойно улизнуть; притом же знал негодяй мою слабость к медку — и явился ко мне с такою речью:

— Брион, какой же знатный горшок меду удалось мне открыть!

— Говори скорее, где? — отвечал я.

— Да у крестьянина Констана.

— А как бы мне его раздобыть?

— Ничего нет легче: пойдемте туда вместе!

На следующую же ночь мы осторожно подкрались к ферме. Найдя калитку открытою, мы пробрались во двор и засели в капусте. Было условлено, что мы прямо пойдем к горшку, разобьем его, поедим мед и, не мешкая, вернемся домой. Но Ренар не утерпел: проходя мимо курятника, залез туда и поднял страшнейший переполох между курами. От их криков поднялось все село, со всех сторон сбежались мужики и, признав Ренара, с гиканьем кинулись за ним в погоню. Бы поймете, конечно, что и я в эту минуту почувствовал некоторое беспокойство и как мог проворнее направился восвояси. Между тем Ренар, лучше меня знакомый с местностью, принялся задавать такие круги, что сбил с толку погоню. Тут мужики заметили меня и, забыв о лисе, кинулись мне наперерез. Тогда увидал я, что предатель улепетывает во все лопатки, покинув меня одного на жертву разъяренной толпе.

— Ренар! — закричал я ему вдогонку. — Ты и не подумаешь выручить меня из беды?

— Спасайся, кто может! — крикнул он мне, не останавливаясь. — Напрасно не запасся ты хорошим конем да шпорами поострее. Сам будешь виноват, если мужики посолят твое мясо на зиму. Поторапливайся, если твоя шуба не оттянула еще тебе плеч и ты не чувствуешь желания с нею расстаться.

Не стану рассказывать, как я поплатился за свое легковерие и как, избитый, израненный, истерзанный собаками, едва успел скрыться в лесной чаще.

Я рассказал это не в виде жалобы, а лишь только для примера. Сегодня на Ренара жалуется Изегрим, вчера заявлял на него претензию ограбленный им ворон Тиселин; кот Тибер обвиняет его в несчастье со своим хвостом; даже собственная его кума, синица, и та рассказывает, что он пытался проглотить ее под предлогом поцелуя мира. Надо же наконец положить предел этим проделкам: чем безнаказаннее сходят они ему с лап, тем больше растет дерзость лиса.

Кончил речь Брион, и поднялись шумные толки и споры, посыпались колкости и даже личные намеки, но олень Бришемер был слишком умен, чтобы допустить неуместные выходки в серьезном совещании.

— Во всяком случае, господа, — сказал он, — попытаемся примирить враждебные стороны. Но прежде всего следует увериться в том, действительно ли была нанесена обида Изегриму. Ренар изъявляет готовность поклясться в своей невинности. Пусть же он явится и принесет клятву, а до тех пор нам нечего предрешать дела. На случай же, если в то время, когда явится Ренар для принесения клятвы, наш благородный король будет в отсутствии, теперь же выберем кого-нибудь, кто мог бы председательствовать на суде! По-моему, надо выбрать верного сторожевого пса — Рунио, всем известного своею добросовестностью и благонравием.

Это предложение заслужило всеобщее одобрение. Затем члены совета отправились к королю, и Бришемер по всей форме доложил королю об исходе совещания. Обрадовался благородный лев такому простому решению неприятного дела и тут же послал к Ренару барсука Гримберта с приказанием явиться в воскресенье для принесения клятвы и для объяснении по жалобе Изегрима. Гримберт сходил в Мопертюи и принес ответ, что Ренар ничего лучшего не желает, готов все исполнить в точности и заранее подчиняется приговору суда.

О совещании Изегрима с родичами и друзьями и о появлении обоих баронов в сопровождении их сторонников перед добродетельным Рунио

Пошел Изегрим по лесам, горам и долинам, сзывая своих родных и сторонников. Собрались к нему Бришемер, Брион, кабан, леопард, тигр и пантера, и даже приехал из Испании колдун-мартышка, сам по себе совершенно равнодушный как к той, так и к другой стороне и ставший на сторону Изегрима лишь ради шутки. Все они обещали Изегриму не покидать его до получения им удовлетворения.

Немало сторонников нашлось и у Ренара. Правда, не все шли за ним по охоте: кот Тибер порядком недолюбливал лиса, но как родственник не мог отказаться. По той же причине примкнул к нему и барсук Гримберт. Один лишь заяц не в силах был совладать со своею трусостью и просил уволить его от обязанности сопутствовать Ренару на собрании, что и было милостиво ему разрешено.

Когда все собрались на место суда, между двумя партиями произошло некоторое замешательство. После многих пререканий решено было, что Изегрим со своими спутниками займет долину, а Ренар — окрестные горы.

Посередине между двумя сторонами, как мертвый, лежал благородный Рунио, а на некотором расстоянии, в кустах, прятались его друзья-собаки. Все были воодушевлены ненавистью к Ренару.

О том, как Ренар почувствовал угрызения совести и не пожелал поклясться зубом Рунио

Бришемер, выбранный стряпчим на этом собрании, предложил Ренару первому поклясться зубом Рунио в своей невинности во взведенных на него обвинениях.

С достоинством поднялся со своего места Ренар, расправляя свои пушистый хвост, и готовился произнести клятву, а между тем зорким глазом окидывал местность: не укрылись от него притаившиеся в кустах собаки и то, что бока Рунио, казавшегося мертвым, тихо подымались. Подался Ренар назад и остановился. Бришемер же, не допуская отговорок, требовал немедленной клятвы. К счастью для лиса, разглядел западню и барсук Гримберт, но, не желая навлекать на себя ненависть такого блестящего собрания, прибегнул к хитрости и заявил вкрадчивым тоном, что справедливость требует, чтобы Ренар был защищен от напора толпы, теснившей его со всех сторон.

— Вы правы, — сказал Бришемер, — я об этом не подумал.

И он велел толпе расступиться так, чтобы впереди и по сторонам оставался свободный проход. Только того и нужно было Ренару: одним прыжком скрылся он за толпою и, пробежав горою, где стояли его сторонники, пустился стрелой по дороге, несмотря на крики и завывание друзей Изегрима и на бесплодные старания собак, кинувшихся по его следам.

О том, как благородный лев созвал общее собрание и Изегрим еще раз принес жалобу на Ренара

Прошла зима, распустился боярышник, начинали зацветать розы. Недалеко было до Троицы, когда благородный лев созвал всех зверей на общее собрание. Явились все, кроме обманщика лиса. На этом собрании Изегрим еще раз принес королю жалобу на Ренара. Король отвечал:

— Послушай меня, Изегрим, не поднимай ссоры, — не люблю я дрязг и сплетен: домашние неприятности не всегда могут разбираться судом!

— Государь, — вступился медведь, — Изегрим жив, здоров и на свободе, а потому при своей силе и могуществе и сам мог бы отомстить Ренару и отнять у него всякую возможность вредить кому бы то ни было. Но он не делает этого из уважения к только что заключенному Божиему миру, и вам, нашему повелителю, следовало бы предупредить малейший повод к возобновлению междуусобиц в среде ваших баронов. Изегрим жалуется на Ренара — прикажите разобрать эту ссору судом, и виноватый должен будет удовлетворить обиженного и еще заплатить пеню вам, нашему королю. Велите вызвать Ренара из его замка Мопертюи. Я охотно приму на себя это поручение и сообщу ему о решении суда.

Поднялись в собрании споры и раздоры: одни находили, что для Ренара мало даже смертной казни, другие желали во что бы то ни стало избежать скандала. После долгих пререканий наконец решили вызвать Ренара в суд, а если он не пойдет охотой — притащить его силой. Однако король, недовольный таким крутым оборотом дела, выразил твердое намерение простить Ренара, если он только раскается в своих проступках.

О том, как петух Шантеклер со своею женою Пинт и ее тремя сестрами явились искать суда на Ренара за умерщвление безвинной курицы Копет

Очень огорчило собрание такое решение короля, и Изегрим, грустно повеся хвост, отошел в сторону, как вдруг явилась во дворец целая процессия: петух Шантеклер, госпожа Пинт и еще три дамы, ее сестры — Руссет, Бланш и Нуарет. Все они сопровождали траурную колесницу с останками благородной курицы Копет. Не далее как накануне подстерег ее Ренар, оторвал ей крыло, перегрыз ногу и замучил ее до смерти. Король, устав от прений, собирался уже распустить собрание, когда явился этот кортеж. Пинт первая решилась заговорить:

— Господа, волки и собаки, благородные и милые звери, не отриньте жалобы невинных жертв! У меня было пять братьев — всех их съел Ренар! У меня было четыре сестры во цвете лет и красоты — все, кроме одной, достались Ренару! Дошла, наконец, очередь и до тебя, крошка моя Копет! Была ли на свете курица жирнее и нежнее тебя, несчастная моя подруга?! Что будет теперь с твоею неутешной сестрой? Да пожрет тебя огонь небесный, коварный лис! Не ты ли столько раз пугал нас до смерти и портил нам платье, забравшись в курятник?! И вот теперь пришли мы все искать у вас защиты, благородные бароны, так как сами мы не в силах мстить Ренару!

В конце этой речи, часто прерываемой рыданиями, Пинт упала без чувств на ступеньки трона, а вслед за нею и все ее сестры. Волки и собаки поспешили к ним на помощь и стали брызгать на них водой, после чего, приведенные в чувство, они побежали к королю и кинулись ему в ноги; Шантеклер стоял тут же, орошая слезами королевские колени.

Глубокая жалость наполнила душу короля, с тяжким вздохом поднял он голову и, откинув назад свою гриву, испустил такое рыкание, что все звери попятились от ужаса, а заяц — так того потом чуть не двое суток била лихорадка.

— Г-жа Пинт! — воскликнул король, свирепо ударяя хвостом по бокам. — Во имя моего отца, для которого я еще ничего не сделал, обещаю я вам вызвать Ренара. Тогда вы увидите собственными глазами и услышите собственными ушами, как наказываю я ночных воров, убийц и изменников!

О прибытии г-на Бриона в Мопертюи и о том, как горько показалось ему угощение Ренара

По извилистой тропинке добрался медведь до укрепленного замка Ренара, хозяин которого в эту минуту сладко спал: рано утром он славно позавтракал крылышком каплуна, и теперь еще вблизи него лежала наготове жирная курица. Услыша голос Бриона, вызывавшего его во имя короля, лис сейчас же стал придумывать, какую бы расставить Бриону западню.

— Напрасно только заставили вас прогуляться, почтеннейший Брион! — крикнул он ему, полуотворяя слуховое окошко. — Я и сам собирался к королю, как только закушу этим прекрасным французским блюдом. Сами вы знаете, Брион, что даже при дворе вокруг богатого и знатного человека все толпятся с предложением услуг и угощения; но иное дело бедняка: для него нет места ни за столом, ни у очага, и есть-то он должен у себя на коленях, отмахиваясь направо и налево от собак. Едва-едва перепадет ему, чем промочить горло! Так-то, почтеннейший Брион, и я перед отправлением в путь произвел генеральный смотр своей провизии и, позавтракав горохом с салом, заел это блюдо свежим медком.

Забыл тут Брион все старые козни Ренара.

— Медком?! — воскликнул он в увлечении. — Да я ничего не знаю заманчивее этого кушанья! Нельзя ли и мне им полакомиться?

Даже сам Ренар удивился, как легко поддался на его удочку почтенный медведь.

— Я был уверен, что найду в вас товарища, — продолжал он. — Мой сын может подтвердить, что я нашел пропасть меду не дальше как при входе в тот лес, что стережет лесничий Ланфруа.

Тут Ренар покинул замок и вместе с Брионом отправился в лес, где лесничий Ланфруа, распилив с одного конца колоду, засунул в отверстие косяк, чтобы помешать дереву сомкнуться.

— Вот, милый мой Брион, — сказал Ренар, — мед спрятан в этом бревне: просуньте голову и кушайте на здоровье.

Брион поспешил засунуть морду в отверстие, а Ренар, изловчившись из-за его спины, выдернул косяк, и дерево, сомкнувшись, прищемило морду Бриона, огласившего воздух пронзительным, криком.

— Видно, вкусен показался вам мед, что вы им так долго лакомитесь? — дразнил его Ренар.

Но при первом появлении Ланфруа рыжий негодяй давай Бог ноги! Прибежавший тем временем лесник принялся скликать соседей. Брион, видя себя в безвыходном положении, решил пожертвовать мордой и, изо всех сил упираясь ногами, выбрался из щели, оставя там кожу с ушей и щек. Преследуемый мужиками, едва успел он спастись от их вил и рогатин.

Не переводя духа, примчал он ко двору благородного льва и тут же упал на землю от изнеможения.

— Великий Боже! Брат Брион, — воскликнул король, — кто это тебе так удружил?

— Государь, — с трудом проговорил бедный Брион, — эту услугу оказал мне Ренар!

О том, как благородный лев во второй раз послал за Ренаром кота Тибера, и о мышах, ставших тому поперек горла

Яростно рычал благородный лев и, ощетинив свою ужасную гриву, нетерпеливо бил хвостом по бокам, произнося клятвы и проклятия.

— Брион, — сказал он, — этот ужасный рыжий злодей не может уже рассчитывать ни на какое снисхождение: нет для него достаточно жестокой казни! Я так с ним разделаюсь, что моего суда долго не забудет вся Франция. Где ты, кот Тибер? Ступай к Ренару и от моего имени потребуй его немедленно ко двору. Да посоветуй ему также захватить с собой и веревку, чтобы было на чем его повесить.

Не улыбалось это путешествие Тиберу, но волей-неволей пришлось повиноваться. Подходя к замку Мопертюи, принялся он читать молитвы всем святым и, подойдя к воротам, стал снаружи вызывать Ренара.

— Тут ли вы, г-н Ренар? Отзовитесь!

— Тут, и на твою голову, — пробормотал Ренар. — Добро пожаловать, Тибер! — продолжал он громко.

— Не сердитесь на меня, товарищ, за то, что я вам скажу: я пришел от лица короля, который вас ненавидит и страшно вам угрожает. Все при дворе на вас жалуются, а больше всех Брион и Изегрим. Один только остался у вас защитник — ваш двоюродный брат Гримберт.

— Послушайте, Тибер, — отвечал Ренар, — угрозы, к счастью, не убивают. Пускай их себе точат на меня зубы: я от этого не меньше проживу на свете. Я твердо намерен побывать у вас при дворе и посмотрю, кто-то посмеет на меня жаловаться!

— И умно сделаете. Я советую это вам от всего сердца. Но я страшно торопился и умираю от голода. Не найдется ли у вас для меня кусочка каплуна или курочки?

— Очень уж многого вы от меня требуете, друг Тибер! Я могу предложить вам только крыс и мышей, но мышей прежирных. Не хотите ли?

— Как, мышей? С величайшим удовольствием!

Конечно, голод отшиб в этот день память у Тибера: не подозревая предательства, последовал он за Ренаром в село, откуда все куры переселились уже на кухню жены лиса.

— Проберемся между этими домами, — сказал лис Тиберу, — мы попадем там на чердак, где сложен овес и приготовлен вечный пир мышам. Вот дверь, через которую вы можете туда пролезть.

Все это были выдумки Ренара, и дыра вела в ловушку, приготовленную для него же самого — на случай, если он еще раз вздумает подбираться к курам. Не успел Тибер последовать совету Ренара, как почувствовал на шее петлю. Чем больше выбивался он, тем сильнее она его душила. В то время как он делал тщетные усилия, чтобы освободиться, сбежались хозяева, и Тиберу досталась добрая сотня ударов.

О том, как Гримберт в третий раз пошел звать Ренара

С громкими проклятиями явился Тибер ко двору короля.

Там, упав перед королем на колени, он рассказал ему о своем неудачном путешествии.

— Поистине дерзость и безнаказанность Ренара необычайны! — воскликнул король. — Неужели никому не удастся предать в мои руки этого ужасного карлика? Я начинаю сомневаться в вас, Гримберт. Вы так хороши с ним, что мне сдается, уж не сообщаете ли вы ему обо всем, что здесь происходит?

— Государь, я, кажется, никогда не давал вам повода заподозрить меня в неверности!

— В таком случае ступайте в Мопертюи и не возвращайтесь без вашего родственника.

— Государь, — сказал Гримберт, — положение моего родственника таково, что он не явится сюда, если я не покажу ему вашей грамоты. Но я знаю, что при виде вашей королевской печати он немедленно отправится в путь.

— Гримберт прав, — сказал король и сейчас же продиктовал кабану послание, а Бришемер скрепил его королевскою печатью.

Гримберт на коленях получил от короля запечатанное послание и отправился в путь.

С радостью бросился Ренар на шею Гримберту и повел его в свои дом. Гримберт со свойственным ему благоразумием передал свое поручение лишь после обеда, когда уже убрали скатерть.

В смущении взломал Ренар печать и, читая письмо, несколько раз менялся в лице. Не надеясь на пощаду, исповедался он в своих грехах и стал готовиться в путь.

О путешествии Ренара и Гримберта и о том, как они прибыли ко двору короля

На другое утро, на рассвете, обнял Ренар свою жену и детей, которых оставлял в великом горе.

— Не знаю, что со мной станется, — сказал он им на прощание, — оберегайте наш замок и поддерживайте его: пока он в ваших руках, вам нечего бояться ни короля, ни его баронов. Через шесть месяцев осады они будут стоять перед его воротами с таким же успехом, как и в первый день, а провизии у вас хватит на несколько лет. Поручаю вас Господу Богу! Молите Его, чтобы я скорее вернулся.

Оба барона отправились в путь; перешли реку, прошли ущелье, поднялись на гору, потом спустились в долину и очутились, сами того не ожидая, перед богатой монастырской фермой. На птичьем дворе спокойно разгуливали куры. При виде добычи забыл Ренар и о грозившей ему опасности, и о своем раскаянии и уже готов был пуститься в новые похождения, да посовестился Гримберта и скрепя сердце прошел мимо, но долго оглядывался на оставшееся позади пернатое царство.

Чем дальше шли они, тем больше волновался лис и уже начинал дрожать как в лихорадке. Но вот перевалили они через последнюю гору, и перед их глазами открылась долина, где заседал королевский суд. Когда они прибыли и велели о себе доложить, заседание уже было открыто.

О том, как Ренар, благородный лев и Гримберт произнесли речи, никого не убедившие, и о том, как благородный лев сам стал читать Ренару обвинительный акт

Появление Ренара и Гримберта произвело сенсацию в собрании пэров. Не было зверя, который не горел бы нетерпением поддержать обвинительный акт; даже благородный пес Рунио беспокойно ворчал и лаял. Но среди всего этого шума Ренар с полным наружным хладнокровием и со спокойным достоинством зверя, не знающего за собою никакой вины, вышел на середину залы и, окинув собрание гордым взглядом, сказал:

— Государь, вам кланяется тот, кто оказал вам столько услуг, сколько не оказали все присутствующие здесь бароны, вместе взятые. Меня оклеветали перед вами, и я так несчастлив, что до сих пор не мог еще оправдаться. Говорят, что благодаря советам окружающих вас льстецов вы хотите приговорить меня к смерти. Это не удивительно после того, как король охотно слушает наветы бесчестных людей и отвергает советы испытанных своих баронов. Но я желал бы знать, на что жалуются здесь Брион и Тибер? Моя ли вина, что Брион был застигнут на месте угощения крестьянином Ланфруа и при всей своей силе не сумел от него защититься? Или что Тибер сам попал в ловушку, охотясь за мышами? Не великодушно было, государь, призывать меня на суд теперь, когда года подточили мои силы, когда голос мой разбит от старости и мысли плохо вяжутся в моем ослабевшем мозгу, — не великодушно было пользоваться моею слабостью! Но король приказал, а я повиновался! Беспомощный стою перед его троном, и в его власти теперь повесить меня или вести на костер, казнить или миловать. Но прилично ли мстить такому бессильному зверю, как я, и удобно ли казнить меня, не выслушав моих оправдании? Кто знает, к каким разговорам и толкам повел бы такой образ действий?

— Ренар, Ренар! — возразил ему король. — Ты мастер говорить и оправдываться! Но теперь твое время прошло. Сбрось же свою личину! Все это лисьи штуки! Тебя будут судить, раз ты этого требуешь, и мои бароны решат, как надо поступить с таким убийцей, негодяем, вором, как ты. Кто решится утверждать, что ты не заслужил этих названий? Пусть говорит — мы будем слушать.

Тут Гримберт встал со своего места.

— Государь, — сказал он, — мы ответили на ваш призыв и пришли преклониться перед вашей справедливостью. Зачем же обращаетесь вы с нами так оскорбительно? Зачем не хотите выслушать ни обвинений, ни оправданий? Ренар пришел сюда, чтобы отвечать на возводимые на него жалобы, — предоставьте же ему полную свободу защищаться и всенародно опровергнуть общее обвинение.

При этих словах все собрание в негодовании поднялось со своих мест, но король предупредил беспорядок, приказав всем сесть, и сам стал читать обвинительный акт.

О том, как Ренар был приговорен судом пэров к повешению, как он не был повешен и как вернулся в Мопертюи

Долго длились допросы свидетелей и разбор дела. Наконец собрание постановило, что Ренар обвинен и уличен в предательстве и заслуживает виселицы. По приказанию короля на высокой скале была приготовлена виселица. Схватили Ренара и поволокли на гору; дорогою вдоволь потешились над ним все звери, все враги и даже те, что никогда не были ему врагами. На что уж заяц, и тот бросил в него камнем, — правда, издали, когда Ренар почти уже скрылся из виду; но, к несчастью, лис оглянулся, и заяц со страху запрятался под изгородь и уж больше не появлялся.

У Ренара была в запасе еще одна уловка, и у самой виселицы он вдруг заявил, что должен открыть королю нечто очень важное. Король, делать нечего, согласился его выслушать.

— Государь, — сказал тогда лис, — сознаю я вполне, какой великий я грешник! По вашему приказанию ведут меня на казнь, но вы, конечно, не захотите помешать мне искупить свои грехи перед Богом: позвольте мне примкнуть к крестоносцам — я покину страну и пойду к святым местам. Смертью в Сирии я искуплю свои грехи, и Господь вознаградит вас за ваше доброе дело!

Говоря это, лис припал к ногам растроганного короля.

Подоспел тут с речью и родственник Ренара, Гримберт, и ловко дал королю понять, что при всех своих преступлениях Ренар был все же необходим благородному льву как ловкий его слуга и помощник.

— Послушай, негодяй, — обратился к Ренару король, — сколько уже раз ухитрялся ты вывернуться из петли? Не должен бы я тебе верить! Ну, да уж так и быть. Но, клянусь головою, несдобровать тебе, если дойдет до меня еще хоть одна жалоба.

Даровав прощение, собственноручно поднял король распростертого у его ног Ренара. Принесли крест; Брион-медведь, ворча на слабость короля, укрепил крест на плече своего врага. Другие бароны, не менее раздосадованные, подали ему перевязь и страннический посох.

С крестом на плече, перевязью на шее и ясеневым посохом в лапе стал прощаться Ренар со всеми баронами и своими врагами, прося у них прощения и сам прощая им все причиненные ему беды и неприятности, и наконец удалился.

Выбрался лис за ограду и пошел вдоль плетня, как раз мимо того места, где укрылся заяц. Увидел заяц, что заметил его Ренар, и, не помня себя от страха, стал поздравлять его с избавлением от петли и высказывать свою радость по этому поводу. Но Ренар вместо благодарности поймал его за уши и, выразив готовность за ужином подкрепить его мясом свое изможденное тело, оглушил зайца ударом посоха.

Взобрался он со своим пленником на гору, возвышавшуюся над долиной, где находился еще в полном составе весь королевский суд, и крикнул громко, чтобы обратить на себя общее внимание:

— Я побывал уже в Сирии и повидался с султаном, который прислал вам поклон. Язычники так вас боятся, что бегут при одном вашем имени! Вот вам ваши доспехи!

И, сорвав крест, он отбросил его в сторону вместе со странническим посохом и перевязью.

Между тем заяц успел у него вырваться, и, израненный, с распоротым боком, опрометью кинулся прочь и, прибежав на судбище, упал в ноги благородному льву, жалуясь на Ренара.

— Господи Боже мой! — воскликнул в негодовании король. — Что сделали мы, освободив этого подлого мошенника! Господа бароны, бегите за ним, ловите его, и, если вы его не поймаете, я никогда вам этого не прощу!

Надо было видеть, как наперегонки кинулись звери в погоню за Ренаром. Ренар же, видя бегущих к нему баронов, по развернутому знамени сразу понял, в чем дело, и, не теряя ни минуты, бросился наутек. По дороге удалось ему передохнуть в одном гроте, но королевские бароны, уверенные в успехе, и тут осадили его с кликами победы и радости, и Ренару пришлось покинуть свое убежище и снова бежать, изнемогая от усталости, через силу отбиваясь от настигавших его врагов.

Казалось, все кончено: сейчас его схватят и опять потащат к виселице. Но тут завидел лис башни своего замка Мопертюи, и этот отрадный вид возвратил ему бодрость и силы. Еще одно отчаянное усилие — и он очутился в своем недоступном замке, где мог жить, ни о чем не заботясь, целые годы, где много было запасено всякой провизии и где радостно встретили его жена и дети и осыпали ласками и поцелуями. Белым вином обмыли они его раны и усадили его на мягкую подушку. Скоро подали и обед. Правда, не хватало в нем жареного зайца, но Ренар был так утомлен, что почти ничего не мог есть и ограничился одним крылышком курицы. На другой день ему пустили кровь, и вскоре он совершенно оправился.

Рассказ о том, что сталось дальше с Ренаром, составил бы еще целую книгу, и я отлагаю его до другого раза. Теперь скажу только, что со времени своего бегства Ренар так боялся королевского правосудия, что не решался иначе выходить из своего замка, как переодетый. То скрывался он под шапкою доктора, судьи или купца, под епископскою митрой и кардинальскою шляпой; то сменял он платье врача на придворный костюм; видали его даже в одежде монахинь, простых городских женщин и владетельниц замков. Рассказывают, что побывал он и императором. И во всех этих образах исконный враг Изегрима успел наделать достаточно шуму. Глубокомысленный ли политик с виду, мудрец или философ, был он в душе все тот же изменник и лицемер, тот же враг спокойствия и мира, все тот же предатель, обнаруживавший-таки в конце концов краешек своего рыжего хвоста и со всех сторон подвергавшийся травле. Оттого-то и не смеет он более появляться в народе, и слухи о нем совершенно затихли в нашей французской земле. Ушел ли он за горы или серьезно отказался от мира — ничего не известно. Но если кому-нибудь удастся открыть его убежище, мы покорнейше просим нам о том сообщить, чтобы мы могли бы прибавить к нашей истории новые рассказы о его приключениях.

Фаблио

Английский король и жонглер из Эли

ВОКРУГ ГОСУДАРЯ ВАШЕГО, в его дворце собралось много жонглеров и подлипал. Много знают они всяких хитростей, чародейств и фокусов, и с помощью своего колдовства выдают они правду за ложь, а ложь за правду. Будем молить кроткую благословенную Марию умилосердиться над англичанами, будем молить ее дать вашему государю таких же советников, как этот честный менестрель!

Господа, послушайте немного, и вы услышите очень хороший и забавный рассказ об одном менестреле, странствовавшем по земле, ища чудес и приключений.

Выехал он из Лондона верхом и на одном лугу встретил короля с его свитою. На перевязи, накинутой на шею, у менестреля был барабан, расписанный красками и разукрашенный золотом. Ласково спросил его король:

— Чей ты, веселый жонглер?

А он отвечал ему бесстрашно:

— Государь, я принадлежу своему господину.

— А кто твой господин? — спрашивает король.

— Клянусь, она баронесса.

— Кто она, эта баронесса?

— Государь, она жена моего господина.

— Как зовут тебя?

— Как зовут того, кто меня вырастил.

— А как звали того, кто тебя вырастил?

— Государь, звали его точь-в-точь так, как меня.

— Куда идешь ты?

— Я иду туда.

— Откуда пришел ты?

— Я пришел оттуда.

— Откуда ты родом? Отвечай, не дурачась!

— Государь, я из нашего города.

— Где же стоит твой город?

— Государь, он стоит при реке.

— Скажи добром, как зовут реку?

— Никто не зовет ее, она всегда течет по своей доброй воле, так что никому нет нужды ее звать.

— Все это я знал и без тебя.

— Зачем же спрашиваете о том, что сами хорошо знаете?

— Хорошо, я задам тебе несколько новых вопросов: не продашь ли ты мне своего одра?

— Государь, охотнее, чем отдам даром.

— За сколько отдашь ты мне его?

— За столько, за сколько он будет продан.

— А за сколько ты его продашь?

— За столько, сколько вы мне за него дадите.

— Сколько же я заплачу?

— Столько, сколько я за него получу.

— Молод ли он?

— Да не стар — ни разу не брил еще бороды.

— Хорошо ли он ест, можешь ли ты мне это сказать?

— Да, конечно, прекрасный и добрый государь: в один день он съедает больше овса, чем вы могли бы съесть в целую неделю.

— Хорошо ли пьет он?

— Да, государь, клянусь Св. Леонардом: за один раз выпивает он больше воды, чем вы в целую неделю.

— Хорошо ли и быстро ли он бежит?

— Об этом нечего и спрашивать: не успею я выехать на улицу, как уже голова его опередила хвост.

— Скажи же, друг, покойна ли у него походка?

— По правде сказать, государь, лежа в своей постели, человек скорее может надеяться на покой, чем верхом на моем коне.

— Скажи же мне теперь, вполне ли здорова у него печень и нет ли у него других каких болезней?

— По чести, государь, он никогда не жаловался на свои немощи ни мне, ни кому-либо другому.

— Милый друг! Каковы-то у него ноги? Испробовал ли ты их?

— Я никогда не пробовал их, — отвечал жонглер, — и совсем не знаю их вкуса.

— Смел ли он и отважен?

— О, он совсем не боится смерти. Попади он только в овин, ему и горюшка нет: там не знает он страха ни днем, ни ночью.

— Скажи мне, хорош ли у него язык?

— Да, я думаю, лучшего не найдется отсюда до Лиона на Роне: никогда еще не произносил он ни лжи, ни злословия.

— Отвечай же прямо, жонглер, из какой ты земли?

— Разве вы гончар, государь, что спрашиваете меня об этом? Что за дело вам до того, из какой я земли, — уж не думаете ли вы начать лепить из меня горшки?

— Какой черт обуял тебя, что отвечаешь мне все навыворот? Я не слыхивал еще о таких сорванцах! Скажи же мне, что у вас за свычаи и обычаи?

— Товарищей нас немало, и таковы мы ребята, что охотно едим всюду, где нас приглашают, но еще охотнее там, где плохо лежит. Мы не жадны и не падки на деньги и охотно проедим в один день все, что удастся заработать в месяц.

Засмеялся король и сказал:

— Хорошо, вижу я, какие у вас свычаи и обычаи, — ничего не стоят они: проводите вы жизнь в безумии и грехе.

— Да, государь. Наша жизнь полна греха, но лучше уж проводить ее так, как мы, чем стеснять себя чем-нибудь, — все равно никому не угодишь: если вы простой, разумный человек, вас назовут плутом; если вы говорите охотно и часто, вас будут считать болтуном; если вы смеетесь добродушно, вас считают младенцем; если вы смеетесь часто, вас называют глупым; если вы богатый рыцарь и избегаете турниров, все скажут, что вы не стоите и гнилого яблока; если вы смелы и храбры, но бедны, вас осудят за вашу бедность; если вы могущественны и богаты, все скажут: «Черт возьми, откуда он все это взял?» Если вы бедны и вам нечем жить, каждый скажет, что это потому, что вы расточительны и много пьете вина; если вы продаете вашу землю: «Черт возьми, стоило ли наделять его землею?» Если же вы скупаете земли, все закричат: «Вот, ненасытный!» Так что, что бы вы ни делали, — всегда найдут, что сказать против вас.

— Ну, — сказал тогда король, — вижу, друг, что знаешь ты жизнь, так что можешь посоветовать мне, как мне управлять моей страной, чтобы спастись от нареканий.

— Охотно дам я совет, государь, — отвечал жонглер королю. — Знайте во всем меру: слишком никуда не годится, и никогда никто не заслужит укора, держась во всем золотой середины.

Всякий, кто выслушает этот пустой рассказ, найдет в нем для себя поучение, так как изредка доводится и дураку говорить умные речи. Умен тот, кто умно говорит, глуп же лишь тот, кто говорит глупо.

Крестьянин-лекарь

Жил однажды богатый крестьянин; было у него всего вдоволь, была и телега, были у него и конь, и кобыла, вдоволь было и хлеба, и вина, и всякого добра. Не было только у крестьянина жены, и все соседи осуждали его, и друзья советовали ему жениться.

— Хорошо, — отвечал им крестьянин, — женюсь, если найду хорошую жену.

Жил в соседстве бедный рыцарь; была у него красавица-дочь, воспитанная, и на возрасте; хотел рыцарь ее отдать замуж, да не за кого было. Надумали друзья богатого крестьянина женить его на рыцарской дочери и пошли сватами. Согласился рыцарь выдать свою дочь за мужика, потому что богат тот был, а барышня послушна была и не смела перечить отцу. Так сыграли и свадьбу, не откладывая в долгий ящик.

Только стал раздумывать крестьянин, как ему быть: взял он за себя рыцарскую дочь, сам уедет землю пахать или за чем-нибудь по хозяйству, а она останется дома и будет проводить время как рыцарская дочь, в праздности и, пожалуй, все его добро расточать начнет — будет пиры задавать. И надумал он с утра ее бить так сильно, чтобы она весь день плакала, а когда она немного утешится к вечерням, вернется домой мужик, и все пойдет как по маслу. Как надумал, так и сделал; побил мужик жену с утра и уехал в поле. Целый день проплакала бедная жена мужика, ничего не ела весь день и все жаловалась на свою горькую судьбу. Однако к вечеру проголодалась, а тут приехал муж — мирно пообедали они, мирно провели вечер. Наутро опять мужик побил жену, и опять проплакала она часть дня; плакала бы и дольше, да вот что случилось.

Ехали мимо ее дома царские посланные, увидала их рыцарская дочь, вышла на порог и приветствовала их.

— Куда направляетесь вы? — спросила она. — Кого вы ищете и что вам нужно?

— Мы царские посланные, — отвечали они ей, — и ищем лекаря для нашего повелителя, короля английского.

— Зачем ему лекарь?

— Дочь короля, принцесса Ада, очень больна: целых восемь дней она остается без пищи — подавилась она рыбьей костью.

— Я вам могу указать лекаря, — отвечает им дочь рыцаря, — мой муж отличный лекарь, уверяю вас; он знает свое дело так, что Гиппократ перед ним — дурак! Но он такого нрава, что ни за что ничего не будет делать, пока его хорошенько не отколотят.

— За этим дело не станет, только как мы его найдем?

— Поезжайте прямо и, переехав ручей, увидите поле — первая телега на поле и будет наша.

Поблагодарили царские гонцы рыцарскую дочь и поехали дальше. Вскоре отыскали они мужика и сказали ему:

— Поезжай с нами к королю.

— Зачем? — спросил крестьянин.

— Ты первый лекарь в нашей земле, и мы приехали за тобой.

Удивился мужик и стал их уверять, что они ошибаются. Переглянулись гонцы и стали его колотить; били, били они его, били до того, что согласился крестьянин ехать с ними, лишь бы перестали бить его.

Взяли гонцы мужика и представили королю. Испугался мужик и, упав на колени, стал уверять, что он простой землепашец, а совсем не лекарь, и что на него возвели напраслину какие-нибудь его враги. Велел король бить его, пока не согласится вылечить принцессу; гонцы сказали ему, что без этого не обойдешься с удивительным упрямцем. Били крестьянина, пока не стал он просить пощады. Дали ему немного вздохнуть и повели к принцессе. Была она бледна и казалась умирающей. Подумал мужик, подумал и решил попробовать хорошенько насмешить ее, чтобы кость при смехе выскочила: «Семь бед — один ответ!» — решил он и велел развести большой огонь в комнате и оставить его с принцессой вдвоем. Когда они остались вдвоем и принцесса села у огня, мужик стал так прыгать и кривляться, что принцесса не могла удержаться от смеха и до того хохотала над его кривляньями, что кость выскочила у нее из горла. Схватил мужик кость и стал кричать:

— Государь! Ваша дочь здорова, вот кость! Слава Богу!

Обрадовался король и сказал:

— Ничего я для тебя не пожалею — будешь жить ты во дворце и будешь моим лучшим другом!

— Ничего мне, государь, не нужно, отпустите меня домой: вчера, уезжая, я должен был оставить все хозяйство без присмотра.

Позвал король слуг и велел бить его, пока он не согласится остаться во дворце и лечить других больных. Почувствовал мужик удары по рукам, ногам и спине, закричал он, прося пощады и обещаясь исполнить царское приказание.

Велел король собраться всем больным, и, когда собрались они, он велел позвать мужика. Испугался крестьянин при виде такого множества народа и сначала не знал, как ему вывернуться, но вскоре надумал.

Попросил он короля оставить его одного с больными и велел развести большой огонь на очаге, а затем обратился к больным и сказал им:

— Я могу вылечить вас сразу от всех ваших болезней, но для этого мне нужно, чтобы самый больной из вас, которому остается жить недолго и которого никто уже вылечить не может, добровольно бросился бы в огонь: пепел, оставшийся от него, будет чудодейственным лекарством для других.

Все переглянулись, но никто не двинулся с места, ни горбатый, ни распухший, ни какой другой больной, — никто не подошел к мужику. Спросил мужик одного расслабленного, не хочет ли он подойти к очагу.

— Нет, благодарю вас, я совсем здоров, поверьте, я не лгу, я совсем выздоровел в эту минуту.

Так сказали и все остальные.

Спросил король мужика, вылечил ли он верных слуг.

Все сами отвечали ему:

— Я здоровее и свежее яблока благодаря доброму человеку.

И король так радовался и так благодарил мужика, что тот осмелился вместо всякой награды попроситься домой.

Король милостиво отпустил его и щедро наградил всяким добром.

— Благодарю, государь, — сказал мужик. — День и ночь буду я молить за вас Бога.

Вернулся мужик домой, и никогда больше не бил он жены, и жили они в мире и согласии.

И так, благодаря своей жене и своей сметке, оказался он хорошим лекарем и без науки.

Роман Розы

I часть[15]

МНОГИЕ ГОВОРЯТ, что сны — пустое дело, одна болтовня да сумбур. Однако о некоторых снах сказать этого совсем нельзя: много есть примеров правдивых снов. Что бы ни говорили мне, но твердо верю я, что сон есть предсказание того блага или тех страдании, что ждут нас впереди, и многие мудрецы думают, что ночь показывает нам в своем туманном покрове то, что потом увидим мы днем при ясном свете.

Мне было двадцать лет. Спал я раз ночью мирно на своей постели и увидал странный пророческий сон — все, что увидал я тогда, случилось потом со мной наяву.

Так начинается Роман Розы. Ново для вас его содержание? Тем лучше! И да примет его благосклонно та, для которой он задуман, та, что так прекрасна и достойна любви, та, что должна называться Розой — царицей цветов!

Все это случилось лет пять тому назад. Был цветущий май — этот праздник земли! Она наряжена в великолепное платье из зелени и цветов: нет ни кустарника, ни живой изгороди, которые не покрылись бы цветами, нет леса, сухого зимой, который не заблистал бы теперь молодой листвой. Весело улыбается земля, умываясь и наряжаясь; забыла она зимние невзгоды, и птицы, любуясь ею, воспевают ее на тысячи ладов.

Чье же жестокое сердце не смягчится в это чистое, прелестное, праздничное утро года?

И вот, раз ночью в мае приснилось мне, — помню я это очень ясно и до сих пор, — что настал уже день, и я вскочил с постели, обулся, умылся чистой водой и пошел в долину слушать пение птиц. Долго ли шел я, не помню, но вот передо мной явился удивительный сад; около него журчал прозрачный, светлый ручей, манил он прохладой и красотой. Я подошел, — ложе ручейка было покрыто необыкновенно светлыми камнями, и он вытекал из сада, куда, увы! попасть мне было не дано: был он обнесен высокой стеной, расписанной красками с изображениями страшных существ.

Посредине воздвиглась сама Ненависть; лицо ее, ужасное, искаженное завистью, гневом, безумием, с маленьким курносым носом, казалось, нарисовано было ядом и черным предательством. Одета фигура была в какой-то страшный, безобразный балахон. Налево, в том же ряду, выступало другое изображение, еще более ужасное, и над его головой большими красными буквами было написано: «Предательство». Направо являлась взору Низость. Все три фигуры могут поспорить, кто из них безобразнее. Сразу увидишь, что это существо злопамятное, завистливое и злое: хорошо умел владеть кистью тот, кто изобразил эту совершенную Низость, фигура Корыстолюбия не требует и надписи — та, что всегда берет и никогда не отдает: она протягивает всегда руку, чтобы собирать, выигрывать, выманивать. Она склоняет мошенников и людей дурной жизни к преступлению и предательству; ее же костлявая рука ведет их к казни; она внушает дурные дела легкомысленным слугам и молодым служанкам. Благодаря ей немало сирот обижено своими опекунами!

Рядом с ней я увидел фигуру Скупости. Боже мой, что это за ужасное создание! Грязная, худая, тщедушная, зеленая, как порей, и с видом умирающей или уже мертвой. Она одета в старые, грязные лохмотья, двадцать лет тому назад изодранные собаками. Скупость никогда не расстается со своим мешком, на который она и опирается.

За Скупостью идет Зависть, ни разу во всю жизнь свою не улыбнувшаяся, существо несчастное, которого ничто не радует и ничто не утешает, кроме горя ближнего. Самое большое зло, какое можно сделать ей, — это принести известие, что знакомый ее или даже незнакомый достиг цели своих желаний благодаря своим достоинствам и хорошей жизни: ни товарища, ни друга не может терпеть она; всякое живое существо — заклятый ее враг. Сердце ее наполнилось бы горечью, если бы счастье сделалось уделом ее собственного отца. Ресницы ее опущены, но взгляд ее зол, и ядовитым пламенем загорается он, когда храбрый сердцем или кто-нибудь, всеми любимый и уважаемый, проходит мимо нее.

По соседству с Завистью изображена была согбенная фигура Печали. Страдания ее кажутся невыносимыми, а лицо ее не только бледно, но оно желто, как у страдающего желтухой. По худобе с ней спорить может только Скупость. День и ночь терзают ее утраты, заботы, несчастья, и кажется, что ничто не может смягчить страданий, которых исполнено ее сердце. Но муки делают ее жестокой — мы видим следы ярости и крови на ее разорванной одежде; открытые раны зияют на ее груди; волосы ее висят в беспорядке по лицу и шее. Но, несмотря на ее гнев и ярость, ни одно, даже самое жестокое сердце не пройдет мимо нее без сожаления: ее отчаяние и слезы леденят душу прохожего.

Затем изображена Старость; около нее вижу я колесо — это Время. Старость сидит в отдалении, в углу, как это любят старики. Ничего не осталось от ее красоты: голова ее лысая, рот без зубов, а оставшиеся на голове волосы белы, как лилия; тело высохло, и неподвижное морщинистое чело ее грустно склонилось над колесом. О Время, бегущее день и ночь, не знающее ни усталости, ни остановок! Быстрота твоего бега так велика, что нашему близорукому уму кажется, как будто не несешься ты на крыльях ветра, и колесо твое стоит неподвижно. Никто не может сказать, какой момент наступил в настоящую минуту: спроси ученого — пока он выскажет свой ответ, Время уже пролетело! Время не останавливается и не оглядывается: оно течет, как река в море, но оно все изменяет, все изнашивает и все портит; Время, приносящее старость нашему отцу, несет старость и королям, и великим мира, оно же доведет до смерти и нас, оно никого не забудет — всех унесет с собой и изменит каждого, как изменило эту фигуру, одетую в теплое платье и не могущую согреться зимою своей жизни, когда для всех уже наступил цветущий май!

Вот дальше Ханжество и Лицемерие с лицами комедиантов и с видом святош, с молитвенниками в руках и цитатами из Священного Писания на устах. Кажется, вся жизнь их проходит в трудах и добрых делах. Но Господь запирает перед ними и подобными им двери рая, потому что это фарисеи Евангелия: все делают они, чтобы прославиться на земле, и здесь черпают себе награду.

Сзади всех изображена Бедность. В лохмотьях и лоскутках ее платье и плащ: кажется, будто умирает она от холода. Одиноко сидит она, как заблудившаяся, чужая собака; она дрожит и проклинает час своего рождения. Отовсюду гонят ее, истощенную, голодную, всеми презираемую.

Долго бродил я вокруг диковинной стены, рассматривая ее изображения, но не умел найти входа в прекрасный сад — нигде не было видно ни дороги, ни лестницы, ни двери, ни ступени. Страстное желание проникнуть туда наполнило мое сердце. Мне казалось, что я нигде не видал такой зелени и нигде не слыхал таких сладкогласных птиц. Но, бродя без всякой надежды вокруг стены, я нечаянно наткнулся на маленькую калиточку, тщательно укрытую зеленью. Долго стучался я в нее, наконец замок щелкнул, я вошел. Калитку отворила мне молодая веселая красавица в праздничном наряде: на голове у нее был розовый венок, в руках зеркало. Я поблагодарил ее и спросил, с кем имею честь говорить. Девушка была не горда и, улыбаясь, ответила мне:

— Все зовут меня дамой Oyseuse[16]; я богата, могущественна и счастлива. Целый день я только и делаю, что наряжаюсь, я подруга юного Déduit[17]. Это он хозяин нашего сада: из земли сарацин вывез он большинство находящихся в нем цветущих растений и деревьев; когда последние разрослись, Déduit приказал обнести все той стеной, которую ты видел, а снаружи расписать ее ужасными картинами и изображениями горя и страданий. Подойдя к саду и увидав эти страшные фигуры, многие идут сюда отдохнуть в мире, ища здесь прохлады и утешения; часто отдыхает здесь и сам Déduit с товарищами, и веселее этого общества нет на свете!

— И я пришел просить гостеприимства, сударыня, — сказал я, — и мне хотелось бы отдохнуть в обществе Déduit и его друзей.

Дама Oyseuse, улыбаясь, пропустила меня в сад, и мне показалось, что я попал в земной рай: разные птицы летали и пели по всему саду, и казалось, ласточки, щеглы, чижи, соловьи и множество других птиц разных пород собрались сюда на турнир. Ни один смертный не слыхал лучшего пения: казалось, сирены, царицы морей, прилетели услаждать слух живущих в саду.

Встретясь снова с дамой Oyseuse, я поблагодарил ее за то счастье, которое доставила она мне, отворив дверь этого рая. Она, смеясь, показала на мчавшийся к нам в чудном танце рой легкокрылых существ с Déduit во главе; все они летели и кружились в чудном танце под звуки песни юной девушки по имени Liesse[18], как шепнула мне дама Oyseuse. И мастерица же была петь эта чудная девушка!

За ней неслилсь, пели и кружились остальные танцоры. Казалось мне, что слушаю я песни менестрелей и жонглеров из Лотарингии — известно, что лучше них еще никто не певал. Впереди всех плясал Déduit. С удивлением, разиня рот, смотрел я на эту пляску. Видя мой восторг, подошла ко мне дама необыкновенной красоты — дама Courtoisie[19] звали ее — и, улыбаясь, пригласила меня танцевать с собой.

Теперь я познакомлю вас со всем обществом: Déduit прекрасен, высок, строен, с румяным лицом, большими глазами, маленьким ртом и светлыми курчавыми волосами. Платье на нем было атласное, с вытканными золотом птицами.

Знаете ли вы, с кем он танцует? Это Liesse, его невеста, они обручены с малолетства.

Во второй паре стоял Амур, бог любви. Его платье все было из цветов — фиалки, подснежники, гвоздики, левкои и другие цветы, голубые, желтые, белые, обвивали его стройный стан. Кругом него летали всякие птицы; и соловей чудно пел, сидя на его остроконечной шапочке.

Около Амура стоял его друг и оруженосец Doux Regard[20]. Смеясь, шептал он что-то Амуру и в руках держал два его лука и стрелы. Первый лук был сделан из горького дерева, сучковатый и черный, — чернее гадкого мавра; этому луку принадлежало пять стрел: первая звалась Гордостью, вторая — Предательством, третья — Стыдом, — все три были очень ядовиты; четвертая называлась Отчаянием, а пятая — Изменой.

В другой руке оруженосец Амура держал прелестный белый лук, весь разрисованный, и очень красивый колчан с пятью стрелами: первая была Красота, вторая — Кротость, третья — Вежливость, четвертая — Откровенность, пятая — Очарование, очень остра была эта стрела!

Амур держал за руку даму Beauté[21]; она была одета всех проще, но к чему ей украшения? Она и так красивее всех на свете.

Рядом с дамой Beauté увидел я странную пару: необыкновенно великолепно одетую даму не первой молодости и очень молодого красивого юношу.

— Это дама Richesse[22] со своим пажом, — сказала мне дама Courtoisie. На даме Richesse было красное, очень дорогое платье, на пряжке ее пояса сверкал алмаз такой величины, какого нет и у Мароккского халифа. Трудно описать все великолепие ее наряда! Она держала себя очень гордо — видно было, что она привыкла к раболепию, да и трудно не привыкнуть ей: могущество принадлежит ей не со вчерашнего дня, — все, и великие, и малые, стремятся служить ей, каждый хочет носить ее цвета, в ее свите толпится множество завистников, льстецов, предателей, лгунов и даже глупцов; наперебой друг перед другом раболепствуют они перед ней и клевещут на ум, красоту и истинное достоинство.

Дама Richesse танцевала со своим пажом. Артур Бретонский[23], только что вернувшийся из страны туманов, держал за руку даму Largesse[24]. Одета она была еще с большим великолепием, чем дама Richesse, хотя и не имела ее драгоценных камней, и сама была очень миловидна и грациозна; но ее надо видеть в ее замке, — какая она там прелестная, великодушная хозяйка! Трудно расточать золото с большей грацией! Она ведь из потомства Александра, и самое большое ее удовольствие — протягивать руку с пригоршней золотых монет и говорить: «Возьми!» Бог наградил ее за великодушие ее сердца. Изобилие — ее верная подруга; перед ней заискивают все, все охотно идут на ее службу. Ненавидеть можно ее заочно, но, увидав, нельзя не полюбить!

За нею следовала Franchise[25] — милое дитя, белое как снег, с длинными вьющимися волосами и невинным видом голубки; сердце у нее такое доброе, что нет ни одного существа, которое не залюбовалось бы ею и не полюбило бы ее. На ней был накинут плащ невинности из белоснежного сукна — самая красивая одежда на свете! Она танцевала с рыцарем, прекрасным Виндзором[26]. Кто такой был он, я не знаю.

Вслед за ними стоял я со своею дамою, дамою Courtoisie. Она общая любимица, сердце ее не знает гордости; она добра и приветлива со всеми, а ум ее и веселое остроумие делают ее очаровательною; она как луна, блеск которой затмевает блеск самых светлых звезд, что кажутся при ней не ярче свечки. Она достойна быть царицей.

За нами танцевала прекрасная дама Oyseuse, та, что отворила мне двери сада, а с ней был незнакомый мне рыцарь, носивший цвета дамы Courtoisie. Я был одет в цвета прекрасной дамы Oyseuse — помните, что она первая открыла мне двери сада!

Сзади всех стояла Jeunesse[27] со своим кавалером. Легкое, веселое дитя, двенадцатилетнее дитя, со светлым, улыбающимся лицом, прыгала она в «кароле»[28] вместе со своим кавалером, столь же юным ребенком. Они вертелись, прыгали, смеялись, смешивали фигуры, мешали и увлекали всех других.

По окончании танца я пошел бродить по саду: здесь каждый мог делать что хотел. Я пошел по прекрасной аллее из роскошных лавров, сосен, орешников и тутовых деревьев, и попал я в удивительную часть сада, где было множество всяких плодов: на деревьях висели спелые яблоки, гранаты (очень полезные для здоровья), разные орехи; особенно привлекательны были те, что походили на мускатные, но они не были ни горьки, ни пресны; тут были персики, и вишни, и груши, и каштаны, и фиги, и миндаль. Да чего-чего тут не было? Самый прихотливый лакомка нашел бы для себя здесь роскошный пир.

Миновав эту часть сада, я вошел в тенистый парк, где группами росли и манили под свою сень буки, кипарисы, сосны, высокие оливы, дубы, ели, липы; в тени их росла роскошная трава — ее здесь не сжигало солнце.

Везде прыгали быстрые белки, бегали кролики, везде журчали светлые ручьи, и нигде не было видно ни одной жабы или какой-нибудь другой гадины. Déduit приказал устроить множество трубок, по которым вода из ручейков поднималась кверху и с тихим ропотом сбегала в мраморные бассейны. Цветов здесь было такое множество, что аромат их распространялся на далекое расстояние, и у меня даже немного кружилась голова. Наконец я добрался до удивительного места: здесь тихо журчал по каменьям светлый многоводный ручей, над которым склонилась старая развесистая ель, самая старая и большая из всего сада. Ручей сбегал в белый мраморный бассейн, на котором была высечена надпись: «На этом месте умер когда-то прекрасный Нарцисс».

Нарцисс, как вам, вероятно, известно, был необыкновенно красивый юноша, имевший такое жестокое сердце, что не было существа на небе или на земле, которое бы он любил. Очень страдала от этого его подруга и товарищ детских лет Эхо. И взмолилась легкокрылая Эхо к богу Мщения, прося его поразить Нарцисса такою любовью, чтобы сердце его наконец растаяло, как лед на солнце, и был бы наказан он за свою жестокость к людям. Услышал бог Мщения мольбу Эхо и решил поразить Нарцисса неслыханной любовью. Вот однажды возвращался Нарцисс с охоты, усталый и мучимый жаждой; увидел он этот светлый ручей и густую ель, склоненную над ним, лег он в ее тени и наклонился над источником, чтобы напиться его чистой воды, и увидел он в нем свое отражение; не понимая, что это был его собственный облик, полюбил он мгновенно юношу, чей образ видел он в воде: сердце его вдруг растаяло и смягчилось. И стал повсюду искать этого светлого юношу бедный себялюбец Нарцисс и, не найдя его нигде, лишился рассудка и умер у того самого ручья, в котором в первый и последний раз увидал он свое отражение.

Узнав, на каком страшном месте я сижу, я испугался и хотел было бежать без оглядки, чтобы не постигла и меня судьба Нарцисса, но, понемногу успокоившись, наклонился над светлым ручьем. Не было, кажется, на свете такого светлого ручья; на дне его сияют при солнце тысячею огней блестящие хрустальные камешки, и само русло, выложенное белым камнем, кажется серебряным; отражается в ручье весь прекрасный сад, отражаюсь и я в нем, но что такое мое отражение перед всем этим великолепием? Нет, не боюсь я судьбы Нарцисса!

Но меня ждала другая судьба, столь же плачевная: слишком долго оставался я у ручья Нарцисса!

Когда я поднял голову, увидел я на самом берегу, за изгородью, огромный розовый куст, покрытый бутонами и едва распустившимися розами. Говорят, что сорванная роза живет только один день, и я выбрал самый красивый бутон, — бутоны живут дольше, я хотел его сорвать, но вокруг него иглы, репейник и колючая изгородь подняли свои шипы, угрожая моей чересчур смелой руке… А Амур давно уже подкарауливал меня, и захотелось ему пошутить над бедным смертным: прицелился он из своего белого лука, и попала его стрела прямо мне в сердце. Упал я почти без чувств на землю, и, когда пришел в себя, кровь сочилась из моей раны капля за каплей. Вынул я стрелу Амура и прочитал надпись: Красотой звалась она. Еще больше понравилась мне теперь роза, еще сильнее захотелось мне сорвать ее, но вот злой Амур выстрелил в меня второй своей стрелой — Кротостью, и попала она мне в глаз… Никогда уже не вынуть мне ее наконечника! Надо было мне бежать после этой стрелы, но ноги мои не двигались, и тогда попала в меня третья стрела — Вежливость, и повергла она меня на землю; не мог я ее вытащить, осталась она во мне вместе с оливковым древком своим; рана же была глубока и широка…

Успокоившись немного, привстал я с земли — и тут новая стрела, Откровенность, настигла меня… Но вместо того чтобы окончательно пасть во прах, я вскочил на нош и, собрав последние силы, кинулся к розе — шипы, репейник и колючий кустарник не пустили меня к ней, и стало мне не только больно, но и тоскливо. Чувство одиночества охватило меня, я готов был излиться в жалобах, но новая стрела — Очарование — повергла меня ниц, и хотя я и вынул ее древко, но наконечник остался. Никогда уже не залечить мне моих ран! Большие страдания и большие наслаждения приносят они в жизнь: не было бы счастья, если бы несчастье не оттеняло его.

Только что пришел я в себя и стал было раздумывать, как мне выбраться отсюда и подойти к розе с другой стороны, как явился передо мной Амур и сказал мне:

— Ты побежден, сдавайся! С сегодняшнего дня ты мой вассал и раб, от твоего повиновения зависит твоя судьба.

— Государь, я сдаюсь охотно; клянусь, я и в мыслях не имел изменять вам! Складывая оружие, я подчиняюсь вашим условиям: ни сил, ни права не имею я бороться со своим сюзереном, от вас жду я защиты и великодушия.

Я встал и низко поклонился ему.

Амур. Я тебе верю, хотя многие клялись мне так же, как и ты, а потом изменяли и лицемерили. Строго были они наказаны за свою измену — обман есть преступление, верное же сердце всегда получит свою награду.

Я. Государь, сердце мое так истерзано вашими стрелами, что оно не имеет ни сил, ни даже желания сопротивляться вам; заприте мое сердце на ключ и спрячьте его у себя, если не совсем доверяете вы своему новому вассалу.

Понравились Амуру слова мои, вынул он, смеясь, замок и ключ из своего колчана и тихонько запер мое сердце, — я же почувствовал лишь как бы дуновение зефира.

Амур. Сердце заперто, ключ у меня, вставай же, мой преданный вассал!

Я. Государь, надеюсь я, что ваш преданный вассал не будет больше страдать от ран, нанесенных вашими стрелами, иначе я обессилю и зачахну в своей злой доле.

Амур. Не бойся: ты сдался мне без лицемерия, и я буду твоим верным помощником и покровителем, но знай, что счастье само идет медленными шагами, а путь, ведущий к нему навстречу, усеян многими опасностями и препятствиями: тебе придется побеждать почти непобедимое, и ты победишь, но должен исполнять все мои заповеди.

Я. Готов я исполнять вашу волю, но боюсь, что не знаю с точностью всех ваших заповедей.

Амур. Вырви навсегда из своего сердца низость: она мать предательства, и я ненавижу ее и жалею от всей души.

Не открывай чужих тайн и не только таи, но и забудь их.

Не люби ссоры, будь добр и ласков со всеми большими и малыми мира сего.

Ты должен всегда кланяться первым — берегись быть предупрежденным в поклоне и приветствии.

Никогда не говори дурных слов.

Уважай женщин и, если услышишь кого-нибудь, кто бранит и злословит их, заставь, даже с оружием в руках, если это будет нужно, замолчать нечестивца.

Избегай гордости — гордость есть безумие: одни глупцы и тщеславные люди горды.

Одевайся тщательно, но не богато: каждый полевой цветок может украсить наряд, для этого не требуются богатые украшения. Обувь носи покойную: беспокойная обувь внушает злые мысли; надо такую, чтобы она не стучала и не скрипела. Умывайся тщательно, чисти зубы и ногти, причесывай волосы, но не румянься.

Будь всегда весел и беззаботен, но не уклоняйся от своих обязанностей — исполняй их добросовестно.

Не ходи к людям в часы своего горя, люди не любят смотреть на чело, покрытое морщинами; каждый должен уметь переносить свои страдания у себя дома, на своем ложе, у каждого есть свои заботы и печали, свои красные и свои бедные часы, надо только уметь оставаться с ними в уединении и молчать о своих страданиях.

Я. Переносить страдания в одиночестве, без сочувствия друга, — значит переносить их вдвойне.

Амур. Ешь свой черный хлеб и не умирай от отчаяния: ты не бываешь один в минуты даже полного одиночества и невыразимых страданий: во-первых, с тобою всегда Надежда — этот рыцарь без страха и упрека; она не покидает человека ни в темнице, ни на ложе страданий, она живет в сердце смертного и оставляет его лишь с последним вздохом. С Надеждой в сердце человека живет Мечта: она отражает, как в зеркале, то, что обещает Надежда. При страданиях, причиняемых моими стрелами, утешают и ободряют человека еще Сладкий Взор и Нежные Слова, два неразлучных товарища. Не огорчайся же и иди смело вперед.

Сказав это, Амур расправил крылья и исчез с моих глаз: не то чтобы улетел, а точно разлился в воздухе. Я остался в оцепенении. Придя в себя, я снова бросился к Розе и решил пробраться к ней сквозь колючий кустарник, хотя он стал как будто еще гуще прежнего и обступил Розу непроницаемой стеной.

Но, пока я обдумывал, как мне пробраться сквозь него, я услышал нежный голос Bel-Accueil[29], сына дамы Courtoisie.

Bel-Accueil. Вам, кажется, трудно пробраться через эту изгородь? Я с удовольствием помогу вам, если при этом вы не задумали какого-нибудь злого дела.

Я. Нет, я шел только к Розе. Помогите мне, и сердце мое преисполнится благодарности к вам, прекрасный Bel-Accueil. Мне трудно подойти к Розе без вашей помощи, а к ней только и стремится мое сердце.

И вот пошли мы вдвоем с Bel-Accueil; проходя вперед, Bel-Accueil раздвигал колючий кустарник, который отступал при виде его на довольно далекое расстояние; были уже близко, уже Bel-Accueil сорвал для меня зеленый листок почти у самой Розы, и я украсил им свою шлицу, как вдруг явился перед нами Danger, а с ним Honte и Peur[30]; из всех этих трех чудовищ Honte еще было лучшее: все-таки это была одна из дочерей дамы Raison[31]. Все трое заступили нам дорогу с угрожающим видом.

Bel-Accueil. Зачем преграждаете вы нам дорогу? Никто из нас не замышляет ничего худого.

Danger. Зачем привел ты к Розе этого вассала Амура? Помогать предателю — значит быть предателем. Ты хочешь сделать ему добро, а он замышляет измену.

Испугался этих слов Bel-Accueil и, грустно взглянув на меня, исчез в колючем кустарнике. Тогда Danger обратился ко мне:

— Беги отсюда, неверный раб; меня ты не обманешь, как обманул Bel-Accueil.

Я с ужасом смотрел на это черное, страшное, угрожающее лицо, которое наступало на меня; не выдержал я и забыл Розу, и позорно бежал в кусты. Долго доносились до меня его угрозы: «Попадись только мне когда-нибудь, проклятый раб!» — и я бежал, бежал без оглядки, сам не зная куда. И так долго бежал я, что наконец дама Raison увидала меня со своей высокой башни и пошла мне навстречу: ни молода, ни стара была она, ни слишком высока ростом, ни мала, ни худа, ни толста. Но глаза ее казались звездами, а на челе ее была корона, придававшая ей необыкновенно величественный вид. Черты лица ее были прекрасны. Видно было, что она дочь Неба: Земля никогда не создавала такого существа. В книгах говорится, а книгам надо верить, что Господь, создав ее по Своему образу и подобию, дал ей власть излечивать людей от болезней и ошибок и предостерегать их, если они захотят ослушаться ее советов.

Дама Raison. Бедный странник! Безрассудная Молодость есть главная виновница твоих страданий, а вместе с нею и Праздность, отворившая тебе дверь сада, куда смертный не должен был бы проникать. Поэтому тебе надо бежать и стараться подружиться с Забвением. Розу охраняет Danger с моей дочерью Honte, и никогда не допустят они подойти к ней кого-нибудь постороннего. Рядом с ними стережет ее Malebouche[32] и беда тому, кто начнет борьбу с ними! Постарайся же победить себя, послушайся моего совета.

Рассердился я, услыхав эту отповедь дамы Raison, и сказал ей:

— Пожалуйста, не браните меня и не советуйте мне невозможного: я вассал Амура и должен беспрекословно слушаться и повиноваться своему сюзерену.

Услыхав эти слова, пожала плечами дама Raison и удалилась в свою башню, видя, что ее мудрость не принесет пользы такому убежденному сердцу. Стало грустно мне, и я вспомнил своего товарища — Ami[33] было его имя, и я позвал его. Ami прибежал с распростертыми объятиями, и я рассказал ему все свои невзгоды, но он не пугал меня подобно даме Raison, а скорее утешал и ободрял.

— Не беспокойся и не огорчайся! — сказал он мне. — Поверь моему опыту — с Danger я знаком-таки давненько: он кричит, угрожает, болтает вздор, но, право, он опасен только таким новичкам, как ты. Его безумные выходки пугают нас в первый раз, но мы смеемся над ними через неделю; к тому же он любит лесть и притворное унижение. Польсти ему в этом духе, и все будет по-твоему.

Чтобы не терять времени, я снова вернулся к Danger и тихо, с видом смирения и покорности, стал просить меня выслушать. Вскочил Danger, притворяясь ужасно рассерженным и вертя надо мною своею большою дубинкою.

Я. Вы видите, государь, что я пришел к вам с повинной. Я в отчаянии от вашего гнева и готов отдать вам всю мою жизнь за свой невольный грех, но, к несчастью, я вассал Амура и клятвенно обещал повиноваться своему сюзерену. Вы сами отвернулись бы от меня с негодованием, если бы я нарушил свою клятву. Не гневайтесь же на меня! Я люблю Розу, повинуюсь повелениям Амура, но никогда и в мыслях не имел оскорбить вас.

Danger. Ты, кажется, довольно благоразумный малый, и я нисколько на тебя не сердит; повинуйся же своему сюзерену, люби себе на здоровье кого хочешь, но об одном прошу тебя — не подходи к моим розам, если не хочешь познакомиться с моей дубиной.

Ami. На первый раз и того с нас довольно. Льсти чаще тщеславию Danger, и тебе можно будет пройти мимо него к Розе. Он, право, добрый малый и совсем не так жесток — сожаление способно смягчить его сердце.

А. Хорошо тебе говорить! Мне только и надо от Danger, чтобы он пропустил меня к Розе, а он при всех своих добрых качествах именно этого-то и не хочет, — мне же ничего другого от него не нужно. Да и каково мне прибегать к хитрости и лицемерию — мне, рыцарю, клятвенно обещавшему служить правде, невинности, красоте!

Но вот, пока мы говорили, явились мне на выручку дамы Franchise и Pitié.[34]

Franchise. Danger, ты слишком жесток к вассалу Амура. Что сделал он дурного? Разве виноват он в том, что обязан служить своему сюзерену? Так тому и объяви ты войну, этому же ты должен даже помогать: сильным подобает щадить слабых, и жестоко сердце, не сочувствующее несчастью.

Pitié. Это правда. Зачем ты так жесток, что даже отнял у смертного его доброго товарища Bel-Accueil? Неужели тебе не жаль его? И так уж трудно ему на службе Амура, который насылает на него массу страданий, желая испытать его. Увеличивать их — бесполезная жестокость! Оставь же его в покое и предоставь Bel-Accueil идти своей дорогой. Всякому грешнику требуется милосердие; поверь нам, Danger, что истинный предатель есть тот, кто отказывает в прощении тем, за кого мы просим.

Danger. Сударыня, я не смею сопротивляться вам и возвращаю свободу Bel-Accueil, который был задержан мною только лишь на несколько часов, чтобы дать время его товарищу уйти отсюда. Во всяком случае, я готов служить вам.

Автор. Теперь Bel-Accueil уже на свободе, но он все еще сердит на вассала Амура.

Franchise. За что же сердиться на него? Чем виноват он? Он действует лишь по приказанию Амура.

Bel-Accueil. Я охотно прощу ему, если даже Danger смилостивился над ним.

И Bel-Accueil поклонился мне, улыбаясь, а затем он взял меня за руку и опять повел меня туда, куда Danger запрещал мне идти.

Мы смело прошли мимо этого стража и были уже почти за изгородью, как вдруг увидел нас Malebouche и разбудил спавшую неподалеку Jalousie[35], которая с такой яростью накинулась на нас, что мы не знали, куда деваться от страха. Но, к счастью, на помощь нам выступила Honte.

Honte. Зачем ты так бранишь их? То, что говорит Malebouche, далеко не всегда истина. Конечно, Bel-Accueil виноват, но совсем не в предательстве, а только в легкомыслии и необдуманности. Я признаюсь, что Danger был слишком неосмотрителен, выпустив его на волю: он чересчур ветрен, чтобы пользоваться неограниченной свободой: с нынешнего дня я начинаю строить крепкий замок с высокой башней, куда намерена запереть Bel-Accueil.

Услыхав шум и громкие голоса, прибежала Peur в большом волнении. Узнав, в чем дело, она хотела заступиться за Bel-Accueil, который был ей всегда симпатичен, но не посмела и стала сильно дрожать.

Honte и Jalousie принялись немедленно за постройку замка, и Peur, оправившись немного, подошла к ним и сказала:

— Bel-Accueil не виноват, виноват во всем Danger: как смел он пропустить чрез свои владения смертного?

— Это правда, — сказала Honte, — он виноват во всем, и ему сейчас же достанется от меня, но Bel-Accueil все-таки будет лишен свободы — это спокойнее для всех.

И с этими словами побежала Honte искать Danger, который богатырским сном спал среди колючей изгороди.

Honte. Как смеешь ты, неверный раб, спать в то время, когда ты обязан охранять Розу? Ты вел себя сегодня совершенным дураком, позволив Bel-Accueil провести через твои владения смертного! Вставай же, почини смятую изгородь и гони подальше от себя всех смиренников. Совсем не к лицу тебе жалостливость — в ее тоге ты только для всех смешон.

Peur. Удивляюсь тебе, Danger, как мог ты оказаться таким легкомысленным глупцом! Теперь ты нажил себе большого врага в лице Jalousie.

Поднялся Danger, трет он глаза, зевает, еще не совсем понимает, в чем дело, и вдруг, вслушавшись, начинает реветь диким голосом:

— Никто не смеет говорить, что я такой уж болван, что не умею даже сторожить изгороди. Пускай теперь кто-нибудь попробует пройти здесь — лучше быть ему далеко отсюда, за тридевять земель, в тридевятом царстве, чем наткнуться на мою дубину!

Danger изображает ужасную ярость (разумеется, ее не чувствуя) и грозит дубиной невидимому врагу.

Тут увидал я, что судьба моя изменилась. Danger стал предателем, Bel-Accueil арестован, а торжествует злейший враг мой, Malebouche. Замок Ревности оказался готовым в несколько часов. Он построен был в виде четырехугольной крепости; с каждой стороны было по маленькой двери; одну охраняла Honte, Стыд; другую — Peur, Страх; третью — Danger, Опасность; главный же вход поручен был Malebouche, Злословию. Внутри этой крепости высится башня, в которую заключен Bel-Accueil; его сторожит старая ведьма Jalousie, она должна наблюдать за ним денно и нощно.

Бедный вассал Амура, разлученный со своим товарищем, остается совершенно одиноким: его покинули даже Надежда и Мечта.

II часть[36]

Cy endroit trepassa

Guillaume De Lorris

et n'en fist plus psaume,

Mais apres plus que quarante ans

Maitre Jehan de Meuns ce Romans

Parfist ainsi comme je trouve;

Et ici commence son oeuvre.[37]

Cжалилась дама Raison надо мной и пришла снова поговорить со мною и дать мне дружеский совет.

Дама Raison. Видишь ли, в каком ты теперь положении? Скажи же мне по совести, как находишь ты своего сюзерена? Добр он? Не лучше ли тебе отказаться от него и довольствоваться не сюзереном, а равным тебе товарищем в образе Дружбы? Если бы вообще люди были умнее, они сошлись бы с ней, и тогда показались бы им суетны и глупы все их стремления к могуществу и власти; не нужно было бы заискивать людям у Богатства, капризного и несправедливого; все довольствовались бы общим равенством, не было бы Бедности, не гонялись бы за фортуной. Знаешь ли ты кого-нибудь заносчивее и злее ее любимцев? Она часто награждает своими дарами тех, кто низок, подл и слаб духом. Все, что имеет человек на земле, не принадлежит ему — все дано ему или капризной фортуной или Природой. Но и Природа не всегда справедлива в раздаче своих даров. За них человек, конечно, должен быть благодарен, но они вещь случайная. Одно только неотъемлемо принадлежит ему — это его совесть. Будь же мужествен: верни себе власть над собою, разбей замо́к Амура, которым заперто твое сердце. Люби всех и не делай никому того, чего не хотел бы, чтобы сделали тебе. Ни за что не продавай своей свободы — это лучший дар, полученный тобою от Природы. Если же не свернешь ты с того пути, на котором стоишь теперь, ты дойдешь до действий, осуждаемых Правосудием.

Я. Очень приятно мне слушать вас, дама Raison, а потому я позволяю себе задать вам один вопрос. Кто нужнее и полезнее людям: Дружба или Правосудие?

Дама Raison. Разумеется, Дружба: если бы она воцарилась на земле, Правосудие стало бы бесполезно.

Я. Да, все это очень хорошо, и я рад вас слушать, но дело в том, что ведь я вассал Амура, — как же могу я изменить моему сюзерену? Никто не должен мешать мне повиноваться ему. Вероятно, и у вас много вассалов. Что бы сказали вы, если бы Амур стал учить их неповиновению вам?

Пожала плечами дама Raison и ушла, даже не оглянувшись на меня. Я старался ей противоречить, хотя слезы отчаяния душили меня; но вот прибежал мой веселый друг и начал меня утешать.

Ami. Не плачь, пожалуйста, далеко не все еще потеряно: последуй моим советам, и скоро мы освободим Bel-Accueil и достанем Розу. Прежде всего надо подкупить или задобрить стражу замка, только надо так пробраться к ней, чтобы подлый Malebouche не видал нас, а то он забьет тревогу. Но если уж наша несчастная судьба натолкнет нас на него, то старайся быть с ним как можно льстивее, осыпай его любезностями и комплиментами, скажи, что ты даже рад, что Bel-Accueil заперт, что у вас в последнее время выходили с ним разногласия. Льсти также старой ведьме, Jalousie. Не скупись на подарки, а особенно на обещания (они ничего не стоят). Постарайся поплакать о несправедливости к тебе — ничто не может так разжалобить, как слезы. Если уж не можешь выжать у себя слез, постарайся притвориться, что плачешь, только притворяйся искуснее, а то, если заметят, — все пропало! Постарайся с помощью старой ведьмы проникнуть к Bel-Accueil и смотри на него: если он смеется, и ты смейся, если он плачет, и ты плачь. Одним словом, льсти, ухаживай, наблюдай.

Я. Нет, я не могу лицемерить — это слишком противно. Нет ли другого пути? Если нет, то я останусь здесь и просижу в слезах до смерти, которая, верно, не заставит себя долго ждать.

Ami. Зачем умирать? Я могу показать тебе другой путь — вот тот, что направо: эта тропа называется тропою Щедрых Подарков, и она очень опасна бедным людям. Если ты богат, то путь этот очень недолог. Не успеешь ты пройти и двухсот шагов, как на твоих глазах стены замка затрясутся и падут, как от землетрясения, и весь гарнизон сложит перед тобою оружие. Но Бедность не может сделать ни шагу по этой дороге: все фурии древнего мира набросятся на нее и растерзают ее. Для богатого же это самый верный путь в настоящее время. В древности, когда люди не знали, что такое Богатство, они не знали также и что такое Бедность, и им открыты были все другие пути, но этой тропинки не существовало.

Я. Как могли они не знать, что такое Богатство и что такое Бедность?

Ami. Очень просто. Все были равны на свете. Никто не понимал нужды в Богатстве. Знаешь пословицу: «Любовь и Власть никогда не сопутствуют друг другу»? Эти качества никогда не вступали в брак между собою, никогда не роднились и не кумились, потому что господствовать значит разделять, а любить значит соединять. Понимаешь?

По зрелом размышлении решил я идти этою новой тропой. Весело пошел я по ней, мечтая уже о взятии замка, как вдруг заступила мне дорогу дама Richesse.

— Куда идешь ты по моим владениям? — спросила она.

— Иду в замок, где заключен Bel-Accueil, — я надеялся пройти тут с вашего позволения, тем более что мы знакомы, мы встречались с вами в саду Deduit.

Richesse. Разумеется, я тебя знаю, но этого далеко не достаточно. Путь твой лежит через мой сад, где живут в райском блаженстве мои вассалы и слуги; там у нас веселье, игры, танцы сменяют друг друга днем и ночью. Но ты вассал Амура, а не мой, и тебя впустить я решительно не могу. Найдется, правда, обход кругом моего сада, он ведет в жилище глупой Largesse, и ты можешь дойти до него. Но оттуда есть только один выход, который стережет Бедность со своим сыном Голодом, и они выведут тебя не на тропу Щедрых Подарков, а на тропинку Величайших Бедствий.

Я. Неужели вы не можете пропустить меня по дороге через ваш сад?

Richesse. Нет, возвращайся назад!

В полном отчаянии остался я у входа в сад дамы Richesse и сел на камень. Но вот прилетел ко мне Амур.

— Верен ли ты мне, вассал мой? Исполняешь ли ты мои заповеди? — спросил он меня.

Я. Разумеется, я верен своему сюзерену — я не изменник и не предатель, но мне приходится терпеть такие страдания, что, может быть, я и погрешаю против ваших заповедей, — мне не до них!

Амур. Несомненно погрешаешь, не веря, например, Надежде и Мечте, твоим спутницам!

Я. Где же эти мои спутницы?

Амур. Как где? Я ведь оставил их тебе?

Я. Да, но как только Bel-Accueil был заключен в темницу, Richesse не пустила меня к замку, я залился слезами и потерял из виду моих спутниц.

Амур. Ну, делать нечего! Приходится мне вступиться в это дело, чтобы не сказали, что я остался равнодушен к твоим страданиям, верный раб мой. Я прилетел нарочно, чтобы помочь тебе, и немедленно явятся сюда все мои бароны.

Не успел Амур проговорить этих слов, как явились все его бароны и поклялись ему в верности.

Вот их имена — в беспорядке, как пришли мне на память:

Franchise, Honneur, Richesse, Noblesse, дама Oyseuse, моя добрая подруга, — с огромным знаменем пришла она; Largesse, Beauté, Bien-Celer, Courage, Bonté, Pitié, Simplesse, Compagnie, Amabilite, Courtoisie, Déduit, Liesse, Sûreté, Désir, Jeunesse, Patience, Humilité; наконец, Contrainte-Abstinence и Faux-Semblant.[38]

Все явились с веселыми лицами и готовые служить Амуру, кроме Contrainte-Abstinence и Faux-Semblant, которые имели вид стесненный и не совсем довольный.

— Ба-ба-ба! — сказал Амур. — Ты как сюда попал, Faux-Semblant? Кто тебя звал?

Contrainte-Abstinence. Извините, Государь, я его привела сюда — без него никак не обойтись ни мне, ни вам. Право, я не могу обходиться без него: если бы не он, я давно умерла бы с голоду. Мы пришли как товарищи — это мой друг, и, право, без него и вам не обойтись!

— Ну, хорошо, хорошо! — сказал Амур. — А вот теперь нам предстоит обсудить наше дело. Нам непременно надо взять замок, в котором заключен Bel-Accueil, и освободить его. Обдумайте план атаки, благородные бароны, и сообщите мне его, а я пока погуляю и постреляю из лука.

Когда вернулся Амур, план нападения был уже совсем готов и немедленно сообщен сюзерену.

— Мы все согласны напасть на этот замок и освободить Bel-Accueil! — сказали бароны. — Одна только дама Richesse наотрез отказалась помогать нам против своих друзей, и мы намерены обойтись без ее содействия. Contrainte-Abstinence и Faux-Semblant нападут на Malebouche; Désir и Bien-Celer постараются обратить в бегство Honte; против Peur выступят Courage и Sûreté; Franchise и Pitié легко справятся с дураком Danger. Но надо на всякий случай иметь в нашем лагере и вашу почтенную матушку Венеру.

Амур. С удовольствием слетаю я к моей матери, но очень боюсь, что не застану ее: она часто охотится и воюет, никому дома не сказавшись. Я постараюсь разыскать ее и буду просить ее взять нас под свое покровительство.

Бароны. Пожалуйста, примите Faux-Semblant в наше войско — его помощь нам драгоценна, а между тем он боится показаться вам на глаза после оказанного ему приема.

Амур. Так и быть, пускай подойдет. Не очень-то лестно иметь его в своей дружине, но что делать? (Обращаясь к Faux-Semblant.) Теперь ты будешь помогать моим друзьям и служить в нашем войске. Но так как мы знаем, что ты не очень верный слуга, нам приходится смотреть за тобою в оба и потребовать от тебя доказательств твоей преданности.

Faux-Semblant. Государь, если вы прикажете умереть у вас на глазах, то и этому приказанию вашему я должен подчиниться. Повелевайте же!

Амур. О нет, смерть твоя мне совершенно не нужна; напротив, я дорожу твоею жизнью для пользы нашего общего дела. Я только хочу, чтобы поведал ты нам, чем достигаешь ты своего успеха в жизни и благодаря каким добродетелям ты так богат и знатен, что всякий перед тобою заискивает, и даже мои доблестные бароны стоят за тебя, если и не все, то, во всяком случае, большинство. Поведай же нам это, но не лги и не изворачивайся, а то Гений Природы факелом осветит все изгибы твоего сердца, и мы все узнаем.

Очень не хотелось Faux-Semblant разоблачать свое лицемерие, но делать было нечего, и он начал так:

— Первое условие счастья на земле есть, разумеется, богатство и праздность. Для того чтобы достичь богатства и праздной жизни, надо научиться обманывать людей безнаказанно, а для такой безнаказанности надо уметь носить удобную личину. Но какая самая удобная личина? Великих мира сего? Нет, нет, на них слишком много ответственности! Бедных и малых? Нет, им никто не поверит. Самая лучшая личина — это личина святоши, нищенствующего монаха. Папа дает ему в руки власть отпущения грехов, он верит его словам, люди верят им также и не хотят видеть действий нищенствующих монахов. Благодаря людской глупости, судящей обо всем по вывескам, они считаются чуть ли не святыми, они проповедуют нищенство, а им отовсюду несут столько милостыни, что они утопают в изобилии; они проповедуют смирение и строят себе великолепные дворцы, в которых якобы они не живут; они проповедуют воздержание и едят самые дорогие, изысканные лакомства, пьют самые драгоценные вина. Богатые, которые могут много заплатить им, покупают у них отпущение грехов и могут совершать всякие преступления совершенно безнаказанно; бедным же они не прощают ни одного греха и часто сжигают их за незначительные проступки. Они очень любят узнавать, что делается в семьях, чтобы лучше обманывать дураков, а потому всегда в дружбе со служанками и слугами и запугивают глупых женщин. Когда духовенство решится изобличить их, они клевещут на него, подкупают кого следует, и случалось, что доводили до инквизиции и костра добрых и честных служителей алтаря. Я, как они, могущественный покровитель друзей и ужасен врагам. Вам же я буду верным слугой!

Поморщился Амур и сказал:

— Ну, это не согласно с твоей натурой. Однако попробую взять тебя на службу, но берегись, если ты обманешь меня!

Разделились бароны на отряды, и в авангарде отправились Contrainte-Abstinence и Faux-Semblant. Переоделись они в платье пилигрима и богомолки и прямо направились к главным воротам замка, где восседал на страже Malebouche. Поклонились они ему низко и остановились. «Видал я этих странников, — подумал Malebouche, — это положительно знакомые мне лица». Встал Malebouche и поздоровался с ними, пригласил их отдохнуть около себя и спросил, куда они идут.

Contrainte-Abstinence. Мы странники и идем в вашу страну в качестве миссионеров — проповедовать Слово Божие погрязшему во грехе здешнему народу. У вас просим мы гостеприимства и крова — устали мы и измучились.

Malebouche. Мое жилище к вашим услугам, и сам я в полном вашем распоряжении: люблю я слушать проповеди и поучаться. Желал бы знать я, где истинный путь к спасению.

Contrainte-Abstinence. Истинный путь к спасению есть сдерживание своего языка: кто повинен в злословии, не избежать тому кары небесной и вечного ада. Больше всех виновен в этом живущий здесь Malebouche, его мы должны наставить на путь истины, иначе он погибнет. По его вине заключен в вашей крепости несчастный юноша; просто личная злоба руководила этим Malebouche. Что сделал бедный Bel-Accueil? Ничего! Он провел своего знакомого к розам. Какие адские планы задумал тот смертный? Какие? Никаких! Хотелось ему сорвать одну Розу. Ну, дело оказалось не просто, и он, разумеется, давно гоняется за каким-то мотыльком в долине и забыл и думать о Розе! Станут смертные расшибать себе лбы о препятствия! Доступных радостей немало на земле для них. Malebouche таким образом боролся с тенью, и если не раскается он, то ад неминуемо поглотит его на этих же днях.

Malebouche. Если есть на свете мошенники и лгуны, так это, конечно, вы со своим лисьим языком! Я сам и есть Malebouche и могу уверить вас, что никогда ничего еще не выдумал, а только повторял то, что говорят другие. Но чтобы возвещать ту истину, что передо мной теперь стоят два лгуна, мне не надо ждать, чтобы ее высказали другие. Я буду это кричать везде, хотя бы даже с крыш или с колоколен.

Тогда выступил с длинной речью Faux-Semblant, доказывая, как Malebouche ошибается. Долго и красноречиво говорил он и произвел большое впечатление. Видя, что благоприятный момент наступил, он закончил свою речь так: «Не следует повторять того, что говорят другие, потому что это далеко не всегда истина. Вот, например, в данном деле: в чем обвиняете вы Bel-Accueil? Естественно, что поклонники стремятся туда, где живут их возлюбленные. Юноша бродил здесь со своим другом и напевал ему в уши разный вздор; Bel-Accueil в качестве друга должен был все это выслушивать — друзья в этом случае всегда мученики. Встретя вас, оба друга приветливо поклонились вам и прошли мимо. Неужели их надо было карать за это приветствие? Вы говорите, что Bel-Accueil вас терпеть не может. Что же вы думаете, он будет вас любить теперь, когда вы сделались его тюремщиком? Вы губите невинного за его дружбу, и, разумеется, ад будет вашей наградой. Кайтесь теперь же, и я отпущу вам ваш грех!»

Malebouche становится на колени и преклоняет голову. Тогда Faux-Semblant хватает его за горло и бритвой отрезает ему язык. Потом они отпирают замок, а ключи бросают в замковый ров. Входят и видят норманнскую стражу спящей после пирушки и избивают ее всю.

Largesse и Courtoisie проникают в те же ворота вслед за Faux-Semblant и его подругой и на дворе замка встречают старуху-тюремщицу. Она дрожит и бледнеет, видя врагов, так смело разгуливающих внутри замка. Но Largesse и Courtoisie обходятся с ней очень любезно и даже делают ей подарки: Courtoisie дарит ей пряжку, a Largesse несколько драгоценных колец, обещая ей и еще больше подарков на будущее время, если она согласится отнести Bel-Accueil цветок и шапочку от имени его друга. Старуха не решается согласиться: она говорит, что если узнает об этом Malebouche, то не сносить ей головы. Рассказывают тогда они ей о гибели Malebouche и всей его норманнской стражи, и она с радостью хватает подарки и идет к Bel-Accueil. Тот, зная вероломство старухи, решительно не хочет ей верить и даже не смотрит на цветок и шапочку, но наконец соглашается попробовать взять в руки принесенные подарки и, взяв их, понимает, что старуха не обманула его. Он надевает шапочку, прикалывает цветок и посылает старуху за гостями, которых она возвестила ему. Через открытую дверь проникает в замок наконец и Амур с остальными своими баронами. Во главе всех бегу я — поскорее к той башне, где заперт Bel-Accueil, чтобы выпустить его на свободу, но из-за угла выскакивает Danger и, грозно размахивая своей дубиной, кричит: «Беги, вассал проклятого Амура, а то я размозжу тебе голову!» Услыша крик Danger, бегут на помощь к нему Honte и Peur и так теснят меня, что я принужден звать на помощь. Ко мне сбегаются наши бароны, и завязывается горячая битва.

Прежде всех Franchise кидается на Danger, но он живо справляется с нею и замахивается дубиной, чтобы размозжить ей голову. Тогда является Pitié и начинает усовещевать Danger; Danger теряется и готов сдаться, но на помощь ему является Honte и ударом щита повергает Pitié на землю. Désir устремляется против Honte и доводит ее до такой ярости, что она готова растерзать его; тогда Bien-Celer окончательно обезоруживает Honte, которой пришлось бы очень плохо, если бы не выручила ее Peur. Она еще не принимала участия в битве, и под натиском ее погибает Bien-Celer; она грозит убить даже Courage, но является Süreté, и Peur отступает.

Долго еще тянется битва, и победа склоняется то на ту, то на другую сторону. Но оба войска устали и заключают перемирие, хотя битва осталась нерешенной. Амур пользуется этим перемирием и посылает за Венерой. Долго ищут ее гонцы Амура и наконец находят на острове Кипреи. Венера сейчас же садится в свою колесницу, запряженную голубями, и является в стане своего сына. Амур, узнав о ее приближении, летит ей навстречу, и они торжественно спускаются в лагерь; осажденные, несмотря на такое могущественное подкрепление врага, решают не сдаваться, и битва возобновляется.

Узнает наконец и дама Nature[39] о великой борьбе бога Любви с темными людскими пороками и о заключении в темницу Bel-Accueil. Вознегодовала дама Nature на человека, допустившего так окрепнуть своим порокам, что они грозят смертью Любви, и послала она своего учителя, Гения Природы, к войску Амура, обещая поддержку и покровительство в его борьбе с неверными. «Я одна виновата во всем этом! — сказала она. — Господь, создав мир, дал мне этот мир в управление, и все подвластно мне по повелению Божию. Небесные сферы, звезды, планеты, солнце ни разу не ослушались и не нарушали гармонии мира. Земля и вода — также. Если иногда вода и выходит из берегов и заливает поля и жатвы, а ветер вырывает деревья и убивает животных, то все же по одному моему слову буря снова затихает, и мне нетрудно привести все в порядок: вода сбывает, поля покрываются новой зеленью, новыми цветами, нивы — новой жатвой; жизнь везде заменяет смерть, а великолепная радуга склоняется над пострадавшей землей и весело улыбается ей, напоминая об обещании Создателя. Все повинуются мне: растения каждую весну развертывают листья, цветы распускаются на их ветвях, плоды зреют и спадают на землю, чтобы произвести дерево, подобное тому, на котором они красовались; животные тоже повинуются моим законам, даже маленькие червячки живут, восхваляя меня. Один человек не хочет подчиняться мне, он объявляет мне войну, и я решила уничтожить его, если он не сложит оружия… Любовь в опасности!! Если Любовь погибнет, погибнет весь мир, а я не могу допустить его гибели!»

Поспорил немного Гений с дамой Nature, находя, что она приписывает слишком большое значение человеку в жизни мира, но дама Nature даже заплакала… Не любил Гений Природы слез — они его сердили, и потому быстро улетел он в стан бога Любви. С радостью приветствовали его там все, только Contrainte-Abstinense и Faux-Semblant, увидев его, поняли, что им не место в этом лагере, и незаметно исчезли. Гений Природы проклял врагов Любви и обратился к баронам со следующими словами: «Господа бароны! Дама Nature послала меня возвестить вам ее благоволение. Борьба с вами, когда она на вашей стороне, немыслима — не пройдет и часа, как вы победите. Но, победив, будьте великодушны и добры, старайтесь никому не причинять ни малейшего зла и любите друг друга и все живущее на земле, и тогда войдете в цветущий небесный сад, где царствует вечный день, гораздо более прекрасный, чем тот, который светил на земле в Золотой Бек, когда люди еще не знали Юпитера, научившего их всякому злу. Это он разделил землю между людьми и поселил вражду между соседями; змеям дал он жало и волкам кровожадность; он выучил человека есть мясо животных и иссекать искру из простого кремня; разделил год на времена года, после чего вечная весна улетела в заоблачную высь и Железный Бек сменил Век Золотой. Одним словом, с помощью преступлений достигши трона, Юпитер старался заставить всех забыть об этом, принося в мир все более и более зла. Возрадовались духи тьмы и раскинули по всей земле свои сети для уловления бедных, неопытных овец, и все они толпой идут в эти сети, и редко кто достигает теперь дверей рая. Победить зло можно только добром и работой, — работайте же, бароны, работайте и не проводите вашей жизни в праздности, в саду Забавы. Поклонник Розы нашел этот сад прекрасным, ручей Нарцисса светлым, точно выложенным серебром и хрусталем, и веселый «кароль» Забавы — лучшим танцем в мире. Но буря может вырвать эти прекрасные оливы и сосны, молния спалит эти липы, и Бремя, несомненно, разрушит там все до основания: сам «кароль» не будет танцеваться, потому что вы все, его танцоры, одряхлеете и наконец погибнете, фонтан Нарцисса с его мраморным бассейном кажется вам светлым, но это темная стремнина, погубившая и самого великого себялюбца! Что же останется от всего этого? Нет, не сюда должны стремиться вы, а в цветущий сад, где струится светлый источник Жизни, где царствует вечный день и где Бремя бессильно. Но этот сад доступен только великодушным, честным и добрым. Будьте такими — и вы войдете в него, и будете утолять жажду у ручья Вечной Жизни!» Сказав это, Гений Природы исчез…

Битва была уже кончена. Honte и Peur не сдавались еще, но Венера ударила их своим жезлом и зажгла замок. Крепость объята пламенем. Я бегу в башню, в платье пилигрима, с посохом и крестом, — там все еще томится Bel-Accueil — и торжественно вывожу его за руку. Courtoisie, Franchise и Pitié защищают нас.

— Сведи же его к Розе! — просят они Bel-Accueil.

— Охотно! — отвечает он. — Он искренно и честно выдержал все испытания во имя великой Любви!..

Но взошло солнце, и я проснулся… Вот какой сон приснился мне! — «Voila le songe que j'ai songé!»

Испания

Введение

Первые зачатки эпоса в Испании, так же как и во Франции, обусловлены продолжительною и упорною борьбою с арабами. Вторжение арабов в Испанию, давно уже успевшую окончательно романизироваться, начиная с VIII века приняло весьма угрожающий характер, и местному христианскому населению оставалось только покинуть свои земли и бежать, спасаясь от преследования врага.

Небольшой части его удалось скрыться в неприступных и диких горах Бискайи и Астурии. Сюда, при отсутствии каких бы то ни было путей сообщения, арабы не могли проникнуть, и остатки христианского населения страны пользовались здесь сравнительным спокойствием и безопасностью. Здесь, живя уединенно, среди неприступных гор, это бежавшее от арабов христианское население Испании, воодушевленное общею ненавистью к пришельцам-завоевателям, соединенное общею бедою, совершенно утратило представление о различии готов и римлян, победителей и побежденных, господ и невольников; здесь же утратили они и латинский язык, на котором говорили несколько веков, и начали вырабатывать свой собственный новый язык.

Так среди неприступных гор Бискайи и Астурии зародился новый народ — испанцы, — заговоривший новым романским языком.

По мере того как это христианское население сплочалось в одно целое, ненависть к общему врагу, маврам, казалось, только росла, и скоро из среды этого населения стали являться люди, выдающиеся по своей энергии; они, пользуясь неприступным положением среди гор, начали выходить из своих недоступных проходов и нападать на мавров, к тому времени успевших уже успокоиться и даже завести междуусобные ссоры.

Таким образом, крайне медленно и постепенно, начали они с первых годов IX века отнимать у мавров завоеванные ими некогда земли.

Но надо сказать, что это дело обратного завоевания Пиренейского полуострова христианами совершалось крайне медленно. Так, после двухсотлетнего владычества мусульман прошло целых триста лет, прежде чем мавры были оттеснены на юг — туда, откуда впервые появились они в Испании и где, несмотря на все, сумели продержаться еще около трехсот лет.

По мере того как в горах Бискайи и Астурии создавался новый народ и новый язык, там же начала зарождаться и испанская литература. Когда какое-нибудь событие поражало воображение народа, вслед за ним слагался рассказ о нем в форме народной песни. Песни эти, сложенные на вновь образовавшемся романском языке, получили название романсов.

Романсы, сохраняя в себе народные предания, не только заменяли народу историю и литературу, но и послужили им основанием. Так, когда по приказанию королей начали писаться хроники, материалом для них послужили романсы. Те же романсы послужили материалом и для особого рода литературных произведений, первое появление которых относится уже к несколько более позднему времени, — это так называемые romancero, или сборники романсов, объединенных одним общим героем, история которого передается в отдельных романсах, расположенных в хронологическом порядке, сообразно последовательности событий его жизни.

Специальные условия истории Испании, помешавшие образованию больших поэм, какова, например, «Песнь о Роланде», чрезвычайно благоприятствовали появлению такого рода romancero, и они появлялись там в несметном количестве и составляли весьма обширные и объемистые сборники.

Многовековая борьба с врагом, находившимся тут же, на месте, должна была сосредоточивать на себе все внимание и весь интерес современников, и потому-то почти все народные герои Испании прославляются главным образом за их подвиги в борьбе с маврами. В большинстве случаев это лица исторические. Таким историческим лицом был и любимый герой испанский — дон Родриго Диэз из Бивара, прозванный Кампэадор, т. е. воитель, за победы, одержанные им над маврами; сами же мавры, по преданию, называли его Сид или Сеид, т. е. господин, победитель. Жил он в XI веке и совершал свои подвиги на службе кастильских государей, при дворе Фердинанда I и его сыновей — сначала Санхо, а потом Альфонса. Вся история жизни Сида сохранилась в памяти народа, для которого он являлся идеалом благородного, свободолюбивого, неустрашимого, набожного кастильского рыцаря, всегда готового на защиту слабого и угнетенного, неизменно верного своей вере, своему государю и прежде всего — своему слову.

История Сида послужила материалом для множества romancerо и хроник, которыми мы отчасти и пользовались в нашей работе, причем первоначальная история Сида до осады Заморы передана нами в сокращенном переводе по «Romancero del Cid», остальное же пересказано по хронике.

Когда в XI и XII веках вся Европа была увлечена идеей крестовых походов и толпы богомольцев-воинов со всех сторон стекались под знамена крестоносцев, христианская Испания оставалась в стороне от этого движения: испанским христианам незачем было искать мусульман в далекой Азии — у них был свой враг-мусульманин, у себя дома, борьба с которым поглощала все их внимание и все их силы. Не следует, однако же, думать, что рыцарство, появившееся в Европе в эпоху крестовых походов, оставалось чуждо и непонятно испанцам. Напротив того, рыцарство, может быть, нигде не пустило таких глубоких корней, как в Испании.

Когда в XIV веке французские рыцарские романы в пересказах и переделках проникли в Испанию, они нашли там вполне подготовленную почву и вместе с тем подверглись вполне своеобразной переработке.

Самым известным и самым любимым испанским рыцарским романом был «Амадис Гальский», появившийся в конце XIV века и возбудивший такой восторг не только в Испании, но и во всей Европе, что в течение почти двух столетий оставался любимейшею книгою для чтения. Кто автор этого знаменитого рыцарского романа — неизвестно. Утверждают, что он возник в Португалии и что автором его был португальский дворянин Васко де Лобейро, но до нас роман этот дошел, во всяком случае, в испанской переделке. Всего вероятнее, что этот замечательный рыцарский роман, сочиненный Васко де Лобейро, постоянно дополнялся, изменялся и переиначивался каждым переписчиком и рассказчиком. Таким образом он совершенно потерял свою первоначальную форму и сделался истинно народным испанским произведением.

В «Амадисе» все события и лица выдуманы от начала до конца. Сам Амадис является сыном небывалого короля в небывалом Гальском королевстве и отвезен сначала в Англию, а потом в Шотландию. Затем у родителей его родится еще сын Галаор, и приключения этих двух рыцарей, частью в Англии, во Франции, в Германии и в Турции, частью в неизвестных и даже волшебных странах, наполняют собою всю книгу.

Как велик был восторг, возбужденный «Амадисом», можно судить уже по тому, что сейчас же во всех странах явилось множество дополнений и переделок его, не говоря уже о переводах. Никому не хотелось расставаться с Амадисом, не узнав подробно, что делал он сам в последние годы своей жизни, что делали его дети, внуки и даже правнуки. И вот один издатель прибавляет к первой книге еще три, в которых рассказываются позднейшие подвиги Амадиса, другой рассказывает историю его сына Эспландиана, затем его племянника Флоризанда, его внука Лизварта Греческого и т. д. Так появились целых двадцать четыре книги. Наконец некий Дювердье написал «Роман романов», где привел к окончанию все приключения потомства Амадиса.

Мы имели в своем распоряжении только текст первой книги «Амадиса» и из нее взяли, частью в переводе, частью в пересказе, только историю самого Амадиса, исключив приключения его названого брата Гандалина и родного его брата Галаора, история которого заканчивается лишь в III томе.

Сид Кампэадор

С ОГОРЧЕНИЕМ РАЗДУМЫВАЛ дон Диэго Лайнец об оскорблении, нанесенном его благородному, богатому и древнему дому, сознавая, что слишком он стар, чтобы взять на себя мщение. Не мог он ни спать, ни есть и, не поднимая глаз, сидел у себя в комнате, не смея даже выходить из дома, и избегал разговаривать с друзьями, опасаясь, как бы не оскорбил их позор его.

Наконец позвал он своих сыновей и, не говоря им ни слова, стал по очереди жать им благородные, нежные руки: не для того, чтобы по линиям их прочесть их судьбу — этот дурной обычай колдунов не был еще введен тогда в Испании, а для того, чтобы они сказали ему: «Довольно, государь! Чего желаешь ты? Выпусти нас, или мы умрем».

Надежда на успех почти совсем уже погасла в его душе, когда дошел черед до младшего его сына — Родриго. Но часто счастье находишь там, где совсем его не ожидаешь. С горящими глазами, как у тигра, полный гнева и отваги, обратился к нему сын его Родриго с такими словами:

— Выпусти меня, отец! Не ровен час, — случится какая беда! Не будь ты отец мой, не стал бы я тратить слов: этою самою рукой растерзал бы на части; пальцы мои пронзили бы плоть, как кинжал или копье!

Обрадовался старик и заплакал от счастья.

— Сын моей души, — сказал он, — гнев твой успокаивает и радует меня! Эту угрозу, мой Родриго, исполни ты над нашими врагами: отомсти им за нашу честь, которая погибнет, если ты не восстановишь ее теперь!

И он рассказал об оскорблении, нанесенном его дому, и благословил сына и его меч.

Глубоко задумался Родриго: слишком он еще молод, чтобы отомстить за отца и убить графа Лоцано[40]. Слишком силен его враг, и много у него могучих друзей — целые тысячи астурицейцев в горах! Ему принадлежит решающий голос в кортесах короля Леона Фердинанда, и рука его не знает себе равной в битве! Но все это ничто перед оскорблением, нанесенным роду Родриго, — первым оскорблением, нанесенным когда-либо потомкам Кальво! И стал Родриго просить справедливости у неба и у бранного поля[41] и перестал думать о своей крайней молодости, потому что храбрый дворянин со дня рождения уже обречен умереть за свою честь. Снял он со стены старинный кастильский меч, давно заржавевший без употребления, — и через час, не больше, месть над графом уже совершилась.

* * *

Горько плакал дон Диэго, сидя за своим столом и подперев руками голову; слезы, горькие слезы текли из его глаз при мысли об оскорблении, нанесенном его роду. Но вот явился к нему Родриго с покрытою кровью головою графа Лоцано. Дотронулся Родриго до руки отца и вывел его из задумчивости.

— Открой глаза, отец, и подыми голову! Теперь твоя честь спасена! Она воскресла к жизни, и пятно на ней смыто! Я отомстил за тебя, государь, потому что месть неминуема, когда правда на стороне того, кто бьется за нее!

Не сразу поверил старик и подумал было, что видел он это во сне. Но был то не сон. Поднял дон Диэго отуманенные слезами глаза и узнал бледную голову своего врага.

— Скрой эту голову от моих глаз, Родриго, сын моей души! — сказал он. — Как бы не стала она второю Медузой и не обратила бы меня в камень! Боюсь, что сердце мое не выдержит этой радости! О бесчестный граф Лоцано! Само небо отомстило тебе: мое правое дело постояло за себя и укрепило руку моего сына! Садись же, сын мой, за этот стол! Садись на почетное место: тот, кто принес эту голову, должен быть господином в моем доме.

* * *

Пять мавританских королей с многочисленным войском явились в Кастилию. Прошли они мимо Бургоса и напали на Монтес-Ока, Бельфорадо, Санто-Доминго и другие города. Все грабили они на своем пути, уводили скот, забирали в плен христиан, мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Совершив все это, с богатою добычей спокойно возвращаются они домой, потому что ни король, ни кто другой не решился выступить против них.

Узнал об этом Родриго, находясь в своем замке Биваре. Был он в то время еще очень молод: ему не было еще полных двадцати лет. Вскочил он на своего Бабиэка, друзья его последовали за ним, и подал он клич по своим владениям — собралось к нему много народа. Осадил он мавров в замке Монтес-Ока и, победив их, взял в плен всех пятерых королей, отнял у них награбленную добычу и освободил пленников. Поделив все отнятое у них между своими людьми, отвел Родриго пленных королей в свой замок Бивар и передал их своей матери. Она приняла их с честью, выпустила на свободу, и они признали себя вассалами Родриго из Бивара.

Молва о подвигах Родриго из Бивара разнеслась по всей Испании.

Король Фердинанд находился в Бургосе, когда явилась к нему Химена Гомец. Преклонила она перед ним колена и обратилась со следующею речью:

— Я дочь дона Гомеца. Убил его дон Родриго из Бивара, и осталась я одна и беззащитна. Но он убил его в честном поединке, и я прощаю ему смерть моего отца. Но зато пришла я к тебе просить одной милости: дай мне его в мужья — пусть будет он мне надежною опорой и защитой!

Согласился король на просьбу Химены и вызвал Родриго к себе в Платенцию по важному делу. Получив письмо короля Фердинанда, сел Родриго на коня и отправился в путь с многочисленною свитой. Сопровождали его все дворяне, все его родственники и друзья счетом до трехсот человек; все имели хорошее новое вооружение, все были одеты в одноцветное платье. Сам король вышел к нему навстречу.

— Благодарю тебя за то, что приехал, — сказал он ему, — вот Химена Гомец просит тебя себе в мужья и прощает смерть своего отца. Женись же на ней, я сам прошу тебя об этом!

— С радостью исполню я приказание своего короля и господина, — отвечал ему дон Родриго, — как в этом случае, так и во всех!

По окончании свадебных празднеств попросил Родриго у короля позволения отправиться поклониться Св. Иакову Испанскому: такой обет дал он перед свадьбой. Одарив его, отпустил король дона Родриго, прося вернуться как можно скорее, так как королю была в нем большая нужда. Простился Родриго с Хименой и поручил ее своей матери. «Люби мою жену и заботься о ней ради меня», — сказал он. Взял Родриго с собою двадцать дворян и раздал много милостыней во имя Бога и Пресвятой Девы Марии.

* * *

Миновав половину пути, встретил он прокаженного, который сидел в такой глубокой яме, что не в силах был из нее выбраться, и кричал, прося, чтобы его оттуда вытащили. Услыхал его Родриго, слез с коня и помог ему вылезть из ямы; взял он его к себе на коня, привез в ту гостиницу, где сам остановился на ночь, и разделил с ним свой ужин и свою постель. Но около полуночи, когда Родриго спал крепким сном, прокаженный так дунул ему в спину, что дыхание его, пронизав все тело Родриго, вышло из его груди. В страхе проснулся Родриго и, не найдя около себя прокаженного, стал звать своих людей. Пришли они с факелами, но прокаженного так и не нашли. Снова лег Родриго в постель и с беспокойством стал раздумывать о том, что с ним случилось, как вдруг явился перед ним человек, одетый в белые одежды, и сказал ему:

— Спишь ты или не спишь, Родриго?

— Я не сплю! — отвечал он. — Скажи мне, кто ты такой?

— Я Лазарь, Родриго, и пришел к тебе. Я — тот прокаженный, которого ты призрел во имя Господа Бога. Господь возлюбил тебя за это, и все, что ни предпримешь ты в своей жизни, все послужит к твоей славе. Будут бояться тебя все — и христиане, и мавры, и никакой враг не одолеет тебя!

Проговорив это, Лазарь исчез. Родриго встал и молился до утра.

Исполнив свой обет, вернулся Родриго к королю, милостиво принявшему его в своем дворце.

* * *

Произошла большая ссора между добрым королем кастильским Фердинандом и доном Рамиро аррагонским: спорили они за город Калагарра, и каждый из них считал его своим. Согласились короли решить спор поединком и для того вызвать по рыцарю с каждой стороны: чей рыцарь победит, тому и владеть городом. Выбрал Фердинанд Родриго из Бивара, а Рамиро — храброго Мартина Гонзалеса.

Вооруженные, встретились они в открытом поле, и с первого же удара оба были ранены и оба сломали свои копья. Рассердились рыцари, и сказал Мартин Родриго:

— Будешь ты наказан за свою смелость и нахальство! Плохо кончится для тебя поединок: здесь, на этом поле, сложишь ты свою голову! Не вернуться уже тебе ни в Кастилию, ни в Бивар — твой замок, и твоей супруге Химене не видать уже тебя около себя, несмотря на всю твою любовь к ней.

Рассердили Родриго эти слова, и с гневом возразил он:

— Правда, храбрый ты рыцарь, Мартин, и речь твоя очень смела! Но дело в том, что поединок поведется и кончится руками, а не злым языком. Победа во власти Божией, и Он дарует славу тому, кому будет Ему угодно.

И, кипя гневом, кинулся он на своего врага и нанес ему столько ударов, что сбросил его с коня. Тогда спешился дон Родриго, обезглавил противника и отер кровь со своего меча. Преклонив колена, вознес он благодарность Богу за эту победу и, обращалась к судьям поединка, спросил:

— Что еще должен я сделать, чтобы Калагарра, за которую я бился, принадлежала моему королю?

И все отвечали в один голос:

— Ничего, храбрый рыцарь! Этою битвой доказал ты, что дон Рамиро не прав, считая Калагарру своею!

Поцеловал Фердинанд Родриго, который с этого времени стал первым человеком при его дворе. Сам король почитал его и любил больше всех других.

* * *

Был Родриго в Заморе, при дворе короля Фердинанда, когда явились туда послы пяти мавританских королей, побежденных доном Родриго из Бивара, и сказали ему, почтительно преклонившись перед ним:

— Добрый Сид, к тебе прислали нас твои вассалы — пятеро мавританских королей, чтобы передать тебе их дань. В знак своей любви посылают они тебе сто коней: двадцать — белых, как горностаи, двадцать — с рыжею гривой, тридцать — гнедых и тридцать — бурых: все навьючены различными дарами для тебя и драгоценностями для твоей жены Химены. Для двух твоих прекрасных дочерей посылают они два драгоценных яхонта, а на одежду двоих из твоих вассалов — два сундука шелковых тканей.

Отвечал им Родриго:

— Друзья, вы ошибаетесь: нет там Сида, где есть король Фердинанд! Все здесь принадлежит ему, так же как и все ваши дары. Ничего здесь нет моего — я сам здесь меньший из его вассалов.

Король был растроган словами и скромностью Родриго, и сказал он послам:

— Скажите вашим государям, что хотя Сид и не король, но он сидит рядом с королем, и что все, что я имею, получил я от Сида и очень счастлив, имея такого вассала.

Родриго отпустил мавров, щедро одарив их на прощание.

И стали с тех пор все звать Родриго Сидом, что значит у мавров «могучий властитель».

* * *

Почувствовал добрый король Фердинанд наступление последнего своего часа, лег головой на запад и взял в руки восковую свечу. У изголовья его стояли епископы и прелаты, а в стороне, направо, все его три сына, которым и завещал он свои земли.

Едва окончил король Фердинанд раздел своих земель, как в скорбный покой вошла, в траурном одеянии, заливаясь слезами, инфанта Уррака Фернанда. Опустилась она на колени перед постелью отца и стала говорить печальным и тихим голосом:

— Какой закон, Божеский или человеческий, учит тебя, отец, обделять женщин в пользу мужчин? Альфонсу, Санхо и Гарсиа оставляешь ты все свои земли, даже не вспомнив обо мне. А между тем я тоже твоя дочь! Скажи, за что лишаешь ты меня наследства? Когда была я к тебе непочтительна и чем заслужила такое наказание? Если сам отец так поступает со мною, то что же подумают обо мне чужестранные народы, да и твои собственные подданные? Неужели справедливо отдавать земли мужчинам, которые и сами могут завоевать их себе, и лишать наследства женщину, всегда беспомощную, если нет у нее средств и покровителя?

Внимательно выслушал жалобу своей дочери король Фердинанд. Огорчила его ее смелость, и хотел было он отвечать ей, но не мог, потому что смелая женщина заставит замолчать даже короля. Однако не хотелось ему оставить ее без вразумления и без помощи, и, собравшись с последними силами, обратился он к ней, с трудом выговаривая слова:

— Как можешь ты, безрассудная женщина, беспокоить меня делами мира сего, когда мне ничего уже не нужно здесь, кроме савана? Ты завидуешь твоим братьям, но, отдавая им земли, я даю им завет сохранять их. Имея много — они бедны, а ты, не имея ничего, — богата, потому что благородная дама всегда и везде первое лицо. Но в последний свой час не хочу я допустить и тени несправедливости, не хочу я оставить тебя без средств, чтобы не смела ты на меня жаловаться. Оставляю я тебе город Замору, хорошо укрепленный и снабженный всем необходимым. Довольно там для твоей защиты храбрых рыцарей и воинов! Слушайся их совета и не расточай своих сокровищ. Отдавая тебе такую землю, я надеюсь, что ты сумеешь быть достойною как ее, так и своего рода. Да будет проклят тот, кто вздумает отнять у тебя Замору!

И все отвечали на это:

— Аминь!

Один только дон Санхо не сказал ничего.

* * *

Дон Санхо царствовал в Кастилии, а брат его Альфонс в Леоне, и стали они воевать между собой, желая отнять друг у друга владения. Сошлись они у реки Каррион, и много людей полегло в этой битве. Дон Санхо был побежден и бежал, печальный и бледный.

Храбрый, знаменитый Сид Кампэадор ободрял своего короля, дона Санхо.

— Не беспокойся, государь, — говорил он, — войско твоего брата все набрано в Галии, а гальские воины после победы становятся беспечны: всю ночь пьют они и веселятся и засыпают под утро, как люди, ни о чем не думающие. А потому останови твоих беглецов, собери остатки своего войска, и, завтра на заре напав на лагерь галлов, ты победишь их и отомстишь им.

Послушался король совета моего Сида и на заре напал на неприятельский лагерь. Многих убил он, многих взял в плен, а остальные обратились в бегство. Захватил он и самого Альфонса, находившегося в то время во храме Св. Марии Каррионской.

Когда увидали леонцы своего короля в плену, собрались они с силами и мужественно кинулись в битву, взяли в плен короля Санхо, и четырнадцать рыцарей, окружив его, повели его в безопасное место.

Видя это, добрый мой Сид кинулся им наперерез.

— Отпустите моего короля, рыцари, — сказал он, — взамен его я отдам вам вашего!

— Ступай себе с миром, дон Родриго, — отвечали ему леонцы, — не то и тебя так же возьмем в плен, как и твоего короля!

Рассердился мой Сид и напал на них и так храбро бился, что освободил своего короля, убив тринадцать рыцарей, а последнего обратил в бегство.

* * *

Подошел король Санхо к городу Заморе и привел с собой большое войско, потому что очень хотелось ему овладеть этим городом. Проезжая с Сидом под его стенами, сказал он ему:

— Город этот построен на скале и хорошо укреплен; окружен он крепкими стенами со множеством башен; вместо рва сама река Дуэро служит ему защитой. Всего в нем вдоволь, и много надо войска, чтобы взять этот город приступом. Если бы его отдала мне сестра, я предпочел бы его всей Испании. Послушай, мой Сид: отец мой возвысил тебя, он сделал тебя первым грандом своего дома и первым рыцарем своей страны; я сделал тебя первым человеком Испании и наделил тебя городами и замками, которые стоят больше, чем все города и замки Кастилии. Во имя всего этого ступай к сестре моей Урраке и предложи ей уступить мне Замору за большие деньги или же, если хочет, в обмен на другие земли и города — мне это все равно. Я готов отдать ей лучшие города и замки старой Кастилии и Леонии. Если же она не согласится, я возьму Замору силою.

Простился мой Сид с королем и в сопровождении пятнадцати рыцарей поехал в Замору. Приехав туда, явился Сид к инфанте Урраке, и она приняла его очень ласково. Но когда передал он ей поручение своего короля, горько заплакала инфанта.

— Злополучный дон Санхо! — воскликнула она. — Прежде когда-то любил он меня, а теперь не хочет даже сдержать клятвы, данной нашему умирающему отцу. И так отнял он у нашего брата Гарсиа все его владения и, заковав самого его в цепи, бросил в темницу, как вора; отнял также царство у брата Альфонса и заставил его бежать в Толедо, к маврам; отнял город Торо у мачехи нашей, донны Эльвиры, — а теперь и у меня хочет отнять Замору. Знает дон Санхо, что я, слабая женщина, не могу биться с ним.

Тогда встал мудрый Ариас Гонзале.

— Не плачь, государыня! — сказал он. — Мы сумеем защитить тебя в опасную минуту. Посоветуйся с твоими вассалами, скажи им, чего хочет король, и, если они будут согласны исполнить его требование, сейчас же отдай доброму Сиду ключи города; если же они будут не согласны — мы все умрем здесь, защищая его, как и следует бесстрашным грандам.

Согласилась на это инфанта, спросила она своих вассалов, и они выбрали последнее:

— Умрем за Замору, но не сдадимся!

Вернулся мой Сид к королю и сообщил ему ответ инфанты. Рассердился на него дон Санхо.

— Разумеется, это ты не велел им сдаваться, зная, как трудно мне взять город приступом! — воскликнул он в гневе. — Если бы не память отца, я упрятал бы тебя в тюрьму! А теперь даю я тебе сроку девять дней, по истечении которых не должно остаться и слуха о тебе ни здесь, ни во всей Кастилии!

Отправился мой Сид в свой замок, а оттуда со всеми своими вассалами в Толедо, к королю Альфонсу. Но испугались графы, рыцари и гранды, и стали они укорять дона Санхо за то, что оскорбил он такого рыцаря, как мои Сид. Испугался и сам дон Санхо, как пораздумал о том, что случилось, и послал за ним вдогонку просить Сида вернуться и забыть все, что произошло. Собрал мой Сид совет, и вассалы его сказали ему:

— Раз король извиняется, то уж лучше вернуться к нему!

Согласился мой Сид вернуться. Узнав об этом, дон Санхо выехал к нему навстречу с пятьюстами рыцарей. Завидя короля, сошел мой Сид с коня; дон Санхо обнял его. Вместе вернулись они к войску, и все кастильцы радовались возвращению Сида.

* * *

Два рыцаря выехали из Заморы и тихо поехали по берегу Дуэро. Оба были с зелеными значками и на конях рыжей масти. Ярко сверкало их оружие — богатые мечи, пристегнутые у бока, щиты и широкие копья.

Весело проезжают они перед лагерем Санхо, и кони их мчатся быстрее борзых собак. И много людей вышло из лагеря дона Санхо, чтобы посмотреть на приезжих рыцарей. Переправившись через Дуэро, остановили они коней и гордо сказали:

— Если есть между кастильскими рыцарями желающие сразиться с рыцарями из Заморы, мы охотно докажем им, что нечестно поступает их король, желая отнять у донны Урраки то, что дал ей на смертном одре их отец. Не хотим мы подчиняться такому неблагородному королю! Пускай выйдет, кто хочет, с его стороны и бьется с нами. Выходите, хотя бы втроем против нас двоих, хотя бы вчетвером! Пусть выходит хоть сам черт, только не благородный Сид Кампэадор — он нам брат по оружию, и только не король Санхо — мы не хотим биться с королем!

Услыхали этот вызов двое из рыцарей короля Санхо и закричали в ответ:

— Подождите нас, рыцари! Дайте нам только вооружиться!

Поспешно вооружившись, потребовали они своих коней и пошли в палатку дона Санхо просить у него позволения биться с этими дерзкими рыцарями. Но мой Сид стал их удерживать.

— Рыцари эти известны своею храбростью, — говорил он, — при осаде Заморы вдвоем бились они против семерых — я сам это видел: молодой убил двоих, а старый — четверых; а за то, что упустили они седьмого и дали ему убежать, они сбрили себе бороды. Нет, не советую вам, графы, биться с ними!

Рассердились графы на Сида и грустно повернули было назад, но дон Санхо, видя их огорчение, позволил им вступить в бой, хотя и против своей воли.

В то время как графы вооружались, старый рыцарь сказал молодому:

— Оглянись на Замору, мой сын, на Замору и ее башни. Взгляни на дам и девиц, что смотрят на нас оттуда. Но не на меня, старика с седыми волосами, смотрят они, а на тебя, молодого и сильного юношу. Они прославят тебя, если поведешь ты себя, как следует храброму рыцарю; оказавшись же трусом, ты покроешь себя вечным позором.

Не успел он произнести этих слов, как явились и графы короля Санхо: один был в зеленой, другой в красной одежде. Кинулись противники друг на друга. Выбил было граф из седла молодого рыцаря, но старик, успев уже пронзить своего противника, кинулся к нему на помощь, и оставшийся еще в живых граф обратился в бегство.

При общем ликовании вернулись победители в Замору.

* * *

Вышел из Заморы Веллидо Дольфос и стремглав бросился бежать, спасаясь от сыновей доброго старика Ариаса Гонзале. Добежал он до лагеря Санхо и укрылся в палатке короля.

— Да сохранит тебя Господь, великий король!

— Здравствуй, Веллидо!

— Я твой вассал, государь, и стою на твоей стороне. А за то, что посоветовал я этому старику Ариасу Гонзале передать тебе ключи Заморы, которой лишили тебя ради твоей сестры, хотел он меня убить, и я только бегством спасся от смерти. Я пришел к тебе теперь, государь, чтобы служить тебе верой и правдой, как прилично это каждому дворянину. Я покажу тебе потаенный ход, который приведет тебя в Замору!

Но тут явился посланный из Заморы.

— Добрый Ариас Гонзале велел сказать тебе, — заговорил он, останавливаясь перед королем. — Обращаюсь к тебе, король всей Кастилии, и предупреждаю тебя, что ушел из Заморы Веллидо, а Веллидо этот — злой предатель! Если он в чем-нибудь обманет тебя, не приписывай этого нам!

Веллидо, стоявший еще около короля, держа его за руку, выслушал эти слова и возразил:

— Не верь, государь, тому, кто обвиняет меня! Он знает, что я могу показать тебе потайной ход, и боится этого!

— Верю тебе, Веллидо Дольфос, мой добрый служитель, — отвечал ему король, — и в знак моего доверия к тебе я, не медля ни минуты, пойду за тобой, и ты укажешь мне этот ход.

Король пошел вперед по указанной тропинке, а Веллидо сзади него. Когда вышли они из лагеря и король остался один и беззащитен, Веллидо Дольфос сзади насквозь пронзил его копьем, и король упал, раненный насмерть.

Издали видел все это Родриго из Бивара и, пришпорив коня, помчался за изменником, но тот от страха мчался быстрее ветра и скрылся за городскими стенами прежде, чем мой Сид успел догнать его.

Так умер король Санхо из-за своего легковерия.

* * *

Мертвый лежит король Санхо! Убил его Веллидо Дольфос; он насмерть пронзил его длинным копьем. Плачет о нем вся Кастилия, но более всех оплакивает его дон Родриго из Бивара. Со слезами на глазах обращается он к телу короля:

— Добрый король, дон Санхо! В недобрый час решился ты, вопреки моему совету, отнять Замору у твоей сестры! Нарушил ты этим свое рыцарское слово!

Затем, обращаясь к присутствующим, он прибавил:

— Надо сейчас же выбрать рыцаря, который отомстил бы Заморе за это вероломство!

Все были согласны, но никто не вызвался выйти на бой: все боялись Ариаса Гонзале и его четырех сыновей — молодых, сильных, ловких и честных. Все смотрят на Сида, надеясь, что он сам выйдет отомстить за короля. Понял их взоры рыцарь из Бивара и сказал им:

— Рыцари и гранды! Знаете вы, что не могу сам я биться против Заморы, потому что поклялся в этом при смерти короля Фердинанда. Но я могу указать вам рыцаря, готового биться за Кастилию, рыцаря, который ни в чем не уступит мне.

Тогда поднялся с земли дон Диэго Ордонез, лежавший у ног короля. Это — цвет Лары и лучший рыцарь Кастилии.

— Если мой Сид поклялся в том, в чем он не должен был клясться, то не нужно нам его указаний! — крикнул он хриплым, сердитым голосом. — Найдутся среди нас рыцари не хуже самого Сида. Если вы согласны на это, я сам буду биться за честь Кастилии и отдам свою жизнь за короля!

Между тем как все гранды, рыцари и полководцы собрались в палатке на совет, дон Диэго Ордонез из Лары в полном вооружении подъехал к стенам Заморы.

— Все вы изменники и предатели, жители Заморы! — кричал он, грозно потрясая оружием. — Все вы предатели, если можете терпеть в своих стенах Веллидо, убийцу короля Санхо! Я проклинаю вас всех и ваших предков вместе с вами! Выходите биться со мной, выходите — хотя бы впятером разом, и, по обычаю Испании, я буду биться с каждым из вас или даже со всеми вместе!

— Я принимаю твой вызов, — отвечал ему Ариас Гонзале, — и докажу тебе, что мы не то, что ты думаешь!

Но прежде чем выйти в бой, обратился он к жителям Заморы, прося сказать прямо, не замешан ли кто из них в этом деле:

— Лучше умереть мне пленником в земле мавров, чем быть побежденным, как злой предатель, в поединке на суде Божием!

И отвечали ему все, как один человек:

— Своею волею, один, совершил это злое дело предатель Веллидо Дольфос. Не причастен никто из нас к этой смерти. Смело выходи в бой на Божий суд, Ариас Гонзале!

Огорчилась инфанта, донна Уррака, смертью своего брата и, опечаленная обвинением ее подданных в вероломстве, собрала во дворце своем совет. Все собрались там, кроме Ариаса Гонзале и его сыновей, и враги их начали уже было распространять о них клевету, как вдруг с достоинством вошел этот добрый старик со своими четырьмя сыновьями — все в длинных траурных плащах. Поцеловал он руку инфанты и, поклонившись собранию, сказал:

— Пришел я поздно, так как не люблю речей там, где нужны дела!

При этих словах сорвали они с себя свои длинные плащи и явились перед собранием в полном вооружении. Инфанта заплакала, гранды удивились и приветствовали их, потому что все давали только советы, но никто еще не вызвался биться.

Ариас Гонзале продолжал:

— Дон Диэго Ордонез, храбрый рыцарь из Лары, своею кровью смоет с нас пятно такого подозрения. Я сам буду биться пятым после моих сыновей или первым до них. Добрый вассал приносит в жертву своему королю имущество, жизнь и свою славу!

Кончил свою речь Ариас Гонзале, и после его слов все встали и вышли вслед за ним из ворот в поле. Ариас Гонзале хочет биться первым, но плачет донна Уррака и удерживает его: без него не будет у нее надежного советника. Собрались и все рыцари вокруг старика и также стали упрашивать его. Огорчился граф, но делать нечего. Подозвал он своих четырех сыновей и подал младшему из них, Педро, свое оружие, свой щит и свое копье, передал ему своего коня и благословил на бой с врагом. Но перед боем надо было еще посвятить Педро в рыцари. Сам отец посвящал его. Воздвигли алтарь и стали курить ладаном в честь Св. Георгия, Св. Романа и Св. Иакова Испанского. На столе лежало блестящее как зеркало оружие. Епископ после обедни благословил порознь все оружие и передал его дону Педро и надел ему на голову сверкающий как солнце шлем, украшенный цветами и белыми перьями. Затем вышел вперед его отец и, обнажив свой меч, ударил им по плечу сына, говоря:

— Теперь, сын мой, ты — рыцарь, благородный гранд, с детства воспитанный в добрых нравах. Да пошлет тебе Господь терпение в трудах и счастье в битвах и да будешь ты грозою твоих врагов, опорой твоих друзей и сограждан! Не дружись, сын мой, с предателями и даже не гляди им в лицо. Да не будет обманут тот, кто доверится тебе: это значило бы обмануть самого себя. Прощай побежденному, когда он не в силах больше держать коня, и щади робкого; но не щади смелого и дерзкого — бейся с ним насмерть. Я посылаю тебя защищать Замору против дона Диэго из Лары: кто не защищает своей родины, тот не имеет чувства чести.

И дон Педро поклялся священною книгою исполнить все, завещанное ему отцом. Тогда отец дал ему поцеловать крест и надел ему на руку щит, а донна Уррака пристегнула ему меч.

Вооруженный, выехал тогда дон Педро Ариас Кастилец из ворот Заморы и подъехал к дону Диэго из Лары.

— Да сохранит тебя Бог, дон Диэго, мой враг и противник! Да пошлет Он тебе счастье и да избавит тебя от предателей! Я вышел сюда на суд Божий, чтобы снять с нас подозрение в измене.

Но дон Диэго гордо отвечал ему:

— Все вы до одного — предатели, и я это докажу вам.

Противники съехались и с такою силою напали друг на друга, что копья их разлетелись в куски с первого же удара, но сами они остались целы и невредимы. Тогда дон Диэго занес меч над головой несчастного Педро, рассек ему шлем и раздробил череп. Однако дон Педро удержался за гриву коня и, собрав последние силы, хотел было еще раз нанести удар дону Диэго, но кровь застилала ему глаза, и удар его пришелся по коню противника. Круто повернув, умчал конь с поля битвы своего седока, несмотря на все сопротивление дона Диэго.

Так кончилась битва, и не оказалось после нее победителя: дон Педро был убит, но и дон Диэго бежал, хотя и невольно. Хотел он вернуться и снова биться с другим сыном Ариаса Гонзале, но судьи поединка не допустили этого:

— Нехорошо дважды испытывать Господа Бога.

Через старую потайную дверь, что остается открытою во все времена и века, вышло тридцать рыцарей, неся с собою красное знамя. Окруженная ими, медленно подвигалась разукрашенная погребальная колесница. Стоял на ней деревянный гроб, а в гробу лежало тело дона Педро Фернанда, сына Ариаса Гонзале.

Оплакивало его сто придворных дам. Все они были хорошего рода, все приходились роднею покойнику до третьего и четвертого колена: одни называли его двоюродным братом, другие — братом; одни говорили ему: дядя, другие — зять. Всех больше оплакивала его донна Уррака Фернанда.

Но старик Ариас Гонзале утешал и уговаривал их.

— О чем плакать? Зачем так отчаиваться? — говорил он. — Умер мой сын не в трактире и не за игрою в кости. Умер он, защищая Замору, защищая нашу честь; умер он как рыцарь — в битве!

* * *

Послала инфанта донна Уррака двух придворных с письмами к своему брату Альфонсу, бывшему тогда в Толедо при дворе мавританского короля. Ехали они в повозке дни и ночи и скоро приехали в Толедское царство, в малоизвестный город по имени Олис. Там встретили они Перанцуреца, верного рыцаря дона Альфонса. Он отвел послов в уединенное место и, убив их, захватил письма и тихонько пробрался в Толедо, никем не замеченный. Там отыскал он дона Альфонса, которого очень любил, рассказал ему подробно все, что случилось у стен Заморы, посоветовал ему держать это известие в тайне от мавров. Но дон Альфонс был мудр и понимал, что король все равно узнает об этом и, пожалуй, не выпустит его из своих владений.

— Хорошо ты сделал, что доверился мне, — сказал ему мавританский король, — потому что много расставлено у меня по дороге сторожей, и конных, и пеших, и если бы ты уехал без моего позволения, то плохо пришлось бы тебе. Но за твою верность я тебя награжу.

Затем сели они играть в шахматы.

Дон Альфонс так хорошо играл и так много выигрывал, что рассердился на него мавританский король и закричал:

— Убирайся скорее из моих владений!

Дон Альфонс очень обрадовался и с другом своим Перанцурецом вышел из города, будто бы за тем, чтобы пострелять из лука. Там они сели на приготовленных в поле коней и выехали из Толедского царства. Выехали они в полночь, когда все уже спали. Звезды и луна освещали им путь. Они миновали монастырь Св. Августина, служившего украшением берегов реки Таго, спустились в долину, выехали на дорогу и ехали день и ночь, чтобы избежать погони.

Дон Альфонс очень скоро прибыл в Замору, где с почетом был встречен сестрой и ее вассалами. Донна Уррака сказала ему:

— Тебя провозгласили все королем после смерти брата нашего Санхо, убитого предателем Веллидо. Один только Родриго не хочет признать тебя, пока не поклянешься ты, что Веллидо действовал без твоего ведома и желания.

Рассердился дон Альфонс, но промолчал и поехал в Бургос. Там встретили его гранды и рыцари. Все они поцеловали руку короля, только Сид отказался, а с ним и его верные кастильцы.

— Вы наследник престола, — сказали они, — но, государь, вы должны произнести клятву, что вы неповинны в смерти короля, вашего брата, — ни вы, ни ваши люди, друзья или союзники.

— Хорошо, — сказал король, — я дам эту клятву в установленном месте и в установленном порядке.

Но в душе он очень сердился на Сида.

Собралось в Бургосе множество грандов и рыцарей, и Сид потребовал, чтобы король явился в собрание со всеми двенадцатью рыцарями и чтобы и они вслед за ним поклялись, что неповинны они в смерти короля Санхо. Все поклялись, только один король замялся было, но все же сказал-таки под конец: «Аминь!»

Тогда Сид преклонил перед ним колени и признал себя его вассалом.

Поклялся король, что неповинен он в смерти своего брата, но поклялся нетвердым голосом и с гневом обратился затем к Сиду:

— Сегодня я по твоей милости должен клясться, завтра ты должен поцеловать мою руку!

— Я признал себя, государь, вашим вассалом после вашей клятвы, — ответил мой Сид, — но королевскую руку я целую по охоте, а не по приказу.

— Уезжай из моих владений! — вскричал король в гневе. — И чтобы я не видал тебя здесь ровно год и один день.

— Я должен повиноваться своему королю, — ответил на это мой Сид, — ослушаюсь я его только в одном: уеду не на год и один день, а на четыре года и четыре дня.

Раскланялся добрый Сид и уехал; уехали с ним и его триста храбрых рыцарей. Все они были во цвете лет, не было ни одного не только старого, но хотя бы с сединой в волосах.

* * *

Очень сердился король Альфонс на Сида и не знал, чем бы донять его. Тем временем мавританский король Али-Маймон стал жаловаться ему на Сида, который вошел в его царство, дошел до самого Толедо и захватил семь тысяч пленных и много добычи. Уж и раньше король Альфонс был сердит на Сида, а теперь рассердился еще больше, а завистливые гранды подливали только масла в огонь. И послал тогда Альфонс приказ Сиду через десять дней покинуть замок Бивар и выехать за границы Кастилии, Леонии и всей Испании.

Мой Сид показал приказ своим друзьям, и все они вознегодовали на короля, изгнавшего такого храброго рыцаря, служившего верой и правдой его отцу и брату, и все они предложили Сиду служить ему и ехать с ним, куда он пожелает. Поблагодарил их мой Сид, согласился на их предложение и на другой день выехал со своими воинами из Бивара.

— Друзья! — сказал он им, выезжая. — Богу угодно было, чтобы мы покинули Кастилию и всю Испанию, но с Его же соизволения мы вернемся туда и богаче, и с большею славою, чем прежде.

На пути своем добрый Сид остановился в монастыре Санто Педро в Кардене. Донна Химена и его две дочери, донна Эльвира и донна Соль, сопровождали его и сделали богатые вклады. После обедни аббат с монахами подошел благословить знамя Сида, его знамя с красным крестом. Тогда мой Сид, сняв плащ, взялся за кисть своего знамени и сказал:

— Знамя, освященное св. отцом! Кастилец берет тебя с собою в изгнание. Король изгнал меня, но отечество мое меня не отталкивает. Король Альфонс! Дай Бог, чтобы ты не нуждался в моей руке! Несмотря на весь свой ум, ты отталкиваешь меня, — но даже бесчувственные камни оплакивают меня. Однако, как вассал твой, я обещаю подчинить тебе всех соседей твоих, мавров, и отдать тебе все плоды моих побед! Месть вассала своему королю — есть предательство!

Потом надел он шлем и простился со своею женой Хименой и со своими дочерьми. Жене своей сказал он:

— Ты не должна выказывать огорчения во время моего отсутствия: добрый вассал должен слушаться короля, хотя и несправедливого. Проводи время в заботах о наших владениях и в домашних работах. Главное, избегай праздности: праздность и смерть одно и то же. Спрячь свои наряды до моего возвращения: жена в разлуке с мужем не должна наряжаться. Не отпускай от себя своих дочерей, будь серьезна со слугами, приветлива с дамами и осторожна с чужестранцами, и во всем поступай как полноправная и самостоятельная госпожа.

Затем, вскочив на коня, благородный Сид уехал, оставя в слезах донну Химену и своих дочерей. Еще в виду монастыря Санто Педро обратился он к своим вассалам и сказал им:

— Вас у меня пятьсот благородных рыцарей, которые вызвались всюду следовать за мной, но теперь я изгнан королем, и пусть тот из вас, кто не захочет делить моего изгнания, спокойно возвратится домой.

Но все отвечали в один голос:

— Мы идем с тобою, Сид, и все, что ни прикажешь ты, мы исполним беспрекословно.

Плакали они и оглядывались, чтобы снова взглянуть на Бивар. Мой Сид вздыхал — было у него много печали. Приехал мой Сид в Бургос. Граждане и гражданки подошли к окнам: все в слезах были они — так горевали бедные и говорили все одно и то же: «Господи, какой был бы то хороший вассал для хорошего сюзерена!» Они пригласили бы его к себе, да не смели: так гневался король Альфонс! Еще до вечерней зари прислал он в Бургос свою хартию; пришла она за большой печатью:

«Чтобы никто не оказывал гостеприимства моему Сиду Рюи Диазу, а кто ослушается меня, тот потеряет свое имущество, лишится глаз и погубит тело и душу».

Христиане были очень огорчены. Они прячутся от моего Сида и не смеют ничего сказать. Кампэадор направляется к своему дому, подойдя к дверям, видит он, что крепко заперты они из страха перед королем Альфонсом. Пока он не разобьет их силой, никто их ему не отопрет. Зовет мой Сид своих слуг.

Те, что были внутри, не хотели отвечать. Мой Сид пришпорил коня и подскакал к двери; он высвободил ногу из стремени и толкнул ею дверь. Дверь не отворилась. Крепко была заперта она. Маленькая девочка девяти лет вышла из дому и сказала ему:

— Сегодня пришла хартия короля, запрещающая оказывать тебе, мой Сид, услуги: кто ослушается его, говорится в ней, потеряет свое имущество, глаза и еще свое тело и душу. Мой Сид, ничего не выиграешь ты от нашего несчастья. Пусть же Господь тебя сохранит, да сохранят тебя и все Его Святые!

Отъехал Сид от своей двери и промчал через Бургос, не оглядываясь.

* * *

Пришел мой Сид со своими рыцарями в землю мавров. Много битв выиграл он там, много замков захватил он и подчинил себе многих мавританских властителей. Так дошел он победителем вплоть до Валенции, где было собрано множество сокровищ, и осадил ее. Каждый день выезжал он со своими рыцарями в поле и каждый день бился с маврами и всех их побеждал. Одних брал он в плен, другие оставались на месте.

Валенция окружена со всех сторон врагами. Она не может больше защищаться, и мавры из Толедо не хотят прийти к ней на помощь.

Видит это один старый мавр, не раз предсказывавший будущее. Взошел он на высокую башню и оттуда стал любоваться городом, и чем больше он любовался им, тем грустнее становилось ему и тем чаще он вздыхал.

— О Валенция, о Валенция! — говорил он со слезами. — Если Господь не сжалится над тобой, погибнет твоя честь, а с нею исчезнут и все наши радости и утехи. Четыре камня, на которых зиждутся четыре угла твоих стен, хотели бы сдвинуться вместе, чтобы оплакивать твою гибель. Твои крепкие башни выдержали столько натисков, но скоро сыны твои, привыкшие любоваться ими, увидят их низвергнутыми во прах. Твоя река вышла из берегов, твои прозрачные ручейки теперь помутились и смешались с кровью; от твоих богатых и цветущих садов не осталось и следа: все они съедены голодным скотом; твои цветущие луга теперь голы и изрыты копытами коней; твои гавани и дороги служат твоим врагам! Твоя болезнь так опасна и твоя слабость так велика, что люди отчаиваются спасти тебя… О Валенция, Валенция! Не раз уже пророчил я то, что теперь оплакиваю здесь!

Взял Сид Валенцию, и позвал он к себе своего родственника Альвара Фанеца.

— Иди к маврам, Альвар Фанец, — сказал он, — вели предать земле мертвых и скажи этим несчастным, что наше сердце, ужасное в битве, нежно и мягко в мирное время: не нужны мне их сокровища — я не знаю, куда девать их; не нужны мне их пленники и пленницы — довольно у меня слуг и без них. Возьми ты тридцать серебряных монет и отвези их в монастырь Санто Педро, а благородному королю Альфонсу, моему повелителю, отвези двести хорошо оседланных коней. А ты, Мартин Антолинец, поезжай прямо к Химене, дорогой моей супруге, расскажи ей о моих успехах и пропой ей о наших подвигах: любит она пение и гитару.

Покорил добрый король Альфонс Руду и оставил там часть своего войска. Но без него напали на крепость мавры, взяли ее и засели в ней. Узнал об этом король Альфонс и послал туда множество войска.

Испугались мавры и, пустившись на хитрость, послали сказать королю Альфонсу, что только ему одному сдадут они город и отдадут его миром, если он сам приедет к ним. Король согласился было, но двое из его рыцарей не допустили его ехать и сами поехали вместо него. Но не успели они въехать в крепостные ворота, как мавры убили их со всеми их провожатыми.

Очень огорчился король и, не зная, что делать, послал за изгнанником Сидом.

Явился Родриго к королю по его зову со всеми своими рыцарями и дворянами. Увидав его, заплакал король, рассказал ему о своей беде и просил его отомстить.

И сказал тогда Сид, что согласен он опять служить своему сюзерену, но с условием, чтобы король дал ему обещание вперед не изгонять никого из рыцарей и грандов, не дав им тридцати дней срока для приведения в порядок их дел; не изгонять, не выслушав самого обвиненного, и строго соблюдать права своих вассалов.

На все согласился король, и Родриго, осадив коварных мавров, взял их голодом и как их самих, так и всех их сообщников выдал королю Альфонсу. Король велел их судить и казнить, а сам не желал уже расставаться с Сидом, и они вместе вернулись в родную Кастилию.

* * *

Не хотелось маврам отказаться от Валенции, и не раз то тот, то другой из их королей нападали на нее, и Сиду всегда приходилось биться с ними. Но он так дорожил Валенцией, что почти не покидал ее и вызвал к себе туда свою жену Химену и своих дочерей.

Между тем двое родственников короля Альфонса, два брата, графы Каррион, видя, как возрастала слава Сида и как неисчислимы были его богатства и земли, обратились к королю Альфонсу с просьбой посватать за них дочерей Сида. Согласился Альфонс и, как сват, обратился к Родриго.

Родриго спросил Химену, так как совет матери необходим в таком деле.

— Не лежит моя душа к этому браку, — сказала Химена, — неохота мне родниться с графами Каррион, хотя они и царского рода. Но поступай в этом деле, как укажет тебе твоя мудрость.

Отправился Сид в Бургос, где находился тогда двор, а король, со своей стороны, вызвал туда обоих графов, чтобы Сид видел их и поговорил с ними. После обедни король отвел Сида в сторону и торжественно сказал ему:

— Ты знаешь, дон Родриго, какую дружбу питаю я к тебе и как забочусь обо всем, что тебя касается. Теперь вызвал я Тебя по важному делу: графы Каррион, мои родственники, просили меня быть их сватом. Они были бы очень рады, если бы ты согласился выдать за них твоих дочерей; дочери такого отца, разумеется, достойны самых лучших мужей. Графы так любят тебя и твоих дочерей, что я решился замолвить за них слово.

И Сид отвечал тогда королю, что как он сам, так и его семья и все его имущество принадлежат ему, королю, и что он не желает своею собственною властью выдавать замуж своих дочерей и предоставляет это самому государю; пусть он выдает их за кого хочет.

Поблагодарил король Сида за его преданность и велел выдать дочерям его в день их свадьбы из своей собственной казны по восьми тысяч марок серебра, а дяде невест, храброму Альвару Фанецу, приказал находиться при них неотлучно до наступления того дня.

Тогда позвал он графов Каррион и велел им поцеловать руку дона Родриго в знак их почтения к нему, что они и исполнили при короле, грандах и при всех придворных. Сид же пригласил на свадьбу всех присутствующих. Затем король отправился в свой замок, а Сида милостиво отпустил домой, и он вернулся в свою Валенцию, куда поехали за ним и графы Каррион со своими рыцарями. Там но воле короля дочери Сида были обвенчаны с графами Каррион. Сам епископ благословил их брак, и свадебные празднества продолжались целых восемь дней.

* * *

Несколько дней спустя после свадьбы задремал добрый Сид после обеда на своей разукрашенной скамье. Его зятья, Диэго и Фернандо, охраняли его сон вместе с его племянником Бермудом. Они забавлялись тем, что по очереди рассказывали разные смешные истории, и, чтобы не разбудить Сида громким смехом, они закрывали рты руками.

Вдруг пронесся по замку крик:

— Берегитесь льва! Будь проклят тот, кто его выпустил!

Дон Бермуд не дрогнул, но оба брата забыли о рассказах и в ужасе бросились бежать. Младший, Фернандо, первый кинулся спасаться и спрятался между спинкой скамьи, на которой дремал Сид, и стеной, в узком и очень пыльном углу; а старший нашел себе убежище еще того грязнее.

Толпа с криком вбежала в комнату, а вслед за нею и, лев. Сид сказал что-то льву, и произошло чудо — лев, опустив хвост, пополз к его ногам, и Сид, поласкав его, обнял за шею и посадил в клетку, между тем как сбежавшаяся толпа была вне себя от удивления.

Вернувшись спокойно на свое место, Сид спросил, где же его зятья.

— Один из них спрятался в темный угол, за спинку вашей скамьи, — сказал Бермуд, — чтобы оттуда лучше разглядеть лапы льва.

— Будьте спокойны, государь, — заговорил и Мартин Пелаез, — сейчас приведут и другого брата: он от страха спрятался туда, куда и сам нечистый не толкнул бы его.

Немало смеялись тогда над братьями и их нарядным платьем, до того грязным и разорванным, что трудно было узнать их. Рассердился Сид и стал упрекать их за трусость.

— Хорошо, — сказал он, — что не я выбрал вас себе в зятья, а то я задушил бы вас своими руками. Вот мои зятья, — продолжал он, обращаясь к своим рыцарям, — опора моей старости!

Возненавидели его с тех пор графы Каррион и решили отомстить ему из-за угла.

* * *

В то время как Сид отдыхал в кругу своего семейства, узнал он, что великий король Туниса, Букар, подошел к стенам Валенции, чтобы отнять ее у христиан. Много было с ним войска — и конного, и пешего. Сид, как хороший полководец, подумал и о съестных припасах, и о защите стен и башен. Но прежде чем выйти со своими войсками на поле битвы, обратился он к своей жене Химене с такою речью:

— Если, пораженный насмерть, я останусь на поле брани, отвези меня, моя Химена, в наш монастырь Санто Педро в Кардене: попроси монахов похоронить меня у алтаря Св. Иакова Испанского — нашего покровителя в битвах. Не оплакивай меня, чтобы мои храбрые воины, услыхав твои жалобы и узнав, что меня нет с ними, не бежали с поля битвы, оставя его нашим врагам; чтобы на одной стороне кричали: «К оружию!», в то время как на другой будут хоронить меня. И если Господь сохранит коня моего Бабиэка и он будет ржать у твоей двери — впусти его, приласкай и давай ему до смерти его полное содержание: кто служит доброму господину, должен ждать доброй награды. А теперь сама надень на меня мою кольчугу, пристегни мой шлем. Но торопись — уже светает, и мавры ждут нас. Благослови меня и будь счастлива!

Затем вышел Родриго из стен Валенции, чтобы биться с королем Букаром, и взял с собою своих зятьев, графов Каррион.

— Держись, дворянин! Держись на коне! Так скоро мчать — пожалуй, и с коня долой! Бежишь ты, дон Диэго Каррионский, от одного слабого мавра, бежишь при всех с бранного поля! — кричит вслед старшему зятю добрый Бермудец. — Если не хочешь ты умереть, как храбрый дворянин, с мечом в руках, то зачем же остаешься ты здесь, с будущими мертвецами? Рано или поздно все мы будем убиты, и в этом наша гордость! Отправляйся-ка лучше в Валенцию и оставайся там с дамами: ты, вероятно, не более их способен сражаться. Бог накажет тебя, трус! Остановись, беглец! Вон стоит мавританский конь без седока — возьми его и скажи, что ты победил его всадника. Для Сида сделай это — я обещаю тебе молчать. Я же пойду помогать моему старому дяде, награжденному такими храбрыми зятьями.

На младшего из них, Фернандо, напал огромного роста мавр с толстым копьем. Увидав его, зять Сида пришпорил своего коня — и был таков! Никто не видал его бегства, кроме графа Орданьо, племянника доброго Сида. Кинулся Орданьо на мавра и пронзил его насквозь своим копьем. Мавр упал мертвый. Захватил дон Орданьо вооружение и коня мавра и поскакал за графом Каррион.

— Послушай, родственник мой, Фернандо! — закричал он ему. — Возьми этого коня и это оружие и скажи, что ты убил мавра. Никогда, до последнего моего часа, никому не скажу я, что это было не так!

Пока говорили они, подскакал к ним сам Сид. Он только что убил одного мавританского вождя.

— Вот и твой зять сейчас только убил большого мавританского храбреца, — сказал дон Орданьо, — вот его конь и его меч!

Обрадовался Сид, поверив графу Орданьо, и, похвалив зятя, взял его с собой. Поскакали они рядом: в битву — Сид, а из битвы — Фернандо. Но не пришлось ни тому, ни другому похвастаться своими подвигами: все мавры бежали при виде Сида.

* * *

Сговорились между собою братья Каррион и по совету своего дяди, Ассура Гонзалеса, решили оскорбить Сида, нанеся его роду великую обиду. Собрались они домой в свои земли и стали просить Сида, чтобы отпустил он их вместе с женами. Позвал Сид дочерей и приказал им собираться в путь вместе с их мужьями, а сам сказал зятьям:

— Помните, что ваши жены — благородные дамы и что вы должны обращаться с ними вежливо.

Оба обещали ему это.

Уехали графы, и добрый Сид со своими рыцарями выехал их провожать. После часу пути простился с ними Сид и плакал, расставаясь с дочерьми. А затем, словно предчувствуя измену, позвал он своего племянника Орданьо и велел ему украдкой следовать за графами и следить за его дочерьми, так как сердце его было неспокойно за них.

Сначала ехали графы со своими женами владениями Сида, и везде встречали их с большим почетом. Так доехали они наконец до монастыря Санто Стефано, на берегу реки Дуэро. Остановившись в густом лесу, велели они своим женам сойти с мулов, на которых те ехали, а людям своим приказали продолжать путь, не останавливаясь, и, когда все удалились, графы привязали своих жен за их длинные косы к деревьям, говоря:

— Ваш отец насмеялся над нами за то, что мы испугались льва, пусть же теперь посмеется он, когда вас растерзают дикие звери. Нам же не нужно жен такого низкого рода!

Затем они ускакали, догоняя свою свиту.

— Они остались в безопасном месте, — отвечали они, когда их спросили, куда же делись их жены.

Дочери Сида плакали и звали на помощь, хотя и не надеясь, чтобы кто-нибудь услыхал их. Но Орданьо поспешил на их крики и, отвязав их от деревьев, попросил подождать, пока он найдет им убежище. Случайно набрел он вскоре на хижину одного земледельца. Часто останавливался у него Сид, а потому охотно пошел он с Орданьо к тому месту, где ожидали его дочери Сида. Земледелец укрыл их в своей уединенной и хорошо защищенной хижине, а его жена и дочери прислуживали им.

Орданьо же поспешил в Валенцию и рассказал Сиду о том, что случилось. Жена Сида Химена плакала так, что слезы ее лились как ручей; сам же Сид не выказал своего горя, но послал к королю Альфонсу уведомление о том, как оскорбили его зятья.

Очень рассердился король, узнав о поступке своих родственников, и собрал кортесы в Леоне, Толедо и Бургосе, с тем чтобы дать полное удовлетворение Сиду.

После праздника Св. Петра (Санто Педро) собрал Сид в своем замке друзей, союзников и вассалов и сказал им:

— Вы знаете, друзья мои, о похождении моих зятьев и о том, как оскорбили они меня. Теперь король собрал кортесы и в Леоне, и в Бургосе, а главный — в Толедо, и должны мы по его приказанию явиться туда для суда не позже как через тридцать дней. И теперь прошу я вас, моих благородных друзей, ничего не говорить об этом деле в кортесах, не роптать на короля, если он, по нашему мнению, рассудит нас несправедливо. Отомстить вероломным графам — мое дело, и никто не должен вмешиваться в него.

На другой день с рассветом раздались по Валенции звуки шести сборных рожков дона Родриго из Бивара. Это добрый Сид собирал своих друзей, родных и союзников, чтобы ехать в Толедо, где ждал его король. Все пространство вокруг его замка было покрыто воинами, гражданами, их женами, детьми, пришедшими взглянуть на доброго Сида, отправлявшегося в Толедо. Простился Родриго со своими, сел на Бабиэка, словно чувствовавшего горе своего господина, и без плаща выехал на площадь к собравшемуся народу, а оттуда со своими войсками отправился он в Толедо.

В один и тот же день, в один и тот же час в трех местах созвал король кортесы, чтобы одновременно судить и великих и малых, и дал он срока на сборы не более тридцати дней, а кто придет позже — должен считаться изменником.

Прошло уже двадцать девять дней, и приехали в Толедо графы Каррион, а Сида все еще не было. Кончился и тридцатый день, а его все не было, и враги его сказали тогда:

— Государь, объяви Сида изменником.

Но король отвечал им:

— Не сделаю я этого, потому что Сид — добрый рыцарь: много выиграл он битв, и во всех кортесах нет у меня другого, ему подобного.

Не успел проговорить это король, как явился Сид, а с ним его триста рыцарей.

— Господь да сохранит короля и вас всех! Кланяюсь вам! Но я говорю не о графах Каррион, моих врагах.

Тогда встали графы и сказали:

— Мы потомки королей, племянники императора. Как могли мы жениться на девушках из такого низкого рода, из рода хлебопашцев?

И возразил Сид:

— Сам государь вызвал меня к себе и сказал: «Я сам буду сватом: графы Каррион хотят взять за себя твоих дочерей — выдай их ради меня». Тогда отвечал я с уважением и любовью: «Я спрошу об этом у их матери, давшей им жизнь; я спрошу об этом у их кормилицы, выкормившей их». Мать их сказала мне: «Нет, не делай этого, — слишком высокого рода графы Каррион!» «Не делай этого — сказала мне кормилица, — графы бедны, но горды и требовательны». Однако, чтобы не огорчить доброго короля, согласился я. Свадебные пиры продолжались тридцать дней и кончились лишь потому, что гости не могли оставаться долее. Я зарезал до ста штук крупного скота, что же касается до кур, уток, козлят и телят — то их и не перечесть.

Король внимательно смотрел на Сида, но ничего не говорил, и Сид докончил свою речь:

— Пусть справедливый суд сойдет с неба, если вы откажете мне в нем!

Смутились гранды: друзья от волнения, враги от страха.

— Привык я сам мстить за себя и омывать свою честь кровью предателей. Мои дочери, донна Эльвира и донна Соль, оскорблены, — но не за местью пришел я сюда, а за правосудием. Если же не получу я здесь справедливого суда, то сам буду мстить графам и всему их роду до последнего человека. Подумайте, государь, о моей чести, и пусть Господь позаботится о вашей!

И, сказав это, Сид повернулся и вышел, а король встал и приказал трубить в трубы, сзывая кортесы.

В Толедо кортесы собрались во дворце Гальяна. Богато разукрашенное кресло короля стояло на самом видном месте, а вокруг него стояли скамьи со спинками, на которых должны были сидеть гранды, рыцари и судьи.

Но Сид позвал своего оруженосца и велел ему принести еще скамью со спинкой, привезенную им из Валенции и принадлежавшую когда-то мавританскому королю, и поставить ее рядом с королевским креслом, приказав нескольким оруженосцам охранять ее до следующего дня. И принесли скамью резную, тонкой работы, покрытую дорогою шелковою тканью, вышитою золотом и драгоценными камнями.

На другой день король отслушал обедню и направился во дворец с большим числом рыцарей, но Сид остался дома.

Явился тогда во дворец дядя графов Каррион, Ассур Гонзалес. Был он в длинном горностаевом плаще и шел, слегка пошатываясь, с раскрасневшимся лицом, прямо от завтрака. В речах его обыкновенно мало умного.

— Рыцари, — заговорил он, — видали ли вы когда-нибудь такие судбища? Где же сам Сид из Бивара? Верно, отправился он воевать с мельниками и забирать себе помол, как это он обыкновенно делает. И кто это надоумил его породниться с Каррионами?

Вскочил тогда на ноги Муньо Густиас:

— Молчи, злодей и предатель! Ты завтракаешь прежде, чем побывать у обедни; ты не говоришь правды ни другу, ни государю; всем лжешь ты, и даже Господу Богу! И я заставлю тебя признаться, что ты именно таков, каким я тебя изображаю.

— Никто не должен здесь говорить дурно о Сиде, — сказал король, — он лучший рыцарь нашего королевства.

И решено было вызвать трех бойцов со стороны Сида, чтобы биться им с графами Каррион и дядей их, Ассуром Гонзалесом. В то же время был отдан приказ собраться всем ровно через тридцать дней — для решения дела поединком, а брак дочерей Сида расторгнуть немедленно.

Не успел король оставить кортесы, как явились к нему послы из Наварры и Аррагонии и передали дону Альфонсу письма от своих королей: просили они дочерей Сида в замужество за своих сыновей. Сейчас же согласился Сид и, обрадованный, отправился в Валенцию приготовлять все к свадьбе и пиршествам.

Уехали и графы Каррион, сильно трусившие в душе, и решили, что не вернутся они в Толедо на поединок.

* * *

Прошло тридцать дней. Приехали в Толедо рыцари Сида, вызванные для поединка, — не было только графов Каррион и их дяди. Тогда дон Альфонс, не желая оставить дело спорным, сам поехал в Каррион и захватил с собою из Толедо шесть судей поединка. Зять короля, дон Раймонд, повез с собою рыцарей Сида, что должны были биться за его честь. Приехав в Каррион, разбили они себе палатки в долине.

Делать нечего, явились тогда и графы со своим дядей Ассуром Гонзалесом, первым предателем в мире, и привели с собою своих родных, которых было у них великое множество. И решились они, добром или хитростью, убить рыцарей Сида до суда Божия. Но те и сами понимали, в чем дело.

— Государь, — обратились они к королю, — Родриго из Бивара отдал нас под ваше покровительство; не допустите же губить нас хитростью раньше поединка, прежде чем Господь совершит Свой суд.

Тогда разослал король по городу герольдов, велел трубить в трубы и возвещать такое его решение: тот, кто окажется предателем и нанесет вред рыцарям Сида до суда Божия, будет лишен жизни и имущества.

На другое утро отмерили арену в шесть копий в длину, столько же в ширину и расчистили ее для боя, и судьи поединка предупредили бойцов, что тот, кто выйдет за черту арены, будет считаться побежденным. Солнце и тень поделили между сторонами поровну. Затем судьи ушли с арены, и бойцы стали друг против друга. Вот стоят сторонники Сида на одной стороне, а графы Каррион со своим дядей — на другой. Бойцы плотнее прижимают к себе свои щиты, опускают копья, украшенные значками, и припадают к луке; кажется, сама земля дрожит под ними, и каждый из них внимательно следит за врагом.

Но вот выехал вперед король и сказал громким голосом:

— Инфанты Каррион! Поединок, на который я согласился, должен был быть в Толедо, а не в ваших владениях. Но вы сказали, что там у вас не будет всего вам необходимого. Из вежливости я приехал в вашу землю. Я привез сюда и рыцарей Сида — они доверились мне, положась на мое слово и на мою честь. И я предупреждаю вас и ваших сторонников, что тот, кто поступит с ними вероломно, будет привязан к коням и пущен в поле — и никто не посмеет спасти его!

Рассердились графы при этих словах короля, но делать было нечего, и пришлось им биться в честном бою.

Между тем король подал сигнал.

Фернандо Каррион бился с Педро Бермудом и, видя, что не избежать ему смерти от твердой руки Педро, признал себя побежденным.

Мартин Антолинец из Бургоса бился с другим Каррионом. Мартин нанес ему сильный удар своим мечом, рассек ему шлем, и Диэго упал без движения на луку седла; потом, придя в себя, стал он кричать от боли, а конь его вынес его за черту арены, и тогда признал он себя побежденным.

Третья пара — Ассур Гонзалес и Нунна Бустос — дрались дольше, и последнему пришлось было плохо, но правда была на его стороне, и он ссадил с коня злого предателя и хотел было уже отрубить ему голову, но взмолился к нему отец Ассура:

— Не делай этого: сын мой и так побежден!

Нунна Бустос спросил тогда судей, можно ли считать поединок оконченным. Но судьи сказали:

— Нет, пока Ассур Гонзалес не признает этого сам.

Придя в себя, и он признал себя побежденным.

И с этого дня объявил король графов Каррион предателями, так же как и дядю их Ассура Гонзалеса, помогавшего им своими советами.

Они уехали из своего королевства и никогда уже не смели смотреть в глаза людям. Честь же Сида была восстановлена, и рыцари его вернулись в Валенцию, где пиры и празднества продолжались целую неделю.

* * *

Долго жил в Валенции Сид, и очень устал он от постоянных забот, устал он от множества битв, как вдруг пришло известие, что мавританский король Букар снова подошел к Валенции с тридцатью королями, столь же храбрыми, как и он сам, и со множеством войска — и пешего, и конного.

Между тем добрый Сид лежал на своем ложе, обеспокоенный и печальный. Он молил Бога о том, чтобы спас Он их всех от этой большой беды, как вдруг увидал около себя человека в блестящей белой одежде.

— Спишь ты, Родриго? — спросил он его. — Если спишь, то проснись!

— Но кто же ты, пришедший ко мне?

— Я пришел возвестить тебе, что приходит тебе пора оставить этот мир. Ты умрешь ровно через тридцать дней от нынешнего дня. Господь из любви к тебе дарует твоему войску победу над королем Букаром. Сам же ты, Родриго Кампэадор, оплакивай свои грехи, чтобы смерть не застала тебя нераскаявшимся.

Очень болен Сид: осталось ему всего два дня жизни, и позвал он к себе свою любимую жену, донну Химену, и епископа Иеронима; позвал Альвара Фанеза, Педро Бермудца и своего самого близкого слугу и друга — Жиля Диаза. Все собрались они вокруг него, и Сид сказал им:

— Вы знаете, что король Букар подходит к Валенсии, чтобы отнять ее у нас; ведет он с собою большое войско, и много королей следует за ним. Первое, что вы сделаете, когда душа моя покинет мое тело, — вы набальзамируете его благовонными травами.

А ты, моя добрая Химена, со своими подругами, не плачьте громко, когда я умру, и не наряжайтесь в траур: если узнают мавры, что нет меня на свете, они возьмут Валенцию, разграбят наши сокровища, а вас всех умертвят. Напротив, когда пойдет Букар, велите всему войску стать на стены, бить в барабаны, трубить в рога и выказывать великую радость.

И ты, Химена, уезжай тогда в Кастилию, захвати свои богатства и возьми с собой все христианское население города, а мусульман, способных изменить нам и погубить нас своею изменою, вели связать и запереть. Когда все будет готово, пускай оседлают моего Бабиэка и посадят меня на него, как живого, чтобы мавры не догадались о моей смерти, и пусть мой верный друг, Жиль Диаз, ведет под уздцы моего коня, а племянник мой, Педро Бермудец, везет передо мною мой боевой значок, как делал он это при моей жизни.

Ты же, Альвар Фанез, поведешь войско в битву, и оно победит врага. Затем вы отведете моего коня Бабиэка в Кастилию, и пускай он живет там в замке у Химены, а после его смерти вы зароете его в землю, чтобы не досталось его тело на съедение диким зверям и собакам. Он был мне верный друг и товарищ.

Пускай похоронят меня в монастыре Санто Педро в Кардене и раздадут бедным и неимущим все то из моего имущества, что не раздал я при жизни моей жене, моим дочерям и друзьям.

Пускай жена моя Химена возьмет себе все города и замки, которые завоевал я сам своим мечом. Дочерям оставляю все свои драгоценности — я не могу наделять жен чужих королей городами и землями Кастилии. Замок же мой Бивар пусть идет в мой собственный род, из которого вышел я сам. Друзьям моим отдаю все свое оружие, коней и все доспехи. Все же города и земли, дарованные мне моими государями за мои победы — возвращаю я своему королю.

* * *

Мертвый лежит добрый Сид Кампэадор. Жиль Диаз, его верный слуга, исполняет его приказания.

Двенадцать дней уже прошло со дня его смерти, наконец на тринадцатый показался авангард Букара. На рассвете выехал Сид, как живой, из ворот Валенции на своем Бабиэке, и верный его друг и слуга Жиль Диаз вел коня под уздцы. Перед ним развевалось его знамя. Вслед за ним шли его верные рыцари и все его верные войска, а за войсками ехала жена его Химена со своею свитою.

Тихо и молча вышли они из Валенции в то время, как разгоралось утро — ясное и теплое.

В это же время Альвар Фанез стал во главе войска и напал на несметных врагов. Показалось тут Букару и сопровождавшим его тридцати королям, что идет на них не менее шестидесяти тысяч христиан, одетых в белые как снег одежды, и между ними их предводитель на белом коне и с белым знаменем в руках. Испугался Букар с тридцатью королями, бежали они с поля битвы и бросились к морю, где стояли их корабли. Альвар Фанез с войском погнались за ними, но Букар успел-таки вскочить в лодку и отчалить от берега.

Добрый король Альфонс, узнав о смерти моего Сида, приехал в монастырь Санто Педро в Кардене, а за ним приехало много народа из Кастилии, из Леонии и из Толедо поклониться телу Сида. Короли аррагонский и наваррский с супругами, дочерьми моего Сида, горько плакали у его гроба.

Донна Химена велела положить тело Сида в черный гроб — столь же черный, как ее печаль.

Плакала она потом всю свою жизнь и не могла наплакаться.

Не стало доброго Сида, но имя его не умрет никогда. Он покинул мир в день Св. Троицы. Да спасет его Христос! Да будет мир с нами всеми, праведными и грешниками!

Такова история моего Сида Кампэадора. Здесь кончается рассказ. Тому, кто написал эту книгу, не откажи, Господи, в Царствии Божием! Аминь.

Отец аббат написал ее в мае месяце, в год тысяча двести сорок пятый.

Амадис Гальский

ВСКОРЕ ПОСЛЕ СТРАДАНИЙ и смерти нашего Спасителя, Иисуса Христа, царствовал в Малой Бретани король по имени Гаринтер. Управлял он своим народом по всей правде и справедливости и жил в добрых нравах и согласно Божиему повелению. Было у него две дочери. Старшая дочь была замужем за шотландским королем Лонгвинусом, и звали ее обыкновенно «Дама с гирляндой», потому что король, ее супруг, ничего не позволял ей носить на своих необыкновенно красивых волосах, кроме маленького венка из цветов или золотого обруча, у них было двое детей: сын Аграй и дочь Мабиль. Младшая дочь Гаринтера, Элизена, была еще красивее своей старшей сестры, а потому много рыцарей, принцев, герцогов и королей сваталось к ней, но всем отказывала она. Тогда стали все считать ее дурочкой и понемногу отдалились от нее, чем очень огорчался король Гаринтер.

Раз, скуки ради, поехал он на охоту, прослышав про необыкновенного оленя, жившего в лесу около его города Алима. Много приключений случилось с королем на этой охоте, много рыцарей повстречалось ему, а под конец встретил он Периона, короля французского, и вместе отправились они дальше, убили они оленя и собрались было поднять его, как вдруг, откуда ни возьмись, накинулся на добычу лев, выскочивший из леса. Засмеялся тогда Перион и сказал:

— Господин лев, не будешь же ты так жаден, что не оставишь нам хотя бы части нашей добычи!

Сказав это, соскочил Перион с коня и кинулся на льва. Завязалась между ними борьба не на живот, а на смерть. Лев подмял под себя короля, но храбр был Перион и хладнокровен: лежа подо львом, выхватил он свой кинжал и распорол живот страшному зверю. Повернулся лев и околел. Король Гаринтер помог Периону встать и сказал:

— Никогда еще не видал я такого рыцаря!

Пригласил он его в свой дворец. Приехали короли вместе, переоделись и вышли к столу, за которым уже сидели королева и принцесса Элизена. Посмотрела Элизена на короля Периона и решила: если попросит он ее руки у отца, согласится она стать королевой французскою. Решил и Перион, удалив все препятствия и политические расчеты, жениться на Элизене, если она согласится выйти за него, и собрался было он завтра же уехать во Францию и приняться за устройство своих дел. Вышли все из-за стола. Принцесса прошла мимо Периона и как бы нарочно уронила кольцо; поднял его Перион и, оставив у себя, захотел задержаться здесь надолго, жениться на Элизене, а потом уже ехать домой и устраивать там дела, оставив пока жену у ее родителей.

Все произошло так, как хотел он. Но накануне того дня, когда соединился он с Элизеной, видел он странный сон. Снилось ему, будто спал он в своей комнате, во дворце короля Гаринтера, и вдруг отворилась потайная дверь и вошел кто-то; мужчина ли то был или женщина — он не разобрал. Вошедший человек подошел к его ложу, положил свою руку ему на левый бок, вынул его сердце и бросил его в расстилавшееся за дверью море. Испугался Перион и взмолился:

— Зачем вынимаешь ты мое сердце?

— Не беда, — ответил тот, — у тебя остается еще другое сердце, которое я тоже выну после.

Очень опечалил этот сон короля Периона, и долго не мог он забыть его. Долго жил он при дворе своего тестя, но наконец пришло ему время вернуться в свое королевство. Со слезами простился он со своею женою, оставил ей свое кольцо и свой сильный меч и печально отправился в обратный путь. Элизена так огорчилась его отъездом, что никого не хотела видеть до его возвращения, и отец отвел ей уединенную башню, железная дверь которой выходила в прекрасный сад, прямо против чистого фонтана, и здесь жила она с одною прислужницей до возвращения своего супруга. Но еще задолго до возвращения его родился у нее сын.

Между тем от короля Периона не было никаких известий, и Элизена сильно обижалась этим, думая, что он забыл ее, и от огорчения не хотела даже видеть своего ребенка. Тогда прислужница ее положила мальчика в корзину, надела ему на ленточку кольцо, положила рядом с ним меч Периона и, окутав ребенка дорогими тканями, спрятала в одеяльце восковой шарик, в котором закатала записку: «Это Амадис Одночас — сын короля». «Одночас» написала она потому, что думала, что ребенок скоро умрет и окажется, что он прожил на свете очень короткое время. Выйдя из сада тихонько, дошла она до моря и спустила корзину на воду.

Тихо качалось на волнах дитя. Утро было светлое и прозрачное. По морю шел шотландский корабль, а на корабле том ехал рыцарь Гандалес. Увидал он красивую корзинку, велел ее поймать и вытащить и, открыв ее, нашел в ней прекрасного ребенка. Гандалес был недавно женат и тоже имел новорожденного сына, а потому стало ему жаль мальчика, и решил он взять к себе и этого младенца. Ветер дул им попутный, и скоро все они высадились в Шотландии. Гандалес одарил матросов и, распустив их по домам, набрал на свой корабль других, а людям своим запретил рассказывать, что найденный ребенок был не его дитя, и, вернувшись с женой в замок, стали они воспитывать ребенка вместе со своим сыном, так что никто и не знал, что они не были родными братьями. Только звали его Сыном Моря, и все недоумевали, слыша такое странное прозвище.

* * *

Вернулся король Перион во Францию, грустный и огорченный; жаль было ему расстаться с Элизеной, и сильно был он озабочен своим сном. Как только вернулся он домой, собрал он к своему двору всех мудрых и ученых людей своего королевства. Явились они во дворец и поздравили его со счастливым прибытием. Тогда рассказал он им о своем сне и просил всех их, и особенно знаменитых астрологов, объяснить ему этот сон. И известнейший из них, Урган, отвечал ему так:

— Ах, государь, сны обыкновенно ничтожны и лживы, и таковыми должны мы почитать их. Но если, государь, вы непременно хотите, чтобы мы объяснили вам ваш сон, то дайте нам время обдумать его.

— Хорошо, — сказал Перион, — очень рад и даю вам на это двенадцать дней сроку.

Затем, чтобы не могли они сговориться между собою и обмануть его, запер он каждого из них в отдельную комнату.

Прошло двенадцать дней, и первого позвал он к себе Альбрехта Шампаньи, который сказал ему:

— Государь, запертая комната, в которой вы спали, означает со всех сторон хорошо защищенное наше государство; потаенная дверь означает измену; человек, вынувший ваше сердце, — враг, благодаря ей проникший к вам, который отнимет у вас одну часть королевства, а потом придет другой враг и отнимет у вас другую часть королевства. Но в конце концов вы прогоните их обоих и восстановите свое царство.

— Нет, — сказал Перион, — тут ничего нет похожего на мой сон.

Тогда позвал он другого астролога, по имени Анталес; но и тот стал объяснять ему что-то еще более туманное, что придут, мол, какие-то персы, придут и ирландцы, — и ничего не понял из его слов Перион и обратился к Ургану. Тогда объяснил королю Урган, что сердце его, вынутое и брошенное в море, — это собственное его дитя, родившееся без него и пущенное в море; другое сердце, пока оставшееся еще у него в груди, но которое тоже будет взято, — это второе дитя, которое родится у королевы и впоследствии будет украдено у родителей.

Огорчился Перион и сказал:

— Верю тебе, Урган, но удивляюсь, как это королевское дитя может быть брошено в море или украдено!

— Для Бога все возможно! — ответил ему Урган.

На другой день, когда после обедни вышел Перион из церкви, подошла к нему незнакомая женщина и сказала:

— Когда найдешь вещь, принадлежавшую тебе и брошенную в море, тогда лишится Ирландия лучшего своего цвета!

Еще больше огорчился король от слов этой женщины; хотел он просить у нее разъяснения ее слов, — но она уже исчезла в толпе, и никто не мог найти ее.

* * *

Между тем Сын Моря рос вместе с сыном Гандалеса — Гандалином, и исполнилось уже им обоим по три года. Сын Моря был целою головою выше Гандалина и крепче его в тысячу раз.

Выехал раз Гандалес по делам из замка и встретил на дороге женщину, которая сказала ему:

— Береги вещь, вынутую из моря: она прославит весь твой род!

И была то фея Урганда.

Воротился Гандалес домой. Сын Моря выбежал к нему навстречу, и тогда поднял его приемный отец и крепко поцеловал.

— Дай Бог дожить мне до того времени, когда подвиги твои прославят тебя по всему свету! — сказал он.

Так росли мальчики в большой дружбе между собою, и минуло им по шести лет. Отлично стрелял из лука Сын Моря, скакал верхом и умел владеть оружием.

Путешествовали в то время по Шотландии король Лонгвинус со своею супругою и детьми и заехали в замок Гандалеса. Там приняли их с великою честью, и гостили они там несколько дней. Но Гандалес не пустил Сына Моря играть с их сыном, потому что Сын Моря был такой красивый мальчик, что Гандалес боялся, как бы король, увидав его, не взял его с собой, — и привел в королевские покои только своего сына Гандалина. Очень доброй души был этот мальчик, но ужасно некрасивый.

Однако королева, сидя у окна, увидала Сына Моря во дворе замка в то время, как стрелял он из тяжелого отцовского лука, и поразилась его красоте и силе. Разгорячился мальчик и побежал к ручью пить, оставя лук свой на том месте, где стрелял. В это время прибежал туда и королевский сын с Гандалином, и сын короля захватил лук, оставленный Сыном Моря, а Гандалин не хотел допустить этого. Завязалась между ними драка, и Гандалину так досталось от сына короля, что он закричал:

— Сын Моря! Помоги мне!

Откуда ни возьмись, напал на королевского сына Сын Моря, ударил его по спине, вырвал у него лук и луком еще раз ударил его по голове. Вырвался у него сын короля и стремглав побежал с громким воплем.

Встретил его наставник и спросил, что случилось и куда он бежит.

— Сын Моря побил меня! — ответил он.

Позвал тогда наставник Сына Моря и сказал ему:

— Как смеешь ты бить королевского сына? За это будешь ты наказан — и не мало, и не мягко!

— Можете убить меня, — отвечал мальчик, — но я не позволю обижать при себе моего брата!

Видела все это королева и немало дивилась чудному мальчику и тому, что звали его Сыном Моря. Позвала она к себе Гандалеса и спросила, его ли это был сын.

— Да, мой, — отвечал Гандалес.

С сомнением посмотрела на него королева и проговорила:

— Совсем он на тебя не похож! — (Мальчик был необыкновенно красив, а Гандалес необыкновенно безобразен.) — Отчего же ты называешь его Сыном Моря? — продолжала королева.

Смутился немного Гандалес, но отвечал, что далеко ездил он с женой на корабле и что мальчик родился в море. Так понравился мальчик королеве, что она только о нем и говорила, и решил король сделать ей удовольствие и взять Сына Моря играть и учиться вместе с их наследником, Аграем. Позвал он Гандалеса и сказал ему об этом.

— Сын мой слишком еще мал, государь, чтобы мог он обходиться без ухода матери! — отвечал Гандалес.

— Сама королева будет ему матерью! — сказал король, и Гандалесу пришлось согласиться.

Спросили тогда Сына Моря, согласен ли он уехать с королем.

— Хорошо, — ответил мальчик, — но только с условием, чтобы и мой брат поехал со мною: без него я не поеду!

Король с королевой согласились взять с собою и маленького Гандалина и, позвав своего сына, сказали ему, что с этого времени будут у него два товарища для игры и учения.

Увидал Гандалес, что король непременно хочет взять с собою детей, и горько заплакал. Стал шутить над ним король, видя его слезы, и тогда рассказал ему Гандалес все, как было: и как нашел он Сына Моря, и что предсказала ему незнакомая женщина. Дня через два уехал король и увез детей Гандалеса.

* * *

Вскоре после того, все еще печальный, король Перион кончил устройство своих дел и, все думая о своем сне, собирался уже ехать за возлюбленною своею супругой, как только окончательно оденутся леса листвой, как вдруг явилась к нему во дворец молодая всадница и, сойдя с коня и преклонив колени, подала ему письмо королевы. Писала ему Элизена, что отец ее Гаринтер умер, и что шотландский король, зять ее, захватил уже все королевство, а ей пришлось бежать в маленький городок Аркаду, и что она просит короля, своего супруга, поскорее приехать за ней. На другой же день пустился в путь король Перион и ехал, не останавливаясь, и день, и ночь, пока не приехал в маленький городок Аркаду и не прижал к своему сердцу возлюбленную свою супругу.

Элизена сама не знала, что сталось с ее ребенком, так как прислужница скрыла от нее, что она бросила дитя в море, а сказала ей, что младенец умер. Элизена не посмела рассказать королю, своему супругу, что она обиделась тогда на него и отказалась видеть своего новорожденного, и, полагаясь на слова прислужницы, решила не говорить королю ничего.

Взял Перион свою супругу и вернулся с нею во Францию, где с величайшею радостью встретили их все их подданные. Счастливо зажили они в своей милой Франции, и родились у них сын Галаор и дочь Мелиса.

И вот однажды, когда короля не было дома, а королева со своими прислужницами и детьми сидела в саду, отворилась в стене потайная дверь, и появился верхом на осле такой страшный великан, что все бывшие в саду сначала остолбенели от ужаса, а потом одни на землю попадали, другие убежали. Не посмотрел на них великан, захватил Галаора, которому шел тогда четвертый год, сказав: «Женщина не обманула меня», и исчез. Не испугалась только одна королева бросилась она за великаном и стала умолять его отдать ей сына. Но ничего не сказал ей великан и унес мальчика далеко за море. Бежала за ним королева до берега, но не могла догнать — и упала как мертвая.

Приехал король Перион — и никто не вышел к нему навстречу — ни жена его, ни сын. Испугался он и сам пошел в комнату своей жены и узнал там печальную истину. Элизена с горя рассказала ему тут и о рождении первого сына, а прислужница покаялась и призналась, что пустила она дитя в море.

Поняли тогда Перион и Элизена, что предвещал памятный сон короля, и стали надеяться, что сыновья их не погибли.

Тем временем великан принес Галаора на пустынный остров Гандалан, где жил один ученый муж, отличавшийся необыкновенною святостью жизни. И просил его великан воспитать мальчика так, чтобы вышел из него настоящий рыцарь без страха и упрека, как это прилично сыну короля и королевы.

— Почему же отнял ты его у родителей? — спросил святой муж.

— Потому, что покорил нас рыцарь Албадан, взял в плен моего отца и держит его в замке за семью замками; может освободить его только сын короля Периона, который будет сильнее всех нас, великанов, — так сказала мне фея. А это и есть единственный сын короля Периона.

И мальчик остался у святого мужа до тех пор, пока не вырос и не был посвящен в рыцари.

* * *

В то время царствовал в Великой Британии Фалангрис. Умер он бездетным, и царство должно было достаться брату его Лизварту, который был женат на датской принцессе Брезене и жил в Дании. Умер Фалангрис, и явилось к Лизварту в Данию посольство, чтобы звать его на царство в Британию. Простился король Лизварт со своим тестем, датским королем, и отправился в Великую Британию со своей супругой и маленькою дочерью Орианой, десятилетнею девочкой необыкновенной красоты и привлекательности. Очень устала девочка от непривычного морского путешествия, и король Лизварт, заехав по пути к королю шотландскому, просил подержать там дочь его Ориану, пока не устроится он окончательно в Великой Британии. Охотно согласилась королева шотландская оставить у себя эту маленькую красавицу, принцессу Ориану.

Уехали король Лизварт и королева Брезена, и нежданно-негаданно случилось так, что принцессе Ориане пришлось довольно долго прогостить при шотландском дворе.

Сыну Моря было тогда лет двенадцать, но он был так силен и крепок, так высок ростом, что никто не дал бы ему менее пятнадцати лет. Пока маленькая принцесса жила при дворе короля шотландского, Сын Моря служил ей в качестве ее пажа, и скоро принцесса не могла обходиться без него, а он полюбил ее больше всего на свете и решил избрать ее своею дамой и всю жизнь служить ей верой и правдой, как самый преданный рыцарь. Но прежде чем во славу ее начать совершать подвиги, нужно было, чтобы посвятили его в рыцари. И вот, когда ему минуло пятнадцать лет, пошел он просить об этом своего повелителя, короля шотландского. Удивился король, что такой ребенок просит его о посвящении в рыцари.

— В силах ли ты исполнять весь рыцарский устав? — спросил его король.

— Я исполняю его и теперь, хотя и не посвящен в рыцари, — отвечал Сын Моря, — только не могу я еще ехать на подвит в честь моей дамы.

— Куда же поехал бы ты, если бы был рыцарем? — спросил его король.

— Во Францию, к королю Периону: много битв и турниров происходит при его дворе.

— Хорошо, — сказал король, — я подумаю.

И послал он к Гандалесу за советом. Прислал тот Сыну Моря его меч, найденный в его корзине, и его кольцо. Отдали эти вещи Сыну Моря, и удивлялся он, что меч его был такой тупой. И когда спросил его король, нравится ли ему этот меч, он сказал, что очень нравится, но что он совсем тупой.

— Пятнадцать лет никто не точил его, теперь твое дело сделать его острым, — отвечал король и, рассказав ему, как он был найден, передал и записку, закатанную в восковой шарик и зашитую в его одеяльце.

— Теперь, государь, буду я еще настоятельнее просить вас поскорее посвятить меня в рыцари, — сказал тогда Сын Моря, — должен я теперь пуститься странствовать, отыскивая своих родителей: может быть, еще они живы, и у меня есть и братья, и сестры, и родственники. Гандалин, мой названый брат, хочет быть моим оруженосцем.

Хотел было король возражать ему, но прибежали тут слуги и сообщили, что неожиданно прибыл король Перион.

— Как, ко мне? В мою землю? — спросил король.

— Да, и даже прямо к вам во дворец, — отвечали ему. Пошел король шотландский навстречу Периону, с искреннею радостью обнял его и приветствовал, как родственника: были они женаты на родных сестрах. Попенял король шотландский Периону, что не дал он раньше знать о своем приезде — с честью встретили бы его на самой границе Шотландии, и очень жалел, что не привез тот с собою королеву Элизену.

— Из одной любви к тебе, моему брату и другу, не доставил бы я тебе столько хлопот своим посещением, — отвечал Перион, — привела меня к тебе великая нужда, и приехал я к тебе за помощью: тайно напал на мое королевство ирландский король Абий, и, в то время как я, ничего не подозревая, и не думал готовиться к войне, он успел уже покорить большую часть моего царства и посадил там королем своего зятя Даганида. Люди мои со страха разбежались, и одни только рыцари бьются с врагом; но их мало, и не могут они одолеть его. Не придут ли и твои рыцари к нам на помощь? Не дашь ли ты мне войска для борьбы с врагами-предателями?

— Огорчает меня твоя беда, брат и зять мой! — отвечал шотландский король. — Дружба моя к тебе не на словах только, но и на деле, пусть же пойдут с тобой мои верные рыцари и помогут тебе одолеть врага и предателя. Потерпи немного, и Господь наградит тебя за твою честь и добродетель.

Услыхал эти речи Аграй, наследник престола шотландского, и стал просить-молить отца отпустить его биться с ирландцами под знаменами своего родственника, короля Периона.

— Делай что хочешь! — отвечал ему Лонгвинус. — Я тебе перечить не стану.

И, обратясь к королю Периону, сказал:

— Подам я клич по всему своему царству и каждого, кто захочет идти за тобой, отпущу с радостью, будь то сто человек или сто тысяч. Но будут то только рыцари-охотники, сам же я не могу объявить войны ирландскому королю, моему соседу: не хочу я навлекать бедствия на народ свой.

— Этой только помощи и ждал я от тебя, — сказал король Перион и сердечно поблагодарил своего зятя.

Слышал все это Сын Моря, и понравился ему французский король; очень захотелось ему биться под его знаменами, и еще сильнее огорчался он тем, что не был еще посвящен в рыцари. Рассказал он свое горе принцессе Ориане, и задумала она хитрый план — попросить короля французского Периона посвятить его в рыцари. Сказала она об этом своей подруге Мабиль, дочери шотландского короля, и послали они к Периону свою прислужницу с просьбой — на обратном пути во Францию остановиться ночью в лесу у часовни. Удивился Перион такой просьбе, но был он рыцарь и не мог отказать дамам.

Принцессы взяли с собой Сына Моря и отправились в назначенное место. Приехал туда и король Перион, один, оставив свиту на опушке леса; сошел с коня и стал ждать, что будет. Подвели к нему принцессы Сына Моря и попросили посвятить его в рыцари, ручаясь за его честь и добрые нравы. Короля Периона сильно поразили красота мальчика и его гордый вид. Тогда сказала ему принцесса Ориана, что мальчик был благородного происхождения и хотел быть посвященным в рыцари.

— Я верный рыцарь принцессы Орианы, — сказал тогда Сын Моря, — я готов служить ей и совершать в честь ее славные подвиги. Имя ее будет последним словом, произнесенным мною перед смертью, и живу я лишь ею одною.

— Обещаешь ли ты исполнять устав рыцарского ордена? — спросил его король Перион.

— Да, до конца дней моих!

Согласился тогда король Перион посвятить в рыцари Сына Моря; надел он на него рыцарские шпоры, ударил мечом и сказал:

— Рыцарь должен быть храбр, как лев, в битве; кроток, как ягненок, со слабыми; защищать вдов и сирот и всех женщин; быть верным своему слову, своему государю и своей даме.

Затем поцеловались они и помолились вместе Богу, и монах, живший у часовни, благословил оружие вновь посвященного рыцаря. Распростился с ними король Перион и поехал дальше догонять свою свиту; монах удалился в свою пещеру, и принцессы остались одни с Сыном Моря.

Поблагодарив Ориану, Сын Моря стал прощаться с нею. Заплакала было Ориана, но знала она, что рыцарь не может сидеть дома, а потому сдержалась и только, отведя его в сторону, спросила, действительно ли он сын Гандалеса. И рассказал ей тогда Сын Моря все, что узнал о себе от короля шотландского, и отдал ей восковой шарик, найденный в его корзине. Улыбнулась Ориана сквозь слезы и обещала, что будет верна ему всю жизнь и сохранит на память его восковой шарик. Так простились они надолго.

* * *

Отправился принц Аграй со своими рыцарями на помощь французскому королю; отправился велел за ними и Сын Моря, простившись с прекрасною принцессой Орианой.

Не прошло и десяти дней после его отъезда, как пришли в Шотландию корабли с посольством от британского короля, присланного им за дочерью. Король Лонгвинус с честью принял посольство короля Лизварта и отпустил принцессу Ориану со множеством слуг, рыцарей и дам, и даже собственная его дочь, принцесса Мабиль, вызвалась проводить свою подругу. И было тогда решено между королями, что принцесса надолго останется при британском дворе и будет воспитываться вместе с принцессой Орианой, чтобы девушки не скучали порознь.

Когда принцессы стали собираться в путь и Ориана укладывала свои любимые вещи, попался ей в руки и восковой шарик, данный ей на прощание Сыном Моря. Взяла она его в руки и задумалась о молодом рыцаре и так долго думала о нем, что воск растаял, и обнаружилась закатанная в шарик записка. Прочла Ориана заключавшиеся в ней слова: «Это Амадис Одночас — сын короля!» Очень обрадовалась она, что рыцарь ее оказался равного с нею рода и что зовут его таким прекрасным именем — Амадис. Захотелось ей порадовать его поскорее этою вестью; позвала она свою верную прислужницу, датчанку, и сказала ей, что должна поверить ей большую тайну.

— Если ваша милость желает дать мне тайное поручение, — отвечала ей служанка, — то я клянусь вашей милости, что ничто и никто на свете не заставит меня изменить этой тайне.

— Должна ты найти Сына Моря, — сказала ей тогда Ориана, — уехал он к королю Франции помогать ему против врагов. Найдя его, передай ты ему тайно от всех эту записку и скажи, что я уехала ко двору моего отца, короля Британии, где он должен потом найти меня.

Взяла служанка записку у Орианы и поклялась исполнить ее приказания в точности.

Когда принцессы были готовы отправиться в путь, сам король шотландский проводил их на корабль. Ветер дул попутный, и в несколько дней они достигли Великой Британии.

* * *

Между тем Сын Моря, покинув двор короля шотландского, попал в замок великана и только после жестокой битвы с ним и после нескольких поединков с неизвестными рыцарями достиг наконец замка Гальпана, где фея Урганда перевязала его раны и где он мог отдохнуть несколько дней. Затем, простившись с феей, поехал он дальше.

Стоял апрель месяц, и птицы начинали уже запевать свои весенние песни, и все смотрело так радостно и весело. Грустно стало Сыну Моря; ехал он лесом одинокий, бездомный и бесприютный и думал о том, как это он, такой одинокий бедняк, выбрал своею дамой принцессу Ориану, между тем как на всей земле нет достойного ей рыцаря. Попался навстречу ему другой рыцарь и поехал с ним рядом. Но Сын Моря не заметил его, пока встречный рыцарь не спросил его о причине такой глубокой задумчивости.

— К чему рассказывать мне о своем горе, рыцарь? — отвечал ему Сын Моря. — Узнав о нем, ты так будешь удручен, что доспехи твои покажутся тебе еще тяжелее. Одно только могу я сказать: кто любит, тот испытывает много горя!

— Не думаю, — отвечал ему рыцарь, — рыцарь должен искать себе славы и чести и ради них с радостью бросаться навстречу опасностям и приключениям; так по крайней мере предписывает долг его службы прекрасной даме, которая в конце концов непременно должна вознаградить его за все подвиги.

Так ехали они, беседуя между собою, и незнакомый рыцарь пристально смотрел на Сына Моря.

— Желал бы я знать одно! — сказал он вдруг.

— Что же желал бы ты знать? — спросил его Сын Моря.

— Желал бы я знать, где найти мне Сына Моря?

Удивился Сын Моря и спросил его:

— Какая же нужда тебе до Сына Моря?

— Принц Аграй послал меня к нему навстречу.

— Где же теперь сам принц Аграи?

— Он на берегу ждет благоприятного ветра, чтобы отправиться во Францию.

Услыхал это Сын Моря и, не говоря ни слова, пришпорил коня и поскакал по направлению к берегу. В виду лагеря Аграя выскочили из лесу и напали на него два рыцаря. Сын Моря одного из них выбил из седла, а другого так ударил по шлему, что разбил ему голову до самых плеч и, не останавливаясь, прискакал к палатке Аграя.

С радостью встретил его принц Аграи, обнял и повел к себе. За ужином рассказал ему Сын Моря о своих приключениях, и обрадовался Аграи, узнав, что победил тот двух неизвестных рыцарей из соседнего леса: не было от них до того дня ни прохода, ни проезда в лагерь Аграя.

На другой же день подул попутный ветер. Снявшись с лагеря, сели они на корабль и после непродолжительного плавания благополучно приехали во Францию к замку Бал-даину, где находился тогда король Перион со своею супругою Элизеною и остатками своего разбитого войска. С большими почестями встретили в замке принца Аграя и его рыцарей. Сначала король Перион не узнал было Сына Моря, но, когда назвали его, он его вспомнил и подвел его к королеве. Аасково встретила королева своего племянника, принца Аграя, но, когда увидала она Сына Моря, сердце ее вдруг затрепетало, и она спросила, кто этот прекрасный принц.

— Я не принц, — отвечал ей Сын Моря, преклоняя колени, — я служитель сестры вашего величества, королевы шотландской.

Но королева не в силах была отвести от него глаз, и сердце ее так и прыгало в груди, точно радовалось при виде родного сына.

На другой день собрались все рыцари на военный совет. Всех больше говорил герцог Нормандский, но Сын Моря не соглашался с ним ни в чем, и решено было каждому биться порознь.

Много врагов положил в тот день Сын Моря.

На другой день пришлось Сыну Моря биться в поединке с самим королем ирландским Абием. Много копий поломали они оба, много ран нанесли друг другу, но ни за кем не осталось победы: ночь застала их, и отложили они битву до следующего утра, с тем чтобы исправить пока оружие, перевязать свои раны и отдохнуть. Король Абий отправился в свой лагерь, а Сын Моря — в город. Вблизи города встретил его посланный от короля и королевы с приглашением ехать отдыхать прямо во дворец. Здесь перевязали ему раны, угостили и успокоили его. На другое утро сам король надел на него доспехи, а принц Аграй дал ему щит с изображенными на нем двумя голубыми львами.

На другое утро снова сошлись враги и бились до самого полудня. Сильно стало печь солнце, и предложил король Абий Сыну Моря отдохнуть немного.

— Нет, — отвечал Сын Моря, — нам некогда отдыхать: должны мы биться, пока один из нас не останется на месте или пока не отдашь ты королю Периону всего, что так несправедливо у него захватил.

Не согласился на последнее король Абий, и снова начали они биться. Бились, бились — и стал ослабевать король Абий от потери крови; взял он меч обеими руками и занес его над головою Сына Моря, но тот увернулся, сам напал на Абия, сбил с него шлем и сказал ему:

— Прощайся с жизнью, Абий, молись о грехах своих!

Закрыл тогда глаза ирландский король и стал припоминать все свои несправедливые деяния и сказал наконец Сыну Моря:

— Прикажи после моей смерти всем моим рыцарям и воинам вернуться домой, в Ирландию. Возвращаю королю французскому все его владения, несправедливо завоеванные мною.

Жалко стало Сыну Моря убивать короля Абия, который и так уже истекал кровью, и передал он его рыцарям. Простился с ними король Абий, подтвердил свои распоряжения и умер.

Велика была радость во всей Франции, когда удалились из нее враги, и король Перион с большим торжеством принимал победителя в своем замке. Во время пира, данного в честь Сына Моря при дворе короля французского, явилась во дворец служанка принцессы Орианы и передала Сыну Моря записку, найденную в его восковом шарике. Обрадовался Сын Моря, прочитав эту записку, но никому ни слова не сказал он, кроме принца Аграя, и, посоветовавшись с ним, задержал прислужницу дня на два во дворце.

На другой день, гуляя в саду, встретил Сын Моря дочь короля Периона, маленькую принцессу Мелису. Девочка горько плакала, и, когда он спросил ее о причине слез, она отвечала, что потеряла кольцо, данное ей королевой.

— Ну, это нетрудно исправить! — сказал Сын Моря и, сняв со своего пальца кольцо, — то самое, что находилось в его корзинке, когда был он спущен в море, — подал его маленькой принцессе.

— Ах, так это ты нашел его! — радостно вскричала принцесса Мелиса.

— Как так нашел? Это мое собственное кольцо.

— Нет, это кольцо мое!

Так долго спорили они, что услыхал их спор король Перион и подошел к ним. Сильно удивился он, узнав, в чем дело, опустил голову и начал раздумывать об этом странном обстоятельстве. Но тут увидал он на земле кольцо, потерянное принцессой Мелисой, и, сличив кольца, убедился, что были они точь-в-точь одно как другое, и узнал свое собственное обручальное кольцо. Тогда спросил он Сына Моря, откуда взял он это кольцо, и Сын Моря рассказал ему всю свою историю и показал свой меч и записку. Тогда повел его король Перион к королеве Элизене и просил его показать и ей меч, кольцо и записку. Позвали прислужницу, бросившую Амадиса в море, и она узнала все эти вещи.

Так нашли своего старшего сына король Перион и королева Элизена, и была великая радость по всей Франции. Тем временем принц Аграй простился со своим другом и уехал в Норвегию, где жила его невеста.

Прислужницу же принцессы Орианы щедро одарили и с честью отпустили назад к ее госпоже, которой она должна была сообщить, что Сын Моря превратился в Амадиса, сына короля французского. И стали с этого времени звать Сына Моря прекрасным именем Амадис.

Сбылась таким образом первая половина пророчества феи Урганды: в тот день, когда нашел французский король своего старшего сына, погиб лучший цвет Ирландии — король Абий.

Тем временем вошел в возраст Галаор, и опять явился на остров великан и привел ему великолепного коня, дал блестящее вооружение и сказал ему, что пора уже посвятить его в рыцари.

— Хорошо, — сказал юноша, — но я не хочу быть посвященным каким-нибудь неизвестным рыцарем — хочу ехать ко двору короля Лизварта, пусть он сам посвятит меня.

Обрадовался великан такому решению юноши и сейчас же согласился сопутствовать ему в далекую страну Лизварта. Ехали они вместе не день и не два и подъехали к огромному замку, окруженному рвом. Мост был поднят, и не было к замку доступа, хотя через реку, на берегу которой стоял замок, и был другой большой мост. Много народа толпилось на этом мосту — женщин, рыцарей, оруженосцев и пажей; после всех въехал на него рыцарь в великолепном вооружении, с двумя львами на щите. Все сторонились этого рыцаря, каждый давал ему дорогу; дали ему дорогу и Галаор с великаном. Проехал мост рыцарь и затрубил в рог, вызывая служителей замка на стене. Явились служители замка, и стал требовать рыцарь, чтоб опустили они подъемный мост через ров для проезда в замок. Не согласились они, и рыцарь со львами на щите стал осыпать их всевозможными оскорблениями. Тогда выехали из замка пятеро рыцарей, чтобы биться с ним: ударил он двоих своим мечом — и разлетелись они в разные стороны; двух других копьем ссадил с коней, а пятого толкнул только щитом — и полетел тот с конем в реку.

Стоял на берегу Галаор и любовался могучею силой этого рыцаря.

— Вот если бы такой храбрый из храбрых посвятил меня в рыцари! — сказал он великану.

Не успел тот ответить ему, как очутилась перед ними женщина — это была фея Урганда, «неузнаваемая», как ее звали в народе, — и сказала Галаору:

— Для всех будет лучше, если это так случится. Следуй за мной, я попрошу рыцаря со львами на щите посвятить тебя.

Удивился рыцарь со львами на щите, увидав великана, приближавшегося к нему, по-видимому, с дружескими намерениями. Заговорил с ним великан, и словно раздалось эхо от трех тысяч труб. Стал он просить рыцаря посвятить юношу в рыцари. О том же стала просить и Урганда. Удивился рыцарь и, смеясь, заметил:

— Кто же посвящает в рыцари незнакомых людей, встретившихся на проезжей дороге? Кто вы такие, господа, и куда держите путь?

— Держим мы путь ко двору короля Лизварта, — отвечали они.

— Еду и я туда же, — сказал рыцарь со львами на щите, — там мы с вами встретимся, и там король и посвятит тебя в рыцари.

Стала тут Урганда просить его не откладывать этого дела. Тогда подъехал к нему сам Галаор и, поклонившись, сказал:

— Послушай, рыцарь: я сын короля, и не придется тебе стыдиться, что посвятил меня в рыцари.

— Пожалуй, сделать это мне нетрудно! — отвечал с дружескою улыбкой рыцарь со львами. — Но где же мы возьмем здесь священника? А надо бы нам сходить к обедне и окропить святою водой твое оружие.

— Я молился сегодня утром у обедни, — возразил ему юноша, — и оружие мое окропляли святой водой не один и не два священника.

Тогда перестал возражать рыцарь со львами и, сойдя с коня, надел юноше на правую ногу рыцарские шпоры и, подав ему руку, пожелал счастья и сказал:

— Теперь ты рыцарь, а потому добудь себе меч, где хочешь!

— Ты же сам дашь мне его, — отвечал ему юноша, — потому что я не возьму его ни от кого другого.

Засмеялся рыцарь со львами и уже подозвал было оруженосца, чтобы взять у него запасной меч, но тут вмешалась фея Урганда и сказала:

— Постой, я дам тебе меч для этого юноши!

С этими словами поспешно подошла она к дереву и взяла прислоненный к нему и никем не замеченный меч, рукоять которого вся была усыпана драгоценными камнями, и такой светлый и блестящий, точно он сейчас только был принесен из кузницы. Взял этот меч рыцарь со львами на щите, ударил им юношу и пристегнул меч к его поясу, говоря:

— Такой красивый меч принадлежит по праву такому красивому рыцарю. Идите же оба на великие подвиги.

Поблагодарил Галаор рыцаря и простился с ним. И один повернул налево, другой — направо, фея Урганда пожелала проводить великана и Галаора, и дорогой юноша сказал ей:

— Полжизни отдал бы я, чтобы только узнать, кто такой этот рыцарь, посвятивший меня в рыцари!

— Узнать это нетрудно: это Амадис, сын французского короля Периона.

Обрадовался Галаор этому известию, но ничего не сказал Урганде. Когда простились они, фея вернулась, догнала Амадиса и сказала ему, что юноша; посвященный им в рыцари, был его брат Галаор услыхав это, Амадис поспешил переменить путь и поскакал за своим братом; но тот успел уже далеко опередить его. Пока Амадис искал всюду Галаора, тот продолжал свои путь, и дорогой великан открыл ему свою тайну; был у него злейший враг, великан Албадан, и воспитал он Галаора для того, чтобы было кому отомстить за него этому врагу.

Решился тогда Галаор прежде всего отправиться в замок Албадана. Подъехали они к замку, и выехал им навстречу великан ростом с целую гору, и конь у него был точно слон. Стал было издеваться великан над Галаором, но так и не кончил своей насмешки: метнул Галаор в него копье, и попало оно ему в голову. Заревел великан и упал.

Тогда подъехал к нему Галаор и отрубил ему голову. Увидав это, вышли из замка рыцари и дамы и стали звать Галаора:

— Приди к нам, славный рыцарь, освободивший нас от нашего угнетателя, страшного великана, так долго державшего нас в плену!

Отправился Галаор в замок великана, спал, ел и отдыхал там, и рыцари и дамы служили ему, желая выразить ему благодарность. Распрощался затем с ними Галаор, предоставив замок в их распоряжение, простился и со своим великаном, которому сослужил такую службу, и поехал путем-дорогой прямо ко двору короля.

* * *

Тем временем Амадис, простившись с феей Ургандой, тоже отправился ко двору короля Лизварта в сопровождении своего верного оруженосца, названого своего брата, Гандалина. Дорогой они заплутались, и застигла их ночь. Ехали-ехали они наугад и наконец увидали огонь; поехали они на огонь и подъехали к замку. Но в замке этом такой был крик и шум, что, как они ни стучались, стук их не был слышен. Наконец Гандалин бросил в окно копье, и тогда вышел на крышу замка рыцарь и спросил, кто они такие и что им надо.

— Я странствующий рыцарь, — отвечал Амадис, — и прошу впустить меня и дать отдохнуть до утра.

— В такую ночь по дорогам бродят только злые духи да дикие звери, — получил он ответ, и никто не отпер ему ворот.

Рассердился Амадис и хотел было уже попытаться сам отворить ворота, но вышла к нему женщина и сказала, что она может его впустить, но что ему же будет от этого худо.

— Не твоя это забота, — отвечал Амадис, — отворяй-ка лучше ворота, пока я не разбил их!

Когда очутился Амадис на дворе замка, вышел к нему рыцарь и грубо заговорил с ним.

— Кто ты такой? — спросил его тогда Амадис.

— Я рыцарь Дардан! Имя это знает каждый христианин!

— Если бы ты был рыцарь и христианин, то не так бы обошелся со странником, — заметил ему на это Амадис.

Пошел тогда Дардан в замок, чтобы пристегнуть оружие. Когда он вернулся, рыцари стали биться. Бились они долго и ожесточенно, и победил Амадис Дардана.

Узнав о смерти Дардана, король Лизварт приказал в память этого необыкновенного приключения поставить на том самом месте, где умер Дардан, великолепный памятник из черного мрамора.

Стал король расспрашивать о рыцаре, убившем Дардана, но никто ничего не мог сказать о нем, а между тем королю Лизварту очень хотелось повидать его.

— Если бы был у меня на службе такой доблестный рыцарь, не боялся бы я никаких врагов! — повторял он, вздыхая.

В это время дочь его Ориана ждала обещанного прибытия Амадиса и не могла дождаться: срок давно уже прошел, а он все не ехал.

— Или он забыл меня, — говорила она своей верной прислужнице, датчанке, — или нет его в живых.

— Подождем еще, принцесса, — отвечала та благоразумно. — Сдается мне, что это он убил злого Дардана.

Обрадовалась этому известию Ориана, и стала она ждать Амадиса или вестей от него с часа на час.

В это время Амадис был уже близко к Лондону. Остановился он в соседнем лесу, а наутро приехал ко двору короля Лизварта и был принят там с честью не только королем и королевой, но и разными принцами и герцогами. Обступил дворец и народ — каждый любовался красотой и доблестью рыцаря.

Открылся Амадис королю Лизварту: сказал, что он сын короля Периона и просит руки Орианы. Приняли его предложение король и королева, и начались великие празднества в царстве Лизварта. Приехал туда и Галаор. Свиделись братья и после празднеств решили вместе ехать на подвиги: Амадис — в честь Орианы, а Галаор — для славы своего имени.

Простились они с Лизвартом и Орианой и отправились в путь-дорогу. Но вскоре им пришлось расстаться на некоторое время: Галаор поехал к своему великану, а Амадис со своим оруженосцем Гандалином отправились в другую сторону.

Прошло немало времени после того, как расстались они. Немало встреч и приключений имел на своем пути Амадис и поехал наконец искать своего брата Галаора.

Ехал он сначала лесом, потом выехал на широкую зеленую лужайку, усыпанную фиалками и другими цветами. Поехал этой лужайкой и вдруг увидал около себя подпрыгивающего веселенького маленького карлика. Подозвал он его к себе знаком и спросил, не видал ли он в той стороне, откуда идет, прекрасного рыцаря по имени Галаор.

— Нет, но, если бы ты пожелал, я мог бы показать тебе лучшего рыцаря на свете, — отвечал карлик.

Подумал Амадис, что это не может быть никто иной, как Галаор, и стал просить карлика проводить его к этому рыцарю.

— Охотно, — отвечал тот, — но ты должен обещать при случае сослужить мне за это службу!

Амадис согласился, и все втроем пустились они в путь. Так ехали они шесть дней, и наконец показался вдали на дороге замок.

— Господин, — сказал тогда карлик Амадису, указывая на замок, — здесь должны вы исполнить данное мне обещание.

— Клянусь тебе, что я исполню его, если только смогу, — отвечал Амадис.

— Но знаете ли вы, как называется это место?

— Нет, я никогда не бывал здесь.

— Это замок Вальдерин. Подъезжая к нему, не забудьте взять с собой ваше оружие, потому что тот, кто сюда входит, не так-то легко выходит.

Взял тогда Амадис свое оружие и поехал вперед, а Гандалин и карлик за ним следом. Въехав во двор замка, стал он оглядываться по сторонам и сказал карлику:

— Кажется мне, что никто не живет здесь.

— И мне тоже кажется, — отвечал карлик.

— Зачем же ты привел меня сюда и что должен я здесь для тебя сделать?

— У этих самых ворот был убит один благородный рыцарь; рыцарь этот был мой господин, и оттого-то и хотел бы я, чтобы кто-нибудь жестоко отомстил убийце, но все те, кого ни приводил я сюда, или слагали здесь свою голову, или бывали заключены здесь в темницу.

— Ты верный слуга, — сказал Амадис, — только ты не должен приводить сюда рыцаря, не сказав ему наперед, с кем придется ему биться.

— Господин, — отвечал карлик, — рыцарь этот очень известен, и я нашел лучшим не называть его, а то, пожалуй, не нашлось бы человека, готового отомстить ему.

— Но как же его имя? — спросил Амадис.

— Аркалаус-колдун.

Поехал Амадис дальше и еще пристальнее стал оглядываться по сторонам, но все было тихо и безмолвно. Остановившись во дворе замка, простоял Амадис, не сходя с коня, до ночи и сказал тогда карлику:

— Чего же еще ждать? Приходится нам уезжать отсюда.

— Ну что же, уедем! — отвечал карлик, начинавший трусить. — Это самое лучшее, что мы можем сделать.

— Подожду еще немного, — сказал Амадис, — может быть, явится наконец рыцарь или кто-нибудь, кто укажет нам путь к нему.

— А мне так не хотелось бы ждать, — возразил карлик, — потому что боюсь, как бы рыцарь не узнал меня и не догадался бы, что я покушался На его жизнь.

Пока они так говорили, увидал Амадис другой двор и, спешившись, пошел туда и тоже не нашел там ни души. Но тут увидал он вход в подземелье, куда надо было спускаться по ступенькам. Между тем карлик дрожал от страха и готов был бежать, так что Гандалину пришлось крепко держать его.

— Полно, карлик, — говорил ему Гандалин, улыбаясь, — соберись с духом и спустись вместе с нами по этим ступеням, чтобы посмотреть, что там находится.

— Ради Бога, не делайте этого, — отвечал карлик, — ведь я же знаю, что нет там живой души; зачем же даром спускаться нам в преисподнюю? Отпустите меня, прошу вас, — я чуть жив от страха!

— Но ведь должен же ты видеть, как я исполняю свое обещание, или по крайней мере видеть мое старание исполнить его.

— Я охотно освобождаю вас от вашего обещания, только отпустите меня, пожалуйста!

— Я не могу согласиться на это: данное обещание во всяком случае должно быть исполнено.

Делать нечего, пришлось карлику покориться. Спустились они вниз и попали в совершенно темное место. Амадис осторожно шел вдоль стены, пока не дошел до железной двери, у которой висел ключ и за которою раздавались стоны. Постоял немного Амадис у двери, послушал — стоны скоро прекратились. Он отворил дверь и вошел в большую залу, освещенную лампой, где спало шесть вооруженных людей; у каждого из них был щит и алебарда. Один из них проснулся при звуке шагов Амадиса и, вскочив, разбудил главного тюремщика.

— Кто идет? — спросили они.

— Я, — отвечал Амадис.

— Но кто ты?

— Странствующий рыцарь.

— Как попал ты сюда?

— Сам пришел.

— Ну, на свое же горе пришел ты сюда и больше отсюда не выйдешь!

Заперли они дверь и разбудили остальных.

— Мы поймали рыцаря, который сам собою зашел сюда, — сказали они им.

Тогда старший из воинов взял свой щит и алебарду и подошел к Амадису, но получил от него такой удар, что зашатался. Тогда ударил его Амадис кулаком в лицо, так что он упал и уже больше не поднимался. Кинулись тогда к Амадису стражники с криком, грозя, что если он убьет их товарища, то и сам должен будет умереть.

— Это мы еще увидим! — отвечал Амадис.

Между тем напали на него все остальные стражники, но он так ловко отпарировал их удары, что вскоре еще двое лежали рядом с первым, а остальные, упав на колени, стали просить пощады.

— Хорошо, — сказал Амадис, — я дарую вам жизнь, но вы должны отпереть двери, из-за которых доносятся стоны.

Отперли они двери, и вышло много заключенных, рыцарей и женщин, и между ними какая-то молодая принцесса, невеста одного принца, заклятого врага Аркалауса. Подал ей руку Амадис и вывел ее из подземелья на двор замка и тут спохватился, что оставил он там своего верного Гандалина и карлика. Пошел он за ними обратно и застал их уже связанными. Освободив и их, вернулся Амадис вместе с ними на двор замка, и стали они совещаться о том, как им быть: ворота были заперты, но в конюшне стояли оседланные кони. Так прошла вся ночь. Наутро увидал Амадис Аркалауса, стоящего у одного из окон замка.

— Ты это — рыцарь, освободивший моих пленников и убивший моих стражников? — спросил тот.

— Это я, — отвечал Амадис.

Тогда вышел к нему Аркалаус, и стали они биться; бились, бились, и побежал наконец Аркалаус от Амадиса. Амадис стал его преследовать. Вбежали они в замок, и преследовал Амадис Аркалауса из зала в зал до собственной его комнаты.

— Будем продолжать здесь наш поединок, — сказал тот, — здесь будет нам спокойнее, и никто нам не помешает.

— Хорошо, — согласился Амадис и хотел было поднять свой щит, но руки его бессильно опустились, и он упал, как подрезанный колос.

Аркалаус снял тогда с него все его вооружение, надел его на себя и сказал своей жене, следившей тут же за поединком:

— Оставайся при этом рыцаре до последней минуты его жизни, а я поспешу ко двору короля Лизварта, чтобы возвестить там о моей победе.

Вышел Аркалаус на двор замка в вооружении Амадиса, и карлик с Гандалином подумали, что нет уже в живых их господина, и стал в отчаянии кричать и плакать Гандалин и просить у Бога себе смерти.

— Смерть для тебя была бы благом, — сказал ему на это Аркалаус и велел бросить его в глубокую вонючую яму, а сам, сев на коня Амадиса, уехал ко двору короля Лизварта, но прежде жестоко насмеялся над освобожденной принцессой, которую за руку отвел к своей жене, чтобы принцесса могла видеть лежавшего без сил Амадиса, и приказал, когда последний испустит дух, опять отвести ее в подземелье.

Жена Аркалауса была добрая женщина и не желала никому зла. Она приласкала принцессу, и вместе сидели они над Амадисом и плакали, не зная, что им предпринять.

Но вот отворилась дверь, и вошли в комнату две никому не известные женщины; каждая из них имела в руках по целому пучку светильников и по книге. Встали они, одна в головах, другая в ногах Амадиса, прочитали что-то в своих книгах и разом засветили все светильники. Открыл глаза Амадис, потянулся и встал.

— Что это со мной и где я теперь? — спросил он.

Все рассказала ему принцесса, и пошел тогда Амадис звать своего верного оруженосца и, найдя, вытащил его полумертвого из ямы, передал принцессу одному из освобожденных рыцарей, который обязался доставить ее к родителям, и освободил затем и всех других пленных. Потом поблагодарил он фею Урганду — потому что это она явилась, чтобы спасти его от колдовства и чародейства, — и уехал из этого страшного замка.

* * *

Тем временем Аркалаус, сев на коня Амадиса и надев его доспехи, ехал ко двору короля Лизварта и, встретив дорогою самого короля, преклонил колени и сказал;

— Государь, пришлось мне в честном бою, в поединке убить славного рыцаря, который ехал к вашему двору и назвался Амадисом Гальским. Вот его конь, и вот доспехи.

Заплакал король Лизварт и сказал:

— Печальный ты вестник, рыцарь, — и, не прибавив более ни слова, повернул от него коня и, вернувшись печальный и задумчивый во дворец, прошел к королеве. Вскоре там раздался ужасный крик и плач. Принцесса Ориана, сидевшая в своей комнате с подругами и прислужницами, услыхав этот крик, послала узнать, в чем дело. Побежала в комнаты королевы прислужница ее, датчанка, и вернулась оттуда в слезах и, ломая руки, сказала:

— Ах, государыня, такое случилось несчастье!.. — И не хватило у ней сил докончить свою речь.

Вскочила тогда Ориана, сильно забилось ее сердце, и сказала она:

— Верно, умер мой дорогой Амадис. Да, я чувствую, что он умер!

— Да, — отвечала ей прислужница, — так сказал рыцарь, приехавший в его доспехах и на его коне.

При этих словах Ориана замертво упала на пол.

Увидала тут девушка-датчанка, что сделала большую неосторожность и, чего доброго, убила свою госпожу.

Побежали за королевой и королем, стали оттирать Ориану розовой водой и всякими снадобьями, — но она лежала без движения и без признаков жизни. Тогда принцесса Мабиль велела всем уйти и осталась одна с датчанкой у изголовья Орианы.

— Амадис жив, — сказала она вдруг.

При этом имени открыла глаза Ориана.

— Да, Амадис жив, — повторила Мабиль, — а приезжий рыцарь солгал.

— Но ведь на нем было вооружение Амадиса, — вдруг заметила Ориана, как бы проснувшись.

— Он его украл или заказал себе точь-в-точь такое же. Видела я этого рыцаря — не мог он победить славного Амадиса!

Мало-помалу успокоилась Ориана, и долго говорила она о славных подвигах своего жениха.

Пока они беседовали таким образом, приехал ко двору Лизварта рыцарь Брандилас, сопровождавший освобожденную Амадисом принцессу. Все рассказали они королю Лизварту, и велика была радость при его дворе, когда узнали все, что Амадис жив. Ориана же чуть было не умерла от радости. Вскоре затем прибыл и Гандалин, а за ним и сам Амадис со своим братом Галаором, которого встретил он на дороге ко двору короля Лизварта.

* * *

Мы уже знаем, что король Лизварт наследовал своему брату, но хотя он был выбран королем самыми мудрыми людьми всего королевства, все же нашлись-таки недовольные его избранием. Люди эти решили вероломно завладеть Лондоном и убить короля. Во главе заговора были Аркалаус-волшебник и Барсиман, родственник короля. В один прекрасный день явился к королю Лизварту старый рыцарь, никому не известный при дворе, и, преклонив колени, подал королю необыкновенной красоты корону, а королеве дорогие украшения и сказал, что все это вывез он из дальних земель и предлагает королю и королеве в подарок.

— Не беру я подарков от незнакомых рыцарей, — сказал король, любуясь короной, — а купить я ее не могу: много замков и земель пришлось бы отдать за нее.

— Ничего не спрошу я теперь у тебя, — сказал вероломный рыцарь, — пока носи ее себе на здоровье, а если что с нею случится, когда я вернусь за нею, то ты исполнишь одну мою просьбу.

— Хорошо, — сказал король необдуманно, — согласен я на это условие.

Рыцарь, вручив ему корону, а королеве драгоценные украшения, уехал.

Спустя некоторое время собрался король Лизварт дать пышное празднество в честь своего будущего зятя, знаменитого рыцаря Амадиса, и пригласил в Лондон в сентябре месяце великое множество рыцарей, герцогов, дам и знатных людей на большой турнир. Явился тогда к нему Барсиман и стал уговаривать его разместить гостей поодиночке у жителей города, чтобы не толпилось во дворце много чужого народа. Поблагодарил его король Лизварт за заботу и не заподозрил в том никакого вероломства. Когда были окончены все приготовления, явились приглашенные, и собрались они все на двор во дворце короля Лизварта. Почуяло беду сердце королевы, и просила она Амадиса, Галаора, принца Аграя и других рыцарей не отходить от короля.

Праздник открыл сам король Лизварт, обратясь с речью к своим верным рыцарям. Но когда затем собрался король надеть свою корону, а королева свои драгоценные поручни и запястья, привезенные из далеких стран неизвестным рыцарем, — их не оказалось во дворце. Искали, искали, так и не нашли. Между тем во время турнира приехала ко двору неизвестная принцесса и потребовала, чтобы провожали и защищали ее во время ее дальнейшего пути два самых добродетельных рыцаря из находившихся при дворе Лизварта. Пришлось отправить провожать ее Амадиса и Галаора. Жаль было королю расстаться с победителями на турнире, плакала Ориана — чуяло ее сердце, что не к добру оставляли двор оба знаменитых рыцаря, — но делать было нечего, пришлось покориться.

Через четыре дня после того, как Амадис и Галаор покинули двор короля Лизварта, прибыл в город Аондон старик-рыцарь, оставивший королю корону, поручни и запястья королеве, и, преклонив колени перед королем, сказал, что его очень удивляет, что король и супруга его королева не надевают в такие торжественные дни этих драгоценностей, словно считая их недостойными себя.

На это король долго не давал ответа, зная, что вещи эти украдены. И старый рыцарь продолжал:

— Я очень рад, что украшения эти не понравились тебе, государь, и государыне, потому что если бы захотел ты удержать их у себя, то ты должен бы был исполнить то, что обещал мне, так как неисполнение этого обещания было бы причиной моей смерти. А потому я почтительно прошу тебя возвратить мне эти сокровища.

Но сокровища были украдены, а потому король и сказал старику, что, согласно своему обещанию, он готов отдать все, чего тот ни попросит, но сокровища возвратить ему не может. И тогда потребовал старый рыцарь, чтобы король передал ему старшую свою дочь Ориану. Опечалился король, но делать нечего, приходилось оставаться верным своему королевскому слову, потому что если бы короли и властелины нарушали свое слово, то как могли бы они ждать любви и верности от своих подданных? Итак, несмотря на все свое горе, на отчаяние и слезы королевы и самой Орианы, передал он ее старому рыцарю, уговорив его, однако, позволить служанке-датчанке сопутствовать своей госпоже. Тогда старый рыцарь посадил Ориану на коня, сзади нее поместился молодой благородный паж, чтобы поддерживать ее и не давать ей упасть на пути. Служанке-датчанке тоже оседлали лошадь, и затем все они выехали из дворца, причем старый рыцарь сам плакал чуть не больше всех и проговорил, уезжая:

— Право, я думаю, при этом дворе нет никого, кто огорчался бы этим больше меня!

Только что выехали они на дорогу, как присоединился к ним еще один рыцарь, очень почтительно поклонившийся Ориане, и рыцарь этот был Аркалаус-волшебник, явившийся украдкой и не желавший, чтобы его узнали. Между тем Мабиль, огорченная разлукой с Орианой, приставив лестницу, взобралась на крышу дома, построенного на открытом месте, и смотрела вслед уезжавшим, как вдруг увидала Ардана, карлика Амадиса, быстро проезжавшего по дороге. Тогда она окликнула его и велела ему спешить к своему господину и сказать, чтобы тот скорее возвращался ко двору короля Лизварта, если не хочет, чтобы его постигло большое несчастье. И Ардан, пришпорив коня, повернул на дорогу, по которой несколько дней тому назад уехал Амадис. Между тем король Лизварт, тоже вскочив на своего коня, ехал вслед за рыцарями, увозившими Ориану, чтобы самому проводить ее до леса и помешать своим людям преследовать их. Но дорогой подъехала к нему дама на бодром молодом коне; на шее висел у нее меч, а в руке держала она золоченое копье с расписною рукоятью. Подъехав к королю, стала она просить его отомстить за нее рыцарю, который в эту минуту проезжает тем же лесом и который только что предательским образом убил ее отца.

— Рыцарь этот был чародей, — сказала она, — и убить его можно только этим мечом и копьем.

С этими словами она передала королю Лизварту копье и меч.

Не успел король вооружиться, как показался в лесу тот самый рыцарь, о котором говорила дама. Напал на него король Лизварт, и стали они биться, но, когда занес король над ним копье, — золоченое копье сломалось, как соломинка; ударил он его мечом — и меч переломился у самой рукояти. Скатились они с коней, схватились и стали бороться, и король Лизварт уже одолел было рыцаря, но в ту минуту, как, отняв у него меч, он готовился уже отсечь ему голову, коварная предательница стала кричать изо всех сил;

— Господин Аркалаус! Приди на помощь твоему двоюродному брату, или он умрет!

Оглянулся тут король Лизварт и увидел десять рыцарей, во весь опор скакавших к нему. Не под силу было ему биться со столькими врагами, одолели его рыцари, обезоружили и повели к Аркалаусу, остановившемуся на отдых в поле вместе с Орианой и ее служанкой. Обрадовался Аркалаус, увидя пленного Лизварта, и приказал тем же десяти рыцарям отвести его в Дагенал и заключить там в темницу, а сам с четырьмя рыцарями повез Ориану в свой горный замок Вальдерин, где он обыкновенно жил, — это было очень веселое и прекрасно укрепленное место.

* * *

Тем временем Амадис и Галаор спокойно ехали по пути в Лондон. Но в то время как они приближались уже к городу, увидали они во весь опор мчавшегося к ним карлика Ардана.

Он наскоро рассказал все, что случилось без них при дворе короля Лизварта. Когда же дошел он до того, как Ориана против воли была увезена старым рыцарем, Амадисом овладели такой гнев и такая ярость, что он чуть не лишился рассудка.

— Каким путем они поехали? — спросил он.

— Милостивый господин, — отвечал карлик, — они отправились в лес, что лежит по ту сторону города.

Пришпорил тогда Амадис своего коня и поскакал в город. Следом за ним поспешил его оруженосец Гандалин, и случилось ему проезжать мимо помещения королевы, которая, погруженная в свое горе, случайно выглянула в окно и увидала Гандалина.

— Где покинул ты своего господина? — спросила она его.

— Милостивая госпожа, — отвечал он, — он спешит в погоню за теми, что увезли принцессу Ориану.

— Подожди же немного, мой милый! — сказала она и, послав за мечом короля, передала его Гандалину, рассказав при этом, что король, уехав утром, до сих пор еще не возвращался и не давал о себе вести.

Получив от королевы меч, Гандалин пустился догонять Амадиса и Галаора и, нагнав их с большим трудом, передал Амадису меч и рассказал об исчезновении короля, узнав, что и король исчез, Амадис еще с большим нетерпением пустился в погоню, желая спасти и отца, и дочь. Но конь его так был измучен, что ему пришлось взять себе лошадь Гандалина, которая была гораздо слабее и хуже его коня. Вскоре повстречали они дровосеков и стали расспрашивать их, не видали ли они здесь каких-нибудь проезжих.

— Да, господин, — отвечали те и рассказали, что видели, как провезли здесь одного рыцаря и двух молодых девушек, но прибавили, что люди эти показались им недобрыми людьми, и они поспешили скрыться от них.

— Друг мой, — сказал тогда Амадис, обращаясь к одному из дровосеков, — не узнал ли ты кого-нибудь из пленников? Ведь это были король и его дочь.

— Нет, — отвечали дровосеки, — но мы не раз слышали, как поминали имя Аркалауса.

— Клянусь Богом! — воскликнул Амадис. — Это мой волшебник!

— Господин, — продолжали дровосеки, — десятеро из этих разбойников повернули направо с рыцарем, а пятеро поехали налево и взяли с собою обеих женщин.

— Брат мой, — обратился Амадис к Галаору, — прошу тебя, последуй за королем и постарайся спасти его, а я поеду освобождать принцессу Ориану.

Тогда пришпорили они лошадей и разъехались в разные стороны.

Ехал так Амадис до самой ночи, и конь его совсем уже выбился из сил. Тут увидал он лежавшего у дороги убитого рыцаря и при нем его слугу, державшего в поводу его коня.

Расспросив слугу, догадался Амадис, что убил рыцаря все тот же Аркалаус-волшебник.

Очень огорчался слуга рыцаря, что некому было помочь похоронить его господина, и Амадис сказал, что если тот согласен поменяться с ним лошадьми, он оставит своего оруженосца Гандалина, который и поможет похоронить его господина. Слуга согласился.

Вскочил Амадис на коня убитого рыцаря и поехал дальше один. Под утро подъехал он к жилью и нашел человека, у которого попросил овса для своей лошади, а сам пока стал расспрашивать его, не видал ли он пяти рыцарей, уводивших в плен двух женщин.

— Нет, — отвечал ему этот человек, — но справьтесь лучше в замке, так как дошел до меня слух, что ждут там прибытия волшебника Аркалауса с двумя пленницами.

Человек указал ему тропинку в замок, и Амадис поспешно поехал по ней и скоро увидал замок с большими башнями и высокими стенами. Осторожно подкравшись к нему, ясно услыхал он возгласы и крики по поводу прибытия волшебника Аркалауса, только что перед тем приехавшего туда со своими пленницами. Два раза объехал Амадис замок и заметил, что имел он только одни ворота. Тогда сошел он с коня, пустил его пастись по лугу, а сам спрятался под уступом горы, поджидая, когда Аркалаус выедет из замка. Так просидел он до утренней зари. На заре отворились ворота замка, и выехал из них Аркалаус со своими четырьмя спутниками и двумя пленницами. Ясно слышал Амадис, как горько жаловалась Ориана на свою судьбу и просила у Бога смерти.

Жалоба эта так тронула Амадиса и воспламенила его таким гневом на похитителей, что он не рассуждая немедленно напал на своих врагов — одних убил, других обратил в бегство; наконец схватился он и с самим волшебником Аркалаусом, спешившим тем временем увезти подальше принцессу Ориану. Однако не посмел Амадис нанести ему решительного удара, опасаясь задеть Ориану, и раненому Аркалаусу удалось-таки бежать, лишившись коня и покинув на поле битвы свои щит и оружие. Не стал преследовать его Амадис и поспешил к принцессе Ориане, чтобы успокоить ее, так как она была перепугана чуть не до полусмерти. Тем временем успел присоединиться к ним и Гандалин, проведший всю ночь в пути после того, как он помог слуге убитого рыцаря похоронить своего господина. Отдохнув немного, не спеша отправились они все вчетвером в обратный путь, в Лондон.

* * *

Между тем Галаор, расставшись с Амадисом, задумчиво ехал лесною тропинкою и добрался к вечеру до долины, где видно было по остаткам костров, что здесь только что ночевали какие-то путники. Тогда поспешил он направиться по следу лошадиных копыт, надеясь, что они не успели еще намного опередить его.

Но вот дорогою, один за другим, повстречались ему два рыцаря, и так как Галаор, такой сильный и ловкий на вид, не выразил никакого желания биться с ними, то они стали у него допытываться, куда и по какому делу он ехал. Некогда было Галаору останавливаться с ними, и не захотел он сказать им, зачем он ехал, и стал он торопить своего коня, желая поскорее уйти от них. Но рыцари были настойчивы и решили следовать за ним в течение целых трех дней, пока не узнают, зачем он ехал. Однако конь у Галаора был так хорош, что он успел намного опередить их и, свернув в сторону, скрыться в лесу. Не видя Галаора, решили рыцари, что, вероятно, ехал он не с доброю целью и скрылся от них из трусости. Между тем наступила уже ночь, и тогда решили они свернуть в сторону и остановиться на ночлег в доме одной вдовы. Галаор же, выждав в лесу, пока не миновали его рыцари, взял свою лошадь за повод и стал проваживать ее, чтобы дать ей отдохнуть немного. Вернувшись потихоньку на дорогу, по которой ехал он и раньше, встретил он пастухов и упросил их накормить его лошадь и разбудить его на заре, а сам лег отдохнуть.

Разбудили его пастухи на заре, и, простившись с ними, вскочил он на коня и поскакал на ближайшую гору, чтобы оттуда осмотреть местность. В то время как стоял он на вершине и смотрел по сторонам, увидали и признали его и два рыцаря, потерявшие его накануне; они тоже в это время трогались в путь. Но Галаор и не заметил их — он успел разглядеть внизу на дороге десять рыцарей, сопровождавших пленника-короля. Не теряя времени, поскакал он за ними в погоню и, нагнав, сейчас же напал на них и бился так храбро и отважно, что двое рыцарей, подъехавших вслед за ним, сказали друг другу:

— Нет, не может быть, чтобы рыцарь, который так бьется один против десяти, был дурной рыцарь и имел дурные намерения. Вероятно, стоит он за правое дело, а потому пойдем к нему на помощь.

С этими словами они сами бросились в битву. С их помощью удалось наконец Галаору одержать верх; одни были убиты, другие взяты в плен, и освобожденный король узнал в помощниках Галаора двух рыцарей, служивших при его дворе. Затем, поговорив и отдохнув, поехали они все четверо в Лондон, но так как после таких трудов тяжело было им ехать ночью, то решили они отдохнуть в одном замке, и король послал оттуда слугу к королеве с известием о своем благополучном освобождении.

Но теперь пока вернемся назад и посмотрим, что-то делалось в Лондоне после исчезновения короля Лизварта в самый разгар празднеств, когда собралось туда множество приезжего народа, и в том числе заговорщик Барсиман, сам желавший занять престол вместо короля Лизварта. Уехал король Лизварт вслед за Орианой, и никто ничего не знал о его судьбе. Но те дровосеки, что встретились на пути Амадису и Галаору, видевшие, как вез волшебник Аркалаус своих пленников, узнав из разговора с Амадисом, что пленники были король Лизварт и принцесса Ориана, поспешили с этой вестью в Лондон и подняли весь город. Рыцари сейчас же стали вооружаться, чтобы отправиться на помощь королю. Дошла эта весть и до королевы, которая в это время беседовала с родственником короля Арбаном, королем Норгальским. Услыхав эту весть, собрался было и король Арбан бежать на помощь королю Лизварту, но в эту минуту Барсиман с громкими криками начал штурмовать крепость. Тогда, сообразив, в чем дело, Арбан Норгальский решился остаться в Лондоне защищать королеву.

Тем временем Барсиман успел уже заявить своим войскам, что король Лизварт погиб и что сам он намерен жениться на принцессе Ориане, которую для того и похитил Аркалаус-волшебник. Затем он сказал еще, что намерен стать королем вместо Лизварта, и просил своих верных воинов помочь ему в этом деле, обещая им за то большую награду.

Много было войска у Барсимана, гораздо больше, чем у короля Арбана. Однако, когда ворвался Барсиман в город и напал на Арбана, Арбан защищался так стойко и храбро, что Барсиману пришлось отступить. Тогда, видя, как много потерял он людей, заключил он с Арбаном перемирие сроком на шесть дней, обещая к концу этого срока показать ему голову короля Лизварта, которую хотел прислать ему волшебник Аркалаус.

Между тем Амадис и Ориана подвигались вперед, и рассказала Ориана Амадису, что узнала она от волшебника Аркалауса о заговоре Барсимана. Испугался Амадис и стал торопиться в Лондон. Дорогой встретили они много рыцарей, отправившихся искать короля. Успокоил их Амадис, сказав, что брат его Галаор, расставшись с ним, поехал вслед за королем, и, поручив им Ориану, сам отправился поскорее в Лондон. У стен города встретил он слугу, посланного королем с известием о своем освобождении, и с этою радостною вестью въехал в город.

Между тем срок перемирия уже истек, и Барсиман снова повел свое войско штурмовать городские стены. Но на этот раз благодаря присутствию Амадиса войско предателя окончательно было разбито, и сам он, тяжело раненный, был перенесен во дворец к королеве в ожидании прибытия короля Лизварта.

Так спас Амадис Лондон, короля Лизварта и свою невесту, принцессу Ориану. Горячо благодарил его король за все эти услуги, и начались тогда в Лондоне пиры и турниры.

Однако этим не окончились еще приключения Амадиса: не прошло и года, как пришлось ему снова покинуть двор короля Лизварта и ехать на новые подвиги, и много еще пришлось ему совершить подвигов, много было с ним приключений, и многим опасностям подвергался он, прежде чем можно было ему наконец жениться на принцессе Ориане. Но об этом пусть расскажет кто-нибудь другой и в другом месте.

Тексты готовились по изданиям:

Песнь о Роланде:

Leon Gautier: La Chanson de Roland. Texte critigue, traduction et commentaire, grammaire et glossaire. Tours, 1880.

Мерлин:

Gaston Paris et Jacob Ulrich: Merlin, roman en prose du ХIII siecle. Societe des Anciens Textes français. Paris, 1886.

Персеваль, или Пoиски чудодейственного сосуда Граля:

Perceval. Texte en prose par Robert de Borron ou ses continuateurs, d'apres le manuscrit unique de M. Ambroise Firmin-Didot.

Издание Hucher: «Premiere branche des Romans de la Table ronde», t. I, Au Mans. Paris, 1875.

Роман oб Александре Македонском:

Alexandre le Grand par Paul Meyer. Paris, 1886.

Приключения Ренара-Лиса и его кума волка Изегрима:

Roman de Renard. Meon, 1832. — Aventures de Maitre Renard par Paulin. Paris, 1861.

Порядок авантюр no последнему изданию.

Фаблио:

Английский король и жонглер из Эли: Recueil general et complet des Fabliaux des ХIII et XIV siecles imprimes ou inedits. Publies avec Notes et Variantes d’apres les Manuscrits par Anatole de Nontaiglon et Gaston Raynaud. Paris, 1883, t. II, p. 242–256.

Крестьянин-лекарь: Ibid, t. III, p. 156–169.

Роман Розы:

Le Roman de la Rose par Guillaume de Lorris et Jean de Meung. Edition suivie de Notes et d'un Glossaire par P. Marteau. Orlean, 1878.

Сид Кампэадор:

Romancero del Cid (Romancero espagnol. Paris, 1844, t. II). — Poema del Cid nach den einzigen Madrider Handschrift herausgegeben von Kart Vollmoller. Halle, 1879, I.B., Text. — Poema del Cid texte espagniol par Dumas Henard. Paris, 1858.

Амадис Гальский:

Bibliothek des litterarischen Vereins in Stuttgardt. XZ. Stuttgardt, 1857. (Текст 1561 r.)

Примечания

1

Из романских народностей в нашем сборнике недостает итальянцев; но мы намеренно миновали Италию, где благодаря особым историческим условиям литература развивалась совершенно иным, своеобразным путем и никогда не теряла свази с классическим миром.

2

Однако мы предпочли удержать немецкую форму эпитета волка — Изегрим (свирепый, как железо) вместо испорченной французской формы Изегрин.

3

«Monjoie» — надпись на знамени Карла Великого.

4

Франция.

5

Не следует удивляться таким странным сопоставлениям имен, так как в то время все исторические и географические сведения были крайне неточны и смутны.

6

Этот эпизод буквально повторяется в одной легенде, существующей и у нашего народа, только предсказателем в ней является Ангел, посланный Богом на землю за непослушание. На этой легенде основан, между прочим, рассказ Л. И. Толстого «Чем люди живы».

7

Дамским рыцарем.

8

Девой Озера.

9

Рота — род гитары.

10

Под именем грифа в средние века представляли себе животное с крыльями, головой и когтями орла.

11

Chanteclar можно передать по-русски как «Звонкоголосый».

12

Название замка Ренара в переводе означает «Гладкая Нора».

13

Percehaie можно перевести как «Пролаз»; Malebranche — «Худое Отродье».

14

Messere, мессер — титул, даваемый в судебных актах знатным людям.

15

Автор этой части — Гюльом де Лоррис, родившийся в 1235 г. и умерший около 1260 г.; впрочем, как год рождения, так и год смерти его не очень достоверны. Во всяком случае, он жил не позднее ХIII в.

16

Ввиду того что французские (и старофранцузские) названия качеств и пороков не всегда согласуются с русскими в грамматическом разделении на роды, нам приходится оставлять французские имена, чтобы не разрушать аллегорических образов.

Oyseuse — Праздность, читается «Уазёз».

17

Déduit — Забава, читается «Дедюи».

18

Liesse — Веселье, читается «Льес».

19

Средневековое Courtoisiе — слово почти непереводимое, примерно может быть передано как Изысканная Вежливость; читается «Куртуази».

20

Doux Regard — Сладкий Взор, читается «Ду Рэгар».

21

Beauté — Красота, читается «Ботэ».

22

Richesse — Богатство, читается «Ришес».

23

Король Артур — см. романы о Круглом Столе.

24

Largesse — Щедрость, читается «Ляржес».

25

Franchise — Откровенность, читается «франшиз».

26

Windzor — английский город; почему вспомнил его в своей поэме Лоррис, неизвестно.

27

Jeunesse — Юность, читается «Жёнес».

28

Carole — танец, который они танцевали.

29

Bel-Accueil — Приветствие, читается «Бель-Акэй».

30

Danger — Опасность, читается «Данже»; Honte — Стыд, читается «Онт»; Peur — Страх, читается «Пэр».

31

Raison — Рассудок, читается «Рэзон».

32

Malebouche — Злословие, читается «Мальбуш».

33

Ami — Друг, читается «Ами».

34

Franchise — Откровенность, читается «франшиз»; Pitié — Сожаление, читается «Питье».

35

Jalousie — Ревность, читается «Жалузи».

36

Автор второй части Жан де Менг, родился около 1260 г. и умер в 1322 г. или даже, по мнению некоторых, позднее.

37

Такими стихами начинается эта II часть. Вот перевод:

На этом месте умер Гюльом

Де Лоррис и не делал больше стихов.

Но потом, больше чем через 40 лет.

Господин Жан де Мент этот роман

Переделал так, каким а его нахожу;

Вот здесь начинается его сочинение.

38

Имена баронов Амура: Franchise (франшиз) — Откровенность, Honneur (Онор) — Честь, Richesse (Ришес) — Богатство, Noblesse (Ноблес) — Благородство, Oyseuse (Уазёз) — Праздность, Largesse (Ляржес) — Щедрость, Beauté (Ботэ) — Красота, Bien-Celer (Бьен-Селэ) — Скрытность, Courage (Кураж) — Мужество, Bonté (Бонтэ) — Доброта, Pitié (Питье) — Сожаление, Simplesse (Сэмплес) — Кротость, Compagnie (Компани) — Товарищество, Amabilite (Амабилитэ) — Любезность, Courtoisie (Куртуази) — Изысканная Вежливость, Déduit (Дедюи) — Забава, Liesse (Льес) — Веселье, Sûreté (Сюртэ) — Безопасность, Désir (Дэзир) — Желание, Jeunesse (Женес) — Юность, Patience (Пасьянс) — Терпение, Humilité (Юмилитэ) — Смирение, Contrainte-Abstinence (Контрент-Абстинанс) — Вынужденное Воздержание, Faux-Semblant (Фо-Самблан) — Лицемерие.

39

Nature — Природа, читается «Натюр».

40

Лоцано (Locano) значит по-испански «гордый, надменный». Это прозвище графа Гомеца, обидчика дона Диэго.

41

То есть справедливого суда Божия.

Content

Рыцари Круглого Стола

Предисловие

Франция

Введение

Песнь о Роланде

Часть первая Предательство Ганелона

Сарагосса. Военный совет у короля Марсила

Кордова. Военный совет у Карла Великого

Посольство. Преступление Ганелона

Арьергард. Роланд приговорен к смерти

Часть вторая Смерть Роланда

Начало великой битвы

Гордость Роланда

Битва

Рог

Бегство

Смерть Оливье

Карл возвращается

Последнее благословение епископа

Смерть Роланда

Часть третья Репрессалии

Возмездие сарацинам

Казнь Ганелона

Мерлин

Персеваль, или Поиски чудодейственного сосуда Граля

Роман об Александре Македонском

Приключения Ренара-лиса и его кума волка Изегрима

Пролог

Книга первая Проделки Ренара

О том, как Ренар ночью похитил окорока Изегрима

О том, как Ренар забрался на ферму Констана Денуа, как захватил петуха Шантеклера и о том, как не удалось ему его съесть

О том, как ворон Тиселин украл у старухи сыр и как Ренар отнял его у Тиселина

О том, как Ренару не удалось получить от синицы поцелуя мира

О том, как Ренар встретил рыбаков и промыслил и на свою долю селедок и угрей

О том, как Ренар повел своего кума ловить угрей

О том, как зашли Ренар с котом Тибером в дом крестьянина и как Тибер оставил там в залог свой хвост

О том, как Ренар встретил благородного короля и Изегрима и как эти два барона обменялись поцелуем мира

О том, как благородный король, Изегрим и Ренар отправились на охоту и как Изегрим не сумел поделить добычи так хорошо как Ренар

О том, как попал Ренар в колодец и благополучно из него выбрался и как Изегрим, попавши туда, спасся лишь ценою увечья

Книга вторая Суд над Ренаром

О том, как коннетабль Изегрим явился в королевский суд с жалобой на Ренара

О том, как мессер верблюд, папский легат, произнес по поводу жалобы Изегрима ученую речь, понятую весьма немногими, о секретном совещании баронов и о том, как Гримберту было поручено передать Ренару приглашение явиться в суд

О совещании Изегрима с родичами и друзьями и о появлении обоих баронов в сопровождении их сторонников перед добродетельным Рунио

О том, как Ренар почувствовал угрызения совести и не пожелал поклясться зубом Рунио

О том, как благородный лев созвал общее собрание и Изегрим еще раз принес жалобу на Ренара

О том, как петух Шантеклер со своею женою Пинт и ее тремя сестрами явились искать суда на Ренара за умерщвление безвинной курицы Копет

О прибытии г-на Бриона в Мопертюи и о том, как горько показалось ему угощение Ренара

О том, как благородный лев во второй раз послал за Ренаром кота Тибера, и о мышах, ставших тому поперек горла

О том, как Гримберт в третий раз пошел звать Ренара

О путешествии Ренара и Гримберта и о том, как они прибыли ко двору короля

О том, как Ренар, благородный лев и Гримберт произнесли речи, никого не убедившие, и о том, как благородный лев сам стал читать Ренару обвинительный акт

О том, как Ренар был приговорен судом пэров к повешению, как он не был повешен и как вернулся в Мопертюи

Фаблио

Английский король и жонглер из Эли

Крестьянин-лекарь

Роман Розы

I часть

II часть

Испания

Введение

Сид Кампэадор

Амадис Гальский

Примечания