АЛЕКСАНДР КУЛЕШОВ

БЕЛЫЙ ВЕТЕР

РОМАН

ГЛАВА I

Юрий Левашов вспоминал о былом.

Только много ли воспоминаний может быть у человека, которому минул всего двадцать один год?

И все-таки они есть у каждого и в восемьдесят, и в пятьдесят, и в двадцать лет. Просто краски у каждого возраста иные, и то, что ярко и волнующе в памяти двадцатилетнего, то поблекло, затерялось в череде событий и лет у глубокого старика.

Но все люди вспоминают о былом. Порой воспоминания несут радость, порой — грусть, иной раз предостерегают на будущее, мирят с настоящим.

Важно и то, о чем вспоминаешь. О людях, дорогих тебе и теперь ушедших из жизни вообще или только из твоей, даже о тех, кто нанес тебе рану, давно затянувшуюся, но то и дело ноющую ненастной порой.

О встречах и разлуках, о городах и странах, о радостях и горестях, о прочитанном и увиденном, о значительном и не очень важном, о веснах и зимах, о днях и ночах…

Людям есть о чем вспомнить и в восемьдесят, и в двадцать лет…

Лейтенант Юрий Левашов в минувший день рождения «набрал очко», как говорили ребята, и он размышлял сегодня о новогодних ночах.

Была у него такая привычка — он и сам не знал, откуда она взялась, — каждый раз под Новый год вспоминать прежние новогодние праздники. Хронология не соблюдалась, воспоминания шли обратным ходом: от самых последних событий к предшествующим, а то и перескакивали через год-другой по неведомым причинам.

Вот сейчас, например, прежде чем углубиться в прошлое, Левашов мысленно вновь проделывал путь, который привел его несколько дней назад в этот глухой лес, в эти снежные дебри, удаленные, казалось, на тысячи километров от больших городов и дорог.

Он немного преувеличивал — в действительности большие города и дороги были не столь уж далеки, но ему было приятно сознавать себя в новом, немного таинственном, тревожном мире, где в девственных чащах, за сугробными холмами, затаилась опасность. Какая? Левашов ни за что не признался бы даже себе, не говоря уже о том, чтоб высказать вслух, что представлял себя окруженным танками противника, видел, как над лесом пронеслись, дырявя редкие облака, вражеские штурмовики и обрушились с небес тяжелые снаряды дальнобойных гаубиц. Все потому, что где-то в самой глубине его сознания, в сокровенном уголке, затаилось дразнящее ощущение опасности.

На настоящей-то войне ведь не довелось побывать…

Левашов прогнал прочь эти мысли. Поправил воротник нового полушубка, красную повязку на рукаве, ремень и поднял глаза к ясному зимнему небу, к редким, подсвеченным луной облакам, к близким причудливым снежным кружевам на кронах деревьев.

Даже здесь, в лесу, от снега было светло, и черные тени деревьев на опушках казались еще чернее из-за этой щекастой луны.

Какая ясная ночь!

А еще накануне, когда он прилетел к своему новому месту службы (солиднее звучит «к новому месту службы», будто было другое, старое, а не всего лишь училище), погода была совсем иной.

Его доставил сюда попутный вертолет, в котором летели на учения два полковника: одного он знал, тот был кадровиком, дававшим ему назначение, другой — представитель медицинской службы. Кадровик был высокий, импозантный, и в душе Левашов слегка робел перед ним, а врач — небольшой, чернявый, очень веселый. Он все время поддразнивал кадровика и сам же заразительно хохотал над своими шутками. Левашов каждый раз смущался, не зная, как реагировать: посмеяться, кадровик еще обидится, не посмеяться — обидишь врача.

В конце концов он пересел в дальний угол вертолета, облокотился на столик, в который бесполезно упирались опоры для отсутствующего пулемета, и стал глядеть в окно.

Внизу неторопливо пробегала земля. Совсем близко. Левашов не привык к вертолетам — летал-то в них раза два, не больше. И сейчас ему казалось странным лететь так низко и так медленно.

А низко летели потому, что тяжелые, набитые снегом тучи нависли до горизонта. Оттого все кругом — земля, лес, редкие поля, деревушки — отсвечивало свинцом, казалось каким-то мрачноватым и застывшим.

Местами лес был густым, и под снежными шапками, укрывающими деревья, ничего нельзя было разглядеть, местами редел, перемежался буреломом, вырубками, кустарником. Там ветер сдул с ветвей снег и стволы выглядели голыми, скучными, одинокими. Порой под вертолетом возникали поляны, и Левашов со своим острым, удивлявшим даже медкомиссии зрением легко различал следы — заячьи, даже птичьи…

Попадались болотца с уцелевшей высокой травой — кончики-метелки ее подрагивали над сугробами.

И вдруг меж деревьев мелькнула большая тень, затем она вздрогнула, замерла на мгновение и скачками понеслась дальше, в лесную гущу.

— Ой, лось! — не удержался Левашов и оглянулся — не потревожил ли полковников.

Но те сами прижались к окнам, громогласно сожалея об отсутствии ружья, словно могли стрелять из вертолета или приземлиться для охоты.

Лось, трепещущий, настороженный, скрылся с глаз, а на смену ему по-блошиному, так казалось с высоты, стремительно проскакали зайцы — один, второй, третий… Потом показался еще один лось. Этот не спешил, вышагивал медленно и величаво, не обращая внимания на грохочущий вертолет над головой. А позже попалось целое семейство — лоси спокойно лежали на опушке, а лосенок неуклюже прыгал вокруг них. И снова смыкались ветви деревьев, снова пухлые белые шапки укрывали таинственную лесную глубину.

Белые дороги сливались с белыми полями и просеками, и непонятно было: как же добираться до этих деревень из двух-трех десятков домов, приютившихся в лесных чащобах? Над трубами стояли дымы, соревнуясь по высоте с деревьями, подрагивали причудливые телевизионные антенны, редкие прохожие даже не задирали вверх голову — к вертолетам в этих местах давно привыкли.

Лесные края, мирные пейзажи, тихая жизнь…

Но что это? Зоркий взгляд Левашова различил за коричневыми стволами дальнего леса необычную прозелень, плотные многотонные тела геометрических форм. Вертолет пролетел мимо, оставив позади укрытую под деревьями танковую колонну. Танки застыли неподвижно, не было видно людей, не чувствовалось движения, словно экипажи, поставив на прикол свои машины, ушли куда-то далеко или спали под бронированными колпаками.

Было что-то невыразимо давящее, грозное в этой неподвижности, в этой затаенности боевых машин, которые по первому знаку могли залить огнем все вокруг, превратив вековой лес в гигантский костер, наполнить окрестности чудовищным шумом и лязгом, промчаться сокрушительной стальной волной вперед, все сметая на пути, оставляя за собой лишь безлюдную, мертвую землю.

А чуть дальше, на опушке, выстроились и уже окапывались ракетные установки, а еще поодаль, еле различимые, занимали позиции орудия — только и видно что сизый дымок над походными кухнями.

Потом вертолет пролетел над лесной дорогой, и насколько хватало глаз протянулась по ней колонна мотопехоты. Наверное, внизу грохотали моторы и сотрясалась земля, но здесь, наверху, из-за шума вертолетного двигателя ничего не было слышно, и казалось, все эти тяжелые машины движутся бесшумно, возникая из-за горизонта и за горизонтом же исчезая. Это шли «южные», они накапливали силы, чтобы перейти в наступление.

Но Левашов знал, что пока наступали «северные», действия которых обеспечивали специально выделенные силы, в том числе и инженерно-техническая рота, в которой ему предстояло отныне служить заместителем командира по политчасти.

То, что к месту службы он направлялся не на постоянные квартиры, а прямо в район учений, где сейчас находилась его рота, тревожило и волновало Левашова. Можно сказать, из училища прямо… не на фронт, конечно, нет, а все-таки прямо в дело.

«С воздуха в бой» — вспомнил он название когда-то виденного учебного фильма про десантников и усмехнулся. С воздуха-то с воздуха, только не с парашютом, а на вертолете. И не в учебный бой. Рота его в «сражениях» в прямом смысле не участвовала. Она занималась инженерным обеспечением учений, точнее, одного тактического эпизода — высадки десанта. Это было ответственным и трудным делом, хотя все же не «боем». Сражались другие — сражались десантники одного из лучших гвардейских полков.

Но для начала и это неплохо. Настоящая работа, можно показать себя во всем блеске или… с треском провалиться. Одно дело — окончить с отличием училище, совсем другое — держать экзамены здесь, в этих снежных полях, не перед лицом членов экзаменационной комиссии, а перед другими экзаменаторами — солдатами и офицерами своей роты. На том, училищном, экзамене он и не помышлял о провале. Его заботило лишь одно: сдать все на «отлично». А сейчас он вдруг почувствовал гнетущее беспокойство. Начни он свою службу в нормальных условиях, в казарменном городке, не спеша присматриваясь к людям и делам, все было бы в порядке, он не сомневался. Но здесь, когда рота выполняет трудное задание и необходимо проявить себя с первого шага, совсем иное дело…

«Ну и что! — успокаивал он себя. — Вот это как раз и есть нормальное начало службы для офицера. А что такое постоянные квартиры? В любую секунду может и там прозвучать сигнал — в час, когда спишь сладким сном, или сидишь в театре, или танцуешь с девушкой в кафе. И тотчас же неумолимая черта разделит твою жизнь на две части: довоенную, что была только что, и новую, военную, в которой надлежит теперь жить. И какими бы прочными ни казались тебе мирные будни, ты всегда должен быть готов к бою.

Собственно, это и называется состоянием высокой боеготовности. Состояние, обычное для любого солдата и офицера Советской Армии».

Едва вертолет приземлится, он немедленно явится в роту, доложит командиру о прибытии и энергично возьмется за дело…

Вертолет приземлился, взметая вихри снега.

У трапа остановился газик.

— Садись — подвезем! — предложил полковник-медик. — А то к вечеру не доберешься! — пошутил он. — Тут, брат, шагать да шагать…

Погода изменилась. Тучи неохотно раздвинулись, потеснились, и солнце, ворвавшись в промоину между ними, стало стремительно расширять ее. Нестерпимо засверкал снег, заиграла, заискрилась березовая роща, заголубел дальний хвойный лес.

Между деревьями разместились штабные палатки, машины, кухни, радиостанции. Там островком разбил свой лагерь медсанбат, чуть поодаль — связисты. Получился настоящий городок с улицами, переулками, площадями, расчищенными, тщательно утрамбованными, обсаженными лапником.

Белым затейливым кружевом переплелись тонкие ветви берез, и в ветвях, вдоль нежных стволов, протянулись полевые телефонные провода.

А на опушки выдвинулись артиллерийские позиции, наблюдательные пункты, автопарк Сразу и не разглядишь — все замаскировано плотными снежными кирпичами — целые архитектурные ансамбли вписались в окружающий ландшафт.

Левашов это оценил как специалист и тут же подумал, что вообще-то особой нужды в маскировке нет: здесь ведь «центр обеспечения руководства учениями», выражаясь военным языком. Тут нет ни «южных», ни «северных», и сколько бы ни кипели вокруг «бои», какие бы бешеные «атаки» и «артналеты» ни бушевали где-то, этого лесного городка они не коснутся. Зато все происходящее здесь решающим образом повлияет на успехи и неудачи «воюющих» сторон.

В большой палатке в центре городка находится сейчас командующий. Он прилетел накануне — и сразу же все заходило ходуном. Бегали посыльные, поднимались и опускались вертолеты, взметая снег, мчались во всех направлениях машины. Прибывали офицеры, суетились адъютанты. Из отведенного под корпункт штабного прицепа вылез корреспондент центральной газеты и неуклюже зашагал в больших, не по размеру, валенках, в штатской меховой кепке.

Левашов довольно быстро нашел расположение своей роты. «Своей» — так мысленно он уже называл ее, хотя не видел еще ни одного своего солдата.

Вот и командирская палатка.

На минуту он остановился на пороге, привычным движением проверил ремень, шапку. Потом огляделся — вокруг белели снега, ветер колыхал верхушки берез, куда-то бежал солдат, без шинели, с ведром, совсем близко неутомимо тарахтел движок, а издалека доносился рокот самолета, пахло снегом, соляркой, зимним лесом и горячими моторами…

Вот сейчас он сделает шаг, всего один короткий шаг, но какой важный шажище в его жизни! Все это время — с того момента, когда сел за парту первоклассником, до вчерашнего дня — он учился, готовился к профессии офицера.

До этого шага, который он сейчас сделает, учили его, теперь он будет учить других — своих солдат. Впрочем, учиться придется всегда. Но то будет уже другая, командирская учеба…

Левашов приподнял полог палатки и решительно шагнул вперед.

Высокий старший лейтенант надевал шинель, видимо, готовился выйти.

Левашов щелкнул каблуками, приложил руку к шапке:

— Товарищ гвардии старший лейтенант, лейтенант Левашов прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы!

Старший лейтенант внимательно выслушал доклад, пожал ему руку, потом сел на койку. Указав рукой на другую койку, сказал:

— Садись, Левашов. Ты новый замполит, так? А я заместитель командира роты. Это официально. Русанов моя фамилия. Сейчас — за командира роты. В госпитале он — аппендицит. Так что будем без него командовать. Ел? — спросил он неожиданно.

— Нет, — ответил Левашов.

— Тогда пошли, я как раз в столовую собрался. Там введу в курс дела.

Они вышли из палатки.

— Минутку. Пойдем представлю, — сказал Русанов.

Невдалеке строилась на обед рота. Солдаты держали в руках котелки. Худощавый офицер в пригнанном по талии полушубке подавал команды. Увидев подходивших, он подал команду:

— Рота, сми-и-рно! Равнение на середину! — и, печатая шаг, пошел навстречу.

— Вольно, вольно, — поморщился Русанов, давая понять, что все эти команды и доклады ему в тягость.

— Во-о-о-льно! — скомандовал офицер.

Солдаты внимательно разглядывали Левашова, уже догадываясь, кто он, пытаясь определить, каким он будет.

— Гвардейцы, — не повышая голоса, заговорил Русанов, — представляю вам лейтенанта Левашова… — Он обернулся и тихо спросил: — Как звать-то? — И, снова повернувшись к солдатам, продолжал: — Юрия Александровича, прибывшего из Донецкого военно-политического училища. Он назначен заместителем командира роты по политчасти. — Потом, помолчав, добавил: — Вопросы есть?

Вопросов не было. Русанов взял Левашова под локоть и повел в столовую.

— Рота, равняйсь! Сми-и-рно! — раздалось сзади. — Правое плечо вперед! Шагом марш!

И послышался глухой топот ног по утрамбованному снегу.

В офицерской столовой за длинными непокрытыми столами сидели пять человек. На учениях все были заняты с утра до вечера, а потому приходили есть в самое разное время. И частенько один из сотрапезников только завтракал, в то время как другой ужинал.

Русанов познакомил новичка с офицерами и принялся за обед. Ел он молча, сосредоточенно и необыкновенно быстро. Левашов не успел покончить с борщом, а Русанов уже залпом проглотил компот и уставился на него, словно говоря: «И долго ты еще собираешься тут прохлаждаться?»

Левашов торопливо доел свой обед и поднялся.

— Куда побежал? — неожиданно остановил его Русанов. — Давай еще по компоту хлопнем. Заодно и поговорим. В курс дела введу.

И, прихлебывая компот, словно коньяк на светском банкете, он неторопливо и немногословно рассказал Левашову о тактическом фоне учений.

«Северные», в расчет сил которых входят десантники, наступают. Разведка сообщила о наличии на этом участке наступления ракетных установок противника. Принято решение выбросить десант с задачей захватить район и активными боевыми действиями уничтожить ракетные установки «южных». Выполнив эту ближайшую задачу, десант приступает к последующей — совершает маневр в новый район. Обороняя этот район, не допускает отхода противника с фронта и занятие им промежуточного рубежа…

— А мы? — нетерпеливо спросил Левашов.

— А мы, как всегда, осуществляем инженерное обеспечение. Вот так. — Помолчав, Русанов продолжал: — Во-первых, — он загнул палец, — утюжка. Бомбардировщики обработают площадку, кстати, она немаленькая — несколько квадратных километров. Да ты ее видел — вертолет на краю садился. Во-вторых, — и Русанов загнул второй палец, — «южные» будут бить по команде обеспечения, по отряду захвата, по главным силам. В-третьих, огневые точки — тоже наша забота. Наконец, в-четвертых, десантники будут взрывать ракетные установки. Еле руки хватило, — Русанов разогнул пальцы. Он опять помолчал, затем добавил: — В общем, огневую имитацию делаем мы. Только ты-то на готовенькое прибыл, все заряды уже заложены, провода подведены. Но проверить лишний раз свежим глазом не мешает. — И он испытующе глянул на Левашова.

— Хорошо, я проверю. — Левашов решительно поднялся: — Прямо сейчас пойду. Возьму командира второго взвода — и пойду.

— Ну-ну, давай! — Русанов тоже встал, неопределенно потоптался на месте, потом все же спросил: — Ты, вообще-то, знаком с этим делом? А?

— Знаком, товарищ гвардии старший лейтенант, в училище теоретически изучил, — Левашов с некоторым вызовом посмотрел в глаза Русанову, — теперь вот начну изучать на практике.

— Ну-ну, — Русанов усмехнулся, — смотри, будь поосторожней.

Командиром второго взвода оказался лейтенант Гоцелидзе, тот самый офицер, что вел роту на обед. Глядя на его высокую, статную фигуру, на красивое лицо с ниткой черных усиков, слушая его безупречные «так точно» и «слушаюсь», Левашов подумал: «Ему бы почетным караулом командовать, а не мины ставить». И тут же одернул себя: «Ведь говорил Парнов в училище, втолковывал: «Никогда не судите о подчиненных, кстати и о начальниках, по внешности, по манерам, по речи, посмотрите их в деле. Боритесь с предвзятостью, не бойтесь менять свое мнение о людях, если увидите, что ошиблись, не подгоняйте человека под свою оценку». Полковник Парнов преподавал педагогику и пользовался среди курсантов большим уважением.

Левашов действительно хорошо представлял себе, в чем заключается инженерное обеспечение учений. Прибыв на место, рота построила землянки, наблюдательные пункты, в том числе и главный, с которого руководители учений будут следить за ходом боя; проложила дороги, подготовила площадку приземления для вертолетов. Все это требовало немалых усилий и умения, но было далеко не главным. А главным была подготовка самого «поля боя» — в данном случае площадки приземления десанта.

Перед высадкой над площадкой промчатся бомбардировщики «северных» — они нанесут бомбовый удар, подавляя огневые средства и живую силу противника, облегчая задачу десанта. Но что значит наносить бомбовый удар в условиях учений? Это значит, что саперы предварительно заложат в заранее намеченных местах взрывчатку и будут подрывать ее по сигналу, имитируя взрывы бомб. Это делается, когда людей на площадке еще нет. Но потом будет выброшен десант, по которому «южные» откроют огонь из орудий, и «взрывы» снарядов уже будут происходить на поле с приземлившимися солдатами, а там заработает и артиллерия десантников, затем начнут «взлетать на воздух» ракетные установки «южных»…

Все эти «снаряды» и «мины» должны быть заранее уложены, ограждены, к ним надо подвести провода, их надо взорвать так, чтобы поблизости не было людей, силу взрыва и радиус действия следует точно рассчитать.

Это как во время киносъемок: сыплются бомбы, взрываются снаряды, столбы огня, земли и дыма взлетают к небесам. С командного пункта учений открывается картина подлинного сражения, и никто в этот момент не задумывается о саперах, о командире инженерно-саперного батальона — руководителе всей имитации, о его помощниках, отвечающих за имитацию на отдельных огневых рубежах, о том огромном напряжении, какое переживают они возле кнопок и ручек подрывных машинок, когда следят за сигналами, прижимая наушники к потной на жестоком морозе голове.

Почему-то не взорвалась «авиабомба», а через несколько минут с неба начнут опускаться десантники, и кто знает, не занесет ли капризный ветер одного из них на этот имитационный заряд?.. Увлеченные атакой, не заметят солдаты, как свалят или затопчут хрупкое сигнальное ограждение, и те, что бегут за ними, уже не будут сторониться опасной зоны…

Мало ли что может приключиться! Но случиться ничего не должно! Есть старая поговорка: «Сапер ошибается один раз». Неточная она, эта поговорка. Один раз — если речь о нем самом, тогда наказан за ошибку будет лишь он. А если он ошибется в отношении других? С ним-то тогда ничего не случится, а вот что будет с его товарищами?..

Левашов неторопливо шел в своих выходных, не приспособленных к этому глубокому снегу сапогах по сугробистому полю, сверяясь с планом расстановки имитационных средств.

Тихий вечер опускался на землю. Дальние леса уже стали лиловыми, те, что поближе, — синими. Тени телеграфных столбов удлинялись все больше и больше, и размытые верхушки их терялись где-то, сливаясь с густой тенью придорожных сугробов.

Небо, освещенное невидимым уже закатным солнцем, густо синело над головой, кое-где по краям прихваченное краснотой. Ни ветерка, ни звука. Только еле слышно ровное тарахтение движка.

Левашов подходил к очередной указке — фанерному треугольнику с буквой «ф» на прочно воткнутой в снег палке, перешагивал через «волчатник» — веревочку с красными лоскутками, натянутую на низких колышках, осторожно осматривал заряд, иногда раскапывал в снегу провода, ставил крестик в своем плане и шел дальше.

Неожиданно он остановился, всмотрелся в план, потом перевел взгляд на указку с буквой «ф», полускрытую жестким оголенным кустарником. Вправо убегала бечевка с красными, неподвижно повисшими на безветрии лоскутами. А левая сторона опасной зоны была открыта.

Левашов медленно пошел вправо вдоль «волчатника», обошел кусты, миновал небольшой овраг и еще один кустарник, за которым исчезла бечевка с лоскутками. Зайдя с другой стороны, он не увидел продолжения сигнального ограждения. Оно вновь начиналось лишь над овражком — метрах в пятнадцати.

Лейтенант посмотрел на сопровождавшего его Гоцелидзе.

— Почему нет ограждения? — спросил он и сам не узнал своего голоса, резкого, крикливого.

Его спутник был смущен. Он развел руками, внимательно вгляделся в снег, словно надеялся обнаружить за плотной белой массой исчезнувшие флажки, пожал плечами.

— Я вас спрашиваю, — на этот раз Левашов говорил спокойно, — где ограждение?

— Не могу знать, товарищ гвардии лейтенант! — Гоцелидзе вытянулся по стойке «смирно». — Разрешите взглянуть на план?! Ставило отделение сержанта Копытко, — сказал он, заглянув в бумагу. — Неплохое отделение, толковый сержант…

Левашов молча спустился в овражек и, к удивлению Гоцелидзе, лег в снег, огляделся, прополз по-пластунски несколько метров и снова огляделся. Потом встал, отряхнул снег и произнес будничным тоном, словно вызывал дневального из соседнего помещения:

— Позовите сержанта. Я подожду здесь.

Гоцелидзе постоял в нерешительности — отсюда до расположения и обратно бегом-то минут сорок, а пехом — весь час. Да к тому же скоро совсем стемнеет. Но приказ есть приказ, и он торопливо зашагал к лагерю.

Копытко прибежал через час — запыхавшийся, испуганный, весь в поту, со съехавшей набок шапкой, коренастый, светлочубый паренек, курносый и сероглазый.

— Товарищ… гвардии… лейтенант! Сержант…

— А где командир взвода? — перебил его Левашов.

— Остался… в расположении!

— Вы ставили сигнальное ограждение? — спросил Левашов.

— Так точно! Мое отделение!

Левашов с трудом сдерживал раздражение. Он замерз в своих тонких сапогах, пока топтался здесь битый час по вине этого самого Копытко, а значит, и лейтенанта Гоцелидзе, который даже не счел нужным вернуться. Ему не понравился сержант — хитрый парень; Левашов сразу приметил в ответе Копытко попытку увильнуть: не я сам, мол, а мое отделение…

— Что значит отделение? Вы отвечаете за это ограждение или не вы?

— Так точно, я! Только…

— Тогда почему с этой стороны оно не поставлено?

Копытко молчал.

— Я спрашиваю, почему с этой стороны не поставлено ограждение? — совсем тихо повторил свой вопрос Левашов.

— Так тут, товарищ лейтенант, так получилось…

— Как получилось? — еще тише спросил Левашов.

— Да вот, бечевки не хватило. Что ж, за ней в лагерь бежать? А все одно, с какой стороны ни подойди, видно, что ограждено. Место-то открытое, мы учли, что оно открытое…

— «Учли»? «Видно»? «С какой стороны ни подойди»? Так? — Левашов говорил, не скрывая ехидства. — Пойдемте.

Они обошли кусты, спустились в овражек.

— Вот… видите, товарищ лейтенант, вот, все видно. И с правой стороны, и с левой, куда ни глянь…

— Ложись! — скомандовал Левашов.

Копытко растерянно смотрел на него.

— Ложись! — закричал Левашов.

Копытко плюхнулся в снег и так лежал, нелепо разбросав руки, задрав голову и вытаращив глаза на офицера.

— Вперед!

Придя в себя, Копытко быстро и ловко пополз по-пластунски.

— Стой! Ну как, видно?

Копытко огляделся по сторонам, как делал это раньше Левашов, но промолчал.

— Вперед! Стой! Видно?

Копытко прополз еще несколько метров, опять огляделся, на этот раз медленно, обреченно — он уже понял, что ограждения и указки не увидит.

— Встать! — равнодушным голосом произнес Левашов. Он повернулся и, не оглядываясь, направился к лагерю. Его вдруг охватила усталость. К чему весь этот час морозного ожидания, эти дешевые эффекты с растерянным, ошарашенным Копытко? Он, наверное, выглядел смешным в глазах Гоцелидзе — эдакий едва оперившийся выпускничок. Не успел приехать, уже проявляет служебное рвение, придрался к пустякам, взбудоражил всех…

Сумерки уже сгустились по-настоящему. Лес сплошной черной стеной почти сливался с темнотой. Кое-где мелькали огоньки, вдали над невидимой дорогой проплывали золотистые купола — свет автомобильных фар.

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант! — донесся до него из-за спины голос. — Виноват, товарищ лейтенант…

И тут сержант Копытко, командир первого отделения, услышал слова, которые за два года службы ему не доводилось слышать ни от одного офицера.

— Виноват, говорите? А может, кто-то другой виноват?

Копытко опешил. В голосе лейтенанта не было издевки, скорее раздумье.

— Как же так, товарищ лейтенант, ограждение-то мое отделение не поставило… Значит, виноват, думал — видно, а вы верно приметили: поползет гвардеец — и не увидит. Зачем ему в рост-то шагать? Вы верно приметили. Недоглядел я… Как командир отделения должен отвечать…

Копытко говорил и говорил, страшась паузы. Наконец замолчал. Молчал и лейтенант.

— Скажите, Копытко, вы комсомолец? — неожиданно задал вопрос Левашов.

— А как же, товарищ лейтенант, мы все в роте комсомольцы!

— Ну вот, вы попробуйте ответить как комсомолец, — сказал Левашов. — Попробуйте. И отчитайтесь не передо мной, а перед своей комсомольской совестью. Ведь на девяносто девять и девять десятых процента ничего бы не произошло. Так? Ну вот, а вы об одной десятой подумайте и о своем товарище, на чью долю эта десятая досталась бы. А теперь — кругом марш! Чтобы завтра утром все было сделано как следует.

Лейтенант скрылся в темноте, а сержант Копытко еще долго растерянно стоял посреди снежной дороги, потом повернулся и пошел исправлять недоделки.

За ужином, на который собрались офицеры роты, Русанов представил Левашова.

Кроме командира второго взвода лейтенанта Гоцелидзе здесь были: командир третьего взвода лейтенант Власов, веселый, громкоголосый гигант, неиссякаемый рассказчик анекдотов; командир первого взвода прапорщик Томин, невысокого роста худощавый парень со значком мастера спорта на кителе, и еще какой-то лейтенант.

Офицеры встретили Левашова радушно, но настороженно — как-никак начальство. С прежним замполитом отношения сложились хорошие, каковы они будут с новым?

Об инциденте на площадке приземления Гоцелидзе, видимо, никому ничего не сказал, и Левашов вздохнул с облегчением. Все же где-то в глубине души остался неприятный осадок, и сколько ни убеждал он себя, что это Гоцелидзе должно быть стыдно, неловкость испытывал сам.

Поговорили о погоде, об учениях, о командующем.

Командующий пользовался огромной популярностью. О нем ходили легенды. Солдаты видели в нем образец воина, бойца, героя войны. Да он и был Героем Советского Союза, с замечательной боевой биографией.

В войсках о нем передавались из уст в уста бесчисленные рассказы, из которых добрая половина была плодом богатого солдатского воображения.

Как всегда, больше всех знал о командующем лейтенант Власов.

— Вот однажды был случай: отскочила дымовая шашка на учениях — и хатку спалили. Дрянная хатка была, а командующий собрал саперов и говорит: «Гвардейцы, неужели людей без крыши оставим, а? Поможем!» За три дня такую домину ребята возвели, будь здоров! Весь колхоз потом их благодарить приходил.

— От них дождешься благодарности, — проворчал лейтенант, фамилия которого была Романов. — Слышал я эту историю. Только конца ты ее не знаешь…

— А что конец, конец как конец. — Власову не понравилось, что кто-то портит впечатление от его рассказа. — Построили дом, и все тут.

— Как же! — продолжал Романов. — Не слышал, что потом было, так я тебе скажу. На следующих учениях опять чья-то хата сгорела, и опять солдаты новую построили. А как третий раз пожар случился, командующий проверку поглубже устроил, ну и выяснил: десантники там и близко не ночевали. Сам мужичок дом спалил — решил, что ему задарма небоскреб построят. Только командующего на мякине не проведешь.

— Да ну, наплел! — поскучнел Власов. — Кто это будет сам свой дом поджигать?

— Э, — Романов хитро подмигнул, — не знаешь ты в тех краях народ, там ловкач на ловкаче сидит, ловкачом погоняет…

— Всюду вы плохое видите, — Гоцелидзе со всеми был на «вы», — всюду у вас жулики да жулики, понимаешь…

— А у тебя, Арчил, одни святые по земле ходят! — Романов с жалостью посмотрел на Гоцелидзе. — Эх…

— Зачем святые, зачем святые! — горячился тот. — Люди по земле ходят, советские люди, понимаешь!..

— Ну вот что, — прекратил спор Русанов, — идемте-ка спать, товарищи офицеры, завтра, сами знаете, какой день. Давай ко мне, Левашов, там тебе место предусмотрено.

Они вышли из палатки. Морозный воздух щипал лицо, где-то за облаками спряталась луна, но ее серебристый свет пронизывал ночной лес. Березы светились во тьме, кое-где между стволами подрагивали огоньки. Из дальних далей донесся паровозный гудок и стук колес. По-прежнему неумолчно мурлыкал движок, в ближней деревне разноголосо лаяли собаки.

Пока умывались на сон грядущий, пока раздевались и укладывались — молчали. Легли, погасили лампу, и только сигарета Русанова крохотным угольком светилась в темноте.

— Этот сержант Копытко, — медленно произнес Русанов, — хороший гвардеец. С кем не бывает…

Левашов молчал.

— А вообще-то, ты молодец, — снова заговорил Русанов, — только не перегибай. Знаешь, как бывает, с первых шагов помчишься во весь опор, потом дыхания не хватит…

— Дыхания хватит, — донесся из темноты неожиданно громкий голос Левашова, — но за совет все равно спасибо. Спокойной ночи, товарищ старший лейтенант.

Левашов долго не мог заснуть в ту ночь. «Дыхания хватит!» — заявил. Хватит ли? Он вдруг представил себе всю огромность, всю необычайную сложность стоящих теперь перед ним задач. Вот сегодня он познакомился со своими будущими товарищами по службе и уже понял, насколько у них непростые и несхожие характеры. Ведь ему предстоит работать с ними, больше того, ими руководить… И солдаты, десятки солдат и сержантов вроде этого Копытко. У каждого свой характер, и с ними тоже придется работать и ими руководить. Не командовать, а именно руководить. Прежде всего, он, конечно, офицер, но — офицер-политработник. И грош цена ему, если он не сумеет понять характеры всех этих людей, найти с ними общего языка. А как это сделать? И что будет, если он натолкнется на стену непонимания? Не примут его, и все тут! При одной этой мысли Левашову сделалось страшно. Будут подходить, отдавать честь, говорить «есть», выполнять приказания… А вот с бедой, с радостью, с исповедью, просто за советом не придут. Слушаться будут, даже уважать. Любить — нет. Мало ему уважения! У него особый участок работы, и здесь одного уважения недостаточно. Почему недостаточно? Разве он красная девица, чтоб любовь завоевывать? Обойдется! Или не обойдется?..

В конце концов он заснул и спал так крепко, что Русанов едва растолкал его в шесть утра.

— Давай, Левашов, вставай. Решающий твой день наступил.

Левашов — по обычной училищной привычке — мгновенно вскочил, выбежал из палатки, обтерся снегом, сделал зарядку…

Солдатский телефон работал исправно. Левашов сразу понял, что вчерашний инцидент на площадке приземления уже известен всем. Откуда? Ведь, кроме него, Гоцелидзе и Копытко, никто о нем не знал. Гоцелидзе вряд ли стал бы говорить об этом с солдатами.

Утро прошло в хлопотах. Лагерь опустел: все начальство — на командном пункте, солдаты — на своих объектах. Издали доносится могучий рев грейдеров, расчищающих подъездные пути, порой с шумом опускаются зеленые вертолеты, раздувая снежную пыль, вновь поднимаются в воздух, застывают, наклонившись, словно в раздумье, и, стремительно набирая скорость, исчезают за деревьями.

Левашов шел в сторону командного пункта, то и дело задирая голову к небесам. У десантников вообще такая привычка — поглядывать на небо, особенно во время учений: разрешат выброску или не разрешат? Говорят, даже дома, отправляясь в воскресенье в кино, десантник машинально вглядывается в легкие облака и доверительно сообщает жене: «Порядок, прыгать можно».

Левашов вздохнул. Такая ясная ночь была, а сейчас, как назло, ветер сгреб облака, небо надвинулось, опустилось, нависло тяжелой ватной крышей. Разрешат выброску или не разрешат?..

Вот и командный пункт. Это высокая крытая трибуна. Наверху уже полно — командующий, руководитель учений, командиры соединений, частей, начальники артиллерии, связи, инженерной службы, а вот и знакомый полковник-кадровик со своим другом начальником медслужбы.

У бесчисленных телефонов и раций застыли связисты, сбоку от трибуны столпились посыльные. Московский корреспондент в своей чудной штатской меховой кепке, обвешенный фотоаппаратами, с блокнотом в руках, зорко оглядывает генералов, наверное, решает, у кого первого брать интервью.

Подъезжают «Волги». Из них выходят несколько человек в гражданской одежде, и, судя по уважительности, с какой их встречают на трибунах, Левашов понимает, что это местные партийные и советские руководители. Учения большие — они охватывают несколько областей. Десант — всего лишь эпизод, и, наверное, не самый важный, но посмотреть собрались все: пропустить выброску десанта никто не захотел.

На своем посту в окружении телефонистов — подполковник Фоменко. Левашов уже докладывал сегодня утром, второпях, на ходу. Фоменко только улыбнулся, пожал руку, сказал: «Ну что, с имитацией в порядке? Раз замполит проверил, значит, не подведет» — и подмигнул. Потом заторопился дальше, а Левашов остановился в раздумье. И этот прослышал. Ну что, в конце концов, особенного? Приехал офицер, приступил к своим обязанностям, заметил непорядок, выговорил виновному — обычная служба. Ан нет, уже и начальство знает. А может, не знает, может он совсем не то имел в виду? Просто сам он, Левашов, на каждом шагу видит то, чего нет, все, мол, заметили, все оценили его поразительную бдительность!..

Вот офицеры и сержанты его роты — ответственные за различные участки имитации. На корточках у телефона — сержант Копытко, он что-то оживленно толкует в трубку, подкрепляя свою речь жестами, словно его телефонный собеседник может их видеть.

Перед трибуной огромный макет всего района учений — гордость старшего лейтенанта Русанова. Много часов провозился он здесь со своими помощниками, скрупулезно воссоздавая местность, сажая миниатюрные леса и рощи, поднимая холмы с шапку величиной, отрывая овраги глубиной с блюдце.

Он работал, как скульптор, вдохновенно и без устали, вновь и вновь поднимаясь на трибуну, чтобы в очередной раз оглядеть с высоты свое произведение.

Когда наконец макет был готов, с величайшей осторожностью ступая по нему, подобно Гулливеру в стране лилипутов, Русанов нанес синие и красные линии: границы площадки приземления, ракетные установки «южных», позиции прикрытия, пути наступления и маневра. А в оставшиеся два дня все бегал к макету, опасаясь ветров и снегопадов — как бы не испортили.

Но сейчас он мог гордиться своей работой: макет, чуть подмерзший, затвердевший, сверкал всеми красками. Он был точен и безупречен. К нему были прикованы взгляды всех стоявших на трибуне, а генерал, подразделения которого через несколько минут начнут десантирование, с длинной указкой в руке расхаживал вокруг макета и объяснял задачу своих гвардейцев. Он говорил с хрипотцой, слегка в нос. Ни командующий, ни другие офицеры не знали, что накануне во время лыжного обхода района — в легком тренировочном костюме — он простудился, всю ночь провалялся в жару и сейчас температурил, был не в лучшей форме. Наконец генерал закончил объяснения, опустил руку с микрофоном на длинном проводе и в ожидании уставился на трибуну: не последуют ли вопросы?

Таковых не последовало, и генерал поднялся на трибуну к командующему.

Наступили томительные минуты ожидания. Все поглядывали на часы: где же самолеты?

…Они возникли внезапно. Словно громадные птицы, стремительно пронеслись над землей их размытые облаками силуэты. Потом обрушился на землю гром.

Левашов слышал, как радисты, окружившие подполковника Фоменко, негромко, но четко повторяли в микрофон: «Рубеж номер один, участок два, огонь!», «…Участок три, огонь!», «…Участок пять, огонь!».

Над полем взметнулись фонтаны земли и дыма, и казалось, будто рядом с деревьями и кустами вырастают новые. Истребители-бомбардировщики подавляли огневые точки «южных», облегчая задачу десанту.

Словно призраки исчезают последние самолеты, затихает гром. И над площадкой приземления нависает тишина. Вот она, вся эта площадка, сейчас перед Левашовым. Скрываются вдали покрытые снегом поля, чернеют перелески, голубеют леса, убегают к горизонту линии электропередач на журавлиных ногах. Упрямый, неприветливый сгусток леса торчит в самой середине площадки. А куда его денешь? Значит, такова военная обстановка. В бою противнику не скажешь: «Эй, друг, подвинься, а то мне тут прыгать неудобно».

Где они теперь, десантники?

Левашов мысленно представляет: как поднимается по сигналу полк; как двигаются в ночной мгле грузовики к району сосредоточения; как тянутся из близкого леса к огромным транспортным самолетам цепочки солдат и, поднявшись по узким лесенкам, исчезают в дверях; как одна за другой многотонные машины, запустив двигатели, укатывают к дальнему краю аэродрома и, промчавшись по земле, с грохотом взмывают к рассветному небу.

Мысленным взором видит Левашов, как сидят солдаты в кабинах, нахохлившись, неподвижно застыв, — кто дремлет, кто негромко разговаривает с соседом, кто просто устремил взгляд в пустоту, размышляя о чем-то своем… Рокочут двигатели, спокойно и тихо в самолетах. Постепенно светлеет за стеклами иллюминаторов.

Но внезапно настанет мгновение — короткое и беспощадное, — зазвучит требовательный голос сирены, нетерпеливо замигает зеленым выпуклым глазом круглая лампа, и все переменится. Переменится с поражающей воображение быстротой. Оживут, задвигаются люди, со свистом ворвется через распахнутый зев люка холодный, колючий ветер, и один за другим вылетят, будто высосанные гигантским пылесосом, и исчезнут в молочной белизне десантники. Люк, звякнув, подтянется, захлопнется, подобно чудовищной пасти, и в кабине самолета вновь настанет мирная, урчащая тишина.

Вот так все будет происходить там, наверху…

Как и все остальные, Левашов напряженно задирал голову вверх.

А с небес, сначала совсем тихо, затем постепенно нарастая, доносится рокот невидимых самолетов. Воздушные корабли из-за низкой облачности идут не строем, а потоком — один за другим.

Внезапно бесшумно, почти сливаясь с небом, выскальзывают из его ватной пелены парашюты. Десантники раскрыли их еще там, в этом мутном молоке — от нижней кромки облаков до земли рукой подать! — и теперь, стремительно снижаясь, ведут автоматный огонь с воздуха.

Первыми опускаются на землю силы захвата — это самые отчаянные, искусные, опытные бойцы. Их задача — захватить площадку приземления и удержать ее во что бы то ни стало, любой ценой, обеспечив десантирование главных сил.

Восхищенным взглядом следит Левашов, с какой быстротой десантники отстегивают парашюты и, продолжая стрелять, устремляются вперед.

А с неба продолжает литься упрямый рокот невидимых самолетов, выскальзывают из облаков десантники. По-прежнему безостановочно идет белый парашютный снег, свищет белый парашютный ветер…

Вот на нескольких гигантских куполах быстро опускается артиллерийская самоходная установка, за ней — другая, третья; потом снижаются тупорылые автомашины.

Левашов слышит негромкий голос подполковника Фоменко: «Рубеж номер два, участок четыре, огонь!», «…Участок пять, огонь!». И голоса телефонистов, как эхо повторяющие приказ.

На поле опять возникают разрывы. Это артиллерия «южных» начала обстрел десанта.

Командующий что-то оживленно объясняет гражданским товарищам. Он весел, оживлен. «Еще бы, — думает Левашов, — гордится своими орлами-гвардейцами».

Гордиться действительно есть чем. Десантирование идет полным ходом, уже вся площадка полна людьми и машинами, а невидимые самолеты все идут и идут где-то там, за облаками, все сеют и сеют парашютный снег…

Десант уже приступил к выполнению боевой задачи. Могучий взрыв сотрясает окрестность — это взлетела в воздух ракетная установка «южных»; слышны новые взрывы.

Ракетные установки уничтожены. Первая задача выполнена, и десант приступает ко второй.

Гвардейцы наступают, доносится раскатистое «ура», треск автоматов, взрывы гранат…

Вскоре даже Левашов со своим острым зрением не может различить, что происходит вдали.

Один из эпизодов учений закончен. Оживленно обсуждая виденное, генералы и офицеры удаляются в штабные палатки. Московский корреспондент отвел в сторону сержанта и двух солдат, первыми приземлившихся, и засыпает их бесконечными вопросами.

Подполковник Фоменко, сняв шапку, вытирает со лба пот и отдает последнее приказание: «Проверить количество отказов!»

Саперы уходят в поле. Они уточнят, сколько и какие из заложенных зарядов не сработали и почему; тщательно проверят, чтоб нигде не осталось даже самого завалящего детонатора, и только тогда снимут сигнальные ограждения.

Вечером подвели итоги. Отказов не было обнаружено. За отличное инженерное обеспечение учений командующий объявил саперам благодарность.

Так закончился для Юрия Левашова день 30 декабря — первый день его офицерской службы…

А вечером следующего дня лагерь нельзя было узнать. Десантники ушли дальше, влившись в состав подошедших сил «северных», которым они открыли путь для наступления на этом участке фронта. Начальство улетело на вертолетах, тяжелая техника отбыла по железной дороге домой. Примерзли, побелели зеленый лапник и березовые ветки вдоль потерявших контуры аллей, сугробы захватили окаймлявшие аллеи валы, а на месте палаток остались потемневшие, утрамбованные квадраты снега. Кое-где чернели масляные пятна, валялся случайно оставленный провод. Но ни одно деревце не погублено, ни одна ветка не сломана.

Теперь во всем лагере оставались лишь два взвода роты Левашова, три-четыре палатки, полевая кухня, несколько машин. Они уезжали назавтра.

А сегодня встречали Новый год.

Встреча проходила более чем скромно и в довольно узком кругу. Большинство гвардейцев во главе с лейтенантом Гоцелидзе ушли в соседнюю деревню, где местные комсомольцы (а вернее, комсомолки) устроили вечер отдыха, на который пригласили десантников. Так что вместе с дежурным лейтенантом Левашовым и суточным нарядом в лагере оставалось всего полтора десятка человек.

Все же изобретательные саперы обвили одну из самых больших елок проводами и развесили на ней заранее покрашенные в разные цвета лампочки, фигурки, вырезанные из жести и фольги, учебные детонаторы.

И вот теперь, в эту ясную зимнюю ночь, в глухом молчаливом лесу, Левашов по своей обычной привычке вспоминал о былом, о минувших новогодних вечерах…

ГЛАВА II

Последний, «штатский», как он теперь выражался, предучилищный Новый год встречали, как обычно, вчетвером. Они вообще всегда все делали вчетвером. С тех пор, как поселились в одном доме. Дом стоял в тихом московском переулке, между старым Арбатом и Кропоткинской улицей. Его построили на месте ветхих деревянных развалюх и заселили семьями сотрудников большого научно-исследовательского института.

Родители Левашова — инженеры-энергетики — работали в этом институте едва ли не с первых дней его создания. И хотя не занимали руководящих должностей, но числились ветеранами; их уважали, ценили за честность, скромность, за верность избранной профессии и огромный опыт. У Левашовых была дружная, крепкая семья, у них было много друзей, жили небогато, но в достатке.

Родители четверых друзей были сотрудниками, иной раз даже встречались семьями, а они — Юрка Левашов, Толька Цуриков, Андрюшка Розанов, по прозвищу Пижон, так как первый стал носить длинные брюки, и Сашка Шуров (позже, разумеется, прозванный Рыкуниным) — познакомились, когда съехались в один дом. Сошлись характерами сразу, как часто бывает в их возрасте. Дружили крепко, ревнуя, ссорясь навеки и навеки мирясь, без конца споря друг с другом и неизменно выступая единым фронтом против чужаков.

В школу тоже пошли вместе и сначала уселись рядом за соседними партами. Потом во имя спокойствия в классе учителя постарались рассадить их подальше друг от друга.

Новый для них район Москвы, первый год в школе на восьмилетием жизненном пути — вехи значительные.

Вдоволь нахваставшись каждый своим прежним районом, совместно стали открывать новые горизонты. Оказалось, что совсем рядом со школой, в таинственном, недоступном особняке, проживает самый главный российский поп, который зовется патриархом. Иногда удавалось подглядеть, как он, облаченный в красивые черные одеяния, седобородый, сходил по красному ковру со ступеней подъезда и садился в «чайку».

В другом переулке помещалось в величественном дворце посольство Италии. Там устраивали разные приемы, и тогда можно было часами бродить по переулку и рассматривать (даже трогать) незнакомых марок машины. Черные, синие, серые, длинные, сверкающие лаком и металлом, с громадными фарами, флажками на радиаторах. Часто на весь переулок разносился голос, усиленный динамиком: «Машину французского посла к подъезду!» И тотчас покуривавший у тротуара шофер, в куртке с блестящими пуговицами, форменной фуражке и белых перчатках, садился за руль, и длинный приземистый лимузин с красно-бело-синим флажком бесшумно трогался с места.

Андрюшка Розанов раздобыл где-то набор елочных флажков. На каждом из них мелкими черными буквами было написано название страны, и ребята играли так: один, нахлобучив на голову отцовскую кепку и надев фильдеперсовые перчатки матери, усаживался в старую тачку без дна, изображавшую «мерседес», а второй, сложив ладони рупором, орал: «Машину афганистанского посла к подъезду!» Флажков было много, так что каждому довелось побывать и шофером, и послом, и швейцаром.

Но и зарубежные послы, и патриархи бледнели перед пожарными. На Кропоткинской размещалась главная пожарная часть столицы. Сколько же она доставляла радости друзьям!

Через заборы в переулке, по крышам сараев они проникали в заветный двор, где, сверкая потрясающим великолепием, слепя огненно-красными боками, стояли огромные пожарные машины, выведенные для мытья и проверки из своих глубоких пещер-гаражей. А лестницы! Эти невероятные бесконечные лестницы, могущие достигнуть, казалось, самого неба! С какой поразительной быстротой и ловкостью поднимались по ним пожарные в блестящих касках, опоясанные широкими прочными поясами. Но самым интересным были учебные занятия. Во дворе стоял странный дом в одну стену, с окнами до четвертого этажа. И вот в атаку на этот дом пожарные бросались, ловко взбираясь по маленьким цепким лестничкам, прочно впивавшимся острыми железными зубьями в подоконник. Бойцы тянули длиннющие рукава шлангов, выносили из «горящего» дома манекены, прыгали вниз на растянутые брезенты…

Можно было полжизни отдать за то, чтобы оказаться среди пожарных со сверкающей каской на голове, вырывающимся из рук медным брандспойтом.

Подражали пожарным как могли. Каски соорудили сами из жестянок, позаимствовали у дворника шланг для поливки улиц.

Только новая игра закончилась печально. Однажды какой-то приезжий легкомысленно оставил свой ярко-красный «москвич» в глухом углу двора. Соблазн был слишком велик. «Москвич» превратили в пожарную машину, опоясали шлангом, а на крышу уложили деревянную, ощерившуюся гвоздями лестницу.

Появление разгневанного хозяина вызвало паническое бегство. Взобравшись на сарай, ребята спрыгнули в соседний двор. То был отчаянный прыжок почти с четырехметровой высоты. Для троих он чудом закончился благополучно, для Тольки Цурикова — переломом ноги. Через два месяца тот снова пошел в школу, через шесть забыл обо всем и не ведал, какой драмой в его жизни обернется через много лет это злосчастное происшествие.

Было много других игр, много удовольствий, радостей и огорчений.

Были школьные экзамены, всегда казавшиеся безнадежно трудными накануне и смехотворно легкими сразу же после сдачи.

Были страстные увлечения — от почтовых марок и фотодела до конструирования планеров и радиолюбительства. Одни приходили, другие уходили, оставляя после себя запыленные альбомы, недоклеенные модели и молчащие приемники.

Впрочем, были увлечения и более прочные. Таким оказался спорт. Спортом занимались все. Каждый своим: Пижон — Андрюшка Розанов прогуливал школу, пропадая на теннисных кортах, Толька Цуриков играл за сборную школы в волейбол, Саша Шуров заработал первый юношеский разряд по борьбе самбо, а он, Юрка Левашов, казалось, хотел преуспеть во всех видах спорта, что числятся во Всесоюзной классификации.

— Ты что, — неодобрительно вопрошал отличавшийся целеустремленностью Шуров, — разрядные значки коллекционируешь, что ли? Могу свой подкинуть. Не жалко…

— А я, видишь ли, стремлюсь к разносторонности, — отвечал Левашов, в голосе его звучал вызов.

— В футбол играл? — скучным голосом спрашивал Шуров.

— Играл! И играю.

— В волейбол играл?

— Играл. И играю.

— В регби играл?

— Играл.

— В бассейн ходил?

— И сейчас бы ходил, если б ты про тройки не наябедничал.

— По легкой атлетике у тебя какой разряд в прыжках? — невозмутимо продолжал Шуров.

— И еще копье метал и стометровку бегал…

— По стрельбе?

— И по стрельбе, между прочим, на первый взрослый тяну. Так-то!

— Так вот, знаешь как это называется? — изрекал Шуров свой приговор. — Дилетантством чистейшей воды! Понял?

— А по-моему, разносторонностью! — стоял на своем Левашов. — Разве я в чемпионы лезу, вроде тебя? Я для собственного удовольствия занимаюсь. Вот встаю утром — и думается: «Эх, переплыву Москву-реку». А завтра мне, может, захочется забор перепрыгнуть, а послезавтра…

— А послезавтра, — опять язвил Цуриков, — тебе двойку по физкультуре вкатывают, потому что ты на брусьях пустяковую комбинацию не можешь выполнить.

— Ну и что? — отбивался Левашов. — Охота мне на твоих брусьях болтаться. Не люблю я гимнастики и не буду ею заниматься!

— Без гимнастики нет спорта, — нравоучительно сообщал Шуров.

И спор переходил в горячую дискуссию об основах физического воспитания.

Но когда в десятом классе Левашов, однажды явившись в класс, небрежно сообщил друзьям, что записался в аэроклуб, «в парашютисты», это потрясло всех. Самбо, стрельба, бокс — мужественные виды спорта, но прыгать с парашютом — это да! Это, это!..

На следующий день записались и остальные. Маялись на теоретических занятиях, всем своим видом выражая тоску, учились укладывать парашюты, как неизбежное зло принимали катанье в ренских колесах, прыжки с трамплинов, даже с учебной вышки. Когда же будут настоящие?!

Говорят, первый прыжок запоминается на всю жизнь. А Левашов, сколько потом ни старался, никак свой первый прыжок вспомнить не мог. Какой-то странный калейдоскоп — сплошной хаос звуков, красок и чувств, составленный из рева мотора и свиста ветра, синевы неба и зелени земли, секундного страха перед прыжком, восторга падения и блаженства парения…

Вопрос, куда идти после школы, они обсуждали много раз, начиная уже с первого класса (тогда единогласно собрались в пожарные). Обсуждали горячо, спорили без конца. Кем только ни замышляли стать: и космонавтами, и летчиками, и физиками, и журналистами, и следователями, и тренерами, и строителями, и дипломатами, а одно время даже телевизионными дикторами. Мечты часто менялись, в зависимости от множества причин — от успехов или неуспехов по тем или другим предметам, взаимоотношений с учителями, спортивных достижений, международной обстановки, просмотренного кинофильма или прочитанной книги, беседы с родителями, посещения военного парада на Красной площади… Одно не вызывало сомнения — учиться или работать пойдут гуртом. Мысль о том, что один станет, например, инженером, а другой — врачом, никому из них в голову не приходила.

Окончательное решение было принято по странному совпадению в последнюю цивильную новогоднюю ночь. Они собрались тогда всем классом. Так порешили — весной экзамены, а там разъедутся кто куда, и неизвестно, увидятся ли вновь, так хоть этот последний школьный Новый год встретят вместе.

Собрались на Николиной горе, на даче у Люськи Ребровой, которая была предоставлена родителями в полное распоряжение Люськи и ее товарищей по школе.

Ребята расстарались. Ели в саду украсили гирляндами цветных лампочек, бутылки вина засунули под елки, в снег, посадив возле каждой картонного зайца. Девчонки тоже в долгу не остались, поразив ребят такими гастрономическими чудесами, каких никогда не добивались на школьных занятиях по кулинарии.

…Сейчас здесь, в опустевшем, безмолвном лагере, обходя его занесенные снегом дорожки, Левашов с щемящим чувством вспоминал ту веселую новогоднюю ночь…

Когда они перестали быть мальчишками, в каком классе, на каком году жизни? Когда детство перешло в отрочество, а отрочество — в юность? Не в ту ли ночь восторженные и бесчисленные увлечения профессиями, специальностями уступили место твердому намерению стать офицерами?

Веселились, как никогда раньше. У них был дружный класс, вместе собирались часто: на дни рождения, на праздники и просто так. Танцевали, пели, читали стихи… Скуке не было места. Но на этот раз пели громче, танцевали отчаяннее, острили удачнее. А может, все это только казалось? Новый год-то вместе отмечали последний раз, и легкая грусть предстоящей разлуки обострила чувства.

То была ночь великих решений и клятв.

Мишка Рукомойников и Люда Кольцова, смущаясь и блестя глазами, сообщили, что сразу после экзаменов в институт поженятся, и им загодя прокричали «Горько!». Алешка Мицкевич, по прозвищу, конечно же, Адам, поклялся, окончив пединститут, вернуться педагогом в свою школу. Люська Реброва, утащив Левашова в глубину сада, отчаянно краснея, дала ему слово «ждать, сколько бы ни пришлось, что бы ни было», а он гладил ее волосы и тоскливо поглядывал на ярко освещенные окна дачи.

Но главное решение четверо друзей приняли вчетвером, забравшись в маленькую мансарду, где в редкие наезды домой ночевал Люськин старший брат — геолог.

Они сидели на хромой раскладушке в своих парадных черных костюмах при бабочках, чуть хмельные, раскрасневшиеся от танцев, еды, а главное, от сознания особой значимости минуты.

Главенствовал, как всегда, Шуров.

— Ну вот что, други, — произнес он торжественно, — собрание наше, созванное по требованию общественности, объявляю открытым. На повестке дня один вопрос; кем быть?

— Быть или не быть — вот в чем вопрос? Или по-английски: То be or not to be? — that is the question, — вставил Розанов, считавший себя эрудитом.

— Ну при чем тут твои квешени? — отмахнулся Цуриков. — Как это быть или не быть! Ясно, что быть, вопрос в том — кем!

— Прекратить болтовню! — скомандовал Шуров. — Слово Левашову.

Левашов и сейчас помнил тот доклад, определивший их судьбу. Он действительно заранее готовил его, делал записи, подбирал аргументы. И начал тогда так:

— Я исходил из мнения большинства, проанализировал ряд вариантов. — Он старался говорить посолидней, употреблять побольше серьезных слов. — Оптимальная картина выглядит следующим образом…

При слове «оптимальная» Розанов поднял брови и пожал плечами, всем видом осуждая неграмотность докладчика. Но Левашов не обратил на его мимику внимания.

— Я постарался найти такое учебное заведение, — продолжал он, — которое соединило бы в себе и гуманитарные науки и точные и давало бы специальность полезную, интересную, героическую, романтическую…

— И прочая, и прочая, и прочая, — перебил Цуриков. — Короче, ты предлагаешь цирковое училище?

— Представь, нет! — взвился Левашов. — Это тебе подходит — на клоуна учиться! Да и учиться нечего, уже овладел этой профессией…

— Тише! — прикрикнул Шуров. — Валяй, Юрка.

Но Левашову уже надоело играть в докладчики.

— Словом, вот, есть такое Донецкое высшее военно-политическое училище, — просто сказал он. — Дает высшее гражданское образование и среднее военное…

— Среднее? Это маловато, — заметил Розанов.

— А нет других! — отпарировал Левашов. — Хочешь иметь высшее военное, надо сначала получить офицерское звание.

— Сколько же лет быть недоучкой? — хмыкнул Розанов.

— Тебе, — ехидно заметил Цуриков, — прямо бы из детсада армией командовать, а в школу пусть другие ходят! Наполеон!

— А станем мы, — продолжал Левашов, словно не слышал этого обмена мнениями, — политработниками в инженерных войсках или в войсках связи. Значит, так: мы и гуманисты, то есть гуманитарники… ну, в общем, политработники, мы и инженеры — там изучают физику, математику, короче, все точные науки, — мы и офицеры — профессия героическая. Подходит?

Наступила пауза.

Этот момент выбрала Люська Реброва, чтоб зайти в комнату.

— Постой, Люся! — Шуров подтолкнул ее к двери. — Мы решаем важное дело, пойми и не мешай…

Тяжко вздохнув, Люська вышла, и в мансарде опять наступила тишина.

— Что ж, — наконец нарушил молчание Шуров, — пожалуй, дело стоящее. Ты где его раскопал, это училище?

— Я изучил и систематизировал все объявления во всех газетах, — с важным видом ответил Левашов. — Нашел в «Комсомолке».

— По-моему, подходящее, — снова заговорил Шуров. — А другие?

— Насчет десантного не интересовался? — неожиданно спросил Розанов.

— Смотрел… — Левашов замялся. — В аэроклубе тоже выяснял. Конкурс там жуткий. Безнадежное дело, говорят…

— Что значит — безнадежное! — самолюбиво фыркнул Розанов. — Мы тоже не лыком шиты…

— А нельзя из твоего Донецкого училища, — поинтересовался Шуров, — когда будут назначать в часть, попроситься в саперы там или связисты, но в десантные войска? У них же тоже, наверное, полно всяких инженерных служб, а?

— Не знаю, не спрашивал, — признался Левашов.

— По-моему, дело подходящее! — изрек Цуриков.

Остальные удивленно посмотрели на него — обычно Цуриков возражал, все подвергая сомнению. Уж если он считает дело подходящим, значит, так оно и есть.

— Все, решено! — торжественно провозгласил Шуров, вставая. — Идем в Донецкое училище. Ты, Юрка, давай доведи работу до конца: узнай, что нужно, какие там документы, что за экзамены, сходи в военкомат…

В дверь снова просунулась Люська, лицо ее было обиженным.

— Иду! — весело закричал Левашов. — Теперь будем петь, танцевать, научусь на гармошке играть!

Грохоча по лестнице, они спустились в столовую, где царило веселье: кто-то в одном углу на полную громкость включил транзистор, а в другом нестройно распевали новогоднюю песенку из какого-то кинофильма.

Левашов вышел в сад. Цветные лампочки продолжали гореть, освещая чью-то одинокую фигуру, неверным шагом бродившую между деревьями в безнадежных поисках какой-нибудь затерявшейся бутылки. Но бутылки были все давно извлечены и распиты, лишь картонные зайцы беззвучно смеялись над наивным парнем. Музыка еле слышалась за плотно закрытыми окнами дачи. И еще откуда-то с дальнего конца поселка доносилась песня. Было тихо в заснеженном саду. Тяжелые лапы елей, опустившиеся под грузом снега, тянулись к Левашову; высокие сугробы отражали свет, падавший из окон; засыпанные снегом пни и кусты казались причудливыми птицами, зверями со страшными головами.

Пахло морозным ветром, густым снегом, хвоей… Это был запах дальних дорог, неведомых мест, увлекательных приключений, всего того, что ждало где-то впереди.

Левашов шел без шапки и пальто, проваливаясь в снег, не ощущая холода, шел радостно улыбаясь, глядя на верхушки стройных елей, которые покачивались где-то там, наверху, в начинавшем светлеть небе…

Будущее казалось таким ясным!

Родители также одобрили выбор сыновей.

— Не всем же Левашовым инженерами быть, — развел руками Юрин отец, узнав о решении сына. — Мы с матерью скоро выйдем на пенсию, Николай — на заводе, Ольга — сам знаешь — к нам в институт хочет. А уж ты, Юра, выбирайся в генералы. — Он рассмеялся: — Не сразу, конечно, но лет так через двадцать, не сомневаюсь, нашьешь лампасы!

Мать осторожничала. Она все старалась выяснить, не опасно ли там, в училище, все-таки дело-то военное. Юрий многословно объяснял, что политработники — самая безопасная военная профессия, нечто вроде лектора в институте.

Что касается брата, тот подтрунивал:

— Все красивым хочешь быть! Мундир гвардейский! Сапоги со шпорами. Небось усы заведешь? Чего стараешься, и без того девчонки за тобой табуном бегают?!

Юрий серьезно доказывал брату, что теперь шпоры даже в кавалерии не носят. И вообще-то, есть ли она — кавалерия?

Шутки шутками, а учиться в училище — дело серьезное.

Когда узнали условия приема, поняли: придется готовиться как следует. И засели за учебники. Забросили все, даже спорт, даже аэроклуб. Не знали, на что больше нажимать: на математику или физику, русский язык или историю?

Последние дни перед отъездом прошли, как всегда, бестолково. Надо было со всеми проститься, навестить памятные места, что-то купить, что-то достать.

Еще больше суматохи было на вокзале.

Когда поезд тронулся и в сизой гаревой дымке скрылся перрон, и руки, колыхавшиеся над головами, и белые платки, и яркие цветы, Цуриков вынул из чехла гитару и, поудобнее пристроившись, запел:

На позицию девушка провожала бойца…

Звенели гитарные струны. Цуриков пел песни невеселые, всем хорошо знакомые, пел с хрипотцой, с печалью. Ибо за месяц до отъезда влюбился. Новое чувство настолько переполняло его, что он без конца делился своими переживаниями с друзьями и делал это столь наивно и восторженно, что у них не хватало духа посмеиваться над ним, что при других обстоятельствах они не преминули бы сделать.

Впрочем, когда он представил им свою подругу, стало не до смеха. Ее звали Валей, она работала в библиотеке и была очень хорошенькой.

На вокзале Валя не плакала, она была твердо убеждена, что время до первого отпуска пролетит быстро и что вообще ничто не может измениться: если полюбили, так и будут любить всегда. Цуриков гордился своей подругой, весело смеялся. Но в поезде настроение его испортилось, и песни становились все печальнее, а в голосе прибавлялось хрипотцы…

Все четверо подали заявление в училище, прошли медкомиссии, собеседования и были допущены к экзаменам.

Вот тут их подстерегла первая потеря. Троих приняли, а Шуров не прошел по конкурсу. Это потрясло друзей: уж кто-кто мог не пройти, только не он! Шуров лучше всех учился, дотошней всех готовился к экзаменам, он вообще, казалось, был создан для военной карьеры.

И тем не менее именно он не прошел. Подвела непредвиденная тройка по русскому языку.

Друзья ходили за ним, как за больным, только что не говорили шепотом. Изощрялись в советах, один бесполезнее другого. Даже решились втроем пойти к начальнику политотдела училища.

Седой полковник вздохнул, когда трое ребят робко вошли к нему в кабинет, — он давно привык к послеэкзаменационным визитам родителей, друзей, влиятельных покровителей, самих «потерпевших». Но что делать: число мест ограничено, а желающих учиться куда больше… Он давно уже знал, как и с кем разговаривать. Пригласил ребят сесть, вынул толстую папку и сказал:

— Вот список принятых. Скажите, кого вычеркнуть, чтоб вписать вашего друга?

— Вычеркните меня! — неожиданно для самого себя произнес Левашов и тут же смутно пожалел об этом.

Полковник спросил:

— Он что, больше вас знает? А может, он действительно хочет стать офицером, а вы так, случайно затесались?

— Да что вы, товарищ полковник?! — Левашов даже вскочил. — Для меня без училища — конец.

— Тогда зачем предлагаешь? — Полковник говорил строго, даже неприязненно: — Красивый жест захотел сделать: и друга выручить, и самому уцелеть? Знал ведь, что ничем не рискуешь? А? Знал?

Левашов стоял, опустив голову, он сгорал от стыда.

— Ну вот что, ребята, — полковник заговорил мягче, — идите. Не пропадет ваш друг. Парень стоящий — смотрел я его личное дело. Уверен. А уж вы, если хотите другу помочь, помогайте делом, а не демагогией. — И он выразительно посмотрел на Левашова.

Шуров держался мужественно.

Он немедленно навел справки, куда теперь можно поступить. И, к изумлению всех, заявил, что поступает в школу милиции, уже подал заявление.

— Что ж, други, — говорил он с печальной улыбкой, — там тоже и точные науки изучают, и гуманитарные, а уж романтики — дальше некуда. Скоро услышите обо мне: «Александр Шуров — гроза бандитов!»

Первые курсантские дни были трудными.

Утомляло все: и ранний час, а главное молниеносность подъема, и казавшаяся никому не нужной строевая подготовка, строгая дисциплина, выражавшаяся, на их взгляд, в придирках командира отделения.

Постепенно всё вошло в колею. Научились вставать еще быстрее, чем требовалось, дисциплина стала привычной, а придирки отделенного превратились в требовательность, к которой тоже привыкли.

Спорт в училище по-настоящему поощряли. Правда, теннисисты здесь никому не были нужны, а волейболисты имелись такого высокого класса, что ни Розанову, ни Цурикову проявить себя на этом поприще не удалось. Зато универсальный Левашов пришелся ко двору, особенно оценили его как стрелка. Сразу же включили в училищную команду, и часто, в самые неожиданные моменты, раздавался зычный голос дневального: «Курсант Левашов, к командиру роты!» И курсант Левашов отбывал на тренировки и соревнования. Впрочем, основным занятиям это не мешало. Само отношение к занятиям здесь, в училище, было совсем иным.

— Интересно, — рассуждал Цуриков в короткие минуты отдыха, — в школе время, потраченное на домашние задания, я всегда считал напрасно потерянным. Все старался побыстрее сделать, побыстрее освободиться. А для чего? Иной раз — хоп-хоп! — задачку списал, сочинение мне Ирка по телефону продиктовала, и вздыхаю с облегчением — свободен! А идти-то некуда, шатаюсь без дела. Тут же сидишь, корпишь, не торопишься. Чудно!

— Верно, — подхватывал Левашов, — в школе все кажется — для учителей занимаешься, а здесь — уж точно для себя. Дело в том, — уточнил свою мысль Левашов, — что я здесь чувствую полезность, что ли, каждого предмета. Его насущную необходимость.

— Зачем мы тогда здесь литературу учим, педагогику, политэкономию, английский, наконец? — с подвохом вопрошал Розанов.

— Привет! — откликался Левашов. — Да потому что все нужно. В том-то, брат, и трудность быть политработником. Ты должен знать свою воинскую специальность, как первоклассный командир, и плюс еще назубок знать общественные науки. Хорош замполит, который в философии не разбирается!

— А если комбат философии не знает, тогда как? — продолжал наседать Розанов.

— Может и не знать. Скажем, был такой комдив Чапаев… — Левашов пожимал плечами.

— Ну ты хватил, Юра! — Розанов всем своим видом выражал жалостливое изумление. — Извини, но ты меня удивляешь. Во время гражданской войны дивизиями командовали люди с трехклассным образованием. И не погибни Чапаев, гарантирую, закончил бы он академию, а может, и Академию Генштаба. Сравнил! Сейчас воевать посложнее любой тригонометрии, это тебе не шашкой махать.

— Шашкой махать тоже надо уметь, — недовольно ворчал Левашов, — как, между прочим, и стрелять из пистолета…

— Прошу без намеков… — Розанов поджимал губы: у него не ладилось со стрельбой.

— Словом, я так понимаю, — Цуриков нелегко расставался с какой-нибудь мыслью, он обгладывал ее, как кость, — все мы советские офицеры…

— Будем офицерами… — поправлял Розанов.

— Ну, станем офицерами, не знаю, как ты, я — обязательно буду, — парировал Цуриков. — Прежде всего, мы офицеры Советской Армии, и неважно, кто ты — разведчик, начфин, врач или ракетчик. Уж потом у каждого из нас своя узкая специальность — танки, мины, самолеты и так далее. А у политработника и еще особый профиль — воспитание морально-волевого фактора, то есть солдатской души.

— Ты думаешь, морально-волевой фактор — это человеческие души? — сомневался Левашов.

— Полагаю!

— Между прочим, — спускал их с высот абстрактного спора Цуриков, — наше положение особенно сложное. Мы-таки в первую очередь офицеры, ну и потом, у нас не одна специальность, а целых две: политработники, инженеры, а может и десантники.

— Десантники ли? — усомнился Розанов. Училище ведь не десантное. Когда они высказали командиру роты свои пожелания пойти после училища в десантники, тот посмотрел на них и сказал:

— Просьба не по адресу, товарищи курсанты. У вас в дипломе будет записано, что вы — политработники с высшим образованием инженерных войск. Это я вам, если успешно сдадите экзамены, обещаю. А вот куда вас определят — в инженерные, мотострелковые или еще в какие войска, — не мне решать. Перед выпуском будет комиссия, ей и выскажете желания.

До выпуска же оставалось без малого четыре года.

Конечно, случались и огорчения — наряды, выговоры, неважные отметки. Но Левашова они не обескураживали. Он занимался с увлечением. Особенно любил подрывное дело, взрывные заграждения и минирование. Преподавал эти дисциплины полковник Скворцов, участник Отечественной войны. Он имел много наград. Был ранен — во время неудачного разминирования потерял глаз. Но неизменно шутил по этому поводу:

— Говорят, что минеры ошибаются только раз. Как видите, вранье. Я вот ошибся при расчете и жив, хотя и гляжу теперь на мир одним глазом.

Скворцов умел увлечь курсантов. К тому же рассказывал множество случаев из своей богатой военной биографии.

Однажды полковник принес в класс какое-то сложное сооружение, напоминавшее абстрактную скульптуру — набор проволок, перемежающихся спичечными коробками.

— Вот, — торжественно провозгласил он, — неделю мастерил! Это модель заминирования одного из фортов под Кенигсбергом. Вы только посмотрите на нее! Думаете, легко было разгадать все эти ребусы?

В этот момент в нем говорил профессионал.

Вообще, сложные фугасы, мины-ловушки, хитроумные элементы неизвлекаемости были его любимым делом, и если б в этой области существовали композиторы, как в области шахматных задач, Скворцов, несомненно, получил бы звание гроссмейстера.

Он использовал такой, впрочем, весьма спорный с точки зрения его коллег, подагогический прием: заставлял своих курсантов… играть в бирюльки.

— Давай-давай! — говорил он при этом. — Сможешь разобрать горку, не сбросив палочек, — сумеешь и мину извлечь…

Когда однажды начальнику училища доложили, что у полковника Скворцова на занятиях «в бирюльки играют», генерал воспринял это, разумеется, в переносном смысле и неожиданно нагрянул в класс. Увидев курсантов, сосредоточенных и молчаливых, вокруг бирюлечных горок, он остановился в растерянности. Отменил рапорт преподавателя раздраженным движением руки и долго наблюдал за курсантами. Потом тихо вышел.

Скворцов мог с восхищением говорить о хитроумных немецких минах, но голос его дрожал от ярости, когда он рассказывал о заминированных игрушках для детей или зарядах, которые взрывались, когда наши солдаты пытались убрать тела своих и чужих убитых.

— Это же зверье, а не люди! — кричал он, сверкая единственным глазом. — Это же варварство — детей калечить!

Много позже Левашов узнал, что Скворцов усыновил подобранного им на фронте мальчонку, которому такой вот немецкой минированной игрушкой оторвало руку. Теперь его сын был уже кандидатом наук и преподавал в горном институте технику взрывных работ.

Скворцов рассказал курсантам, как довелось ему разминировать одно здание. Там помещался немецкий штаб, и, когда наши освободили город, оно оказалось едва ли не единственным уцелевшим. А другие уцелевшие сами по себе взлетели на воздух: одно — через два часа, другое — через десять, третье — через пятнадцать… Было ясно, что в них заложены мины замедленного действия и что, наверное, такая же спрятана и в этом — штабном здании. Саперов послали разминировать его.

«Делайте быстро и будьте поосторожнее», — сказал им генерал.

Капитан Скворцов усмехнулся про себя противоречивости приказаний, но в красных от бессонницы глазах генерала была такая бесконечная усталость, что он только приложил руку к козырьку и заторопился к выходу.

И вот Скворцов и его люди, как всегда, самые опытные, но числом поменьше — в здании. Оно почти не пострадало, его покинули, наверное, торопливо и беспорядочно: на столах еще валялись консервные банки, недопитые бутылки, сигареты. Уцелели многие бумаги, топографические карты.

Бродя по комнатам, Скворцов ощущал то привычное спокойствие, ту отрешенность и удивительную ясность мысли, какие неизменно бывали у него во время сложного разминирования.

Он осматривал полы, потолки, затаившие неотвратимую угрозу. Это был наш советский дом. Скворцову казалось, что немые стены отчаянно, изо всех сил старались подсказать ему, где опасность.

— Товарищ капитан, часовой механизм в котельной заложен, — негромко и спокойно доложил пожилой сержант, прошедший с ним и дороги отступления, и дороги побед до этого вот города.

«Саперы, — говорил Скворцов, — яснее всех почувствовали, когда в войне наступил перелом: до этого больше ставили мины, а после, наоборот, вынимали…»

Он спустился в просторный подвал. Здесь, у стены, за котлом, стояли его люди. Немцы не успели даже замаскировать свежую кладку в стене.

Остальная часть дома была проверена. Ничего нигде не обнаружили — то ли немцы торопились, то ли, вопреки обычной манере минировать в нескольких местах, ограничились одним, так или иначе, заряд был только за этой стеной.

Скворцов отправил всех людей. Они остались вдвоем — сержант и он. Приложив ухо к холодным кирпичам, капитан прислушивался к негромкому мерному тиканью.

Когда тиканье прекратится? Этого он может и не узнать, потому что в то же мгновение остановится и его жизнь. Если только сам не сумеет остановить часы раньше назначенного срока взрыва.

Взрыв мог произойти через час, через десять минут, через минуту. Надо было просто не думать об этом, а делать свое дело спокойно, быстро и точно.

Скворцов знал, как волнуются его товарищи там, в безопасном отдалении, куда больше, чем он сам. Ему тоже не раз приходилось волноваться за других, вытирать пот со лба, бормотать про себя какие-то слова, напряженно разглядывать здание или склад, где вот так же, как он сейчас, работали его товарищи, и с облегчением вздыхать, когда жужжал телефон и знакомый голос весело докладывал: «Порядок, товарищ капитан!»

Бывало и по-другому. Взвивался черный столб, грохотал близкий взрыв, рассыпался окрест дождь скрученных балок, камней, земли.

Значит, еще один сапер «сходил с поезда», не попрощавшись, оставался у обочины дороги, по которой двигались они теперь к победе.

Телефон рядом молчал.

Никто никогда не имел права отрывать минеров от работы. То был телефон односторонней связи. Лишь они сами снимут трубку, когда закончат, чтобы бодро прохрипеть в нее: «Порядок!»

Сколько же еще будут тикать часы? Час, десять минут, минуту?

Убраны кирпичи, тиканье стало громче, вот и мина, ящики с толом, уходящие во тьму камеры, а вот и взрывной механизм, маленькая коробочка, в которой заперта смерть…

Они долго, бесконечно долго исследовали все кругом — нет ли ловушек. И наконец извлекли механизм. Скворцов посмотрел на шкалу, отвел стрелку. И усмехнулся: до взрыва оставалось двадцать четыре часа.

— Ох и шуток было потом, — вспоминает Скворцов. — Задразнили меня тогда товарищи. «Чего торопился, — говорят, — мог и выспаться — будильник небось рядом, не проспал бы». Так что много, товарищи курсанты, было у нас и смешных моментов…

Но Левашов ничего смешного в рассказе полковника Скворцова не нашел. И задумался об этих людях, которые весело подтрунивали друг над другом, потому что смерть дала кому-то из них отсрочку, немного большую, чем предполагали.

А сам-то он сумел бы, приведись, быть таким же спокойным и хладнокровным, как Скворцов? Ведь храбрости в училище не учат — нет такого специального предмета. Или все же учат? Вот рассказ Скворцова не урок ли мужества? Да не только рассказ, а вся жизнь полковника тому яркий пример.

Левашов вспомнил, как однажды в военкомате их собрали на беседу с ветераном. Пришел толстый добродушный дядя в соломенной шляпе, в косоворотке, в плохо сшитом, видавшем виды пиджаке. И прямо скажем, не оратор, совсем не оратор. Ребята иронически поглядывали на него, перешептывались, подталкивая друг друга локтями, когда гость путался в словах и ударениях.

Припомнилось Левашову, как постепенно, по мере рассказа ветерана, наступала тишина, как смолкли Смешки, с каким сначала любопытством, а потом восхищением да, пожалуй, и завистью смотрели допризывники на этого человека, теперь уже не толстого и смешного в своей старой соломенной шляпе, а ловкого, сильного, бесстрашного, с автоматом в руках, крадущегося по немецким тылам.

Двадцать взятых «языков», в том числе три полковника, десятки поисков, засад, разведывательных заданий, два ордена Красного Знамени, три ордена Славы, пять ранений, долгий путь от Подмосковья до Берлина — вот какой была биография этого человека… И когда он закончил свой бесхитростный рассказ, они долго хлопали в ладоши. Потом спорили — сумели бы сами так же вот.

— Таким надо родиться, — вздыхал какой-то хилый паренек, которого вообще непонятно как могли призвать в армию.

— «Солдатами не рождаются» — знаешь такую истину? — демонстрировал ему свою эрудицию Розанов. — Надо будет, все такими станем.

— Э, нет! — вступил в спор другой допризывник. — Есть народы, воины от природы, мы, например, русский народ. Немцы тоже, в общем, первоклассные вояки, или японцы… А скажем, испанцы, вспомни их «голубую дивизию», только драпали…

— Да брось ты! — огрызался Цуриков. — Как дали гитлеровцам по башке, сразу задрапали, и, между прочим, драпали когда-то русские деникинцы, а испанцы испанцам рознь. Плохо, что ли, республиканцы сражались? А? То-то! А в Латинской Америке кубинские «барбудос» здорово воевали, когда своего диктатора, этого… как его, сбрасывали… — Но имени диктатора Цуриков не помнил и закончил нравоучительно: — Важно, за что воевать! Если есть за что, каждый воякой станет!

Левашов потом не раз задумывался: откуда берется храбрость — от уверенности или, наоборот, от отчаяния. Потому ли, что сражаешься за святое дело, или потому, что выполняешь приказ, каким бы он ни был? А быть может, от характера? Есть же отчаянные ребята!

Жаль, вот нет такого предмета…

Разумеется, кроме подрывного дела изучали и многое другое: инженерное обеспечение боя, инженерные машины, фортификацию, мостовые конструкции, топографию, двигатели внутреннего сгорания.

Розанов преуспел еще и в английском языке; он отдавал ему все свободное время и пользовался особым расположением преподавателя. У Цурикова неожиданно обнаружились литературные способности. Сначала он писал в боевые листки и стенгазету, потом сам стал ее редактором. А однажды небрежно показал друзьям окружную газету, в которой была напечатана его заметка.

Иногда занятия проводились за городом — в учебном центре. Там наводили переправы, рыли траншеи, строили фортификационные сооружения…

Потом, когда они занимались на последнем курсе, друзья сняли комнату в городе. Комната была большой, светлой и чистой. Хозяйка, аккуратная, уютная старушка, потерявшая в войну сыновей, привечала теперь любого парня в военной форме. Она замучила ребят бесконечными угощениями: варениками с вишнями, капустными и яблочными пирогами, уж не говоря о соленьях, мочениях и вареньях. Было как-то неловко все время угощаться задарма (деньги старушка категорически брать не хотела, даже обижалась), а отказаться не хватало сил, до того все было вкусным. И они ели, опустив глаза в тарелки, а подняв голову, не раз ловили материнский взгляд, замечали слезу на морщинистой щеке…

Тогда же Левашову довелось побывать в Москве на соревнованиях по пулевой стрельбе. Соревнования прошли для него неудачно, Левашов не только остался за гранью призовых мест, но и не выполнил, как надеялся, норматив мастера спорта. Утешила встреча с родителями и с Шуровым.

Короткие часы отдыха дома Левашов провел героем, чудом вырвавшимся с фронта на побывку. Мать, никогда дотоле не отличавшаяся сентиментальностью, смотрела на него с восхищением. Отец хлопал по плечу и все время улыбался, к сестренке без конца забегали расфранченные подружки, которые раньше куда реже появлялись в доме Левашовых, а брат мучил Юрия бесчисленными вопросами об армейском житье-бытье. И не выдержал, признался:

— Надо было мне тоже в училище пойти.

В голосе его звучало сожаление.

За эти хлопотные дни Левашову лишь раз удалось наедине поговорить с матерью, да и то получилось случайно. Все куда-то рано ушли, и они вдвоем пили чай воскресным утром в сверкавшей чистотой просторной кухне.

— Ты знаешь, Юрок (так всегда называли его родители), — неожиданно сказала мать, задумчиво глядя в окно, — я ведь в войну-то совсем девчонкой была. Но хорошо ее помню. И за отца твоего пережила немало…

— Так вы же в войну-то и не были знакомы, — удивился Юрий.

— В войну-то да, а потом? Потом, когда уж поженились, когда он мне многое рассказал, когда раны его зарубцевавшиеся увидела. Часто однополчане его к нам приезжали. Знаешь, Юрок, я тогда заново войну пережила. — Она грустно усмехнулась: — И вот теперь, когда тебя в военной форме вижу, мне прямо не по себе делается. Нет! Ты не думай, я рада за тебя, ты хорошую профессию избрал. Тут все правильно. Просто, ну как бы тебе сказать, я теперь не хуже всех наших старых женщин войну представляю. Раньше как-то умозрительно, что ли, понимала, по рассказам, книгам… А теперь чую сердцем. Что может быть страшней для матери, чем сын на войне?..

Мать замолчала. Молчал и он. Потом она улыбнулась, заговорила о другом. Но разговор тот он почему-то долго не мог забыть.

Шуров пришел к нему в первый же и единственный свободный у Левашова вечер. Засиделись почти до самого утра, может, потому он и стрелял так неудачно на следующий день…

— Ну, — Шуров не скрывал радости, — вот и свиделись! Письма письмами, рассказывай, как вы там…

Левашов рассказывал долго, отвечал на бесчисленные вопросы. Из его рассказа получалось, что в училище сплошное развеселое житье. Они хохотали, когда Левашов изображал Цурикова и Розанова, с которыми конечно же происходили всевозможные забавные случаи, с ним, Левашовым, почему-то не происходившие. Постепенно под градом вопросов он и сам не заметил, как перешли на серьезный тон.

— Ну, хватит допрашивать! — запротестовал он наконец. — Ишь на следователя выучился. Давай теперь сам рассказывай!

— А что говорить? — Шуров вдруг погрустнел. — Скажу честно, учебой доволен, перспективами — тоже. Хочу пойти по следственной части, а уж как получится — не знаю. Мы ведь тоже люди военные. Вас только, други, не хватает. Видишь, как вы там здорово живете, вместе все… Большое дело, братец, дружба…

Они помолчали.

— А как с парашютизмом? Часто удается прыгать? — спросил Шуров.

Пришла очередь погрустнеть Левашову.

— Не то что не часто, а вообще не удается, — махнул он рукой.

— Как же так? — удивился Шуров. — Вы же в десантники собираетесь.

— Вот так, брат. Хорошо, если в ВДВ пошлют, а то можем еще невесть где оказаться. На прыжки совершенно времени нет.

— Вот те на! — Шуров был искренне огорчен. — Я-то думал, вы там уже по сотне прыжков набрали. А я прыгаю потихоньку в аэроклубе, уже четыре десятка имею.

Они, будущие десантники, скоро забудут, как парашют выглядит, а их друг-милиционер не иначе завтра инструктором станет.

— А зачем тебе? Ты же не собираешься в десантники? — не удержался Левашов от вопроса.

— Для себя прыгаю, — улыбнулся Шуров. — Память у тебя короткая, между прочим. Мы, когда в аэроклуб записывались, разве думали в десантные войска идти? Вот то-то, не думали. Записались потому, что захотели, полюбили это дело. Я его и сейчас люблю, потому и прыгаю. Между прочим, был бы бухгалтером или банщиком, тоже прыгал. Нравится.

— Ну и правильно делаешь! — поборов зависть, решительно заявил Левашов. — А у нас вот не получается ничего, попадем в ВДВ — наверстаем.

— Да, конечно, наверстаешь, — утешил Шуров, — надо только туда обязательно попасть. Я б на вашем месте уже теперь рапорт подал. Кашу маслом не испортишь.

Они перешли к воспоминаниям, без которых разве может обойтись встреча старых друзей?..

…И теперь, неторопливо идя по опустевшему после учений зимнему лагерю, он вспоминал тот прошлогодний училищный новогодний вечер. И все, что предшествовало ему.

ГЛАВА III

В центре территории училища возвышался Дом офицеров — трехэтажное здание из силикатного кирпича, с выложенным цветной плиткой на глухой стене изображением женщины с цветами, рабочего и солдата с автоматом. Из фойе двери вели в зал. Левашов хорошо помнил этот зал — высокий, с лампами дневного света, с голубыми стенами, обведенными по низу лакированными деревянными панелями.

В этом большом, на сотни мест, зале, сидя в удобных креслах, они смотрели фильмы, концерты приезжих и самодеятельных артистов, постановки театральных коллективов.

Были тут еще библиотека, читальня, буфет и комната отдыха.

В Доме офицеров и состоялся новогодний вечер, в котором приняли участие курсанты третьего и четвертого курсов и шефы, всего набралось в зале человек полтораста.

О шефах Левашов вспоминал с особым волнением, точнее, об одном шефе, еще точнее, об одной… Как произносится «шеф» в женском роде?

Давняя дружба связывала военно-политическое училище с педагогическим и медицинским институтами. «Дружба, переходящая в любовь», — изрек однажды Цуриков. Действительно, не редки были случаи, когда, закончив училище, молодые офицеры женились на молодых врачах и педагогах и увозили их к месту своего назначения. Это следовало приветствовать. Гораздо хуже бывало, когда молодые офицеры увозили недоучившихся студенток.

Шефы часто выступали с концертами художественной самодеятельности, устраивали вечера отдыха, диспуты. Один из таких диспутов Левашов запомнил надолго: в нем кроме курсантов-старшекурсников участвовали студенты и студентки из пединститута с исторического, филологического факультетов и факультета иностранных языков. Диспут был посвящен теме «Что такое любовь», вопрос, на который молодежь всегда ищет ответ.

…Девушка сидела молча, пока другие выступали.

Диспут был горячий, спорящие приводили цитаты из классиков, читали наизусть стихотворения, ссылались на умные книги, включая энциклопедический словарь.

Девушка же сидела в углу и молчала. Она выглядела немного старомодной со своими толстыми русыми косами и неприметным платьем на фоне мини-юбок, брючных костюмов и длинных прямых волос своих подруг.

Левашов потому и приметил ее.

А когда спор, подобно любой другой бесплодной дискуссии, закончился ничем и все стали расходиться, получилось так, что девушка оказалась в одиночестве.

Тогда Левашов быстро догнал ее и зашагал рядом. Она удивленно посмотрела на него, потом усмехнулась, но продолжала идти молча, не убыстряя шага.

— Так и будем молчать всю дорогу? — заговорил Левашов.

Она пожала плечами.

— Меня зовут Юра, фамилия Левашов, на будущий год кончаю училище.

— Меня зовут Наташа, фамилия Руднова, на будущий год кончаю институт.

— Станете преподавать историю?

— Нет, французский язык.

Разговор оборвался.

Левашов интуитивно чувствовал, что с этой девушкой привычные методы не годятся. Да и болтливостью, судя по всему, она не отличается.

— Косы у вас шикарные, — рискнул сказать комплимент он.

— Я знаю, — спокойно ответила девушка.

Опять наступило молчание. В отчаянии Левашов зашел с другого конца:

— Как вам понравился диспут?

— А вам?

— Мне? — он не ожидал встречного вопроса, инициатива опять ускользала от него. — Мне не понравился. Уж очень много ссылок на авторитеты и мало на собственный опыт, — он улыбнулся, но тут же погасил улыбку, не встретив ответной.

— О каком опыте вы говорите? — спросила девушка, внимательно посмотрев на него большими ясными глазами.

— У вас красивые глаза, — сказал Левашов. — Мне нравятся серые глаза.

— Тогда говорите: глаз.

— Как глаз? — не понял он.

— Потому что у меня один глаз серый, а другой карий. — И она снова посмотрела на него.

— Действительно, как интересно! Впервые вижу такое. — Левашов говорил искренне.

— Так о каком опыте?

— Ах, да! — спохватился он. — Ну, о своем личном. Никто ведь не ссылался на собственную любовь, счастливую или несчастливую — неважно, но собственную.

— Они и не могли. — Она пожала плечами.

— Почему?

— Потому что кто любит, удачно или неудачно, не станет докладывать об этом целому собранию.

Левашов задумался. Девушка была права. Он бы, во всяком случае, не стал.

— Тогда зачем диспут устраивать? — спросил он.

— Не знаю.

— Так зачем вы приходили?

Она опять пожала плечами.

— Знаете что, — предложил он, — давайте устроим на эту тему диспут вдвоем?

— Не получится, — сказала девушка серьезно.

— Почему?

— У меня в этом нет опыта, а у вас, наверное, слишком большой. — Она опять посмотрела на него большими ясными глазами, и он отчетливо заметил разницу в их цвете.

— У меня тоже нет никакого опыта, — неожиданно сознался он.

— Сомневаюсь… — усмехнулась девушка и остановилась.

Они стояли над рекой, набухшей осенней рекой, за которой до горизонта простиралась серая степь под серым куполом неба. Они и не заметили, как вышли на городскую окраину, где за их спиной протянулись одинаковые пятиэтажные «коробки» новых домов.

Не сговариваясь, присели на шаткую скамейку, бог весть почему одиноко торчавшую между рекой и раскопанной дорогой, которой предстояло со временем стать улицей. Издалека доносился настойчивый шум экскаватора, треск пневматического молотка, громыханье грузовиков.

Они сидели молча, он и эта странная, немногословная, чересчур серьезная девушка, о которой он ничего не знал, кроме имени и будущей профессии. Ему вдруг жгуче захотелось все узнать про нее: где родилась, кто родители, что любит и что не любит, а главное, как смеется. Ему очень захотелось, чтоб она захохотала, в пылу спора схватила его за руку, чтоб у нее заблестели глаза и чтоб говорила она громко и много.

Но девушка сидела неподвижно, устремив задумчивый взгляд вдаль, в серую степь, в серое небо. И молчала.

Он не знал, о чем говорить. Он испытывал непонятное, неизвестное ему дотоле чувство нежности к этой впервые увиденной им лишь час назад девушке. Ему хотелось обнять ее за плечи, потрогать ее тугие косы. С другой он так бы и поступил. А вот с этой не решался. И эта нерешительность была ему приятна.

Вдруг он вспомнил, на чем прервался их разговор.

— Напрасно сомневаетесь! — горячо заговорил он, и после столь долгого молчания эта горячность прозвучала немного смешно. — У меня действительно нет никакого опыта в настоящей любви. А то, в чем есть, любовью не назовешь…

— Спасибо, — тихо сказала девушка.

— За что? — удивился он.

— За откровенность.

Они снова замолчали и долго сидели так, не говоря ни слова. Наконец девушка посмотрела на часы. Они у нее были маленькие, дешевые.

— Мне пора домой.

— Я провожу вас, можно? — попросил он и впервые в жизни испугался, что ему откажут.

— Провожать некуда, вон мой дом. — Девушка кивком головы указала на ближайшую «коробку».

— Мы увидимся? — неуверенно спросил Левашов, проклиная себя за эту неуверенность, но сознавая, как важен для него ответ.

— Если хотите, — сказала она и пошла к дому, а он испытал такую радость от ее слов, будто она призналась, что не может без него жить.

Он смотрел ей вслед, глупо улыбаясь; она отошла уже порядочно, когда он спохватился.

— Где, когда?! — закричал он на бегу. Он догнал ее в несколько прыжков и остановился, запыхавшись, сознавая нелепость своего поведения.

Девушка тоже остановилась. Ему показалось, что она улыбалась, но, наверное, так только показалось.

— В субботу у меня занятия кончаются в три. Можете подойти к институту. — Она снова направилась к дому, но повернулась и спросила: — Придете?

— Да, конечно, конечно же приду! Обязательно!

А она уже опять продолжала свой путь. Левашов долго смотрел ей вслед, видел, как подошла она к развешенным на веревке простыням, исчезла за ними, снова появилась у будки автомата, торопливо сделала шаг в сторону, чтоб уступить дорогу крошечному карапузу, мчавшемуся во весь опор на трехколесном велосипеде и растянувшемуся-таки тремя шагами дальше. Наконец она вошла в подъезд, возле которого под сенью жидких пыльных кустов сидели и беседовали пожилые женщины. Наверное, она поздоровалась с ними, потому что они закивали в ответ.

Впервые Левашов порадовался своему феноменальному зрению. И впервые никак не мог разобраться в происшедшем. Ну, заметил девушку, ну, проводил домой, ну, поговорили. Такое бывало много раз. Ну, интересная девушка, даже, пожалуй, красивая, но встречал и других покрасивее. Ну, договорился о следующем свидании, так всегда бывало и раньше. Откуда же такая радость, откуда взялся страх, что не захочет больше встретиться?

Левашов мысленно повторял их беседу на всем пути до дома и вдруг подумал: а сможет ли он прийти в субботу? От мысли, что будет наряд, работа, занятия, да мало ли что еще, ему стало не по себе. На мгновение он почувствовал, что впервые мог решиться на самоволку. И тут словно камень свалился с плеч. Он четко и ясно вспомнил, что в субботу в три часа дня будет свободен! Свободен, ура!

«На том диспуте сто человек три часа пытались ответить на вопрос, но так и разошлись, не найдя ответа, — радостно размышлял он. — А я, пожалуй, теперь знаю, что такое любовь. Потому что, если это не любовь, что же это?..»

Все дни, оставшиеся до субботы, он был рассеян, едва не схватил тройку, забыл поприветствовать командира взвода, невпопад отвечал на вопросы товарищей, словом, проявлял все положенные признаки влюбленности.

Он без конца вспоминал свое единственное свидание с Наташей, анализировал каждое ее слово, поражаясь их загадочности и глубине, и каждое свое, досадуя на их примитивность и банальность.

Но больше всего он поражался неотвратимости охватившего его чувства. Раз, два и влюбился! В девушку, с которой провел два часа, перекинулся десятком фраз, о которой ничего не знает и которую толком даже не разглядел.

И вот влюбился!

А может, вовсе не влюбился? Может, это все самовнушение? Переутомился от занятий — и схватил такое странное заболевание? Может, он еще разочаруется в ней? Вот поговорят побольше, посерьезней — и выяснится, что она глупа, самовлюбленна, что ей нравятся дешевые комплименты и пошлые остроты.

Однако он твердо верил, что все это ерунда, что Наташа умна, интересна, благородна… Он наделял ее всеми достоинствами и лишал малейших недостатков. И только одного боялся, не окажется ли он перед ней дурак дураком, что станет ей с ним неинтересно, скучно и однажды, скрывая зевок, она сообщит, что завтра, и вообще ближайшие пару лет, страшно занята.

В субботу в половине третьего он стоял уже возле входа в институт. Наташа появилась ровно в три; она сразу увидела его, но не подошла, а, как тогда, одна неторопливо направилась своей дорогой, кивком пригласив следовать за ней.

И снова он шел рядом, ничего не замечая вокруг, и никак не мог придумать, с чего начать разговор. Наконец его осенило:

— Знаете что, Наташа, давайте познакомимся.

— Разве мы не знакомы? — удивилась она.

— Нет. Заполним устные анкеты?

— Ну что ж, заполним, — согласилась она.

— Родился в 1954 году, — начал он. — Отец — старший инженер, мать — инженер, брат — мастер на заводе, сестра учится в техникуме. Отец фронтовик…

И он долго, с подробностями, рассказывал ей про то, как отец добровольцем ушел на фронт, был ранен, учился в полковой школе, снова воевал и закончил войну командиром орудия. Рассказал, как отец встретил мать — студентку младшего курса своего же института, как отбивал ее у соперника и, наконец, женился. И какие у него отец и мать «мировые ребята». Рассказал, что пошел «не в брата», тот серьезный, носит очки, его оставляли в аспирантуре, а он взял да и поступил на завод. Сестра же конструктором хочет стать…

Он говорил и злился на себя за многословие, за ненужные подробности, которые вовсе не интересовали Наташу, но, перейдя к рассказу о себе, увлекся и с жаром разглагольствовал о занятиях спортом, о своих друзьях, об их «арбатской четверке», о планах и мечтах, об аэроклубе, экзаменах, училище и, конечно, о курсантской жизни.

Наташа ни разу не перебила, только деликатно кивала головой, и неизвестно даже, слушала ли она его.

— На будущий год окончу училище и хочу в воздушно-десантные войска, — завершил свой рассказ Левашов.

— Вы уже столько времени не прыгаете с парашютом, не боитесь перед своими солдатами осрамиться? — неожиданно спросила Наташа.

Левашов опешил. То, что после его длинного подробного рассказа Наташа задала лишь этот единственный вопрос, озадачило его. Тем более что этот вопрос мучил и его самого.

— Не знаю, — честно признался Левашов. — Постараюсь не осрамиться…

— Это страшно — прыгать с парашютом, — то ли вопросительно, то ли утвердительно произнесла она.

— О, вы даже не представляете, как это здорово! — воскликнул Левашов. — Не думайте, это не так просто — прыгать. Надо многое знать, подготовиться и еще решиться… После третьего-четвертого прыжка уже, конечно, легче. Но бывает, у некоторых на седьмом-восьмом прыжке вновь появляется страх. Серьезно! Впрочем, я никогда не боялся, с самого первого раза… — Он осекся, ругая себя за хвастовство, и поспешил переменить тему: — Я рассказал свою биографию, теперь вы.

— У меня нет биографии. Нет братьев, нет сестер… — Она сделала паузу. — Нет родителей. И спортом я совсем не занималась, — добавила она неожиданно.

Ему вдруг стало искренне жаль ее: как же так — нет родителей? У всех его друзей, у всех знакомых ему девушек, у всех, кого знал, были отец и мать или хотя бы мать, а вот у нее никого…

— Вы одна живете? — простодушно спросил он.

— Теперь одна. Раньше у тетки жила, на юге, а потом приехала сюда и поступила в институт. Угол снимаю.

Левашов расстроился. Слово «угол» совсем его доконало. Нельзя ли чем-нибудь помочь? Но сразу он ничего придумать не мог, да и не решился предлагать помощь — еще обидится.

— А… ваш папа… ваши родители?.. Они кем работали?

Но она угадала скрытый вопрос.

— Мама давно умерла, а папа — пять лет назад. Он разбился.

— Разбился? Он был летчиком?

— Нет, не летчиком, — тихо сказала Наташа и, помолчав, добавила: — Испытателем парашютов.

Левашов был потрясен. С каждой фразой Наташа представала перед ним в новом свете, и каждый раз неожиданном. Теперь, оказывается, она дочь парашютиста-испытателя. Трагически погибшего. Он просто не знал, о чем дальше говорить…

— Что ж, никого не нашлось?.. — начал он.

Но она снова угадала вопрос.

— Многие папины друзья предлагали взять меня к себе. Я не захотела. Пенсию за папу получаю.

Они дошли до заветной скамейки и, так же как в первый раз, не сговариваясь, сели на нее.

Была суббота. Механизмы не работали, не было слышно и грузовиков. Вокруг было тихо. Впрочем, откуда-то издалека доносились звуки радио, детский крик, собачий визг. Степь, уходившая за реку, простиралась, величественная и покойная, сегодня светлая под голубым небом. Кое-где ее гладкое однообразие нарушали черные холмы терриконов.

Было прохладно; осенний ветерок уже леденил, и Наташа куталась в поношенный зеленый плащ.

Никогда и ни с кем еще не было Левашову так трудно разговаривать, как с Наташей. Он постоянно боялся сказать что-нибудь не так, боялся, как бы она не обиделась, не разочаровалась, как бы ей не стало скучно. Умелый в разговорах с девушками, раньше никогда не испытывавший затруднений, он теперь просто не знал, о чем говорить. И почему она все время молчит? Отчего не задает вопросов? Или не проявляет к нему никакого интереса?

— Вы говорите — спортом не занимались, ну а чем вы увлекаетесь, есть у вас хобби, может, марки коллекционируете? — попытался он сострить и тут же устыдился: «Господи, ну и острота!»

— Музыкой, — ответила Наташа.

Левашов оживился.

— Да? Музыкой? Вы поете, играете? На чем играете?

— На фортепьяно и на гитаре тоже. Пою.

— Вы, наверное, здорово поете? У вас красивый голос.

Она неопределенно пожала плечами.

— А в самодеятельности институтской вы почему не участвуете? Я ни разу не видел вас на концертах. Неужели они не пригласили вас?

— Они не знают про мои таланты, — усмехнулась она.

Левашов счастливо улыбнулся. Он мгновенно оценил ее доверие: сколько лет в институте и никто не знает, что она поет и играет, а ему она сказала об этом почти сразу.

— Спасибо, — проговорил он, заранее, как шахматист, готовящий следующий ход.

— За что? — удивилась Наташа.

— За откровенность. — И встревожился: вдруг не поймет, вдруг забыла их прошлый разговор.

Но она ничего не забыла. Она повернулась к нему и улыбнулась. Впервые за время их знакомства.

Левашов торжествовал, но недолго.

— Вы их конспектируете?

— Кого? — не понял он.

— Мои слова…

— Нет, но я столько раз повторяю их мысленно, что нетрудно запомнить.

— Это так важно? — с вызовом спросила она.

— Да, и становится все важнее, — теперь Левашов говорил уверенно, ему казалось, что он наконец нашел нужный тон; надо быть с ней искренним, смелым, серьезным, отбросить ненужное пустословие.

Он испытывал странное чувство: обычно, чем бы он ни занимался, с кем бы ни говорил, он, делая главное, держал в поле зрения и многое другое. А с ней он забывал обо всем, словно они находились в некоем вакууме — он да она. И больше ничего и никого.

Наташа встала, поправила свой старенький плащ, сказала:

— Пора домой, да и холодно.

Он тоже встал. Она потопталась около скамейки и негромко спросила:

— Вы что ж, завтра дежурите или есть другие дела?

Волна радости подкатила к сердцу Левашова.

— Никаких дел, ничего, — торопливо сказал он. — Я весь день свободен.

— Зайдете за мной? — Наташа посмотрела на него вопросительно. — Сюда вот, к этой скамейке.

— Конечно, Наташа, конечно, — он впервые назвал ее по имени. — Я буду здесь с утра. Все воскресенье проведем вместе, в киношку сбегаем…

Она перебила его:

— Значит, завтра в двенадцать. До свидания.

…В ночь на воскресенье училище неожиданно подняли и вывезли в степь. Весь день они устанавливали минное поле, занимались инженерной разведкой ледяной реки, наводили под огнем «противника» переправу.

Только к вечеру вернулись промокшие, облепленные грязью, проголодавшиеся и усталые. Но Левашов всего этого не замечал. Он был в таком отчаянии, что по сравнению с ним все эти мелочи — холод, голод, пораненная рука — не имели никакого значения. Мина, которую он устанавливал, не могла взорваться, что, к несказанному удивлению, определил полковник Скворцов, проверяя работу лучшего курсанта. Левашов без конца возился, стыкуя понтоны, забыл раскрыть транспортную стяжку, чуть не утопил в реке автомат…

Ну надо же быть такому невезению! Уж сколько дней не было такого! И именно сегодня, когда предстояла такая важная встреча с Наташей, кому-то взбрело в голову устраивать этот ночной выход. Что делать? Уж теперь-то она наверняка не захочет с ним встречаться, прождала зря, небось разозлилась. А может, и не ждала, пришла, увидела, что его нет, и ушла. Где ее искать? Не ходить же по квартирам ее дома? В институт он не поспевает, занятия у него кончаются поздно. И еще во время тревоги наделал дел, командир взвода только руками разводил. Он не ругал, не делал замечаний, и это было в сто раз хуже любого наказания.

— Слушай, парень, что это с тобой творится? — первый заметил его состояние Розанов. — Левашов что-то буркнул в ответ. Но Розанов не отставал: — Нет, серьезно, я смотрел, как ты с понтоном управлялся. Будто на первом курсе. Может, заболел или влюбился? Жара нет? — Он притворно-озабоченно поднес руку ко лбу товарища.

— Да пошел ты!.. — взорвался Левашов. — Эко диво — автомат чуть не утопил! Тебя самого, жаль, не утопил!

Розанов изумленно уставился на него. Такого с Левашовым никогда не бывало.

— Нет, ты определенно заболел. Тебе надо в санчасть.

— Оставь меня в покое, — устало отмахнулся Левашов. — Не видишь, настроение хреновое. Пройдет. Не приставай.

Розанов отошел, пожимая плечами, а Левашов, сознавая свою несправедливость к товарищу, расстроился еще больше. Он почти не спал ночью, обдумывая, как разыскать Наташу, как ей все объяснить. Он вел с ней мысленную беседу, горячо убеждал, находил новые аргументы, старался предугадать ее обвинения и подготовить оправдания. Заснул лишь под утро.

А вечером, как только смог, после занятий явился к знакомой скамейке. Еще не было семи, но ранние осенние сумерки уже, словно туман, растекались по земле, закрашивая промежутки между домами, зажигая огоньки в окнах. Шел противный мелкий, назойливый, непрерывный дождь. До блеска начищенные сапоги Левашова покрылись рыжей грязью, китель потемнел, стал твердым, как картонный. От него исходил прелый запах сырости.

Надеяться, что в такую погоду и в такое время, после того, как он подвел ее, Наташа явится, не приходилось. Да он и не питал надежд. Просто пришел, «как лошадь в знакомую конюшню», подумалось с горечью. Куда еще было идти, все же рядом ее дом… А где-то в самом укромном уголке сердца таилась надежда…

…Она подошла незаметно, когда почти совсем стемнело, тихо села рядом, раскрыла большой мужской зонт над головой, взяла его под руку и прижалась поближе.

Он был так счастлив, что долго не мог вымолвить ни слова. Просто сидел и молчал. Кажется, у него даже повлажнели глаза. Впрочем, виноват, наверное, был дождь, брызги которого попадали на лицо.

Наконец решительным движением повернулся к ней, обнял за плечи и поцеловал. Она закинула руку ему на шею, и так они застыли надолго. Большой неуклюжий зонт куда-то завалился, фуражка сползла ему на затылок, холодные струи прокрались за воротник кителя, заструились по взмокшей от волнения спине.

Потом они сидели, глядя на почерневшую степь, на слабо светившуюся реку. Он думал, что теперь-то она заговорит наконец оживленно, горячо, ну пусть не горячо, но заговорит сама. А она по-прежнему молчала, просто положила голову на мокрое его плечо и так сидела. Зонт они подобрали, и теперь Левашов держал его, стараясь укрыть от дождя ее, мало заботясь о себе самом. Он заметил, что она в брюках, в зимних туфлях на каучуковой подошве.

— Как ты догадалась, что я приду?

— А разве ты мог не прийти? — снова отвечала она ему вопросом на вопрос, опять ставя в тупик.

— Ты не обиделась?

Она молча улыбнулась, и он понял нелепость своего вопроса.

— Нет, я имел в виду то, что я не пришел в воскресенье…

Она отрицательно покачала головой.

— Почему? — он вдруг почувствовал легкий укол. — Не обиделась, но и не огорчилась?

— Значит, не смог. Ты же военный человек. Я это знаю. Привыкла.

— Что значит «привыкла»? — Он даже отодвинулся. — У тебя что, были другие… военные?

— У меня был папа военный. И он тоже не всегда приходил, когда обещал. Я и в тот день ни о чем плохом не думала. Догадалась только, когда в дверь позвонил генерал, папин начальник.

Левашов смутился. Он снова покрепче обнял ее, ощутив под рукой теплое плечо.

Наташа права, он — военный человек, как и ее отец. И при этой мысли он почувствовал гордость. Военный человек! Это — постоянные тревоги и волнения, неожиданные разлуки; это — неведение, сколько проживешь на одном месте и где будет следующее. Это — сборы, учения, поздние возвращения, дежурства. Не всякая женщина поймет такую жизнь, не всякая примет. Наверное, надо очень любить человека и очень верить ему, чтоб со всем этим согласиться… Надо от многого отказаться: от больших городов, а то и от городов вообще, от мелких удобств, многих житейских радостей, иногда даже от любимого дела, от профессии. Вот если муж у Наташи будет офицер (пока еще он представлял этого мужа лишь неким абстрактным офицером, пока), то могут назначить его в дальний гарнизон, где и школы-то нет, не говоря уже об университете. Кому там французский преподавать — полярным медведям? А если случится война? Впрочем, во время войны в жен военных превращаются все жены… И все же и в мирное время жизнь военного человека, тем более десантника, всегда таит опасность. (А с чего это Наташин абстрактный муж-офицер уже и десантником стал?..)

В тот дождливый вечер они долго сидели над берегом, не обращая внимания на холод, сырость и темноту. У них было свое тепло, свой свет, свой собственный радостный мир, над которым не властны были ни дождь, ни мгла, ни бескрайняя ночная степь.

С тех пор они встречались так часто, как могли. Им негде было уединяться, и они ходили в кино, в театр, в кафе, на стадион, просто гуляли по улицам. И всегда только вдвоем, без подруг и друзей.

Каждая встреча была для Левашова открытием.

Он узнал, что Наташа может заразительно смеяться, может, неожиданно увидев на тротуаре квадратики детских «классов», запрыгать на одной ноге, что на глухой, пустынной улице, положив ему голову на плечо, тихо-тихо спеть своим приятным низким голосом.

Он установил, что у нее прекрасная фигура, сильные спортивные ноги, высокая грудь, длинная шея; что она красиво ходит и… некрасиво, вернее, бедно одевается. Вещи на ней всегда были чистые, отглаженные, но старенькие и не очень модные.

Однажды, присочинив не очень убедительный предлог, Левашов подарил ей белую кружевную блузку, о которой мечтали даже военторговские девчата.

Он нес ей свой подарок с некоторым беспокойством. У нее никогда не знаешь, что к чему, вдруг еще обидится. Или блузка не понравится. Никакого опыта у Левашова в этих делах не было; до сих пор его подарочный набор ограничивался, главным образом, конфетами, цветочками, изредка, если позволяли финансы, духами.

Блузка — это уже была вещь. Он беспокоился.

Как всегда, реакция Наташи оказалась непредвиденной. Она, казалось, искренне обрадовалась, поцеловала его в щеку, основательно рассматривала подарок, улыбалась. Однако когда вечером прощались у скамейки, она сказала, опустив глаза:

— Спасибо, Юра, за подарок, он мне очень понравился. И давай договоримся — это первый и последний. Ладно?

— Но, Наташка…

— Пожалуйста, Юра. Иначе мы рассоримся.

Она снова поцеловала его в щеку и пошла к дому, изредка оборачиваясь, чтоб помахать рукой.

Что за нрав! «Иначе рассоримся»! Она так произнесла эти слова, что он почувствовал: она не шутит. За ее внешней мягкостью он угадывал характер твердый, не знающий колебаний.

Разумеется, Розанов и Цуриков не могли не заметить необычного состояния друга. Его постоянно приподнятое настроение, успехи в учебе, преувеличенная тщательность туалета, таинственные исчезновения по субботам и воскресеньям давали повод для догадок.

— Очередной роман, — определил Цуриков.

— Беспрецедентный по длительности и интенсивности, — красиво выразился Розанов.

— Надо выяснить, — решили оба.

Левашов сопротивлялся недолго. Во-первых, скрывать подобное от близких друзей — все же свинство, а во-вторых, его самого распирало желание поведать свою тайну.

Рассказывал долго, но вот что странно, детали, которые раньше подчеркивали бы какие-то интимные моменты, сейчас он ревниво хранил про себя. И ребята поняли: на этот раз Левашов влюбился по-настоящему.

Друзья немедленно и энергично стали опекать Левашова. Они пичкали его бесполезными советами, предлагали новую фуражку или дефицитный одеколон, старались делать за него задания, чтоб предоставить ему побольше свободного времени. Взамен они требовали единственное — познакомить их с Наташей. Но как раз на это Левашов не решался. Ему дорога была каждая крупица времени, проведенная с нею наедине, и он не хотел впускать в замкнутое пространство этих коротких часов никого, даже близких друзей.

Наконец он пообещал, что познакомит их на новогоднем вечере. Вечер этот студенты педагогического и медицинского институтов и курсанты-старшекурсники устраивали совместно.

В фойе Дома офицеров возвышалась огромная елка, вся завешанная украшениями — и зелени не разглядишь; под потолком протянулись бумажные гирлянды, на зеркалах училищные художники изобразили зубной пастой деда-мороза, а по стенам развесили юмористические изречения.

Пригласили эстрадный оркестр, подготовили концерт самодеятельности, устроили беспроигрышную лотерею — книги, куклы, одеколон, разные забавные сувениры.

О том, что Новый год они будут встречать на этом вечере, Левашов условился с Наташей заранее. Однако радость предстоящего праздника омрачалась для него по многим причинам. Его беспокоило, каким будет это первое их появление на людях — ведь до сих пор они всегда проводили время вдвоем, — понравится ли его подруга Цурикову и Розанову, и понравятся ли они ей, и, наконец, переживал за Наташин наряд. Он знал бедность ее туалетов и боялся, что она окажется хуже всех одетой и что это испортит ей настроение. Ведь женщины, даже те, которые более или менее равнодушно относятся к своей одежде, новогоднему платью придают особое значение. Об этом говорил пример многих знакомых девушек. В конце концов он уговорил себя, что это дело Наташи, как она будет одета, ему же все равно, приди она хоть в тулупе и лаптях. Ему важна Наташа, а не то, в чем она будет одета.

День 31 декабря выдался сухим и морозным. На улицах снега почти не было; его убрали с тротуаров, раскатали колесами машины на мостовых.

«Съезд гостей», как торжественно значилось в пригласительном билете, назначался на 23 часа. В этот час Дом офицеров уже сиял огнями, оттуда доносились звуки оркестра, в вестибюле звучали приветственные возгласы.

Левашов зашел за Наташей, по традиции она вышла к «их» скамейке, и они поехали в училище. На ней была недорогая меховая шубка, какие продаются в любом универмаге, зимние туфли на каучуковой подошве, в руках большая сумка. Когда они вошли в сияющий огнями вестибюль и направились к гардеробу, Наташа вдруг шепнула ему:

— Сдай шинель и подожди меня у лестницы, я не хочу, чтоб ты видел, как я вожусь тут. Хочу сделать сюрприз.

Левашов разделся и послушно направился к лестнице. Мимо него шли красивые девушки в нарядных платьях, расфранченные курсанты. А вот и сам начальник училища полковник Одинцов, высокий, могучий, с пестрой колодкой орденов на широкой груди. Он шел один — такова была традиция. Одинцов всегда встречал Новый год с курсантами и, посидев часок, уходил праздновать домой. При этом он не имел определенного места, а подсаживался на несколько минут то к одному столику, то к другому; смеялся, шутил и был очень демократичен. В училище его любили и уважали.

Появился Розанов со своей «дамой» — хрупкой брюнеткой в очках, которые придавали печальное выражение ее лицу.

Представив ей друга, он спросил:

— А где?..

Но Левашов перебил его:

— Сейчас придет, красоту наводит.

Вот и Цуриков. Его спутница была противоположностью розановской — полная блондинка, румяная и восторженная. Впрочем, Цуриков пригласил ее, чтобы не быть одному.

Цуриков тоже представил Левашова и тоже спросил:

— А где?..

Левашов хотел было ответить, но в этот момент Цуриков незаметно подтолкнул его локтем.

Левашов машинально проследил за взглядом товарища. Вверх по лестнице поднималась Наташа.

Она была удивительно красива. В длинном золотистом парчовом платье с глубоким вырезом, в золотистых туфельках, она вся словно светилась; волосы ее на этот раз не были заплетены в косы и блестящими в ярких огнях волнами спадали до талии.

Он не только никогда не видел ее такой красивой, но даже никогда не предполагал, что она может быть такой.

Все оглядывались на Наташу. Цуриков до боли сжимал Левашову локоть, а тот так и стоял, молча глядя на нее.

Наташа подошла, невозмутимо взяла его под руку и сказала:

— Я заставила ждать? Ты прости…

При виде этой сцены Цуриков едва не упал с лестницы.

Наконец Левашов пришел в себя, путаясь в словах, познакомил Наташу со своими друзьями и их спутницами. Они направились к своему столику.

Едва успели сесть — наступил Новый год. Наступил, как обычно, в звоне бокалов, в криках, возгласах, в той веселой застольной суете, в которой обычно он приходит к людям.

Постепенно праздничное веселье захватило всех. Левашов все время танцевал с Наташей; Розанов за столом вел с печальной брюнеткой какой-то очень интересный, но, видимо, далекий от новогодних тем разговор. Цуриков кружился в вальсе со своей восторженной партнершей, немного пугаясь ее бьющего через край темперамента.

Во время одного из перерывов, когда музыканты удалились на отдых, к столику друзей подошел полковник Одинцов. Нетерпеливым жестом усадив вскочивших курсантов и познакомившись с их спутницами, он заговорил своим знаменитым на все училище и, пожалуй, даже на весь округ басом:

— Ну что, сынки, кончается ваш курсантский год, грядет офицерский?

— Так точно, товарищ полковник! — бодро ответил Розанов и осторожно добавил: — Если, конечно, сдадим выпускные экзамены.

— А чего ж вам их не сдать? В случае войны придется вражеские крепости брать — неужели такую крепость, как экзамены, не возьмете! Да вон невесты образованные у вас, небось все студентки? Ну, даже мне стыдно за каждого из вас будет: жена с высшим образованием, а муж не дотянул… — прищурился он хитровато.

Тут уж ничего нельзя было возразить, об этом все знали заранее: полковник Одинцов принципиально считал, что курсанты-старшекурсники пришли на встречу Нового года с будущими женами, и не стеснялся говорить об этом. За столиками третьекурсников начальник училища ни на какие будущие отношения курсантов и их подруг не намекал, а вот за столом выпускного курса он рубил сплеча.

— Ну, Цуриков, когда свадьба, выпуска-то дождешься?

Не растерявшийся от его допроса Цуриков без конца повторял: «Так точно!», «Ясно!», «Будет сделано!» — а восторженная блондинка от слов полковника пришла в еще больший восторг и жеманно поддакивала.

Левашов, ожидая своей очереди, сидел ни жив ни мертв, иногда бросая на Наташу умоляющие взгляды. «Что будет? Что сейчас будет?» — с ужасом думал он.

Но начальник училища отвлекся.

— Да, сынки, — вслух размышлял он, — в мое время было легче. На ком мы, бравые командиры, женились? Прежде всего, на официантках, на медсестричках, на радистках. Народ не избалованный, со специальностью военной, ну не военной, так гарнизонной. Так-то… Не было проблем. Куда пошлют — туда и жена, ей всюду одинаково, лишь бы с милым. — Он помолчал, и по выражению его лица трудно было определить, говорит он серьезно или иронизирует. — А теперь что? — продолжал полковник. — Теперь все они, — он ласково посмотрел на девушек, — с высшим, а то и с аспирантурой. Со сложной профессией. Вот вы кем будете? — спросил он спутницу Цурикова. — Врач? Ну, врач — это хорошо, врач всюду работу найдет. А вы? — обратился он к Наташе. — Преподаватель французского? Уже сложнее дело. Сложнее. Пошлют вот тебя в глушь, где и школы нет, — он ткнул Левашова пальцем в грудь, — чем она займется? — И он положил руку на плечо Наташи. — Ведь им театр нужен, кино, музыка… Где она там такое платье носить будет? Что поделаешь, сынки, в такой век живем — научно-техническая революция. Войска разбросаны по всей нашей необъятной Рассеюшке, в глухомани, в недоступных местах, где за сто верст иной раз жилья нет. Так-то.

Он опять помолчал. Заиграл оркестр, но бас полковника легко перекрывал его. Впрочем, никто не торопился. Начальника училища слушали внимательно: за его безобидными шутками и отвлеченными рассуждениями таился большой жизненный опыт, которым он делился со своими воспитанниками.

— Вот я вам расскажу случай, — снова заговорил Одинцов. — Летели мы как-то с одним генералом из инспекции. Из мест ох каких глухих. Вы и представить себе не можете, что бывают такие. Только взлетели — буран; в двухстах километрах посадили нас на таежном аэродроме. Начальник гарнизона в гости приглашает — оказывается, мы с корабля на бал — 13 января, старый Новый год. И обратили мы внимание на одну официантку, красоты необыкновенной, почти как вы, — полковник с серьезным видом указал на Наташу. — Вышла официантка, мы начальника гарнизона расспрашиваем — кто такая. Он головой покачал и поведал. Прислали к ним офицера, это его жена, актриса она. Все бросила. «Буду декабристкой!» — говорит. Приехала. А мужа из этого гарнизона еще дальше назначили. Там не то что театров, там и деревень-то нет. Одни медведи. И вот — часть воинская. Ответственная часть. Он к жене только и наезжал по воскресеньям. А ей что делать? Пошла работать официанткой… — Полковник помолчал. — Официанткой стала, а декабристкой — нет. Обманула она своего мужа. К другому ушла. Вот я и говорю: стоило ли замуж выходить, если не уверена, что на всю жизнь полюбила? Раньше-то небось невесты клялись, когда под венец шли: «Буду ему верной женой в болезни и горе». В церкви мы, конечно, не венчаемся, а вот клятву такую неплохо бы и в наше время давать… — Полковник сделал паузу и закончил другим, жестким тоном: — Жизнь военного не центральный проспект, на нем не всегда огни да иллюминации. И темные тупички будут, и переулки немощеные. Если выберешь офицера, так уж будь любезна приготовиться к любой дороге. Вы-то вот, — неожиданно повернулся он к Наташе, — не побоитесь?

— Я, товарищ полковник, если уж выберу, ничего не побоюсь.

Она посмотрела на Одинцова своими ясными глазами, в которых плясали отблески новогодних огней.

— Ну и молодчина, — сказал полковник, вставая, улыбнулся и, положив руку на плечо вскочившего Левашова, добавил: — Значит, хорошую невесту ты выбрал, сынок.

Кивнув на прощание, он двинулся к другому столику, продолжая свой традиционный новогодний обход.

— Переженили! — подмигнув девушкам, шепнул Цуриков. — Может, не подведем полковника — выполним приказ? Раз так, пошли танцевать, — Цуриков увлек свою блондинку. — Женщина должна быть в танце, как в жизни, гибкой и послушной. Вот будешь такой, — добавил он деловито, — может, и сделаю предложение.

Розанов тоже неторопливо встал, церемонно взял под руку печальную брюнетку и впервые за вечер пошел с ней на круг.

Левашов и Наташа остались одни за столом.

— Что ж, он прав, ваш полковник, — заговорила первой Наташа, — дал хороший совет.

— Какой совет?

— А ты, конечно, не понял? Тогда разъясняю: он посоветовал семь раз отмерить — один отрезать.

— И что это значит?

— Это значит, что не следует спешить, пока по-настоящему не проверишь свои чувства.

— Куда не спешить? Кого проверять? — взъерошился Левашов.

— С выводами не спешить. — Наташа сделала рукой неторопливый жест. — И себя надо дотошнее проверять… Он мудрый человек, ваш полковник.

Потом разыграли лотерею, в которой Наташа выиграла плюшевого медвежонка, Цуриков — губную помаду, Розанов — женский фартучек, а Левашов — книгу «Бег ради жизни» Гилмора.

— Ради жизни — понятно, — прокомментировал его выигрыш Цуриков, — а вот какой бег: от кого-нибудь или за кем-нибудь — надо разобраться. — И он выразительно посмотрел на Наташу.

Но его плоская шутка осталась без внимания, никто не улыбнулся.

Праздник подходил к концу. Зал опустел, на полу пестрым снегом грудилось конфетти, цветной паутиной протянулись меж столами нити серпантина.

Ошалевшие музыканты упаковывали инструменты, а официантки притворно-осуждающе покачивали головой, извлекая из углов запретные бутылки из-под шампанского.

Не дождавшись Наташи, которая ушла переодеваться, Цуриков, Розанов и их спутницы распрощались с Левашовым.

Пожимая руку, каждый из друзей счел долгом шепнуть ему на прощание.

— Всех обскакал, брат, завидую тебе белой завистью, — сказал Цуриков.

— Рад за тебя, Юра, тебе действительно повезло, — честно сказал Розанов.

Левашов давно оделся и топтался у выхода, когда наконец появилась Наташа в своей меховой шубке, с сумкой в руке. От ее сверкающей красоты мало что осталось. Она, наверное, устала, под глазами залегли тени, роскошные волосы скрывал пуховый платок.

— Пойдем пешком, — предложила она.

— Пойдем, — обрадовался Левашов.

Они вышли в ночь. На дворе все изменилось. Сухой, колючий мороз сменился мягким, ласковым снегом, который медленным, торжественным хороводом спускался с черного неба. Кругом покоилась тишина, в домах еще горели огни, и было бесконечно хорошо идти ночными безмолвными улицами сквозь это бесшумное белое кружение.

— Знаешь, — Левашов с нежностью глядел на свою подругу, — ты была сегодня такой красивой, самой-самой красивой! Даже полковник об этом сказал, помнишь?

— А разве это важно? — спросила Наташа, не отрывая взгляда от белого танцующего тумана.

— Конечно! — воскликнул он. — Наш батя комплиментами не разбрасывается, уж будь уверена!

— Я не о том, — поморщилась Наташа. — Разве так важно, что я красивая?

— Ну… это же хорошо… то есть для меня-то безразлично… но вообще… — Он совсем запутался в словах.

Она остановилась и повернула к нему залепленное снежинками влажное лицо:

— Тебе в самом деле безразлично?

Вот черт! Что сказать: безразлично, не безразлично? Как лучше? И по правде как? Если б была она кривой, хромой, горбатой, любил бы он ее тогда? Ну чего она пристала? Наконец он сказал откровенно:

— Не знаю, Наташа. Правда, не знаю. Не так просто ответить. Приятно, конечно, что красивая, но не это главное, наверное. Вначале это было важным, а теперь нет. Теперь какая б ни была, для меня ты — самая лучшая. Я тебя все равно люблю…

Заветное слово было сказано в первый раз. До сих пор оно только подразумевалось во взглядах, жестах, поцелуях. И то, что произнесено оно было не в пылу бурного объяснения, а во время спокойного, казалось бы, случайного разговора, только укрепило их близость.

Наташа поднялась на цыпочки, закинула руки ему на плечи и поцеловала. Ей мешала сумка. Эту тяжелую, неудобную сумку она все время перекладывала из одной руки в другую, пыталась приспособить под мышкой. А Левашов ничего не замечал, не догадывался взять ее у Наташи. И сейчас эта дурацкая сумка упиралась ему в спину и мешала ей обнять его как следует. В конце концов Наташа разжала пальцы, и сумка полетела на землю. Он дернулся было, чтоб поднять, но она только крепче прижалась к его губам, не выпуская из своих рук…

Когда дошли до «их» скамейки, уже было светло. Наташа озабоченно взглянула на свои старенькие часики.

— Времени совсем мало осталось, у них ведь спектакль сегодня.

— Какой спектакль, у кого? — не понял Левашов.

— В гортеатре…

— Ну и что?

— Надо же платье вернуть, а там еще работы пропасть…

— Платье?..

— Ну что ты такой непонятливый, — она с укором посмотрела на него. — Ты что же думаешь, это мое платье? И туфли? Я их в театре взяла, контрабандой, у меня там костюмерша знакомая. Это реквизит одного спектакля — два дня по себе платье подгоняла. Теперь надо вернуть ему прежний вид.

— Так ты его в театре брала? — Левашов не мог прийти в себя от удивления.

— А где еще я могла такое взять? Не надо было?

— Конечно надо! — в нем боролись два чувства: непонятно откуда набежавшая стыдливая жалость и восхищение ее находчивостью. Вдруг он решился, словно в холодный омут прыгнул: — Наташа, пойми меня правильно и, ради бога, не сердись. Скажи, какая у тебя пенсия за папу?.. Вообще, как с деньгами?

— Сорок рублей и стипендия тридцать. Правда, двадцать тетке посылаю, которая меня воспитывала, она давно болеет.

«Да, не густо, — прикинул Левашов. — Ей ведь никто ничем не помогает. Нет у нее никого, наоборот, сама тетке деньги шлет. Чем я, пока еще курсант, могу ей помочь?..»

— Я пойду, Юра, — сказала она. — Спасибо за чудесный вечер и… за то чудесное слово, которое ты мне сказал.

Она исчезла в снежной круговерти, теперь уже розовой в свете зарождавшегося солнечного дня…

ГЛАВА IV

И сейчас, медленно шагая по пустынному ночному лагерю, Левашов со щемящей тоской вспоминал ту новогоднюю ночь. Нет, не ночь, конечно, она была чудесной, а вот то утро, и густой, липкий снег, и Наташин силуэт, растворившийся в этом снегопаде…

Он вновь обошел лагерь. Дремали густые ели, согбенные под тяжелой снежной кладью, неярко мигали разноцветные лампочки, навешенные саперами на одной из них, бледно светились березы. Морозный снег скрипел под ногами; из палатки, где его солдаты праздновали Новый год, доносились звуки транзистора, а из ближней деревни — песня да наигрыш баяна.

Сегодня морозец был крепче и ночь почерней, чем та…

…После Нового года, как ни старался он, видеться им с Наташей было все труднее. Занятия выпускного курса отнимали все больше личного времени, участились учения, выезды в лагеря.

Наташа тоже много занималась, а потом тетке ее стало хуже, как назло, когда у него высвободились какие-то дни. Наташе пришлось уехать, надолго задержаться у постели больной.

Так пробежали ранняя весна, с ее веселыми грозами и теплыми дождями, суматошное, непонятное лето, то жаркое, то холодное.

Пора государственных экзаменов надвигалась. Оставался какой-нибудь месяц.

Однажды примчался Цуриков.

— Ребята, комиссия прибыла! Вот те крест святой! Сам видел…

— Ладно, преподобный отец, — остановил его Розанов. — Отставить клоунаду! Доложите обстановку!

— Значит, так, комиссия из кадров и из политуправления. Полковники. Будут вести с нами индивидуальные беседы. Решать, наверное, кого куда.

— Вот самое время заявить о ВДВ, — сказал Левашов, — и о том, что хотим все трое вместе, в одну часть.

— Ну, в одну часть нас шиш пошлют, — заметил рассудительный Розанов, — а вот в один военный округ, эвентуально в одно соединение, это возможный вариант.

— Ну просить-то можем, — настаивал Левашов. — Больше попросишь, больше дадут. Это называется коэффициентом остаточного разрыхления.

— Как бы не было остаточного на второй год, — проворчал Цуриков.

— Училище не семилетка, на второй год не оставляют! — строго заметил Розанов.

— Ладно, давайте решим, что говорить на комиссии, — сказал Левашов.

— Что говорить — ясно, — внес опять рациональное зерно Розанов. — Важно, как говорить. Надо, — и он начал загибать пальцы, — аргументированно, убедительно, логично…

— Лирично… — вставил Цуриков.

Но Розанов продолжал:

— …Серьезно, убежденно…

— Ты уже говорил — убежденно, — опять перебил Цуриков.

— Я говорил: убедительно, а не убежденно, это не одно и то же.

— А может, все же рапорт напишем, за тремя подписями? Бумага — это солидно, — предложил Левашов.

— В армии коллективных рапортов не подают. Надо знать устав. А вот «солидно» — это ты хорошо сказал, надо говорить еще и солидно…

Настал день, когда Левашова, первого из троицы, вызвали на беседу. Он вошел, доложил по полной форме. За столом — три полковника. Предложили сесть. И беседа началась.

Его расспрашивали о семье, учебе, общественной работе, как будто все это не значилось в личном деле, лежавшем перед полковниками на столе.

Наконец его спросили, в каких войсках он хотел бы служить.

— В десантных, — быстро ответил Левашов.

— Почему? — последовал вопрос.

Ответ был готов давно. Он рассказал полковникам о своих друзьях, об их давнишнем решении, об аэроклубе, откровенно пожаловался на то, что в училище прыгать с парашютом не пришлось.

— Я прошу направить меня в воздушно-десантные войска и, если можно, моих товарищей Цурикова и Розанова тоже, — закончил он свою взволнованную речь.

Полковники улыбнулись. Главный (его сразу определил Левашов) сказал:

— Здесь, товарищ Левашов, не юридическое, а военно-политическое училище. И вы не адвокат, ваши товарищи сами скажут за себя. А вот свои интересы вы защищали, надо признаться, убедительно. Ну как, рекомендуем в ВДВ? — он повернулся к своим коллегам.

Те молча кивнули.

— Спасибо, товарищ полковник! — просиял Левашов.

— Не забудьте на «отлично» госэкзамены сдать, — опять улыбнулся полковник, — тогда ваши шансы улучшатся.

Левашов досадовал. Эх, нет рядом Наташи. Как бы он хотел поделиться с ней радостной новостью! Вот и решился вопрос, который так волновал его все эти годы, решился за какие-то считанные минуты. А может, не за минуты? Может, приглашая его на беседу, полковники уже знали, куда направить будущего лейтенанта Левашова? Знали о его увлечениях, о занятиях в аэроклубе, о желании, которое он высказал командиру роты еще на первом курсе?

Цуриков и Розанов также побывали на беседе и получили направление в воздушно-десантные войска.

На их просьбы направить всех троих в одно соединение председатель комиссии сказал:

— Поедете в политотдел ВДВ, там сами решат, куда вас послать.

Итак, главный вопрос был решен. Оставалось сдать госэкзамены. Они подошли незаметно и оказались не такими страшными, как ожидалось.

Лишь раз Левашов чуть не сбился. Ему достался вопрос о работе гидросистемы мостоукладчика. Почему-то, рассказывая о работе спускового механизма, он забыл величину давления в системе. Ну забыл, и все тут! Замолчал, растерянно глядя на экзаменатора.

— Выскочило из головы, — сказал он честно.

— Ничего, отойдите в сторонку, сосредоточьтесь и вспомните.

Он так и сделал. Стал припоминать учебные страницы — не получилось. И вдруг вспомнил, как однажды, глухой ветреной осенью, под проливным дождем, под огнем «противника» форсировали реку. Он тогда, мокрый и злой, упрямо возился у механизма МТУ и сумел-таки в положенный срок справиться с заданием. Нужная цифра возникла в его мозгу сама собой.

— Вспомнил, товарищ полковник, вспомнил! Две с половиной атмосферы! — обрадованно закричал он.

— Тише, тише, курсант Левашов, видите, я же говорил вам.

Зато на экзамене по партийно-политической работе его доклад об индивидуальной работе с подчиненными был признан одним из лучших — это сказал потом сам экзаменатор.

— Прямо уж лучший! — подтрунивал Цуриков, скрывая зависть. — Просто ты хорошо усвоил другой предмет: индивидуальный подход к начальникам. Сумел без мыла в душу влезть, вот они тебя и хвалят.

— Я? В душу влезал? Да ты что?! — возмутился Левашов, на радостях забыв привычку друга подшучивать.

— Еще бы! — с серьезным видом продолжал Цуриков. — Видели небось, как ты председателю экзаменационной комиссии пуговицы по ночам чистил…

Левашов лишь досадливо махнул рукой.

Наконец наступил торжественный день выпуска. Ласковый, теплый август стоял на дворе. На голубом небе ни облачка. С утра начищенные, элегантные, с блестящими офицерскими погонами на плечах, они нетерпеливо ждали заветного часа. Выпускники были одеты в форму тех войск, в какие получили назначение. Трое — Цуриков, Левашов и Розанов — в форму воздушных десантников.

Торжественная церемония проходила по традиции в центре города на площади Ленина.

Проходила при большом стечении народа, приехало много иногородних гостей. Было все: вынос знамени, торжественный марш, зачтение приказа, вручение дипломов, выступления секретаря обкома, генерала из политуправления, ветерана Героя Советского Союза, начальника училища.

— Вы уходите в большую жизнь, — гремел над площадью могучий бас полковника Одинцова, — и не ищите в ней легких дорог. Вас ждут перемены мест, трудные условия службы и быта. Ваш рабочий день не восемь часов — все двадцать четыре! На вас ляжет величайшая ответственность — ответственность за ваших подчиненных, за их умение, за их настроение, за их готовность к защите Родины. Вы — офицеры-политработники, поэтому ваша ответственность особая — за высокий моральный дух солдат, за их готовность выполнить воинский долг до конца. За годы службы через ваши руки пройдут сотни, тысячи людей. Вы не в ответе за то, какими они придут в ряды Советской Армии, но в ответе за то, какими они эти ряды покинут. Вы не только должны подготовить солдата, вы должны воспитать гражданина. Подавайте подчиненным личный пример не только в службе и военной науке, но и в быту, в семье, в общественной жизни, в поведении. Будьте строги и требовательны, но справедливы и внимательны. Вы должны представлять, как стреляет, прокладывает линию или ставит мину ваш солдат, но вы же обязаны знать: кто ждет его дома, почему он мрачен или весел, кем был до службы и кем хочет стать после нее. Рота или взвод для вас не просто солдаты, а человеки, каждый со своим характером, мечтой, стремлением, думой. И каждый из них, слышите, каждый должен видеть в вас старшего друга. Ни к одной нужде, ни к одной беде, ни к одной судьбе вы не имеете права быть равнодушными. И знайте, что солдат теперь стал другим. Вы будете руководить людьми со средним образованием, а то и высшим — эрудированными, начитанными, с широкой культурой. И вы не имеете права ударить перед ними лицом в грязь. Поэтому вы обязаны постоянно расти. И никогда не обманывайте спрашивающего, не отмахивайтесь от вопроса, лучше честно признайтесь в незнании и подготовьтесь к ответу в следующий раз. Вы не одни, рядом с вами будут опытные старшие командиры, будут ваши товарищи по службе. А главное, рядом будут партийная и комсомольская организации. На них вы можете твердо опереться. И все, что я сказал, действительно на всю вашу военную жизнь, в каком бы звании вы ни были — лейтенантом или генералом. От всего сердца желаю вам, товарищи офицеры, больших успехов на вашем трудном и благородном пути!..

Потом был выпускной вечер в Доме офицеров. И прощание с училищем. С затаенной грустью обходили лейтенанты асфальтовые плацы, аллеи зоны отдыха, заглядывали в пустой гулкий тир, в пахнущий соляркой и бензином парк учебных машин, залезали в полутемные учебные доты, задумчиво бродили по полосе препятствий. Уходила в прошлое прекрасная памятная курсантская пора, еще одна жизненная ступень оставалась позади. А впереди были новые события, края, люди. И в душе у каждого жило тревожное ожидание встречи с новым, которое предстояло узнать…

Последнее свидание с Наташей длилось лишь несколько минут, словно судьба теперь вот, в самый сложный, в переломный момент его, да, пожалуй, и ее жизни, нарочно воздвигала препятствия у них на пути.

Предписание требовало от лейтенанта Левашова первого сентября явиться в Москву в политотдел ВДВ за назначением. Его поезд уходил ровно в 23 часа, а тот, на котором возвращалась от тетки Наташа, прибывал в 22, и к тому же опаздывал.

Нервничая, комкая перчатки, он ходил по перрону вокзала с маленьким — какой удалось достать — букетиком цветов в руках.

Когда поезд с юга медленно и беззвучно подошел наконец к вокзалу, у Левашова почти совсем не оставалось времени. Он пробежал за вагонами, увидел ее в окне, отчаянно толкаясь, вскочил на подножку и чуть не на руках вынес Наташу вместе с чемоданом на перрон.

Из писем она уже знала обо всем — об успешно сданных экзаменах, о назначении в ВДВ, о сроках убытия в Москву. Он тоже знал о ее нехитрых делах из двух коротеньких весточек, что прислала она.

На перроне было шумно. Покрикивали носильщики, трещали тележки, шипели тепловозы, кто-то кричал, кого-то звали. Все торопились — идти, наговориться, насмотреться, занять места, успеть перехватить такси.

А они двое стояли под лунно-молочным фонарем, в середине платформы, никого не видя, ничего не замечая.

Наташа казалась усталой и печальной: еще бы, похоронила тетку — единственного близкого человека, а теперь прощалась с ним. Левашов тревожно всматривался в ее глаза, пытаясь найти ответ на многие невысказанные вопросы. Ему казалось, что Наташа холоднее с ним, чем раньше, что она какая-то безразличная, слишком спокойная, что ее вовсе не волнует, не мучает, как его, эта разлука.

— Наташа, у нас всего несколько минут.

— Я знаю.

— Ведь ничего не изменилось? Все у нас как было? Ну ответь…

— Да что сказать?

— Скажи, что все осталось по-прежнему, что за то время, пока мы не виделись, ты не…

А что «не»? О чем он мог спросить? «Не разлюбила?» Но ведь она ни разу не сказала ему «люблю».

— Ничего не изменилось, Юра. Просто я устала, там было невесело, поверь, да и дорога…

— Наташа! — Он с тревогой смотрел на огромный желтый циферблат перонных часов, где черная стрелка уже подходила к роковой цифре. — Наташа, как теперь? Когда мы увидимся?

— И где?.. — невесело усмехнулась она.

— Слушай, Наташа, — он заговорил торопливо, не заботясь о фразах, — как только я получу назначение, сообщу. Я сообщу свой адрес, ты ведь еще будешь здесь? Или где? Но потом ты приедешь ко мне, — это он сказал медленно, ибо это было главным. — Ты обязательно приедешь. Мы должны быть вместе, Наташа!

Она молчала.

— Мы должны быть вместе, слышишь! — Он настойчиво тряс ее за плечи, старался заглянуть в опущенные глаза: — Должны, Наташа!

И вдруг она подняла их и посмотрела на него своим обычным ясным взглядом.

— Вот что, Юра, — она говорила спокойно и твердо, — когда пришлешь мне свой адрес, я напишу тебе. К тому времени я все обдумаю и напишу…

— А если не напишешь?.. — по-детски возразил он. — Ты обещаешь? Обещай, что приедешь!

— Не надо, Юра. Я ничего не стану обещать, я не люблю обманывать. Решу для себя и напишу. И если еще нужна буду тебе, приеду.

— Ты всегда будешь нужна, ты приезжай, пожалуйста, я буду ждать, я не смогу без тебя…

Проводница вагона уже возилась с подножкой.

Наташа порывисто обняла Левашова, не целуя, на миг прильнула к его груди и торопливо оттолкнула:

— Садись же! Опоздаешь!

Он бросился к поезду.

Ночная мгла вскоре поглотила перрон, белый шар фонаря и Наташу, стоявшую неподвижно с застывшей в прощальном жесте рукой.

Так они странно расстались. И всю дорогу до Москвы Левашов мучился. Казня себя за то, что не то говорил, не сказал главного, задавал совсем не те вопросы…

Он ворочался на полке и даже впросонье застонал однажды.

Дни в Москве были для него невеселыми. В дружной семье Левашовых неприятности одного тяжело переживали все. Старые раны отца хоть и давали о себе знать, но нечасто и несильно. Он покряхтывал, шутил, тем все и кончалось. А тут вдруг какой-то забытый осколок взбунтовался, вырвался из мышцы, где таился уже столько лет, стал опасно приближаться к легкому. И врачи решали, быть или нет операции.

Мать осунулась, она почти не выходила из больницы. Сестра Ольга с трудом вытаскивала ее оттуда, чтобы накормить. Тут еще карантин объявили, и Левашову так и не удалось повидать отца. Потом его неожиданно вызвали в политотдел ВДВ и отправили в срочную командировку. На вокзале его провожал Николай. Брат был озабочен.

— Ты бы чаще матери писал, — сказал он хмуро. — Прямо не знаю, что ей говорить. С тех пор как отец в больнице, она места себе не находит. И не только из-за него, а из-за тебя тоже. Все беспокоится, а вдруг с тобой что-нибудь случится…

— Ну что со мной может случиться? — Левашов улыбнулся. — Войны же нет. У нас жизнь мирная, никаких опасностей не предвидится.

— Да я знаю, — отмахнулся брат. — Ты ей поди объясни. Словом, пиши почаще.

— Ладно, в этом ты прав, — согласился Левашов. — А потом, командировка короткая, скоро вернусь…

Когда он вернулся, узнал невероятную новость: медицинская комиссия ВДВ забраковала Цурикова.

Это была очень строгая комиссия, она быстро обнаружила тот давний, детский, перелом, что получил он, спасаясь от хозяина красного «москвича».

В невеселом настроении друзья, снова все четверо, собрались у Шурова дома. Шуров окончил школу милиции и работал следователем на Петровке, 38.

— Что будем делать, други? — спросил он, словно они могли изменить решение медицинской комиссии. — Как поступить?

— А что делать? — безнадежно махнул рукой Цуриков. — Инвалид я, калика перехожий, на свалку лейтенанта Цурикова, на пенсию его…

— Ладно, не паясничай! — оборвал Левашов. — Куда направляют?

— Не знаю, через неделю велели явиться.

— Но как же так?! — удивлялся Розанов. — В аэроклубе-то прыгал?

— Я им тоже говорил. «В аэроклубе одно — в ВДВ другое», — отвечают.

— Так, может, тебе уволиться и в ДОСААФ податься? — предложил Розанов.

— Нет! — твердо сказал Цуриков, он уже овладел собой. — Я — офицер-политработник, а не инструктор парашютизма, нечего мне делать в ДОСААФ, да я им там и не нужен. Желания — желаниями, братцы, но я прежде всего офицер и обязан быть там, где прикажут.

Неожиданным оказалось и назначение Розанова. Его определили в штаб воздушно-десантных войск в Москве. Он еще не знал, на какую должность.

— Скорее всего, по комсомольской линии, — туманно пояснил он.

Собрались напоследок вчетвером — на этот раз дома у Левашова, — порадовались многолетней мужской дружбе, выпили за счастье, за удачу, за любовь, поклялись и дальше дружить, как доселе, и разошлись каждый по своему пути, предначертанному ему судьбой. И управлением кадров.

Левашов получил назначение на должность заместителя по политчасти командира роты.

И так уж сложились обстоятельства, что вылетел он к месту службы внезапно, под самый Новый год.

…Вот обо всем этом вспоминал, перебирая в памяти прожитые годы, Левашов, дежуря в новогоднюю ночь. Он мог быть доволен назначением. В роте служили отличные офицеры, они хорошо приняли его; он чувствовал, что подружится с ними в жизни и сойдется по службе. И с солдатами, как ни мало побыл он здесь, уже предполагал найти общий язык.

Конечно, оставался командир роты капитан Кузнецов, человек, как он успел узнать, с нелегким характером, но, в конце концов, характер характером, а если он, Левашов, будет добрым ему помощником, то о чем речь?

И вообще, исполнилась мечта его жизни: он — офицер-десантник в одном из лучших соединений воздушно-десантных войск.

Живи да радуйся!

Но полной радости все же не было. Наташа не писала.

Между тем немало времени прошло с тех пор, как они простились тогда на вокзале. Суматошные дни, наполненные новыми впечатлениями, делами, переездами… Он послал ей дюжину писем, просил пока писать на московский адрес — родители перешлют. Но почтальон ничего не приносил. Быть может, Наташа уже уехала в какой-нибудь далекий город и ей не пересылают корреспонденцию? Или оттуда письма идут долгими месяцами? Он уже представлял себе тундру, где почтальоны ездят на оленях, или таежные глухие села, куда зимой дороги нет, лишь летом по реке. А может быть, ее отправили за рубеж? Такое со студентками пединститута тоже случалось. Наконец, она просто могла потерять его адрес. Зная Наташин характер, он мог предполагать, что в Москву она не напишет, а будет упрямо ждать его нового адреса и лишь тогда ответит.

Словом, он предполагал всевозможные причины ее молчания, кроме одной, что она просто не хочет писать. Забыла, разлюбила, а вернее, «решила для себя» отрицательно. По каким-то своим причинам не хочет быть вместе, — к черту эвфемизмы! — не хочет за него замуж и все. Так решила, а уж если она решила, он это понимал, переубедить ее не сможет никто. Он злился на нее, порой возмущался, порой же тревожился: не случилось ли что с ней?

Забрезжил рассвет. Сквозь березовые кружева, сквозь плотные еловые заслоны начал пробиваться красный свет восхода. Багряная полоса становилась все шире. Наконец солнце взошло, бросив синие тени деревьев на голубые снега, засверкав на обледеневших за ночь елочных верхушках.

Дневальный прокричал подъем.

Сонные после праздника, но веселые, ловкие солдаты, обнаженные по пояс, выбегали из палаток, фыркая, обтирались снегом. Потом с песней, печатая шаг, пошли на завтрак. Чтоб закончить песню, замкомвзвода заставил маршировать на месте. Но никто не заворчал, пели еще бодрее:

Мы, крылатая пехота,

Прямо с неба в бой идем.

Горы, реки, и болота,

И огонь врага нам нипочем!

Нам нипочем.

На гвардейские Знамена

Мы приколем ордена.

Штык и пуля нам знакомы.

И знакомы песня и струна.

И струна…

С милой мы пройдемся парой

И с товарищем курнем,

Но, услышав зов фанфары,

Снова в строй железный мы встаем.

Мы встаем!

Это была их собственная песня, сочиненная ротным поэтом и положенная на известный мотив.

После завтрака грузили на машины оставшуюся технику. Лейтенант Гоцелидзе распоряжался погрузкой, Левашов имел право отдохнуть после дежурства, но ему не хотелось спать.

Яркое солнце, слепящий снег, крепкий морозный ветерок бодрили его.

Он с удовольствием следил, как быстро и сноровисто работают его солдаты. Да, теперь они его, они должны подчиняться любому его приказу, а он за них в ответе. Эти сильные, удивительно ловкие ребята в голубых тельняшках вызывали у него какое-то странное чувство едва ли не отцовской гордости.

Наконец погрузка была закончена и могучие грузовики скрылись вдали.

Левашов, Гоцелидзе и солдаты роты ехали поездом. За вагонным окном проносились леса и перелески, заснеженные, казалось, протянувшиеся на тысячи километров, те самые, над которыми он еще недавно пролетал на вертолете.

— Наверное, командир роты уже ждет нас, — заметил Гоцелидзе.

— Ну что ж, — бодро сказал Левашов, — он может быть доволен своей ротой: ни одного отказа на имитации, заработали благодарность командующего.

Лицо Гоцелидзе приняло задумчивое выражение.

— Наш командир роты редко бывает доволен, — пробормотал он.

— Редко? — переспросил Левашов.

— Так точно, товарищ лейтенант! — четко ответил Гоцелидзе. — Командир нашей роты капитан Кузнецов — очень требовательный командир, даже чересчур требовательный, — добавил он после паузы.

— Высокая требовательность — первейший долг командира, — без особой убежденности сказал Левашов.

Надо же было что-то сказать. Требовательность — достоинство, а вот «чересчур»… И что вообще значит в данном случае «чересчур»? Но он посчитал неудобным спрашивать об этом Гоцелидзе. Сам увидит.

Как сложатся его личные отношения с командиром роты? Взаимоотношения между командиром и его заместителем по политчасти обычно носят особый характер. Здесь приказами не обойдешься, необходим полный внутренний контакт. Сумеет ли он наладить таковой, сможет ли вчерашний курсант, только что ставший офицером, завоевать доверие такого опытного и сильного командира, как Кузнецов? Да еще «чересчур» требовательного? О том, что рота отличная и что таково же общее мнение о ее командире, Левашову сказали еще в кадрах, в Москве. Ему дали понять, что назначение в эту роту — знак большого доверия ему, Левашову. Надеются, что он это доверие оправдает.

Ну что ж, будет стараться оправдать, в конце концов, не боги горшки обжигают!

В городок приехали поздно ночью. Однако капитан Кузнецов ждал. Он деловито расспросил сержанта о каком-то задании, которое дал ему еще до болезни, выговорил одному из солдат за оторванный погон, выяснил, кто заступает в наряд…

Потом, скупо улыбнувшись, поздравил гвардейцев с наступившим Новым годом и, повернувшись к офицерам, негромко сказал:

— Пошли.

Кузнецов держался прямо, подобравшись, словно всегда стоял по стойке «смирно». Выражение лица его, говорил ли он с подчиненными или начальниками, было таким, будто он вопрошал: «Это еще что за шутки?» Хотя голоса Кузнецов никогда не повышал.

Левашов вдруг почувствовал в присутствии командира роты непонятную робость — чувство, давно забытое, испытанное еще на первом курсе училища. И покраснел от досады.

Однако Кузнецов отнесся к нему так, словно они служили уже много лет вместе, все друг про друга знают и вообще лишь вчера расстались.

— Садись, Левашов, — пригласил он, сам продолжая стоять.

Юрий заметил, что Гоцелидзе он сесть не предложил.

— Ну так что, товарищи, — деловито заговорил Кузнецов, — как же вы допустили такое? Две потертости! Опытные солдаты, а портянки, оказывается, наматывать не умеют. А Рындин? Наколол палец, ерунда вроде, а нарвало, и, пожалуйте, отправили солдата в санчасть. Это ваш взвод, товарищ Гоцелидзе, куда ж вы смотрели? — Вопрос был чисто риторический, и, не ожидая ответа, Кузнецов продолжал: — Потом с письмами какая-то ерунда — это уже по вашей части, товарищ Левашов, — два раза задержали доставку почты. Не годится…

Он замолчал. И неожиданно заговорил Левашов:

— Насчет задержки писем, товарищ капитан, не могу знать, меня тогда в роте еще не было. Упущения, конечно, есть. Но руководитель учений объявил благодарность, командир батальона тоже остался нами доволен…

Он снова покраснел. Дурацкое выступление! Торгуется из-за мелочей. Не успел прийти в роту — уже спорит. Кузнецов внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Потом вновь заговорил о текущих делах. О занятиях, увольнениях, каких-то шинелях, которые должен получить второй взвод. И закончил:

— У меня все. Вопросы есть? Тогда все свободны. Товарища Левашова прошу остаться.

Это было нелепо. «Все свободны». А их всех-то двое. И все же Левашов уловил в такой формулировке некий тайный смысл.

Когда, щелкнув каблуками и четко повернувшись через левое плечо, лейтенант Гоцелидзе вышел из комнаты, Кузнецов сел, жестом показал, чтоб Левашов садился снова. Он сморщил лицо, яростно потер лоб, и сразу стало видно, что он устал, что, наверное, еще не очень хорошо себя чувствует после болезни.

— Слушай, Левашов, — заговорил он столь тихо, что тот напряг слух, — нам с тобой вместе служить, так давай привыкать друг к другу. Сойдемся характерами или нет — не главное: мы не муж с женой. По службе обязаны едины быть. Понял? Командир и замполит должны составлять одно целое. Может, и поспорим не раз, а действовать должны заодно. Где-то ты прав будешь, где-то — я. Но пока я постарше, поопытнее. Приглядывайся. Критикуй, конечно, если что заметишь, я не обидчивый. Но пока меня слушай. Вот смотри, — продолжал он после паузы, — благодарность получили, говоришь. Ну и что? Моя рота… наша рота, — нехотя поправился он, — привыкла к благодарностям. А вот к потертостям нет. Так что важнее обсуждать: что должно быть или чего быть не должно? Вот то-то! Словом, набирайся опыта. Не стесняйся за советом приходить. Плохого не подскажу. Вот в случае с Копытко ты правильно поступил, как настоящий командир. А дальше? Чем кончилось? Какой вывод? Какое кто понес наказание? Каков пример для солдат? Кое-кто знаешь как рассудил: мол, раскипятился лейтенант на первых порах, а потом одумался, сдрейфил…

— Да кто такое сказал?! — Левашов вскочил возмущенный. — Я же ему… этот Копытко!..

— Тихо, садись. Знаешь, кто мне об этом деле рассказал? Сам Копытко. Пришел вот и все откровенно доложил. Да, да, у меня в роте так частенько бывает. И прямо скажу, Левашов, его ты завоевал. Копытко больше тебя не подведет. А остальные? Им как прикажешь понимать? Вот так. Не торопись возмущаться. Людьми командовать — сложная наука. Еще не раз споткнешься, пока ходить научишься…

Кузнецов встал, подошел к Левашову, похлопал его по плечу. И неожиданно улыбнулся широкой, веселой, даже озорной улыбкой, сразу преобразившей его хмурое и недовольное лицо.

— Давай шагай спать. До подъема всего ничего осталось. Давай. Мне тут еще в бумажках покопаться надо.

Так состоялось знакомство Левашова с командиром роты. Он потом долго вспоминал этот первый разговор, старался понять скрытый смысл каждого кузнецовского слова. Старался разгадать характер своего командира, определить отношение его к нему, к Левашову.

Но особенно много размышлял он об инциденте с Копытко: прав он все-таки был или не прав? Вот Кузнецов сказал, что он «завоевал Копытко». Это же здорово! Так, наверное, и надо делать. А другие? Левашов рассердился. Чего они не поняли? «Рукой махнул, сдрейфил». Он им покажет «сдрейфил»! Вот поставит кое-кого на место, сразу поймут, что к чему! А может, по-другому надо? Сначала найти подход, расшевелить человека? Но они все различные, у всех свои характеры, завоевывать каждого придется по-разному. Как же суметь это сделать?

Порой Левашова охватывал липкий страх. Так бывало в детстве, когда на контрольной, хоть ты тресни, не получалась задача, а стрелка больших электрических часов над дверью класса, громко щелкая, невозмутимо прыгала от минуты к минуте.

Он брал себя в руки, урезонивал: ты же офицер, командир, офицер-политработник с дипломом. Неужели не справишься? У солдат-то совсем никакого опыта нет, нет твоей подготовки…

Уже на следующий день Левашов получил возможность проверить себя.

Он пришел на политзанятия, которые проводил командир взвода прапорщик Томин. Высокий длиннолицый солдат, стоя у стола, монотонно читал сообщение, напечатанное во вчерашней окружной газете.

— «Бывший командир восьмой танковой бригады Красильщиков рассказал о славных делах танкистов, — медленно читал солдат, стараясь отогнать непонятно откуда взявшуюся муху, упорно вертевшуюся вокруг него. — Потом выступил знатный механизатор Удальцов, бывший командир роты разведчиков… Ветераны возложили венки к памятнику, увековечившему подвиг гвардейцев…»

Статья была длинная. Наконец солдат закончил читать и вопросительно посмотрел на Томина. Командир взвода откашлялся.

— Всем ясно? — спросил он строго. — Садитесь, Никифоров. Вы, Лунин, прочтите последние сообщения с Ближнего Востока, там, на третьей странице.

— Извините, товарищ Томин, — Левашов встал, — хочу задать вопрос гвардейцам. Скажите, — спросил он громко, — у кого из вас в селе или городе есть памятник павшим?

Поднялось полдюжины рук, в том числе и рука длиннолицего солдата.

— А что за памятник, товарищ Никифоров? — теперь занятие повел Левашов. — Расскажите.

— Это не нашим сельчанам, товарищ гвардии лейтенант, там такое дело было…

— Рассказывайте, рассказывайте, — подбодрил Левашов.

— Ну, пришел однажды — мне мать рассказывала — танк. Заплутал.

— Где заплутал? Откуда пришел? Чей танк? — раздались голоса.

— Тихо! — прикрикнул Томин и строго оглядел взвод.

Наступила тишина.

— Наш, советский танк! — Никифоров рубанул воздух рукой. — Мне мать рассказывала. Отступали немцы. А деревня наша у них еще была — не освободились, значит. А тут этот танк, ну, прорвался где-то и зашел в деревню. И аккурат горючее кончилось. Остановился, четверо — экипаж — повыскакивали, а кругом немцы, сообразили уже и подступают.

Он замолчал.

— Ну! — раздались нетерпеливые голоса.

— Чего «ну»? Куда танкистам-то податься? В сторону — машина немцам достанется. Не могли, видать, подорвать танк, нечем, может, уже было. Словом, залезли в башню и давай стрелять из пулеметов. Пулеметы еще стреляли, а у орудия, видать, снарядов не было.

— А немцы? — спросил кто-то.

— Чего «немцы», у них тоже, окромя пулеметов да автоматов, не было ничего…

— И гранат? — спросил Лунин, так и оставшийся стоять с газетой в руках.

— А я что, там был? — озлился Никифоров. — Говорю, мать рассказывала. Вся деревня небось за боем этим смотрела. Окружили наших немцы, а те все стреляют — побили фашистов знаешь сколько! А потом замолчал танк.

— Эх, наверное, боеприпасы кончились, — с сожалением сказал кто-то.

— Может, и кончились, — продолжал Никифоров. — Только, мать рассказывала, как полыхнет огнем. Изнутри загорелся танк, подожгли его те ребята. И все.

— Что «все»? Дальше-то что? Немцы чего? А наши? — Солдат не устраивал такой неопределенный конец.

— Все, — повторил Никифоров. — Сгорели танкисты и машину свою уничтожили, не сдали врагу. А немцев побили знаешь сколько! Вот танкистам потом и поставили наши обелиск. А имен так и не узнали.

В комнате наступила тишина.

— Может, кто из гвардейцев хочет что сказать? — Левашов повернулся к Томину.

— Кто хочет что-нибудь сказать или задать вопрос? — Прапорщик посмотрел на притихших солдат. — Говорите, только побыстрей.

Но гвардейцы молчали.

— Продолжим занятие. Давайте, Лунин, читайте…

— Не отдали танк все-таки… — раздался чей-то негромкий голос.

— Ермаков! Было дано время на выступление. Почему молчали? — в голосе Томина звучал металл. — Давайте, Лунин.

— Погодите, — перебил Левашов. — Поднимите руки те, кто читал о событиях на Ближнем Востоке в этой газете.

Руки подняли почти все.

— А кто читал про митинг?

Снова все подняли руки.

Он повернулся к Томину:

— Ну к чему читать вслух газету, которую весь взвод и без того прочел? Что они, попугаи? Ведь то, о чем Никифоров рассказал, в двадцать раз полезнее, чем это механическое чтение. Иначе надо строить занятия, товарищ прапорщик, совсем по-другому. Продолжайте. — И он покинул комнату, провожаемый мертвой тишиной.

Левашов еще долго размышлял о том, как занудно читал Никифоров газету, как все маялись и как здорово рассказал потом про танкистов, всех за душу взяло. Вот так, видимо, надо строить занятия, творчески, интересно, вызывать народ на выступления. Именно так их настраивали в училище. Так что опыт опытом, а в училище тоже дело знали. Плохому не учили. Он хоть и вчерашний выпускник, а сразу нащупал слабину в занятиях…

Левашов был доволен собой до тех пор, пока не пригласил его после вечерней поверки к себе капитан Кузнецов. Что за привычка полуночничать! Настроение Левашова мигом испортилось. Он почувствовал, что командир роты чем-то недоволен. А может, наоборот, хочет похвалить за занятие у Томина?

— Хорошо сегодня поработал? — сразу же спросил Кузнецов.

— Неплохо, с некоторым вызовом ответил Левашов.

— На занятиях у Томина побывал?

— Был. Вот как раз хотел доложить. По-моему, я вовремя вмешался…

— А по-моему, зря! — резко перебил Кузнецов. — По-моему, ты допустил бестактность.

Левашов был поражен.

— Вас неправильно информировали, товарищ капитан, я расскажу…

— Не надо, Левашов, — Кузнецов говорил спокойно, даже мягко, глядя в глаза своему заместителю. — Информировали меня правильно, и занятия ты направил по правильному курсу и замечание сделал прапорщику Томину тоже справедливое.

— Тогда не понимаю, почему…

— А потому, что не к месту ты это замечание сделал, понимаешь? Он командир взвода, отличный командир, заметь. Строг порой излишне, педагогики, как ты, не изучал, диплома не имеет, прапорщик он — не лейтенант, горбом до взводного дослужился, но солдаты его уважают. А ты что сделал?

— Что я? — Левашов слегка покраснел, он начинал понимать.

— Взял да и отчитал его перед всем взводом, как мальчишку, да еще в таких выражениях. Попугаем окрестил.

— Я не называл его попугаем, это я о солдатах…

— Да какая разница! — нетерпеливо отмахнулся Кузнецов. — Нельзя так. Авторитет командира, тем более хорошего, надо беречь. Иначе можно свой растерять. Словом, так! — теперь он говорил жестко, стоял подобравшись, по стойке «смирно». — Приказывать не буду, а совет даю — извинись перед Томиным. И не с глазу на глаз, а перед его же взводом. Повод сам найди. И время выбери. Тут я тебе не подсказчик…

Левашов вышел от командира роты возмущенным. Что это такое? Заместитель он или не заместитель, в конце концов? Неужели ему каждый свой предстоящий разговор с подчиненными на бумажку записывать? Ну не прав же Томин, абсолютно не прав! Он и сказал ему об этом. Может, конечно, резковато, так, в конце концов, они на занятиях взвода, а не на дипломатическом приеме. Извиняться, еще чего не хватало! Уж простите, товарищ гвардии капитан Кузнецов, этому вашему совету я не последую, хоть вы старше и опытнее. Извиняться не стану!

На следующий день в офицерской столовой Левашов подозрительно смотрел на Томина, обедавшего с Русановым за соседним столом. Но оба приветливо кивнули замполиту и продолжали свою оживленную беседу.

Может, не Томин доложил, может, рассказал кто-то из солдат… Ведь говорил же Кузнецов, что у него в роте так бывает. Вот те на! Томин не имеет претензий, а командир роты имеет! Надо прояснить ситуацию.

Он решительно встал и пересел за соседний стол.

— Интересное дело! — возмущался Томин. — Лыж у них новых нет. Соревнования на носу, народ уж месяц готовится, а лыж нет. Вы бы, товарищ замполит, помогли. Черт с ними, отдадим после соревнований, но нельзя же на старье выходить на старт!

Он долго толковал о бюрократах на складе, о важности отстоять первое место, которое его взвод держит уже второй год, о том, что старый инвентарь надо заменять…

Русанов сочувственно поддакивал.

А Левашов почти не слушал. Не может быть, чтоб вот этот самый Томин, излагающий ему свою заботу, таил обиду. Ходил накануне к командиру роты жаловаться.

— Скажите, он хороший солдат, ваш Никифоров, по другим предметам успевает? — неожиданно перебил он Томина.

Тот замолчал на полуслове и некоторое время глядел на Левашова, соображая. Наконец понял и улыбнулся.

— Солдат хороший. Завели вы его вчера. Гвардейцы ему потом целый допрос устроили: как же так, не знаешь, кто такие те танкисты были? Он отбивается: не был, мол, я там, еще и не родился в ту пору. А они наседают: потом мог выяснить. И сейчас, говорят, не поздно. Интересно получилось. — Томин опять улыбнулся: — Солдаты письмо собрались писать, запрашивают имена героев.

— Куда писать? — поинтересовался, как всегда, практичный Русанов, уже понявший из разговора суть дела.

— Не знаю, — пожал плечами Томин, — куда-то запрос шлют, желают узнать имена тех танкистов. — Он помолчал. — Так вот, насчет соревнований, палки старые сгодятся, а вот лыжи…

— Да погоди ты со своими лыжами! — перебил Русанов, отставляя компот. — Ты же командир взвода, сам солдат разбудоражил. Поинтересовался бы…

— Ну я обязательно выясню! — в голосе Томина звучало скрытое нетерпение. — Лыжи мне очень нужны. Не хотим мы никому первое место отдавать!

Русанов и Левашов вышли из столовой вместе.

Они неторопливо шагали по асфальтовой, чисто подметенной аллее. Снег лежал круглыми валами, он придавил ели, белыми шлейфами улегся на ветвях лип. И все же было в воздухе, в небе, в этом сверкающем снеге что-то неуловимое, что говорило о близости весны. То ли не так уж был плотен снег под ногами, то ли доносил ветер еще неясный и все же ощутимый запах приближающегося тепла…

Левашов чувствовал весну в ином. Все острее, все щемящей становилась тоска по Наташе. Порой душевная боль заслоняла другие дела, радости и неприятности, открытия и неожиданности, которыми была сейчас наполнена жизнь Левашова. Почему она не пишет? — задавал он себе вопрос. Как найти ее? Может, отпроситься на два-три дня, слетать? Или поручить розыск немногим девчатам и ребятам из ее института, чьи адреса он сохранил? Но какое-то непонятное чувство удерживало его. То ли стеснялся он признаться кому-то в том, что Наташа забыла о нем, предвидел обидные вопросы, еще более тягостное сочувствие, то ли боялся, что Наташа не простит ему вмешательства чужих людей в их отношения…

Он схитрил: сообщил и домой, и в институт, и друзьям, тем, что еще учились или, окончив, остались служить в училище, — словом, всем, кто так или иначе мог соприкоснуться с Наташей, свой новый адрес. А сам продолжал посылать становившиеся все более короткими письма, порой телеграммы — он уже не верил, что она получает их, хотя отправлял заказными и даже с уведомлением о вручении. Однако обратно они не возвращались. Его письма были сигналами SOS, которые улетают в безбрежный эфир, а Доходят ли они до адресатов, посылающий не знает.

В конце концов он не выдержал. И под каким-то предлогом взял трехдневный отпуск. Два дня ушло на дорогу, день он провел в беготне от Наташиного института к домам ее подруг. Выяснилось, что, успешно сдав экзамены, Наташа получила свободный диплом и уехала в Москву. Одна из ее подруг сказала, что на прощальном институтском вечере Наташа неожиданно выступила в концерте самодеятельности. Она поразила всех своим голосом. И вот якобы, так во всяком случае говорили, случайно оказавшийся среди зрителей преподаватель музыкального училища из Москвы пригласил ее в свое учебное заведение. Наташа долго колебалась, но потом решилась и уехала в столицу. Она никому не пишет, и поступила ли она в училище и, вообще, в Москве ли она — никто толком не знает.

Удрученный Левашов вернулся в городок.

Где сейчас Наташа? Поразительно, но он не испытывал ревности, он просто не допускал мысли, что она забыла его. Возможно, она в беде, в обиде на него за что-нибудь, но не с кем-то другим! Это исключалось. И он без конца искал причины Наташиного молчания.

— …А вот тонкости нет! — дошли наконец до его сознания слова Русанова. — И парень вроде хороший, старательный.

Левашов очнулся, растерянно посмотрел на Русанова.

— Я о Томине говорю: нет в нем душевной тонкости, — повторил замкомроты. — Вот смотри, интересную же штуку его гвардейцы задумали, можно сказать, поход по местам боевой славы решили провести. Заочный такой поход. А он со своими лыжами носится. Ну, я понимаю, мастер спорта, для него победа в соревновании — дело престижа. Так ведь нельзя же дальше собственного носа не видеть…

И тогда Левашов неожиданно поделился со старшим лейтенантом своими мыслями о недавнем инциденте с Томиным.

— Так как же быть, не могу же я извиняться? А капитан настаивает, — закончил он свой рассказ.

— Как не можешь? — Русанов удивленно посмотрел на него. — Почему не можешь? Ведь капитан-то прав. Ну представь, возьмет он сам и отстегает тебя перед всей ротой, пусть даже и за дело. Каково тебе будет? Понравится?

— А что я особенного сказал?..

— Слушай, Левашов, — Русанов обнял его за плечи, — ну чего ты дурака валяешь? Ты же умный малый. Неужели не учили тебя в училище, что нельзя ронять авторитет командира при подчиненных.

— Хорошо, — перешел в наступление Левашов. — А если я теперь перед всем взводом извиняться стану, мой авторитет разве не пострадает? Почему капитан об этом не подумал?

— Вот это другой разговор, — Русанов стал серьезным. — В этом доля истины есть. Только все опять же зависит от тебя, придумай, как деликатнее все сделать.

— Как же?

— Думай хорошенько, ты, в конце концов, замполит, не мне тебя учить…

— Если б я мог чего придумать! — сокрушенно проговорил Левашов.

— Подумай, подумай. Не торопят же тебя. Сам-то Томин не способен обижаться. Видел ведь. У него одно в голове — лыжи…

Русанов рассмеялся.

«Надо как-то исправлять положение, — размышлял Левашов. — Похвалить при солдатах. Прийти на следующее политзанятие и как бы невзначай похвалить, мол, вот теперь все как надо…»

— Я вот что полагаю… — сказал он и поделился своим планом с Русановым.

— Что ж, правильно, — согласился тот. — Вот видишь, шевельнул мозгой и сразу сообразил. И воцарится мир и покой: и ты доволен будешь, и Томин, и капитан, и гвардейцы. А может, начальник склада войдет в твое положение и лыжи даст?..

Он снова весело рассмеялся.

Потом оба озабоченно посмотрели на часы и заторопились. Рабочий день продолжался. У каждого из них было еще множество всяких дел…

Главным делом Левашова в тот день стала добыча лыж. Он отправился к начальнику склада, представился, сочувственно и терпеливо выслушал его рассказ о бесчисленных бедах и невзгодах, а потом, доверчиво улыбнувшись, попросил новые лыжи.

Его собеседник изменился мгновенно. Произошло волшебство: только что стоял один человек — несчастный, согбенный грузом забот, готовый, но — увы! — не могущий всем помочь — и вдруг словно испарился. А на его месте возник другой — сухой, саркастичный, недоступный, с укоризной во взгляде: видать, и ты такой же, как все, обмануть норовишь, урвать неположенное, а мне-то показалось…

Начальник склада вскоре вспотел, голос его сорвался, он замахал руками: «Где я их возьму?.. Всем нужны! Все хотят быть чемпионами!»

А Левашов по-прежнему улыбался и негромко, но настойчиво повторял, что все свои надежды возлагает на него, начальника склада, что солдаты хотят отстоять свой титул чемпионов, а без новых лыж это невозможно, что Томин, этот образцовый командир взвода, совсем в отчаянии… Выслушав бурные возражения начальника склада, Левашов все с той же улыбкой вновь заводил свою пластинку.

— Да ты-то, сам-то чего воюешь?! — кричал начсклада. — Не успел прийти — уже воюешь! Кто с тебя спрашивать будет? А ты воюешь! — Он без конца повторял это слово, будто бросал Левашову обвинение в тягчайшем грехе.

И вдруг сдался. Отрешенно махнул рукой, нацарапал что-то на бумажке и сказал почти шепотом: «Пусть приходит получать… этот твой Томин. Развоевались тут…»

Левашов горячо поблагодарил и отправился к Томину. Он шел неторопливо, солидно, улыбка слетела с его губ, он даже немного хмурился, хотя с трудом скрывал радость. Как ни странно, но маленький этот эпизод имел для него большое значение. По существу, то был первый случай, когда Левашов сумел что-то конкретное сделать для своих гвардейцев. Нет, конечно, он не подвез им в бою, рискуя жизнью, необходимые до зарезу патроны, он всего лишь сумел «выбить» у несговорчивого начсклада новые лыжи. И все же он маленькую моральную победу одержал, сумел убедить, объяснить, уговорить, доказать, сумел стать оратором и дипломатом, проявил в споре непоколебимую настойчивость.

В порядке самокритики Левашов тут же отметил, что начсклада все же не великий мастер красноречия, да и два десятка пар лыж еще не точка опоры, с помощью которой можно перевернуть мир. И все же… И все же он испытывал чувство удовлетворения.

Когда он пришел к Томину, взвод был на строевой подготовке. На плацу, где уже не было снега, а лишь внезапно — так бывает в марте — откуда-то налетела стремительная поземка, занимались десантники.

Они разошлись по отделениям и маршировали по одному, по двое, совершали повороты. Сам Томин расхаживал по плацу, невысокий, жилистый, внимательно поглядывал на своих гвардейцев, изредка делал короткие замечания. Иногда он сам начинал печатать шаг, подчеркнуто, чтоб было нагляднее, ставил ногу, выносил руку. Требовал повторения.

Увидев заместителя командира роты, громко скомандовал «Смирно!», отдал рапорт.

— Постройте взвод, — сказал Левашов.

— Есть, построить взвод!

Через минуту солдаты замерли в общем строю и с любопытством ждали, что скажет замполит.

— Товарищи гвардейцы, — немного торжественно произнес Левашов, — скоро соревнования по лыжам на первенство гарнизона. Я знаю, что вы уже дважды становились победителями. Надеюсь, что станете ими в третий раз. Для этого у вас есть все: прекрасный командир, мастер спорта, опыт, желание. Однако, как мне сообщили, не хватало новых лыж. Теперь есть и они! — Левашов потряс над головой накладной и передал ее Томину.

Солдаты зашумели.

— Смирно! — строго прикрикнул Томин. — Продолжайте занятия!

Они отошли с Левашовым в сторонку.

— Ну, товарищ лейтенант, — Томин сиял, — уважили! Мы всем теперь покажем! Если первого места не займем, пусть из меня самого лыжи делают! Сегодня же получу их — и начнем осваивать.

Он бы еще долго благодарил, но Левашов посоветовал не терять времени, как бы начсклада не передумал…

Томин, попросив разрешения, помчался с тремя гвардейцами на склад. А Левашов, посмотрев на часы и убедившись, что обеденное время наступило, направился в столовую.

У него было легко на душе. Сегодня он действовал, как полагается настоящему политработнику. Так, по крайней мере, ему казалось.

ГЛАВА V

Кросс состоялся в последнее воскресенье марта.

На поляне между двумя соснами полоскался красный выцветший транспарант с белой надписью: «Старт — финиш». Суетились судьи с повязками на рукавах, радисты без конца повторяли позывные, налаживая связь по дистанции. Оркестранты дули пока еще не в трубы, а на озябшие руки. Подъехала и остановилась санитарная машина. На поляне слышались негромкие разговоры, шуршание тормозящих лыж, стук палок, порой все перекрывали гулкие, но неясные команды, доносившиеся из висевшего на дереве репродуктора.

Наконец, когда стрелки на часах приблизились к девяти, все замерло. Кросс был командным, и солдаты уходили повзводно во главе со своими командирами. Это уже там, на лыжне, они перестроятся в хитрый, заранее продуманный и изученный порядок, и командир, возможно, окажется замыкающим. Он будет следить, чтоб никто не отстал, принимать нужные решения, узнавать у расставленных вдоль лыжни радистов контрольное время своего взвода. Ведь оно фиксируется по последнему, и, если даже взвод, удачно пройдя дистанцию, окажется первым и лишь кто-то один будет плестись в хвосте гонки, результат будет засчитан по этому единственному недотепе.

По условиям кросса в состав команды входит весь взвод по списочному составу плюс еще один человек, по желанию — сам командир роты или кто-то из его заместителей. И не бывало еще случая, чтоб хоть один из них не принял участия в соревновании.

Капитан Кузнецов придирчиво оглядывал своих гвардейцев. Он шел со вторым взводом. С третьим без особого удовольствия отправился Русанов.

Левашов пожелал идти с томинским взводом.

Когда он высказал это свое решение, Томин нахмурился. Он переступил с ноги на ногу, покряхтел, но все же решился — слишком важна была для него спортивная репутация взвода.

— Товарищ лейтенант, — спросил он, потупившись, чувствовалось, что вопрос этот дался ему нелегко, — а не подведете?

— Как подведу? — не понял Левашов.

— Вы не обижайтесь, товарищ лейтенант, но взвод-то наш чемпионский, у нас все разрядники, двое всего новеньких, очень опасаюсь за них… А вы-то как на лыжах ходите?

Левашов ответил не сразу. Он только сейчас понял, какую берет на себя ответственность. Хороша будет картина, если взвод финиширует первым, а из-за него, «внештатного», так сказать, проиграет! Такой ли уж он сильный лыжник, в самом деле? Наверное, в любом другом взводе последним-то он во всяком случае не окажется. Но этот же чемпионский!

На мгновение он заколебался. Это сразу почувствовал Томин и совсем помрачнел. А Левашов покраснел от досады. Не может же он отступить, хорош будет замполит — идет бой, десантники преследуют противника, а он им вслед кричит: «Эй, ребята, я лыжник-то неважный, так что вы, того, без меня воюйте, я потом догоню!» Он повернулся к Томину и сухо бросил:

— Не бойтесь, товарищ прапорщик, не подведу! — Не удержался, самолюбиво добавил: — Смотрите, как бы кто-нибудь из ваших чемпионов не скис.

И покатил прочь.

Томин проводил заместителя командира роты невеселым взглядом.

Начальник гарнизона генерал-майор Добродеев прибыл задолго до старта. Он был в синем лыжном костюме и без шапки. На своих длинных узких лыжах генерал подкатывал то к одной группе, то к другой, лично проверял радистов, санинструкторов, судей.

— Ну, ребята, не подкачайте, — сказал он лыжникам взвода Томина, готовившимся к старту. — Желаю вам третьего чемпионства! И замполит с вами? Тогда все в порядке — раз с комиссаром идете, чего уж тут толковать!

Он весело напутствовал солдат, а сам острым взглядом всматривался в их лица, проверял, как подогнано снаряжение, как надеты крепления. Еще раз пожелав удачи, отъехал и, словно что-то вспомнив, крикнул:

— Да, лейтенант, подойдите ко мне на минутку! — Левашов подкатил к генералу. Продолжая улыбаться, он похлопал лейтенанта по плечу, потом быстро и негромко сказал: — За этим, самым здоровенным, последите…

— Так он же богатырь, товарищ генерал, — удивился Левашов, вспомнив могучего, недавно прибывшего во взвод солдата Рудакова, — второй разряд по штанге имеет.

— Вот-вот, лейтенант, по штанге, не по лыжам. Я ведь не приказываю, совет даю, возьмите его на заметку…

— Есть, товарищ генерал, — растерянно ответил Левашов и медленно покатил обратно.

Предостережение генерала его удивило. Но через минуту Левашов еще больше поразился проницательности Томина.

— Насчет Рудакова небось предупреждал генерал? — спросил прапорщик шепотом, подъехав к нему. — Я видел, как он его разглядывал. Боюсь, не оказался бы он прав.

Томин вздохнул. Левашов невольно взглянул на Рудакова. Гигант спокойно стоял среди других солдат, покачивая палками, и веяло от него такой могучей силой, такой непоколебимой уверенностью, что Левашов только пожал плечами. Что они, ясновидящие, что ли, и генерал, и Томин?

Взвод вызвали на старт. Как и договорились заранее, первым шел Томин, чтобы задавать темп и предупреждать о каверзах трассы. В случае нужды отходить в сторону, пропускать взвод и снова догонять, выходя вперед. Ему, лучшему лыжнику гарнизона и всего военного округа, это нетрудно. В первых рядах Томин поставил обоих новичков: гиганта Рудакова и второго, невысокого, крепко сбитого паренька — коренного сибиряка. Левашов пошел замыкающим — с задачей подтягивать отстающих. «Самому бы только не отстать», — тревожно усмехнувшись, подумал он.

— Взвод прапорщика Томина, на старт! — прокаркал репродуктор.

Десантники заторопились. Выехали на стартовую линию, притихли. Замерли судьи, уткнув взгляд в секундомеры.

— Приготовиться! — раздалась негромкая команда. — Пошел!

Томин стремительно скользнул вперед и помчался по блестевшей лыжне. Быстро и ровно, словно поршни машины, двигались его палки. За ним, шурша по начинавшему мягчеть насту, несся весь взвод.

Через несколько минут они уже скользили между оголенными и оттого казавшимися особенно пышными и зелеными елями. Лыжня убегала вверх вдоль склона лесистого оврага и, добравшись до его края, снова спускалась в глубокую балку, петляя по дну, обходя сгустки кустов, выбиралась наверх, на опушку леса, пересекала ровное поле.

Левашов был отличным спортсменом.

Он много занимался спортом и в школе, и в училище. К лыжам его приучили с самого детства. Хоть отец после фронта и прихварывал порой, но лыжник как раз был прекрасный. А уж мать, той хоть призы брать. Зимой по воскресеньям всей семьей — отец, мать, оба брата, а позже и подросшая сестренка — отправлялись за город и гоняли весь день по лесной лыжне. Потом устраивали семейный обед и, еще покатавшись напоследок, румяные и веселые, отправлялись домой.

Так что лыжи Левашов любил, пожалуй, не меньше стрельбы, в которой достиг значительных успехов. Но со времени последних училищных лыжных кроссов, в которых он участвовал, прошло немало времени. В эту зиму впервые встал на лыжи.

В отличие от солдат он не нес оружия и снаряжения и все же начал вскоре тяжелее дышать, заломило поясницу. Он расстегнул ворот, сдвинул шапку на затылок, снял варежки… А взвод, возглавляемый Томиным, несся вперед все так же бесшумно, ровно и стремительно.

По полю стало идти еще труднее. Солнце здесь пригревало вовсю и кое-где испортило лыжню.

Лицо горело, пот заливал спину; раза два Левашов с ужасом замечал, что расстояние между ним и впереди идущим солдатом увеличивается. Усилием воли он вновь сокращал интервал. Наконец поле осталось позади, и лыжня вновь нырнула в лес.

— Плюс двадцать! — прокричал им радист.

Это значило, что после трех километров взвод Томина выигрывал у других двадцать секунд.

А лыжня петляла дальше по березняку. Набухшие сыростью березки чуть подсохли под лучами солнца. От их стволов остро пахло мокрой корой, последним снегом, солнечным воздухом.

Боль в пояснице у Левашова становилась все сильнее, а сухость в горле невыносимой. В какой-то момент лейтенанту показалось, что он сойдет с дистанции, все бросит, сядет в снег и станет есть, жевать, жадно глотать этот талый, холодный, обманчивый снег.

Пришла мертвая точка… Любой спортсмен знает о ней, и знает, что за ней следует второе дыхание. Просто надо выдержать, выстоять, не сдаться эти несколько минут, когда идешь уже не с помощью мышц, сердца, легких, а лишь усилием воли.

Левашов на мгновение зажмурил глаза, вспомнил училищного начальника физподготовки, кстати, мастера спорта по нескольким видам.

— Имейте в виду, товарищи курсанты, — говорил тот перед таким же вот лыжным кроссом, — под вашей командой будут здоровые молодые ребята, крепкие, сильные, отличные спортсмены, возможно, разрядники. В конце концов, вы не обязаны да просто не сможете быть сильнее всех ваших солдат и в плавании, и в беге, и в стрельбе, и в лыжном спорте… Однако, поверьте моему опыту, командира взвода, который приплетется последним в забеге или которого солдаты будут ждать на берегу, пока он пригребет после всех, они просто не поймут. То есть поймут, конечно, умом. А вот сердцем не поймут, и авторитет ваш будет подмочен, это я вам точно говорю!

Начальник физподготовки вообще вел свой предмет с прицелом на будущее.

— Вы станете офицерами-политработниками, — говорил он. — Для вас главное — воля, характер. Пример должны подавать в этом, а не в технике бега или плавания. Для вашего авторитета гораздо важнее успешно закончить дистанцию за счет силы воли, чем за счет высокой техники. Ясно? Не на тренеров учитесь, а на командиров-воспитателей.

Один из его практических советов Левашов вспомнил сейчас. Тот предлагал во время лыжного кросса намечать себе ближайшую цель — дерево, столб, сугроб — и во что бы то ни стало в темпе доходить до нее. А далее намечать новую в километре или двух — смотря по силам — и опять во что бы то ни стало стремиться к ней. И так до самого финиша.

Левашов посмотрел вперед, в конец узкой просеки, по которой проходила лыжня. Там маячили гигантские треноги высоковольтной передачи. Треноги он избрал для себя промежуточным финишем и теперь все силы направил на то, чтоб быстрее дойти до этой не столь уж далекой цели.

А за треногами последовало одинокое дерево, непонятно откуда возникшее посередь чиста поля, потом опушка леса и новое поле, начинавшееся за лесом…

Ломота постепенно прошла, дышать стало легче. Да еще впереди появились лыжники, уступавшие лыжню. Взвод Томина одну за другой обгонял ушедшие раньше команды.

— Плюс две минуты десять секунд! — прокричал очередной радист у дороги.

Вот тогда-то все и случилось.

Левашов почувствовал, что взвод замедлил движение, потом снова ускорил, словно его залихорадило, словно в нем что-то разладилось. Впереди образовалась какая-то толкучка. Кто-то остановился, раздался перестук палок, скрип лыж… Потом один человек сошел с лыжни, а взвод тронулся, вновь набирая скорость. Левашов увидел Рудакова. Тот стоял, нелепо расставив лыжи, вытаращив глаза, рот его был широко открыт, могучая грудь поднималась и опускалась, словно он хотел заглотнуть весь этот густой, свежий лесной воздух. Лицо Рудакова напоминало по цвету помидор, пот ручейками стекал к глазам, шапка болталась у пояса, рукавицы он где-то обронил.

— В чем дело? — Левашов тоже сошел с лыжни, хотя сзади уже никого не было.

Продолжая тяжело дышать, Рудаков только мотал головой.

— В чем дело, я спрашиваю? — громче повторил Левашов, и голос у него сорвался.

— Не могу… Устал… Очень быстро идут… — прохрипел Рудаков.

— Давайте автомат, все давайте, ну-ка! — Левашов снял с Рудакова оружие, снаряжение и, подтолкнув его на лыжню, жестко приказал: — Вперед!

— Товарищ лейтенант… не могу…

— Вперед! — заорал Левашов, сам удивляясь ярости, прозвучавшей в этом крике. — Вперед! Совсем ничего осталось! Вперед!

Рудаков тяжело заскользил, неуверенно втыкая палки в снег.

Они вышли к небольшому перелеску, где стояли радисты. Здесь лыжня сворачивала, и была хорошо видна цепочка взвода, шедшая впереди метрах в трехстах. Солдаты шли так же ровно и быстро, как вначале, казалось, им неведома усталость. Едва Рудаков и Левашов выбежали из перелеска, как все разом повернули головы. Томин сошел с лыжни и остановился, наблюдая за догонявшими. Когда они поравнялись с прапорщиком, Левашов прочел в его глазах отчаяние и злость. Нет, Томин не злился на Рудакова, он злился вообще, что вот бывает же так — все шло здорово, даже прекрасно и вдруг на тебе — полетело прахом!

— Идите вперед, Томин, я доведу его! — прохрипел Левашов. — Идите!

— Давайте автомат, — Томин протянул руку.

— Идите вперед, там сложный участок, — повторил Левашов громко.

— Да, участок сложный, — Томин говорил на ровном дыхании, казалось, не было за его спиной этих тяжелых километров. — Потому и давайте…

Левашов молча отмахнулся.

Томин несколько секунд постоял, а потом заскользил по лыжне быстро и мощно, словно подгонял его невидимый ветер.

Теперь Левашову стало идти труднее. Не только давил непривычный груз, но нарушился ритм. Рудаков то отчаянным усилием прибавлял ходу, то едва тащился, поворачивая голову и глядя на Левашова с выражением полной безнадежности. Лейтенанту приходилось подбадривать его, приказывать, увлекать.

Впереди снова замаячил лес. В глубине его, в километре от опушки, находился финиш.

Неожиданно Рудаков, словно собрав последние силы, понесся вперед с такой быстротой, что Левашов начал отставать. «Молодец парень, — подумал он, — взял-таки себя в руки…»

Ненадолго Рудаков, нырнувший в лес, скрылся из глаз. Левашов услышал его вскрик и, вкатив в сырую прохладу ельника, увидел гиганта, сидевшего на снегу, в руке тот держал сломанную лыжу. Солдат растерянно смотрел на лейтенанта, сжимая пальцами отломившийся носок.

— Сломалась… — в голосе Рудакова звучала затаенная радость: все, мол, уж теперь сама судьба повелела отдыхать.

Левашов не произнес ни слова. Он остановился, торопливо, но ловко, без лишних движений снял свои лыжи, передал их солдату и помог застегнуть крепления. А сам надел его лыжи, поломанные.

Все это он делал без слов. Молчал и Рудаков. Он, как слон в цирке, послушно приподнимал ноги, когда присевший возле него лейтенант менял ему лыжи, и только тяжело, с хрипом и всхлипыванием, дышал, широко открывая рот.

Закончив, Левашов властно махнул рукой, он даже не сказал «вперед». Рудаков торопливо засуетился, вернулся на лыжню и, не оборачиваясь, заскользил, усиленно отталкиваясь палками.

Левашов с трудом бежал сзади.

Как ни странно, несмотря на оружие и снаряжение, несмотря на сломанную лыжу, не позволявшую нормально идти, заставлявшую неловко бежать, высоко вскидывая ноги, или скользить лишь на одной лыже, ему стало легче. Его охватило странное ощущение уверенности, какой-то не на разуме основанной, а на бессознательной железной решимости: он сам дойдет до финиша и доведет Рудакова! И ничто не в состоянии его остановить, даже если б пришлось ползти или идти на руках.

Теперь ему не было жарко, наоборот, он ощущал озноб. От напряжения болели глаза.

Он не видел веселых берез, толстеньких зеленых елок, розовых и белых сугробов, не ощущал запаха согретой солнцем хвои и тающего снега. Он вообще ничего не чувствовал, кроме яростной, непреодолимой силы, толкавшей его вперед, туда, где на белой поляне маячило красное полотнище с надписью: «Старт — финиш».

Они добежали. И не подвели взвод.

Солдаты, хрипло дыша и смеясь, долго подбрасывали их в воздух, качали лейтенанта, который не только не подвел взвод, а, наоборот, помог победить, и Рудакова, мужественного, волевого парня, сумевшего, несмотря на невезение, дойти до финиша!

Взвод Томина третий раз завоевал первое место в гарнизоне.

— Ну, ребята, молодцы, — похвалил генерал Добродеев. — И ты молодцом, лейтенант! — Он пожал лейтенанту руку: — Спасибо, — и негромко добавил: — Солдата этого ты вытянул.

— Товарищ генерал… — Левашов никак не мог отдышаться. — С кем не бывает… Но дошел ведь Рудаков, показал себя настоящим гвардейцем.

— Да, — проворчал Добродеев, — дошел с трудом, но дошел. Наверное, ошибся я…

Оркестр сотрясал лес бодрым ревом труб, звоном тарелок, гулом большого барабана, слышались крики, смех, где-то грянули песню.

Постепенно звуки умолкли. Поляна опустела.

Победители и побежденные, одни веселые, другие грустные, но одинаково голодные, отправились в столовую. Судьи, подведя итоги, окружили генерала, размахивая протоколами.

Томин радовался как ребенок. Он без конца жал Левашову руку, улыбался и даже забылся до того, что начал говорить замполиту «ты»:

— Да, выручил ты нас, лейтенант. Притащил моего верзилу, вдохнул в него, так сказать, волю к победе. Да и лыжи новые нам помогли. Сами несли!

А на Левашова навалилась усталость, мучительная сонливость. Голода он не чувствовал, а вот спать хотелось так, что хоть ложись прямо в снег и сугробом накройся.

Потом к нему пришло блаженное чувство покоя, спокойной радости. Все было хорошо кругом — и солнце, и небо, и ароматный лес, и подтаивающий снег. Его солдаты завоевали победу, он сам выполнил свой долг, не только не подвел, а… И бедняга Рудаков — ну что делать, если он штангист, а не лыжник! Пусть-ка Томин попробует поднять хоть половину железа, которое легко поднимает Рудаков. Левашов усмехнулся. Такому тяжеловесу не так-то просто мчаться по лыжне. И все же собрал силы, добежал. Правда, пришлось освободить от груза, да и подстраховывать морально…

— Товарищ гвардии лейтенант, разрешите обратиться! — услышал Левашов чей-то голос за своей спиной.

Он обернулся. Перед ним стоял незнакомый сержант и смотрел на него хмуро, казалось, даже с некоторой укоризной. Кто такой и что ему нужно? И вдруг блаженное настроение слетело с Левашова. Сразу, мгновенно. Он почувствовал, что пришла беда, неприятность, что-то дурное…

— Слушаю вас, — Левашов настороженно посмотрел на сержанта.

— Товарищ гвардии лейтенант, — тот смотрел Левашову прямо в глаза, говорил смело и уверенно, — разрешите доложить, не смог раньше, не нашел вас, народу-то много было на финише. Вдруг смотрю — идете…

— Короче, товарищ сержант.

Сержант удивленно посмотрел на Левашова.

— Есть, короче! — Теперь он говорил сухо и официально. — Мне было поручено наблюдать за состоянием трассы, находился на девятом километре, в лесу, у опушки. — Он перевел дыхание. — Видел, как проходил отставший солдат взвода прапорщика Томина и вы за ним следом.

Сержант замолчал.

— Ну, продолжайте же, — Левашов почувствовал, как тоска заползает в душу, словно ледышка за шиворот.

— Есть, продолжать! Когда ваш солдат вошел в лес, а вы еще были на опушке и не могли его видеть, он нагнулся и отломил носок лыжи. Нарочно…

— Как нарочно? — тихо спросил Левашов, который уже все понял.

— Не могу знать, товарищ гвардии лейтенант. Он меня не заметил, а я его видел. Нагнулся, взялся за кончик лыжи, парень он здоровенный, лыжа у него, как спичка, обломилась. Взял обломок в руку и стал вас ждать.

— Почему сразу не сказали?

— Виноват, товарищ гвардии лейтенант, не сообразил, а тут срочно вызвали меня радисты. Вернулся, вас уже нет…

— Потом мог подойти, был ведь, когда взводу приз вручили?

— Так точно, был, — теперь сержант говорил тихо, он смотрел в сторону. — Виноват, товарищ гвардии лейтенант, — он снова поднял глаза, — праздник не хотел портить. Другие-то ребята честно выиграли, неужели из-за одного прохиндея они должны страдать? Нельзя так, не годится…

Левашов молчал.

— Ну а теперь почему решил сказать? — наконец спросил он.

— Теперь другое дело, товарищ гвардии лейтенант, теперь уж вы сами разберетесь, на чистую воду этого верзилу выведете.

— Как ваша фамилия? — спросил Левашов.

— Гвардии сержант Воронов…

— Ладно, можете идти, — устало махнул рукой Левашов. — И… спасибо, сержант.

— Есть, идти! — сержант четко повернулся, приложив руку к шапке, и зашагал прочь.

«Вот так, — размышлял Левашов. — «Теперь уж вы сами разберетесь». Легко сказать. А что же делать?»

Хорошее настроение его улетучилось без остатка. Усталость опять навалилась, теперь уже просто свинцовым грузом. Спать! Вот что надо сейчас делать — спать! Выспаться, прийти в себя, а уж после все остальное.

Ускорив шаг, он направился домой.

Он проспал тяжелым сном почти до вечера. Проснувшись, долго лежал с закрытыми глазами, вспоминая утренний кросс. И вдруг мгновенно очнулся. Как от острой боли. От мысли о подлости Рудакова.

Вот оно как было! Почувствовав, что устал, что дальше идти не под силу, Рудаков сошел. Тут подошел Левашов, и волей-неволей пришлось продолжать гонку. И тогда Рудаков при первой возможности, укрывшись от взгляда лейтенанта, сломал лыжу, решив, что со сломанной лыжей его никто дальше идти не заставит!

Но лейтенант отдал ему свою. Хитрость не удалась, Рудаков вынужден был идти и дошел-таки до финиша. И то, что он сделал это, лучше любых слов доказывало: физических сил у Рудакова было достаточно, не хватало воли, желания, чувства ответственности, солидарности с товарищами.

«Что же делать?» — размышлял Левашов, устремив взгляд за окно, уже залепленное синими негустеющими сумерками. Можно, например, избавиться от Рудакова — перевести его в другой взвод, чтобы он снова не подвел томинцев. Ведь им предстоит защищать честь дивизии на окружных соревнованиях, зачем из-за одного ставить под угрозу успех всех? Можно, конечно. Интересно, а как же на войне? Сражается взвод, оказался в нем плохой солдат, его списали в другой взвод, а всех плохих солдат полка — в другой полк, а из дивизии — в новую дивизию. Так может собраться целая плохая армия. И будет она сидеть в тылу, поскольку у ее личного состава не хватает духу идти в бой. Очень любопытная картина!

«Ну, хорошо, — вернулся Левашов мысленно к Рудакову. — Как быть с ним? О переводе в другой взвод не может быть и речи, это было бы ошибкой, уж не говоря о том, что нет для этого формальных оснований. Объявить взыскание? Предварительно поговорить? Вынести разбор персонального дела на комсомольское собрание? Доложить командиру роты и посоветоваться с ним? Сколько вопросов — столько решений. И нельзя ошибиться. Ошибся — потерял человека. Как в бою. Так что же делать?»

Левашов встал, умылся и собрался идти на ужин. Когда он стал надевать шинель, раздался негромкий стук в дверь. Он посмотрел на часы. Кто бы это мог быть? Может, в штаб вызывают? Он застегнул ремень, надел шапку и открыл дверь.

На пороге стоял Рудаков.

Позже Левашову не хотелось признаваться себе в этом, но ничего не поделаешь, в тот момент он растерялся. И растерянно смотрел на Рудакова, а тот еще более растерянно, испуганно смотрел на него. В руке он держал какую-то бумажку. Так стояли они некоторое время, молча глядя друг на друга. Наконец Левашов сказал:

— Входите.

Солдат вошел. Левашов снял шинель, жестом предложил Рудакову последовать его примеру, потом провел в комнату и указал на стул.

Солдат осторожно сел, стараясь не сломать хрупкую мебель, смущенно огляделся и протянул лейтенанту мятую бумажку, которую так и не выпускал все это время из рук.

— Увольнительная. Я по увольнительной в город отпущен.

— Ну и что? — не понял Левашов. — И так верю, что не сбежали. Чего вы мне свою увольнительную демонстрируете?

— Это нас поощрили, весь взвод, за первое место… — объяснил Рудаков и посмотрел на Левашова. В глазах солдата застыл немой вопрос.

— Ну и что? — опять не понял Левашов.

— А я при чем! — неожиданно громко, с надрывом воскликнул Рудаков. — Я-то при чем, товарищ гвардии лейтенант! Обманул всех, хорошо вы… таким человеком оказались… А я ведь нарочно лыжу-то сломал!

— Знаю, — пробурчал Левашов.

Вот тебе и на! Признание солдата сразу исключало большинство вопросов, зато возникло множество других. Пришел ведь сам, никто его не тянул, совесть замучила, видно, глубоко переживает свою вину. Как теперь поступить?

А Рудаков тем временем продолжал говорить:

— Не могу я, товарищ гвардии лейтенант, с таким грузом на душе ходить. Вы посмотрите — увольнительную дали. На гауптвахту меня надо, а не в увольнение…

Он чуть не плакал.

Но Левашов почти не слушал его. Надо было принимать немедленное решение. Все ясно: тогда, на лыжне, на исходе сил, парень не выдержал, сломался, решил обманным путем сойти с дистанции. Что ж, и настоящие чемпионы падали без сил на дорожке в ста метрах от финиша. Можно понять. А потом раскаялся, места не находит, пришел вот с открытым сердцем. Что ж, его за это на казнь вести? Да и для взвода Томина вся эта история — нож в спину. Уж они-то не заслужили такого. И если б виноваты были — не сумели человека перевоспитать, — а то новый, только пришел, еще и не раскусили. Нет, надо все взять на себя, поговорить с солдатом по душам, чтобы запомнил навсегда свое малодушие, чтобы никогда больше такого не повторилось.

Левашов даже растрогался немного от собственных мыслей. Он посмотрел на Рудакова, на его огромное, могучее тело, примостившееся на казавшемся крохотном стульчике, на растерянное, виноватое лицо, на ручищи, комкавшие увольнительную. Проняло-таки подлеца!

— Как же вы могли… — начал Левашов и поморщился. Не так надо, не так. Чего жевать заново? Сам же пришел, значит, понял, так зачем повторять. По-другому надо. — Ну вот что, Рудаков, — теперь он говорил резко и громко, — вы совершили серьезный служебный проступок, а по отношению к своим товарищам, не побоюсь сказать, сделали подлость. Не пришли бы вы сами ко мне, честно говорю, потребовал для вас сурового наказания. Самого сурового! Но думаю, вы сами себя уже наказали. Так?

— Так, товарищ гвардии лейтенант. Честное слово, места себе не нахожу…

— А раз так, поговорим о другом. Как думаете вину искупить?

— Товарищ гвардии лейтенант! — Рудаков поднялся во весь свой огромный рост. — Любое задание готов выполнить. Только поверьте! За десятерых работать буду, вот, смотрите, я ж как бык здоровый, подковы гну. Я…

— Ну ладно, Рудаков, — Левашов говорил мягче. — Подковы гнуть незачем — не в кавалерии. Во взводе вы недавно, еще осваиваетесь, Есть время обо всем подумать. Одно скажу: станете отличным солдатом, считайте — искупили вину.

— Спасибо, товарищ гвардии лейтенант, спасибо! Честное слово, не пожалеете! Все сделаю! Вы прямо крест с меня сняли. Как тогда… на лыжне, — добавил Рудаков тихо.

— Ладно, все, идите. — Он проводил Рудакова за дверь и вернулся в комнату.

Хорошее настроение постепенно возвращалось к Левашову. Видимо, он правильно поступил — поверил человеку. Ведь Рудаков искренне раскаялся. А повинную голову меч не сечет. Любое наказание не месть, а средство исправления. И сейчас своим великодушием, а вернее, разумным педагогическим приемом он дал возможность Рудакову исправиться. Маленькую, конечно, победу в своем деле, но все же он, замполит, сегодня одержал. А большие победы, они ведь тоже из маленьких складываются.

Так рассуждая, Левашов снова оделся и отправился ужинать.

Первым, кого он увидел за одним из столиков, был прапорщик Томин. Тот сидел один и улыбался. Казалось, широкая, радостная улыбка, появившаяся на лице утром на финише кросса, так и не покидала его весь день.

Увидев Левашова, он вскочил, чуть не опрокинув стул.

— Сюда, товарищ лейтенант, ко мне! Давай садись… — Он запнулся. — Садитесь, пожалуйста!

— Не суетитесь, Томин, сидите. — Левашов тоже заулыбался.

Ему все больше нравился Томин. Он подсел к нему за столик и терпеливо выслушивал восторженные излияния прапорщика, посвященные личному вкладу заместителя командира роты по политчасти в достижение победы на дивизионном кроссе, самоотверженности и спортивному мастерству всего взвода, наконец, упорству и воле гвардии рядового Рудакова, который лыжник пока, конечно, неважнецкий, но, несомненно, станет разрядником.

«Знал бы ты истинное нутро твоего будущего чемпиона!» — подумал Левашов, но вслух ничего не сказал.

В этот вечер он лег рано и снова мгновенно уснул.

А наутро прилетели грачи.

Он долго не мог понять, что его разбудило, и, сев в кровати, некоторое время бессмысленно глядел в окно. За окном в быстро светлеющем небе метались, качались, взлетали и опускались какие-то маленькие черные тени.

Птицы громко и по-хозяйски беззастенчиво кричали. Хрипло, резко и коротко — одни, протяжно — другие, ссорились, чем-то возмущались, что-то настойчиво объясняли друг другу на своем грачином языке.

С квартирой Левашову повезло. Едва успев прибыть в гарнизон, он снял отличную комнату с балконом вблизи военного городка. Так что столовая, военторг, казарма находились под боком. Дом был окружен тополями, летом, рассказывали соседи, зелень была так густа, что даже на третьем этаже царил полумрак.

Но пока деревья стояли голые, растопырив негустые черные кружева веток, и только кое-где застряли бурые сгустки — прошлогодние грачиные гнезда. Вот над ними сейчас и вились птицы, заботливо и шумно обновляя свои квартиры, ремонтируя, латая, укрепляя.

Прибыли пернатые хозяева, и об этом должны знать все!

Солнце поднималось за деревьями, все увеличиваясь, все раздуваясь, как воздушный шар, подрумянивая утреннее небо. На его фоне еще черней казались голые ветки деревьев, стремительно метавшиеся грачи.

У водосточных труб, на подоконниках, на краю крыш влажно сверкал ледок. Позже, когда солнце засветит по-настоящему, он потечет, польется капелью, сверкая и переливаясь, потихоньку звеня. Весна сменяла зиму без всяких проволочек, мгновенно, стремительно, словно один караульный другого: короткая команда, четкий стук каблуков и все — пост часовым принят.

Сделав легкую физзарядку, Левашов натер снегом, сохранившимся кое-где в теневых уголках балкона, вспотевшую грудь, подмышки, плечи и, шумно отдуваясь, побежал в душ.

А через пятнадцать минут, чисто выбритый, пахнущий одеколоном, он шагал в расположение роты. Начинался новый день, обычный день армии. В его роте и в сотнях других подразделений в этом городе и в других местах за тысячи километров отсюда.

В ротной канцелярии уже вовсю распоряжался Кузнецов. Как всегда, в сверкающих сапогах, выбритый до синевы, с привычным хмурым выражением лица, он стоял по стойке «смирно» и своим негромким голосом выговаривал:

— Идите, сержант, и проверьте, как почищен у Глушкова автомат. Идите, идите. Я вам сколько раз говорил: доверяйте, но проверяйте. Убедился, что все в порядке, тогда будь спокоен. Вот проверьте и доложите. — Он повернулся к Левашову: — Здравствуй. Сегодня проконтролируем занятия. Тебя попрошу сходить к Гоцелидзе.

Левашов отправился на специальную десантную полосу препятствий. Форсирование ее требовало крепких нервов и немалого самообладания.

«Чувство страха присуще людям», — размышлял Левашов.

Преподаватель психологии в училище полковник Ильин приводил им слова Ивана Петровича Павлова: «Война, как постоянная и серьезная угроза жизни, конечно, есть натуральнейший импульс к страху».

— Имейте в виду, — говорил полковник, — в самом чувстве страха нет ничего позорного. Страх — это психическая реакция человека на возникшую для него опасность. Позорно, когда человек не в состоянии преодолеть этот страх. А личный пример командира есть главное средство, чтобы помочь солдатам преодолеть страх.

Вот эти занятия полковника Ильина частенько приходили потом на ум Левашову.

Личный пример… Левашов вспомнил случай, происшедший однажды, когда он курсантом проходил стажировку в войсках. Ему поручили командовать взводом. Метали гранаты. Настоящие. Все шло хорошо. И вдруг брошенная одним из солдат противотанковая граната не взорвалась. Противотанковая граната не шутка, рванет — так на полсотни метров все снесет. И обратно ее на предохранительную чеку, как другую гранату, не поставишь. Что было делать? Домой не уйдешь, хоть и полигон, да люди могут забрести, ребятишки либо колхозники соседнего хозяйства.

Долго всем взводом стреляли по гранате, уж на что сам Левашов прекрасный стрелок — никак! Спряталась, проклятая, за кочкой, и все тут. Имелось лишь одно местечко, откуда, казалось бы, гранату можно было все-таки подстрелить. Но находилось оно слишком близко от гранаты и было совсем открытым — при взрыве стрелка мог задеть осколок.

— Пойду я сам, — сказал солдатам Левашов.

— Погодите, — вмешался командир взвода. До этого он молчал, потому что командовал его людьми стажирующийся курсант. — Кто еще хочет попытаться? — обратился он к взводу.

— Товарищ лейтенант! — возмутился Левашов. — У меня же первый разряд по стрельбе!

— Погодите, курсант! — нетерпеливо остановил его командир взвода. — Так, кто еще? Учтите, дело рискованное — там и тридцати метров нет, — может так шугануть, что костей не соберете.

Один за другим солдаты, словно прилежные ученики, решившие задачку, поднимали руки, пока весь взвод не застыл с руками, вытянутыми вверх.

Лейтенант улыбнулся и сказал:

— Спасибо, ребята! — И, повернувшись к Левашову, приказал: — Давай, курсант, ты взводом командуешь, тебе и отвечать.

То ли волновался он уж очень, то ли действительно так неуязвимо залегла та граната, но, сколько ни стрелял, так и не попал.

Лейтенант усмехнулся и послал замкомвзвода за толовой шашкой. Этой шашкой он подорвал гранату…

Специальная полоса препятствий находилась на краю военного городка. На маршруте полосы располагалось много сооружений: обгоревший трехэтажный кирпичный остов каменного дома, глубокая яма с водой, сверху накрытая брезентом, калитки в форме буквы «П», утыканные ветками, проволочные препятствия, высокие заборы, бревно, неширокое озерцо с протянутым над ним веревочным мостом, бетонный туннель, окопы полного профиля… Но это было лишь то, что виднелось на поверхности, внизу, под землей, имелись препятствия посложнее, похитрее.

Взвод Гоцелидзе выстроился на старте.

— Смирна-а-а! — закричал Гоцелидзе, завидев Левашова. — Товарищ гвардии лейтенант, второй взвод готовится к занятиям на полосе препятствий! Командир взвода гвардии лейтенант Гоцелидзе.

— Вольно. Мне комбинезон найдется?

— Сержант Копытко, комбинезон заместителю командира роты!

Через несколько минут Левашов стоял среди десантников, уже ничем не отличаясь от них.

— Вперед! — скомандовал Гоцелидзе, нажав кнопку секундомера.

…Перед Левашовым бесновалось море огня, которое слепило, жгло, душило. Весь снег почернел вокруг. Полыхала впереди невысокая калитка. Он промчался через эту огненную дорожку, прыгнул сквозь пылающий проем с такой быстротой, что еле ощутил лицом нестерпимый жар и тут же приемом рукопашного боя отбил нападение «врага». И снова вперед. Вот и дом — трехэтажная кирпичная стена с зияющими глазницами окон, и огонь, снова огонь, весь дом полыхает изнутри, кажется, сами черные стены раскалены…

Трудно дышать; комбинезон, автомат, сумка с противогазом сковывают движения, тянут вниз, когда в прыжке хватаешься за подоконник. Черный дым ест глаза, огонь опаляет щеки. А как узки, как шатки тонкие трубы, качающиеся перекрытия, срезы разрушенных стен. Но быстрее, быстрее по ним вперед! Над бушующим внизу огнем, сквозь едкий дым. Вот и яма! Он прыгнул вниз с третьего этажа, провалился сквозь брезент, приятно освежила разгоряченное тело ледяная вода. Задержав дыхание, он пошарил в темноте руками; ага, вот он, лаз. Отверстие трубы… Левашов устремился в него. Под водой, в кромешной мгле, преодолел несколько метров, выплыл из трубы и оказался на поверхности.

С жадностью заглотнул воздух: ведь кажется, лопнет грудная клетка. Он в глубоком колодце, перед ним зияющее отверстие. Вперед ползком. Подземный коридор. Он выпрямился. Прямо на него с экрана — враг с ножом. Левашов выстрелил, экран гаснет — попал! Внезапно ошеломляет чудовищный, душераздирающий вопль, его сменяет оглушительный, близкий треск автомата. И вдруг он провалился через люк в другой подземный коридор, где под ним закачался пол, где что-то во тьме задело его по лицу. Неожиданно далеко впереди красная вспышка — он выстрелил туда, новая вспышка под потолком и еще у земли, слева, справа… А он, задыхаясь от усталости, чувствуя каменную тяжесть в ногах и дрожь в руках, ведет огонь по этим вспышкам, В ушах не прекращается дикий визг и грохот, наконец коридор расширяется, появляется свет. Он на поверхности, и прямо на него, качнувшись, наваливается «враг». Приемом самбо Левашов перебросил его через себя, с десятка метров в него целится другой. Выхватив десантный нож, Левашов, не останавливаясь, швырнул клинок, пронзая соломенное сердце нападающего. И снова вперед!

Теперь он в противогазе — дышать стало еще труднее. Но он взобрался на скользкое бревно, шатаясь, пробежал по нему, перемахнул через трехметровый забор, подполз под сеткой из колючей проволоки и взбежал на раскачивающийся веревочный мостик, повисший над уже освободившимся ото льда озерцом. Держась за толстый канат-перила, проскочил по мостику. Внезапно над самой серединой озера мостик разорвался, и Левашов повис на канате. Нечеловеческим усилием он занес на канат ноги и торопливо заскользил, перебирая руками, к берегу. Он на земле.

И опять враг, которого он отшвырнул приемом самбо. Последнее препятствие — туннель. С поворотами, ямами, низкий, темный. Он выбежал из него и прыгнул в окоп. Вдали маячили мишени. Он поразил их одиночными выстрелами. Выскочив на бруствер, устремился в последнюю атаку.

Вот и финиш. Левашов сорвал с мокрого, пунцового лица противогаз, шатаясь, набрал полную грудь воздуха, побольше воздуха…

Упражнение закончено.

Один за другим финишируют солдаты, часто, тяжело дышат, приходят в себя, аккуратно укладывают в сумки противогазы, тщательно осматривают автоматы — не повредили ли.

Вот уже слышны шутки. Кто-то над кем-то добродушно посмеивается. Кто-то о чем-то азартно повествует.

Взвод строится. Сейчас лейтенант Гоцелидзе проведет разбор, отметит лучших, укажет на ошибки. Потом, перестроившись в колонну, взвод со строевой песней направится в казарму.

Обычные занятия обычного дня…

Да, размышляет Левашов, многое могут гвардейцы-десантники! Поразительная сила! Неотразимая, все сокрушающая. Он представляет их в грозных, стремительных боевых машинах, в огне и дыму специальной штурмовой полосы, во чреве гигантских самолетов, под белыми куполами, с автоматами в руках, разящих свинцовым дождем врага на земле…

С затаенной гордостью Левашов представил себя вместе с ними в бою. Он верит, что таким не придется долго разъяснять боевую задачу — поймут с полуслова. И не придется беспокоиться, как выполнят. Выполнят! Точно и быстро. Гвардейцев ничто не остановит. Только смерть. Но не так-то просто смерти с такими совладать. Каждый из этих могучих парней в бою поспорит с дюжиной врагов. Ведь каждый и артиллерист, и пулеметчик, и минометчик, и меткий стрелок. Каждый с десятка метров попадает ножом в цель, а не будет у него автомата, пистолета, ножа — он голыми руками справится с врагом. И главное, не растеряется в любой обстановке.

За сотни километров через леса и болота доберется к своим, дни проживет без пищи, долгие часы выдержит в ледяной воде, раскаленной пустыне, на бешеном ветру. Преодолеет горы и реки, любые стены, любое заграждение.

Десантники, словно голубые молнии, поразят противника в самом глубоком его тылу, словно ветер, сметут его с лица земли…

ГЛАВА VI

Придя в роту, Левашов застал там капитана Кузнецова.

— Ну что, товарищ Левашов, были на занятиях?

— Был, товарищ капитан, во втором взводе и в третьем. Замечаний не имею.

— Теперь другое, — продолжает капитан Кузнецов. — Предстоит серьезная работа. Апрель. Паводок на носу. Белая хоть вроде бы и не Волга, но иногда сюрпризы преподносит! Наша задача — позаботиться, чтоб с Широким мостом никаких неприятностей не случилось. Мы его уже три года бережем, с самой постройки. Должны уберечь и в этом. Ты Широкий мост знаешь?

— Знаю. Уже приходилось ездить.

— Ну вот, там Белая резко поворачивает. Я бы лично там моста не построил. Надо было раньше думать и подальше смотреть. — Кузнецов вздохнул. — Но раз строители не позаботились, нам теперь их выручать. Так вот, обычно у поворота лед сильно торосится. Наша задача — размельчить его перед мостом, этакий буфер создать, расчистить, чтоб торосы не подсекли мост из-за угла. До сих пор мы с этой задачей справлялись, не оплошаем и теперь. Еще рано, но готовы должны быть в любую минуту. Вас в училище обучали этому? — неожиданно спросил Кузнецов.

— Лед рвать учили, конечно, — ответил Левашов. — В военной обстановке.

— Ну, военная, мирная ли обстановка, какая разница? — пожал плечами Кузнецов. — Разве что сейчас безопаснее, никто в тебя не стреляет, бомб не сбрасывает. Наоборот, даже оцепление милицейское выставляют.

Он помолчал.

— Но ты все же посоветуйся с Русановым, он мужик опытный в таких делах. Потом с людьми побеседуй, с первогодками особенно, они в такой операции еще не участвовали.

Кузнецов думал, что разговор закончился, но Левашов не уходил. Он продолжал стоять у стола. Командир роты вопросительно посмотрел на своего заместителя.

— Товарищ капитан, — неожиданно резко заговорил Левашов, — хочу доложить вам о чепе, случившемся во время лыжного кросса…

— Доложить только теперь? — недоуменно перебил Кузнецов.

— …Рядовой Рудаков, — продолжал доклад Левашов, — нарочно сломал лыжу, чтобы сойти с дистанции. Устал, духа не хватило идти дальше, попытался с лыжни сойти. Я увидел, заставил идти дальше. Тогда он улучил момент и сломал лыжу. Думал, уж теперь-то не заставят. Не вышло! И силы нашел, и к финишу вовремя добрался, и даже похвалили за упорство. Я, честно говоря, больше всех радовался. А потом радист с дистанции мне все и рассказал. Вернулись домой, и тут Рудаков ко мне сам является. Раскаялся. «Места, — говорит, — себе не нахожу. Меня чествуют, а я-то обманщик…» Словом, объяснился я с ним, товарищ капитан, и отпустил его с миром. Говорю: «Раз сам понимаешь, что виноват, и хочешь вину искупить, стань образцовым солдатом».

— И дальше что? — спросил Кузнецов.

— Ничего, — ответил Левашов. — Думаю, что надо поверить солдату…

— Товарищ лейтенант, — Кузнецов говорил негромко, глядя в сторону, словно речь шла о чем-то не очень значительном, — солдат в вашем присутствии совершает почти что дезертирство, иного определения я не нахожу, обманывает вас, своих товарищей, а вы хлопаете его по плечу и говорите: «Служи, гвардеец. Родина вознаградит твои усилия». Так я вас понял?

— Нет, товарищ капитан, совсем не так!

Левашов начал, по собственному выражению, «заводиться», В конце концов, он сам пришел к командиру роты. Поделиться сомнениями, посоветоваться. А тот, и не дослушав толком, уже разносит, да еще с эдакой издевкой. Если раньше Левашов действительно хотел посоветоваться, то теперь, после такой реакции Кузнецова, готов был яростно отстаивать точку зрения, только что казавшуюся ему самому весьма спорной.

— Не так! Солдат сам пришел. Никто за язык его не тянул. Значит, осознал свою вину. Теперь готов на все, лишь бы ее искупить. А мы его — трах-бах! — накажем. Как он следующий раз поступит? Уж наверняка ни в чем признаваться не станет.

— Вы так думаете? — В голосе Кузнецова звучала ирония. — А если он сообразил, что покаянную голову меч не сечет? А если другие солдаты узнают — каков пример? Да его, подлеца, под трибунал надо!

— Я категорически с вами не согласен, товарищ капитан! Убежден, что Рудаков больше не повторит подобной ошибки. Ручаюсь за него головой.

— Вот что, товарищ лейтенант, — Кузнецов говорил теперь тоже резко, но так же тихо, — голова у вас одна, и, прежде чем ручаться за кого-нибудь, хорошенько подумайте. Сейчас отправляйтесь к Русанову, как я сказал. А завтра утром доложите мне, что надумали делать с Рудаковым.

И Кузнецов начал разбирать бумаги на столе, давая понять, что разговор окончен.

Левашов, мрачный, отправился на поиски Русанова, которого вскоре разыскал. В ближайшее время тому предстояло вместе с командиром роты и лейтенантом Гоцелидзе выехать на инструктаж в округ, и замкомроты оформлял необходимые бумаги.

Они вместе отправились обедать. Это стало традицией. Не очень уж много свободного времени оставалось у офицеров для такого вот общения. И хотя темы бесед чаще всего были служебные, но некая разница, пусть неуловимая, все же ощущалась. Не в таком духе шел разговор, как в ротных канцеляриях или на занятиях.

Военторговская столовая слыла образцовой, каждый раз завоевывала переходящий вымпел. Зал отличался безукоризненной чистотой, летом на столах стояли живые цветы, а зимой — искусственные. Подносы, посуда, ложки, вилки — все сверкало. Сияли белозубыми улыбками официантки. Они тоже составляли частицу славы столовой. Про то, что у десантников официантки красотки, знал почти весь город. Ежегодно их состав обновлялся, так как многие выходили замуж за офицеров гарнизона, уезжали или уходили с работы. На их место приходили новые, неизменно молоденькие и хорошенькие.

Только Левашов собрался заговорить о подрыве льда, как к столу присел лейтенант Власов. Он принес с собой атмосферу шума, громогласного смеха, словно за столом сразу уселся целый взвод.

— Разрешите, товарищи заместители? Девушка, тройной борщ, умоляю! Куда она делась? Исчезла в ночи! Помню, случай был с одним генералом, умора! Ночные прыжки — не видно ни зги. Приземляюсь наугад! А рядом где-то опускается генерал, да неудачно — коряга какая-то подвернулась; он будь здоров о нее стукнулся. Подбегает гвардеец, помогает парашют снять, спрашивает: «Здорово… шмякнулся, шляпа?» Не видно же ничего. Генерал в тон ему: «Здорово… шмякнулся». Я кричу: «Товарищ генерал, вы где?» «Здесь!» — отвечает. И поверите, братцы, того гвардейца словно ветром сдуло. Был человек и нет — растаял в ночи. Я подхожу к генералу, ворчит: «Вот солдат! Ночь, ветер — не боится прыгать, а оттого, что с генералом по-солдатски объяснился, сдрейфил! Плохо в твоем взводе с психологической подготовкой, лейтенант!»

Подали борщ. Власов замолчал. Этим воспользовался Левашов, чтоб расспросить Русанова о «ледовой операции», как он ее заранее окрестил.

— Ну что тебе сказать, — рассудительно заговорил тот. Он, как всегда, в темпе проглотил обед и теперь не спеша наслаждался своим любимым компотом. Если не поджимало время, Русанов после обеда, а тем более после ужина мог выпить несколько стаканов компота или чая. — Ну что тебе сказать, — повторил он. — Ничего хитрого здесь нет. Мост этот — Широкий, уж не знаю, кто его так назвал — там две полуторки не разъедутся, — стоит на Белой года три. У самой излучины реки. Это всегда плохо. Накапливается лед, торосится, дыбится. Вода на затор жмет и может толкнуть прямо на мост и снести его опоры. Мост-то все-таки деревянный.

— Ну и что?

— А то, что мы сначала лед возле моста подрываем, превращаем его в кашу. Он с одной стороны фильтрует потихоньку воду, с другой — как бы сдерживает заторы, а сам для мостовых опор не опасен. Потом взрываем сам затор. Вот так-то.

— И когда могут начинаться взрывные работы?

— Да в любой момент. Лучше, конечно, заранее срок определить и спокойненько все сделать, не спеша, с толком. Приказ уже был. Вот вернемся с инструктажа дней через пять и займемся этим вопросом.

— Гвардейцы наши знают, что к чему? — осторожно спросил Левашов.

— Знают, — успокоил его Русанов. — В прошлом году рвали, опыт есть, новеньких тоже готовят. В общем, не такое уж это сенсационное задание, просто надо быть внимательным. Только в нашем саперном деле когда не требуется внимание?..

— Это точно! — загрохотал опять Власов, управившийся со своим усиленным обедом. — Мы всегда должны быть внимательны и наготове. Помню, однажды командующий прилетел в Новый год. Прямо под утро первого января. Раз! К восьми ноль-ноль всех офицеров на стрельбище. И заставил стрелять. «Я, — говорит, — хочу посмотреть, не дрожат ли у вас руки после праздничной ночи, голубчики!» И знаешь, ничего, доволен остался командующий.

Власов весело захохотал, Левашов же задумался. А вдруг возникнет нужда проводить «ледовую операцию» в ближайшие дни, когда не будет ни Кузнецова, ни Русанова?! К тому же уезжал и Гоцелидзе, командир подрывников, а взрывать лед наверняка придется его взводу. Левашов нахмурился: «Сказать об этом Русанову? Нет, не годится! Подумает, что боюсь ответственности. Тем более ничего сенсационного, по словам Русанова, в этом деле нет».

Впереди еще оставалось время, и он шел не спеша, с удовольствием вдыхая ранний весенний воздух. Вдоль аллеи журчали ручьи, натыкались на бугры, пенились возмущенно и обегали их. Какие-то щепки плыли по воле волн, застревая у берегов.

Синело небо над головой, медленно проплывали по нему облака. Где-то далеко нарастал и снова сникал шум танкового мотора, звенела строевая песня, изредка со стрельбища доносился ритмичный стук автоматных очередей. Военный городок жил своей обычной жизнью…

Левашов подумал о Рудакове. Теперь, поостыв, он понимал, что командир роты во многом прав. И все же он не считал нужным применять к Рудакову слишком строгие меры. Нет, это как раз тот случай, когда гораздо важнее воздействие общественное. Обсудить на комсомольском собрании! Вот что надо сделать. Ведь он прежде всего подвел бы своих товарищей. Так пусть товарищи его и осудят. Именно это он предложит Кузнецову и будет до конца стоять на своем. А вот как отнесется к предложению командир роты, это вопрос… Левашов испытывал неясное беспокойство.

Неожиданно он подумал о Наташе. И почувствовал глухую, щемящую тоску. Не такую острую, жгучую, какую испытывал еще недавно, а тяжелую, давящую словно камень. Он устал мучиться вопросом, почему она молчит, а думал о другом — увидит ли ее когда-нибудь вообще…

Усилием воли он прогнал прочь горькие мысли и стал размышлять о том, что сделано за день и что предстоит сделать. Значит, так. Надо вызвать замкомвзвода Солнцева. Хороший парень, активный парень, активный комсомолец, а уж служака — и говорить нечего, да и человек с добрым характером. Но вдолбил себе в голову, что, если замкомвзвода не кричит на солдат, не таращит глаза, не употребит иной раз крепкого словца, не будет у него должного авторитета. Ну что ты будешь делать! Он даже выдвинул соответствующую аргументацию: дескать, что за командир, который тише воды ниже травы, никто такого не станет уважать. Левашов уже беседовал с ним.

— Вы поймите, Солнцев, — толкует он старшему сержанту, — не тот теперь солдат. Посмотрите, кто у вас во взводе! Федосеев десятилетку окончил, первый разряд по шахматам имеет, Иванов на рояле играет — заслушаешься, Цветков — после техникума — с закрытыми глазами трактор разберет и соберет, Мукачев вообще без пяти минут инженер, курс института закончил, или Третьяков — тракторист, золотые руки… Все культурные, грамотные ребята, приказы понимают с полуслова. Только не нравится им, когда на них голос повышают.

— Так, товарищ гвардии лейтенант, — возражает Солнцев, не поднимая глаз, — что ж мне им «будьте любезны» да «очень прошу вас», что ли, говорить?

— Слушайте, старший сержант, — Левашов начинает сердиться, — ну что вы притворяетесь Иваном непонимающим! Кто вас просит реверансы делать? Но зачем орать? А уж мат вообще недопустим, ни при каких обстоятельствах!

— Товарищ гвардии лейтенант, вот вы говорите о Третьякове. Он же типичный нарушитель. Ворчит вечно, всем недоволен. А вчера самовольно ушел с ремонта трактора. Его, говорит, Мукачев позвал. Уговорил сначала вдвоем свой трактор собрать, а потом трактор Третьякова. Чего поодиночке копаться? Я ему вкатил два наряда, чтоб не умничал, а он заныл: придирается, мол, старший сержант. Разве я придираюсь?

— Третьякова вы правильно за то, что бросил самовольно свой трактор, наказали. Верно! Но, по сути дела, прав-то он, ведь действительно целесообразнее было сообща технику ремонтировать.

— Так-то оно так, товарищ гвардии лейтенант, но приказ есть приказ, раз солдат нарушает, значит…

— Да кто спорит, Солнцев, не о том речь. Приказы надо отдавать с умом и взыскивать без крика. Чтоб солдат понимал свою неправоту. Он тогда обиды не затаит. И авторитет ваш только возрастет…

Вот в этом Солнцева надо постараться убедить. Кстати, и с нерадивым Третьяковым тоже морока. Жалуется: придираются к нему сержанты, чуть ли не травят. А сам вечный нарушитель дисциплины. Придется сказать комсомольцам, чтоб взяли его в оборот, вправили мозги.

И надо проверить, висят ли боевые листки, привезли ли журналы. И как обстоят дела с очередным комсомольским собранием, подготовило ли его бюро. Власов наконец написал заявление, теперь должен взять рекомендацию от комсомольской организации. Да ему дадут без звука — солдаты его любят. Так, еще что? Эта недавняя неприятность… Запланировал собрание актива, с Кузнецовым договорился, а тот взял да не отпустил никого — задержал людей на работе с техникой. Придется опять серьезно поговорить. Да, заодно решить вопрос с Рудаковым…

Однако разговор, который состоялся буквально через несколько минут в канцелярии роты, принял совсем неожиданный оборот. Кузнецов, глядя на своего заместителя, как всегда, хмуро и немного вызывающе, проворчал:

— Знаю, что ты хочешь сказать: сорвал актив? Так?

— Так, — ответил Левашов, глядя в глаза командиру роты.

— Да, я тебе обещал отпустить народ, а потом взял и не отпустил. Скажу почему. Проверил технику и вижу: работы невпроворот, каждый солдат на счету. Ведь боеготовность техники важнее любого совещания.

— А разве политработа не является обеспечением боеготовности, товарищ капитан?

Кузнецов ответил не сразу. Он долго размышлял, глядя в сторону, потом медленно заговорил:

— В этом ты прав. Многое боеготовность обеспечивает. Но надо всегда уметь выбрать главное. Главное в данный момент. Он очень нужен был, твой актив?

— Очень.

— А я считаю, что техника важнее. Если б ты тогда был рядом, ты бы со мной согласился.

— Нет, не согласился бы, товарищ капитан, — тихо сказал Левашов, но эти слова словно стегнули Кузнецова, он дернул головой и устремил на своего заместителя внимательный взгляд. — Я утром побывал в парке и сам все осмотрел. Докладываю со всей ответственностью: наличного состава, без тех, кто мне нужен и кого вы не захотели отпустить, хватило бы на производство работ.

Кузнецов продолжал смотреть на него, но теперь в его взгляде было любопытство.

— Ты что, специально для этого ходил в парк?

— Специально для этого, товарищ капитан.

— А если б установил, что людей не хватит?

— Тогда перенес бы актив.

— И ты уверен, что без твоих активистов мы справились бы?

— Уверен, товарищ капитан. Могу предметно доказать. — Левашов расстегнул планшет.

— Не надо. — Кузнецов сделал нетерпеливый жест рукой. — Ну что ж, Левашов, приношу тебе свои извинения. Ты прав, перестраховался я немного, после сообразил, когда уже поздно было. Подвел тебя. Виноват, хоть не молод, но исправлюсь. А ты молодец, что по-серьезному к делу отнесся.

— Так учили, — еще хмурясь, сказал Левашов.

— Кто учил?

— Все. И вы в том числе…

— Ну и правильно. Будем считать инцидент исчерпанным. Когда актив теперь соберешь?

— Завтра в тот же час.

— Собирай, не возражаю.

Этот, в общем-то, ничем не примечательный разговор оказался тем не менее заметной вехой в их отношениях. Впервые, пожалуй, Кузнецов признал свою неправоту, а Левашов отстоял свой авторитет заместителя по политической части. У них, разумеется, бывали и раньше споры, несогласия, но, как правило, по вопросам незначительным. Кузнецов большей частью оказывался прав. Благодаря своему опыту, глубоким знаниям. Левашов часто не соглашался с ним, но потом, тщательно подумав, вынужден был признать правоту командира роты. Кузнецов был тактичен, он никогда не позволял себе принародно ставить в неудобное положение своего замполита. Доказывал очевидную, но пока еще не усвоенную Левашовым истину всегда один на один. Чаще в форме совета. Подчеркивая, что прав не потому, что умнее, способнее, а потому, что опытнее, больше знает, дольше служит. Не раз заканчивал подобные разговоры словами: «С мое послужишь — многое поймешь».

Левашов сделал из этих бесед для себя один вывод: чтобы возражать командиру роты, а тем более побеждать в споре, надо самому во многом разбираться.

Он тщательнее готовился, продумывал свою аргументацию, десять раз перепроверял то, что недостаточно знал. И подчас убеждался, что зря собирается спорить.

Вот и в день совещания актива он сходил в парк, прикинул объем работ, сделал расчет и убедился, что людей там хватит с лихвой. Проверил еще раз. В глубине души он даже почувствовал странное удовлетворение, когда убедился в том, что капитан не отпустит активистов — время шло, никто не являлся. «Ну что ж, — думал он не без злорадства, — посмотрим, что вы теперь скажете, товарищ командир роты, когда я припру вас к стене неотразимыми доводами». Припирать не пришлось. Кузнецов сразу признал его правоту, а извинился так легко и искренне, что у Левашова не осталось никакого осадка на душе. Наоборот, прибавилось уверенности. Ему вдруг стала ясна, казалось бы, и без того очевидная истина: если ты прав и можешь доказать свою правоту — смело вступай в спор с любым самым грозным начальником. Истина, к сожалению, не всегда и не для всех очевидная.

Левашов дал себе слово, что в дальнейшем, даже в мелочах, он будет сто раз проверять любое свое соображение, прежде чем доказывать его неоспоримость.

Потому, начав разговор о Рудакове, он отнюдь не чувствовал полной уверенности.

— Товарищ капитан, я подумал насчет Рудакова. Следует обсудить его поступок на комсомольском собрании.

— И этим ограничиться?

— И этим ограничиться! Товарищ капитан, — горячо заговорил Левашов, — ведь Рудаков прежде всего не оправдал доверия своих товарищей! Не к ним, а ко мне, к политработнику, он явился с повинной.

Некоторое время Кузнецов молчал, потом спросил:

— В чем же тогда проступок Рудакова? Он ведь к финишу пришел, не сошел с дистанции…

— Но благодаря тому, что я был рядом…

— Вот именно, — перебил Кузнецов. — Выходит, что он же вас прежде всего и обманул!

— Пытался обмануть, — поправил Левашов.

— Не пытался, а обманул! — повторил Кузнецов. — Форменным образом. Он же не предполагал, что вы поменяетесь с ним лыжами и заставите его дойти до финиша. Обман-то налицо, никуда от этого не денешься.

— Но и признание вины тоже было! — не сдавался Левашов. — Потому-то я за обсуждение, а не за строгое взыскание. Этот проступок надо разобрать, показать солдатам всю его неприглядность. Надо, чтобы сам Рудаков перед товарищами повинился. А так отправим на гауптвахту — и не будет психологического эффекта.

— В армии и не требуется пылких обвинительных речей. Не сомневайтесь, солдаты все поймут как надо.

— Я не согласен, товарищ капитан, — настаивал на своем Левашов. — Арест Рудакова будет ошибкой.

Кузнецов посмотрел на часы.

— Вернусь, приму решение, — сказал он сухо.

В тот день разговор на этом и кончился.

А следующим вечером Кузнецов, Русанов и Гоцелидзе уехали в командировку.

Еще через день второй взвод был поднят по сигналу. Положение на реке неожиданно стало угрожающим. Из горсовета раздались тревожные звонки. А за ними поступил приказ немедленно произвести взрывные работы на льду. И к восьми ноль-ноль второй взвод, которым за отсутствием Гоцелидзе командовал замкомвзвода, уже прибыл к мосту. Общее руководство было поручено лейтенанту Власову. Вместе с ним на реку выехал замещавший командира роты Левашов, а также городские инженеры и милицейское начальство.

Все они собрались на правом берегу в том месте, где река делала крутой поворот, перед тем как устремиться к Широкому мосту. Берег здесь возвышался метров на двадцать, это был скорее прибрежный холм. Его окаймляли уже весенние перелески, бурые лиственные и зеленые хвойные. Хотя лежал еще под деревьями хрупкий снег, густо припорошенный местами желтыми иголками.

С холма хорошо были видны слева накопившийся, беспорядочно громоздившийся лед и перекинутый через реку справа в трехстах метрах Широкий мост. Белая, сейчас закованная в лед, была неподвижна. Ледяной покров был сероватым, таким же, как и небо в это пасмурное утро. Кое-где потемней, а значит, и потоньше. Всю эту ровную белесую поверхность разрисовали осевшие следы валенок и сапог, отпечатки лап собак, каких-то мелких зверушек и птиц. Вдоль реки протянулись, скрываясь за поворотом, наторенные лыжни. Кое-где виднелись затянутые тонкой пленкой лунки, пробитые недавно, быть может еще вчера, рыболовами…

Река была неширокой — метров сто пятьдесят — двести. Но характером обладала коварным и каждую весну предпринимала решительное наступление на работягу — Широкий мост.

Вот и сейчас он добросовестно трудился, пропуская оживленный поток машин. Его мускулистые деревянные ноги крепко вросли в реку и казались незыблемыми. Однако люди опытные, а именно таковыми были большинство стоявших сейчас на берегу, хорошо знали, что под напором несущихся ледяных торосов и бетонные опоры подчас ломаются, как спички, и в ледовой сумасшедшей круговерти деревянные пролеты мгновенно уносятся, так что и не разыщешь потом. Вдоль обоих берегов топтались в оцеплении милиционеры. Любопытных не было — привык народ. Только вездесущие мальчишки, на маленьких лыжах, зато в чересчур больших валенках и в сползавших на нос ушанках, терпеливо ждали, когда «жахнет».

Левашов спустился на лед.

Здесь под молчаливым наблюдением лейтенанта Власова распоряжался замкомвзвода два, высокий, энергичный старший сержант, и командир первого отделения сержант Копытко. Он вспотел, светлый чуб выбился из-под шапки и прилип ко лбу.

— Ну как, Копытко, порядок? — улыбнулся Левашов.

К этому деятельному гвардейцу он испытывал особую симпатию. Наверное, потому, что с ним первым столкнулся сразу же, как прибыл в часть. Но с тех пор не раз убеждался в том, что это отличный младший командир.

— Порядок, товарищ гвардии лейтенант. Сейчас рыбу глушить начнем. — Копытко тоже улыбался всем лицом, веселыми серыми глазами и крепкогубым ртом.

Саперы уже продалбливали лунки во льду, готовили толовые заряды. Левашов прикинул — толщина льда не меньше метра, крепкий еще. Техника безопасности соблюдалась неукоснительно: по всей площади, на которой намечалось минирование, были проложены мостки из широких досок.

В голубую проталину среди облаков выглянуло солнце. И сразу все засверкало вокруг — лед, снег, мокрые желтые доски, солдатские сапоги, гирлянды сосулек на балках моста.

Саперы подвязывали заряды к шестам, косо опуская их в лунки, выдолбленные в шахматном порядке по всей ширине реки в два ряда. Лунка от лунки метрах в пяти. Всего закладывалось двадцать зарядов.

«Двадцать зарядов по пять килограммов, безопасное расстояние — двести пятьдесят метров, бежать пятьдесят секунд», — быстро подсчитал в уме Левашов.

Саперы застыли — каждый возле своей лунки. Лейтенант Власов и замкомвзвода два и вместе с ними Левашов медленно обходили оба ряда, тщательно проверяя готовность солдат.

Как известно, во всяком деле, даже самом простом, нужна сноровка, привычка. Есть верные, тысячекратно проверенные, усовершенствованные, наконец, доведенные, казалось бы, до автоматизма приемы. Даже в самых простых делах. Ну в таких, например, как почистить и навести в кратчайший срок глянец на солдатские сапоги или подшить подворотничок, сэкономить секунду, когда вскакиваешь ночью по тревоге. Однако особенная сноровка необходима во время взрывных работ, когда цена каждой коротенькой секунды неизмеримо возрастает.

Проверяющие неторопливо проходили вдоль ряда, на минуту задерживаясь возле каждого солдата. Внимательным взглядом лейтенант и старший сержант, а за ними и Левашов оценивали: лунка нормальная, заряд по весу соответствует инструкции, привязан прочно, угол наклона шеста правильный. Ну а как солдаты, особенно новые (их было трое), держат шнур и спичку? Косо срезанный в своей белой пластификатовой оболочке огнепроводной шнур — ОПШ — лежит на указательном и безымянном пальцах правой руки, прижатый к ним внешней стороной среднего. К косому срезу шнура большим пальцем, в свою очередь, плотно прижата спичка. Позднее, когда раздастся команда, сапер полоснет по спичечной головке спичечным коробком, зажатым в левой руке. Еще две запасные спички каждый держит в зубах. Даже первогодки, уже не говоря об остальных, проделывали эту операцию сотни раз. И все же офицеры и замкомвзвода придирчиво осматривают, все ли сделано как надо.

Наконец осмотр закончен. Левашов и замкомвзвода поднимаются на берег, туда, где собрались уже горожане: инженеры, руководители исполкома, подполковник милиции. Отсюда хорошо видна вся минированная часть реки — белое поле с застывшими в шахматном порядке, словно шахматные фигуры, саперами.

В десятке метров за ними — лейтенант Власов. Он поднимает руку, призывая подрывников к вниманию, затем своим громоподобным голосом отдает команду и резко опускает руку.

И словно связанные невидимой нитью, единым синхронным, резким движением саперы чиркают коробком о спичку, опускают дымящийся шнур на снег.

— Отходи! — гремит голос лейтенанта Власова.

Повернувшись, солдаты бегут к берегу. Все… кроме одного. Одного из новичков.

Тот снова лихорадочно чиркает коробкой, раз, другой, третий… Отбрасывает поломавшуюся, наверное, спичку, путаясь от волнения, пальцами приспосабливает другую, снова чиркает…

А секунды бегут. Секунды летят, мчатся с невероятной быстротой — три, пять, семь, десять… И с каждой секундой незримо сокращается расстояние, на которое сможет отбежать солдат, — пятнадцать метров, двадцать пять, пятьдесят…

Остальные саперы уже почти достигли берега, они бегут быстро и ровно, не видя, что происходит у них за спиной.

Люди на высотке, в безопасном отдалении, застыли, словно оцепенев. Левашов, закусив губу, смотрит на пустое теперь белое поле, на двадцать зеленых круглых лунок, словно десять пар равнодушных глаз, устремленных в голубое небо. На бесшумные, все уменьшающиеся, тающие с чудовищной быстротой змейки-шнуры… И на солдата, совсем растерявшегося, неловко чиркающего по коробку спичкой.

Левашов ничем не может ему помочь отсюда, с этого безопасного расстояния; он слишком далеко, даже голоса его не услышит солдат.

Впрочем, и голоса лейтенанта Власова, словно гром разносящегося над рекой, солдат не слышит.

— Отходи! — кричит Власов. — Приказываю, отходи! Бросай шнур и отходи!

В бессилии сжав кулаки, Левашов может только догадываться, что происходит в этот момент в душе солдата. Тот, наверное, был так же уверен, как и остальные, что все будет в порядке: ведь уже столько раз проделывал эту простую операцию. А тут не получилось. Может, отсырели спички или коробок, а может, сломал их неловким движением.

Чиркает, чиркает коробком солдат… Упрямо не хочет уйти, пока не зажжет шнур! Он не имеет права! Все задание выполнили, у всех получилось, а у него — нет! Он сейчас думает только об этом, ни о чем другом. Каково ему будет смотреть в глаза товарищам, выслушивать их насмешки?! Получить замечание, а то и взыскание командира?! Каково?! Нет, во что бы то ни стало он должен выполнить задание, запалить этот проклятый шнур! Он, солдат, наверное, не думает в эту минуту, что с каждым сантиметром сгоревшего шнура сокращается срок, отведенный ему на спасение, с каждой секундой приближается к нему по серому льду смерть. Он, наверное, и тогда, когда истечет время, которое позволило бы ему спастись, но еще не настанет мгновение взрыва, все будет чиркать дрожащими от волнения руками свой коробок. И не поймет, что уже погиб.

Подобно тем, кто, быть может, когда-нибудь, пораженные смертельной дозой радиации, уже погибшие, будут яростно и упрямо идти в атаку, захватывать рубежи, которые после них удержат другие, их товарищи, что придут за ними и которых они уже не увидят…

Мысли молниеносно проносятся в голове Левашова. По сравнению с их стремительным бегом то, что происходит на реке, кажется замедленной киносъемкой.

Этот солдат, бесполезно чиркающий по спичке, лейтенант Власов, отчаянно раскрывающий рот, — голоса его Левашов не слышит… Неожиданно Власов со стремительностью, которую трудно ожидать от такого гиганта, бросается к солдату. Но и солдат, наконец поняв безнадежность своих усилий, бросает шнур и бежит к берегу, удаляясь от лейтенанта. Он бежит вдоль досок прыжками, подскакивая в воздух, тяжело бухая сапогами о лед.

И внезапно проваливается. Сразу, мгновенно, словно тяжелый камень, сброшенный с высоты.

Лед, ломаясь, расходится, на какое-то мгновение над зеленой водой возникает голова солдата, его руки, судорожно хватающиеся за обламывающуюся льдину. Полынья становится все шире, и прямо в нее с разбегу прыгает лейтенант Власов.

Почти в то же мгновение над рекой, над городом, над окрестными полями и лесами возникает, разносится гулкий тяжелый грохот. Над рекой вздыбливается бело-зеленый гигантский фонтан. Медленно вода, белое крошево, гарь оседают, опускаются на реку, на ее трепещущую, раздробленную на тысячи льдинок пеструю поверхность.

Окрест нависает тишина.

Теперь поверхность реки дрожит, слегка волнуется, словно не зная, как быть дальше. И где-то, метрах в тридцати от берега, в полуторастах от места взрыва, там, где сохранился хоть и треснувший, но залитый волной лед, из воды появляется что-то черное. Это голова лейтенанта Власова. Постепенно вода вокруг нее розовеет. Голова снова скрывается под водой, потом опять выныривает. Рядом с ней — другая. Одной рукой Власов подгребает к кромке льда, другой крепко держит над водой голову солдата. Лейтенант судорожно хватается за край льдины, пытается удержаться. Рука соскальзывает, лед обламывается, по воде снова растекается красное пятно…

Левашов мгновенно сбрасывает шинель и бежит что есть силы к реке. Там уже саперы. Они быстро и ловко кладут доски, подтягивают шесты. И все это молчаливо, согласованно, точно и без всякой суеты.

Левашов первым ползет по узкой доске, под которой дрожит, покрывается паутиной трещинок лед. Он все ближе и ближе подползает к воде, к темной кромке льда, за которую безуспешно хватается посиневшими пальцами Власов.

Теперь Левашов хорошо видит его лицо. Оно в крови. Кровь течет откуда-то из-под слипшихся волос и струйками заливает лоб. Рот плотно сжат, огромное нечеловеческое напряжение угадывается во взгляде.

Левашов протягивает руку, за нее тут же хватается Власов. Но при этом другой рукой он по-прежнему держит над водой голову солдата.

Осторожно, очень медленно, до предела напрягая мышцы, Левашов втягивает Власова на доску. Лед трещит, кусок обламывается. Сильным рывком Левашов вбрасывает Власова на лед, а сам соскальзывает в воду и подхватывает тонущего солдата. До чего же тот, обмягший, тяжел, и до чего холодна вода. Через несколько секунд Левашов оказывается словно в ледовом панцире, тепло одежды и тела улетучилось, руки и ноги коченеют, холод сдавливает грудь. Он широко раскрывает рот, крепко прижимает к себе левой рукой потерявшего сознание солдата и протягивает правую к доске.

А там уже лежит Копытко. Медленно, осторожно на лед вытягивают Левашова. Но у него больше сил, чем у Власова, и он не отпускает солдата, вытаскивая его за собой. Их обоих подхватывают, заворачивают в одеяла и в машине мчат к городской больнице — благо, она близко.

Через час Левашов, взбодрившийся после ледяного купания и всех последующих процедур, выходит из палаты.

Оказывается, солдата контузило и его будут лечить, у Власова же осколком льда сильно оцарапана голова. Но тоже ничего страшного. Наутро выпишут.

В приемной Левашова ждет начальник гарнизона.

Как всегда, генерал-майор говорит негромко, с хрипотцой. Он уже в курсе дела и лишних вопросов не задает.

— Вели себя молодцом, — ворчит генерал Добродеев, — и ты и Власов. И солдат-недотепа, уж коль на то пошло, молодец. Держался, пока последняя спичка не сломалась. Было бы у него их с десяток, он там до самого взрыва все чиркал. — Генерал меняет тон: — Но кто все-таки виноват? Ведь погибнуть мог человек! А по чьей вине?

Левашов молчит. «Действительно, кто виноват? И есть ли виновные вообще? Назначили новых. Так надо же когда-нибудь их учить, они уже приняли присягу, гвардейцы, полноправные солдаты. Пора самим за свои действия отвечать. Может, их плохо учили Гоцелидзе, замкомвзвода, командиры отделений? Чепуха, наверняка сто раз проверяли и натаскивали. Может, уже там, на льду, плохо проконтролировали готовность солдата? Ну уж простите! Тут я сам свидетель, вместе с Власовым смотрел — все были готовы. Тогда кто же виноват? Случайность? Но на случайность взыскания не наложишь, выговора ей не объявишь…»

— Ты за командира роты остался, тебе и отвечать, — словно читает его мысли генерал. — Ладно, потом во всем разберемся, а сейчас иди отдыхать.

Левашов медленно бредет домой.

Еще светло. Солнца на небе не видно, но его незримое присутствие ощущается во всем: в отощавших сосульках на крышах, в бурных ручейках вдоль тротуаров, в распахнутых кое-где окнах, в одежде ребят, уже скинувших пальтишки, — школа-то рядом.

Он идет, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Слова генерала не испортили ему настроения. Он обдумывает их спокойно, беспристрастно, словно они относятся не к нему, а к кому-то другому.

Он остался за командира роты, рота получила задание, выполнила его, но при этом произошло чрезвычайное происшествие. Или это не чепе? Неважно! Даже если по официальным нормам такового нет, то для роты, для него, Левашова, оно налицо. Так вот, в какой мере он за это чепе отвечает? В чем его, Левашова, вина? Конкретной вины, возможно, и нет, а тогда какая? Очень странно чувствовать себя виноватым и в то же время не знать — в чем. Такое ощущение сейчас у него.

Армия — особый организм. Нигде больше одному человеку не предоставляются такие права распоряжаться судьбами и жизнью других людей. И нигде не несет он, командир, за судьбы этих людей такую колоссальную ответственность.

В годы войны бессонными ночами обдумывают полководцы планы наступления, в котором, они заранее знают это, погибнут тысячи, быть может, десятки тысяч их солдат. Ломают голову, чтобы уменьшить потери хотя бы на сто человек, хоть на десять… Основной, главный закон для советского командира, — добиваясь победы, сделать все, чтоб сберечь жизни своих подчиненных. Конечно, это далеко не всегда удается. Но тут уж ничего не поделаешь — нет войны без жертв.

А ему, Левашову, и сейчас, в мирные дни, предоставлены большие права. И потому огромная лежит на нем ответственность. Он припомнил случай, когда за чепе, происшедшее с солдатами, сняли с должности даже одного командира дивизии. Почему? Ведь он, может, солдат тех и в лицо не знает. Не знает, а все равно отвечает за все, что бы с ними ни случилось. Отвечает за общую атмосферу в дивизии, за отношение к делу каждого офицера, сержанта и солдата, за то, что в каком-нибудь подразделении нет достаточной требовательности. Отвечает генерал и за то, что не смог предугадать, какие опасности подстерегают его людей на учениях, какие трудности в работе, неудобства в лагерях, неожиданности на заданиях. За то, что не предвидел, как при тех или иных обстоятельствах поведут себя командиры всех степеней. Таков жесткий, но справедливый закон в армии.

Левашов вспомнил недавний кросс. Ведь именно генерал-майор Добродеев, а не командир отделения первым обратил его внимание на Рудакова. Сотни солдат вышли на старт. А генерал высмотрел того единственного, кто мог подвести. Это и называется командирским предвидением. Оно проявляется не только в бою, во всем. И чем выше рангом командир, тем сильнее его интуиция. И что самое поразительное, никто этому в армии не удивляется.

Вот сам он, со своим невеликим пока что командирским стажем, что не успел предусмотреть в случае на реке, что упустил, о чем не подумал?

Сначала он не находил на свои вопросы ответа. Потом вдруг его осенило. Во-первых, надо было Власову проверить, кого же все-таки из новичков ввели в команду подрывников. Тот не поинтересовался — взвод-то не его, он все равно людей не знает, — положился во всем на Гоцелидзе, на замкомвзвода. А Левашов не спросил Власова, проверил ли тот новичков. И это уже его, заместителя, а в данном случае еще и исполняющего обязанности командира роты, прямая вина. Почему произошло такое? Левашов честно назвал сам себе причину: постеснялся. Он новый, в общем-то, человек, придумает что-нибудь, а окажется: велосипед изобрел — все это давным-давно предусмотрено, проделано младшими командирами или когда-то уже отменено как нецелесообразное. Побоялся свой авторитет уронить — взвод опытный, наверняка все сделали как надо. И выходит, что главная его вина в том, что положился на других.

Не зря начальник училища, бывало, говорил:

— Не бойтесь изобрести велосипед! Лучше отдать приказание, которое вашим солдатам может показаться само собой разумеющимся, чем не отдать такое, какое они сами без команды не выполнят. Это, конечно, крайности. Желательно без них обойтись. Но молодому командиру, только прибывшему в часть, одинаково опасно как воображать, что он один все знает, так и полагать, что его подчиненные более опытны и лучше его разбираются в деле.

Прав начальник училища! Конечно, в жизни все сложнее. Левашов, отправляясь тогда на реку, вовсе не чувствовал себя робким незнайкой. Он прекрасно представлял себе, что к чему, с Русановым поговорил накануне. И все же он ощущал и вел себя там наблюдателем, считая, что солдаты и сержанты все прекрасно знают и умеют. А вот он — плачевный результат…

Только больше этого не будет! Он осознал свой промах и в дальнейшем предпримет все, буквально все, что посчитает нужным для успешного выполнения задания. И не будет опасаться, кто что о нем подумает.

Ему стало легче на душе. Что ж, теперь он готов понести любое наказание.

Но взыскания не последовало. Все вышло иначе, чем он ожидал. Назавтра вернулись Кузнецов, Русанов и Гоцелидзе. Командира роты сразу вызвал комбат. Разговор, наверное, был не из приятных. В роту Кузнецов пришел мрачнее тучи, пригласил к себе Власова и Гоцелидзе и долго отчитывал их. У тех, как пошутил Русанов, до самого обеда уши горели.

А вот Левашову командир роты не высказал ни единого упрека. Он разговаривал с ним, как обычно, словно ничего не произошло, Левашов попытался было доложить о чепе, но Кузнецов сразу оборвал его:

— С этим все ясно, разобрались. Так что ты говорил насчет понтонов?..

Словно это дело Левашова не касалось. И с этим он потом еще долго не мог примириться…

Однако в жизни одно всегда компенсирует другое, как говаривал любитель афоризмов Андрюшка Розанов. Заглянув на почту, куда приходила его корреспонденция до востребования, Левашов получил очередное письмо от Шурова.

Он быстро шагал в роту — опаздывал, — размышляя, читать ли письмо на ходу или отложить на потом. Он любил шуровские письма — всегда бодрые, веселые, напоминавшие о безмятежных школьных годах, наполненные столичными новостями, рассказами о друзьях. Они уравновешивали грустное настроение, неизменно приходившее к нему после посещений почтового отделения.

Вестей от Наташи не было. Лишь однажды он получил от нее письмо. Оно было странно-деловым, даже каким-то скучным. Словно не было всего, что предшествовало их разлуке, и сама эта разлука не таила ничего особенного. Наташа писала, что она в Москве, что, получив свободный диплом, снова поступила учиться — в музыкальное училище. «Тебе может показаться легкомысленным мой поступок, — писала она, — училась, мол, языку, институт окончила и вдруг поняла, что без музыки, без пения не может жить. Ты прав. Это действительно выглядит как-то несерьезно. И тем не менее это так. Не представляю дальнейшую свою жизнь иначе, чем на сцене. Нет, конечно, я не собираюсь в Большой театр. Но, надеюсь, что эстрадная певица из меня получится. Об этом по крайней мере мечтаю. Хочу петь русские песни. Что думала раньше? Не знаю. Наверное, это желание созревало постепенно, а сейчас прорвало. Быть может, свою роль сыграли советы умных людей, влюбленных в музыку, каких раньше не встречала…»

Наташа заканчивала письмо так: «Наверное, ты ждешь от меня иных слов, иных сообщений. Я еще напишу. А сейчас, пожалуйста, не торопи. То, что я сказала тебе на вокзале, остается в силе. Просто время решать еще не пришло. И не сердись, прошу тебя…»

Левашов несколько раз перечитал письмо. Веяло от него какой-то непонятной печалью, неуверенностью, даже растерянностью, не свойственной Наташе. Совсем неубедительно звучало ее утверждение о том, что без музыки она не может, что ее будущее — в пении. Но, может, он чего-нибудь недопонимал… Он не привык к ее письмам, не умел улавливать то, что оставалось между строк.

Письмо расстроило Левашова. Значит, все по-прежнему, ничего она «для себя не решила»… И что это за «влюбленные в музыку» люди? Только ли в музыку они влюблены? А главное, не было обратного адреса. Конечно, в Москве он сумел бы ее разыскать: не так уж много там музыкальных училищ и не так уж много в каждом из них Наташ Рудновых. Но почему она сама не сообщила адреса? Однако она все же написала. Значит, думает о нем. Быть может, это не единственное письмо, быть может, другие затерялись… Он, собственно, потому и получал корреспонденцию «до востребования», а не на домашний адрес, что где-то втайне боялся, а вдруг пропадет Наташино письмо? Дома-то мало бывает. Еще затеряют соседи или завалится куда. А на почте все же надежнее. Сохранят.

Он подходил к окошку с бьющимся сердцем, здоровался с дежурной — его все давно уже знали на почте — и вопросительно поднимал брови. Девушка деловито перебирала конверты в ящичке и отрицательно качала головой. При этом выражение лица у нее было такое, словно виновата она — не написала и не послала этому молодому красавцу лейтенанту письма. (О том, что письмо он ждет от любимой, почтовые девушки сразу же догадались и частенько обсуждали между собой причины непонятного ее молчания.) Когда же в ящике обнаруживался конверт, девушки радостно протягивали его Левашову и вопросительно улыбались: тот ли? Но, прочтя на его лице разочарование, переставали улыбаться и сочувственно вздыхали.

Он решил прочесть письмо после служебного совещания, на которое спешил; конверт был толстым на ощупь, значит, письмо длинное, и не стоит читать его на ходу.

Совещание длилось недолго. Офицеры расходились по своим делам или задерживались у дверей покурить, а он неторопливо побрел вдоль аллейки, читая на ходу.

«Юрка, друг далекий!

(Так неизменно начинал свои послания Шуров.)

Скоро писать прекращу. А? Испугался небось? Решил, что бросает тебя твой верный товарищ Шурлов Холмс (тоже традиционная шутка). Нет, дружище! Томить не буду, сообщаю сразу главную новость: я в армии! Да, да, представь! Перешел в органы военной прокуратуры. Неожиданно, правда? Но это неожиданно для тебя. Я уже давно ходатайствовал, ждал ответа. А не писал из суеверия, вернее, трепаться не хотел, пока все не решится. Так что не обижайся. Врать не буду — волновался. Теперь все позади, меня перевели, зачислили в кадры в звании лейтенанта юстиции. Имею и назначение. Удивляйся, брат… в твой гарнизон! Ну как? Сюрприз? Так что скоро свидимся. Кстати, присмотри комнатенку недалеко от тебя.

Видишь, как в жизни бывает. Казалось бы, дальше всех я от ВДВ, от тебя оказался, а нет, ближе остальных теперь буду. Погоди, еще в твои войска перескочу. Прыжков-то, между прочим, у меня побольше, чем у вас всех, дорогие други, вместе взятых. Словом, недельки через две жди.

А теперь о ребятах. Конечно, мог бы рассказать при свидании, но не хочу традиции нарушать: раз завел писать о них в каждом письме — продолжу. Андрея не видел тысячу лет, как ни позвоню, он все «на семинарах», «на конференциях» да «на совещаниях». Совсем прозаседался. А Толя молодец. Недавно аж в «Красную звезду» со своим материалом прорвался. Читал ты его корреспонденцию из артиллерийской части? Небольшая, но написана толково. Может, большим журналистом станет. А? Все бывает. Далее, о других ребятах…»

И на шести страницах своим четким твердым почерком Шуров повествовал о делах и днях всех школьных и соседских «ребят», одни из которых стали инженерами, врачами, артистами, учителями, другие трудились на заводах, стройках… Кто-то защитил диссертацию, кто-то женился, а один, по слухам, угодил в «места не столь отдаленные» — ребята-то были разные…

О девчонках тоже шли сообщения, но больше из области «морально-бытовой». Та вышла замуж, та развелась, две родили. Но все помнят его — Юрку Левашова, «арбатского покорителя сердец» — неизменно добавлял Шуров.

Левашов разволновался. Вот это новость, вот это да! Лучший друг приезжает служить в его город!

Он начал подыскивать жилье, а потом рассудил, что прекрасно проживут вдвоем в его просторной и удобной комнате. Отправил телеграмму с поздравлением и только потом подумал, что с назначением на работу, вообще-то, не принято поздравлять.

Стал ждать.

Чем больше проходило времени, тем с большим нетерпением ждал приезда друга.

И однажды в пять утра, разбуженный громким стуком, понял — дождался. Московский поезд проходил через город в четыре тридцать. Полчаса от вокзала пешком до его дома (на чем еще в такую рань доберешься!)… Так что стучать в дверь мог только Шуров.

Обнялись, расшумелись…

Шуров был в восторге от всего: что приехал, что снова вместе, что будут жить в одной комнате…

Он остался устраиваться, а Левашов помчался в роту — уже опаздывал к построению.

ГЛАВА VII

Жизнь Левашова с приездом Шурова изменилась. Когда выдавалась свободная минута, они с удовольствием сидели дома, шли в кино, а то и просто гуляли. И говорили. Говорили без конца. О чем? Да разве мало есть о чем поговорить тем, кто вместе рос, вместе учился, кого объединял общий мир воспоминаний?

Прежде всего Шуров, конечно, передал привет от родителей Левашова, от брата и сестры. Он привез от них письма, толстые, как бандероли, посылки, в основном, как он выразился, «продуктового характера».

— Отец у тебя герой, — рассказывал Шуров. — После того, как осколок вынули, говорит, забыл про все болезни…

— То-то прошлым месяцем опять неделю в больнице загорал, — усмехнулся Левашов.

— Да нет, я узнавал, это другой осколок беспокоит, неопасный. Говорю тебе, молодец, шутит все, говорит, готов тебя на лыжах на любой дистанции обставить. Ну а мать у тебя, Левашов, тоже молодчага. Сейчас сеструхой твоей руководит. Ольга-то красотка, в тебя пошла! — Шуров весело рассмеялся. — По-моему, ухажеров у нее больше, чем у тебя солдат в роте. Так вот, матушка волнуется. Один все же из этой свиты в первый ряд пробился, то есть в постоянные спутники метит. И видимо, не без оснований. Сам понимаешь, каково материнскому сердцу. А братуха твой, Николай, наоборот — для него главное — завод, лаборатория, какие-то рефераты, научные конференции. О невесте и слышать не хочет. Опять материнскому сердцу забота. Ты зато — главная отрада, гордится тобой мать безмерно. Послушать ее, так ты уже нечто среднее между генералом и мировым рекордсменом по парашютизму!

Закончив рассказ о родителях, Шуров заговорил о друзьях.

— Тольку не узнать, — улыбнулся он. — Влюблен в свое дело. Назови его «щелкопером» — насмерть обидится. Говорит на марсианском языке: верстки, гранки, летучки, шапки, болванки, свежие головы… Мотается по городам и весям. То на маневрах, то в отдаленных гарнизонах, уже в ГДР побывал на каких-то учениях. Все мечтает: «Эх, мне б к Левашову съездить — я б такую корреспонденцию написал, сразу б ему Героя дали!» Нет, правда, очень хочет к тебе. Когда узнал, что и я теперь буду в этом городе, совсем с ума сошел — только сюда. А его, как назло, посылают в другие места… Одна беда: Валю, жену свою, ревнует — просто сил нет! Прямо новоявленный Отелло.

Шуров поведал недоверчиво слушавшему Левашову семейную жизнь Цуриковых. Валя расцвела. Не может пройти по улице, чтоб на нее мужчины не заглядывались, а муж скрежещет зубами и хватается за воображаемый пистолет. Во время командировок звонит по пять раз в день и паникует, если не застает ее дома. Подозревает в изменах, больше всего злится, что Валя и не думает оправдываться. Только улыбается, отшучивается, гладит его по голове и говорит: «Ох, глупый, глупый, я же люблю одного тебя». А Толя совсем выходит из себя, когда Валя по простоте душевной приводит самый веский, по ее мнению, аргумент: «Да если б захотела тебе изменить, ты бы в жизни не догадался, уж будь спокоен, комар носу не подточил бы».

— А может, он того, а? — высказывал сомнение Левашов. — Может, основания имеет?

— Да ты что?! — махал руками Шуров. — Она же у него кремень. Во всех отношениях.

— Кремень тоже может расколоться…

— Слушай, Левашов, — Шуров вперял в друга подозрительный взгляд, — что-то не пойму, кто из нас следователь, а кто политработник. Это мне вроде бы полагается никому не доверять, а тебе…

— А что мне?

— А то, что политработник, в отличие от следователя, должен верить людям.

— Так-то оно так, — ворчал Левашов, — да я вот тут поверил одному солдату, а теперь не знаю, как расхлебать кашу, которую он заварил.

Он рассказал Шурову про кросс, про то, как этот солдат сломал лыжу, а потом сам пришел и признался в своем поступке. И как он, Левашов, спорит теперь с командиром роты. Хочет ограничиться обсуждением на комсомольском собрании, а командир роты требует примерного наказания. Кто прав?

— Мне трудно судить, — пожал плечами Шуров, — но поступил твой солдат, прямо скажем, не очень красиво. Ты хоть посматриваешь за ним?

— Конечно.

— Ну и что?

Левашов сделал неопределенный жест рукой. Да и что он мог сказать? В учебе Рудаков был старателен, уставы выучивал назубок, стреляет сносно, понтонную технику быстро освоил. А с другой стороны, работает с ленцой. На виду у командиров горы ворочает, а если нет старшего рядом — корпит не бей лежачего. Порой обмануть может, но каждый раз искренне раскаивается. Попробуй разберись, плох он или не плох.

О Розанове Шуров отозвался уважительно:

— Проявляет склонность к штабной работе, верь моему слову, большим теоретиком станет.

— Позволь, — удивился Левашов, — он же в политотделе работает!

— Ну и что! Вот, говорят, недавно сделал доклад на тему: «Роль морально-психологического фактора в начальный период войны». Прямо на кандидатскую диссертацию тянет. Серьезно. Это не он сам, это политотдельские ребята мне рассказывали. Между прочим, — усмехнулся Шуров, — тоже мечтает к тебе с какой-нибудь инспекцией нагрянуть. «Он у нас один фронтовик, — про тебя говорит, — а мы все тыловые крысы. В Москве обретаемся, в штабах». Правда, и меня считал фронтовиком, мол, с опасными бандитами воюю, каждый день рискую жизнью. А я, между прочим, знаешь чем на Петровке занимался? В группе по розыску угнанных машин работал. Никаких бандитов и перестрелок.

Рассказывать о себе Шуров не любил. «Подумаешь, автомобильных воров ловить! Кинофильм «Берегись автомобиля» видел, ну вот и у нас такая же работа». С гораздо большим увлечением он повествовал о своих занятиях парашютизмом. И, узнав про музей воздушно-десантных войск в Рязани, воспылал желанием обязательно побывать в нем. Он слышал, что из многих городов приезжают туда экскурсии, и стал подбивать Левашова организовать такую, намереваясь присоединиться к ней.

— Слово даю, я тебя за это как-нибудь в Москве свожу в пожарный музей. Интересно, жуть! Вот уж где всякой всячины насмотришься!

Он и после усиленно играл на честолюбии Левашова, каждый раз напоминая, что тот просто-таки обязан организовать поездку в рязанский музей ВДВ, что это благоприятно скажется на его авторитете.

И однажды, не выдержав его напора, Левашов отправился к заместителю командира батальона.

— Что предлагаете экскурсию, лейтенант, это хорошо, — сказал майор Субботин, глянув на Левашова светлыми веселыми глазами. Был майор очень молодым, выглядел ничуть не старше Левашова. — Только экскурсия эта у нас давно предусмотрена. Ближе к Дню Победы поедете в Рязань с солдатами первого года службы. Остальные уже бывали там. У нас туда каждый новый набор ездит. Так что готовьтесь.

Весна выдалась ранней и быстрой.

Она словно громадным теплым языком слизнула снега и льды, выпила бурные ручейки, суховеем прошлась по полям и лугам. Почки на деревьях тоже возникали, набухали и распускались будто в замедленной съемке научно-популярного фильма.

А в мае все зазеленело, вовсю грело солнце, и впору было не то что без плащей, а без пиджаков ходить. За окнами призывно шумела листва, и по утрам уже не горластые грачи, а целые хоры разноголосых, звонких птиц будили Левашова и Шурова. Оба выскакивали на балкон и, ворча на тесноту, занимались зарядкой, каждый авторитетно и убежденно расхваливая свою систему.

Десантники по утрам тоже заполняли спортивный городок, где все аллейки и площадки были посыпаны песком, а снаряды сверкали свежей краской. Возле брусьев, перекладин, шестов, у штанг и гирь, у знаменитого, вызывавшего робость у новичков «верблюда» — повсюду стояли шеренги обнаженных по пояс солдат. Рельефно бугрились мышцы, а кое-кто успел уже покрыться загаром.

Левашов совсем освоился в роте и однажды удивил Шурова таким заявлением:

— Представь, каждое утро с радостью иду на службу. Люблю свою работу и скрывать этого не хочу!

— Молодец ты, — заметил Шуров. — А мне говорили, что только папа римский радуется, просыпаясь каждое утро и видя своего непосредственного начальника распятым на кресте.

— Кто эту байку придумал? Наверняка Андрюшка Розанов!

— Угадал. Он же кучу афоризмов, исторических анекдотов знает. Я тоже кое-какие запомнил. Понимаешь, неплохо блеснуть при случае.

— Лучше бы вы с ним другим блистали, — проворчал Левашов.

— Ладно, ладно, он у нас человек вообще ученый, а не только по части всяких там исторических историй.

Левашова радовало, что его отношения с офицерами роты складывались хорошо. С Власовым они попросту стали друзьями. Их дружба особенно укрепилась после случая на реке. Не суметь наладить отношения с Гоцелидзе мог бы только очень неуживчивый человек, настолько командир второго взвода был аккуратен, дисциплинирован, вежлив и исполнителен. К прапорщику Томину Левашов давно питал, как он выражался, «отеческую слабость». Он толком не смог бы объяснить, что привлекало его к этому беззлобному, симпатичному человеку, чуточку солдафону, но доброжелательному и заботливому к подчиненным командиру.

Что касается Кузнецова, тут дело было посложнее.

Кузнецов слыл человеком непростого характера, до жестокости требовательным командиром. Он не любил хвалить подчиненных и очень редко это делал. Зато не прощал даже малейших ошибок. Объяснял он свой принцип просто: если все хорошо, так зачем на разговоры об этом время тратить? А вот коль хоть в мелочах что-либо хромает, это никуда не годится, надо бить тревогу, немедленно принимать меры.

Кузнецов никогда не кричал, не ругался, никого «не разносил», но умел своим тихим внушительным голосом так отчитать провинившегося, что тот запоминал надолго. Зато даже скупая его похвала расценивалась чуть ли не как благодарность в приказе. Тем не менее солдаты любили своего командира роты. Каким-то шестым чувством они понимали, что в настоящем бою он будет таким командиром, о котором мечтает любой боец: хладнокровным, быстрым и твердым в решениях, уверенным, безгранично смелым и в то же время решительным противником бессмысленных жертв.

Влекло к нему солдат и офицеров также и то, что, отчитывая или даже наказывая подчиненных, капитан неизменно оберегал их от гнева более высокого начальства. Обычно он всегда брал всю вину на себя. Это стало притчей во языцех. Ходил анекдот, что однажды, встретив солдата инженерно-технической роты без пуговицы на кителе, комбат вызвал Кузнецова и отчитал его в таких выражениях: «Непорядок, ходишь с оторванной пуговицей, неужели пришить лень!»

У командира роты с заместителем случались столкновения и на почве того, что Левашов выглядел порой излишне мягким.

— Хотите прослыть добрым, — как-то раз сказал ему Кузнецов, — пожалуйста. Доброта — не порок. Но не надо быть добреньким. Это офицеру противопоказано.

Левашов нередко сознавал, что прав, но не всегда умел убедительно доказать свою правоту. Кузнецов же обладал железной логикой, и спорить с ним было нелегко.

Шло время, и Левашов укреплялся в своих взглядах, отстаивал их увереннее.

«Нельзя лишь взыскивать, не поощряя, — раздумывал он. — Человек, отлично делающий свое дело, вправе ожидать похвалы. На одного она, может, большого действия и не окажет, а вот для другого послужит стимулом. Это же азы педагогики: проступок должен быть наказан, старание — вознаграждено. Почему Кузнецов не может или не хочет этого понять?»

Он давно собирался поговорить на эту тему с командиром роты, но все не находил подходящего предлога. Сначала ему показалось, что поводом для разговора может быть история с Рудаковым. Но потом передумал. И стал искать другого случая. Он хотел вести разговор не отвлеченный, не вообще, а конкретный, на совершенно определенных примерах. Он знал, что для Кузнецова логика факта всегда звучит убедительнее. С ним было трудно спорить, но у него была хорошая черта — под воздействием неотразимых аргументов он не колеблясь менял свое мнение. Он был упрям, но умным, по словам Власова, а не тупым упрямством. И в конечном счете стремился, чтоб выиграло дело, а не лично он, Кузнецов.

В случае с Рудаковым Левашов одержал, казалось бы, победу. После долгих споров Кузнецов согласился не наказывать солдата в дисциплинарном порядке, пусть его пропесочат на собрании комсомольцы. Но удовлетворения от своей победы Левашов не испытывал. Что-то было не так. Кузнецов, обычно аргументировавший свою точку зрения очень конкретно и точно, вдруг начал долго рассуждать на отвлеченные темы. Говорил о доверии, о правах командира, о необходимости тщательнее изучать подчиненных, об ответственности солдата перед командиром и перед товарищами. Порой казалось, что он спорит не с ним, Левашовым, а с самим собой. И когда наконец он решил принять предложение своего заместителя, то чувствовалось, что он до конца не убежден в правильности решения, что по-прежнему сомневается. Все это настолько не вязалось с характером Кузнецова, с его обычной решительностью и твердостью, что Левашов недоумевал. Казалось, командир роты делает ему одолжение, думая про себя: «Ну что ж, пусть будет по-твоему, поглядим, что из этого выйдет!»

На комсомольское собрание Кузнецов не пришел, словно подчеркивая этим ответственность Левашова в решении персонального дела Рудакова. Отчет замполита о собрании выслушал молча, без комментариев.

Все это смущало Левашова, оставляло в душе чувство неудовлетворенности, досады на Кузнецова. И оттого, что тот согласился с ним и он не может упрекать командира роты, досадовал еще больше. Даже бурно прошедшее собрание, резкое осуждение комсомольцами поступка Рудакова и его полное, казалось бы, искреннее раскаяние не могли исправить впечатление от непонятного на этот раз поведения Кузнецова.

…Утром командир роты, как всегда, хмуро поздоровался и сказал:

— Поедете с первогодками в Рязань, в музей воздушно-десантных войск.

Были сборы недолги, и через два дня машины с гвардейцами остановились возле массивного здания.

У его дверей по обеим сторонам застыли, словно вросли в землю, легкий танк и орудие. На орудие, сопя курносым носом, забрался маленький пацаненок; он гордо поглядывал оттуда на других, еще меньших, с уважением взиравших на него. Для них подобный подвиг был пока недоступен. Они смотрели вверх, задрав светлочубые головенки, а тот, что осилил пушку, делал вид, что не замечает завистливого восхищения.

Когда, горячо дыша бензином и пылью, зеленые машины остановились перед входом в музей, пацаненок опасливо замер, судорожно обхватив ствол орудия. Он с тревогой смотрел на этих высоких осанистых дядей в голубых беретах, приближавшихся к нему.

Один из солдат улыбнулся, легко поднял сильными руками пацана и, высоко подкинув в воздух, осторожно опустил на землю. Тот же, сначала испугавшись, теперь преувеличенно громко хохотал, поглядывая на своих оцепеневших от зависти приятелей.

Шуров, чья мечта наконец исполнилась, уже проник в музей и теперь, выглядывая из-за двери, жестами торопил Левашова.

И вот они в святилище.

Десантники проходят один зал за другим, и кажется, что большие солдатские сапоги ступают здесь беззвучно, никто не разговаривает, а если кто кашлянет, виновато оглядывается по сторонам — не помешал ли. Экскурсовод, пожилой человек с пятью рядами орденских колодок на старомодном штатском пиджаке, прихрамывая, ведет свою группу и негромким будничным голосом рассказывает о выставленных экспонатах.

Левашов идет следом за Шуровым. С удовлетворенной улыбкой тот остановился у одной из витрин. Левашов подходит и читает из-за плеча друга:

«Доношу, что сего числа я испытал на себе действие парашюта для проверки циркулярно изданных вами наблюдений. Планировал с высоты 550 м по анероиду. Общее впечатление — удовольствие. Атерисаж с расстояния до места подъема около 1 1/2 версты был, в лесу при небезопасности, вполне благополучен.

Вр. командующего отрядом подпоручик

Анощенко».

И дата: «5 мая 1917 года».

— Понял? — Шуров обернулся к Левашову, глаза его полны восторга. — «Общее впечатление — удовольствие»! В 1917 году подпоручик уже получал удовольствие от «атерисажа по анероиду», хотя, заметь, «при небезопасности». Нет, скажи, ты понял? Прошло шестьдесят лет, и лейтенант юстиции Шуров тоже получает удовольствие каждый раз, когда совершает «атерисаж». Ох, Левашов, нет на свете ничего, что сравнилось бы с парашютным прыжком!

Но Левашов не слушал. Он шел дальше мимо витрин, за которыми возникала история. Он смотрел на портреты усатых, мужественных людей, на смешные и наивные, по нынешним временам, летательные аппараты, на тяжелые нелепые парашюты и размышлял о том, что, не будь всего этого: пытливости, самопожертвования, смелости тех, кто искал, тех, кто дерзал, тех, кто заканчивал свои прыжки «при небезопасности», не всегда благополучно, и тех, для кого белый купол становился саваном, — не будь всего этого — не смогли бы сегодня приземляться летчики, катапультируясь из своих сверхзвуковых машин, не заканчивали бы спокойно свои легендарные полеты космонавты, да и самих воздушно-десантных войск не существовало бы вообще. Какими долгими и непростыми путями идет человечество к любому успеху…

А тем временем экскурсовод что-то объяснял гвардейцам у высокой витрины. За стеклом была выставлена форма красноармейца времен гражданской войны — долгополая шинель и рядом лапти. Солдаты посматривали на это одеяние недоверчиво. «Что ж, — размышлял Левашов, — действительно трудно поверить, что из такой обмундировки рождалась наша сегодняшняя армия. И тем не менее это так. Водородные бомбы чудовищной мощности, межконтинентальные ракеты, самые быстрые самолеты, самые могучие орудия, самые совершенные танки ведут свою родословную от этих лаптей».

Вот залы Отечественной войны. Гвардейцы долго стояли перед большой диорамой «Подвиг воздушного десанта под Вязьмой».

В 1942 году там шли тяжелые бои, в которых участвовали десантники. Диорама вобрала в себя разные боевые эпизоды. На ней изображены герои-десантники — снайпер, медсестра, артиллерист. А вот политрук Улитчев. Тот самый Улитчев, который, будучи раненным, с перебитыми руками, привязал себе на спину мину и пополз навстречу танку. Он дополз-таки и взорвал этот танк — последний в своей жизни…

Гвардейцы ушли в следующий зал, а Левашов еще долго смотрел на диораму. Перед ним на синем снегу, под равнодушными лучами зимнего солнца, застыли опушенные инеем березы, розовеет глубокая балка. Кругом кровь, взрывы, огонь, гаревые шлейфы дымов. Чернеют трупы на снегу, тянутся по балке вереницы раненых, беззвучные громы изрыгают орудия, беззвучно несутся танки… А с неба спускаются, подхваченные ветром, белые парашюты — все новые и новые, и нет, кажется, им конца. Белый снег, белые купола, белый ветер.

На предметном фоне диорамы старый орудийный снаряд. Он настоящий, немой свидетель минувших боев. На нем выгравированы слова: «Памяти павших будьте достойны…»

Сможет ли он, Левашов, быть достойным этой святой памяти? Он, политрук семидесятых, смог бы, как Улитчев, политрук сороковых, не думая о себе, ценой жизни взорвать еще хоть один танк врага? Не думая о себе!.. О чем думает офицер в бою? О том, чтобы выполнить приказ, захватить или удержать рубеж, о том, чтобы уничтожить побольше врагов, сохранить жизнь своих бойцов, о многом он думает. Лишь в последнюю очередь о себе.

В будущей войне, наверное, уже не придется вот так, с гранатой в руке, идти против танка. Другая тактика, другое оружие, другие расстояния. Зато наверняка будут другие примеры, которые надо будет подавать бойцам. Политработник останется политработником и тогда, когда полыхнет вполнеба, ярче тысячи солнц, атомный взрыв… Иная будет война, иная, еще большая мера ответственности командиров.

Левашов отрывается от своих мыслей, оглядывается — солдат нет, они давно ушли дальше. В зал возвращается Шуров.

— Идем, что покажу, — манит он пальцем.

Они выходят в коридор, в одном из концов которого необычная экспозиция. Мраморная плита, золотые буквы, имена погибших десантников Героев Советского Союза. Внизу цветы.

А напротив — дощечки с названиями улиц. Обыкновенные эмалированные дощечки — белые, синие, — какие висят на перекрестках сотен городов. Только почему они здесь, в этом музее, собранные на одной стене?

Он вчитывается. «Ул. героев Свири», «Ул. С. С. Гурьева», «Ул. Десантная». А вот «Ул. генерала А. Ф. Левашова»…

Ну что ж, он хорошо знает историю своих войск, их славные дела в минувшей войне. И названия мест, и имена людей ему знакомы. Его нередко спрашивали в училище, не очень затрудняя себя хронологическими сопоставлениями, не сын ли он генерала Левашова, прославленного командира 4-го воздушно-десантного корпуса, погибшего во время перелета во вражеский тыл.

Нет. Не сын. В прямом смысле. А в принципе — непременно же сын. Во всяком случае, хотел бы им быть…

…Они еще долго ходили по музейным залам — рассматривали экспонаты, фотографии, читали документы. Теперь солдаты разбрелись поодиночке. Многие записывали что-то в блокноты. Другие обступили экскурсовода.

Наконец десантники покинули музей. Одни из них, оживленно обмениваясь впечатлениями, другие в задумчивости выходили на солнечную улицу.

Тронулись в обратный путь. Левашов и Шуров ехали вместе.

— Ты знаешь, — говорил Шуров, — мне кажется, такой музей дает больше, чем десять, чем множество занудных занятий. А?

Левашов пожал плечами.

— Занудных может быть. Но почему занудных? Занятия должны быть живыми, запоминающимися.

— Ну и как у тебя, например, в роте всегда такие? Только честно.

— Если честно, — Левашов улыбнулся, — то не всегда. К сожалению, даже далеко не всегда. Но поверь, музей меня многому научил. Я у себя теперь проведу кое-какие реформы, будь спокоен!

— Тихо, реформатор. Руками не размахивай. Еще стекло выбьешь. Ну какие, интересно, ты реформы проведешь?

— Во-первых, — увлеченно начал перечислять Левашов, — договорюсь с начальством, чтоб в музей этот почаще гвардейцев возили. Во-вторых, у себя оборудуем комнату боевой славы. Увидишь. Попрошу ребят написать домой, оттуда об их земляках-героях пришлют материалы. Неважно, что солдат отслужит свой срок и уйдет. Героическая биография его земляка и для других уроком послужит, на хорошем примере всегда полезно поучиться. В-третьих, организуем фотоэкспозицию — запечатлеем жизнь подразделения. Придут новички, пусть наглядно узнают о наших делах. И кстати, фильмы будем снимать. Ты ведь знаешь, я любитель, а Гоцелидзе — настоящий мастер. Создадим, так сказать, кинолетопись роты. Словом, оживить надо все, оживить. Ветеранов почаще приглашать, экскурсии устраивать…

Он еще долго излагал свои планы, не замечая, что Шуров давно сладко дремлет, привалившись к плечу водителя.

Вернувшись в роту, Левашов немедленно приступил к делу.

Он пригласил комсгрупоргов. Те явились: всегда подтянутый, серьезный, внимательный Букреев, чем-то напоминавший своего командира взвода лейтенанта Гоцелидзе, Прапоров — быстрый, беспокойный, настоящий генератор различных идей и предложений, и прямая его противоположность — степенный, медлительный, немногословный Онуфриев, почему-то страшно обижавшийся, когда писали его фамилию через «А».

— Вот, товарищи, вы побывали в музее ВДВ, — сказал Левашов. — Что скажете?

Каждый ответил по-разному.

— Прекрасный музей, — сказал Букреев.

— Товарищ гвардии лейтенант, я оттуда вернулся, поверите, ночь не спал. Там есть интересные стенды, можно было бы у нас такие сделать! — воскликнул Прапоров.

— Впечатляет, — произнес Онуфриев.

— Все правильно, — резюмировал Левашов. — Хочу присоединиться к предложению товарища Прапорова. Давайте оборудуем комнату боевой славы, тем более у нас рядом есть подходящая, где хранится всякое имущество. Старшине скажу, чтоб освободил ее, и займемся делом. Какие будут предложения?

Комсгрупорги молчали, соображая.

— Тогда я начну, — сказал Левашов. — Надо сделать фотовитрину, устроим конкурс на лучшие фото боевой учебы, ротных будней…

— Можно смешные фото тоже. Вот, например, Воронцов футбольный матч снимал, как раз мяч мимо головы защитника пролетел, получилось, что у того вместо головы мяч… — предложил Прапоров.

— Так, — записал Левашов в блокнот, — значит, фотошутки.

— Разрешите, товарищ гвардии лейтенант, — поднял руку Букреев. — Надо конкурс объявить не только на фото из жизни; а на пейзажи, этюды, портреты…

— Та-а-ак, — крякнул Левашов, он был доволен, его идея получала развитие, — будем воспитывать художественный вкус. Правильно, товарищ Букреев. — Он повернулся к Онуфриеву.

— Надо подумать, — заметил тот.

— Товарищ гвардии лейтенант, а почему фотостенд? — встрепенулся Прапоров. — Давайте фотогазету выпускать. Для начала каждый месяц, а? Подписи можно делать интересные. Пусть по очереди выпускают, сначала первый взвод, потом второй…

— А потянем? — недоверчиво спросил Левашов.

— Потянем! — Прапоров вскочил. — Потянем! Назначьте меня редактором. Я вам такую газету сделаю, «Огонек» за пояс заткнет!

— Ладно, садись, редактор, — Левашов улыбнулся. — Ну а кто займется кино? Вы ведь, кажется, кинолюбитель, Букреев, а уж ленты лейтенанта Гоцелидзе на всю дивизию славятся.

— Верно, товарищ гвардии лейтенант, наш командир — мастер этого дела. Он и меня научил, — Букреев скупо улыбнулся. — Теперь я тоже кое-что кумекаю.

— Ну тогда так, с Гоцелидзе поговорю. Давайте разрабатывайте сценарий, составьте план, затем будем готовить многосерийный фильм «Семнадцать мгновений из жизни инженерной роты». Скажем, первая серия — «Приход новеньких», вторая — «Стрельбы», третья — «Спортивные занятия», четвертая — «Выход» или «Учения»… Словом, сами подумайте…

— А можно и игровые, — опять вскочил Прапоров, — или скрытой камерой! «Фитиль» тоже можно, а, товарищ гвардии лейтенант? Снять нерадивого какого-нибудь, ну, Рудакова, к примеру, как он сачкует или спит на занятиях. Еще можно…

— Погодите, — нахмурился Левашов. — Можно много всякой всячины придумать. Вот и приготовьте свои предложения. Потом обсудим. А что, Рудаков действительно такой бездельник?

— Ох, товарищ гвардии лейтенант, да он форменный сачок, хоть на витрину выставляй. Но хитрющий — сил нет! — В голосе Прапорова звучало даже скрытое восхищение. — Не подкопаешься. Он ведь, если захочет, горы может своротить. Недавно на погрузке были. Майор проезжал мимо, остановился, аж загляделся: Рудаков наш такое бревно тащил, что краном не поднять. А уехал майор — смотрим, нет Рудакова. Оказывается, ногу таскаючи натер! Был майор — бегом бегал, нет майора — сидит морщится, полчаса портянку перематывает. Ну что с ним поделаешь?

— Да… — задумчиво протянул Левашов.

— И врун, каких мало, товарищ гвардии лейтенант. Мы пока сообразили, он нам всем мозги запудрил.

— Ну вину-то свою хоть признает? — уже безнадежно спросил Левашов. — Признает, если изобличили?

Прапоров весело рассмеялся.

— Ох, товарищ гвардии лейтенант, еще как признает! Кается прямо с удовольствием. Большой мастер в грудь себя бить. Помните, как на собрании тогда плакался? Только что на колени не стал. Я как-то спросил его. «Ты, — говорю, — в бога, случаем, не веришь?» — «Нет, — говорит. — А что?» — «Уж больно здорово, — говорю, — получается у тебя. Так и вижу, как ты лбом об землю стучишь: прости меня грешного, господи!» Обиделся. До сих пор косится. И что? Прошло собрание, усердие проявил, чтобы все видели, а теперь опять за прежнее…

Левашов нахмурился.

Каждый раз, как он слышал что-нибудь плохое о Рудакове, его настроение портилось. Он испытывал непонятное чувство вины. Словно должен был всю жизнь нести ответственность за то, что тогда простил солдата… Может, опять поговорить с ним? Набрать уличающих фактов и поговорить. Но ведь столько раз уже говорил!..

— Теперь дальше, — вернулся он к разговору, — насчет комнаты боевой славы. Что можно сделать для ее оборудования?

— Землю можно выставить из городов-героев, — тут же предложил Прапоров. — У нас в роте есть ребята из Волгограда, из Бреста, москвичи есть. Пусть привезут или там родителей попросят прислать. Можно обмен произвести, наши из своих городов землю дадут, а в других ротах есть наверняка севастопольцы, одесситы, пусть свою взамен…

— Ну, это ты брось! — сердито перебил Букреев. — Нашел чем меняться. Ты все-таки думай сначала, а потом уж рот открывай.

— Так это я так, я не это имел в виду, я в том смысле, что… — Прапоров сконфуженно умолк.

Левашов решил оставить инцидент без внимания.

— Так, землю из городов-героев — это хорошо, — сказал он. — Можем положить ее в снарядные гильзы, как в настоящем музее.

— Стенд можно сделать, — вновь оживился Прапоров. — У нас во взводе солдат Ушаков есть, у него отец летчик, Герой Советского Союза. Пусть документы отец пришлет какие, фото, может, еще чего-нибудь, биографию. А потом самого пригласим в гости.

— Правильно. Еще что?

— Я думаю, товарищ гвардии лейтенант, — заговорил Букреев, — что неплохо бы списаться с ребятами, которые отслужили в нашей роте, а теперь работают. Есть среди них ударники коммунистического труда, передовики. Можно их письма выставить, может, кто пришлет вымпел своей отличной бригады или грамоту какую…

— Погоди… — На этот раз перебил Прапоров. — При чем тут грамота? Она ведь за трудовые дела, а не за боевые подвиги.

— Ну и что? — возразил Букреев. — Трудовые-то подвиги тоже подвиги. Притом их наши ребята совершили, которые служили в нашей роте. У нас здесь научились небось кое-чему. А, товарищ гвардии лейтенант?

— Да, пожалуй, можно… И еще пусть напишут ребята письма землякам. Про семьи героев узнают, у многих в войну родственники партизанили. Словом, соберите комсомольцев, пусть подумают. Вон мы вчетвером сколько тут придумали. А если всех поднять, то ли будет. Давайте, товарищи, действуйте.

Левашов отпустил сержантов.

Вечером он рассказал об этом разговоре Шурову. Но тот был озабочен. Ему передали «дурное» дело, как он выразился. Дело из тех, какие он не любил.

Он рассеянно выслушал увлеченный рассказ Левашова о беседе с комсгрупоргами, о планах создания фотогазеты, фильмов и обо всем прочем. Под конец, несколько раз хмыкнув, произнеся невпопад «да ну», «интересно» и «смотри-ка» и тем самым исполнив свой долг слушателя, Шуров тихонько засопел. Подобные беседы происходили обычно поздно вечером, когда оба, вернувшись домой и поужинав, ложились в постель, но некоторое время не гасили света. Левашов потянулся было к выключателю, но Шуров сразу подал голос:

— Писем все еще нет?

— От кого? — спросил Левашов.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем речь. Почему она все-таки тебе не пишет? — задумчиво проговорил Шуров.

— Не знаю, — после долгой паузы ответил Левашов. — Может, случилось что. Или другого нашла…

— Да брось ты! Разве она найдет кого лучше тебя?

— Бывают такие парадоксы в жизни, — с горечью продолжал Левашов. — Мне, честно скажу, раньше ни разу даже мысль в голову не приходила, чтоб моя Наташка… Ну, просто представить такого не мог. А она вот, видишь…

— Что вижу? Что ты знаешь? — В голосе Шурова прозвучали сердитые нотки.

— Да нет, ничего. Но ведь пропала же…

— Да мало ли что могло случиться.

— Ну что? — усмехнулся Левашов. — Неспроста же молчит столько времени… Да нет, теперь уже все кончено.

— Брось, Юра, брось. Не торопись точки над «и» ставить. Не спеши. Давай поспорим. Объявится твоя Наташа, еще верной женой тебе станет. Спорим? И если выиграю пари, ты у меня два раза под свадебным столом пролезешь!

Он старался говорить бодро, но плохо получалось.

— Давай спать, завтра вставать рано, — Левашов повернулся к стене.

Но не заснул. Разговор о Наташе, затеянный другом, расстроил его. Последнее время он снова все чаще думал о ней. То ли весенняя пора сыграла свою роль, то ли повышенное внимание, которым он пользовался у гарнизонных девушек, каждый раз вызывало в памяти образ Наташи.

Среди здешних девушек была медсестра Галя Дронова. Внешне она чем-то неуловимым напоминала Наташу — высокая, красивая, с русой косой, с большими ясными глазами. И петь она любила. Исполняла в самодеятельном ансамбле русские песни низким, схожим с Наташиным голосом.

Очень настойчивым был у нее характер. Деятельная, энергичная Галя, поставив перед собой цель, добивалась ее любыми путями. Она успешно училась на вечернем отделении медицинского института, занявшись парашютным спортом, добилась звания мастера спорта, сколотила отличный вокально-инструментальный ансамбль, став его ведущей солисткой. За ней ухаживали многие молодые офицеры. Ухаживания она охотно принимала, однако никого не выделяла и не приближала к себе.

Отношения Гали Дроновой с Левашовым долгое время ограничивались обменом приветствиями при встрече. И вдруг она неожиданно для себя влюбилась в него. Возможно, не влюбилась — увлеклась, и не вдруг, постепенно. Так или иначе, со свойственной ей энергией и предприимчивостью Галя быстро организовала вечеринку у одной из своих подруг, куда пригласили и Левашова, а там уж и место его оказалось возле нее, и танцевали они все время друг с другом, и провожать домой ее оказалось некому, кроме Левашова.

Разгоряченные, слегка хмельные, они, весело смеясь, громко разговаривая, шли по ночной улице, пока не добрались до ее небольшого особнячка в запущенном саду. Вошли в сад, не сговариваясь замолчали. Здесь было темно, с деревьев падала капель на почерневший снег, пахло сыростью, мокрой корой.

Когда они углубились в сад, Галя решительным, сильным движением притянула Левашова к себе и стала целовать. Она что-то шептала, шапка слетела с ее головы. Левашов не мог расцепить ее рук, да, пожалуй, и не стремился это сделать. Им владели непонятные чувства, все спуталось в сознании, куда-то напрочь унеслось. Была только эта красивая девушка, жарко целовавшая его, шептавшая нежные будоражащие слова.

А что Наташа? Наташа тоже в этот момент находилась где-то далеко-далеко. Не было у Левашова мысли о ней.

Они простояли в том саду едва ли не до самого рассвета…

Потом еще встречались. Это были странные свидания. Они бывали все в тех же кино, концертах или ресторанах, никогда — ни у него, ни у нее дома. Галя не сдерживала себя — она прижималась к Левашову, целовала его порой даже на людях, не стесняясь, и не могла оторваться от него, когда он провожал ее в запущенный, окружавший особнячок сад.

Он не избегал ее, вяло отвечал на поцелуи, однако не говорил ей нежных слов. Он был отчужденно ласков с Галей. Пожалуй, он только терпел, что ли, все проявления ее любви, стараясь ничем ее не обидеть. Их отношения не тяготили Левашова, но почти не доставляли радости.

Отчего он не прекращал их? Потому ли, что не давала знать о себе Наташа и он так вот нарочито мстил ей, или потому, что Галя напоминала, пусть отдаленно, Наташу? А может быть, ему льстила откровенная влюбленность девушки, такой желанной и недоступной для других? Он сам бы не ответил на эти вопросы.

Их непонятные отношения продолжались недолго. С той же энергией, с какой она стремилась завоевать Левашова, Галя переломила себя, убедившись в безнадежности своих усилий. Переломила и враз все оборвала.

Однажды вечером она пришла на свидание печальной. Лишь теперь Левашов заметил, как сильно она похудела, какие тени залегли у нее под глазами и как потеряли блеск сами глаза. Галя весь вечер была молчаливой. А когда они добрались до заветного сада, то не стала обнимать Левашова, только взяла его за руки и грустно сказала:

— Прощай, Юра. Ничего у меня с тобой не получится. Почему угораздило меня влюбиться именно в тебя, ума не приложу! Столько ребят мировых кругом. А я, дура, одного тебя нашла. Да, видно, не судьба. Деревянный ты, что ли? Или я тебе не гожусь… Ты знаешь, я с тобой гордость свою смирила, небось ни одна девчонка так бы… Я и сейчас не гордая. Что ж, не получилось, значит, не получилось! Топиться не пойду. Но и без толку стену головой долбить тоже не хочу. Прощай, Юра. Поищу свое счастье в другом месте…

Так закончился этот странный, быстротечный роман.

Левашов редко вспоминал о нем. И вины перед Наташей не испытывал. Остались только осадок горечи на душе да искренняя жалость к этой Гале Дроновой.

…Заснул Левашов поздно и встал с трудом. А утром после развода на занятия капитан Кузнецов попросил его остаться.

— Вот что, Левашов, — сказал он, пригласив своего заместителя сесть, — готовится выход. Ты представляешь себе, что это такое?

— Знаю, товарищ капитан.

— Что ты знаешь — не сомневаюсь. Я спрашиваю: представляешь ли? Потому что это специфически десантное дело, и вряд ли вам доводилось в училище этим заниматься. Не доводилось?

— Нет, товарищ капитан.

— Вот видишь. А между тем твой участок там едва ли не главный. Когда солдатам, тем более первогодкам, надо протопать будь здоров сколько километров по лесам и болотам, существовать, как говорится, на «подножном корму», выполняя различные задания, роль морально-психологического фактора неизмеримо повышается.

— А я считаю, товарищ капитан, что он всегда должен быть высоким.

— Ну вот что, Левашов, не станем затевать ненужный спор. Попрошу серьезно подготовиться к выходу. В какой момент нас поднимут — не знаю, а солдатам вообще об этом знать не положено, хотя у них иногда казарменный телеграф работает точнее нашего.

— Есть, готовиться! — Левашов встал.

Он действительно знал о выходе лишь в общих чертах. Поэтому привычно отправился к многоопытному Русанову. Тот участвовал в таких выходах десятки раз. «Пресс-конференция» состоялась, как всегда, за трапезой. Ужинал Русанов дома, а обедал обычно в столовой. Там его и застал Левашов.

— Есть вопрос, Кузьмич, — начал он. Левашов недавно перешел с Русановым на «ты», но звал его уважительно — Кузьмичом.

— Знаю, — улыбнулся Русанов, — насчет предстоящего выхода.

— С тобой невозможно хитрить — все-то ты знаешь.

— Все знаю, — охотно подтвердил Русанов, — и щедро делюсь с тобой своими знаниями. Мог бы и отблагодарить. Например, в гости зайти дровец попилить. Отопление-то у меня печное.

— Приду, — пообещал Левашов. — А как насчет выхода?

— Выход как выход: поднимут вас голубчиков по сигналу — и сразу на аэродром. Выбросят у черта на рогах, куда — и сам командир роты не знает. И будете оттуда пешочком добираться домой, решая по дороге всякие «тактические задачи». Помню, однажды нас в пустыне выбросили. Идем-идем — конца-краю пескам нет. Спасибо Власову, этот бодряк всех веселил. Как сейчас помню, такой анекдот рассказал. Идет, мол, по Сахаре англичанин, встречает бедуина, спрашивает: «До моря далеко?» А тот отвечает: «Тысяч пять километров будет». Англичанин поцокал языком, говорит: «Какой большой пляж, первый раз на таком купаюсь». Как, ничего?

Русанов засмеялся.

Однако Левашова анекдот не рассмешил.

— Бог с ним, с англичанином, рассказывай про выход.

— Ну, шли, шли, более суток не пили, сумели уклониться от удара танковой колонны «противника», «подорвали» нефтехранилище. Ужас как тяжело в пустыне воевать! Особенно когда ветер — места нет, куда бы песок не забился: в волосы, в уши, в рот, в нос, в глаза… На зубах хрустит, дышать не дает. С неба будто свинец льется, честное слово. Сапоги по пуду весят, только вот воды нет. Однажды добрели до колодца — десять часов во рту капли не было, — и нате, пожалуйста, вводная: «Колодец отравлен!» Боялся, упаду и больше не встану. И что ты думаешь? Десять километров как миленький прошагал. Еще гвардейцев подбодрял. Вот где вашему брату, политработнику, широкое поле деятельности! У нас до тебя Коростылев был, сейчас на батальон ушел, ты его знаешь. Ох, железный мужик! У всех языки на плече, а он на привале сапоги бархоткой чистит, честное слово. Солдаты с него пример берут — и сил у них прибавляется. Веселый — шутки, истории всякие, песни — этого у него запас неисчерпаемый. И Власов тоже тогда себя здорово показал. Но Власов-то, сам знаешь, богатырь, Коростылев — он же замухрышистый, а вот поди ж ты… Я спросил, где его отливали, смеется. «Мы, — говорит, — комиссары, все железные, формочки для отливки разные, а литье одно». Да…

— Послушай, Кузьмич, это же, наверное, исключительный случай — пустыня. А нас вот…

— Не такой уж исключительный, — покачал головой Русанов. — Мне за службу, например, уже дважды довелось там песку поглотать. Другим больше. Думаешь, в зимней тайге легче?

— Да я ничего не думаю, потому и расспрашиваю.

— В тайге я о пустыне мечтал, — усмехнулся старший лейтенант. — Представь: мороз за тридцать пять, металл как стекло становится. Снег по пояс, глушь непролазная, ни дорог, ни тропинок, ждешь ночлега, чтобы у огня отогреться. Тут опять вводная: «Самолеты «противника», костров не зажигать!» И что ты думаешь, пять дней шли — и ни одного обморожения, ни одного больного. Эх, да каких только выходов не было!.. Зато уж потом ребята действительно закаленными становятся. Сам черт им не страшен. Из камня напьются, костер без спичек разведут, из топора обед приготовят, на макушке дерева выспятся.

— Ну так все-таки…

— А все-таки прямо тебе скажу — не предусмотришь ты все заранее. Понимаешь? Выход для того и проводится, чтоб нашу постоянную готовность проверить. Чтоб встретились там с любыми неожиданностями и сообразили, как поступить. Понимаешь?

— Теперь понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Что ничего ты мне не разъяснил, — проворчал Левашов.

Хотя точной даты и часа выхода никто не знал, тем не менее к нему готовились. Проверяли оружие, снаряжение, неприкосновенные запасы. На краю военного городка, в роще, стояла огромная палатка, временный склад, где было сложено имущество, которое предстояло взять с собой: рации, взрывчатка, продовольствие, шанцевый инструмент. Палатка была окружена невысокой оградой из колючей проволоки, вокруг расхаживал часовой.

Капитан Кузнецов делал вид, что ничего не ожидается, но каждый день придирчиво знакомился со сводкой больных, присутствовал на чистке оружия, лично проверял сохранность парашютов и по крайней мере два раза в неделю поднимал неожиданно роту.

Что касается остальных офицеров, то они под разными предлогами оставались ночевать в роте и наставляли сержантов, на что следует в первую очередь обратить внимание, когда прозвучит условный сигнал.

К первогодкам прикрепили старослужащих, чтоб делились опытом. Впрочем, такое шефство было давней традицией в роте.

ГЛАВА VIII

Пока рота броском добиралась до аэродрома, грузилась в самолеты, Левашов был занят обычными хлопотами.

Потом летели.

Ровно гудели двигатели, внизу медленно проплывала земля — лоскутные одеяла полей, зеленые леса, серебристые, порой вспыхивающие под солнечным лучом реки, шнуры железных дорог, серые асфальтовые линейки шоссе. Пестрые деревушки и поселки толпились у перекрестков, по речным берегам. Презрев дороги, напрямик шагали высоковольтные мачты, и тонконогие их опоры отбрасывали длинные тени, словно их двойники лежали набоку.

Сначала все было знакомо: окрестная местность была хорошо известна ему по походам, тактическим занятиям, по топографическим картам. Некоторое время он занимался тем, что мысленно переводил менявшиеся за иллюминатором пейзажи в топографические знаки.

Вот зеленое поле, такое плотное и надежное сверху, на карте обозначено поперечными черточками — болото, эти еле заметные с высоты желтые точки — уголки на карте — вырубленный лес, тоненькая желтая лента — она и на карте ниточка — грунтовая дорога.

Постепенно краски на земле начали бледнеть, расплываться, словно их накрывали белыми неровными кусками кисеи. Она становилась все плотнее, сплошной пеленой зашторила все внизу.

Самолеты летели долго. На какое-то время Левашова осилила дремота. Когда он проснулся и глянул в иллюминатор, то не сразу сообразил, где находится. До самого горизонта земля была заткана плотным темно-зеленым лесом — ни полей, ни просек, ни дорог, ни селений, — лес, лес, лес без конца и без края.

А самолеты все летели, ровно гудя двигателями, ни на метр не отдаляясь друг от друга и не приближаясь ни на метр. И под ними, далеко внизу, по-прежнему неподвижные и загадочные в своей бесконечности, стояли леса.

Он посмотрел на часы. Полет продолжался уже несколько часов. Интуитивно, хотя никаких внешних признаков к тому не было, он почувствовал, что скоро конец пути.

Вот тогда-то и охватило его знакомое волнение. Было время, когда он переживал из-за каждого предстоящего прыжка. Как актер, в сотый раз выходящий на сцену и каждый раз волнующийся. Теперь он переживал за роту, за то, как пройдет выброска, все ли будет в порядке, сумеют ли все точно приземлиться в заданном районе, без вывихов и ушибов, без аварий и потерь имущества, сосредоточиться, занять исходные позиции. Ибо прыжок на лес дело сложное. Есть в роте первогодки, они таких прыжков совершали не много, да и сам он мало прыгал, к слову говоря.

Из кабины показался бортмеханик. Подошел к Левашову — старшему в самолете — и показал растопыренную пятерню: до выброски оставалось пять минут.

Пятерню увидели все, казалось, даже те, кто безмятежно спал. Десантники зашевелились, заходили по рядам сержанты, последний раз проверяя карабины, вытяжные веревки. Левашов направился к месту выпускающего. Гоцелидзе вынул из чехла киноаппарат. То же сделал Букреев.

Теперь десантники молча стояли в затылок друг другу, устремив взгляд на сигнальные лампы.

Быстро и беззвучно раскрывались створки люка. Сразу громче стал шум двигателей, свежий ветер ворвался в самолет.

Вспыхнула желтая лампа. Левашов открыл левую дверцу. Вспыхнула зеленая лампа, и в то же мгновение часто завыла сирена.

За считанные секунды весь поток десантников скрылся в люке. Левашов открыл правую дверцу. Первым с киноаппаратом в руках прыгнул лейтенант Гоцелидзе, за ним — остальные. Последним покинул самолет Левашов.

Справа, слева, сзади, впереди, над ним и под ним приземлялись десантники. Одни, те, что потяжелее, спускались быстрее, другие медленнее; вот внизу он разглядел Гоцелидзе, прильнувшего к объективу киноаппарата, как к прорези прицела…

А во все стороны, куда хватало глаз, простирался зеленый, лесной океан. Один за другим ныряли в его таинственные глубины солдаты. Белые парашюты, только что хорошо различимые на темном фоне деревьев, внезапно исчезали, словно проглоченные лесом. Был парашют — и не стало. Левашов напряженно смотрел вниз. Чем ниже он опускался, тем яснее становились детали — высокие ели с трепещущими верхушками, необъятные кроны дубов. Даже каких-то птиц, испуганных внезапным вторжением людей, можно было теперь разглядеть. Но можно было разглядеть и другое — редкие промежутки между деревьями.

Как хорошо, что в последние месяцы он усиленно занимался парашютной подготовкой. Когда замполит батальона Субботин пригласил Левашова к себе, чтоб расспросить, как идут дела у молодого офицера, Левашов сказал без утайки:

— Товарищ гвардии майор, вы сами знаете, ведь не десантное училище. Правда, я до армии в ДОСААФ кое-чего поднабрался. Ну какой авторитет у офицера может быть, если он прыгать не умеет? Разрешите мне прыгать как можно чаще.

— Ну, авторитет, положим, не только этим завоевывается, — заметил Субботин, его светлые глаза улыбались. — Но резон в твоей просьбе есть. Постараемся устроить.

Поначалу ничего не получалось. Засасывала повседневная текучка. Впервые после прибытия в гарнизон Левашову удалось прыгнуть с перворазниками, недавно призванными. Волновался он страшно. Еще бы, прыгали-то не только перворазники, но и опытные солдаты, да и среди призывников лишь у немногих не было на счету прыжков. Большинство до службы занимались в клубах ДОСААФ.

О том, что заместитель командира роты по политчасти новичок в парашютизме, все знали. Солдатам все известно. Поэтому изображать из себя бывалого десантника не имело смысла. Левашов и сам это понимал. Важно было другое — показать себя во время прыжка с лучшей стороны.

Кузнецов оказался хорошим психологом. Он посадил Левашова первым — на место, обычно занимаемое уже имеющим немало прыжков десантником. Дальше, как правило, размещались перворазники, вперемежку со старослужащими. Система эта выработалась давно и применялась неизменно. И, поставив Левашова первым, командир роты как бы подчеркивал: прыгал не прыгал, но его заместитель по политчасти в чьей-то подсказке не нуждается. Не сел в этот самолет и сам Кузнецов, пусть не думают, что он хочет последить, как впервые прыгнет Левашов, и без того уверен, что все будет в порядке.

Уже потом Левашов осознал, каким трудным был для него этот первый десантный прыжок. Инстинкт есть инстинкт. Но именно потому, что главное внимание его было занято тем, чтобы как следует выглядеть, чтобы старослужащие, которые летят с ним (и наверняка потом расскажут обо всем другим), не могли потом иронизировать, он не испытывал никакой робости перед прыжком. Ни секунды не промедлил и даже сумел подмигнуть выпускающему.

В тот день ему разрешили прыгнуть еще… И он понял, что в глазах гвардейцев прошел испытание, всеми был безоговорочно признан своим, командиром-десантником. А потом повезло. Рота почти весь май провела возле парашютодрома, где тренировались спортсмены, и ему разрешили прыгать.

Вот тогда-то он совершил прыжки на лес, на воду, даже один ночной. Научился уверенно управлять стропами. Он считал, что парашютная подготовка — самое слабое место в его офицерском образовании, поэтому не только прыгал, но и анализировал свои прыжки, советовался с самыми опытными офицерами, замучив их бесконечными вопросами. Он читал все книги и инструкции, по множеству раз укладывал парашют, ходил на все тренировочные занятия, половину свободного времени проводил на тренажерах.

А однажды произошел случай, редкий и необычный в жизни воинов-десантников, окончательно и безоговорочно утвердивший Левашова в глазах солдат как мастера парашютного дела, хотя официально он такового титула не имел. Случай этот заставил всех заговорить о Левашове, и, наверное, подвернись газетчик, сделал бы его героем первополосной корреспонденции.

Это произошло во время учебных прыжков.

С бескрайнего синего неба на бескрайнее зеленое поле сыпал белый парашютный снег. Урча, неутомимо поднимались в воздух пузатые, тупорылые самолетики, сделав плавный круг, выплескивали свой живой груз и вновь торопились к земле, оставив в небесах неторопливо спускавшихся десантников.

Левашов уже совершил один прыжок и готовился к другому. Он испытывал в такие минуты какую-то ненасытную жадность к прыжкам, словно человек, отпивший воды из фляги и торопившийся глотнуть еще, пока флягу не отобрали.

Он старался прыгнуть два, а если удастся, и три раза. Не останови его, он, наверное, прыгал бы до самого вечера.

Пройдя проверку на линии ПДС, Левашов торопливо взобрался вместе с другими десантниками в самолет, продолжавший нетерпеливо рокотать мотором и радостно рванувшийся вперед, как только захлопнулась дверь.

Самолет быстро набрал высоту, сделал вираж. Бортмеханик привычно и утомленно открыл дверь: устанешь тут, одно и то же десятый раз за день, — и отодвинулся в сторону. Левашов, не закрывая глаз, решительно шагнул в пустоту. Рывок, парашют раскрылся, и наступило самое приятное мгновение — чудесное, неторопливое парение, когда так красива земля, открывшаяся тебе до самого утопающего в сиреневой дымке горизонта, когда так четко и чисто доносятся немногие звуки — тарахтение самолетного мотора, дальний низкий гул электрички, чей-то звонкий крик внизу, легкий шелест ветра… Счастливым взглядом он обвел поле, и дальние леса, и совсем скрытый за горизонтом городок, поднял глаза к слепящему небу, к его синеве, к редким курчавым облакам. И вздрогнул…

Прямо на него стремительно и неотвратимо падало сверху что-то черное, кувыркающееся, с каждой долей секунды увеличивающееся на глазах.

Левашов понял мгновенно. У кого-то не раскрылись парашюты, ни основной, ни запасной, что было странно, потому что прыгали не перворазники, а как раз солдаты опытные, имевшие уже по нескольку прыжков.

Одновременно с мыслью еще быстрее сработала привычная реакция: Левашов с силой потянул стропы, чтобы избежать столкновения.

Но когда падавший пролетал мимо, Левашов молниеносным движением схватил вившийся за ним змейкой нераскрывшийся парашют и, напружинив мышцы, удержал его. Он почувствовал жестокий рывок, острую боль в плече и отчаянным усилием торопливо обмотал вокруг себя бесполезный шелковый хвост.

Все это произошло буквально в секунду, и проанализировать происходящее он не успел. Он только особенно внимательно и осторожно следил за приземлением — необычным приземлением двух человек на одном парашюте — спасенного и спасителя.

Их сразу же окружили. С воем примчалась никому не понадобившаяся санитарная машина, прибежали офицеры, бледные от волнения.

Левашову жали руки, тискали его, обнимали, поздравляли. Солдат, у которого не раскрылся парашют, ошалело крича и размахивая руками, рассказывал, как все произошло, без конца повторяя: «Ну, лейтенант! Ну, дал лейтенант! Если бы не лейтенант…» Сумасшедшим восторженным взглядом он смотрел на Левашова.

А офицеры разглядывали парашют, и в их глазах восторга не было. Случилось чрезвычайное происшествие, редчайшее и непонятное. Оно породило героя. Но ведь был и виновник! Кто? Почему? Как такое могло произойти?

Десятки людей потом разбирались в этом. Бесчисленным проверкам и перепроверкам подвергались парашюты, подвесные системы, сумки, документация. Проверялось качество укладки, уровень подготовки, работа офицеров и занятия солдат того подразделения, в котором служил десантник. Виновный обнаружился очень скоро — им оказался сам спасенный Левашовым солдат, проявивший роковую небрежность при укладке парашюта.

Были сделаны выводы, вынесены взыскания, намечены меры, чтобы подобного не повторилось. Тем более что это был первый случай за всю историю.

Командующий ВДВ объявил Левашову благодарность. Капитан Кузнецов поздравил его, сказав «молодец», но тут же, нахмурившись, обозвал растяпой виновного солдата и потом еще долго осуждающе разбирал его проступок.

К счастью, солдат был из другой роты…

А Левашов с еще большим энтузиазмом продолжал свои тренировочные прыжки. Пока наконец капитан Кузнецов не сказал ему ворчливо:

— Слушай, Левашов, ты все-таки заместитель по политической части, а не инструктор парашютно-десантной службы. Пусть уж этим занимается Русанов, это его хлеб. А то, боюсь, скоро тебя в спортивную команду заберут. Сколько прыжков набрал?

— В армии двадцать.

— Ну вот видишь, это за считанные месяцы. Успокойся, еще напрыгаешься…

Но чувствовалось, что командир роты доволен своим заместителем. Боеготовность — считал он — главное. А что это за замполит, который прыгает хуже подчиненных?

Но все те прыжки были, по существу, учебными, тренировочными. Теперь предстоял первый, почти что боевой, в условиях учений.

Левашов приметил высокую пышную ель, по лапам которой можно было мягко соскользнуть к земле, не рискуя зацепиться за ветки. Он постарался так направить парашют, чтобы замысел его удался.

Скорость приземления всегда оказывается меньше, нежели думаешь. Он рассчитал правильно. Еловые ветки смягчили удар, не зацепили парашют, и Левашов, коснувшись земли, сумел даже удержаться на ногах.

Огляделся по сторонам. Десантники снимали с деревьев парашюты, помогали застрявшим в ветвях товарищам, приводили себя в порядок, разбирали снаряжение. А сверху, сквозь густую зелень, с треском врывались в лесную тень все новые и новые парашютисты.

Наконец десантирование закончилось, парашюты были собраны и рота выстроилась под деревьями в походную колонну.

…Они шли лесом. Лесом, у которого не было ни конца ни края. Когда Левашов вспомнил перелет и те долгие часы, пока самолет мчал их над зеленым океаном, ему стало не по себе. Тут не то что за неделю, за месяц не выберешься на дорогу. Где-то в этом зеленом массиве притаилась стартовая площадка ракет «противника». Ее следовало отыскать и ликвидировать. Известен был лишь приблизительный квадрат.

Капитан Кузнецов выслал вперед разведку и повел роту по компасу, других приборов не было.

Шли весь вечер, а когда стало совсем темно, остановились на привал. Идти ночью было невозможно, даже днем возникали немалые трудности.

Разбили палатки, развели бездымные, упрятанные в ямы костры, распаковали сухие пайки. Солдаты чувствовали себя бодро, то и дело раздавался смех. Никто еще не устал, новизна учений, жажда приключений возбуждали любопытство первогодков.

Левашов собрал комсгрупоргов. Выпустили боевые листки, которые повесили на деревьях. В них отмечалось мастерство десантников — при таком сложном приземлении ни одного несчастного случая. Рассказывалось о взаимопомощи, находчивости солдат.

Среди других Левашов прочел заметку и о том, как рядовой Рудаков, повиснув на дереве сам, удерживал за стропу товарища, который иначе упал бы с большой высоты, до тех пор, пока не подоспела помощь. Потом он же разыскал в чащобе и в одиночку дотащил в расположение тяжелый контейнер с боеприпасами.

Добросовестный и аккуратный Букреев, приземлившийся одним из первых, снимал по заданию Левашова на пленку все перипетии десантирования и первого перехода. При этом он проявлял недюжинную операторскую выдумку: залезал на деревья, в поисках интересного ракурса ложился на пути следования, так что солдаты едва не наступали на него. Режиссировал лейтенант Гоцелидзе, как обычно, с рвением выполнявший новое поручение.

Поужинали и легли спать.

Левашов обошел посты охранения, а потом долго сидел у входа в палатку.

Сквозь густые ветви лишь иногда пробивались вспышки далеких звезд. Где-то над лесом брела по черному небу луна, но только в одном месте ее голубой свет скользнул к подножию деревьев, разбросал по корням и мшистому ковру жемчужные блики.

Всю ночь лес жил напряженной жизнью. Кричали птицы — назойливо и методично, то громче, то тише, — гудели вокруг невидимые насекомые, однажды вдалеке раздался неясный глухой рык. Медведь? А может, рысь? Захохотал филин, прошелестели чьи-то тяжелые крылья… И деревья все время кряхтели, под редкими порывами ветра шумели листвой, где-то с треском ломалась сухая ветка, где-то падала на землю шишка или один сук задевал за другой. Журчал во тьме невидимый ручеек. И такими густыми, крепкими были запахи в этом ночном лесу — аромат коры, зелени, мха, смолы и соков.

Утром, как всегда, сделали зарядку, умылись в ручье, позавтракали и двинулись в путь. Шли весь день с короткими привалами. Вернулись разведчики, о чем-то доложили капитану. Их сменили новые.

Днем лес выглядел иным. Теперь более резкими стали запахи хвои, смолы, разогретой листвы. Солнце оказалось настойчивей луны, его лучи пробивали зелень, выкладывали на пути десантников золотые ковры, расцвечивали стволы дубов рыжими пятнами, повисали радужной паутиной между деревьев.

Десантники шли бесшумно, по щиколотку утопая во мху.

Было жарко и душно под густыми кронами. В ушах звенело от птичьего гомона. Дневные певуньи были иными, чем ночные. В их щебетании не было таинственности и напряженности, а слышалась бодрость и веселье…

К вечеру люди заметно устали. Тяжелее и медленнее стал шаг, чаще — дыхание.

Капитан Кузнецов приказал остановиться. И опять разжигали в ямах невидимые костры, готовили ужин, с наслаждением растягивались на мягких мшистых постелях.

И опять ночь прошла спокойно. И снова утро, снова в поход.

Во второй половине дня вышли к реке. Это была неширокая, довольно глубокая лесная река. Быстро соорудили плоты, навели канатную переправу и разными способами перебрались на другой берег. Это тоже входило в программу учений.

Но за рекой начались болота.

Впереди двигались разведчики и саперы, возглавляемые прапорщиком Томиным. Они несли шесты. Перепрыгивая с кочки на кочку, выискивая сухие пятачки, отмечали дорогу вехами. За ними двигались остальные десантники. Шли на связке, как альпинисты, и тоже держали в руках шесты. Изредка кто-нибудь спотыкался или срывался, раздавалось тихое ругательство, сочное чавканье, но через минуту неосторожного вытаскивали товарищи, и движение продолжалось.

Путь по болоту длился несколько часов и вымотал солдат. Приходилось все время быть в напряжении, в нервном и физическом. Малейшая неосторожность могла привести к падению; неровные кочки, расположенные друг от друга на различном расстоянии, которое надо было преодолевать прыжками, грозили вывихами и растяжениями.

Наконец вышли на твердую землю и устроили привал. Солдаты устали, уже не слышалось шуток, было непривычно тихо.

Многие сразу же начали дремать.

Но капитан Кузнецов поднял роту, распорядился поставить палатки, приготовить пищу и только после ужина объявил отбой.

Офицеры спали мало, часто проверяя охранение. Капитан Кузнецов приказал менять дозорных каждые два часа.

Утром поход продолжался.

Привалы теперь устраивались чаще. На одном из них по предложению Левашова старший лейтенант Русанов провел беседу.

— О чем рассказывать-то? — удивился Русанов, когда Левашов попросил его об этом.

— О том, что мне тогда рассказывал.

— Да зачем? Ребята, как видишь, собственным горбом познают, что такое учение. Чего еще-то им говорить?

— Слушай, Кузьмич, если ты расскажешь им о пустыне, о тайге, о жаре и морозе, они поймут, что то, что происходит сейчас, это вроде терренкура в санатории для сердечников.

— Хорош терренкур! Но, пожалуй, ты прав. Все познается в сравнении. Конечно, лучше один раз самому испытать, чем двадцать раз услышать, но все-таки постараюсь…

— Ну, Родион Кузьмич, — сказал после беседы лейтенант Власов, — тебе в театре играть, а не ротой командовать. Прямо-таки Райкин. Такие ужасы расписал там, где нас нет, и такая разлюли малина получается в этом выходе.

— Молодцы, полезное дело сделали, — заметил капитан Кузнецов, но обратил это замечание почему-то не к Русанову, а к Левашову.

…Поход продолжался.

На четвертый день подошли к району предполагаемого местонахождения стартовой площадки «противника».

Темп движения замедлился. Лица солдат осунулись, под глазами залегли тени. Трое хромали, получив растяжения, еще несколько человек порезались, оцарапались о ветки или получили ушибы при падении. Сухой паек был на исходе.

Шли тяжело. Костров больше не разводили.

Капитан Кузнецов приказал разбить лагерь и выслал вперед разведку во главе с лейтенантом Власовым. Разведчики вернулись засветло.

Командир роты вызвал в палатку офицеров и доложил обстановку.

— По сведениям разведки, объект «противника» находится на расстоянии двенадцати километров. Стартовая площадка окружена двойным рядом колючей проволоки, через которую пропущен электрический ток, подходы заминированы. По периметру — сторожевые вышки с прожекторами. Помещение охраны, силой до роты, и радиоантенна вне ограждения. Вне ограждения и ангар с вертолетами. Командный пункт и узел связи обнаружить не удалось. Никаких признаков усиленного охранения нет. Видимо, о десанте «противник» ничего не знает, поскольку выброска состоялась в большом отдалении от объекта. И вообще от жилых мест, — добавил он. — Приказываю: взводу лейтенанта Гоцелидзе проделать проход в минном поле и заграждении, проникнуть на объект и подорвать стартовые площадки и ракеты, взводу прапорщика Томина ликвидировать радиостанцию, уничтожить вышки с прожекторами и охраной, а также ангар с вертолетами, взводу лейтенанта Власова внезапным нападением уничтожить помещение охраны, в ходе операции обнаружить и уничтожить командный пункт и узел связи. К четырем ноль-ноль занять исходные рубежи. Начало операции по сигналу лейтенанта Гоцелидзе, он дает красную ракету после минирования объекта или при обнаружении десантников «противником». Зеленая ракета — отбой. Я иду со взводом Власова, старший лейтенант Русанов — со взводом Томина, лейтенант Левашов — со взводом Гоцелидзе. — Капитан Кузнецов посмотрел на Левашова и добавил: — У вас самый трудный участок. А сейчас тщательно проверить оружие, взрывчатку; людям поужинать и отдыхать. Подъем в двадцать три ноль-ноль. У меня все.

После сигнала солдаты быстро и бесшумно умылись, поели, разобрали и проверили снаряжение, оружие и двинулись в путь.

Теперь их нельзя было узнать. Куда девалась недавняя усталость! Начало операции, близость «противника» не оставили места для иных мыслей и чувств, кроме одного — выполнить приказ: почти в полной темноте занять исходный рубеж.

Левашов посмотрел на часы — четыре часа.

Рассвет еще не начался, когда лейтенант Гоцелидзе подал знак к движению. Возле объекта лес образовывал небольшую поляну. На опушке, заметные по освещенным окнам, находились служебные помещения. На фоне темного неба чернели сторожевые вышки. В инфракрасный бинокль, хоть и в безжизненно-бледных тонах, все это было хорошо видно: и маскировочные сетки, и неподвижные прожектора, и ряды колючей проволоки. Там, за проволокой, за невысоким земляным валом, находились стартовые позиции.

Путь десантникам преградил заминированный участок.

Саперы приступили к делу.

В который раз уже Левашов удивлялся тому, что видел: какими разными могут быть в различной обстановке одни и те же хорошо знакомые люди!

Каждый день он наблюдал этих веселых ребят на занятиях в классах, на обеде, в часы самоподготовки и свободного времени. Вон тот — лихой танцор, а этот — ротный запевала, третий — известный остряк и балагур, четвертый — мечтатель (тайно стихи сочиняет). Но сейчас все они стали бойцами — искусными, смелыми, ловкими и быстрыми.

Похожие на огромных бесшумных ящериц, они переползали поляну. На мгновение кто-то замирал — два-три точных движения и мина с вырванным жалом-взрывателем, бесполезная и нестрашная, ложится в траву.

В который раз уже Левашов представлял этих ребят не на учениях, а в глубоком тылу врага, в окружении бесчисленных опасностей, вдали от своих. Как будут они действовать тогда? И отвечал себе: «Так же!» Это в казарме и клубе они — юные, веселые ребята, а на поле боя — бойцы, и не просто бойцы — гвардейцы-десантники, отборные войска, предназначенные выполнять особо сложные и трудные задания.

Теперь саперы у самой проволоки. Она натянута, безобидно тонкая, не очень густая, на коротких деревянных столбах. И если б не маленькие изоляторы — и не подумаешь, что она таит смертельную опасность. Саперы вынимают свои десантные ножи, превращают их в ножницы, изолированные от электротока. Мгновенно тысячу раз повторенным приемом перекусывают проволоку, расширяют проход и ужами проскальзывают в него, рассредоточиваясь по площадке, а за ними ползет новая группа с тяжелыми пакетами взрывчатки.

Все пока идет удачно, теперь надо только подобраться непосредственно к объектам и дать сигнал.

Левашов вздыхает с облегчением.

И в ту же секунду с одной из сторожевых вышек раздается треск автомата, надсадно воет сирена и одновременно зажигается десяток прожекторов.

Гоцелидзе переворачивается на спину и стреляет из ракетницы. На несколько секунд красная звездочка повисает над лесом и, бледнея, оставляя за собой легкий дымок, скатывается за верхушки деревьев.

Резко вспарывают воздух пулеметные очереди, трещат автоматы, с грохотом рвутся гранаты, продолжает выть сирена, слышны громкие выкрики.

Пока взводы Власова и Томина забрасывают гранатами помещение охраны, гасят прямыми попаданиями прожектора на вышках и «уничтожают» часовых, Гоцелидзе со своими минерами занят самым главным делом.

Спокойно, неторопливо, не теряя ни секунды, десантники минируют установки, ракеты, машины, раскатывают детонирующий шнур.

Над лесом взвивается зеленая ракета.

Стрельба и взрывы начинают стихать. Саперы Гоцелидзе уже не ползком, а бегом устремляются обратно к проходам в ограждении и минном поле.

Достигнув опушки, они включают подрывные машинки. Звучат четкие, громкие хлопки условных взрывов. Если бы все происходило на деле, то огненные фонтаны поднялись бы, наверное, высоко над лесом подобно огромным красным деревьям.

Но здесь и хлопков достаточно. Среди всеобщего хаоса разрушения, среди «убитых» и «раненых», не обращая внимания на стрельбу и взрывы, спокойно во весь рост расхаживают офицеры с белыми повязками на рукаве — посредники из штаба округа, прибывшие на объект несколько дней назад якобы как проверяющие службу и только сейчас, при первых выстрелах, надевшие свои повязки.

В условном месте рота собирается и начинает организованный отход.

Офицеры подводят первые итоги.

Задание командования выполнено — пусковые установки и ракеты «противника» уничтожены. Разгромлены командный пункт, узел связи, помещение охраны и другие объекты. Потери: одиннадцать «убитых» и шесть «тяжелораненых». Среди «убитых» оказался и Рудаков, который смело бросился в атаку на одну из вышек и тут же был выведен из строя посредником. «Убитые» остались на объекте в ожидании вертолетов, а «раненых» десантники несли с собой.

Капитан Кузнецов повел свою роту к «линии фронта», казалось бы, не кратчайшим путем, а, наоборот, в глубину расположения «противника». Он рассчитывал таким образом обмануть преследователей и, сделав большой круг, вернуться к «линии фронта» и перейти ее. Этот маневр требовал от десантников предельного напряжения сил — продовольствие кончалось, они были утомлены, некоторые имели ушибы и легкие повреждения, да тут еще и «раненые» на руках. Двигаться надлежало в максимальном темпе, соблюдая все меры предосторожности, так как «противник» наверняка организует преследование.

Не успели пройти и десяти километров, как над лесом стремительно пронеслись десятки вертолетов. «Противник» выслал подкрепление к объекту, и теперь вертолетный десант будет ждать сообщения разведки о местонахождении отряда Кузнецова. Если только обнаружат, им несдобровать. И действительно, вскоре над деревьями закружились разведывательные вертолеты. Правда, они в основном обследовали участок по направлению к «фронту», но и здесь, в противоположной стороне, десантники не чувствовали себя в безопасности.

Капитан Кузнецов вел свой отряд форсированным маршем. Шли быстро и бесшумно, часто меняя носильщиков, тащивших «раненых», выслав вперед боевое охранение, тщательно обходя лесные прогалины. Казалось, откуда брались силы у этих измученных бессонной ночью, трудным «боем», многокилометровыми маршами людей. А силы не убывали и не было отстающих.

За день прошли более тридцати километров и остановились лишь затемно возле лесной реки. Кузнецов приказал переправляться немедленно, не откладывая до утра. Под покровом темноты, прислушиваясь к далекому рокоту вертолетов, преодолели вплавь неширокую, но достаточно глубокую речушку. Выбрали густую чащобу и расположились на отдых.

Костров не разводили, мокрую одежду не снимали, на теле она высыхала быстрее. Неприкосновенный запас был поровну разделен между всеми десантниками.

И снова Левашов вызвал комсгрупоргов в штабную тщательно зашторенную палатку, где горел фонарь, и строго спросил:

— Боевые листки выпущены?

— Так какие же листки, товарищ гвардии лейтенант? — изумился Прапоров. Голова у него была перевязана, щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели, он простудился еще на первой переправе, а сейчас, вымокнув до нитки, никак не мог унять дрожь.

— Их впотьмах не прочтешь, — заметил практичный Онуфриев.

И только Букреев спокойно доложил:

— Все в порядке, товарищ гвардии лейтенант, наш листок висит, утром гвардейцы прочтут.

— Молодец, Букреев! А о чем написали?

— Передовицу сделали о том, как выполнен приказ командования. И три заметки — организовали от ребят. Рассказывает каждый о своем — кто что сделал.

— Молодец! — повторил Левашов. — Ну так что скажете? — обратился он к Онуфриеву и Прапорову.

— Сейчас будет сделано, товарищ гвардии лейтенант, карикатуру уже придумал, — постукивая зубами, доложил Прапоров.

— Карикатуру? Какую?

— А она на Рудакова…

— Погоди, — нахмурился Левашов. — За что ты его? Мне же сказали, что он отлично воевал. Смело.

— Вот именно, смело, товарищ гвардии лейтенант! Как узнал, что для «убитых» войне конец, с удобствами, мол, «покойничков» домой доставят, так сам за «смертью» бегать начал. Точно говорю. Его первый же посредник и взял на карандаш.

— Ну это надо еще проверить, — проворчал Левашов. — Ладно, давайте, товарищи, чтоб к подъему листки висели на видных местах.

Он вышел из палатки, зажмурив глаза, приучая себя к темноте, и пошел бродить по лагерю. Десантники спали мертвым сном. Бодрствовало только охранение.

Утром вертолетов больше не увидели. То ли те искали в других местах, то ли потеряли надежду обнаружить отряд. Так или иначе, небо было чистым. Чистым от вертолетов, но затканным облаками. Под деревьями чувствовалась предгрозовая духота. Птицы примолкли. В природе наступила зловещая тишина.

Гроза, долго собиравшаяся, нависавшая, накапливавшая силы, ударила сразу. Загрохотал гром, где-то полыхнула молния, по листве часто и сильно забарабанил дождь.

Десантники шли, укрываясь под елями, под густыми кронами дубов. Но чем дольше продолжался ливень, тем труднее становилось укрываться от него. А потом вдруг подул ветер, внезапный, сильный, стылый ветер. Впервые за эти дни поднялся он в лесу. Деревья загудели, зашумели. Это был мощный гул, налетавший волнами, похожими на морской прибой. Листья сбрасывали с себя воду, и теперь под деревьями ширились лужи, набухал влагой мох. По лесу пройдет небывалый бурелом. А может быть, сорвет всю листву, и деревья станут голыми, будто поздней осенью, черными и унылыми…

Был устроен привал.

Солдаты, как нахохлившиеся птицы, притулились, завернувшись в плащ-палатки, у подножия древесных стволов. Постепенно гроза успокоилась, дождь перестал, ветер стих или унесся куда-то дальше.

Наступил тот момент, когда надлежало перейти на «подножный корм» в буквальном смысле слова. Вот тут-то в полной мере проявился опыт капитана Кузнецова, старшего лейтенанта Русанова, некоторых других старослужащих. Они учили десантников хитростям лесной жизни.

— Ну вот, нет у вас компаса, разбили, потеряли, как его заменить? — с лукавой улыбкой спрашивал Русанов собравшихся вокруг него солдат.

— А очень просто, товарищ гвардии старший лейтенант, — первым ответил сержант Копытко. Его серые глаза потемнели, курносый нос заострился, и только светлый чуб блестел, смоченный дождем. — Мох или там лишайник на деревьях всегда с северной стороны…

— А то еще кора на березе, она с севера грубей, а с юга чистенькая, — дополнил другой солдат.

— Ну а если хвойный лес — ели да сосны, тогда как? — задавал следующий вопрос Русанов.

На этот раз ответил Букреев, как всегда, точно, кратко и обстоятельно.

— У сосны, товарищ гвардии старший лейтенант, от земли до макушки с северной стороны идет темная полоса. Там застой влаги — медленней высыхает после дождя. Вот на дереве за вами как раз видно…

На могучей сосне, к которой прислонился Русанов, действительно хорошо видна была темная полоса, тянувшаяся вверх от самых корней. Высыхая после дождя, кора быстро светлела, и только эта полоса оставалась темной.

Букреев посмотрел на компас, прикрепленный к ремешку для часов, и удовлетворенно добавил:

— Все точно — где полоса, там и север. А с южной стороны смолы больше.

— Правильно, Букреев, — похвалил Русанов. — Вот так, гвардейцы. Вообще скажу — лесные компасы на каждом шагу: на поляне, где трава гуще, там северная сторона, а ближе к осени трава быстрее жухнет у пня с южной стороны, на земляничных ягодах румяная сторона обращена к югу, позеленее — к северу…

— Эх, сейчас бы пригоршню землянички, — раздался чей-то голос, — я б ее, сердешную, что северную, что южную, порубал бы за милую душу.

Кругом засмеялись.

Новички узнавали, что клен «плачет» перед ненастьем, что, если на акации нет насекомых, дождя не жди, если налетают — будет дождь, к дождю сильнее пахнет жимолость, поникает клевер, закрывает свой цветок фиалка, открывает свой — горицвет, замыкает бутоны кувшинка… А вот папоротник закручивает свои листья к хорошей погоде, навстречу ей открывает граммофончики вьюнок…

Они узнали, что в лесу можно обойтись не только без компаса и барометра, но и без часов. Здесь на полянах цветы колокольчика открываются в семь-восемь часов утра, а сокольего перелета — в восемь-девять, цикория — в шесть-семь часов и закрываются в три-четыре. Горихвостка просыпается в половине третьего, в три кукует кукушка. Следом за ней подадут голоса иволга, синица, малиновка, через полчаса зальется зяблик, в четыре проснется скворец… Это уже не часовые стрелки, а минутные.

Словом, многое узнали в этот раз десантники. Но часы и компасы у них были. А вот еды не было. И это их заботило гораздо больше.

Однако и здесь на помощь приходила мудрая солдатская наука. В лесу не умрешь от голода. Он может питать дни и недели того, кто знает, где и как брать пищу.

Копытко повел свое отделение за овраг собирать калину, и солдаты наполняли ею береты. Собирали ежевику, влажную, почти черную, а когда нашли заросли лесной малины, то капитану Кузнецову пришлось позаботиться о том, чтоб люди не объелись до болей в животе.

Да, это была настоящая наука. Офицеры показывали солдатам, как добывать березовый сок и лесной мед, какую кору и траву можно есть, учили распознавать съедобные грибы и находить птичьи яйца, плести силки для птиц и сооружать ловушки на зверьков, если нельзя стрелять или кончились боеприпасы. Учили, как найти в лесу воду, годную для питья.

Как много, как бесконечно много должен знать десантник! Ибо он должен быть всегда готов ко всему. Заброшенному далеко в тыл врага, ему придется, быть может, неделями, а возможно, и месяцами действовать там, маневрировать, совершать трудные рейды. Он может оказаться в одиночестве, остаться без боеприпасов и пищи. И неизвестно, будет ли это в степях, лесах, горах, в песках или снегах. Ко всему этому он должен быть привычен и не имеет права быть застигнутым врасплох.

Левашов воочию видел разницу между старослужащими и первогодками. Первые были уверены в себе, экономны в движениях, они действовали точно и рассчитанно. Вторые еще только постигали науку воевать, они были уже смелыми и самоотверженными, но на расчетливость у них не хватало опыта.

Что ж, еще один выход, еще одно-два учения — и новички станут такими же, как их старшие товарищи.

А поход продолжался.

По утрам капитан Кузнецов строил роту и придирчиво проверял внешний вид солдат.

— Я не требую, чтоб вы чистили сапоги гуталином, но извольте их вымыть — луж и ручьев хватает, — говорил он своим негромким голосом. — И бритв тоже, между прочим, хватает. Мы не в турпоходе, Запрещаю бороды отпускать. У кого пуговицы полетели, прощаю, запасных нет, а чтоб оторванных карманов или дырок на штанах я не видел. Кто иголку забыл, пусть к старшине подойдет…

Левашову тоже дел хватало. Боевые листки выпускались исправно, на привалах проводили политинформации, регулярно слушали радио, не дремали агитаторы. Гоцелидзе и Букреев, как настоящие фронтовые операторы, фиксировали все этапы похода на пленке. А однажды Левашов решил провести ротное комсомольское собрание о ходе выполнения взятых на учении обязательств.

— Не рано? — усомнился капитан Кузнецов. — Не кончились еще учения-то.

— Не рано, — твердо ответил Левашов, — самое время. Собрания, товарищ капитан, не только итоги подводят, они и на будущее мобилизуют.

— Ну-ну, — проворчал командир роты, но больше ничего не сказал.

Много для Левашова возникло неожиданного на этом собрании.

Втайне он боялся, что пройдет оно вяло, неинтересно. Усталые, голодные, думающие лишь о том, как бы скорее вернуться домой комсомольцы — до разговоров ли им было?

Оказалось, еще до каких разговоров!

Левашов радовался, видя, с какой принципиальностью, с какой прямо-таки дотошной придирчивостью разбирали комсомольцы прошедший бой.

— Ты, Андреев, тоже хорош! — возмущался ефрейтор из томинского взвода. — Видишь куст, обползи его, ну, в общем, двигай стороной, а ты прешь напролом. А между прочим, взрывчатку тянешь!

— И еще, — говорил сержант Копытко, — мины тоже можно было побыстрее извлекать. Верно! А мы возились. Много лишних движений делали. Народ опытный, нечего было зря копаться.

Комсгрупорг третьего взвода Онуфриев покритиковал агитатора:

— Ты б хоть радио послушал, коль беседовать пришел. Не знаешь ни хрена. Извините, конечно, товарищ гвардии лейтенант, — повернулся он к Левашову. — Со вчерашними новостями заявился. Агитатор на полголовы завсегда впереди остальных должен быть.

— А он спать лег, — фыркнул кто-то, — чего ему радио слушать. Что во сне увидит, о том и расскажет.

Раздался смех.

Внесли в собрание свою лепту и новички. Один из «раненых» предложил:

— Ну что нас все несут и несут! Честное слово, совестно людям в глаза смотреть. Раньше так в Африке этих, как их, плантаторов негры носили. Все мучаются, силы тратят, а мы себе полеживаем, отдыхаем, жир накапливаем. Я предлагаю меняться. Километр меня несут, километр я кого-нибудь несу. Пусть вся рота по очереди отдыхает, а?

Загалдели все сразу. Новички поддержали своего товарища. Старослужащие от души веселились.

— Хорошо рассуждаешь, — сказал один из них. — Жаль «убитых» не прихватили, они б тоже подсобили. Ты как думаешь, в бою раненые так вот и будут с носильщиками меняться? Да?

— Так то же в бою…

— А у нас что, не бой? Для чего мы на учения ходим, в походы? Уж скажи прямо — раз не бой, почему бы нам вертолетики не подать или колясочки тоже неплохо! А нет их! «Раненые» есть, и бросать их не имеем права. Тебя ли, меня ранили — второе дело. В этом выходе я тебя несу, в другом — ты меня понесешь, попотеешь…

Левашов не вмешивался в ход собрания, да в этом и не было нужды, он только с интересом слушал. Это тоже была командирская учеба.

— Никогда не зазнавайтесь, товарищи курсанты, — говорил им в училище преподаватель психологии, — не считайте зазорным поучиться и у своих подчиненных. Ваша профессиональная подготовка наверняка выше, чем у любого вашего солдата в отдельности. Но коллективный солдатский опыт — великая вещь. Коллективная смекалка, коллективная интуиция. Прислушивайтесь, присматривайтесь, может быть, не к Иванову или Петрову, а ко всему взводу. Поверьте, многому научитесь. И авторитету вашему это никак не повредит. Первое качество командира, политработника тем более, — разглядеть за взводом, за ротой каждого человека в отдельности, а за каждым из людей увидеть взвод, роту, коллектив, частью которого он является.

Вот и нынче Левашов намеревался выступить на собрании с назидательной речью и боялся лишь того, чтоб не оказаться единственным выступающим.

Вышло наоборот: он молчал, комсомольцы же с жаром, с искренней заинтересованностью, с гордостью, с возмущением, с удовольствием, с доброй иронией разбирали учения и мерили свои ошибки куда более строгой мерой, чем собирался это сделать он сам. После собрания Левашов долго еще сидел и размышлял.

…Шли уже который день.

Капитан Кузнецов провел свою роту по широкой дуге, и теперь, по всем расчетам, они приближались к «линии фронта». Имелось узкое, отмеченное на карте место, где ее можно было перейти, — на стыке двух полков «противника». Там перпендикулярно «линии фронта» протекала река. И капитан Кузнецов принял смелое решение воспользоваться ею.

Собрав офицеров, он сообщил:

— Небо облачное, луны нет, пойдем вплавь, у высокого берега. Там тень, берег заросший, ничего не увидят. Главное, чтоб бесшумно. Один чихнет, считай — все насмарку.

— Можно и по центру реки, — высказал свое мнение старший лейтенант Русанов. — Она довольно широкая. С берега нас трудно будет заметить.

— Я уж думал, — сказал капитан Кузнецов, — но, во-первых, там светлее, а потом, боюсь, новички не осилят. Плыть-то метров пятьсот, не меньше. Придется на этот раз возле бережка. — И тоном приказа добавил: — Сегодня отбой в двадцать часов. Личный состав тщательно проинструктировать. Если нужны плотики — сделать. — Он повернулся к Левашову: — Главное, чтоб поняли — это тот случай, когда от выдержки одного зависит судьба всех. Пусть старослужащие еще разок поговорят с молодежью. Кашу маслом не испортишь.

Безмерно усталые, давно забывшие о горячей пище, солдаты переживали сейчас нервный подъем. Они понимали, что это последнее испытание, последнее усилие, а там — домой.

Ужинали одной земляникой. Казалось бы, как может молодой, здоровый парень насытиться ягодами! Но здесь были целые поля ее, и наиболее терпеливые и удачливые поедали вкусную ягоду в достаточном количестве.

Спали крепко. Проснулись почти мгновенно. Ночь преподнесла им прощальный подарок. Она была непроглядно темной и дождливой.

Десантники долго шли, подбираясь как можно ближе к позициям «противника». А когда, закрепив на спине оружие, спустились в реку и поплыли — кое-кто толкая впереди крохотные камышовые плотики, — крупный дождь забарабанил теплыми каплями по холодной воде. Все наполнилось шуршащими и булькающими звуками ливня, упорного, монотонного, ровного. За этим шумом не слышны были и без того тихие движения плывущих. Плыли по течению. Благоприятное течение было одной из главных причин, побудивших капитана Кузнецова выбрать именно этот способ перехода «линии фронта».

Левашов плыл в густой тени обрывистого берега, по сравнению с которой кромешная мгла дождливой ночи казалась светлой. Берег нависал над ним, поросший густыми деревьями и кустарником. Иногда он попадал в полосу густых водорослей и тогда осторожно раздвигал их, стараясь не запутаться. Вода была прохладной, зато заливавший лицо, слепивший глаза дождь совсем теплым.

Впереди, сзади, по обеим сторонам от него бесшумно плыли десантники.

Левашову казалось, что он плывет бесконечно долго. Руки и ноги наливались тяжестью, дыхание становилось прерывистым.

И вдруг далеко впереди, на берегу, моргнул фонарь — финиш! Финиш проплыва, похода, многодневного выхода, трудных учений.

Десантники уже открыто, шумно плескаясь и отдуваясь, выходили на берег, где аппетитно дымила полевая кухня, стояли палатки, горели фонари. Оставленные в бою, основательно отдохнувшие «убитые» разводили костры, виновато поглядывая на измученных товарищей. Дождь, словно специально ливший для того, чтобы облегчить солдатам переход «линии фронта», сразу прекратился. Занялся рассвет.

Горизонт зеленел, голубел, желтел, наконец из порозовевшей дали выплыло в небо круглое красное солнце.

И сразу загомонили птицы, зашелестела под легким ветром листва.

Старшие офицеры расхаживали среди солдат, шутили, расспрашивали про выход.

А выход прошел отлично. Вышестоящее командование, как намекнул подполковник Фоменко, собиралось объявить благодарность. И никто из десантников не знал еще, какой неприятный сюрприз ждет их по возвращении в военный городок…

Домой их доставили вертолетами.

Прилетели поздно, но после ужина командир роты приказал произвести чистку оружия. Он справедливо считал, что в любую минуту рота должна быть готова к выступлению, какие бы сложные задания ни выполняла она накануне.

Уже пробило одиннадцать, когда капитана Кузнецова вызвал к себе начальник гарнизона.

Вернулся он в роту за полночь, мрачный и озабоченный. Офицеры ждали его.

— Садитесь, товарищи, — буркнул он и, когда все расселись в ротной канцелярии, сообщил: — У нас назревает чрезвычайное происшествие. И довольно серьезное. Подробностей пока не знаю, но в общих чертах дело сводится к тому, что есть подозрение, будто на временном складе, охранявшемся нашей ротой накануне выхода… вашим взводом, товарищ Томин, — уточнил он, — была похищена взрывчатка. Завтра с утра прибудет военный дознаватель.

— А откуда такие подозрения? — спросил старший лейтенант Русанов.

— Дело поступило к нам из милиции. Какие-то подростки вроде бы глушили рыбу, подорвались, попали в больницу. Они рассказали, где и как похитили взрывчатку. Выходит, в нашем складе.

— А что-нибудь еще известно? — задал новый вопрос Русанов.

— Мне нет. Генерал торопился. Время позднее, узнать не у кого. Но дознаватель уже начал расследование, и, если заявления этих рыбаков подтвердятся, могут быть большие неприятности. Дело передадут в военную прокуратуру.

— А при чем тут военная прокуратура? — спросил лейтенант Власов. — Рыболовы-то гражданские, сами воровали и сами подорвались.

— Правильно, — ответил Кузнецов, — но украли-то у нас. Охраняли взрывчатку-то мы, — и добавил устало: — А вот кто охранял, еще надо выяснить. Ну, ладно, товарищи, утро вечера мудренее. Дознаватель прибудет в девять ноль-ноль. Прошу всех быть в роте.

И он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Когда Левашов вернулся домой, Шуров давно спал, но сразу же проснулся. Он по своей привычке забросал друга вопросами. Однако Левашов отвечал вяло. Он страшно устал, а сообщение капитана Кузнецова вконец испортило ему настроение. Он рассказал об этом Шурову и спросил совета.

— Ну какой совет тут можно дать, — пожал плечами Шуров. — Нет же пока никаких данных. Может, эти люди у кого-то купили взрывчатку и не хотят говорить — у кого, или украли совсем в другом месте. Словом, пока трудно что-нибудь сказать определенное.

Левашов задумчиво слушал его, сидя у стола, забыв даже снять фуражку.

— Ну ладно, ложись спать, утро вечера мудренее, — повторил Шуров слова Кузнецова.

Утром к девяти часам Левашов был в роте. Хотел было по привычке заглянуть на почту. Но та была еще закрыта.

Командир роты и дознаватель — капитан с эмблемами артиллериста — уже сидели в ротной канцелярии за столом. Они молчали. Когда вошли остальные офицеры, капитан Кузнецов молча кивнул головой в ответ на их приветствие.

Дознаватель заговорил:

— Обстоятельства дела таковы: шестнадцатого июля в городскую больницу были доставлены трое подростков — братья Руновы, Александр, шестнадцати лет, Николай, пятнадцати лет, и Алексей, четырнадцати лет. У Александра оторвана кисть правой руки, многочисленные ожоги на лице и на теле. Николай и Алексей тоже получили ожоги. Состояние пострадавших не позволило сразу произвести допрос. Два дня назад следователь милиции побеседовал с ними. И хоть особенных подробностей за это время выяснить не удалось, однако Николай и Алексей, каждый в отдельности, заявили одно и то же. Уж не известно, кто их надоумил, но они решили стащить толовые шашки, чтоб глушить рыбу. По их словам, какой-то дед Матвей в деревне успешно пользовался для этого взрывчаткой, которую он, бывший партизан, извлекал из найденных немецких гранат. Кстати, милиция решила выяснить, что это за дед Матвей. Так вот, увидев на краю военного городка, в роще, большую палатку, окруженную колючкой, и часового, ребята сообразили, что там какой-то склад, возможно, есть и взрывчатка. И, как видно, не ошиблись. Воспользовавшись, прошу внимания, товарищи офицеры, это главное, — капитан-артиллерист поднял вверх указательный палец, — воспользовавшись тем, что часовой задремал, они проникли в палатку, стащили четыре толовые шашки, несколько взрывателей и удрали. Ну а потом отправились на реку и, лишь понаслышке зная, как обращаться со взрывчаткой, подорвались. С ребятами милиция разберется сама, но, заподозрив, что кража совершена с воинского склада, они передали следственные материалы начальнику гарнизона.

Дознаватель замолчал, вытащил сигарету и протянул раскрытую пачку присутствующим офицерам, и каждый из них сделал отрицательный жест. Притчей во языцех было то обстоятельство, что ни сам Кузнецов и ни один из его офицеров не курили, словно этот вопрос специально учитывался при назначении в некурящую роту.

— Ну так что дальше? — поторопил капитан Кузнецов.

— Дальше, — снова заговорил дознаватель, с удовольствием затягиваясь, — генерал Добродеев, как водится, назначил комиссию по проверке склада…

— А если бы теперь склада не было? — перебил капитан Кузнецов. — Ведь мы должны были забрать это имущество с собой. Так уж получилось, что изменили условия выхода и склад остался на месте.

— Но ведь он остался? — Дознаватель улыбнулся. — Так что теперь говорить. Если бы да кабы… Словом, комиссия действительно установила факт недостачи четырех шашек. Почему ребята взяли именно четыре — не знаю. А когда генерал получил в дополнение к милицейским материалам еще акт о недостаче, он назначил дознание, которым я и занимаюсь, — закончил капитан-артиллерист и картинно погасил сигарету в импровизированной бумажной пепельнице.

Некоторое время все молчали.

— Что же выяснилось? — хмуро спросил капитан Кузнецов.

— Что выяснилось?.. — задумчиво повторил дознаватель. — Кое-что выяснилось. Был я там с понятыми, осмотрел место происшествия. Ограждение, прямо скажем, ерундовое, за такую проволоку пробраться нетрудно. Оно и понятно — склад-то временный, собственно, это даже не склад, а место временного хранения имущества. К сожалению, комиссия там все следы затоптала, прямо словно стадо слонов прошло. Ей-богу! Но на проволоке клок одежды остался, явно от солдатских штанов. Вот и все. Так что многого на месте не выяснишь. — Дознаватель замолчал. — Остается главное, товарищ Кузнецов, — продолжал он после паузы, — допросить всех свидетелей. Как вы знаете, я обязан закончить дознание не позже чем через десять дней. Поскольку срок уже идет, позвольте приниматься за дело.

Он встал, вынул блокнот и полистал его.

— По имеющимся у меня сведениям, — заговорил дознаватель уже официальным тоном, — в тот день караульную службу нес первый взвод вашей роты. Прошу вызвать для допроса в качестве свидетелей командира взвода гвардии прапорщика Томина и начальника караула.

Так началось это грустное дело.

ГЛАВА IX

После допроса Томина и начальника караула выяснилось, что в те часы, когда мальчишки, по их утверждению, совершили кражу, на посту должен был стоять Рудаков.

Его вызвали с занятий.

Рудаков вошел настороженно, остановился на пороге и доложил дознавателю:

— Товарищ гвардии капитан, гвардии рядовой Рудаков по вашему приказанию прибыл.

Он вопросительно посмотрел на сидевшего тут же Левашова. Солдата предупредили, что вызывает незнакомый капитан, а зачем — неизвестно. И это беспокоило его, зато присутствие лейтенанта Левашова успокаивало.

— Садитесь, Рудаков, — предложил дознаватель, он перебирал лежавшие на столе бумаги. И Левашову вдруг подумалось, что этот спокойный и симпатичный артиллерийский капитан назначен, видимо, дознавателем совсем недавно, что короткая специальная подготовка, которую он прошел, отнюдь не шуровская школа МВД, и похоже, что следственная работа не по душе этому строевому офицеру. Но раз приказано, значит, надо. Он старается выполнить все получше, а коли Шерлок Холмс из него не получается, то тут ничего не поделаешь.

— Так, — протянул дознаватель и, взяв ручку, приготовился писать. — Назовите, Рудаков, вашу фамилию, имя, отчество.

Солдат удивленно посмотрел на капитана:

— Так вы ж сами ее называете, товарищ гвардии капитан. Рудаков моя фамилия.

Дознаватель слегка покраснел:

— Имя, отчество?

— Тихон Сидорович.

— Сообщаю вам, что вы вызваны для допроса в качестве свидетеля по делу о хищении тринадцатого июля сего года взрывчатки — четырех толовых шашек с временного склада имущества инженерно-технической роты. Вы обязаны показать без утайки все, известное вам по делу. Предупреждаю вас, что за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний вы несете уголовную ответственность. Вам ясно, что я сказал?

— Свидетелем? — растерянно переспросил Рудаков. — Я ничего не знаю, товарищ гвардии капитан, каким еще свидетелем?

— Повторяю: свидетелем по делу о хищении взрывчатки со склада вашей роты. Повторяю: за ложные показания будете нести ответственность. Теперь поняли?

— Понял… — ответил Рудаков, однако из выражения его лица явствовало, что он по-прежнему ничего не понимает.

Он опять вопросительно взглянул на Левашова, но тот смотрел в окно.

— Тогда подпишите вот тут. — Дознаватель повернул бумагу к Рудакову и приподнялся, внимательно следя, где тот ставит свою подпись. Затем продолжал: — В тот день, тринадцатого июля с двадцати до двадцати четырех часов вы несли сторожевую службу у временного склада ротного имущества, так?

— Не понимаю, — Рудаков страдальчески наморщил лоб.

Дознаватель покопался в папке и протянул ему несколько бумаг.

— Предъявляю вам постовую ведомость. Кроме того, командир вашего взвода гвардии прапорщик Томин и начальник караула гвардии сержант Рыгалов, а также разводящий гвардии ефрейтор Попок подтвердили, что на посту у склада в тот день и в те часы стояли именно вы, Рудаков.

— Не знаю, — пожал плечами солдат, даже не заглянув в бумаги, — раз говорят, значит, стоял. Помню только, что был в карауле…

— Расскажите все, что вам известно о хищении взрывчатки.

— Да каком хищении, товарищ гвардии капитан? — Рудаков вскочил. Его огромное тело, казалось, заполнило всю комнату. — Ничего я не брал… не похищал! Ничего не знаю!

— Садитесь, Рудаков. — Капитан сделал нетерпеливый жест рукой. — Разъясняю: никто лично вас в хищении не обвиняет. Но оно произошло во время несения вами службы часового на посту. Вам что-нибудь известно об этом?

— Нет, — Рудаков медленно опустился на стул и вдруг снова взвился: — А почему моего? Может, там кто другой стоял? Леонтьев, который меня сменял, или еще кто.

Дознаватель опять покопался в бумагах:

— Алексей и Николай Руновы заявили, что тринадцатого июля между двадцатью одним и двадцатью двумя часами они проникли через проволочное ограждение и, воспользовавшись тем, что часовой спит, похитили упомянутую взрывчатку. Склад в это время охраняли именно вы.

— Не знаю, ничего не знаю, мало ли чего наговорят эти, как их… При мне никто никуда не залезал.

— С поста вы не отлучались? Не спали?

— Да что вы, товарищ гвардии капитан!

— Значит, не спали, Рудаков? Еще раз спрашиваю.

— Никак нет! Ошибка какая-то, напутали ваши, которые тут пишут…

— Они не только мои, они ваши товарищи, и не они писали, а я записал с их слов. Значит, дежурство прошло спокойно, вы не спали, с поста не отлучались, охраняли склад бдительно и никто в него не проникал? Так я вас понял?

— Вроде так.

— Не вроде, а так или не так?

— Так.

— Тогда прочтите, правильно ли я записал ваши ответы, и подпишите.

— Чего мне читать. Вы лучше знаете…

— Прочтите внимательно, Рудаков. И если все правильно, подпишите.

Рудаков неуверенно взял протокол допроса. Читал он очень долго, шевеля губами, некоторые места перечитывая по два раза.

— Прочли? Все верно?

— Прочел.

— Подпишите вот здесь.

— Зачем подписывать?

— Послушайте, Рудаков, — дознаватель потерял наконец терпение, — что вы дурака валяете? Вы прекрасно понимаете суть моих вопросов, а без конца переспрашиваете! Еще раз спрашиваю, вы прочли протокол допроса? Ваши слова записаны мною правильно или я что-нибудь исказил? Если все правильно, то подпишите протокол.

Рудаков молча взял протянутую дознавателем ручку и старательно вывел свою подпись.

— Пока все, — устало сказал капитан, — можете идти.

Рудаков не сразу поднялся, еще раз вопросительно посмотрел на обоих офицеров и, повернувшись через левое плечо, вышел.

— Ну и фрукт ваш Рудаков… Тихон Сидорович (дознаватель заглянул в протокол). Дурачком прикидывается. Десять минут с ним возился, а устал — как будто орудие из болота вытаскивал. Он что, всегда такой?

Левашов неопределенно хмыкнул.

Да нет, не всегда, он бывает и другим. А может, он не прикидывается? В конце концов, когда тебя первый раз в жизни вызывает дознаватель да еще, пусть пока не прямо, обвиняет, что ты спал на посту, а в это время на охраняемый тобой склад проникли воры и утащили взрывчатку, не мудрено растеряться. Не у такого, как Рудаков, у любого голова кругом пойдет.

— Ну вот как его изобличишь? — между тем вслух рассуждал капитан. — Все-таки уж темновато было, ребята его наверняка не запомнили, да и не видели, может, — спал, носом в шинель уткнувшись. Будет твердить, что ничего не знает, при нем, мол, ничего не было. Тогда докажи. А может, наврали они все, мальчишки. Да, проблема…

С тяжелым сердцем возвращался Левашов домой, наскоро пообедав в военторговской столовой. Неужели Рудаков действительно спал? Левашов не хотел в это поверить — посачковать, попасть в «убитые» во время атаки, чтоб увильнуть от утомительного похода, наконец, сломать лыжу, когда нет сил бежать кросс, — это еще можно понять, не оправдать, а понять, но спать на посту! Такое просто не укладывается в голове. Видимо, что-то спутали ребята. Но что значит спутали? Не спал Рудаков, значит, спал другой солдат!

И в то же время он не мог не верить и ребятам. Он испытывал острое чувство жалости, даже тоски при мысли об этом шестнадцатилетнем пареньке, оставшемся на всю жизнь инвалидом. Пусть они сами виноваты, но если взрывчатку они действительно украли из-за чьей-то преступной халатности, то этот кто-то должен ответить по всей строгости закона!

Он торопился поговорить с Шуровым, в конце концов, следователь тот или не следователь, черт возьми! Теперь он уже мог ему кое-что рассказать. Как, по мнению Шурова, виноват Рудаков или нет? Что ему грозит за такое?

Левашов так торопился, что, проходя мимо почты, даже не зашел туда. Потом остановился. Все-таки он не заглядывал сюда целых десять дней. Посмотрев на часы, он вернулся, толкнул дверь и быстро прошел к барьеру, за которым сидели почтовые девушки, как он их про себя называл.

Мысленно он оставался еще там, в комнате дознавателя. Наверное, поэтому он не почувствовал внезапной тишины, наступившей за барьером, когда он вошел, не заметил радостного взгляда девушки, протянувшей ему бумажку, не оценил произнесенных со значением слов: «Вам телеграмма».

Рассеянно расписавшись и поблагодарив кивком головы, он вышел на улицу и почти бегом направился к дому: он знал, что через пятнадцать минут Шурова уже не застанет. «Телеграмма! — размышлял он на ходу. — От кого? От Цурикова? Розанова? Из дома? Может, дома что-нибудь случилось?» Остановившись, он торопливо вскрыл бланк.

«Если еще нужна, позови. Наташа», — прочел он.

Несколько секунд он стоял обалдело, не веря глазам. Даже прислонился спиной к нагретой солнцем стене дома. Потом лихорадочно засуетился. Адрес! Обратный адрес! Как его узнать. Но оказалось, что адрес был в телеграмме, он просто его не заметил. Скорее надо телеграфировать туда! Лучше полететь! Отпроситься у Кузнецова или у Субботина. А может, позвонить ей? Как узнать телефон? По адресу?

Не прошло и двух минут после его ухода с почты, как он вновь влетел туда, с шумом распахнув дверь и напугав единственного посетителя — тихого старичка с большой посылкой в руках.

Левашов бросился к барьеру. Он опять ничего не замечал. Любопытно возбужденных лиц девушек, оживления, которое он внес своим возвращением.

— Можно молнию? — бросился он к телеграфистке. — Не бывает теперь! А какая самая быстрая? Срочная? Скажите, а по адресу можно узнать телефон? Дайте мне бланк срочной! Только сразу же отправьте. Когда телеграмму доставят? Только через два часа?

Он забросал девушку вопросами, испортил два бланка, пока писал адрес, и вдруг остановился, не зная, что отвечать Наташе.

И все девушки тоже притихли. Наверное, каждая из них мысленно подсказывала ему текст. Такой, какой мечтала получить сама. Они с легкой грустью, по-бабьи завидуя «той», смотрели на Левашова…

Так что ж написать? Наташа снова поставила его в тупик своим неожиданным поступком. Что же все-таки ответить?

Наконец он взял себя в руки, успокоился. Неторопливо, уверенно написал: «Выезжай скорее сообщи день приезда все объяснишь при встрече жду». Телеграфистка быстро отдала телеграмму на передачу, и он ждал, пока отстукивали текст.

Потом покинул почту, забыв поблагодарить, забыв попрощаться, не догадываясь, какой след оставило это событие в сердцах симпатичных девушек, как долго еще они будут вспоминать о нем… Но право же, он был не виноват, он просто ни о чем не мог сейчас думать, ничего не замечал. Радость поглотила его. Он был так счастлив, как только может быть счастлив человек!

Но это состояние длилось недолго. Он вдруг с тревогой подумал: «А вдруг Наташа передумает? Или моя телеграмма не дойдет, и она решит, что не нужна мне?»

Сомнения стали одолевать Левашова. В такие минуты человек не может быть один, ему нужны друзья, чтобы разделить радость и развеять сомнения.

Время еще позволяло, и он помчался к Шурову в прокуратуру. Но тот был занят с посетителем. Пришлось ждать в коридоре.

Наконец Шуров вышел к нему, нахмуренный и озабоченный. Увидев Левашова, испугался: почему он здесь, что случилось? Но, всмотревшись в лицо друга, успокоился.

— Ты зачем? — спросил он, присаживаясь рядом на холодную казенную скамью.

Левашов молча протянул ему телеграмму.

Шуров прочел, вскочил и обнял его за плечи. Потом долго жал руку, без конца повторяя:

— Ну, Юрка, поздравляю! Дождался-таки! Поздравляю! Знатную она тебе устроила проверочку… Но интересно все же, почему молчала. Прямо не дождусь ее приезда! Спать от любопытства не смогу. Ох и гульнем на свадьбе!.. — Он радостно болтал, без конца повторяя свои поздравления. И неожиданно закончил: — Сегодня же пойду себе комнату искать.

Они замолчали. Еще не приезжала Наташа, еще ничего не было известно и, наверное, далеко до свадьбы, но уже возникло предчувствие невозвратимого, той потери постоянного общения, к которому оба привыкли.

Конечно, Шуров будет ему другом всегда, как и Розанов, и Цуриков, — друзей не могут разделять годы, их могут разделять только версты, конечно, настоящая дружба не ржавеет. И все-таки, когда в жизнь мужчины входит женщина и приносит настоящую большую любовь, она чуть-чуть отодвигает друзей, пусть чуть-чуть, но отодвигает. Любовь бывает менее крепка, чем настоящая дружба, но пока она есть, друг остается на втором плане.

Решили поговорить обо всем подробнее вечером. О хищении взрывчатки, дознавателе, недавнем допросе Рудакова Левашов и думать забыл. Появились другие заботы. Например, самая простая: где будет жить Наташа? Он совсем не был убежден, что сможет прямо с вокзала привезти ее к себе. То есть привезти-то сможет, а согласится ли Наташа остаться у него? Он не был уверен в этом. Но не могут же они — черт возьми! — играть свадьбу прямо на вокзале!

Решение возникло внезапно и, как все гениальное, было крайне простым. Он станет ночевать в роте, а Наташа будет жить в его комнате! Куда только определить ее на работу? Преподаватель французского языка. Надо срочно выяснить, есть ли вакантные места в городских школах или в институтах. И вообще, преподают ли где-нибудь французский язык? К стыду своему, он представления не имел, какие в городе имеются вузы, техникумы, училища. Все это придется узнать. А как же ее музыкальное училище? Не могла же она так быстро закончить его.

Когда идти на почту? Он прикинул: два часа туда, два обратно, пока то да се, еще час. Ответная телеграмма придет вечером, часов через пять. Потом сообразил, что раньше следующего дня ждать ответа бесполезно — ведь Наташе надо купить билет на поезд, сделать какие-то дела, вряд ли она сможет выехать сразу. Не могла же она предвидеть, какой получит ответ! А вдруг его нет, он на учениях!..

Он выхватил из кармана телеграмму. Теперь только доглядел, что она пролежала на почте пять дней, пока он был на выходе! Он даже похолодел. Значит, пять дней Наташа напрасно ждала его ответа. Могла посчитать, что ответа не будет! И он не посмотрел на числа, не сообщил ей в своей телеграмме, что получил ее только что! Теперь она подумает, что он колебался, раздумывал. А для Наташи этого подозрения вполне достаточно, чтобы самой передумать.

Он бросился на почту и послал еще одну срочную вдогонку первой, где сообщил, что отсутствовал и лишь сегодня получил ее телеграмму, что очень ждет и просит не медлить с ответом.

В последующие три дня ничего не произошло. Несколько раз он наведывался на почту, но каждый раз зря. Девушки снова бросали на него сочувственные взгляды.

Между тем в казарме тоже царило тревожное ожидание. Дознаватель еще раз вызвал Рудакова и даже водил его на склад, который охранялся теперь как место чрезвычайного происшествия. Затем капитан покинул роту.

Однажды вечером Шуров вернулся домой озабоченным.

Все это время они обсуждали будущую жизнь «четы Левашовых», как шутил Шуров. Когда Левашов возвращался с почты разочарованным, друг утешал его, объясняя, что для навечного переселения в другой город требуется время, что не одному ему ездить по учениям, Наташа тоже могла куда-нибудь отлучиться. И вообще, беспокоиться нечего: не такой она человек, чтобы, появившись, вновь исчезнуть. Утешения действовали до очередного безуспешного и огорчительного похода на почту.

В тот вечер Шуров пришел хмурым.

Сначала Левашов ничего не заметил, но потом спросил:

— Ты чего такой, случилось что-нибудь?

Шуров ответил не сразу.

— Дело мне ваше передали, — сказал он наконец.

— Наше дело? — не понял Левашов.

— Да, «ко́за но́стра» — наше дело, — невесело пошутил его друг. — Дело о хищении взрывчатки. А точнее, о предполагаемом воинском преступлении рядового твоей роты — Рудакова.

Левашов молча смотрел на него.

— Ну чего смотришь? Такой порядок. Если есть подозрение, что в преступлении участвовал военнослужащий, дело передается в ведение военной прокуратуры. Милиция так и сделала. Состоялось постановление, и дело попало ко мне. Вот и все. Но радости мало.

— А ты думаешь, он виновен?

— Я пока ничего не думаю, — пожал плечами Шуров. — Я следователь, и как раз мне надлежит установить, есть ли достаточные основания для передачи дела в военный трибунал.

— И есть эти основания? — нетерпеливо спросил Левашов.

— Как тебе сказать. Тайны делать не буду, хоть речь и идет о твоей роте. Если обвинение подтвердится, тебе тоже достанется на орехи. Чем я располагаю? Показаниями ребят, актом комиссии, показаниями свидетелей, протоколом осмотра места происшествия, наконец, самим местом происшествия, где я еще не был, но которое, к счастью, сохранилось…

— Что ж ты будешь делать?

— Делать много чего придется, — нахмурив лоб, рассуждал Шуров. — Надо будет всех опросить заново, осмотреть этот склад, его ограждение. Если мальчишки настаивают на своем, надо на фактах убедиться в их правоте, а убедившись, уличить твоего Рудакова в том, что он действительно спал на посту и проморгал эту взрывчатку. Доказать это уликами и припереть его к стенке.

— А если выяснится, что мальчишки наврали?

— Тогда необходимо убедиться в том, что к похищению военные организации и военнослужащие отношения не имеют, и вернуть дело в милицию. — Шуров помолчал. — Но, боюсь, что не получится. Возможно, что виноват все-таки Рудаков, хотя дознаватель и не сумел ничего доказать. Парень он, этот дознаватель, хороший и, безусловно, добросовестный, просто опыта не хватает. И потом то, что вы уезжали на учения, задачу ему не облегчило. Словом, у меня нет к нему претензий. Вот так, друг Левашов, завтра с утра поеду в больницу к ребятам.

Они долго сидели, думая каждый о своем.

«Да, все в жизни компенсируется, — размышлял Левашов. — Так по крайней мере утверждает Цуриков. Не может быть, чтоб абсолютно все шло гладко. Ну что ж, иначе, наверное, скучно было бы жить… Вот в роте чепе — зато появилась Наташа; дело начало вроде бы затихать — от нее нет телеграмм; теперь ясно, что чепе-таки есть, и пренеприятнейшее, — значит, должна быть телеграмма от Наташи. Все в жизни компенсируется».

Он столько раз повторял про себя этот весьма спорный афоризм, что не очень удивился, когда, придя на почту, получил из рук опять повеселевшей телеграфистки маленький бланк.

Он вышел на улицу, не раскрывая телеграммы. Он хотел это сделать, когда будет один, когда на него никто не смотрит. Он ведь не знал, что в телеграмме — счастье, исполнение мечты или гибель всех надежд.

На землю опускался нежный летний вечер. Солнце еще не исчезло за горизонтом. Наступила предвечерняя тишина, и резче звучали в ней крики птиц, детский смех и плач, шуршание автомобильных шин.

Левашов перешел улицу, сел на скамейку в сквере и только тогда, переведя дух несколько раз, распечатал телеграмму.

«Объяснений не будет ни теперь ни потом выезжаю завтра девятнадцатым скорым вагон шесть Наташа».

Он долго сидел на скамейке, не шевелясь, не обращая внимания на прохожих, на начавший свежеть ветерок. Он походил на бегуна, долго готовившегося к олимпийским стартам, получившего после труднейшей борьбы золотую медаль и вдруг обнаружившего, что солнце все так же светит, трава зеленеет, а люди занимаются своими делами.

Он посмотрел на часы и прикинул, сколько остается до прихода поезда. Выходило что-то около сорока часов.

В тот вечер и на следующий день Левашов был рассеян, забыл о чем-то важном, отвечал невпопад. Усмехнувшись, подумал: «Вот оно влияние морального фактора на боеготовность». Только при такой радости полагалось бы находиться в особенно хорошей форме, а тут наоборот — пониженные рефлексы. Странно…

А жизнь роты шла своим чередом. С утра взводы отправлялись на занятия. Солдаты обедали, занимались самоподготовкой, в личное время писали письма.

Запершись в ленинской комнате, лейтенант Гоцелидзе, Букреев и еще двое гвардейцев готовили первый номер фотогазеты.

Постепенно исчезла рассеянность. Левашов окунулся в привычную для него многогранную жизнь роты, из которой его едва не выбило радостное потрясение. Теперь все казалось ему чудесным, удачным, просто замечательным. Газету повесили незадолго до вечерней поверки, и она имела такой успех, что солдаты чуть не опоздали на построение.

Отличные снимки, в том числе цветные, рассказывали о полевом выходе, начиная с посадки в самолет и кончая возвращением в казарму. Здесь были и привалы, и переходы, и комсомольское собрание в лесу. Были и фотошутки, и забавные подписи, и карикатуры. Лейтенант Гоцелидзе сообщил Левашову, что через неделю будет смонтирован фильм и тогда можно устроить торжественную премьеру.

— Мы свой «Экспортфильм» создали, — радостно говорил он. — Понимаете, уже заказчики из других рот появились, просят дать им напрокат. Не знаем только, чем плату брать!

Комсгрупорги проводили собрания, подводя итоги выполнения соцобязательств, взятых перед учениями.

Немного огорчало, что благодарность роте так и не объявили. Солдаты, впрочем, хоть и слышали краем уха о «деле со взрывчаткой», но быстро забыли о нем, а Рудаков отлично выполнял все задания и, казалось, тоже не думал больше о вопросах дознавателя.

Хмурым оставался один лишь капитан Кузнецов, прекрасно понимавший, что неприятное дело только начинается. Однако он держался как обычно, был строгим, требовательным и скупым на похвалы.

Левашов же частенько теперь поглядывал на часы, считая, сколько осталось до прихода поезда. А работы было невпроворот.

Опять хлопот доставил замкомвзвода Солнцев. На комсомольском собрании «вечный нарушитель» Третьяков взял да и разделал его под орех: груб, ругается, несправедлив, прямо «унтер Пришибеев». И вот этого «унтера Пришибеева» Солнцев никак не мог ему простить. Каждый раз, наказывая Третьякова, а для наказания того всегда были основания, он кричал: «Я вам покажу унтера Пришибеева! Вы у меня отучитесь своих командиров оскорблять!»

Разумеется, Третьяков пожаловался на гонение со стороны старшего сержанта, мстившего, по его словам, за справедливую критику на собрании.

— Вы что же, Солнцев, — строго выговаривал Левашов, — не можете себя в руках держать? Мы уж сколько раз с вами беседовали! Вы замкомвзвода, вам дана большая власть. Как же вы ею пользуетесь?

— А что ж, товарищ гвардии лейтенант, меня, значит, каждый нарушитель унтером будет обзывать, да еще Пришибеевым, а я, значит, молчать должен? Нет, не быть этому. — И старший сержант упрямо мотал головой.

— Вот вы и докажите, что вы не унтер, тем более не Пришибеев, — пряча улыбку, втолковывал Левашов. — Нарушил Третьяков дисциплину — накажите, но при этом разъясните ему причину наказания серьезно, убедительно, спокойно, чтоб и он, и другие поняли, чтоб солдаты на вашей стороне были. А вы начинаете орать да еще прямо заявляете, что расправляетесь с ним за критику. Учтите, комсомольцы посмотрят-посмотрят — да и взыщут с вас по своей, по комсомольской линии.

— Тогда пусть он извинится! — упрямо требовал Солнцев.

— Разве он не прав? Ведь на собрании он столько Примеров привел вашей грубости, несдержанности! И комсомольцы его поддержали. Так?

Солнцев молчал.

— Ну, вот что, старший сержант, я вижу, вы добрый по характеру. И комсомолец активный, и командир хороший. Все у вас есть. Не можете лишь отделаться от одного-единственного недостатка. Говорю вам прямо: не перестанете грубить — поставлю перед командиром роты вопрос о снятии вас с должности. Вы ведь младший командир Советской Армии, а это ко многому обязывает. Подумайте об этом серьезно.

В тот вечер Левашов задержался в роте допоздна. Самый его медлительный, но основательный в делах комсгрупорг Онуфриев ходил с утра расстроенным. В подписи под фотографией, где он авантажно изображался выступающим на том лесном комсомольском собрании, фамилия его была написана с буквы «А».

— Ничего, исправят, — утешил его Левашов. — А что с комнатой боевой славы?

— Порядок, товарищ гвардии лейтенант, — оживился Онуфриев. — Интересная штука получается. — Он помолчал. — Солдат у нас — Горелов, он знаете кто?

— Тот, который в училище хочет? — припомнил Левашов. — Ну, знаю. Он хороший гвардеец.

— Вот то-то и оно. — Онуфриев многозначительно замолчал.

— Так что Горелов, что с ним такое?

— А то, что у него отец генерал, дивизией десантной командует…

— Так это сын того самого Горелова? — удивился Левашов. — А он такой скромный парень, помалкивает об этом. Или говорит?

— То-то, что не говорит, — помолчав, пояснил Онуфриев. — Случайно узнал от ребят. Он, еще когда вас в роте не было, в училище рапорт подал.

Левашов ждал продолжения. Но Онуфриев не торопился.

— Могли спросить сперва, — неожиданно сказал он. — Пишут, что в голову придет. Ануфриев, Онуфриев — им все равно. А это разница…

— Да ладно, чего обижаешься, — Левашов не мог сдержать улыбки. — Исправят. Так что ты мне про Горелова хотел сказать?

— Дед у него… — комсгрупорг опять замолчал.

— У всех деды есть или были.

— У него и дед — генерал…

— Тоже генерал?

— Да. Отец, генерал-майор, дивизией командует. А дед, генерал-лейтенант, на пенсии. И оба — десантники.

— Ох! Ну, знаешь, Онуфриев, ты пока главное выскажешь, уже Горелов-третий генералом станет. Так бы и говорил, что в твоем взводе — представитель замечательной семьи. Это ж надо! — восхищался Левашов. — Три поколения десантников. И я только сейчас об этом узнаю. Пристыдил ты меня…

— Я вас не стыдил, товарищ гвардии лейтенант, — забеспокоился Онуфриев. — Я к другому даже совсем, что, мол, интересный факт для комнаты славы, потому и сказал…

Но Левашов не слушал.

Да, как ни стараешься во все вникнуть, все равно что-нибудь упустишь. Как можно было не разузнать, что в собственной роте служит сын и внук десантников! Теперь понятно, почему Горелов, образцовый солдат, не мыслит дальнейшей жизни без училища. Об этом Левашов уже беседовал с ним. И он вспомнил этого подтянутого, энергичного солдата, набравшего добрую полсотню прыжков еще до прихода в армию, удивлявшего командиров глубокими знаниями всего, что касалось парашютно-десантной службы.

Левашов относил это на счет увлеченности. Таких влюбленных в парашютное дело солдат служит в ВДВ немало, и многие мечтают попасть в Рязанское училище. Есть и такие, что идут по стопам отцов или старших братьев. Но тут прямо-таки исключительный случай; два генерала десантных войск в роду! А дед Горелова наверняка герой войны. И он, заместитель командира роты по политической части, ничего об этом не знает. Стыд! Но каков Горелов! Ни разу родней не похвастался, никаких поблажек не просит, наоборот, как сообразил теперь Левашов, скрывает свою родословную.

Такое, видимо, получил воспитание. Он представил себе, как дед и отец напутствовали парня в армию, как, наверное, говорили: «Забудь, кто мы есть, помни, кем были. А начинали мы тоже солдатами». И Горелов-третий не ронял чести династии. Стал отличником по всем показателям. Грудь его украшают полдюжины значков. «Да, этот будет образцовым офицером, — подумал Левашов. — И генералом станет. И кому-то посчастливится служить под его началом».

— Пригласи Горелова в понедельник ко мне, — сказал Левашов комсгрупоргу. — И, улыбнувшись, добавил: — А насчет фамилии распоряжусь, чтоб исправили.

— Да ну их!.. — огорченно махнул рукой Онуфриев.

…Наташа приезжала на следующий день. Ему повезло — это было воскресенье. Поезд приходил в девять утра.

Накануне, чуть не до полуночи, они с Шуровым готовились. Произвели генеральную уборку, вымыли полы, окна, застелили стол новой скатертью. Забили холодильник продуктами, фруктами, конфетами, коньяком и шампанским. Левашов не был уверен, что все это потребуется им с Наташей, но на всякий случай запасся.

— Традиции, брат, великая вещь, — многозначительно, хотя и не совсем понятно, изрек Шуров.

Сам он накануне перебрался на новое место жительства. Кто-то из его сослуживцев уехал на длительные курсы переподготовки, и он занял временно освободившуюся комнату.

Вечером у них с Левашовым состоялся разговор.

— Что же, завтра начинается новая жизнь? — Шуров говорил без улыбки.

— Начинается-то начинается, но кто знает какая? — задумчиво ответил Левашов.

— Что значит «какая»! Счастливая, без сомнения. Хоть я ее ни разу не видел, но, судя по твоим рассказам, другой жизни у вас быть не может.

— Ты знаешь, — заговорил Левашов, словно не расслышав слов друга, — Наташа очень сложный человек. Иногда я ее боюсь, честное слово! Ну не в прямом смысле, конечно, но как-то… как бы тебе объяснить… Понимаешь, нельзя предвидеть ее поступков, реакции. Возьми кого хочешь, не себя, не ребят — с вами я сто лет знаком, — а вот даже в роте. Допустим, командира роты, тех же Русанова, Томина, даже начальника политотдела — я могу представить, как они будут действовать при тех или иных обстоятельствах, а вот Наташиных действий предугадать не могу.

— Это тебе только кажется.

— Может быть. Может быть, кажется. Но ведь кажется! Бывая с Наташей, я никогда не знал, что она ответит, понравятся ли ей мои слова… Может, она теперь другой стала, не знаю.

— Все-таки интересно, почему она так долго пропадала? — Шуров при всей своей сдержанности не мог скрыть любопытства.

— Вот видишь, — Левашов потрогал карман, где у него лежала Наташина телеграмма, — пишет, что никаких объяснений не будет. Поверь, я ее знаю: не захочет — словом не обмолвится.

— Да ты сам себе противоречишь: то ты ее не знаешь, то ты ее знаешь. Не может же человек столько времени пропадать, а потом явиться, словно сбегал в лавку за хлебом. Муж ты ей или не муж?

— В том-то и дело, что пока не муж, — грустно улыбнулся Левашов.

— Но будешь. И вообще, что у тебя за настроение? Исполнилась твоя голубая мечта, едет к тебе любимая — и танцевать надо! А ты сидишь квелый, словно дежурный в майский праздник. Перестань киснуть!

— Ты прав. — Левашов встал, расправил плечи, улыбнулся. — Это я так. Боюсь, что вдруг она передумает или поезд по ошибке в другой город свернет. — Он рассмеялся: — Ладно. Дождемся — поглядим. — Но смех его звучал не особенно искренне. — А как идет следствие? — желая сменить тему разговора, спросил он.

— Да ничего, движется потихоньку, — уклончиво ответил Шуров.

Левашов удивленно посмотрел на него.

— Это что, теперь тайна?

— Никакая не тайна, — смущенно пожал плечами Шуров. — Тем более от тебя. Просто в деле еще много неясного. Впрочем, все идет к тому, что этот ваш Рудаков все-таки виноват. Ты вообще его знаешь?

— Знаю, — Левашов ответил не сразу. — Я тебе однажды рассказывал про солдата, который лыжу нарочно сломал. На кроссе. А потом пришел ко мне и сам во всем признался. Помнишь?

— Ну?

— Это и был Рудаков.

— Ах, вот как! — Шуров присвистнул. — Интересно. Помнится, ты говорил, что он старался загладить свою вину. Исправился.

— Что значит исправился! В чем-то хорош, в чем-то плох. Одни гвардейцы о нем хорошо отзываются, другие — наоборот. Задания выполняет, двоек не имеет, явных нарушений тоже, но если есть возможность увильнуть от дела, увильнет, постарается, чтоб незаметно…

— Значит, разные мнения о нем?

— Разные.

— А кто хорошо говорит? Есть во взводе такие солдаты?

Левашов опять удивился странному вопросу друга.

— Есть, наверное…

— Что значит «наверное»? Ты мне назови фамилии…

— Слушай, Александр, друг любезный, насколько я понимаю, это допрос?

— Какой допрос? — Шуров улыбнулся. — Просто мне, кого ни спрошу, все о нем одно плохое говорят, я имею в виду его же товарищей.

Левашов был поражен. Оказывается, Шуров кого-то допрашивал или расспрашивал у него в роте, а он и тут ничего не знает.

— А с кем ты говорил? Когда? Сам-то можешь назвать фамилии?

— Э, брат! — теперь Шуров рассмеялся. — Это, оказывается, ты мне допрос учиняешь. Может, к нам в прокуратуру перейдешь? Вакансии есть. Ладно, — он снова стал серьезным, — мне очень важно твое мнение.

Левашов понял, что Шуров не хочет отвечать на его вопросы. Обижаться было глупо. Дружба — дружбой, а служба — службой.

— Видишь ли, если говорить откровенно, я до сих пор не знаю, правильно ли тогда поступил. Я ведь так рассуждал: человек совершил дурной поступок, никто его не изобличал — он же не знал, что один сержант его видел, — можно успокоиться и гулять в городе по увольнительной. А он, едва эту увольнительную получил, ко мне прибежал и все выложил. Мог ждать любого наказания. И все-таки пришел. Значит, совесть у него есть? Есть. И если б вот сами гвардейцы не осуждали его, я бы посчитал свое решение правильным. Но ты верно говоришь — плохо о нем отзываются. Потому и сомневаюсь теперь. И парень-то кажется таким бесхитростным…

— Нет, в этом ты явно заблуждаешься, — усмехнулся Шуров. — Он очень даже себе на уме. А вот прикидываться умеет. — Помолчав, он продолжал: — Ребята эти, пострадавшие, поправляются потихоньку. И чем больше поправляются, тем больше вспоминают. Часовой, говорят, дремал сидя, в шинель нос уткнул. Но они, оказывается, когда свою «операцию» готовили, долго там в кустах прятались и разглядывали его, правда издалека. Описывают, как часто бывает в таких случаях, по-разному, но в одном уверены: очень, говорят, большой был. Он же высокого роста, Рудаков?

— Верно, парень он здоровенный.

— Метр девяносто два у него рост и вес соответствующий — под центнер, если говорить точно.

— Так коли знаешь, чего спрашиваешь, — недовольно заметил Левашов.

— Да так, по профессиональной привычке…

Они еще долго говорили. И явственно понимали: не скоро теперь смогут вот так вдвоем посидеть по-холостяцки, поболтать о том о сем.

Было за полночь, когда Шуров наконец поднялся. Уходя, уже возле двери не удержался, спросил:

— Что, Левашов, наши отношения какими были, такими и останутся, правда?

Левашов улыбнулся, молча покивал головой.

Он послушал известия по радио, почитал, потом вышел на балкон.

Ночная летняя свежесть приносила с собой тополиные запахи, глухие шумы уснувшего города, таинственные полуночные шорохи, далекую песню. Матовые фонари, подсвечивавшие яркую зелень, напоминали Левашову белую луну, спустившуюся с черного неба, а неподвижно застывшая прямо над его головой луна, — наоборот, вознесшийся в небеса фонарь.

Звезды тоже висели неподвижно, и только самые яркие из них слегка, не навязчиво, подмигивали бриллиантовым глазком. И была такая тишина, такой величавый покой в уснувшей природе, что сразу отлетели куда-то заботы и тревоги. Думалось о хорошем, о светлом — о мужской дружбе, о женской любви, о счастье иметь работу по сердцу, о том, как много впереди прекрасного и интересного, о не изведанных еще дорогах, не познанных радостях.

Он смотрел на неподвижную, освещенную молочного цвета шарами листву, на звездное небо и представлял, как такими же тихими вечерами будет сидеть на этом балконе с Наташей, рассказывать ей о своих новостях или просто молчать. У них будет множество дней под разными небесами. Ночными и голубыми, пасмурными и ясными; они увидят из окон и зелень деревьев, и снежные сугробы, и, может быть, море или горы, или улицы больших городов. Но всегда будет рядом ее лицо, ее глаза — один серый, другой карий. Всю оставшуюся жизнь.

Он решительно встал. Пора спать. Завтра надо быть в форме, чтоб достойно встретить самый счастливый день в своей жизни. Только вот удастся ли заснуть?

Но вопреки опасениям заснул он мгновенно.

И так же мгновенно, привычно, до звонка будильника, проснулся в половине седьмого. Сделал зарядку, принял холодный душ, съел завтрак, который он научился готовить себе с поразительной быстротой.

И снова придирчиво проверил, красиво ли заправлена постель, ровно ли лежит скатерть, не налетела ли за ночь пыль на подоконник, не засохли ли в вазе цветы. Все было в идеальном порядке. Хозяйка еще спала, но Левашов знал, что часам к восьми, кряхтя и что-то бормоча, она выйдет на кухню, повозится там, а потом заахает, что опаздывает, и, не успев почаевничать, засеменит мелкой старушечьей походкой по лестнице.

У хозяйки квартиры, носившей доброе русское имя-отчество — Ефросинья Саввишна, были сложные семейные обязанности. Когда-то она жила в этой двухкомнатной квартире с мужем, сыном и двумя дочерьми. Муж умер. Сын — моряк — теперь обосновался в Одессе, а вернее, в дальних морях на своем корабле, одна дочь обитала в столице, а вторая здесь, но на другом конце города. Она была замужем, имела годовалую дочку и жила тоже в двухкомнатной квартире. Строились всевозможные планы обменов, но никаких реальных шагов не предпринималось, все набегали какие-то более важные дела.

Впрочем, неудобств от раздельной жизни со своей матерью дочь Ефросиньи Саввишны не испытывала. Каждое утро, словно на службу, старушка исправно являлась к дочери, чтобы пестовать внучку. Она возвращалась домой не раньше десяти и, попив на кухне чайку, ложилась спать, дабы на следующее утро, охая, что опаздывает, снова мчаться к дочери. Иногда она оставалась там ночевать, заранее предупредив Левашова, чтоб не пугался и не бежал заявлять розыск в милицию.

Такая вот у нее была рабочая неделя, включавшая и субботу, и воскресенье. С Левашовым они виделись редко — он рано уходил и поздно возвращался.

Когда к нему вселился Шуров, они предложили увеличить плату за комнату, но Ефросинья Саввишна, подумав и пожевав губами, отказалась.

— Я целиком комнату сдаю, а не койки или углы (у нее была своя гордость), да и то вас никогда дома-то не бывает.

После Наташиной телеграммы Левашов поговорил со своей хозяйкой. Он сказал, что к нему должна приехать родственница, и поскольку она женщина — сами понимаете, не Шуров, и будет пользоваться кухней, — то он хотел бы платить больше.

Как объяснить не терпевшей обманов Наташе этот сложный тактический ход, он пока не думал.

Но все оказалось проще. С безошибочной старушечьей проницательностью Ефросинья Саввишна сразу все поняла и, как всегда подумав и пожевав губами, сказала:

— Тут, милок, все правильно выходит. Жене твоей и стирать потребуется, и готовить. Так что больше пользования получается. Если не возражаешь, пятерку накину. — И, хитро посмотрев на него, добавила: — Одна приедет аль с дитем? И где ж ты ее прятал-то?

Левашов покраснел — вот черт, какое дитя! — и забормотал в ответ что-то насчет родственницы.

— А я что говорю! — Ефросинья Саввишна с укором посмотрела на него. — Я и говорю — жена. Жена нешто не родственница?

Сраженный такой железной логикой, Левашов постарался объяснить, что Наташа пока не жена, а невеста, и вообще…

— А дитя нет? — с надеждой повторила свой вопрос старушка, которая обожала маленьких детей.

— Так невеста же, — втолковывал Левашов, — свадьбу еще не играли.

— Э, милок, по нынешним временам и с невестой дите прижить не мудрено. Нет, значит, ну ничего, авось будет. Кого хочешь-то, девочку аль мальчика?

Левашов смутился вконец и постарался вновь перевести разговор на пятерку, с ужасом думая о том, что все эти вопросы, несомненно, будут заданы Наташе.

Все же главная проблема была решена. По существу, они с Наташей обеспечены жильем. «Но только до обмена, милок, — предупредила его Ефросинья Саввишна. — После обмена, сам понимаешь…»

Однако Левашова это не беспокоило. Он уже понял, что существующее положение устраивает не только его, но и старушкиных дочь и зятя. А когда она однажды обмолвилась, что, мол, пока не поменялись, надо бы внучку сюда прописать, то стало ясно, что обмен вряд ли когда-нибудь вообще состоится.

Зная, что Наташа приезжает сегодня, Ефросинья Саввишна, как бы случайно предупредила накануне, что ночевать в воскресенье не приедет — внучка что-то покашливает. При этом хитро глянула на него. Она была тактичным и добрым человеком, эта старая женщина.

В восемь тридцать с букетом цветов Левашов уже прохаживался по перрону городского вокзала. Московский поезд стоял здесь всего четыре минуты и ожидался, как он выяснил, без опозданий. У носильщиков он спросил, где примерно останавливается шестой вагон. И засек это место по будке телефона-автомата.

Утро выдалось чудесное — солнечное, ясное, обещавшее жаркий день.

Существовал прямой поезд из столицы, которым и ездили обычно местные жители (непонятно было, почему Наташа выбрала транзитный). Поэтому перрон был пустынен. Лишь пять-шесть встречающих, как и он, с цветами нетерпеливо топтались у путей. Ровно в девять, гремя на стыках и замедляя ход, дыша разогретым металлом, поезд подошел к перрону.

Левашов метнулся влево, вправо и остановился в ожидании у дверей шестого вагона. Сердце колотилось в груди, ладони стали липкими. Проводница чудовищно медленно открыла дверь, откинула подножку и спустилась на перрон.

И вслед за ней легко и быстро спрыгнула Наташа. Она тут же повернулась спиной к перрону и приняла из рук усатого и небритого мужчины в пижаме два больших желтых чемодана. Потом снова повернулась и, не двигаясь с места, смотрела на Левашова. А он, замерев, глядел на нее.

Наташа была очень красива, но совсем иной, незнакомой ему красотой. Ее русые волосы были подстрижены и собраны в сложной прическе, губы слегка подкрашены. На ней был элегантный брючный костюм, модные туфли…

Было что-то такое дорогое и в то же время немного чужое в ее облике. Потому, наверное, почувствовал он одновременно и радость, и робость, и легкое, совсем легкое ощущение ревнивой тоски. Это длилось секунды.

Он бросился к ней, крепко поцеловал в мягкие губы, горьковатые от губной помады. Она прильнула к нему, закрыв глаза…

К действительности их вернул хриплый громкий голос:

— Подвезем, что ль?

Они недоуменно оглянулись.

Красноносый, явно отметивший уже воскресенье носильщик бесцеремонно грузил Наташины чемоданы на обшарпанную тележку.

— Не извольте беспокоиться, дамочка, доставим в лучшем виде, — бормотал он. — Куда прикажете, к такси? Эх, чемоданчики — любо-дорого…

Продолжая бормотать, он стремительно покатил свой одноколесный экипаж к выходу на площадь.

О такси Левашов тоже позаботился заранее. Он заказал его накануне, а приехав на вокзал, попросил шофера ждать прибытия поезда.

Они ехали в машине молча. Наташа положила голову ему на плечо, взяла его руку в свою. Она ничего не говорила, ничего не спрашивала. Просто сидела вот так и молчала, словно отдыхая от долгого путешествия. Куда более долгого, чем от столицы сюда.

Он боялся нарушить эту тишину. Он всем своим существом ощущал свалившееся на него долгожданное счастье.

— А где цветы? — встрепенулась Наташа.

Левашов растерянно огляделся. Действительно, куда делся столь тщательно подобранный и оберегаемый букет? Его не было. То ли выронили на перроне, то ли забыли, садясь в такси, и он остался на память красноносому носильщику, предпочитавшему наверняка иные дары судьбы…

— Потеряли… — огорченно констатировала Наташа.

Он не успел ничего сказать, машина резко свернула в переулок и остановилась у подъезда их дома.

Многочисленные его обитатели, точнее, их женская половина, гулявшая по случаю воскресного утра с бесчисленными, галдевшими громче птиц ребятишками, оставив все дела, с любопытством взирала на эту разодетую красавицу, выходившую из машины, на знакомого им и числившегося доселе в категории завидных женихов лейтенанта, тащившего два желтых чемодана.

Почти бегом Левашов поднялся на третий этаж, открыл дверь и внес чемоданы; за ним вошла Наташа, тихо и плотно затворила дверь.

Они остались одни.

Он попытался снова обнять ее, но Наташа остановила его:

— Подожди, Юра, давай сначала договоримся…

Он молча смотрел на нее, испытывая непонятную тревогу. Он опять увидел ее незнакомой, пугающе новой. «Давай договоримся» — это было так непохоже на Наташу!

Она вошла в комнату, опустилась на первый попавшийся стул и указала ему на диван.

— Вот что, Юра… — Она смотрела ему прямо в глаза знакомым спокойным взглядом, и были в этом взгляде и печаль, и ожидание, и непреклонная решимость. А он видел только ее глаза — один карий, другой серый, глаза, которые все эти месяцы столько раз вспоминал. Почему-то именно их различная окраска вернула ему самообладание. Чего бояться, из-за чего волноваться? Вот же она здесь, его Наташа, со своими неповторимыми глазами. Пусть меняет прическу, красит губы, по-новому одевается или говорит. Но глаза-то те же. — Я понимаю, Юра: ты очень хочешь знать, что было со мной, почему я не писала. Больше того, ты имеешь право это знать. И все-таки давай сразу договоримся раз и навсегда, что ты не будешь расспрашивать меня. Когда-нибудь я сама тебе расскажу. Может быть, не обещаю. Одно ты должен знать — я люблю только тебя, иначе меня бы не было здесь. И никогда тебя не предавала. Если того, что я сказала, достаточно — я остаюсь, если ты не согласен с моим условием, а это твое право, я уеду обратно. Решай.

— Но, Наташа, — он был растерян, он был готов ко всему, но только не к этому, — почему ты не можешь мне сказать…

— Нет, Юра! — твердо сказала она и поднялась. — Давай решать сразу. Или ты мне доверяешь безоговорочно, и вопросов не будет, или я не смогу у тебя остаться.

— Я хочу, чтобы ты осталась!

— Дай мне слово, что ты никогда не будешь спрашивать меня об этом времени. И не выдумывай роковых тайн. Просто мне пока не хочется их вспоминать, эти месяцы, и говорить о них. О чем хочешь, но не об этом. Ну?

— Даю тебе слово… Если так надо… Я верю тебе…

А что еще мог он сказать? Да он бы на все, что угодно, согласился, лишь бы не потерять ее. При одной мысли, что она может сейчас встать и уйти и он больше никогда не увидит ее, у Левашова перехватывало дыхание. Она же сказала, что не предавала его, что любит. Так чего же еще ему надо? Какие могут быть сомнения, какие вопросы? Это главное! Раз она так просит, у нее есть на то причины. Он должен доверять ей. Придет время — сама все расскажет. Расскажет…

Он немного успокоился.

Наташа строго смотрела на него.

— Запомни и никогда не нарушай данного слова. — И вдруг улыбнулась. Своей редкой светлой улыбкой. Она завертелась на месте, оглядывая комнату, вышла в переднюю, заглянула на кухню, в ванную. Дернула ручку двери, что вела в комнату хозяйки, и удивилась тому, что дверь заперта. Потом вышла на балкон, затененный зеленью густых тополей. Вернулась в комнату и спросила: — Куда ты меня привез?

Наступал деликатный момент.

— Видишь ли, — он тщательно подбирал слова. — Я снимаю здесь комнату. Очень удобно. В другой комнате живет хозяйка-старушка. Она с утра до вечера у дочери, с внучкой возится. Иногда остается там ночевать — сегодня, например (эх, черт, не надо было этого говорить!). — Он заговорил быстрей: — Я уже предупредил ее, что ты приезжаешь, что тоже будешь здесь жить. После свадьбы, разумеется, — добавил он смущенно. И нерешительно взглянул на нее. Но Наташа слушала серьезно и внимательно. — Хозяйка согласна, — продолжал он. — Она вообще меня любит, и, судя по всему, мы сможем здесь жить сколько захотим. Мы ведь сразу же поженимся, Наташа? Да?

Он опять испытывал непонятную раздражающую робость. Казалось бы, все ясно. И все-таки он ни в чем не был уверен. Но Наташа ответила:

— Да, конечно, — и неожиданно добавила: — Если ты этого хочешь.

— То есть как, если я хочу? — растерянно спросил Левашов. — А ты сама? Тебе что, это безразлично?

— Нет. Совсем нет. Но в этом я условий не ставлю. Будет так, как решишь ты.

Он не нашелся, что сказать. Как решит он! А как еще он может решить, если это самая главная его мечта.

— В общем, можем здесь жить, если, конечно, тебя устраивает, во всяком случае пока меня не переведут в другой гарнизон.

— А тебя должны перевести?

— Да нет, но наше дело военное — нынче здесь, завтра там…

— Да, ты прав, — задумчиво сказала Наташа, — такова у военных жизнь. — И, помолчав, тихо добавила: — И у их жен.

— Значит, сегодня мы пойдем подадим заявление. — Теперь уже он распоряжался. — Через десять дней сыграем свадьбу. Эти дни ты будешь жить здесь. Хозяйка тебе понравится, увидишь, какая она милая старушка. Правда, иногда странные вопросы задает, но не обращай внимания…

— Не бойся, мы с ней найдем общий язык, — перебила Наташа.

— Не сомневаюсь. Но особенно не слушай ее. Знаешь, старый человек… Вот. А я буду жить в казарме, но каждый вечер буду приходить, если вырвусь.

— Почему?

— Что «почему»? — не понял Левашов. — Иногда и не вырвешься. У меня в роте место есть, не беспокойся, все удобства. Это ведь ненадолго, только до свадьбы…

— А почему ты не можешь жить здесь? — Он внимательно посмотрел на нее. — Ну что ты так смотришь? Ты думаешь, если я люблю человека, для меня играет какую-то роль штамп в паспорте?

Щеки ее заметно порозовели, но она не опускала глаз. Потом резко повернулась и вышла на балкон. А он стоял и смотрел ей вслед. Наверное, всю жизнь она будет вот так преподносить ему неожиданности.

— Я хочу есть, — сказала Наташа, возвращаясь с балкона. — У тебя найдется съестное?

— Еще бы! — радостно воскликнул он. — Сейчас я тебя удивлю. Я жутко хозяйственный мужик! С таким мужем — ни забот, ни хлопот. Заменяет стиральную машину, посудомойку, плиту, холодильник…

— Вот холодильник не надо, — серьезно заметила Наташа.

Левашов расхохотался. Радостное, счастливое настроение вернулось к нему, вытеснив недоумения и тревоги. Она здесь, его Наташа, его любимая, она приехала совсем, навсегда, будет его женой, они станут счастливы, никогда не расстанутся! Она хочет есть, и он накормит ее, черт возьми, недаром они с Шуровым старательно набивали холодильник! Эх, жаль нет друга, с ним бы разделить эту радость.

Он сновал между кухней и комнатой, громко и весело расхваливая свои хозяйственные способности, свой завидный аппетит, свою квартиру и хозяйку, соседний обильный рынок и военторговскую столовую. Наташа тем временем заперлась в ванной и вышла оттуда, посвежев, смыв дорожную усталость. Она вытерла губную помаду, распустила волосы, которые по-прежнему золотисто блестели, но доходили лишь до плеч. Косы не стало.

Наташа стояла у стола спиной к Левашову, когда с банкой маринованных огурцов в одной руке и бутылкой шампанского в другой он остановился на пороге.

Не оборачиваясь и словно читая его мысли, Наташа сказала:

— Ладно. Отращу снова. Обещаю тебе.

Он подошел к ней и нежно поцеловал в завиток на затылке.

Они сели за стол, с пробочной пальбой открыли шампанское и дружно налегли на закуски. То, что обедали они в одиннадцать утра, их вовсе не трогало. Они проголодались. Они были молодыми, здоровыми, сильными. Были влюблены друг в друга и безмерно счастливы. Выпитое шампанское озорно ударяло в голову.

Что еще нужно молодым для полного счастья?!

Наташа уплетала за обе щеки, щедро расхваливала заготовленную им снедь. А он подробно и увлеченно рассказывал обо всем, что произошло за время их разлуки. При этом совсем не упоминал о бесчисленных письмах, которые посылал ей, о своих сомнениях и терзаниях. Ничего этого никогда не было. Это утро, этот обед словно стерли в одно мгновение все горькое, все мучительное, пережитое за последнее время.

На самом деле была только развеселая служба, с массой смешных эпизодов, в окружении симпатичных начальников и старательных солдат. Чем дольше он рассказывал, тем все выглядело в его устах легче, веселее, интереснее и беззаботнее. Прямо не жизнь, а сплошная масленица.

Наташа смеялась над его рассказами, иногда перебивала вопросами, а порой вставляла свои комментарии. Чувствовалось, что все это искренне интересует ее, и хотя она отлично понимает преувеличенную оптимистичность изложения, но радуется за Левашова, за то, что он доволен службой, увлечен, что у него все идет хорошо.

Левашов откупорил вторую бутылку шампанского, притащил фрукты, конфеты. Наташа вынула из вазы цветок, приколола к волосам. Щеки ее раскраснелись, она чаще смеялась, захмелев то ли от шампанского, то ли от счастья…

Внезапно оба замолчали и некоторое время сидели, не говоря ни слова. Потом Наташа встала, вздохнула, как вздыхает человек перед тем, как совершить что-то очень важное, быть может, самое важное в жизни. Она подошла к нему, не опуская взгляда, обняла за шею…

Так она стала его женой. За десять дней до свадьбы. Без штампа в паспорте.

Они долго лежали на диване, возле уставленного тарелками и бутылками стола, возле аккуратно, по-военному заправленной постели.

В раскрытую балконную дверь проникал живительный аромат нагретой земли, разомлевших тополей, дальних полей. Неумолчно щебетали птицы. Сквозь густую листву пробивались солнечные лучи, виден был клочок синего неба. Легкий ветерок шевелил занавески, покачивал цветы в вазе.

Они, наверное, лежали бы так до самого вечера, до следующего утра.

Но громкий стук в дверь разбил тишину.

Еще не понимая, что случилось, Левашов уже был на ногах. На мгновение он замер, прислушиваясь. Стук повторился, настойчивый, торопливый. Потом раздался звонок, словно стучавший только сейчас нашел кнопку.

Левашов торопливо оделся, на ходу застегивая китель, выбежал в переднюю.

Все это время Наташа не шевелилась. Она не стала одеваться, даже не прикрыла своей наготы… Она продолжала лежать, чему-то грустно и насмешливо улыбаясь…

Левашов открыл входную дверь. На пороге стоял связной.

— Товарищ гвардии лейтенант, вас вызывают в роту, — шепотом, словно догадываясь, что нельзя в эту минуту кричать, доложил он.

— Сейчас иду.

Солдат приложил руку к берету и, громко стуча подкованными сапогами, стал спускаться с лестницы.

Левашов вернулся в комнату.

Ну почему? Почему именно сейчас? Несколько воскресений подряд никто не вызывал его в роту, а вот сегодня он потребовался! Он испытывал странное чувство — он страшно злился. Но на кого? На Кузнецова, на майора Субботина? Кто кроме них мог его вызвать?

Он торопливо опустился на колени рядом с диваном.

— Прости, Наташа, меня вызывают…

— Не надо, Юра, — она взъерошила ему волосы, — не надо. Тебя всю жизнь будут вызывать, такова уж военная служба. И никогда не извиняйся. Я знала, на что шла.

Он поцеловал ее, вышел из комнаты, вернулся, еще раз поцеловал и побежал в роту…

Вызывал его замполит батальона майор Субботин. Он был мрачен. Сесть, как обычно, не предложил.

— Товарищ Левашов, рядовой Рудаков ведь из вашей роты?

— Так точно, товарищ гвардии майор.

— Военная прокуратура срочно затребовала на него характеристику. Сколько времени нам нужно, чтобы ее написать? Два часа хватит? Кузнецов сегодня отсутствует. Вы сами и подпишите.

— Так сегодня же воскресенье, — слабо возразил Левашов. Ох как не хотелось ему писать эту характеристику, да еще без Томина, без Кузнецова, да и замкомвзвода, видимо, в увольнении, а уж Прапоров, комсгрупорг, точно отпущен, Левашов это знал.

Майор Субботин невесело усмехнулся.

— Мы же вот с вами трудимся. Думаете, в прокуратуре такого не бывает? Тем более мы же виноваты, запрос у нас провалялся, а завтра должен быть у них.

Скрепя сердце Левашов отправился в роту.

Дежурный громко доложил. Левашов привычно прошелся вдоль коек, вынув платок, потер стекло окна — чистое ли, — потрогал замок оружейной комнаты.

В казарме было пустынно. Многие ушли на стадион — там проходил ответственный матч на первенство гарнизона, — некоторые были в увольнении. Оставшиеся занимались кто чем: пришивали пуговицы, гладили форму, писали письма, читали.

В ленинской комнате комсгрупорг третьего взвода Онуфриев с тремя солдатами готовили стенд для комнаты боевой славы…

Левашов прошел в ротную канцелярию, сел за стол, положил перед собой ручку и бумагу и задумался.

Что писать?

А между тем он знал о Рудакове то, чего не знали другие. Конечно, если солдат совершил преступление, какое значение может иметь его поступок, вызвавший симпатию Левашова? Но ведь то, что он совершил преступление, пока не доказано. А раз не доказано — человек не виноват. Так и Шуров говорит, а уж он знает законы Возможно, как раз эта характеристика и нужна следователю, чтобы более полно составить себе мнение о подозреваемом. Они ведь там все учитывают, как это говорится, совокупность фактов, что ли…

Недаром Шуров говорил с солдатами первого взвода, да и к нему, Левашову, неофициально подъезжал. Но хорош друг называется! С ним разговаривает, а запрос на характеристику, оказывается, уже давно послал.

Так что же писать?

Его смущало, что мнение комсгрупорга, мнение многих других товарищей о Рудакове было отрицательным. Они утверждали, что тот любит пустить пыль в глаза начальству, что он охотно признает свои ошибки, но, по их мнению, неискренне. Неужели все другие ошибаются, а лишь он, Левашов, прав? Вся рота идет не в ногу, один офицер — в ногу! Но ведь они не знали всего того, что было известно ему. Имеет ли он право не сказать о проступке и последующем признании, характеризующем Рудакова, с одной стороны, отрицательно, а с другой — положительно. Он, как заместитель командира роты по политчасти, обязан принять во внимание все. Все, что знает сам и чего, быть может, не знают другие. Коль ставит под характеристикой свою подпись, он за нее отвечает своим авторитетом.

Левашов решительно придвинул лист бумаги и принялся писать.

Он изложил все, как думал, честно, без утайки упомянул об отрицательном отношении коллектива, но добавил и то, что есть все основания считать искренним признание Рудаковым своих ошибок. Перепечатал, подписал и пошел оформлять.

Когда курьер с характеристикой отбыл в прокуратуру, Левашов почувствовал облегчение. К нему вернулось хорошее настроение.

Весело насвистывая, он спешил домой, где его ждала Наташа. Теперь его комната стала действительно домом. Отныне, куда бы ни закинула его служба, он будет возвращаться домой!

У проходной сменился наряд.

— Здравия желаю, товарищ гвардии лейтенант! — его бодро приветствовал дежурный сержант.

— Здравствуй, — ответил Левашов, рассеянно прикладывая руку к козырьку.

— Ну как вы тогда, разобрались с этим артистом? А, товарищ гвардии лейтенант?

Левашов остановился. Где он видел этого сержанта? Да это же Воронов, так, кажется, его фамилия! Тот самый, что сообщил ему о поступке Рудакова. Только тогда он был в шапке и в шинели, а теперь в фуражке, не мудрено не узнать.

А сержант весело продолжал:

— Ох и фрукт! Я его аккурат после вас встретил, как вам доложил. Только отошел — смотрю, он топает. «Что ж ты, друг, — говорю, — свой взвод позоришь?» Рассказал, что на лыжне дежурил и видел все его свинство. Он и в ус не дует, идет себе, будто слон. Разозлился, помню. Кричу ему: «Учти, я твоему лейтенанту обо всем доложил, он тебе сделает бенефис!» Обернулся он, поверите, товарищ гвардии лейтенант, ну будто столбняк на него напал! Потом припустился к вам, аж земля затряслась! — Сержант весело захохотал. — Небось виниться побежал. Я тогда так и подумал.

Вот как, значит, обстояло дело! Вот какова причина бурного раскаяния Рудакова! Действительно, артист, провел его, как рядового зрителя. А он, замполит, поверил, развесил уши, едва не прослезился от умиления… И все пытался оправдать Рудакова, когда ему старались раскрыть на этого подлеца глаза.

Да, одного человека можно обмануть, но коллектив не обманешь… А характеристика уже ушла за его подписью! Надо что-то делать, пойти к капитану Кузнецову, к майору Субботину, в прокуратуру!.. Нет, надо разыскать Шурова, вот кого! Все ему рассказать — ведь характеристика придет к нему, — в крайнем случае написать официальное заявление. Так или иначе, но прежде всего надо посоветоваться с Шуровым.

Он взял себя в руки. Уж коли совершил ошибку, надо постараться толковее исправить ее; в конце концов, дело не в характеристике — ничего особенного он там не написал, Рудакова вовсе не расхваливал. Урок в другом. Надо верить людям, но не надо слепо доверять на слово. И уж никогда не идти на компромиссы с совестью, пусть даже на самые маленькие…

Левашов знал, что сегодня Шурова нет в городе и раньше завтрашнего дня поговорить не удастся. Он опять заторопился домой, и при мысли о Наташе, которая его ждет, к нему снова возвращалось спокойствие.

Когда он вошел в дом, то увидел, что она успела навести в нем свой порядок. Желтые чемоданы были разобраны и водворены на гардероб, посуда вымыта, стол накрыт. Сама она в симпатичном халатике стояла на балконе. Она прозевала его возвращение, услышала только, когда он завозился, снимая ремень и сапоги. Вошла в комнату, ожидающе взглянула на него, но ничего не спросила.

А он не знал, что сказать.

…Наташа и потом, когда они привыкли друг к другу, никогда не задавала ему вопросов о службе, пока он сам что-либо не рассказывал ей.

Наконец он снял сапоги, китель, переоделся, как обычно, в тренировочный костюм и присел на диван.

— У меня неприятности, Наташа, — сказал он.

Она села с ним рядом, молчала в ожидании.

И пока они сидели вот так, пока снова обедали, он без утайки рассказал всю историю с Рудаковым.

— Завтра встречусь с Шуровым, посоветуюсь, — закончил он свою исповедь.

— А потом? — спросила она.

— Не знаю, — он пожал плечами, — видно будет… И вообще, Наташа, все как-то по-дурацки получается. Ты приехала. Понимаешь, с тобой вся моя жизнь перевернулась, новый смысл появился, я так счастлив, как только можно быть. А тут какая-то нелепая история с этим солдатом, характеристиками, прокуратурами… Черт знает что! Почему в каждой бочке меда обязательно должна быть ложка дегтя? В первый же наш день я морочу тебе голову всей этой ерундой. Стыдно просто…

— Знаешь что, Юра, — она встала и смотрела на него каким-то холодным, осуждающим взглядом, — не превращайся в слезливую бабу. Все тебе прощу, только не это. Твоя служба — это твоя жизнь, и, что бы в ней ни происходило, это не ерунда, это очень важно. И я всегда это пойму. Ясно? Ради бога, не раскисай. Вот сейчас, например, — и она улыбнулась, — помоги мне вымыть посуду. Говорят, успокаивает нервы. Пошли на кухню!

Они вместе мыли посуду. Прогулялись по городу, посидели у телевизора. И очень много говорили.

О чем?

О том самом, о чем говорят влюбленные в первый день после долгой разлуки…

ГЛАВА X

На следующее утро, отпросившись у Кузнецова, Юрий вернулся за Наташей, и они отправились в ЗАГС подавать заявление. По дороге он озабоченно рассуждал:

— Надо найти тебе работу. Иначе ты с тоски помрешь… Целый день сидеть, меня ждать, ничего не делать. — И вдруг спохватился: — А может, не хочешь? Это ведь не обязательно, можешь читать или пению учиться по-настоящему. Не только же в Москве можно. Здесь тоже, наверное. Ты ведь тогда уехала в музыкальное училище поступать? Да? Мне говорили… С твоим голосом, Наташка, ты всех здешних певиц за пояс заткнешь!

— Ты в этом уверен? — спросила Наташа.

— Ну конечно! Ты же прекрасно поешь. Или пойдешь работать? Словом, сама решай. У нас тут есть два института с французским, есть педучилище, только в школах о вакансиях не узнавал.

— Не беспокойся, Юра, я устроюсь, — перебила Наташа. — А петь для тебя я буду и без музыкального образования.

Наступила долгая пауза.

— Не беспокойся, у меня есть направление, — снова заговорила Наташа. — А училище я бросила, — неожиданно добавила она.

Он даже остановился, словно налетел на невидимое препятствие.

— Бросила училище? Почему? А куда направление?

— В «Русь», вашу новую гостиницу интуристскую. Есть у вас такая? Та, которая недавно открылась.

— Есть, — медленно сказал Левашов, — есть такая. Так что за направление? От кого, кем работать?

— Что ты так удивляешься? — пожала плечами Наташа. — Обыкновенное направление из отдела кадров «Интуриста» в эту гостиницу. Точнее, в бюро обслуживания при ней.

Он долго молчал.

— Разве у тебя не педагогический диплом? — спросил он наконец.

— Какое это имеет значение? С дипломом переводчика преподавать нельзя, зато с дипломом преподавателя никто не запрещает работать переводчиком.

Он обдумывал ее слова.

— Что значит бюро обслуживания? — спросил он подозрительно. — Кого там обслуживают?

— Там обслуживают иностранных туристов, — терпеливо разъясняла Наташа. — Через ваш город идет поток автотуристов в Москву. Они здесь останавливаются в «Руси». Им надо регистрировать паспорта, организовывать экскурсии, посещение театров, концертов, ремонт машин, доставать иногда авиа- или железнодорожные билеты…

— А ты что должна делать?

— Я еще не знаю свой участок. Может быть, билетами ведать, может быть, экскурсиями по музеям. Или еще что, — задумчиво сказала Наташа. — Там разная работа есть. У меня непременно будет интересная. — Она встряхнула головой и улыбнулась.

— А что это был за усач в ночном колпаке, который тебе чемоданы подавал, помнишь, на вокзале? — неожиданно спросил Левашов.

Наташа рассмеялась.

— Тебе не откажешь в наблюдательности. Сразу приметил моего кавалера. Кстати, тот дядька был не в колпаке, а в пижаме.

— Какая разница, тем более неприлично провожать даму в таком виде.

— Перестань, человек услугу оказал, помог чемоданы вынести, и его же ругают. Нехорошо. И жену ревновать нехорошо!

— Действительно, нехорошо, — покорно согласился Левашов. — Ты когда пойдешь в свою гостиницу?

— Может быть, сегодня. Ты к Шурову, а я туда. Кстати, пригласи его в гости вечером. Ведь он единственный из вашей четверки, с кем я не знакома.

— Правда? — Левашов просиял. — Ты хочешь, чтоб я его пригласил? Обязательно притащу. Зайду к нему, поговорю и приволоку.

Но Шурова в тот вечер он не привел. Наоборот, сам пришел поздно, засидевшись у друга за долгим разговором.

Шуров откровенно рассказал ему о ходе следствия.

Двое братьев уже дали подробные показания.

Следуя примеру деда Матвея, они решили раздобыть взрывчатку и с ее помощью оглушить сразу несметное количество рыбы. Поиски по лесам немецких гранат, оставшихся после войны, результатов не дали. И тогда старший из Руновых предложил достать взрывчатку у военных.

Идея была нелепой и практически неосуществимой. Но почему-то в подобных ситуациях подворачивается та почти невероятная, единственная случайность, которая воплощает в жизнь самую абсурдную идею. Точнее, цепь случайностей.

Именно тогда, когда ребята обдумывали свои намерения, у них готовился полевой выход, и все необходимое для него, включая толовые шашки, было сложено на временном складе, который и просуществовать-то должен был дня два, не больше. Но как раз в эти дни ребята, оказавшись у ограды военного городка, приметили большую, окруженную колючей проволокой палатку, увидели, как заносят туда какие-то ящики, и предположили, что это может быть именно то, что им нужно, — тол.

Они стали наблюдать.

Конечно, не засни часовой, перебраться даже через такую примитивную ограду, какая окружала палатку, забраться в нее и унести толовые шашки было бы невозможно. Ребята понимали это, но уже увлеклись игрой и терпеливо продолжали наблюдать. Они надеялись на случай. И не ошиблись.

Один за другим сменялись часовые. И наконец пришел такой, который в отличие от других не стал без конца шастать вокруг палатки, а зашел за нее так, чтоб его не было видно, уселся, прислонившись к столбу, и закурил. Голова его то и дело склонялась на грудь, он встряхивался, оглядывался по сторонам, потом снова начинал дремать. И так до тех пор, пока не застыл в неподвижной позе.

Ребята поняли: надо действовать решительно и быстро. Они проникли сквозь дырку в заборе, ползком приблизились к проволоке, и, пока один пролезал под ней, другой держал. Порвали штаны, исцарапались, но проползли. Они взяли с собой лопатку, совок, которыми подкопали грунт в одном месте, и залезли в палатку: велика ль дыра нужна для худущего и юркого мальчишки?

Разыскали примеченный ящик. И — опять случайность — в нем действительно лежали толовые шашки.

Только начали рассовывать краденое по карманам, раздался шорох. Им показалось, что часовой привстал, и они пустились наутек. Быстро выползли наружу, опять царапаясь, проползли под проволокой и — были таковы.

Что касается мальчишек, то, как известно, их затея окончилась трагически. Не умея обращаться с толовыми шашками, они возились с ними до тех пор, пока одна не взорвалась. Хорошо еще, что серьезно пострадал один. Двое-то выкарабкаются без последствий, а вот старший на всю жизнь остался калекой.

Когда Шуров прибыл на место происшествия, то убедился, что дознаватель прав: комиссия, устанавливавшая недостачу, немало походила по палатке, затоптав почти все следы. Но почти, а не все. То, чего не сумел обнаружить дознаватель, разыскал опытный следователь.

В одном из углов палатки возле свеженасыпанной земли сохранились следы кедов. Шуров долго возился, осторожно заливая следы гипсом, промеряя их, фотографируя. И сравнил с обувью братьев Руновых. Все совпало. Но он не удовлетворился этим. Он снял с проволоки тот самый лоскут, на который не обратил внимания дознаватель.

Шуров снял лоскут и еще несколько едва заметных ниток. Их подвергли экспертизе и убедились, что и лоскут, и нитки вырваны из штанов Николая Рунова, перешитых из отцовских военных брюк. Выяснилось, что ребята, безусловно, лазили на склад и утащили толовые шашки. То, что шашки принадлежат к партии, хранившейся на складе, было установлено раньше.

Оставалось доказать, что в момент хищения на посту находился именно Рудаков.

Ребята в один голос утверждали, что залезли в палатку чуть позже девяти вечера. В соседнем пионерлагере в девять трубят на вечернюю линейку. И они хорошо слышали этот сигнал незадолго до того, как начали свою «операцию». А нес службу Рудаков с двадцати до двадцати четырех часов. Тут сомнений не было — это подтверждала постовая ведомость, факт этот не оспаривал и сам Рудаков.

А вот «факт сна» он категорически отрицал. Мало ли чего наговорят мальчишки! Он, мол, бодрствовал, исправно ходил вокруг палатки.

— Внутрь не заходили? — спрашивал Шуров.

— Внутрь не заходил, зачем мне? — отнекивался Рудаков.

Шуров еще раз, буквально ползая на коленях с лупой в руках, обнаружил у самого ящика с толом странное полукруглое углубление. И тогда он сделал простую вещь, которую не догадался сделать дознаватель, — он поднял ящик с взрывчаткой.

Под ним оказались хорошо заметные следы.

Были сняты слепки.

На подошвах солдатских сапог есть дырочки, оставляющие при ходьбе выпуклости, а на этих следах, наоборот, остались круглые ямочки, за исключением одной-единственной дырочки на левом следе. Шуров знал, что некоторые «изобретательные» солдаты додумались вставлять в дырочки маленькие подшипники, чтоб не снашивались подметки.

Взяв двух понятых, он перед подъемом тихо прошелся по спящей казарме и осмотрел сапоги каждого солдата. Подшипники имелись на нескольких, но в полном комплекте, а вот у Рудакова на левом сапоге одного шарика не было!

Рудаков вошел в комнату следователя со своим обычным в таких случаях растерянно-обиженным видом.

— Садитесь, — предложил Шуров, не глядя на вошедшего. Он задал традиционные вопросы, а потом сказал: — Следствием установлено, Рудаков, что вы совершили преступление. Вам предъявляется обвинение в нарушении уставных правил караульной службы. Статья двести пятьдесят пятая, пункт «в». Ознакомьтесь. И подпишите.

Рудаков хотел что-то сказать, но замолчал. Он понял, что с этим человеком обычные его номера не пройдут. Нахмурив лоб, шевеля губами, долго вчитывался в бумагу.

— Вам понятно, в чем вы обвиняетесь? — спросил Шуров, когда тот кончил читать.

— Понятно, — буркнул Рудаков.

— Разъясняю вам права: вы имеете право давать показания по делу, подавать ходатайства, иметь защитника… — Он сделал паузу. — Рудаков Тихон Сидорович, признаете ли вы себя виновным?

— С чего это мне признавать, чужую вину на себя брать?..

— Вы признаете себя виновным? — повторил Шуров.

— Не признаю.

— В таком случае приступим к допросу. Значит, вы утверждаете, что тринадцатого июля, находясь на посту с двадцати до двадцати четырех часов у временно сложенного имущества инженерно-технической роты, вы не отходили, не отвлекались, не спали и никто в этот период не проникал на охраняемый объект?

— Не спал…

— И никто к вам на объект не проникал?

— Нет.

— Братья Руновы утверждают, что проникли в палатку после двадцати одного часа, в те часы, когда на посту стояли именно вы.

— Так мало ли что пацаны наврут…

— Не перебивайте. Они все-таки двое давали показания. Оба были допрошены по отдельности, а показания совпали.

— А я говорю, не было никого.

— Дело в том, Рудаков, что их показания подтверждаются бесспорными уликами, а ваши оправдания, наоборот, столь же бесспорно опровергаются.

— Интересно… — хмыкнул Рудаков.

— Очень.

Шуров изложил обвиняемому добытые им сведения: следы кедов, материя на проволоке, даже отпечатки пальцев мальчишек, снятые им с ящика толовых шашек. Рассказал и о следах сапог самого Рудакова, обнаруженных под ящиком.

— Ну, что теперь скажете?

Некоторое время Рудаков сосредоточенно молчал. Потом лицо его приняло отсутствующее выражение.

— Что ж, может, они и были там, — протянул он, — только не тогда, когда я службу нес. А был я в палатке, верно, теперь припоминаю. Это когда имущество таскали, тоже тогда подсоблял. Запамятовал.

— Значит, вы признаете, что заходили в палатку?

— Заходил, только не тогда, когда службу нес.

— А тогда не заходили?

— Нет.

— На сегодня все, Рудаков. Сейчас у вас возьмут отпечатки пальцев.

— Это еще зачем? — заволновался солдат.

Но Шуров не ответил. Итак, первый раунд Рудаков выиграл. Утверждает, что в палатке был, когда заносили туда ящики, а ребята, пусть и залезали, но не тогда, когда на посту стоял он.

Оставалось опознание. Если ребята опознают обвиняемого, это девяносто процентов успеха. Но опознают ли — вечерело, пока часовой ходил, они были далековато, а когда приблизились, его лицо наполовину скрывала шинель. Они сказали, что он прошелся раза два, потом сел, закурил… Стоп! Закурил?!

Тогда где он, классический окурок — главная улика многих преступлений, столь любимый авторами детективных романов, но часто помогающий и в действительности?

Шуров вновь встретился с Руновыми. Ребята старались помочь следователю чем могли, не отдавая себе отчета в том, что сами являются виновниками случившегося и что позже, когда поправятся окончательно, им тоже придется держать ответ.

Шуров взял с собой подробный план объекта, вычерченный в масштабе, и целую пачку цветных фотографий.

— Вы говорили, ребята, что часовой походил-походил, закурил, присел у этого столба, потом заснул.

— Ага!

— Что ж, он так и заснул с сигаретой?

— Не, сигарету он выщелкнул, — объяснил младший из Руновых — Алексей.

— Что сделал? — не понял Шуров.

— Выщелкнул. Р-р-раз — и нет ее. — Алексей показал пальцами, как это делается. — У нас ребята постарше тоже так умеют. А потом кивал, кивал и закимарил.

— Так, а вы не помните, куда он эту сигарету… выщелкнул?

— Помню, — теперь подал голос Николай. — Вот сюда. — Он ткнул тонким пальцем в точку на плане.

— Сколько, по-твоему, она пролетела? — спросил Шуров.

— Метра два, а может, больше, — ответил Николай.

— Два с половиной, — уверенно поправил его Алексей.

С помощью плана и цветных фотографий было, как они считали, точно определено место падения «выщелкнутой» сигареты.

Там ее и нашли, когда Шуров с помощниками прочесали траву. Экспертиза подтвердила, что сигарету курил Рудаков. Совпали анализы слюны. Совпали и отпечатки его пальцев с найденными на ящике со взрывчаткой — еще одно доказательство, что он побывал в палатке.

Наконец Шуров вызвал на допрос солдат роты, грузивших и переносивших имущество. Единогласно они заявили, что Рудакова с ними не было, и как раз потому, что его взвод готовился в караул.

Теперь можно было начинать второй раунд.

— Садитесь, — пригласил Шуров, вызвав Рудакова на очередной допрос. — Вы обо всем хорошо подумали, вам нечего добавить к ранее сказанному?

— А чего добавлять?

— Не знаю. Например, вспомнили, что не грузили ящиков?

— Как же не грузил! — усмехнулся Рудаков. — Аж мозоли натер.

— Мозоли вы в другом месте натерли. Солдаты и сержанты вашей роты утверждают, что вы в тот день с ними не работали. Очная ставка требуется?

— Не знаю… — лицо Рудакова опять сделалось безразличным.

— Утверждения двух подростков вы можете еще оспаривать, но мнение целой роты вряд ли.

— А я и не оспариваю. Я теперь припомнил точно: заходил, когда на посту стоял. Мне тогда показалось, что шебуршится там кто-то.

— Шебуршится? Нет, Рудаков. Я вам напомню, как дело было. Спали вы сном праведника, а когда увидели, что ребята из-под проволоки вылезли и улепетывают, спохватились, да поздно. Вот и пошли проверить. Увидели, что они там побывали, и постарались замести их следы. Я разговаривал с членами комиссии, которая недостачу проверяла, ругал их, что следы затоптали; они утверждают, что никаких следов не было. Еще бы, вы и ребячьи, и свои уничтожили, только вот под ящиком забыли. И дыру, через которую они пролезли, тоже, между прочим, вы засыпали. Думали, сойдет, имущество на выход заберут, палатку снимут, ребята шашки где-нибудь рванут — вы ведь сразу обнаружили, что они именно шашки украли. И потом ищи-свищи ветра в поле. Так?

— Да ну, наговорили вы, товарищ лейтенант, невесть что. Занятная сказка получается…

— Быстро сказка сказывается, Рудаков, да долго следствие ведется. А у нас времени в обрез. Курить хотите?

— Не откажусь.

Когда Рудаков выкурил сигарету до половины, Шуров неожиданно сказал:

— Закурите-ка новую, а эту выщелкните. Говорят, у вас это хорошо получается. Мне в роте многие солдаты говорили. Ну-ка покажите ваше искусство.

Рудаков усмехнулся и ловким движением громадных пальцев отправил окурок в другой конец комнаты. Потом вопросительно уставился на следователя.

— Так, Рудаков, предъявляю вам результаты научно-технической экспертизы. Вот смотрите. Обнаруженный на месте происшествия и исследованный в лаборатории окурок принадлежал вам, об этом говорит анализ слюны, микроскопических частиц ткани, обнаруженных на нем и идентичных взятым из вашего кармана, в котором вы, как подтверждают многие свидетели, храните обычно сигареты. Вам не повезло, — Шуров усмехнулся, — окурок угодил под кусок шифера и уберегся от дождей. Второй документ. Из показаний братьев Руновых видно, что, перед тем как уснуть, вы закурили, а потом, по их выражению, «выщелкнули» недокуренную сигарету. Они указали точно место, куда упала сигарета, и именно там она была обнаружена. Понятно?

— Нет. Окурки какие-то… Я курил, что верно, то верно, курил. Ну и что, что курил?

— А то, что именно вы несли службу часового, когда произошло хищение. Ведь именно это вы оспариваете?

— Ничего у меня не воровали, — тупо стоял на своем Рудаков. — Врут пацаны.

Тогда Шуров решился на последнее средство — опознание. Он посоветовался с врачами, и те разрешили свозить ребят к складу. Их привезли к тому месту, где они лежали тогда в засаде, тоже около двадцати одного часа, чтоб совпадало освещение. Со всего гарнизона было отобрано четверо солдат под стать Рудакову (это оказалось самым трудным). Разводящий по очереди провел каждого вокруг палатки. Рудаков шел третьим.

Алексей и Николай лежали отдельно, чтоб не могли переговариваться. Без колебаний оба опознали третьего — именно его они видели в тот вечер.

Сомнений не оставалось.

Рудакову предъявили протокол опознания. Он еще некоторое время бессмысленно отпирался. Но под давлением улик наконец признал свою вину. Он объяснил, что все предшествующие дежурству дни мало спал, так как был в наряде (что оказалось ложью), неважно себя чувствовал (что тоже оказалось неправдой), но не хотел, чтобы кто-то нес службу за него, что он вовсе не спал, а ему сделалось плохо, он присел и, наверное, потерял сознание, так как ничего не помнит. Помнит только, что когда пришел в себя, то увидел убегавших ребят, которых поймать уже не смог.

Тогда он все осмотрел, чтоб сразу же доложить начальнику караула, но решил, что в палатку ребята не проникали. То, что он заметил их следы и засыпал дыру, Рудаков категорически отрицал. Потом, мол, решил, раз ничего не было, зачем докладывать, все равно не поверят в то, что ему стало плохо. Так и решил промолчать. Когда узнал о несчастье с ребятами и когда прибыл дознаватель, он очень испугался, потому все отрицал.

Следствие по делу было закончено. Шуров спросил Рудакова, берет ли тот защитника.

И тогда впервые с Рудакова на мгновение слетела привычная маска недалекого и невезучего, но полного раскаяния парня.

— На кой ляд мне нужен адвокат?! Все одно засудят! — выкрикнул он, и глаза его злобно сверкнули.

— Как хотите, Рудаков. Это ваше право.

И Шуров ознакомил его с материалами дела.

В тот же день прокурор утвердил обвинительное заключение, и дело было передано в военный трибунал гарнизона.

Как узнал Шуров, открытое судебное заседание назначили через неделю в клубе гарнизона в присутствии личного состава.

— И чем все кончится? — мрачно спросил Левашов.

— Известно чем, — мотнул головой Шуров. — Рудакова осудят, это несомненно… Но попадет и вам — твоему Кузнецову, тебе, Томину. Ты уж прости, но тут я бессилен тебе помочь.

Некоторое время Левашов молчал, потом, вздохнув, поднялся.

— Да, печально все это. Пойду. Ты, может, зайдешь завтра вечером? С Наташкой моей познакомишься.

— Завтра? Зайду обязательно! — Шуров оживился. — А то Толька с ней знаком, Андрей знаком, один я до сих пор ее не знаю. Несправедливо. Так мы и не поговорили о твоих с ней делах. Скажи хоть главное: куда она пропадала, почему не писала?

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил Левашов и, помахав рукой, вышел.

Шуров долго смотрел ему вслед, ничего не понимая…

На следующий день он пришел знакомиться. Начищенный, наглаженный… Наташа сразу очаровала его. Пока она выходила на кухню, Левашов торопливо наставлял друга:

— Имей в виду, никаких разговоров о том времени, что мы с ней не виделись. Понял, товарищ следователь? Никаких. У нас это запретная тема. Потом все объясню.

— Ладно, не бойся.

— Лучше вообще никаких вопросов не задавай, она этого не любит. Усек?

— Да понял, все понял. Ну и семейка у вас, сплошные тайны. Следователь тут как раз ко двору.

Они сели ужинать.

Шуров для затравки рассказал несколько увлекательных детективных историй из времен своей работы на Петровке. Левашов в свою очередь завел разговор о жизни роты, в основном о ее веселых и забавных сторонах. Потом вспомнили детские годы. Наташа, больше помалкивавшая, слушала, иногда задавала вопросы. Рассказала: только что познакомилась с Ефросиньей Саввишной. Та нарочно выбрала время, чтоб застать Наташу одну. Она пригласила ее попить чайку, долго и хитро расспрашивала о прошлом, о семье, профессии, планах на будущее, об отношении к Левашову.

— Такой допрос устроила, — улыбнулась Наташа, — прямо любого следователя за пояс заткнет.

Наташа явно понравилась хозяйке, та посчитала ее достойной невестой для такого «самостоятельного мужчины», каким считала Левашова.

О деле Рудакова в тот вечер никто не сказал ни слова, будто заранее сговорившись.

В конце заговорили о летних отпусках.

— Поеду греть старые кости к морю, сто лет там не был, — размечтался Шуров.

— Чего ты нам заливаешь? — подкузьмил его Левашов. — Ты же вообще там никогда не был!

— Положим, — возмутился Шуров. — Когда учился в пятом классе, меня мать возила. Ты что, не помнишь?

— Слышишь, Наташка, — веселился Левашов, — путешественник из пятого класса! Скажи, — повернулся он к другу, — ты хоть помнишь, как оно выглядит, море?

— Еще бы, полно водищи — и вся синяя.

Они выпили по рюмке коньяку за знакомство. Наташа заметно оживилась.

— А воздух-то, — все гнул свое Шуров, — какой там воздух, в Крыму, в Коктебеле! Его же пить можно, как вино. Говорят, крымские вина наполовину состоят из тамошнего воздуха.

— Это когда они к нам попадают, то оказываются наполовину из воздуха, — проворчал Левашов, критически оглядывая бутылку белого вина, стоявшую на столе.

Шурову Наташа пришлась по душе. Он высоко оценил ее сдержанность, остроумие, тактичность. Ему импонировала ее манера держаться, ее отношение к Левашову, в котором угадывались искренняя любовь и уважение. С добрым чувством он распростился с другом и его невестой.

— Мне кажется, Шуров в вашей четверке был главным. Да, Юра? Я не ошиблась? — спросила Наташа, когда они проводили гостя.

— Ты не ошиблась, — подтвердил Левашов.

— Вы ведь все ровесники, а он кажется старше. И мне думается, что он тебе настоящий друг, на которого всегда можно опереться.

— Еще как! — Левашов был доволен, что его друг понравился Наташе.

…Утром к Левашову в ротную канцелярию явился ладный, крепкий солдат и громко доложил:

— Товарищ гвардии лейтенант, гвардии рядовой Горелов по вашему приказанию прибыл!

— А, Горелов! — обрадовался Левашов. — Что ж вы свой знатный род скрываете?

Солдат молчал, с достоинством глядя ему в глаза.

— У вас ведь и отец, и дед десантники, так?

— Так точно, товарищ гвардии лейтенант.

— В училище рапорт подали?

— Так точно.

— Офицером решили стать? Расскажите о себе подробнее, присаживайтесь, Горелов.

Солдат рассказал, что с раннего детства никаких сомнений у него не было — он решил стать военным. В училище он хочет попасть во взвод, где занимаются будущие офицеры парашютно-десантной службы. Парашют изучил досконально еще в клубе ДОСААФ, имеет первый спортивный разряд. Он внес рационализаторское предложение, которое принято и внедряется во всей дивизии. Сейчас проверяет новую задумку. Кроме того, мечтает всерьез заняться парашютным спортом, выполнить норму мастера, участвовать в больших соревнованиях.

Горелов оживился, увлеченно делился своими мечтами и при этом не отводил взгляда. У него была такая привычка: смотреть прямо в глаза собеседнику.

— А вы не думаете, что гонитесь за двумя зайцами? С одной стороны, парашютная техника, с другой — спорт. Хоть и близки, но ведь это разные вещи, каждая требует полной отдачи.

— Никак нет, товарищ гвардии лейтенант! — уверенно пояснил Горелов. — Есть такая профессия, которая их объединяет, — испытатель парашютов. А это моя заветная мечта.

— Вот как! Молодец!

— Училище окончу, буду в совершенстве знать английский язык, — продолжал излагать свои планы Горелов. — Я и сейчас, когда есть время, учу. — Он смущенно улыбнулся: — Трудновато, конечно, без системы, но стараюсь. Буду читать зарубежную техническую литературу в подлиннике. Изучу теорию, наберусь опыта и тогда попрошусь в испытатели.

— Вы ведь ездили с нами в музей ВДВ? — спросил Левашов. — Наверное, помните стенд, посвященный испытателям Долгову и Андрееву?

Горелов улыбнулся:

— Я, товарищ гвардии лейтенант, их жизнь досконально знаю. Специально изучал. И потом… — он запнулся. — И потом меня ведь с Евгением Николаевичем, с Андреевым, отец познакомил, когда я еще школьником был. Мы часто разговаривали. Евгений Николаевич мне много о своей профессии рассказывал.

— Так, может, эти рассказы вас и увлекли? — Левашов улыбнулся.

— Может быть, — серьезно ответил Горелов. — А скорее нет, — продолжал он твердо. — Вернее всего, потому я и просил отца меня с Андреевым познакомить, что с малолетства хотел испытателем стать. А второго такого, как Андреев, нет! Это замечательный человек, товарищ гвардии лейтенант! Я у него многому научился.

— Послушайте, — неожиданно предложил Левашов, — проведите-ка в роте беседу об Андрееве. И постарайтесь рассказать о нем по личным впечатлениям.

— Не знаю, смогу ли, товарищ гвардии лейтенант…

— А почему? Язык, что ли, отнимется? — подзадорил Левашов.

— Да нет, просто нескромно как-то…

— Ну вот что, Горелов, скромность, конечно, украшает. Только не будьте красной девицей. Об известном человеке, герое, подготовившись, любой комсомолец у нас может рассказать. Но у вас главный козырь — личное знакомство. Считайте эту беседу комсомольским поручением!

— Есть, считать комсомольским поручением, товарищ гвардии лейтенант! — поднявшись, официально произнес Горелов.

— Да погодите, куда торопитесь! А почему же вы сразу в училище не пошли после школы? Два года выиграли бы.

— Никак нет! — Горелов решительно повертел головой. — Сначала нужно самому солдатом побыть. Иначе какой из меня получится офицер?

— Вы так считаете? — удивленно спросил Левашов и подумал, что сам-то в свое время рассуждал по-другому, торопился офицерские погоны нацепить. — Наверное, отец с дедом посоветовали попробовать солдатских щей?

Неожиданно Горелов широко улыбнулся, заговорил доверительно:

— Тут такое дело, товарищ гвардии лейтенант. Отец в училище идти советовал. «Три десятка дисциплин там изучишь, — говорил, — и технических, и специальных, — дипломированным инженером станешь. Курсант, он все проходит, и огонь, и воду, и медные трубы. Одних экзаменов да зачетов не счесть!» А дедушка против. «Нет, — говорит, — одной дисциплины там не проходят — настоящей солдатской жизни». Вот я и принял сторону деда.

— А что же отец? — улыбнулся Левашов.

— Он так сказал, товарищ гвардии лейтенант: «Снимаю свое предложение, раз и старшее и младшее поколение заодно».

— Не каешься теперь?

— Никак нет, товарищ гвардии лейтенант, наоборот, с каждым днем убеждаюсь, что был прав дед.

— Ну а наряды, выговоры, сержанты въедливые… — Левашов с улыбкой смотрел на солдата.

Но тот отвечал серьезно:

— Я, товарищ гвардии лейтенант, по второму году служу и ни одного взыскания не имею. Все ведь от себя самого зависит. Если любишь военную службу, хочешь навсегда посвятить себя ей, ни один сержант не придерется. Из них ведь даже самые дотошные понимают, когда человек хочет получше сделать, да не получается. Настоящий младший командир старательного солдата не накажет, наоборот, поможет. У нас же тут все сержанты толковые.

— Так могут и другие попасться?

— Бывают, товарищ гвардии лейтенант, но мне не попадались.

— Скажите, Горелов, согласился бы ваш дед приехать к нам, выступить?

Горелов подумал.

— Обязательно согласится.

— Уверен?

— Так точно, согласится, товарищ гвардии лейтенант. Он мне сам говорил, что ветераны не имеют права отказываться от таких выступлений. Его ведь часто приглашают.

— Все же надо ехать в другой город…

— И в другие города он тоже ездит. Он еще крепкий старик, товарищ гвардии лейтенант, непременно согласится.

— Что ж, мы тогда ему официальное письмо пошлем, а вы будете писать, предупредите. Договорились?

— Есть, предупредить, товарищ гвардии лейтенант.

Левашов отпустил Горелова.

На следующий день, собрав комсгрупоргов, сказал им:

— Вот что, товарищи, давайте-ка обмозгуем такой вопрос. Подберите ребят потолковее, и пусть подготовят беседы о героях войны, об известных полководцах, а еще лучше, о своих земляках, дедах, родных, кто подвиги совершил и ордена за это имеет, может, даже звание Героя.

— Одним словом, о тех, кому мы жизнью обязаны, — резюмировал Онуфриев.

— Вот-вот. И не торопите. Пусть не долдонят по-книжному. А продумают хорошенько, посоветуются, спишутся с земляками. Главное, чтоб слушателей за душу взяло.

Потом комсгрупорги и активисты-комсомольцы рассказали об очередном номере фотогазеты. Она приобрела небывалую популярность. Неутомимый Прапоров завел специальное приложение — «Скрытой камерой», где помещались весьма ядовитые фотографии, заснятые его «спецкорами» и сопровождаемые хлесткими подписями.

Вот, например, серия снимков: «Рядовой Руссовский «надрывается». Полдюжины фотографий показывают, как этот солдат во время уборки территории то курил, то отдыхал, то болтал, то «ремонтировал» метлу — словом, отлынивал от работы. Или другая: «Борцы» за чистоту». Группа солдат дымит в курилке возле урны. Второе фото: солдаты ушли, на снимке множество окурков, брошенных не в урну, а вокруг нее…

Состоялась и премьера документального фильма, смонтированного Гоцелидзе и Букреевым. Затаив дыхание, смотрели солдаты, как совершалась посадка в самолеты, выброска, как проходили учения, нападение на объекты «противника». Все трудности, приключения, события полевого выхода развертывались перед ними на экране. То и дело раздавались выкрики: «Ой, я лечу!». «Смотри-ка, это когда болото переходили», «Сейчас подрывать начнем!».

Фильм получился не только занимательным, но и учебным. На втором «прокруте» капитан Кузнецов, вооружившись указкой, то и дело останавливал ленту, разъяснял ошибки, показывал, как надо и как не надо было поступать в том или ином случае.

Погода стояла необычайно жаркая и сухая для конца июля, дождей не было. Рассказывали, что неподалеку горели торфяники. Участились лесные пожары, над городом нависали сизые дымки, резало глаза, пахло гарью.

Вернувшийся из командировки в соседний район Щуров сообщил, что пожары вызывают у местных властей серьезную озабоченность, они ширятся. Принимаются меры, кое-где для тушения привлекли воинские подразделения.

Однажды за ужином Наташа сообщила Левашову, что побывала в гостинице. Ее приходу обрадовались — работников не хватало. Она будет работать в бюро обслуживания, заниматься экскурсиями, театральными и концертными представлениями. Просили выйти как можно скорее, но она предупредила, что раньше чем через неделю не сможет, сославшись на семейные дела. Ее участливо спросили, не болен ли ребенок, не нужно ли помочь. Она ответила, что ребенка у нее пока нет, но что еще не приехал муж.

— Я ведь права? — спрашивала она у Левашова. — Не могла же я объяснить, что мужа в определенном смысле вообще еще нет.

— Но я же здесь! — возразил он.

— Ты здесь как кандидат в мужья! — смеялась Наташа. — Но еще не муж. Вот сыграем свадьбу, тогда я скажу, что муж прибыл. Это будет чистой правдой.

На свадьбу решено было пригласить Кузнецова, Русанова, Власова, Гоцелидзе, Томина, Шурова, первых двух с женами, остальные были холостяками. Неожиданно выяснилось, что Томин хоть и не женат, но имеет подругу, которую можно привести, поскольку она вот-вот должна перейти в разряд законных жен. Пришлось приглашать его вместе с «подругой — будущей женой».

Возник вопрос: где играть свадьбу?

Чтоб Наташе не возиться в такой день, Шуров предложил собраться в новом, только что открывшемся ресторане при гостинице «Русь». Но Наташа логично пояснила, что, увидев, каким образом к ней «прибыл» муж, ее будущие сослуживцы могут потерять к ней доверие. Когда же Ефросинья Саввишна заявила, что берет часть хлопот на себя, вопрос решился окончательно — торжество проведут дома.

Итак, свадьба была назначена на пятое августа, и тут стало известно, что суд над Рудаковым состоится четвертого.

— Ну и времечко ты выбрал для свадьбы, — покачал головой капитан Кузнецов, когда Левашов явился к нему с торжественным приглашением, и вдруг улыбнулся своей редкой, но обаятельной улыбкой: — А что, Левашов, правильно! Если офицер будет ждать, пока хлопот-забот не окажется, так в холостяках и останется. Служба службой, а о личной жизни тоже забывать не надо.

«Да, частенько у офицера служба вступает в противоречие с личной жизнью», — подумал Левашов.

В любую минуту офицера могут перевести или послать в другое место. И не будет времени порой повидаться с детьми, посоветоваться с женой. И все же ты счастлив и рад! Рад и походам, и учениям, и беспокойным ветрам этой службы, которые заносят тебя в новые края, порой благодатные, а порой и неласковые. Счастлив огромным доверием, оказанным тебе, огромной ответственностью, на тебя возложенной. Счастлив, каждый раз встречая юных, еще неумелых, полуштатских ребят, счастлив, провожая их из армии опытными, зрелыми солдатами.

А трудности, неприятности, горести, испытания — они для того и существуют, чтобы их преодолевать, закалять характер, а потом, став седым генералом, вспомнить об этом хлопотливом, прекрасном и, к сожалению, невозвратном времени…

У Левашова с Шуровым состоялось ответственнейшее и секретнейшее совещание: какой сделать Наташе подарок? Обручальное кольцо — это ясно, это не подарок, традиция. Так что же ей подарить? Бриллиантовые серьги? Но, во-первых, Наташа сережек не носила, а во-вторых, он пока что не был седым генералом, а всего лишь молодым лейтенантом. В армии же, как и во многих других местах, надбавки к денежному содержанию за молодость и красоту, к сожалению, не полагается.

В конце концов сошлись на совершенно неожиданном подарке. Шуров узнал от одного из офицеров прокуратуры — страстного библиофила — про старичка пенсионера, продающего по частям свою большую и крайне беспорядочно составленную библиотеку, в которой были и книги на иностранных языках.

Отправившись к старичку, они обнаружили у него полный словарь «Лярусс». Хотя Левашов и не кончал института иностранных языков, он сразу понял безмерную ценность для Наташи этого словаря. Зная ее характер, он не сомневался, что она обрадуется ему куда больше, чем серьгам. Левашов немедленно забрал тяжелые, толстые книги и временно отнес их к Шурову.

А потом, по совету все того же Шурова, купил на всякий случай еще и гитару.

Сам Шуров, загадочно ухмыляясь, сообщил, что преподнесет им такой сюрприз, какого они никак не ожидают. Чувствовалось, что суть сюрприза вертелась у него на языке, однако он сумел удержаться.

Но уж если продолжать говорить о сюрпризах, то самый неприятный получил Левашов: его официально известили, что он вызывается свидетелем на заседание трибунала, который будет судить Рудакова. Общественным обвинителем был избран сержант Копытко.

Левашов бросился за советом к Шурову. Но тот развел руками:

— Моя работа закончена, брат, теперь все будет решать трибунал. Что делать? Ничего не делать. Раз вызывают, значит, иди, свидетельствуй. Вообще-то, не очень удачное совпадение получилось, прямо скажем, но переживешь.

…Открытое заседание военного трибунала проходило в помещении солдатского клуба. Зал был полон, и обычный негромкий шелест голосов изредка нарушало чье-либо громкое восклицание.

Левашов сидел потупив взор.

Ввели Рудакова. Тот неторопливо опустил свое огромное тело на скамью, поставленную напротив длинного стола, покрытого красным сукном. Стоявшие рядом четыре стула пока пустовали.

Рудаков равнодушным взглядом обвел зал и уставился в пол.

— Встать, суд идет! — прозвучал резкий голос коменданта суда, казалось, он подавал строевую команду «Смирно, равнение на середину!».

Председательствующий по делу, лысоватый майор юстиции, и двое народных заседателей — сержант и ефрейтор — заняли места за столом. Слева от них села молодая женщина — секретарь трибунала.

— Судебное заседание военного трибунала гарнизона, — начал председательствующий густым басом, никак не вязавшимся с его наружностью, — объявляется открытым. Рассматривается дело по обвинению рядового Рудакова Тихона Сидоровича в совершении преступления, наказуемого по статье двести пятьдесят пятой, пункт «в» Уголовного кодекса Российской Федерации…

«И надо же было, — тоскливо размышлял Левашов, — чтоб все так сложилось — приезд Наташи, свадьба и этот трибунал».

Острое чувство неприязни к Рудакову овладело им. Он смотрел на большое равнодушное лицо Рудакова, на огромные ладони, неподвижно лежавшие на коленях, и вспоминал прозрачную кожу Александра Рунова, его худую мальчишечью руку и толстую белую марлевую культю вместо второй…

— Свидетель Левашов, подойдите! — Он вздрогнул.

Закончился допрос свидетелей — командира отделения, разводящего, начальника караула, дошла очередь до него, замполита.

— Скажите, свидетель Левашов, как заместитель командира роты по политчасти вы интересовались поведением подсудимого, мнением о нем младших командиров?

— Да, — тихо ответил Левашов.

— И каким оно было?

— Единодушно отрицательным.

— А ваше?

— Лучше, чем у других…

— Что-что? Говорите громче, свидетель Левашов, вас почти не слышно. Повторите ответ.

— Мое мнение о Рудакове, товарищ председательствующий, — на этот раз громко, глядя на майора, произнес Левашов, — было несколько лучше, чем у многих других!

— Лучше? — удивился майор. — Почему?

— Рудакову удалось обмануть меня, товарищ председательствующий, а коллектив провести не удалось! — так же громко и твердо ответил Левашов.

Майор нахмурился, но ничего не сказал.

Левашов вернулся на свое место, а заседание продолжалось. Выступали свидетели. Эксперты. Сказал краткую речь прокурор.

Наконец слово взял общественный обвинитель — гвардии сержант Копытко.

Светлочубый, сероглазый, курносый, он казался сейчас суровым и непреклонным. Чувствовалось, что сержанта стесняют официальные рамки. Его наверняка долго наставляли перед судебным заседанием.

— От имени и по поручению личного состава роты, — начал он громко читать по бумажке, — я обвиняю Рудакова в совершении воинского преступления, повлекшего тяжкие последствия для юных граждан нашей страны. Долг каждого советского воина — свято соблюдать уставы. Бдительно нести караульную службу. Нам, гвардейцам, доверена высокая ответственность… — Голос его сорвался, он скомкал бумажку и, повернувшись к обвиняемому, закричал: — Ты же подонок, Рудаков! Таких, как ты…

— Товарищ общественный обвинитель, — строго перебил председательствующий, — потрудитесь выбирать выражения!

— Извините, товарищ майор, — очнулся Копытко. — Но что же получается, товарищи? Целая рота, батальон, сотни людей стараются, работают, готовятся, показывают высокие результаты в учебе, в боевой подготовке, а тут один такой вот, такой вот… — Копытко посмотрел на председательствующего и сдержался. — И ставит свое черное клеймо на честь подразделения. Ну как, товарищи, вместе с таким воевать? Он же все время хитрил, притворялся, врал! И вот чем кончил. Ты подумай, Рудаков… Виноват, товарищ майор, вы подумайте, подсудимый. Вот пройдет несколько лет, будет очередной призыв в Советскую Армию. Пойдут ребята, с песнями пойдут, всей компанией, а Рунов, безрукий, будет стоять и смотреть. Смотреть, как люди Родине служить идут, а он с культей своей останется. Эх, подлец ты, Рудаков…

— Товарищ общественный обвинитель!..

— Виноват, товарищ майор, — Копытко махнул рукой и сел.

Предоставили последнее слово подсудимому. Рудаков долго молчал, собираясь с духом.

— Так получилось уж, — выдавил он наконец. — Кабы знал, что так получится, я б, конечно, не задремал. — В зале пронесся шепот. — Думал, раз войны нет, кого тут бояться-то, от кого имущество охранять. Если б война. А теперь ведь не стреляют. Диверсанты нешто лазают? Вон пацаны… — Потом, спохватившись, забормотал, глядя под ноги: — Я, конечно, осознал, раскаиваюсь, такого больше не будет… искуплю… прошу суд учесть…

Он тяжело сел на заскрипевшую скамью.

Суд удалился на совещание. Был объявлен перерыв. Но многие остались в зале. Начали переговариваться все громче и громче. Комендант суда встал и строго оглядел присутствующих. Ненадолго разговоры утихли, потом возобновились.

Наконец судьи вышли из совещательной комнаты.

Все встали.

— Именем Союза Советских Социалистических Республик, — громко и медленно начал читать председательствующий, — военный трибунал гарнизона, рассмотрев в открытом заседании… признав виновным по статье… и приговорил Рудакова Тихона Сидоровича к лишению свободы… сроком на полтора года с направлением для отбывания наказания в дисциплинарный батальон.

— Мало! — раздались в зале голоса.

Солдаты зашумели, но теперь их никто не останавливал. Они громко обменивались мнениями, спорили.

Рудакова увели. Он шел ссутулившись и, несмотря на свой огромный рост, казался невысоким.

Возбужденно переговариваясь, расходились солдаты.

Левашов торопливо нырнул в служебную дверь.

Ему казалось, что, едва только суд закончится, он помчится домой. А теперь он шел совсем медленно. Предвечерние розовые краски были опять смазаны дымной и душной пеленой, висевшей над городом. Запах гари заглушал все другие запахи. Птицы и те, кажется, почувствовали приближение опасности и притихли. В большинстве домов окна были плотно закрыты.

Левашов шел медленно. Ему надо было упорядочить ход мыслей. Что же все-таки произошло? Чепе. Верно. Недопустимый, дикий случай — солдат заснул на посту, и в результате подросток, почти ребенок, стал на всю жизнь калекой. А если б не стал? Если б вообще ничего не украли со склада? Просто пришел разводящий и обнаружил спящего часового. Меньше была бы тогда вина этого Рудакова?

Конечно, в том, украдут ли пару сапог или ящик с автоматами, есть большая разница. Но разве что-то может служить оправданием сна на посту? Разве то, что нет войны, диверсантов, что охраняется мирное имущество, разве все это умаляет вину? Ведь солдат, принявший присягу, охраняя объект, какой бы он ни был, продовольственный склад или склад ракет, выполняет боевой приказ. И если он нарушил его — он преступник! И неважно — в мирное ли время это произошло или в военное.

Рудаков не выполнил приказ, нарушил присягу, совершил преступление и справедливо наказан. С ним все ясно.

Ну а он сам, Левашов? Он-то виновен или нет, и если — да, то в чем конкретно его вина? Да, конечно, он получит взыскание, хоть вроде бы формально и не имел отношения к случившемуся. Получит, потому что отвечает за все в роте и ко всему имеет отношение.

А если по совести? Нет ли во всем этом обстоятельств, усугубляющих его, Левашова, вину? Быть может, не прости он тогда Рудакова, взыщи с него по всей строгости — и не было бы никакого суда. Возможно бы, Рудаков исправился или хотя бы боялся нарушать воинскую дисциплину. А так все ему сошло с рук. Почему он тогда не согласился с командиром роты? Начал спорить, настаивать на своем… Ведь таилась где-то в мозгу мысль, что, пожалуй, Кузнецов прав…

А почему сам Кузнецов не проявил твердость? Может быть, он хотел преподнести своему заместителю урок? Он, разумеется, не мог предвидеть случившегося, просто чувствовал, что вряд ли исправится Рудаков. И он скажет Левашову: «Вот смотри, полюбуйся, к чему привела твоя мягкотелость». Да нет, такого быть не могло. Кузнецов не такой. И при чем тут вообще Кузнецов? Единственный виновник всему — он, Левашов…

Много лет пройдет, прибавится опыта за плечами, звездочек на погонах, однако та первая, совершенная в начале командирского пути ошибка будет занозой сидеть в его памяти, служить постоянным предостережением…

Придя домой, он переоделся и лег на диван. Только сейчас он почувствовал, как безмерно устал, в каком напряжении жил все эти дни.

Наташа слышала его шаги, выглянула на мгновение из кухни и снова скрылась там. Она молча накрывала на стол. Только закончив дела, подсела к нему, обняла, положила голову ему на грудь.

Потом Наташа решительно скомандовала:

— За стол! — И неожиданно тихо добавила: — Ты очень расстроен. К завтрашнему дню будешь в форме?

Он улыбнулся, поцеловал ее.

— Я уже выздоровел, Наташка. Что было, то прошло. Соответствующие выводы на будущее сделаны…

Они сели ужинать, Левашов вяло рассказывал ей о том, что происходило на суде. Она чувствовала, что ему неприятно вспоминать об этом, и не задавала вопросов.

Назавтра предстоял радостный, но хлопотный день.

ГЛАВА XI

Утром их разбудил звонок — принесли цветы от Шурова и от Кузнецова. Позже стали поступать телеграммы.

Первая — от Левашовых. Она так и была подписана одной фамилией. Отец снова лежал в больнице. Это вышло неожиданно, сначала родители собирались приехать, а потом вот так не повезло. Мать, разумеется, отлучиться не может. Но они категорически потребовали, чтобы из-за них свадьбу не откладывали. По письмам и фотографиям они прекрасно, мол, знают Наташу, полюбили ее, уверены, что Юрок будет с ней счастлив… И при первой возможности приедут или встретят молодых в Москве.

Левашов расстроился. Он отчетливо понимал, что с годами здоровье отца все больше ухудшается. Война дает о себе знать. А он так хотел видеть его вместе с матерью на своей свадьбе! И в то же время понимал, что откладывать нельзя, что, чувствуя себя виноватым в отсрочке, отец будет тяжело переживать. Да и поздно уже откладывать.

Потом принесли еще три телеграммы: от комсомольской организации инженерно-технической роты, от командования батальона, и совсем неожиданную — от начальника гарнизона, не официальную, а веселую, под которой стояла подпись: «Свадебный генерал».

Левашов огорчился. Неужто это намек? Может, надо было пригласить генерала и комбата с замполитом? А он не осмелился на это. Без году неделя служит — и уже начальство приглашает, нескромно вроде бы. А они вот узнали, поздравили. Теперь приглашать и вовсе неудобно.

В десять они поехали с Наташей расписываться. У нее знакомых в городе не было, и свидетельницей с ее стороны выступала проникшаяся величием момента Ефросинья Саввишна. С его стороны — Шуров.

Все получилось очень скромно. Наташа была в темном строгом костюме, он — в военной форме, у него не имелось пока гражданской одежды.

После возвращения из ЗАГСа Ефросинья Саввишна и Наташа занялись кухней. Левашов отправился к Шурову за словарем. Однако тот не пустил его в комнату. С таинственным видом он заявил, что там спрятан сюрприз, который он обнародует вечером, и вынес книги на улицу.

Сгибаясь под их тяжестью, Левашов вернулся домой.

Когда Наташа увидела такой необычный свадебный подарок, она пришла в восторг. Если и были у Левашова какие-нибудь сомнения насчет правильности его идеи, они тут же рассеялись. Наташа повисла у него на шее, потом так основательно углубилась в изучение словаря, что Ефросинья Саввишна еле-еле ее дозвалась.

А вот к гитаре, как ни странно, Наташа отнеслась равнодушно. Левашову показалось даже, что она погрустнела. Потрогала струны и спрятала инструмент.

Затем Наташа открыла гардероб и из каких-то его недр достала маленькую синюю коробочку.

— Это тебе, уж не знаю, угодила ли.

Она слегка покраснела и убежала на кухню.

Он открыл коробочку. Это были японские часы «Сейко» с календарем и секундомером, со светящимися стрелками. Такие, о каких он мечтал еще в училище и однажды сказал ей об этом.

Молча он разглядывал часы, коробку, какие-то бумажки, наверное, гарантию. Значит, не забыла она тот давний разговор. Запомнила и вот где-то раздобыла эти часы…

Из прихожей донесся звонок — пришел первый гость.

Это был безукоризненно точный Гоцелидзе с огромным букетом. Потом пришел Томин вместе с «подругой — будущей женой», тихой и застенчивой девушкой. Кузнецов оказался следующим. Его супруга, милая, болезненного вида женщина, весь вечер не спускала с Наташи ласкового взгляда. А вот половина Русанова была совсем другой — выше мужа, громкоголосая, властная, она сразу взяла на себя роль тамады и выполняла ее с мужской твердостью. Старший лейтенант явно побаивался своей грозной жены.

Затем прибыл Власов, наполнивший комнату шутками и смехом, единственный из гостей, кому удавалось своим могучим басом перекрыть тамаду.

Шуров пришел последним.

Его появление было обставлено большой таинственностью. Сначала он вошел один и объявил, что сейчас доставит свой подарок-сюрприз. Чтоб разместить его, он специально освободил стул. Затем вышел, заглянул в дверь и потребовал, чтоб Наташа закрыла Левашову ладонями глаза.

Ничего не видя, Левашов только слышал какие-то шорохи, возню, тихие смешки, удивленное восклицание Наташи.

— Можно! — громко скомандовал Шуров.

Наташа отняла руки, и тут пришла очередь вскрикнуть Левашову — перед ним, счастливо улыбаясь, сидел Цуриков!

— Вот сюрприз так сюрприз! — кричал Левашов, обнимая друга. — Ну, сюрприз! — бесконечно повторял он под одобрительные возгласы гостей.

Оказалось, что Цуриков прибыл в редакционную командировку. Когда Левашов спросил, какое у него задание, легкая тень набежала на лицо Цурикова.

— Потом о делах поговорим, — шепнул он и снова заулыбался.

Наконец, все разместились за столом, наполнили рюмки и фужеры, взятые напрокат в ближнем кафе.

Первый тост, провозглашенный лично тамадой — женой Русанова, был, разумеется, за молодых, за их предстоящее долгое счастье. «Чтоб дочку с сыном…» — добавила Ефросинья Саввишна, не упускавшая случая пропагандировать свои принципы. Вторым, как старший по званию, говорил капитан Кузнецов:

— Вот что, Юра, ты знаешь, я не мастер отвешивать комплименты. Скажу одно — ты создаешь вторую семью. — Тут он сделал паузу, с удовлетворением прочтя растерянность на лицах присутствующих, и продолжал: — Вторую, потому что первая здесь у тебя уже есть: это наша офицерская семья. — Подняв руку, он закончил: — Ты сразу стал полноправным членом первой семьи, потому что ты хороший человек и знающий офицер. Могу тебе сказать — гвардейцы тебя приняли. А у десантников этого добиться не просто!

Следующую речь держал лейтенант Власов, как всегда, пересыпавший ее шутками.

— Мы — саперы, — гремел он, — минеры! А между минерами и молодоженами много общего: и те и другие должны обращаться с главной своей ценностью чутко и нежно. И те и другие должны терпеливо и осторожно ликвидировать мины и тайные ловушки, встречающиеся на пути; и те и другие, что главное, с самого начала не имеют права ошибаться! Но у тебя, Левашов, забот добавилось. Бернард Шоу говорил: «Женщина беспокоится о будущем до тех пор, пока не найдет мужа, мужчина начинает беспокоиться о будущем, когда находит жену». А другие англичане уверяют: «Когда двое поженились, они образуют одного человека. Вопрос в том, кого из двух». А вот…

Он мог бы говорить бесконечно, но тамада перебила его речь и дала слово Гоцелидзе. Гоцелидзе начал так:

— Вы, товарищ Власов (своей привычке называть всех на «вы» он не изменял ни при каких обстоятельствах), столько всякого наговорили, что нашему другу товарищу Левашову и его жене товарищу Наташе долго придется осмысливать ваши каламбуры. А я хочу напомнить молодоженам: если в ваш дом приходит счастье, не будьте жадными, как ростовщики, поделитесь немножко со своими друзьями, они вернут вам все с процентами…

— Вот те на! — хохотнул Власов. — Сам говоришь, не надо ростовщиком быть, и сам же проценты обещаешь!

— Не перебивайте, дорогой гость, — досадливо отмахнулся Гоцелидзе, — дайте договорить. Так вот, счастье не деньги. Денег ловкие фальшивомонетчики сколько хочешь напечатают, а счастье человек лишь тогда может иметь, если у него настоящее сердце. Я поднимаю этот маленький бокал за большое сердце нашего друга товарища Левашова. Мы знаем — оно сейчас целиком занято замечательным товарищем Наташей. Но пусть в нем найдется совсем маленькое местечко и для нас, его друзей, и для всего остального человечества!

Прежде чем произнести тост, Шуров некоторое время стоял молча. Говорил он негромко, и приходилось напрягать слух, чтоб расслышать его.

— Здесь хорошо сказал товарищ капитан, что Юра стал полноправным членом вашей офицерской семьи. Членом нашей маленькой семьи — тех, кто рос с ним с детских лет, — он был и навсегда останется. И это, наверное, высшее качество человека, когда в любом коллективе он становится своим, близким и уважаемым. Это качество настоящего гражданина. И я хочу взять на себя смелость сказать: именно высокие гражданские достоинства моего друга ввели его еще в Одну семью, называемую так в буквальном, а не в фигуральном смысле — в семью Левашовых, состоящую пока что из двух человек. Я говорю это потому, что жизнь, история да и литература доказывают, что полюбить большой любовью можно и жестокого человека, и подлого, и даже ничтожного. Но я верю в то, что Наташа могла полюбить лишь очень хорошего и достойного человека. Потому что сама она благородная и честная натура. Я знаю ее совсем недавно, но ручаюсь за свои слова. В конце концов, — закончил он шуткой, — я следователь. Моя профессия — раскусывать людей с первого взгляда. За Наташу!

Все зааплодировали.

— А я хочу поднять бокал за осуществление моей мечты… — неожиданно начал Цуриков.

— Мы на свадьбе Левашовых, — строго вставила тамада.

— Знаю, знаю! — Цуриков улыбнулся. — Моя уже отшумела и новая пока не предвидится…

— Кто знает… — заговорщицки подмигнул Шуров.

За столом все труднее стало сохранять порядок, несмотря на усилия громкоголосой тамады. Гости раскраснелись, шумели, смеялись, речи перемежались неизбежными криками «Горько!».

— Дайте же закончить! — потребовал Цуриков. — Пью за мою мечту: увидеть свой очерк в центральной газете, — он уже кричал, чтоб его услышали, — очерк о генерале Юрии Левашове, с его большим фото! И еще чей-нибудь очерк в «Советской культуре» о знаменитой певице народной артистке Наталии Левашовой!

Разумеется, все немедленно потребовали, чтобы Наташа спела.

Она растерянно развела руками:

— Инструмента нет…

— Есть инструмент, — ехидно заметил Цуриков. — Насколько мне известно, ты получила сегодня подарок — гитару.

— Ой, забыла! — Наташа прикусила губу, но Левашов так и не понял, действительно ли она забыла или только сделала вид.

— Я начну концерт, — сказал Цуриков, — чтоб ввести Наташу в обстановку, а то без подготовки у нее от волнения может голос пропасть.

Он подмигнул, ударил пятерней по струнам и запел приятным, с хрипотцой, голосом одну из своих любимых песен.

Как часто бывает в праздничных компаниях, после шумного застолья, заздравных речей, бесшабашного веселья наступила лирическая пауза. Каждый, думая о своем, молча слушал песню.

Когда Цуриков замолчал, раздались негромкие аплодисменты. Он передал гитару Наташе.

Она спела романс на слова Есенина, потом русскую народную песню, потом две песни — одну на французском, другую на итальянском языках…

Она пела тихо, вполголоса, но чувствовалось, что сдерживает себя нарочно. Голос у нее был волнующий, низкий, очень проникновенный. А песни — все грустные, с медленной, текущей, подобно широкой реке, мелодией.

Она запела на украинском языке, на английском, а потом, бросив быстрый взгляд в сторону Гоцелидзе, на его родном языке. Когда она закончила, Гоцелидзе вскочил, бросился к ней и расцеловал в обе щеки, на глазах его блестели слезы.

— Ах ра мшвениери хма! Ра хма!.. — прищелкивая языком, кричал по-грузински он.

Наташа и Цуриков пели еще много, им подтягивали хором. Потом, недолго порепетировав, они спели дуэтом. Концерт закончили песней, которую Цуриков написал еще в училище, сочинив и слова, и несложную мелодию.

Звенят, звенят в полях валы крутые.

Иду навстречу ветру меж хлебов,

И сквозь колосья мне смеются озорные,

Смеются мне глаза веселых васильков.

Иду лесной смолистой глухоманью,

Где над озерами нависла кисея,

Где так люблю холодной, белой ранью,

Прохладной тихой ранью выкупаться я.

Застыли в небе ели голубые,

Склонили лапы ласково ко мне,

А там, вдали, блестят просторы снеговые,

Бегу, бегу я к ним по снежной целине.

Куда бы путь ни лег мой от порога —

Среди полей цветов, среди полей войны, —

Я все равно одной, одной иду дорогой —

Моих отцов, моей судьбы, моей страны…

Потом разбрелись по углам.

Жены Кузнецова и Русанова с высоты своего семейного опыта наставляли Наташу, как жить дальше. Цуриков сообщал Шурову последние московские новости. Офицеры роты собрались в кружок и обсуждали свои дела.

— Не хотел тебе настроение портить, Юра, — нахмурившись как обычно, сказал капитан Кузнецов, — но выговор за Рудакова мы с тобой схлопотали, и Томин заодно. — Кузнецов усмехнулся: — Все мы оказались плохими воспитателями…

Левашов молчал.

Все печально покачали головами.

Потом обсудили и тревожные сообщения о торфяных пожарах. Капитана Кузнецова, оказывается, уже вызывал командир батальона и предупредил, что рота может быть направлена на борьбу с огнем.

На свадебном вечере Левашов перешел с Кузнецовым на «ты», впрочем называя его уважительно Василием Акимовичем. Вообще, думал он, наверное, нет другого такого коллектива, как армия, где бы в течение одного дня людьми не менялась бы форма обращения по отношению друг к другу. Вот Левашов приходит утром в роту, его встречает в отличном настроении командир и спрашивает:

— Ну, Юра, как спалось?

— Порядок, Василий Акимович, — отвечает Левашов.

Начинается рабочий день, идет развод на занятия.

— Вы, Левашов, пойдите посмотрите, что там в третьем взводе, — решает Кузнецов.

— Понял, товарищ капитан, — говорит Левашов.

Вернувшись с занятий, он застает в канцелярии роты вместе с Кузнецовым незнакомого майора и, приложив руку к козырьку, чеканя шаг, рапортует:

— Товарищ гвардии майор, разрешите обратиться?

— Слушаю вас, товарищ гвардии лейтенант.

Затем они идут в столовую обедать, и Кузнецов скажет, жмурясь от предвкушаемого удовольствия:

— Ох, Левашов, сознаюсь, с утра о борще мечтаю!

— Смотрите, Василий Акимович, так и лопнуть можно. Рота осиротеет.

Конечно, есть устав, регламентирующий форму обращения одного военнослужащего к другому. И он строго соблюдается в служебной обстановке. А во внеслужебном разговоре странно бы прозвучала, скажем, такая фраза:

— Гвардии лейтенант Левашов, доложите, как поживает ваша жена!

В то же время Левашов с Кузнецовым могут сидеть за обедом, рассказывая друг другу анекдоты и обращаясь на «ты». Но вдруг командир роты вспомнит про то, что завтра в девятнадцать часов их вызывает командир батальона. Он тут же скажет по уставному:

— Вы не забудьте, товарищ Левашов, завтра явиться…

Впрочем, офицеры к этому давно привыкли. И удивляться может лишь человек посторонний, не служивший в армии.

Вот и сейчас, выбравшись из-за свадебного стола, они говорили по-дружески, не ведая, что беззаботному веселью осталось длиться всего пять минут…

Потому что через пять минут раздастся звонок в дверь и запыхавшийся связной доложит:

— Товарищ гварии капитан, в роте объявлен сбор!

Офицеры собрались молниеносно. Легкий хмель, возбуждение, праздничный настрой мигом выветрились из головы.

— Товарищи офицеры, готовы? — спросил Кузнецов. — Пошли быстро. Что могло случиться? — озабоченно добавил он.

— И я с вами, — сказал Цуриков. — Догадываюсь, в чем дело. Видимо, ваше подразделение отправится на борьбу с пожарами. Во всяком случае, я командирован сюда, чтобы организовать материал именно об этом.

— Все возможно, — согласился Кузнецов, поправляя фуражку.

Он быстро спустился с лестницы, сопровождаемый остальными офицерами.

Левашов ненадолго задержался. Наташа стояла в прихожей. Он быстро обнял ее, поцеловал в губы и загрохотал по лестнице, торопясь догнать товарищей, чьи силуэты уже растворились в начинавшей светлеть ночи.

А Наташа осталась с женщинами убирать квартиру и мыть посуду. Гостьи не жаловались на испорченный праздник. Они давно привыкли. У тех, чей семейный стаж был больше, таких ночей и внезапно прерванных торжеств насчитывалось немало. Привычная гарнизонная жизнь. Ничего необычного, ничего неожиданного.

Только единственный мужчина — Шуров оказался не у дел. Он некоторое время потоптался на месте, чувствуя, что мешает женщинам говорить о своем, попрощался и отправился домой.

…Офицеры торопливо шли по ночному городу. Фонари не горели. За плотно закрытыми окнами не брезжил свет. Еле слышно шелестела листва на деревьях. Густая дымная пелена давила в темноте словно незримый, тяжелый груз. Порывистый ветерок нес горьковатый, раздражающий запах гари.

Они шли молча. В армии редко обсуждают неизвестную пока причину подъема. Так поворчать: «Опять…» или «Не спится нашему генералу» — могут, и то больше для того, чтоб сказать что-нибудь… А серьезно — чего строить догадки? Роту, например саперную, могут поднять и при пожаре, и при наводнении, либо на срочное разминирование — бомбу времен войны обнаружили. Могут поднять и потому, что в лесу заблудился крохотный мальчик, и тогда порой сотни людей, включая воинские подразделения, выходят по сигналу, чтобы разыскать его. И конечно же есть подъемы учебные. Какой командир откажется от возможности лишний раз проверить боеготовность своего подразделения?

Может прозвучать однажды и боевая тревога. Та самая, ради подготовки к которой бывают все занятия, тренировки… Десантников посадят в самолеты и Перебросят за многие сотни километров, туда, где возникла угроза Родине или ее союзникам по Варшавскому Договору…

Но когда четким, спокойным голосом дежурный подает команду: «Рота, подъем!», он не объясняет причину сбора, он сам не знает ее. Да в принципе это и неважно. Когда и по какому случаю ни подавалась бы команда, десантники должны постоянно быть готовыми ко всему. Позже поступят указания или боевой Приказ, определяющий их действия.

Военный городок мирно спал. Только инженерно-саперный батальон выстраивался на плацу и делал это так тихо, словно боялся разбудить другие подразделения гарнизона.

Офицеры заняли места в строю. Капитан Кузнецов ушел к гвардии майору Логинову — командиру батальона. Маленький, сухой, быстрый майор приглушенно отдавал приказания, сопровождая их стремительными жестами.

Левашов, Русанов и другие офицеры проходили вдоль рядов своих солдат, проверяя снаряжение каждого, не забыто ли что-нибудь. Все было в порядке — больных нет, положенное имущество взято. Гвардейцы молча и спокойно стоят на своих местах, ожидая команды.

Капитан Кузнецов вернулся с инструктажа.

— Едем на борьбу с пожарами, — коротко сообщил он. Подсвечивая блокнот карманным фонариком, он разъяснил обстановку: — В районе Старое Крюково горят торфяники, огонь перекинулся в Даманские леса. Это массив в сотни квадратных километров. Села есть, пионерлагеря, лесничество. Опасность грозит и райцентру. Поставлена задача преградить дорогу пожарам начисто. Изолировать их. Вопросы есть? — Все молчали. Какие могли быть вопросы? — Тогда прошу по своим подразделениям. Выход, — он посмотрел на часы, — через пять минут.

Левашов обошел комсгрупоргов, проверил, взята ли наглядная агитация, бланки боевых листков. Букреев многозначительно похлопал по футляру кинокамеры.

Левашов посмотрел на небо. Теперь оно посветлело. Восточная часть горизонта слабо окрашивалась зелеными, желтыми длинными полосами. Они постепенно розовели, бледнели. Дымная пелена туманила все вокруг, солнце всходило каким-то тусклым и печальным. На фоне светлеющего неба качались черные силуэты улетающих прочь птиц. Прохладнее становился ветерок. Теперь уже можно было хорошо рассмотреть выстроившиеся на плацу неподвижные шеренги.

— Равняйсь! Смирно! Равнение направо! — прозвучал высокий голос майора Логинова. И четкие шаги. — Товарищ гвардии полковник, батальон построен для отправки на задание! Командир батальона гвардии майор Логинов!

— Здравствуйте, товарищи гвардейцы! — раздался ясный громкий голос офицера, назначенного руководить борьбой с пожаром.

— Здравия желаем, товарищ гвардии полковник! — дружно ответил строй.

— Товарищи десантники! — негромко заговорил полковник, но в утренней тишине его голос был хорошо слышен. — Вы направляетесь на специальное задание. Вы сами видите, какое в нынешнем году выдалось лето — жара, сухота. Случилось то, что раз в сто лет случается: массовое самовозгорание торфа. А от этого и более страшное бедствие — лесные пожары. Все это грозит серьезным ущербом — могут погибнуть тысячи гектаров леса. В некоторых местах уничтожены огнем хозяйственные постройки, даже жилые дома. Пришлось эвакуировать население. Чтобы прекратить распространение огня, покончить с ним, принимаются все необходимые меры. Местные партийные и советские органы активно действуют, самоотверженно помогает население. На борьбу с пожарами брошены и воинские подразделения. Настал ваш черед. Задача — преградить путь огню! Вы должны рассматривать эту задачу как боевую.

Полковник закончил свою короткую речь, раздались слова команд и ритмичный звук шагов. Батальон направился к машинам. Зеленые тупорылые грузовики послушно ждали возле автопарка. Готовились в дорогу многотонные тягачи, взгромоздившиеся на платформы. Огромные КРАЗы поведут эти платформы к цели.

Сигнал — и тишина раннего утра разлетелась на куски от надсадного рева моторов. Голубой дым выхлопных газов повис над машинами. Колонна тронулась в путь.

Левашов ехал во второй машине в кабине водителя.

Город еще спал. Лишь кое-где поднимались занавески, открывались окна и любопытные взгляды провожали военную автоколонну.

Вскоре покинули город, миновали окраины и выехали на широкое шоссе.

Скорость увеличилась. Навстречу изредка попадались грузовики, молочные цистерны, длинные фургоны междугородных перевозок, легковые машины автотуристов с прикрученными на крышах узлами, палатками, а то и лодками. Порой колонну обгоняла машина дорожной комендантской службы. Часто на перекрестке маячила фигура солдата военной автоинспекции в синем комбинезоне и белой каске.

После бессонной ночи гладкое шоссе, ровный гул мотора, ритмичное движение клонили ко сну. Но Левашов не мог заснуть. Он думал. Мысли текли неторопливо, перемежаясь, подобно менявшемуся вдоль шоссе пейзажу. Он счастлив. Он любит и любим. Его ценят начальники и уважают солдаты. Об этом говорил Кузнецов, а этот даже на свадьбах и юбилеях, этих «вечерах дозволенных преувеличений», кривить душой не станет. У него настоящие верные друзья, и судьба снова свела их вместе. У него интересная работа, которая увлекает и радует, которой посвятил жизнь. Чего еще желать?

Вот он едет на задание. Оно непременно будет выполнено. Пожары не бой, торфяной огонь — не огонь противника. И все же какой бы бой, какое бы сложное и опасное задание не предстояло гвардейцам, он, Левашов, все равно испытывал непоколебимую уверенность. Она основывалась на собственных знаниях и опыте, приобретенных в училище, а также на доверии к своим солдатам, на высокой оценке их выучки.

— Ох и утречко, товарищ лейтенант, — прервал его мысли водитель. — Ох, утречко! Не было б энтой гари, хошь воздух пей… Закурить не хотите? — неожиданно спросил он. — Не курите? Это хорошо, а я, если разрешите, закурю, чтоб энта гарь в легкие не лезла.

Левашов улыбнулся про себя своеобразной логике водителя. Но в разговор с ним не вступил, дав понять, что тот не имеет права отвлекаться. Левашов думал о предстоящем задании. Вряд ли оно представит трудности — заложат заряды, взорвут, образуется канава, через которую огню не перебраться. И все дело. Просто надо сделать все это быстро и аккуратно.

Потом он стал прикидывать, какую политмассовую работу сумеет организовать на задании. Надо провести беседу о народном хозяйстве, о потерях от огня, о предотвращении потерь. Хорошо бы организовать митинг или просто встречу с местной молодежью — единство, так сказать, фронта и тыла. Может быть, комсомольское собрание, назвать его — «Комсомольцы всегда на передней линии огня», В данном случае лучшей повестки дня не подберешь. Он еще о чем-то думал, что-то планировал, пока не задремал.

Разбудил его бодрый голос водителя:

— Приехали, товарищ гвардии лейтенант! Подъем!

Левашов выпрыгнул из кабины, прошелся, разминая затекшие ноги. Огляделся.

Все кругом напоминало военный лагерь, готовившийся к отражению атаки врага. Но где этот враг? Пока он был невидим, и лишь сизая, пахнущая гарью устойчивая кисея туманила небо. Впрочем, порой неподвижный воздух чуть колыхал свежий полевой ветерок, и тогда запах гари ненадолго сменялся терпким ароматом лесов и полей.

По дороге проносились мотоциклисты, машины, вдалеке дымили полевые кухни. С грохотом проползали дорожные машины, окутанные пылью, тряслись по проселкам грузовики с отрядами гражданских добровольцев, выезжавших на борьбу с пожарами.

Сводная группа пожаротушения, в которую входила рота, включала и пожарных, и солдат местного гарнизона, и добровольцев, и милиционеров, и даже прибывших откуда-то издалека горноспасателей. Руководили всем представители партийных и советских органов. «Гражданскими комиссарами» назвал их мысленно Левашов по аналогии с комиссарами времен гражданской войны и поймал себя на мысли, что ищет глазами кожаные тужурки и перекрещенные на них патронные ленты.

Отдых продолжался недолго. Через полчаса капитан Кузнецов вышел из дома, в котором, судя по обилию машин, стоявших у дверей, размещалось руководство, и подал сигнал к отправлению.

Левашов снова залез в кабину.

Они ехали по широкой полевой дороге. В обе стороны, насколько хватало глаз, тянулись поля, редколесье, порой неожиданно посреди поля возникали бело-зеленые фонтаны берез. И непонятно было, откуда в этом благодатном краю могло взяться страшное бедствие, нависшее и над этими бескрайними теплыми полями, и над этими трепетными березами…

Район работ, отведенный сводному отряду, занимал площадь километров примерно тридцать, на двадцать, и место для штаба было выбрано в самом его центре — в десятке километров от ближайшего населенного пункта. Штаб разместился на опушке, и лес охватывал его вогнутой дугой, рядом протекала речка, а перпендикулярно к ней, углубляясь в лес, шла дорога. На небольшом холме у пересечения речки и дороги, возле старого деревянного моста, и расположилась рота десантников.

Работа закипела сразу.

Десантники, умеющие обживать новые, непривычные места, по-хозяйски взялись за дело. Не прошло и нескольких часов, как всюду уже стояли палатки, ладно сбитые шалаши. Возле полевой кухни зажелтели свежеструганные столы и скамьи. Взметнулись к небу антенны радиостанций. Белый с красным крестом флажок повис у медпункта. Телефонисты тянули кабель, электрики устанавливали освещение. Пожарные, чьи сверкающие красным лаком могучие «Уралы» вмещали по четыре тонны воды, готовили свое снаряжение, перематывали брезентовые рукава, проверяли стволы… Водителей-трактористов, в том числе и солдат из роты капитана Кузнецова, сразу же куда-то увезли. Тут же Цуриков, с блокнотом, ручкой и портативным магнитофоном в руках, готовил свои первые репортажи.

Совещания штаб проводил на открытом воздухе, обычно на рассвете. Командовал сводным отрядом могучего сложения майор внутренних войск, бывший чемпион столицы по борьбе самбо, с широким добрым лицом, с которого не сходило удивленное радостное выражение. Он являлся крупнейшим специалистом своего дела, не раз воевавшим с таежными пожарами. Фамилия майора была Дедиков. И десантники немедленно окрестили его Дедком.

В штаб входили руководители всех, как выражался Дедок, «приданных подразделений», в том числе капитан Кузнецов с заместителем по политчасти лейтенантом Левашовым.

На первом же совещании весь район был разбит на боевые участки. Дедок охарактеризовал обстановку, указал главные очаги загораний, направления движения огня, наличные силы и порядок их распределения по участкам…

После совещания члены штаба отправились в свои подразделения. Ушел и капитан Кузнецов. Левашов задержался. Ему нужно было еще выяснить кое-какие вопросы: часы и места проведения политинформаций, сроки доставки газет, «добить» вопрос о киноустановке для своих ребят.

Когда они закончили дела, Дедок закурил, задумчиво глядя в сторону зеленой лесной стены.

Левашов проследил за его взглядом.

— Скажите, товарищ майор, — спросил он, — этот лес не загорится? А то мы тут расположились, как на курорте…

— Этот лес безопасен, — усмехнулся майор. — Мы потому тут и расположились. Во-первых, сами видите, до него километр открытого пространства, опять же речка под боком — можно всегда отступить и, как говорится, сжечь мосты. Выражение в данном случае подходящее. Да и нечему гореть в этом лесу. — Он помолчал. — Его же нет фактически, одна оболочка осталась.

— Как так нет? — удивился Левашов. — Вот же он! Или я ослеп?

— Ослеп не ослеп, — опять усмехнулся майор, — но проникнуть, так сказать, в лесную гущу даже самому острому взгляду не под силу. Знаете что, — предложил он неожиданно, — не пожалейте полчаса, поедем со мной. Увидите кое-что, потом своим бойцам расскажете, просветите их. Идемте в мою машину.

Они въехали в лес и несколько минут двигались молча, любуясь его зрелой красотой. К лесной дороге сбегались березы. Темные у основания, они возносились к своим зеленым кронам беломраморной колоннадой. Зеленые сережки-колбаски кое-где уже подсохли и разлетелись во все края, намереваясь дать жизнь новым красавицам. Листья мягко колыхались. Стволы особенно ярко белели на фоне густеющего леса — всей этой черно-зеленой рати.

Потом на смену березам у дороги возникли осины. Их листья беспрестанно дрожали мелкой, пугливой дрожью. Они попеременно оборачивались то рыбьей серовато-серебристой чешуей, то жабьей зеленоватобурой кожей.

И вдруг что-то изменилось в лесу. Сквозь стволы деревьев проглянулся бело-желтый фон, и сами стволы вроде бы стали тоньше, длиннее, исчезли листья, потемнели сучья…

Машина уперлась передними колесами в канаву. Широкая и глубокая, с кипевшей на дне водой, пролегла та в обе стороны, ограждая лес.

А впереди открылся трагический пейзаж. К самому горизонту уходила почерневшая пустошь, обгорелые, беловатые от золы пни, сгоревшие завалы. И испепеленная, обуглившаяся земля…

Левашов вылез из машины, долго стоял потрясенный. Это было так страшно, так неожиданно после зеленого, густого, живого леса — эта пустынная, убитая огнем мертвая природа. Ни листика, ни травинки, ни жучка. Пепелище, пепелище, куда ни глянь…

— Вот так, — негромко заговорил Дедок за его спиной. — Все спалил, проклятый! Только здесь сумели остановить. Я уж третий раз сюда приезжаю. С кем ни поедешь, все одно твердят: лес, лес, где же пожар? А лесу-то осталось с гулькин нос. Ну сколько мы проехали? Километров четыре-пять. А раньше он на все тридцать тянулся. — И, помолчав, добавил: — Вот для того нас и поставили, чтобы огонь дальше не допустить, чтобы закрыть ему дорогу…

Они поехали обратно. Левашов уже новыми глазами смотрел на окружавший его, полный жизни, густой, сочный лес с его бесчисленными растениями, насекомыми, птицами, наполненный щебетаньем, стрекотом, шелестом. Лес! Едва ли есть что-либо красивее на земле! И горы, и степи, и море, и луга, и реки, и поля — все гармонично в природе. Но с лесом, с его бесконечным разнообразием, с богатством его звуков и красок, с великой жизнью в нем тысяч живых существ, не может сравниться ничто! А уничтожить лес куда легче, чем горы и моря. Вот прошелся по нему огненный смерч — и самое прекрасное в природе превратилось в страшное, безжизненное пепелище.

Они вернулись в лагерь.

Левашов вызвал комсгрупорга Букреева.

— Букреев, — сказал он взволнованно, — у вас фотоаппарат, который я вам выдал, с собой?

— Конечно, товарищ гвардии лейтенант!

— Зарядить на цветную пленку можете?

— Заряжен.

— Тогда так, возьмите с собой одного-двух человек из актива, редакторов боевых листков и отправляйтесь по дороге, йот по этой, видите?

— Так точно, товарищ гвардии лейтенант, вижу.

— Войдете в лес, березняк поснимайте на цвет, цветочные поляны, словом, найдете, что покрасивее, а потом идите дальше. Километра четыре пройдете, увидите…

Он замолчал.

Букреев внимательно смотрел на заместителя командира роты, ожидая продолжения.

— Вот то, что там увидите, тоже поснимайте. Сами поймете, что к чему. И сразу обратно, не задерживайтесь. К обеду фотографии должны висеть на стенде. Давайте, Букреев. Гвардейцы должны увидеть, что защищать приехали.

Букреев бегом направился к палаткам, а Левашов пошел к командиру роты. Он рассказал капитану Кузнецову о том, что видел. Но Кузнецов не отличался сентиментальностью. Внимательно выслушав своего заместителя и что-то проворчав, он тут же перешел к обсуждению практических дел:

— Наша основная задача как раз в том и заключается, чтобы взрывным методом создавать рвы, преграждающие путь огню. Причем на самых ответственных направлениях. Не исключено, что кое-где придется десантироваться с вертолетов. Взрывные работы надлежит проводить точно и в кратчайшие сроки. Люди должны быть сориентированы на очень серьезное отношение к делу. Огонь шуток не любит. А от горящего торфа можно ожидать любых сюрпризов. Населенным пунктам опасность не угрожает — там всюду соответствующие работы проведены, зато леса, линии высоковольтных передач, еще некоторые объекты надо надежно оградить…

Капитан Кузнецов говорил так, словно обращался не к одному Левашову, а произносил речь перед строем. Затем на карте он показал участки, на которых предстояло действовать роте.

Левашов с удовлетворением отметил, что фотографии, снятые Букреевым и его помощниками и вывешенные на стенде, произвели на солдат гораздо большее впечатление, чем любая самая горячая речь. Чудесные цветные снимки леса, перемежающиеся с изображениями черной, обгоревшей земли, никого не могли оставить равнодушным. Цуриков был уличен в попытке стащить со стенда фото. Когда он узнал, кто их делал, то донял Букреева бесчисленными предложениями, которые то и дело отменял, задумывая новые сюжеты.

На фотографии приходили взглянуть и из других отрядов. Капитан Кузнецов рассматривал их, как всегда, обстоятельно и долго, потом покачал головой и сказал: «Молодец!» К кому относилась похвала, осталось неясным.

До позднего вечера шла подготовка к работам, а в шесть утра штаб собрался на очередное совещание. Дедок сообщил данные разведки. Эти данные собирались различными путями — объездом на земле, облетом с воздуха. Сведения стекались со всех сторон по радио. Была выяснена активность очагов пожара, засечены новые возгорания, распределялись средства и люди, составлялись планы наступления, окружения, маневра… Велась подлинная война с грозным и хитрым противником, который тоже не дремал: устраивал внезапные засады в лесах, перекрывал дороги, бросался в стремительные наступления, хитро отходил, завлекая в ловушки, неожиданно возникал из-под земли в тылу. То был грозный, беспощадный враг, не признававший перемирия, неустанный, коварный и жестокий.

После совещания, когда рассвет начал желтить небо, поднимать все выше белые с темным шлейфом небеса, Левашов вылетел с одним из офицеров-пожарников на разведку.

— Давайте внимательнее знакомьтесь, так сказать, с общей картиной, — напутствовал его Дедок.

Он считал необходимым, чтобы обстановку наглядно представлял каждый из командиров, входивших в его отряд подразделений. В конце концов даже военные при всей их высокой боеготовности не были специалистами в тушении пожаров, да еще столь сложных. И он каждого из них по мере возможности сажал в вертолет к разведчикам. Капитан Кузнецов, например, слетал накануне и вернулся в расположение роты мрачным.

Вертолет, мерно треща, двигался низко и не очень быстро. Пожарник внимательно осматривал местность, то и дело поднося к глазам бинокль, потом склонялся над картой и что-то аккуратно отмечал на ней.

А Левашов летел на положении туриста.

Под ними проплывали синие, в легкой дымке леса. Они уходили в бесконечность, но порой их сплошные массивы прерывали озера, просеки, поляны, вились тонкие шнуры дорог. Или кучкой спичечных коробков возникали лесные кордоны.

По ночам огонь, как и люди, отдыхал. С наступлением вечера земля, деревья, трава становились влажными, ослабевали воздушные потоки. И огонь застаивался в дреме, тихонько тлел. Конечно, не всюду и не всегда. Кое-где и ночью бушевал пожар.

Зато сейчас, на рассвете, огонь просыпался, еще лениво, медленно, но уже видны были дымки, отдельные багровые очаги, словно зажженные костры на берегах этого зеленого моря. Местами уже целые лесные участки затягивались дымным покрывалом. Чем больше светлело, тем яснее и рельефнее становилась общая картина. Чем выше поднимался вертолет, тем более впечатляющими представлялись масштабы бедствия. И силы людей, боровшихся с огненной стихией.

Левашов хорошо различал теперь глубокие канавы, окружавшие деревни и поселки, вырубки, остановившие лесные пожары. Черные зоны гари обрывались там, где человек преградил путь огню. Божьими коровками группировались внизу пожарные машины. Безостановочно, неслышные отсюда, с вертолета, вгрызались в землю и упрямо ползли бульдозеры, канавокопатели, землеройные машины, протягивая за собой бороздки канав, непреодолимых для огня. Целые караваны зеленых цистерн двигались по дорогам. И всюду сновали люди, деловитые, как муравьи.

Вертолет летел над торфяниками.

Видны были обширные черные пространства, они медленно наступали, и на гребне неторопливо катящейся волны плясала огненная бахрома. Однако пространств, не тронутых пожаром, было неизмеримо больше. Кое-где они напоминали гигантские ковры, расчерченные ровными линиями канав, поблескивавших водой.

Левашов до боли в глазах вглядывался в эти желтые поля. Это в их глубинах накапливается тепло, аккумулируется, выражаясь научным языком, и происходит самовозгорание. Сначала чуть-чуть, где-то там, в недрах, начинает тлеть, разгораться очажок. Он ширится, набирает силы, распространяется во все стороны. Этакий бесшумный, медленный взрыв. Наступает момент, когда огонь вырывается на поверхность.

И уже занялись иссушенная зноем трава, неглубокие корни берез, а там уже пламя перекинулось на лесную подстилку — мох, прошлогодние иглы, отмершие и упавшие сучья. Пошел полыхать огонь по родимой земле…

Вот и сейчас не знал Левашов, глядя на знакомое, обычно совсем мирное торфяное поле, не таится ли под его привычной травянистой поверхностью грозная опасность, не клокочет ли там, в глубинах, огненное море. Он вернулся в лагерь озабоченным. Понял, что борьба предстоит серьезная.

Тем временем в штаб поступили сведения, что в одном из квадратов возникли крупные лесные пожары, с которыми нужно было покончить немедленно; они грозили распространиться и захватить большие массивы. Десантники, в комбинезонах, с противогазами через плечо, строились у палаток.

Капитан Кузнецов разбивал людей на небольшие группы, одну из которых возглавил Левашов.

— Будете десантироваться с вертолетов, — сообщил командир роты. — Положение серьезное, товарищ лейтенант, — он говорил отрывисто, немного даже торжественно. Левашов впервые видел его таким. — Огонь должен быть остановлен. Это приказ! И берегите людей, главное, соблюдайте безопасность. Дело новое, но неожиданностей для десантников быть не может. Для нас на войне многое будет неожиданным! Главное не это, главное, чтоб наши действия были неожиданными. Никакой огонь не должен нас испугать. Выполняйте!

Левашов откозырял и пошел к своим товарищам, которые уже грузились в вертолеты.

И вот он снова в воздухе.

Летевший с ним офицер-пожарник, с картой на коленях, рассказывал, что произошло. Накануне днем были обнаружены новые большие очаги загорания торфа в непосредственной близости к лесам. Офицер был там сам — он не спал уже двое суток, у него опалило брови и ресницы, глаза покраснели от бессонницы, голос сел.

Горящий торфяник подступал к вековому бору, огонь захватил мелколесье. Вдоль опушки на максимальных оборотах пустили бульдозеры: первый валил мелкий лес, второй, шедший уступом чуть сзади, отваливал. Когда жар стал нестерпимым и бульдозеристов сняли с машин, на их место сели саперы-десантники. Один вел машину, а другой поливал его, себя, мотор водой из ведер, непрерывно по цепочке подаваемых ему.

— Так и не ушли, черти! — восхищенно рассказывал пожарник. — Там же как в аду было — мне уж можешь поверить. Пока все не сделали, не ушли. Орут друг на друга: «Чего копаешься?», «Куда свернул!», «Наряд получишь!». Кричат, а дело делают. Не ушли, пока не кончили. Потом, когда сошли с машин, обнялись и без сил в траву повалились. Между прочим, фамилии их я записал. На медаль «За отвагу на пожаре» будем представлять.

— Ну-ка, ну-ка! — оживился Левашов. — Что это за орлы?

— Сейчас скажу. — Офицер полез в планшет, достал какую-то бумажку и прочел: — «Старший сержант Солнцев и рядовой Третьяков». Эти самые. Ты чего, лейтенант, хохочешь?

Но Левашов, несмотря на всю серьезность момента, не мог унять смеха. Он представил себе, как «вечный нарушитель» Третьяков и его притеснитель — замкомвзвода Солнцев вместе воюют с пожаром, как старший сержант и здесь, в пылу сражения, сулит своему нерадивому подчиненному наряды, а тот, не думая об опасности и не ворча, бросается в пламя. Интересно, как теперь сложатся их отношения? Пройдут ли они очищение огнем?..

Офицер-пожарник продолжал свой рассказ.

Вечером в лесу непонятно как вновь возник огонь, видимо, искры занес неожиданный порыв ветра. К счастью, подоспел трактор с целой гроздью автополивщиков на прицепе. Наткнулись на лесное озерцо и стали воду прямо из него качать.

— Чуть все не выкачали, но огонь остановили: целый водяной заслон устроили…

К ночи огонь, как всегда, немного затаивался. Но на рассвете в лесах возникали новые очаги.

Сейчас десантники летели на один из самых опасных участков. Здесь пожар уже охватил лес, массив которого протянулся на сто пятьдесят километров. Огонь продвигался сравнительно медленно — тут преобладали лиственные деревья, а в них огонь замедляет свой бег, так как, охватив дерево, сначала тянется вверх и лишь потом перекидывается дальше, Но когда дойдет до хвойного леса, то движение его ускорится — верховой огонь в сосновом бору может достигнуть скорости под восемьдесят километров в час. Да и понизу, по сухим иглам, побежит, что по пороховой дорожке.

На дальней опушке массива, там, куда направлялся огонь, находились фабрика, поселок, конный завод, ретрансляционная телеантенна, а главное, лесной детский санаторий. Именно туда, чтоб немедленно оградить все эти объекты широкими канавами, вылетели другие группы десантников во главе с капитаном Кузнецовым, старшим лейтенантом Русановым, лейтенантами Гоцелидзе и Власовым. А Левашову, Томину и их саперам надлежало постараться перехватить огонь еще на пути, в самом центре массива, там, где лес был пореже, а кое-где рассекался полянами. Это обстоятельство давало не только реальные гарантии уберечь поселок, но и возможность сберечь сотни гектаров драгоценного леса.

Добраться туда иначе, чем на вертолетах, вряд ли бы удалось.

И вот они летели над этим лесом, и, несмотря на плотно закрытые иллюминаторы, в вертолете ощущался муторный запах гари. Внизу тянулись дымные облака, вдали виднелись багровые полосы огня.

Наконец вертолеты зависли неподвижно — они были у цели. Открылись дверцы, разворачиваясь змеями, вниз полетели лестницы. Быстро и ловко десантники начали спускаться. Что им, привыкшим летать с километровых высот, какие-то десятки метров! Но оказалось, что порой спускаться по лестнице куда труднее, чем приземляться на парашюте.

Налетевший, как всегда некстати, ветер раскачивал лестницы, высоченные кроны мешали вертолетам опуститься ниже, и приходилось цепляться за деревья и уже по их стволам спускаться дальше, на землю. Тяжелые ящики со взрывчаткой вырывались из рук, противогазы и шанцевый инструмент мешали движениям.

Левашов спустился первым. Царапая руки о жесткие сучки, он спустился с высокой гладкой осины, на которую перепрыгнул с лестницы.

Следом за ним по стволам скользили остальные десантники. Последними спустились Томин и офицер-пожарник. Этому не повезло. Бессонные ночи, видимо, утомили его, притупили рефлексы. Пожарник неудачно спрыгнул и подвернул ногу. Теперь он хромал и громко чертыхался. Один из десантников быстро нашел ему палку-костыль, и пожарник неумело прыгал, опираясь на нее.

Вертолеты, взревев двигателями и раздув на зеленой поверхности леса крутую зыбь, улетели. Их треск вскоре замер вдали, и под высокими густыми кронами установилась тишина.

Но это была тревожная тишина. Под ногами и над головой потрескивали сучья, ветки, на все лады тревожно галдели птицы, у самой земли деловито басили какие-то здоровенные жуки — не жуки, а прямо летающие тракторы. И еще доносился настойчивый, неумолимый гул, то и дело прерываемый громкими, похожими на выстрелы потрескиваниями.

Они опустились в километре от наступающего огня, и далекий жар его уже ощущался.

Вдруг все услышали нарастающий глухой топот, треск ветвей — из чащи торопливо продирались лоси: самец, самка и лосенок, которого они оберегали, разместив между собой. В больших бархатных глазах животных застыл смертельный страх, ноздри тревожно дрожали, вдыхая пугающий запах гари. Лоси лишь мельком взглянули на людей и понеслись дальше, не разбирая дороги. Затем прошуршали по земле лесные мыши, полевки, еще какие-то спасавшиеся в панике грызуны. Галдели улетающие птицы.

И только бесстрашные, а может, непонятливые жуки продолжали свою неустанную возню.

Пожарник, ковыляя на костыле, стал давать распоряжения. Но Левашов уже сам знал, что надо делать.

По его команде саперы бегом, проскальзывая меж деревьев, рассыпались цепью и торопливо начали рыть шурфы, располагая их на расстоянии пяти метров друг от друга. Затем закладывали заряд, вставляли электродетонатор, выводили провод и делали забивку: засыпали шурф и утрамбовывали землю. Провода тянули к подрывной станции и присоединяли к конденсаторной подрывной машинке.

Как ни сноровисто действовали саперы, но огонь приближался еще быстрее. Жар уже ощущался кожей, на глаза навертывались слезы. Гул превратился в рев. Первые искры дневными светляками сверкали в клубах дыма.

Левашов и Томин бегом обежали шурфы, проверили все заряды, взрыватели, проследили за соединением и укладкой проводов.

Саперы отрыли окопчик, установили в нем машинку. Томин крутил ее ручку до тех пор, пока не зажегся красный неоновый глазок — конденсатор заряжен. Оставалось нажать кнопку. Он вопросительно посмотрел в сторону Левашова. Но Левашов не мог оторвать взгляда от представившегося ему зрелища.

Пожар уже возник перед их взорами во всей своей чудовищной и яростной красоте. На них наступала сплошная стена огня. Он находился еще за несколько десятков метров, но его палящее дыхание становилось непереносимым. То и дело из бушующего огня вырывались с треском, с громким хлопаньем головешки, снопы искр разлетались по сторонам.

Гул стал оглушительным, от него трещала голова.

…Деревья, как люди, — они умирают по-разному, по-разному встречают смертельное испытание.

Тонкокожие березы падали быстро: сгорали близко расположенные к поверхности корни — занимались стволы. Береста завивалась, корчилась, как живое существо, чернела, потом вспыхивала, оставляя смоляной густой дым. Дубы горели долго, мужественно, их влажная кора стойко сопротивлялась огню, только листья коробились, бурели, свертывались в трубочки. Вокруг уже все выгорало, обращалось в головни и пепел, а дубы все еще стояли, обугленные, но не сдавшиеся.

Сосна же вспыхивала мгновенно, словно взрывалась. Сухая кора, сухие иглы воспламенялись буквально в секунду и пожирались огнем. А между стволами деревьев, каждый по-своему, горели кустарники, молодняк, буйно полыхали огнем мхи и хвойные ковры из сухих игл.

Левашов оторвался от гипнотического зрелища пожара, прыгнул в укрытие, где уже собрались саперы, и громко, стараясь перекричать гул, дал команду взрывникам.

Все потонуло в невероятном грохоте. В небо взметнулся черно-желтый фонтан. Он какое-то мгновение стоял, перегораживая лес, затем медленно опустился, засыпав всю окрестность комками земли и обломками сучьев.

Пожар был смят.

Теперь на сотни метров протянулась широкая и глубокая канава, за ней, там, где только что бушевал огонь, плотным слоем легла выброшенная земля, а еще дальше дымилось пока еще неостывшее пепелище, по которому прокатывались огненные волны.

То было впереди, а за спиной у саперов негромко шелестел листвой нетронутый огнем спасенный лес. И хотя воздух по-прежнему был пропитан гарью, казалось, что дышится свободнее, что легкие словно бы очистились. Десантники вытирали платками потные лица, неторопливо приводили в порядок инструмент.

Неожиданно вдалеке прогремел новый взрыв. Чуткий слух саперов сразу определил его место. Левашов вопросительно поглядел на пожарника, горестно массировавшего больную ногу.

— Наш Дедок и ваш командир рвут. Перестраховщики, — ответил тот на невысказанный вопрос Левашова. — Задумали запасную линию обороны провести: в восьми километрах за нами по просеке еще одну канаву соорудить…

— Зачем? — спросил Томин.

— Эх, — махнул рукой офицер, — вы не знаете, до чего хитрущ огонь. — Он говорил об огне, как о реальном живом существе. — Порой такие сюрпризики преподносит, только держись!

Пожарник замолчал, и тогда в наступившей тишине послышался явственный, быстро нарастающий гул. Они переглянулись.

Офицер привстал на костыле, лицо его побледнело. Он посмотрел на небо, словно читая там одному ему видимые строки.

— Новый пожар, — сказал он тихо. — Сзади к нам подходит. Лес там хвойный, огонь мигом будет здесь. — И с нескрываемым восхищением добавил: — Мудрее нас оказались перестраховщики! Это ерунда, что ветер дует в нашу сторону: полчаса не пройдет, направление его переменится — и огонь к ним пойдет. А там, будь любезен, уже защитная канавка готова!

Продолжая говорить, он торопливо заковылял в ту сторону, откуда еще несколько минут назад мчался к ним пожар, а теперь за канавой простиралась дымящаяся земля.

Левашов сделал знак рукой, и двое солдат ловко подхватили пожарного на руки.

— Вы что, ребята, зачем?.. — отбивался офицер. — Застрянете тут со мной.

— Не валяйте дурака! — сердито прикрикнул Левашов. — Если б десантники своих раненых бросали, боясь застрять, то хорошенькие бы у нас были войска.

Пожарник притих, и весь отряд бегом направился к канаве. Через несколько секунд огонь почти лизал им пятки. Он летел с быстротой курьерского поезда, грохоча, обдавая жаром, бомбардируя саперов пылающими головешками.

Они еле успели перебраться через канаву, которая теперь ограждала их сзади. Огонь остановился у края канавы. Но невыносимый жар, исходивший от пылающего ельника, гнал людей дальше, на пепелище.

Они шли теперь по черной, местами пепельно-белой, выжженной земле. Дышать становилось все труднее. Надели противогазы. При каждом шаге вверх взлетали султаны черной золы, словно бесшумные черные взрывы. Земля была горяча, и жар припекал даже сквозь толстые подметки солдатских сапог. Мела дымная поземка, кое-где дотлевали кустики, валежник, древесные стволы.

Десантники шли все дальше и дальше по этому бесконечному пепелищу, а позади гудел, слабея, лесной пожар… Наконец после нескольких часов ходьбы они вышли в чистое поле. Это был не тронутый огнем торфяник. Здесь, судя по всему, были крупные разработки. Нелепо сейчас выглядели аккуратно сложенные для просушки штабеля торфяных кирпичей. Торфяник простирался на многие километры и был рассечен на аккуратные квадраты заполненными водой канавами.

Не сговариваясь, десантники бросились к воде, жадно погружая в нее головы, руки, плескаясь. Многие обнажились по пояс и поливали друг друга, набирая в горсти спасительную влагу.

Радовались тому, что нелегкие испытания закончились. Они и не подозревали, что самые трудные испытания ждут их впереди.

Солдаты радостно плескались, отфыркивались, громко смеясь и беззаботно крича. Даже офицер-пожарник улыбался. Он окунул распухшую ногу в воду, хоть и не очень холодную, но целебную. Кое-кто из гвардейцев смазывался противоожоговой мазью, бинтовал исцарапанные руки.

Потом, ободренные, двинулись в путь. Они прошли уже километра два, когда это случилось.

Внезапно три высокие березы, словно по команде «Ложись!», рухнули одновременно, и в то же мгновение трава вокруг них стала темнеть, с поразительной быстротой чернота захватывала все новые и новые участки. Мелкие шустрые огоньки вырывались из земли, цепочкой торопливо разбегались во все стороны, приближаясь к десантникам. И слева, и справа, и сзади возникала та же картина: чернеющая трава, разбегающиеся вокруг огоньки, сизые облачка дыма…

Левашов огляделся и понял, что они окружены. Не горела только канава, поблескивающая водой, над которой уже растягивались шлейфы сизого дыма. Огонь все усиливался, он слегка трещал, рос, густел. Его жар становился все сильнее.

— Всем в воду! — приказал Левашов.

Десантники в несколько прыжков преодолели отделявшее их от канавы расстояние, перепрыгивая островки горящей травы. У некоторых занялась одежда и зло шипела, когда солдаты спрыгнули в канаву. Пожарника пронесли через огненную преграду на руках. Теперь солдаты стояли кто по грудь, кто по шею в воде. Канава была метра полтора глубиной и метра два-три шириной. Она уходила вдаль, и по обеим сторонам ее полыхал теперь огонь.

— За мной! Вперед! И смотрите, куда ступаете! Прапорщик Томин — замыкающий!

Левашову казалось, что он прокричал эти приказания громко, но в действительности за треском огня его хриплый голос был еле слышен.

Нестерпимый жар, подступая с обеих сторон канавы, палил так, что порой дымилась одежда, обгорали ресницы и брови. То и дело приходилось окунаться в воду с головой. Это приносило облегчение. Но через несколько секунд волосы, лицо, одежда, оставшаяся на поверхности, высыхали, и приходилось окунаться снова. Порой целые участки застилал плотный едкий дым, и тогда десантники надевали противогазы. Резко ухудшилась видимость. Десантники держались друг за друга и замедляли шаг.

Дно канавы было изрыто, где-то повышалось, где-то уходило из-под ног. Солдаты проваливались в ямы, падали, спотыкаясь о накопившиеся в канаве груды камней, исчезали под водой и вновь выныривали, широко открывая рот, наполняя легкие гаревым, бедным кислородом воздухом.

Они брели километр, второй, третий по этому бесконечному пылающему лабиринту, а канавы возникали одна за другой, разбегаясь влево и вправо на перекрестках, и неизвестно было, по которой продолжать путь.

Левашов вел десантников лесенкой — до перекрестка прямо, затем направо, снова до перекрестка прямо и снова направо.

— Ну как?! — кричал он, улыбаясь, оборачивая к следовавшим за ним людям почерневшее безбровое лицо. — Ничего прогулочка?

— Очень даже хороша, товарищ гвардии лейтенант! — подхватил комсгрупорг первого взвода Прапоров. — Чем не полоса препятствий! И огонь, и вода, труб только медных не хватает.

— Здесь полегче! — бодро кричал другой солдат. — У нас на полосе потруднее. И трубы есть…

Он споткнулся, и голова его исчезла под водой. Но через мгновение вновь появилась. Он зачертыхался, отплевываясь.

В ту же минуту налетевший откуда-то ветер неистово швырнул огонь с левого берега к правому, образовав вдобавок к стенам еще и огненную крышу над головами десантников…

Солдаты торопливо окунулись в воду, рассчитывая, что порыв ветра утихнет, но он не утих, и когда они выпрямились, то по-прежнему оказались в огненном тамбуре. Они снова погрузились в воду и снова вынырнули. И так несколько раз. Люди задыхались. Над поверхностью воды почти не было воздуха, дым глубоко проникал в легкие. Губы у всех потрескались, кое-кто получил уже серьезные ожоги.

Но они упрямо шли вперед и вправо, вперед и вправо, крепко держась друг за друга, несли на руках офицера-пожарника, зорко следили, чтобы никто не отстал, не захлебнулся под водой, провалившись в яму.

На пятом километре один из десантников наступил на ржавые, непонятно как оказавшиеся на дне канавы грабли и распорол ногу. Его тоже пришлось нести на руках, кое-как перевязав на ходу.

На шестом километре путь по канаве преградило упавшее поперек горящее дерево. Пришлось отступать, снова сворачивать, чтоб обойти препятствие, не теряя ориентира. И будто в специально устроенной полосе препятствий, через двести метров, в боковой канаве, им снова попалось упавшее дерево. И опять они отступили, шли назад, потом снова назад и снова вправо…

Главное было не потерять направления, не сбиться. Иначе можно сутками бродить по этим бесконечным канавам меж огненных берегов. Теперь солдаты шли молча, тяжело дыша, все чаще спотыкаясь, натыкаясь друг на друга. Они страшно устали, ослабели от угарного дыма, от беспорядочности движений, от постоянного напряжения.

Левашов, упрямо нахмурив лоб, сжав зубы, внимательно всматривался красными слезящимися глазами в дымную пелену. Он осторожно ступал, скользя подошвами, словно канатоходец на проволоке. Иногда он оборачивался. Впрочем, замыкал колонну прапорщик Томин, а уж на него можно было положиться.

Десантники даже не заметили, как стало легче дышать, отступил, а потом совсем исчез завершивший свою работу огонь. И наконец, скользя, помогая друг другу, отряхиваясь от воды и отдуваясь, они вылезли на берег, бессильно попадали на почерневшую, еще теплую землю, устремив к небесам неподвижный взор.

Они прошли целых восемь километров по этой огненной дороге. Выбрались из огня и теперь валялись на испепеленной земле, дивясь тому, какое это, оказывается, великое счастье вот так просто лежать, не двигаясь, не думая ни о чем, не шевеля ни рукой ни ногой… Откуда-то из дальнего далека доносились рокот тракторов, еле слышные гудки, глухие взрывы, стрекотание вертолетов.

И вдруг, сначала совсем тихо, потом все громче, зазвучала песня:

Лишь только подснежник распустится в срок,

Лишь только приблизятся первые грозы,

На белых стволах появляется сок —

То плачут березы, то плачут березы.

Пел Линцов, тихий, неприметный солдат. У него был чистый, прозрачный тенор. И песни Линцов любил печальные, медленные, лирические. Он был ротным запевалой, но строевые бодрые песни пел с неохотой, по обязанности. А вот вечерами либо на привале, осаждаемый просьбами товарищей, охотно брался за гитару и пел без конца, но всегда грустное, раздумчивое.

Открой мне, Отчизна, просторы свои,

Заветные чащи открой ненароком

И так же, как в детстве, меня напои

Березовым соком, березовым соком… —

старательно выводил мелодию солдат.

Тихо ему подпевали остальные.

Когда Линцов закончил, вновь настала тишина.

— Подъем, ребята! — негромко скомандовал Левашов и сам поднялся первым.

Солдаты вставали тяжело, нехотя расставаясь с землей, с неподвижностью, с бездумьем.

Пошли. Чем дальше шли, тем больше входили в спортивную форму. Быстрее и четче становился шаг, порой раздавалась шутка, громкий голос ободрял раненых, которых продолжали нести на руках. Но и эта ноша, казалось, теперь полегчала.

Они добрались в лагерь под вечер.

Левашов отправился в штаб, где доложил обо всем и выслушал восхищенные похвалы Дедка.

— Ну даете, ребята! Вы и из ада обратно на землю выберетесь, да еще чертей в качестве «языков» прихватите!

Он громко и заразительно смеялся.

Капитан Кузнецов был, как всегда, скупее в оценках.

— Задание выполнили хорошо, — хмуро произнес он. — Пусть люди отдыхают. Вы потом зайдете, Левашов, прикинем, какие у нас дела на завтра.

Кузнецов при всех обстоятельствах оставался самим собой…

Левашов только теперь обнаружил на своем лице и на руках множество мелких ожогов, глубоких царапин. У него раскалывалась от боли голова, гудели ноги, он натужно кашлял. В медчасти его перевязали, смазали руки. Он переоделся, выпил несколько стаканов горячего чая и отправился в штаб. Там подводили очередные итоги и планировали продолжение операции.

А назавтра десантники снова ушли на борьбу с огнем.

Это длилось две недели. Потом, когда пожары стали стихать, десантники вернулись домой.

ГЛАВА XII

Когда, не чуя под собой ног, Левашов взбежал по лестнице и позвонил, время приближалось к полуночи. Дверь открылась тотчас, словно Наташа все эти долгие дни ждала его, сидя в передней. И одета она была не в пижаму или домашний халатик, а так, будто собиралась выйти на улицу.

Они молча обнялись, затаив на минутку дыхание.

— Ты одна?

— Одна. Ефросинья Саввишна два дня уже не приходила.

В полутьме передней она не рассмотрела его как следует. Со своими обгоревшими бровями и ресницами, подпаленными волосами, обожженной щекой он предстал перед ее взором, лишь выйдя из ванны, облаченный в неизменный тренировочный костюм. С чайником в одной руке и хлебом в другой Наташа, возвращавшаяся из кухни, застыла на пороге. Несколько секунд она стояла, глядя на него. Потом, торопливо поставив чайник и хлеб, подбежала, осторожно дотронулась пальцами до его лица. Она смотрела на него странным, непривычным взглядом, в котором были и нежность, и боль, и что-то еще, какая-то ожесточенность на то, что причинило ему боль.

Наташа осторожно поцеловала его обожженную щеку, дотронулась до ресниц и снова захлопотала, нарезая хлеб, разливая чай, собирая на стол всякую снедь.

Он жадно ел, оживленно повествуя о своих приключениях. Говорил с набитым ртом, и едва ли половину сказанного ей удавалось понять. Но она молча кивала головой, поставив локти на стол, зажав щеки ладонями. И не притрагиваясь к еде.

— Знаешь, задали ему перцу! — рассказывал Левашов, словно речь шла о выигранном футбольном матче. — Он туда, а мы сюда, он отсюда, а мы ему наперерез!..

Она не спрашивала, о ком идет речь, понимала, что об огне.

— Сейчас покажу фотографии. Букреев снимал. Ты увидишь! Где же они? — спохватился он, вскочив, побежал в переднюю за планшетом.

Он продолжал рассказ, но Наташа не слушала, внимательно рассматривала снимки.

— Как это страшно — война… — неожиданно перебив его, сказала она печально.

Левашов замолчал.

— Ну, это не война, — усмехнулся он после паузы. — Это только пожар.

— Какая разница, — Наташа пожала плечами. — Все равно смерть, разорение! Только что человеческие жизни за этим не стоят…

— Ну, с лесными пожарами мы и в другой раз уж как-нибудь справимся. Не затеял бы кто других пожаров…

— Ты знаешь, — задумчиво произнесла Наташа, — если когда-нибудь будет война, я в первый же день уйду на фронт, в тот же день, что и ты.

— Зачем? — он с нежностью смотрел на свою подругу. — Нам же все равно воевать придется не вместе.

— Нет, вместе. Все, кто на фронте, всегда вместе! Хоть за сотни километров друг от друга…

— Да нет, Наташка, — он посадил ее к себе на колени, — уж коль будет война, вместе будут все: и те, кто в тылу, и те, кто на фронте, и даже те, кто в тылу у противника. Такая война будет. Если ее развяжут…

— И все же мне легче, если я пойду на фронт.

— Что тебе там делать?

— То есть как что! — возмутилась Наташа. — Я, между прочим, имею офицерское звание. Да! Да! Всего на одну звездочку меньше, чем у тебя. Я военный переводчик.

— Прости, пожалуйста, совсем забыл, — он улыбнулся.

Она не просто его жена, Наташа. Она ведь младший лейтенант. Офицер запаса. И, начнись война, будет сражаться так же, как и он, так же, как и он, может быть ранена, изувечена, убита.

Левашов перестал улыбаться. О нем речи нет — это его профессия. И если его убьют, что ж, таковы законы войны. Наташа знает об этом — она жена офицера. Но при мысли, что погибнуть может и она, его вдруг охватила жгучая злоба к неизвестному врагу. Его пока не было, не было и войны, за ночным окном шелестел в листьях тополей тихий ветерок, доносился откуда-то стук колес поезда, лай собак. На столе теплел чайник, желтело масло… Спокойная, мирная жизнь.

Откуда и зачем его злость? И все же она нужна. Солдат должен ненавидеть врага. И это неважно, что сию минуту он не может назвать этого врага конкретно. Но разве нигде на земле не падают бомбы, не рвутся снаряды, не гибнут невинные, мирные люди? И разве те, кто несет эту смерть, не есть враги человечества, сегодня, быть может, еще не посягнувшие на твою землю, но всегда готовые сделать это.

Их надо ненавидеть уже теперь!

— Юра! Ты что, заснул? Тогда ложись на кровать. — Наташа трясла его за плечо.

— Прости! Задумался. Устал, наверное. Виноват, товарищ младший лейтенант. Исправлюсь!

— Исправляйся. И немедленно марш спать, уже два часа ночи. Не знаю, как тебе, а мне завтра к девяти на работу.

Левашов изумленно уставился на жену.

— Что ты так смотришь? — Наташа сделала невинное лицо. — Тебя что-нибудь удивляет?

— Ты работаешь?

— Работаю.

— Где?

— Юра, — она подошла к нему, положила руки на плечи, заглянула в лицо, — что с тобой? Ты же отлично знаешь, что я имела направление в «Русь», в бюро обслуживания «Интуриста», что я там была, что согласилась начать работу. Чему ты удивляешься?

— Как-то быстро все…

— Спасибо.

Он не понял.

— Спасибо за то, что время со мной летит для тебя так быстро, но сам посчитай, сколько дней прошло. Давай укладываться!

Наташа решительно прикрыла остатки ужина газетным листом, погасила верхний свет…

— Погоди, — остановил он ее. — Ты работаешь? Кем? Что ты делаешь?

Наташа не отвечала. Она отвернулась, глядя в окно.

— Так что ты там делаешь? — повторил он свой вопрос.

— Видишь ли, Юра, — она по-прежнему смотрела в окно, — что я делаю, не так важно. Ну, работаю в бюро обслуживания. Важно, что я собираюсь перейти на другую работу…

— На какую? — он ничего не понимал.

Наташа наконец оторвалась от окна, села за стол, снова поставив на него локти, уперев ладони в подбородок.

— Слушай внимательно и не перебивай. Я не могу не петь!

— Ну и что? — не дождавшись продолжения, спросил Левашов.

— Это долгая история. Я когда-нибудь расскажу тебе… — Она опять замолчала.

— Какая история? — он встал. — В чем дело, в конце концов? Что за тайны?

— Я буду петь в ресторане.

Некоторое время он смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Потом снова сел.

— Ты собираешься петь в ресторане? Я не ослышался? — тихо спросил он наконец.

— Ты не ослышался. Буду петь. В ресторане моей гостиницы. И не гляди на меня такими глазами.

— При чем тут глаза? — спросил он еще тише. — Я просто силюсь понять, почему жена офицера, закончившая институт иностранных языков, получившая направление в «Интурист», должна петь в ресторане.

— А почему нет, — все так же невозмутимо спросила Наташа, — если ей этого хочется?

— Но…

— Что «но»? Да, у меня законченное лингвистическое образование и, к сожалению, нет законченного музыкального. К твоему сведению, будет. Пусть заочное. Зарплата одинаковая…

— При чем тут зарплата?

— …Зарплата одинаковая, — продолжала Наташа, — времени свободного больше. А главное, я люблю это.

— Но в ресторане!..

— Что «в ресторане»? Ресторан тоже интуристский. Тоже, как и бюро обслуживания, при гостинице. И там и тут одна работа — обслуживание зарубежных гостей. Просто в одном случае я достаю им билеты на концерт, а в другом сама участвую в концерте.

Она продолжала спокойно смотреть на него. И во взгляде ее он не уловил насмешки.

Левашов растерянно молчал.

Наташа подошла, села рядом.

— Не сердись, Юра. Я понимала, что ты встретишь мое решение в штыки. Но, когда подумаешь, не осудишь. В этом ресторане варьете, спектакль. Я солистка, исполню несколько песен и — свободна. Там отличные балерины, музыканты…

— Но это ресторан! Ты будешь выступать, а какой-нибудь пьянчуга за столиком…

— Пусть смотрит, меня от этого не убудет, — перебила Наташа. — Тот же пьяный может явиться и в бюро обслуживания, чтобы похлопать меня по щеке. И вообще, это бесполезный разговор! Я хочу петь, буду петь и не вижу причин для перемены своего решения.

— Раньше ты как-то не очень стремилась к этому, — заметил Левашов. — Помню, в институте…

— То было раньше, а теперь иначе. Я повзрослела и стала умнее.

— Ты и раньше умом не была скудна! — усмехнулся он.

— Ну давай завтра договорим, — сказала Наташа, вставая. — А сейчас, ты как хочешь, я иду спать.

На следующее утро встали вместе, и, пока Левашов делал свою «многослойную» (это уже по выражению Наташи) зарядку, она готовила завтрак. Вышли тоже вместе. И хотя ему нужно было в роту раньше, она, сославшись на желание пройтись, отправилась его проводить.

Накануне они ни о чем толком не поговорили, и только сейчас Наташа кратко рассказала подробности. Она работает в бюро обслуживания, ведает билетами в театр, цирк, экскурсиями в музеи и по достопримечательным местам, как она выразилась, «культмероприятиями для непросвещенных господ и товарищей интуристов». Но теперь она твердо решила пойти на эстраду.

Закончив свой нехитрый рассказ, неожиданно добавила:

— Между прочим, если б ты служил в тайге и вместо интуристов там одни медведи были, я себе тоже работу по душе нашла бы, не беспокойся.

— Какую, интересно? — поддразнил он ее.

— Да хотя бы кружок самодеятельности организовала, игре на гитаре обучала, французский домохозяйкам преподавала. Кстати, при нужде смогла бы и официанткой, и уборщицей, и поваром работать… Может быть, я плохо готовлю? — Она воинственно глянула на него. — Словом, захочет человек — всегда и везде найдет себе применение. Во всяком случае, как видишь, за столицу не уцепилась, к тебе приехала, хотя…

— Что хотя…

— Хотя быть женой офицера — тоже должность не из легких, поверь. — Она улыбнулась, поцеловав его в щеку на прощание, повернула обратно.

Левашов бросил быстрый, смущенный взгляд в сторону проходной — не заметил ли там кто несолидного для замполита поцелуя — и заторопился в казарму.

В тот день состоялось ротное комсомольское собрание. В повестке дня среди других пунктов были: «Рекомендация комсомольцу Власову для вступления кандидатом в члены партии» и «Персональное дело комсомольца Рубцова, опоздавшего из увольнения».

Несмотря на кажущуюся ясность и простоту этих вопросов, каждый из них имел сложную предысторию.

В том, что Власов, хороший офицер, отличный командир взвода, имеет все основания стать кандидатом партии, никто не сомневался. Однако сам он оказался куда более требовательным к себе, чем его товарищи: каждый раз он намечал служебный рубеж, по достижении которого считал себя вправе подавать заявление. А выполнив взятые обязательства, тут же брал новые. Левашов частенько беседовал с ним, даже ссорился. Власов своим вопросом: «Значит, точно уверены, что я могу?» — выводил Левашова из себя. В конце концов он решился написать заявление. Рекомендацию ему дали командир роты и заместитель начальника политотдела. Нужна была еще третья — от комсомольской организации.

В роте было девяносто процентов комсомольцев и всего два коммуниста — Кузнецов и Левашов. Для создания первичной партийной организации не хватало еще одного.

За месяц до этого собрания у замполита батальона произошел с заместителем по политчасти командира инженерно-технической роты разговор, позволивший Субботину позже сказать про Левашова: «Зрело мыслит». Правда, сам Левашов этих слов начальства не слышал.

А было так. Комбат вызвал капитана Кузнецова и сказал:

— Вот что, капитан, вы все плачетесь, что нет у вас специалиста на лесопилке. Так?

— Я не плачусь, товарищ гвардии майор, — запротестовал Кузнецов, — я ставлю вопрос…

— Ну ладно, ладно. Так вот, прислали нам двух орлов: один из лесотехнического института, первый курс окончил, член партии, сержант; другой, тоже сержант, в таежном совхозе работал. Берите любого. Поговорите с ними — и забирайте.

Капитан Кузнецов обрадовался. Положение в лесопилке действительно оставляло желать лучшего. И как раз из-за отсутствия опытного квалифицированного командира. Вызвал обоих вновь прибывших.

Капитан не знал, что почти в тот же час замполит батальона говорил Левашову:

— Вот теперь и у вас в роте своя партийная организация. Сержанта прислали, коммуниста, будет вашей лесопилкой командовать.

Это происходило утром. А после обеда в ротной канцелярии Левашов похвалился:

— Василий Акимович, здорово заживем! Своя парторганизация будет. Как у больших! Майор Субботин вызывал, поздравлял…

На радостях он сначала не заметил молчания Кузнецова. Тот сидел задумавшись, хмуро, как всегда, глядя в окно.

Левашов вопросительно уставился на командира роты.

— А вы разве не рады? — удивился он.

— Нечему радоваться, — ответил Кузнецов.

Левашов ждал.

— Понимаешь, какое дело, — Кузнецов продолжал говорить, словно в раздумье, — встречался я с ними.

— С кем? — спросил Левашов.

— С сержантами этими, которых прислали.

— А их двое?

— Двое. И оба вроде бы подходят. Один — ученый, студент, теоретик лесопильного дела, — капитан усмехнулся. — Другой — практик, вырос на лесопилке…

— И кто же лучше? — начиная понимать, задал вопрос Левашов.

— Второй несомненно лучше, тут двух мнений быть не может.

— Разве член партии как специалист плох?

— Почему плох? — капитан Кузнецов пожал плечами. — Он серьезный парень. Думаю, старательный. Но в том-то и дело, что второй-то гораздо больше нам подходит: богатырь, таежник, дело знает до тонкостей. Хотелось бы, конечно, отдать предпочтение члену партии, но чувствую, понимаешь, что для дела лучше взять второго.

— Товарищ капитан, не возражаете, если и я с ними побеседую?

Минуту Кузнецов молчал. Потом неожиданно встал, в глазах его мелькнул хитрый огонек.

— Иди беседуй. Отдаю этот вопрос на твое усмотрение. Как решишь, так и будет. Дело завидное — свою парторганизацию иметь. Словом, ты замполит — тебе и карты в руки.

Студент оказался тихим, вежливым юношей. Чувствовалось, что призыв в армию не доставил ему особой радости. Практически работать на лесопилке вне учебных занятий ему не довелось, тем более руководить людьми. «Будет честным, старательным исполнителем, — определил про себя Левашов, — не больше».

Второй кандидат был типичным сибиряком: кряжистый, мускулистый, С обветренным, словно вытесанным из твердого дерева лицом. Он возглавлял в своем совхозе бригаду лесорубов, великолепно знал лесопильную технику, водил трелевочный трактор и, ко всему прочему, имел первый спортивный разряд по стрельбе. И дед его, и отец, и братья — все были заядлыми охотниками.

Левашов возвращался в глубоком раздумье.

«Как же поступить? — терзался сомнениями он. — В конце концов, и студент сможет командовать лесопилкой. А создать в роте партийную организацию очень нужно…»

— Ну? — спросил капитан Кузнецов, когда его заместитель вернулся в роту.

— Придется огорчить Субботина, — только и сказал Левашов, снимая плащ.

Капитан Кузнецов постарался скрыть улыбку. Когда они встретились глазами, командир роты, как всегда, выглядел хмурым и озабоченным.

Но еще более нахмурился майор Субботин после того, как выслушал соображения Левашова.

— Это как прикажете понять, лейтенант? Вам, можно сказать, счастье нежданное привалило — коммуниста в роту направляют, а вы отказываетесь? Он что, дела своего не знает? Груб? Может, обличьем не вышел?

— Никак нет, товарищ гвардии майор, парень, видимо, неплохой, старательный, учился хорошо…

— Так в чем же дело?

— Второй нам больше подходит.

— Но он-то не член партии! Станет когда-нибудь и он коммунистом. Так ведь когда это будет?

— Каким он будет коммунистом, товарищ гвардии майор, не берусь судить. А вот командиром лесопилки — отличным. В этом я совершенно уверен.

— Вы же политработник! Что, разве не понимаете роли собственной партийной организации?

— Для меня, товарищ гвардии майор, важнее всего боеготовность роты, — твердо сказал Левашов и добавил: — Именно потому, что я политработник. А что касается парторганизации, то она будет. Через год. На базе наших лучших людей.

— Уверены?

— Уверен, товарищ гвардии майор!

— Ну ладно, идите.

Вот после этого разговора Субботин и дал Левашову очень лестную, но не дошедшую до ушей лейтенанта оценку. А сам он был убежден, что заместитель командира батальона по политчасти осуждает его.

«Ну и пускай! — упрямо рассуждал он. — Я поступил правильно. Формализм везде противопоказан, а в политработе особенно. Ничего, через год Власов станет коммунистом!»

И вот сегодня на собрании комсомольцы должны были утвердить рекомендацию, выданную Власову бюро. На собрании присутствовал весь личный состав, включая командира роты. В адрес Власова было сказано много добрых слов. Не так уж часто бывает в армии, чтоб не офицер вслух в присутствии всех давал оценку своим солдатам, а наоборот, солдаты оценивали работу своего командира. Власов смущенно поеживался. Куда девался его раскатистый бас! Он старательно и неторопливо отвечал на заданные вопросы.

Кузнецов тоже выступил как рекомендующий. А потом собрание единогласно утвердило рекомендацию бюро.

Вытирая вспотевшую шею, Власов сел. Солдаты приветливо улыбались ему. Они любили своего командира.

Когда занялись персональным делом рядового Рубцова, улыбки исчезли. Мало радости обсуждать проступок товарища.

— Переходим к четвертому пункту повестки дня, — скучным голосом объявил сержант Леонов — секретарь бюро. — Персональное дело комсомольца Рубцова. Доложит комсгрупорг второго взвода товарищ Букреев.

Букреев, как всегда серьезный и солидный, вышел к трибуне, вынул несколько листков, минуты две внимательно изучал их, а потом, неожиданно отложив в сторону, посмотрел на собравшихся.

— Комсомолец Рубцов в воскресный день, будучи в увольнении, опоздал на сорок минут. К тому же выпил. Когда дежурный сделал ему замечание, нагрубил в ответ. Командир взвода наложил на Рубцова взыскание — лишил очередного увольнения — и предложил обсудить его поведение на комсомольском собрании взвода. Мы обсудили и считаем, что Рубцов заслуживает наказания: выговора без занесения в учетную карточку. Комсомольское бюро согласилось с нашим предложением. Теперь, это я уже не как комсгрупорг говорю, а как член бюро, — Букреев сделал паузу, — это решение предлагается на утверждение общего собрания.

Букреев открыл было рот, чтобы еще что-то сказать, но, видимо, передумал и молча сел на свое место.

— Вопросы есть? — спросил Леонов, оглядев собравшихся.

— У меня вопрос к Букрееву, — один из солдат поднял руку. — Почему такое либеральничанье? Рубцов опоздал, напился, нагрубил, а ему без занесения?

Букреев встал.

— Есть смягчающие обстоятельства, — веско сказал он.

— Какие? Чего молчишь? Докладывать — так все надо! — раздались выкрики.

— Во-первых, — начал Букреев, которого шум отнюдь не смутил, — рядовой Рубцов до сих пор взысканий не имел, служит хорошо, общественные поручения выполняет. Такое с ним впервые…

— Напился, нагрубил! — не унимался тот же солдат.

— Во-вторых, — словно не расслышав, продолжал Букреев, — выпил-то он всего две бутылки пива…

Раздались смешки.

— Во дает! — произнес кто-то с восхищением.

— Тихо! Тихо, товарищи! — Леонов стукнул карандашом по графину.

— В-третьих, — Букреев дождался тишины, — девушка за него ходатайствовала.

Тут уже зашумели все. Послышались неразборчивые вопросы.

— Да бросьте вы! — перекрыл всех голос Рубцова. — Не ваше это дело. Сказано вам, не лезьте!

До этого момента он сидел набычившись, низко опустив голову, глядя в пол. Теперь же глаза его, устремленные на Букреева, зло сверкали, лицо стало красным.

— Вот видите, товарищи, — невозмутимо продолжал Букреев, — как заходит разговор о девушке, так снова начинает грубить. А злиться, между прочим, незачем. — Он повернулся к Рубцову: — Стыдился бы. Так вот, товарищи, наутро к командиру взвода пришла знакомая Рубцова и сказала, что это она его задержала, он из-за нее опоздал, и просила не наказывать. — Букреев сделал паузу и закончил: — Хорошая, умная девушка. — Он сел.

Председатель счел долгом пояснить:

— Бюро все это учло и решило ограничиться выговором без занесения в учетную карточку.

— Пусть сам скажет, — раздались голоса.

— Давай, Рубцов, говори. Объясни товарищам. — Леонов посмотрел на Рубцова.

Тот нехотя встал.

— Чего говорить, — пробормотал он.

Немедленно раздался выкрик:

— Громче!

— Все так было, — продолжал Рубцов. — В кино пошли. Там в буфете пиво выпили — две бутылки, из них один стакан она… Потом пока дошли, пока попрощались…

Снова раздался смех, выкрик:

— Долго прощались!

— Тише, товарищи! — сделав грозное лицо, закричал Леонов.

Не сразу воцарилась тишина.

— В общем, — тихо бормотал Рубцов, — впредь я осознал… Понимаю, что виноват… Больше этого не повторится… Обещаю…

— А девушку давно знаешь? — раздался в тишине чей-то негромкий голос.

— В тот вечер и познакомился, — совсем тихо ответил Рубцов и сел.

— Кто хочет выступить? — спросил Леонов. Он повернулся к офицерам, но те молчали. Не сговариваясь, они решили дать возможность высказаться солдатам.

Говорили по-разному: одни стыдили Рубцова, упрекали за то, что он подводит роту; другие отнеслись снисходительно — бывает, мол, но прощать нельзя, выговор — наказание достаточное; кое-кто возмущался: «А если б тревога? За это на полную катушку надо всыпать — это дезертирство!» Но, в общем, большинство было склонно утвердить решение бюро. Рубцова упрекали в легкомыслии, в эгоизме: из-за него пострадал весь взвод. Лейтенант Гоцелидзе лишил всех очередного увольнения.

И вдруг слово взял бойкий, известный своей ершистостью солдат второго взвода. У него и фамилия была Ершов.

— Я не знаю, товарищи комсомольцы, почему так получается, — заговорил он решительно, рубя воздух рукой. — Рубцов виноват! Его командир взвода наказал. А мы при чем? За что нас-то лишили увольнения? Это неправильно…

— Товарищ Ершов, приказ командира не обсуждается… — перебил Леонов.

Тут встал Левашов, и сразу наступила тишина.

— Товарищ Ершов, — заговорил он негромко. — Вы предъявляете Рубцову справедливые претензии. Он действительно подвел своих товарищей. Но устав не дает вам право обсуждать приказы командира, правильно заметил Леонов. Можете критиковать старшего за его поведение, но не ставить под сомнение его приказы.

Ершов собрался что-то сказать, но лишь пожал плечами и сел.

— Кто еще хочет выступить? — спросил Леонов. — Есть другие предложения, кроме предложения бюро? Нет? Тогда давайте голосовать. Кто за вынесение комсомольцу Рубцову выговора без занесения в учетную карточку за опоздание из увольнения, прошу поднять руку. Кто против? Кто воздержался? Принято единогласно. Других вопросов в повестке дня нет. Собрание закрыто.

Солдаты, шаркая сапогами, неторопливо расходились.

Офицеры зашли в ротную канцелярию.

Не успела закрыться дверь, как Левашов повернулся к Гоцелидзе:

— Вот что, Арчил, ты почему ставишь меня в дурацкое положение? — Он с трудом сдерживал негодование.

— Я вас не понимаю, товарищ гвардии лейтенант. — Гоцелидзе с удивлением посмотрел на него.

— Значит, не понимаете, товарищ гвардии лейтенант? Так-таки не понимаете?

— Не понимаю.

— Вы слышали, что сказал Ершов? Не перебивайте! Слышали? Что я ему ответил, тоже слышали?

— Он неправильно говорил. — Гоцелидзе покраснел, глаза его сверкали. — Нехорошо говорил. Вы правильно его осадили.

— Осадил правильно! — выкрикнул Левашов. — А по сути дела, он был прав! Он, а не вы и не я…

Власов и Томин деликатно вышли, тихо притворив за собой дверь. Капитан Кузнецов, занятый чтением, казалось, не прислушивался к спору.

— Да какое он имел право!.. — возмутился Гоцелидзе.

— Не имел, — перебил его Левашов, — формально не имел. Я ему на это и указал. Но претензия его справедливая.

— Какие могут быть претензии, товарищ гвардии лейтенант? — горячился Гоцелидзе. — Дисциплина прежде всего!

— Правильно, — Левашов старался говорить спокойно. — Но этого Рубцова на собрании осудили, посчитали наложенное на него взыскание справедливым, значит, сделали вывод из его проступка. За что же было других наказывать, увольнения лишать?

— Их наказал, — объяснил Гоцелидзе, — чтобы создать нарушителям атмосферу нетерпимости.

— Какую там «атмосферу»! Круговую поруку — вот что ты создаешь такими методами.

— Заместитель прав, — неожиданно вмешался Кузнецов. — Поступили вы, товарищ Гоцелидзе, вопреки уставу. Но приказ Гоцелидзе отменять нельзя, — повернулся он к Левашову.

— Почему? — недоуменно спросил тот.

— Если б не было этого собрания, — спокойно разъяснял капитан Кузнецов, — тогда другое дело. А так что получится? Офицер отдал приказ, его подчиненные критикнули, и он тут же на попятную. Не годится такое, не поймут. Вернее, поймут не так…

— Я с вами не согласен, — твердо сказал Левашов. — Отмена неправильного приказа восстановит справедливость и утвердит авторитет командира взвода. И поймут его как надо. Умные нынче солдаты, товарищ капитан, они знают, что к чему. Упрямства вот не поймут, если уважаемый ими командир взвода не захочет исправить явную ошибку.

— Товарищ Левашов, — капитан Кузнецов поднялся, он говорил по-прежнему спокойно, — вы берете частный случай. А есть общий основополагающий принцип: командир отдал приказ, подчиненные не могут его обсуждать и тем более критиковать. Выполнять должны.

— Да, но если сам командир счел нужным его отменить…

— Вот потому я и сказал — не будь собрания, следовало приказ отменить, сейчас же получится, что командир сделал это под нажимом. То-то и оно.

— Но ведь, я повторяю, доверие и уважение к разумному командиру, умеющему исправить ошибку, только вырастет, — не сдавался Левашов.

— Может быть, может быть… — устало сказал Кузнецов.

— Не может быть, товарищ капитан, а точно, — отчеканил Левашов. — И вообще… — Он замолчал.

— Что «вообще»? — спросил Кузнецов.

— И вообще я хочу с вами поговорить.

— Разрешите идти? — как всегда громко, спросил Гоцелидзе. И, не дожидаясь ответа, повернулся через левое плечо и вышел.

— Садись. Давай поговорим. — Капитан Кузнецов с любопытством поглядел на своего заместителя.

— Василий Акимович, — Левашов говорил медленнее, чем обычно, подбирая слова. — Я офицер молодой, мне еще надо многому учиться, в том числе и у вас. Но кое-какие истины я уже усвоил. Вот вы сами учили: «Командир и замполит должны составлять одно целое». Помните? Говорили, что и спорить будем, и критиковать друг друга, а действовать должны заодно. Вы опытный командир. Скажу честно, кое-когда я не согласен с вами, но молчу. Авторитет ваш на меня давит. Это, наверное, плохо. Но ведь и спорю. И нередко бываю прав. Сами же признаете, Василий Акимович. Так? — Левашов помолчал. — Ну хоть сейчас — ведь я же прав? И еще. Почему вы так редко хвалите людей?

— А за что их поощрять? — капитан Кузнецов смотрел прямо в глаза Левашову. — Вот ты подойдешь на улице к человеку и скажешь ему: «Спасибо, гражданин, за то, что вы не бросаете где попало окурки и не ругаетесь нехорошими словами»?

— Но…

— Нет, погоди. Это же обязанность каждого гражданина не сорить на улицах и не ругаться. Что ж, его хвалить за это? А долг любого солдата — хорошо нести службу, не нарушать дисциплину, выполнять приказы. Если солдат не спит на посту, проходит в зачетное время полосу препятствий, не боится прыгать с парашютом, наконец, правильно ходит строевым шагом, что ж, ему за это благодарность объявлять? Вот когда боролись ребята с пожарами самоотверженно, смело, ожоги некоторые получили — тут другое дело. За это можно поощрить. Хотя и сражаться с врагом разве не обязанность солдата? А огонь был врагом.

— Но, Василий Акимович, вы же не только командир, вы и воспитатель, — Левашов говорил с терпеливым спокойствием, словно втолковывал что-то старательному, но непонятливому ученику. — Это целая наука — педагогика. Не все же одинаковые: то, что для одного пустяк, для другого настоящее потрясение. Вот два солдата выполнили стрельбы на четверку: Петренко надо за это пожурить — у него первый разряд по стрельбе, а Поваляева хвалить — для него четверка личный рекорд.

— Любопытная теория, — усмехнулся капитан Кузнецов.

— Да какая же это теория, Василий Акимович, это же азбука педагогики! Результат одинаковый, но люди-то разные. Чтоб этого результата достигнуть, одному стоит пальцем шевельнуть, а с другого семь потов сойдет. И не только это. С одного не взыщешь — он и делать ничего не будет, другого не похвалишь — у него руки опускаются. Вот Третьякова затуркал сержант Солнцев, хоть и есть за что, совсем приуныл солдат. Смотрю, на пожарах поусердствовал — тот же Солнцев расхвалил его перед строем. Так теперь Третьяков из кожи вон лезет — старается.

Капитан внимательно слушал.

— Серьезно, Василий Акимович, не стригите вы всех под одну гребенку и не скупитесь поощрить, если есть за что. И на критику не обижайтесь, — добавил Левашов, помолчав, — сами учили…

— Признаю твою правоту, — сказал Кузнецов. — Приказ Гоцелидзе будем отменять.

После этого разговора как-то незаметно получилось, что Левашов стал вровень с Кузнецовым. Не во всем, конечно, но во многом. Они теперь говорили и даже спорили на равных. Левашову казалось, что все это произошло неожиданно. В действительности же он просто не замечал, как давно уже постепенно менялись их отношения с командиром роты. Не обращал внимания на то, как все чаще прислушивается к его словам Кузнецов. Напрасно Левашов до сих пор считал себя вчерашним выпускником училища, которому еще учиться в части да учиться. Время и служба не прошли даром. Он становился зрелым, уверенным в себе офицером. А сам как-то не думал об этом. И собрание послужило лишь толчком. Не было б его, подвернулся бы другой повод…

Однажды капитан выслушал его и сказал напрямик:

— Вырос ты, Левашов, заметно вырос… — Помолчав, добавил: — Что ж, радуюсь за тебя…

Как-то, вернувшись домой, Левашов не застал Наташу. Девять вечера миновало, а она еще не возвращалась. Это не обеспокоило его — жена предупреждала, что прибывает начальство из Москвы, какая-то комиссия, и, возможно, ближайшие два-три дня придется задерживаться на работе. Но дома без нее было тоскливо, он не привык к этой пустоте и тишине в комнате.

И решил пойти встретить Наташу.

Он бывал у нее в бюро обслуживания лишь раза два, да и то мимоходом. Ему не понравилось там. Суета, многоязычная речь, бесконечный поток туристов… И Наташа, неизменно элегантная, вежливая, улыбающаяся и в то же время холодно-официальная, какая-то другая. И неприятны были запахи крепких духов, сигар, кожаной обивки стен. Это был чужой, незнакомый мир, который непонятно чем раздражал его.

Левашов неторопливо шел по улицам, на которых уже ощущалось приближение осени. Раньше смеркалось, холоднее стали вечера, жестче ветерок, теплее стали одеваться люди.

Миновав стеклянные двери гостиницы, он свернул широким коридором направо и, открыв дверь бюро обслуживания, заглянул в комнату.

Несмотря на поздний час, там, как обычно, толпились приезжие; две-три девушки, Наташины сослуживицы, продолжали, а вернее, заканчивали работу. Самой Наташи не было.

Он остался в коридоре, постоял минут десять в надежде на ее приход, потом вернулся в холл, решив здесь дождаться ее. Бросая взгляд на стеклянную дверь, прохаживался по огромному залу. Проложил маршрут мимо пестрых сувенирных киосков и газетных лотков.

Швейцары в длинных черных шинелях с галунами сосредоточенно пересчитывали залепленные яркими наклейками чемоданы, администраторы терпеливо разъясняли упрямым командировочным, что мест нет, хотя об этом уже свидетельствовала непреклонная табличка. Такая же табличка висела и на дверях полупустого ресторана…

Левашов рассеянным взглядом рассматривал холл, модернистские фрески на его стенах. И совершенно случайно увидел Наташу. Она стояла у двери с надписью «Дирекция» в дальнем углу холла, но Левашов своим зорким зрением хорошо различил ее. Она разговаривала с мужчиной лет сорока, в роговых очках. Левашова поразило выражение Наташиного лица — оно было не только хмурым и упрямым, как в очень редкие минуты гнева, но нескрываемо злым. И оттого некрасивым.

Мужчина что-то горячо объяснял Наташе, делая выразительные жесты рукой, не отрывая от ее лица сверкающего через стекла очков взгляда. А Наташа смотрела в сторону, злилась и время от времени отрицательно качала головой.

Несколько секунд Левашов неподвижно стоял, наблюдая эту сцену. Потом решительным шагом направился к ним.

Наташа увидела его, бросив своему собеседнику короткое слово, повернулась и заспешила навстречу мужу.

Она молча взяла его под руку и почти насильно повлекла к выходу. У стеклянных дверей Левашов все-таки обернулся — мужчина неподвижно застыл у директорской двери, глядя им вслед.

Некоторое время они шли, ничего не говоря. Потом он спросил:

— Кто это?

Наташа ответила не сразу, вздохнула, помолчала, наконец сказала:

— Это товарищ из Москвы. Приехал проверять, как идет наша работа.

— Ты что, с ним ссорилась?

— С начальством не ссорятся, — усмехнулась она, — это начальство может ссориться с тобой…

— Мне показалось… ты так говорила…

— С чего ты взял? А коль не расслышал, то не строй предположений. Я просто прощалась с ним. Проверка закончена, он завтра уезжает.

Опять наступила пауза.

— А ты раньше не знала его? — неожиданно спросил Левашов.

— Знала, — коротко ответила Наташа.

— В Москве?

— В Москве, — чуть запнувшись, подтвердила она.

— Давно?

Наташа выпустила его руку, заглянула в лицо.

— Ты, никак, ревнуешь? А? Ты не ревнуешь? — Она громко рассмеялась, что бывало с ней нечасто. Но глаза ее оставались серьезными.

Он пожал плечами.

— Напрасно, — лицо ее стало хмурым. — Жену надо изредка ревновать, а то она подумает, что никому, кроме мужа, не сумеет понравиться. — Наташа опять рассмеялась, но на этот раз беззвучно, как обычно. — Ты мне во всем доверяешь? — спросила она вдруг.

— А тебе можно не доверять? — задал он вопрос в свою очередь.

Казалось, Наташа серьезно обдумывает ответ. Наконец она сказала:

— Нельзя. Мне нельзя не доверять. Я не умею обманывать вообще. А уж тебя и подавно. Хотя надо бы научиться, — добавила она не то в шутку, не то всерьез.

Оставшуюся часть пути они не разговаривали.

Поужинали, постояли на балконе. Левашов начал было рассказывать о своем недавнем объяснении с Кузнецовым, но Наташа слушала его рассеянно, мысли ее были заняты чем-то другим, и он скомкал рассказ. Она была в тот вечер задумчивой и хмурой, какой давно не бывала.

Закончить вечер помогли Цуриков и Шуров, ворвавшиеся, когда стрелки часов перевалили за одиннадцать. Оказалось, что Цуриков уезжал назавтра рано утром и вот пришел проститься.

— Но ненадолго, — радостно сообщил он, подняв указательный палец, — скоро вернусь. Буду писать очерк об образцовом молодом политработнике. О тебе, разумеется. — Он ткнул пальцем в грудь Левашова. — Это я придумал такую тему, предложил ее редактору и выбил согласие. Так что гони коньяк.

— Ну какой я образцовый, — Левашов отнесся к словам друга вполне серьезно, — опыта, конечно, кое-какого поднабрался, но до образцовости далековато.

— Стоп, стоп, стоп! — перебил Цуриков. — Я неясно высказался. Речь идет об образцово-рядовом политработнике. Среднем по всем статьям: по чинам, по опыту и по способностям тоже. — Он подмигнул Шурову.

— А он и не средний, — Шуров пренебрежительно махнул рукой, — он плохой. На пожарах обмундирование жжет, преступность в роте развел, как муж — форменный деспот, жене шагу не дает ступить…

— Ну и прекрасно, — сказал Цуриков, — напишу об образцово-плохом политработнике. Что ж, коли он есть такой, все равно я обязан другу сделать паблисити. Так что давай, Левашов, готовь большое фото.

Так, за шутками и болтовней, засиделись далеко за полночь.

Утром его разбудил крик журавлей. Они улетали. В светло-сером брезентовом небе, дрожа, один за другим проплывали три вытянутых угла. Тонкие длинные птицы не в такт трепетали крыльями, выгнув вперед нежные шеи. Наверное, сердцем они были уже где-то далеко-далеко, в теплых краях, за тысячи верст, за горами, морями, пустынями и городами. А может, наоборот, они оставляли часть сердца здесь, откуда их выгоняли холода, но где была, в цвету ли, в снегу ли, их настоящая родина…

Птицы громко и печально курлыкали, не то перекликаясь друг с другом, не то до будущего лета прощались с родными краями. Но сюда, вниз, на землю, их печальный крик долетал лишь тихим отзвуком.

Левашов долго смотрел им вслед, пока углы не стали пунктирными, пока черные точки не скрылись вдали. Увы, осень стояла на пороге. Еще не утвердившаяся, но уже заметная. Пожелтела, поредела листва на деревьях, в садах пламенела рябина. Сухой, колючий ветерок шелестел сухими листьями. Часто над городом нависали свинцовые тучи, готовые пролиться холодным дождем.

Левашов теперь надевал по утрам плащ. Но осенняя пора не нагнала на него минорного, осеннего настроения. Наоборот, он каждый день уходил в роту с радостным чувством.

— Почему бы, а? — спросил он как-то Наташу.

— Потому что у тебя с Кузнецовым все прояснилось, — ответила она не задумываясь. Он посмотрел на нее удивленно: ведь верно! Вроде бы не слушала его рассказов, а уловила.

Конечно, продолжались и споры и выполнялись безапелляционные приказы командира роты. Все было, как заведено в армии, однако главным правилом стало, как однажды, усмехнувшись, определил сам Кузнецов, «деловое сотрудничество».

Наверное, лучшим доказательством тому служило отношение подчиненных. Чуткая интуиция и офицеров, и солдат мгновенно сработала, и теперь частенько к Левашову приходили за указаниями и с докладами, минуя командира роты, чего раньше не было. Авторитет капитана Кузнецова оставался в роте непререкаемым. Просто до этого считалось, что большинство вопросов никто, кроме командира роты, не решит. Теперь многие из них решал замполит. Капитан Кузнецов не относился к этому ревниво. Наоборот, частенько отсылал людей к Левашову.

Общественная жизнь в роте была интересной, и замполит старался сделать ее еще более интересной, разнообразной, избегая шаблонов. «Лучше одно общее, всех увлекающее и полезное начинание, — рассуждал он, — чем десять формальных галочек для отчета».

Вот и сегодня должно было состояться интересное мероприятие (до чего он не любил этого казенного слова!), к которому долго готовились, — встреча с приехавшим по их приглашению генералом Гореловым.

Горелов-третий, как мысленно окрестил своего солдата Левашов, отнесся к поручениям заместителя командира роты добросовестно и серьезно. Он сделал сообщение о Герое Советского Союза испытателе парашютов Андрееве настолько интересно, что его попросили выступить и в других подразделениях гарнизона.

— Нашли Магомаева по гастролям возить. Испортят гвардейца, — ворчал капитан Кузнецов.

Но Горелов по-прежнему отлично нес службу, работал над своим рационализаторским предложением, учил, когда мог, английский язык. Везде успевал, никуда не опаздывал. Оставался лучшим солдатом роты.

Когда десантники и другие приглашенные подразделения собрались в клубе, на сцену вышли начальник гарнизона, старшие офицеры. Левашов был немного огорчен, что «его» мероприятие превратилось во всеобщее. «Но нельзя же быть до такой степени эгоистом, — размышлял он. — Ничего, с помощью Горелова-третьего я сумею затащить Горелова-первого, хотя бы ненадолго, в роту. Запросто побеседовать с гвардейцами, посидеть в неофициальной обстановке».

Внешний вид Горелова обескуражил Левашова. Он ожидал увидеть могучего старца, седовласого и громкоголосого, этакого рубаку-ветерана. А к трибуне вышел невысокий, поджарый, интеллигентный генерал в очках без оправы, с Золотой Звездой и многоярусной орденской колодкой на груди. Такими представлял себе Левашов педантичных генштабистов. Только вот над академическим поплавком скромно притаились две золотые и три красные полоски — два тяжелых, три легких ранения…

У Горелова-первого было сухощавое, энергичное лицо, сквозь стекла очков смотрели умные, проницательные, с холодноватым блеском глаза, а гладко причесанные и еще густые волосы поседели далеко не везде. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять от силы, но уж никак не семьдесят. А между тем он воевал в гражданскую, в финскую, был добровольцем в Испании, прошел всю Отечественную.

«Что движет такими людьми, — с восхищением думал Левашов, — что дает им неиссякаемую энергию, помогает совершать немыслимые подвиги и все же оставаться сильными, увлеченными жизнью, а не утомленными ею?»

От Горелова-третьего Левашов знал, что Горелов-первый ко всему еще защитил кандидатскую диссертацию, написал книгу о тактике воздушно-десантных операций; очень много ездит, выступает, ведет большую работу в Комитете ветеранов войны. Если таков старший из Гореловых, то каков же Горелов-второй, не отставной, а действующий? А еще интереснее, каким станет Горелов-третий, если наденет генеральские погоны?

После недолгих размышлений Левашов пришел к выводу, что не так уж мало солдат, подобных Горелову-младшему, даже у них в батальоне. И наверное, генерал Добродеев ничем не хуже комдива Горелова-второго, так же опытен, энергичен, смел. Да и бывших командиров дивизий, корпусов, похожих на Горелова-старшего, тоже можно найти немало.

Потом Левашов подумал о себе. Он, конечно, далеко еще не генерал, но уже и не солдат. Как все сложится дальше? Вернее, как он хочет, чтобы сложилось? Что ж, послужит годок-другой, а потом постарается попасть в академию. И между прочим, если в будущем окажется достойным Академии Генерального штаба — отказываться от такой чести не станет. И нет здесь никакого тщеславия — коли выбрал себе профессию, то уж добивайся ее вершин. Так должно быть везде, и в армии тоже. Просто в армии все яснее и четче. И получение очередного звания является здесь делом естественным и необходимым. Но это вовсе не значит, что процесс формален. Сидишь сложа руки, а подошел срок — и оказываешься в следующем звании! Отнюдь! Прежде всего надо соответствовать должности.

В армии обычно как все происходит? На капитанскую должность назначают старшего лейтенанта, на генеральскую — полковника. Послужи, докажи, что справишься с более ответственным делом, — и получай очередное звание. А не доказал, засиделся в своем звании до предельного возраста — милости просим на заслуженный отдых. И нет в частях месткома, нарсуда, где любой бездельник будет годами доказывать, что он непонятый талант и быстрее всех сослуживцев решает кроссворды!..

Генерал Горелов рассказывал увлекательно. Он был блестящим оратором, тонко чувствующим аудиторию, умеющим увлечь ее, говоря без нотаций и поучений, беря слушателей образным примером и глубокой мыслью. Он вспоминал о гражданской войне, о сражениях в Испании, о битвах в Великой Отечественной. И десантники, затаив дыхание, слушали рассказ о том, как с годами и десятилетиями менялось оружие, военная теория, уровень подготовки солдат и командиров, а вот моральный дух, любовь к Родине, верность делу, которому служишь, оставались неизменными во все времена. И у стен Петрограда, и у стен Мадрида, и в ледяных ловушках линии Маннергейма, и в пылающих руинах Сталинграда…

Когда генерал закончил, градом посыпались вопросы… В конце концов генералу Добродееву пришлось вмешаться.

— Все, гвардейцы! — твердо проговорил он своим обычным с хрипотцой голосом. — Шабаш! А то совсем замучаете гостя. От ваших вопросов отбиться, — он улыбнулся, — небось труднее, чем от контратаки. Поблагодарим гвардии генерал-лейтенанта товарища Горелова!

Загремели дружные аплодисменты.

Горелов-первый сам выразил желание побывать в роте. Он пришел без свиты — видимо, сумел объяснить начальству, что их присутствие стеснит солдат. Он подгадал как раз к началу личного времени, и только необычно громкое «Смирно!» дежурного по роте заставило Левашова встрепенуться.

Гостю показали ленкомнату, ротную комнату боевой славы, провели по всем помещениям. Он придирчиво и со знанием дела задавал вопросы, давал советы. Потом собрали весь личный состав. Генерал снял фуражку, уселся за стол. Всем своим поведением он старался создать непринужденную атмосферу, подчеркнуть неофициальность встречи. Шутил, улыбался. Рассказывал о случаях из своей боевой жизни, больше о забавных, охотно отвечал на вопросы солдат.

Постепенно гвардейцев покинула обычная в присутствии начальства скованность — они весело реагировали на шутки Горелова, спрашивали наперебой, даже спорили азартно, не замечая за стеклами генеральских очков лукавого взгляда. Тихо подошедшие капитан Кузнецов и остальные офицеры застыли у порога.

Десантники азартно обсуждали, какой род войск в будущей войне окажется главным. И единодушно приходили к выводу, что… ВДВ. Дальше уже мнения расходились: кто следующий по значению после десантников — танкисты, мотострелки, ракетчики или летчики?

Генерал, улыбаясь, незаметно дирижировал спором.

Озорной, вихрастый паренек из первого взвода вдруг воскликнул:

— Товарищ гвардии генерал-лейтенант, а у нас в селе был парикмахер, так его когда спрашивали, что на войне главное, он отвечал: «Главное на войне выжить».

Солдаты захохотали, послышались реплики: «Дает парикмахер!», «Вот храбрец!», «Тому цирюльнику полком командовать!».

Вихрастый солдат весело посмотрел на генерала, ожидая ответа на свою шутку. Но Горелов-старший не улыбался. Лицо его стало задумчивым.

— А ведь он прав, ваш парикмахер, — серьезно заметил генерал. — И хорошо, если у командира полка такие взгляды.

Солдаты, перестав смеяться, молча смотрели на него.

— Да, да, товарищи! Одну только добавочку надо сделать к этим словам: выжить в бою и победить — это главное, выжить и победить! Именно победить. Когда во время войны мне какой-нибудь офицер докладывал: «Умрем, товарищ комдив, а высоту возьмем!», я, помню, сердился. «Мертвым ничего не нужно! — кричал. — Не умереть, а взять высоту и в живых остаться — таков мой приказ!» — Он помолчал. — Конечно, не всегда такой приказ выполняли. Порой действительно побеждают ценой жизни. Но вам моя мысль ясна: амбразуру дота своим телом закрывают лишь тогда, когда другого выхода нет. На войне жизнь надо сберечь не ценой трусости, предательства, а трезвым расчетом и умением. И это особенно важно для командира — солдат одной своей жизнью распоряжается, а командир — многими.

Гость замолчал.

А десантники заговорили разом, бурно заспорили…

— Я так рассуждаю, товарищ гвардии генерал-лейтенант, — начал старший сержант Солнцев, — к примеру, дот садит из пулемета. Надо подавить. Ну, постреляю, конечно, а коли не получится?..

Генерал улыбнулся:

— «Постреляю, конечно» — не велика находчивость. На войне все стреляют, для того и автомат выдается. Но кроме автомата у тебя еще голова есть — это оружие куда мощнее. Вот я вам приведу пример. Сам был свидетелем. Танки немец бросил на нас. Один истребитель — танк на него шел — отшвырнул свое противотанковое ружье, гранату в руку — и попер во весь рост. Метров пять не добежал, скосили его пулеметным огнем, гранату, правда, кинул и гусеницу у танка повредил. А рядом, будто нарочно для иллюстрации, как надо воевать, другой гвардеец-петеэровец лежал. И та же позиция, и одинаковая дистанция. Нервы другие. Не спеша, тщательно прицелился, раз — и в смотровую щель! Остановился танк — он быстро скрытно позицию сменил и второй подбил, а потом и третий. Орденом Красного Знамени его наградили, жив остался, дальше воевал, может, еще десяток машин подбил. Так кто ж из них больший герой? А с кондачка может показаться, что первый. В музее ВДВ были?

— Были! — хором отвечали десантники.

— Ну, значит, видели диораму, там тоже политрук на танк с гранатой пошел — и себя, и машину подорвал. А почему не бросал издали? Не мог, ранен был, сил уже не хватило. Мог убежать, схорониться. А он предпочел взорвать танк и нескольких врагов ценой жизни своей. Это — подлинный героизм. Ничего не скажешь. Но у него-то другого выхода не было: или отдать жизнь, нанеся урон врагу, или спастись бегством… Вот так-то, друзья мои. — Он улыбнулся и, повернувшись к вихрастому пареньку, добавил: — Нет, умный у вас в селе был парикмахер…

Солдаты нерешительно рассмеялись.

Генерала долго не хотели отпускать. Провожать его пошел Горелов-младший.

ГЛАВА XIII

Следующая неделя началась для Левашова еще одним приятным событием.

В понедельник после обеда он непредвиденно забежал домой и столкнулся с женой, тоже случайно вернувшейся по каким-то делам.

Он был явно смущен.

— Ты что это не на работе? — спросил Левашов.

— А ты?

— Да мне тут надо одно дело… — он замолчал.

— И мне тут надо одно дело, — Наташа улыбалась. Левашов подождал, но, убедившись, что Наташа не торопится, вздохнул и стал переодеваться в парадную форму. Наташа некоторое время с удивлением наблюдала за ним, потом спросила: — У вас торжественное событие или ты намерен пригласить меня в театр?

Левашов, что-то пробормотав в ответ, убежал.

А вечером с шампанским в руках, нарядный и сияющий, он торжественно вошел в комнату. Грудь его украшала медаль. На ней был изображен боец-пожарный с ребенком на руках.

— «За отвагу на пожаре», — прочла Наташа. — Поздравляю с первой правительственной наградой! — с шутливой торжественностью сказала она и, взяв мужа за плечи, поцеловала в губы.

— Вот, — радостно сообщил Левашов, — сегодня вручили. Не хотел тебе раньше говорить, сюрприз думал сделать.

— Сюрприз состоялся, — уже серьезно подтвердила Наташа и стала накрывать на стол.

— Ты сказала «с первой». Думаешь, будут другие? — неожиданно спросил он.

— Непременно, и не одна.

Наташа говорила уверенно, словно ей это было известно из надежных источников.

— Почему ты так считаешь? — он смотрел на нее, улыбаясь.

— Видишь ли… — Она перестала накрывать на стол и устремила на него внимательный взгляд — в свете лампы особенно заметна была разница в цвете ее глаз. — Ты хороший офицер… Пожалуй, даже отличный, — добавила она, подумав. — И чем дольше ты будешь служить, тем будешь авторитетнее. Таких, как ты, ценят и награждают. По справедливости… А теперь за стол! — скомандовала она. — Будем отмечать твою первую награду.

На следующий день капитан Кузнецов еще раз поздравил своего замполита: в центральной военной газете был напечатан очерк о воинах, отличившихся при ликвидации торфяных пожаров. Он назывался «В огне, как в бою» и был почти целиком посвящен Левашову. Особенно ярко описал Цуриков эпизод, когда заместитель командира роты по политчасти вел своих солдат по водной канаве через охваченные сплошным огнем поля. Очерк заканчивался такими строчками:

«Он провел людей через торфяной пожар. Но если б речь шла о зараженной радиацией местности, о простреливаемом артиллерией противника пространстве, о минном поле, можно не сомневаться: он сделал бы то же самое. Когда-то, в 1941-м, боевые командиры так же вот выводили своих бойцов из окружения. Через все препятствия. Можно не сомневаться: окажись на их месте гвардии лейтенант Левашов — он был бы на высоте».

Газета поместила также фотографию Левашова. Выглядел он на снимке суровым и мужественным.

Он с некоторым опасением показал газету Наташе — от нее никогда не знаешь, чего ждать… И не ошибся. Внимательно рассмотрев фотографию, жена сказала:

— Есть неточность. На таком фото у тебя по меньшей мере должны были быть генеральские погоны.

— Лучше прочти, что написано, — недовольно заметил Левашов.

Вместе с ней он еще раз пробежал глазами очерк.

Цуриков писал не только о пожарах. Кое-что рассказывал он и о повседневной деятельности заместителя командира роты. Старался проследить, как партийная работа, общение с людьми, наконец, стремление к постоянному совершенствованию своих знаний помогли Левашову в приобретении командирских качеств, концентрированно проявившихся в драматическую минуту. В качестве иллюстрации своей мысли Цуриков приводил помощь Левашова в проведении семинарских занятий, которую тот оказывал другим офицерам роты. А между тем в свое время за пробел в этом деле Левашову как раз и попало от заместителя командира батальона по политчасти майора Субботина.

Левашов улыбнулся про себя, вспоминая эту поучительную историю. Произошла она на третий месяц его пребывания в роте. Майор Субботин пригласил Левашова к себе. Беседа проходила, как пишется в официальных коммюнике, «в теплой, дружественной обстановке». И вдруг в конце, словно невзначай, майор спросил:

— Как идет подготовка к политзанятиям?

— Готовлюсь, занимаюсь, конспектирую, до полуночи засиживаюсь, — улыбаясь, ответил Левашов.

Тон беседы был непринужденным, и он не заметил еле уловимой нотки строгости, прозвучавшей в вопросе майора Субботина.

— Нет, — нахмурился тот. — Я имею в виду не вашу личную подготовку, а состояние дел во всей роте.

Левашов удивленно вскинул глаза на майора.

— Так все же офицеры были у вас на семинаре!

— И как? — задал Субботин неожиданный вопрос.

— В каком смысле? — не понял Левашов.

— Ну, в какой степени они усвоили материал семинарских занятий? — В голосе Субботина сквозило легкое раздражение. — Как готовятся офицеры к занятиям во взводах? Например, лейтенант Гоцелидзе. Хорошо ли он провел занятие по последней теме?

Левашов молчал. Молчал потому, что занятие это Гоцелидзе провел бестолково. Левашов сам на нем присутствовал и уже имел по сему поводу с Арчилом неофициальный, но нелицеприятный разговор. Молчал потому, наконец, что не хотел выносить сор из избы, считая, что разберется сам.

Но и врать начальству Левашов не умел.

— Неважно прошли занятия, — нехотя ответил он.

— В чем причина? — настаивал майор Субботин, теперь он уже спрашивал требовательно и резко, «дружественная атмосфера» улетучилась. — Говорил плохо? Тему не изучил? Плана не составил? В чем причина его неудачи?

— Да нет, — мямлил Левашов. — Говорил он неплохо и тему знал. Но примеры подобрал отвлеченные, с жизнью подразделения их не увязал…

— И что вы сделали?

— Объяснился с ним потом (после памятного случая с Томиным Левашов уже остерегался делать замечания офицерам в присутствии подчиненных), подсказал, что к чему, объяснил методику, предупредил, что снова приду проверю…

— А план?

— Что план?..

— План занятий у него был толково разработан?

— Элементарный был план, — пожал плечами Левашов.

— Почему же? — У майора Субботина была неприятная манера своими вопросами ставить людей в тупик.

— Не знаю… — Левашов действительно не знал, что отвечать.

— Так я рам сам скажу — почему. — Майор заговорил резко, буравя собеседника холодным взглядом немигающих глаз: — Потому, что вы ему не помогли! Ах, у него примеры не те! Так подсказали бы нужные! Почему это выяснилось после занятий, а не до? Отчего вы не проверили его план и конспект предварительно? Вы, товарищ Левашов, отвечаете не только за то, как проводите занятия сами, но и за то, как это делают все офицеры роты. Что вы на меня так смотрите? Вы кто, заместитель по политчасти или инспектор из политотдела? Пришел, видите ли, сторонний наблюдатель, посидел на занятиях, засек ошибки и соизволил указать на них командиру взвода. А что ошибки эти произошли по вашему недогляду, вам, разумеется, и в голову не пришло? Нет, уж будьте любезны с каждым из руководителей занятий предварительно посидеть и проверить его готовность, помочь, если надо, подправить план, поломать голову над примерами, коль они неудачны…

В ту пору Левашов еще болезненно переживал, получая такие вот взбучки от начальства. Вскипал и бросался исправлять допущенные ошибки. Со временем все вошло в норму, его отношения с людьми превратились в настоящую творческую работу, в интересные беседы, в поиск…

Вот эту его работу и отметил Цуриков в своем очерке, утверждая, что приобретенный при этом опыт, умение найти главное в общении с людьми, психологические навыки и многое другое помогли Левашову уверенно и твердо выбрать правильные решения в сложной обстановке борьбы с пожарами.

Так или иначе, очерк произвел впечатление даже на начальство. Начальник гарнизона, встретив Левашова, пожал ему руку, похлопал по плечу. Майор Субботин предложил поделиться опытом с трибуны гарнизонного совещания, а потом, притворно вздохнув, заметил:

— Вон когда чемпионов прославляют, они всегда про своих тренеров доброе слово говорят, а я газету до дыр протер, но что-то не нашел, чтоб ты меня поблагодарил. Конечно, растут люди, в знаменитости выходят, где уж тут о наставниках помнить…

Но чувствовалось: и он гордится тем, что про его батальон написали в центральной прессе.

То были редкие праздники.

Однако главным оставались хлопотливые будни.

Они складывались из политзанятий, комсомольских собраний, политинформаций, совещаний, работы с активом, с комсгрупоргами, редакторами боевых листков, с бюро, с пропагандистами; из постоянных проверок, наблюдений, похвал, строгих внушений и поучительных бесед; из поисков, находок и неудач, служебных радостей и огорчений. Буднями были занятия роты, на которых Левашов не только присутствовал, но и активно в них участвовал. Буднями были советы, а порой и споры с капитаном Кузнецовым, разговоры с командирами взводов, вызовы к начальству, срочные задания и задания повседневные…

Где они, рамки деятельности политработника? И существуют ли такие рамки?

Левашов любил эти будни.

Он отдавал им все свои силы и энергию. Но в них же черпал новую энергию и новые силы.

И потом, у него была Наташа. И он был по-настоящему счастлив! Когда он задавал себе вопрос, что же такое счастье — вопрос, который люди частенько задают себе, — то отвечал: счастье — это как сейчас.

С утра он шел в роту, иногда задерживался там допоздна на собраниях, совещаниях, репетициях ансамбля самодеятельности или просто за составлением какого-нибудь срочного документа. В выходные дни бывали дела, непосредственно связанные со службой, но бывали и неожиданные: приехали к сыну родители, хотят поговорить с Левашовым; жена офицера просит уделить ей время для беседы; шефы требуют, чтоб выступил в клубе или в школе…

Используя, как он выражался, служебное положение в корыстных целях, Наташа доставала билеты на любые спектакли, концерты. И они оба радовались этой возможности. Охотно принимали гостей — Шурова в первую очередь. Сами ходили в гости. У них завелись друзья: молодые семейные пары из гарнизона, да и офицеры роты нередко заглядывали на огонек.

Сначала Левашов немного удивлялся, почему Наташа никогда не приглашает к ним никого из подруг, с которыми работала в гостинице или из своего инструментального ансамбля, даже не познакомила их с ним, но потом в круговерти дней перестал об этом думать — бывают ведь люди, не желающие уравнивать сослуживцев с друзьями дома…

Часто они с Наташей мечтали о той поре, когда он прослужит несколько лет, поступит в академию и они на время поселятся в Москве.

— Ты не представляешь, какие у меня золотые родители! — восклицал Левашов.

— Представляю, — говорила Наташа, и глаза ее становились грустными — у нее-то самой никого из близких не осталось. — Ты мне столько рассказывал о них! Я ведь теперь с твоей мамой переписываюсь без твоего деликатного посредничества.

— Это как понять? — вскинулся Левашов. — Что значит деликатного?

— А кто тебя знает, — Наташа устремляла на него невинный взгляд. — Знаю я тебя, еще присочинишь что-нибудь…

— Я?! — возмущался он. — Это у вашей милости какие-то тайны от меня появились. Почему ты не даешь мне читать мамины письма?

— Нечего тебе в наши женские дела вникать. — Наташа помолчала. — Она меня любит, твоя мама. Правда?

— Еще бы! Я ей столько о тебе…

— Да при чем тут ты? — перебивала Наташа. — Был бы у меня другой муж, она меня все равно бы любила…

— Все шутишь, — махал он рукой. — А она тебя действительно любит. Во-первых, потому, что ты замечательная, во-вторых, потому, что я тебя люблю, в-третьих, потому, что ты моя жена, в-четвертых…

Наташа начинала заразительно смеяться. Он тоже прыскал.

Как-то они загорали на берегу озера. Он щеголял в сооруженных Наташей плавках (довольно непрезентабельных, но являвшихся предметом ее гордости), она — в каком-то удивительном купальнике, скроенном, по выражению Левашова, из половины носового платка.

— Уж лучше быть голой, — неодобрительно ворчал он, — чем в таком купальнике. По крайней мере не обольщаться тем, что на тебе что-то есть…

— Если б у нас существовала лига ханжей, — парировала Наташа, — ты наверняка стал бы ее президентом!

И, положив голову ему на колени, она поворачивала лицо к солнцу, надев темные очки и залепив кончик носа зеленым листком.

Каждый раз, когда позволяло время, они совершали на мотоцикле (который недавно приобрел Левашов) загородные выезды. При этом он был несказанно удивлен, убедившись, что Наташа не только имеет права и водит мотоцикл, но делает это не хуже, чем он.

Он расспрашивал ее, но она отшучивалась:

— Когда сдала, тогда сдала! Готовилась стать твоей женой. А офицерская жена должна уметь все: стрелять, водить машину, прыгать с парашютом, даже применять приемы самбо. Смотри! — Она ловко обвивала руками его шею, делала подножку, и они со смехом валились на траву. Он восторгался гибкостью ее тела, силой нежных рук, точностью движений.

Когда наступила осень, они начали уезжать километров за двадцать — тридцать по шоссе. Там забирались в увядающий лес и долго гуляли меж деревьев по мягкому лиственному ковру, вдыхая осенние древесные запахи, взявшись за руки и подолгу храня молчание.

Порой у Левашова портилось настроение. Это когда Наташа уносилась мыслями куда-то далеко. Он сразу улавливал такие моменты. Взгляд ее становился грустным, глаза — один карий, другой серый — словно подергивались дымкой. Она не слышала его вопросов… Где и с кем была она в эти минуты? Его охватывала беспричинная тревога, непонятная, тоскливая ревность. Он вспоминал того странного мужчину — ее начальника, приезжавшего из Москвы…

Обычно такая отрешенность ее длилась недолго. Она спохватывалась, начинала преувеличенно горячо о чем-нибудь говорить, смеялась, сжимала его руку, а иногда, остановившись и крепко обняв, целовала.

Жизнь офицера и в мирное время подчинена железному расписанию, твердой программе. Программа эта включает множество различных тренировок и учений, всевозможных неожиданностей и сюрпризов. Не всегда только можно предусмотреть поведение людей, их поступки, их удачи и просчеты на этих учениях.

Предусмотрены даже неприятности, без которых, к сожалению, не проходит жизнь, стихийные бедствия, которые могут произойти, задания, которые, строго говоря, к сегодняшней службе отношения вроде бы не имеют, но которые необходимо выполнять — никуда не денешься. Вот ежегодная борьба с паводком, например, разминирование и подрыв старых боеприпасов. И неожиданными здесь могут быть опять-таки лишь поступки людей. Это как на войне — можно точно и безупречно спланировать операцию, но не всегда учтешь степень таланта командира, поведение каждого солдата в каждом конкретном эпизоде боя.

Тридцать лет минуло с тех пор, как прошла по местам, где служил Левашов, война, а смертельный ее урожай собирают и поныне.

Необозримо раскинулись колхозные земли, сочно зеленеют яровые и озимые. Пройдет время — до горизонта заколышатся золотые колосья, зазвенит зерно, засыпаясь в просторные кузова машин.

И тут же рядом подчас стоят гектары полыни — горький запах, горькая доля земли… Уж десятки сезонов бесполезны и мертвы эти гектары. Когда-то их вспахала война и смертоносные семена ее не дали всходов. Они так и лежат здесь, затаившись, — проржавевшие снаряды и мины со своими страшными ростками-взрывателями. Уж сколько лет обходят эти гектары сеялки и комбайны!

Но люди думают об этой бесплодной земле.

Каждый год люди не только корчуют пни в тайге, корчуют камни возле аулов, где полгектара, где гектар, расчищают землю под хлеб. Каждый год саперы корчуют смерть на полынных гектарах с той же самой целью.

Приказом майора Логинова в подвижную группу разминирования был назначен взвод гвардии лейтенанта Гоцелидзе. Группа была разбита на подгруппы. На несложные дела целым взводом нет нужды выезжать. Зато в трудных случаях с минерами отправлялись командир роты либо его заместители.

Так было и на этот раз.

…Они ехали унылой дорогой.

Заладили ледяные дожди, дули холодные ветры. Осень, поздняя и злая, все тянулась и тянулась, не уступая сроков зиме. Леса совсем оголились, повсюду мутнели непросыхающие лужи; проселочные дороги превратились в коричневую мешанину — эдакие бесконечные бутерброды с баклажанной икрой.

Над землей низко повисло графитово-свинцовое небо, да и казалось оно тяжелым, как свинец.

Причина вызова была такова. Накануне, ремонтируя стену в машинном зале электростанции, рабочие вдруг обнаружили вмурованные в стену провода. Позвали электрика. Тот покопался и пожал плечами — об этих проводах он ничего не знал.

Тогда вспомнили, что, отступая, немцы заминировали электростанцию в нескольких местах, но взорвать не успели. Саперы в ту пору разминировали ее. Позже электростанция не раз ремонтировалась, перестраивалась, но ничего подозрительного никогда не обнаруживалось. Прошло тридцать лет. Теперь электростанция стала крупнейшей в области и питала энергией уже не десятки — сотни крупных предприятий.

Решили на всякий случай вызвать саперов. В соответствии с установленным порядком направили заявку в военкомат, оттуда последовал звонок в батальон, за которым среди других районов был закреплен и тот, где находилась электростанция.

Майор Логинов позвонил командиру подвижной группы лейтенанту Гоцелидзе. У комбата не было еще никаких данных, сработала только интуиция, да и ГЭС — объект особой важности, поэтому он прочел лейтенанту Гоцелидзе целое наставление, закончив его так:

— Дело исключительно ответственное. Проявите максимум осторожности и смекалки.

Когда он звонил, в роте были и капитан Кузнецов, и Левашов. Посоветовавшись, решили, что вместе с подвижной группой отправится замполит.

И вот они едут — четыре опытных минера, в их числе сержант Копытко и комсгрупорг взвода Букреев (он, как всегда, не забыл захватить свой фотоаппарат), с ними командир подвижной группы лейтенант Гоцелидзе и заместитель командира роты по политчасти лейтенант Левашов да еще санинструктор Земляничкин, чья фамилия служила неизменным предлогом для шуток.

В кузове взрывчатка, капсюли-детонаторы, огнепроводный шнур, шанцевый и другой инструмент.

Трепещется, мелко дрожит на ветру красный флажок, прилаженный между кузовом и кабиной. Постреливает брезент, дробно стучит о него дождь, завывает ветер, тянутся вдоль шоссе буро-серые пейзажи.

Наконец въехали во двор. Главный инженер, еще какое-то начальство встретили у ворот. Молча поздоровались, быстро провели саперов в машинный зал. Показали участок стены. Штукатурка в этом месте была отбита, и, вгрызаясь в кирпич, толстый, похожий на притаившуюся змею, тянулся у самого пола черный провод.

Саперы быстро и ловко начали отбивать штукатурку, идя по следам провода. Далеко идти не пришлось. Не дотянув до угла, провод сворачивал, скрываясь в глубине стены. Вооружившись ломиками и стамесками, Копытко с Букреевым начали осторожно долбить стену, обнажая провод. Но стена оказалась толстой, отверстие приходилось расширять, потому в работу включились вскоре и остальные минеры.

Так работали долго, лаз все расширялся, все углублялся. Копытко уже почти забрался внутрь стены. Поработав несколько минут в неудобной позе, уступил свое место Букрееву, а сам стал разминать затекшие руки. Светлый чуб его был обсыпан пылью, на курносом носу краснела царапина.

Люди, столпившиеся вокруг, стояли молча, хмуро следя за происходящим. Лишь стук ломика и царапанье стамески нарушали тишину. Внезапно после очередного удара из отверстия послышался глухой шум, звук падающего камня, шорох осыпающейся штукатурки. Затем все стихло. Букреев, спиной вперед, вылез из ямы, выпрямился и шепотом, будто боясь разбудить кого-то, доложил:

— Товарищ гвардии лейтенант, стена кончилась, дальше пустота, провод уходит туда.

Словно по команде Левашов и Гоцелидзе одновременно включили фонарики, которые все это время держали в руках, и сделали шаг к зиявшему чернотой отверстию. Обменялись взглядом. Гоцелидзе остановился, уступая дорогу замполиту. Левашов первым пополз в отверстие, высвечивая впереди фонарем.

Находился он в проеме недолго, потом быстро выполз назад, поднялся и оглядел столпившихся вокруг людей, устремивших на него вопросительные взоры.

— Товарищ главный инженер, попрошу вас немедленно эвакуировать людей с электростанции, всех до единого человека!

— Но это невозможно, товарищ лейтенант, станция остановится… Хотя бы диспетчеров…

— Оставьте минимум людей, чтобы ГЭС продолжала работать. Сколько времени нужно на эвакуацию? Десять минут? Пятнадцать? Букреев, позвоните в милицию, вызовите оцепление. Пусть старший из милиционеров спустится сюда, когда приедут. Действуйте, товарищи, и поторопитесь!

Когда в зале остались лишь саперы, Левашов велел им расширять пролом. Пока он отдавал распоряжения, Гоцелидзе в свою очередь слазил в отверстие.

— Доложи начальству, — коротко бросил ему Левашов и, взяв лом, принялся помогать саперам.

Гоцелидзе отправился к телефону.

— Товарищ гвардии капитан, в электростанции обнаружена камера с взрывчаткой. Обслуживающий персонал эвакуируется, оцепление вызвано, приступили к осмотру и разминированию, — доложил он Кузнецову, когда командир роты снял трубку.

— Работа сложная? — спросил капитан Кузнецов. — Помощь не нужна?

— Помощь не нужна, — уверенно ответил Гоцелидзе, — справимся сами.

— Заместитель по политчасти с вами? — после паузы задал вопрос командир роты. — Он далеко?

— Он внизу, приступил к осмотру, товарищ гвардии капитан.

— Ну, действуйте и докладывайте мне по ходу дела.

— Есть, докладывать! — сказал Гоцелидзе и положил трубку.

Рабочие, техники, инженеры, недоуменно пожимая плечами, покинули ГЭС, людей вывели из всех соседних строений. Редкая цепь милиционеров и дружинников окружила станцию. Приехало городское начальство, секретарь ближнего райкома. О том, что происходит там, в недрах здания, не знал никто. По неписаным законам и по четко написанным инструкциям отныне ни один человек не имел права зайти за оцепление.

А происходило там следующее.

Проделав достаточно большое отверстие и вооружившись мощными лампами, Левашов и Гоцелидзе проникли наконец в камеру, куда вел провод.

То, что они увидели, было страшно.

Словно сама ощутимая смерть притаилась в этих безмолвных, неподвижных снарядах, штабеля которых уходили в темноту, в этих посеревших от времени ящиках с толом, в этом змеившемся, исчезавшем во мраке толстом черном проводе.

Тщательно сделанная, отлично замаскированная (за тридцать лет не обнаружили!) камера с огромным зарядом взрывчатки наверняка оборудована продуманной системой неизвлекаемости. Куда-то был выведен электропровод… Куда? Где помещалась подрывная станция? Что тогда помешало взорвать?

Левашов представил себе лес, окружавший ранее электростанцию. Где-то там, в глубине, в землянке, подрывная станция, дежурит в землянке немецкий минер, похаживает вокруг часовой. Но наши прорываются внезапно, зуммерит телефон, минер неторопливо нажимает кнопку, замыкает цепь и уходит. Он не ждет взрыва — взрыв замедленного действия. Электрический импульс по проводу пробежит под землей, пройдет сквозь стену и дойдет до электромеханического взрывателя. И тогда, вылившись в ванночку, заработает кислота — медленно и неуклонно, день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, будет разъедать, грызть медную проволочку… А все это время люди наверху будут восстанавливать поврежденную, разворованную станцию, днем и ночью трудиться, трудиться, чтобы побыстрее пошел ток к домам, госпиталям, школам, вновь засветились лампы, зажегся свет на разоренной земле, заструилось благодатное тепло. И настанет день, когда под звуки оркестра, под красными транспарантами пройдет митинг — торжественный митинг открытия восстановленной ГЭС.

И вот тогда в намеченный час проволочка истончится, оборвется, подключится взрыватель — и ГЭС взлетит на воздух…

Однако ГЭС цела. Что-то не сработало. Застигла ли того минера пуля раньше, чем он нажал кнопку, или второпях небрежно тянули провод, устанавливали взрыватель его коллеги? Главное, станция жива. И все же ей до сих пор грозит смертельная опасность. Одно неосторожное движение, одна неразгаданная хитрость — и ничего не останется от станции, от них — саперов.

Долго-долго, осторожно, будто рядом спал ребенок, двигались они меж штабелей снарядов, обходили ящики с толом. Наконец картина стала ясной.

Фугас состоял из сотни стокилограммовых артиллерийских снарядов, сложенных в штабеля. На снарядах, будто клещи, прилепились стандартные заряды: толовые шашки в оцинкованной оболочке — такие не ржавеют. В них электродетонаторы. Между штабелями ящики с толом — промежуточные заряды, там тоже взрыватели. Головной взрыватель ввинчен и в каждый артиллерийский снаряд.

Где-то, незаметные во мраке, могли притаиться замаскированные оттяжки — перережешь, потянешь, взрыватели сработают — они у немцев были герметические, хорошо сохранились и теперь, через много лет.

А быть может, взрыватель разгрузочного типа? Вставят такой, сверху положат тяжелый груз, хоть снаряд например, через пятнадцать минут кислота проела проволочку, и все — теперь груз поднять нельзя, иначе будет взрыв. И как знать, в каком вообще состоянии все эти натяжки, шпильки, проволочки, ударники, пружинки? Герметические-то герметические, да вдруг от долгого пребывания под землей все-таки проржавела предохранительная шпилька, появятся окислы металла, соединятся с взрывчаткой или среагируют на трение, когда начнешь вывинчивать взрыватель?

«Как бы поступил полковник Скворцов?» — невольно подумал Левашов, вспомнив преподавателя училища. И хорошо себе представил весь порядок действия: Скворцов так наглядно, так ярко проводил свои занятия, что забыть их было нельзя.

Гоцелидзе, Букреев, Копытко стояли с напряженными лицами, хмуро взирая на тяжелые, таившие грозную опасность штабеля.

— Начнем, пожалуй, — с улыбкой произнес Левашов.

На лицах саперов слабо засветились ответные улыбки.

— Товарищ гвардии лейтенант, — твердо сказал Гоцелидзе, — по инструкции такой фугас следует уничтожить взрывом, разминированию он не подлежит…

Левашов удивленно глянул в его сторону.

— О чем говоришь, Арчил? Сам ведь понимаешь — электростанцию взорвать нельзя. Значит, надо разминировать.

— Конечно, товарищ гвардии лейтенант, но я обязан предупредить о требованиях инструкции.

— Будем считать, что доложил. Как старший начальник беру всю ответственность на себя, — Левашов невесело усмехнулся.

— Я к тому, — вдруг неожиданно громко заговорил Арчил, — что приказом командира батальона командиром подвижной группы назначен гвардии лейтенант Гоцелидзе, то есть я. Я и должен произвести разминирование, остальным положено уходить.

Левашов с любопытством посмотрел на Гоцелидзе, на его румяное лицо, на аккуратно подстриженные нитки-усики, на всю его подтянутую, ладную фигуру (он уже успел почистить китель, смахнуть пыль с сапог).

— Ая-яй, Арчил! — Замполит укоризненно покачал головой. Что с тобой? Разве ты не проходил специальную медкомиссию как раз на крепость нервов и ясность мыслей? Ты что ж, намекаешь, чтоб я ушел?

— Никак нет, — грустно ответил Гоцелидзе. — Вы ведь не уйдете. Но я обязан доложить и об этом положении инструкции…

— Ну, доложил, я принял доклад. Хватит разговоров, давай работать.

— Товарищ гвардии лейтенант, — упрямо продолжал Гоцелидзе, — вы заместитель по политчасти, я вас не могу удалить. Но гвардейцы должны уйти. Один, — добавил он после паузы, — вдвоем не справимся, трое нужны: вон снарядищи какие, вдруг приподнимать придется.

— Разрешите остаться! — одновременно воскликнули Букреев и Копытко, сделав шаг вперед, словно Левашов вызывал добровольцев из строя.

— Я комсгрупорг, товарищ гвардии лейтенант! — настаивал Букреев.

— Что ж, все правильно, остается Букреев.

— Товарищ гвардии лейтенант! — взмолился Копытко. — Вы посмотрите, верно ведь командир взвода сказал про снаряды. Сами посмотрите — по сто килограммов! В случае чего разве вдвоем поднять? Один-то верняком подсматривать должен. Фонарь держать опять же кто будет?

Левашов разрешающе махнул рукой:

— Хватит разговоров! Остаемся вчетвером и немедленно приступаем.

И они приступили.

Вот лежит тяжелый артиллерийский снаряд. Он хорошо сохранился в замурованной комнате, этот добротный смертоносец. А головной взрыватель, уцелел ли он? Фонарь в руках Букреева не качается, застыл неподвижно, в его бледном свете хорошо видна головка взрывателя. Левашов внимательно разглядывает ее, щупает, пытается повернуть. Неожиданно легко винт скользит по резьбе, и взрыватель бесшумно покидает свое гнездо. Следующий снаряд — здесь дело идет туже, зато у третьего и четвертого опять никаких забот. У пятого взрыватель не вывинчивается…

Левашов кончиками пальцев, словно занозу в ребячьей ноге, осторожно трогает, чуть-чуть нажимает; останавливается, долго разглядывает, приблизив фонарь, снова начинает колдовать, наконец с облегчением вздыхает — взрыватель, туго, скрипуче сопротивляясь, вылезает-таки наружу…

Так один за другим обезвреживаются снаряды. С еще большей осторожностью изымаются электродетонаторы из стандартных зарядов. Но перед этим перерезают провода. С особенным вниманием обследуют промежуточные заряды, которые расставлены в проходах между штабелями.

В камере остаются лишь снаряды. А ящики с толом, взрыватели, стандартные заряды Букреев и Копытко уносят наружу. Они сбросили кителя, оставшись в тельняшках, крепкие шеи и плечи лоснятся от пота, губы плотно сжаты, брови нахмурены. Они быстрым шагом, подхватив взрывчатку, идут к выходу из машинного зала и передают ее ожидающим на улице товарищам.

Букреев успевает еще и щелкнуть затвором фотоаппарата.

Офицеры же продолжают свою ювелирную работу. На очереди самая опасная ее часть, и они делают короткий перерыв. Вытирают лица. Кителя они тоже давно сняли и неожиданно замечают, что в этой подземной камере душно, холодно, пахнет землей, стылым металлом, известкой. Некоторое время они сидят молча, давая отдых рукам. Скупой свет стоящих на полу ламп выхватывает из мрака словно высеченные из камня лица, расчерченные светом и тенями. Поднимаются одновременно, не сговариваясь, и берутся за дело. Тихо, еле прикасаясь, обхватывает Левашов гладкое тело снаряда, проводит пальцами, ощупывая — нет ли провода, нитки, оттяжки. Трое других приподнимают тяжелый снаряд, буквально на несколько миллиметров. Левашов быстро и ловко проводит в образовавшейся щели лезвием ножа и убеждается, что разгрузочного взрывателя нет. Тогда они выносят снаряд к отверстию камеры, где его подхватывают другие саперы, и принимаются за следующий.

Чем меньше снарядов остается в штабелях, тем сильнее усталость, тем тяжелее кажутся стальные, начиненные взрывчаткой болванки, тем сильнее дрожат руки и слезятся глаза.

Они отдыхают все чаще и чаще.

Левашов прищуривается и старается не думать о взрывчатке. Другие видения проносятся перед его внутренним взором почти без усилия мысли. Он видит Наташу, которая скоро закончит работу и отправится домой пешком, как всегда, несмотря на порядочное расстояние. Она, наверное недовольно морщась, раскрывает зонт, поднимает воротник плаща, завязывает косынку и ныряет в дождливые, холодные сумерки. И с облегчением вздыхает, отперев дверь квартиры, в которой светло, тепло и уютно. Хлопочет на кухне, надеясь на его скорый приход. Она ведь никогда не знает, когда он придет и придет ли вообще, но он не помнит случая, чтоб к возвращению его не ждал накрытый стол. А что будет, если не только в этот вечер он не вернется, но и в следующий? Никогда не вернется в свой дом? Это ведь возможно сейчас: одно неверное движение, секундная потеря внимания — и…

Что будет тогда?

Когда-то давно не вернулся домой ее отец. У нее теперь самый близкий человек только он, Левашов, ее муж. Конечно, войны нет, каждый год извлекаются тысячи, чего там, десятки тысяч взрывоопасных предметов, совершаются десятки тысяч прыжков с парашютом и все кончается благополучно. Однако степень риска у десантника, минера, просто военного человека остается и в мирное время.

Ведь Наташа могла бы жить в Москве, ездить в заграничные командировки. А вот прислонилась к нему и, что удивительно, считает это само собой разумеющимся, не требующим никакой мужской благодарности.

Горячая волна нежности охватывает Левашова. Как же ему повезло! Просто чертовски повезло! Такое счастье не каждому выпадает. Он решительно поднимается и снова, прижавшись щекой к ледяному боку снаряда, гладит и гладит его осторожными движениями…

Все быстрее тают силы, но все меньше остается в камере снарядов. И наступает наконец минута, когда цементный пол в свете фонарей остается неправдоподобно голым.

Букреев и Копытко передали последний снаряд товарищам. Теперь его выносят наверх, осторожно укладывают в кузов автомашины на толстый слой песка, и шофер осторожно трогается в путь.

Впереди, сверкая синим фонарем, завывая сиреной, движется желтая милицейская легковушка, за ней ГАЗ. Машины едут очень медленно, не быстрее двадцати километров в час по пустынному, перекрытому на всем пути шоссе. В кабине грузовика двое — шофер и сапер.

В указанном месте ГАЗ сворачивает на проселок и, проехав сотню метров, останавливается. Здесь снаряды снимают, скользя по мокрой, стеклянно слипшейся траве, переносят в овраг, прикрепляют к ним стандартный заряд и подрывают.

Огненный смерч взлетает к рано потемневшему дождливому небу, гулкий взрыв разносится далеко кругом. А машины торопятся назад, к электростанции, за новым смертоносным грузом…

Наверху, возле ГЭС, уже не раз сменились милиционеры оцепления, устав ждать, разошлись мальчишки. В одном из зданий, забыв о еде, усеяв пол окурками, волнуясь, молча сидят руководители станции, то и дело отвечая на запросы из горкома. Туда же дважды приезжало командование гарнизона, там же прохаживается, закутавшись в плащ-палатку, капитан Кузнецов. По рации он периодически докладывает дежурному. А что докладывать? Все и без него знают, что происходит под землей. Там идет разминирование — обычное саперное дело. И генерал категорически запретил кому бы то ни было, Кузнецову в том числе, мешать работе подвижной группы.

— Дело идет, и потрудитесь их не отвлекать! — сказал он Кузнецову, когда тот попытался было настаивать.

О чем думал в тот момент генерал? Да просто доверял саперам.

Они же, закончив работу, не спешили выходить. На них навалилась такая безмерная усталость, что они еле застегнули трясущимися пальцами кителя, натыкаясь на стены, вылезли через узкий проход в машинный зал и еще долго сидели там на стульях, не в силах двинуться дальше. Потом все же поднялись, отряхнули друг с друга пыль, известь и вышли на улицу.

Там их первым встретил капитан Кузнецов.

Гоцелидзе по-уставному сделал шаг вперед и, приложив руку к козырьку, четко доложил:

— Товарищ гвардии капитан, задание по извлечению взрывоопасных предметов на электростанции выполнено. Всего извлечено: снарядов артиллерийских…

— Ладно, хватит, — перебил Кузнецов, — знаю, сам считал. В общем, поработали хорошо. Благодарю. Думаю, объявят благодарность. Сложно было?

Но тут подошли гражданские. Саперам жали руки, хлопали по плечам. Никто не замечал ни дождя, ни холодного ветра. Слышался смех, чьи-то громкие восклицания, взревели моторы машин, раздалась громкая команда снять оцепление.

Потом они ехали в роту и вели профессиональный разговор о том, как проводилось разминирование, разбирали всякие варианты подобных работ.

В казарме долго плескались, раздевшись по пояс, причесались, почистились, выпили по два стакана горячего, крепкого чая, приготовленного старшиной, и отправились домой на дежурной машине. Она мчалась пустынными под дождем улицами города, разбрызгивая лужи. Левашов рассеянно смотрел в окно кабины.

Уже подъезжали к его дому; вот сейчас машина завернет за угол и через сотню метров остановится у подъезда.

Внезапно в неверном свете уличного фонаря его острый взгляд различил знакомый силуэт. Уж не Наташа ли? Машина промчалась мимо, завернула за угол и остановилась. Левашов продолжал сидеть. Водитель удивленно посмотрел на него. Левашов оглянулся, медленно открыл дверцу, медленно вылез и вдруг торопливо, почти бегом бросился обратно к углу, путаясь в плащ-палатке, шлепая по лужам. Водитель пожал плечами и включил мотор.

А Левашов шел, все ускоряя шаг. Ему казалось, будто он во сне только что увидел Наташу, стоявшую без зонта под дождем, и человека, склонившегося в поцелуе над ее рукой. Человека, которого он сразу узнал, несмотря на сумерки, на быстрое движение машины, несмотря на склоненное лицо. Это был тот самый мужчина в очках, Наташин начальник из Москвы, который приезжал, по ее словам, для проверки и с которым он застал ее тогда в холле гостиницы.

«Застал»! Почему «застал», а не «увидел»? — обожгла мысль. Что ж, тогда, может быть, и увидел, но теперь-то действительно застал!

Голове было жарко, словно ее охватили горячим обручем, громко и часто стучало сердце. Левашов почти добежал до угла, когда появилась Наташа. Они едва не столкнулись. Наташа шла одна.

Минуту они стояли неподвижно, молча глядя друг на друга. Потом она спросила:

— Ты видел?

Он кивнул головой.

Тогда Наташа глубоко вздохнула, зажмурилась на мгновение, словно от яркого света, и, взяв его под руку, решительно зашагала к дому. Молча вошли они в подъезд, поднялись по лестнице, зашли в квартиру…

Левашов пустым взглядом смотрел в окно. Дождь усилился, и стекло казалось живым — оно набухало, дрожало, смещалось. За прозрачно трепещущей поверхностью качались в сумерках голые деревья, уходило в бесконечность черно-серое клочкастое небо. Барабанная дробь дождя по стеклу и подоконнику стучала порывами, не соблюдая ритма.

Возле облепленных землей сапог Левашова образовались маленькие лужицы. Тяжелую, пропитавшуюся влагой плащ-палатку он сбросил на пол, и она съежилась, приняв нелепую форму.

Наташа сидела на диване, опустив руки между коленей. Длинные русые волосы потемнели, их мокрые пряди свисали по плечам. Лицо осунулось. Неподвижный взгляд был устремлен в одну точку.

— Вот и пришло время. — Она говорила совсем тихо, но каждое слово хорошо слышалось в этой комнате, где была гнетущая тишина. — Думала, так проживу, не получилось. Невелика тайна, но я должна тебе ее рассказать.

Левашов продолжал смотреть в окно.

— Ты меня слушаешь? — Наташа подняла глаза.

Он молча покивал головой.

— Я виновата перед тобой за свое молчание. Но перед ним гораздо больше…

Он резко обернулся:

— Почему?

— То той же причине — потому что молчала.

— Перестань говорить загадками, Наташа. — Он сел на стул и посмотрел ей в глаза, плохо видные в полутьме. — По-моему, все и без того ясно. Я второй раз, и, заметь, опять случайно, вижу непонятную сцену между моей женой… и… каким-то типом. Я имею право узнать, что за отношения между вами?

— Для тебя все ясно, — по-прежнему тихо сказала Наташа, — а для меня нет…

— Так говори. Только не обманывай…

— Я никогда не обманывала. Во всяком случае тебя…

— А того? — вскричал он. — Того тоже не обманывала?

— Того обманула…

— Ну вот что, — Левашов с трудом сдерживал себя, — это не разговор, это какой-то бред. Вот я сажусь и больше не произнесу ни слова. Ясно? Пока ты сама все не скажешь.

Он приподнялся над стулом, на котором сидел, и снова опустился на него, скрестил руки, упрямо сжал губы.

Наташа тяжело вздохнула и заговорила ровным, тихим голосом.

— Все это не так просто, Юра, — сказала она. — Мне самой трудно объяснить. Ведь ты знаешь, в институте я даже не участвовала в самодеятельности. Пела еще в школе, пела, когда собирались… и вдруг сразу нашло. Поверишь, я в жизни такого не испытывала, как тогда, на прощальном вечере. Наверное, это плохо, но ничего не поделаешь, просто дремало где-то мое честолюбие. Когда я увидела, в каком они все восторге, как аплодируют, у меня словно крылья выросли. Бог знает что о себе вообразила… Да тут еще… этот человек…

— Какой человек? — не выдержал Левашов.

— Ну этот, которого ты сегодня видел…

— Как его зовут, кто он, какое имеет к тебе отношение?

— Неважно, как его зовут, — Наташа пожала плечами. — Он преподаватель музыкального училища, и, между прочим, замечательный педагог. Да! Да! Нечего усмехаться. Он часто ездит по командировкам, прослушивает ансамбли, выискивает таланты…

— И тебя, конечно, нашел?

— И меня, представь себе!

— Представляю. Видно, твои таланты он разглядел, еще и голоса твоего не услышав…

— Еще одна такая фраза, Юра, — Наташа встала, — я уйду, и ты больше меня не увидишь! Я говорю серьезно. Ты будешь слушать?

— Ладно. Молчу.

— Мне и так мало радости говорить обо всем этом. Так вот, этот человек был на нашем вечере, а потом пришел ко мне за кулисы и сказал, что если я не буду петь, то совершу преступление, что знающих иностранный язык много и, в конце концов, его может выучить каждый, а такой голос, как у меня, — это дар божий… Словом, наговорил мне миллион комплиментов. А я и без того витала в облаках…

Она снова замолчала, но Левашов не торопил ее.

— Ну а потом поехала в Москву, пришла к нему в училище, сдала экзамены… Между прочим, там он прямо сказал, что в опере мне не петь, но что на эстраде, с русскими песнями, я добьюсь известности. Только надо работать и работать. Я буду у него в классе. И он готов дополнительно заниматься со мною по вечерам…

— Ну знаешь! — не выдержав, вскочил Левашов.

— Знаю, знаю, Юра, садись. Не такой я уж была наивной, чтобы ничего не понимать. Но тогда я мечтала лишь об одном: петь! Говорю тебе, это как плотина, прорвалась струйка воды — и все расширяется прорыв, все больше, поток целый, и уже нельзя остановить. Я без конца проклинала себя, что не в тот институт поступила, что не училась в музыкальном, что не пела в самодеятельности, что вообще столько времени потеряла… Мечтала работать день и ночь. Я уже знала, какой он талантливый преподаватель и как много дают другим его ученикам индивидуальные занятия…

— Индивидуальные занятия! — Левашов снова не выдержал. — Это же буквально слова из анекдота! И что ж, ты стала его…

— Нет, совсем не то, что ты думаешь! — Наташа кричала. — Я стала его старательной ученицей. Ясно? Стала петь, а не… — Потом продолжала нормальным голосом: — Он действительно многое дал мне, и я всегда — ясно? — всегда буду за это ему благодарна. Я считала, Юра, что, уехав к тебе в гарнизон, я все должна бросить — и училище, и эти занятия, вообще загубить свою мечту. Я думала: поеду к тебе сюда — это уже не Москва, а потом тебя переведут к черту на кулички, и вообще не будет никакой возможности заниматься музыкой. А я ведь все это время жила своей мечтой…

Опять наступила томительная пауза.

— Ну? — поторопил Левашов, голос его стал хриплым.

— Что «ну»? Без тебя я ведь тоже не могла жить. Надо было делать выбор…

— Ну? — повторил он почти шепотом.

— Я ведь здесь, Юра, так чего спрашивать…

Он встал, хотел обнять ее, но Наташа отстранилась.

— Не надо, не за что меня целовать. Нечем мне гордиться. Украла несколько месяцев нашего счастья… К чему? Как будто с самого начала, с самой той минуты на вокзале не знала, что не смогу без тебя. А вот, видишь ли, решала! Искусство или любовь! Ах, ах, какая трагическая дилемма. Возомнила о себе…

— Наташа…

— Погоди же. Я действительно очень виновата в том, что заставила тебя мучиться. Ты ведь мучился, правда? Но особенно виновата перед ним…

— Да при чем тут этот!.. — вскричал Левашов.

— Перестань, Юра. Ну, что ты не понимаешь? Если он порядочно вел себя, ничего себе не позволял, это не значило, что я ни о чем не догадывалась. Я должна была сразу сказать, что надеяться ему не на что. А я молчала, боялась, откажется заниматься со мной, не станет помогать, опекать… Ну да, вот такая была меленькая, подленькая. Не спорь! А он все надеялся. Ну и настал момент, когда молчать было невозможно. Мы объяснились. Ты не думай, Юра, я не потому уехала, что он не захотел больше учить меня. Наоборот, я перестала брать у него уроки, потому что решила уехать к тебе…

— Но ты ведь продолжаешь учиться?

— Продолжаю, конечно, продолжаю. В жизни всегда из самых, на первый взгляд, драматических положений есть выход, подчас самый простой — перешла на заочный, здесь теперь пою в ансамбле, все в порядке, никаких трагедий… А тогда казалось!..

— А он?

— Что он? Продолжал надеяться. Ты знаешь, приезжал…

— Ты же сказала, что это начальство! Ты же…

— Он действительно приезжал сюда как начальство. Договорился с «Интуристом», что проинспектирует оркестры в их ресторанах. Я не обманула тебя. Впрочем, обманула… Формально — нет, а на самом деле — да…

— Так чего ж он?.. — Левашову в этом разговоре не удавалось заканчивать свои фразы. Наташа постоянно перебивала его.

— Да ничего, Юра, ничего. Ну чтоб ты стал делать на его месте? Он продолжал бороться за свою любовь, приехал, как видишь, за мной. Чего, не в упрек тебе будь сказано, ты-то не сделал в свое время…

— Как ты можешь так говорить! — возмущенно воскликнул Левашов. — Я писал, телеграммы посылал, еле вырвался на три дня, приезжал…

— Приезжал? — Наташа искренне удивилась. — Когда приезжал? Ты мне ничего не писал об этом.

— Мало ли о чем я не писал! — с горечью заговорил он. — Напрасно ты меня упрекаешь. Я делал все, что мог, чтоб узнать, где ты, почему не пишешь. Но я не преподаватель музыки, Наташа, я — офицер и не могу распоряжаться своим временем. И потом, я знал, что ты не тот человек, за которым можно гоняться. Не захочешь — ничего не поможет. Разве ему помогло?!

— Как видишь, нет. Ты прав, когда ты застал… увидел… нас там, на улице, сейчас, он навсегда прощался со мной. Я все объяснила ему.

— Что ты объяснила?

— Объяснила, что замужем, что люблю тебя и что всегда любила, попросила его оставить меня в покое. И повинилась перед ним за то, что не сказала всего этого раньше…

— А он?

— Что он? Он все понял. Поцеловал мне, как ты видел, руку и ушел. Надеюсь, навсегда. Хотя, кроме благодарности и уважения, других чувств к нему я и теперь не испытываю. Вот и все, Юра, — устало сказала она. — Я рада, что наконец сбросила с души этот груз. Наверное, я очень виновата перед тобой. Тогда прости меня. Больше мне сказать нечего…

Она продолжала сидеть, не меняя позы, склонив голову, опустив руки между коленей. Он почти не различал ее в наступившей темноте.

Было тихо, и только дождь монотонно и теперь уже без порывов стучал по подоконнику.

— Мне надо на дежурство, Наташа, — сказал он негромко. — Вернусь утром. Тогда обо всем поговорим.

Он подобрал плащ-палатку, накинул на плечи и вышел, притворив за собой дверь.

А Наташа осталась сидеть, не зажигая света, прислушиваясь к мерному шуму дождя за окном…

…Утром Левашов не вернулся — в ту ночь батальон подняли на учения.

ГЛАВА XIV

Когда готовятся большие учения, как ни соблюдается тайна участия в них того или иного соединения, солдаты их все равно предчувствуют. Они знают множество косвенных признаков, да и признаков явных достаточно. Туже становится с отпусками, а потом и с увольнениями, чаще делаются сборы, придирчивее бывают проверки.

А учения, о которых даже объявили в газетах, проводились «в южной полосе России» и были большими. В них принимали участие войска из нескольких округов. И среди главных боевых эпизодов — выброска крупного воздушного десанта.

Только командование знало о полученной задаче.

По тактическому фону учений крупные силы «южных» стремительно наступали, тесня «северных». «Противник» оказывал ожесточенное сопротивление. Его войска медленно, цепляясь за каждую пядь земли, отступали к реке Зорянке, выигрывая время для подхода резервов. Для отхода на левобережье «северные» располагали мостом, который был заранее заминирован и после отхода своих сил подлежал уничтожению.

На левом берегу Зорянки уже размещались крупный штаб «северных», позиции ракетных установок, склады, различные тыловые учреждения, инженерные подразделения, строившие оборонительные сооружения…

В планы «южных» входило смять заслоны «северных», с ходу форсировать реку, воспользовавшись по возможности мостом, который надлежало спасти от подрыва, и благодаря относительной слабости обороны «противника» на левом берегу — поскольку позиции еще не закончены, а резервы только накапливаются — развивать наступление в глубину. Добившись успеха на этом участке, «южные» намеревались перейти в наступление по всему фронту, используя захваченный плацдарм.

Какая роль отводилась в этой операции десантникам? Важнейшая. Впрочем, в приказе им она формулировалась весьма кратко: «Десантироваться в районе деревня Хотьково, река Зорянка, деревня Луговая. Уничтожить «противника» в районе десантирования. Уничтожить ракеты северо-западнее деревни Луговая, командный пункт «северных», склады в районе деревня Хотьково, высота Прибрежная, инженерные сооружения на левом берегу реки Зорянка и обеспечить наступающим войскам возможность форсировать реку с ходу. Частью сил десантироваться на правом берегу, в районе деревня Рублевка, церковь, деревня Каменка, уничтожить «противника» в районе десантирования, захватить мост, разминировать и помешать отходу «противника» за реку».

Таков был приказ, и командование десантников разбирало множество вариантов, обдумывая пути его выполнения.

Было решено, что часть сил высаживается на левом берегу, а другая — на правом. Высадившимся в первую очередь разведчикам надлежало скрытно подобраться к мосту, обнаружить саперный шнур-проводник, взрывную станцию, предотвратить взрыв, уничтожить охрану и, захватив мост, удержать его до подхода главных сил десанта.

Приданным саперам, кроме того, надлежало подготовить понтонный парк, быть в готовности навести переправу. Разведать и в случае обнаружения проделать проходы в минных и других заграждениях, которые, возможно, установлены вокруг штаба, ракетных установок и других объектов.

Были намечены задачи и другим подразделениям.

Выброска современного крупного воздушного десанта — дело грандиозное — тысячи людей, сотни машин, множество самолетов, сложнейшая организация. Нужен точный расчет, необходимо учесть десятки факторов: погоду, скорость ветра, облачность, рельеф площадок десантирования, расположение сил «противника», возможные потери и многое-многое другое.

И потом, высадив своих людей на огромной площади, где есть река, леса, деревни, овраги, поля, дороги, не говоря уже о фортификационных сооружениях и узлах сопротивления «противника», надо руководить этими людьми, поддерживать с ними связь, получать от них донесения, отдавать им приказы и распоряжения.

Делать все это необходимо в кратчайший срок, с возможно меньшими потерями, с минимальными запасами продовольствия, боеприпасов, горючего. Не имея тыла, находясь в окружении «противника».

Вечером, когда стемнело, колонны машин двинулись к аэродрому. А там без промедления началась посадка и погрузка.

Руководивший инженерным обеспечением десанта подполковник, то и дело вытирая намокшие от дождя усы, как обычно, неторопливо, словно обдумывая каждую фразу, отдавал распоряжение по инженерному обеспечению «боя».

Майор Логинов мысленно повторял приказ:

«…Командиру приданного инженерно-саперного батальона провести разведку реки на рубеже высота Прибрежная, деревня Верхнекаменка с задачей выяснить наличие бродов, подручных переправочных средств, существующих переправ, их грузоподъемность; проверить наличие минирования, возможность прохода танков под водой…»

Распоряжение не такое уж длинное, но расторопный офицер предусмотрел в нем все.

Самолеты оторвались от взлетной полосы.

Хотя летят они к югу, но и там осень. Ночь не то чтоб непроглядна, но основательно темна. Порой все закрывают облака, а когда в размыве показывается луна, тогда далеко внизу видна неподвижно сверкающая поверхность реки, сбегающиеся в кучки огоньки поселков или одиноко подмигивающие, затерянные то ли в лесах, то ли в полях хутора. Чем дальше полет, тем меньше становится огней — время позднее, за полночь.

Левашов смотрит в иллюминатор. Он почти сутки не спал, но сон не идет. Пытался заснуть, не получается. Он думал о бесконечной веренице огромных самолетов, летевших с ровными неизменными интервалами в высоком ночном небе, о тысячах людей, неподвижно сидевших в герметических, неосвещенных кабинах, о сотнях грозных машин, застывших в чревах самолетов, — обо всей этой колоссальной, неотвратимой силе, которая внезапно и молниеносно обрушится на «противника» с неба. Потому что это для них, десантников, время тянется медленно, а в масштабах такой операции, когда в движение приведена большая масса войск, вся высадка — короткий эпизод. С момента, когда «противник» обнаружит, что в тылу его высаживается десант, и до момента, пока он сумеет принять эффективные меры, пройдет много больше времени, чем нужно для развития успеха.

Левашов пытался представить, как все это происходит.

Вот заговорили орудия вдоль линии фронта, вот пронеслись над позициями «северных» ночные бомбардировщики. Первые самолеты с десантом достигли заданного рубежа. Подошел тот момент, когда в первом самолете загудит сирена и первый десантник прыгнет в грохочущую встречным ветром ночь.

Это будет отчаянный парень — самый смелый, самый искусный. И он и каждый из его товарищей — специалисты бесшумной войны, разрядники по самбо и стрельбе, мастера рукопашного боя. Один стоит многих. Первые десантники отряда захвата займут оборону на границах площадок приземления, выставят заслоны, устроят засады. Если надо, они погибнут все до последнего, но не подпустят врага к месту приземления десанта.

А с неба, невидимый, неслышный в ночи, валит густой парашютный снег. С ровным гулом подлетают и улетают огромные самолеты. Гул растет, приближается и вновь замирает вдали. Уже все небо покрыто незаметными во мраке куполами.

Прыгают экипажи боевых машин, летят парашютно-десантные мешки с боеприпасами и легким оружием. Стремительно проносятся к земле на своих громадных, многокупольных парашютах боевые машины, орудия, самоходки.

Десантники быстро расчехляют технику, разбирают оружие и снаряжение. Взревели моторы, слышны первые выстрелы. Гвардейцы, выбросившиеся раньше, уже ведут трудный бой на правобережье. Их разведчики стремительно просачиваются через разбросанные позиции «врага». Цель — мост.

Но вот наступила очередь саперов. Штурман уже дал сигнал приготовиться. Порывисто ревет сирена, мигает зеленым глазом лампа в хвосте, раскрывается огромный зев люка, и одна за другой, крепко пришвартованные к своим платформам, машины вылетают в бездну.

Левашов прыгает одним из первых.

Чувствует привычный толчок раскрывающегося парашюта — и начинается медленное парение. Вокруг тихая ночь. А там, внизу, под ним, на черной земле, уже видна сумбурная пляска огней. То и дело взвиваются цветные ракеты, обозначая места сбора и направления движения.

Где-то у леса протянулись бисерные пунктиры трассирующих пуль; на мгновение освещают полосы местности — то кустарник, то поле, то дорогу — частые выстрелы зениток. Вдали занялось, поднимаясь к небесам, алое зарево, быть может, это уже горят склады «северных».

Левашов срывает шлем, и сразу ночь наполняется частым, настырным стуком зенитных орудий, треском пулеметов и автоматов, грохотом взрывов, ревом танковых моторов.

Бой внизу идет полным ходом.

Приземлившийся чуть раньше Томин обозначает себя — зеленая и красная ракеты прочертили путь в направлении рощи, которую Левашов уже хорошо различает — более черная масса на фоне окружающей черноты.

И место, откуда пускал свои ракеты Томин, он тоже хорошо запомнил. Еще не приземлившись, он уже понимает — выброска проведена с величайшей точностью. И с благодарностью думает о летчиках.

Ведь сегодняшняя операция и для них сложнейшая: четко по трудному графику осуществить такое десантирование ночью, да еще на нескольких площадках приземления!

Легко сказать — осуществить десантирование. Ведь малейшая задержка — и человек или машина приземлятся за границей площадки. Значит, надо точно начать и точно закончить выброску. Конечно, велико здесь должно быть и мастерство солдат; десяткам людей необходимо покинуть самолет за считанные секунды. Если кто-то споткнется в кабине, задержится, что-то заест — все пойдет насмарку.

Следующие десантники приземлятся уже в сотнях метров, а возможно, и в нескольких километрах от места сбора, кто знает, быть может, в самой середине расположения «противника».

А иногда бывает так: нужно дополнительно захватить несколько человек.

И тогда в железный график надо втиснуть этих «лишних» людей, изыскать и для них секунды, потому что при любых условиях больше положенного срока выброска не может продолжаться.

Все военные стратеги единодушно утверждают, что залог победы — умелое взаимодействие всех родов и видов оружия. Отсюда и боевое братство артиллеристов и стрелков, танкистов и летчиков, бомбардировщиков и истребителей…

А вот дружба военно-транспортных летчиков с десантниками носит совершенно особый характер. Летчики хорошо знают, что от их искусства, точности и добросовестности зависит выполнение любой десантной операции. Они понимают, каково их «пассажирам» придется там, на земле, из-за малейшей ошибки, и стараются сделать все, чтобы исключить любую случайность. Потому, наверное, перед большим десантированием стали традицией совместные митинги тех, кто поведет самолеты, с теми, кого повезут в них в тыл к «противнику».

Вот и сегодня днем, пока шла подготовка, Левашов сумел выкроить время и, пусть ненадолго, собрать свою роту, пригласив экипажи десантных кораблей. Получилось деловое совещание, будто собрались передовики двух соревнующихся предприятий вызвать друг друга на соревнование.

— Делаем общее дело, — сказал на этом коротком митинге Левашов, — выполняем боевую задачу по разгрому «противника». А в таком деле высокие показатели соцсоревнования — это сбереженные секунды, метры и в конечном итоге — выигранный «бой».

Летчики не подвели своих побратимов.

…Левашов коснулся мягкой травы, еще мокрой от ночной росы. Устоял на ногах и быстро сбросил подвесную систему. Аромат осенних лугов, лесов, спящей земли окутал его. Прохладный небесный ветер превратился здесь, на земле, в теплый предутренний ветерок.

Саперы, быстро расчехлив машины, повели их к месту сбора — большой роще на возвышенности, переходящей в лес. Слегка кренясь, грузовики шли по ровному полю, иногда проваливались в неглубокие рытвины и, взревев моторами, выбирались из них.

Левашов сел в первую попавшуюся машину. Он хорошо знал водителя — рядового Лосева. Это один из его активистов, редактор взводного боевого листка, мечтающий когда-нибудь стать поэтом, но лишенный, как говорится, малейшей божьей искры. Это не мешает ему писать по любому поводу стихи, помещать их в боевом листке, а потом переписывать в тетрадку, которых у него набралось уже добрый десяток.

— А, товарищ гвардии лейтенант! — весело и возбужденно воскликнул он. — Вот дали! Десантировались точно, хоть часы проверяй! Собрались моментально. Замкомвзвода тут рулил. А что рулить? Порядок, будто дома на занятиях, а не в бою. — Он ловко и уверенно провел машину по неровному склону, не переставая говорить: — Я тут, товарищ гвардии лейтенант, поэму для боевого листка сочинил. Хотите, прочту? — И, не дожидаясь ответа, еще громче, нараспев, начал декламировать:

Через фронт летим в ночи,

Незаметны, как грачи.

Будет для врага сюрприз,

Как обрушимся мы вниз!

Переправу наведем,

Танками по ней пройдем.

Всею силой налетим

И, конечно, победим!

Он замолчал.

Выждав немного, Левашов спросил:

— А дальше?

— Все.

— Вся поэма?

— Вся.

— Ну что ж, молодец, — похвалил Левашов. — Не всякий сумеет написать такую короткую поэму.

— Верно, — откликнулся довольный похвалой Лосев. — Краткость, говорят, — сестра таланта…

Левашов соскочил с подножки и быстрым шагом направился к капитану Кузнецову, уже присмотревшему себе наблюдательный пункт. Стоя, как всегда, по стойке «смирно», тот хмуро и деловито отдавал приказания. Доложив о прибытии, Левашов пошел по подразделениям выяснять, нет ли ушибов, растяжений, все ли благополучно приземлились и, вообще, как настроение людей. Старший лейтенант Русанов в свою очередь проверял, не повреждена ли после выброски техника.

Саперы тем временем начали отрывать окопы. Обычно эта работа, особенно у новичков, вызывает наибольшую досаду и раздражение. Роют, роют, а зачем рыть? Там, в непосредственной близости от «противника», еще понятно, а здесь для чего? А то еще бывает: только отроешь — бац! — и перебазирование. Там заново рой. Иной раз трижды сменишь позицию, как крот, щелей нароешь, да так и не воспользуешься.

Левашов знал такие настроения и неизменно присутствовал на земляных работах. Подбадривал солдат, шутил, рассказывал поучительные истории из времен войны. Порой и сам брался за лопату.

— Вот писатель Симонов, — заводил он разговор, — в своих дневниках приводит беседу со старым опытным солдатом, бронебойщиком, подбившим несколько танков. Тот знаете, что говорил? «У меня с собой большая лопата, не бросал ее никогда». Большую, не малую лопату таскал! Понимал, как важно хорошо окопаться.

Левашов вспоминал и то, как настойчиво твердил им в училище преподаватель фортификации, изобретательный на педагогические приемы майор:

— Окопы ройте так, словно собираетесь год в них сидеть! Чтоб удобно было, надежно, крепко. На сон, на еду — понимаю — может времени не хватить. На окапывание должно найтись всегда! Ясно?

Однажды, обнаружив курсанта, поленившегося соорудить себе достаточно глубокую ячейку, а так, «нацарапавшего — по выражению майора — блюдце», он приказал ему залезть туда, и сам, усевшись рядом, начал изо всей силы махать толстой палкой над бруствером.

— А? Как? — кричал майор. — Вот пули летят! Вот пулемет садит! Вся местность под огнем! Что? Удобно вам? А противник час ведет огонь! Два ведет! А вы можете нос высунуть? — Скрючившийся в своем «блюдце» в три погибели курсант, когда выбрался, еле разогнул затекшую спину. Майор же осуждающе смотрел на него и приговаривал: — Видите теперь? Ну какой из вас сейчас боец? В атаку можете пойти? Да и стрелять-то как следует не можете. А почему? Потому, что лопаткой поковырять вам лень! — После такой науки курсант отрывал себе не окопы — окопища, так что майор однажды заметил: — Ладно. На этот раз перестарался. Все-таки не дзот строишь.

Но чувствовалось, что он доволен своим учеником.

Наконец проверка техники и окапывание были закончены. Офицеры собрались возле капитана Кузнецова, маясь ожиданием. Оно — самое томительное состояние и на войне, и на учениях.

Где-то вдалеке гремел «бой», особенно ожесточенный на правом берегу. Прошло достаточно времени с тех пор, как, судя по шуму взрывов, была выполнена одна из главных задач десанта: уничтожение ракетных установок «северных». Туда ушел взвод Гоцелидзе, приземлившийся одним из первых. К тому времени разведчики уже нащупали точное место расположения огневых позиций ракетного подразделения и саперы Гоцелидзе должны были разведать систему инженерной обороны района, а в случае нужды — проделать проходы в минных полях и заграждениях.

Наконец лейтенант Гоцелидзе возвратился. Как всегда, подтянутый, начищенный, даже успевший (на ходу, что ли?) побриться механической бритвой, которую неизменно таскал с собой, Гоцелидзе подошел к командиру роты строевым шагом и четко доложил:

— Товарищ гвардии капитан, боевое задание взвод выполнил. Потерь не имеется.

— Благодарю, молодцы. — Кузнецов улыбнулся, но тут же согнал улыбку и проворчал: — Чего так долго возились? Ждем-ждем… Давай рассказывай, как дело было.

И лейтенант Гоцелидзе стал подробно рассказывать внимательно слушавшим его офицерам, «как было дело».

Разведчики сумели выяснить, что позиционный район находился приблизительно в нескольких километрах от места приземления, на широкой поляне, окруженной со всех сторон густым лесом. Здесь, укрытые маскировочными сетками, тщательно окопанные, размещались позиции ракетчиков, пункт управления…

В предрассветных сумерках саперы Гоцелидзе бесшумно проползли в высокой траве несколько десятков метров от опушки леса и без труда определили, что район окружен противопехотным минным полем и колючей проволочной спиралью под током.

Основные силы десанта высаживались сравнительно далеко, их только что обнаружили, и шум боя там, за лесом, за дорогой, за рекой, только начинал разгораться. Так или иначе, никаких признаков тревоги у ракетчиков «северных» не наблюдалось.

Минеры ползли в высокой, мокрой, ароматной траве. Какие-то ранние птахи уже чирикали, невидимые пока в темноте. Они ползли по двое, уступом, метрах в четырех один от другого. У левого слева, а у правого справа прикреплена к поясу черно-белая лента. Она так и называется — «черно-белая лента». Где-то позади остался неподвижно закрепленный барабан, из которого по мере движения саперов выматывается и тонкой змеей ускользает во тьму узкая лента.

Саперы прокладывали тропу. Точными, привычными движениями они наклонно вонзали в землю тонкий металлический щуп и тихонько дожимали его на двадцать сантиметров в землю. Тропа узкая — не больше метра, но, подобно дятлам, они делали много уколов. Нащупав мину, быстро и осторожно подкапывали ее руками, потом извлекали и клали за границу тропы. Через каждые два-три метра закрепляли черно-белую ленту. Когда по тропе за ними поползут десантники, те ни в коем случае не должны нарушить границы тропы — за этими границами их подстерегает смерть.

Вскоре тропы были проложены.

Теперь перед саперами препятствие куда более трудное: колючая проволока — две бесконечные, уходящие в обе стороны спирали, одна над другой — высота полтора метра. Не перепрыгнешь! Но спирали-то черт с ними — есть ножницы, и перерезать их не составит труда. Трудность в другом — в сигнальных минах, будь они неладны! Втыкается в землю этакий металлический кол-цилиндр с разноцветными зарядами внутри и подвязывается к проволоке. Чуть тронешь, наступишь, заденешь или потянешь проволоку — и взлетает к небу яркий фейерверк: красные, зеленые, белые ракеты, стреляют, свистят, мертвого разбудят. Вот чтоб такие сюрпризы обезвредить, нужна уже подлинно ювелирная работа.

С превеликой осторожностью минер исследует колючие завитки проволоки, обнаруживая тонкие, едва заметные оттяжки, и осторожно перерезает их. Вытирает взмокший лоб и двигается дальше.

Очистить спиральные проволочные заграждения от сигнальных мин — задача исключительной трудности, доступная лишь виртуозам своего дела. Сделать это быстро, не выдав себя, — почти подвиг. Однако гвардейцы Гоцелидзе именно такие виртуозы. Недаром они долгие часы занятий посвящали тренировке, пока не добились редкой в устах капитана Кузнецова оценки: «Молодцы».

Разумеется, не все саперы роты были одинаково искусны в таких вот особо сложных разминированиях, даже не все солдаты этого взвода. Но были среди них подлинные асы, и именно им поручались подобные задания.

Наконец три прохода в колючей проволоке проделаны, но в нескольких метрах за ней обнаруживается второй ряд, и все начинается сначала. Когда и там открыты пути, уже заметно рассвело, легкий туман тянул длинные белесые шлейфы над высокой травой.

Саперы, сделавшие проход, уступают место другим. Теперь сюда стремительными бросками проникают десантники штурмового отряда. На мгновение они замирают и бесшумно, быстро, повинуясь безмолвным приказам жестов, устремляются к объектам «противника». И вот гремит первый выстрел. Только сейчас нападающих заметили. Даже офицеры-посредники удивленно и одобрительно кивают головой, что-то помечая в своих блокнотах.

А бой кипит вовсю. Застигнутые врасплох ракетчики отчаянно сопротивляются, но делать нечего. Их «уничтожают» одного за другим. Следом за ними наступает очередь техники. Снова вперед выходят саперы. Они хорошо знают, что и как взрывать. Еще загодя они учатся этому. Изучают десятки объектов врага, с которыми, может быть, придется столкнуться, его артиллерию и ракеты, машины и боеприпасы, радиостанции и штабное оборудование. И теперь с закрытыми глазами могут разместить где нужно и сколько надо взрывчатки, знают, что и как выводить из строя.

Макеты ракет, заправочных машин, «штаб» — все летит в воздух, сотрясая небо, освещая окрестность огненным заревом.

Выполнив задачу, десантники так же быстро отходят.

А саперы возвращаются назад, на сборный пункт роты.

И вот теперь командир взвода гвардии лейтенант Гоцелидзе докладывает о выполнении задания, а его люди с приятным чувством исполненного долга лежат в подсохшей под лучами скупого солнца траве, покуривают и тоже рассказывают товарищам обо всем, что было, наверное, не так точно, как их командир, зато куда живописнее.

Томительное ожидание продолжается.

Пользуясь паузой, Левашов собирает ротный актив.

Выясняется, что никто не сидел сложа руки. Редактор из взвода Гоцелидзе повесил целых два листка — одного не хватило, чтоб достаточно полно рассказать о ночной операции по подрыву ракет. Левашов прочел убористый текст и мысленно сравнил прочитанное с докладом Гоцелидзе. Нет, все в порядке, авторы ничего не приврали, даже поскромничали. Не так, как там, под деревьями, когда создавались устные рассказы.

— К печатному слову уважение имеют, — сказал разгадавший мысли замполита Букреев.

Он сообщил, что сумел сделать уже несколько снимков: во время минирования при свете взрывов и здесь сейчас, только тут снимать-то нечего. Свое кинофотохозяйство они с Гоцелидзе усовершенствовали — прихватили все, что необходимо для проявления и печатания.

— Завтра фотолисток будет висеть, товарищ гвардии лейтенант, — пообещал Букреев.

Левашов дал указание выпустить также «молнии», посвященные наиболее отличившимся при проделывании проходов в проволочных заграждениях.

Обычно очень выдержанный, капитан Кузнецов начинал терять терпение. Долго они еще будут сидеть без дела? Пусть взвод Гоцелидзе хорошо выполнил задание, а дальше что? Конечно, понтонерам, видимо, работы не будет: пришло сообщение, что мост удалось захватить. Но мало ли для саперов других дел? Однако ответ прозвучал довольно резко: «Ждите!» Даже по рации Кузнецов уловил в голосе говорившего непонятное напряжение. По всей вероятности, не все шло совсем уж гладко, как казалось сейчас в этом тихом лесу.

А складывалась обстановка так. Высадившиеся на левом берегу основные силы десанта успешно решили свою задачу. Воспользовавшись внезапностью, они сумели уничтожить «противника» в районе десантирования, подавить его батареи, быстро нащупать и разгромить «штаб», взорвать ракетные установки, склады горючего и другие объекты, произвести значительные разрушения на строившейся оборонительной полосе.

Попытки танковых сил «противника», входивших в состав формируемых резервов, контратакой ликвидировать десант были сорваны.

Между тем у десанта, высадившегося на правом берегу, дела обстояли хуже. С большим трудом он сдерживал атаки танков и мотопехоты отходящих «северных», прорывающихся к захваченному «южными» мосту.

«Северные» оказались между двух огней — наступавших частей «южных» и их десанта, высадившегося на правом берегу Зорянки. Десант следовало во что бы то ни стало уничтожить, и «северные» не жалели для этого сил.

Со своего НП, расположенного у подножия водонапорной башни, командир десантников подполковник Оганян с тревогой смотрел на все новые цепи атакующих, все новые танки, выходящие из дальних рощ. Наконец опустив бинокль и подойдя к рации, он быстро заговорил:

— «Ольха», «Ольха»! Я «Ива», докладываю…

Получив донесение, генерал приказал начальнику штаба направить подвижную группу на помощь Оганяну. «Противотанковый резерв в составе самоходного артиллерийского и пушечного артиллерийского подразделений срочно перебросить на левый берег в связи с создавшимся тяжелым положением» — гласил приказ.

И самоходки, взревев моторами, поднимая дорожную пыль, устремились к мосту.

Мост захватили и удерживали гвардейцы старшего лейтенанта Подорванова. Их командир был умелым разведчиком, подлинным мастером бесшумной войны. Он имел множество спортивных разрядов и не знал равных в рукопашном бою. Однажды за эти его достоинства и лихую внешность его даже взяли сниматься в документальном фильме о десантниках.

Такие лихие офицеры, как Подорванов, пользовались особым расположением командования.

Впрочем, сам старший лейтенант не думал о генеральском расположении в тот момент, когда стремительным броском преодолел со своими разведчиками несколько километров, отделявших площадку приземления от моста, залег на опушке леса, окутанного предрассветной мглой.

Невдалеке виден был тщательно замаскированный и окруженный окопами блиндаж.

Старший лейтенант и без бинокля разглядел бы его и, не приближаясь, мог сказать, что это и есть пульт управления подрывом.

Разведчики не собирались его сейчас атаковать. Ведь даже останься в нем всего один человек, ему достаточно было нажать на кнопку, чтобы мост взлетел на воздух. Пульт важно было обнаружить, чтобы определить направление саперного проводника, который шел от него к зарядам, заложенным на мосту.

Еще висел в балке ранний низкий туман, еще только на востоке начинал светлеть горизонт, когда разведчики бесшумно и быстро заскользили меж кустов подлеска. Подорванов первым в группе обнаружил место, где трава оказалась иного цвета, чем вокруг. Потом нашлись поломанная ветка, комочки вынутой земли — словом, то, что на военном языке называется «демаскирующими признаками».

Найдя основную, разведчики поискали, нет ли дублирующей электровзрывной цепи. Не нашли. Тогда в двух местах перебили саперный проводник. Только после этого атаковали пульт, подобравшись как можно ближе и забросав его гранатами. Одновременно сняли охрану моста.

Мост был взят, но на всякий случай километрах в полутора выше него, выполняя приказ, майор Логинов проводил инженерную разведку реки.

На берегу Зорянки, там, где у подножия могучих деревьев затерялся крохотный песчаный пляжик, собрались водолазы — крепкие ребята, которые даже среди десантников, куда, как известно, дистрофиков не берут, отличались могучим здоровьем. У каждого грудь что наковальня. Сержант Зотов отправлял очередного водолаза под воду.

Зорянка была вполне солидной рекой: полтораста метров шириной и глубиной в два человеческих роста, с обрывистыми берегами и быстрым течением. Хотя река — не море, но снаряжение водолаза довольно сложное: шерстяной костюм, темная плотная резиновая рубаха, огромные четырехкилограммовые ботинки, похожие на эрзац-валенки, что носили немцы в стужную, зимнюю пору под Москвой и Сталинградом, нагрудник, смахивавший на рыцарскую кольчугу и скреплявший воедино все навешенное на водолаза.

Зотов хлопнул своего гвардейца по плечу, напутствуя в дорогу. Тот кивнул огромной головой, неуклюже поднимая руку к шлему, и медленно шагнул в воду.

Пошел по дну, ровному, но илистому, с трудом, как по болоту, вытаскивая каждый раз свои огромные, тяжелые чеботы, окруженный облаком растревоженного ила, словно черным подводным туманом. То и дело останавливался, брался за миноискатель. Убедившись, что мин нет и что, несмотря на ил, танки и боевые машины пройдут, делал запись в своем подводном блокноте и двигался дальше.

А по берегам реки параллельно с водолазом двигались другие бойцы инженерной разведки: выясняли подходы, спуски к реке, замеряли скорость течения, ширину и глубину реки.

В конце концов водолаз подобрался к мостовым опорам, включил свою камеру всплытия и осторожно, будто таинственный призрак в сумеречном мраке воды, всплыл на поверхность. Ему достаточно было нескольких коротких минут, чтоб определить, где и какие заряды заложены под мостом.

Потом водолаз двинулся обратно. Он прошел уже метров четыреста, когда его внимание привлек какой-то предмет, быстро плывущий ему навстречу, — огромная круглая голова без туловища, этакий шлем с антеннами инопланетного пришельца, какими любят их изображать художники-фантасты.

Водолаз вглядывается и определяет: мина! Плавучая мина. «Видимо, — решает он, — нашим не удалось захватить мост и они решили его подорвать». Странно только то, что они забыли о нем — водолазе.

Досадуя на своих легкомысленных товарищей, водолаз ковыляет дальше, отметив все же в своем блокноте время и место встречи с миной. Он не успевает пройти и десятка шагов, как над рекой возникает яркое зарево, видное даже здесь, под водой. Это взлетел мост! Он еще раз включает камеру всплытия, чтоб посмотреть, что же произошло. Возможно, его наблюдения пригодятся, он ведь ближе всех, наверное, к взорванному мосту.

К сожалению, именно ближе всех! Не успевает он всплыть, как чувствует чей-то властный стук по шлему. Оглянувшись, видит надувную лодку и в ней двух офицеров-посредников с белыми повязками на рукавах. Один делает ему энергичные жесты рукой, указывая на берег. На берегу они помогают ему отвинтить шлем.

— Давай, гвардеец, снимай амуницию, — говорит старший из них, капитан, — отвоевался!

— Да как же так, товарищ капитан?! — бормочет огорченный водолаз. — Меня ж никто не заметил, я ж важные сведения добыл, меня ждут…

— «Я ж, меня ж»! — смеется капитан. — Да ты и полкилометра от моста не отошел. Тебя, брат, взрывом так шарахнуло, что костей теперь не соберешь…

— А что ж наши, — обижается водолаз, — не могли обождать маленько? Пока на берег не выйду…

— Какие это «наши»? — опять улыбается капитан. — Твой мост ваши давно взяли, мину-то «северные» пустили.

— Как так? — поражается водолаз.

— А так вот, прошляпили «южные», не выставили верховой заставы.

— Мне предупредить своих надо, сообщить! — волнуется водолаз.

— Ну знаешь ли, с того света еще никто донесений не посылал! Так что давай топай в часть, для тебя «война» кончилась. Впрочем, знаешь что, — капитан задумчиво смотрит на огорченного водолаза, — тебя вполне могло к берегу прибить, вон к тем корягам. А? Как думаете, лейтенант? — обращается он ко второму посреднику.

— Вполне могло, товарищ капитан, — откликается тот.

— Вот что, гвардеец, — решает капитан, — ложись-ка между корягами. Не замерзнешь? Смотри! Только не шуметь! Чтоб молчал, как убитый. — Он опять улыбается. — Найдут тебя товарищи, прочтут твои записи — их счастье, не найдут — ничего не попишешь.

— Понял, товарищ капитан! — радуется водолаз и неуклюже топает к корягам. Там с плеском укладывается в воду, надеясь, ждет.

И его находят инженерные разведчики, те, что шли вдоль левого берега. Некоторое время они стоят в недоумении, молча глядя на него. Потом, решив, что произошло несчастье, бросаются к нему, вытаскивают на берег и с удивлением встречают его напряженный, осуждающий взгляд. Еще немного — и водолаз не выдержит, откроет рот, но тут рядом возникает фигура лейтенанта-посредника. Водолаз торопливо сжимает губы и для вящей убедительности даже закрывает глаза.

Но опасения его напрасны: старший из разведчиков наконец соображает, что произошло, и быстро отстегивает подводный блокнот с записями. Затем торопится домой с бесценной находкой. Они не знают, что придут слишком поздно, что опытный сержант Зотов понял: мост «взорван», водолаз наверняка погиб. И, быстро надев костюм, опустился в воду; пошел по следам сгинувшего товарища…

Сообщение о «взрыве» моста застает командира десантников на его командном пункте. Никто не может понять, как это произошло. Быть может, разведчики проглядели запасную подрывную станцию? Либо сработали взрыватели замедленного действия, которые охрана моста успела включить в последний момент перед своей гибелью? Наконец, могла быть допущена еще какая-нибудь неосторожность…

Однако теперь об этом поздно говорить. Теперь надо действовать, и побыстрее — сообщения с правого берега становятся все тревожнее. Десантники Оганяна и без того из последних сил сдерживают танки «врага». Но сколько они еще могут выстоять? Если же их сомнут — это может привести к провалу всей операции «южных».

Генерал дает новые распоряжения. Инженерно-технической роте с приданными подразделениями навести в районе высота Прибрежная, деревня Рубановка мостовую переправу и обеспечить выход противотанкового резерва в район деревня Рублевка, одинокая церковь, деревня Каменка — в распоряжение подполковника Оганяна.

Вскоре командир роты капитан Кузнецов наконец получает новую задачу. «Противник» уничтожил захваченный мост. Роте с приданными подразделениями навести через Зорянку мост грузоподъемностью 40 тонн. Двумя взводами организовать комендантскую службу. Начало работ 9.00, конец в 9.50.

Капитан Кузнецов назначался комендантом переправы.

Итак, кончилось нудное ожидание.

В это мгновение капитана Кузнецова, которого, так же как и других офицеров, мучил вопрос, каким путем «противник» мог взорвать мост, осенило: плавучая мина! И виноват во всем он: не дал приказания о постановке верховой речной заставы! Всего-то дел — протянуть где-то выше моста стальной трос с поплавками. А вот не приказал, забыл в горячке. Надо немедленно исправлять ошибку, ведь и наведенный понтонный мост «противник» взорвет тем же самым способом.

Он подозвал лейтенанта Гоцелидзе, чтоб отдать приказание, но не успел. Взвизгнув тормозами, возле них остановилась машина. Из нее выскочили офицеры-посредники, и один из них, рослый подполковник, закричал громоподобным басом:

— Снаряд! Мина! Убиты все в радиусе двадцати метров! Ложись! Эй, гвардеец, куда побежал? Ты убит! Ложись!

Вводная подполковника была не менее неожиданной, чем настоящий снаряд. И не менее громкой. По существу, он уничтожил весь офицерский состав инженерно-технической роты — и самого капитана Кузнецова, готовившегося отдать приказание, и лейтенанта Гоцелидзе, не успевшего его выслушать, и старшего лейтенанта Русанова, стоявшего поблизости, и прапорщика Томина, а заодно и офицеров-понтонеров. Уцелели лишь заместитель по политчасти Левашов, ушедший во взвод к лейтенанту Власову, и сам Власов, задержавшийся по дороге на КП.

Один из радистов, чудом уцелевший, немедленно передал Левашову приказ о наведении переправы. И, не теряя ни минуты, замполит приступил к его выполнению. Теперь он был и за командира роты, и за командира понтонеров, и даже за замкомвзвода, также убитого проклятущим снарядом. Лейтенанту Власову он поручил организовать комендантскую службу.

«Убитые» стояли рядом с посредниками, превратившись в сторонних наблюдателей. Грозный подполковник вынул блокнот и внимательно наблюдал за действиями Левашова. Кузнецов был мрачен — он так и не успел отдать приказ о постановке речной заставы. А замполит не догадается, он наверняка считает, что это давно уже сделано. О чем он сейчас думает?

Действительно, о чем думал в эти минуты Левашов? Да ни о чем особенном. Всего лишь о том, чтоб как можно быстрее и лучше выполнить задание. Испытывал ли он страх или хотя бы волнение перед неожиданно свалившейся на него ответственностью? В конце концов, он ведь заместитель по политчасти, а не специалист-понтонер. Теперь же речь шла не просто о наведении моста, а о работе в особо трудных условиях, в бою, под огнем, на реке с крайне неудобными берегами, при нехватке понтонеров.

Нет, ответственности он не боялся. Он понимал, что, «погибни» и он вместе с остальными офицерами, за дело уверенно и споро взялся бы лейтенант Власов; не будь того — любой из замкомвзводов, а их заменил бы в конечном итоге любой солдат-понтонер.

Не зря же с самого первого дня после прихода в роту Левашов старался в меру своих сил освоить все инженерные специальности, которые, как выражался старший лейтенант Русанов, «относятся к нашей ротной компетенции». Конечно, училище, стажировки в войсках давали великолепную подготовку, и все же главное — практическая работа. Давалось все это нелегко. Но он упорно, не стесняясь, учился и у офицеров, и у сержантов, и у солдат, расспрашивал, до всего докапывался, постигал многое не только головой, но и собственными руками. Он заметил при этом — подобное отношение к делу вызывает у солдат особое уважение.

Поэтому, заменив «убитого» капитана Кузнецова, Левашов начал действовать энергично и уверенно. Хотя саперы, ушедшие в инженерную разведку, еще не вернулись, представление о реке и о рельефе ближнего левобережного участка он имел. Высокий левый берег допускал наведение моста лишь в одном месте, там, где к Зорянке выходил овраг. Здесь можно было сделать довольно крутой, но все же приемлемый съезд для понтонов и противотанкового резерва. Выше по реке было еще одно, более удобное, место, но там Зорянка сильно расширялась, и моста не хватило бы.

Приданные саперы сразу же принялись за дело. Им помогали все, кто был свободен. Люди прекрасно понимали значимость каждой минуты — частая стрельба на правом берегу постепенно приближалась, а это значило, что солдаты Оганяна с боем отступали. Уже явственно слышался рев танковых моторов, гулкие взрывы гранат.

Извещенные по рации оганяновские саперы уже готовили пути на своем берегу в том месте, где намечалась переправа.

В нескольких километрах от этой стороны реки, в густом лесу, сосредоточивался противотанковый резерв, готовый устремиться на правый берег, как только закончат наводить мост. Офицеры-артиллеристы молча и напряженно следили за действиями понтонеров.

Машины понтонного подразделения одна за другой выезжали на опушку, спустившись по склону и развернувшись в ста метрах от реки, начинали раскрывать кузова, подобно гигантским раковинам. Для непосвященных все это выглядело легко и красиво: синхронно поднимались зеленые крайние понтоны, опускались в сторону, расправлялись пневмокаркасные поплавки, образуя огромный веер. Впечатление было такое, что все делается само собой, без участия людей.

Хотя и в самом деле давно миновали времена, когда понтонеры, обливаясь потом, призвав на помощь всю сочность русского языка, таскали на себе тяжеленные элементы мостов на сто или даже двести метров, чтоб собрать их возле уреза воды. Ныне все иначе, все легче. И гораздо сложнее. Меньше работы для мышц, больше для ума. Не богатырем надо быть, а быстрым, сообразительным, точным.

Понтонеры расцепляют стяжку, снимают толстые гофрированные шланги, подключают их к нагнетательным клапанам, через которые воздух пойдет в поплавки, изолированные друг от друга, как в дирижабле, да еще разделенные на отсеки, как в подводной лодке. Коль пуля пробьет один, уцелеют другие и понтон останется на плаву.

Наконец понтоны готовы к действию. Все расправлено, закреплено, надуто. Урчат моторы, старшие понтонеры стоят каждый рядом со своей машиной.

Левашов быстро обегает машины — эх, нет ни Томина, ни замкомвзвода… Все убиты. Он один. Один ли? Да нет, конечно, есть другие сержанты, есть комсгрупорг Прапоров, комсомольцы — знатоки своего дела. Он в них не сомневается. Не сомневается, но проверяет. Таков железный закон в армии.

По короткой команде машины одновременно трогаются, быстро перестраиваются возле съезда в овраг и одна за другой, будто раки, пятятся к воде. Вот уже первая почти у цели. Прошли короткие минуты!

Медленно, осторожно сводят солдаты к берегу свои понтоны, крепко держа тросы за кольца сбрасывания.

Водитель спокойно подает машину назад, он весь внимание, ждет команды старшего понтонера, чтоб остановить, нажать на тормоз. А понтонер идет рядом и зорко следит, чтоб подать команду точно в момент, когда машина достигнет уреза воды.

И тут на глазах у Левашова происходит непонятное: команды не было, а понтон, отделившись, соскальзывает по направляющей, врезается в грунт, а продолжающая пятиться машина втыкается в него. Раздается скрежет металла, треск. Водитель стукается головой о стенку кабины и, ошеломленный, не сразу нажимает на тормоз.

Следующая машина еле успевает остановиться в полуметре от застрявшей, за ней — другая и еще одна… Слышны крики, шум, визг тормозов. Левашов опрометью бросается к злополучному понтону.

А вышло вот что: старший понтонер поторопился дернуть за кольцо сбрасывания, при этом забыв подать водителю команду остановиться. Почему он это сделал? Как могло случиться, чтоб десятки раз отрепетированные, заученные действия вдруг не получились?

И хотя сапер был из другой роты, незнакомый ему солдат, Левашов с горестным недоумением задавал себе эти вопросы…

Солдат, растерянный и огорченный, стоял, забыв отпустить кольцо и причальный конец. И то, что он стоял с этими двумя веревками в руках возле бесполезно распластавшегося на земле понтона, выглядело странным и нелепым.

Что с ним произошло? Споткнулся? Провалился в незаметную яму? Или отвлекся — засмотрелся на картину боя на том берегу, а может, переживал в душе какую-нибудь обиду — несправедливое наказание сержанта или невеселое письмо из дому? Десятки причин, а следствие только одно: его оплошность может дорого стоить…

Но потом о причинах! Сейчас важно срочно исправить положение. А это уже обязанность Левашова, потому как, что бы и по чьей бы вине ни произошло, за переправу отвечает он.

Саперы не теряли времени даром. Они подбежали к понтону, к врезавшейся в него машине и пытались расчистить дорогу.

Но Левашов уже понял, что дорогу быстро не расчистить. В этой узкой горловине, с трудом расширенной саперами, застрявший понтон загородил все. Теперь вереница въехавших в овраг и упершихся в понтон машин должна выезжать обратно. Надо снова погрузить этот чертов понтон, вытянуть наверх и начать все заново. Сколько на это уйдет времени? Тридцать минут? Двадцать? Пятнадцать?

Он спрашивает об этом командира саперов, злого и расстроенного.

— Двадцать минут, лейтенант! — кричит тот. — Кровь из носу, двадцать минут! Но поднатужимся, в пятнадцать соорудим! Как, орлы? Соорудим в пятнадцать минут? Сами напартачили, самим и исправлять!

Однако бодрый голос офицера не мог обмануть Левашова. В нем не чувствуется уверенности. Да и «орлы» его хоть стараются изо всех сил, но пока их усилия напрасны.

— Чтоб через двадцать минут съезд был свободен! — зло бросает капитану Левашов и, не оборачиваясь, быстро взбегает по склону оврага.

Оглядевшись, он без колебаний принимает новое решение: мост наводить двумястами метрами выше, там, где съезд сравнительно хороший, но чересчур широка Зорянка. Что ж, мост соберут там и перегонят по течению вниз, к тому месту, где первоначально была намечена переправа и где река достаточно узка. А к этому времени саперы уже расчистят съезд. Таким образом, будет выиграно пятнадцать — двадцать драгоценных минут.

Медленно, неуклюже раскачиваясь, понтоны покатили по траве к новому месту. Взводы Гоцелидзе и Власова быстро расширяли там съезды, засыпали рытвины, убирали какие-то бревна и поленья, валявшиеся на берегу.

Посредники и «убитые» офицеры инженерно-технической роты молча следили за происходящим. Оценив решение Левашова, капитан Кузнецов перевел дух и с облегчением вытер пот со лба. Томин и комсгрупорг Прапоров дергались, двигали руками, головой при каждом действии понтонеров, подобно тренерам, повторяющим за своими боксерами их движения на ринге.

Понтоны осторожно один за другим сползают к берегу. Вот уже первая машина сбросила свой груз и, взревев мотором, отъезжает в сторону, за ней — вторая, третья…

Старшие понтонеры во всю силу легких кричат «Стоп!», одновременно дергая кольцо сбрасывания, понтон съезжает в воду — одно звено за другим. Понтонеры быстро и ловко сводят их с помощью причальных канатов и сразу же стыкуют, запирая замки.

Мост растет на глазах. Подъезжает очередная машина, сбрасывает очередное звено, отъезжает, а звено пристыковывают к ранее сброшенному… Уже натягиваются веревочные перила, заняли свои места комендантская служба и саперы, которые будут обслуживать переправу. Какой бы жестокой ни была бомбежка или артналет, они не покинут моста. Починят его покрытие, поставят новое звено на место выведенного из строя. Будут вздыматься фонтаны взрывов, свистеть осколки, на какое-то время остановится на берегу колонна, пережидая бомбежку, а саперы будут на своих местах, и, если погибнут, их заменят товарищи, но на этих постах всегда будут люди.

Цепь понтонов все удлиняется, нарастает, и приходит наконец момент, когда мост уже готов. Он покачивается на воде параллельно берегу, и теперь его торопливо ведут за причальные веревки к месту переправы. Саперы вырубили длинные шесты и отталкиваются ими. Левашов тоже на мосту и руководит всей операцией. Он с тревогой вглядывается: очистили съезд или нет? И видит, что головная машина противотанкового резерва с включенным мотором уже стоит у воды.

Мост подходит, его стыкуют с береговой частью, заводят через реку к левому берегу, где с таким нетерпением ждут саперы Оганяна, успевшие за время ожидания проложить к реке широкую дорогу. Правда, берег там у них совсем другой, почти пологий.

Еще немного времени — и противотанковый резерв устремляется на помощь обороняющимся.

Левашов смотрит на часы: 9 часов 45 минут. Он навел переправу, выиграв драгоценные минуты. А если б еще не история с застрявшим понтоном…

Он идет к рации и докладывает командиру саперов майору Логинову о выполнении приказа. В ответ слышит: «Вас понял». И все. Что же, собственно, еще он ожидал услышать? Запрос о том, какие были трудности? Неудобства? Происшествия? Не споткнулся ли кто, не обжег ли руку крапивой? Это хоть учебный, но бой, и важно главное: выполнен ли приказ.

Левашов радостно улыбнулся, наблюдая, как с грохотом и лязгом, раскачивая и погружая мост почти до уровня настила в воду, переправляются орудия и самоходные установки на тот берег. Только теперь к нему подбежал сержант — грязный, исцарапанный и запыхавшийся командир инженерной разведки. Тяжело дыша, не вытирая пот, он доложил о характеристике реки, о том, что танки и боевые машины могут пройти и по дну, о «погибшем» водолазе и о том, что тот успел записать в свой подводный блокнот.

Этот тяжелый, уродливый металлический блокнот держал теперь в своих руках Левашов, медленно прокручивая валик с плохо различимыми торопливыми записями. Не Левашов посылал сержанта в разведку, но он был первый саперный офицер, которого увидел разведчик, и, раньше чем отправиться к командиру батальона, он интуитивно почувствовал необходимость доложить обо всем здесь, на переправе.

Левашов молча читал последнюю запись, которую успел сделать водолаз. Значит, вот как был взорван мост — плавучей миной! И вдруг холодный пот выступил у него на лбу: значит, не было речной верховой заставы! «Противник» спокойно пустил свою мину по течению, она проплыла без помех и подорвала мост. И сейчас он так же спокойно пустит другую, которая уничтожит переправу!

Он бросился к рации, торопливо доложил обстановку командиру батальона. Потом приказал своим саперам немедленно выставить заставу. Пусть не в двух километрах, но хотя бы в километре от моста.

Захватив тросы и поплавки, саперы бегом помчались выполнять задание. Вот когда им пригодятся навыки, приобретенные в многокилометровых походах, марш-бросках, кроссах и пробегах.

Через десять — двенадцать минут река будет перекрыта, и ни одна мина не доберется до переправы.

Левашов не знал, что опоздал со своим приказанием. Извещенные своими разведчиками по радио о том, что наводится переправа, саперы «северных» уже запустили новую мину.

Ее-то и увидел шедший по дну реки комсгрупорг водолазов Зотов.

Сержант устал. Он прошел уже по илистому грунту несколько сот метров, но так и не нашел своего солдата. Зотов добросовестно занимался разведкой речного дна, не зная, сделал ли это его предшественник и сумел ли сообщить в батальон. Неожиданно он почувствовал колебание воды, ощутил темноту от чего-то плотно прикрывшего поверхность воды над ним. Водолаз остановился, соображая, что это. Пройдя поближе к берегу, включил камеру всплытия, осторожно поднялся над поверхностью, никем не замеченный в тени кустарников.

Некоторое время он наблюдал картину оживленной переправы — артиллерийские орудия, самоходные установки, машины спешили на правый берег, ритмично извивался под их тяжестью мост. Потом, облегченно вздохнув, водолаз снова погрузился и медленно побрел дальше, к своим.

Что ж, один мост взорван, зато наведен другой…

Зотов уже подходил к месту выхода на поверхность, когда через облака им же поднятого ила разглядел круглый предмет, двигавшийся прямо на него. Сержант был опытнее первого водолаза. Он понял, что это плавучая мина. И мгновенно оценил обстановку. Сейчас мина достигнет переправы и разметет ее без остатка. Даже если саперы заметят мину, они уже ничего не смогут сделать. Погибнет не только артиллерия, которая в этот момент окажется на мосту, погибнут люди, будет уничтожен единственный путь, по которому идет помощь десантникам на правобережье.

Мина приближалась. Легко и быстро плывущая по течению, она в действительности — Зотов хорошо знал это — была тяжелой, ее толстые металлические стенки хранили заряд огромной мощности. Тщательно рассчитанный, подвешенный снизу груз держал мину на заданной глубине.

Оголенные взрыватели тонкими рогами торчали в стороны.

Вот она в шести метрах, в пяти, в четырех… Вот она рядом.

И тогда Зотов, включив на мгновение камеру всплытия, совершает в воде стремительный и плавный прыжок, ловким движением схватывает взрыватели и повисает на них.

Что же происходит дальше?

Происходят одновременно два действия, вернее, действие раздваивается. На условное и фактическое.

По условному — с чудовищным, всепоглощающим грохотом к небу взмывает столб воды и огня, унося в небытие то, что еще секунду назад было сержантом Зотовым, комсгрупоргом водолазов. От взрывной волны встряхивает понтонную переправу, сбивает в воду зазевавшегося сапера. Зато мост продолжает жить, продолжают свой безостановочный марш тяжелые машины туда, на правый берег, где их так ждут, где они отразят атаки танков, спасут десант и дадут возможность главным силам «южных» прорваться к реке.

Новой мины не будет, саперы Левашова уже установили верховую заставу.

А по фактическому действию — к всплывшему Зотову подходит резиновая шлюпка, с нее склоняется капитан-посредник и, деловито постучав по шлему водолаза, жестом приглашает сержанта на берег — точно так же, как раньше сделал это с его предшественником.

Зотов уцепился за борт шлюпки и вскоре оказался на берегу. Когда с него сняли шлем, капитан сказал:

— Находчивый ты парень: сам погиб, переправу спас. Большой вашим плюс ставим. А уж как твои действия начальство оценит — не знаю. — Он вдруг стал задумчивым. — Сложный случай, брат, сложный. Нечасто такое на учениях встречается. Как думаешь, лейтенант? Нечасто? — повернулся он ко второму офицеру.

Они снова спустились в лодку и продолжали курсирование по своему участку реки. А Зотов снял тяжеленный водолазный костюм и, взвалив на плечи, усталым шагом направился дальше уже по берегу…

На учениях, конечно, не трудно «ценой своей жизни» обезвредить мину. Но как бы поступил сержант Зотов в реальной обстановке, пошел бы он на верную смерть? Об этом размышлял Левашов, когда много позже тот эпизод обсуждался на разборе итогов учений. Кто-то сомневался, даже иронизировал, кто-то пожимал плечами: мол, трудно сказать. Но большинство, и он, Левашов, в том числе, не сомневались: да, пошел бы Зотов на верную смерть ради товарищей! Они верили в высокий моральный дух своих солдат.

…Противотанковый резерв перешел на правый берег и с ходу вступил в бой. Под его огнем контратаки «северных» захлебнулись, танки отошли назад, стрелковые цепи замолкли.

А «южные» усилили давление. Теперь весь этот участок правобережья, где «северные», зажатые между десантниками Оганяна и главными силами «южных», сопротивлялись из последних сил, представлял собой сплошное море огня.

И настал момент, когда, прорвав во многих местах фронт, окружая и уничтожая разрозненные подразделения «противника», «южные» вышли к реке и неудержимой лавиной двинулись на левый берег. Боевые машины шли по дну, мотопехота переправлялась на подручных средствах, орудия, грузовики — по мосту, наведенному саперами-десантниками.

И Левашов, руководивший переправой, решал множество возникавших по ходу дела задач; он забыл о сне и еде, как, впрочем, и все солдаты. Они несли свою службу до тех пор, пока не подошли инженерные подразделения наступающих и не начали восстановление взорванного моста, а также наведение новых переправ. Все это время основные силы десанта расширяли плацдарм на левом берегу, готовили полосу нового решительного наступления.

…Все дальше уходили шумы боя. Опускались сумерки, и над всем полем сражения стлалась лиловая, густая пелена — то ли пороховые дымы, то ли вечерняя мгла. Но рядом буйствовали, не желая уступать, осенние краски багряных и медно-золотистых лесов, желтых луговых трав. Величие природы не могли нарушить никакие военные приметы.

Лежа на спине, подложив руки под голову, Левашов смотрел на темнеющее густо-фиолетовое небо, вдыхал аромат вечерних луговых трав, свежего, напоенного лесными запахами ветерка. А мысленным взором он видел движение всех этих бесконечных танковых колонн, артиллерийских дивизионов, нескончаемые вереницы бронетранспортеров с солдатами, что шли и шли с того берега по десяткам уже наведенных переправ, в том числе и по его. Где-то там, в штабе учений, генералы уже нанесли на своих картах большие стрелы наступавших «южных», смявших и поломавших гребенки «северных». И очертили пространства районов высадки десанта, веснушки минных полей, ребристые палочки переправ через синий шнурок реки.

Такие карты остаются и после настоящих войн. Опытный историк или полководец и через сто лет прочтет по ним, как по книге, все, что происходило на полях сражений. Разглядит за красными, синими, черными знаками искусство, мужество, стойкость и неумение, растерянность, трусость. Узнает по скупым цифрам и литерам названия дивизий, полков и батальонов, покрывших себя славой, а покопавшись в архивах, узнает и имена их командиров.

Десант — лишь эпизод из многих на этих больших учениях. Доклад о нем в вышестоящем штабе и займет-то небось всего две-три минуты. Но минуты эти вберут в себя сотни маленьких эпизодов: и трагедию «погибших» водолазов, и блестящую операцию минеров, обеспечивших внезапное нападение на ракетные установки противника, и драматические события при наведении переправы, и много-много других…

Почему вдруг Левашов думает сейчас о настоящей войне? Ведь здесь всего лишь учения, где все условно.

Не потому ли, что теперешние сражения не только модель, но и репетиция боя? Потому они и называются учениями. В нынешние времена грань, отделяющая последние секунды мирного дня от первых — военного, уловима ли? В самый спокойный будничный день можно оказаться нежданно в горниле боев…

Левашов улыбнулся, вспомнив старый анекдот, который любил рассказывать Власов, когда речь заходила об этом парадоксе — войны и мира:

«Начальник-крохобор попрекает хозяйственника: «Тратишь деньги на совершенно ненужные вещи, вот купил огнетушитель, а применить ни разу не пришлось».

— Товарищ гвардии лейтенант, товарищ гвардии лейтенант! Вас срочно вызывают в штаб руководства, — услышал Левашов голос радиста.

Недоумевая, зачем понадобился такому большому начальству, он заспешил к рации.

— Берите с собой Гоцелидзе, Копытко и Букреева — и немедленно сюда! — услышал он приказ.

Левашову показалось, что в голосе Субботина звучат какие-то особенно веселые нотки.

«Может, благодарность хотят объявить за переправу, — подумал он, заранее радуясь. — Тогда при чем тут Гоцелидзе? А Гоцелидзе, наверное, за подрыв ракетных установок».

Оставив за себя лейтенанта Власова, Левашов вскочил в газик. Когда они прибыли в штаб руководства, их уже ждал вертолет. В кабине винтокрылой машины сидел незнакомый полковник.

— Копаетесь, как деды в огороде, — счел долгом попрекнуть прибывших генерал, стоявший тут же. Однако он тоже выглядел довольным и напутственно похлопал Левашова по плечу: — Молодец, заслужил!

Почему молодец и что заслужил, Левашов так и не понял, но сообразил, что они летят, по всей видимости, к большому начальству.

Вертолет взлетел. Левашов посмотрел в иллюминатор. Здесь, на высоте, ночь была светлой, какие-то неясные багрово-желтые краски, вытянувшись тонкими лентами, таяли на горизонте. На бархат неба высыпали звезды. Внизу полыхали огни ночного сражения. Мигали огоньки, тускло серебрилась лента реки…

ГЛАВА XV

Они прилетели в областной центр поздно ночью и сразу же отправились в Дом офицеров, при котором была гостиница. Даже не поужинав, завалились спать. О цели поездки полковник Суров из политотдела ВДВ не сказал, а приставать к старшим с вопросами, как известно, в армии не принято. Левашов уснул, едва коснувшись головой подушки. События последних дней, огромное напряжение сказались и на его молодом организме.

Проснулся он оттого, что полковник тряс его за плечо.

— Эй, герой, подъем, вставай! — бодро воскликнул он. Его светлые глаза смеялись. — Предстоит завтрак, парикмахерская и другая морально-психологическая подготовка к торжеству. Программа большая.

Левашов быстро оделся и, не желая заставлять начальство ждать, едва ли не впервые в жизни отказался от физзарядки.

В гостинице имелось все необходимое для приведения формы в порядок: бытовая комната со столами и утюгами, пошивочная мастерская.

И только за обедом полковник Суров раскрыл наконец тайну этого внезапного и загадочного путешествия. Сегодня здесь, в Доме офицеров, им будут вручены правительственные награды. Левашов сидел пораженный. За что ему такая честь?

Он с уважением, даже с восхищением смотрел на орденские колодки генералов и старших офицеров — ветеранов минувшей войны. Это было закономерно и привычно. Они воевали, они совершали подвиги, по достоинству оцененные Родиной. И свидетельства тому — маленькие цветные ленточки на груди. Сколько за каждой из них пройденных огненных верст, немыслимых испытаний, обманутых смертей! Сотни уничтоженных врагов, десятки выполненных, казалось бы, невыполнимых приказов.

А что особенного сделал он?

Левашов не удержался и задал этот вопрос полковнику Сурову.

— Что сделал? — словно задумавшись, медленно повторил полковник. — А как сам думаешь? — в свою очередь спросил он.

Все четверо молчали.

Не дождавшись ответа, полковник заговорил:

— Награждают за солдатский подвиг, вот за что. Чего уставились? Войны нет, скажете. Верно, нет. Но служба-то военная есть. Она, как в годы войны, так и в мирное время, остается нелегкой. И место подвигу в ней всегда есть. Случается, и в мирные дни солдат уничтожает зримого и незримого врага, и в мирные дни погибает. Извлекая старый фугас, мину замедленного действия, разве не рискуют саперы жизнью?.. — полковник помолчал и закончил: — Вот и вы разминировали электростанцию в особо сложных и опасных условиях. Чем же они отличались от боевых? Ничем. Вы совершали самый настоящий подвиг.

Так вот в чем дело! Их представляли к наградам за разминирование. Левашов знал, что и сегодня награждают иногда орденами и медалями саперов за сложное разминирование. Но как-то не связывал все это со своим именем и именами своих подчиненных.

Церемония награждения состоялась вечером, она приурочивалась к важной для города памятной дате. Поэтому их и вызвали так срочно прямо с учений. Большой зал Дома офицеров был переполнен. На темных пиджаках ветеранов и парадных кителях офицеров сверкали ордена и медали. Пришли пионеры, приехали гости. В фойе играл духовой оркестр.

На сцене в президиуме сидели особо заслуженные люди: шахтеры, ткачихи, колхозники. Одна с виду совсем девчонка, а смотри-ка — Герой Социалистического Труда!

Все было очень торжественно. Внесены боевые Знамена частей, с приветствием выступили и ветеран войны, Герой Советского Союза, кавалер ордена Славы трех степеней, а ныне знатный механизатор, и академик, бывший в сороковые годы бойцом народного ополчения, и та самая девчонка — Герой Социалистического Труда, уже давно работавшая в счет будущей пятилетки и, что особенно поразило Левашова, совершившая пятьдесят прыжков с парашютом. От воинов-десантников выступил украшенный орденами ветеран, которому хлопали особенно громко.

А потом настал момент, когда пятнадцать солдат и офицеров пригласили на сцену. Они вышли строем и замерли по стойке «смирно», пока зачитывали Указ Президиума Верховного Совета.

«За разминирование бывших районов военных действий, — торжественно звучали в наступившей тишине слова указа, — и проявленные при этом мужество и отвагу наградить орденом Красной Звезды: гвардии лейтенанта Гоцелидзе Арчила Вахтанговича, гвардии лейтенанта Левашова Юрия Александровича, капитана…»

Четыре человека были награждены орденами, одиннадцать, в том числе Копытко и Букреев, — медалями «За отвагу». Первый секретарь обкома, депутат Верховного Совета СССР, еще молодой, с полным, добродушным лицом, вручал награду, крепко жал руку и поздравлял каждого в отдельности.

И каждый четко, по-военному поворачивался к залу и громко произносил: «Служу Советскому Союзу!»

Потом была художественная часть, на сцене кто-то пел, танцевал, но Левашов ничего не слышал. Его охватило блаженное настроение. «Эвфория», — сказал бы, наверное, эрудит Розанов. Но Розанова не было рядом. И Цурикова, и Шурова. И Наташи тоже… Ему захотелось скорее помчаться к ней, домой, к друзьям, в свою роту…

Еле дождавшись перерыва, Левашов выскочил в фойе и нашел там других, столь же нетерпеливо ожидавших возможности побыстрее вернуться домой.

Словно угадав их желание, им сообщили:

— Вертолет вас ждет. Можете отправляться, герои.

…А вскоре, оглушительно треща, раскачиваясь, вертолет снова опустился на землю, еще раз взревел и замолчал. Они вернулись домой.

Было очень холодно, почти морозно. С черного, безлунного неба, затканного тяжелыми, неприятными тучами, падал на землю то ли дождь, то ли мокрый снег, нечто ледяное и липкое…

Порывистый ветер беспорядочно швырял эту мешанину в лица людей.

Было около часа ночи, но, к счастью, дежурный догадался прислать за ними газик. Прижавшись друг к другу, чтоб согреться, они ехали ночными улицами, которые были расчерчены светом и тенями от болтавшихся из стороны в сторону ночных фонарей.

Сначала завезли в военный городок сержантов, а потом доставили по домам офицеров. Возле дома Левашов поднял глаза и увидел, что в его окне горит свет. Волнуясь, на одном дыхании взбежал он по неосвещенной лестнице, нажал кнопку звонка… И как всегда, дверь открылась почти мгновенно.

Свет падал на Наташу сзади, лица ее не было видно, только золотились распущенные по плечам волосы. И опять она была не в домашнем халате, а в строгом костюме, в туфлях, словно готовилась идти куда-то в гости. Но она никуда не собиралась, она ждала его.

Левашов, как был в шинели и фуражке, бросился к ней, стиснул в объятиях, подхватил на руки, внес в комнату, опустил на диван, примостился рядом. Запыхавшийся, счастливый, освободившийся сразу от всех забот и тревог…

Фуражка скатилась на пол. Наташин костюм смялся, от шинели и ремней шел крепкий устоявшийся запах влажного сукна, кожи, стылого ночного холода. А она вдыхала его, словно аромат лучших духов, перебирала его спутавшиеся волосы, гладила ладонью по щеке, по закрытым глазам.

Так прошло несколько минут.

— Все! — сказала Наташа и решительно встала. — Будем кутить!

Неожиданно выхваченный из своей «эвфории», Левашов не сразу пришел в себя. Он успел лишь разглядеть в комнате празднично убранный стол с вазой цветов посредине (где в это время она раздобыла букет?).

Наташа быстро и ловко расстегнула ремни, стащила с него шинель и нерешительно остановилась.

— За стол? — спросила она.

— Сначала душ, — ответил он.

И сам подивился тому, как будничный ритуал возвращения после трудового дня вторгся в такой праздничный, такой значительный для него вечер.

«И мысли копошатся какие-то мелкие, недостойные, — досадовал он, стоя под хлеставшей из душа струей. — Цветы ясно откуда: у них в «Руси» через бюро обслуживания «Интуриста» что хочешь можно достать. Об ордене Наташа ничего не сказала. Не обратила внимания? — Это задело его самолюбие. — И что за праздник? Какой-такой праздник без него? Это, наверное, устроено для меня! В знак примирения? Нет, совсем не те мысли, не те!..»

Когда сели за стол, он даже не заметил, как не вязался его старый тренировочный костюм с Наташиным нарядом.

— Так по какому поводу торжество?

Она разлила вино, встала, подняла бокал.

— Поводов много. В каком порядке располагать — не знаю. Первый тост за твой орден.

— Заметила? — в голосе его прозвучал упрек.

— Мне нечего было замечать, я вчера еще о нем узнала.

— Откуда?

— Субботин позвонил мне на работу, поздравил.

— Так он же на учениях был! — удивленно воскликнул Левашов.

— Оттуда и позвонил.

— А мне об этом — ни слова!

Он вскочил, обошел стол, чокнулся, глядя ей в глаза — один серый, другой карий, выпил. Торопливо снова наполнил бокал:

— Говори теперь вторую причину!

— Вторая, о которой ты, разумеется, и представления не имеешь. — Наташа небрежно махнула рукой. — И вообще, может, и пить-то за нее не стоит? Пожалуй, не стоит…

Она поставила бокал.

— Ну чего ты? Говори же! — настойчиво твердил он.

Некоторое время Наташа мучила его, изображая колебание, наконец, будто нехотя, опять взялась за бокал.

— Раз ты настаиваешь, раз для тебя это праздник, так уж и быть, давай выпьем… — Она сделала эффектную паузу. — За вторую годовщину нашей первой встречи.

Секунду Левашов стоял пораженный. Действительно! В этот день, ровно два года назад, сидели они на том самом диспуте, где выяснялся вопрос «Что такое любовь?». На какое-то мгновение в сознании произошло смещение времени. Он увидел тот вечер, набухшую осеннюю реку, серую степь под серым небом. И ее с толстыми русыми косами, в бедном аккуратненьком платье, серьезную и молчаливую.

Они долго сидели тогда на шаткой скамейке, думая каждый о своем под настойчивый шум экскаватора, треск пневматического молотка, громыхание грузовиков.

Неужели прошло два года! Ему казалось, этот отрезок времени не имеет измерения — он в одно и то же время является и столетием, и мгновением.

Наташа, словно читая его мысли, подошла совсем близко, коснулась своим бокалом его бокала, чуть звякнуло стекло.

— Нашли мы ответ: что такое любовь? — еле слышно шепнула она.

Он благодарно кивнул головой и выпил за вторую причину праздника.

А на очереди уже была третья.

Наташа стала серьезной и чуточку даже грустной. Она с трудом скрывала напряжение. Ей, наверное, очень не хотелось говорить о чем-то неприятном. Но по своему прямому, не допускавшему недоговоренностей характеру она просто не могла оставить что-либо недосказанным.

— И третья, — сказала она, глубоко вздохнув. — Между нами теперь все ясно, правда, Юра? Нет никаких… никаких вопросов друг к другу? Тем более упреков, — добавила она тихо.

— Нет, Наташка, нет, — потянулся он к ней, — нет вопросов, претензий, попреков, обид, нет камней ни на душе, ни даже за пазухой!

Он снова выпил, а она держала свой бокал в руках, грустная.

Левашов осторожно выпростал из ее пальцев бокал, поставил на стол, обнял, ласково погладил по волосам. Положив голову ему на грудь, Наташа молчала, глядя куда-то в сторону, куда-то далеко, за грань этого дня и часа.

И вдруг он почувствовал, что она плачет. Плечи ее вздрагивали, щека стала мокрой. Это было так необычно, — Наташа плачет! — что он даже не сразу сообразил, в чем дело. Спохватившись, стал неловко успокаивать:

— Ты чего, ну ты чего, Наташка?.. Не надо плакать, пожалуйста…

Постепенно она успокоилась, крепко обняла его.

— Ведь это так страшно! — бормотала она, всхлипывая. — Ты мог погибнуть там… Мне все рассказали… Ты же на волосок от смерти был…

Она снова заплакала. Потом отвернулась, поднесла к глазам платочек. Сказала, не поворачиваясь:

— Если бы с тобой тогда что-нибудь случилось, я бы тоже не стала жить…

Она пошла умываться, а Левашов стоял посреди комнаты… Наташины слезы, ее слова, вся эта сцена глубоко потрясли его. Он как-то никогда не задумывался о том, что чувствует она, о чем думает, ожидая его каждый вечер.

У Наташи был спокойный, сдержанный характер, но, оказывается, она прекрасно представляла все особенности его службы. Она-то хорошо знала, что значит ждать близкого человека, каждый вечер подавляя страх за него в тайниках души. Ведь отец ее был испытателем. И однажды она не дождалась его…

Наташа вернулась в комнату раскрасневшаяся от холодной воды, аккуратно причесанная, даже улыбающаяся. Она преувеличенно хлопотливо завозилась у стола, где все яства так и остались нетронутыми.

— Что же ты молчишь? Ничего не рассказываешь, ничего не ешь. Ты посмотри, чего я тебе наготовила!

Но рассказчиком он оказался плохим: говорил вяло, монотонно и скучно, бормотал что-то об учениях, о переправе, об «убитом» Кузнецове и громогласном подполковнике-посреднике, о неожиданном вызове в область и торжественной церемонии награждения. Ибо все то, что недавно казалось таким значительным и чем он хотел поделиться с ней, вдруг поблекло перед ее невысказанными чувствами.

Тогда она пришла ему на выручку. Стала громко смеяться, с деланным восхищением рассматривала его орденскую книжку. Так они сидели долго-долго.

А когда собрались спать, прозвонил будильник и надо было отправляться на службу.

Они вздрогнули от резкого звонка, удивленно посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Будем завтракать? — весело спросила Наташа.

— Будем.

И перешел тот торжественный ужин в завтрак, тот памятный вечер — в утро.

Дел у Левашова, как всегда, хватало. Предстояло ротное комсомольское собрание, посвященное подведению итогов учений. Об учениях рассказывали и новый фильм, и фотогазета, которые готовили Гоцелидзе с Букреевым, а Левашов был в качестве консультанта.

Да еще майор Субботин дал неожиданное и непонятное задание: быть готовым поделиться с кем-то на каком-то совещании опытом своей работы.

— И смотрите, каждую фразу выверьте, чтоб весь текст был пять-шесть страничек, не больше, — почему-то потребовал он.

Комбат Логинов, вернувшийся с учений лишь через несколько дней, сразу же пригласил Левашова и других награжденных, чтобы лично поздравить их.

Поздравляли и капитан Кузнецов, и другие офицеры. Прилетел на один день Цуриков и сообщил, что готовит новый очерк о Левашове, на этот раз в толстый журнал.

— В газете не вышло, — недовольно буркнул он. — Я намекнул редактору, тот говорит: «Что ж, у нас в армии один твой Левашов служит, чтоб о нем через номер материал давать?» Рутинер! Но я все-таки корреспонденцию о том вечере протолкнул и о твоем награждении в ней упомянул.

Цуриков хитро улыбнулся и немного обиделся на то, что Левашов не выразил особого восторга в ответ на его сообщение.

Цуриков выдвинул гениальный проект: всем вместе встретить Новый год! Розанов уже сказал, что сумеет приехать, Шуров и Левашов на месте, он прихватит свою Валюху и тоже подскочит. Таким образом, после стольких лет они все четверо будут вместе в новогоднюю ночь! Потрясающе!

Он долго еще распространялся на эту тему, строя всяческие планы, чтобы возможно лучше обставить их дружеский сбор.

Шуров тоже частенько заглядывал «на огонек». И в переносном, и в буквальном смысле, как шутил он, поскольку Левашовы приобрели телевизор.

У него в работе наступил «передых».

— Вам на радость, а мне на горе снижается преступность, — притворно сокрушался он. — Скоро останусь без дела. Перейду к вам, десантникам, инструктором парашютной подготовки.

Доклад еще не был готов, когда майор Субботин вызвал Левашова.

— Вот что, — сказал он ему, — собирайся, едем с тобой на Всеармейское совещание политработников. Возможно, тебе дадут слово. Смекаешь, к чему готовился? Представляешь, что это будет за совещание?

Левашов представлял. Из всех округов, из многих воинских частей съедутся в столицу лучшие политработники, чтобы обменяться опытом. Доклад будет делать сам министр, потом выступят лучшие из лучших. Теперь он понял, зачем начальник политотдела требовал выверять каждое слово…

И через несколько дней они вместе с майором Субботиным отбыли в Москву.

О том, что произошло в столице, Наташа узнала из подробного отчета в центральной военной газете, подписанного все тем же вездесущим Цуриковым. В газете сообщалось, что Левашов в числе других ораторов выступил на совещании и что на заключительном заседании был зачитан приказ Министра обороны, в соответствии с которым группе молодых офицеров досрочно присваивалось очередное воинское звание. Старшим лейтенантом стал и ее муж.

Сначала Наташа не поверила. Но когда к ней с поздравлениями пришли Кузнецов и другие офицеры роты, стало ясно, что это не описка, а реальность. И она рассердилась на мужа за молчание. Уж кому, как не ему, следовало бы сообщить ей радостную новость первым.

А он просто не успел. Все случилось так неожиданно, а времени было так мало, что Левашов и опомнился-то, лишь оказавшись в поезде, который помчал его домой. За окнами вагонов необозримо простиралось над снегами белесое зимнее небо, искрились под солнцем снега, уходящие в необъятную даль.

Все было светло кругом.

«Скоро будет Новый год, — размышлял Левашов. — Всего один год пролетел, а сколько счастливых событий произошло!»

Он думал о Наташе, о полученной им недавно высокой награде, о новом звании, о старых друзьях, с которыми проведет новогоднюю ночь, и о тех, что стали его друзьями недавно; о своих солдатах, о военной службе, которую так полюбил.

И совсем не думал о сырой, темной камере заминированной электростанции и огненном урагане в горящих лесах, о ночных парашютных прыжках и дальних таежных переходах, об изнурительных занятиях на морозе, под проливным дождем, под жгучим солнцем. Не думал о ежечасных заботах, огорчениях, трудностях, о бессонных ночах, тревожных днях, полных физического напряжения, о жестоких испытаниях сил, воли и нервов…

А на вокзале его встретила Наташа, и — подумать только! — опять с цветами.

— Ты что, их воруешь? — спросил он весело по дороге домой.

— Пока нет, но если у тебя что ни день, то новые причины для поздравлений, придется. Почему сам не сообщил? Если бы не газета…

— Цуриков снова отличился? Я даже не знал. Прости, родная, закрутился. А что касается причин — все лавры кончились, — сказал он серьезно. — Дальше — суровая проза будней. Вот разве что…

— Что? — насторожилась Наташа.

— Да подумываю об академии. Представляешь, будем в Москве! Поступишь в музыкальное училище. Только не в то, где этот твой…

— Перестань, Юра, — перебила Наташа. — Ну зачем старое ворошить?

— Академия! Это такие горизонты… — мечтательно рассуждал Левашов.

Он замолчал.

— А не рановато ли? — неожиданно спросила Наташа. — Ты ведь только-только начал служить по-настоящему…

Он нахмурился, почувствовав ее правоту. Годок-другой послужить еще придется.

— Разве дело в сроках, — неопределенно заметил он.

Наташа пожала плечами.

Как ни странно, почти те же мысли высказал и Кузнецов, когда Левашов наутро явился в роту.

— Поздравляю, поздравляю, — улыбнулся капитан. — Круто в гору берешь. Небось на академию мечтаешь замахнуться?

Левашову не понравилось, что его тайные планы так легко разгадываются.

— Да ну какая академия, Василий Акимович… — хмыкнул он.

— Тебе виднее, но я бы на твоем месте не спешил. Ты уже многое знаешь, но еще больше узнаешь, коль подольше в войсках послужишь. Академия от тебя не уйдет…

Левашов промолчал, однако слова капитана Кузнецова оставили неприятный осадок в его душе.

Впрочем, к этому разговору они с Кузнецовым больше не возвращались. Повседневная служба быстро затянула его в свою суматошную орбиту. И даже к тому, что обращались к нему теперь, прибавляя к прежнему званию слово «старший», Левашов тоже быстро привык.

Дни летели с калейдоскопической пестротой. Зима зимой, но строевые и тактические занятия, и изучение уставов, и минирование, и прыжки с парашютом, и штурмовая полоса, и стрельбы, и физическая подготовка не прекращаются. Остаются политинформации, занятия, семинары, совещания, боевые листки, стенная и фотогазета…

Не успел Левашов оглянуться, а Новый год уже на носу. Подходил он со снегами, с забористыми морозами. Томин и его «лыжный» взвод радовались настоящей зиме больше всех. Да и Левашову хотелось пройтись с ветерком по накатанной лыжне.

Ефросинья Саввишна давненько не появлялась дома — внучка болела коклюшем, — так что теперь Левашовы были в квартире одни. Наташа сама готовила новогодний стол. Розанов телеграфировал, что прибудет 30-го утром. Цуриков с Валей обещали приехать пораньше. Шуров был под рукой, даже помогал иногда Наташе в хозяйственных хлопотах.

В ожидании дружеской встречи Левашов пребывал в отличном настроении. Однажды Наташа с удивлением услышала, как, бреясь утром, ее муж громко запел:

Вся жизнь впереди,

Надейся и жди…

Не зная слов песни, он, по крайней мере, раз двадцать повторял эти две строки, пока Наташа не прервала его:

— Хоть бы слова выучил, раз уж певцом заделался. Завтра же куплю тебе песенник.

— Разве я пою? — искренне удивился он. — Мне казалось, я молча бреюсь.

— С бритьем у тебя лучше получается, — критически заметила Наташа, но он не расслышал за треском электробритвы.

Торопливо завтракая, Левашов все же успевал обсуждать детали предстоящего новогоднего торжества. Наташа помалкивала.

— Ты только подумай, — радовался он, — наконец-то все четверо вместе. И ты с нами! Самые близкие мне люди…

— А разве новых близких людей у тебя за это время не прибавилось? — неожиданно серьезно спросила она.

Прибавилось, конечно: капитан Кузнецов, Русанов, Томин, Власов, Гоцелидзе, его активисты, гвардейцы, вся его рота. Разве она не стала для него по-настоящему близкой?

— Да, ты права, — раздумчиво проговорил он. — Так привязался к ним, что с болью буду когда-нибудь отрывать их от сердца. Хорошо, если расставаться придется не скоро.

— Кто знает. — Наташа смотрела в окно. — Военным людям дальше завтрашнего дня загадывать не положено.

Она словно в воду смотрела.

В 16.00 того же дня заместителя командира роты по политчасти гвардии старшего лейтенанта Левашова вызвал заместитель командира батальона гвардии майор Субботин. В комнате находился прибывший из политотдела ВДВ полковник.

— Садитесь, — любезно предложил он стул. И посмотрел на Левашова. Он улыбался, но во взгляде Субботина Левашову почудилась какая-то непонятная грусть.

— Ну как дела? — спросил Левашова полковник.

В его вопросе не было ничего необычного: приезжающие начальники частенько вызывали политработников всех степеней, расспрашивали, интересовались, постепенно переводили разговор на трудные вопросы, которые следовало разрешить, на заботы, в которых надо было помочь. Полковник умел незаметно вызывать на откровенность, проявлял горячую заинтересованность, любил поспорить. Ему не нравились люди, быстро и с готовностью соглашавшиеся с мнением начальства. Он предпочитал ершистых, искренне настаивавших на своем, пусть порой заблуждавшихся и менявших свое мнение тоже искренне, под влиянием его логики, а не его полковничьих погон.

Левашов стал увлеченно рассказывать о делах роты, ожидая интересных, как всегда, советов.

Но в какой-то момент вдруг почувствовал, что приезжий полковник слушает его рассеянно, что мысли его где-то далеко.

Он скомкал доклад и замолчал.

— Так, ясно, — заключил полковник таким тоном, что Левашов понял — ничего-то ему не ясно, потому что он вовсе не слушал.

— Вот что, Левашов, — начал он после паузы. — Вы — толковый офицер, прирожденный политработник И на глазах выросли вы за этот год. Иные вам теперь масштабы нужны. — Он снова помолчал. — Есть решение назначить вас заместителем командира батальона по политчасти. Не думаю, что вы будете отказываться. Но порядок есть порядок. Полагается, чтоб состоялся предварительный разговор… Согласны ли вы принять это предложение, старший лейтенант Левашов?

— Согласен, товарищ полковник, — быстро ответил Левашов.

— Только вот тут какое дело, — замялся полковник. — Речь идет не о вашем батальоне, товарищ Субботин уходить, по-моему, не собирается. — Он весело посмотрел на майора.

— А о каком? — растерянно спросил Левашов.

Мысль, что его назначат замкомбата в другое место, просто не пришла ему в голову.

— Даже не вашего округа, — не обратив внимания на его вопрос, продолжал полковник. — В гвардейскую орденоносную воздушно-десантную дивизию. Расквартирована она далеко отсюда. Городок, где стоит часть, крохотный. Климат пожестче. Да и подразделение другое. Ну и еще одна складывается неприятная ситуация: 31-го утром надо обязательно быть на месте. То есть через три дня вылетать. — Полковник замолчал. — Готов, гвардеец? — спросил он после паузы.

Левашов четко ответил:

— Так точно, товарищ полковник!

— А жена? — спросил тот. — С ней разве не будете советоваться? Она согласится?

Левашов молчал. Действительно, как Наташа? «Крохотный городок… климат пожестче…» Что она там будет делать, где работать, с кем дружить?

— Не знаю, — честно ответил он.

— Посоветуйтесь, поговорите, — сказал полковник, — и завтра в девять будьте здесь с окончательным ответом.

Отдав честь, Левашов покинул кабинет.

Он шел домой, задумавшись.

Так что сказать Наташе?

Можно отказаться, неволить не будут. Остаться и ждать, пока освободится место у себя, — год, может быть, два. Конечно, и на прежнем месте он не будет топтаться на месте. Левашов усмехнулся невольному каламбуру. Расти, учиться можно всегда. И все же на должности замкомбата возможностей для этого куда больше. Но Наташа? Ведь здесь у нее любимое дело, только что налаженная жизнь, круг друзей. Для нее это удар…

Наташа пришла домой после него, раскрасневшаяся от мороза и злого ветерка, веселая, оживленная. Накрывая на стол, рассказывала о новой концертной программе, подготовку к которой только что закончила, посвящала в новогодние планы: какую они с Шуровым придумали лотерею, какие ей обещали цветы, а в гостинице забронируют места для Цурикова с Валей.

Но ее оживление было недолгим. Она заметила и его необычную молчаливость, и рассеянный вид. По своей всегдашней привычке ни о чем не спрашивала, просто замолчала сама. Ждала, когда он заговорит.

Наконец Левашов встал, прошелся по комнате, сел на диван. Наташа присела рядом, устремила на него выжидательный взгляд, сказала:

— Я слушаю.

Он не удивился.

— В общем так, Наташка, надо решить один жизненно важный вопрос. — Он поморщился, недовольный началом разговора. — Короче говоря, сегодня меня вызывали… — И коротко изложил ей свою беседу с полковником. — Вот так, Наташка, двадцать девятого мне вылетать, — закончил он.

— Надо предупредить Розанова и Цурикова. Ты бы дал сегодня телеграммы, еще не поздно, — просто сказала она.

— Ты одобряешь? — Он напряженно смотрел ей в глаза. — Не пожалеешь потом?

— Я — твоя жена, Юра. Этим все сказано.

На следующий день ровно в девять Левашов снова явился к кадровику.

— Товарищ полковник, — четко доложил он, — я согласен.

— Я знал это еще вчера, — сказал полковник. — Ты что ж думаешь, я сомневался в ответе? — Он улыбнулся. — Так что радуйся. Это ваш майор должен огорчаться, что толкового замполита роты теряет. Да что поделаешь, вам, молодым, надо расти…

Позже Левашов побывал и у командира батальона.

— Давай, Левашов, служи, — сказал майор Логинов. — Честно служи. Знаешь сколько за свою военную жизнь еще мест переменишь! Такая уж наша доля. Я за тебя не беспокоюсь. Ты способный офицер и дело свое любишь, а это главное.

Офицеров роты Левашов пригласил на скромную прощальную вечеринку. Они радовались за него, но не могли скрыть грусти. Гоцелидзе, прощаясь, даже смахнул слезу.

— Вы всем нам пришлись по душе, товарищ гвардии старший лейтенант. Я даже скажу — очень вы хороший человек. Таких не забывают. У меня пока нет семьи, но знайте, дом Арчила Гоцелидзе всегда будет вашим домом!

Власов громогласно хохотал, рассказывал совсем не к месту какие-то не смешные анекдоты — старался скрыть волнение. А обнимаясь на прощание, едва не задавил Левашова в своих медвежьих объятиях.

Капитан Кузнецов хмурился больше чем обычно.

— Где теперь такого замполита достану? — ворчал он притворно. Но потом не выдержал, весело улыбнулся: — Рад за тебя, Юра! Расти до маршальских погон!

Но больше всего были опечалены солдаты. Они к Левашову подходили прощаться группами и поодиночке, писали ему в блокнот свои домашние адреса, чтоб и после увольнения в запас не потерять связь с «товарищем гвардии старшим лейтенантом», дарили нехитрые солдатские сувениры: нож с наборной плексигласовой рукояткой, портсигар с выгравированным парашютом (хоть и знали, что он не курит), картину, выжженную на дереве. А Букреев за две бессонные ночи сделал целую фотолетопись, озаглавленную: «Пребывание товарища Левашова Ю. А. в гвардейской инженерно-технической роте». Когда его спросили, почему не написал звания, он ответил, что специально, поскольку в дальнейшем гвардии старший лейтенант наверняка станет и майором, и полковником, а то и генералом.

На аэродром его поехали провожать Шуров и Наташа, которая должна была приехать к мужу, как только тот устроится на новом месте.

Шуров выглядел печальным.

— Опять новогодняя встреча друзей сорвалась, — вздыхал он. — Когда еще теперь свидимся?

Объявили посадку в самолет, и Шуров деликатно отошел в сторону.

— Я жду тебя, Наташка, — только и сказал Левашов, обнимая жену.

Они поцеловались, и Левашов побежал к самолету. Озябшая на морозе стюардесса жестами торопила его. Поднимая снежные вихри, ветер со свистом носился по бескрайнему аэродромному полю.

Захлопнулась дверь кабины. Самолет задрожал, взревел двигателями, тронулся сначала медленно, потом, набирая скорость, понесся по взлетной полосе.

Левашов представил свою, теперь «бывшую», роту, грусть защемила сердце. Его нет, а жизнь гвардейцев продолжается, как обычно. Хмурый Кузнецов, возможно, отчитывает за что-нибудь дежурного, Томин выводит взвод на лыжный кросс, Гоцелидзе, Власов, Русанов разводят солдат на занятия. Звучат выстрелы на стрельбище, ревут моторы в автопарке, разносится на плацу лихая строевая песня…

Потом Левашов попытался подвести какие-то итоги. Но ему это не удалось. Слишком стремительно пронеслось время, слишком разнообразна и пестра была цепь всевозможных событий.

Столько всего пережито, столько новых людей вошли в его жизнь…

«А раньше? — подумал он. — Разве школьные и училищные годы шли медленней? Не календарями меряется жизнь, а тем, что успел сделать человек. Истина давно не новая, но нередко забываемая. Кто-то в плавном течении будней вовсю работает руками, спешит, помогает своему движению вперед. Другой и в бурном потоке полеживает на спинке, отдавшись на волю волн. А третий и вовсе, схватившись за корягу, застревает на месте, поглядывая, как обтекает его стремнина…»

У него, Левашова, жизнь всегда будет лететь быстро. Он любит неожиданные ее повороты, взлеты, перепады. Ему еще многое придется познать, постигнуть, многому научиться, многое приобрести. И наверное, от многого избавиться…

Самолет оторвался от земли. Теперь за стеклом иллюминатора видны были снежные вихри, метавшиеся над аэродромом. Становилось все светлее, и в какой-то момент все вдруг пронизали яркие лучи солнца. Зазолотились снежные, уходящие к земле облака, засинело необозримое небо. А самолет стремительно и плавно поднимался ввысь, словно подхваченный бушевавшим вокруг неуемным белым ветром.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

АЛЕКСАНДР КУЛЕШОВ
БЕЛЫЙ ВЕТЕР
РОМАН

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV