Уилбур Смит

Муссон

Посвящаю эту книгу моей жене Даниэль Антуанетте, чья любовь в течение долгих лет служила мне постоянным попутным ветром и компасом, определявшим направление моей жизни

© Т. В. Голубева, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Трое мальчиков осторожно пробирались через овраг за часовней, стараясь, чтобы никто не увидел ни из большого дома, ни из конюшен. Том, старший, шел впереди, как обычно, при этом самый младший брат буквально наступал ему на пятки. Едва Том остановился там, где ручей делал первый поворот к деревне, младший, словно того и ждал, немедленно возобновил спор:

– Ну почему я всегда должен обтирать углы и болтаться в стороне, а, Том? Почему мне нельзя тоже поразвлечься?

– Потому что ты самый мелкий, – ответил Том с надменной властностью.

Он окинул взглядом маленькую деревушку, которая теперь открывалась перед ними снизу; братья уже поднялись по склону оврага.

Над деревенской кузницей вился дым, за домиком вдовы Эванс трепыхалось на ветру белье, но людей Том нигде не видел. В такое время большинство мужчин обычно работали на полях его отца, потому что полным ходом шла уборка урожая, а женщины, которые не помогали им, трудились в большом доме.

Том довольно усмехнулся в предвкушении:

– Никто нас не заметил.

А значит, никто не донесет их отцу.

– Это нечестно! – опять начал младший.

Дориана никак не удавалось отвлечь от важной для него темы. Его медно-золотые локоны упали ему на лоб, сделав мальчика похожим на сердитого херувима.

– Ты мне никогда ничего не позволяешь!

– А кто на прошлой неделе разрешил тебе запустить сокола? Я! – обернулся к нему Том. – Кто тебе позволил вчера выстрелить из мушкета? Я. Кто дал держать руль лодки?

– Да, но…

– И никаких «но»! – Том бросил на брата сердитый взгляд. – В конце концов, кто капитан этой команды?

– Ты, Том… – Дориан опустил зеленые глаза, прячась от гнева старшего брата. – И все-таки…

– Можешь пойти с Томом вместо меня, если хочешь, – впервые негромко заговорил Гай. – А я могу постоять на страже.

Том сердито повернулся к младшему близнецу.

А Дориан воскликнул:

– Правда, Гай? В самом деле?

Он улыбнулся, и тут его красота сверкнула во всю силу, как прорвавшийся сквозь облака солнечный луч.

– Нет, неправда! – резко перебил его Том. – Дорри еще малыш. Он не может пойти. Он останется на крыше и будет нести вахту.

– Я не малыш! – яростно запротестовал Дориан. – Мне почти одиннадцать!

– Если ты не малыш, покажи нам свои волосы внизу, – насмешливо произнес Том.

С тех пор как у него самого появились волоски в нижней части живота, он просто надувался от важности.

Дориан не ответил на его слова; он сам еще не мог похвалиться даже пушком в нужном месте, нечего и пытаться сравнить с внушительным кустом старшего брата.

Он зашел с другой стороны:

– Я просто посмотрю, и все!

– Да, посмотришь с крыши.

Резкий тон старшего положил конец спору.

– Пошли! А то опоздаем.

Том стал быстро подниматься по последней части склона.

Двое братьев последовали за ним не слишком охотно.

– Да кто сюда может забрести? – продолжил настаивать Дориан. – Все ведь работают! И нам бы следовало помогать.

– Черный Билли может заявиться, – ответил Том, не оглядываясь.

Это имя заставило умолкнуть даже Дориана.

Черный Билли. Старший из сыновей Кортни. Его мать, эфиопскую принцессу, сэр Хэл Кортни привез с собой из Африки, когда возвращался из своего первого путешествия к этому таинственному континенту.

Невеста королевской крови и полный корабль сокровищ, отбитых у голландцев и у язычников, представляли собой огромное состояние, с помощью которого их отец более чем удвоил земли своего древнего поместья, вследствие чего их семья стала богатейшей во всем Девоне, превзойдя даже Гренвилей.

Уильяму Кортни, или Черному Билли для своих младших единокровных братьев, было уже почти двадцать четыре года – на семь лет больше, чем близнецам. Он обладал умом, красотой и беспощадностью, походя на темного волка, и младшие братья боялись и ненавидели его, на что у них имелись причины. Один только звук его имени заставил Дориана вздрогнуть, и последние полмили они прошли молча. Наконец они выбрались наверх. Отдалившись от ручья, остановились под большим дубом, где прошлой весной устроил гнездо полевой лунь.

Том хлопнулся на землю под деревом, чтобы перевести дух.

– Если ветер продержится, мы сможем утром пойти под парусом, – заявил он, снимая шляпу и рукавом отирая вспотевший лоб.

Шляпу украшало маховое перо из крыла дикой утки – эта птица стала первой добычей его собственного сокола.

Том огляделся вокруг. С такой высоты взору открывалась почти половина владений Кортни – пятнадцать тысяч акров невысоких холмов и долин, лесов, пастбищ и пшеничных полей, которые протянулись до самых береговых утесов и почти достигали окрестностей порта. Все это представляло настолько знакомую для Тома картину, что его глаза ни на чем не задержались.

– Пойду вперед, проверю, как там обстоят дела, – сказал он, вставая.

Низко пригибаясь, Том осторожно направился к каменной стене, окружавшей церковь.

У стены он поднял голову и заглянул на другую сторону.

Эту церковь построил их великий предок сэр Чарльз, который завоевал рыцарское звание на службе доброй королевы Бесс. Будучи одним из капитанов, он с исключительной храбростью сражался против армады Филиппа Испанского. Более ста лет назад сэр Чарльз построил эту церковь во славу Божию и в память о победе флота у Кале. Тогда множество испанских галеонов, пылая, выбросились на берег, а остальных раскидали шторма, которые вице-адмирал Дрейк назвал Божьими Ветрами.

Церковь представляла собой красивое восьмиугольное здание из серого камня, с высоким шпилем, который в ясные дни можно было увидеть даже из Плимута, что находился в пятнадцати милях отсюда.

Том легко перелез через стену, затем прокрался по фруктовому саду к обитой железом дубовой двери ризницы. Чуть-чуть приоткрыв ее, он внимательно прислушался. Внутри царила тишина.

Осторожно войдя внутрь, Том приблизился к двери, что вела в неф.

Пока он всматривался туда, сквозь высокое витражное окно ворвался луч солнца, похожий на радугу. И ярко загорелись краски на картине, висевшей над алтарем; полотно изображало морскую битву англичан с испанцами – сверху из облаков сам Господь одобрительно наблюдал за тем, как пылают испанские галеоны.

Картины над главным входом добавил уже отец Тома. На этот раз разбитыми врагами являлись голландцы и орды мусульман, а над битвой гордо возвышался сам сэр Хэл, героически вскинув меч; рядом с ним стояла его эфиопская принцесса.

Оба они были в латах, а на их щитах сияли кресты ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

В этот день неф был пуст. Венчание Черного Билли ожидалось в следующую субботу, и подготовка к нему еще не началась. Церковь оказалась в полном распоряжении Тома. Он быстро вернулся к двери ризницы и, высунувшись наружу, приложил к губам два пальца и резко свистнул. И почти мгновенно два его брата перебрались через внешнюю стену и подбежали к нему.

– Дорри, на башню! – приказал Том, а когда ему показалось, что младший снова собирается возражать, он угрожающе шагнул к братишке.

Дориан насупился, но исчез на уходящей вверх лестнице.

– Она уже пришла? – спросил Гай с легким беспокойством в голосе.

– Пока нет. Да еще и рано.

Том прошел к темной каменной лестнице, что вела в подземный склеп. Спустившись по ней, расстегнул пряжку на кожаной сумке, что висела у него на поясе рядом с кинжалом в ножнах. Достав большой железный ключ, который он позаимствовал в отцовском кабинете этим утром, Том отпер решетчатую дверь и распахнул ее; петли двери скрипнули.

Том без малейших колебаний вошел в подземелье, где в каменных саркофагах лежало множество его предков. Гай далеко не так уверенно последовал за ним. Присутствие мертвых всегда вызвало в нем тревогу. И он помедлил у входа в склеп.

Здесь на уровне земли имелись окна, сквозь которые сочился зловещий свет; другого освещения не было.

Вдоль круглых стен склепа выстроились шестнадцать каменных и мраморных гробов. В них лежали Кортни и их супруги со времен прапрадеда Чарльза. Гай инстинктивно посмотрел на мраморный гроб, в котором хранились земные останки его собственной матери, – он стоял в центре ряда из гробов трех покойных жен его отца. На крышке ее гроба имелся резной портрет женщины, и Гай подумал, что она невероятно прекрасна и похожа на нежную лилию. Гай не знал матери, ему не довелось испить молока из ее груди: длившиеся трое суток роды оказались смертельными для этого хрупкого создания. Она умерла от потери крови и изнеможения уже через несколько часов после того, как Гай издал свой первый младенческий крик. Мальчиков растили сначала няни, а потом мачеха, ставшая матерью Дориана.

Гай подошел к мраморному гробу и преклонил перед ним колени.

Он прочитал надпись, оказавшуюся прямо перед ним: «В этом вместилище лежит Маргарет Кортни, возлюбленная вторая жена сэра Генри Кортни, мать Томаса и Гая, покинувшая сей мир 2 мая 1673 года от Рождества Христова».

Склонив голову и закрыв глаза, Гай стал молиться.

– Она все равно тебя не слышит, – мягко произнес Том.

– Нет, слышит, – возразил Гай, не поднимая головы и не открывая глаз.

Тому стало скучно, и он двинулся вдоль ряда гробов. Справа от его матери лежала мать Дориана, последняя жена их отца. Всего три года назад одномачтовое судно, на котором они плыли, перевернулось у входа в залив, и ее унесло в море. Течение оказалось мощным, и, несмотря на все усилия Хэла спасти свою жену, оно утащило вместе с ней и его самого. Их выбросило на голый берег в пяти милях от места крушения, и к этому времени Элизабет была уже мертва, а Хэл едва жив.

Том почувствовал, как в его глазах закипают слезы, потому что он любил Элизабет, насколько хватало сил в его сердце. Он кашлянул и провел рукой по глазам, не желая, чтобы Гай заметил его детскую слабость.

Хотя Хэл женился на Элизабет прежде всего для того, чтобы у осиротевших близнецов появилась мать, они очень скоро полюбили ее, а потом полюбили и Дориана, стоило ему появиться на свет. Вот только Черного Билли они не любили.

А сам Уильям Кортни не любил никого, кроме отца, и ревновал его ко всем с яростью пантеры. Элизабет защищала младших мальчиков от его мстительного внимания, пока море не забрало ее у них, оставив в одиночестве.

– Ты не должна была нас покидать, – тихонько сказал ей Том. И тут же виновато оглянулся на Гая.

Но Гай, погруженный в молитву, его не услышал, и Том отошел к другому гробу, рядом с гробом его родной матери.

Здесь покоилась Юдифь, эфиопская принцесса, мать Черного Билли. Мраморная фигура на крышке изображала красивую женщину с резкими, почти ястребиными чертами, которые унаследовал ее сын. Она была изображена в полукольчуге, что и полагалось тому, кто командовал сражавшейся с язычниками армией. На поясе у нее висел меч, на груди лежал шлем, а рядом – щит, украшенный коптским крестом, символом, существовавшим еще до римской власти над христианами.

Голова принцессы была непокрыта, пышные волнистые волосы напоминали корону.

Том смотрел на скульптуру на крышке гроба, чувствуя, как в его груди сильнее вскипает ненависть к ее сыну.

– Лошади следовало сбросить тебя раньше, чем ты выносила свое отродье! – На этот раз Том говорил вслух.

Гай встал и подошел к нему.

– Не к добру говорить такое умершим, – предостерег он брата.

Том пожал плечами:

– Теперь она ничего не может мне сделать.

Гай взял его за руку и отвел к следующему саркофагу в том же ряду. Оба брата знали, что он пуст.

И его крышка не была запечатана.

– «Сэр Фрэнсис Кортни, родился шестого января тысяча шестьсот шестнадцатого года в графстве Девон. Рыцарь ордена Подвязки и ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Рыцарь-навигатор и моряк. Исследователь и воин. Отец Генри, доблестного джентльмена, – вслух прочитал надпись Гай. – Несправедливо обвинен в пиратстве трусливыми голландскими поселенцами мыса Доброй Надежды и самым жестоким образом казнен ими пятнадцатого июля тысяча шестьсот шестьдесят восьмого года. Хотя его смертные останки лежат на далеком и диком африканском берегу, память о нем всегда живет в сердце его сына, Генри Кортни, и в сердцах всех храбрых и преданных моряков, что ходили по океанам под его командой».

– Как отец мог поставить здесь пустой гроб? – пробормотал Том.

– Думаю, это потому, что он намерен когда-нибудь привезти сюда тело деда, – ответил Гай.

Том бросил на него короткий косой взгляд:

– Он тебе говорил это?

У него вызвало ревность то, что брату могли сказать что-то такое, чего не говорили ему, старшему. Все мальчики боготворили своего отца.

– Нет, не говорил, – качнул головой Гай. – Но я бы сделал именно это для своего отца.

Сразу потеряв интерес к разговору, Том вышел на середину подземелья. Здесь на полу был выложен мрамором и гранитом множества разных цветов таинственный круглый рисунок. По четырем сторонам круга стояли бронзовые чаши, которые должны были содержать в себе древние элементы огня и земли, воздуха и воды, когда в полнолуние во время летнего солнцестояния собирались рыцари ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Сэр Генри Кортни был рыцарем-навигатором этого ордена, как и его отец и дед до него.

В центре сводчатого потолка подземелья находилось отверстие, открывавшееся прямо в небо. Крипта на самом деле располагалась не прямо под часовней, а сбоку от нее, и была выстроена так, чтобы через это отверстие лучи полной луны падали прямо на каменный рисунок на полу, под ногами Тома, – прямо на выложенный черным мрамором легендарный девиз ордена: «In Arcadia habito» – «Я пребываю в Аркадии».

Но ни один из мальчиков еще не был до конца посвящен в глубинный смысл всех геральдических тонкостей.

Том, встав на черные готические буквы, положил руку на сердце и начал произносить слова, которые однажды ему придется произнести при вступлении в орден:

– В это я верую, и это я буду защищать всей моей жизнью. Я верую в единство Господа в трех лицах, в вечных Отца, Сына и Святого Духа.

– Аминь! – негромко воскликнул Гай.

Оба они уже старательно изучали катехизис ордена, и их сердца пылко отзывались на него.

– Верую в причастие английской Церкви и в божественное право ее представителя на земле Вильгельма Третьего, короля Англии, Шотландии и Ирландии, защитника веры.

– Аминь!

Гай повторял слова за братом. Однажды они оба будут призваны, чтобы вступить в этот прославленный орден, и будут стоять в лучах полной луны и искренне приносить свои клятвы.

– Я буду поддерживать английскую Церковь. Я буду противостоять врагам моего божественного суверена Вильгельма… – продолжал Том голосом, в котором уже почти не слышалось ничего детского.

Но он сразу умолк, когда сквозь отверстие в крыше над его головой до них донесся свист.

– Это Дорри! – пробормотал Гай.

– Кто-то идет…

Они оба застыли, ожидая второго резкого свиста, который стал бы сигналом тревоги и опасности. Но других предостережений не прозвучало.

– Это она! – ухмыльнулся Том, посмотрев на брата. – Я уже боялся, что она не придет.

Но Гай не разделял радости Тома. Он нервно почесал шею:

– Том, мне это совсем не нравится.

– Ерунда, Гай Кортни! – засмеялся Том. – Не узнаешь ведь, как это хорошо, пока не попробуешь!

Они услышали шелест одежды, легкие шаги на лестнице, и вот в подземелье ворвалась девушка. Она остановилась у входа, быстро дыша, ее щеки слегка разгорелись от подъема на холм.

– Кто-нибудь видел, как ты ушла из дома, Мэри? – спросил Том.

Она покачала головой.

– Нет, мастер Том, никто. Они там слишком заняты приготовлением еды.

Девушка говорила с грубым провинциальным акцентом, но голос звучал приятно. Мэри уже давно созрела, она обладала пышными бедрами и грудью и возрастом превосходила близнецов – ей было около двадцати. Однако кожа у нее оставалась безупречно гладкой и свежей, как прославленные девонские сливки, а ангельское личико окружали волны спутанных темных волос. Губы Мэри, розовые, мягкие и влажные, выглядели мило и невинно, однако в ее ярких глазах светилось нечто вовсе не детское.

– Ты уверена, Мэри, что мастер Билли тебя не заметил? – настойчиво спросил Том.

Она снова качнула головой, и серьги в ее ушах закачались.

– Нет, не заметил. Я заглянула в библиотеку, прежде чем уйти, и он сидел над книгами, как всегда.

Она уперлась маленькими ладошками в бока, и хотя руки у нее потрескались и покраснели от кухонных работ, они прекрасно выглядели на тончайшей талии. Глаза близнецов последовали за их движением, взгляды братьев застыли. Потрепанная юбка Мэри не закрывала пухлых лодыжек, и, хотя босые ступни загрубели, лодыжки оставались безупречны. Видя взгляды и выражения лиц своих приятелей, девушка улыбнулась с видом превосходства, вполне ощущая свою власть.

Подняв одну руку, она подергала за ленту, которая удерживала вместе половинки лифа. Обе пары глаз послушно последовали за ее рукой, а она слегка обнажила грудь.

– Ты говорил, что я получу за это шесть пенсов, – напомнила девушка Тому.

Тот быстро кивнул:

– Да, я обещал. Шесть пенсов за нас обоих, за Гая и меня.

Мэри вскинула голову и показала ему розовый язычок:

– Эй, ты хитришь, мастер Том! Говорили про шесть пенсов за каждого, шиллинг за обоих.

– Не сходи с ума, Мэри!

Том сунул руку в кошель на поясе и достал серебряную монету. И подбросил ее в воздух. Она блеснула в неярком свете, вращаясь, и Том поймал ее, а потом протянул девушке, чтобы та ее осмотрела.

– Видишь, целых шесть серебряных пенсов, и все для тебя!

Но она снова покачала головой и еще чуть-чуть распустила ленту.

Оба мальчика уставились на полоску белой кожи, поразительно контрастировавшей с загорелыми веснушчатыми плечами.

– Шиллинг – или ничего! – Мэри равнодушно пожала плечами.

При этом движении одна пухлая круглая грудь наполовину выскочила из лифа, и скрытым остался лишь ее острый сосок, но темный кружок возле него застенчиво показался над краем кофточки. Мальчишки лишились дара речи.

– Что, ворона в рот залетела? – нахально спросила Мэри. – Пожалуй, мне тут делать нечего.

Она повернулась к лестнице, качнув пышной попкой под тонкой юбкой.

– Погоди… – сдавленным голосом окликнул ее Том. – Ладно, пусть будет шиллинг, Мэри, красотка.

– Покажи его, мастер Том.

Мэри оглянулась через веснушчатое плечо, а Том уже лихорадочно рылся в кошеле.

– Вот он, вот, Мэри…

Том протянул ей монету, и Мэри медленно подошла к нему, качая бедрами, как девицы в доках Плимута.

Она забрала из его пальцев монету:

– Ты считаешь меня хорошенькой, мастер Том?

– Да ты самая хорошенькая девушка во всей Англии! – с пылом заявил Том, и говорил он искренне.

Он потянулся к пышной круглой груди, теперь уже освободившейся от лифа.

Девушка хихикнула и отвела его руку:

– А как насчет мастера Гая? Может, он первый? – Она смотрела мимо Тома.

– Ты ведь никогда такого не делал, да, мастер Гай?

Гай тяжело сглотнул, но сказать ничего не смог. Он опустил взгляд и густо покраснел.

– Ладно, пусть он будет первым, – нервно согласился Том.

– Не бойся! – Мэри подошла к Гаю и взяла его руку. И улыбнулась, щуря слегка раскосые глаза. – Я тебя не укушу, мастер Гай! – пообещала она и потащила его в дальний конец подземелья.

Гай ощутил запах девушки, когда она прижалась к нему. Похоже, не мылась она больше месяца – от нее остро пахло потом, а еще ее кожа пропиталась мощным духом кухни, где она работала, духом жареного сала и древесного дыма, запахом лобстеров, что варились на огне…

Гай почувствовал сильную тошноту.

– Нет! – вырвалось у него, и он резко отодвинулся от Мэри. – Я не хочу, не могу…

Он был уже на грани слез.

– Иди ты, Том, – позвал он брата.

– Я же ее для тебя позвал, – хрипло откликнулся Том. – Когда ты все по-настоящему почувствуешь, ты просто с ума сойдешь! Вот увидишь!

– Прошу, Том, не заставляй меня… – Голос Гая надломился, он в отчаянии оглянулся на лестницу. – Я просто хочу вернуться домой. Отец скоро заметит…

– Я ведь уже отдал ей наш шиллинг! – попытался урезонить его Том.

– Зря потратил.

Мэри снова схватила Гая за руку.

– Ну же, давай, идем! – Она потянула его за собой. – Ты такой славный парень! Я давно на тебя глаз положила, честно! Ты просто чудо какой симпатичный, правда!

– Пусть лучше Том будет первым, – повторил Гай, теперь уже почти в бешенстве.

– Ладно, пусть так. – Мэри двинулась к Тому. – Пусть мастер Том покажет тебе дорогу. Он-то теперь и вслепую все найдет, он здесь достаточно часто бывал.

Вцепившись в руку Тома, Мэри увлекла его к ближайшему гробу, оказавшемуся гробом сэра Чарльза, героя Кале, и прислонилась к нему.

– И не только со мной, – хихикнула она в лицо Тому. – А и с Мэйбл тоже, и с Джилл, если только они обе не врут, да еще и с половиной девушек из деревни, насколько я слыхала. Ты просто как поршень трудишься, да, мастер Том?

Протянув руку, она дернула за шнурок бриджей Тома. И одновременно, приподнявшись на цыпочки, прижалась губами к его рту. Том толкнул ее спиной на каменный гроб. Он пытался что-то сказать близнецу, кося глазами в сторону Гая, но губы и язык Мэри слишком мешали ему.

Наконец он отодвинулся от нее и жадно глотнул воздуха, потом усмехнулся Гаю.

– А теперь я собираюсь показать тебе самое сладкое в мире, – сообщил он. – Ты ничего слаще не увидишь, проживи хоть сотню лет.

Мэри стояла, прислонившись спиной к каменному гробу.

Том наклонился и опытной рукой окончательно расшнуровал блузку девушки и спустил с нее юбку, и та упала волной вокруг лодыжек. Под юбками у Мэри ничего не оказалось. Кожа девушки поражала гладкостью и белизной; казалось, это тело вылепили из лучшего свечного воска. Все трое уставились на него: близнецы – благоговейно, а Мэри – с горделивой улыбкой. Последовала долгая минута молчания, когда слышалось лишь прерывистое дыхание Тома. Мэри обеими руками сняла через голову блузку и бросила ее на крышку гроба позади себя. Потом повернула голову и посмотрела на Гая в упор.

– И ты вот этого не хочешь? – спросила она, приподнимая ладонями белые груди. – Нет?

Она явно насмехалась. Гай онемел от потрясения. А девушка медленно провела кончиками пальцев по всему своему сливочному телу, мимо глубокой ямки пупка и ниже. Потом пинком отбросила в сторону юбку и раздвинула ноги, не сводя глаз с Гая.

– Ты ведь никогда не видел ничего похожего на такую вот киску, а, мастер Гай? – спросила она.

Под ее пальцами шевельнулись кудрявые волоски, когда она погладила себя между бедрами. Гай сдавленно вскрикнул, и Мэри победоносно расхохоталась.

– Опоздал, мастер Гай! – поддразнила она его. – Упустил свой шанс!

К этому времени Том спустил штаны до лодыжек. Мэри положила ладони ему на плечи и ловким движением подпрыгнула, ухватившись за шею Тома обеими руками, а ногами сжав его талию.

На шее девушки висели дешевые стеклянные бусы, оказавшиеся между их телами. Нитка бус лопнула, блестящие бусинки дождем посыпались вниз и раскатились по каменным плитам. Но парочка словно и не обратила на это внимания.

Гай наблюдал в странном смешении ужаса и зачарованности, как его близнец, прижав девушку к каменной крышке саркофага их деда, резко двигался вперед и назад, хрипя, раскрасневшись, а девушка отзывалась на его толчки… Она начала издавать странные, похожие на мяуканье звуки, которые становились все громче, пронзительнее, и наконец она уже повизгивала, как щенок…

Гай хотел отвернуться, но не мог. Словно окаменев, он в ужасе видел, как его брат запрокинул голову и, широко раскрыв рот, испустил чудовищный, болезненный вопль. «Она убила его, – подумал Гай, и тут же у него мелькнула другая мысль: – Что же мы скажем отцу?..»

Лицо Тома стало темно-красным и блестело от пота.

– Том! Ты в порядке? – Слова сорвались с губ Гая сами собой.

Том повернул голову и криво ухмыльнулся:

– Лучше не бывает!

Он поставил Мэри на ноги и отступил назад, а она так и осталась у гробницы.

– Ну, теперь твоя очередь, – выдохнул Том.

– Да, заставь меня отработать шесть пенсов… – Мэри тоже дышала с трудом, но смеялась. – Только дай мне минутку перевести дух, а уж потом я тебе устрою такую скачку, какой ты не забудешь много лет, мастер Гай!

В этот момент резкий двойной свист донесся в подземелье через дыру в потолке, и Гай отпрыгнул назад с испугом и облегчением. Прозвучал безусловный сигнал тревоги.

– Ты слышал?! – воскликнул он.

– Да, это Дорри на крыше. Кто-то сюда идет.

Том запрыгал на одной ноге, потом на другой, натягивая бриджи и зашнуровывая их.

– Удирай поскорее, Мэри! – рявкнул он на девушку.

Мэри ползала по полу на четвереньках, пытаясь собрать рассыпавшиеся бусы.

– Да оставь ты это! – велел Том.

Но она не обратила на него внимания. На ее голых ягодицах виднелись розовые пятна в тех местах, какими она прижималась к гробу, и Тому показалось, что он может разобрать отпечатавшуюся на ее коже надпись. Ему вдруг захотелось расхохотаться.

Вместо этого он схватил Гая за плечо:

– Скорее! Это может быть отец!

От этих слов на ногах у братьев как будто выросли крылья, и они рванулись вверх по лестнице, в спешке налетая друг на друга.

Когда они вывалились из двери ризницы, то сразу увидели Дориана – младший брат ожидал их под укрытием плюща, затянувшего стену.

– Кто это, Дорри? – выдохнул Том.

– Черный Билли! – пискнул Дориан. – Он только что выехал из конюшни на Султане и направился прямо к тропе на холм. Он здесь будет через минуту!

Том крепко выругался; такому ругательству он научился у Большого Дэниела Фишера, отцовского боцмана.

– Он не должен застукать нас здесь. Бежим!

Все трое помчались к каменной стене. Том подсадил Дориана, потом они с Гаем перескочили на другую сторону, и все они залегли в траве.

– Потише, вы оба! – Том хрипел от смеха и возбуждения.

– Что у вас там произошло? – тихонько спросил Дориан. – Я видел, как туда вошла Мэри. Ты сделал это с ней, Гай?

– Тебе и знать-то не следует о таких вещах, – попытался уклониться от ответа Гай.

– Я знаю, что это такое! – негодующе возразил Дориан. – Я сто раз видел, как это делают бараны, и собаки, и петухи, и бык Геркулес.

Он поднялся на четвереньки и стал энергично изображать соответствующие движения, двигая бедрами и высунув язык, а заодно изо всех сил выпучив глаза.

– Ты так делал с Мэри, Гай?

Гай отчаянно покраснел:

– Прекрати, Дориан Кортни! Слышишь?

Но Том грубовато захохотал и ткнул Дориана лицом в траву:

– Ах ты маленькая грязная обезьянка! Спорю на гинею, ты бы справился лучше Гая, есть у тебя волосы внизу или нет.

– Ты мне позволишь в следующий раз, Том? – умоляюще произнес Дориан.

Его голос прозвучал приглушенно: старший брат все еще прижимал его лицо к траве.

– Я тебе разрешу попробовать, когда у тебя чуть-чуть подрастет то, чем пробуют, – ответил Том и отпустил братишку, позволив ему сесть.

В этот миг они услышали приближавшийся стук копыт.

– Тихо! – прошипел Том, давясь смехом.

Они залегли за стеной в ряд, стараясь дышать потише.

Всадник приблизился легким галопом и остановил лошадь на гравийной площадке перед главным входом в церковь.

– Прижмитесь к земле! – шепотом приказал Том братьям.

Но сам, сняв шляпу с пером, осторожно приподнялся, чтобы заглянуть через стену.

Уильям Кортни сидел верхом на вороном Султане. Он был великолепным всадником: это искусство казалось у него врожденным; возможно, тут проявлялись некие инстинкты, унаследованные от африканских предков. Стройный и высокий, Уильям был одет, как всегда, в черное.

Как раз это, кроме цвета его кожи и волос, и послужило причиной прозвища, данного ему единокровными братьями, которое он люто ненавидел.

Хотя в этот день он приехал с непокрытой головой, обычно он носил широкополую шляпу, украшенную пучком перьев страуса. Его высокие сапоги были черными; седло и уздечка тоже.

Султан, вороной жеребец, был так тщательно ухожен, что светился в неярких солнечных лучах. И лошадь, и всадник представляли собой прекрасное зрелище.

Причина его поездки к церкви не представляла никакой загадки: старший сын Кортни приехал проверить, готовятся ли здесь к его свадьбе. Обряд предстояло совершить именно здесь, а не в домашней церкви невесты, потому что после венчания планировались другие важные церемонии.

А их следовало провести только в церкви рыцарей-мореходов.

Уильям остановился перед дверью и низко наклонился в седле, чтобы заглянуть внутрь. Потом выпрямился и медленно поехал вокруг здания к дверям ризницы. Он внимательно огляделся вокруг – и вдруг посмотрел прямо на Тома. Том похолодел. Ему и братьям следовало сейчас находиться у устья реки, помогать Симону и его людям вытаскивать поставленные на лосося сети. Поденных рабочих, которых Уильям нанимал на время сбора урожая, кормили почти одним только лососем. Это была дешевая и обильная еда, хотя рабочие и возражали против ее однообразия.

Видимо, ветки яблони скрыли Тома от острых глаз брата, потому что Уильям спешился и привязал Султана к железному кольцу рядом с дверью.

Жениться он собирался на средней дочери Гренвиля. Этот брак должен был стать блестящей партией, и их отец почти год торговался с Джоном Гренвилем, графом Эксетером, насчет условий.

Черный Билли просто из кожи вон лез, чтобы заполучить такую невесту, насмешливо подумал Том, наблюдая за тем, как брат остановился на ступенях перед дверью, чтобы смахнуть пыль с блестящих черных сапог тяжелым свинцовым хлыстом, который всегда носил с собой.

Прежде чем войти в церковь, Уильям еще раз посмотрел в сторону Тома.

Его кожа была вовсе не черной, она имела легкий янтарный оттенок. И он скорее походил на уроженца Средиземноморья, чем на африканца, – может быть, на испанца или итальянца. Волосы, угольно-черные, густые и блестящие, он зачесывал назад и связывал в хвост черной лентой.

Уильям, с его прямым эфиопским носом и сверкающими черными глазами хищника, обладал особой, грозной и пугающей красотой. Том завидовал тому, что большинство молодых женщин просто таяли в присутствии Уильяма.

Уильям исчез в ризнице, и Том вскочил на ноги, прошептав братьям:

– Он ушел! Скорее, мы должны вернуться…

Но он не успел договорить, как в церкви раздался громкий крик.

– Мэри! – воскликнул Том.

– Я думал, она убежала, – испуганно пробормотал Гай. – Но эта дурочка все еще там, и Черный Билли поймал ее!

– Ну все, теперь кому-то не поздоровится, – бодро заявил Дориан и подпрыгнул на месте, чтобы заглянуть через стену. – Как вы думаете, что он сделает?

– Я не знаю, – ответил Том. – И мы не станем ждать и выяснять это.

Но прежде чем он возглавил отступление вниз по склону, из двери ризницы вылетела Мэри. Даже с такого расстояния виден был ее ужас. Она мчалась так, словно за ней гналась целая стая волков. А через мгновение на свет выбежал и Уильям, гнавшийся за девушкой.

– А ну вернись, мелкая дрянь!

Его голос отчетливо донесся до братьев, все еще прятавшихся за стеной. Мэри, подхватив юбку, помчалась еще быстрее. И она неслась именно к тому месту стены, где засели братья.

Позади нее Уильям отвязал поводья Султана и взлетел в седло. Он бросил жеребца в погоню сразу галопом. Лошадь и всадник без труда догнали бежавшую девушку.

– Остановись немедленно, маленькая грязная шлюха! Иначе хуже будет! – Уильям, нагнав Мэри, наклонился над ней, держа в правой руке хлыст с тяжелой свинцовой рукояткой. – Ты мне сейчас же объяснишь, что ты здесь делала!

Он хлестнул девушку, но Мэри увернулась от удара.

Уильям развернул жеребца вслед за ней:

– Тебе не сбежать от меня, сука!

Уильям улыбался, и это была холодная, жестокая улыбка.

– Пожалуйста, мастер Уильям! – взвизгнула Мэри, но он опять взмахнул хлыстом.

Хлыст просвистел в воздухе, и Мэри отскочила в сторону с живостью преследуемого зверька. Теперь она побежала в обратную сторону, к церкви, пригибаясь под ветками яблонь, а Уильям гнался за ней.

– Бежим! – прошептал Гай. – Пока есть возможность!

Он вскочил и, спотыкаясь, побежал вниз по крутому склону, и Дориан помчался за ним. Но Том все еще сидел, скорчившись, у стены.

Он в ужасе наблюдал, как его брат снова догнал девушку и приподнялся над ней в стременах.

– Я тебя научу слушаться, когда тебе велят остановиться!

Он опять взмахнул хлыстом, и на этот раз хлыст ударил Мэри по спине между лопатками. Девушка пронзительно завизжала от боли и ужаса и упала в траву.

От ее визга Том похолодел и стиснул зубы.

– Не надо! – закричал он, но Уильям его не услышал.

Он спешился и встал рядом с Мэри:

– Что ты там затеяла, ты, оборванка?

Мэри барахталась, запутавшись в задравшейся юбке, ее ноги обнажились, и Уильям ударил ее еще раз, метя в перепуганное бледное лицо, но Мэри закрылась руками, и удар пришелся по ним. Плеть оставила яркий алый след на коже, и девушка бормотала, корчась от боли:

– Пожалуйста, не бейте меня, мастер Уильям!

– Я буду тебя бить до тех пор, пока ты не изойдешь кровью или не скажешь, что ты делала в церкви, когда тебе следует быть в кухне, среди жирных горшков и сковородок!

Уильям спокойно улыбался, наслаждаясь собой.

– Я не делала ничего плохого, сэр…

Мэри опустила руки, умоляя его, и не успела вскинуть их снова достаточно быстро, чтобы закрыться от следующего удара, угодившего прямо ей в лицо. Она громко взвыла, по ее сразу же вспухшей щеке полилась огненно-алая кровь.

– Пожалуйста… пожалуйста, не надо меня больше бить!

Мэри закрыла окровавленное лицо ладонями и покатилась по траве, пытаясь отодвинуться как можно дальше, но запуталась в юбке.

Уильям снова улыбнулся, увидев, что под юбкой у девушки ничего нет, и следующий удар хлыста пришелся на нежную белую кожу ее ягодиц.

– Что ты там украла, сука? Что ты там делала?

Он опять хлестнул, оставив алый след на задней части бедер.

Крик Мэри ударил Тома так же жестоко, как хлыст – ее плоть.

– Отстань от нее, Билли, черт тебя побери! – выпалил Том, охваченный вдруг чувством огромной ответственности и жалости к страдающей девушке.

И, не успев осознать, что делает, он уже перескочил через стену и помчался на помощь Мэри.

Уильям не слышал, как подбежал Том. Он был поглощен острым, неожиданным наслаждением, наказывая эту маленькую шлюшку. Вид алых полос на белой коже, ее рыдания, голые ноги, пронзительный визг, звериный запах немытого тела невероятно возбудили его.

– Что ты там делала? – ревел он. – Ты мне ответишь или мне выбить из тебя ответ?

Он с трудом сдержал хохот, оставив еще один горящий след на обнаженных плечах девушки и видя, как мускулы под мягкой кожей сжались от боли.

Том налетел на него сзади. Он был крепким и сильным для своего возраста и не слишком отстал в росте и весе от старшего брата. К тому же ярость и ненависть придали ему сил – слишком глубоко задели его несправедливость и жестокость того, что он увидел, заодно с воспоминанием о тысячах обид, которые он и братья претерпели от Черного Билли. К тому же на сей раз у него имелось преимущество полной неожиданности.

Он ударил Уильяма в поясницу, и как раз в тот момент, когда мучитель опирался лишь на одну ногу, стараясь пнуть свою жертву и повернуть так, чтобы удобнее было еще раз хлестнуть ее. Уильям рухнул вперед с такой силой, что свалился на девушку и перевернулся, растянувшись во весь рост и ударившись головой о ствол яблони.

Лежа на земле, Уильям ошеломленно застыл.

Том наклонился и рывком поднял на ноги дрожащую, плачущую Мэри.

– Беги! – велел он ей. – Беги как можно быстрее. – И подтолкнул ее.

Мэри не нужно было повторять дважды. Она ринулась вниз по тропе, плача и подвывая, а Том в ярости повернулся к старшему брату.

Уильям уже сидел в траве. Он пока что не понял, кто или что сбило его с ног. Он потрогал свою голову, погрузил два пальца в темную густую массу волос, а потом уставился на пятнышко крови из небольшой царапины, полученной при ударе о дерево.

Покачав головой, он встал. Посмотрел на Тома.

– Ты!.. – негромко, почти любезно произнес он. – Мне следовало понять, что именно ты стоишь за этой чертовщиной.

– Она ничего не сделала! – Том все еще кипел гневом и не успел пожалеть о своем порыве. – А ты мог слишком сильно ее поранить.

– Да, – согласился Уильям. – Я как раз этого и хотел. Она вполне такое заслужила. – Он наклонился и поднял хлыст. – Но она сбежала, поэтому я накажу тебя и получу огромное удовольствие, исполняя свой долг. – Он взмахнул вправо и влево хлыстом, и тот угрожающе просвистел в воздухе. – А теперь ты мне скажи, мой маленький братец, чем ты и та шлюшка здесь занимались? Было ли это нечто греховное и грязное, о чем следует узнать нашему отцу? Говори побыстрее, пока я не выбил из тебя ответ вот этим хлыстом.

– Раньше ты провалишься в ад!

Это было одно из любимых выражений их отца. Но, несмотря на внешнюю дерзость, Том уже горько сожалел о своем рыцарском порыве, толкнувшем его на это столкновение. Теперь, когда вспышка угасла, он прекрасно понимал, что его положение безнадежно. Старший брат занимался не только книгами. В Кембридже он выступал в соревнованиях по борьбе за Королевский колледж, и в эти соревнования, помимо прочего, входила борьба без правил, во время которой запрещалось лишь использовать смертельное оружие. На ярмарке в Эксмуте прошлой весной Том видел, как Уильям свалил и прижал к земле местного чемпиона, здоровенного, похожего на быка мужчину, и это после того, как уже исколотил его как следует.

Том подумал о том, чтобы повернуться и сбежать. Но он знал, что брат, с его длинными ногами, даже в сапогах для верховой езды догонит его уже через сотню ярдов. Так что бежать не имело смысла. Том встал в стойку и поднял сжатые кулаки – так, как учил его Большой Дэниел.

Уильям расхохотался ему в лицо:

– Ох, во имя Петра и всех святых! Этот маленький петушок готов драться!

Он бросил хлыст и лениво шагнул вперед; его руки расслабленно висели вдоль боков. И внезапно он выбросил вперед правый кулак. Он никак не дал понять, что собирается ударить, и Том едва успел отскочить назад. Однако кулак задел его губы, и они тут же распухли, и Том ощутил во рту соленый вкус крови. Зубы стали красными, словно он наелся малины.

– Вот так-то! – воскликнул Уильям. – Это первый глоточек кларета. А будут и другие, предупреждаю, их будет целый бочонок, до того как мы покончим с нашим дельцем.

Он снова взмахнул правой рукой, делая обманный выпад, а когда Том прыгнул в сторону, ударил его по голове сбоку другой рукой. Том блокировал удар, как учил Дэниел.

Уильям усмехнулся:

– Смотри-ка, обезьянка выучила несколько трюков!

Но его глаза сузились; он не ожидал ничего подобного.

Он снова попытался ударить левой рукой, и Том поднырнул под нее и схватил руку брата у локтя, отчаянно стиснув ее обеими руками.

Уильям инстинктивно отпрянул, а Том воспользовался инерцией его движения и, вместо того чтобы сопротивляться, прыгнул вперед, одновременно с силой колотя ногой.

Он снова захватил брата в момент неустойчивого равновесия, и один из его пинков попал Уильяму точно в пах. Этот удар вышиб воздух из груди Уильяма – с рычанием боли он согнулся и прижал обе ладони к пострадавшей части тела.

Том развернулся и помчался по тропе к дому.

Хотя смуглое лицо Уильяма все еще было искажено болью, все же, стоило ему увидеть, что младший брат удирает, он выпрямился и, заставив себя не обращать внимания на боль, бросился в погоню. Его движения затрудняла травма, и все равно он неумолимо догонял Тома.

Когда Том услышал приближавшиеся к нему быстрые шаги, он оглянулся через плечо и на этом потерял немного скорости. Он слышал хрипение брата, и ему уже казалось, что он ощущает его дыхание на своей шее.

Ни скрыться, ни просто убежать Том не имел возможности. Тогда он просто упал на землю и свернулся в клубок.

Уильям уже был так близко и бежал с такой скоростью, что не смог остановиться. Оставался единственный способ не столкнуться с Томом: перепрыгнуть через него. Уильям легко взлетел в воздух… но Том перевернулся на спину и схватил преследователя за лодыжку на середине прыжка. Он дернул брата за ногу со всей силой своего ужаса, и Уильям рухнул на грязную тропу лицом вниз. В этот миг он являл собой совершенную беспомощность, и Том, вскочив, уже приготовился мчаться дальше, но тут ярость и ненависть лишили его возможности мыслить здраво.

Он видел Черного Билли, растянувшегося в грязи. Искушение завладело им, и Том не смог сопротивляться: впервые в его жизни старший брат оказался полностью в его власти. Том замахнулся правой ногой и пнул его, не щадя сил.

Удар пришелся в голову Уильяма, перед ухом… вот только результат получился не тот, какого ожидал Том.

Вместо того чтобы потерять сознание, Уильям взревел от бешенства и обеими руками схватил ногу Тома. Напрягшись, приподнял его и швырнул в заросли папоротника рядом с тропой. А потом вскочил и бросился на Тома, прежде чем тот успел опомниться.

Он сел верхом на грудь юноши, потом наклонился вперед и прижал руки Тома к земле над его головой.

Том не мог шевельнуться, он почти не мог дышать, от веса Уильяма у него трещали ребра. Уильям все еще задыхался и хрипел, но постепенно его дыхание выравнивалось, и он снова заулыбался – кривой болезненной улыбкой.

– Ты заплатишь за свои забавы, щенок. Ты очень много за них заплатишь, это я тебе обещаю, – прошептал он. – Дай мне только перевести дыхание, и мы закончим наше дело.

Пот стекал по его подбородку, капли падали на лицо Тома.

– Я тебя ненавижу! – прошипел Том. – Мы все тебя ненавидим! Мои братья, и все, кто здесь работает, и все, кто тебя знает! Все мы тебя ненавидим!

Уильям вдруг отпустил одно из запястий Тома и хлестнул брата по лицу тыльной стороной ладони.

– Все эти годы я пытался научить тебя хорошим манерам, – негромко произнес он, – но ты так ничему и не научился.

Глаза Тома наполнились слезами от боли, но он все же сумел набрать полный рот слюны и плюнуть в нависшее над ним смуглое лицо. Слюна повисла на подбородке Уильяма, но он не обратил на это внимания.

– Я до тебя все равно доберусь, Черный Билли! – хриплым от боли шепотом пообещал Том. – Однажды я до тебя доберусь.

– Нет, – покачал головой Уильям. – Не думаю. – Он улыбнулся. – Ты разве не слыхал о законе первородства, обезьянка?

Он снова ударил Тома ладонью по голове сбоку. В глазах у Тома сверкнула вспышка, под носом показалась кровь.

– Отвечай, братец!

Новый удар отбросил голову Тома в сторону.

– Ты знаешь, что это такое? – Уильям ударил еще раз правой рукой. – Отвечай, красавчик!

Снова удар левой, потом правой, и вот уже удары посыпались без передышки. Хлоп – правой. Хлоп – левой. Голова Тома болталась из стороны в сторону. Он уже терял сознание, а град ударов не прекращался.

– Первородство! – Удар. – Это! – Удар. – Право! – Удар. – Того! – Удар. – Кто родился первым! – Удар.

Но следующий удар последовал из-за спины Черного Билли.

Дориан бежал следом за братьями по тропе и видел, что происходит с его любимым Томом. И удары, сыпавшиеся на Тома, такой же болью отзывались в Дориане. Он в отчаянии оглядывался по сторонам в поисках какого-нибудь оружия.

У края тропы лежала большая груда сломанных веток.

Дориан выбрал сухую палку толщиной в свое запястье и длиной в руку и подкрался к Уильяму сзади. Ему хватило ума не предупреждать о своем приближении и о том, что он намеревался сделать; он просто тихо поднял над головой палку обеими руками. Помедлил, прицеливаясь и собирая все свои силы, а потом обрушил свое оружие на макушку Уильяма так, что палка треснула в его руках.

Руки Уильяма замерли в воздухе, и он скатился с груди Тома.

Увидев Дориана, Уильям взревел:

– А, еще одно вонючее отродье! – Он встал на ноги и слегка пошатнулся. – Еще и младший щенок!

– Отстань от моего брата, – угрожающе произнес Дориан, побелев от ужаса.

– Беги, Дорри! – почти ничего не соображая, прохрипел Том, не в силах даже сесть в папоротниках. – Беги! Он же тебя убьет!

Но Дориан застыл на месте.

– Ты отстанешь от него, – заявил он.

Уильям сделал шаг в его сторону:

– Ты знаешь, Дорри, что твоя мать была шлюхой? – Он благодушно улыбнулся и еще раз шагнул вперед, опустив вниз руки. – А это делает тебя сыном шлюхи.

Дориан не знал толком, что такое шлюха, но ответил яростно:

– Не смей так говорить о моей маме!

И невольно отступил на шаг назад, когда Уильям грозно надвинулся на него.

– Мамочкин сынок! – насмешливо бросил Уильям. – Ну, твоя шлюха-мамочка умерла, детка.

Глаза Дориана наполнились слезами.

– Не смей так говорить! Я тебя ненавижу, Уильям Кортни!

– Тебе тоже следует поучиться хорошим манерам, детка Дорри!

Руки Уильяма метнулись вперед и сжали шею мальчика.

Он без труда поднял Дориана в воздух, хотя тот брыкался и царапался.

– Манеры создают настоящего мужчину, – сообщил Уильям и прижал Дориана к стволу красного бука, под которым они стояли. – Ты должен учиться, Дорри!

Он аккуратно прижал два пальца к горлу мальчика, пристально глядя ему в лицо, наблюдая, как тот надувается и краснеет.

Пятки Дориана беспомощно колотили по стволу дерева, он царапал руки Уильяма, оставляя красные полосы на его коже, но не издавал ни звука.

– Гадючье гнездо! – сказал Уильям. – Вот что вы такое – аспиды и гадюки! Придется от вас избавиться.

Том, придерживаясь за ветки, добрался туда, где стоял старший брат. И вцепился в его ноги.

– Пожалуйста, Билли! Я виноват. Ударь меня! Оставь Дориана! Пожалуйста, не калечь его! Он ничего плохого не хотел!

Уильям пинком отшвырнул его в сторону, продолжая прижимать мальчика к дереву. Ноги Дориана болтались в паре футов над землей.

– Уважение, Дорри, ты должен научиться уважению!

Он ослабил нажим пальцев, позволив жертве сделать вздох, потом снова надавил на горло. Молчаливая борьба Дориана стала отчаянной.

– Меня бей! – умолял Том. – Оставь Дориана! Он тут ни при чем!

Том, держась за дерево, поднялся на ноги. И дернул Уильяма за рукав.

– Ты плюнул мне в лицо, – мрачно откликнулся Уильям. – А этот маленький гаденыш пытался вышибить мне мозги. Теперь увидишь, как он задыхается.

– Уильям!

Новый голос, хриплый от ярости, прозвучал совсем рядом.

– Какого черта ты тут делаешь?

Мощный удар обрушился на протянутые руки Уильяма. Он уронил мальчика на землю и резко развернулся, очутившись лицом к лицу со своим отцом.

Хэл Кортни ударил по рукам старшего сына ножнами сабли, освобождая младшего, а теперь, похоже, готов был снова воспользоваться ими, чтобы сбить Уильяма с ног.

– Ты что, сошел с ума? Что ты делаешь с Дорианом? – спросил сэр Кортни, и его голос дрожал от бешенства.

– Это же была просто игра, отец… мы тут играли… – Злоба Уильяма чудесным образом испарилась, он как будто пришел в себя и даже казался пристыженным. – Ничего же с ним не случилось, он в порядке…

– Ты чуть не убил его! – прорычал Хэл, потом опустился на одно колено, чтобы поднять младшего сына из грязи.

Он нежно прижал мальчика к груди. Дориан уткнулся в шею отца, рыдая, кашляя и жадно глотая воздух. На нежной коже его горла отчетливо виднелись ярко-красные следы пальцев, лицо было залито слезами.

Хэл Кортни уставился на Уильяма:

– Мы уже не в первый раз говорим о твоей грубости по отношению к младшим. Видит Бог, Уильям, мы и еще раз поговорим об этом, сегодня после ужина, в библиотеке. А теперь убирайся с моих глаз, пока я не вышел из себя!

– Да, сэр, – покорно откликнулся Уильям и побрел вверх по тропе, к церкви.

Но, уходя, бросил на Тома такой взгляд, что у мальчика не осталось сомнений: их дело еще не закончено.

– Что с тобой случилось, Том? – Хэл повернулся к нему.

– Ничего, отец, – твердо ответил Том. – Это ерунда.

Он вытер окровавленный нос рукавом. Если бы он рассказал обо всем, то нарушил бы собственный кодекс чести, пусть даже дело касалось такой ненавистной персоны, как Черный Билли.

– Тогда почему у тебя из носа течет кровь, а лицо распухло и покраснело, как зрелое яблоко?

Голос Хэла звучал хрипло, но мягко: он испытывал парнишку.

– Я упал, – пояснил Том.

– Знаю, что иногда ты бываешь ужасно неуклюж, Том. Но ты уверен, что тебя никто не толкнул?

– Если и так, сэр, это наше с ним дело.

Том наконец оттолкнулся от дерева и выпрямился во весь рост, не обращая внимания на боль и ушибы.

Хэл положил руку ему на плечо. Другой рукой он прижимал к груди Дориана.

– Идемте, мальчики, домой пора.

Он повел обоих туда, где оставил на краю леса свою лошадь, и посадил Дориана вперед, прежде чем сам вскочил в седло. Вдев ноги в стремена, он потянулся вниз, чтобы взять за руку Тома и, подняв его, посадить к себе за спину.

Том обеими руками обхватил талию отца и прижался к его спине распухшим, избитым лицом.

Он так любил тепло и запах отцовского тела, его крепость и силу… Рядом с отцом у него рождалось ощущение полной безопасности. Ему хотелось заплакать, но он сдержал слезы.

«Ты не ребенок, – сказал себе Том. – Дорри может плакать, а ты – нет».

– А где Гай? – спросил отец, не оборачиваясь.

Том чуть не брякнул: «Он убежал», но успел поймать себя за язык, пока с него не сорвались неподходящие слова.

– Думаю, пошел домой, сэр.

Хэл ехал молча, ощущая тепло двух тел, благодарно прижавшихся к нему, и страдая за них так же, как страдали они. Но при этом он чувствовал и гневную беспомощность. Уже не первый раз его перворожденный сын сталкивался с детьми других его жен. Хэл понимал, что это некое состязание, в котором преимущество не на стороне младших, причем здесь может получиться только один исход.

Сэр Кортни разочарованно нахмурился. Ему еще не исполнилось сорока двух, а Уильям родился, когда ему было всего восемнадцать, но Хэл чувствовал себя старым и придавленным беспокойством, когда думал о столкновениях между четырьмя его сыновьями.

Проблема состояла в том, что он любил Уильяма не меньше, если даже не сильнее, чем маленького Дориана.

Уильям был его первенцем, сыном его Юдифи, прекрасной девы-воина из Африки, женщины, которую он любил глубоко, с благоговением и страстью. Когда она погибла под копытами собственного дикого жеребца, она оставила в его жизни болезненную пустоту. И много лет ничто не могло заполнить эту пустоту, кроме прекрасного малыша, которого она ему оставила.

Хэл воспитывал Уильяма, учил его быть упорным и сильным, умным и находчивым. Он и стал таким, и даже более того. Но в нем жило и нечто дикое и жестокое, пришедшее с того темного таинственного континента, который ничто не могло укротить. Хэл боялся этого, хотя, по правде, и не ждал ничего другого. Он ведь и сам был жестким, безжалостным человеком, так с какой стати ему отвергать те же качества в его собственном перворожденном сыне?

– Отец, что значит «первое родство»? – внезапно спросил Том.

Его голос прозвучал слегка приглушенно из-за плаща Хэла.

Это настолько совпало с собственными мыслями Хэла, что он даже вздрогнул.

– Где ты узнал это слово? – спросил он.

– Где-то слышал, – пробормотал Том. – Только не помню где.

Хэл без труда мог догадаться, где именно, но не стал нажимать на мальчика, который и так уже пострадал достаточно для одного дня.

Вместо этого он попытался честно ответить на вопрос, потому что Том уже достиг того возраста, когда мог это понять. Да и пора ему было узнать, какие трудности ему, младшему брату, припасла жизнь.

– Ты хотел сказать «первородство», Том. Это значит право того, кто родился первым.

– А это Билли, – негромко произнес Том.

– Да, это Билли, – честно признал Хэл. – И по английским законам он мой прямой наследник. У него преимущество перед младшими братьями.

– Перед нами, – с легкой горечью бросил Том.

– Да, перед вами, – согласился Хэл. – Когда меня не станет, все перейдет ему.

– Ты хочешь сказать, когда ты умрешь? – вмешался Дориан, озвучивая очевидное.

– Верно, Дорри. Когда я умру.

– Я не хочу, чтобы ты умирал! – заныл Дориан. Он все еще хрипел из-за поврежденного горла. – Отец, обещай, что никогда не умрешь!

– Хотелось бы мне, сынок, но я не могу. Все мы когда-нибудь умрем.

Дориан какое-то время молчал. Потом спросил:

– Но ведь не завтра?

Хэл негромко усмехнулся:

– Нет, не завтра. И вообще не скоро, если сумею. Но когда-нибудь это случится. Это всегда случается. – Он предупредил следующий вопрос.

– И тогда Билли станет сэром Уильямом, – сказал Том. – Ты именно это пытаешься нам сказать.

– Да. Уильям получит титул баронета, но это еще не все. Он получит и всё остальное.

– Всё? Я не понимаю, – сказал Том, поднимая голову от отцовской спины. – Ты хочешь сказать, получит Хай-Уилд? Дом и земли?

– Да. Все это будет принадлежать ему. Поместье, земля, дом, деньги.

– Это нечестно! – воскликнул Дориан. – Почему Том и Гай ничего не будут иметь? Они гораздо лучше Билли! Это несправедливо!

– Возможно, это и несправедливо, но таков закон Англии.

– Это нечестно! – настаивал Дориан. – Билли жестокий и ужасный!

– Если ты собираешься жить, постоянно ожидая справедливости, тебя ждет множество разочарований, мой мальчик, – мягко произнес Хэл, обнимая его.

И подумал при этом: «Хотелось бы мне изменить это для тебя».

– Но если ты умрешь, Билли не разрешит нам остаться в Хай-Уилде. Он нас прогонит.

– Ну, нельзя знать наверняка, – возразил Хэл.

– Я знаю, – уверенно сказал Том. – Он сам мне так говорил, и он не шутил.

– Ты найдешь собственную дорогу, Том. А поэтому ты должен быть умным и сильным. Именно поэтому я иногда бываю с тобой суров, даже суровее, чем когда-либо бывал с Уильямом. Ты должен научиться постоять за себя, когда меня не будет.

Он замолчал.

Может ли он объяснить им это, когда они еще так молоды? Он должен постараться. Он обязан это сделать.

– Закон первородства служит тому, чтобы сделать Англию великой. Если каждый раз, когда кто-то умирает, его земли разделять между его выжившими детьми, то очень скоро вся страна окажется разделенной на крошечные бесполезные кусочки, неспособные прокормить даже одну семью, и мы тогда превратимся в нацию крестьян и нищих.

– И что же мы будем делать? – спросил Том. – Те, кого выгонят?

– Есть армия, есть морской флот, есть церковь, и все это открыто для тебя. Ты можешь отправиться в мир как торговец или колонист и вернуться из дальних уголков, с других концов океанов с сокровищами и богатством даже большими, чем наследует после меня Уильям.

После этого все долго молчали.

– Я стану моряком, как ты, отец. Я поплыву за край океанов, как это делал ты, – заявил наконец Том.

– И я с тобой, Том! – поддержал его Дориан.

Сидя на передней скамье в фамильной церкви, Хэл Кортни имел все причины быть довольным собой и миром вокруг себя. Он видел, как его старший сын ждет у алтаря. Музыка органа заполняла небольшое здание радостными звуками. Уильям выглядел ошеломительно красивым в костюме, который он выбрал для венчания. Он впервые отказался от мрачной черной одежды. Воротник его состоял из лучших фламандских кружев, а его жилет зеленого бархата был расшит золотом.

Эфес его меча украшала инкрустация из ляпис-лазурита, изображавшая камелии. Большинство собравшихся женщин рассматривали его, а самые молодые хихикали и шепотом обсуждали жениха.

«Лучшего сына мне и желать не приходится», – сказал себе Хэл.

Уильям проявил себя и как атлет, и как ученый.

Его наставник в Кембридже хвалил его прилежность и способности к постижению наук, и он был отличным борцом, наездником и мастером соколиной охоты.

Вернувшись в Хай-Уилд после учебы, он показал себя и как успешный управляющий и предприниматель.

Хэл постепенно передавал ему все больше и больше власти в управлении поместьем и оловянными рудниками, пока сам наконец почти не отошел от повседневных дел. И если что-то и вселяло в Хэла неуверенность, так это то, что Уильям часто бывал слишком жесток в обращении с людьми, работавшими на него. Не раз и не два люди погибали на разработках руды, а могли бы и выжить, если бы немножко больше внимания уделялось их безопасности и если бы Уильям тратил немного больше денег на укрепление шахт и перевозку. Но прибыли от рудников и от поместья почти удвоились за последние три года. И это служило достаточным доказательством компетентности старшего сына.

А теперь Уильям заключал блестящий брак.

Конечно, это Хэл указал ему на леди Элис Гренвиль, но Уильям ухаживал за ней и очень быстро так влюбил ее в себя, что девушка убедила своего отца в уместности их союза, вопреки его первоначальной неохоте. Ведь Уильям Кортни был человеком без титула.

Хэл посмотрел на графа, тоже сидевшего в первом ряду, по другую сторону прохода. Джон Гренвиль, худощавый мужчина, старше Хэла на десять лет; его очень простая одежда явно не подходила одному из крупнейших английских землевладельцев. Веки тяжело нависали над его глазами, лицо отличалось нездоровой бледностью. Он поймал взгляд Хэла и кивнул, но без выражения дружелюбности или вражды, хотя они обменялись многими резкими словами, обсуждая приданое Элис. В конце концов, она обладала титулом и фермами в Гейнсборо, более тысячи акров, в дополнение к действующим оловянным рудникам на востоке и юге Рашвулда. Требование присоединить к приданому рудники выглядело настоящей жадностью, но Рашвулд присоединился к рудникам Кортни, которыми так эффективно управлял Уильям.

При общем управлении рудники становились более эффективными, а добыча – более дешевой. Но и этим не исчерпывалось приданое Элис. Последний пункт в договоре, который Хэлу удалось выманить у графа, доставлял сэру Кортни такое же удовольствие, как и все остальное: он представлял собой пакет акций Британской Ост-Индской компании, двенадцать тысяч акций с правом голоса. Хэл уже являлся крупным держателем таких акций и членом правления компании, но новый пакет увеличивал его власть и делал его одним из самых влиятельных людей в совете директоров после председателя, Николаса Чайлдса.

Да, у Хэла имелись все причины к самодовольству. Так почему же его тревожило какое-то странное чувство, царапало, как соринка в глазу?

Иногда, проезжая верхом вдоль утесов и глядя на холодное серое море, Хэл вспоминал теплые лазурные воды Индийского океана. И частенько, пуская в небо сокола и наблюдая за его стремительным полетом, он думал о другом небе – высоком, синем, африканском. Вечерами он иногда снимал со своих библиотечных полок карты и часами сидел над ними, читая заметки, которые делал на них два десятилетия назад, изучая синие холмы Африки, белые песчаные пляжи и могучие реки…

Однажды, совсем недавно, он проснулся среди ночи, потный и растерянный. Сон оказался очень ярким и живым, в нем происходили те самые трагические события… Она снова была рядом, его милая золотистая девушка, ставшая его первой настоящей любовью. И она снова лежала на его руках, умирая.

– Сакиина, любовь моя, я умру вместе с тобой…

Хэл чувствовал, как его сердце вновь разбивается, когда он произносил эти слова.

– Нет…

Ее нежный голос слабел.

– Нет, ты будешь жить. Я шла рядом с тобой столько, сколько мне было позволено. Но для тебя судьба приготовила нечто особенное. Ты будешь жить дальше. У тебя родится много сильных сыновей, чьи потомки будут процветать на землях Африки и завоюют ее…

Хэл закрыл глаза ладонью и наклонил голову, как в молитве, на случай, если вдруг кто-нибудь заметит в них блеск слез. Немного погодя он снова открыл глаза и посмотрел на сыновей, которых Сакиина предсказала ему много лет назад.

Том был ближе всех к нему по духу и плоти; крупный и сильный для своего возраста, он обладал глазами и руками воина. Неугомонность жила в его характере, у него легко вызывало скуку однообразие или любое дело, которое требовало долгого серьезного сосредоточения. Том не имел склонности к кропотливой учебе, но и не страдал слабостью ума или отсутствием хитрости. Внешне он был приятен, хотя и не красавец, потому что имел слишком крупные нос и рот, но его лицо отличалось сильными, решительными чертами и крепким подбородком. Импульсивный и иногда порывистый, почти бесстрашный, Том часто проявлял дерзость себе же во вред. Синяки на его лице уже поблекли, став желтыми и кое-где пурпурными. Для Тома было весьма характерно бросаться на кого-то намного старше и намного сильнее, не думая о последствиях.

Хэл уже знал причину стычки в лесу за церковью: Уильям рассказал ему о Мэри, кухонной девице, и та, горестно рыдая, несвязно призналась Хэлу во всем.

– Я честная девушка, сэр, видит Бог! Я ничего не украла, зря он меня оговаривает! Мы просто немножко развлеклись, только и всего! А потом приехал мастер Уильям, вошел в церковь и стал мне говорить разные дурные слова, а потом избил меня…

Заливаясь слезами, она задрала юбку, чтобы показать Хэлу длинные красные полосы на бедрах.

Хэл поспешил сказать:

– Прикройся, девочка!

Он гадал, насколько она в самом деле невинна. Он замечал прежде эту девушку, хотя обычно лишь скользил взглядом по двум дюжинам или около того женщин, работавших в главном доме; но эта имела дерзкие глаза и пышные зад и грудь, их трудно было не заметить.

– Мастер Том пробовал его остановить, он ведь мог и убить меня, мастер Уильям, он мог. Он хороший юноша, мастер Том. Он ничего не сделал плохого…

Значит, Том запустил зубы в это сладкое блюдо, подумал Хэл. Что ж, нормально для парня. А она, скорее всего, дала ему хорошие уроки старой игры, и когда Уильям их застукал, Том бросился на ее защиту. Такие чувства достойны похвалы, но действовал он слишком поспешно: объект его рыцарского порыва едва ли стоил такой яростной преданности.

Хэл отослал девушку обратно на кухню и переговорил наедине с экономом. Через два дня эконом нашел для Мэри другое место – служанки в «Королевском дубе» в Плимуте, и Мэри тихо исчезла из Хай-Уилда. Хэл совсем не желал, чтобы она появилась у него под дверью через девять месяцев со свертком в руках.

Он тихо вздохнул. Очень скоро ему придется подыскать место и для Тома тоже. Тот не мог оставаться здесь слишком долго.

Он был уже почти мужчиной. Эболи недавно начал учить Тома обращаться с мечом. Хэл откладывал это, пока у мальчика не окрепнут руки как следует: ему приходилось видеть молодых людей, испорченных слишком ранними тренировками с клинком. Хэл внезапно вздрогнул, потому что мысль о Томе вызвала и гневную мысль о его старшем брате. Уильям был прекрасным фехтовальщиком. Но он тяжело ранил товарища в Кембридже, нанеся прямой удар в нижнюю часть груди. Это была схватка чести, но Хэлу понадобилось все его влияние и мешок золотых гиней, чтобы замять дело. Дуэли не нарушали закона, но вызывали недовольство; и если бы тот человек умер, даже Хэл не смог бы уберечь сына от последствий.

Хэла снова посетила невыносимая для него мысль, что два его сына могут в конце концов излить свою вражду в настоящей схватке, но такое, скорее всего, произойдет, если он не разделит их поскорее. Он должен будет найти Тому место на одном из кораблей «Джона-компани», как прозвали Британскую Ост-Индскую компанию.

Том почувствовал взгляд отца и повернулся к нему с такой открытой, искренней улыбкой, что Хэл невольно отвел взгляд.

Гай сидел рядом с братом. Хэл задумался о том, что Гай тоже представлял собой проблему, но совсем другого рода, чем Том. Хотя двойняшки были обычным делом в роду Кортни и в каждом поколении рождалась хотя бы одна пара, Том и Гай не были одинаковыми. Как раз наоборот. Они различались во всем, в чем только можно.

Гай обладал совсем другой внешностью, у него были тонкие, почти женские черты и изящное тело, которому недоставало физической силы и энергии Тома. По природе Гай был осторожен вплоть до робости, но в то же время очень умен и способен с полным вниманием заниматься самыми однообразными делами.

Хэл не страдал обычным для сквайров презрением к торговле и ростовщичеству и без сомнений готов был поощрять сыновей продвигаться в этом направлении.

И он осознавал, что Гай может наилучшим образом приспособиться именно к такой жизни.

Его трудно было вообразить воином или моряком. Хэл нахмурился.

В «Джон-компани» имелось множество должностей служащих и секретарей, спокойных, надежных мест, позволявших быстро продвинуться, в особенности таким умным и знающим молодым людям, чьи отцы занимали высокие посты в компании.

Хэл решил, что должен на следующей неделе поговорить с Чайлдсом, когда они встретятся.

Хэл собирался выехать в Лондон пораньше следующим утром, сразу после того, как увидит, что Уильям благополучно обвенчался с леди Элис, а ее движимое приданое доставят в поместье Кортни. Лошади были уже наготове, и Большой Дэниел с Эболи могли запрячь их в экипаж и выехать уже через час после приказа Хэла. Но даже при хорошей скорости понадобится не меньше пяти дней, чтобы добраться до Лондона, а квартальное собрание совета директоров компании должно было состояться первого числа следующего месяца.

«Я должен взять мальчиков с собой», – внезапно подумал Хэл.

В этой мысли отразились все его опасения. Если бы он оставил их в Хай-Уилде, когда там станет заправлять Уильям, это означало бы испытывать судьбу, и это притом что самого его там не будет, а значит, и защиты им ждать не придется. Даже Дориана лучше взять, решил Хэл.

Он нежно посмотрел на младшего сына, сидевшего на скамье рядом с ним, и в ответ получил солнечную, восторженную улыбку. Дориан немного придвинулся к нему, ерзая по жесткой дубовой скамье. Хэла неожиданно тронуло прикосновение маленького тела. Он легко погладил плечо мальчика. Пока что нельзя понять, каким он вырастет, подумал Хэл, но, похоже, в нем соединилось лучшее от других братьев и почти не досталось их слабостей.

Однако судить об этом еще слишком рано.

В этот момент музыка органа изменилась, и Хэл отвлекся от своих мыслей. Зазвучал марш невесты. И тут же зашуршали одежды и тихо загудели голоса – все собравшиеся в церкви повернулись, ожидая появления девушки.

* * *

Хотя солнце еще не поднялось над верхушками деревьев – лишь несколько лучей падали на высокие крыши и башенки большого дома, проводить их в Лондон вышли все домашние – от Уильяма с его молодой женой, Бена Грина, управляющего поместьем, Эвана, эконома, и до последней кухонной служанки и конюха.

В порядке старшинства провожающие выстроились вдоль главной лестницы, что вела к парадной двери, а слуги, тоже в соответствии с рангом, собрались на лужайке перед домом. Большой Дэниел и Эболи сидели на кучерской скамье, а лошади фыркали, пуская пар из ноздрей на утренней прохладе.

Хэл коротко обнял Уильяма. Элис, раскрасневшаяся и сияющая счастьем и любовью, нежно цеплялась за руку мужа. Мальчики по приказу отца вслед за ним по очереди без улыбки подошли к старшему брату, чтобы пожать ему руку, а потом, гикая от восторга, помчались вниз по ступеням к ожидавшему их экипажу.

– А можно мне ехать с Эболи и Большим Дэниелом? – умоляющим тоном спросил Том, и его отец снисходительно кивнул.

– А мне, мне можно? – подпрыгивал на месте Дориан.

– Ты поедешь в карете со мной и мистером Уэлшем.

Мистер Уэлш был учителем мальчиков, и Дориану предстояли четверо суток плена с ним и его книгами – латинским, французским и арифметикой.

– Ну пожалуйста, отец, почему мне нельзя? – сердито спросил Дориан. И тут же сам себе ответил: – Да, знаю, потому что я младший.

– Идем, Дорри. – Гай взял его за руку и потащил в карету. – Я тебе помогу с уроками.

Все несправедливости отношения к юному возрасту были мгновенно забыты, как только Эболи взмахнул хлыстом и карета дернулась и покатилась, и под ее железными колесами заскрипел гравий. Гай и Дориан высунулись из окна, чтобы помахать на прощанье своим любимцам из домашнего штата. Но вот они повернули у перекрестка, и Хай-Уилд скрылся из вида.

Том, полный восторга, сидел в кучерской кабинке между двумя людьми, которых он обожал.

На голове Большого Дэниела красовалась огромная грива седых волос, торчавших во все стороны из-под шляпы. Во рту у него не осталось ни одного зуба, так что, когда он жевал, его морщинистое лицо превращалось в сплошные складки. Но все знали, что даже в таком возрасте он оставался самым сильным человеком в Девоншире. Том видел, как Большой Дэниел поднимал непослушную лошадь в воздух и укладывал ее на спину так, что все четыре ноги болтались в воздухе, а потом легко удерживал в таком положении, пока кузнец ее подковывал. Большой Дэниел был боцманом у Фрэнсиса Кортни, и когда дедушку Тома убили голландцы, Большой Дэниел стал служить его сыну и плавал с Хэлом Кортни в южных океанах, сражаясь вместе с ним против язычников и голландцев, против пиратов и предателей и десятков других врагов.

И еще он был нянькой для Уильяма и двойняшек, носил их на спине и качал на больших ласковых ладонях.

Он знал такие невероятные истории, что любой мальчишка заслушался бы его; он строил модели высоких кораблей, так похожие на настоящие суда во всех деталях, что казалось – они могут в любой момент уплыть за горизонт навстречу волнующим приключениям и унести Тома на своих палубах.

Он обладал богатым репертуаром ругательств и прибауток, которые Том мог повторить лишь в компании Дориана и Гая, потому что произнести такое в присутствии Уильяма или отца, да и вообще кого-то из взрослых означало навлечь на себя мгновенное возмездие.

Том всей душой любил Большого Дэниела.

А кроме его собственной семьи, существовал лишь еще один человек, которого Том любил больше всего. Эболи сидел по другую сторону от Тома, держа в огромных черных руках поводья.

– А ты подержи-ка мушкетон, – сказал Эболи.

Прекрасно зная, какое удовольствие он доставляет мальчику, Эболи протянул страшное оружие. Хотя ствол мушкетона был короче руки Тома, он мог выпустить двойную порцию крупной дроби сразу из расширяющегося колоколом дула.

– Если на дороге нас попытается остановить разбойник, ты его накормишь хорошим зарядом, Клебе.

Том пребывал вне себя от такой чести и сидел между мужчинами, выпрямившись, мысленно молясь, чтобы ему подвернулся шанс воспользоваться тяжелым оружием, которое он положил на колени.

Эболи называл его «Клебе», что на языке африканских лесов означало «ястреб». Тома приводило в восторг такое прозвище. Эболи учил его языку лесов, «потому что, – объяснял он, – именно туда приведет тебя судьба. Так давным-давно предсказала мудрая и прекрасная женщина. Африка ждет тебя. Я, Эболи, должен подготовить тебя к тому дню, когда ты ступишь на ее землю впервые».

Эболи был принцем своего племени. Рисунок ритуальных шрамов, покрывавших его черное лицо завитками и бороздами, служил доказательством древней крови. Эболи прекрасно обращался с любым оружием, от африканских боевых палок до наилучших рапир из толедской стали. Теперь, когда двойняшки достигли правильного возраста, Хэл Кортни доверил Эболи задачу научить их искусству боя на мечах. Эболи тренировал и Хэла в таком же возрасте, и Уильяма тоже. И выковывал из каждого из них настоящего мастера. Том обходился с клинком с таким же природным умением, как и его отец и единокровный брат, но Эболи огорчало то, что Гай совсем не проявляет такого же пыла в обучении и не выказывает особых способностей.

Дориан как-то раз спросил:

– Как ты думаешь, сколько Эболи лет?

Том ответил с мудростью превосходящего возраста:

– Он даже старше отца! Должно быть, ему лет сто, не меньше.

На круглой, как пушечное ядро, голове Эболи не сохранилось ни единого волоска, ни единой седой пряди, выдающей его истинный возраст. И хотя морщины и шрамы смешивались на его лице, тело Эболи оставалось худощавым и мускулистым, а кожа на нем – гладкой и блестящей, как отполированный обсидиан.

Никто, даже сам Эболи, не знал, сколько ему лет. А истории, которые он рассказывал, зачаровывали даже сильнее, чем рассказы Большого Дэниела. Он говорил о гигантах и пигмеях; о лесах, наполненных невероятными зверями; об огромных обезьянах, которые способны разорвать человека пополам, как будто он какой-нибудь кузнечик; о существах с шеями настолько длинными, что они могут объедать листья с верхушек самых высоких деревьев; о пустынях, где алмазы величиной с яблоко блестят на солнце, как вода, и о горах из чистого золота…

– Когда-нибудь я отправлюсь туда, – пылко повторял Том, дослушав до конца очередную волшебную историю. – Ты поедешь со мной, Эболи?

– Да, Клебе. Однажды мы отправимся туда вместе, – обещал Эболи.

Но пока что карета подпрыгивала и поскрипывала на неровной дороге, расплескивая грязные лужи, и Том сидел между двумя мужчинами, пытаясь скрыть волнение и нетерпение.

Когда они добрались до перекрестка перед Плимутом, увидели висевший на виселице скелет в цепях, все еще одетый в жилет, бриджи и сапоги.

– В воскресенье будет месяц, как он тут висит.

Большой Дэниел приподнял шляпу-треуголку, приветствуя ухмылявшийся череп казненного разбойника, с которого вороны ободрали уже почти всю плоть.

– Бог в помощь, Джон Уоркинг! Замолви там за меня словечко перед Старым Ником!

Вместо того чтобы катить к Плимуту, Эболи повернул лошадей на широкую, хорошо укатанную дорогу, что шла на восток, к Саутгемптону и Лондону.

Лондон был величайшим городом в мире. Пять дней спустя, когда путники находились еще в двадцати милях от него, они увидели на горизонте дым. Смог висел в воздухе, смешиваясь с облаками, как огромная коричневатая завеса над полем какого-нибудь сражения. Дорога бежала теперь вдоль берега Темзы, широкой и шумной, кипящей бесконечными процессиями маленьких суденышек, баржей, лихтеров и небольших грузовых лодок, нагруженных до отказа древесиной и строительным камнем, мешками пшеницы и мычащим скотом, ящиками, тюками и бочками – всем, чем торговала нация. Речное движение становилось все более интенсивным по мере того, как они приближались к Пулу, участку Темзы ниже Лондонского моста, – там стояли на якоре большие корабли; и теперь Хэл со спутниками уже проезжали мимо первых домов, окруженных открытыми полями и садами.

Они уже чувствовали запах этого города, а дым сомкнулся над их головами, закрыв солнце. Каждая труба изрыгала смог, усиливавший сумрак. Запах города стал сильнее. Пахло всем сразу – увядшей зеленью и новой одеждой в тюках, испорченным мясом и еще непонятно чем, пахло людьми и лошадьми, крысами и курами, воняло горящим углем и открытыми сточными канавами. Речная вода стала мутно-коричневой, а дорогу заполнили телеги и кареты, повозки и коляски. Открытые поля уступили место бесконечным зданиям, каменным и кирпичным; их крыши прижимались друг к другу, а улицы стали настолько узкими, что на них не могли разъехаться две кареты. Реку почти скрыли склады, выстроившиеся вдоль берега.

Эболи направлял карету через эту мешанину, весело обмениваясь шутками и ругательствами с другими возницами.

Том, сидевший рядом с ним, просто не успевал впитать все это. Его взгляд метался из стороны в сторону, голова вертелась на плечах, и он непрерывно болтал, как взволнованная белка.

Хэл Кортни уступил наконец мольбам Дориана и позволил ему вскарабкаться наверх, в кучерскую кабинку, где мальчик добавил к болтовне и смеху Тома свои восторженные восклицания.

Наконец они переехали через реку по подобному горе каменному мосту, такому массивному, что речные волны ударялись о его опоры и кружились в водоворотах.

По всему мосту стояли будки, из которых торговцы визгливо предлагали проезжавшим свои товары.

– Свежие лобстеры, просто чудо! Живые устрицы и моллюски!

– Эль! Сладкий и крепкий! Выпейте на пенни! Убойное питье на два пенса!

Том увидел, как один мужчина перегнулся через перила моста и его вырвало; немного дальше пьяная уличная девка задрала юбки, присела на корточки и помочилась в канаву. Офицеры в великолепной форме сторожевого полка короля Вильгельма, вернувшиеся с войны, с важным видом расхаживали в толпе в сопровождении хорошеньких девушек в чепчиках.

На реке стояли на якорях военные корабли, и Том нетерпеливо показал на них Дэниелу.

– А, ну да… – Дэниел сплюнул табачную жвачку. – Вон тот – старый «Дрендоут», семьдесят четыре орудия. Он ходил к Мидуэю. А вон тот – «Кембридж».

Дэниел называл такие славные имена кораблей, что Том дрожал от восторга, слыша их.

– Ой, посмотри-ка туда! – воскликнул он вдруг. – Должно быть, это собор Святого Павла.

Том узнал его по картинкам из школьных учебников. Купол, достроенный лишь наполовину и опутанный паутиной строительных лесов, открывался прямо в небо.

Гай услышал его и тут же высунулся в окно кареты.

– Новый собор Святого Павла, – поправил он брата. – Старый полностью уничтожен Великим пожаром. Его строит архитектор мастер Кристофер Рен, и купол будет высотой почти в триста шестьдесят пять футов…

Но внимание двух его братьев, сидевших наверху, уже привлек другой объект.

– Что это с теми домами случилось? – спросил Дориан, показывая на почерневшие от дыма руины вдоль берега реки, между которыми уже стояли новые строения.

– Они все сгорели в Великом пожаре, – ответил Том. – Смотри, там уже строят все заново.

Они проехали через мост на новые оживленные улицы города. Здесь движение экипажей и пешеходов было еще гуще.

– Я здесь бывал до пожара, – сообщил Дэниел. – Задолго до того, как вы, мелкие, вообще появились на свет. Улицы тут были в два раза уже, чем сейчас, а люди выплескивали свои горшки прямо в канавы…

К восторгу мальчиков, он продолжил описывать интересные подробности тех условий, в каких город жил всего лишь двадцать лет назад.

В некоторых открытых экипажах, встречавшихся им, сидели важные джентльмены, одетые по последней моде, а рядом с ними находились леди в ярких шелках и атласе, такие прекрасные, что Том благоговейно таращился на них, уверенный, что это не какие-нибудь простые смертные, а самые настоящие ангелы с небес.

Другие женщины, что выглядывали из окон домов по сторонам улицы, не казались столь возвышенно-небесными. Одна даже приметила Эболи и замахала руками, приглашая его зайти.

– Что она хочет тебе показать, Эболи? – вытаращив глаза, спросил Дориан.

Дэниел растрепал пылающие рыжие волосы мальчика.

– Тебе лучше об этом никогда не узнать, мастер Дорри, потому что после такого ты навсегда лишишься покоя.

Наконец они добрались до «Большой Медведицы», и колеса кареты застучали по булыжникам, когда Эболи подъезжал к постоялому двору. Хозяин выбежал им навстречу, кланяясь и на ходу вытирая руки.

– Сэр Хэл, добро пожаловать! Мы ждали вас только завтра.

– Дорога оказалась лучше, чем я ожидал. Так что добрались быстро.

Хэл вышел, с трудом двигая затекшими ногами.

– Принеси-ка нам сразу легкого пива, чтобы смыть пыль из глоток, – велел он, входя в дом и падая в одно из кресел в передней гостиной.

– Я приготовил для вас ваш обычный номер, сэр Хэл, и комнату для ваших юношей.

– Отлично, и пусть твои конюхи позаботятся о лошадях и найдут местечко для моих слуг.

– Мне принесли записку от лорда Чайлдса, сэр Хэл. Он строго-настрого мне приказал прислать сообщение сразу, как только вы приедете.

– И ты это сделал? – Хэл бросил на хозяина суровый взгляд.

Николас Чайлдс был председателем совета директоров Британской Ост-Индской компании, но управлял ею так, словно она была его личным феодальным поместьем. Этот человек обладал огромным богатством и влиянием в городе и при королевском дворе. Корона была главным владельцем компании, и поэтому Чайлдс пользовался вниманием и благосклонностью самого государя. В общем, к Чайлдсу не следовало относиться пренебрежительно.

– Я только что отправил посланца, – кивнул хозяин.

Хэл одним махом выпил половину большой кружки пива и деликатно рыгнул, прикрыв рот ладонью.

– Ладно, теперь можно и наверх.

Он встал, и хозяин повел его по лестнице, пятясь спиной вперед и кланяясь на каждой третьей ступени.

Хэл одобрил предоставленный ему номер. В нем, кроме спальни, имелись салон и собственная столовая.

Мальчикам выделили комнату напротив, а Уэлшу, их наставнику, – помещение рядом с ними. Здесь им предстояло заниматься, потому что Хэл не желал, чтобы они пропустили уроки хоть на один день.

– Отец, можно нам выйти и посмотреть город? – попросил Том.

Хэл взглянул на Уэлша:

– Они выполнили задания, данные им на время поездки?

– Мастер Гай выполнил. Но остальные… – с чопорно-строгим видом произнес Уэлш.

– Что ж, вам придется выполнить все задания мастера Уэлша, – нахмурился Хэл, глядя на сыновей. – И так, чтобы он остался доволен. Только после этого вы сможете выйти наружу.

Когда Хэл отвернулся, Том скорчил в спину Уэлшу злобную гримасу.

Посыльный от Николаса Чайлдса появился еще до того, как Эболи и Дэниел закончили переносить тяжелые кожаные чемоданы, привязанные к крыше кареты. Ливрейный лакей с поклоном подал Хэлу запечатанный пергамент. Хэл дал лакею монету и ногтем большого пальца сломал восковую печать Ост-Индской компании.

Письмо было написано секретарем.

Лорд Чайлдс просит об удовольствии разделить с Вами ужин сегодня вечером в восемь часов в Бомбей-хаусе.

Ниже красовалась приписка, сделанная затейливым почерком самого Чайлдса:

Единственным гостем будет Освальд Хайд. Н. Ч.

Хэл тихо присвистнул. Ужин наедине с председателем и канцлером его величества короля Вильгельма Третьего!

– Предстоит что-то интересное…

Он улыбнулся, и по его венам пробежал трепет предвкушения.

За оставшееся время Эболи и Дэниел отчистили лошадей и карету от дорожной пыли и грязи, и теперь шкуры лошадей сверкали, как полированный металл. У Хэла имелось достаточно времени, чтобы принять ванну и с помощью горничной подготовить одежду, прежде чем настал назначенный Чайлдсом час.

Окруженный садом Бомбей-хаус стоял за высокими стенами; находилось это здание буквально на расстоянии броска камнем от юридических школ, а от штаб-квартиры Ост-Индской компании на Леденхолл-стрит путь сюда занимал несколько минут неторопливым шагом.

У высоких кованых ворот стояла охрана, но стражи сразу распахнули створки, как только Эболи выкрикнул имя своего хозяина. У двустворчатой двери ожидали трое лакеев, чтобы встретить Хэла и принять у него плащ и шляпу. Затем мажордом повел его через анфиладу роскошных комнат, где висели зеркала и огромные картины, изображавшие корабли, морские сражения и экзотические пейзажи; анфиладу освещал целый лес восковых свечей в хрустальных канделябрах и золоченые масляные лампы, которые держали в изящных руках мраморные нимфы и черные амуры.

Они шли дальше, и огромные публичные помещения уступили место более сдержанному окружению; Хэл понял, что теперь они вошли в приватную часть огромного здания, ближе к кухням и помещениям для слуг.

Наконец они остановились перед дверью настолько маленькой и неприметной, что Хэл легко прошел бы мимо нее. Мажордом негромко стукнул по ней своим посохом.

– Войдите! – прогремел изнутри знакомый голос.

Перешагнув порог, Хэл очутился в небольшом, но роскошно обставленном кабинете. Панели стен скрывались за арабскими и индийскими гобеленами, а в самой комнате едва хватало места для большого стола, уставленного серебряными блюдами и золочеными супницами, от которых исходили соблазнительные ароматы и струйки пара.

– Вы точны, как всегда, – похвалил Хэла лорд Чайлдс.

Он сидел во главе стола, едва помещаясь в большом мягком кресле.

– Вы уж меня извините, Кортни, что не встаю, как положено. Опять болит, черт бы ее побрал.

Он показал на свою ногу, обмотанную бинтами и опиравшуюся на небольшую скамеечку.

– Вы, конечно, уже встречались с Освальдом.

– Да, я имел такую честь. – Хэл поклонился канцлеру. – Добрый вечер, сэр. Нас познакомили у мистера Сэмюэля Пепуса в прошлом августе.

– Добрый вечер, сэр Генри. Отлично помню нашу встречу. – Лорд Хайд улыбнулся и сидя чуть поклонился Хэлу. – Вы не из тех людей, кого легко забыть.

Хэл понял, что вечер начинается лучше некуда.

Чайлдс легким, свободным жестом предложил Хэлу сесть рядом с ним.

– Садитесь сюда, чтобы удобнее было говорить. Снимайте сюртук и парик, чувствуйте себя свободно.

Он посмотрел на густые темные волосы Хэла, лишь едва заметно тронутые сединой, и усмехнулся.

– Ну конечно, вы не носите парика… чертовски разумно! Мы просто рабы моды, все те несчастные, что живут в этом городе.

И Чайлдс, и канцлер, коротко остриженные, сидели за столом в одних рубашках с расстегнутыми воротниками. Чайлдс повязал на шею салфетку, и эти двое явно не стали дожидаться Хэла, чтобы приступить к ужину.

Судя по горе пустых устричных раковин, Чайлдс уже проглотил их несколько дюжин.

Хэл сбросил сюртук и, отдав его лакею, сел на предложенное место.

– Что предпочтете, Кортни, рейнвейн или мадеру?

Чайлдс кивнул одному из слуг, чтобы тот наполнил бокал Хэла. Хэл выбрал рейнвейн. Он по прошлому опыту знал, что вечер будет долгим, а мадера – крепкий напиток, хотя и обманчиво сладкий. Как только бокал Хэла оказался наполнен, а на его тарелке появилась огромная куча колчестерских устриц, Чайлдс взмахом руки отпустил слуг, чтобы ничье присутствие не стало помехой приватному разговору.

И почти сразу они затронули раздражающий всех вопрос войны в Ирландии. Низложенный король Яков отправился из Франции в Ирландию, чтобы собрать армию своих сторонников-католиков, и был атакован силами, преданными королю Вильгельму. Освальд Хайд оплакивал потраченные на эту кампанию деньги, но Чайлдс радовался успешной защите Лондондерри и Эннискиллена армией его величества.

– Можете не сомневаться, как только король разберется с этими ирландцами, он снова полностью сосредоточится на Франции. – Освальд Хайд высосал из раковины очередную устрицу, сохраняя несчастное выражение лица – похоже, таковое ему было присуще от природы. – И мне придется обращаться к парламенту за новыми ассигнованиями.

Хотя Хэл и жил в глуши, он оставался в курсе всех современных событий – в Лондоне у него имелось много друзей, и они регулярно с ним переписывались. Так что сейчас он без труда следил за разговором и даже сам вставлял кое-какие замечания.

– Но у нас ведь не остается выбора, – сказал он. – Как только Людовик вторгся в палатинат, мы стали вынуждены действовать против него по условиям Венского договора.

Его мнение вполне совпало с мнением собеседников, и Хэл почувствовал их одобрение, хотя Хайд и продолжал жаловаться на дороговизну войны на континенте.

– Я согласен, что война с Францией должна случиться, но, видит Бог, мы еще не расплатились за войну с Голландией и за пожар. Черный Парень и Джейми заставили нас задолжать почти каждому банку в Европе!

Черным Парнем прозвали Карла Второго, Веселого Короля. А Джейми называли Якова Второго, вступившего на трон после Карла и правившего три жалких года, пока его неприкрытая склонность к римскому католицизму не вынудила его бежать во Францию. Правитель Нидерландов Вильгельм, четвертый в линии наследования, был приглашен на трон Англии. Его жена Мэри была дочерью Якова, что делало их претензии на престол более серьезными, и, конечно, оба они являлись непоколебимыми протестантами.

Когда с устрицами было покончено, Чайлдс снова призвал лакеев, чтобы те подали другие блюда. И напал на рыбу так, словно перед ним внезапно очутился злейший враг. Потом они перешли к баранине и бифштексам с тремя разными соусами. Скучное рейнское сменилось добрым красным кларетом.

Хэл очень осторожно отпивал из своего бокала, потому что беседа раскрывала перед ним ошеломляющую картину переплетений власти и мировой политики, чего он редко удостаивался. И он не мог допустить, чтобы даже лучшее из вин затуманило его разум. А разговор свободно переходил от коронации русского царя Петра к вторжению французов в Канаду, от резни поселенцев в Лашине, учиненной ирокезами, к восстанию маратхов против императора из династии Великих Моголов Аурангзеба в Индии.

Эта последняя новость и подвела беседу к истинной причине нынешней встречи – к делам Британской Ост-Индской компании. Хэл ощутил перемену в настроении собеседников по тому, как они стали смотреть на него.

Их взгляды стали острыми, оценивающими.

– Насколько я понимаю, вы владеете значительной частью акций компании? – небрежным тоном спросил лорд Хайд.

– Да, мне настолько повезло, что я сумел приобрести их, вернувшись с Востока в семидесятые годы, – скромно признал Хэл. – А с тех пор, когда судьба бывала ко мне благосклонна, я от случая к случаю увеличивал свой пакет.

Чайлдс взмахнул рукой, отвергая его скромность.

– Всем прекрасно известны выдающиеся подвиги, совершенные вами и вашим отцом во время войны с Голландией и позже, и то, что вы весьма пополнили свой кошелек военными трофеями и доходами, полученными в результате торговых рейсов на Острова Пряностей[1] и на Восточное побережье Африканского континента.

Он повернулся к канцлеру.

– Сэр Генри держит четыре с половиной процента акций компании, и это без учета приданого Элис Гренвиль, недавно вышедшей замуж за его старшего сына, – сухо закончил он.

На Хайда, явно сразу же мысленно подсчитавшего примерный объем состояния Хэла, это произвело впечатление.

– Вы проявили себя как доблестный и находчивый капитан, – пробормотал Хайд. – И как благоразумный инвестор. Ваше богатство вполне заслужено.

Он продолжал изучать Хэла пристальным взглядом, и Хэл понял, что разговор подходит к главному, ради чего и был затеян.

– Более того, ваши личные интересы тесно связаны с нашими, – тихо продолжил канцлер, потирая стриженую голову так, что короткие жесткие волоски шуршали под его пальцами. – Мы все держатели акций, и крупнейший из нас – корона. А потому недавние события в Восточной Индии отразились на нас весьма болезненно.

Хэл вдруг ощутил страх, от которого у него все сжалось внутри.

Он выпрямился на своем стуле и заговорил глухим голосом:

– Простите, милорды, но я лишь сегодня утром приехал в Лондон и никаких новостей пока что не слышал.

– Значит, вам повезло, потому что новости скверные.

Чайлдс, недовольно фыркнув, поднес ко рту кусок бифштекса с кровью. Он прожевал его, проглотил, потом запил кларетом.

– Две недели назад корабль компании «Йоркширец» встал на якорь в доках. Он шестьдесят два дня шел от Бомбея с грузом хлопка и кошенили и с донесением Джеральда Онгира, губернатора колонии. – Чайлдс нахмурился и покачал головой, ему явно не хотелось произносить следующие слова. – Мы потеряли два корабля. «Минотавр» и «Весна Альбиона».

Хэл откинулся на спинку стула так резко, словно его ударили.

– Но они оба – гордость нашего флота! – воскликнул он.

В это почти невозможно было поверить. Эти величественные, прекрасные корабли были повелителями океанов, их построили не только для того, чтобы перевозить грузы, но и ради престижа великой и процветающей компании, владеющей ими, и ради торжества английской короны, под чьим флагом они ходили.

– Крушение? – рискнул предположить Хэл.

Даже великая компания иногда несет случайные потери. Но… потеря одного такого корабля – ужасный удар. А потеря двух кораблей – это уже настоящее бедствие, стоившее, наверное, сотни тысяч фунтов с учетом их груза.

– Где они разбились? – резко спросил Хэл. – У мыса Агульяс? На коралловых рифах у островов к востоку от Мадагаскара?

– Они не разбились, – зловещим тоном произнес Чайлдс.

– Тогда что?

– Пираты, – ответил Чайлдс. – Корсары.

– Вы уверены? Откуда вам это известно?

Корабли компании строились надежно, они могли ходить на большой скорости и имели серьезное вооружение как раз на случай подобных обстоятельств. Чтобы захватить один из них, требовался настоящий военный корабль.

Хэл подумал, что, когда эта весть разнесется, акции компании сразу упадут. И его собственное состояние уменьшится на тысячи, а возможно, и на десятки тысяч фунтов стерлингов.

– Они опоздали уже на несколько месяцев, оба эти корабля. И мы не имели никаких известий о них, – пояснил Чайлдс. – Но похоже, одному моряку удалось сбежать с «Минотавра». Он почти сорок дней провел в море, держась за какие-то обломки крушения; ему повезло в том, что ему досталось немного дождевой воды, а ел он сырую рыбу, которую мог поймать. Наконец его выбросило на побережье Африки. Несколько недель он шел вдоль берега и добрался до португальского поселения в Лобито. Там его взяли на сторожевой корабль, что шел в Бомбей. Он рассказал всю историю губернатору Онгиру, и тот отправил и матроса, и свое донесение сюда на «Йоркширце».

– Где сейчас этот матрос? – резко осведомился Хэл. – Вы с ним говорили? Он заслуживает доверия?

Чайлдс вскинул руку, останавливая поток вопросов.

– Он в надежном месте, с ним хорошо обращаются. Но мы не хотим, чтобы он стал болтать обо всей этой истории на лондонских улицах или в кофейнях.

Хэл кивнул; в этом имелся смысл.

– И – да, я долго с ним говорил. Он кажется разумным парнем, крепким и находчивым. Полагаю, его рассказ верен.

– Что именно он говорит?

– Вкратце это выглядит так. Неподалеку от Мадагаскара «Минотавр» натолкнулся на небольшую лодку-дау, терпящую бедствие, и взял ее команду на борт, пока та не затонула. Но в первую же ночь во время средней вахты спасенные захватили палубу. Они прятали на себе оружие, которым перерезали горла вахтенным. Конечно, команда «Минотавра» без труда справилась бы с такой маленькой бандой пиратов, но почти мгновенно из темноты появился целый флот небольших лодок, явно по сигналу, и те пираты, что уже находились на борту, сумели не подпустить матросов корабля к орудиям и не дали защититься иным образом.

– А этот человек как сбежал?

– Большинство команды «Минотавра» были зарезаны, но этот мужчина, Эл Уилсон, убедил капитана пиратов, что готов присоединиться к ним и помочь им найти другую цель для грабежа. И при первой же возможности Уилсон выскользнул за борт через орудийную амбразуру, прихватив с собой маленький деревянный бочонок в качестве плавучего средства.

Чайлдс открыл серебряную шкатулку и достал из нее длинный коричневый предмет, похожий на обломок сухой коры.

– Табачные листья, свернутые в палочку, – пояснил он. – Испанские, из их американских колоний. Они называют это сигарами. Я стал предпочитать их трубке. Хотите попробовать? Позвольте, я ее подготовлю для вас.

Он некоторое время занимался тем, что нюхал сигару и обрезал от одного ее конца небольшой кусочек.

Хэл взял свернутые листья и подозрительно принюхался к ним. Но запах оказался на удивление приятным. Хэл последовал примеру Чайлдса и поджег один конец свертка от протянутого ему Чайлдсом тлеющего фитиля.

Он осторожно пыхнул дымом и обнаружил, что, несмотря на сильное огорчение в связи с услышанными новостями, наслаждается вкусом дыма; сигара показалась ему лучше любой из испытанных им трубок.

К этому времени и канцлер тоже дымил сигарой, и это дало Хэлу несколько минут, чтобы обдумать представленную ему проблему.

– Вы сказали, потеряны два корабля, – сказал он наконец.

– Да, – подтвердил Чайлдс. – «Весна Альбиона» пропала за несколько недель до «Минотавра». Захвачена той же бандой головорезов.

– Почему вы в этом уверены?

– Капитан пиратов хвастал своими подвигами перед тем матросом, Уилсоном.

После очередного долгого молчания Хэл спросил:

– Что вы намерены со всем этим делать, милорд?

И тут же его сердце забилось быстрее, потому что он увидел, как двое его собеседников переглянулись; он наконец впервые заподозрил, почему его пригласили на столь приватный ужин.

Чайлдс тыльной стороной ладони отер с губ и подбородка говяжий жир, а потом подмигнул Хэлу, как какой-нибудь заговорщик.

– Мы намерены послать кого-нибудь, чтобы он разобрался с этим пиратом, Джангири. Так зовут этого бандита – Джангири.

– И кого вы пошлете? – спросил Хэл, уже зная ответ.

– Да вас, конечно же!

– Но, милорд, я давно уже фермер, деревенский сквайр…

– Это всего несколько лет, – перебил его Хайд. – А до того вы были одним из наиболее выдающихся моряков в южных и восточных морях.

Хэл промолчал. Это ведь и вправду так.

Эти двое знали о нем всё.

Им были известны все подробности его походов, а Хайд наверняка имел и его отчеты обо всей добыче, переданной им в казначейство.

– Милорды, но у меня семья, четверо сыновей, о которых нужно заботиться, и нет жены, которая могла бы разделить со мной ответственность. Именно поэтому я не могу больше пускаться в авантюры.

– Да, нам известно, почему вы осели на суше, Кортни, и я искренне вам сочувствую из-за потери вашей супруги. Но с другой стороны, даже ваш младший сын сейчас, должно быть, уже в том возрасте, когда вы сами впервые вышли в море. Почему бы вам не найти местечко на борту хорошего корабля для всех ваших отпрысков?

И это тоже было правдой.

Чайлдс явно разработал свою стратегию с большим вниманием к деталям, но Хэл не собирался уступать так легко.

– Я не могу бросить Хай-Уилд, я отвечаю за него. Без хорошего управления поместьем я могу быстро стать нищим.

– Дорогой сэр Генри, – улыбнулся Хайд. – Мой собственный сын учился в Королевском колледже с вашим Уильямом. Они и до сих пор друзья, постоянно обмениваются письмами. Я так понимаю, что управление вашим имением уже почти полностью перешло к молодому Уильяму, а вы тратите немало времени на соколиную охоту, чтение и воспоминания о старых товарищах по плаваниям.

Хэл вспыхнул от гнева. Так вот что думает Уильям о вкладе отца в управление поместьем и рудниками?

– Если с этим типом, Джангири, не разобраться как можно скорее, мы все станем нищими, – добавил Чайлдс. – Лучше вас никого не найти для такого дела, и мы все это знаем.

– Уничтожение пиратов – задача Королевского военного флота, – упрямо возразил Хэл.

– Да, действительно, – согласился Хайд. – Но к концу года мы уже будем воевать с Францией, и у Королевского флота найдутся куда как более важные дела. И может пройти несколько лет, прежде чем у адмиралтейства появится возможность обратить внимание на дела в океанах по другую сторону земного шара, а мы не осмелимся ждать так долго. Джангири уже захватил два могучих корабля. Кто скажет, что через год или два он не будет обладать такими силами, чтобы напасть на Бомбей или на наши фактории на побережье Карнатака? Ваша доля акций не будет стоить ничего, если ему такое удастся.

Хэл беспокойно поерзал на стуле, вертя в пальцах ножку бокала. Он ведь втайне ожидал именно этого в течение последних долгих месяцев скуки и безделья. Кровь в нем бурлила, мысли прыгали в разные стороны, как птичка-нектарница на цветущем дереве, когда она перелетает от цветка к цветку, выпивая из них нектар.

– Но у меня нет корабля, – проговорил он наконец.

Он давно продал «Золотую ветвь», сделав это сразу, как только вернулся в Девон. Она ведь постарела, ее корпус наполовину съели морские черви.

– А мне понадобится судно с такой же или даже большей скоростью, чем у «Минотавра» или «Весны Альбиона», – заметил Хэл.

– Я могу предложить вам эскадру из двух прекрасных кораблей, – легко возразил Чайлдс. – Флагманом будет новый «Серафим», лучшее из судов, когда-либо построенных компанией. Тридцать шесть орудий и быстрый, как чайка. Его как раз заканчивают на верфи в Дептфорде. Он сможет выйти в море к концу этого месяца.

– А второй? – требовательно спросил Хэл.

– Второй – «Йоркширец», тот самый, что привез Уилсона. Он завершит переоснастку уже в конце недели и сможет отправиться в плавание. На нем тоже тридцать шесть орудий. А капитан – Эдвард Андерсон, отличный моряк.

– Я хорошо его знаю, – кивнул Хэл. – Но какие у меня будут полномочия?

Хэл был намерен сопротивляться как можно дольше.

– К завтрашнему полудню, – пообещал Хайд, – я получу для вас свидетельство, подписанное собственной рукой его величества, подтверждающее право искать, уничтожать или захватывать в качестве добычи любые корсарские корабли и любую собственность корсаров.

– Добыча на каких условиях? – Хэл стал слушать очень внимательно.

– Одна треть – короне, одна треть – Британской Ост-Индской компании, остальное – вам и вашей команде, – предложил Хайд.

– Если я все же соглашусь, в чем я пока не уверен, я бы предпочел иметь для себя и команды половину.

– Значит, это правда. – Хайд явно расстроился. – Вы жестко торгуетесь. Но мы можем это обсудить, когда вы согласитесь принять назначение.

– Я бы предпочел, кроме того, иметь право торговать в свою пользу во время рейда.

Один из принципов политики компании гласил: капитаны не могли заниматься частной торговлей и таким образом создавать конфликт интересов и преданности.

Лицо Чайлдса потемнело, он стиснул зубы от ярости.

– Ни при каких обстоятельствах! С этим я не могу согласиться. Это может создать опасный прецедент.

Тут он увидел наконец, что Хэл поставил ему ловушку и что он шагнул прямо в нее.

– Отлично, – тихо произнес Хэл. – Я готов отказаться от этого права, если вы гарантируете мне половину трофеев.

Чайлдс нервно сглотнул и пробормотал что-то насчет наглости, но Хайд мрачно улыбнулся.

– Он вас поймал, Николас. Одно или другое – что выбираете? Половина добычи или право торговли?

Чайлдс явно лихорадочно обдумывал ситуацию.

Трофеи в денежном выражении могли намного превзойти любую прибыль от торговли, какую только мог получить даже такой хитрый и сообразительный моряк на азиатских и африканских берегах, но право торговли было священным и принадлежало компании и только ей.

– Хорошо, – согласился он наконец. – Половина добычи, но никакой торговли.

Хэл нахмурился, но на самом деле остался вполне доволен. Он кивнул как будто с неохотой.

– Мне нужно подумать с неделю.

– У вас нет недели! – запротестовал Хайд. – Ваш ответ нужен прямо этим вечером. Его величество будет ждать моего отчета о встрече утром в своем кабинете.

– Но мне нужно слишком многое решить, прежде чем я смогу взяться за такое поручение.

Хэл откинулся в кресле и скрестил руки на груди окончательным жестом. Если он потянет еще немного, то, возможно, выжмет из них еще и другие уступки.

– Генри Кортни, барон Дартмутский! – негромко заговорил Хайд. – Достаточно ли хорошо звучит такой титул?

Хэл уронил руки и наклонился вперед, настолько захваченный врасплох, что даже позволил своему лицу осветиться надеждой.

Титул! Никогда прежде он не позволял себе даже думать о таком. Но это была одна из тех немногих вещей, которых ему недоставало в этом мире.

– Вы смеетесь надо мной, сэр? – пробормотал он. – Пожалуйста, объясните, что вы имели в виду?

– Немедленно согласитесь на наше предложение, привезите голову этого бандита Джангири в бочке с рассолом – и даю вам торжественное обещание, что вы получите титул барона. Что скажете на это, сэр?

Хэл вдруг усмехнулся. Он был обычным незнатным человеком, пусть и высшего ранга, но при следующем шаге вверх по лестнице он мог оказаться среди знати и в палате лордов.

– Это вы двое умеете жестко торговаться, милорд. И я просто не в силах больше сопротивляться ни вашим уговорам, ни своему долгу.

Он взял свой бокал и поднял его, а две важные персоны последовали его примеру.

– Попутного ветра и удачи! – произнес Хэл в качестве тоста.

– Чистого золота и славы! – нашел кое-что получше Хайд, и они осушили бокалы.

Когда их поставили обратно на стол, Хайд промокнул губы салфеткой и спросил:

– Вы ведь еще не представлены ко двору, сэр?

Хэл отрицательно качнул головой, и Хайд продолжил:

– Раз уж вы в ближайшее время станете одним из пэров, мы должны об этом позаботиться до того, как вы покинете Лондон. В эту пятницу, в два часа дня, король устраивает небольшой прием в Сент-Джеймсском дворце, перед тем как отплывет в Ирландию. Я пришлю за вами человека, он вас проводит во дворец.

* * *

Уилсон оказался настоящим сюрпризом. Судя по имени, Хэл ожидал увидеть дюжего английского моряка, говорящего с йоркширским или сомерсетским акцентом. По просьбе Хэла Чайлдс освободил моряка оттуда, где его держали, и прислал к Хэлу на постоялый двор. И теперь он стоял посреди салона в номере Хэла и мял в красивых смуглых руках свою шапку.

– Ты англичанин? – строго осведомился Хэл.

Уилсон уважительно коснулся клока густых темных волос, падавших ему на лоб.

– Мой отец родился в Бристоле, капитан.

– Но не твоя мать? – предположил Хэл.

– Она была из Индии, мусульманка из Моголов, сэр…

Уилсон был даже смуглее собственного сына Хэла, Уильяма, и так же красив.

– Ты говоришь на ее языке, Уилсон?

– Да, сэр, и пишу. Моя мать имела высокое происхождение, прошу прощения, сэр.

– Тогда ты и по-английски можешь писать?

Хэлу нравилось то, как выглядит этот человек, и, если история его побега от Джангири была правдой, он и в самом деле обладал немалой находчивостью и умом.

– Да, сэр.

Хэл не скрывал удивления. Мало кто из моряков владел грамотой. Он задумчиво рассматривал Уилсона.

– Ты говоришь еще на каком-нибудь языке?

– Только на арабском. – Уилсон скромно пожал плечами.

– Все лучше и лучше…

Хэл улыбнулся и перешел на арабский, чтобы проверить Уилсона. Сам он научился арабскому у своей первой жены, Юдифи, и отточил свои знания за время многих путешествий вдоль берегов Африки и Аравии.

– Где ты плавал?

Хэл давно не говорил на этом языке и с трудом подбирал слова.

– Я много лет плавал в основном с арабами.

Уилсон говорил быстро и плавно.

– Кем ты был на «Минотавре»?

– Мичманом, сэр.

Хэл пришел в восторг. Дослужиться в таком возрасте до вахтенного офицера… должно быть, парень очень умен. Хэл решил, что такой человек ему нужен.

– Я хочу услышать от тебя все, что ты можешь рассказать о захвате «Минотавра». Но еще важнее то, что ты сможешь рассказать мне о Джангири.

– Прошу прощения, сэр, но это займет какое-то время…

– У нас весь день впереди, Уилсон. – Хэл показал на скамью у дальней стены. – Садись там.

Уилсон замялся, и Хэл продолжил:

– Ты сказал, на это нужно время. Садись, парень, и начинай.

Повествование матроса заняло почти четыре часа. Уэлш, наставник мальчиков, сидел все это время за столом и делал записи по приказу Хэла.

Уилсон говорил тихо, без эмоций, пока не дошел до описания убийства своих товарищей пиратами.

Тут его голос надломился, и когда Хэл поднял голову и посмотрел на него, он с удивлением увидел, что глаза Уилсона блестят от слез. Он послал за кружкой пива, чтобы моряк мог промочить горло, и дал ему немного времени, чтобы собраться с силами. Но Уилсон отказался от пива.

– Нет, сэр, – сказал он. – Я не пью спиртного.

Хэл изумился и обрадовался. Пьянство было проклятием большинства матросов.

– Никогда? – спросил он.

– Да, сэр, никогда. Моя мать… ну, вы понимаете, сэр.

– Но ты христианин?

– Да, сэр, но я не могу забыть наставлений матери.

– Да, я понимаю…

Видит Бог, он мне нужен, этот человек, подумал Хэл. Это же настоящая драгоценность! Потом ему на ум пришла новая мысль: «За время этого рейда я велю ему научить моих сыновей арабскому. Такой навык понадобится им на побережьях».

К тому времени, как закончился рассказ, Хэл уже ясно и живо представлял все то, что произошло на борту «Минотавра», и того человека, с которым ему предстояло схватиться.

– Я хочу, чтобы ты еще раз все как следует вспомнил, Уилсон. Если вдруг окажется, что ты что-то забыл, какую-то подробность, которая может быть полезной, ты должен вернуться и рассказать мне.

– Хорошо, капитан. – Уилсон встал, собираясь уходить. – Где я вас найду, сэр?

Хэл некоторое время колебался.

– Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами? – спросил он и, когда Уилсон кивнул, продолжил: – Я знаю, что тебе постарались не дать болтать о случившемся на «Минотавре». Но если ты дашь мне слово, что не станешь обо всем рассказывать кому попало, то можешь войти в мою команду. Я ищу хороших вахтенных офицеров. Готов подписаться, парень?

Уилсон почти застенчиво улыбнулся:

– Я много слышал о вас раньше, капитан. Видите ли, мой дядя плавал с вашим отцом на «Леди Эдвине», а потом и с вами на «Золотой ветви». Он постоянно о вас рассказывал.

– Кто же был твой дядя?

– И был, и есть, капитан. Нед Тайлер.

– Нед Тайлер! – воскликнул Хэл.

Он пять лет не слышал этого имени.

– Но где он?

– На своей ферме рядом с Бристолем. Он купил ее на трофейные деньги, которые заработал на вашем корабле, капитан.

Нед Тайлер. Один из лучших людей, с какими только приходилось плавать Хэлу. В очередной раз Хэл с радостью подумал о том, насколько же тесно связаны между собой все члены морского братства.

– Так что ты скажешь, Уилсон? Подпишешь договор на плавание на «Серафиме»?

– Я буду очень рад плавать с вами, капитан!

– Тогда скажи моему боцману Дэниелу Фишеру, чтобы нашел тебе пристанище до тех пор, пока мы все сможем перебраться на корабль. А потом можешь поупражняться в правописании и сочинить письмо своему дяде Неду. Предложи ему бросить доить коров и выгребать навоз и снова надеть морские сапоги. Он мне нужен.

Когда Уилсон сбежал по узкой деревянной лестнице вниз, в холл гостиницы, Хэл подошел к небольшому окну, что выходило на мощенный булыжниками двор перед конюшнями. И, заложив руки за спину, принялся наблюдать за тем, как Эболи учит близнецов управляться с клинком. Гай сидел на тюке сена рядом с Дорианом. Он, должно быть, уже отработал свои упражнения, потому что его лицо раскраснелось и покрылось потом, а на рубашке проступили темные пятна. Дориан хлопал его по спине, видимо поздравляя.

Хэл смотрел, как Эболи показывает Тому приемы обращения с оружием, шесть вариантов отражения удара и полный набор выпадов и колющих ударов. Том тоже успел вспотеть, когда Эболи наконец кивнул, предложив начать тренировочную схватку.

– Внимание, Клебе! Противник может использовать с десяток недозволенных приемов.

Хэл прекрасно видел, как Эболи сдерживает свою силу, чтобы соответствовать Тому, но мальчик начал уставать и двигался медленнее. Эболи крикнул:

– Последний раз, Клебе! И теперь я тебя достану!

Лицо Тома напряглось, он встал в четвертую позицию, подняв саблю, внимательно следя за Эболи темными глазами и стараясь предугадать его движение. Клинки соприкоснулись, Эболи выставил вперед правую ногу, грациозный, как танцор, сделал финт, высоко взмахнув клинком, а когда Том яростно парировал удар, Эболи плавно отскочил назад и сделал встречный выпад, стремительно, как гадюка. Том попытался отбить удар снизу, но его руке немножко не хватило скорости. Сталь ударилась о сталь, и клинок Эболи замер в дюйме от грудного соска, просвечивавшего сквозь белую рубашку Тома.

– Быстрее, Клебе! Двигайся как ястреб! – посоветовал Эболи.

Том плавно отступил. Но запястье Эболи слишком ушло вперед, и клинок сдвинулся в сторону. Похоже, он открыл для удара правое плечо. Том был в ярости и хмурился из-за пропущенного выпада, но заметил ошибку наставника.

Даже сверху, из окна, Хэл видел, как Том чуть заметно вскинул голову.

– Нет, Том, нет! – прошептал он.

Эболи подсунул ему приманку, на которую не раз и не два ловил самого Хэла, когда он пребывал в таком же возрасте… На самом деле Эболи находился на пару дюймов дальше, чем мог достать удар Тома, и, если Том попытается уколоть его в плечо, он снова получит смертельный удар…

Но Хэл просто согнулся от восторга, когда его сын сделал двойной шаг, выпад в сторону плеча, но тут же с ловкостью обезьяны и невероятной для его возраста силой запястья сменил угол атаки и вместо плеча ударил Эболи в бедро.

– Ты его почти достал! – прошептал Хэл, когда Эболи оказался вынужден применить вращение клинка и захватить саблю Тома.

Наконец Эболи отступил назад. И встряхнул головой так, что с его лысины разлетелись в стороны капли пота. Он сверкнул зубами, расплывшись в широкой улыбке:

– Неплохо, Клебе! Никогда не принимай приглашения врага! Отлично! Ты на этот раз почти дотянулся до меня. – Он обнял Тома за плечи. – Ну, на сегодня довольно. Вас ждет мастер Уэлш, пора браться за перо вместо сабли.

– Еще разок, Эболи! – умоляюще воскликнул Том. – На этот раз я точно тебя достану, вот увидишь!

Но Эболи подтолкнул мальчика к двери постоялого двора.

– Эболи точно все рассчитывает, – одобрительно пробормотал себе под нос Хэл. – И не дает им работать сверх сил.

Он осторожно пощупал белый шрам на мочке собственного правого уха и сочувственно усмехнулся.

– Но недалек тот день, когда он прольет пару капель малинового сока мастера Томаса, как сделал однажды со мной, чтобы слегка сбить с мальчика спесь и уверенность в собственном искусстве.

Хэл открыл окно и высунулся наружу:

– Эболи, где Большой Дэниел?

Эболи ладонью отер пот со лба:

– Он каретой занимался. А потом ушел куда-то с этим новым парнем, Уилсоном.

– Найди его и приведи сюда. Я должен вам кое-что сказать.

Немного позже, когда оба здоровяка явились в его номер, Хэл оторвался от документов, что лежали перед ним на письменном столе.

– Садитесь оба.

Он показал на скамью, и они сели на нее бок о бок, словно два школьника-переростка, которых собираются за что-то выбранить.

Хэл начал с Дэниела:

– Я поговорил с Мэйбл. Она говорит, что просто не выдержит еще одну зиму, видя, как ты бродишь вокруг коттеджа, словно медведь на цепи. И она умоляла меня отправить тебя куда-нибудь как можно дальше.

Дэниел ошеломленно уставился на него. Мэйбл была его женой, главной кухаркой в Хай-Уилде, милой пухлой женщиной, веселой и краснощекой.

– Она не должна… – гневно начал Дэниел, но тут же умолк и расплылся в усмешке, заметив искру в глазах Хэла.

Хэл повернулся к Эболи:

– Что до тебя, черный дьявол, то мэр Плимута жаловался мне, что у них в городе просто какая-то эпидемия, лысые темные дети рождаются один за другим, а мужья заряжают мушкеты. Пора уже и тебя отослать на время.

Эболи что-то проворчал себе под нос и расхохотался:

– И куда мы отправимся, Гандвана?

Он назвал Хэла тем прозвищем, которое дал ему еще в детстве; на языке лесов оно означало «тростниковая крыса». В последнее время Эболи редко произносил его, разве что в моменты особых чувств.

– На юг, – ответил Хэл. – Мимо мыса Доброй Надежды. В тот океан, что так хорошо тебе знаком.

– И что мы будем там делать?

– Искать человека по имени Джангири.

– А когда мы его найдем?.. – продолжил Эболи.

– Мы убьем его и заберем все его сокровища.

Эболи немножко подумал:

– Звучит неплохо.

– А что за корабль? – спросил Большой Дэниел.

– «Серафим». Корабль компании, только что спускают со стапелей. Тридцать шесть орудий и шустрый, как хорек.

– А что такое «серафим»?

– Серафимы – это одни из высших ангелов на небесах.

– По мне, оценка на «зет». – Дэниел расплылся в широкой улыбке.

Он, правда, не умел читать и лишь по словам других знал, что оценка на «зет» весьма высока.

Хэл улыбнулся про себя.

– И когда мы увидим этот «Серафим»? – требовательно спросил Дэниел.

– Да прямо завтра с утра. Приготовь карету к рассвету. До верфей компании в Дептфорде долго ехать.

Мужчины хотели уже встать, но Хэл жестом остановил их:

– Нам еще очень многое следует сделать. Начиная с набора команды.

Оба сразу стали серьезными. Подобрать команду для нового корабля, даже самого отличного, всегда оставалось трудной задачей.

Хэл взял одну из бумаг, лежавших перед ним на столе. Она представляла собой афишу, которую он придумал накануне и тут же отправил Уэлша в типографию на Кэнон-стрит, чтобы заказать печать.

Теперь он держал в руках пробный оттиск.

Верхняя строка была отпечатана жирными черными буквами: «НА СОТНИ ФУНТОВ ТРОФЕЕВ!»

Текст внизу был набран буквами помельче, но тоже яркими и затейливыми, и сплошь испещрен восклицательными знаками.

«КАПИТАН СЭР ХЭЛ КОРТНИ, герой голландской войны, опытный моряк, прославленный навигатор, захвативший в плен голландские галеоны „Стандвастигхейд“ и „Хеерлик Нахт“, на своих легендарных кораблях „Леди Эдвина“ и „Золотая ветвь“ совершивший много походов в Африку и на индийские Острова Пряностей, сражавшийся и побеждавший врагов его величества и добывший огромные сокровища и трофеи, готов нанять хороших моряков!

Они нужны на новом корабле!

Это корабль Ост-Индской компании „Серафим“, 36 орудий! Мощь и скорость! На нем есть все, чтобы офицеры и матросы отлично устроились.

Те моряки, которым ПОВЕЗЛО плавать с КАПИТАНОМ КОРТНИ в прошлых походах, получили НАГРАДУ В 200 ФУНТОВ на каждого!

Отправляясь в поход с КАПЕРСКИМ СВИДЕТЕЛЬСТВОМ, подписанным самим ЕГО ВЕЛИЧЕСТВОМ ВИЛЬГЕЛЬМОМ ТРЕТЬИМ (ДА БЛАГОСЛОВИ ЕГО ГОСПОДЬ!), КАПИТАН КОРТНИ будет искать врагов ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА В ИНДИЙСКОМ ОКЕАНЕ, чтобы разбить и уничтожить их и ЗАВОЕВАТЬ БОГАТУЮ ДОБЫЧУ!

И половина этой добычи достанется офицерам и МАТРОСАМ!

Всем НАДЕЖНЫМ МОРЯКАМ, кто ищет службу и удачу, от души предлагаем разделить кружку эля с БОЛЬШИМ ДЭНИЕЛОМ ФИШЕРОМ, старшим офицером „Серафима“, в таверне „БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА“ НА ТЭЙЛОР-ЛЕЙН!»

Эболи прочитал все это вслух для Большого Дэниела, который всегда твердил, что у него слишком слабые глаза для чтения, хотя при этом мог заметить чайку на горизонте и без всяких затруднений вырезал мельчайшие детали, строя модели кораблей.

Когда Эболи закончил декламацию, Дэниел усмехнулся:

– Пожалуй, это отличный повод смыться подальше, и этот знаменитый капитан мне вполне подходит. Черт побери, думаю, я поставлю свой крестик на контракте!

Когда мистер Уэлш вернулся от печатников, пошатываясь под тяжестью огромной пачки афиш, Хэл отправил Дориана и близнецов помогать Эболи и Дэниелу развесить их на каждом углу улиц и на каждой двери таверн и публичных домов вдоль реки и доков.

* * *

Эболи остановил карету на мощеной площадке верфей. Хэл мгновенно выскочил наружу и быстро направился к молу Дептфорда, где его уже ждали Большой Дэниел и Эл Уилсон. Верфи были сплошь покрыты судами всех классов и размеров – от грузовых лодок до военных кораблей. Где-то виднелись едва начатые корпуса, где-то стояли суда, уже полностью готовые к спуску, – они поднимали паруса и шли вниз по реке к Грэйвсенду и к проливу, а иные медленно продвигались вверх против ветра и течения, к Блэкуэллу.

Но во всей этой мешанине невозможно было ошибиться или пропустить «Серафим». Взгляд Хэла моментально нашел его – корабль стоял на якоре в стороне от главного течения, окруженный лихтерами, а на его палубе трудилось множество плотников и мастеров парусного дела.

В то время как Хэл наблюдал, огромная бочка для воды была поднята на лебедках с одного из лихтеров и опущена в кормовой трюм корабля.

– Ты прекрасен! – прошептал Хэл.

Он все оглядывал корабль с почти чувственным наслаждением, словно видел перед собой обнаженную женщину. Хотя реи еще не заняли свои места, высокие элегантные мачты возносились вверх, и Хэл без труда представил множество парусов, которые эти мачты способны нести.

Корпус корабля, выстроенный на редкость удачно, являл собой некий особый компромисс. Корабль имел мощные бимсы и глубокие трюмы для большого груза и тяжелых пушек и отлично подходил для роли вооруженного торгового судна. И в то же время плавные линии носа и кормы обещали большую скорость и послушность рулю при любом ветре.

– Лучшего и не пожелаешь, капитан. На таком корабле можно отправляться за удачей, – проворчал за спиной Хэла Большой Дэниел.

Он выразил вслух невысказанные чувства самого Хэла.

«Серафим» представлял собой сплошное великолепие и роскошь, что соответствовало гордости и престижу Ост-Индской компании. Несмотря на рыскавшие вокруг лихтеры, частично скрывавшие корабль от взгляда, его окраска сияла на неярком весеннем солнце. Он был сплошь золотым и синим, украшен затейливой резьбой, а на носу красовалась фигура крылатого ангела с детским личиком. Орудийные порты были обведены золотом в приятном глазу шахматном порядке, и это подчеркивало мощь корабля.

– Найди лодку! – приказал Хэл.

Когда нанятое суденышко подошло к скользким каменным ступеням, спускавшимся к воде, Хэл легко сбежал вниз и прыгнул на кормовое сиденье.

– Вези нас на «Серафим», – велел Большой Дэниел старику, сидевшему у румпеля, и оттолкнул шлюпку от ступеней.

В лодке воняло нечистотами, которые перепачкали всю ее палубу, – видимо, одним из занятий ее владельца был вывоз ночных сосудов из офицерских кают кораблей, стоявших на якоре на реке; но днем эта же лодка перевозила овощи и пассажиров.

– Это вы будете капитан Кортни, новый командир «Серафима»? – дрожащим голосом спросил лодочник.

– Ты же видел афиши, да? – ответил Большой Дэниел, потому что Хэл слишком сосредоточился на своей новой любви и просто не слышал вопроса.

– У меня двое отличных сильных сыновей, они хотят плавать с вами, – продолжил старик.

– Пусть приходят, я на них посмотрю, – проворчал Большой Дэниел.

Прошло три дня с тех пор, как они развесили афиши, и он уже почти полностью набрал команду.

Он и в мыслях не держал отправляться в тюрьму и подкупать охрану, чтобы ему прислали заключенных получше. Напротив, Дэниел имел возможность выбирать из толпы свободных в этот момент моряков, тут же осадивших трактир. Условия на корабле компании предлагались лучше некуда – и каюты, и жалованье даже сравнивать не приходилось с тем, что предлагал Королевский военный флот.

Каждый бродяга в портах и каждый моряк, недавно сошедший на берег, отлично знал, что вот-вот начнется война с Францией и в каждом порту Британии появятся толпы вербовщиков и потащат на борт военных кораблей всех, кого сумеют поймать. И каждый дурак прекрасно знал, что куда умнее ухватить прямо сейчас отличную возможность и уйти в дальние океаны до того, как начнется эта смертельная игра.

Старший кораблестроитель, стоявший на юте, увидел высокую фигуру в шлюпке и по уверенности Хэла сразу догадался, кто это может быть. И подошел к поручням у трапа, ожидая, пока Хэл поднимется на палубу.

– Эфраим Грин к вашим услугам, капитан.

– Будьте любезны, мистер Грин, покажите мне корабль.

Хэл уже охватил взглядом грот-мачту и все уголки верхней палубы и сразу широким шагом направился к корме; Грин старался не отставать от него.

Они обошли весь корабль, от нижних трюмов до самого верха, и по пути Хэл коротко бросал Большому Дэниелу распоряжения, если видел что-то, что не удовлетворяло его до конца. Дэниел уточнял все для Уилсона, и тот сразу же заносил замечания в большой журнал в кожаном переплете, который нес под мышкой.

Дэниел и Уилсон уже превратились в отличную команду.

Когда Эболи повез Хэла обратно на постоялый двор, Хэл предоставил Дэниелу и Уилсону поискать себе место для ночлега в мешанине бревен и опилок, рулонов новой парусины и огромных бухт пеньковых канатов, занимавших палубы «Серафима». У этих двоих вряд ли нашлось бы время сойти на берег еще раз до того, как корабль будет готов к выходу в море.

– Вернусь завтра, пораньше утром, – пообещал Хэл Большому Дэниелу. – Мне понадобится список того, что уже есть на борту, можешь потребовать его у мастера Грина, и другой список – того, что еще нам нужно.

– Есть, капитан!

– Потом мы займемся грузовой декларацией и начнем приводить корабль в окончательный порядок.

– Да, капитан.

– Потом, если найдешь время, можешь начать поторапливать мастера Грина и его парней насчет парусов, чтобы мы могли выйти в море до начала зимы.

В этот день неприятный легкий ветерок дул с северо-востока, принося запах льда и заставляя людей плотнее заворачиваться в плащи, когда они стояли на открытой палубе.

– Как раз в такие вечера теплые южные ветры как будто шепчут мое имя… – Хэл улыбнулся, собираясь уходить.

Большой Дэниел ухмыльнулся:

– Да я почти чую в муссоне горячую пыль Африки.

Уже давно стемнело, когда карета въехала в мощеный двор «Большой Медведицы», но не успел еще Хэл выйти из экипажа, как все его сыновья выбежали из теплой светлой гостиной ему навстречу и потащились следом за ним вверх по лестнице в его личный номер.

По пути Хэл велел хозяину принести ему большую кружку теплого глинтвейна, потому что он насквозь промерз из-за резко сменившейся погоды, затем сбросил плащ на высокую спинку кресла и лишь после этого повернулся к серьезным мальчикам, выстроившимся перед ним:

– Чем я обязан такой чести? Что за делегация, джентльмены?

Он сделал серьезное лицо, под стать серьезности молодых лиц перед собой. Две головы повернулись к Тому, признавая в нем своего представителя.

– Мы хотели подписаться на плавание у Большого Дэниела, – пояснил Том. – Но он отправил нас к тебе.

– В каком вы звании, какой опыт имеете? – поддразнил их Хэл.

– У нас нет опыта, но мы всем сердцем желаем учиться, – сказал Том.

– Это приемлемо для Тома и Гая. Могу взять вас в качестве слуг капитана и назначить жалованье – гинея в месяц.

Лица юношей осветились радостью, но Хэл тут же добавил:

– Однако Дориан для этого слишком молод. Ему придется остаться в Хай-Уилде.

Мальчики ошеломленно застыли, потом близнецы в ужасе повернулись к Дориану.

Дориан изо всех сил пытался сдержать слезы:

– А кто будет обо мне заботиться, если Том и Гай уедут?

– Твой брат Уильям станет управляющим Хай-Уилда, пока я в море, а мастер Уэлш останется с тобой, чтобы ты не забывал об уроках.

– Уильям меня ненавидит, – тихо произнес Дориан, и его голос отчетливо дрожал.

– Ты к нему слишком несправедлив. Он строг, но он тебя любит.

– Он пытался меня убить, – сказал Дориан, – а если тебя не будет, он снова попытается. Мастер Уэлш не сможет ему помешать.

Хэл собрался было покачать головой, но тут в его памяти ярко вспыхнула картина прошлого, он увидел выражение лица Уильяма, когда тот сжимал горло ребенка…

Впервые он взглянул в глаза неприятной реальности и понял, что экстравагантное утверждение Дориана могло оказаться не таким уж далеким от истины.

– Я останусь и буду смотреть за Дорианом, – заявил Том в наступившей тишине.

Его напряженное лицо побледнело.

Хэл интуитивно понял, чего стоило Тому такое заявление: всем своим существом Том рвался в море, но теперь был готов отказаться от этого.

– Если ты так не хочешь оставаться в Хай-Уилде, Дориан, ты можешь переехать к своему дяде Джону в Кентербери. Он брат твоей матери и любит тебя почти так же, как я.

– Если ты действительно любишь меня, отец, ты не оставишь меня здесь. Пусть лучше брат Уильям убьет меня.

Дориан говорил с убеждением и решительностью, странными для столь юного существа, и Хэл оказался захвачен врасплох: он не был готов к такому категорическому отказу.

– Том прав, – твердо поддержал брата Гай. – Мы не можем оставить здесь Дориана. Оба мы не можем. Нам с Томом придется остаться с ним.

Слова Гая поразили Хэла сильнее, чем все остальное. Это было почти неслыханно – чтобы Гай занял такую уверенную позицию в каком бы то ни было вопросе; однако когда он это делал, никакая угроза не могла повлиять на него.

Хэл нахмурился, глядя на сыновей, его мысли беспорядочно кружились. Может ли он взять мальчика такого возраста, как Дориан, в поход, который наверняка окажется невероятно опасным? Потом он посмотрел на близнецов. Он ведь помнил: когда умерла его собственная мать, его отец, сэр Фрэнсис, взял его с собой в море, и сколько тогда ему было лет? Пожалуй, на год или два больше, чем сейчас Дориану.

Хэл почувствовал, как его решительность слабеет.

Потом он прикинул, с чем именно им наверняка придется столкнуться. И представил прекрасное тело Дориана, пронзенное летящими во все стороны обломками в момент обстрела корабля. Подумал о кораблекрушении, о том, как ребенок падает в море и тонет… или на каком-нибудь пустынном африканском берегу его пожирают гиены и прочие мерзкие твари.

Он смотрел на своего сына, на его золотую голову, на невинное и чудесное лицо, похожее на лицо резного серафима на носу его нового корабля…

И снова приготовился произнести слова отказа. Но в этот момент Том жестом защиты положил руку на плечо младшего брата. В этом жесте отсутствовала фальшь, он был исполнен спокойного достоинства, любви и чувства долга… и слова застыли на языке Хэла.

Он медленно, глубоко вздохнул.

– Я подумаю об этом, – ворчливо произнес он. – А пока идите отсюда, все трое. У меня и без того достаточно хлопот для одного дня.

Они попятились, вместе дошли до двери.

– Спокойной ночи, отец.

Когда они очутились в своей спальне, Том сжал плечи Дориана:

– Только не плачь, Дорри. Ты ведь знаешь: когда он говорит «подумаю», это значит «да». Но ты не должен реветь. Если ты отправишься в море со мной и Гаем, ты должен вести себя как мужчина. Понимаешь?

Дориан нервно сглотнул и с силой дернул головой, соглашаясь, но боясь ответить словами.

* * *

По аллее перед входом в Сент-Джеймсский дворец тянулась длинная вереница экипажей. Это здание представляло собой нечто фантастическое, похожее на замок для игрушечных солдатиков, с парапетами и башнями; его построил Генрих Восьмой, и им до сих пользовались короли.

Когда карета Хэла наконец остановилась, два ливрейных лакея шагнули вперед, чтобы открыть дверцу, и секретарь, которого прислал навстречу Хэлу лорд Хайд, тут же повел гостя в ворота дворца и через двор.

Здесь, у начала парадной лестницы, что вела наверх, в Большую галерею, стояли копьеносцы в стальных шлемах и нагрудных латах; секретарь показал свое удостоверение, и Хэлу позволили пройти. Лакеи доложили о нем зычными голосами:

– Капитан сэр Генри Кортни!

Стражи отсалютовали ему взмахом копий, и Хэл зашагал вверх по лестнице следом за испанским послом и его свитой. Поднявшись, Хэл обнаружил, что вся галерея целиком заполнена блестящим собранием джентльменов; здесь он увидел такую коллекцию великолепных мундиров, медалей, звезд, шляп с плюмажами и роскошных париков, что почувствовал себя деревенским увальнем.

Он огляделся в поисках приведшего его секретаря, но этот идиот уже куда-то исчез, затерявшись в толпе, и Хэл совершенно не представлял, что ему теперь делать.

Тем не менее причин ощущать себя здесь чужим у него не имелось, потому что он надел новый бархатный костюм цвета бургундского, специально сшитый для этого случая, а пряжки на его башмаках были из чистого серебра. На шее Хэла висел знак рыцаря-морехода ордена Святого Георгия и Священного Грааля, принадлежавший прежде его деду, а потом отцу. Это было прекрасное украшение: на массивной золотой цепи крепилась пластинка с изображением золотого льва Англии, и в лапах великолепный зверь с рубиновыми глазами держал земной шар, вокруг которого сияли в небе алмазные звезды.

Знак вполне соответствовал любому из мириад орденов и медалей, что сверкали вдоль всей галереи. У бедра Хэла висел меч Нептуна, и на его эфесе красовался синий сапфир, огромный, как куриное яйцо, а ножны были инкрустированы золотом.

В это мгновение кто-то по-свойски сжал его локоть, и голос Хайда негромко заговорил в ухо Хэла:

– Я рад, что вы смогли прийти. Но нам незачем зря терять тут время. Это же просто сборище павлинов, распустивших хвосты, но есть здесь и кое-кто, с кем стоит встретиться. Позвольте познакомить вас с адмиралом Шовелом. Он будет управлять новой военной верфью, которую король строит в Девенпорте. А еще с лордом Айлешемом – с ним полезно сойтись, он умеет устраивать дела.

Освальд Хайд быстро повел Хэла сквозь толпу – каждая из групп мгновенно расступалась при его приближении. Когда Хайд представлял Хэла кому-нибудь, на него смотрели очень внимательно, отмечая, что перед ними наверняка важная персона, раз уж он протеже самого канцлера.

Хэл заметил, что Хайд постепенно подводит его к красивой двери в конце галереи; в итоге они оказались первыми, с кем должен был встретиться тот, кто выйдет из этой двери.

Хайд наклонился поближе к Хэлу и тихо сказал:

– Его величество вчера подписал ваш патент.

Он достал из рукава камзола свернутый в трубку пергамент. Он был перевязан красной лентой и запечатан воском, на котором красовался оттиск Большой печати Англии с надписью: «Honi soit qui mal y pense»[2].

– Берегите его как зеницу ока.

Он вложил пергамент в ладонь Хэла.

– Не беспокойтесь, – заверил его Хэл.

Этот кусочек пергамента стоил целого состояния, да еще и пэрства.

В это мгновение все вокруг задвигались, негромко загудели голоса вдоль всей галереи – дверь резко распахнулась. Вильгельм Третий, король Англии и правитель Нидерландов, на своих маленьких ногах шагнул через порог. На нем были туфли, расшитые морским жемчугом и золотой витой нитью. Все в галерее разом согнулись в поклоне.

Конечно, Хэл знал об уродстве короля, но реальная картина повергла его в шок. Король Англии был ненамного выше Дориана, а его спина выпирала горбом, так что алая с синим мантия ордена Подвязки вздымалась над его маленькой птичьей головой, а массивная золотая цепь ордена, казалось, просто придавливает его к полу.

Рядом с ним его супруга, королева Мария, выглядела настоящей великаншей, хотя она была всего лишь стройной девушкой двадцати с небольшим лет.

Король сразу увидел Хайда и кивком подозвал его к себе.

Хайд низко склонился перед королем, подметая пол шляпой. Хэл, стоя на два шага позади, последовал его примеру. Король посмотрел на него через спину Хайда.

– Можете представить вашего друга, – сказал он с сильным голландским акцентом.

Голос у него оказался низким, сильным, совершенно не подходящим к столь детским формам.

– Ваше величество, представляю вам сэра Генри Кортни.

– Ах да. Мореход, – сказал король и протянул Хэлу руку для поцелуя.

У Вильгельма был длинный клювовидный нос, но широко расставленные глаза светились умом.

Хэл изумился тому, что его так сразу узнали, но сказал на хорошем голландском:

– Позвольте заверить ваше величество в моей искренней преданности.

Король бросил на него острый взгляд и ответил на том же языке:

– Где вы научились так хорошо говорить?

– Я провел несколько лет на мысе Доброй Надежды, ваше величество, – пояснил Хэл.

Он гадал, известно ли королю, что Хэл находился там в плену у голландцев. Темные глаза Вильгельма блеснули весельем, и Хэл понял, что королю все известно, – видимо, Хайд ему рассказал.

Но Хэлу казалось очень странным, что король Англии прежде являлся его злейшим врагом и что, будучи солдатом, брал верх над многими из тех английских генералов, которые теперь выстроились вдоль галереи, готовые выразить ему уважение и преданность.

– Надеюсь вскоре получить от вас хорошие вести, – сказал маленький человек, и королева кивнула Хэлу.

Он снова поклонился, и королевская свита двинулась дальше по галерее.

Встреча Хэла с монархом закончилась.

– Идите за мной, – сказал Хайд и потихоньку повел его к какой-то боковой двери.

Когда они вышли, он продолжал:

– Все прошло отлично. У короля изумительная память. Он вас не забудет, когда придет время попросить ту награду, о которой мы говорили.

Хайд протянул Хэлу руку:

– Вот эта лестница выведет вас во двор. Прощайте, сэр Хэл. Мы уже не увидимся до того, как вы отправитесь в поход, но я тоже ожидаю получить от вас хорошие вести о деяниях на Востоке.

* * *

Два корабля вместе двинулись вниз по реке. «Серафим» шел впереди, а «Йоркширец» следом, в двух кабельтовых от него. На «Серафиме» все еще оставались рабочие с верфи. Они не сумели завершить все работы к назначенной дате, как искренне обещали, но Хэл все равно снялся с якоря.

– Я отправлю ваших людей на берег, когда мы дойдем до Плимута, – сказал он мастеру Грину, кораблестроителю. – Если, конечно, они закончат все к тому времени. А если нет, я просто выброшу их в Бискайский залив, и пусть себе плывут домой.

Команда «Серафима» пока что не слишком ловко справлялась с делом. Хэл посмотрел назад, за корму, и увидел, какой резкий контраст с его новыми людьми представляет команда «Йоркширца» – там ставили паруса быстро и сноровисто. Эдвард Андерсон, капитан «Йоркширца», тоже наблюдал, и Хэл покраснел от стыда за неумелость своих людей.

Но он поклялся, что все кардинально изменится до того, как они дойдут до мыса Доброй Надежды.

Когда они вышли в открытые воды пролива, ветер сменил направление и усилился, превращаясь в осенний шторм.

Солнце скрылось за тучами, море обрело мрачный зеленый цвет и забурлило. Ночная темень наступила прежде времени, так что два корабля потеряли друг друга из вида еще до того, как миновали Дувр.

Несколько дней «Серафим» болтался на волнах, но, когда они наконец прошли остров Уайт, Хэл обнаружил «Йоркширца» всего в четырех милях от себя, он шел тем же курсом.

– Отлично!

Хэл кивнул и сложил подзорную трубу.

Он пока что не утвердился в своем мнении об Андерсоне. Капитан «Йоркширца», крепкий уроженец Йоркшира, краснолицый, неулыбчивый и неразговорчивый, похоже, не желал признавать старшинство Хэла над собой. Но несколько последних дней, по крайней мере, доказали, что на него можно положиться.

Хэл снова сосредоточился на «Серафиме». Команда уже лучше справлялась с делом, потренировавшись в сложных условиях, и люди вроде бы работали бодро и с охотой, как и следовало. Хэл предложил хорошее жалованье, чтобы сохранить за собой лучших, но разницу между тем, что давала компания, и своим предложением он возмещал из собственного кармана.

Как раз в это время трое мальчиков появились у сходного трапа; мастер Уэлш отпустил их с занятий. Возбужденные, они вели себя шумно и ни в малейшей мере не страдали от морской болезни, после того как море несколько дней штормило. Эболи нашел им подходящую для моря одежду еще в Лондоне, где вдоль доков расположилось множество мелких лавок. Мальчишки неплохо устроились на судне, к тому же обладали лучшей экипировкой по сравнению с той, что имелась в свое время у Хэла, когда он впервые вышел в море со своим отцом.

Старик считал, что юнца нельзя баловать, и Хэл отлично помнил свои грубые парусиновые штаны и пропитанный смолой бушлат, жесткий от морской соли, натиравший под мышками. А штаны натирали между бедрами. Хэл грустно улыбнулся при воспоминании о том, как он спал рядом с Эболи на сыром соломенном тюфяке на открытой палубе, вместе с рядовыми матросами, как ел, сжавшись под прикрытием одного из орудий, управляясь с рагу пальцами и кинжалом, как грыз твердые галеты, как пользовался для особых нужд кожаным ведром; и он ни разу не мылся от начала и до конца плавания. «Это меня немного обижало, – думал Хэл. – Но, с другой стороны, принесло некоторую пользу».

И все-таки он считал, что с молодым человеком необязательно обращаться как со свиньей, чтобы сделать из него хорошего моряка.

Конечно, и условия и обстоятельства его первого плавания с отцом были совсем другими. Старая «Леди Эдвина» была вполовину меньше «Серафима», и даже каюта его отца выглядела собачьей будкой по сравнению с просторной каютой на корме, которая теперь имелась в распоряжении Хэла.

Хэл велел рабочим отделить перегородкой небольшую часть его каюты, чуть побольше буфета для посуды, и устроить там три узкие полки, служившие теперь койками для его сыновей.

Мастера Уэлша он нанял на должность служащего при капитане, невзирая на протесты воспитателя, твердившего, что он вовсе не моряк. От него требовалось продолжать обучение мальчиков, используя собственную крохотную каюту как классную комнату.

И теперь Хэл с одобрением наблюдал, как Дэниел мгновенно перехватил орущих мальчишек, стоило тем появиться на палубе, и сурово приказал выполнять те задания, которые он им дал. Дэниел разделил двойняшек, поставив Тома на вахту правого борта, а Гая отправив на левый борт. Они постоянно дурно влияли друг на друга. Близость Гая подталкивала Тома к тому, чтобы показать себя, в то время как Том отвлекал Гая своими выходками. Дориана же послали на камбуз помогать коку готовить завтрак.

Хэла слегка кольнула тревога, когда он подумал, что Дэниел мог отправить двойняшек на мачты, чтобы помогать управляться с парусами, но ему не о чем было беспокоиться: требовалось время, для того чтобы у парней как следует окрепли ноги и они научились легко балансировать на качающейся палубе. А пока Дэниел держал их на открытой палубе.

Хэл знал, что вполне может оставить сыновей под внимательным взглядом старого соратника, и занялся другими проблемами. Он мерил шагами ют, прислушиваясь к тому, как живет под ним корпус корабля, ощущая, как судно отзывается на каждое изменение в положении парусов.

Корабль немного ныряет носом, решил он, когда «Серафим» захлестнула зеленая волна; вода прокатилась по палубе и ушла в шпигаты. Все последние дни он представлял, как именно следует перераспределить груз в трюмах, в особенности тяжелые бочки с водой, чтобы достичь нужного продольного угла наклона корабля. Он прикинул, что тогда скорость может увеличиться на два узла.

Да, Чайлдс отправил его в военный поход, однако главной заботой Ост-Индской компании всегда являлась прибыль, поэтому трюмы «Серафима» ломились от разных товаров, которые следовало доставить в фактории компании рядом с Бомбеем.

Пока часть сознания Хэла занималась распределением грузов, другая часть наблюдала за командой. Хэлу все еще не хватало вахтенных офицеров. Это и стало главной причиной, чтобы он шел к Плимуту, вместо того чтобы отправиться прямиком вокруг французского побережья, пересечь Бискайский залив и пойти прямо на юг, к глыбе Африканского континента, и далее – к мысу Доброй Надежды. Плимут был «домашним» портом, и Дэниел с Эболи знали в городе и окрестностях почти всех мужчин, женщин и детей.

– Я могу заполнить судовой список лучшими в Англии людьми уже через день после того, как сойду на причал в Плимуте! – хвастал Дэниел.

И Хэл знал, что это действительно так.

К удовольствию Хэла, Уилсон сообщил ему:

– Мой дядя Нед прислал весточку, что будет ждать нас там.

Хэлу очень хотелось заполучить на «Серафим» Неда Тайлера.

Но, кроме нужды пополнить команду, имелись и другие причины для этого вояжа. В Лондоне просто не представлялось возможным найти нужное количество пороха и зарядов. Ирландская война привела к тому, что военного снаряжения не хватало, а теперь, когда на горизонте маячила еще и война с Францией, адмиралтейство наложило лапу на каждый бочонок пороха и на каждое пушечное ядро.

Однако Хэлу принадлежал один из складов в доках Плимута, который до отказа был забит бочками пороха и железными ядрами и пулями. Хэл приготовил все это, готовясь к последнему походу на «Золотой ветви», от которого вынужден был отказаться, когда мать Дориана умерла и оставила ему младенца. И хотя припасы лежали там уже несколько лет, Хэл тогда закупил новомодный порох, который не портился так быстро, как порох старых сортов, а значит, должен был остаться в хорошем состоянии.

И наконец, имелась еще одна причина зайти в Плимут.

Чайлдс навязал Хэлу пассажиров, которых следовало доставить на фабрику компании рядом с Бомбеем, и они должны были ждать его в порту. Чайлдс не сказал, сколько там человек, и Хэл только надеялся, что их окажется немного. Помещений на любом корабле всегда не хватало, даже на таком большом, как «Серафим», и кому-то из его офицеров придется уступить свои каюты пассажирам…

Хэл так погрузился в свои проблемы, что ему казалось, будто они только что прошли мимо острова Уайт. Но они уже огибали мыс Гара, шли мимо острова Дрейка по проливу Эресунн к Плимуту.

На берегу несколько десятков зевак наблюдали за двумя красивыми кораблями, подходившими к причалу.

Дэниел остановился рядом с Хэлом и проворчал:

– Видишь вон ту седую голову, что сияет, как маяк? – Он кивнул в сторону набережной. – Такую сразу заметишь, да?

– Боже, да это мастер Нед! – захохотал Хэл.

– А рядышком Уилл Картер. Похоже, Нед взял его на буксир, – кивнул Дэниел.

– Хороший парень наш Уилл.

– С ним как с третьим помощником и с Недом ты, похоже, получишь всех своих вахтенных офицеров, капитан, сэр.

Как только они причалили, Нед Тайлер мгновенно очутился на палубе, и Хэл с трудом удержался от того, чтобы обнять его.

– Рад тебя видеть, мистер Тайлер!

– И я, – кивнул Нед. – И кораблик у вас под ногами симпатичный, но только он ныряет носом, а паруса похожи на ком грязных простыней в день большой стирки.

– Но ты же всем этим займешься, Нед, разве не так? – сказал Хэл.

Нед скорбно кивнул:

– Ладно, займусь, капитан.

Несмотря на дурные дороги, Эболи уже добрался сюда из Лондона со своей каретой и теперь ждал на причале, сидя в кучерской кабинке. Хэл приказал Дэниелу начать перевозку пороха со склада и вытащить из трюма «Серафима» бочки с водой на причал, чтобы перераспределить груз, обращая особое внимание на продольный угол наклона корпуса корабля. А потом позвал сыновей, и они направились туда, где их ждал Эболи с лошадьми.

Гай последовал за отцом послушно, даже с некоторым облегчением.

А вот Том и Дориан спустились по трапу на твердую землю лишь после многих попыток отвертеться от поездки, они даже изо всех сил старались как можно дольше прощаться с теми членами команды, с которыми успели подружиться.

Эти двое чувствовали себя на борту корабля так, словно родились для моря.

Впрочем, подумал Хэл, это и в самом деле так. Он усмехнулся.

– Эй, поскорее, вы двое! Можете вернуться завтра и помочь Большому Дэниелу с перегрузкой.

Как только мальчики вскарабкались в кабинку к Эболи, Хэл сказал:

– Вези нас в Хай-Уилд, Эболи.

* * *

Немного позже, когда карета миновала ворота в каменной стене, означавшей границу имения, Том, посмотрев вперед, увидел одинокого всадника, рысью скакавшего через вересковую пустошь; тот явно собирался встретиться с каретой у подножия холма.

Даже издали было видно, что это высокий человек во всем черном; он сидел на черном жеребце и ехал со стороны оловянного рудника у Ист-Рашвулда.

Дориан в то же самое мгновение увидел Черного Билли и придвинулся немного ближе к Тому, словно ища защиты; но оба мальчика не произнесли ни слова.

Уильям направил коня к живой изгороди. Конь и всадник взлетели в воздух, и черный плащ развевался за спиной Уильяма, – и вот уже конь приземлился и тут же повернул к дороге, навстречу карете.

Уильям не обратил внимания ни на Эболи, ни на двух младших братьев в кучерской кабинке, а просто развернул жеребца и поехал рядом с каретой.

– Рад встрече, отец! – крикнул он Хэлу в окошко кареты. – Добро пожаловать в Хай-Уилд! Мы уже соскучились.

Хэл выглянул в окно, улыбаясь, и они с сыном погрузились в оживленную беседу.

Уильям быстро сообщил обо всем, что происходило в отсутствие Хэла, уделяя особое внимание работе рудников и сбору урожая.

Они проехали мимо холма к большому дому, и вдруг Уильям прервал рассказ, издав раздраженный возглас.

– Ох! Я забыл упомянуть, что из Брайтона приехали твои гости. Они уже два дня тебя ждут.

– Мои гости? – Хэл явно был озадачен.

Уильям хлыстом показал на фигуры вдали, на лужайке. Высокий солидный джентльмен стоял рядом с двумя леди, а две девочки в ярких передниках уже наперегонки мчались по траве навстречу карете, взвизгивая от возбуждения, словно кипящий чайник.

– Девчонки! – презрительно проговорил Дориан. – Мелкие девчонки!

– Но там и постарше есть, – заметил Том.

Его острый взгляд уже приметил стройную фигурку одной из тех, что держали под руки осанистого джентльмена.

– И чертовски хорошенькая!

– Поосторожнее, Клебе! – проворчал Эболи. – Последняя сбросила тебя в воду.

Но Том уже насторожился, как гончая, почуявшая птицу.

– Да кто они такие, черт побери? – раздраженно спросил Уильяма Хэл.

Его настолько поглощала подготовка корабля к дальнему плаванию, что появление нежданных гостей в Хай-Уилде выглядело совершенно несвоевременным.

– Некий мистер Битти и его семейство, – ответил Уильям. – Мне сказали, что ты их ждешь, отец. Разве это не так? Если нет, сейчас же велим им собрать вещички.

– Да будь я проклят! – воскликнул Хэл. – Совсем забыл! Должно быть, это те самые пассажиры «Серафима», которых я должен отвезти в Бомбей. Битти, похоже, и есть новый генеральный ревизор компании. Но Чайлдс не упомянул, что с ним будет целая толпа. Вот досада! Четыре женщины! И где, черт подери, я найду для них место?

Хэл, однако, постарался скрыть свое раздражение, когда вышел из кареты и поздоровался с семейством:

– Мистер Битти, к вашим услугам, сэр. Лорд Чайлдс мне о вас сообщил. Надеюсь, вы спокойно добрались до Девона?

По правде говоря, Хэл ожидал, что пассажиры найдут себе жилище в порту, а не явятся в Хай-Уилд, но он изобразил на лице приветливость и повернулся к жене Битти.

Миссис Битти обладала дородным телом, как и ее муж, и это неудивительно: они уже двадцать лет сидели за одним обеденным столом. Лицо у нее было красным и круглым, как детский мячик, но из-под оборок ее чепчика выглядывали девичьи кудряшки. Она со слоновьей элегантностью присела перед Хэлом в реверансе.

– Я очарован, мадам! – галантно произнес Хэл.

Она хихикнула, когда Хэл поцеловал ей руку.

– Могу я представить вам мою старшую дочь, Кэролайн?

Леди прекрасно знала, что сэр Генри Кортни не просто один из богатейших людей в Девоне и крупный землевладелец, но еще и вдовец.

Кэролайн было почти шестнадцать, и она выглядела прелестно. Миссис Битти тут же прикинула, что разница в возрасте между ней и Хэлом около двадцати пяти лет, и такой же была разница в возрасте между нею самой и мистером Битти. Впереди было долгое путешествие, много времени для того, чтобы зародилась дружба… и ведь иногда мечты сбываются?

Хэл поклонился девушке, присевшей в реверансе, но не сделал попытки поцеловать ей руку. Его взгляд перешел на двух девочек, скакавших как кузнечики вокруг родителей.

– А кто эти две юные леди? – поинтересовался он с отеческой улыбкой.

– Я Агнес!

– А я Сара!

К тому времени, когда они дошли до крыльца и парадной двери Хай-Уилда, Хэл уже держал за руки обеих девочек, а они обе болтали и подпрыгивали, таращась на него и добиваясь внимания.

– Ему всегда хотелось иметь дочь, – негромко сказал Эболи, нежно наблюдая за своим хозяином. – А он только и получил что целую банду озорников!

– Да это же просто девчонки! – высокомерно бросил Дориан.

Том промолчал. Он вообще не сказал ни слова с тех пор, как подошел к Кэролайн достаточно близко, чтобы рассмотреть ее как следует. И с того момента был сражен.

Кэролайн и Гай поднялись по ступеням следом за остальными. Они о чем-то разговаривали, но наверху Кэролайн остановилась и оглянулась. И ее взгляд встретился со взглядом Тома.

Девушка была так прекрасна, что прежде Том и вообразить не мог подобного. Она была такого же роста, как и Гай, но обладала узкими плечами и тонкой гибкой талией. Крошечные ножки в нарядных туфельках загадочно выглядывали из-под кружевных слоев панталон и юбок. Руки, едва прикрытые пышными рукавами, сияли светлой безупречной кожей. Тонкое лицо, пухлые розовые губы, большие фиолетовые глаза…

Она посмотрела как будто сквозь Тома без какого-либо выражения, ее лицо выглядело спокойным и неулыбчивым, она словно бы и не видела Тома, он для нее как будто и не существовал… А потом она отвернулась и вместе с семьей направилась в дом. Том только теперь заметил, что сдерживает дыхание, и наконец шумно вздохнул.

Эболи покачал головой. Он ничего не упустил. И подумал, что им предстоит долгое путешествие. И возможно, опасное…

* * *

«Серафим» уже шесть дней стоял у причала. Даже притом что Нед Тайлер и Большой Дэниел постоянно подгоняли рабочих, те не смогли закончить все дела раньше. Но только тогда, когда последний стык был подогнан и закреплен, а последний клин вбит на место, Дэниел велел рабочим собрать вещички и сесть в почтовую карету, чтобы вернуться на верфи в Дептфорде.

К этому времени весь груз, провизия и оружие были вынесены из трюмов «Серафима» и уложены заново, а Хэл, стоя в заливе на одном из баркасов, проверял продольный угол наклона корабля. Эдвард Андерсон с «Йоркширца» проявил доброжелательность и прислал собственную команду, чтобы помочь Хэлу в тяжких трудах.

А тем временем Нед отослал всю парусину в мастерскую по изготовлению парусов. Он лично проверил каждый стежок и каждый подгиб, и то, что ему не понравилось, заставил переделать. А потом он наблюдал за тем, как каждый парус распаковывают, помечал его и убирал в специальные ящики, чтобы все оставалось под рукой.

Разобравшись с парусами, Нед занялся инспекцией запасных брусьев, рей и прочего и лишь потом вернул их на борт. Том таскался следом за ним, постоянно задавая вопросы и жадно набираясь знаний обо всех тонкостях морского дела.

Хэл лично выпил по ковшу воды из каждой бочки, прежде чем их вернули в трюмы, – он хотел удостовериться, что их содержимое свежо. Кроме того, он открыл каждый третий бочонок с солониной и заставил корабельного хирурга доктора Рейнольдса проверить качество свинины и говядины, а также сухих галет и муки, желая, чтобы вся пища на корабле была наилучшей. Все прекрасно знали, что к тому времени, когда они доберутся до мыса Доброй Надежды, вода может позеленеть, в сухари может пробраться долгоносик, однако Хэл был полон решимости хотя бы начать долгий путь с надежными продуктами. Команда прекрасно заметила его озабоченность, и матросы одобрительно переговаривались об этом между собой.

– Немногие капитаны так-то вот хлопочут! Некоторые берут поганую свинину в адмиралтействе, просто чтобы сэкономить гинею-другую!

А еще Хэл вместе со своими артиллеристами как следует проверил порох, удостоверяясь, что в бочонки не пробралась влага.

После этого они выложили на палубу все мушкеты, сто пятьдесят штук, и убедились, что кремни в них крепкие и при ударе пускают фонтаны искр на порох.

Палубные орудия выкатили на открытое место и смазали как следует их лафеты. Расставили по местам фальконеты и малые пушки, а также отправили необходимое вооружение в гнезда на мачтах. Все было организовано так, чтобы ничего не препятствовало, пройдя рядом с вражеским кораблем, осыпать его градом снарядов с любого борта.

А кузнец и его помощники занимались тем, что затачивали абордажные сабли и топоры и укладывали их на высокие оружейные стойки, чтобы в нужный момент все это команда могла быстро схватить.

Хэл долго ломал голову над корабельным расписанием, подбирая для каждого члена команды правильное место во время боя. Потом ему пришлось еще как следует подумать над размещением нежданных пассажиров. В конце концов он выставил сыновей из их новой каюты и отдал ее трем сестрам Битти, а третьему помощнику Уиллу Картеру пришлось уступить свою каюту, совсем крошечную, мистеру Битти и его жене. Двум их весьма объемистым телам предстояло втиснуться в маленькое помещение, и Хэл лишь усмехался, мысленно представляя эту картину.

Потом в кормовой каюте «Серафима» Хэл провел долгие часы с Эдвардом Андерсоном, капитаном «Йоркширца», разрабатывая с ним систему сигналов, с помощью которой они могли бы поддерживать связь в открытом море. Уже сорок лет назад трое моряков с «Генерала морей» – Блэйк, Дин и Монк – создали новейшую систему сигналов: с помощью флагов днем и с помощью фонарей ночью. Хэл раздобыл экземпляр их брошюры, которая называлась «Инструкция для лучшего управления флотом во время боев», и они с Андерсоном воспользовались пятью флагами и четырьмя фонарями как основой для собственного набора сигналов.

Значение флагов зависело от их сочетания и положения на реях. Ночью фонари следовало выставлять в определенном порядке по вертикали и горизонтали, квадратом либо треугольником, на грот-мачте и грот-рее.

Договорившись о сигналах, капитаны согласовали также места встреч на случай, если корабли потеряют друг друга в море в условиях дурной видимости или во время сражения. В конце этих долгих обсуждений Хэл обрел уверенность, что достаточно хорошо узнал Андерсона и вполне может ему доверять.

На седьмые сутки после возвращения из Плимута подготовка к выходу в море завершилась, и в последний день в порту Уильям устроил в столовой Хай-Уилда роскошный ужин.

Кэролайн посадили между Уильямом и Гаем за длинным обеденным столом. Том сидел напротив нее, однако стол был слишком широк для непринужденной беседы через него. Но это не имело значения, потому что Том впервые совершенно не мог придумать, что сказать. Он мало ел, почти не притрагиваясь к лобстеру и морскому языку, своим любимым блюдам. Он с трудом мог оторвать взгляд от чудесного, безмятежного лица девушки.

Зато Гай почти сразу выяснил, что Кэролайн любит музыку, и они нашли общий язык. Гай под руководством мастера Уэлша научился играть на клавесине и лире, изящном, модном струнном инструменте. Том же не проявил никаких способностей в этом деле, а что до его пения, то мастер Уэлш говорил, что от него любая лошадь встанет на дыбы.

Во время их пребывания в Лондоне мастер Уэлш водил Гая и Дориана на какой-то концерт. У Тома очень кстати заболел живот, что позволило ему не ходить с ними, но теперь он горько об этом сожалел, наблюдая, как Кэролайн с откровенным восторгом слушает рассказ Гая о том вечере, о музыке и о блестящем лондонском обществе. Гай, похоже, мог даже припомнить, какие именно платья и драгоценности надели женщины на концерт, и большие фиолетовые глаза не отрывались от него.

Том попытался отвлечь ее внимание от Гая рассказом об их посещении Бедлама в Мурфилде, где они видели сумасшедших в железных клетках.

– Когда я бросил в одного из них камень, он схватил собственное дерьмо и швырнул в меня! – с удовольствием сообщил он. – К счастью, в меня он не попал, зато угодил в Гая.

Верхняя губа Кэролайн, похожая на бутон розы, слегка приподнялась, словно она учуяла то, о чем ей поведали, а ее взгляд, ставший пронзительным, как у василиска, прошил Тома насквозь, заставив его онеметь. А она опять повернулась к Гаю.

Дориан, напряженно выпрямившись, сидел между Агнес и Сарой в самом конце стола. Девочек скрывал от взглядов родителей ряд букетов в серебряных вазах и высокие канделябры. Они хихикали и перешептывались в течение всего ужина, болтали всякую ерунду, обменивались пустыми шутками, которые им самим казались умными, и им даже приходилось прикрываться салфетками, чтобы сдержать веселье.

Дориан буквально корчился от смущения и страха, что лакеи, стоявшие за спинами гостей, могут рассказать о его страданиях в комнатах слуг. Тогда даже последний мальчишка с конюшен, бывший его закадычным дружком, начнет его презирать как простофилю.

Во главе стола сидели Хэл и Уильям, а также мистер Битти и Эдвард Андерсон, и они говорили о короле.

– Бог свидетель, я вовсе не рад тому, что на троне сидит голландец, но, вообще говоря, этот маленький джентльмен в черном бархате уже проявил себя как воин, – заметил Битти.

Хэл кивнул:

– Да, он сильно сопротивляется Риму и не любит французов. Одно это вызывает во мне преданность. Но я также нахожу его человеком с острым взглядом и умом. Думаю, он будет для нас хорошим королем.

Элис Кортни, молодая жена Уильяма, сидела рядом с Хэлом, бледная и тихая. В противоположность первым дням влюбленности и послушности она вообще не смотрела через стол на своего мужа. Сбоку на ее лице, под ухом, виднелся темный синяк, который она попыталась скрыть под слоем рисовой пудры и припрятать под локоном темных волос. Она весьма односложно отвечала на болтовню миссис Битти.

В конце ужина Уильям встал и постучал серебряной ложкой по своему бокалу, требуя внимания.

– Поскольку я остаюсь отвечать за все, пока остальные члены моей любимой семьи отправляются в дальний вояж… – начал он.

Том спрятался за большим букетом, чтобы его не видели Уильям и отец, и, сунув палец в рот, изобразил сильную тошноту.

Дориан счел это таким забавным, что закашлялся и подавился от смеха, и поспешил сунуть голову под стол.

Кэролайн бросила на Тома короткий надменный взгляд и передвинула свой стул так, чтобы Том не видел ее за цветами. Не обратив внимания на все эти моменты, Уильям продолжил:

– …Я знаю, отец, что ты, как и много раз прежде, вернешься к нам с еще большей славой и на корабле, нагруженном богатствами. Я буду жить в ожидании этого дня. Но пока ты здесь, я хочу, чтобы ты знал: дела семьи здесь, в Англии, будут находиться под моей неусыпной заботой.

Хэл откинулся на спинку стула, полуприкрыв глаза, и с улыбкой слушал торжественные клятвы старшего сына. Но когда Уильям упомянул о своих троих единокровных братьях, Хэл ощутил укол сомнения: в голосе Уильяма что-то изменилось.

Хэл резко открыл глаза и увидел, что Уильям смотрит на Тома, сидящего в конце стола. Ледяной темный взгляд Уильяма так не соответствовал теплоте произносимых слов, что Хэл сразу понял: все, что говорил старший сын, было неискренним.

Уильям ощутил недовольство отца и оглянулся на него, мгновенно скрыв свою злобу. Его лицо тут же вновь засияло нежностью, смешанной с грустью от неминуемой разлуки с любимыми.

Однако то, что Хэл успел увидеть в глазах Уильяма, вызвало у него целый поток мыслей и одновременно странное предчувствие, дурное и тяжелое, что он в последний раз сидит за таким вот столом вместе со всеми своими сыновьями. «Ветер риска и опасностей унесет всех нас прочь, – подумал он, – и каждый отправится собственным курсом. Кто-то уже не увидит Хай-Уилда…»

На него навалилась такая глубокая меланхолия, что он оказался не в силах стряхнуть ее и просто заставил свои губы улыбаться, когда встал, чтобы ответить на тост Уильяма.

* * *

Ветер и волны понесли наконец корабли к открытому морю. Уильям, сидя на своем Султане, вороном жеребце, высоко взмахнул шляпой, салютуя двум кораблям. Хэл подошел к поручням на юте, чтобы ответить на его салют, а потом отвернулся и начал отдавать приказы рулевому, разворачивая корабль на юг.

– Ветер держится? Не помешает идти до Ушанта? – спросил он Неда Тайлера, когда они обогнули мыс Пенли и зеленые холмы Англии начали таять за кормой.

Нед стоял у новомодного рулевого колеса, которое на таком современном корабле заменило древний румпель. Это колесо стало изумительным изобретением: если, используя румпель, рулевой был ограничен поворотом на пять градусов по обе стороны от центра, то эта новая штуковина, штурвал, позволяла делать поворот в целом на семьдесят градусов, и это давало возможность гораздо лучше управлять кораблем.

– Ветер устойчивый, капитан. Юго-юго-запад, – ответил Нед.

Он прекрасно знал, что это был формальный вопрос, потому что Хэл внимательно изучил карты, прежде чем выйти из каюты, а направление ветра и сам чувствовал.

– Отметь на траверз-доске, – сказал Хэл.

Нед воткнул колышек в дырку на краю круглой доски.

Следовало добавлять по колышку каждые полчаса, а в конце вахты будут определены главный курс и положение корабля по навигационному счислению.

Хэл прошелся по палубе, глядя вверх, на паруса. Ветер дул с левого борта, легко наполняя их. Благодаря Неду каждый парус выглядел безупречно, и «Серафим» как будто летел, перепрыгивая с волны на волну. Хэла охватило радостное возбуждение такой силы, что он удивился. «Мне казалось, что я слишком стар для того, чтобы восторгаться, оказавшись на палубе и ожидая приключений», – подумал он.

Он постарался придать своему лицу спокойное выражение, а походке – неторопливое достоинство, но на юте стоял Большой Дэниел, наблюдая за ним, и их взгляды встретились. Ни один из мужчин не улыбнулся, но каждый прекрасно понял чувства другого.

Пассажиры поначалу стояли в средней части корабля, выстроившись вдоль поручней. Женские юбки развевались и шуршали на ветру, а чепчики приходилось придерживать. Но как только «Серафим» оставил сушу далеко позади и ощутил полную мощь открытого моря, женские восторженные восклицания понемногу затихли, пассажирки одна за другой оставили поручни и поспешили вниз, оставив одну только Кэролайн стоять рядом с ее отцом.

Весь этот день и несколько следующих ветер набирал силу. Он гнал вперед два корабля, пока наконец к вечеру не начал угрожать настоящим штормом, и Хэлу пришлось убавить парусов. Когда стемнело, корабли подняли на грот-мачты сигнальные фонари. А на рассвете Нед постучал в дверь каюты Хэла, чтобы сообщить: «Йоркширец» виден в двух милях за кормой, а впереди слева по борту виден Ушант.

Еще до полудня они обогнули Ушант и направились прямиком в бурные воды Бискайского залива, оправдывавшего свою зловещую репутацию. Всю следующую неделю команда могла использовать отличную возможность как следует потренироваться в управлении парусами, чтобы провести корабль через беспокойные воды и сильные ветра. Среди женщин, похоже, одна лишь Кэролайн не страдала от морской болезни, и она вместе с Томом и Дорианом каждый день присутствовала на уроках мастера Уэлша в тесной каютке.

Она говорила мало и совсем не обращалась к Тому, продолжая игнорировать его, даже когда он говорил весьма умные вещи. Она отклонила предложенную им помощь в решении математических задач мастера Уэлша.

Языки и математика – в этих двух областях Том преуспевал.

Кэролайн отказалась и от уроков арабского, которым мальчики каждый день занимались по часу с Элом Уилсоном.

Пока они пересекали Бискайский залив, Гай лежал плашмя, страдая от морской болезни. Хэла очень беспокоило, что кто-то из его сыновей может стать жертвой волнения на море. Тем не менее он устроил для Гая постель в каюте на корме, и Гай лежал там, бледный и стонущий, словно на грани смерти, не в силах принимать пищу и лишь глотая воду из кружки, которую Эболи держал перед ним.

Миссис Битти и ее младшие дочери чувствовали себя не лучше. Ни одна из них не покидала каюту, и доктор Рейнольдс, которому помогала Кэролайн, проводил почти все дни в заботах о них. Это было не слишком воодушевляющее занятие: приходилось то и дело выбегать наружу с полными горшками и выплескивать их содержимое за борт.

В каютах на корме царствовал кислый запах рвоты.

Хэл приказал теперь держать курс строго на запад, чтобы в темноте не налететь на острова, Мадейру или Канарские, и в надежде поймать более удачный ветер и поскорее дойти до экваториальной зоны. Однако они успели достичь тридцать пятого градуса северной широты, оставив Мадейру в сотне лиг к востоку, когда шторма начали постепенно утихать. Теперь Хэл смог заняться ремонтом парусов и рей, пострадавших в штормах, и потренировать команду в других занятиях, кроме как поднимать и спускать паруса.

Команда смогла наконец просушить мокрую насквозь одежду и постели, а кок получил возможность разжечь огонь и приготовить горячую еду.

На корабле воцарилось совсем другое настроение.

Через несколько дней миссис Битти и ее младшие дочери снова появились на палубе. Поначалу бледные и слабые, вскоре они воспряли духом. И через короткое время Агнес и Сара стали настоящей корабельной чумой. Особое внимание они уделяли Тому, считая его почему-то героем, достойным поклонения; чтобы сбежать от них, Том уговорил Эболи отправить его наверх, не спрашивая разрешения отца, – они оба знали, что такого разрешения не получить.

Хэл вышел на палубу во время смены дневной вахты и увидел Тома на рее в тридцати футах над палубой; босые ноги Тома твердо стояли на рее, и он помогал брать риф грот-паруса.

Застыв на половине шага с запрокинутой головой, Хэл лихорадочно искал причину, по которой мог приказать Тому спуститься на палубу, не роняя его достоинства. Он повернулся в сторону рулевого, увидел, что все офицеры на палубе наблюдают за ним, и с рассеянным видом подошел к Эболи, стоявшему у поручней.

– Я помню, как ты сам впервые забрался на грот-мачту, Гандвана, – тихо произнес Эболи. – Это произошло в неспокойном море у мыса Агульяс. И ты сделал это потому, что я запретил тебе подниматься выше первой ванты. Ты был тогда на два года моложе, чем сейчас Клебе, но всегда был непослушен.

Эболи неодобрительно покачал головой и сплюнул в воду.

После небольшой паузы он продолжил:

– Твой отец, сэр Фрэнсис, хотел тебя высечь. Надо было с ним согласиться.

Хэл отлично помнил тот случай. То, что началось как мальчишеская бравада, обернулось презренным ужасом, когда он взобрался на верхушку мачты и увидел внизу, в сотне футов, крошечную палубу, окруженную пенными зелеными волнами, на которых подпрыгивал корабль, а за ним тянулась белая полоса…

Неужели Том теперь на целых два года старше, чем он был в тот день? К тому же рея, на которой стоял его сын, находилась едва на половине высоты мачты…

– Мы с тобой оба не раз видели, как люди падают с главной реи, – проворчал он. – Они ломают кости и погибают точно так же, как если бы поднялись в два раза выше.

– Клебе не упадет. Он ловкий, как обезьяна. – Эболи вдруг усмехнулся. – Должно быть, у него это в крови.

Хэл не обратил внимания на его слова и вернулся в свою каюту под предлогом необходимости заполнить судовой журнал, но на самом деле он просто не мог видеть, как его сын болтается где-то в воздухе.

Остаток времени до полудня он ждал, что вот-вот послышится ужасающий удар о палубу над его головой или крик: «Человек за бортом!»

Но вот в дверь каюты наконец постучали, и в дверь просунул голову Том, сияя от гордости: он принес сообщение от вахтенного офицера. Хэл чуть не подпрыгнул от облегчения и крепко обнял сына.

Они наконец вышли в экваториальную зону штилей, и корабль безмятежно затих с обвисшими парусами. В середине утра Хэл находился в своей каюте вместе с Большим Дэниелом, Недом Тайлером и Уилсоном, снова изучая описание, данное Уилсоном чудовищу Джангири. Хэл желал, чтобы все его люди знали, чего им следует ожидать, и высказали свои соображения о том, как лучше выманить Джангири и заставить его сражаться или хотя бы отыскать его в порту укрытия.

Вдруг Хэл умолк на половине слова и вскинул голову. На палубе наверху происходило что-то необычное, слышались торопливые шаги, голоса и смех.

– Прошу прощения, джентльмены…

Он вскочил и быстро направился по коридору, чтобы посмотреть, что происходит.

На палубе собрались все свободные от вахты люди, а если точнее – то, похоже, вообще все, кто находился на борту. Все головы были запрокинуты, а глаза устремлены на грот-мачту.

Хэл проследил за их взглядами.

Том беспечно сидел верхом на грот-рее и весело кричал Дориану:

– Ну же, Дорри, давай! Не смотри вниз!

Дориан стоял на рее на стеньге под ним.

На одно ужасное мгновение Хэлу показалось, что мальчик просто застыл там, в восьмидесяти футах над палубой. Но Дориан пошевелился.

Он сделал один осторожный шаг, потом схватился за канаты над своей головой и снова шагнул.

– Отлично, Дорри! Теперь еще чуть-чуть!

Гнев Хэла на Тома стократно возрос из-за страха за ребенка. «Мне бы следовало содрать ему всю шкуру со спины, еще когда он в первый раз выкинул такую штуку», – подумал Хэл, быстро подходя к рулю и выхватывая из креплений рупор.

Но прежде чем он успел поднести его ко рту, чтобы рявкнуть на мальчиков, рядом с ним возник Эболи.

– Было бы не слишком мудро пугать их сейчас, Гандвана. Дориану нужны обе руки и вся его воля, чтобы справиться.

Хэл опустил рупор и перевел дыхание, когда Дориан стал, перебирая руками, продвигаться вверх по снастям.

– Почему ты их не остановил, Эболи? – в ярости спросил он.

– Они меня не спрашивали.

– Да если бы и спросили, ты бы им позволил, – обвиняющим тоном заявил Хэл.

– По правде говоря, не знаю, – пожал плечами Эболи. – Каждый мальчик вступает в пору зрелости в свое время и своим путем.

Он не сводил глаз с маленького мальчика высоко над палубой.

– Но Дориан не боится, – заявил он.

– Откуда ты знаешь? – прорычал Хэл, сам вне себя от страха.

– Посмотри, как он держит голову. Присмотрись к его ногам и рукам, к тому, как он держится.

Хэл не ответил. Он уже видел, что Эболи прав. Трусы цепляются за канаты, зажмурив глаза, руки у них дрожат, от них исходит сильный запах страха. Но Дориан продолжал двигаться, уверенно глядя вперед. Почти все на палубе молча и напряженно наблюдали за ним.

Том протянул руку брату:

– Почти добрался, Дорри!

Но Дориан презрительно глянул на готовую помочь руку и с видимым усилием подтянулся выше, к старшему брату. Ему понадобилось мгновение-другое, чтобы перевести дыхание, а потом он запрокинул голову и восторженно завизжал.

Том обнял его за плечи.

Их сияющие лица отчетливо различались даже издали, с палубы.

Команда невольно разразилась одобрительными криками, а Дориан сорвал с головы шапку и помахал ею.

Они с Томом уже давно стали любимцами матросов.

– Он готов, – сказал Эболи. – И доказал это.

– Бог мой, да он же просто ребенок! – взорвался Хэл. – Я должен запретить ему подниматься наверх!

– Дориан не ребенок. Ты просто смотришь на него отцовскими глазами, – возразил Эболи. – Скоро нам предстоит сражаться, а мы с тобой оба знаем, что во время схватки самое безопасное место для парнишки – на мачте.

Конечно, это было чистой правдой. Когда Хэл находился в таком же возрасте, его всегда отправляли в гнездо, потому что вражеский огонь направлялся в корпус корабля, а если корабль брали на абордаж, то и тут он остался бы невредим.

Несколько дней спустя Хэл внес поправки в судовой лист и записал Тома и Дориана в наблюдающие на случай, если корабль вступит в бой.

Он не знал пока, что ему делать с Гаем, – тот совершенно не изъявлял желания покидать безопасную верхнюю палубу. Может быть, он сможет действовать в случае чего как помощник хирурга, подумал Хэл.

Но как он отнесется к виду крови?

В этих широтах ветер кокетничал с ними. И наконец утих почти полностью, а море стало спокойным, как лужа масла. На корабль навалилась жара, все дышали с трудом, и из каждой поры на их теле ручьем лился пот.

Те, кто находился на палубе, старались скрыться в тени парусов, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть от солнца. Потом на горизонте мог появиться клочок облаков, гладкая поверхность океана слегка морщилась, дыхание ветерка наполняло паруса и несло их иногда час, а порой целый день.

Когда же ветер, капризный и переменчивый, снова покидал их и корабль неподвижно лежал на воде, Хэл тренировал людей, давая им воинские уроки. Они работали у орудий, соревнуясь друг с другом вахтами, стремясь быстрее других зарядить, откатить, выстрелить и снова зарядить. Он устраивал учения с мушкетами, бросая за борт пустую бочку в качестве мишени.

Потом из арсенала извлекли абордажные сабли, и Эболи с Дэниелом принялись обучать матросов, как следует обращаться с ними. Том вместе со своей вахтой тоже тренировался, и не раз и не два Большой Дэниел брал его в напарники, чтобы продемонстрировать остальным трудные приемы.

Хэл неплохо подобрал команду: почти все матросы уже сражались прежде и умели обращаться с пистолетами и абордажными саблями, а также с крюками и топорами, знали, что делать с пушками. Через две или три недели он понял, что у него лучшая из боевых команд, какой он когда-либо управлял. Но одному из качеств этих людей Хэл с трудом находил определение; он мог думать об этом только как о рвении. Они походили на охотничьих псов, ищущих след добычи, и Хэл был бы только рад бросить их в любое сражение.

Они давно оставили за восточным горизонтом Мадейру и Канарские острова, но чем дальше они забирались в экваториальные воды, тем медленнее становилось их движение. Иной раз они лежали в дрейфе целыми днями, и паруса безвольно болтались на мачтах, а поверхность океана вокруг них была гладкой, как стекло, и безмятежность этих пылающих вод нарушали только комья саргассовых водорослей да стайки летучих рыб, прыгавших над ними.

Солнце жгло безжалостно и неустанно.

Хэл знал о тревоге и слабости, которые могли напасть на команду на этих изнурительных широтах, знал, что жара может вытянуть из людей жизненные силы и решительность. Он изо всех сил старался не дать своим людям погрузиться в трясину скуки и уныния. Поэтому военные учения проходили каждый день; Хэл организовывал также состязания в беге от кормы до грот-мачты и обратно, выставляя одну вахту против другой. Даже Том и Дориан участвовали в них, к пискливому восторгу Отродий Битти, как Том прозвал Агнес и Сару.

Потом Хэл приказал плотникам обоих кораблей и их помощникам поставить банки на баркасы. Баркасы спустили на воду, и команды гребцов «Серафима» принялись соревноваться с гребцами «Йоркширца», дважды обходя кругом оба замерших корабля; призом победителям служила красная лента и дополнительная порция рома.

Ленту после первых гонок повязали на бушприт «Серафима», и потом она служила символом почета, переходя с одного корабля на другой.

Чтобы отпраздновать завоевание красной ленты, Хэл пригласил Эдварда Андерсона явиться на «Серафим» и отужинать с ним и его пассажирами в каюте на корме. И с некоторым запозданием включил в компанию и своих сыновей, чтобы они помогли развлекать гостей, потому что мастер Уэлш предложил после ужина устроить музыкальный концерт. Уэлш мог играть на лютне, Гай – на лире, а Дориан, обладавший удивительным голосом, мог петь.

Хэл выставил на стол свой лучший кларет, и ужин получился шумным и веселым. Конечно, при таком количестве гостей в маленькой каюте рассесться оказалось нелегко, не говоря уже о том, чтобы как-то двигаться. И когда Хэл наконец призвал к тишине и попросил мастера Уэлша сыграть, немузыкальный Том оказался задвинутым в угол на каком-то табурете и скрытым от общих взглядов резной ширмой, которая отделяла дневную часть каюты от спального места его отца.

Уэлш и Гай начали с исполнения нескольких старых мелодий, включая «Зеленые рукава» и «Испанские леди», приведших в восторг всех, кроме Тома, который мучился отчаянной скукой и потому принялся вырезать кинжалом на деревянной раме ширмы, за которой сидел, свои инициалы.

– А теперь мы послушаем песню в исполнении мистрис Кэролайн Битти и мастера Дориана Кортни, – провозгласил Уэлш.

Кэролайн встала и с трудом пробралась сквозь аудиторию к тому концу каюты, где сидел Том. Она одарила его одним из своих ледяных взглядов, потом, наполовину отвернувшись от него, прислонилась боком к резной ширме, становясь лицом к Дориану, который пробрался к другому концу переборки.

Начали они с какой-то неизвестной Тому песни. Голос Кэролайн звучал чисто и нежно, хотя и слегка напряженно, а Дориан пел с естественной легкостью. Божественные звуки, исходившие из уст подобного ангелу мальчика, вызвали слезы на глазах слушателей.

К этому времени Том уже весь издергался, чувствуя потребность сбежать из жаркой каюты, вызывавшей клаустрофобию. Ему хотелось очутиться на палубе, под звездами, спрятаться за каким-нибудь из орудийных лафетов с Дэниелом, или Эболи, или с ними обоими и слушать истории о диких землях и таинственных океанах, ждавших их впереди.

Но он сидел в ловушке.

Потом он заметил, что, когда Кэролайн брала какую-нибудь высокую ноту, она приподнималась на цыпочки, и ее юбка открывала лодыжки и нижнюю часть икр. Скука Тома мгновенно испарилась. Ножки девочки, обтянутые темно-синими чулками, в нарядных туфельках выглядели чудесно; лодыжки плавной линией переходили в икры.

Том почти бессознательно вынул руку из кармана и потянулся к скульптурной лодыжке.

«Ты что, с ума сошел?» – тут же спросил он себя.

И с огромным усилием запретил себе касаться девушки.

«Она же поднимет жуткий шум, если я хоть пальцем до нее дотронусь».

Том виновато огляделся вокруг.

Кэролайн стояла прямо перед ним, так близко, что собой заслоняла его от взглядов всей компании. Том знал, что все взгляды устремлены на Дориана. И все равно колебался. Он уже начал отводить руку, чтобы понадежнее спрятать ее в кармане.

А потом он почувствовал ее аромат.

Сквозь все густые запахи, заполнившие каюту, запахи жареной свинины и капусты, сквозь винные пары и дым отцовской сигары он уловил струю благоухания, исходившего от тела девушки.

Сердце Тома сжалось, как кулак, в животе остро вспыхнула боль желания. Ему пришлось подавить стон, рвавшийся с его губ.

Он наклонился вперед на своем табурете и коснулся лодыжки Кэролайн.

Это было легчайшее прикосновение кончиков пальцев к тонкому синему чулку. Том тут же отдернул руку и выпрямился на табурете, готовый принять невинный вид, когда Кэролайн повернется к нему.

Но она не сбилась с ноты, продолжая петь вместе с Дорианом, и Тома озадачило такое отсутствие реакции. Он снова протянул руку и на этот раз легонько положил на лодыжку два пальца. Кэролайн не отодвинула ногу, и ее голос звучал все так же чисто и нежно.

Том осторожно погладил ступню, потом медленно обхватил лодыжку девушки пальцами.

Ножка была такой маленькой, такой женственной, что у Тома как будто что-то набухло в груди. Синий чулок оказался блестящим и шелковистым на ощупь. Очень, очень медленно пальцы Тома скользнули выше, наслаждаясь мягким изгибом, и вот он уже добрался до верха чулочка и банта ленточки, что удерживал его под коленом. Тут он заколебался, и в этот момент песня кончилась.

Наступило недолгое молчание, потом гости взорвались аплодисментами и криками «Браво!», «Спойте еще!».

Том услышал отцовский голос:

– Мы не должны слишком многого требовать от мистрис Кэролайн. Она и так слишком добра к нам.

Темные локоны Кэролайн заплясали у нее на плечах.

– Ничего страшного, сэр Генри, уверяю вас. Я лишь рада, что мы доставили вам удовольствие. И с удовольствием споем еще. Дориан, споем «Моя любимая живет в Дареме»?

– Почему бы и нет, – согласился Дориан, хотя и без особого энтузиазма.

И Кэролайн, открыв прелестный ротик, снова запела.

Рука Тома находилась на том же месте, а теперь его пальцы перебрались через верх чулочка, чтобы погладить нежную кожу под коленом. Кэролайн пела, и казалось, что ее голос по-настоящему наполнился силой и чувством.

Мастер Уэлш восторженно кивал головой, аккомпанируя на флейте.

Том погладил одно колено, потом второе. Он даже чуть приподнял подол юбки и уставился на гладкую кожу под своими пальцами, такую мягкую и теплую. Теперь он уже понимал, что девушка не завизжит и не поднимет переполох, а потому осмелел.

Его пальцы поползли выше, по задней стороне бедра, и Том ощутил, как Кэролайн слегка задрожала… но ее голос звучал все так же уверенно, она не сбивалась. Том со своего места мог видеть ногу отца под столом, отбивающую ритм.

То, что Хэл находился так близко, и опасная дерзость собственного поведения зачаровали Тома. Его пальцы подрагивали, когда добрались до круглых, крепких ягодиц Кэролайн. Под юбкой у нее не было панталон, и пальцы Хэла уже коснулись глубокой вертикальной щели, разделявшей полушария теплой плоти. Он даже попытался просунуть один из пальцев вперед, между бедрами, но они оказались крепко сжаты. Пробраться туда не удалось, и Том оставил попытки.

Вместо того он накрыл одно из полушарий ладонью и осторожно сжал.

Кэролайн на высокой ноте в конце куплета слегка изменила позу, чуть расставив ноги в крошечных туфельках и придвинув к Тому свою попку. Ее бедра немножко раздвинулись, и когда Том снова попробовал добраться до шелковистого гнездышка между ними, девушка снова сделала легкое движение, как будто облегчая ему задачу, направляя его. Мэри, кухонная прислуга, давно уже показала Тому, как найти самую волшебную точку, и Том ловко отыскал ее.

Теперь Кэролайн слегка двигалась всем телом в такт музыке, покачивая бедрами. Ее глаза сверкали, щеки разгорелись.

Миссис Битти подумала, что ее дочь никогда не выглядела такой чарующей, и, окинув взглядом мужские лица, преисполнилась гордости, увидев во всех глазах откровенное восхищение.

Песня добралась до конца, и даже Дориану пришлось чуть напрячься, чтобы соответствовать красоте последней высокой, звенящей ноты, словно заполнившей всю каюту, повисшей в воздухе даже после того, как певцы умолкли.

Кэролайн поправила юбки, похожие на лепестки тропической орхидеи, и присела в таком глубоком реверансе, что чуть не ткнулась лбом в пол.

Все мужчины вскочили на ноги, аплодируя, хотя им и пришлось согнуться под тяжелыми балками низкого потолка. Когда Кэролайн вскинула голову, ее губы чуть заметно дрожали, а по щекам скатились слезы от глубоких чувств.

Ее мать вскочила и порывисто обняла ее.

– Ох, милая моя, это было так прекрасно! Ты пела как ангел! Но ты устала. Можешь выпить полстаканчика вина, чтобы освежиться.

Кэролайн пробралась к своему месту. Она как будто забыла о своей обычной тихой замкнутости и почти радостно включилась в общий разговор. Но когда миссис Битти сочла, что пришло время оставить мужчин с их трубками, сигарами и портвейном, Кэролайн с притворной скромностью последовала за матерью. И, желая всем доброй ночи и выходя из каюты, она даже не посмотрела в сторону Тома.

А Том сидел в своем углу на табурете, таращась в потолок над головой и пытаясь выглядеть равнодушным и беззаботным, но обе его руки были глубоко засунуты в карманы, и он изо всех сил старался, чтобы никто не заметил, как вздулись его бриджи.

В ту ночь Том почти не спал. Он лежал на своем тюфяке, и с одной стороны от него спал Дориан, а с другой – Гай; он прислушивался к сонному сопению братьев и к бормотанию спящей команды на оружейной палубе.

Том перебирал в памяти все мельчайшие подробности случившегося в каюте на корме, каждое движение и прикосновение; он продолжал чуять запах Кэролайн и слышать, как она пела, пока он ласкал ее… Он едва дождался дня, когда ему следовало очутиться вместе с Кэролайн в каюте мастера Уэлша. И хотя там им предстояло сидеть над грифельными досками и слушать утомительные монологи наставника, Том жаждал взгляда или прикосновения, которые подтвердили бы ему великое значение того, что произошло между ними.

Но когда Кэролайн наконец вошла в каюту мастера Уэлша следом за своими пискливыми сестрами, она не обратила на Тома внимания, а подошла сразу к учителю.

– На моем месте слишком слабый свет. У меня глаза устают. Можно мне сесть рядом с Гаем?

– Конечно, юная мистрис, безусловно можно, – мгновенно откликнулся Уэлш, тоже не оставшийся равнодушным к чарам Кэролайн. – Нужно было раньше мне сказать, что вам неудобно рядом с Томом.

Гай с готовностью подвинулся на скамье, освобождая ей место, а Том почувствовал себя оскорбленным и попытался поймать ее взгляд. Однако Кэролайн полностью сосредоточилась на своей грифельной доске и не смотрела на него.

Наконец даже мастер Уэлш заметил странное поведение Тома:

– Тебе нездоровится? Морская болезнь?

Тома ошеломило такое непристойное предположение.

– Я прекрасно себя чувствую, сэр!

– Тогда повтори, что я только что говорил, – предложил Уэлш.

Том сделал задумчивый вид и почесал подбородок. И в то же время ногой толкнул Дориана под столом.

Дориан преданно бросился на выручку.

– Вы говорили, сэр, что тавтология – это…

– Спасибо, Дориан, – остановил его Уэлш. – Я спросил не тебя, а твоего брата.

Он неодобрительно посмотрел на Тома. Его всегда раздражало, что мальчик с отличными мозгами не использует их во всю силу.

– Теперь, когда ты получил передышку, Томас, ты, может быть, просветишь нас насчет значения этого слова?

– Тавтология – это ненужное повторение смысла, который уже был изложен во фразе или предложении, – отрапортовал Том.

Уэлш казался разочарованным. Он надеялся заставить Тома проявить неведение и испытать небольшое унижение.

– Ты просто изумляешь меня своей эрудицией, – сухо сказал он. – Можешь ли ты теперь дать нам какой-нибудь пример тавтологии?

Том немного подумал.

– Педантичный педант? – предположил он. – Скучный педагог?

Дориан испустил короткий смешок, и даже Гай поднял голову и улыбнулся.

Отродья Битти не поняли ни слова, но, когда увидели, что Уэлш вспыхнул, а Том сложил руки на груди и победоносно усмехнулся, они сообразили, что их идол снова одержал верх, и восторженно захихикали. Только Кэролайн продолжала писать что-то на своей доске и даже не качнула головой.

Том был разбит. Между ними словно ничего и не было! Когда словесная дуэль с мастером Уэлшем осталась незамеченной, Том попытался другим способом привлечь внимание Кэролайн.

Когда Кэролайн вышла на палубу, он приложил все силы и умение, чтобы произвести на нее впечатление. Он забирался на самые высокие реи, скользил вниз без остановки, обжигая ладони о ванты, спрыгивая на палубу прямо перед ней. Но Кэролайн и не думала смотреть на него.

Наоборот, она вдруг стала чудо как мила с Гаем и Дорианом и даже с мастером Уэлшем. Лишенный слуха Том был исключен из музыкальных занятий, а Кэролайн как будто находила теперь особое удовольствие от общества Гая.

Они постоянно шептались о чем-то даже во время уроков, а Уэлш не слишком искренне пытался их утихомирить. Том возражал:

– Я тут решаю задачу по тригонометрии, а из-за вашей постоянной болтовни думать невозможно!

Уэлш мстительно усмехнулся:

– Я что-то не замечал в тебе повышенной умственной активности, Томас, даже во время полнейшей тишины.

На эти слова Кэролайн ответила музыкальным смехом и склонилась к плечу Гая, как будто делясь с ним шуткой.

А брошенный ею на Тома взгляд был злым и дразнящим.

Дориан и Том унаследовали от отца острейшее зрение, и теперь их частенько посылали наверх вместе в качестве наблюдающих. Том стал наслаждаться этими длинными вахтами на верхушке мачты: это было единственное место на полном людей корабле, где он мог остаться в одиночестве. Дориан научился придерживать язычок, и они могли часами сидеть в спокойном молчании, не вмешиваясь в мысли друг друга, каждый предаваясь собственным мечтам и фантазиям.

Но если прежде Том мечтал о битвах и славе, о диких песчаных пустынях и великих океанах, куда они направлялись, о слонах и китах, об огромных обезьянах на туманных горных вершинах, о которых он так много говорил с Эболи и Большим Дэниелом, то теперь его воображение занимала Кэролайн.

Он только и думал что о ее теплом теле, которого касался, но которого пока что не видел, о ее глазах, обращенных к нему с любовью и преданностью, о том, чтобы проделывать с ней такие же изумительные вещи, какие он проделывал с Мэри и другими деревенскими девушками.

Но одновременно это почему-то казалось ему чем-то вроде святотатства – когда в его фантазии одновременно с божественной Кэролайн врывались все те примитивные существа.

Том воображал, как спасает Кэролайн, когда корабль охватывает пламя, а на палубе кишат пираты, как он прыгает за борт, обнимая ее, и плывет к белоснежному берегу какого-то кораллового островка, где они останутся одни. Одни!

В этом как раз и состояла проблема, встававшая перед ним в конце каждой фантазии. Как остаться с ней наедине? «Серафим» мог дойти хоть до конца света с Кэролайн на борту, но им никогда не остаться наедине.

Том отчаянно пытался найти какое-нибудь местечко на корабле, где они могли бы хоть на несколько минут остаться в стороне от наблюдающих взглядов, если, конечно, ему удалось бы заманить туда Кэролайн. А это, признавал Том, едва ли возможно.

Конечно, на корабле имелся грузовой трюм, но он был битком набит товарами компании. Имелись также каюты на корме, но даже самая большая из них не давала возможности уединения, их всех заполняли люди. А переборки были такими тонкими, что Том сквозь них прекрасно слышал споры сестер в их каюте, вызванные тем, что в ней невозможно было стоять одновременно всем, и двум приходилось садиться, чтобы одна могла встать и одеться или раздеться.

В общем, на корабле определенно не имелось такого уголка, где Том мог бы побыть с Кэролайн и излить ей свои чувства и спросить о ее собственных. Но все-таки воображаемые картины давали Тому хоть какое-то успокоение.

В хорошие вечера, когда позволяла погода, Том и Дориан обычно забирали свои порции еды с камбуза и устраивались на носу корабля, где могли поесть, сидя со скрещенными ногами на палубе, а Эболи, иногда с Большим Дэниелом, составлял им компанию. Потом братья ложились на спину и смотрели в ночное небо.

Дэниел попыхивал своей глиняной трубкой и показывал им, как с каждым днем меняется небо по мере того, как они уходят дальше на юг.

Он показал им великий Южный Крест, поднимавшийся каждую ночь над горизонтом впереди, и мерцающие Магеллановы облака, и многое, многое другое.

И о каждом из созвездий сплетал легенды Эболи – это были мифы звездного неба, рожденные его собственным племенем. Большой Дэниел тихонько посмеивался, слушая их.

– Ну и болтаешь же ты, здоровенный черный язычник! Послушай лучше христианскую правду. Этот Орион был великим охотником, а вовсе не каким-то лесным дикарем!

Эболи, не обращая на него внимания, рассказал как-то вечером легенду о глупом охотнике, который выпустил все свои стрелы в стадо зебр (тут Эболи показал на группу звезд на поясе Ориона) и потому не смог защититься, когда на него напал лев Сириус.

– Еще это созвездие называют Большим Псом, правда, но на самом деле это лев, – уточнил Эболи. – И из-за того, что охотнику не хватило ума подумать наперед, он кончил свою жизнь в брюхе льва. Такой итог предполагает, что слушатели должны подумать, – благодушно завершил рассказ Эболи.

– И лев тоже, – фыркнул Большой Дэниел, выбивая трубку и вставая. – Ладно, у меня еще много работы, в отличие от других, похоже.

И он вернулся к своим делам.

После его ухода оставшиеся какое-то время молчали.

Дориан свернулся на палубе, как щенок, и почти мгновенно заснул. Эболи с довольным видом вздохнул, а потом тихо заговорил на языке лесов, которым они с Томом часто пользовались между собой.

– Тот глупый охотник мог бы научиться многому, если бы прожил достаточно долго.

– Расскажи еще, – попросил Том на лесном языке.

– Иногда лучше вообще не гоняться за зеброй, без толку пуская стрелы издали.

– Что ты имеешь в виду, Эболи? – спросил Том, меняя позу и прижимая колени к груди.

Он уловил, что в истории есть некий скрытый смысл.

– Глупому охотнику не хватило сообразительности и хитрости. Чем упорнее он преследовал, тем быстрее убегала добыча. И те, кто за ним наблюдал, кричали ему: «Остановись, глупый охотник!» – и смеялись над его бесплодными усилиями.

Том подумал над этими словами. Он всегда искал в историях Эболи второе дно.

И вдруг мораль легенды дошла до него, и он беспокойно пошевелился:

– Ты надо мной смеешься, Эболи?

– Я никогда бы этого не сделал, Клебе, но мне неприятно видеть, когда всякие ничтожные люди смеются над тобой.

– И чем же я заставил их надо мной смеяться?

– Ты слишком усердно гонишься. Ты всем на борту уже дал понять, к чему стремишься.

– Ты о Кэролайн? – Голос Тома упал до шепота. – Что, это так заметно?

– Мне незачем отвечать на такой вопрос. Ты лучше объясни мне, что заставляет тебя так цепляться за нее?

– Она прекрасна… – начал было Том.

– Ну, по крайней мере, она не уродина, – улыбнулся в темноте Эболи. – Но тебя сводит с ума то, что она тебя не замечает.

– Не понимаю, Эболи.

– Ты пытаешься догнать, потому что она убегает, а она убегает потому, что ты пытаешься догнать.

– Но что же мне делать?

– Поступи так же, как мудрый охотник, и тихонько жди у водопоя. Пусть добыча сама к тебе придет.

До этого времени Том искал любые предлоги, чтобы задержаться в каюте Уэлша после окончания дневных уроков, надеясь увидеть со стороны Кэролайн хоть какой-то знак, что она все еще интересуется им. Его отец поставил условием для своих сыновей три часа занятий каждый день до того, как они займутся своими обязанностями на корабле. Но до сих пор Тому хотелось, чтобы уроки тянулись дольше, просто для того, чтобы он мог провести еще несколько минут рядом с предметом своего обожания.

Однако после разговора с Эболи все изменилось. Во время уроков Том заставлял себя держаться тихо и загадочно, ограничиваясь лишь необходимым обменом репликами с Уэлшем. А как только звонил судовой колокол, возвещая смену вахты, Том, пусть даже не закончив решения какой-нибудь сложной математической задачи, сразу собирал свои книги и грифельную доску и мгновенно вскакивал.

– Пожалуйста, извините, мастер Уэлш, но я должен приняться за свои обязанности.

И он быстро выходил из каюты, даже не посмотрев на Кэролайн.

Вечером, когда Кэролайн выходила на палубу с матерью и сестрами, чтобы совершить обычную прогулку на свежем воздухе, Том старался найти подходящее занятие как можно дальше, насколько позволяли условия.

Несколько дней Кэролайн не подавала вида, что заметила перемену в отношении к ней Тома. Потом как-то утром, когда они были на занятиях, Том случайно поднял голову от грифельной доски и обнаружил, что Кэролайн наблюдает за ним краем глаза. Она тут же отвела взгляд, но на ее щеках выступил румянец. Тома пронзило вспышкой удовлетворения. Эболи оказался прав. Том впервые заметил, что Кэролайн его изучает.

Решимость Тома крепла, и ему с каждым днем становилось легче игнорировать Кэролайн, как прежде она игнорировала его. Такое положение дел продолжалось почти две недели, и наконец Том отметил небольшие перемены в поведении Кэролайн. Во время утренних уроков она стала более разговорчивой, но обращалась к Уэлшу или Гаю, прежде всего к Гаю. Она шепталась с ним, некстати смеялась над его замечаниями. Том продолжал хранить мрачное молчание, не поднимая головы, хотя ее смех сердил его до глубины души.

Как-то раз, когда Уэлш отпустил их и они дошли до конца коридора, Кэролайн заговорила раздражающе театральным тоном:

– Ох! Эта лестница такая крутая! Можно взять тебя под руку, Гай?

И она прислонилась к нему, заглядывая в усмехающееся лицо.

Том проскочил мимо них, не выказав никаких чувств.

А судовые обязанности Гая каким-то образом стали давать ему время гулять с миссис Битти и девочками по палубе или тратить по несколько часов на разговоры с мистером Битти в его каюте.

Фактически и мистер, и миссис Битти как будто привязались к Гаю. Он по-прежнему не делал попыток оставить палубу и забраться на мачты, даже несмотря на то, что Том дразнил его, стараясь, чтобы его услышала Кэролайн. Тома удивляло, что он не сердится на боязливость Гая. Как раз наоборот, он чувствовал облегчение из-за того, что ему не приходится отвечать за близнеца на высоте, в опасных пространствах. Ему хватало заботы о Дориане, хотя младший брат уже стал так быстр и ловок, с такой легкостью карабкался по вантам, что скоро, пожалуй, Том мог оставить беспокойство о нем.

И хотя вмешательство Кэролайн впервые сделало это очевидным, на самом деле близнецы уже довольно долго шли разными курсами.

Они мало времени проводили в обществе друг друга, а когда оказывались вместе, их разговор был напряженным и осторожным. Давно остались позади те дни, когда они делились каждой мыслью и мечтой и утешали друг друга, когда сталкивались с мелкими трудностями жизни и несправедливостью.

После ужина Хэл нередко приглашал пассажиров на вечерний вист в его каюте. Будучи отличным игроком, он научил и Тома наслаждаться этой игрой. Том, с его склонностью к математике, тоже стал настоящим мастером, и они с отцом часто играли в паре против мистера Битти и мастера Уэлша. К игре они относились серьезно и сражались беспощадно. После каждой партии они обсуждали и разбирали ее, а в это время за другим столом Гай, миссис Битти и девочки хихикали и визжали, развлекаясь разными глупостями вроде игры в мушку. Гай совершенно не проявлял интереса к более сложным карточным играм вроде виста.

В один из таких вечеров Том оказался в сложном положении. Ему следовало выбрать из двух возможных ходов один, и он на какое-то время задумался… но громкие и веселые женские голоса отвлекли его, и он ошибся в выборе. Он видел, как его отец нахмурился, увидев карту, и тут же, к испугу Тома, мастер Уэлш победоносно усмехнулся и ответным ходом оставил Тома с носом.

Взволнованный своей ошибкой, Том ошибся снова, и партия была проиграна.

Отец рассердился:

– Тебе следовало знать, что у мастера Уэлша семерка треф, и как ты обошелся со своим королем?

Том дернулся на стуле. Он чуть повернул голову и увидел, что игра за соседним столом замерла, все прислушиваются к тому, как отец бранит его. Кэролайн и Гай наблюдали за ним, склонив друг к другу головы. И на лице Гая Том увидел злорадство, какого никогда не видел прежде.

Гай по-настоящему торжествовал из-за унижения брата.

Тома вдруг охватило огромное чувство стыда. Он впервые в жизни по-настоящему осознал, что не любит брата. А Гай повернул голову и подмигнул Кэролайн, и она положила на его рукав маленькую белую ручку. Другой рукой она прикрыла свой ротик и что-то шепнула на ухо Гаю. Она смотрела на Тома в упор насмешливыми глазами. И Тома потрясло новое открытие: он не просто не любит Гая, а на самом деле ненавидит его и желает ему зла.

Четыре дня после этого Том буквально корчился от стыда. Отец ведь всегда учил своих сыновей, что преданность семье священна.

– Мы одни противостоим всему миру, – частенько повторял он.

И теперь Том снова и снова чувствовал, что обманывает ожидания отца.

А потом вдруг он как будто стал оправдывать себя. Поначалу он лишь смутно осознавал, что начинается нечто другое, это было похоже на великое предзнаменование. Том заметил, что мистер Битти и его отец горячо спорят о чем-то на шканцах, и сразу увидел, что отец всерьез недоволен.

В следующие несколько дней мистер Битти много времени проводил наедине с Хэлом в каюте на корме. Потом Хэл отправил Дориана за Гаем, чтобы тот явился на одну из таких встреч.

– О чем они там говорят? – спросил Том младшего брата, как только тот вернулся.

– Я не знаю.

– Надо было подслушать под дверью, – проворчал Том.

Он сгорал от любопытства.

– Я боюсь, – признался Дориан. – Если я попадусь, отец может протащить меня под килем!

Дориан лишь недавно услышал об этом жестоком наказании, и оно привело его в ужас.

А Гай уже давно боялся, что его позовут в каюту отца.

Он работал с Недом Тайлером в пороховом погребе, помогая открывать бочонки с зернистым черным порохом и проверять, не проникла ли туда сырость, когда за ним пришел Дориан.

– Отец тебя зовет сейчас же в свою каюту.

Мальчик просто надувался от важности, выступая в роли зловещего посланника.

Гай оставил работу и отряхнул с рук порох.

– Лучше тебе поспешить, – предупредил Дориан. – Вид у отца такой, знаешь… «Смерть язычникам»!

Когда Гай вошел в каюту, он сразу увидел, что Дориан ничуть не преувеличил. Хэл стоял у кормового иллюминатора, сложив руки за спиной. Он резко повернулся, и связанные в хвост густые волосы взлетели, как хвост разгневанного льва. Он уставился на сына, но на его лице отражался не только гнев. Гай увидел также легкую тень беспокойства и даже тревоги.

– У нас с мистером Битти произошел долгий разговор…

Хэл кивнул в сторону пассажира. Битти сидел за столом, напряженный, неулыбчивый. На нем был парик, что подчеркивало серьезность ситуации.

Хэл немного помолчал, как будто ему предстояло сказать нечто настолько неприятное, что он предпочел бы не пачкать свой язык.

– У меня сложилось впечатление, что ты строишь планы на будущее, не посоветовавшись со мной, главой семьи.

– Прости, отец, но я не хочу быть моряком, – с отчаянием выпалил Гай.

Хэл невольно отступил на шаг назад, как будто его сын заявил, что не верит в Бога.

– Мы всегда были моряками. Две сотни лет все Кортни ходили в море.

– Я его ненавижу! – тихо произнес Гай дрожащим голосом. – Я ненавижу всю эту вонь и тесноту на корабле! Меня тошнит, я просто несчастен, когда не вижу землю…

Снова последовало молчание, на этот раз долгое, потом Хэл продолжил:

– Том и Дориан приняли свое наследие. Они безусловно будут наслаждаться приключениями и трофеями. И я думал, что однажды предложу тебе твой собственный корабль. Но вижу, что я напрасно трачу силы.

Гай опустил голову и с жалким видом повторил:

– Я никогда не буду счастлив вдали от земли.

– Счастлив!

Хэл обещал себе сдерживаться, но насмешливые слова сами собой полетели из его губ.

– И что такое это твое счастье? Мужчина следует тропой, проложенной для него. Он исполняет свой долг перед Богом и своим королем. Он делает то, что должен делать, а не то, что ему нравится!

Хэл чувствовал, как в нем нарастают гнев и возмущение.

– Скажи по совести, мальчик, каким бы стал этот мир, если бы каждый человек делал только то, что нравится ему лично? Кто пахал бы поля, собирал урожай, если бы каждый был вправе заявить: «Я не хочу этого делать!» В этом мире у каждого человека есть свое место, и каждый человек должен знать это место!

Хэл снова умолк, видя упрямое выражение на лице сына. Он отвернулся к иллюминатору и посмотрел на океан, на высокое синее небо, залитое золотом заходящего солнца.

Он глубоко дышал, чтобы вернуть самообладание, но все равно ему понадобилось для этого несколько минут. И когда он снова повернулся к сыну, его лицо было неподвижным.

– Отлично! – сказал он. – Возможно, я слишком снисходителен, но, видит Бог, я не стану тебя принуждать, хотя и подумывал об этом. Тебе повезло в том, что у мистера Битти сложилось хорошее мнение о тебе, он убедил меня относительно твоего эгоистичного поведения…

Хэл тяжело опустился в кресло перед письменным столом и придвинул к себе какие-то документы.

– Как ты уже понял, мистер Битти предлагает тебе должность в достопочтенной Ост-Индской компании, место ученика писаря. Он был весьма щедр в том, что касается жалованья и условий службы. И если ты принимаешь его предложение, то твоя служба в компании начнется немедленно. Я освобождаю тебя от обязанностей члена команды этого корабля. Вместо этого ты начнешь помогать мистеру Битти, и ты отправишься с ним на фабрику компании в Бомбее. Тебе все понятно?

– Да, отец, – пробормотал Гай.

– Это то, чего ты желаешь?

Хэл наклонился вперед и пристально заглянул в глаза сыну, надеясь на отказ.

– Да, отец. Это то, чего я хочу.

Хэл вздохнул, его гнев растаял.

– Что ж, тогда я буду молиться от всего сердца о том, чтобы твое решение оказалось правильным. Теперь твоя судьба – не мое дело.

Он толкнул через стол лист договора:

– Подписывай. Я буду свидетелем.

Потом Хэл тщательно присыпал песком влажные чернила подписи, сдул песок с пергамента и протянул документ мистеру Битти. И снова повернулся к Гаю:

– Я объясню твое новое положение команде и твоим братьям. Не сомневаюсь в том, что именно они подумают о тебе.

Вечером, сидя в темноте на носу корабля с Эболи и Большим Дэниелом, братья обсуждали во всех подробностях решение Гая.

– Но как Гай мог вот так нас бросить? Мы же клялись, что всегда будем держаться друг за друга! – в смятении повторял Дориан.

Том постарался найти ответ.

– Гай страдает морской болезнью. Он никогда не смог бы стать настоящим моряком, – пояснил он. – И он боится моря, боится забираться на мачты…

Почему-то Том не мог заставить себя огорчаться, как младший брат, из-за такого поворота событий.

Дориан словно почувствовал это и посмотрел на двух старших мужчин, ища утешения.

– Но он ведь должен был остаться с нами, ты согласен, Эболи?

– В джунглях много разных дорог, – негромко произнес Эболи. – И если мы все пойдем по одной и той же, там станет слишком тесно.

– Но Гай! – Дориан пребывал на грани слез. – Он не должен был нас бросать, никогда! – Он снова повернулся к Тому: – Ты ведь никогда меня не бросишь, Том, правда?

– Конечно нет, – ворчливо ответил Том.

– Ты обещаешь?

Одинокая слезинка скатилась наконец по щеке Дориана, блеснув в свете звезд.

– Ты не должен плакать! – выбранил его Том.

– Я и не плачу! Просто от ветра глаза стали слезиться. – И он смахнул слезинку. – Обещай мне, Том!

– Обещаю.

– Нет, не так. Дай мне какую-нибудь смертельную клятву! – настаивал Дориан.

С протяжным страдальческим вздохом Том достал из ножен на поясе свой кинжал. И поднял вверх узкий клинок:

– Пусть Бог, Эболи и Большой Дэниел станут моими свидетелями!

Он кольнул себя в кончик большого пальца острием кинжала, и все смотрели, как на коже выступила капля крови, черная как деготь в серебристом свете.

Убрав кинжал в ножны, Том притянул к себе Дориана. И, торжественно глядя в глаза ребенка, Том начертил окровавленным пальцем крест на лбу Дориана.

– Я клянусь страшной клятвой, что никогда не брошу тебя, Дориан! – медленно и мрачно произнес он. – А теперь перестань реветь.

Из-за дезертирства Гая вахтенное расписание изменилось так, что обязанности близнеца легли на Тома, добавившись к его собственным. И теперь Нед Тайлер и Большой Дэниел могли увеличить уроки навигации, орудийного дела и управления парусами, потому что у них осталось два ученика вместо трех. У Тома и прежде хватало дел, но теперь, казалось, им просто нет конца.

А вот обязанности Гая стали легкими и приятными.

После дневных уроков мастера Уэлша, когда Том и Дориан спешили на палубу, чтобы выполнять урочную работу, Гай проводил несколько часов с мистером Битти – писал для него письма и отчеты или изучал документы компании, включая «Инструкции по найму на службу в достопочтенную Британскую Ост-Индскую компанию», а потом мог читать вслух миссис Битти или играть в карты с ее дочерями. Все это совершенно не нравилось его близнецу; иногда Том, находясь на реях, видел, как Гай гуляет и смеется с дамами на шканцах, где разрешалось находиться только офицерам и пассажирам.

«Серафим» пересек экватор с соблюдением обычной веселой традиции – все те, кто оказывался на экваторе впервые, должны были получить посвящение и поклясться в верности Нептуну, богу всех морей. Эболи, нарядившись в невероятный костюм, сооруженный из всякого хлама, и прикрепив бороду из растрепанного каната, представлял собой весьма впечатляющего Нептуна.

Зона штилей осталась позади, уйдя на север, и два корабля постепенно освободились от ее хватки – они уже входили в южный торговый пояс. Характер океана вокруг них изменился: он сверкал, казался живым после унылых, ленивых вод зоны штилей. Воздух стал свежим и бодрящим, в небе появились длинные хвосты перистых облаков. И настроение команды тоже улучшилось, люди повеселели.

Хэл держал курс на юго-запад.

Каждые десять дней Том спускался в пороховой трюм вместе с Недом и артиллеристами. Это было частью его обязанностей: здесь он изучал артиллерийское искусство и учился понимать характер и капризную природу черного пороха. Том должен был познать его состав – сера, древесный уголь и селитра – и понимать, как именно следует безопасно смешивать и хранить эти ингредиенты, как предотвратить слипание от жары и влаги, потому что зерна пороха могли превратиться в комья или даже взорвать пушки.

При каждом таком посещении Нед всегда многократно предупреждал Тома об опасности открытого огня или искр в пороховом складе – весь корабль от этого мог взлететь на воздух.

Прежде чем начать бой, бочонки открывали, а порох тщательно взвешивали и пересыпали в шелковые мешки, в точном соответствии с тем, что требовалось для каждого из орудий. Эти мешки забивали в стволы, а кроме них, клали тряпичный ком и снаряд. Мешки выносили на орудийную палубу «пороховые обезьянки», молодые матросы. И даже когда корабль не собирался действовать активно, несколько таких шелковых мешков всегда хранились наполненными и лежали наготове, просто на всякий случай.

К несчастью, тонкий шелк не предохранял порох от влаги и слипания, так что мешки приходилось регулярно проверять и заменять.

Когда Нед и Том работали в трюме, им всегда не хватало света. Один-единственный тщательно прикрытый фонарь едва светил, и в трюме царила кафедральная тишина. Когда Тому передавали шелковые мешки, он тщательно укладывал их на стеллажи. Мешки были плотными и гладкими. «Такой мешок – удобная лежанка», – подумал Том. И вдруг ему привиделась обнаженная Кэролайн, растянувшаяся на одном из мешков. Том тихо застонал.

– Что такое, мастер Том? – Нед насмешливо посмотрел на него.

– Ничего. Просто задумался.

– Оставь сны наяву своему близнецу, – коротко посоветовал Нед. – А сам занимайся делом. Ты с ним отлично справляешься.

Том продолжил паковать мешки, но теперь он думал совсем о другом.

Пороховой погреб являлся единственным местом на корабле, куда никто не заглядывал по десять дней подряд, где человек мог остаться один, не боясь, что ему помешают. Это было как раз то место, которое он изо всех сил старался найти, и оно находилось настолько на виду, что Том его не замечал.

Том оглянулся на ключи, что висели на поясе Неда. Их было с полдюжины в связке: от склада боеприпасов, от оружейного склада, от цепей вельботов, от склада с одеждой… и от порохового склада.

Когда они закончили работу, Том топтался рядом с Недом, пока тот запирал тяжелую дубовую дверь. Он отметил, какой именно из ключей повернулся в большом замке: этот ключ заметно отличался от других в связке, он имел пять выступов, напоминавших корону. Том старался придумать, как ему добраться до связки ключей хоть на пять минут, чтобы стащить с кольца тот, который ему нужен. Но он зря тратил усилия: многие поколения моряков до него мучились примерно той же проблемой, только им хотелось добраться до того места, где хранилось спиртное.

В ту ночь Том лежал на своем тюфяке без сна, когда его осенила новая идея, настолько неожиданная, что он резко сел на постели. На борту наверняка находился и второй комплект ключей! А если так, он знал, где они должны храниться: в каюте его отца. В морском сундуке под его койкой или в одном из ящиков письменного стола, решил Том.

Остаток ночи он почти не спал. Даже при его привилегированном положении в качестве старшего сына капитана он не имел права просто так заходить в каюту отца, а передвижения Хэла по кораблю всегда оставались непредсказуемыми. Да и сама каюта вряд ли оставалась пустой. Если там не было Хэла, то, скорее всего, стюард занимался уборкой, или постелью Хэла, или его одеждой. И мысль о попытке проникнуть туда, когда отец уже спал, Том тоже отверг. Он знал, что отец спит очень чутко, это он уже давно выяснил, причем не самым приятным для себя образом. В общем, одурачить его отца было весьма нелегко.

В течение следующей недели Том обдумал и отбросил еще несколько абсолютно неприемлемых планов вроде попытки вскарабкаться по внешней стороне корпуса корабля и проникнуть на склад через коридор на корме. Пожалуй, ему следовало просто ждать, когда отец отдаст приказ о полной смене парусов. Тогда обе вахты окажутся на палубе, и отец будет занят по горло. А Том сможет найти какой-нибудь предлог, чтобы оставить свой пост и быстро спуститься вниз.

Дни летели быстро, пассат ровно дул с юго-востока, и «Серафим» по-прежнему шел левым галсом. Смены парусов не требовалось, и Том никак не находил возможности осуществить свой план.

А потом эта возможность возникла так удачно, что вызвала почти суеверное беспокойство.

Во время перерыва Том сидел на корточках на полубаке вместе с остальными из своей вахты, радуясь выпавшим минутам отдыха. И тут отец поднял голову от нактоуза и кивнул Тому, подзывая его.

Том вскочил и бегом бросился к отцу.

– Будь любезен, сбегай в мою каюту, – велел ему Хэл. – Загляни в верхний ящик стола. Там лежит моя черная записная книга. Принеси ее.

– Есть, сэр!

На мгновение у Тома даже закружилась голова, но он тут же помчался к каюте.

– Том, не так быстро!

Голос отца заставил его приостановиться. Сердце Тома бешено колотилось. Уж очень все оказалось легко…

– Если ее нет в верхнем ящике, посмотри в других.

– Да, отец!

Том ринулся вниз по трапу.

Черная книга лежала в верхнем ящике, именно там, где говорил отец. Том быстро подергал другие ящики, боясь, что они окажутся запертыми, однако они легко открывались, и он наскоро осматривал их.

Когда он открывал последний, он услышал, как внутри звякнуло что-то тяжелое, металлическое. И снова его сердце подпрыгнуло.

Второй комплект ключей прятался под экземпляром альманаха и навигационными таблицами. Том осторожно достал их и сразу узнал похожий на корону ключ от порохового склада. Оглянувшись на закрытую дверь каюты, он прислушался, не звучат ли снаружи шаги, прежде чем совершить преступление. Потом он расцепил кольцо, снял с него нужный ключ, сунул его в карман и снова замкнул крюки кольца, после чего положил похудевшую связку обратно в ящик и прикрыл альманахом.

Когда он бегом возвращался на палубу, ему казалось, что ключ оттягивает его карман, словно пушечное ядро. Нужно было где-то его спрятать. Он мог надеяться, что отец не обнаружит пропажу, если только не потеряются или не испортятся каким-то образом ключи с первой связки. А такое едва ли было возможно, но он понимал, что носить такую добычу при себе все равно слишком опасно.

В ту ночь он проснулся, как обычно, когда корабельный колокол возвестил о начале ночной вахты.

Он выждал еще час, потом тихонько встал.

Рядом с ним тут же сел на постели Гай.

– Куда это ты? – прошептал он.

У Тома упало сердце.

– В уборную, – шепнул он в ответ. – Спи.

В дальнейшем, решил Том, нужно будет поменяться с братом местами.

Гай снова опустился на соломенный тюфяк, а Том выскользнул наружу и направился в сторону носа, но как только очутился вне поля зрения Гая – быстро повернул и поспешил к нижней палубе.

При таком ветре и при таком курсе на корабле никогда не бывало тихо. Обшивка скрипела и стонала, паруса хлопали, вода шумно плескалась о корпус.

На нижней палубе свет не горел, но Том двигался уверенно и лишь раз наткнулся на одну из переборок. Но если он и издавал какой-то шум, его не было слышно в общем шуме корабля.

В конце прохода к корме висел единственный фонарь. Он бросал слабый свет на главный коридор. И еще тонкая полоска света пробивалась из-под двери каюты Хэла. Том прокрался мимо нее и ненадолго остановился перед крошечной каютой, где спали три девочки. Ничего не услышав, он пошел дальше.

Пороховой склад находился еще ниже, рядом с тем местом, где основание грот-мачты уходило в кильсон. Том присел рядом с дверью и вставил ключ в замок. Замок оказался тугим, и Тому пришлось приложить значительное усилие, прежде чем тот поддался, и дверь открылась, когда он ее толкнул.

Том замер в темном проеме и вдохнул резкий запах черного пороха. И хотя он ощутил некое удовлетворение, но знал, что перед ним стоит еще множество препятствий.

Тихо закрыв дверь, Том запер ее. Пошарив по перемычке над ней, он нашел щель, в которую спрятал ключ и коробку с трутом и фитилем, которую принес с собой. Потом вернулся той же дорогой обратно к своему тюфяку на оружейной палубе и лег. Гай рядом с ним беспокойно пошевелился. Он все еще не спал, но помалкивал, и вскоре они оба опять заснули.

Пока что все складывалось успешно для Тома. Настолько, что на следующий день он даже испытал тошнотворное подозрение, что удача может ему изменить. Кэролайн по-прежнему не подавала никаких знаков к тому, что его планы могут зайти дальше того, к чему они привели. Храбрость Тома улетучивалась. Он размышлял о том, какому риску подвергался, и о том, что еще может его ждать. Не раз и не два он принимал решение вернуть ключ в отцовский стол и забыть об этой своей отчаянной идее, но потом опять бросал осторожный взгляд на Кэролайн во время урока. И нежная линия ее щеки, розовые губы, слегка надувшиеся от сосредоточения, мягкие руки под пышными рукавами платья, уже слегка позолоченные тропическим солнцем и кое-где украшенные милыми пушистыми волосками, как персик, – все это снова и снова ошеломляло Тома.

«Я должен остаться с ней наедине, хотя бы на минуту, – решил он. – Это стоит любого риска».

Но он все еще колебался, не в силах набраться храбрости для действия. Он качался на грани, пока Кэролайн не толкнула его, и он свалился.

В конце дневных уроков девушка выскочила из каюты раньше Тома. Но как только она шагнула в коридор, ее окликнул мастер Уэлш:

– О, мистрис Кэролайн, вы сможете сегодня вечером заняться музыкой?

Кэролайн обернулась, чтобы ответить ему. И ее движение оказалось настолько неожиданным, что Том невольно на нее налетел. От столкновения она чуть не потеряла равновесие, но схватилась за руку Тома, а он подхватил ее за талию. И в это мгновение они оказались вне поля зрения и Уэлша, и двоих мальчиков в каюте.

Кэролайн не сделала попытки отодвинуться от Тома.

Вместо того она качнулась к нему и прижалась нижней частью тела, и это было намеренное вращательное движение, и она при этом смотрела в лицо Тому лукаво и понимающе. И в этот миг весь мир изменился для Тома. Соприкосновение было мимолетным, но…

Кэролайн тут же шагнула мимо Тома и заговорила с мастером Уэлшем, не входя в каюту.

– Да, конечно! Погода такая хорошая, что мы можем и на палубе встретиться, как вы думаете?

– Блестящая идея! – с готовностью согласился Уэлш. – Тогда, скажем, в шесть часов?

Он по-прежнему пользовался сухопутным счислением времени.

Рядом с Томом у штурвала стоял Нед Тайлер.

Том пытался держать «Серафим» курсом на юго-юго-запад в его неколебимом движении через океан.

– Внимательнее, – проворчал Нед, когда Том позволил кораблю слегка отклониться.

Когда были подняты все паруса, а ветер дул со скоростью двадцать пять узлов, удерживать корабль было то же самое, что удерживать взбесившегося жеребца.

– Посмотри на кильватерную струю, – сурово велел Нед.

Том послушно оглянулся через корму.

– Ну? Как пара змей в медовый месяц! – сказал Нед.

Впрочем, он преувеличивал, и они оба это знали: на длину кабельтова за ними тянулась отчетливо видимая дорожка кремовой пены, изогнувшаяся лишь слегка, но наставник Тома не позволял ему даже такого отклонения.

В следующие десять минут «Серафим» резал синие волны ровно, как летящая стрела.

– Отлично, мастер Томас, – кивнул Нед. – А теперь перечисли паруса, начиная с верха грот-мачты, будь любезен.

– Бом-брамсель, брам-бакштаг…

Том называл паруса без колебаний и без ошибок и при этом не позволял кораблю рыскать.

А потом на палубу вышло трио музыкантов. Гай нес сборник песен Кэролайн и свою лиру. Уэлш, из заднего кармана которого торчала флейта, нес в одной руке стул для девушки, а другой придерживал свой парик.

Компания заняла свое обычное место у поручней с подветренной стороны, укрываясь от главной силы ветра.

Том пытался сосредоточиться на управлении кораблем, чувствуя инквизиторский взгляд Неда и выжидая момент, когда Кэролайн откроет ноты и найдет записку, которую он вложил между страницами.

– Теперь оснастка бизань-мачты, сверху, – сказал Нед.

Том открыл было рот, но замялся.

Кэролайн собиралась петь, и Уэлш передал ей ноты.

– Ну же!

– Топсель, стаксель…

Он снова замолчал.

Кэролайн открыла ноты и нахмурилась.

Она читала что-то между страницами. Тому показалось, что она слегка побледнела, но тут она непроизвольно подняла голову и посмотрела прямо на Тома через всю открытую палубу.

– Нижний прямой парус… – пробормотал Том, отвечая девушке взглядом.

А она снова приняла тот лукавый, загадочный вид и тряхнула головой так, что ее локоны заплясали на ветру. Кэролайн выхватила из нотной тетради листок рисовой бумаги, на котором Том старательно написал свое послание, скатала его в шарик между пальцами и с отвращением бросила в сторону.

Ветер мгновенно подхватил его и унес, а потом швырнул в воду, где листок исчез между белыми барашками волн.

Это был такой откровенный новый отказ, что Тому показалось, будто весь мир пошатнулся.

– Держи бейдевинд! – рявкнул Нед, и Том со стыдом увидел, что позволил «Серафиму» повернуть к подветренной стороне.

Хотя Том и понимал, что это бессмысленно, всю долгую первую вахту он лежал без сна на своем тюфяке, ожидая полуночного часа и споря сам с собой, пытаясь решить, стоит ли рисковать и самому отправляться на назначенное им свидание. Отказ Кэролайн выглядел категоричным, и все же Том не сомневался, что она наслаждалась тем моментом интимности в каюте его отца ничуть не меньше, чем он сам. А мимолетное столкновение перед каютой Уэлша окончательно убедило Тома, что Кэролайн не против и дальнейших приключений.

– Она совсем не такая строгая и благородная леди, как старается выглядеть, – сердито сказал себе Том. – При всех ее модных нарядах ей это нравится точно так же, как Мэри и другим деревенским девчонкам. Готов поспорить на золотую гинею против горсти конского навоза – она знает, как играть в такие игры.

Он заранее передвинул свой тюфяк в нишу за одной из пушек, чтобы рядом не оказалось никого, ни Гая, ни Дориана, и они не смогли бы следить за ним и узнать, когда он уходит или возвращается ночью.

Часы вахты казались бесконечными. Раз или два Том задремал, но тут же резко просыпался, то дрожа от предвкушения, то снедаемый тревожными сомнениями.

Когда на палубе наверху прозвучали семь ударов первой вахты, Том не мог больше ждать и выполз из-под одеяла, чтобы тихонько пробраться по коридору, сдерживая дыхание на случай, если один из братьев вдруг проснется.

И снова Том помедлил у маленькой каюты, в которой спали три девочки, и даже прижал ухо к двери. Он опять ничего не услышал, и его охватило искушение постучать в дверь и понять, лежит ли Кэролайн без сна, как лежал он сам.

Однако здравый смысл взял верх: отойдя от двери, Том осторожно продолжил путь дальше, на нижнюю палубу.

К его облегчению, ключ от склада лежал там же, где он его оставил, как и коробка с огнивом и трутом. Том отпер дверь и, проскользнув вовнутрь, встал на небольшую скамейку, чтобы дотянуться до висевшего на стене фонаря. Сняв фонарь с креплений, он вышел с ним в коридор и тщательно закрыл дверь, чтобы искра от огнива не попала на рассыпанный по полу склада порох.

Достав из тайника коробку, Том присел на палубе на корточки, прикидывая, насколько рискованно будет ударить кремнем в полной темноте. Но Тома беспокоила не столько опасность взрыва, сколько то, что свет может привлечь к себе чье-то внимание.

Каюта его отца находилась в конце главного коридора, а рядом с ней располагались мистер Битти и его жена. Они могли не спать, или кто-то из них мог выйти из каюты по естественным нуждам. Да и вахтенные офицеры вполне могли заглянуть вглубь корабля, обходя судно, и, конечно, они бы заинтересовались необычной иллюминацией.

Но Том при этом знал с полной уверенностью, что Кэролайн либо не хватит храбрости искать дорогу в полной темноте, либо она просто не сможет ее найти. И он, по крайней мере, мог немного ободрить ее.

Том присел на корточки, закрывая коробку и фонарь своим телом, и ударил стальным кресалом по кремню. Брызнули голубые искры, едва не ослепив его. Сердце Тома колотилось как сумасшедшее, когда он приподнял экран фонаря, зажег фитиль и подождал, прикрывая его ладонями, пока тот не разгорелся как следует. Потом опустил экран, сразу приглушивший свет и защитивший огонек; ни одна искра не могла теперь попасть на случайно просыпанный порох.

Спрятав обратно в тайник ключ и коробку, Том занес фонарь в пороховой склад и снова повесил в крепления на стене.

Выйдя наружу, он прикрыл дверь, оставив лишь небольшую щель, через которую пробивался неяркий свет – слишком скудный, чтобы привлечь ненужное внимание, но достаточный для поощрения робкой девушки, чтобы та без помех спустилась по трапу на нижнюю палубу.

После этого Том сел у двери на корточки, готовый захлопнуть ее при первом намеке на опасность.

Он находился у самого днища корабля и отсюда не мог слышать корабельный колокол, а потому потерял счет времени.

– Да не придет она, – начал твердить он себе после того, как прошло, казалось, несколько часов.

Том уже собрался встать… но не смог заставить себя уйти.

– Еще немножко подожду, – решил он.

И снова прислонился спиной к деревянной переборке.

Наверное, он задремал, потому что сначала ощутил ее аромат, мягкий запах девичьего тела, и лишь потом услышал тихие шаги босых ног по палубе, совсем рядом.

Том вскочил, а она вскрикнула от испуга, когда он появился перед ней из темноты. Том в нервном порыве обхватил ее:

– Это я! Это я! Не бойся!

Она обняла его с неожиданной силой:

– Ты меня напугал…

Кэролайн отчаянно дрожала, и Том прижал ее к груди и стал гладить ее распущенные волосы. Их густые волны, падавшие до середины спины, пружинили под его пальцами.

– Все в порядке. Тут никого нет. Я о тебе позабочусь…

В тусклом свете Том видел, что на Кэролайн надета лишь ночная сорочка из светлого хлопка. У горла она была завязана лентой и спускалась до лодыжек.

– Не следовало мне приходить, – прошептала Кэролайн, прижимаясь лицом к груди Тома.

– Ох, нет… следовало! – выдохнул Том. – Я так долго ждал! Я так хотел, чтобы ты пришла!

Том изумлялся тому, какой маленькой оказалась Кэролайн в его руках и каким теплым было ее тело.

Он крепче обнял девушку:

– Все в порядке, Кэролайн. Нас тут никто не увидит.

И он провел ладонью по ее спине.

Под ее тонкой и гладкой сорочкой ничего не было.

Хэл ощутил каждую линию, выпуклость и впадинку ее тела.

– Но что, если мой отец…

Кэролайн задохнулась и не смогла договорить от страха.

– Нет, нет! Идем со мной.

Он быстро увел ее в пороховой склад и закрыл за ними дверь.

– Здесь нас никто не найдет!

Он крепче прижал ее к себе и поцеловал в макушку.

Волосы Кэролайн испускали легкий аромат. Она уже меньше дрожала и наконец подняла голову, чтобы посмотреть на Тома. Огромные глаза девушки сияли в тусклом свете фонаря.

– Не будь груб со мной! – тихо попросила она. – Не делай мне плохого.

Одна лишь такая мысль ужаснула Тома.

– Ох, милая… я никогда ничего такого не сделаю!

Слова заверения совершенно естественно слетели с его языка.

– Я люблю тебя, я тебя полюбил в тот самый момент, когда впервые увидел твое прекрасное лицо!

Том до сих пор и не подозревал, что наделен даром красноречия, как не знал и того, насколько хорошо послужит ему этот дар в будущем.

– Я продолжал тебя любить, хотя ты так холодно ко мне относилась…

Талия Кэролайн была такой тонкой, что Том почти мог обхватить ее ладонями. Он крепче прижал к себе девушку, ощутив животом ее живот.

– Я совсем не хотела быть недоброй к тебе, – жалобно произнесла Кэролайн. – Я хотела быть с тобой, но я просто не могла с собой справиться.

– Тебе не нужно ничего объяснять, – остановил ее Том. – Я все знаю.

Он стал целовать ее лицо, осыпая короткими поцелуями лоб и глаза, и наконец добрался до губ. Сначала они были крепко сжаты, но постепенно открылись ему навстречу, как свежие лепестки какого-нибудь экзотического цветка, влажного и горячего, наполненного нектаром, от которого у Тома голова пошла кругом. Ему хотелось впитать самую суть Кэролайн через эти губы…

– Здесь мы в безопасности, – еще раз заверил он ее. – Никто сюда никогда не спускается.

Он продолжал шептать и шептать, чтобы отвлечь Кэролайн, и постепенно вел ее к штабелям шелковых мешков с порохом.

– Ты такая чудесная…

Он слегка наклонил ее назад:

– Я постоянно думаю о тебе, каждое мгновение…

Кэролайн расслабилась и позволила уложить себя на матрас из шелка и пороха.

А он начал целовать ее в шею.

Одновременно Том осторожно развязывал ленту у горла ночной сорочки. Инстинкт предостерегал его, заставляя действовать как можно медленнее, чтобы она могла сделать вид, будто ничего не замечает.

Том шептал:

– У тебя такие шелковистые волосы и пахнут, как роза…

Но его пальцы двигались легко и ловко.

Одна из круглых грудей выскользнула из-под рубашки, и тут же Кэролайн напряглась всем телом и задохнулась:

– Мы не должны этого делать! Остановись… пожалуйста!

Грудь Кэролайн оказалась очень белой и намного крупнее, чем ожидал Том. Он не попытался притронуться к ней, хотя она легко касалась его щеки. Он просто крепко обнимал Кэролайн и бормотал разные льстивые слова, пока наконец напряжение не оставило ее, а одна рука не опустилась на его затылок. Кэролайн стиснула его связанные в хвост волосы и тянула все крепче. Вскоре глаза Тома наполнились слезами. Но он ничего не имел против такой боли.

А Кэролайн, словно не осознавая, что делает, повернула его голову. И теплая мягкая грудь прижалась к его лицу так, что Том одно мгновение даже не мог дышать. А потом он приоткрыл рот и сжал губами сосок. Он был крепким и слегка шершавым. Мэри нравилось, когда он посасывал ее грудь, и называла это «кормлением младенца».

Кэролайн испустила тихий гудящий звук из глубины горла и начала тихо покачивать Хэла, словно он и вправду был младенцем. Ее глаза были крепко закрыты, на губах блуждала полуулыбка…

– Погладь меня, – пробормотала она так тихо, что Том не сразу ее понял. – Погладь меня… – повторила она. – Так же, как ты уже делал…

Ночная сорочка Кэролайн задралась почти до верха бедер, и теперь девушка раздвинула ноги. Том потянулся вниз, и она вздохнула:

– Да, вот так…

Она принялась двигать бедрами, как будто сидела на скачущем пони. Не прошло и нескольких минут, как ее спина выгнулась, и Том почувствовал, как напряглись все мышцы ее маленького тела.

Он подумал, что это похоже на натянутый лук, когда на него накладывают стрелу, готовясь выстрелить.

А Кэролайн вдруг содрогнулась всем телом и вскрикнула, напугав Тома, а потом безвольно расслабилась в его руках, как неживая. Том встревожился. Он заглянул ей в лицо и увидел, что оно пылает, но глаза все так же закрыты, а над верхней губой поблескивают капельки пота.

И тут она открыла глаза и посмотрела на Тома пустым взглядом. Потом внезапно отпрянула и изо всех сил ударила его ладонью по щеке.

– Ненавижу тебя! – яростно прошептала она. – Зачем ты заставил меня прийти сюда? Ты не должен был вообще прикасаться ко мне вот так! Это ты во всем виноват!

И она разрыдалась.

Том в изумлении отодвинулся, но, прежде чем он опомнился, Кэролайн вскочила. Шурша рубашкой и босыми ногами по деревянному полу, она рывком открыла дверь порохового склада и выскочила в коридор.

Тому понадобилось некоторое время, чтобы в достаточной мере оправиться от потрясения. Все еще смущенный и растерянный, он загасил фонарь, потом вышел из склада и тщательно запер дверь. Ему теперь следовало найти возможность вернуть ключ в отцовский стол, но это было не к спеху. Пока что не наблюдалось никаких признаков того, что отсутствие ключа обнаружено. И все же держать его при себе представляло слишком большую опасность, так что Том вернул его в тайник над дверью.

Тихо проходя мимо двери каюты Кэролайн, он обнаружил, что дрожит с головы до ног от негодования и гнева. Его охватило почти непреодолимое желание вытащить Кэролайн из постели и выплеснуть ей все свои чувства. Но он сумел сдержаться и отправиться дальше, к своему тюфяку на оружейной палубе.

Гай ждал его как некая безмолвная тень, съежившаяся за орудийным лафетом.

– Где ты был? – спросил он шепотом, но требовательно.

– Нигде.

Брат застал Тома врасплох, и обычный ответ вырвался у него сам собой:

– Ходил по нужде.

– Тебя не было с момента семи ударов первой вахты, почти два часа! – мрачно заявил Гай. – Ты, наверное, ту бочку доверху наполнил. От тебя самого, пожалуй, ничего и не осталось.

– Да уймись ты… – начал было Том, но умолк.

Потом, после паузы, добавил:

– Как бы то ни было, я не обязан тебе докладывать. Ты мне не сторож.

Он упал на тюфяк, свернулся в клубок и натянул одеяло на голову.

«Глупая мелкая самка, – с гневной горечью думал он. – Я и пальцем не шевельну, если она вдруг свалится за борт и ее сожрут акулы».

«Серафим» ровно шел на юго-запад, не убавляя паруса все звездные ночи. В полдень каждого дня Том стоял на юте вместе с другими офицерами и с помощью собственных инструментов, подарка отца, наблюдал за солнцем, вычисляя широту, на которой находился корабль. Его отец и Нед Тайлер тоже замеряли положение солнца, а потом все трое сравнивали результаты. В один незабываемый день Том, закончив сложные вычисления, оторвался от грифельной доски и посмотрел на отца.

– Ну, сэр? – спросил отец со слегка снисходительной улыбкой.

– Двадцать два градуса шестнадцать минут тридцать восемь секунд южной широты, – неуверенно ответил Том. – По моим расчетам, нам осталось всего несколько лиг до тропика Козерога.

Хэл театрально нахмурился и посмотрел на Неда.

– Грубая ли ошибка, мистер Помощник?

– Есть такое дело, капитан. Не меньше чем на десять секунд.

– По-моему, на все пятнадцать. – Выражение лица Хэла смягчилось.

– Не стоит его выпороть за это?

– Не в этот раз.

Нед усмехнулся, что бывало с ним очень редко.

Ошибка между тремя расчетами составляла всего несколько морских миль в бесконечных просторах океана. И никто на земле не смог бы сказать, чей расчет самый правильный.

– Неплохо, парень! – Хэл взъерошил Тому волосы. – Мы еще можем сделать из тебя моряка.

Весь остаток этого дня Том сиял от радости.

Когда они пересекли тропик Козерога, погода резко изменилась. Они теперь вошли в дождливый сектор Южной Атлантики, и небо почти мгновенно скрылось до самого горизонта за тяжелыми, темными грозовыми тучами, и их подвижные горы с ровными вершинами казались похожими на наковальни Вулкана, божественного кузнеца. А под их мрачными животами то и дело сверкали молнии. Удары грома звучали как грохот молота небесного кузнеца.

Хэл отдал приказ убавить паруса и подал сигнал «Йоркширцу»: «Наблюдай за мной». Солнце спустилось за штормовые тучи, окрасив их кровью, и на корабли обрушился ливень. Сплошные потоки воды колотили по деревянным палубам с такой силой, что шум заглушал человеческие голоса. Моряки ничего не видели сквозь ревущий занавес воды, даже от края одного борта до края другого рассмотреть что-то не представлялось возможным. Шпигаты не успевали выпустить воду с главной палубы достаточно быстро, и рулевой стоял в ней по колено.

Но команда радовалась этому миру свежей воды; матросы поднимали вверх лица и, открыв рты, пили до тех пор, пока животы у них не вздувались; вода смывала соль с их тел и одежды. Люди смеялись и брызгали друг на друга.

Хэл не делал попытки утихомирить их. Морская соль раздражала их кожу, иногда даже вызывая нарывы в подмышках и промежности. Возможность смыть наконец с кожи эти едкие кристаллы являлась большим облегчением.

Хэл приказал наполнить опустевшие водяные бочки.

Матросы набирали свежую чистую воду в ковши и ведра, и вскоре все бочки на борту наполнились до краев.

Дождь шел всю ночь и продолжился на следующий день, не прекратился он и потом; а на третий день, когда над водной пустыней выстроились высокие белые облака, оказалось, что «Йоркширец» пропал из вида.

Хэл отправил на мачту Тома и Дориана, потому что их молодые глаза были самыми острыми на корабле.

Хотя они провели в гнезде наверху почти весь день, но не заметили даже признака парусов «Йоркширца» на волнующемся горизонте.

– Да мы его и не увидим, пока не бросим якорь на мысе Доброй Надежды, – высказал свое мнение Нед Тайлер.

Хэл втайне согласился с ним.

Едва ли два корабля могли снова найти друг друга в этой бесконечности океана. И это не слишком встревожило Хэла: они с Андерсоном предполагали такую возможность. И назначили встречу в Столовой бухте, куда теперь оба судна должны были добираться каждый сам по себе.

На пятьдесят второй день после выхода из Плимута Хэл приказал положить «Серафим» на правый галс. По его расчетам, им оставалось меньше тысячи миль до побережья Южной Америки. С помощью инструментов и навигационных таблиц он мог уверенно рассчитать положение корабля в пределах двадцати миль. Однако определение широты представляло собой скорее не точную науку, а некий мистический ритуал, основанный на изучении ежедневной расстановки колышков на траверз-доске и целом ряде догадок и экстраполяций.

Хэл слишком хорошо знал, что его счисления могут не совпадать с реальностью даже на сотню миль. И чтобы дойти до мыса Доброй Надежды, ему теперь требовалось сопротивляться пассату, пока он не окажется на тридцать втором градусе южной широты, а потом взять курс прямо на восток, пока не увидит плоскогорье, которое отмечало оконечность Африканского континента.

Им предстояла самая медлительная и самая выматывающая часть пути: ветер будет дуть почти прямо в лицо, и придется каждые несколько часов менять курс.

Чтобы не пройти мимо мыса, оказавшись слишком далеко к югу, и не очутиться в лежащем за ним Индийском океане, ему необходимо было держаться вдоль дикого африканского побережья. А здесь крылась еще одна опасность: судно могло налететь на сушу в ночной тьме или в густом тумане, который частенько поднимался вокруг мыса. Многие большие корабли нашли могилу в водах у этих опасных берегов. Помня обо всем этом, Хэл лишь радовался тому, что, когда придет время, он сможет воспользоваться острым зрением Тома и Дориана.

Думая о двоих своих сыновьях, Хэл был очень доволен и тем, как они продвигались в изучении арабского языка. Гай бросил эти уроки под тем предлогом, что в Бомбее вряд ли многие говорят по-арабски, но Том и Дориан каждый день по часу сидели с Элом Уилсоном на баке и болтали на этом языке, как длиннохвостые попугаи.

Когда Хэл проверял их, он видел, что они вполне могут поддерживать разговор с ним.

Знание арабского, которое совершенствовалось у них с каждым днем, могло оказаться очень полезным в Краю Лихорадок. Говорить на языке врага – отличная стратегия, думал Хэл.

С тех пор как они ушли от Ушанта, они не видели никаких кораблей, кроме «Йоркширца», но этот океан отнюдь не являлся пустыней: здесь можно было увидеть много странного и прекрасного. Это интриговало и восхищало Тома и Дориана, когда они плечом к плечу сидели на корточках в гнезде на мачте, высоко над палубой.

Однажды из бесконечных водных далей явились альбатросы. Кружа над кораблем на огромных крыльях, взмывая и опускаясь в потоках воздуха, скользя и планируя, они иногда оказывались так близко к белым барашкам волн, что и сами выглядели клочьями пены; они держались рядом с кораблем несколько дней.

Мальчики никогда прежде не видели птиц таких размеров. Иногда какой-то из альбатросов пролетал совсем рядом с похожим на бочку гнездом, в котором съежились братья; птицы как будто пользовались воздушным потоком, несшим «Серафим», и даже не махали крыльями, а просто плыли в воздухе, и лишь черные кончики перьев слегка трепетали. Дориан восторгался этими существами, чьи крылья в размахе превосходили его руки в три или четыре раза.

Матросы называли этих птиц «глупыми чайками» из-за того, что альбатросы вели себя слишком доверчиво, когда садились на землю.

Дориан выпрашивал у корабельного кока остатки еды и бросал их кружащим птицам.

Альбатросы быстро запомнили его и стали ему доверять, прилетали на свист и крик Дориана. Они плыли в воздухе рядом с ним – так близко, что до них почти можно было дотянуться. Казалось, они совершенно неподвижно зависали в воздухе, изящно ловя угощение.

На третий день, пока Том держал младшего брата за пояс, чтобы тот не свалился вниз, Дориан вытянулся из гнезда насколько мог далеко, держа в руке кусок солонины. Одна из глупых чаек окинула его умным взглядом древнего существа, спикировала на раскинутых крыльях – и схватила угощение прямо из руки, деликатно сжав кусок пугающим изогнутым клювом, который легко мог откусить один из пальцев мальчика.

Дориан присвистнул и победоносно захлопал в ладоши, а три девочки Битти, наблюдавшие за его игрой с птицами, завизжали от восторга. Когда в конце вахты Дориан спустился на палубу, Кэролайн поцеловала его в лоб на глазах офицеров и свободных от вахты матросов.

– Девчонки такие мягкие! – сообщил Дориан Тому, когда они остались одни на оружейной палубе, и изобразил тошноту.

В следующие дни альбатрос, взявший из рук Дориана угощение, стал еще более ручным и больше доверял ему.

– Как ты думаешь, Том, он меня любит? Мне бы хотелось забрать его с собой, как своего питомца!

Но на восьмое утро, когда мальчики поднялись на мачту, птица исчезла. Хотя Дориан весь день свистел, призывая его, альбатрос исчез, и на закате ребенок горько заплакал.

– Какой ты еще малыш! – сказал Том и обнимал братишку, пока тот не перестал шмыгать носом.

Наутро после исчезновения альбатроса Том занял свое обычное место напротив переборки в каюте мастера Уэлша. Когда пришли три девочки, опоздав, как обычно, на дневной урок, Том отчаянно сопротивлялся желанию посмотреть на Кэролайн. Он все еще горел негодованием из-за того, как она с ним обошлась. Сара Битти, по-прежнему боготворившая его и постоянно делавшая ему маленькие подарки, на этот раз соорудила для него бумажную розу в качестве книжной закладки и преподнесла ее у всех на глазах. Том вспыхнул от унижения и неловко пробормотал несвязную благодарность, а Дориан за спиной Сары изобразил, как качает на руках младенца. Том пнул его в ногу и потянулся за своими книгами и грифельной доской, лежавшими в ящике под скамьей.

Посмотрев на свою доску, он увидел, что кто-то стер с нее алгебраическое уравнение, над которым он бился накануне. Он уже хотел обвинить в преступлении Дориана, когда вдруг сообразил, что в нижней части доски изящным почерком написано: «Сегодня в то же время».

Том уставился на надпись.

Он сразу узнал эту руку.

Дориан и младшие девочки все еще писали неровными детскими каракулями, а почерк Гая был флегматическим, лишенным каких-либо украшательств.

Хотя Том все еще ненавидел Кэролайн всей душой, он узнал бы ее почерк где угодно и когда угодно.

Внезапно Том заметил, что Гай вытягивает шею, пытаясь через его плечо прочитать написанное на доске.

Том перевернул ее, пряча от брата, и большим пальцем быстро размазал меловые буквы, так что прочитать их стало невозможно.

И, не удержавшись на этот раз, посмотрел в сторону Кэро-лайн.

Она выглядела равнодушной, как обычно, и не замечала его присутствия, погрузившись в сборник стихов, который дал ей мастер Уэлш. Но видимо, она ощутила его взгляд, потому что повернутое к Тому ухо, выглядывавшее из-под чепчика в облачке кудряшек, медленно порозовело. И это выглядело столь поразительно, что Том тут же забыл о своей ненависти и зачарованно уставился на девушку.

– Томас, ты решил задачу, которую я дал тебе вчера?

Уэлш смотрел на него, и Том виновато вздрогнул.

– Да, то есть нет, то есть почти…

Весь остаток занятий Том был вне себя от эмоций.

В какой-то момент он решил презреть назначенную ею встречу и посмеяться в лицо Кэролайн на следующее утро. Он даже издал презрительный смешок, и все в каюте замерли и выжидающе уставились на него.

– Ты хочешь поделиться с нами каким-то перлом мудрости или эрудиции, Томас? – саркастически поинтересовался Уэлш.

– Нет, сэр. Я просто задумался.

– Вот почему мне показалось, что где-то колеса скрипят. Что ж, не будем прерывать столь редкое явление. Прошу вас, сэр, продолжайте.

Весь этот день его чувства к Кэролайн метались между обожанием и гневным отвращением. Позже, когда он сидел высоко в гнезде на мачте, он ничего не замечал, кроме воды, которая казалась фиолетово-синей, как глаза Кэролайн. Дориану пришлось подтолкнуть его, показывая на светлый фонтан на горизонте, выпущенный каким-то китом, но даже тогда Том посмотрел в ту сторону без особого интереса.

Стоя рядом с отцом и делая дневные исчисления апертуры, он вспоминал ощущение нежной груди, прижавшейся к его лицу, и все его мысли разлетались.

Когда отец взял из его рук навигационную доску и прочитал записи, он повернулся к Неду Тайлеру:

– Поздравляю, мистер Тайлер. За ночь вы, должно быть, вернули нас обратно в Северное полушарие. Отправьте кого-нибудь надежного на мачту. Мы в любой миг можем налететь на восточное побережье Америки.

За ужином Том не испытывал голода и отдал свой ломоть солонины Дориану, аппетит которого был просто легендарным – младший брат слопал мясо с волчьей жадностью, прежде чем Том успел передумать.

Потом, когда фонари на орудийной палубе были пригашены на ночь, Том лежал без сна в своем углу за лафетом и снова и снова мысленно готовился…

Ключ от склада и коробка с кремнем лежали на прежнем месте, в маленьком углублении над дверным косяком. Том ждал возможности вернуть ключ в отцовский стол, но удобный случай пока не подворачивался.

И теперь Том был бесконечно этому рад. Он уже решил, что любит Кэролайн больше всего на свете и без колебаний отдаст за нее жизнь.

При семи склянках первой вахты он сполз со своего тюфяка и замер, высматривая, не заметил ли кто-то, что он встает. Два его брата казались маленькими темными фигурками за огромным телом Эболи, растянувшегося на палубе в смутном свете прикрытых заслонками боевых фонарей. Перешагивая через храпящие и сопящие тела других членов команды, Том неуклонно продвигался к трапу.

В капитанской каюте снова горел свет, и Том вдруг ощутил любопытство и задал себе вопрос, что же постоянно заставляет отца бодрствовать за полночь. Он тихо прошел мимо и опять невольно задержался перед каютой девочек. Ему показалось, что он слышит за переборкой тихое дыхание, потом одна из младших сестер что-то неразборчиво пробормотала во сне. Том направился дальше.

Достав из тайника ключ, он вошел в пороховой погреб, чтобы найти фонарь, зажечь его и вернуть в крепления на стене.

К этому времени Том уже так перенервничал, что подпрыгивал при каждом странном звуке на быстро идущем корабле, при шорохе крыс в нижнем трюме или постукивании свободного конца каната. Съежившись рядом с дверью порохового склада, он смотрел на основание трапа. На этот раз он не задремал, а потому сразу увидел босые белые ноги Кэролайн, как только они осторожно шагнули на ступени. И тихо свистнул, чтобы успокоить ее.

Она нагнулась и посмотрела на него. И быстро миновала оставшуюся часть трапа. Том рванулся ей навстречу, и она бросилась в его объятия и сама его обняла.

– Я хотела попросить прощения, мне ужасно жаль, что я тебя ударила, – прошептала она. – Я с того момента только и делала, что ненавидела себя.

Том не доверял собственному голосу и потому промолчал, а она подняла голову и посмотрела на него. Ее лицо в полутьме казалось просто светлым овалом, но Том наклонился к ней, ища губы.

В то же мгновение девушка дернулась ему навстречу, и его первый поцелуй угодил в лоб, следующий – в кончик носа, и лишь потом их губы встретились.

Кэролайн отпрянула первой.

– Не здесь, – шепнула она. – Кто-нибудь может прийти.

Когда он взял ее за руку и провел в погреб, она охотно последовала за Томом. И без колебаний шагнула прямо к мешкам с порохом и сама потянула Тома, чтобы он лег рядом с ней.

Не прерывая поцелуя, Кэролайн дернула за шнурок на вороте рубашки Тома и, когда тот поддался, просунула маленькую прохладную руку под ворот и погладила грудь Тома.

– Ты волосатый! – Она как будто удивилась. – Хочу посмотреть. – И подняла подол его рубашки. – Шелковистые… такие мягкие…

Она прижалась лицом к его груди. Дыхание Кэролайн было теплым и щекочущим. Это возбудило Тома как никогда в жизни.

На него нахлынуло странное тревожное чувство, как будто Кэролайн могла в любой момент испариться. Он попытался развязать ленту на ее ночной сорочке, но на этот раз его пальцы двигались неловко, с трудом.

– Погоди… – Она отвела его руку. – Давай я сама…

Том смутно осознал, что она ведет себя совсем не так, как в их первую встречу: теперь она демонстрировала смелость и уверенность в себе. Она сейчас куда больше походила на Мэри или кого-то еще из девушек, с которыми Том имел дело в Хай-Уилде.

И в то же мгновение убедился, что интуиция его не обманула.

Она уже занималась этим прежде, она знала так же много, как и он сам, а возможно, и еще кое-что, и это понимание подтолкнуло его вперед.

Он больше не имел причин сдерживаться.

Кэролайн встала на колени, быстрым движением сняла через голову сорочку и бросила ее на пол. Теперь она оказалась полностью обнажена, но Том видел только ее груди, большие, круглые и белые: они словно светились, как две огромные жемчужины, висящие перед ним в полумраке. Он потянулся к ним, обхватил ладонями…

– Ох, не так сильно! Не будь таким грубым, – предостерегла его Кэролайн.

И какое-то время позволяла ему делать, что он хочет, но потом зашептала:

– Погладь меня! Погладь там, как раньше…

Он выполнил ее просьбу, а она закрыла глаза и лежала неподвижно. Том двигался над ней медленно, осторожно, чтобы не испугать.

Он спустил бриджи до колен.

Кэролайн вдруг попыталась сесть:

– Почему ты остановился? – Она посмотрела вниз. – Что ты делаешь? Нет, прекрати!

Она хотела вывернуться из-под него, но Том был намного тяжелее и сильнее, чем она, и Кэролайн не могла сдвинуть его с места.

– Я не сделаю тебе больно, – пообещал он.

Она безуспешно толкнула его в плечи раз, другой, но постепенно сдалась. Перестала барахтаться и расслабилась под настойчивыми руками Тома.

Напряженность в ее теле исчезла. Она закрыла глаза и тихонько загудела глубиной горла.

И вдруг все ее тело дернулось, Кэролайн негромко вскрикнула:

– Что ты делаешь? Прошу, не надо! Ох, Том, что ты делаешь?

Она снова стала сопротивляться, но он держал ее очень крепко, и через какое-то время она опять затихла. И они начали двигаться в унисон, в естественном ритме, древнем, как само человечество.

А потом они долго лежали молча, и покрывший их тела пот понемногу высыхал, а дыхание наконец выровнялось настолько, что они смогли заговорить.

– Поздно уже. Агнес и Сара скоро проснутся. Мне надо идти, – прошептала Кэролайн и потянулась к своей ночной сорочке.

– Ты придешь еще? – спросил Том.

– Возможно.

Она натянула сорочку и завязала ленту у горла.

– Завтра ночью? – настаивал Том.

– Возможно, – повторила она и, соскользнув с мешков, направилась к двери.

Там она прислушалась, потом приоткрыла дверь и посмотрела в щель.

После этого она открыла дверь ровно настолько, чтобы выскользнуть наружу, и исчезла.

«Серафим» постепенно миновал тропические широты, продолжая идти на юг. Стало прохладнее, и после удушающей жары налетел свежий ласковый ветер с юго-востока. Океан переполнился жизнью, в воде клубились криль и планктон. С мачты можно было увидеть косяки тунца, бесконечные потоки огромных рыбин легко обгоняли корабль в своем таинственном блуждании по зеленому океану.

И вот наконец однажды днем исчисления показали, что корабль закончил движение на юг, и на тридцать втором градусе южной широты Хэл повернул его на последний отрезок пути к мысу Доброй Надежды.

Хэл чувствовал большое облегчение в связи с тем, что их долгое путешествие близилось к концу и вскоре они подойдут к суше. Лишь накануне доктор Рейнольдс доложил ему о первых случаях цинги среди матросов. Эта загадочная болезнь являлась проклятьем каждого капитана, совершавшего долгий переход. Если корабль останется в море еще на шесть недель, миазмы, что, похоже, вызывали болезнь, могли свалить всю команду без видимых причин или предупреждения.

Хэл знал, что двое заболевших – просто первые из многих. Они показали хирургу свои опухшие, кровоточащие десны и выступившие на животах темные пятна, где кровь скапливалась под кожей. Никто не знал, что вызывает эту болезнь, как никто не знал и того, почему она исчезает волшебным образом, а ее жертвы выздоравливают, как только корабль приходит в порт.

– Поскорее бы дойти, Боже! – молился Хэл, глядя на пустой восточный горизонт.

Теперь, когда они приближались к земле, вокруг них веселились дельфины. Они подпрыгивали на пенных волнах, ныряли под корабль и выскакивали с другой его стороны. Изгибая блестящие черные спины, они высоко взлетали в воздух и оглядывали людей яркими веселыми глазами.

Этот океан любили и огромные киты. Иногда братья, наблюдая с мачты, видели их белые фонтаны. Подобные горам существа кувыркались и подпрыгивали на поверхности воды. Некоторые были длиннее корпуса «Серафима». Иногда они проплывали так близко, что мальчики могли рассмотреть их усы и всякую живность, поселившуюся на их огромных боках, как будто киты были рифами, а не живыми существами.

– В каждой такой рыбине – двадцать тонн жира, – сказал Тому Большой Дэниел, когда они вместе стояли у бушприта, наблюдая за тем, как какой-то из левиафанов поднимался из глубины примерно в кабельтове перед ними, задрав к небу мощный раздвоенный хвост.

– У него один только хвост шириной в риф на бизани, – восхитился Том.

– Говорят, это самые огромные существа в подлунном мире, – кивнул Дэниел. – А если добыть десять тонн их жира, так это могло быть повыгоднее, чем гоняться за пиратами.

– Да разве можно убить такую громадину? – изумился Том. – Это же все равно что попытаться подстрелить гору!

– Опасная работа, да, но есть люди, которые ее делают. Голландцы – великие китобои.

– Мне бы хотелось попробовать, – признался Том. – Мне бы хотелось стать великим охотником.

Большой Дэниел показал вдаль:

– Нам и так будет на что поохотиться, парень. В тех землях полно диких тварей. Там есть слоны с роскошными бивнями, больше твоего роста. Твое желание может исполниться.

Волнение Тома усиливалось с каждым днем.

После окончания измерений он отправлялся в каюту к отцу и наблюдал, как тот наносит на карту положение корабля: линия на карте все приближалась к огромным очертаниям суши, похожей на конскую голову.

Дни Тома были так наполнены волнением и бешеной активностью, что к ночи он совершенно выматывался.

По большей части он успевал поспать немного до полуночи, однако сразу просыпался в конце первой вахты и тихонько сползал со своего тюфяка.

Ему не требовалось умолять о свиданиях: Кэролайн по собственному желанию каждую ночь приходила в пороховой склад. Том понял, что он пробудил настоящую дикую кошку. Кэролайн больше не колебалась и не изображала скромность, а с такой же страстью, как и он сам, изливала чувства в крике и визге.

На Томе частенько оставались свидетельства их встреч: длинные царапины от ее ногтей на спине, искусанные и распухшие губы…

Он стал слишком беспечен в своей спешке на свидания и не раз оказывался на волосок от неприятностей. Как-то он проходил мимо каюты мистера Битти, и ее дверь внезапно распахнулась и оттуда вышла миссис Битти. Том едва успел натянуть на лоб шапку, шагая мимо нее.

– Семь склянок первой вахты, все в порядке, – хрипло пробормотал он, слегка изменив голос.

Том теперь был так же высок ростом, как и другие мужчины на борту, а коридор освещался очень слабо.

– Спасибо, милый.

Миссис Битти, чрезвычайно смущенная тем, что ее застали в ночной сорочке, тут же снова спряталась за дверью, словно оказалась в чем-то виновата.

Не раз и не два Тому казалось, что за ним кто-то следит, когда он спускается вниз с оружейной палубы. Однажды он действительно услышал шаги, что спускались следом за ним по трапу, но когда обернулся, то никого не увидел.

В другой раз он только выходил с нижней палубы сразу после полуночи, в конце средней вахты, когда раздались шаги морских сапог со стороны юта. Том едва успел отскочить назад, когда Нед Тайлер прошагал по коридору к каюте Хэла. Из тени Том наблюдал, как Нед постучал в дверь, и услышал отцовский голос, донесшийся изнутри:

– В чем дело?

– Это Нед Тайлер, капитан. Ветер усиливается. Разреши убавить парусов.

– Я сейчас выйду на палубу, Нед, – услышал Том ответ отца.

Через минуту Хэл быстро вышел из каюты, на ходу надевая куртку; пройдя в нескольких футах от того места, где затаился Том, он взбежал по трапу на палубу.

Том добрался до своего тюфяка на оружейной палубе как раз в тот момент, когда прозвучал свисток боцмана и голос Большого Дэниела загудел из темноты:

– Все наверх! Убираем паруса!

Том сделал вид, что протирает со сна глаза, и присоединился к матросам, принявшимся за работу в бурной ночи.

Том по природе не слишком трусил и не тревожился из-за таких моментов, даже почему-то становился более дерзким от столкновений с опасностью. В его походке в последние дни появилась некая важность, как у молодого петуха, и Эболи, глядя на него, усмехался и покачивал головой:

– Да, это настоящий сын настоящего мужчины!

Как-то утром, когда корабль лег на левый галс и качка ослабела, Том вместе с другими готовился спуститься с мачты после перемены положения парусов.

И вдруг, просто потому, что на него нахлынул восторг, Том выпрямился на рее во весь рост и изобразил нечто вроде шотландского танца.

На палубе все до единого застыли от ужаса, наблюдая за самоубийственным фиглярством Тома. А он, босой, пританцовывая, прошелся по рее в сорока футах над палубой, положив одну руку на бедро, а вторую закинув на затылок, а потом перепрыгнул к вантам и соскользнул на палубу. У него, правда, хватило ума сначала убедиться, что в этот момент отец на палубе отсутствовал. Однако еще до конца дня Хэл узнал об эскападе и послал за Томом.

– С какой стати ты проделал такую безответственную глупость? – резко спросил Хэл сына.

– Просто Джон Тадвел заявил, что я не осмелюсь, – объяснил Том, как будто это была причина, важнее которой нет в целом мире.

Пожалуй, для него это так и есть, подумал Хэл, всматриваясь в лицо Тома.

И, к своему изумлению, вдруг осознал, что смотрит на мужчину, а не на мальчика. За несколько недолгих месяцев путешествия Том окреп и возмужал, его стало просто не узнать. Его тело закалилось от работы, плечи стали широкими, на руках наросли мускулы от долгих часов ежедневных тренировок с Эболи на саблях, и он обрел кошачью ловкость.

Но появилось в нем и кое-что еще, что не поддавалось определению.

Хэл знал, что Том всегда был самым не по годам развитым из его сыновей, и, хотя он старался сдерживать Тома в его сумасбродствах, он все же совершенно не желал усмирять дерзкую авантюрную природу парня. Втайне Хэл даже восхищался храбростью юноши и гордился его своеволием.

Но сейчас он понимал: произошло нечто такое, что он упустил.

Перед ним стоял полностью созревший мужчина, не уклонявшийся от его взгляда.

– Хорошо, – сказал наконец Хэл. – Ты доказал Джону Тадвелу, что он ошибался, так? А значит, незачем больше отплясывать на реях.

– Да, отец, – с готовностью согласился Том. – То есть если кто-нибудь еще не заявит мне, что у меня кишка тонка.

Улыбка Тома оказалась такой заразительной, что Хэл почувствовал, как сами собой растягиваются его собственные губы.

– Убирайся! – Он подтолкнул Тома к двери каюты. – Нет смысла логически рассуждать с варварами…

Гай сидел на своем обычном месте рядом с Кэролайн в каюте мастера Уэлша. Он был бледен и очень мало говорил во время утренних занятий, отвечая на вопросы педагога напряженно и односложно.

Он не отрывал взгляда от своей книги, не смотрел ни на Тома, ни на Кэролайн, даже когда они читали вслух тексты.

Наконец Кэролайн заметила его странное поведение.

– С тобой что-то не так, Гай? – шепотом спросила она. – Снова морская болезнь?

Гай не смог заставить себя посмотреть ей в лицо.

– Я в полном порядке, – ответил он и тихо добавил: – Тебе незачем обо мне беспокоиться, совершенно незачем!

Гай за последние недели создал собственный фантастический мир – после того как подписал договор, гарантирующий ему службу в филиале компании в Бомбее. Учитывая связи его собственной семьи и покровительство мистера Битти, Гай воображал очень быстрое продвижение по службе в компании. Семья Битти должна была стать его собственной семьей, Кэролайн следовало находиться рядом с ним. Гай представлял, как они будут каждый день наслаждаться обществом друг друга в тропическом раю Бомбея. Они будут кататься верхом в пальмовых рощах, а вечерами – музицировать, Гай станет играть, а Кэролайн – петь. Они будут читать стихи и устраивать пикники всей семьей. И он будет гулять с ней рука об руку по белым пляжам, обмениваясь нежными целомудренными поцелуями. И через несколько лет, когда ему исполнится двадцать и он поднимется по служебной лестнице, он сможет позволить себе жениться.

И вот все его мечты разлетелись вдребезги.

Когда Гай пытался думать о своем отвратительном открытии, его мысли начинали бешено метаться, словно обезумевшая лошадь. Руки дрожали, мозг кипел. Гай не мог уже и минуты выдержать в этой крошечной каюте, рядом с теми двумя людьми, которых он ненавидел так, как прежде и вообразить не мог.

Гай резко встал:

– Мастер Уэлш, прошу меня извинить. Мне что-то нехорошо. Мне нужно выйти на палубу… на воздух…

И, не дожидаясь разрешения, Гай потащился к двери и ускользнул вверх по трапу. Он быстро ушел на нос корабля и, держась за фал, подставил лицо ветру. В нем жило бездонное отчаяние, а вся его дальнейшая жизнь выглядела теперь бесконечной голой равниной.

– Я хочу умереть! – вслух произнес он.

И наклонился над бортом.

Вода внизу была зеленой и прекрасной. И в глубине наверняка царило полное спокойствие…

Гай встал на цепь поручня и покачнулся, держась за канат одной рукой.

– Это будет совсем легко, – сказал он себе. – Легко и быстро.

Он начал наклоняться вперед, к бурным волнам под рассекавшим воду носом корабля.

Сильная хватка сомкнулась на его свободном запястье, и Гай чуть не потерял равновесие.

– Ты там вроде ничего не потерял, внизу, а, Мбили? – проворчал голос Эболи. – Да и плавать ты никогда не умел толком.

– Отпусти меня! – с горечью произнес Гай. – Ну почему ты вечно во все вмешиваешься, Эболи? Я просто хочу умереть.

– Твое желание исполнится, и это единственное, в чем можно быть уверенным в этой жизни, – заверил его Эболи. – Но не сегодня, Мбили.

Это имя Эболи дал Гаю в день его рождения, и оно означало на языке лесов «номер два».

Он еще сильнее сжал руку Гая.

Гай тщетно пытался сопротивляться огромной силе:

– Отпусти меня, Эболи! Пожалуйста!

– На тебя матросы смотрят, – тихо сказал Эболи.

Гай оглянулся по сторонам и увидел, что кое-кто из находившихся на палубе умолк и с любопытством наблюдал за маленькой пантомимой.

– Не позорь своего отца и меня такой глупостью.

Гай сдался и неловко спрыгнул на палубу. Эболи отпустил его руку.

– Давай-ка поговорим! – предложил он.

– Не хочу я говорить – ни с тобой, ни с кем-то еще.

– Ладно, тогда давай помолчим вместе, – согласился Эболи и увлек его на подветренный борт. Они сели на корточки, скрывшись от ветра и от глаз вахтенных.

Эболи спокойно молчал, словно гора; но его присутствие успокаивало.

Он не смотрел на Гая и не прикасался к нему, просто находился рядом. Прошло довольно много времени, и вдруг Гай яростно выпалил:

– Я так ее люблю, Эболи! Меня будто чьи-то когти изнутри раздирают.

«Ну да, так и есть», – печально подумал Эболи. Он уже знал всю правду.

Клебе не отличался большим умением скрывать следы. Он гонялся за своей кобылкой, как юный жеребец, что скачет через изгороди. И казалось чудом, что Мбили так долго ничего не замечал.

– Да, я понимаю, Мбили, – сказал он. – Я тоже когда-то любил.

– И что мне делать? – с отчаянием спросил Гай.

– Как бы это ни было больно, это все равно тебя не убьет, и однажды, скорее, чем ты можешь поверить, ты забудешь эту боль.

– Я никогда ее не забуду! – с глубочайшим убеждением отозвался Гай. – И никогда не забуду мою любовь к ней!

Хэл Кортни услышал звон судового колокола в начале средней вахты.

– Полночь, – рассеянно пробормотал он.

Хэл уже много часов сидел за своим письменным столом и устал от неподвижности, глаза жгло. Встав, он подрезал фитиль лампы, усиливая падавший на документы свет, потом снова опустился в тяжелое дубовое кресло и вернулся к работе.

Перед ним лежали планы всех палуб «Серафима». Хэл какое-то время всматривался в план орудийной палубы, потом отложил его в сторону и, придвинув к себе схему корабля в вертикальном разрезе, сравнил два листа.

– Нам нужно скрыть орудия и придать кораблю вид невооруженного торговца, – тихо произнес он. – А значит, нужно убрать заслонки бойниц на нижней палубе…

Он умолк и нахмурился, услышав тихий шорох за дверью каюты.

– Кто там? – резко спросил он.

Погода стояла прекрасная, ветер дул ровно и не слишком сильно. Хэл не ожидал, что ему помешают.

Из-за двери никто не ответил, и через мгновение Хэл тихо хмыкнул. Должно быть, крыса шмыгнула или просто почудилось. Он снова вернулся к чертежам.

За дверью опять что-то заскреблось. На этот раз Хэл сердито отодвинул кресло и встал. Наклонившись под низким потолком, он быстро подошел к двери и распахнул ее.

Перед ним робко стояла худая фигура. Хэл не сразу узнал собственного сына.

– Гай? – Хэл всмотрелся в него. – Что ты здесь делаешь так поздно? Входи, мальчик.

Гай шагнул в каюту и закрыл за собой дверь. Потом стянул с головы шапку. Лицо у него было бледным, он отчаянно нервничал.

– Отец, я должен тебе сказать… – запинаясь и вертя в руках шапку, начал он.

– В чем дело? Говори, парень! – подбодрил его Хэл.

– Там, в трюме, в пороховом погребе, кое-кто есть, – выпалил Гай. – Дверь отперта, а внутри свет.

– Что? – Голос Хэла прозвучал резко от тревоги. – В пороховом складе? Свет?!

У него в голове разом вспыхнуло множество самых ужасных предположений.

– Да, сэр…

Резко развернувшись, Хэл подошел к своему столу. Рывком открыл верхний ящик и достал деревянный футляр с пистолетами. Открыв его, он взял один пистолет, двуствольный, быстро проверил запал и сунул пистолет за пояс. Потом взял второй и сжал его в правой руке.

– Разберемся, – мрачно бросил он, снимая с кронштейна лампу. – Идем со мной, Гай, только тихо. Незачем предупреждать негодяев, которые туда забрались, кем бы они ни были.

Он открыл дверь каюты, и Гай вышел следом за отцом в коридор.

– Закрой потише! – предупредил Хэл.

Он направился к трапу. Всмотревшись в нижнюю палубу, он не заметил никаких признаков света. И оглянулся на Гая.

– Ты уверен?

– Да, отец.

Хэл бесшумно спустился по трапу, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться и всмотреться. Дойдя до конца, он снова остановился. И только теперь заметил слабую полоску света по периметру двери порохового склада.

– Да! – шепнул он и взвел курок пистолета. – А теперь посмотрим, что они там затеяли.

Он направился к погребу, держа фонарь за спиной, чтобы прикрыть его свет. Гай не отставал.

Хэл дошел до двери и приложил ухо к ее тяжелой дубовой створке.

И сквозь шум корабля до него донеслись звуки, озадачившие его: негромкие вскрики и стоны, шорох и что-то еще, чего он не мог понять.

Хэл взялся за ручку двери, и та с готовностью повернулась под его пальцами. Он нажал на дверь плечом. Косяк тихо скрипнул, и дверь распахнулась. Хэл остановился в проеме и поднял фонарь над головой.

И какое-то время он просто не в силах был сдвинуться с места. Открывшаяся перед ним картина настолько не соответствовала его ожиданиям, что он просто не сразу понял смысл происходившего.

Прикрытый фонарь на кронштейнах на переборке бросал неяркий свет. На полу у ног Хэла валялась груда одежды, а на мешках с порохом перед ним распростерлись два тела. Хэл наконец-то сообразил, что оба они обнажены. Светлая кожа мягко выделялась в полутьме… Не веря своим глазам, Хэл уставился на них.

Женские кудри, сплетенные ноги и руки, открытый алый рот… маленькие ножки, поднятые в воздух, тонкие руки, вцепившиеся в волосы мужчины, и голова мужчины между жемчужными бедрами…

Парочка была настолько занята собой, что не замечала ничего вокруг.

Даже когда над ними вовсю вспыхнул фонарь, это их не встревожило, потому что глаза девушки были плотно зажмурены, а ее лицо настолько исказилось от страсти, что Хэлу она показалась незнакомкой.

Он стоял как вкопанный и ошеломленно таращился на них, очнувшись лишь тогда, когда Гай попытался протиснуться мимо него внутрь. Хэл шагнул вбок, чтобы закрыть от него картину.

– Назад, Гай! – велел он.

И его голос проник наконец сквозь завесу страсти, укрывшую парочку на мешках.

Глаза женщины вдруг распахнулись, потом медленно расширились, как постепенно раскрывшиеся лепестки некоего фиолетового цветка… она в ужасе и непонимании уставилась на Хэла. Ее губы изогнулись в безмолвном вопле отчаяния, она резко приподнялась на локте…

Обеими руками она дернула темные волосы головы, приютившейся между ее бедрами, но не смогла ее поднять.

– Том!

Хэл наконец обрел полный голос.

И увидел, как мышцы на широкой спине юноши дернулись, словно в них вонзили кинжал.

Том поднял голову и уставился на отца.

Казалось, они трое, замерев, целую вечность смотрели друг на друга.

Лицо Тома налилось кровью, как будто он промчался целую милю или только что вышел из серьезной схватки. Взгляд у него был рассеянным, как у пьяного.

– Бога ради, девица, прикройтесь! – прохрипел Хэл.

Он чуть не сгорел от стыда, когда осознал, что ему трудно оторвать взгляд от ее нагого распростертого тела.

При этих его словах она обеими ногами оттолкнула Тома, сбросив его с мешков на палубу. Схватив ночную сорочку, она обеими руками прижала ее к груди, пытаясь скрыть наготу, и съежилась, встав на колени, как какой-нибудь дикий зверек, попавший в западню. Хэл повернулся к ней спиной и увидел Гая, стоявшего вплотную к нему и тянувшего шею, чтобы увидеть происходящее внутри.

Хэл грубо вытолкнул его в коридор.

– Немедленно вернись в постель! – рявкнул он. – Тебя это не касается!

Гай попятился, ошеломленный злобностью отцовского голоса.

– И никому ни слова о том, что ты видел здесь, иначе я тебе всю кожу со спины сдеру!

Гай медленно, неохотно поднялся по трапу, а Хэл снова посмотрел в пороховой склад.

Кэролайн уже натянула ночную сорочку, и та теперь скрывала ее до самых лодыжек. Она стояла перед Хэлом, опустив голову. Густые локоны упали вперед, пряча ее лицо. Кэролайн выглядела как маленькая девочка, юная и невинная. Но, черт ей свидетель, она уж точно не такова, мрачно подумал Хэл и посмотрел на своего сына, который прыгал на одной ноге, натягивая бриджи.

Теперь в нем не осталось и следа петушиного задора и бравады.

Натянув наконец штаны до талии и застегнув ремень, он с жалким видом встал рядом с девушкой, и ни один из них не решался посмотреть Хэлу в глаза.

– Мистрис Кэролайн, – приказал Хэл, – немедленно вернитесь в свою каюту.

– Да, капитан… – прошептала она.

– Могу лишь сказать, что мне отвратительно ваше поведение. Я не ожидал ничего подобного от леди из хорошей семьи.

Хэл смутно ощутил глупость собственных слов. Как будто только представители низших классов могли развлекаться подобным образом, насмешливо подумал он и поискал какие-нибудь не столь заезженные слова.

– И что сделает ваш отец, когда я ему расскажу? – резко спросил он.

Девушка взглянула на него с откровенным ужасом, мгновенно уничтожившим всю ее красоту.

– Но вы же ему не расскажете?!

Внезапно, смутив Хэла, она упала перед ним на колени и обхватила его ноги.

– Пожалуйста, не рассказывайте ему, капитан! Я что угодно сделаю для вас, только не говорите ему!

– Встаньте немедленно!

Хэл поднял ее, и его гнев утих. Не сразу удалось заново разжечь это пламя.

– Отправляйтесь в свою каюту и не выходите, пока я за вами не пришлю.

– Но вы не скажете моему отцу? – продолжала молить она.

Теперь ее лицо заливали слезы.

– Не могу ничего обещать, – ответил Хэл. – Вы более чем заслужили хорошую порку, и я знаю, что он вам это устроит.

Он вывел девушку за дверь и подтолкнул в сторону палубы. Она убежала вверх по трапу, и Хэл услышал, как тихо открылась и закрылась дверь их каюты.

Он снова повернулся к Тому, пытаясь пригвоздить сына яростным взглядом, но почувствовал, что пламя гнева утихает. Вопреки собственной воле он умчался назад сквозь годы, к другим юноше и девушке в темной каюте в этих же южных морях. Он был тогда в возрасте Тома, а голландка на пять лет старше, когда провела его через порог мужской зрелости.

У нее были золотистые волосы и невинное лицо ангела, но тело распутницы, а натура настоящей дьяволицы. Хэл моргнул, отгоняя воспоминания, и обнаружил, что Том все еще стоит перед ним с видом раскаяния.

– Мисс Битти – пассажирка корабля, а потому находится на моем попечении, – сказал он. – Ты опозорил и себя, и меня.

– Мне очень жаль, отец.

– Не похоже на то. – Хэл всмотрелся в лицо Тома и понял, что сын борется с собой, желая быть честным.

– Я хотел сказать, мне жаль, что я тебя опозорил, – уточнил Том. – Но если никто об этом не узнает, то и стыда никакого не будет, сэр.

Хэл чуть не разинул рот от такого объяснения, но потом последовал хитроумной логике Тома.

– Ты просто варвар, сэр! – мрачно заявил он, но подумал: «Как и я был в твоем возрасте».

– Я постараюсь исправиться, – пообещал Том.

Хэл пристально посмотрел на него. Сам он никогда бы не осмелился вот так разговаривать со своим отцом. Он боялся отца. А этот юноша его совсем не боится; уважает его, возможно, даже восхищается им и, конечно, любит, но не испытывает страха, когда они вот так стоят лицом к лицу. «Неужели я плохо исполнял свой отцовский долг? – пытался понять Хэл. – Нужно ли было заставить его бояться меня? Нет, я рад тому, что есть. Я вырастил из него мужчину».

– Отец, я готов принять любое наказание, какое ты сочтешь нужным. Но если ты расскажешь обо всем семье Кэролайн, ты навлечешь на нее позор и погубишь ее жизнь. – В голосе Тома слышалась едва заметная дрожь. – А она такого не заслуживает.

– Согласен, – неохотно признал Хэл. – Могу я счесть, что ты больше никогда не станешь пытаться остаться с этой девушкой наедине, пока она находится на этом корабле?

– Обещаю! – Том вскинул правую руку. – Клянусь тебе в этом!

– Тогда не будем больше об этом говорить, и я ничего не скажу мистеру Битти.

– Спасибо, сэр!

Хэл почувствовал себя вознагражденным, когда увидел выражение глаз сына, и ему даже пришлось закашляться, чтобы расслабить сжавшееся горло. Он быстро бросил взгляд вокруг, ища, на что бы перевести разговор.

– Как ты попал в погреб?

– Позаимствовал ключ из твоего стола, – честно признался Том.

– Позаимствовал? – повторил Хэл.

– Да, сэр. Я собирался вернуть его потом…

– Больше он тебе не понадобится, заверяю, – мрачно произнес Хэл.

Том покорно подошел к двери, потянулся вверх и достал ключ из ниши над косяком.

– Запри дверь, – приказал Хэл и, когда Том сделал это, сказал: – Дай ключ сюда.

Том положил ключ в его ладонь.

– Полагаю, для одной ночи этого более чем достаточно, – решил Хэл. – Отправляйся спать.

– Спокойной ночи, отец, и… мне действительно жаль, что я вызвал твое недовольство.

Хэл проводил его взглядом и, когда Том исчез на трапе, грустно усмехнулся. «Наверное, мне следовало разобраться с этим мелким эпизодом так, чтобы добиться большего эффекта, – подумал он. – Но как? Черт его знает…»

Гай с надеждой и нетерпением ожидал бури, которая должна была последовать после обнаружения греховной парочки. Он полагал, что его отец жестоко выругает Кэролайн, а может быть, и высечет, как какую-нибудь служанку, пойманную на воровстве, и от нее откажутся мать и сестры, и она станет отверженной, и ей просто придется опереться на него в поисках утешения…

В его воображении Кэролайн прибегала к нему и молила о прощении за то, что предала его чистую, честную любовь. Она отдавалась на его милость и обещала, что, если он ее простит, она будет всю свою жизнь стараться стать лучше и искупить вину. И такие мысли согревали Гая, избавляли от ужасного страдания, терзавшего его с той самой ночи, когда он прокрался за Томом на нижнюю палубу и обнаружил ту грязь, в которой валялся брат.

Потом Гай стал надеяться, что отец накажет Тома на глазах у всей команды, хотя и понимал в глубине сердца, что это слишком несбыточная надежда. Но, по крайней мере, отец мог заставить Тома принести извинения мистеру и миссис Битти и запретить впредь даже разговаривать с Кэролайн или с кем-то из ее семьи.

Том мог бы стать отверженным на корабле… А отец, пожалуй, мог бы и прогнать его с «Серафима», когда они доберутся до мыса Доброй Надежды, или даже с позором отослать обратно в Англию, в Хай-Уилд, под тираническую власть Черного Билли.

Гай жадно ожидал, когда произойдет что-то из этих событий или даже все они сразу. Но дни шли, и досада Гая росла, потому что не происходило ничего грандиозного, как будто все его эмоциональные потрясения и страдания вовсе не имели никакого значения.

Правда, несколько дней после этих событий Кэролайн держалась тихо и замкнуто, вздрагивала, когда слышала шаги за дверью каюты, в которой они вместе трудились над учебниками, пугалась, услышав голос своего отца, гудящий на палубе наверху, и совершенно не смотрела в сторону Тома, уткнувшись в книги.

Гай с небольшим удовлетворением отметил, что, если Том выходил на палубу в то время, когда Кэролайн была там вместе с матерью и сестрами, она тут же находила какой-нибудь предлог, чтобы вернуться в их маленькую каюту, и сидела там в одиночестве часами.

Но это продолжалось меньше недели, а потом к Кэролайн быстро вернулись ее прежние уверенные и милые манеры. На ее щеках вновь расцвели розы, она смеялась и шутила с мастером Уэлшем, а на уроках музыки чудесно пела дуэтом с Дорианом. Какое-то время Гай отказывался принимать участие в этих вечерах, ссылаясь на дурное самочувствие, и с несчастным видом валялся на своем тюфяке на орудийной палубе, прислушиваясь к слабым звукам музыки и смеха, доносившимся с палубы внизу. Но наконец он позволил мастеру Уэлшу убедить себя вернуться к своей лютне, хотя играл на ней с трагическим лицом.

Что до Тома, то он совершенно не выказывал сожалений из-за своего предательства и обмана. По правде говоря, он какое-то время даже не делал попыток заговорить с Кэролайн, но в этом не содержалось ничего нового. Это просто служило еще одним свидетельством вероломства.

Потом во время одного из уроков Гай перехватил нечто произошедшее между этими двумя.

Кэролайн уронила на пол свой мелок, и, прежде чем Гай успел за ним потянуться, она сама нагнулась, чтобы поднять его из-под стола.

Корабль качнулся, и мелок покатился к Тому. Том подхватил его и с насмешливо-галантным поклоном протянул Кэролайн, в то же время воспользовавшись возможностью заглянуть в ее декольте. Кэролайн, сверкая глазами, повернулась так, чтобы мастер Уэлш не видел ее лица, и показала Тому язык. Но это был совсем не детский жест, наоборот – намекающий и манящий, полный сексуального подтекста.

Том в ответ хитро покосился на нее и подмигнул, отчего Кэролайн очаровательно порозовела, и это подействовало на Гая как удар кулаком в лицо.

Он размышлял над этим весь остаток дня, но нашел лишь один способ показать Кэролайн, какую боль она ему причинила, разбив его доверие и всю его жизнь. Он, не спросив разрешения, решил пересесть на время урока на другое место. На следующий день он, ничего не объясняя, оставил скамью рядом с Кэролайн и сел на низкий неудобный табурет как можно дальше от нее.

Такая тактика дала непредвиденный и нежеланный результат.

Мастер Уэлш окинул взглядом перемены в классной каюте, потом посмотрел на Гая:

– Почему ты пересел?

– Мне здесь удобнее, – с надутым видом ответил Гай, ни на кого не глядя.

– В таком случае, – решил Уэлш, посмотрев на Тома, – думаю, будет лучше, если рядом с мистрис Кэролайн сядет Том. Так я смогу его лучше видеть.

Том не стал ждать второго приглашения, и остаток этого утра Гай был вынужден наблюдать за игрой, происходившей между парочкой. Том, хмуро глядя на грифельную доску, под столом тайком придвинул свой здоровенный морской сапог вплотную к элегантной атласной туфельке.

Кэролайн улыбнулась себе под нос, как будто прочитала что-то забавное, и отодвигать ножку не стала.

Потом, немного позже, Том что-то написал на своей доске и, когда Уэлш проверял, как Дориан решил арифметическую задачу, повернул доску так, чтобы Кэролайн могла прочитать написанное. Кэролайн покосилась на доску и вспыхнула, даже встряхнула головой, как будто в раздражении, но ее глаза весело сверкали. Потом она написала что-то на своей доске и показала Тому. Тот ухмыльнулся, как самая настоящая деревенщина… а ведь он таким и является, подумал Гай.

Гай мучился ревнивой яростью, но чувствовал полную беспомощность. Ему пришлось и дальше наблюдать за их флиртом, как они поддразнивали друг друга, и его ненависть кипела все сильнее, пока наконец он оказался уже не в силах ее сдерживать. Его преследовали видения тех ужасных вещей, которыми эти двое занимались в пороховом погребе…

Отец своим телом загородил основную часть ужаса той ночью, да и свет был весьма скудным, но сияние белой кожи Кэролайн и дразнящие округлости и мягкие очертания ее тела снова и снова возникали перед Гаем, пока он наконец не возненавидел девушку. В то же время он болезненно желал ее. А потом он снова видел своего брата и тот неописуемый акт, который он совершал, оскверняя безупречную чистоту прекрасного тела…

Брат был подобен свинье, грязному борову, хрюкающему и роющемуся в корыте. Гай пытался найти самые мерзкие слова в своем лексиконе, чтобы описать всю глубину собственного отвращения, но все они казались слишком слабыми. «Я ненавижу его, – бешено думал Гай. И чуть позже ему пришла следующая мысль: – Я убью его!»

Его тут же укололо стыдом, но почти мгновенно чувство вины испарилось, сменившись дикарской радостью.

«Ну да. Я убью его».

Это казалось единственным, что оставалось Гаю.

Гай выжидал возможности. В полдень следующего дня он гулял по шканцам с мистером Битти, пока вахтенные офицеры, включая его отца и Тома, делали измерения, уточняя положение солнца и корабля.

Мистер Битти во всех подробностях объяснял Гаю, как именно ведутся дела компании на Востоке.

– У нас две фабрики на побережье Карнатаки. Вы знаете, где это, Кортни?

– Да, сэр.

Гай уже изучил ту огромную кипу книг и документов, которые велел ему прочитать мистер Битти.

– Штат Карнатака находится на юго-востоке Индии, между Восточными Гхатами и лесами Коромандела. Это одна из богатейших торговых областей на Востоке, – послушно ответил Гай.

Мистер Битти кивнул.

– Вижу, вы серьезно относитесь к своим обязанностям, – сказал он.

Гай старался сосредоточиться на разговоре, но его внимание отвлекала группа на юте. Он видел, как там совещались над траверз-доской, затем Том что-то написал на своей грифельной доске и показал результат отцу.

– Неплохо, парень! Я так и занесу на карту.

Голос отца донесся до Гая, несмотря на ветер. Эта похвала разозлила Гая и усилила его решимость привести в действие свой план.

Его отец завершил обход палубы, бросая внимательные взгляды на паруса, на курс, обозначенный на нактоузе. Хэл представлял собой впечатляющую фигуру, высокую, широкоплечую, с красивым лицом и густыми темными волосами, связанными на затылке. Гай струсил при мысли о том, чтобы противостоять ему.

Наконец Хэл переговорил о чем-то с вахтенным офицером и ушел вниз, в свою каюту.

– Сэр… – Гай повернулся к мистеру Битти. – Вы меня извините? Мне нужно безотлагательно обсудить кое-что с отцом.

– Разумеется! – Мистер Битти жестом отпустил его. – Но я буду здесь, когда вы вернетесь. И мы продолжим беседу. Мне она кажется весьма занимательной.

Гай постучал в дверь каюты на корме и открыл ее, когда изнутри донесся отцовский голос:

– Войдите!

Хэл оторвался от корабельного журнала, в который заносил данные о полуденном положении корабля, и его рука, державшая перо, замерла над страницей.

– Да, сын, в чем дело?

Гай глубоко вздохнул:

– Я хочу вызвать Тома на дуэль.

Хэл аккуратно вернул гусиное перо в чернильницу и машинально потер подбородок, прежде чем снова посмотрел на сына.

– По какому поводу?

– Ты знаешь, отец, ты же там был. Это так непристойно, что я не могу даже обсуждать это, но Том нанес глубочайшее оскорбление мистрис Кэролайн.

– Ох… – вздохнул Хэл. – Вот в чем дело…

Молча всматриваясь в лицо Гая, он думал: «Если то, что проделывала эта маленькая потаскушка в пороховом погребе, было оскорблением, то она это продемонстрировала самым удивительным образом».

Наконец он сказал:

– Но что она для тебя значит?

– Я люблю ее, отец, – ответил Гай с таким простым и трогательным достоинством, что застал Хэла врасплох.

Он сдержал улыбку, которая уже просилась на его губы.

– А этой леди известны твои чувства?

– Я не знаю, – признался Гай.

– Ты не говорил с ней об этом? Ты же не обручен? Ты не просил у мистера Битти руки его дочери?

Гай смутился:

– Нет, отец, пока что нет. Мне всего семнадцать, и…

– Тогда, боюсь, ты немного опоздал. – Хэл говорил мягким тоном, потому что прекрасно помнил мучительные страдания юной любви. – Что, учитывая данные обстоятельства, скорее всего, к лучшему.

– Я не совсем вас понимаю, сэр. – Гай напряженно выпрямился.

«А теперь мне придется изобразить резонера», – мысленно усмехаясь, подумал Хэл.

– Хорошо, давай просто рассмотрим все обстоятельства. Ты… ну, скажем, слишком пристрастен к мистрис Битти, но, возможно, тебе захочется пересмотреть свое отношение к ней? Достойна ли она такой благородной любви, какую ты к ней испытываешь? Разве твой брат не оказал тебе услугу, выявив ее истинную натуру, пусть даже таким своеобразным способом?

Хэл чуть было не добавил: «Ведь совершенно очевидно, что мистрис Кэролайн самая обычная девка», но сдержался, решив, что ему совсем не хочется оказаться вызванным на дуэль собственным сыном.

– Том вынудил ее к этому! – решительно заявил Гай. – Потому я и хочу драться на дуэли.

– Он насильно затащил ее в пороховой погреб?

– Может, и нет, но он ее обманул. Он ее соблазнил.

– Но если ты бросишь Тому вызов, разве тогда все на корабле не узнают, что произошло между ней и Томом? Ты хочешь, чтобы ее отец узнал о ее небольшой неосмотрительности? Хочешь, чтобы на нее обрушилась вся сила родительского недовольства?

Гай явно растерялся, и Хэл воспользовался этим:

– Единственная причина, по которой я не стал слишком сурово обходиться с твоим братом, – это желание пощадить репутацию молодой леди и ее будущее. Ты хочешь все это выставить на всеобщее обозрение?

– Я никому не скажу ни слова о причине, но я хочу с ним драться.

– Что ж… – Хэл встал. – Если ты стоишь на своем и я ничего больше не могу добавить, чтобы переубедить тебя, будете драться. Я организую борьбу…

– Нет, отец, – перебил его Гай. – Ты не понял. Я хочу вызвать его на дуэль на пистолетах.

Лицо Хэла мгновенно стало жестким.

– Что за чушь, Гай? Том – твой брат!

– Я ненавижу его, – сказал Гай, и его голос сорвался от страсти.

– А ты подумал о том, что если вызов бросишь ты, то оружие будет выбирать Том? А он наверняка выберет сабли. Ты хочешь встать против Тома с абордажной саблей в руке? Я бы не захотел. Эболи тренирует его постоянно и уже сделал бойца, почти равного себе самому. Ты и минуты не продержишься против него. Он унизит тебя, а может и убить, – прямо и грубо заявил Хэл.

– Мне все равно, я хочу сражения!

Хэл вышел из себя. Он хлопнул по столу ладонью с такой силой, что из чернильницы выпрыгнули чернила, забрызгав страницы судового журнала.

– Довольно! Я пытался тебя урезонить. А теперь просто запрещаю. На этом корабле не будет никаких дуэлей, тем более между моими собственными сыновьями. И если я услышу еще хоть слово об этом, я тебя запру в носовом трюме, а как только доберемся до мыса Доброй Надежды, посажу тебя на другой корабль и отправлю назад в Англию. Ты меня слышишь, юноша?

Гай отпрянул перед силой отцовского гнева. Ему нечасто приходилось наблюдать подобное.

Однако он попытался стоять на своем:

– Но, отец…

– Хватит! – рявкнул Хэл. – Я уже все сказал, и тема закрыта раз и навсегда. А теперь вернись к своим обязанностям у мистера Битти. Я больше не желаю слушать эту ерунду.

Море изменило цвет и настроение, встряхивая «Серафим» и подталкивая его на восток. Небольшие беспорядочные волны океана выстроились в огромные ряды, в армию гигантов, решительно идущих в битву в сторону земли, все еще скрытой за горизонтом.

– Валы мыса, – сообщил Нед Тайлер Тому и Дориану и показал вдаль, на затянутый туманом горизонт. – Холодные воды встречаются с теплым африканским воздухом, и кто-то называет это место мысом Доброй Надежды, но другие зовут морем Туманов, а то и мысом Штормов.

С каждым днем волнение на корабле нарастало – люди давно не видели суши. Им навстречу с далекого континента уже прилетали птицы: олуши мчались длинным строем, разрезая воздух крыльями; чайки со снежно-белыми грудками и черными крыльями неслись за ними с дикими криками; буревестники задевали поверхность воды перепончатыми лапами.

И вот уже моряки увидели первые темные комья бурых водорослей, оторванных штормами от скал и плывших по течению, – их длинные тяжи и плотные середины напоминали неких уродливых осьминогов. Огромные косяки мелких рыбок, похожих на сардины, кипели под поверхностью холодной зеленой воды, и множество скользких, блестящих морских тюленей резвились в их гуще, наслаждаясь обилием пищи. Когда в косяк рыбы врезался корабль, тюлени поднимали головы и смотрели на стоявших на палубе людей огромными влажными глазами, чуть пошевеливая жесткими, как у кошек, усами.

Теперь Хэл каждый вечер приказывал убавлять паруса, чтобы корабль лишь едва держался против бурного зеленого течения. При первых признаках рассвета он отправлял Тома и Дориана на мачту следить, чтобы какой-нибудь риф или каменистая отмель не вспороли брюхо корабля. Когда он убеждался, что впереди все чисто, паруса вновь поднимали.

В середине семьдесят третьего утра после их выхода из Плимута Дориан показал старшему брату на облако, неподвижно замершее впереди над горизонтом, в то время как другие облака небесной когорты клубились, двигаясь по ветру.

Братья какое-то время всматривались в него. И вдруг оно шелохнулось, развернулось, и они увидели под ним плотную синюю линию, прямую, как сабельный разрез.

– Земля! – прошептал Том.

– Неужели? – с восторженным недоверием спросил Дориан.

– Да! Да! – Голос Тома сразу окреп. – Это земля!

Он вскочил на ноги в шатком гнезде и показал вперед дрожащим пальцем.

– Земля! – завопил он. – Земля прямо по курсу!

Палуба под ним моментально ожила, вахтенные полезли на реи. И вскоре все ванты и реи оказались забиты матросами, повисшими на них, словно гроздья зрелых фруктов; все кричали и хохотали от возбуждения.

Хэл Кортни выбежал из своей каюты в одной рубашке, выхватил из-под мышки подзорную трубу и тоже полез на мачту, туда, где сидели в гнезде его сыновья. Поднимался он быстро и уверенно, ни на мгновение не остановившись, пока не очутился на самом верху. Том с гордостью отметил, что, несмотря на трудный подъем, дыхание отца ничуть не сбилось.

Хэл поднял к глазам подзорную трубу и сквозь ее линзы всмотрелся в синие очертания, отмечая для себя размытые вершины и складки неровных скал.

– Да, мастер Томас, ты первым заметил землю.

Он протянул трубу Тому:

– Что ты там видишь?

Стиснутый между двумя юношами, Хэл обнял их обоих за плечи.

– Это какая-то гора! – воскликнул Том. – Огромная гора с плоской вершиной!

– Верно, Столовая гора, – согласился Хэл.

Том еще не до конца понимал, какое искусство навигации требуется для того, что совершил «Серафим». Более семидесяти дней они находились в открытом море, не видя никакой суши, но его отец привел корабль точно на тридцать четвертый градус южной широты.

– Смотрите хорошенько на то, что прямо перед вами, – сказал им Хэл. Его вдруг охватило странное чувство некоего предвидения, как будто перед ним поднялся занавес, приоткрыв на мгновение будущее. – Потому что именно там вас ждет ваша судьба.

– И моя тоже, отец? – пискнул Дориан.

– Вас обоих. Судьба привела вас именно сюда.

Оба мальчика замолкли, впервые услышав в голосе отца такую страстность; на несколько мгновений они даже утратили дар речи.

Они втроем оставались на мачте, пока солнце не добралось до зенита.

– Сегодня нам незачем делать замеры, – усмехнулся Хэл. – Предоставим это Неду Тайлеру и Элу Уилсону. Мы ведь и так уже знаем, где находимся, верно?

Солнце начало неторопливый спуск по небу; «Серафим» весело вспахивал волны, медленно одолевая юго-восточный ветер, отвоевывая морские мили одну за другой. Гора с плоской вершиной с торжественной величественностью поднималась из моря, пока не заполнила, казалось, все небо перед ними, и они уже могли даже рассмотреть белые точки человеческих жилищ у подножия крутых утесов.

– Мы помогали строить тот форт. – Хэл показал на крепость. – Эболи, Дэниел, Нед Тайлер и я.

– Расскажи нам эту историю! – попросил Дориан.

– Ты ее сто раз слышал! – возразил Хэл.

Том заявил:

– Это не важно, отец! Мы хотим еще раз ее послушать!

И вот, пока они сидели вместе среди такелажа, Хэл снова стал рассказывать о событиях войны, случившейся двадцать пять лет назад, о том, как вся команда корабля их деда попала в плен к голландцам, как их привезли в цепях на мыс Доброй Надежды. Сэра Фрэнсиса Кортни пытали, чтобы он открыл местонахождение сокровищ, добытых им на голландских галеонах. А когда он выдержал все мучения, даже самые ужасные и жестокие, голландцы публично казнили его на парадном плаце.

А Хэлу и всей команде пришлось тяжело трудиться на стенах голландского форта, и они страдали так три долгих года, прежде чем им удалось сбежать.

– Значит, именно на этой горе похоронен дедушка Фрэнсис? – спросил Том. – А ты знаешь, где его могила, отец?

– Эболи знает. Это он ночью украл тело с виселицы. И унес в горы, в некое тайное место.

Том какое-то время молчал, думая о пустом саркофаге в церкви на холме за Хай-Уилдом, – на каменной гробнице было начертано имя его деда. Он догадывался, что задумал его отец, но сейчас было не время расспрашивать. Лучше подождать.

«Серафим» подошел к небольшому каменистому островку, охранявшему вход в залив под горой.

Целый лес бурых водорослей наполнял воду, и огромные стаи блестящих тюленей собрались на голом берегу острова Робин – так называли тюленей голландцы.

– Теперь пора спускаться, нужно провести корабль к месту стоянки, – сказал сыновьям Хэл.

– Кто первым спустится! – воскликнул Дориан, спрыгивая на рею.

Том дал ему фору, потом пустился вслед.

Их босые ноги ловко перепрыгивали с каната на канат. Том вскоре сократил расстояние между ними, а потом, когда они почти сравнялись, чуть притормозил и позволил Дориану первым спрыгнуть на палубу.

– Я выиграл! Я выиграл! – восторженно кричал Дориан.

Том встрепал его блестящие медные кудри.

– Не очень-то хвастайся! – сказал он и подтолкнул брата.

Потом оглянулся на небольшую компанию, стоявшую на носу «Серафима». Это были мистер и миссис Битти и все их дочери, и с ними Гай. Все они, оживленные и взволнованные, показывали друг другу на очертания прославленного мыса рядом с мысом Агульяс: это ведь была самая южная точка Африканского континента.

– То белое облако, что висит над вершиной горы, здесь называют скатертью, – объяснял всем Гай. – А та небольшая гора к югу от поселения называется Львиной Головой. Вы сами видите, действительно похоже.

Гай, как обычно, изучил как следует навигационные книги и знал все подробности.

– Гай, а почему ты не полез на мачту? – беззлобно крикнул ему Том. – Оттуда гораздо лучше все видно.

Гай одарил его холодным взглядом:

– Спасибо, но я доволен своим местом.

Он чуть придвинулся к Кэролайн и хотел уже отвернуться.

– Там совершенно нечего бояться! – заверил его Том. – Никакой опасности!

Гай опять повернулся к нему лицом:

– Ты называешь меня трусом?

Его лицо налилось кровью, голос слегка охрип от негодования.

– Я ничего такого не говорил! – Том засмеялся и, развернувшись на пятках, направился к штурвалу. – Впрочем, понимай как хочешь, – бросил он через плечо.

Гай яростно уставился на брата, волна жгучей обиды захлестнула его.

Том недооценивал его храбрость, он небрежно унизил его на глазах семьи Битти и Кэролайн. Что-то щелкнуло в голове Гая, и, прежде чем он сам понял, что делает, он спрыгнул на палубу и побежал вслед за Томом.

– Том, оглянись! – закричал Дориан, но было уже поздно.

Том обернулся, но Гай налетел на него всем своим весом, и как раз в тот момент, когда Том оказался стоящим на одной ноге. От этого Том отлетел к фальшборту с такой силой, что у него весь воздух вышибло из легких. Гай прыгнул ему на спину и обхватил руками его шею. Мальчики регулярно учились борьбе под руководством Большого Дэниела, и хотя Гай был довольно неуклюж, он знал все захваты и броски и теперь с убийственной силой стиснул брата. Он уперся коленом в спину Тома и захватил его руку, пережав горло Тома и выгнув его так, что в любой момент могли треснуть позвонки. Том покатился по палубе, отрывая от себя руки Гая, но постепенно слабея. Его рот открылся в попытках схватить воздух.

Команда мгновенно сбежалась, чтобы посмотреть на представление: матросы громко гикали, криками поддерживая каждый своего фаворита. Потом сквозь весь этот шум прорвался медвежий рев:

– Обратный бросок, Клебе!

Том отреагировал мгновенно.

Вместо того чтобы сопротивляться захвату, выгибавшему его назад, он сменил направление и весь свой вес и все силы бросил на обратное сальто. Гай вдруг понял, что летит спиной вперед, и был просто вынужден разжать руки, чтобы предупредить падение, иначе все его ребра провалились бы в грудную клетку.

Том извернулся в воздухе, как кошка, и оказался на близнеце еще до того, как тот ударился о палубу. Они вместе рухнули на доски, и Том вдавил локти и колени в грудь и живот Гая.

Гай завизжал, как девчонка, и попытался согнуться и схватиться за ушибленный живот, но Том сидел на нем верхом, прижимая к палубе. И он тут же как следует размахнулся, чтобы ударить Гая кулаком в лицо.

– Том, нет!

Это был голос отца, и Том замер. Бешеный гнев в его глазах медленно растаял. Он опустил руку и поднялся на ноги.

И презрительно посмотрел на Гая сверху вниз.

– В следующий раз, – предупредил он, – ты не отделаешься так легко!

Он отвернулся. Гай за его спиной тоже встал, держась за живот, и прислонился к одной из пушек.

Зрители разошлись, разочарованные таким быстрым окончанием представления.

– Том! – окликнул брата Гай, и Том оглянулся. – Мне жаль… Давай пожмем руки. Давай будем друзьями.

Он с трудом шагнул к брату, протягивая правую руку с жалким видом раскаяния.

Том тут же усмехнулся и вернулся к Гаю. И схватил протянутую ему руку.

– Я вообще не понимаю, почему мы сцепились, – сказал он.

– А я знаю, – ответил Гай, и жалостное выражение на его лице мгновенно сменилось черной ненавистью.

С гадючьей скоростью он выхватил из ножен у пояса свой кинжал.

Длина клинка составляла шесть дюймов, блестящая сталь имела острый, как игла, конец. Гай держал его на уровне пупка Тома – и ударил изо всех сил, одновременно правой рукой дернув Тома на себя, чтобы брат сам напоролся на кинжал.

– Я тебя ненавижу! – заорал он, брызгая слюной. – Я тебя убью за то, что ты сделал!

Глаза Тома расширились от испуга, он стремительно дернулся в сторону. Острие кинжала задело его бок и, распоров рубашку, оставило неглубокий разрез. Из него мгновенно хлынула кровь, намочив хлопковую ткань, и полилась на ноги Тома.

Кэролайн пронзительно закричала:

– Ты его убил!

Команда, мгновенно вернувшаяся к месту событий, взревела.

Гай знал, что промахнулся, и отчаянно размахивал кинжалом, метя в лицо и грудь Тома. Но Том отскакивал и уклонялся, как вдруг, совершенно неожиданно и непредсказуемо, прыгнул вперед и ударил левой рукой Гая под подбородок. Голова его близнеца резко откинулась назад, и он отпустил правую руку Тома.

Гай отлетел назад, на фальшборт, из угла его рта сочилась кровь – он прикусил язык. Но он все еще держал кинжал и, направляя его к лицу Тома, рычал:

– Я убью тебя! – Его зубы покраснели от его же собственной крови. – Я тебя убью, грязная свинья!

Том одной рукой потер пострадавшее горло, но другая рука уже выхватила из ножен кинжал.

– Ты отлично высказываешься, брат, – мрачно бросил он. – Прекрасный язык! А теперь давай посмотрим, сделаешь ли ты то, чем хвастаешь.

Он на цыпочках двинулся к Гаю, выставив вперед правую ногу; кинжал покачивался в его руке, как поднявшаяся кобра, глаза Тома не отрывались от лица брата. Гай попятился.

Хэл быстро шагнул в их сторону и уже открыл рот, чтобы приказать братьям остановиться, но не успел ничего сказать. Рядом с ним очутился Эболи и схватил его за локоть:

– Нет, Гандвана!

Он произнес это тихо, но настойчиво, и за общим шумом его никто не услышал, кроме Хэла.

– Никогда не разгоняй сцепившихся псов. Ты лишь дашь преимущество одному из них.

– Бога ради, Эболи, это же мои сыновья!

– Они уже не дети, Гандвана. Они мужчины. И обращайся с ними как с мужчинами.

Тем временем Том прыгнул вперед, низко держа кинжал, и сделал ложный выпад, целясь в живот Гая. Гай отскочил назад, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Том обошел его справа, и Гай снова попятился, на этот раз в сторону носа корабля.

Моряки тут же расступились, давая братьям место для драки, и Хэл понял, что именно делает Том: он загонял брата на нос, как пастушеский пес загоняет какую-нибудь овцу.

Лицо Тома было холодным и напряженным, но глаза сверкали, когда он смотрел на близнеца.

Хэл много раз сражался с разными противниками и знал, что только самые опасные бойцы обладают таким холодным взглядом, когда готовы убить. И еще он понял, что Том больше не видит перед собой брата, а видит лишь врага, которого необходимо уничтожить. Он стал убийцей, и Хэл испугался так, как никогда не боялся за самого себя. Он боялся за Гая, но знал, что Эболи прав. Он ничего не мог сейчас сделать, не мог их остановить. И он не мог отозвать Тома, это было бы сродни тому, чтобы остановить вышедшего на охоту леопарда.

Том продолжал истекать кровью из раны на боку.

Разрез на его рубашке разошелся, и стали видны светлая кожа под ней и рана, похожая на улыбающийся рот, из которого струился красный ручей. Кровь капала на палубу и на сапоги Тома, которые начали хлюпать при каждом шаге. Но Том ничего не замечал: он видел только человека, который его ранил.

Гай прижался к фальшборту. Левой рукой он схватился за него у себя за спиной, ощупывая крепкую дубовую древесину. Осознание того, что он в ловушке, медленно проникло в мозг Гая, и безумная ярость исчезла из его глаз, мгновенно сменившись страхом. Он быстро огляделся, ища возможности бежать.

Но тут его пальцы коснулись древка одной из пик, что находились на стойке на носу корабля, у фальшборта; такое запасное оружие располагалось вдоль всех бортов.

Безумная радость тут же осветила его лицо; он уронил кинжал и выхватил из стойки пику.

Увидев тяжелое копье с зазубренным металлическим наконечником, Том отскочил назад. Гай ухмыльнулся, и его рот превратился в кровавую яму.

– Ну да, теперь посмотрим! – злорадно выкрикнул он.

Схватив пику наперевес, он бросился в атаку.

Том прыгнул в сторону, и Гай развернулся следом за ним, тыча в брата длинной пикой; он держал оружие на таком расстоянии, что кинжал Тома просто не мог его достать. Собравшись с силами, Гай снова кинулся вперед. Том уронил кинжал и метнулся вбок, чтобы уйти от блестящего железного острия, но сразу сделал обратный прыжок, пока Гай не успел еще повернуть вслед за ним, и схватился за дубовое древко.

Они метались взад-вперед по палубе, держа с двух сторон пику, дергая и толкая, хрипя и заливаясь кровью, выкрикивая неразборчивые ругательства и ужасные оскорбления…

Постепенно Том снова оттеснил Гая к краю палубы, и они теперь стояли друг против друга, лицом к лицу, грудь к груди, разделенные только древком пики.

Том начал медленно поднимать пику вверх, пока она не оказалась на уровне горла брата, а потом налег на нее всем весом и всеми силами.

Спина Гая выгнулась над поручнями, и дубовое древко прижалось к его подбородку.

В его глазах снова вспыхнул страх: он слышал, как под ним вдоль борта корабля бежит вода, а его ноги уже оторвались от палубы…

Он должен был вот-вот упасть, а плавать он не умел, вода пугала его.

Том уверенно стоял на палубе, но в луже собственной крови, скользкой, как масло. И ноги ушли из-под него, он тяжело упал на палубу. Гай освободился и, пошатываясь, отошел к вантам фок-мачты, хватая ртом воздух и обливаясь потом. Он схватился за ванты, чтобы не упасть, и через плечо оглянулся на брата.

Том уже вскочил; нагнувшись, чтобы поднять кинжал, он бросился за Гаем, как догнавший жертву леопард.

– Остановите его! – в ужасе закричал Гай. – Да остановите же его!

Но зрители оглушительно шумели, крича от возбуждения все громче и громче: Том с безумными глазами и с кинжалом в руке приближался к брату.

Гай повернулся и под воздействием паники, придавшей ему сил, подпрыгнул и, ухватившись за канаты, полез наверх.

Внизу Том остановился ненадолго, чтобы зажать кинжал в зубах, и полез следом за Гаем.

Зрители на палубе запрокинули головы.

Никто еще ни разу не видел Гая на мачте, и даже Хэл изумился тому, как быстро двигается Гай. Том лишь постепенно догонял его.

Гай добрался до реи и вскарабкался на нее. Он посмотрел вниз, и у него на мгновение отчаянно закружилась голова.

Потом он увидел под собой приближавшееся лицо Тома. Увидел безжалостно сжатые губы и кровь, замаравшую лицо и пропитавшую рубашку. В отчаянии Гай посмотрел вверх, на мачту, но тут же дрогнул при виде ее высоты и понял, что чем выше он поднимется, тем больше преимуществ даст Тому. Ему оставался лишь один путь, и он пополз по рее.

Он слышал, что Том догоняет его, и эти звуки гнали его вперед.

Гай просто не мог смотреть вниз, на бурлящую зеленую воду. Всхлипывая от ужаса, он продолжал ползти вперед, пока не добрался до конца реи. И только тогда оглянулся.

Том находился в каком-то шаге за его спиной. Гай оказался в ловушке, в беспомощном положении. А Том уселся на качавшейся рее и вынул изо рта кинжал. Зрелище было жутким: кровь, белое лицо, перекошенное яростью, сверкающее оружие в руке…

– Том, пожалуйста, – проскулил Гай. – Я не хотел тебя ранить…

Он вскинул обе руки, чтобы закрыть лицо, и потерял равновесие. Он сильно покачнулся, размахивая руками, потом наклонился сильнее, еще сильнее… и наконец с диким воплем сорвался и полетел вниз, колотя ногами в воздухе, и вот уже ударился о воду и ушел в глубину.

Том сидел неподвижно, и туман ярости постепенно улетучился из его головы. Он в ужасе посмотрел вниз, поняв, чему стал причиной.

Гай упал, и его не было видно под зеленой поверхностью воды; за кораблем тоже не показалась прыгающая на волнах голова…

Он же не умеет плавать! Эта чудовищная мысль с такой силой ударила Тома, что он тоже пошатнулся на рее. «Это я натворил… Я убил собственного брата…» Библейский ужас содеянного пронзил его. Том вскочил, выпрямившись на высокой рее, и всмотрелся в воду за кораблем.

И тут он увидел, как Гай выскочил на поверхность, шлепая руками и издавая крики, слабые и жалобные, как голос раненой чайки.

Том услышал, как внизу на палубе отец отдает приказы рулевому:

– Малый ход! Спустить лодку! Человек за бортом!

Но прежде чем корабль успел откликнуться на поворот штурвала и развернуться носом к ветру, Том сгруппировался и прыгнул с реи. Он летел головой вперед, вытянув руки и выпрямив ноги, по плавной дуге. Чисто войдя в воду, он погрузился так глубоко, что темная вода сомкнулась над ним, чуть не раздавив грудь.

Затем Том развернулся и устремился к поверхности. Он выскочил из воды до пояса, шумно, с хрипом дыша. Корабль проходил мимо него, уже разворачиваясь.

Том посмотрел назад, на кильватерную волну, но ничего не увидел. Однако все равно поплыл в ту сторону, сильно работая руками, взбивая пену за собой и почти не чувствуя, как соленая вода обожгла длинную рану на боку. Он прикинул примерно, где он видел голову Гая, и приостановился, оглядываясь вокруг. Но нигде не заметил брата.

«Ох, боже, если он утонет, я никогда…»

Закончить мысль Том не смог, он просто вздохнул поглубже, согнулся пополам и нырнул вертикально вниз.

Широко открытыми глазами он видел только зеленую воду, пронзенную полосами солнечного света, но уходил на глубину, пока хватало дыхания. Уже следовало срочно вынырнуть, чтобы отдышаться.

И тут он наконец увидел под собой размытое бело-синее пятно, рубашку и куртку Гая…

Легкие Тома уже разрывались, когда он доплыл под водой до брата. Схватив его за воротник куртки, Том рванулся наверх. Хотя он изо всех сил работал ногами, тяжелое тело замедляло движение. Секунды тянулись, причиняя бесконечную боль.

В груди у Тома горело, нужда в воздухе поглотила его.

Он почувствовал, как силы покидают его ноги. И пальцы, державшие воротник Гая, тоже слабели: Том чувствовал, как брат ускользает из его рук. В глазах потемнело, в безмолвной темноте вспыхнули звезды…

«Будь сильным!» – мысленно прикрикнул он на себя и заставил свои пальцы крепче сжаться на куртке Гая, а ноги – толкать воду энергичнее.

Свет вокруг стал ярче, тьма отступила, и внезапно голова Тома выскочила на воздух и солнце. Он глубоко вздохнул, наполняя грудь воздухом до боли, потом еще раз втянул в себя сладкий, словно мед, воздух, чувствуя, как он насыщает тело и возвращаются силы. Он потянулся к Гаю, схватил его за густые мокрые волосы и выдернул брата на поверхность.

Гай утонул. В нем не было признаков жизни. Открытые глаза его ничего не видели. А лицо стало восковым.

– Дыши! Бога ради, дыши! – закричал Том в это белое неподвижное лицо.

Обхватив грудь брата обеими руками, он с силой ее сжал. Эболи когда-то показал ему этот прием, и он помог. Из горла Гая вырвался мертвый застоявшийся воздух, смешанный с рвотой и стеблями водорослей.

Все это полетело в лицо Тому, и он ослабил хватку. Грудь Гая рефлекторно расширилась, втягивая воздух через открытый рот. Том еще дважды стискивал его, выгоняя воду, стараясь держать лицо брата над водой.

С третьим вздохом Гай закашлялся и задохнулся, потом судорожно задышал, теперь уже самостоятельно. Он моргнул, ничего еще не видя, потом его взгляд медленно сфокусировался. Да, он уже дышал, но с трудом, каждые несколько секунд его одолевал приступ кашля, но постепенно его взгляд стал осмысленным.

– Я тебя ненавижу… – прошептал он в лицо Тому. – Я все равно тебя ненавижу. Я всегда буду тебя ненавидеть…

– Но почему, Гай, почему?

– Не надо было меня вытаскивать, потому что когда-нибудь я тебя убью.

– Почему? – повторил Том.

– Ты знаешь почему!

Ни один из близнецов не слышал, как к ним подошла лодка, но теперь до них донесся голос Хэла Кортни, прозвучавший совсем рядом:

– Держитесь, ребята! Я уже здесь!

Команда баркаса бешено работала веслами, а Хэл повернул лодку к сыновьям. По его приказу лодка замерла, сильные руки схватили обоих юношей и вытащили из воды.

Доктор Рейнольдс ждал у поручней, когда Гая поднимали на борт «Серафима». Том стоял на палубе рядом с отцом и со странным горестным чувством наблюдал, как помощники хирурга уносят его брата вниз по трапу.

– Он меня ненавидит, отец, – прошептал он.

– Давай-ка посмотрим твой порез, парень, – проворчал Хэл.

Том безо всякого интереса посмотрел на свою рану. Морская вода почти остановила кровотечение.

– Это ерунда, – сказал он. – Царапина.

И снова посмотрел на отца.

– Он ненавидит меня. Это первое, что он сказал, когда я вытащил его на поверхность. Что я такого сделал?

– Гай с этим справится. – Хэл разорвал на Томе рубашку, чтобы увидеть рану полностью. – Он забудет и простит.

– Нет, ни за что, – покачал головой Том. – Он сказал, что всегда будет меня ненавидеть. А ведь он мой брат! Помоги мне, отец. Что мне делать?

Хэл не мог дать ему ответ. Он слишком хорошо понимал юношеские упрямство и настойчивость: некогда они являлись и его силой, и его слабостью. И знал, что Том прав. Гай никогда его не простит.

* * *

Это был самый прекрасный берег, какие только видел Хэл, а их ему попадалось немало во всех океанах, где он когда-либо плавал.

Гигантская гора стеной возносилась в небо, и слетавший с ее вершины ветер вскипал, как молоко, образуя мягкое пульсирующее облако, слегка отливавшее перламутром и розовым жемчугом, – эти краски облако позаимствовало у спускавшегося солнца. Склоны этой горы под скалистыми валами покрывали зеленые леса, а сияющие белизной пляжи внизу обрамляла пена прибоя.

Такая красота привела бы Хэла в восторг, если бы на него не нахлынули воспоминания, полные боли и ужаса. Зубчатые стены крепостного замка уже различались отчетливо, и с них таращились пушки, затаив в бойницах темные пустые глаза стволов. В подземной темнице под этими стенами Хэл провел три суровые зимы; даже теперь он содрогался, помня о том, как промерзал до костей. А на стенах форта Хэл трудился так, что обдирал ладони до крови и шатался от усталости.

На строительных лесах на стенах форта он видел, как умирало множество хороших людей, и именно здесь ему пришлось пройти трудный переход от юности к зрелости.

Хэл поднес к глазам подзорную трубу, чтобы осмотреть другие корабли, стоявшие на якорях в заливе. Его изумляло их количество. Он насчитал двадцать три паруса, и все они представляли собой большие торговые суда, в основном голландские.

Среди них Хэл заметил лишь одного англичанина, судя по виду – тоже корабль Ост-Индской компании, но это был не «Йоркширец». Его товарищ по плаванию здесь отсутствовал.

Опустив подзорную трубу, Хэл посмотрел на воды залива и на берег за ними. Его взгляд остановился на большом парадном плаце перед стенами замка, и тут же снова перед его мысленным взором возникла невыносимая картина казни его отца. Хэлу пришлось приложить немалое усилие, чтобы прогнать ее и сосредоточиться на том, чтобы подвести «Серафим» к стоянке и бросить якорь.

– Мы встанем вне досягаемости орудий форта, мистер Тайлер.

Он отдал приказ, и уточнять что-либо необходимости не возникло. Нед прекрасно его понимал, его лицо тоже выглядело мрачнее некуда. Возможно, и он вспоминал те жуткие дни, когда встал к штурвалу и приказал спускать паруса.

Якорь упал в воду с громким всплеском, вода брызнула на бак. Якорный канат задымился от скорости, с какой он скользил через клюз. «Серафим» резко остановился, а потом грациозно развернулся носом к ветру и успокоился, превратившись из живого, напряженного морского существа в нечто спокойное и безмятежное, как дремлющий на воде лебедь.

Команда выстроилась на опустевших реях «Серафима», повисла на вантах, во все глаза глядя на землю, обмениваясь громкими замечаниями и вопросами и наблюдая за большими грузовыми лодками, двинувшимися навстречу кораблю. Моряки называли этот далекий мыс Таверной Всех Морей. Он был колонизован больше пятидесяти лет назад, чтобы служить базой снабжения для флота Голландской Ост-Индской компании, и лодки были наполнены всем тем, чего жаждала команда в течение долгих трех месяцев, проведенных в море.

Хэл подозвал к себе офицеров.

– Следите, чтобы на корабль не попало крепкое спиртное, – предупредил он Эла Уилсона. – Если эти бродячие торговцы попытаются продать алкоголь, сразу выливайте все в воду. Если проморгать, половина команды к ночи будет валяться пьяной.

– Да, капитан. – Четвертый офицер отсалютовал.

Сам Уилсон был трезвенником, так что такое задание ему вполне подходило.

– Эболи, поставь у поручней людей с саблями и пистолетами. Нам ни к чему здесь всякие вороватые бродяги или шлюхи, готовые продаться на орудийной палубе. Иначе тут вполне могут засверкать кинжалы…

Он чуть не сказал «снова», но успел остановиться.

Хэл не желал напоминать о конфликте между его сыновьями.

– Мистер Фишер, ты поторгуешься с этими лодочниками, тебе это хорошо удается.

На Большого Дэниела Хэл вполне мог в этом положиться, зная, что тот и шиллинга лишнего никому не отдаст, да еще и проверит как следует все фрукты и овощи, которые попадут на борт.

– Мастер Уэлш тебе поможет и будет рассчитываться с торговцами.

Уэлш имел массу обязанностей – от школьного учителя до писаря и казначея.

Офицеры разошлись, чтобы приняться за дело, а Хэл отошел к поручням. Он посмотрел вниз, на лодки, подходившие к борту корабля. Их доверху наполняли свежие продукты: картофель с прилипшими к нему комочками еще влажной земли, зеленая капуста и яблоки, тыквы, красные бараньи бока и ощипанные куры. Команде предстояло попировать этим вечером. Во рту Хэла собралась слюна, когда он смотрел вниз, на все это изобилие. Все моряки к концу долгих переходов ощущали чудовищную тоску по свежей пище. И кое-кто из матросов уже наклонился через борт и торговался с лодочниками. А те называли безумные цены, вроде полупенни за одну-единственную свежую картофелину.

Но матросы просто сходили с ума: они отирали землю с картофельных клубней о собственные рубахи и штаны и пожирали картошку прямо сырой, как яблоки, хрустя, заливаясь соком и откровенно наслаждаясь.

К Хэлу подошел доктор Рейнольдс.

– Да, сэр, весьма приятно снова очутиться в порту. На борту уже двадцать шесть случаев цинги, но они излечатся до того, как мы снова выйдем в море. Это безусловно чудо и загадка, но воздух с суши исцеляет даже самых тяжелых больных, которые уже потеряли все зубы и настолько ослабели, что не могут стоять… – Он протянул Хэлу зрелое яблоко. – Я взял это из покупок мастера Уэлша.

Хэл впился зубами в яблоко и даже зажмурился от восторга.

– Пища богов! – сказал он, когда сок наполнил его рот и скользнул, как сладкое масло, вниз по горлу. – Мой отец всегда говорил, что эта болезнь происходит от недостатка свежей пищи, – сообщил он хирургу.

И откусил еще один здоровенный кусок.

Доктор Рейнольдс сочувственно улыбнулся:

– Ну, капитан… сэр… не углубляясь в рассуждения о вашем святом отце, который, как знает весь морской мир, был великим человеком, должен сказать, что корабельные галеты и вяленое мясо – вполне достаточная пища для любого моряка. – Рейнольдс с мудрым видом покачал головой в парике. – Вы можете услышать самые разные теории от людей, не обученных искусству медицины, но заверяю вас: эту болезнь вызывает морской воздух, и ничто иное.

– А как там мои сыновья, доктор? – спросил Хэл, ловко меняя тему.

– Томас – здоровое юное существо и, к счастью, не слишком пострадал. Рана неглубокая, я ее зашил, и он будет здоров очень скоро, потому что никакого воспаления не случилось.

– А Гай?

– Я его уложил на койку в вашей каюте. Он наглотался соленой воды, и его легкие ею наполнились, а это иногда вызывает болезненные ощущения. Но и он через несколько дней полностью оправится.

– Я вам весьма благодарен, доктор.

В это мгновение на лодках поднялся шум.

Эболи приметил одного из готтентотов, что поднимали по трапу на палубу ящики с фруктами со стоявших вокруг лодок, и схватил его за плечо.

– Эй, какой хорошенький мальчик! – воскликнул он. – Вот только мальчик ли ты?

У его жертвы было лицо в форме сердечка, безупречная золотистая кожа и раскосые азиатские глаза. На жест Эболи он ответил пронзительной, визгливой цепью оскорблений на своем странном, щелкающем языке и попытался вырваться из лап Эболи.

Эболи со смехом сорвал шапку с головы носильщика, и из-под нее вырвалась густая волна черных волос.

Тогда Эболи бесцеремонно поднял носильщика в воздух одной рукой, а другой дернул его мешковатые штаны, спустив их до колен.

Команда взвыла от восторга, увидев пухлый желтоватый живот и изящно очерченные бедра, между которыми приютилось треугольное гнездышко женственности.

Дергаясь в воздухе, девушка изо всех сил колотила Эболи по лысой голове, но из этого ничего не вышло, и тогда она вцепилась ему в глаза острыми длинными ногтями и начала пинать его босыми ногами.

Эболи подошел к краю борта и без видимых усилий перенес ее через поручни, словно держал в руках тощего котенка. И бросил в воду. Ее товарищи затащили девушку обратно в лодку, а она, в потоках стекавшей с нее воды, продолжала визжать и проклинать матросов, хохотавших у поручней.

Хэл отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и отошел к грот-мачте, где стоял вместе с семьей мистер Битти; все они смотрели на берег и оживленно обсуждали свою новую землю.

Хэл приподнял шляпу, здороваясь с леди, и миссис Битти просияла от удовольствия.

А вот Кэролайн избегала его взгляда. После той ночи в пороховом погребе она чувствовала неловкость, находясь в обществе капитана.

Хэл повернулся к мистеру Битти:

– Мы будем здесь стоять много дней, возможно, даже недель. Я должен дождаться прихода «Йоркширца», да и других дел много. Уверен, что вам хочется поскорее увезти семью на берег, дать дамам возможность наконец вырваться из тесноты их кают и размять ноги. А в городе, я знаю, много удобных гостиниц.

– Великолепная идея, сэр! – с энтузиазмом откликнулся Битти. – Уверен, сэр Хэл, для вас все это привычно, но для нас, сухопутных жителей, ограниченное пространство на борту стало уже слишком утомительным.

Хэл согласно кивнул:

– Я отправлю Гая на берег вместе с вами. Полагаю, вам захочется всегда иметь под рукой своего секретаря.

Хэл был доволен тем, что достиг самых насущных целей: во-первых, разделил Тома и Гая, а во-вторых, разделил Тома и Кэролайн. Потому что обе эти ситуации могли взорваться в любой момент, как пороховая бочка.

– Я отправлю вас на сушу, как только мы спустим свои лодки, – продолжал Хэл, – но, возможно, это произойдет лишь поздно вечером. – Он посмотрел на спускавшееся к горизонту солнце. – Но вы пока можете уложить свои вещи и подождать до утра, а уже потом перебираться с корабля.

– Вы очень, очень добры, капитан. – Битти отвесил поклон.

– А когда у вас появится возможность, вы, вероятно, захотите нанести визит вежливости голландскому губернатору, его зовут ван дер Стел, Симон ван дер Стел. Сам я буду очень занят делами здесь, на корабле, и вы окажете мне огромную услугу, если исполните этот долг также от моего имени и от имени компании.

Битти снова поклонился:

– С огромным удовольствием, сэр Хэл!

Прошло больше двадцати лет с тех пор, как Хэл со своей командой бежали из плена, из подземной темницы замка, и в поселении едва ли остался хоть кто-то, кто мог бы его узнать, но он все равно оставался осужденным преступником, и над его головой висел смертный приговор.

К тому же во время побега из форта Хэл и его товарищи были вынуждены убить многих тюремщиков и преследователей, просто в целях самозащиты, однако голландцы могли смотреть на все иначе. И если бы Хэла узнали, он мог моментально очутиться перед голландским трибуналом, где его обвинили бы во всех этих преступлениях, и тогда его могло ожидать пожизненное заключение, а то и виселица, как его отца.

Поэтому официальный визит к губернатору колонии едва ли выглядел мудрым шагом. Направить туда Битти – куда лучшее решение.

И конечно же, Хэлу следовало еще и собрать все возможные новости в поселении. Каждый корабль, возвращавшийся с Востока, независимо от порта приписки, останавливался в порту мыса Доброй Надежды. И в тавернах и публичных домах порта можно было узнать все, что угодно.

Извинившись перед семейством Битти, Хэл отошел и позвал Большого Дэниела и Эболи.

– Как только стемнеет, сойдете на берег. Держите наготове одну из лодок.

* * *

До полнолуния оставалось четыре дня. Гигантская гора нависала над ними – ее ущелья и скалы посеребрили лунные лучи, когда лодка скользила к берегу по сияющей дорожке.

Хэл сидел на корме между Эболи и Большим Дэниелом. Все трое закутались в плащи, надвинули на лбы шляпы, а под плащами спрятали пистолеты и сабли. Гребцы также были вооружены – двенадцать надежных людей под командой Эла Уилсона.

Лодка выскочила на берег на пенном гребне одной из атлантических волн, с шипением упавшей на песок. Как только волна стала отступать, гребцы выскочили из баркаса и вытащили его выше, на сухое место.

– Присматривай за людьми, Эл. Не позволь им сбежать в поисках выпивки и женщин, – предостерег Уилсона Хэл. – Возможно, нам придется сильно поспешить, когда мы вернемся.

Хэл и его товарищи прошли по белому песку вдоль кромки моря и, как только нашли тропу, сразу повернули к домам, столпившимся под стенами форта. В некоторых окнах светился огонь, а когда моряки подошли ближе, они услышали музыку, пение и пьяные крики.

– Тут мало что изменилось с тех пор, как мы здесь были в последний раз, – проворчал Эболи.

– Торговля идет все так же хорошо, – согласился Большой Дэниел.

Он, слегка нагнувшись, вошел в дверь первой же таверны на самом краю поселения. Его спутники последовали за ним.

Свет внутри оказался таким тусклым, а табачный дым – таким густым, что им потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли и могли что-то рассмотреть.

В небольшом помещении толпились темные фигуры посетителей; здесь воняло пропотевшими телами, трубочным дымом и плохим спиртным. Шум стоял оглушительный, а когда Хэл с товарищами, войдя, остановились ненадолго, мимо них, шатаясь, вышел наружу какой-то матрос. Он, спотыкаясь, добрался до края песчаных дюн, где упал на колени, и его шумно и обильно вырвало. А он тут же свалился лицом в лужу собственной рвоты.

Трое протолкались через толпу в дальний угол, где стояли простой деревянный стол и скамья, на которой мертвецким сном спал другой пьяница. Большой Дэниел поднял его, словно спящего ребенка, и аккуратно переложил на усыпанный соломой пол. Эболи смахнул со стола пустые оловянные кружки и тарелки с недоеденной пищей, и Хэл сел на скамью спиной к стене, оглядывая полутемное помещение и заполнявших его людей.

В основном посетителями являлись матросы, хотя Хэл увидел и нескольких солдат из гарнизона крепости – в синих мундирах с белыми перевязями.

Хэл прислушался к их разговорам, но уловил только пьяную болтовню и глупое хвастовство, ругательства и бессмысленный смех.

– Голландцы, – пробормотал Эболи, садясь на скамью рядом с Хэлом. Они какое-то время вслушивались. Голландским языком они овладели во время долгого плена, это было тогда просто вопросом выживания.

Рядом с ними села за стол компания из пяти матросов слегка разбойничьего вида. Они выглядели менее пьяными, чем остальные, но им приходилось говорить громко, чтобы слышать друг друга сквозь общий шум. Хэл какое-то время их слушал, но не услышал ничего интересного.

Готтентотка-официантка принесла кружки пенного пива.

Дэниел попробовал его и скривился.

– Моча! Еще теплая, свиная, – заявил он, однако сделал еще глоток.

Хэл не прикоснулся к своей кружке, потому что как раз в этот момент услышал, как голландец за соседним столом сказал:

– Нам повезет, если этот чертов конвой вообще когда-нибудь уйдет из этого проклятого порта.

Упоминание о каком-то конвое заинтересовало Хэла.

Торговцы обычно плавали поодиночке. Только в военное время или в случае какой-то другой крайности они образовывали конвои и шли под защитой военных орудий.

Хэл немного наклонился вперед, чтобы услышать остальное.

– Ага… Я первым не стану плакать, если никогда больше не брошу якорь в этом гнездилище черных шлюх и вороватых готтентотов. Я уже потратил чуть ли не последний гульден из своего кошелька, а вижу за свои денежки только всякую дрянь!

– Говорю вам, шкиперу следует воспользоваться шансом и уйти в одиночку! И черт с ним, с этим ублюдком Джангири и его адской командой! Я готов сразиться с любым из проклятых сыновей пророка!

– Да уж, незачем нам сидеть тут и ждать, пока ван Рутерс соберется стать нашей нянькой!

Сердце Хэла забилось быстрее при упоминании имени Джангири. Он впервые услышал его вне стен кабинета Николаса Чайлдса.

– Кто таков этот ван Рутерс? – тихо спросил Большой Дэниел и сделал еще глоток отвратительного пива.

Он тоже вслушивался в разговор голландских матросов.

– Голландский адмирал в Индийском океане, – ответил Хэл. – Его база – в голландской фактории в Батавии.

Он положил на грязную столешницу серебряный шиллинг.

– Купи им кувшин пива, Большой Дэнни, и послушай, что они тебе расскажут, – приказал он.

Но как только Дэниел встал со скамьи, он очутился лицом к лицу с какой-то женщиной. Она стояла подбоченясь и соблазнительно улыбалась Дэниелу почти беззубым ртом.

– Пойдем со мной, большой бык! – предложила она. – Я тебе дам кое-что такое, чего ты прежде не видывал.

– И что же такое у тебя есть, милашка? – Дэниел посмотрел на нее с широкой усмешкой. – Триппер?

Но Хэл, окинув быстрым взглядом оборванку, сообразил, что от нее можно добиться больше толку в смысле сведений, чем от пьяных голландцев.

– Просто стыд, мастер Дэниел! – сказал он. – Ты не способен узнать настоящую леди!

Женщина ухмыльнулась Хэлу, сразу отметив качество его плаща и серебряные пуговицы на жилете.

– Садитесь, миледи, прошу вас! – пригласил ее Хэл.

Она хихикнула и засмущалась, как юная девица, стараясь смахнуть с лица седые пряди грязными пальцами с черными обломанными ногтями.

– Выпейте немножко чего-нибудь, для пользы горлу. Дэниел, принеси-ка даме стаканчик джина. Нет-нет, не будем скупиться. Возьми целую бутылку.

Женщина расправила юбку из грубой ткани и хлопнулась на скамью напротив Хэла.

– Ты просто настоящий принц, да! – Она уставилась на него. – И красавчик, как сам дьявол!

– А тебя, красавица, как зовут? – спросил Хэл.

– Мадам Маакенберг, – ответила она. – Но ты можешь называть меня Ханной.

Дэниел вернулся с квадратной бутылкой джина и высоким стаканом, который наполнил до краев. Ханна поднесла его к губам, высокосветски отставив в сторону мизинец, и сделала маленький глоточек. Она даже не поморщилась от жгучего, как огонь, напитка.

– Что ж, Ханна. – Хэл опять улыбнулся, и женщина под его взглядом завертелась, как щенок, которого приласкали. – Здесь, на мысе, наверняка не может произойти что-то такое, о чем ты бы не знала, правда?

– Видит Бог, это так, – кивнула она, снова продемонстрировав дыры между зубами. – Что бы ты ни захотел узнать, сэр, ты только спроси старую Ханну.

И она не соврала.

Весь следующий час Хэл сидел напротив нее и слушал.

И он обнаружил, что за истрепанным лицом и мутным от джина взглядом сохранились еще остатки некогда острого ума.

Она, похоже, знала сексуальные пристрастия и склонности каждого мужчины и каждой женщины в поселении, от губернатора ван дер Стела до рабочих в доках и перевозчиков. Она могла сообщить цену всего на свете, продуктов на рынке – от картофеля до вишен, – и знала, кто из бюргеров гонит особо злой персиковый самогон. Она знала, кто продает своих рабов, сколько за них просят и чего они стоят на самом деле.

Она знала дни прихода каждого из кораблей в заливе, имена капитанов, какой там груз и в какие порты они заходили по дороге. Она могла дать полный отчет о последнем рейсе каждого из кораблей и о том, с какими трудностями они сталкивались на пути.

– Скажи-ка, Ханна, а почему сейчас в порту стоит так много кораблей голландской компании?

– Они все должны пойти в Батавию. Но губернатор ван дер Стел приказал, что все суда, идущие на восток, должны иметь сопровождение военных кораблей.

– Но почему он этого захотел, Ханна?

– Это все из-за Джангири. Ты же слыхал о Джангири, так?

Хэл покачал головой:

– Нет. Кто это? Или что это?

– Он себя называет Мечом Пророка. Но на самом деле он просто кровожадный пират, хуже, чем был когда-то Фрэнки Кортни.

Хэл переглянулся с Эболи. Обоих ошеломило такое небрежное упоминание имени отца Хэла, а заодно и то, что сэра Фрэнсиса до сих пор здесь помнят, хотя и лестной такую память назвать язык не поворачивался.

Ханна не заметила их реакции. Она еще разок глотнула джина и хрипло захохотала.

– За последние полгода три корабля голландской компании просто исчезли в Индийском океане. Все знают, что это дело рук Джангири. Говорят, он уже обошелся компании в миллион гульденов!

Ее глаза вспыхнули от восторга.

– Миллион гульденов! Я и не знала, что в мире существует столько денег!

Она наклонилась через стол и уставилась на Хэла горящим взглядом. От нее несло гнилью, но Хэл не отпрянул. Он не хотел рисковать и терять ее доверие.

– Кого-то ты мне напоминаешь… – Она задумалась на мгновение. – Ты не бывал раньше здесь, на мысе Доброй Надежды? Я никогда не забываю лица.

Хэл покачал головой, а Большой Дэниел хихикнул:

– Может быть, миссис, если он покажет тебе свой розовый кончик, ты его точно узнаешь, скорее, чем по лицу.

Хэл нахмурился, но бутылка с джином уже наполовину опустела, и Ханна захихикала:

– Я бы за это заплатила миллион гульденов! – Она снова всмотрелась в Хэла. – Хочешь пойти в заднюю комнатку с Ханной? Я с такого прекрасного мужчины даже денег не возьму!

– В следующий раз, – пообещал ей Хэл.

– Когда ты вот так улыбаешься, я тебя узнаю. Всплывает в памяти. Я никогда не забываю лица.

– Ты лучше расскажи мне еще о Джангири, – предложил Хэл, чтобы отвлечь ее.

Но Ханна уже теряла соображение. Она снова наполнила свой стакан и подняла пустую бутылку.

– Все, кого я люблю, уходят и бросают меня, – заявила женщина, и слезы наполнили ее глаза. – Даже бутылка не задерживается со мной надолго.

– Джангири, – повторил Хэл. – Расскажи мне о Джангири.

– Он чертов пират-мусульманин. Он сжигает христианских моряков просто для того, чтобы послушать, как они кричат.

– Откуда он взялся? И сколько у него кораблей? Каковы его силы?

– Один мой друг был на корабле, за которым гнался Джангири, только не догнал, – невнятно заговорила Ханна. – Он милый парень. Он хочет на мне жениться и забрать меня к себе домой, в Амстердам.

– Джангири? – удивился Большой Дэниел.

– Нет, глупый ком глины! – Ханна ощетинилась. – Мой друг! Я забыла его имя, но он хочет на мне жениться. Он видел Джангири. Ему повезло, он сумел сбежать от этого кровожадного дьявола.

– А где это случилось, Ханна? И когда твой друг столкнулся с Джангири?

– Двух месяцев еще не прошло, это было у Берега Лихорадок, недалеко от Мадагаскара.

– И какие силы у этого Джангири? – не отставал Хэл.

– Много больших кораблей, – неуверенно ответила Ханна. – Целый флот военных кораблей. Но корабль моего друга сбежал…

Хэл понял, что она уже просто бормочет что попало. Ничего важного она больше не могла сообщить.

Но он задал последний вопрос.

– А ты знаешь, каким маршрутом голландский конвой идет к Батавии?

– На юг, – ответила она. – Они говорят, что отходят далеко на юг. Я слышала, что они держатся как можно дальше от Мадагаскара и соседних островов, потому что именно там болтается Джангири, грязный пират.

– А когда уходит из залива конвой?

Но Ханна уже утонула в алкогольном тумане.

– Джангири – дьявол, – прошептала она. – Он – Антихрист, и всем истинным христианам надо его бояться…

Она медленно склонилась вперед и упала лицом в лужицу джина на столе.

Дэниел аккуратно взял ее за грязные, сальные седые волосы и поднял голову, чтобы заглянуть в глаза.

– Леди нас покинула, – сообщил он и уронил голову Ханны.

Та со стуком упала на деревянную столешницу.

И тут же, не удержавшись на скамье, женщина свалилась на пол и громко захрапела.

Хэл достал из кошеля серебряную монету в десять гульденов и засунул ее за лиф платья Ханны.

– Да она столько не заработает за целый месяц! – проворчал Большой Дэниел.

– Но она того стоит, – возразил Хэл и встал. – Это лучшая разведчица, чем все шпионы самого адмирала ван Рутерса.

На берегу их ждал с баркасом Эл Уилсон. Когда они переправлялись через залив обратно к «Серафиму», Хэл сидел молча, переваривая все то, что рассказала Ханна, и вплетая новые сведения в свои планы. К тому времени, когда он поднялся на палубу по веревочному трапу, он уже знал, что должен делать.

– Кое-что стало ясно из того, что говорила нам подружка Дэниела прошлым вечером…

Хэл оглядел внимательные лица своих офицеров, собравшихся в маленькой каюте на корме.

– Первое – это то, что база Джангири находится где-то здесь. – Хэл наклонился к карте, лежавшей на его столе, и обвел пальцем Мадагаскар и его окрестности. – Отсюда он может с великой легкостью совершать налеты на торговые маршруты, что идут на юг и на восток.

Эболи проворчал:

– Только найти его берлогу будет не так-то легко. Вряд ли он устроился на одном из крупных островов. А мелких там сотни, и они разбросаны на протяжении двух тысяч лиг от побережья Омана в Аравийском море до самых Маскаренских островов на юге.

– Да, ты прав, – кивнул Хэл. – И еще добавь к этому то, что там наверняка есть десятки островов, которых мы вообще не знаем, безымянных и не нанесенных ни на одну из карт. Мы можем болтаться там сотню лет и не обнаружить и не исследовать их все.

Он снова оглядел всех:

– Но если мы не можем прийти к нему, то что мы должны сделать?

– Заставить его прийти к нам, – ответил Нед Тайлер.

И снова Хэл кивнул:

– Да, нужно выманить его из берлоги. Бросить ему приманку, раздразнить. И подходящее для этого место – Побережье Лихорадок. Нам нужно курсировать у Мадагаскара и Занзибара, оставляя след вдоль берегов Африки.

Мужчины согласно забормотали.

– Можно не сомневаться, у него наверняка есть шпионы в каждом порту Индийского океана. И они посылают ему весточку о каждой возможной добыче, – сказал Дэниел. – По крайней мере, будь я проклятым пиратом, я бы именно так и делал.

– Да. – Хэл повернулся к нему. – Мы зайдем в каждый из портов, дадим понять, что мы ужасно богаты и плохо вооружены.

– Два боевых корабля с тридцатью шестью орудиями на каждом? – хихикнул Нед Тайлер. – Да этого хватит, чтобы напугать любого пирата.

– Один корабль, – возразил Хэл и улыбнулся, увидев удивление на лицах. – Я отправлю «Йоркширца» в Бомбей, как только он придет сюда. Он заберет наших пассажиров и самые срочные из наших грузов, и мы от них избавимся. А мы пойдем к Побережью Лихорадок одни.

– Но все равно «Серафим» – могучий корабль, – напомнил ему Эл Уилсон. – Большинство пиратов побоятся к нему подойти.

– Он не будет так выглядеть к тому времени, когда мы выйдем в море.

Хэл расстелил на столе чертежи корабельного корпуса, над которыми работал с тех пор, как они пересекли экватор.

– Троянский конь, джентльмены! Вот что мы приготовим для мистера Джангири.

Все столпились вокруг стола, рассматривая чертежи и одобрительно переговариваясь, когда начали понимать, что именно задумал Хэл.

– Мы превратим «Серафим» в богатый, жирный, невооруженный торговый корабль. Сначала орудийные порты…

На следующее утро Хэл сам обошел на веслах стоящий на якоре корабль. С ним находились Нед Тайлер и два корабельных плотника, которые внимательно слушали объяснения капитана, как именно он желает изменить внешний вид «Серафима».

– Мы оставим на месте всю эту резьбу и позолоту… – Хэл показал на прекрасные украшения на корме и на носу корабля. – Они придают судну замечательный роскошно-помпезный вид, вроде прогулочной баржи лорда-мэра.

– Скорее уж это похоже на французский бордель, – фыркнул Большой Дэниел.

– А кроме того, лорд Чайлдс просто выйдет из себя, если мы попортим эти произведения искусства. – Хэл показал на борта «Серафима». – Но наша главная забота – бойницы.

Нижние обвязки орудийных портов, расположенных в шахматном порядке, были украшены золочеными листьями, придававшими корпусу весьма привлекательный вид, но в то же время они откровенно подчеркивали военную мощь «Серафима».

– Так что начинайте с них, – приказал Хэл плотникам. – Я хочу, чтобы крышки бойниц оказались скрыты. Промажьте их смолой и перекрасьте так, чтобы они сливались с обшивкой корпуса.

Еще час они изучали корабль с баркаса и определили, какие именно небольшие изменения во внешности «Серафима» придадут ему более безобидный вид.

Когда они возвращались к трапу корабля, Хэл сказал Большому Дэниелу:

– Я не зря встал на якорь так далеко от берега; дело не только в пушках форта, но еще и в том, чтобы оказаться вдали от любопытных глаз на берегу.

Он кивнул в сторону грузовых лодок и мелких суденышек, все еще толпившихся вокруг корабля.

– Как только начнется работа, я хочу, чтобы ты разогнал эту мелочь. Мы должны считать, что у Джангири есть свои шпионы в здешнем поселении, и действовать соответственно. Я не желаю, чтобы всякие хитрые глазки наблюдали за всем, что мы делаем, а шустрые языки разносили все по мысу.

Вернувшись в свою каюту, Хэл написал письмо мистеру Битти, устроившемуся в городе; он объяснял, что мистеру Битти и его семье придется завершить вояж в Бомбей на борту «Йоркширца», когда тот прибудет, и что Гай может отправляться с ним. Хэл чувствовал облегчение, что есть возможность устроить это дело письменно, вместо того чтобы убеждать мистера Битти перебраться на другой корабль и спорить с ним.

– Ну вот, готово! – сказал он вслух, присыпая лист письма песком, чтобы высушить чернила. – А заодно будет покончено с кулачными и амурными склонностями Тома.

Запечатав письмо своей восковой печатью, он послал за Большим Дэниелом, чтобы тот доставил его на берег.

– «Йоркширца» еще не видно? – спросил он, как только Большой Дэниел сунул голову в дверь каюты.

– Пока нет, капитан.

– Скажи вахтенным офицерам, чтобы позвали меня сразу, как только увидят его мачты на горизонте.

Он уже отдавал этот приказ, и Большой Дэниел вытаращил глаза и сморщил губы, демонстрируя снисходительность. Хэл сдержал улыбку.

Большой Дэниел мог позволить себе такую фамильярность.

* * *

Он стоял на эшафоте в ярком утреннем свете. Всего лишь мальчишка, лет восемнадцати, определенно не старше.

И он был очень хорош собой и нравился Ханне Маакенберг.

Высокий, стройный юноша, с длинными волнистыми волосами, черными как вороново крыло, спадавшими на плечи. Он был смертельно испуган, и это возбуждало Ханну, как возбуждало и всю большую толпу вокруг нее.

Сюда явились все до единого жители поселения – мужчины, женщины и дети, все жены бюргеров, все рабы и готтентоты. Люди волновались, шумели и обменивались шутками. Даже самые маленькие дети находились здесь и, пользуясь случаем, визжали и гонялись друг за другом между ногами взрослых.

Рядом с Ханной стояла одна из жен свободных бюргеров, пухлая женщина добродушного вида, в фартуке, слегка испачканном мукой. Она явно оторвалась от замешивания теста на своей кухне. Крошечная дочка цеплялась за ее юбку.

Этот ребенок напоминал ангела; девчушка сосала свой большой палец и серьезно смотрела на человека, стоящего на эшафоте, огромными голубыми глазами.

– Это ее первая казнь, – пояснила мать, обращаясь к Ханне. – Ей немножко не по себе, она боится людей.

Руки пленника были скованы у него за спиной. Всю его одежду составляли потрепанные матросские штаны, а ноги оставались босыми.

Судья поднялся на эшафот, чтобы прочитать обвинение и приговор, и толпа покачнулась и загудела в предвкушении.

– Выслушайте вердикт суда колонии мыса Доброй Надежды! Милостью Божией и властью, возложенной на меня Генеральными штатами Республики Голландия…

– Да побыстрее ты! – заорал кто-то из бюргеров в задней части толпы. – Пусть попляшет для нас!

– Настоящим сообщаю, что Хендрик Мартинус Окерс, признанный виновным в убийстве…

– Я там была, – похвасталась Ханна стоявшей рядом бюргерше. – Я все видела. Я даже давала показания в суде, да!

На женщину это явно произвело впечатление.

– Но почему он это сделал? – спросила она.

– А почему любой из них это делает? – пожала плечами Ханна. – Они оба были в стельку пьяны.

Ханна помнила две фигуры, кружившие друг возле друга, и каждая с длинным ножом, зловеще сверкавшим в свете фонаря; от фигур падали длинные тени на стены таверны, а зрители кричали и топали ногами…

– И как он это сделал?

– Ножом, милочка. Он оказался быстрее. Ну просто как какая-нибудь пантера, да! – Ханна взмахнула рукой, показывая режущий удар. – Прямо вот так, по животу. Взрезал его, как какую-нибудь рыбину на прилавке. У того все кишки вывалились ему же под ноги, он о них споткнулся и упал.

– О-ох!..

Бюргерша содрогнулась, зачарованная ужасной картиной, вспыхнувшей в ее воображении.

– Они просто как звери, эти матросы!

– Да все мужчины таковы, милочка, не только матросы, – с важным видом согласилась Ханна. – Все мужчины одинаковы.

– Видит Бог, так оно и есть! – кивнула женщина, подхватывая дочурку и сажая ее себе на плечо. – Вот так будет лучше, милая. Так ты все увидишь, – сказала она.

Судья наконец дочитал до конца приговор:

– Вышеупомянутый Хендрик Мартинус Окерс тем самым приговаривается к смерти через повешение. Приговор должен быть приведен в действие публично на парадном плаце замка утром третьего дня сентября в десять часов до полудня.

Судья тяжело спустился с эшафота по лесенке, и один из стражников помог ему одолеть несколько последних ступеней. Палач, стоявший за приговоренным, шагнул вперед и надел на голову мужчины черный полотняный мешок.

– Терпеть не могу, когда они это делают, – проворчала Ханна. – Я хочу видеть его лицо, когда он повиснет на веревке, как он весь нальется кровью!

– Неторопливый Ян никогда не закрывал им лица, – согласилась стоявшая рядом с ней женщина. – Да! Ты помнишь Неторопливого Яна? Он был настоящим художником! Я никогда не забуду, как он казнил сэра Фрэнки, английского пирата. Вот это было представление!

– Помню, как будто это произошло вчера, – кивнула Ханна. – Ян с ним занимался почти полчаса, прежде чем покончил с ним…

Она внезапно умолкла, как будто что-то еще подтолкнуло ее память.

Что-то имевшее отношение к тем пиратам и к симпатичному парню на эшафоте. Ханна раздраженно встряхнула головой, джин слишком затуманил ее разум.

Палач надел петлю на шею осужденного и затянул ее узел под левым ухом несчастного. Юноша теперь дрожал с головы до ног. Ханна снова пожалела, что не видит его лица. Вся эта картина напомнила ей о ком-то еще.

Отступив назад, палач высоко поднял свой тяжелый деревянный молот и с размаху ударил по клину, что удерживал люк под ногами приговоренного.

Юноша жалобно вскрикнул:

– Пощады, бога ради!

Толпа зрителей разразилась грубым хохотом.

Палач снова взмахнул молотом и вышиб клин.

Крышка люка с треском упала вниз, и приговоренный провалился в отверстие. Он повис на резко натянувшейся веревке, его шея вытянулась, голова дернулась вбок. Ханна услышала, как треснули позвонки, словно сухая ветка, и снова ощутила разочарование. Неторопливый Ян сделал бы все гораздо лучше, он бы далеко не сразу позволил веревке полностью натянуться, прошло бы много мучительных минут, прежде чем жизнь окончательно покинула бы тело. А этот палач был слишком неуклюж, ему не хватало тонкости. Ханна сочла, что все закончилось слишком быстро.

Тело казненного несколько раз судорожно дернулось и замерло, медленно вращаясь на веревке; его шея изогнулась под неестественным углом. Ханна, ворча себе под нос, отвернулась.

И вдруг замерла.

Воспоминание, ускользавшее от нее так долго, внезапно возникло в уме.

– Это же тот мальчишка-пират! – негромко воскликнула она. – Ну да, сын сэра Фрэнки, пирата. Я никогда не забываю лица. Я же говорила, что знаю его.

– О ком это ты? – спросила женщина с сидевшей на ее плече дочкой. – Что за мальчишка Фрэнки? Какого Фрэнки?

Ханна не потрудилась ответить и поспешила прочь, дрожа от возбуждения. Она решила припрятать тайну для себя.

На нее теперь буквально нахлынули картины событий двадцатилетней давности. Суд над английскими пиратами. Ханна была тогда молодой и хорошенькой, и она кое-что позволила одному из стражей, чтобы тот бесплатно пропустил ее в зал суда. И она посещала каждое заседание, сидя в заднем ряду. Вот уж было представление так представление, лучше любой карточной игры или ярмарки…

Ханна снова как наяву увидела того юношу, сына сэра Фрэнки, скованного цепью с другими пиратами, когда старый губернатор ван де Вельде приговаривал одного к смерти, а остальных – к пожизненному заключению и работе на крепостных стенах. Как звали того парня?..

Когда Ханна закрывала глаза, она отчетливо видела его лицо мысленным взором.

– Генри! – вскрикнула вдруг она. – Генри Кортни!

А потом, три года спустя, пираты во главе с этим самым Генри Кортни вырвались из темницы под замком. Ханне никогда не забыть тех криков, шума, мушкетных выстрелов; а потом последовал оглушительный взрыв, и огромное облако дыма, пыли и обломков взлетело высоко в воздух, когда английские бандиты подорвали пороховой склад форта. Ханна собственными глазами видела, как разбойники умчались за ворота замка в украденной карете и понеслись по дороге к краю поселения.

Но хотя весь гарнизон крепости погнался за ними, они ушли в дикие горы на севере и исчезли.

А потом Ханна видела на рынке афишки, обещавшие вознаграждение, и такие же висели во всех тавернах вдоль берега.

– Десять тысяч гульденов… – прошептала она. – За них обещали десять тысяч гульденов…

Она попыталась представить такую кучу денег, но не смогла.

– Я с такими деньгами уж точно могла бы вернуться в Амстердам… могла бы до конца дней жить, как важная леди…

Но тут же она упала духом. Заплатят ли такие деньги через много лет? Ханна даже ослабела от разочарования, сообразив, что великое состояние ускользает от нее.

– Отправлю-ка я Аннеке на разведку в крепость…

Аннеке, одна из молодых и хорошеньких проституток, работала в тавернах на берегу. Среди ее постоянных клиентов был один клерк губернатора – на местном жаргоне таких клиентов называли «пароход». Ханна знала, что Аннеке снимала комнату в таверне «Малмок», одной из самых популярных у моряков, названной по имени альбатроса.

Ханне повезло: Аннеке все еще валялась на своей грязной постели в крошечной комнатке под самой крышей.

В комнате воняло мужским потом и похотью. Аннеке сонно села на кровати; ее черные кудри спутались, глаза припухли от сна.

– Эй, с чего ты решила разбудить меня в такое время? С ума сошла? – сердито протянула она.

Ханна уселась рядом с ней и быстро выложила всю свою историю.

Девушка выпрямилась и протерла сонные глаза. Она слушала, и выражение ее лица быстро менялось.

– Сколько? – недоверчиво переспросила она.

И тут же сползла с постели, чтобы собрать одежду, разбросанную по полу.

– На каком корабле этот тип? – спросила она, натягивая через голову кофточку.

Ханна призадумалась. В заливе стояло больше двадцати кораблей, и она понятия не имела, где находится ее жертва.

Но потом она сообразила. Генри Кортни был английским пиратом, а в порту стояли только два английских корабля. Он должен находиться на одном из них.

– Предоставь это мне, – сказала она девушке. – Я узнаю. А тебе только нужно выяснить, можно ли до сих пор получить вознаграждение и как именно.

«Серафим» простоял на якоре пятнадцать дней, прежде чем в Столовую бухту вошел наконец «Йоркширец», двигаясь против юго-восточного ветра. Он бросил якорь в кабельтове от «Серафима». Эдвард Андерсон тут же сам отправился на «Серафим» и, поднявшись по трапу, приветствовал Хэла.

– Я вас с трудом узнал, сэр Генри. «Серафим» как будто стал совершенно другим кораблем.

– Значит, я достиг своей цели.

Хэл повел Андерсона к своей каюте:

– Почему вы так сильно задержались?

– Встречный ветер, почти с того самого времени, как мы расстались. Меня занесло к самому побережью Бразилии, – ворчливо ответил Андерсон. – Но я рад, что мы наконец-то снова вместе.

– Ненадолго, – заявил Хэл, приглашая гостя сесть в кресло и наливая ему стаканчик мадеры. – Как только вы приведете в порядок «Йоркширца», я отправлю вас в Бомбей, в одиночку, а сам собираюсь пойти на поиски этого мусульманского бандита.

– Я, вообще-то, не такого ожидал…

Андерсон чуть не поперхнулся вином, сообразив, что трофеи могут ускользнуть от него.

– У меня хороший боевой корабль, и команда…

– Возможно, слишком хороший, – перебил его Хэл. – Судя по тому, что я узнал с тех пор, как пришел сюда, наилучшим способом добраться до Джангири станет приманка. А два боевых корабля, скорее всего, просто отпугнут его, чем привлекут.

– А! Так вот почему вы изменили внешность «Серафима»! – воскликнул Андерсон.

Хэл кивнул и продолжил:

– А кроме того, есть еще и пассажиры, неотложная почта и груз для Бомбея. Мистер Битти сейчас поселился в городе, он ждет, что вы доставите его с семьей в Бомбей. Попутный ветер продержится не слишком долго, со сменой времени года трудно будет добраться до места через Индийский океан.

Андерсон вздохнул:

– Я понимаю ваши соображения, сэр, хотя меня они не утешают. Мне весьма хочется снова разделить ваше общество.

– К тому времени, как вы доберетесь до Бомбея, ветер сменит направление. Вы сможете оставить груз и быстро дойти к Берегу Лихорадок, где я и буду ждать встречи с вами.

– Но это займет несколько месяцев, – мрачно заметил Андерсон.

Хэл был доволен, видя в Андерсоне воинственный дух. Другие капитаны компании, скорее всего, обрадовались бы возможности избежать опасности, их вполне устраивала роль мирных торговцев. И он попытался немного утешить Андерсона.

– Да, но к тому времени, когда мы опять встретимся, я буду уже гораздо больше знать о Джангири. Возможно, удастся вынюхать, где его берлога. Можете не сомневаться, нам понадобятся объединенные силы, чтобы выкурить его оттуда, и я даже пытаться не стану этого делать в одиночку, сэр.

Андерсон слегка посветлел:

– Тогда я должен поспешить с приготовлениями к следующему вояжу, в Бомбей.

Он допил вино и поднялся:

– Я сейчас же отправлюсь на берег, поговорю с мистером Битти и велю ему приготовиться к дальнейшему путешествию.

– Я отправлю с вами Дэниела Фишера, моего офицера, он вас проводит к гостинице мистера Битти. Я бы поехал сам, но по некоторым причинам это неблагоразумно.

– Ладно, а мои люди приготовятся принять от вас груз. И с Божьей помощью я буду готов отплыть через десять дней, а то и раньше.

– Если вы окажете мне удовольствие отужинать с вами завтра вечером, мы сможем обговорить все подробности дальнейших планов.

Они пожали друг другу руки, и Андерсон уже с более довольным видом спустился в свой баркас, а Большой Дэниел последовал за ним.

Ханна сидела на берегу, на вершине одной из высоких песчаных дюн – с этого места она видела всю флотилию в заливе как на ладони. Рядом с ней устроились еще двое: Аннеке и Ян Олифант.

Ян Олифант являлся незаконнорожденным сыном Ханны. Его отцом был Ксиа Нка, тридцать лет назад – могущественный вождь готтентотов. Тогда Ханна еще не растеряла свою красоту и золотистые волосы. Она приняла в дар от Ксиа накидку из шкур красных шакалов – в обмен на ночь любви. Связь между белыми женщинами и цветными мужчинами строжайше запрещалась законами компании, но Ханна никогда не обращала внимания на такие глупости, как закон, придуманный какими-то семнадцатью стариками в Амстердаме.

И хотя Ян Олифант унаследовал от отца внешность и цвет кожи, он гордился своими европейскими корнями.

Он свободно говорил на голландском, носил саблю и мушкет и одевался как бюргер. А фамилию он взял в соответствии со своим призванием. Ян был известным охотником на слонов и суровым, опасным человеком. По приказу компании никто из голландских бюргеров не осмеливался выходить за границу поселения. Но Ян Олифант с учетом готтентотской крови не подпадал под такие ограничения. Он мог уходить и приходить свободно, бродить в диких местах за горной цепью, а возвращаясь, продавал в колонии драгоценные слоновьи бивни.

Его смуглое лицо было жутко изуродовано, нос искривлен, рот пересечен яркими белыми шрамами, начинавшимися от похожих на густую шерсть волос и сбегавшими до подбородка. Сломанная когда-то челюсть ушла вбок, и Ян как будто постоянно ухмылялся.

Причина тому была проста: во время одной из первых вылазок во внутренние территории, когда Ян спал у своего костра ночью, к нему подкралась гиена и вцепилась мощными челюстями ему в лицо.

Только такой человек, как Ян Олифант, обладающий невероятной физической силой и могучим духом, мог выжить после такого нападения. Зверь уволок его в темноту, держа зубами, как кошка держит мышь. Хищник не обращал внимания на крики спутников Яна и на камни, которые летели вслед. Длинные желтые клыки так глубоко вонзились в лицо Яна, что раздробили нижнюю челюсть, а его рот и нос были зажаты в пасти, и он просто не мог дышать.

Но Ян сумел дотянуться до ножа, висевшего на его поясе, нащупать на груди зверя место между ребрами, где ощущалось биение сердца, и осторожно прижал к шкуре нож, а потом одним мощным ударом убил тварь.

Сейчас Ян сидел на дюне между двумя женщинами; его голос звучал искаженно из-за того, что ноздри и челюсть остались искалечены.

– Мать, ты уверена, что это тот самый человек?

– Сынок, я никогда не забываю лица, – упрямо ответила Ханна.

– Десять тысяч гульденов? – Ян Олифант весело фыркнул. – Да ни один человек, живой или мертвый, не стоит таких денег.

– Но это так, – с жаром возразила Аннеке. – Награда все так же в силе! Я поговорила со своим мужчиной в замке. Он говорит, что компания до сих пор готова выплатить всю сумму! – Она алчно хмыкнула. – Они заплатят за него, жив он или мертв, если мы сможем доказать, что это Генри Кортни.

– Но почему просто не послать к нему на корабль солдат, чтобы его схватили? – пожелал узнать Ян Олифант.

– Если они его арестуют, как ты думаешь, они отдадут нам денежки? – презрительно поинтересовалась Аннеке. – Мы должны сами его поймать.

– Он мог уже отплыть, – напомнил ей Ян.

– Нет! – Ханна уверенно покачала головой. – Нет, милый мой. Ни один английский корабль не снимался с якоря в последние три дня. Один пришел, но ни один не уходил. Смотри сам! – Она показала вдаль, через залив. – Вон они!

Залив покрывали белые барашки волн, и корабли, стоявшие на якорях, танцевали грациозный менуэт под музыку ветра, кланяясь и приседая на привязи, и их флаги и вымпелы разворачивались и взлетали, как подвижные радуги.

Ханна знала название каждого из них. И перечисляла корабли, пока не добралась до двух англичан, стоявших так далеко, что глаза не различали их цвета.

– Вон то – «Серафим», а второй, ближе к острову Робин, – это «Йоркширец».

Она произнесла названия с сильным акцентом, а потом прикрыла глаза ладонью:

– С «Серафима» спустили лодку. Может, нам повезет и в ней окажется тот пират?

– Им понадобится почти полчаса, чтобы дойти до берега. Так что у нас уйма времени, – заявил Ян Олифант.

Он разлегся на спине на солнышке, почесывая пах:

– Жутко чешется почему-то. Эй, Аннеке, почеши меня!

Аннеке изобразила скромность:

– Ты же знаешь, это против закона компании. Белым леди нельзя развлекаться с черными ублюдками.

Ян Олифант фыркнул:

– Я не стану доносить на тебя губернатору ван де Стелу, хотя, как я слышал, он и сам не прочь откусить кусочек черного мясца.

Ян Олифант отер слюну, стекавшую по подбородку из изуродованных губ:

– А моя мать посторожит нас.

– Я тебе не доверяю, Ян Олифант. Ты в прошлый раз меня надул. Так что сначала покажи денежки, – заявила Аннеке.

– Я думал, мы с тобой возлюбленные, Аннеке.

Он потянулся к женщине и схватил ее за грудь:

– А когда у нас будет десять тысяч гульденов, я могу даже жениться на тебе.

– Жениться на мне? – Аннеке разразилась визгливым смехом. – Да я даже на улице рядом с тобой не покажусь, уродливая обезьяна!

Ян Олифант усмехнулся:

– Да ведь мы не о прогулке по улице говорим.

Он обхватил женщину за талию, притянул к себе и поцеловал в губы:

– Ну же, мой пухленький пудинг, у нас уйма времени, пока тот баркас подойдет к берегу.

– Два гульдена! – категорически ответила Аннеке. – Это моя особая цена для всех моих лучших возлюбленных.

– Вот тебе полфлорина.

Он сунул монету ей в декольте.

Аннеке протянула руку и стала массировать его пах, чувствуя, как тот набухает под ее рукой.

– Один флорин, или можешь сунуть свою штуку в океан, чтобы охладить.

Ян Олифант фыркнул изуродованным носом, вытер слюну с подбородка и достал из кошелька еще одну монету. Аннеке взяла ее, потом встала. Ян Олифант вскочил, подхватил ее на руки и унес в ложбинку между дюнами.

Ханна без интереса наблюдала за ними, все так же сидя высоко на дюне. Ее беспокоила только доля награды. Ян Олифант был ее сыном, но Ханна не питала иллюзий на его счет; он наверняка обманул бы ее при первой же возможности. Она хотела быть уверенной, что вознаграждение попадет именно ей в руки… Но конечно, ни Аннеке, ни Ян, в свою очередь, ей не доверяли. Ханна ломала голову над этой дилеммой, наблюдая за тем, как Ян резвится с женщиной. Он сопел и кричал во все горло:

– Да! Да, вот так! Как ураган! Как прародитель всех слонов в джунглях! Да! Как фонтан кита! Это Ян Олифант!

Наконец он испустил финальный рев, соскользнул с Аннеке и свалился на песок рядом с ней.

Аннеке встала, поправила юбку и презрительно посмотрела на Яна.

– Скорее похоже на пузыри золотой рыбки, чем на фонтан кита, – сказала она и вернулась на дюну, чтобы снова сесть рядом с Ханной.

Баркас с «Серафима» уже находился невдалеке от берега; весла взлетали в воздух и погружались в воду, баркас подпрыгивал на волнах.

– Ты видишь, кто там на корме? – спросила Ханна.

Аннеке ладонью прикрыла глаза от солнца:

– Да, там двое мужчин.

– Вон тот… – Ханна показала на одну из фигур. – Он в ту ночь был с Генри Кортни. Они точно товарищи.

Крупный мужчина выпрямился на корме, отдавая приказ гребцам.

Они разом подняли длинные весла и теперь держали их высоко в воздухе, как копья кавалеристов. Лодка скользнула на песок и застыла на суше.

– Здоровенный дядька, – заметила Аннеке.

– Точно, это он.

Они наблюдали за тем, как Большой Дэниел и капитан Андерсон вышли из баркаса и направились по берегу в сторону поселения.

– Пойду поговорю с матросами, – предложила Аннеке. – Узнаю, на каком из кораблей наш человек и вправду ли он сын пирата Фрэнки.

Ханна и Ян Олифант смотрели, как Аннеке неторопливо идет по песку к лодке. Команда увидела ее, и матросы засмеялись, подталкивая друг друга.

– Похоже, именно Аннеке придется получить для нас вознаграждение, – сказала Ханна сыну.

– Ха! Я тоже об этом подумал. Это же ее дружок будет его выплачивать.

Они смотрели на женщину, смеявшуюся и болтавшую с матросами. Потом она кивнула и увела одного из них в темно-зеленую рощицу пышных деревьев над пляжем.

– Какую долю ты ей обещала? – спросил Ян Олифант.

– Половину.

– Половину?! – Ян был потрясен таким расточительством. – Это же слишком много.

Первый матрос вернулся из-за деревьев, завязывая на талии веревку, державшую его штаны. Товарищи встретили его ироническими возгласами, и тут же второй матрос выпрыгнул из лодки и поспешил в рощицу, провожаемый хором свистков и хлопков.

– Да, это слишком много, – согласилась Ханна. – Она просто жадная сука. Будь с ней поосторожнее, она готова услужить последней из этих английских свиней.

– Да, содрала с меня два гульдена. Жадная сука. Нам придется как-то от нее избавиться. – Ян с философским видом пожал плечами.

– Ты прав, сынок. Она этого заслужила. Но только после того, как она получит для нас награду.

Они терпеливо ждали, спокойно болтая, строя планы, как они потратят огромное состояние, которое должны вскоре получить, и наблюдая за процессией английских матросов, уходивших в рощицу и возвращавшихся через несколько минут…

– Говорила же я тебе, она их обслужит всех до единого, – сказала Ханна с легким неодобрением, когда последний матрос вернулся к баркасу.

Через несколько минут Аннеке появилась из-за деревьев, отряхивая песок с юбки и волос. Она подошла к Ханне и Яну Олифанту с самодовольным выражением на пухлом розовом лице. И хлопнулась на песок рядом с ними.

– Ну? – резко произнесла Ханна.

– Капитан корабля Британской Ост-Индской компании – сэр Генри Кортни! – с важным видом сообщила Аннеке.

– И тебе пришлось выслушать свидетельства восьми его моряков, чтобы убедиться в этом, – язвительно бросила Ханна.

Аннеке скривила губы и продолжила:

– Похоже, этот Генри Кортни – богатый английский милорд. У него огромные владения в Англии.

Ян Олифант усмехнулся:

– Как богатей, он должен стоить и побольше десяти тысяч. Мы с дружками будем ждать его где-нибудь здесь, когда он сойдет на берег.

Ханна встревожилась:

– Эй, только не пытайся захватить его ради выкупа! Он мне кажется скользкой рыбкой. Надо просто схватить его, отрезать ему башку и предъявить ее компании! Получи вознаграждение и забудь о выкупе!

– Значит, денежки за него готовы выплатить независимо от того, живой он или мертвый? – спросил Ян Олифант у Аннеке.

– Ну да, как я и говорила.

– Моя мать права. Мертвая рыбка не выскользнет из пальцев. Рыбка с перерезанным горлом, – протянул Ян.

– Я буду ждать его вместе с тобой. Как только он появится, я покажу его тебе, а дальше все зависит от тебя и твоих дружков, – сказала Ханна сыну.

– Если он еще раз сойдет на берег, – презрительно напомнила Аннеке, и Ханна снова забеспокоилась.

Груз для Бомбея был перевезен с «Серафима» на «Йоркширец». Бочки для воды вычистили и наполнили заново из ручья, что бежал по склонам Столовой горы.

Пополнили запасы лампового масла, соли, муки, сухарей и прочих сухих припасов, поистощившихся за время долгого перехода на юг. Хэл привел в порядок корабль, обеспечивая ему наилучшую готовность к дальнейшему плаванию. Команда пребывала в добром здравии и отличном настроении, матросы прибавили в весе, объедаясь свежими фруктами, овощами и мясом. Двадцать шесть случаев цинги исчезли без следа, после того как Хэл отправил заболевших матросов на временное проживание в колонию. Теперь они вернулись на борт, бодрые и готовые продолжать путь.

– Я выйду завтра на рассвете, – сообщил Хэл капитану «Йоркширца» Андерсону. – У вас тоже все готово?

– На этот счет не тревожьтесь, – заверил его Андерсон. – Буду ждать нашей встречи в первый день декабря.

– А я к тому времени подготовлю для вас хорошее дельце, – пообещал Хэл. – Но пока мне нужна ваша помощь кое в чем.

– Только скажите.

– Я собираюсь сегодня вечером сойти на берег, у меня есть одно важное дело.

– Простите, что сую нос, сэр Генри, но мудро ли это? Как вы сами мне доверительно сообщили, и как я сам выяснил, порасспросив голландских чиновников в колонии, они с вашей историей еще не покончили. И если вы попадете им в руки, ничего хорошего ждать не придется.

– Я благодарен вам за беспокойство, сэр, но я не могу пренебречь этим делом на берегу. И когда все будет закончено, я попрошу вас переправить для меня в Бомбей некий небольшой сундучок. И я буду весьма вам обязан, если оттуда вы отправите его первым же судном, выходящим из порта, моему старшему сыну в Девон.

– Вы можете быть совершенно уверены, что я это сделаю, сэр Генри.

Том с Дорианом уже несколько дней обсуждали между собой тот факт, что их отец не сходит на берег. И теперь наблюдали за подготовкой вылазки на берег с возрастающим волнением.

Когда Хэл выбрал людей, которые должны были отправиться с ним, и выдал им снаряжение и оружие, любопытство братьев уже переливалось через край.

Набравшись храбрости, они прокрались к каюте отца, где, как они знали, он в это время заперся со своими офицерами.

Пока Дориан стоял на страже на трапе, Том подобрался к самой двери и стал слушать, прижавшись к ней ухом. До него донесся отцовский голос:

– Ты, мистер Тайлер, будешь отвечать за корабль, пока я на берегу. Голландцы вполне могут наброситься на нас, и тогда нам придется возвращаться в спешке, поэтому на берегу нас должна ждать лодка с командой; людям следует постоянно оставаться настороже и держать наготове оружие, чтобы увезти нас в любое мгновение. А ты должен быть готов прийти нам на помощь в случае чего. А как только мы окажемся на борту, нужно будет мгновенно поднять якорь и паруса, пусть даже посреди ночи, в темноте.

Том увел Дориана обратно на палубу. Они вместе взобрались на мачту и уселись рядышком на рее. На это место они всегда отправлялись, если не хотели, чтобы их кто-то услышал.

– Сегодня ночью. Я слышал, как отец отдает приказы. И он берет с собой на берег вооруженный отряд, – сообщил Том младшему брату. – Похоже, мы знаем, для чего нужен сундук, а?

– Знаем ли? – с сомнением произнес Дориан.

Они видели, как несколько матросов под руководством Большого Дэниела вынесли из трюма таинственный сундук. Размером он не превышал маленький морской сундучок, а сделан из полированного тикового дерева, украшенного изумительной резьбой, с крышкой на скрепах.

– Конечно знаем! – важно ответил Том. – Отец собирается забрать прах деда оттуда, где Эболи его спрятал.

Дориан загорелся:

– А он разрешит нам поехать вместе с ним?

Том приподнял шапку и задумчиво почесал затылок.

Дориан настаивал:

– Ты ведь не боишься его спросить, а, Том?

Он прекрасно знал, что поддразнить Тома – лучший способ заставить его что-то сделать.

– Конечно нет! – возмутился Том.

Тем не менее ему пришлось собрать все свое мужество, прежде чем он решился снова подойти к отцовской каюте.

– Говорить буду я, – шепнул он Дориану и постучал в дверь.

– Войдите! – коротко откликнулся Хэл.

Увидев, кто явился, он сказал:

– А, это вы? Вот что, каким бы важным ни было ваше дело, ребята, у меня сейчас нет на него времени. Придется вам зайти попозже. Утром поговорим.

Братья, тиская в руках шапки, остались на месте; их лица сохраняли упрямое выражение. Том показал на полированный тиковый сундучок, стоявший теперь в середине каюты на полу:

– Мы с Дорианом знаем, что ты хочешь забрать останки деда Фрэнсиса этой ночью. Ты этот сундук специально взял для него из дома.

Хэл в это время чистил двуствольный пистолет, лежавший перед ним на столе, вынимая старые заряды, чтобы заменить свежими. Он оторвался от дела и всмотрелся в серьезные лица братьев. И наконец вздохнул.

– Поймали вы меня, – пробурчал он. – Отрицать нет смысла.

– Мы хотим пойти с тобой! – заявил Том.

Хэл изумленно посмотрел на него, но тут же снова перевел взгляд на пистолет и продолжил заряжать его. Он тщательно отмерил порох из пороховницы и, засыпав его в пистолет, крепко прижал шомполом. Потом занялся пыжом и пулей…

Пистолет работы лондонского мастера Джорджа Трулока выглядел великолепно. Рукоятку покрывали пластинки орехового дерева.

– Твоя рана еще не совсем зажила, Том, – сказал Хэл, не поднимая головы.

– С ней все в порядке! – возразил Том, проводя себя по боку ладонью. – Это и была-то просто царапина!

Хэл сделал вид, что с восхищением рассматривает затвор двуствольного пистолета. Его украшала золотая инкрустация, а восьмигранные стволы имели насечку. Это увеличивало скорость пули и позволяло прицеливаться более точно, чем из гладкоствольного оружия. И Хэл знал, что может попасть в цель размером в собственный ноготь с расстояния в двадцать шагов.

– Даже если и так, не думаю, что это хорошая идея, – сказал он наконец.

– Но он был нашим дедушкой! Мы – его семья! – настаивал Том. – И вообще это наш долг – быть там вместе с тобой.

Том заранее тщательно подбирал слова и даже мысленно порепетировал. «Семья» и «долг» – эти понятия являлись для Хэла святыми. И теперь он отреагировал именно так, как надеялся Том. Отложив в сторону заряженный пистолет, он встал и подошел к иллюминатору.

Какое-то время он стоял там, сложив руки за спиной и глядя на берег. Наконец заговорил:

– Возможно, ты и прав, Том. Ты уже достаточно взрослый и знаешь, как постоять за себя в схватке.

Он снова повернулся к братьям.

Том взволновался, его лицо сияло.

– Спасибо, отец.

Дориан весь напрягся от ожидания, он смотрел на губы отца, надеясь, что с них слетят нужные слова.

– Но ты – нет, Дориан. Ты еще слишком молод. – Хэл постарался смягчить удар улыбкой. – Мы пока что не хотим тебя терять.

Дориан как будто стал меньше от отказа. На его глазах выступили слезы. Том резко толкнул его и зашипел углом рта:

– Не реви! Не будь младенцем!

Дориан взял себя в руки и огромным усилием подавил слезы.

– Я не младенец. – Он выпрямился с гордым и трагическим видом.

«До чего же красивый мальчик», – подумал Хэл, глядя на сына.

Кожу Дориана позолотило тропическое солнце, на его локоны сквозь иллюминатор падал солнечный луч, и они поблескивали, как медные спиральные нити.

Хэла в который уже раз поразило сходство мальчика с матерью. Он почувствовал, как его решительность слабеет.

– Я не маленький! Дай мне шанс доказать это, отец, прошу!

– Хорошо. – Хэл не смог устоять, хотя и понимал, насколько это неразумно. – Ты можешь ехать с нами.

Лицо Дориана вспыхнуло радостью, и Хэл поспешил уточнить:

– Но только до берега. Будешь ждать нас там вместе с Элом Уилсоном и командой баркаса.

И он вскинул руку, предупреждая все возражения:

– Всё! Никаких споров! Том, иди к Большому Дэниелу и скажи, чтобы выдал тебе пистолет и абордажную саблю.

Они сели в баркас за час до захода солнца. Отряд, которому предстояла высадка на берег, насчитывал всего четыре человека: Хэл, Эболи, Дэниел Фишер и Том. У каждого имелась коробка с трутницей и потайной фонарь. Под темными просмоленными плащами они прятали абордажные сабли и пистолеты. Эболи к тому же привязал к поясу большой сложенный кожаный мешок.

Как только они спустились в лодку, Эл Уилсон отдал приказ работать веслами. Баркас рванулся к берегу. На его носу и корме стояли фальконеты – маленькие, но смертоносные ручные пушки, заряженные крупной картечью. На палубе между ногами гребцов лежали сабли и пики.

Все молчали; весла погружались в воду и взлетали в воздух бесшумно, лишь вода негромко плескала, стекая с их лопастей. Эл Уилсон обмотал их тряпьем.

Том и Дориан в тишине обменивались нервными улыбками: наконец-то настало время одного из приключений, о которых они мечтали и так много говорили в лихорадочном предвкушении.

Ханна Маакенберг лежала в рощице над берегом. Она провела здесь все дневные часы в течение последних трех дней, не сводя глаз с далекого силуэта «Серафима», стоявшего на якоре. Трижды она видела лодки, отходившие от английского корабля, и жадно всматривалась в них через длинную подзорную трубу, которую дал ей на время Ян Олифант. И каждый раз разочаровывалась, поняв, что Хэла Кортни на борту нет.

Наконец она уже начала впадать в уныние. Возможно, Аннеке была права. Возможно, он уже не сойдет на берег.

Ее собственный сын быстро терял интерес к охоте.

Первые два дня он не отходил от матери, наблюдая вместе с ней, но в конце концов утратил надежду и ушел со своими приятелями в кабак.

Но вот Ханна увидела силуэт баркаса, отошедшего от «Серафима»; он с трудом различался на фоне темнеющих волн.

Ханна не могла сдержать волнения. Он двигался к берегу в темноте, как и в прошлый раз, чтобы никто не мог его узнать. Ханна не сводила с баркаса подзорную трубу. Она видела, как нос лодки коснулся песка, и ее сердце сначала подпрыгнуло, а потом заколотилось как сумасшедшее. На западном горизонте остались лишь слабые следы света, когда высокая фигура шагнула из баркаса на белый песок; мужчина оглядел дюны и редкие кусты.

На какое-то мгновение его взгляд устремился прямо туда, где пряталась Ханна, и на его лицо при этом упал бледный свет, обрисовав черты.

Потом свет исчез, погас, и теперь даже через подзорную трубу стало невозможно рассмотреть лодку и команду.

– Это он! – выдохнула Ханна. – Я знала, что он явится!

Она напрягла глаза, высматривая маленький отряд. А моряки направились прямо в ее сторону.

Ханна сложила подзорную трубу и попятилась, чтобы спрятаться в яму между деревьями.

Мужчины шли молча, и наконец оказались так близко, что Ханна испугалась: неужели ее сейчас обнаружат?.. Но они, скрипя сапогами по песку, прошагали мимо, рядом, совсем рядом – Ханна могла бы протянуть руку и коснуться их ног…

Посмотрев вверх, она увидела лицо Хэла Кортни, освещенное последними лучами заката.

Мужчины исчезли в зарослях кустов, направляясь вглубь мыса.

Ханна выждала несколько минут, чтобы они наверняка не услыхали шаги ее босых ног, а потом помчалась по тропинке к городу. Ее сердце громко пело: «На этот раз он попался! Я разбогатею! Такие денежки! Я разбогатею!..»

Они шли гуськом во главе с Эболи. Людей по дороге они не встретили, даже когда пересекали дорогу, что бежала вдоль подножия горы к Соленой реке и к разбросанным фермам Константы. Один раз путников почуяла какая-то собака и залилась истерическим лаем, когда они проходили мимо, но никто не отозвался на ее лай.

Склон горы становился все круче по мере того, как они продвигались по нему вперед. Кусты стали гуще, но Эболи как будто инстинктом находил узкие заячьи тропы и вел их выше и выше.

Дальше начался лес, и ветви скрыли звезды над их головами; Хэл с Большим Дэниелом начали то и дело спотыкаться. Том, обладавший острым молодым зрением, прекрасно видел и в темноте: он уверенно ставил ноги, шагая дальше. А Эболи и вовсе был лесным существом, он двигался впереди них бесшумно, как пантера.

Внезапно они вышли к голому каменному выступу над поселением колонистов.

– Здесь передохнем, – приказал Хэл.

Найдя местечко на одном из поросших лишайником камней, Том с изумлением увидел, как высоко они забрались.

Звезды, казавшиеся отсюда совсем близкими, проливали на землю серебристый свет, поражая своим бесконечным числом. И точки желтого света в окнах домов внизу казались чем-то ничтожным на фоне звездного величия.

Том глотнул воды из кожаной бутыли, протянутой ему Эболи. Никто не произносил ни слова. Но сама ночь не была безмолвной. Мелкие существа шуршали в лесу вокруг них, ночные птицы ухали и хрипло кричали.

Где-то внизу на склоне раздавался отвратительный хохот гиен, рывшихся в кучах отходов голландского поселения.

От этих звуков по спине Тома пробегал мороз, и ему пришлось взять себя в руки, подавляя желание придвинуться поближе к темной фигуре Эболи.

Вдруг в лицо Тому ударил порыв теплого ветра; посмотрев на небо, он увидел, что звезды быстро исчезают за тяжелым облаком, принесенным со стороны моря.

– Шторм надвигается, – проворчал Эболи.

И сразу новый порыв промчался по голому каменному выступу. Но в противоположность первому он нес такой ледяной холод, что Том содрогнулся и поплотнее натянул на себя плащ.

– Нужно поторопиться, – сказал Хэл. – Пока шторм нас не нагнал.

Все сразу встали, не добавив ни слова, и двинулись дальше в ночь, черную от грозовых облаков, шумящую теперь от сильного ветра. Ветви деревьев трещали и сгибались над головами путников.

Том, шедший теперь рядом с Эболи, начал сомневаться, что кто-то, пусть даже его чернокожий друг и наставник, может найти дорогу в такую ночь, сквозь такой мрак, через лес, к тайному месту, которое он в последний раз видел двадцать лет назад.

Наконец, когда уже казалось, что половина ночи осталась позади, Эболи остановился перед крутым склоном расколотой скалы, чья вершина терялась где-то высоко над ними, в темном небе.

Хэл и Большой Дэниел шумно дышали после подъема.

Эболи, самый старший из них, ничуть не задыхался, как и Том.

Присев на корточки, Эболи поставил фонарь на плоский камень перед собой.

Открыв заслонку фонаря, он стал высекать огонь. Дождь ярких искр брызнул от кремня, и фитиль лампы загорелся. Эболи поднялся и, высоко держа фонарь, пошел вдоль подножия утеса, направляя слабый луч на поросшие лишайником камни.

В стене утеса внезапно открылся узкий проход, и Эболи довольно хмыкнул. Он вошел в него – ширины едва хватило на то, чтобы пропустить его могучие плечи. Дальше трещина оказалась плотно затянутой вьющимися растениями и висячими кустами. Эболи смахнул их саблей, потом опустился на колени в конце расщелины:

– Держи фонарь, Клебе…

Он протянул фонарь Тому. В луче фонаря Том увидел, что конец расщелины завален обломками скалы и валунами. Эболи голыми руками сдвинул один из камней и передал его назад, Дэниелу. Они работали молча, постепенно расчищая отверстие – вход в естественный туннель под скалой. Когда он открылся полностью, Эболи обернулся к Хэлу.

– Лучше будет, если только ты и Клебе войдете в место упокоения твоего отца, – негромко сказал он. – А мы с Дэниелом подождем здесь.

Сняв привязанный к поясу кожаный мешок, он передал его Хэлу, а потом наклонился, чтобы зажечь фитили других фонарей.

Закончив работу, он кивнул Дэниелу, и они оба отошли назад, предоставляя Хэлу и Тому самим завершить священный долг.

Отец и сын некоторое время стояли молча, прислушиваясь к вою штормового ветра, трепавшего их плащи. Свет фонарей бросал зловещие тени на каменные стены утеса.

– Идем, парень…

Хэлу пришлось опуститься на четвереньки, чтобы пробраться в темный зев туннеля. Том передал ему фонарь и двинулся следом.

Шум бури сразу утих за их спинами, а туннель внезапно вывел их в пещеру. Хэл выпрямился во весь рост, хотя потолок пещеры навис всего в нескольких дюймах над его головой.

Том встал рядом с ним и моргнул, оглядываясь. Они находились в склепе, где пахло пылью древности. Том был поражен религиозным благоговением; у него перехватило дыхание, руки слегка задрожали.

В дальнем конце пещеры имелась естественная каменная платформа.

На ней сидела на корточках человеческая фигура, глядя прямо на Тома пустыми глазницами черепа. Том инстинктивно отпрянул и подавил всхлип, рвавшийся из горла.

– Держись, парень!

Хэл взял Тома за руку. И шаг за шагом повел его к сидящей фигуре. Неверный свет фонаря открывал все больше деталей по мере того, как они подходили ближе.

Фигуру венчала голова – точнее, череп… Том знал, что голландцы обезглавили его деда, но Эболи, должно быть, вернул голову на плечи. Лоскуты сухой кожи все еще висели кое-где, словно мертвая кора на стволе дерева.

Длинные темные волосы спадали с черепа назад, причесанные и уложенные с любовью.

Том дрогнул, потому что пустые глаза деда как будто заглянули в самую глубину его души. Он снова попятился, но отцовская рука твердо удержала его и повела дальше.

– Он был хорошим человеком. Храбрым мужчиной с большим сердцем. Тебе незачем его бояться.

Тело было завернуто в звериные шкуры, в которых кожееды успели прогрызть множество дыр. Том знал, что палач четвертовал тело его деда, жестоко разрубив его на части на эшафоте. Но Эболи с нежностью собрал всё и связал полосами шкуры только что убитого буйвола. На полу перед каменной платформой виднелся след маленького ритуального костра – круг пепла и черных углей.

– Помолимся вместе, – тихо сказал Хэл и потянул Тома за руку.

Они опустились на колени на каменный пол пещеры.

– Отец наш небесный… – начал Хэл, и Том, сложив перед лицом ладони, стал повторять за ним.

Его голос звучал все увереннее, когда знакомые слова слетали с языка.

– Да будет воля Твоя на земле, как и на небесах…

Молясь, Том заметил странные предметы, лежавшие на каменном постаменте. Похоронные подношения, сообразил он. Их, должно быть, оставил здесь Эболи много лет назад, когда устраивал на покой тело сэра Фрэнсиса.

Там лежало деревянное распятие, украшенное раковинами морского ушка, и обкатанные водой камешки, мягко блестевшие в свете фонаря. Еще там стояла примитивно вырезанная модель трехмачтового корабля, на борту которого виднелось имя – «Леди Эдвина», а еще деревянный лук и нож. Том понял: это символы того, что являлось главным в жизни его деда. Единый Бог, высокий корабль и оружие воина.

Эболи подобрал последние дары с любовью и пониманием.

Закончив молитву, отец и сын какое-то время молчали.

Наконец Хэл открыл глаза и вскинул голову. И тихо сказал, обращаясь к обернутому шкурами скелету на возвышении над ними:

– Отец, я пришел, чтобы забрать тебя домой, в Хай-Уилд.

Он положил на возвышение кожаный мешок.

– Держи открытым пошире, – велел он Тому.

Потом опустился на колени перед телом отца и поднял его на руки.

Оно оказалось на удивление легким.

Сухая кожа лопнула, небольшие клочки волос и обрывки кожи упали вниз. После стольких лет запаха разложения не осталось, лишь слегка пахло пылью и лишайниками.

Хэл опускал скрюченное тело в мешок, ногами вперед, пока на виду не остался только пустой древний череп. Хэл помедлил. И, легко касаясь, погладил длинные пряди поседевших волос.

Увидев этот жест, Том был потрясен уважением и нежностью, которые тот продемонстрировал.

– Ты его любил, – сказал он.

Хэл посмотрел на сына:

– Если бы ты его знал, ты бы тоже его полюбил.

– Я знаю, как я люблю тебя, – откликнулся Том. – Так что могу догадаться.

Хэл одной рукой обнял сына за плечи и на мгновение крепко прижал к себе.

– Моли Бога о том, чтобы тебе никогда не пришлось исполнять такой же тягостный долг для меня, – сказал он и, опустив голову сэра Фрэнсиса Кортни в мешок, крепко затянул шнур. И встал. – Теперь нужно идти, Том, пока шторм не набрал полную силу.

Подняв мешок, он осторожно повесил его на плечо и вернулся к выходу из пещеры.

Эболи ждал их снаружи. Он протянул руку, чтобы избавить Хэла от ноши, но Хэл покачал головой:

– Я сам понесу его, Эболи. А ты веди нас.

Спуск оказался намного тяжелее, чем подъем. В темноте под ревущим ветром ничего не стоило потерять тропу и сорваться в пропасть или наступить на каменистую осыпь и сломать ногу. Однако Эболи уверенно вел их сквозь ночь.

Наконец Том почувствовал, что спуск стал более плавным, а камни и галька под ногами уступили место плотной земле, а затем и хрустящему береговому песку.

Яркая голубоватая молния зигзагом прорезала тучи, и на мгновение ночь превратилась в сияющий полдень.

В это мгновение впереди взору открылся залив, бьющаяся о берег вода, вспученная волнами и пеной. Потом тьма опять сомкнулась вокруг них, и раздался удар грома, от которого едва не лопнули их барабанные перепонки.

– Баркас на месте! – с облегчением прокричал Хэл сквозь шум ветра.

Мгновенно вспыхнувшая в свете молнии картина лодки отпечаталась в его голове.

– Зови их, Эболи!

– Эгей, «Серафим»! – проревел Эболи.

Сквозь шторм до них донесся ответ:

– Эгей!

Это был голос Эла Уилсона, и они поспешили по дюнам в его сторону.

Ноша Хэла, казавшаяся такой легкой в начале спуска, теперь сгибала его, но он отказывался ее отдать.

Они добрались до конца дюн плотной группой. Эболи поднял заслонку фонаря и направил желтоватый луч вперед.

И тут же закричал:

– Опасность!

Он увидел, что их окружают темные фигуры людей или зверей – ночь мешала разобрать точнее.

Эболи снова отчаянно крикнул спутникам:

– Защищайтесь!

Распахнув плащи, они выхватили клинки и сразу инстинктивно встали в круг, спина к спине, лицом к неведомому врагу.

Тут над ними, расколов тучи, снова вспыхнул ослепительный зигзаг молнии, заливший светом берег и бушующие воды. И тогда четверо рассмотрели фалангу угрожающих фигур, надвигавшихся на них. Молния осветила обнаженные клинки в их руках, дубинки и пики и на долю мгновения – лица.

Все они были готтентотами, среди них не оказалось ни одного голландского лица.

Том на мгновение ощутил суеверный страх, когда увидел приближавшегося к нему человека. Тот был страшен, как ночной кошмар. Длинные пряди черных волос извивались на ветру, как змеи, окружая жуткое лицо, пересеченное шрамами, с изуродованным носом и губами, перекошенное, деформированное, пускающее слюну из фиолетовых губ… глаза существа горели яростью, когда оно бросилось на Тома.

Тьма уже снова навалилась на них, и все же Том видел саблю, занесенную над его головой, и предупредил удар, отпрянув в сторону и поднырнув под саблю. Он слышал, как клинок просвистел рядом с его ухом, услышал хрип противника, вложившего в удар всю силу.

Все уроки Эболи разом дали себя знать. Том, ориентируясь на звук дыхания напавшего, нанес ответный удар и почувствовал, как его клинок погрузился в живую плоть… он никогда ничего подобного не испытывал прежде, и это его ошеломило. Его жертва закричала от боли, а Тома охватила дикарская радость. Он чуть отступил и сменил позицию, двигаясь стремительно, как кошка, а затем снова вслепую нанес удар. И опять почувствовал, что не промахнулся: сталь влажно скользнула в плоть и ударилась острием о кость.

Мужчина взвыл – а Тома впервые в жизни обуяла обжигающая страсть битвы.

При вспышке следующей молнии Том увидел, как его жертва отступила назад, уронив саблю на песок.

Мужчина схватился за свое изуродованное лицо. Его щека оказалась рассечена до кости, а кровь в синем свете выглядела черной, как смола, она лилась на подбородок и падала на грудь урода…

Той же вспышки Тому хватило, чтобы увидеть: его отец и Эболи уже расправились со своими противниками – один из готтентотов судорожно дергался на песке, другой сжался в комок, обеими руками зажимая рану и широко разинув рот в крике.

А Большой Дэниел был еще занят – он сражался с высокой жилистой фигурой, обнаженной до пояса, с черным телом и блестящей, как у змеи, кожей. Но остальные нападавшие отступали, напуганные яростью небольшого отряда. Тьма поглотила их, как будто за ними захлопнулась дверь.

Том почувствовал пальцы Эболи на своей руке и услышал его голос у своего уха:

– Отходим к лодке, Клебе. Держимся вместе.

Они побежали по мягкому песку, натыкаясь друг на друга.

– Том здесь? – В голосе Хэла слышалось беспокойство.

– Здесь, отец!

– Слава богу! Дэнни?

Видимо, Большой Дэниел успел убить того человека, потому что его голос прозвучал близко и отчетливо:

– Здесь!

– Эй, «Серафим»! – во все горло выкрикнул Хэл. – Отходим!

– Я «Серафим»!

На приказ откликнулся голос Эла Уилсона.

Еще одна молния осветила всю картину. Четверка находилась еще в сотне шагов от баркаса, лежавшего у самых бурных волн. Восемь матросов во главе с Элом бежали навстречу с пиками, абордажными саблями и топорами. Но банда готтентотов снова сбилась вместе и, как охотничьи псы, гналась за моряками.

Том оглянулся через плечо и увидел, что раненный им человек поднялся и бежит во главе бандитов. Хотя его лицо сплошь заливала кровь, он размахивал саблей и издавал боевой клич на незнакомом языке. Он заметил Тома и несся прямиком на него.

Том попытался подсчитать нападавших. Возможно, девять или десять… Но темнота спрятала их раньше, чем он смог толком это понять.

Его отец и Эболи перекрикивались, поддерживая связь, и теперь две группы сошлись. Хэл тут же закричал:

– Схватка в ряд!

Даже в ночной тьме они легко выполнили маневр, который так часто отрабатывали на борту «Серафима».

Плечом к плечу они встали навстречу атаке, подобной бурной волне. Сталь гремела о сталь, крики и проклятия сражающихся мужчин заглушали даже рев бури.

А потом вспыхнула новая молния.

Ханна подобралась к краю рощи с пятнадцатью мужчинами. Ночь показалась им слишком долгой, ярость шторма ослабила их храбрость, и еще их одолела скука ожидания. Потом их поднял на ноги шум битвы. Они похватали оружие и теперь выбежали из-за деревьев.

При свете молнии они увидели схватку, происходившую у самого края воды, где стояла пустая лодка. При той же вспышке Ханна отчетливо увидела Генри Кортни.

Он бился в первом ряду, лицом к ней; его сабля высоко взлетела и обрушилась на голову одного из готтентотов.

– Это он! – завизжала Ханна. – Это он! Десять тысяч гульденов! Вперед, ребята!

Она взмахнула вилами, которыми вооружилась, и бросилась через дюны. Мужчин, еще топтавшихся у края рощи, воодушевил ее пример.

И теперь все они бежали за ней – воющая и визжащая толпа.

Дориан остался в баркасе один. Он заснул, свернувшись клубком на палубе, и спал, когда началась битва, но теперь проснулся и, пробравшись на нос, опустился на колени рядом с фальконетом.

Он еще плохо видел спросонок, но когда молния осветила берег, увидел, что на Тома и его отца наседают враги, а через дюны к ним спешит новая угроза.

Во время боевых тренировок на «Серафиме» Эболи показывал Тому, как поворачивать и нацеливать фальконет на его шарнирах и как стрелять из него. Дориан с жадной завистью наблюдал за их действиями и умолял дать и ему попробовать. Но, как всегда, слышал раздражающий ответ:

– Ты еще слишком молод. Подрасти сначала.

И вот теперь Дориан получил тот шанс, в котором ему отказывали, а Том и отец нуждались в нем. Мальчик потянулся к тлеющему фитилю, воткнутому в ведро с песком под орудием. Эл Уилсон поджег его и расположил под рукой на случай необходимости. Дориан взял фитиль, развернул длинное дуло фальконета в сторону визга и крика той толпы, что спешила через дюны. Посмотрел поверх ствола, но ничего не увидел в темноте.

Тут прямо над головами загрохотал гром, и берег снова осветила молния. Теперь прямо под прицелом пушки Дориан увидел их – толпу вела какая-то сказочная ведьма, жуткая женщина, размахивавшая вилами, с длинными седыми волосами. Ее лицо, уродливое от старости и разгульной жизни, могло напугать кого угодно.

Дориан сунул фитиль в запал фальконета. Из ствола вылетело двадцать футов пламени и целое ведро картечи, размером с человеческий глаз. И все это полетело к берегу. Расстояние как раз подходило для того, чтобы заряд разлетелся должным образом.

Ханна первой попала под удар: с десяток свинцовых шаров разбили вдребезги ее грудь, а один ударил ее точно в середину лба, снеся половину черепа, как яичную скорлупу. Ханну отбросило назад, и она рухнула спиной на белый песок – вместе с полудюжиной бойцов своего отряда. Остальные потрясенно остановились, не сразу поняв, почему на них напал воздух. Трое из устоявших на ногах взвыли от ужаса и метнулись назад, под защиту рощи. Остальные растерянно топтались на месте, кто-то спотыкался об убитых, кто-то истекал кровью из ран, и они просто не понимали, в какую сторону нужно бежать.

А горящий пыж из фальконета унесло ветром к куче сухого плавника в верхней части берега.

Огонь быстро охватил дерево и, раздуваемый ветром, ярко разгорелся, разбрасывая голубые искры из-за пропитавшей дерево соли, освещая берег мигающим светом.

Сражение шло с переменным успехом. Хотя количество врагов заметно уменьшилось, они все еще численно превосходили моряков.

Хэл сражался сразу с тремя; они кружили возле него, как стая гиен, пытающихся одолеть черногривого льва. А он дрался за свою жизнь и не мог даже оглянуться на сына.

Яна Олифанта переполняла жажда мести за удар, рассекший его щеку, и он кидался на Тома, ругаясь и крича от ярости, отчаянно работая саблей. Том слегка попятился перед ним: могучий готтентот превосходил его ростом, силой и длиной рук. В эти судьбоносные секунды Том остался один: он не мог рассчитывать на помощь Эболи, Дэниела или даже отца. И ему предстояло или полностью проявить себя в мужской силе, или погибнуть на этом уже пропитанном кровью песке.

Да, Том боялся, но страх не лишил его мужества.

Скорее, он придал силы его руке. Том обнаружил в себе нечто такое, чего и сам не знал до этого момента.

Он совершенно естественно вошел в ритм боя, с той грацией, которой был обязан бесконечным урокам Эболи. И теперь, когда горящий плавник освещал берег, Том почувствовал, как растет его уверенность.

Он хорошо ощущал клинок в своей руке. И хотя он быстро понял, что урод, напавший на него, совсем не мастер боя, все же его напор казался безумным и неодолимым, как оползень.

Том не совершил ошибки и не стал пытаться отвечать. Вместо этого он, предугадывая каждый удар, отражал его вовремя. Ян Олифант откровенно показывал пылающим взглядом, куда именно он намерен ударить, как собирается переставить ноги и каким образом открыть плечи.

Когда его сабля со свистом летела к голове Тома, Том просто отбивал ее вбок своим клинком, не пытаясь остановить, а лишь слегка меняя направление удара, и та пролетала в стороне. Каждый раз, когда Том это проделывал, Ян Олифант бесился еще сильнее, и наконец ярость просто переполнила его. Он высоко занес над головой саблю, держа ее обеими руками, и ринулся на Тома, ревя, как взбесившийся бык.

Он даже не попытался как-то прикрыться от встречного удара, его тело оказалось полностью открытым.

Хэл отбился от одного из противников, ударив его клинком в правое плечо. Тот заорал и отскочил назад, уронив оружие и зажимая ладонью рану. Два других готтентота, напиравших на Хэла с боков, тут же утратили боевой пыл и отступили. Хэл получил мгновение передышки и оглянулся.

Его сердце остановилось в груди, когда он увидел Тома в схватке с главарем готтентотов. Том и его противник находились слишком далеко, чтобы Хэл мог вмешаться, прежде чем Ян Олифант бросился на своего юного соперника. Хэл едва не закричал от отчаяния, но подавил крик. Он только отвлек бы сына.

Том был бледен, как песок под его ногами, но лицо отражало жесткую решительность, в остром и внимательном взгляде не светилось ни искры страха, когда над ним взлетела сабля. Хэл ожидал, что Том отпрыгнет назад, уходя от атаки озверевшего противника. И положение плеч и тела вроде бы говорило именно об этом. Но Том внезапно выбросил вперед левую ногу и метнулся к врагу, стремительно, как выпущенная из лука стрела, – и его клинок вонзился в горло Яна Олифанта. Готтентот не успел ни пригнуться, ни отскочить в сторону. Острие сабли Тома угодило прямо в основание горла, на дюйм выше того места, где встречаются ключицы. И, погрузившись в тело на глубину ладони, до самого позвоночника, легко перебило позвонки. Красный от крови клинок показался сзади из шеи готтентота.

Высоко поднятая сабля выпала из ослабевших пальцев Яна Олифанта, он на мгновение широко раскинул руки, образовав темный крест на фоне огня. А потом упал назад, безжизненно ударившись о песок всем телом. Сабля Тома освободилась сама собой при его падении. Из раны в горле брызнул высокий розовый фонтан кровавой пены.

На один долгий момент все мужчины на берегу замерли и уставились на гротескный труп. А потом один из тех, что нападал на Хэла, взвыл от отчаяния и, развернувшись, бросился со всех ног вверх по берегу. Через мгновение остальные тоже обратились в паническое бегство, оставив убитых и раненых там, где те упали.

Том все еще смотрел на убитого им человека.

Поморщившись, он задрожал от потрясения и оттого, что страх и ярость отпустили его. Хэл поспешил подойти к нему и обнял за плечи.

– Отличная схватка, сынок, – сказал он.

– Я его убил! – прошептал Том, явно сам себе не веря.

– Иначе он убил бы тебя, – сказал Хэл.

Он окинул взглядом всех, кто остался на берегу.

– Кто из вас выстрелил из фальконета? – крикнул он сквозь ветер. – Этот выстрел спас всех нас!

– Не я.

– И не я.

Все головы повернулись к баркасу, все глаза уставились на маленькую фигурку на его носу.

– Неужели ты, Дориан? – изумленно спросил Хэл.

– Да, отец…

Дориан поднял тлеющий фитиль.

– Два львенка старого льва, – тихо пробормотал Эболи. – Но теперь нам надо поспешить, пока сюда на выстрел и огонь не явился гарнизон форта.

Он махнул рукой в сторону горящего дерева.

– У нас есть потери? – крикнул Хэл.

– Я видел, как упал Дик Фостер! – прокричал в ответ Эл Уилсон и направился к лежащему на песке телу.

В груди у того зияла устрашающая рана. И еще оказалась перебита сонная артерия.

– Он умер.

– Кто-нибудь еще? – спросил Хэл.

– Нет, только он один, – ответил Эл.

Хэл ощутил некоторое облегчение. Все могло обернуться гораздо хуже, он мог потерять сына или кого-то из дорогих ему друзей.

– Тогда все. Уходим. Отнесите Дика в лодку. Мы похороним его по-христиански, когда выйдем в море.

Он поднял с песка кожаный мешок с останками своего отца.

– А с этим отребьем что делать? – Большой Дэниел пнул ногой одного из раненых готтентотов, и тот застонал. – Надо бы им глотки перерезать.

– Оставь их, Дэнни. Не трать время зря.

Посмотрев вокруг, Хэл понял, что половина его команды получила легкие порезы или уколы, но никто не трудился обращать на это внимание. Хэл в первый раз увидел свою команду в бою. И с удовлетворением подумал, что это воистину хорошая, крепкая команда.

Они будут достойными противниками Джангири или любому другому врагу.

– Все в лодку! – приказал он, и четверо мужчин подняли тело Дика Фостера и с уважением опустили на палубу баркаса.

Хэл положил рядом с ним кожаный мешок, прыгнул на корму и занял свое место у руля.

Мужчины подхватили баркас и спустили его на воду легко, словно это была какая-то рыбачья лодка из ивняка. Нос тут же вздыбился на волне, и они прыгнули в баркас и схватились за весла.

– Вперед! – крикнул Хэл, и тут же на них обрушилась следующая волна и перекатилась через борт, так что все они оказались по колено в воде.

– Поднять весла!

Баркас стремительно полетел по волнам, поднимаясь на них под невероятным углом. Достигая вершины очередной волны, они на мгновение зависали на самом гребне, а потом обрушивались вперед и с грохотом падали на воду.

Но вот они вырвались туда, где волны хотя и были высокими, но не настолько крутыми. Половина матросов оставили весла и начали вычерпывать воду, а остальные изо всех сил гребли к далекому «Серафиму».

– Дориан! – позвал сына Хэл. – Сядь рядом со мной.

Он расправил плащ и, словно крылом, накрыл им младшего сына, прижав его к себе:

– Как ты научился стрелять из фальконета?

– Том мне показывал, – неуверенно ответил Дориан. – Я неправильно поступил?

– Ты поступил правильно. – Хэл обнял его крепче. – Видит Бог, ничего лучше ты просто не мог сделать.

* * *

Хэл отнес кожаный мешок в каюту на корме.

Сыновья последовали за ним, с их одежды на палубу стекали потоки воды. «Серафим» нырял в волнах и раскачивался, натягивая якорный канат, – шторм безжалостно трепал его.

Хэл положил мешок с драгоценным содержимым на палубу рядом с сундуком-гробом. Скрепы, державшие крышку сундука, были уже ослаблены, и оставалось лишь чуть-чуть повернуть винты, чтобы окончательно их освободить.

Подняв крышку, Хэл отложил ее в сторону. И аккуратно уложил кожаный мешок в сундук. Ему пришлось повернуть и согнуть его, чтобы он лег на место; затем Хэл забил все свободное пространство паклей, чтобы хрупкие кости не сломались во время долгого путешествия, ожидавшего их впереди.

Том помог ему вернуть на место крышку. И взял из рук отца отвертку:

– Окажи мне эту честь, отец.

– Ты ее заслужил, – согласно кивнул Хэл. – Оба вы заслужили. Пусть Дориан тебе поможет.

Он протянул младшему сыну вторую отвертку из своего ящика с инструментами и наблюдал, как юноши устанавливают скрепы на крышку гроба.

– Мы отслужим по вашему деду христианскую службу, когда положим его в каменный саркофаг в крипте Хай-Уилда. Я приготовил его уже двадцать лет назад, – сказал он им, гадая, все ли его сыновья будут вместе в тот день.

Но тут же выбросил из головы мрачные сомнения.

– Спасибо, – просто сказал он, когда они закончили работу. – А теперь пойдите переоденьтесь. Потом узнайте, не погасла ли плита нашего кока в такую погоду и сможет ли он дать вам какой-нибудь горячей еды и питья.

Уже в дверях Хэл остановил Дориана.

– Мы уже никогда не станем звать тебя малышом, – сказал он. – Ты доказал этой ночью, что ты мужчина во всем, кроме размера. Ты спас нам жизни.

Улыбка Дориана стала такой сияющей, а его лицо, даже с упавшими на него мокрыми прядями волос, таким прекрасным, что у Хэла перевернулось сердце.

Вскоре он уже слышал, как братья болтают в крошечной каюте рядом с ним, которая освободилась от дочерей Битти. Потом их быстрые шаги прозвучали в коридоре, когда они побежали докучать коку.

Хэл зажег две свечи и поставил их на крышку отцовского гроба. Потом опустился перед ним на колени и начал долгое бдение. Иногда он молился вслух о покое отцовской души и о прощении его грехов.

Раз или два Хэл негромко говорил с отцом, вспоминая случаи из их жизни, оживляя в памяти чудовищную агонию и смерть сэра Фрэнсиса. И хотя ночь была долгой, а Хэл устал и промерз, бдение продолжалось до тех пор, пока не наступил серый из-за бури рассвет.

Тогда он встал и вышел на палубу.

– С добрым утром, мистер Тайлер! Свистать всех наверх, готовить корабль к выходу! – прокричал он сквозь ветер.

Вахтенные выскочили на шаткую палубу. На баке мужчины взялись за подъемный ворот, его механизм щелкнул, и якорь пополз вверх. А мачтовые тем временем уже поднялись наверх, на реи.

Хэл приказал на мгновение развернуть фок-парус, чтобы придать кораблю толчок, когда якорь оторвется от песчаного дна, и тут же снова его убрать, как только корабль начнет двигаться. Он прислушивался к щелчкам кабестана – щелчок, еще один, потом недолгая тишина, затем снова щелк-щелк, все быстрее, и вот уже ворот загремел без перерыва, якорь оторвался от дна, канат быстро скользил сквозь клюз.

– Поднять паруса! – прокричал Хэл, и они тут же развернулись и подхватили штормовой ветер, надувшись, как барабаны.

«Серафим» с готовностью покачнулся, и как только Хэл приказал положить руль на курс, корабль помчался вперед. Матросы на реях радостно закричали.

Но через мгновение сверху донесся голос Тома:

– На палубе! Лодка!

– Откуда? – крикнул Хэл.

– Отходит от берега. Их уже две… три!

Хэл подошел к подветренному борту и поднял подзорную трубу.

В серой морской воде кудрявились белые барашки волн. Низкая туча пронеслась по небу и скрыла вершину горы. Хэл увидел три баркаса, боровшихся с ветром и течением и спешивших к «Серафиму».

– К нам гости, капитан! – сказал подошедший Нед.

Хэл хмыкнул и сфокусировал линзы. Он рассмотрел голландские мундиры и блеск штыков.

– Не думаю, что они скажут нам нечто такое, о чем нам захочется услышать, мистер Тайлер.

Он со щелчком сложил подзорную трубу. Конечно, в лодках сидели солдаты из форта. Схватка, случившаяся прошедшей ночью, встревожила их. Хэл повернулся спиной к далекой флотилии и улыбнулся, отдавая следующий приказ:

– Идем мимо «Йоркширца», и как можно ближе с подветренной стороны, будь любезен, мистер Тайлер.

В половине кабельтова от «Йоркширца» «Серафим» слегка повернулся, и с него спустили вельбот. В него опустили тиковый сундук, потом Хэл спустился по трапу и взялся за руль, прежде чем отдать приказ направляться к стоявшему на якоре «Йоркширцу».

Андерсон ждал у поручней, и Хэл, стоя в баркасе, приветствовал его.

– У меня есть для вас груз.

– Готов его принять! – крикнул в ответ Андерсон, и его команда тут же спустила с грот-мачты грузовую люльку. Баркас подошел под нее, и в ней быстро и ловко закрепили тиковый сундук.

– Поднимай! – крикнул Хэл, и гроб с останками его отца взмыл вверх, качнулся над палубой «Йоркширца» и опустился на нее.

– Я перед вами в долгу, сэр! – крикнул Хэл, глядя вверх.

– Рад оказать услугу, сэр! – ответил Андерсон. – Желаю попутного ветра!

Он коснулся полей треуголки, отдавая честь.

– До встречи! – отозвался Хэл.

Тут над поручнями появилась голова Гая. Его бледное лицо говорило о том, что его снова одолела морская болезнь. Но тем не менее он храбро улыбнулся и, сорвав с головы шляпу, помахал ею:

– Пока, отец, до встречи в Бомбее!

– Удачи тебе! – крикнул Хэл.

Он ощутил укол острой тоски при этом расставании. «Если бы судьба обошлась со всеми нами более благосклонно…» – подумал он. Но ободряюще улыбнулся Гаю, стараясь выразить свою любовь и надежду, но тут же был вынужден полностью сосредоточиться на том, чтобы снова подвести баркас к борту «Серафима».

Хотя отчаянная качка на таком ветру делала подъем на мачту делом хлопотным и трудным, Том и Дориан наконец-то оказались в безопасности в своем гнезде. Они могли любоваться сверху на палубу «Йоркширца», когда проходили мимо стоявшего на якоре корабля так близко, что видели выражения лиц пассажиров и команды, смотревших на них.

– Вон там Гай! – Дориан замахал брату шапкой. – Гай! Эй, Гай!

Гай поднял голову и посмотрел на братьев.

Но его руки остались сложенными за спиной, улыбка не смягчила суровое лицо.

– Почему он мне не отвечает? – жалобным тоном спросил Дориан. – Я же ничем его не обидел!

– Не думай об этом, Дорри. Ты тут ни при чем, он меня ненавидит, – негромко ответил Том и одарил близнеца холодным взглядом.

За спиной Гая выстроилось семейство Битти.

Они вместе с Гаем прибыли на борт «Йоркширца» несколько дней назад, оставив свое жилище в городе, готовые отправиться в Бомбей. Кэролайн стояла в нескольких шагах от остальных членов семьи, и Том внимательно взглянул на нее. Она являла собой очаровательную картинку: ее юбки развевались и играли на ветру, девушка одной рукой придерживала чепчик, но локоны выбились из-под него и подпрыгивали на ее порозовевших от ветра щеках; глаза Кэролайн сверкали, когда она смотрела на другой большой корабль.

– Кэролайн! – заорал Том. – Я наверху! Привет!

В него словно вселился дьявол, и он окликнул девушку скорее для того, чтобы позлить близнеца, чем по какой-то другой причине.

Кэролайн подняла голову и увидела его высоко, в гнезде на мачте. Она подпрыгнула на месте от волнения и помахала ему свободной рукой.

– Том! – Ветер уносил ее голос, но острый взгляд Тома мог читать по губам. – Попутного ветра!

Гай резко развернулся, услышав ее голос, потом быстро шагнул к ней и встал рядом. Он не прикоснулся к девушке, но выглядел как воинственный собственник, когда уставился на брата.

«Серафим» прибавил парусов и стремительно понесся по ветру. Фигуры на палубе «Йоркширца» уменьшились и вскоре исчезли из вида. Братья смотрели из своего гнезда на другой корабль, пока он не превратился в смутный силуэт на горизонте, почти сливавшийся с темным фоном горы и грядой раздувшихся темно-синих туч.

– Ну вот, теперь мы вдвоем остались, – грустно сказал Дориан.

Том не откликнулся. Он просто не знал, что сказать.

– А ты никогда не забудешь, какую ты мне дал клятву? – настойчиво спросил Дориан. – Ты никогда меня не бросишь?

– Никогда, – твердо ответил Том.

– Это была смертельная клятва, – напомнил Дориан. – Самая сильная из всех!

– Знаю, – кивнул Том. – Я никогда ее не забуду.

И он потер крошечный белый шрам на конце своего большого пальца.

Выйдя из Столовой бухты, «Серафим» шел двадцать три дня. Моряки не видели ни суши, ни солнца. Они мчались под непрерывным проливным дождем, таким сильным, что казалось, сам океан поднялся на дыбы и обрушился на палубу. Ливень хлестал день и ночь, не ослабевая. В таких условиях даже расчеты Хэла стали весьма приблизительными, он мог полагаться лишь на траверз-доску и примерную оценку пройденного за день расстояния.

– А ведь обычно в это время океан спокоен и солнце светит постоянно, – заметил Эболи, глядя на клубящиеся над головами низкие тучи. – Похоже, сам черт перевернул все с ног на голову.

– Да, что-то не то происходит на востоке, – согласился Нед Тайлер. – Ветер постоянно кружит, меняет направление.

– Мы уже встречались с такими ветрами, – напомнил им Большой Дэниел. – Они вертятся туда-сюда, как голова младенца. Я слыхал, что они не редкость на этих широтах в такое время года. Но мы не в самом центре…

Он умолк, когда гигантская волна, выше других, вспухла в океане и двинулась на корабль с тяжеловесным величием. Она была настолько огромной, что «Серафим» рядом с ней выглядел карликом, и ее белый пенный гребень достигал верхушки фок-мачты. Расстояние между ней и предыдущей волной составляло чуть больше лиги.

Хэл оставил свое место у поручней и быстро подошел к рулевому.

– Поверни на два румба! – негромко приказал он. – Навстречу ей!

Когда волна обрушилась, они на долгое мгновение зависли у ее подошвы. Люди у штурвала задержали дыхание, а потом все разом выдохнули, когда «Серафим» вспрыгнул на ее вершину.

– Мистер Фишер прав. – Хэл кивнул Неду. – Такие шторма распространяются от их центра на сотни морских миль. И несутся по всему океану от края до края. Но поблагодарим Бога за то, что мы не в центре этого урагана. Он такой силы, что, скорее всего, снес бы нашу грот-мачту, хотя на ней не осталось ни лоскутка парусов.

Снова заговорил Большой Дэниел:

– На Маскаренских островах я видел, как один из таких дьявольских ураганов вырывает с корнем самые большие пальмы и уносит их на милю от моря, играет ими, как бумажными змеями.

– Хоть бы на минутку выглянуло солнце. – Нед Тайлер посмотрел на мрачное небо. – Мы бы хоть смогли определить широту.

– Мы, должно быть, находимся достаточно далеко от суши. – Хэл глянул на нактоуз, потом посмотрел на запад. – По крайней мере в двух сотнях миль от Африки.

– Но Мадагаскар – один из крупнейших островов в мире, он почти в десять раз больше Ирландии, и он лежит прямо у нас на пути, – тихо напомнил Нед, так чтобы его не услышал рулевой.

Не следовало понапрасну тревожить команду, обсуждая при матросах опасности навигации вслепую.

В этот момент с мачты донесся крик:

– На палубе! Кораблекрушение впереди, справа по курсу!

Офицеры стали всматриваться вперед, а Хэл закричал:

– На мачте! Что вы видите?

– Похоже на верхнюю палубу… – Наблюдатель умолк, потом взволнованно продолжил: – Нет, это лодка, но она почти затонула! В ней люди!

Хэл поспешил на нос корабля и забрался на бушприт.

– Ох, в самом деле… – выдохнул он. – Судя по виду, потерпевшие кораблекрушение. Я вижу, как один из них шевелится. Подходим ближе, приготовьтесь спустить шлюпку и подобрать их.

Подвести «Серафим» к небольшой лодке было делом нелегким и опасным в таком бурном море, но Хэл все же сумел наконец спустить баркас и отправил Большого Дэниела и нескольких матросов на помощь.

В потрепанном суденышке обнаружились всего два уцелевших человека. Саму лодчонку, пострадавшую под ударами свирепых волн, Большой Дэниел оставил на милость гневного моря – она уже не подлежала починке. Двоих спасенных подняли на борт «Серафима» в веревочной люльке – они были слишком слабы, чтобы самостоятельно подняться по трапу.

Доктор Рейнольдс уже ждал их и осмотрел сразу, как только их положили на палубу. Оба мужчины пребывали почти в бессознательном состоянии. Соль обожгла кожу на их лицах. Глаза почти закрывали опухшие веки, а языки посинели и раздулись от жажды так, что заполнили рты и высовывались между губами.

– Им в первую очередь нужна вода, – проворчал он. – А уж потом все остальное. Я пущу им кровь.

Но из-за отечности спасенные не могли пить, поэтому доктор Рейнольдс впихнул им во рты спринцовку и влил воду. Потом быстро смазал бараньим жиром сожженные солью губы, лица и руки.

На младшего из спасенных все это подействовало волшебным образом: уже через два часа он пришел в себя настолько, что мог внятно говорить.

Но мужчина постарше все еще лежал без сознания и как будто быстро слабел.

Хэл подошел к уголку на орудийной палубе, где несчастные лежали на соломенных тюфяках. Присев на корточки рядом с ними, он наблюдал за тем, как хирург пускает кровь молодому пациенту.

– Нужно бы выпустить еще пинту, – сказал он Хэлу, закончив. – Но этот приходит в себя быстро, а я всегда был консервативным лекарем. Так что пока довольно и одной пинты.

Он смазал ранку смолой и перебинтовал чистой тканью:

– А вот старший не так крепок. Спущу ему две пинты.

Он принялся хлопотать над неподвижной фигурой на другом тюфяке.

Хэл видел, что молодой мужчина действительно стал выглядеть лучше после лечения, и, наклонившись к нему, спросил:

– Ты говоришь по-английски?

– Да, капитан. Конечно, – прошептал моряк.

Он говорил с явным уэльским акцентом.

– Как тебя зовут, парень, и с какого ты корабля?

– Таффи Эванс, прошу прощения, капитан… С корабля компании, это «Найл», да поможет ему Бог…

Медленно, осторожно Хэл вытянул из него всю историю.

«Найл», опасаясь пиратов, шел в конвое вместе с двумя другими кораблями, направляясь из Бомбея в Англию, с грузом тканей и специй. Но они попали в этот жуткий вихревой шторм, в сотне лиг к северу от Маскаренских островов. Ветер и гигантские волны оторвали «Найл» от конвоя и унесли в океан. На пятый день во время второй вахты на корабль обрушилась чудовищная волна. Она перевернула корабль. Все произошло так быстро, что лишь горстка людей успела сесть в лодку, но у них не имелось ни воды, ни пищи, и большинство из них быстро погибли. И после двенадцати дней в океане только двое остались в живых.

Пока молодой матрос говорил, доктор Рейнольдс выпустил две пинты крови у второго пациента. Он только отослал своего помощника выплеснуть кровь за борт, как воскликнул с огорчением:

– Черт побери, бедняга умер! А я так надеялся его спасти!

И он снова перенес все свое внимание на Таффи Эванса:

– Но думаю, с этим все будет в порядке.

– Когда ты наберешься сил, мы найдем тебе койку и дадим жалованье, а также долю трофеев, – сказал Хэл и встал, слегка согнувшись под низкой палубой. – Ты подпишешь контракт?

Таффи со слабой усмешкой коснулся пальцами лба:

– С огромной радостью, капитан. Я вам жизнью обязан.

– Что ж, добро пожаловать на борт, матрос.

Хэл взбежал по трапу на верхнюю палубу и легко зашагал на нос, не обращая внимания на сильную качку. Спасение потерпевшего кораблекрушение предвещало удачу, а шторм теперь начал постепенно терять силу.

Все это давало ему необходимый повод, которого он искал.

Когда все детали плана окончательно сложились в его уме, Хэл позвал в свою каюту офицеров. Они собрались вокруг карты, расстеленной на его письменном столе.

– Вы все хорошо знаете, что уже двести лет центр всей торговли и деловой активности на Берегу Лихорадок находился здесь. – Он показал на группу крошечных островков, отмеченных на карте. – Занзибар. И вполне логично, что именно здесь мы должны начать поиски Джангири.

Офицеры согласно кивнули. Каждый из них плавал в этом океане прежде, и они отлично знали, что три маленьких острова из группы островов Занзибара расположены идеально для маршрутов из Индии, Красного моря и Персидского залива, при этом находились всего в нескольких лигах от Африканского континента. Эти острова лежали точно на пути муссонов, менявших направление в зависимости от времени года. Юго-восточный муссон приводил корабли из Индии в Африку, а когда время года менялось, северо-западные ветра способствовали обратным вояжам.

К тому же Занзибар имел надежный залив на главном острове, Ангуле, и даже в самые дождливые сезоны там почти не было малярийной лихорадки, превращавшей всю Африку в смертельную ловушку. Это был проход в Африку и в Индийский океан, а также рынок, снабжавший мир черными рабами, золотом, слоновой костью, аравийской камедью и драгоценным ладаном.

Эл Уилсон робко заговорил:

– Когда я попал в плен к иноверцам, я часто слышал о Занзибаре, и у меня сложилось впечатление, что они часто заходят туда, чтобы продать награбленное, пленников и возобновить запасы.

– А тебе не показалось, что Джангири использует Занзибар как главную базу? – спросил его Хэл.

– Нет, капитан. Я уверен, они не стали бы устраиваться прямо под носом у султана Омана. Думаю, у Джангири есть какое-то тайное убежище, но Занзибар он использует как торговый порт.

– Я с самого начала нашего похода намеревался начать с посещения Занзибара. Однако меня беспокоит вот что. Как объяснить, что делает в этих водах могучий английский корабль, вдали от обычных торговых маршрутов между Индией и мысом Доброй Надежды?

Хэл окинул взглядом круг внимательных лиц и увидел, как кивнули Большой Дэниел и Нед Тайлер.

– В самом деле, если мы придем на Занзибар, вдоль всего побережья за неделю разлетится слух, что явилась целая эскадра охотников за пиратами, и Джангири просто сбежит. Нам не вызвать его на бой, если мы не найдем вполне невинную и убедительную причину нашего появления здесь.

После короткой паузы Хэл продолжил:

– Но шторм как раз и дал нам эту причину. Мы подобрали потерпевшего кораблекрушение. И это подсказывает нам удачную идею.

Все с любопытством посмотрели на него.

– Какую историю ты сочинишь для консула на Занзибаре? – поинтересовался Нед Тайлер.

– Я ему скажу, что мы были частью конвоя из Бомбея, того, в который входил невезучий «Найл». И конечно, мы якобы доверху нагружены ценными товарами. Придумаю разные подробности о сокровищах… таких, что у Джангири слюнки потекут, когда он это услышит.

Мужчины весело рассмеялись при такой мысли.

– В общем, мы угодили в мощнейший шторм, нас потрепало, почти как «Найл»… – Хэл посмотрел через стол на Неда Тайлера. – Мы ведь уже спрятали основную часть нашего вооружения, а теперь я хочу, чтобы ты привел корабль в такой вид, будто он просто ужас как искалечен штормом: нужно убедить наблюдателей на берегу в правдивости нашей истории. Можешь это сделать, мистер Тайлер?

– Конечно могу, капитан, – с удовольствием ответил Нед Тайлер.

– А такие повреждения как раз и дают нам повод задержаться на маршрутах Занзибара, пока весть о нашем грузе не разнесут все до единого шпионы и торговые лодки-дау вверх и вниз по побережью.

И Хэл полностью изложил свой план:

– К тому времени, когда мы покинем порт, все до единого корсары и бродяги до самой Джидды потянутся к нам, как осы к горшку с медом.

Несмотря на бурное море, работа по преобразованию «Серафима» была начата немедленно. Нед как будто воодушевился возложенной на него Хэлом задачей, и его плотники взялись за разноцветные краски, чтобы перепачкать и покрыть пятнами корпус корабля. Он вытащил на палубу старый набор парусов, оставшихся после вояжа через Атлантику, а потом старательно испачкал и порвал их. Еще он выбрал некоторые части оснастки, включая отдельные верхние реи и поперечины, намереваясь убрать их, – таким образом создавалось впечатление, что мореходные качества корабля – хуже некуда.

Все следовало успеть сделать до того, как на горизонте покажется земля. «Серафим» должен был представлять собой жалкое зрелище и казаться отчаянно потрепанным, когда дотащится до порта на Занзибаре.

Три дня спустя небо начало очищаться, и, хотя море еще вздымалось высокими волнами, тропическое солнце уже опять обжигало их. Оно прекрасно подействовало на настроение команды: Хэл видел, что люди с новой энергией и жаром берутся за свои дела. В полдень он уже смог провести первые за много недель наблюдения. Хэл обнаружил, что корабль находится на двенадцатой параллели южной широты, на двести пятьдесят миль дальше к северу, чем предполагалось.

– Судя по этим данным, мы должны дойти до Мадагаскара через две недели, – решил он, нанеся новое положение корабля в журнал, и приказал изменить курс, повернув на запад, к острову и Африканскому континенту.

Как обычно, о близости земли возвестили птицы. Причем такие, каких ни Том, ни Дориан никогда прежде не видели. Над кораблем появились крачки с белыми, как иней в декабрьское утро в Хай-Уилде, хохолками, и еще какие-то длиннохвостые тропические птицы кружили над косяками мелкой рыбы, темневшими сразу под поверхностью воды. Ближе к острову братья увидели и казавшихся зловещими фрегатов, черных птиц с алыми грудками, которые зависали над водой в потоках ветра. Они выжидали, когда к берегу после рыбной ловли начнут возвращаться стайки крачек. Том и Дориан видели, как они бросались на свою жертву, наполовину сложив острые, как ножи, крылья, вынуждая крачек отрыгивать полупереваренные результаты их трудов, а потом пожирали их.

Море сменило цвет, приобретя желтоватый оттенок.

Когда браться спросили, почему это так, Эболи объяснил:

– Дожди и большие шторма переполняют реки на суше, и те сбрасывают илистые воды в море. Мы уже очень близко к земле.

На следующее утро, когда на востоке позади них бесшумно вспыхнул рассвет, окрасив горизонт в цвета нежных опалов и розовых лепестков, братья увидели с мачты голубую волнистую линию, протянувшуюся впереди по горизонту.

– Земля!

Их радостный крик разнесся по всему кораблю.

Хэл отлично знал эти места, и как только разгорелся день, он поднялся на мачту и сразу узнал голубые горы северной оконечности Мадагаскара – они все выше и выше поднимались из моря.

Весь тот день в течение обеих вахт все энергично работали, обдирая чуть ли не до нитки грот-мачту, чтобы корабль еще сильнее казался жутко потрепанным штормом. Без верхних парусов «Серафим» стал неповоротливым и непослушным и в итоге отказался идти более чем на восемь румбов к ветру. Но попутный ветер нес его, и Хэл смог с оставшимися парусами держать курс точно на сушу. Работу они закончили вовремя – корабль еще не успел подойти ближе к острову, где ему начали бы встречаться мелкие рыбацкие дау, которые могли донести в порты вести о появлении «Серафима» и о состоянии судна.

На следующий день мыс Амбр, северная оконечность Мадагаскара, появился в десяти лигах слева по траверзу. Хэл мог теперь проложить курс прямиком через Мозамбикский пролив к Занзибару. Эта внутренняя часть моря изобиловала симпатичными мелкими островками.

«Серафим» петлял между ними, иногда проходя так близко, что с палубы видны были темные полуобнаженные островитяне, махавшие им с белых пляжей.

Матросы забрались на снасти и махали в ответ, рассматривая крошечные фигуры на берегу.

Здесь на воде болталось множество маленьких торговых суденышек и рыбацких дау. Когда «Серафим» проходил мимо них, матросы задавали вопросы на арабском и каких-то других, незнакомых языках. К восторгу мужчин на «Серафиме», в некоторых дау они заметили женщин.

– Боже мой, я ее всю могу рассмотреть отсюда! Коричневые грудки, как парочка горячих булочек, только что из печи!

– Ох, так и хочется облизать с них сахарную глазурь!

– Эй, малышка, только скажи, что выйдешь за меня, и я спрыгну за борт сию же минуту! – кричал кто-то, сидя на рее.

– Они не понимают, что такое «выйдешь за меня», говори то, что они сразу поймут! – посоветовал его товарищ.

Отдаленный женский смех, донесшийся с дау, подтвердил разумность такого совета.

Хэл через подзорную трубу видел сломанные пальмы и другие разрушения на острове, а на поверхности океана плавало множество разных обломков и обрывков, и это подтверждало, что недавно здесь пронесся могучий шторм. Повод к появлению английского корабля в этих водах выглядел все более обоснованным.

– Только бы нам не нарваться на Джангири прямо здесь, – сухо заметил Нед Тайлер Хэлу. – Мы уже подняли такую волну перед собой, что новость о нашем прибытии вполне могла до него долететь.

Хэл прекрасно осознавал опасность; да, Джангири мог появиться преждевременно, они ведь зашли в его родные воды.

Он удвоил бдительность. Все вахтенные и наблюдатели были предупреждены об опасности, команда постоянно находилась в боевой готовности. Из-за переделки бойниц Хэл не мог тренировать артиллеристов, но он заставил их упражняться с саблями и мушкетами. Однако эти предосторожности оказались излишними, потому что они не видели ни одного большого корабля, а через десять дней уже добрались до Африки.

После ухода с мыса Доброй Надежды Том и Дориан впервые увидели Африку. Как только они освобождались от уроков мастера Уэлша, от занятий арабским с Элом Уилсоном и прочих обязанностей, тут же забирались на мачту и часами сидели там, обсуждая эту мистическую землю, болтая о чудесах и приключениях, которые она обещала. «Серафим» шел вдоль побережья на север, иногда совсем близко от небольших мысов и коралловых рифов, и братьям страстно хотелось увидеть жутких зверей и чернокожих дикарей. Но Африка казалась огромной, загадочной и пустынной.

Наконец впереди показалась Унгайя. В эту группу входили еще два острова – Пемба и Латам. Но когда моряки говорили о Занзибаре, то обычно упоминали именно об острове Занзибар. На нем возвышался огромный форт, выстроенный из сияющих глыб белых кораллов, светившихся на солнце, как льдины. Его бастионы щетинились большими пушками.

Хэл направил корабль к входу в древний порт.

Там в полном беспорядке стояло на якоре огромное количество самых разных судов. Некоторые из океанских дау размером почти не уступали «Серафиму». Здесь были торговцы из Индии, Маската и с Красного моря. Однако нельзя было понять, является ли кто-то из них корсаром.

Пожалуй, все они могли стать такими, когда подворачивался шанс. Хэл сдержанно улыбнулся, потом полностью сосредоточился на том, чтобы аккуратно поставить «Серафим» на якорь.

Приказав приспустить флаги и вымпелы в знак уважения к представителю султана, Хэл бросил якорь чуть дальше, чем пушки форта могли достать его корабль. Он давно уже научился не доверять даже самым теплым и открытым приветствиям любых африканских властелинов.

Как только «Серафим» встал на якорь, к нему ринулась целая туча мелких лодчонок, предлагая товары, способные удовлетворить любую потребность и любое желание: от зеленых кокосов до связок наркотических листьев и цветов, от плотских утех, включавших маленьких смуглых рабов, мальчиков и девочек, до павлиньих перьев и флаконов с золотым песком.

– Проследи, чтобы никто из этого сброда не пробрался на борт, – предупредил Хэл Большого Дэниела. – И смотри, чтобы никто из наших собственных парней не попытался ускользнуть на берег за бутылочкой и маленькими развлечениями. Я собираюсь посетить британского консула, хотя не думаю, что это тот же человек, которого я здесь видел двадцать лет назад, когда был тут в последний раз. Как же его звали?

– Грей, насколько я помню, капитан.

– Точно, Дэниел. Уильям Грей.

Хэл взял с собой на берег небольшой отряд: Эболи и пятерых вооруженных матросов. Баркас доставил их на каменный причал под мощными белыми стенами форта. Эболи пробил для них дорогу сквозь толпу торговцев и зевак, и они углубились в лабиринт узких улиц и переулков, по которым едва могли идти три человека в ряд.

От открытых сточных канав, тянувшихся к заливу, разило настолько сильной вонью, что у Хэла перехватывало дыхание и поднималась сильнейшая тошнота.

Стояла жара, ни малейшего ветерка не проникало в эти улочки. Не прошли моряки и сотни шагов, как их рубашки на спинах промокли насквозь от пота. Иные из зданий достигали трех этажей в высоту, и не видно было ни одной прямой стены – все они клонились и вспучивались, почти встречаясь наверху.

Балконы верхних этажей закрывали затейливые решетки, и безликие женские фигуры в черных покровах таращились на моряков с женских половин домов.

Стоял сезон муссонов; в это время со всех концов восточного побережья сюда съезжались работорговцы.

Эболи повел отряд через главный рынок рабов. Он представлял собой большую площадь, открытую к небу, но затененную рощей баньяновых деревьев со зловещими стволами, похожими на змей, и густой темно-зеленой листвой.

Множество рабов, выставленных на продажу, сидели на корточках в тени этих широко раскинувшихся веток. Хэл знал, что они закованы в цепи с того самого дня, как их захватили в плен где-нибудь в глубине Африканского континента; они оставались в цепях во время долгого и тяжелого перехода к побережью, а потом и в трюмах судов, привезших их сюда через пролив. Некоторым мужчинам поставили на лбы клейма, и шрамы еще были розовыми, совсем недавно зажившими.

Эти знаки говорили о том, что рабов оскопили сразу после того, как выгрузили на берег. Они предназначались для продажи в Китай: император приказал, что в страну не может быть доставлен ни один раб, способный испортить чистую кровь его народа. Цена таких рабов вырастала почти вдвое, потому что далеко не каждый выживал после жестокой и примитивной хирургической процедуры.

Покупатели с кораблей, стоявших в заливе, осматривали товар и торговались с надсмотрщиками, одетыми в балахоны до лодыжек и тюрбаны. Хэл со спутниками протолкались мимо них и снова очутились в лабиринте по другую сторону площади.

Хотя прошло два десятилетия после того, как они побывали в этом городе, Эболи уверенно довел их до тяжелой двери из красного африканского дерева, что открывалась на шумную улицу. Дверь, обитую железными гвоздями, покрывали затейливые орнаменты и цитаты из Корана – ислам не допускал изображения людей или животных, что расценивалось как идолопоклонство.

На звон дверного колокольчика вышел раб в длинном черном балахоне и тюрбане.

– Салам алейкум! – Он приложил руку к груди и к губам и поклонился. – Мой хозяин знает, что вы идете, и желает вас приветствовать.

Раб окинул взглядом отряд, проследовавший за Хэлом:

– Ваших людей угостят питьем и закусками.

Он хлопнул в ладоши, и другой раб увел всех.

А Хэл прошел за первым рабом во внутренний двор, где играл струями фонтан и цветущие гибискусы наполняли воздух ароматом, смягчая уличную вонь.

Сначала он не узнал чудовищную фигуру, возлежавшую на горе подушек в тени рядом с фонтаном. Хэл слегка заколебался, всматриваясь, но наконец в расплывшихся чертах сумел увидеть того человека, с которым некогда встречался.

– Салам алейкум! – поприветствовал его хозяин дома.

Да, перед Хэлом находился Уильям Грей, консул его величества в султанате Занзибара собственной персоной.

Хэл чуть не ответил на том же языке, но вовремя сдержался. Он совсем не хотел, чтобы Грей знал: Хэл свободно говорит на арабском. И вместо этого сказал:

– Боюсь, я не знаю ни слова на языке неверных, сэр. Мне дали понять, что вы англичанин. Разве вы не говорите на христианском языке?

– Простите, сэр. Это всего лишь привычка, – льстиво улыбнулся Грей. – Я Уильям Грей, консул его величества, представитель в султанате Омана. И простите, что не встаю вам навстречу.

Грей виноватым жестом показал на свое несчастное тело и распухшие слоновьи ноги, покрытые мокрыми язвами.

Хэл уже понял, что консул страдает водянкой.

– Прошу, сэр, садитесь. Я вас жду с того момента, как получил сообщение о вашем появлении в заливе.

– Добрый день, сэр. Капитан Джон Блэк, к вашим услугам.

Хэл помнил, что Грей предал христианскую веру и принял ислам. И подозревал, что этот человек сменил веру скорее из финансовых соображений, чем по убеждению.

А Грей явно не узнал и не вспомнил Хэла, и это было лишь к лучшему. Хэл на то и рассчитывал, когда представлялся Грею чужим именем: для него было важно, чтобы до пиратов не дошло, кто он таков на самом деле.

Двадцать лет назад Хэл получил арабское имя эль-Тазар, Барракуда, благодаря тому, что он сеял ужас во флоте ислама во время эфиопской войны на Африканском Роге. И если он хотел заманить Джангири и заставить его напасть на «Серафим», то враг даже намека не должен получить на то, против кого будет сражаться.

Хэл уселся на подушки, положенные для него.

Одна рабыня тут же принесла поднос, на котором стояли две серебряные кофейные чашки, вторая поставила перед ним высокий серебряный сосуд на маленькой угольной жаровне.

Обе девушки были молоды, стройны и гибки.

Грей явно заплатил за каждую из них не меньше двух сотен рупий.

Хэл помнил, что Грей сделал немалое состояние на работорговле и на продаже лицензий и патентов султана. При их прошлой встрече он пытался заинтересовать Хэла и тем и другим. Хэл догадывался, что консул занимается здесь не только этим, и не питал иллюзий относительно морали этого человека. Существовала вероятность, что он может состоять в союзе и с Джангири, и с прочими в том же роде.

Одна из девушек опустилась перед Греем на колени и наполнила чашку горькой черной жидкостью, густой, как мед.

Грей небрежно погладил ее руку, как будто перед ним был котенок. Золотые перстни с драгоценными камнями унизывали его опухшие белые пальцы, глубоко врезаясь в кожу.

– Удачный был поход, капитан?

– Не без происшествий, – ответил Хэл.

Должно быть, Грей уже прекрасно знал, в каком состоянии находится «Серафим», и просто искал подтверждения.

– После того как мы вышли из Бомбея в конвое с двумя другими кораблями достопочтенной Ост-Индской компании, мы угодили в чудовищный шторм у берегов Мадагаскара. Один из кораблей затонул вместе со всей командой, а нам удалось вырваться, но корпус и оснастка сильно повреждены. Именно поэтому мы и зашли в ваш порт, хотя собирались в другое место.

– Мне очень печально слышать о вашем невезении, капитан. – Грей сочувственно покачал головой. – Но я рад, что вы удостоили нас своим присутствием. Я лишь молюсь о том, чтобы суметь помочь вам и обеспечить вас всем необходимым.

Хэл сидя поклонился ему и подумал: «И можно не сомневаться, что за помощь с нас сдерут бешеные деньги, а ты получишь хорошие комиссионные».

Еще он с изумлением подумал о том, как изуродовали Грея годы и болезнь.

«Он ведь был молодым и энергичным, когда мы встретились в прошлый раз, а теперь голова у него лысая, а борода седая…»

Глаза у Грея стали слабыми и слезились, и от него исходил запах смерти.

– Благодарю вас, сэр. Благодарю за добрые предложения, в особенности потому, что у меня в трюмах груз огромной денежной и политической важности, предназначенный для его величества короля Вильгельма.

Огромное тело Грея пошевелилось, в слезящихся глазах вспыхнула искра любопытства.

– Поскольку я прямой представитель его величества в этой части света, – ласково произнес он, – могу ли я узнать о характере вашего груза?

Хэл глубоко, нервно вздохнул, услышав такой вопрос, и отвел взгляд, чтобы рассмотреть разноцветных рыбок, плававших в чаше фонтана. Он задумчиво потер висок и вообще всячески изобразил раздумье, как бы сомневаясь, стоит ли давать откровенный ответ. Наконец он снова вздохнул.

– Вы представитель его величества, – сказал он. – Наверное, я просто должен вам сообщить…

Он снова замялся, потом, казалось, принял решение. И понизил голос почти до шепота.

– Мне доверено доставить дары, которые Орангзеб, индийский император-могол, посылает его величеству в честь его коронации.

Грей приподнял свою тушу на локте и уставился на Хэла.

Потом его взгляд медленно загорелся алчностью. Он пытался ее скрыть, но сама мысль о царственных дарах одного суверена другому наполнила его почти религиозным благоговением.

Династия Моголов была основана Бабуром, а он, в свою очередь, являлся прямым потомком Тимура и Чингисхана. Его отец, шах Джахан, построил великий Тадж-Махал, мавзолей своей любимой жены. Империя Моголов стала самой могущественной и богатейшей из всех когда-либо существовавших на Востоке. Так какими же могли быть дары столь великого императора?..

Хэл уже почти шептал:

– Губернатор Бомбея, которому доставили эти дары, сообщил мне, что в них входят изумруды, двадцать камней чистейшей воды, и каждый размером с зеленый гранат.

Грей тихо ахнул, потом с трудом перевел дыхание, когда Хэл продолжил:

– Губернатор мне сообщил, что каждый из этих камней стоит пять лакхов рупий.

Грей попытался сесть прямо, но это усилие оказалось не по нему. Он снова откинулся на подушки и молча уставился на Хэла.

Один лакх – это сто тысяч рупий…

Полмиллиона рупий равнялись почти ста тысячам фунтов стерлингов. Такое состояние просто не умещалось в уме.

– Да, капитан Блэк, с таким грузом вы должны иметь все преимущества в этом порту, – сумел наконец выговорить консул. – Можете не сомневаться, я приложу всю свою власть, чтобы помочь в ремонте вашего корабля и ускорить ваш выход в море.

– Благодарю вас, сэр.

– Как вы полагаете, какое время займет у вас ремонт? – с беспокойством спросил Грей. – Когда вы рассчитываете продолжить путь, капитан?

– С вашей помощью я, полагаю, буду готов к выходу не позже чем через месяц.

Грей мгновение-другое молчал, явно проводя быстрые подсчеты. Потом на его лице отразилось облегчение.

С каждым из таких едва заметных знаков на лице консула Хэл все больше убеждался, что Грей в сговоре с корсарами.

А Грей одарил его маслянистой улыбкой.

– Должно быть, повреждения серьезнее, чем можно подумать при внешнем осмотре вашего корабля, – сказал он, подтверждая то, что уже заподозрил Хэл: консул очень внимательно изучил «Серафим» через подзорную трубу.

– Конечно, я постараюсь выйти как можно скорее, но мне кажется, что корпус поврежден ниже ватерлинии. Так что мы здесь простоим не меньше двух или трех недель.

– Отлично! – воскликнул Грей. – Я хочу сказать, что уверен: ваш корабль к тому времени придет в прекрасное состояние.

Хэл ответил любезной улыбкой и подумал: «Если я не слишком сильно ошибаюсь, твой дружок Джангири будет к тому времени готов радушно встретить нас и поприветствовать, как только мы снова очутимся в Мозамбикском проливе».

Грей жестом велел рабыне снова наполнить кофейные чашки.

– А кроме снабжения корабля необходимым, я могу предложить вам еще кое-что, капитан, – ради вашей личной выгоды. Это товары, которые будут стоить в три и четыре раза дороже, чем здесь, когда вы доберетесь до Англии. Вас это заинтересует, капитан?

– Несмотря на запрет компании на частную торговлю, уверен, любой человек готов приветствовать результаты собственного труда и изобретательности, – ответил Хэл.

Грей с энтузиазмом кивнул:

– Полностью с вами согласен. У меня есть с десяток рабов такого качества, какое вы редко найдете на рынке.

Он наклонился вперед и подмигнул Хэлу таким непристойным образом, что Хэлу пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не выказать отвращение.

– Вообще-то, я могу, наверное, даже поделиться с вами одним или двумя из своих особых сокровищ… – Консул погладил по голове девушку, стоявшую перед ним на коленях, потом нежно улыбнулся ей и сказал по-арабски: – Улыбайся этой неверной свинье!

Девушка покосилась на Хэла и застенчиво улыбнулась, показав маленькие белые зубки.

– Разве она не красавица? – спросил Грей. – Вполне стоит всех полутора сотен фунтов на мысе Доброй Надежды. Однако я могу уступить ее вам, в качестве услуги, за семьдесят.

Он снова погладил девушку.

– Покажи неверному грудь! – приказал он по-арабски.

Девушка замялась.

– Покажи, или я сдеру тебе всю шкуру со спины!

Девушка была почти ребенком, едва ли старше шестнадцати лет. Стыдливо опустив голову, она послушно подняла подол своей кофточки и показала одну смуглую грудь, украшенную черной жемчужиной соска.

– А ее более интимные места так же совершенны, и вы вполне можете их изучить, – заверил Хэла Грей.

– Да, она прекрасна. Но, увы, я ни в коем случае не могу взять ее на борт, – твердо ответил Хэл, и девушка прикрыла грудь.

Консула не смутил отказ Хэла.

– У меня есть еще довольно много ладана, причем наивысшего качества, – сообщил он. – Уверяю вас, на него везде большой спрос. И вы наверняка извлечете из него прибыль.

Хэл знал, что, если ему необходимо остаться в добрых отношениях с Греем, он должен принять хотя бы одно из его предложений. И начал торговаться с ним насчет десяти корзин ладана общим весом в сто пятьдесят фунтов.

Рабы Грея принесли корзины и выставили их в ряд в центре двора, и Хэл стал изучать их содержимое. Он знал, что это ароматное клейкое вещество добывают из определенных деревьев в африканских горах. На стволах этих деревьев делают глубокие надрезы, и из них сочится сок, постепенно твердея на воздухе. И через четыре месяца сок превращается в большие плотные комья, от которых можно отламывать кусочки.

Изначально млечный, этот сок становится полупрозрачным зеленоватым веществом, известным своими особыми качествами.

Хэл проверил каждую корзину и подтвердил свое намерение.

На Грея, похоже, его знания произвели впечатление.

– Я вижу, вы весьма проницательный джентльмен, к тому же обладаете большим вкусом, капитан. Кстати, недавно на рынок Занзибара привезли пару слоновьих бивней, таких, каких я не видел за все время жизни на этом острове. Я бы не стал предлагать их кому попало, сэр, но вы…

Он хлопнул в ладоши, и пять крепких рабов, явно ожидавших приказа, внесли гигантские бивни, пошатываясь под их весом.

– Десять футов длиной! – гордо сообщил Хэлу Грей. – Двести пять фунтов веса!

Это действительно были невероятные бивни. Основание, что было погружено в череп животного, отливало кремовой белизной, а остальная часть покрыта желтовато-коричневыми пятнами от сока тех огромных деревьев, с которых слон обдирал кору. Когда рабы положили бивни рядом, они словно слились – так точно подходили друг к другу.

Хэла зачаровали эти чудовищные животные с тех самых пор, как он впервые увидел их стадо на диких африканских берегах. Тогда он был мальчишкой того же возраста, как теперь Том. Хэл провел ладонью по одному из бивней. Ему показалось, что он прикоснулся к самой душе этого бесконечного дикого континента.

И Хэл понял, что должен получить эти бивни, невзирая на цену. Грей сразу распознал в его глазах горячий интерес и принялся жестко торговаться. В итоге Хэл заплатил за бивни больше, чем мог бы отдать за дюжину молодых рабынь.

Позже, когда бивни были доставлены на палубу «Серафима» и лежали там, поблескивая, как древний янтарь в лучах солнца, Хэл понял, что это лучшая сделка в его жизни. В старости, посреди английской зимы, когда холод пробирает до костей, ему достаточно будет только протянуть руку, чтобы коснуться своей Африки и перенестись во времена и места своей юности, и все чудеса и огонь той земли снова вспыхнут в его груди.

Хэл стоял, почти с благоговением глядя на великолепную пару бивней.

Его сыновья, подойдя, встали по обе стороны от него. И даже Дориан замер в молчании; те же самые чары, что держали Хэла, охватили и юношей. А когда Том наконец заговорил, его голос зазвучал чуть слышно.

– Какие они большие… – шепнул он. – Хотелось бы мне когда-нибудь поохотиться на такого вот зверя…

* * *

Хэл устроил целый спектакль, изображая ремонт «Серафима».

Он хотел, чтобы весть о его присутствии на Занзибаре разлетелась по островам, добралась до Берега Лихорадок и достигла наконец ушей Джангири, где бы тот ни находился. Потом нужно будет дать корсару время собрать силы и перебросить их в пролив. Хэл не сомневался, что даже Джангири никогда не попытается добраться до «Серафима», пока корабль стоит на якоре в порту. В конце концов, Хэл являлся гостем самого султана и находился под его защитой.

Хэл отлично разбирался в учении пророка и знал, что в исламском мире есть долг хозяина дома, ноша чести, и что султан никогда не позволит кому-то из своих подданных пренебречь этим законом. Но как только «Серафим» выйдет в открытое море, он снова станет законной добычей, и султан, скорее всего, примет свою долю трофеев без малейших колебаний.

Имелось и другое соображение, по которому Хэл не спешил с «ремонтом»: следовало дать время «Йоркширцу» под командованием капитана Эдварда Андерсона успеть к оговоренному месту встречи. Хэлу более чем хотелось встретиться с Джангири в открытом море один на один, но он понимал: как только ему удастся разузнать, где находится островная база корсара, он найдет там мощные укрепления и гарнизон; а это значило, что ему понадобятся все силы, какие только он сможет собрать.

Если Эдвард Андерсон покинул мыс Доброй Надежды через неделю после «Серафима», то он, скорее всего, не попал в тот страшный шторм, а сильные ветра, начавшиеся после этого, могли ускорить его продвижение к Бомбею. И теперь до смены сезонов ветра дули ровно.

Но скоро муссон переменит направление и поможет Андерсону совершить обратный переход к берегам Африки. Тем не менее могло пройти еще много недель, прежде чем «Йоркширец» доберется до места. Так что спешить никуда не приходилось.

Команда «Серафима» весьма неторопливо взялась за установку верхних рей и рангоутов и закрепление их на мачтах, а плотники изображали ремонт и перекраску корпуса.

Через неделю после визита к британскому консулу Хэл послал Эболи на берег кое-что купить. В тот же вечер он вызвал Тома и Дориана в свою каюту. Сыновья постоянно докучали ему просьбами позволить им сойти на берег. Их энергия, слишком долго подавляемая, уже привела к нескольким опасным выходкам, и Хэл решил, что лучше дать им возможность сойти с корабля и отвлечься.

– Мы с Эболи намерены попозже послушать сплетни на улицах и рыночной площади в городе, – сообщил он на арабском языке. – И мне будут нужны для сопровождения двое молодых рабов.

Он улыбнулся, когда Том, воодушевившись возможностью, ответил ему на том же языке.

– Достопочтенный отец, вы окажете мне великую честь, если позволите вас сопровождать.

Хэл поправил его ошибки, но остался весьма доволен прогрессом в учебе Тома. Конечно, он еще не говорил как настоящий араб, но его уже поняли бы в любой компании.

Он посмотрел на Дориана:

– А что мой младший сын скажет по этому делу?

Дориан тут же изобразил предельное почтение:

– Возлюбленный отец, за такую доброту моя благодарность взрастет, как взлетает в небо струя фонтана!

– Похоже, я взрастил истинного поэта! – засмеялся Хэл.

Арабский Дориана был намного лучше, чем язык его старшего брата. И словарный запас впечатлял, и говорил он именно в том стиле, в каком высказался бы настоящий араб.

– Эболи купил для вас подходящую одежду. Соберитесь и приходите ко мне сразу после ужина.

Сам Хэл надел сандалии с переплетенными до колен ремнями, которые купил ему Эболи. На широком, расшитом золотом поясе висел спереди изогнутый кинжал в ножнах. Рукоятка оружия была изготовлена из отполированного носорожьего рога, похожего на желтый агат. Безрукавку тоже украшала серебряная и золотая вышивка, а на голову Хэл надел черный тюрбан. С густыми черными усами, похожим на клюв носом и кожей, потемневшей до оттенка промасленного тикового дерева, он выглядел как богатый капитан дау, возможно, работорговец или разбойник с Красного моря.

Сзади, под полы безрукавки, Хэл на всякий случай заткнул двуствольный пистолет.

Кожа его сыновей тоже настолько уже потемнела от солнца, что им не пришлось наносить грим, а волосы скрылись под головными уборами. Конечно, глаза Дориана были такого яркого зеленого цвета, что сразу выделялись на медно-золотистой коже, но многие патанские племена с севера Индии обладали светлой кожей и светлыми глазами.

С наступлением темноты они спустились в баркас, и, вместо того чтобы причалить к каменным ступеням порта, Хэл увел лодку к тихому пляжу в миле от города. Баркас он оставил под присмотром Большого Дэниела, и они направились по утоптанной тропе к городу.

Дома вокруг городской черты тонули в темноте, разве что кое-где в окошке верхнего этажа светилась случайная лампа, так что компания без труда добралась до узких улочек.

Зато когда они подошли к главной площади и рынку рабов, то увидели, что большинство лавок и палаток до сих пор открыты. Хэл выбрал лавку ковров, которую приметил еще во время визита к консулу Грею. Некоторые из ковров отличались прекрасным рисунком и качеством. Владелец лавки, некий Салим бин Талл, приветствовал его целым потоком слов, усадил на роскошный шелковый ковер и предложил густой сладкий кофе, приправленный кардамоном. Эболи и два мальчика-раба уселись сзади, в тени, и, следуя наставлениям Хэла, весь вечер хранили почтительное молчание.

– Какие у вас новости, эфенди? – задал бин Талл ритуальный вопрос, начиная беседу.

– Новости хорошие, – ответил Хэл.

По обычаю беседы, ему следовало дать такой же традиционный ответ, даже если его только что ограбили и лишили всего земного имущества, его жену изнасиловали, а его старший сын умер от укуса змеи.

– А у вас какие новости?

– Мои новости тоже хороши.

Пока они попивали кофе и не спеша болтали, трое или четверо родственников и друзей бин Талла, привлеченные появлением чужестранца, явились и сели в кружок. Постепенно, с должным соблюдением правил хорошего тона и протокола, зазвучали другие вопросы – речь зашла о реальных вещах.

– Вы говорите не как северянин, эфенди.

Они заметили акцент Хэла.

– Я из Морби, что в Гуджарате, это империя Великого Могола. Мой корабль стоит в порту.

Хэл изучил множество морских дау, что оказались поблизости от «Серафима», так что мог дать описание, удовлетворившее слушателей.

– Я приехал, чтобы купить рабов и продать кое-что на рынках Занзибара и Ламу.

– А какова жизнь в ваших краях?

– Племена махатхов и сикхи взбунтовались против императора, но мы с Божьей помощью их разобьем.

– Да поможет вам Бог!

– В этом мореходном сезоне старший сын императора, Асаф-хан, собирается совершить паломничество в Мекку с флотом в сотню кораблей.

– Слава Аллаху! Нет Бога, кроме Аллаха!

Все свои новости Хэл собрал еще на мысе Доброй Надежды, но они вполне удовлетворили бин Талла и его друзей. Они расслабились, стали более дружелюбными, и разговор пошел свободнее.

Хэл слегка поторговался за изумительный шелковый ковер из Персии, и когда расплатился золотыми мухурами, монетами достоинством в пятнадцать рупий, тепла в отношении к нему прибавилось.

– А вы видели в заливе английский корабль? – спросил кузен бин Талла.

– Такой большой, с черным корпусом? Он стоит в дальней части волнореза? Да, мое судно совсем близко от этого англичанина. Он, похоже, сильно пострадал, там команда постоянно работает на мачтах.

– Говорят, он попал в прошлом месяце в сильный шторм.

– Я тоже в этот шторм угодил, но милостью Божьей мы пережили его ярость.

– Слава Господу! Говорят, этот английский корабль возвращается из вашей страны, из Бомбея, это ведь во владениях Великого Могола?

Бин Талл огляделся вокруг, убеждаясь, что его не подслушивают какие-нибудь шпионы.

– Говорят, на этом корабле везут огромные сокровища, дар от Великого Могола королю европейцев! – негромко сказал он.

– Я тоже слышал об этом сокровище. – Хэл с трудом сдержал улыбку. – О нем много говорили, когда я покидал Аллахабад. – Он тоже понизил голос. – Говорят, там алмазов на двадцать лакхов!

– Нет! – взволнованно прошептал кузен. – Я слыхал, там изумруды, и стоят они пятьдесят лакхов! Говорят, Великий Могол просто опустошил свою сокровищницу!

– Похоже, это самое огромное сокровище из всех, что видывал мир! – Хэл испустил благоговейный вздох.

– А теперь оно лежит прямо здесь, рядом с нами! Хотелось бы мне хоть раз увидеть такое, – сказал еще кто-то.

Все замолчали, обдумывая такую возможность. Глаза мужчин сверкали от жадности при одной только мысли о такой горе чудес.

– А мне бы хотелось подержать их в собственных руках, – признался наконец бин Талл. – Просто для того, чтобы потом хвастать перед внуками!

Его кузен ехидно рассмеялся:

– Аль-Ауф сразу бы отобрал все у тебя из рук, кузен!

Мужчины усмехнулись, потом другой добавил:

– Аль-Ауф заодно и руки бы тебе отхватил.

– Видит Бог, это так!

– Верно! Верно!

Они расхохотались.

– А кто этот плохой человек? – с невинным видом спросил Хэл, потому что «аль-ауф» как раз это и означало.

– Ты блуждаешь по морям, но не слышал о нем? – удивился бин Талл. – Мне казалось, каждый моряк должен дрожать при звуке этого имени.

– Ну да, я невежда из дальней страны, – признал Хэл.

– Мусаллим бин Джангири – это кара неверных и меч ислама! Вот кто таков аль-Ауф, плохой человек!

Хэл почувствовал, как ускорилось биение его сердца, но сохранил безразличное выражение на лице и задумчиво погладил себя по подбородку.

– То есть аль-Ауф – корсар? – спросил он.

– Он отец и мать всех корсаров! – улыбнулся бин Талл.

– Похоже, он из тех, кого следует избегать. Но где же человек может найти аль-Ауфа, если он настолько глуп, чтобы искать его?

Бин Талл хихикнул и как следует затянулся кальяном. Вода в сосуде забулькала, мускусный аромат манго вылетел из губ бин Талла вместе с клубом дыма.

– Вы правы, эфенди. Только сумасшедший может захотеть искать аль-Ауфа. Но если вы способны найти в океане след тигровой акулы, то сможете узнать, где искать его корабль. Если вы знаете, где рождается морской туман, то сможете увидеть вдали тень его черных парусов.

– Вы словно говорите о некоем джинне, морском духе, а не о человеке из плоти и крови, – улыбнулся Хэл.

– Но он именно человек. Потому что я его видел собственными глазами, – похвастал кузен.

– О! И где вы его видели? Как он выглядит?

– Я его видел в Ламу. Там стоял его корабль. И я видел его на палубе. Выглядел он гордым, у него дерзкие глаза древних героев, он могучий человек, на него смотреть страшно!

– А его корабль?

Хэл понимал, что любое описание Джангири обязательно будет приукрашено из-за слепого страха и вряд ли может действительно говорить о внешности этого человека. Так что лучше было поинтересоваться описанием его корабля.

– Странно звучит, но это не дау, как можно было бы ожидать. Это французский корабль, имеющий множество парусов, – сообщил кузен. – Но все паруса черные.

– То есть его корабль похож на тот английский, что стоит в порту? – удивился Хэл.

– Да! Да! Похож, только намного больше, и на нем множество пушек.

Хэл подумал, что кузен, скорее всего, видел захваченный пиратом «Минотавр».

– И как много пушек? – спросил он.

– Много! Может, даже сто! – рискнул предположить кузен.

Он явно не был моряком, и вопрос не имел для него особого смысла.

– Если тот английский корабль когда-нибудь встретится с аль-Ауфом, – продолжил кузен, – его команде придется просить пощады у аль-Ауфа, только они ее не дождутся.

Вскоре после этого Хэл распрощался и ушел с Эболи и мальчиками.

Когда они гребли назад к «Серафиму», он сидел один на корме и вполуха слушал взволнованную болтовню Тома и Дориана с Большим Дэниелом – сыновья вспоминали во всех подробностях то, что они видели и слышали в городе и порту. Сам Хэл ощущал удовлетворение от результатов своей вылазки. Он никому, кроме консула Грея, не рассказывал о сокровищах Могола, и тем не менее их обсуждали в городе. К этому времени весть должна была уже долететь до ушей корсара.

«Серафим» еще три недели простоял в заливе, а потом Хэл отправился с прощальным визитом к консулу. После множества цветистых комплиментов и приветствий, которыми они обменялись, Хэл сказал:

– Я наконец закончил ремонт корабля и готов снова выйти в море.

– И когда вы планируете отплыть?

Грей все-таки перевел свое громадное тело в сидячее положение и с любопытством уставился на Хэла.

– Через три дня, с утренним отливом.

– Что ж… Хотя для меня честь принимать вас в моем доме, я понимаю ваше горячее желание возобновить прерванное путешествие. В особенности учитывая тот факт, что вы везете столь драгоценный груз. Я лишь могу пожелать вам попутного ветра и ровного хода.

Консул не проявил ни малейшего интереса к тому, чтобы уговорить Хэла отложить выход в море, скорее наоборот, готов был поторопить его. Для Хэла это означало только одно: Джангири аль-Ауф уже подготовился и, скорее всего, сейчас уже сидел в засаде в Мозамбикском проливе.

Последние три дня в заливе Занзибара были посвящены окончательной подготовке к сражению. Большой Дэниел тщательно осмотрел пушки и сменил заряды на свежие, шелковые мешки с порохом в погребе были наполнены и уложены рядом с лафетами. Эболи убедился в том, что все мушкеты и пистолеты снабжены новыми кремнями и заряжены. Точильные камни с жужжанием кружились, и во все стороны летели искры, когда абордажные сабли затачивали до остроты бритв, а наконечники пик точили вручную.

Но вся эта военная активность была тщательно скрыта от глаз любого возможного шпиона в заливе или на крепостных бастионах.

Хэл наблюдал за кораблями вокруг, высматривая какие-нибудь признаки необычного передвижения. С того момента, когда он в последний раз говорил с Греем, количество дау, приходящих в порт и выходящих из него, как будто увеличилось.

Многие лодки подбирались совсем близко к «Серафиму», и их команды забирались на мачты, чтобы поглазеть на высокий корабль. Это могло быть проявлением простого естественного любопытства, но Хэл пребывал в уверенности, что весть об их скором выходе в море уже передана в нужные уши вдали.

В их последнюю ночь в заливе Занзибара разразилась гроза, и пока гром перекатывал гигантские камни по крыше небес, а молнии превращали ночь в день, дождь заливал палубу «Серафима».

Мужчинам на палубе приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

После полуночи тучи рассеялись, и мириады звезд вспыхнули и замигали в небе, отражаясь в воде залива. Стало так тихо, что Хэл, лежа без сна на своей койке, слышал, как негромко напевает, восхваляя по-арабски Господа, вахтенный на одном из дау рядом с «Серафимом».

Человек – словно пены клочок на пути муссона,

Следи за Плеядами над головой и за Утренней звездой.

Только Господь ведает все пути океанов,

Только Господь пребывает вечно.

При первых проблесках рассвета на восточном горизонте Хэл поднялся и вышел на палубу. Береговой бриз принес с суши волны тепла, и «Серафим» шевельнулся на волне, стремясь к океану. Хэл кивнул Неду Тайлеру, и тот вызвал обе вахты, чтобы готовить корабль к выходу.

Команда хлынула на такелаж. Волной взлетели паруса, хлопая и вздрагивая, пока бриз не наполнил их, и «Серафим» развернулся носом к выходу из залива. Хэл отошел к поручням на корме и увидел, что четыре дау снялись с якорей и, подняв свои одинокие паруса, устремились вслед за «Серафимом».

– Похоже, они выбрали начало отлива, чтобы двинуться полным ходом, – проворчал стоявший рядом с Хэлом Нед.

– Всякое возможно, мистер Тайлер, даже то, что консул Грей – честный человек, – согласился Хэл.

– Думаю, и до луны дотянуться можно, капитан, – совершенно серьезно откликнулся Нед.

Хэл посмотрел вверх, на высокие стены форта, сиявшие в раннем свете жемчужной белизной, и вдруг насторожился.

На вершине башни восточного бастиона вспыхнула искра огня. И пока Хэл наблюдал, в воздух поднялась тонкая струйка белого дыма, тут же унесенная муссоном.

– Думаешь, они подали сигнал из крепости? – негромко спросил Хэл.

– Этот дым легко заметить даже с материка по другую сторону пролива, – высказал свое мнение Нед. – Или за двадцать лиг отсюда в море.

Пролив был таким узким, что, когда солнце показало свой сияющий край из-за горизонта, они увидели впереди землю Африки во всех подробностях, и ее далекие горные вершины загорелись солнечным огнем.

Хэл оглянулся. Маленькая флотилия дау по-прежнему шла у них в кильватере.

Хэл пока что поднял не все паруса, и на грот-мачте были взяты три рифа, так что «Серафим» шел легко, но не спеша. А два из преследовавших его дау двигались быстрее остальных. И они не отставали от «Серафима», в то время как другие постепенно удалялись.

– На палубе! На материке дым!

Голос Тома донесся с мачты, и Хэл прошел к поручням подветренного борта.

Тонкий столб дыма поднимался из зелени на одном из мысов, что охраняли извилистый берег, усыпанный белым коралловым песком. Дым имел неестественно белый цвет, серебристый, и тянулся строго вверх, пока его вдруг не подхватил ветер и не размазал в воздухе, превратив в длинную полосу над вершинами зеленых холмов.

Весь день они шли на юг. И, сопровождая их, все новые дымки взлетали над сушей, как только «Серафим» равнялся с каким-нибудь мысом или утесом, и этот дым был виден на много миль вокруг.

Флот мелких дау продолжал идти следом, два судна покрупнее держались в двух или трех милях позади. Но когда солнце начало опускаться к горизонту и окрасило клубящиеся облака красным и золотым, эти два дау взяли рифы на своих парусах и почти незаметно сократили разрыв – теперь даже в угасающем свете они отлично просматривались с палубы «Серафима». Через подзорную тубу Хэл видел множество людей, толпившихся на палубах дау.

– Думаю, они ожидают очень скорого начала событий, – сказал он Неду Тайлеру. – Я хочу, чтобы команда поужинала, пока еще день не кончился. Они должны быть готовы к ночным действиям.

Нед выглядел мрачно: даже могучий боевой корабль терял преимущества в ночи, выступая против никудышных по качеству, но многочисленных врагов. Под покровом темноты флот мелких дау мог подойти совсем близко и выбросить на палубу большого судна толпу вооруженных людей до того, как пушки сумеют их отогнать.

В этот момент с мачты раздался крик:

– На палубе! Маленькая лодка прямо по курсу! Похоже, терпит крушение!

Хэл быстро подошел к поручням впереди и поднял подзорную трубу. Он увидел корпус рыбацкого дау, перевернувшегося и наполовину затонувшего. Видна была только обшивка днища. Из воды вокруг торчали головы. Когда «Серафим» приблизился, люди замахали руками и закричали:

– Бога ради! Помогите! Вас Господь послал спасти нас!

Когда корабль оказался так близко, что уже различались лица людей, барахтавшихся вокруг дау, Хэл отдал приказ сбавить ход. «Серафим» повернул к ветру и медленно подошел к перевернутому дау.

– Отправьте баркас собрать их! – приказал Хэл.

Пока спускали баркас и он шел к барахтавшимся в воде, Хэл сосчитал головы.

– Двадцать два. Большая команда для такой маленькой лодки, мистер Тайлер.

– Да уж, капитан, необыкновенно большая.

Хэл отошел к трапу, где ждали Большой Дэниел и Эл Уилсон вместе с группой вооруженных матросов.

– Мы готовы оказать им гостеприимство, мистер Фишер?

– Встретим так, что им покажется, будто они в раю! – зло ответил Большой Дэниел.

Баркас, теперь битком набитый мокрыми, оборванными спасенными, пошел к «Серафиму», сидя глубоко в воде.

Внезапно Эл Уилсон тихо присвистнул, и его красивое смуглое лицо осветилось дьявольской радостью.

– Вон тот здоровяк на носу! С бородой! – Он показал на одного из спасенных. – Я его знаю. Боже, вот удовольствие – снова с ним встретиться! Он командовал бандой тех головорезов, которые напали на «Минотавр» точно таким же образом!

– Отойди назад, пожалуйста, мистер Уилсон, – тихо сказал ему Хэл. – Чтобы и он не узнал тебя. Пусть сначала поднимется на борт, а уже потом тебя увидит.

Баркас зацепился за цепи на корпусе «Серафима». Первый из спасенных поднялся по трапу – и тут же упал на колени.

Он прижался лбом к палубе, и стекавшая с его длинной мокрой одежды вода образовала лужицу вокруг него.

– Да благословят Аллах и все Его святые этот корабль! Ваши доброта и милосердие будут занесены в золотую книгу…

– Эй, парень, довольно!

Большой Дэниел рывком поднял его на ноги, а матросы оттеснили ошеломленного араба к поручням и окружили его.

Следующим по трапу поднялся высокий бородатый мужчина. Он раскинул руки, и его длинный мокрый балахон облепил худощавую фигуру.

– Это самый благоприятный из всех дней! Мои дети и мои внуки… – начал он звучным голосом.

– Салам алейкум, Рашид! – приветствовал его Эл Уилсон, шагнув вперед. – Мои глаза сотни долгих дней ждали счастья увидеть твое прекрасное лицо!

Рашид встревоженно уставился на него. Эл подошел ближе и улыбнулся. Араб узнал его и оглянулся в диком испуге, ища возможности сбежать, затем прыгнул к поручням. Эл Уилсон схватил его прямо в воздухе, на середине прыжка, и вернул на палубу. А потом прижал колено к пояснице пирата, а кинжал – к мягкой коже за его ухом.

– Прошу тебя, возлюбленный пророка, дай мне повод перерезать тебе глотку!

Он кольнул бородатого так, что тот взвизгнул и завертелся. Обхватив его другой рукой, Эл пошарил под мокрым балахоном – и извлек на свет огромный изогнутый кинжал. Он испытал его остроту на ухе Рашида, аккуратно срезав мочку. Ручеек крови потек вниз по бороде разбойника.

– А-а-а! Вполне острый! – весело сообщил Эл. – Должно быть, это тот самый клинок, которым ты отрезал нос моего старого товарища Бена Брауна и убил Джонни Уэйта.

Рашид всхлипнул и завыл, моля о милосердии:

– Бог свидетель, я ни в чем не повинен! Ты ошибся, принял меня за кого-то другого! Я просто бедный честный рыбак!

Остальные, уже поднявшиеся на палубу, стояли растерянной толпой, окруженные кольцом абордажных сабель.

Эл резко толкнул ноющего Рашида через палубу, к остальным разбойникам.

– Если кто-то из вас попытается сбежать или вытащить оружие, которое вы прячете под своим тряпьем, моим людям приказано сразу отрубить ему голову, – предупредил Хэл. А потом повернулся к Неду Тайлеру: – Пожалуйста, возвращай корабль на прежний курс.

Когда «Серафим» поймал ветер и пошел дальше по проливу, Хэл рявкнул на пленных:

– Раздевайтесь, все! До самой вашей немытой кожи!

Пленные протестующе закричали:

– Эфенди, это непристойно! Нагота опозорит нас в глазах Господа!

Хэл выдернул из-за пояса пистолет и, взведя курок, нацелился в голову Рашида.

– Снять одежду! Удивите нас длиной и силой ваших копий, как удивите всех в райских садах, когда я вас туда отправлю!

Рашид неохотно снял мокрую одежду и остался в одной набедренной повязке.

– Всё снять! – рявкнул Хэл.

Арабы один за другим сбросили одежду. Они клали ее на палубу с крайней осторожностью, опасаясь, как бы не звякнуло то, что спрятано в складках, или не ударилось слишком громко о доски.

Наконец они столпились с несчастным видом, пытаясь прикрыть срамные части ладонями, подвывая и твердя о своей невиновности. Снятая одежда грудой лежала на палубе.

– Обыскать! – приказал Хэл.

Эболи с Большим Дэниелом прощупали каждый предмет, извлекая целую коллекцию кинжалов, скрытых в балахонах. К тому времени, когда они закончили, на палубе собралась куча оружия.

– Рашид!

Хэл выделил из толпы лидера, и тот сразу рухнул на колени; по его щекам текли слезы, смешиваясь с кровью из раненого уха.

– Так что же задумал аль-Ауф? Какой сигнал ты должен ему подать, сообщая, что захватил мой корабль?

– Я вас не понимаю, эфенди! Я не знаю никого по имени аль-Ауф! Пощадите бедного рыбака! Если я не добуду рыбу, мои дети умрут от голода!

– Ничего, милостивый Аллах позаботится о твоих грязных сиротах, – заверил его Хэл и окинул взглядом перепуганных пленников.

– Ты!

На этот раз он выбрал разбойника самого злобного вида, со шрамами на лице и вытекшим глазом.

Эболи выдернул мужчину из общей массы. Он накинул ему на шею короткую тяжелую цепь и закрепил ее замком.

– Спрошу еще раз, – усмехнулся Хэл, посмотрев на Рашида. – Каков сигнал?

– Бога ради, эфенди, я не знаю никакого аль-Ауфа, не знаю никаких сигналов!

Хэл кивнул Эболи, и тот поднял араба и легко, как ребенка, отнес к поручням. Подняв мужчину над головой, Эболи швырнул его за борт. Разбойник ударился о воду и мгновенно исчез, увлеченный на глубину тяжестью цепи.

Ужасающее молчание воцарилось на палубе, умолкли даже английские моряки. Им и в голову не приходило, что их капитан может быть таким жестоким. А потом голые разбойники тихо завыли и все как один упали на колени, закрыв лица ладонями, как будто умоляли сохранить им жизнь.

– Сигнал? – тихо спросил Хэл, в упор глядя на Рашида.

– Видит Бог, не знаю я никаких сигналов!

– Возьми его, – сказал Хэл Эболи.

Эболи схватил Рашида за пострадавшее ухо и потащил, окровавленного и визжащего, к борту. Там он швырнул пирата на палубу и, поставив ему на спину здоровенную босую ногу, чтобы прижать Рашида к доскам, обернул его шею другим куском цепи.

А потом легко поднял разбойника над головой.

– Брось его акулам, – приказал Хэл. – Хотя даже их может затошнить от такой падали.

– Я тебе скажу! – заорал Рашид, брыкаясь в воздухе. – Только вели этому черному шайтану отпустить меня, и я тебе скажу!

– Держи его над водой, – велел Хэл.

Ухватив бандита за лодыжки, Эболи свесил его за поручни, над кильватерной волной «Серафима».

– Говори, – негромко пророкотал он. – Да поскорее, а то у меня руки уже уставать начали. Мне не удержать тебя долго.

– Два огня! – завизжал Рашид. – Два красных фонаря на мачте! Это сигнал аль-Ауфу, что корабль у нас в руках!

Эболи вытащил его обратно и бросил на палубу.

– Каким курсом ты должен идти? Где встретишься с ним? – спросил Хэл.

– Он мне велел идти на юг, держаться у берега, двигаться к Раш-ибн-Кхаму.

Хэл знал, что это довольно большой мыс, выдающийся в пролив.

– Заковать всех в цепи, запереть на полубаке и постоянно охранять! Если кто-то попытается сбежать – стреляйте, – приказал Хэл Эболи по-арабски, чтобы пленники его поняли.

Когда солнце, пылая, погрузилось в море, Хэл убавил парусов и отошел подальше от берега, как сделал бы любой опытный капитан, когда суша так близко с подветренной стороны. Они медленно двигались на юг; раз или два в начале ночи наблюдающие замечали тусклый свет то на одном, то на другом дау, тенью скользивших за ними.

Хэл полагал, что аль-Ауф, находясь на борту «Минотавра», скорее всего, будет рассчитывать, что его люди захватят «Серафим» тогда, когда большая часть команды заснет. И потому ждал до четвертых склянок ночной вахты, до двух часов, прежде чем приказал зажечь два красных сигнальных фонаря и поместить их на носу корабля и на мачте. Они светились в ночи, как глаза дракона.

Потом Хэл велел Эболи и еще двадцати матросам надеть все еще мокрые балахоны пленных арабов. Пока матросы путались в незнакомой одежде, Хэл спустился в свою каюту и быстро надел то, в чем на Занзибаре совершил вылазку в ночной город. Когда он вернулся на палубу, «Серафим» тихо скользил по темным водам. Вскоре луна зашла, и темные очертания суши с жемчужным ожерельем фосфоресцирующего прибоя исчезли во тьме.

Хэл обошел палубу и обратился к каждой группе людей, сидевших на корточках у бойниц.

– Момент очень опасный, – тихо говорил он. – Будьте настороже. Они могут очутиться прямо перед нами раньше, чем мы их заметим.

За два часа до рассвета, в самый темный час ночи, Хэл послал за своими сыновьями. Когда они предстали перед ним, Том был насторожен и взвинчен от волнения, но Дориан, похоже, до этого момента спокойно спал, потому что он то и дело зевал, потирая глаза.

– Я хочу, чтобы вы оба сейчас же поднялись на мачту, – строго произнес Хэл. – Если корабль вступит в бой, вы должны оставаться там, что бы ни происходило на палубе внизу. Вы меня поняли?

– Да, отец. – Тусклый свет выхватывал из тьмы напряженное лицо Тома.

– Ты отвечаешь за своего брата, Том, – повторил Хэл то, что уже говорил много раз прежде. – Дориан, ты должен повиноваться Тому, что бы он ни приказал.

– Да, отец.

– Я буду очень занят. Я не смогу присматривать за вами. Поэтому хочу знать, что вы оба в безопасности высоко над сражением.

Он подошел вместе с ними к основанию грот-мачты и под прикрытием ночи обнял сыновей за плечи, крепко прижав к себе:

– Да возлюбит вас Господь, мальчики, как я вас люблю. Не пытайтесь геройствовать, просто держитесь подальше от опасности.

Он проследил, как они ловко поднимаются по вантам и исчезают в темноте над головой. А потом вернулся на свое место на шканцах.

С рассветом снова пошел дождь, так что ночь затянулась. Потом тучи разбежались, словно в испуге перед встающим солнцем, и день нахлынул с театральной внезапностью. Оказалось, что за ночь из-за капризов течения в узком проливе «Серафим» прибило слишком близко к берегу.

В двух милях по правому борту встал Африканский материк, обрамленный белыми песками и клыками коралловых рифов, которые скалились в мелких зеленых прибрежных лагунах. Прямо по курсу выгнулся китовой спиной мыс Раш-ибн-Кхам, выдававшийся в пролив.

Хэл тихо приказал сменить курс, чтобы обойти его.

За ночь весь флот преследовавших корабль дау, привлеченный сигнальными фонарями на «Серафиме», сократил расстояние между ними.

Шедшее первым судно, водоизмещением около сотни тонн и битком набитое людьми, находилось меньше чем в кабельтове за кормой корабля. Как только они увидели, что «Серафим» с магической внезапностью возник перед ними из растаявшей темноты, они разразились восторженными криками и принялись палить в воздух.

Благодаря сигнальным фонарям они явно поверили, что корабль уже в руках аль-Ауфа. Фонтанчики ружейного дыма взлетели вверх, голоса и выстрелы доносились через водное пространство, когда на дау принялись отплясывать и махать руками.

– Поприветствуйте их, ребята, – велел своим людям Хэл. – На арабский манер.

Матросы запрыгали и тоже стали махать руками; их балахоны раздувал утренний бриз. Хэл не стал замедлять ход корабля, так что дистанция до дау осталась прежней.

А Хэл смотрел вперед, оценивая расстояние до зеленого мыса. И тут почувствовал, как у него все сжалось в груди и дыхание прервалось: впереди, меньше чем в двух милях, вдруг явил себя большой корабль с прямыми черными парусами. Корабль обходил мыс.

Хэл сразу понял, что тот стоял на якоре в заливе за мысом, выжидая в засаде, пока сигнальные дымы вдоль берега сообщали о приближении «Серафима». И теперь ринулся навстречу. За кораблем следовала целая орда малых суденышек дау, с дюжину или больше.

К Хэлу подбежал Эл Уилсон, его темные глаза горели азартом.

– Это старый «Минотавр»! – выкрикнул он. – Я его где угодно узнаю, капитан!

– Спасибо, мистер Уилсон, я и сам так подумал.

Хэл не позволил эмоциям отразиться на лице и просто повернулся к Неду Тайлеру:

– Идем прежним курсом.

Пока два корабля быстро сближались, Хэл изучал «Минотавр» через подзорную трубу. Прошло меньше двух лет с тех пор, как этот корабль попал в руки аль-Ауфа, но Хэл сразу заметил, что его паруса и снасти успели прийти в плачевное состояние. Ни один английский капитан никогда не допустил бы такого на своем корабле.

Вдобавок к этому кораблем явно управляли из рук вон плохо. Возможно, его капитан привык ходить под треугольным латинским парусом и просто не имел опыта работы с такой сложной оснасткой, с многоярусными прямыми парусами. И теперь марсель обвис, и паруса на грот-мачте находились в полном беспорядке: ветер не наполнял их и они беспомощно дрожали.

А по тому, как корабль сносило в подветренную сторону, Хэл без труда определил, что его корпус наверняка прогнил и облеплен водорослями.

Беспорядочная толпа мужчин выстроилась вдоль поручней и повисла на вантах, в безумном веселье размахивая оружием. Хэл прикинул, что там не меньше трех сотен пиратов, и его пробрало холодком опасения, когда он представил, как вся эта дикая орда хлынет на палубу «Серафима».

Но он не сделал ничего, что могло насторожить корсара.

А тем временем замаскированные английские моряки на палубе изображали такую же безумную пантомиму, приветствуя морского разбойника.

«Минотавр» нес двадцать пять орудий по каждому борту, а его надводная часть была почти вдвое шире, чем у «Серафима». Если бы корабль вела опытная рука, «Серафим» не смог бы с ним сравниться. «Что ж, – подумал Хэл, – будем надеяться, что и артиллеристы у них соответствуют мореходному искусству».

Корабли шли навстречу друг другу, пока не стало казаться, что они вот-вот столкнутся. Сопровождавшие «Минотавр» дау крутились возле него, как стая утят.

Они уже сошлись так близко, что Хэл мог рассмотреть носовую фигуру, то самое мифологическое существо – наполовину человек, наполовину бык.

Корабли не останавливались, и Хэл наконец уже смог прочитать имя – «Минотавр», хотя позолота с букв осыпалась и поблекла от соли.

Подняв подзорную трубу, Хэл осмотрел палубу «Минотавра». И почти сразу отметил высокую фигуру в черной одежде, стоявшую в стороне от шумных матросов-арабов. Он ничуть не усомнился, что это и есть аль-Ауф, Плохой Человек.

Как там описывал его кузен бин Талла?

«Выглядел он гордым, у него дерзкие глаза древних героев, он могучий человек, на него смотреть страшно!»

«Что ж, он не слишком преувеличил», – мрачно подумал Хэл.

На голове аль-Ауфа красовался высокий зеленый тюрбан, скрепленный драгоценным камнем над самым лбом: камень бросал яркие отсветы в косых лучах раннего солнца. Широкие плечи говорили о силе, а под складками свободной одежды тело двигалось легко и плавно, словно огромная хищная кошка. Длинные концы напомаженной бороды аль-Ауфа, аккуратно разделенной на две части, спадали за плечи.

Корабли еще больше сблизились, и Хэл уже видел черты лица аль-Ауфа: темные глаза, над которыми нависли густые черные брови, орлиный нос над тонкой линией рта… Лицо твердое и жестокое, как сама безжалостная Аравийская пустыня, породившая его.

Стволы пушек высунулись наружу из открытых орудийных портов «Минотавра». Легкий голубой дымок предупредил Хэла, что фитили уже подожжены, а артиллеристы стоят у пушек. Аль-Ауф оказался хитер и достаточно осторожен, чтобы просто так принять на веру красные фонари «Серафима».

Хэл прищурился, когда расстояние между кораблями сократилось до кабельтова, а аль-Ауф и не думал уступать дорогу. Некоторые люди на носу «Минотавра» перестали прыгать и не слишком уверенно оглядывались по сторонам.

– Готовь орудия!

Хэл медлил до последнего допустимого момента, и теперь его приказ мгновенно передали на палубу внизу.

И тут же корабль сотрясли тяжелые удары. Деревянные молотки выбили клинья из-под лафетов. За этим последовал треск, когда распахнулись крышки орудийных портов, затем пушки подкатили к бойницам, из которых сразу выглянули, нацелившись на противника, черные морды орудий. Хэл представил вспыхнувший на борту «Минотавра» ужас, когда там увидели, что корабль, который они считали беспомощной и безоружной жертвой, вдруг прямо у них на глазах превратился в опасного военного врага.

Аль-Ауф отреагировал мгновенно. Он развернулся к рулевому, но отданный им приказ заглушили ветер и крики его собственной команды. «Минотавр» развернулся носом к ветру. Это был ошибочный маневр, вызванный намерением избежать столкновения с нежданной угрозой бортовых орудий «Серафима».

– Не слишком умно, – с удовлетворением пробормотал Хэл. – Куда лучше было бы встать борт к борту.

«Серафим» шел тем же курсом.

– Мистер Фишер! – позвал Хэл. – Я намерен пройти у него под носом. Стреляйте, как только сблизимся.

Большой Дэниел подбежал к первой по правому борту орудийной команде и быстро проверил расположение тяжелого оружия и прицел. Выстрелы должны были в упор бить по цели. А сдвинув стволы чуть ниже, можно было раздробить весь корпус «Минотавра».

Нелепый поворот «Минотавра» привел к тому, что ветер теперь дул ему навстречу. Он напирал на паруса, корабль теперь просто не мог лечь на другой курс.

– На один румб против ветра! – приказал Хэл рулевому.

«Серафим» слегка повернул и пошел перед носом «Минотавра», так близко, что чуть не задел выдающийся вперед бушприт. Ни одна из пушек пирата не могла его достать, зато все до единого орудия по правому борту «Серафима» целились прямо на золоченый нос «Минотавра». Большой Дэниел поднес горящий фитиль к запалу первого орудия, оно выстрелило с оглушительным грохотом и отпрыгнуло назад, натянув сдерживавшие его цепи.

Длинный плюмаж порохового дыма дотянулся до носа «Минотавра», а его обшивка разлетелась, превратившись в гудящее облако щепок.

Этот единственный выстрел разбил нижнюю палубу «Минотавра», где ждали у своих пушек артиллеристы, и заставил пиратский корабль накрениться.

На борту «Серафима» раздавались крики и призывы к Господу, когда ядро пролетело вдоль всей нижней палубы пирата.

Большой Дэниел перешел ко второй пушке и проверил прицел.

«Серафим» степенно скользил мимо покосившегося «Минотавра», пока вторая пушка не оказалась нацеленной как надо.

Дэниел снова поднес фитиль… новый оглушительный выстрел, огонь и дым… Тяжелое железное ядро на этот раз прошло насквозь через нос «Минотавра», и ветер снова донес крики раненых и умирающих.

Пушки «Серафима» палили одна за другой, «Минотавр» качался и крутился на месте, не в состоянии ответить под градом мощных ударов.

Хэл видел зеленый тюрбан аль-Ауфа над головами толпы разбойников, охваченных паникой: тот пытался как-то организовать их, заставить развернуть паруса, чтобы его корабль смог все же поймать ветер и уйти из-под ужасных ударов, обрушивавшихся на него.

А на «Серафиме» матросы, сидевшие на реях, стреляли из мушкетов по палубе «Минотавра». Даже имея гладкоствольные ружья, не слишком точные, они почти не промахивались, потому что огромная толпа пиратов беспорядочно металась под огнем. Оглушительный гром пушек перемежался резкими звуками выстрелов фальконетов, осыпавших палубу «Минотавра» картечью.

Хэл посмотрел наверх, убеждаясь, что оба его сына в безопасности, и увидел, что Том быстро перезаряжает фальконет. Голова Дориана торчала из-за плеча старшего брата – младший подпрыгивал от возбуждения, и Хэлу показалось, что он даже слышит его высокий голос сквозь шум битвы.

Вся батарея правого борта «Серафима» дала по выстрелу, громя беспомощный «Минотавр», и это стало чудовищной бойней. Хэл видел кровь, лившуюся из открытых орудийных портов и шпигатов яркими потоками; они стекали вниз по обшивке, оставляя алые следы.

– Ляжем бортом к ним, – предупредил Хэл Неда.

Он выждал, пока не выстрелила последняя пушка, и «Серафим» прошел мимо своей жертвы, а потом в момент затишья отдал новый приказ.

– Один залп, когда будем борт к борту, и на абордаж под прикрытием дыма!

Команда разразилась одобрительными криками и схватилась за оружие – пики, абордажные сабли и топоры.

Хэл знал: когда они окажутся на палубе «Минотавра», противник все еще будет превосходить их числом, но Хэл доверял умению своих людей, их воинственному духу и видел, что арабы слишком растеряны.

«Серафим» совершил аккуратный маневр, развернувшись в обратную сторону так, что корабли встали параллельно друг другу. Но расстояние между ними было еще слишком велико. Хэл приказал изменить положение парусов, чтобы быстрее подойти к «Минотавру».

Одно из малых дау, шедших за вражеским кораблем, оказалось прямо перед носом «Серафима». Его команда, понимая, что не сможет избежать столкновения, в ужасе уставилась на высокий корабль, нависший над ними.

Кое-кто просто бросился в воду, другие застыли от страха, когда «Серафим» налетел на дау. Его обшивка затрещала и развалилась, и обломки дау исчезли под днищем корабля, а крики команды быстро затихли.

«Серафим» сделал поворот, ветер теперь дул ему строго в корму, и он, набрав скорость, рванулся к «Минотавру». Однако пират наконец-то сумел развернуться и начал удирать.

Расстояние между ними не превышало теперь половины выстрела из мушкета, примерно сотню ярдов, и Хэл видел, как аль-Ауф возвращает своим людям боевой дух с помощью крика и колотушек. Одна или две из тяжелых пушек «Минотавра» громыхнули наконец. Но снаряды пролетели мимо «Серафима» не меньше чем в пятидесяти ярдах, запрыгав по воде, как пущенный ребенком камешек при игре в утку и селезня. Потом несколько снарядов пронеслись высоко над палубой «Серафима», и одно из его поперечных креплений треснуло со звуком пистолетного выстрела. Но «Серафим» продолжал безжалостно нагонять пирата. «Минотавр» слишком медленно набирал скорость, большая часть его парусов все еще висела безжизненно.

Теперь корабли почти соприкасались.

– Подводи так, чтобы забросить крюки! – закричал Хэл и посмотрел на тех, кто стоял наготове у цепей.

Матросы уже раскручивали над головами тяжелые абордажные крюки, придавая им нужную скорость, чтобы швырнуть их и зацепить вражеский корабль.

Хэл видел, что аль-Ауф бросил бесполезные попытки заставить своих людей сразиться с «Серафимом». Вместо этого он подбежал к одной из пушек, брошенных артиллеристами. Бородатое лицо не выказывало ни малейших признаков страха. Пират выхватил из трубки рядом с пушкой тлеющий фитиль и посмотрел в сторону «Серафима». А потом глянул прямо на Хэла, и его губы искривились в злобной ухмылке. В это мгновение Хэл ощутил, что ни один из них никогда не забудет другого. А аль-Ауф поднес к запалу пушки тлеющий фитиль. У него не было времени разворачивать ее. Это был просто жест отчаяния, безумный бросок кости в суматохе сражения.

Вместе с длинным хвостом огня и дыма тяжелое железное ядро пролетело сквозь фальшборт «Серафима», достигло фок-мачты, попутно размазав по палубе двух английских матросов, и ударило по основанию мачты. Она дрогнула, покачнулась, а потом начала крениться, обрывая такелаж, и древесина ломалась и трещала, набирая скорость падения.

Хэл увидел, как его корабль прямо у него на глазах из быстрой боевой машины превращается в калеку. Потом из наблюдательного гнезда на верхушке падавшей мачты вылетели две человеческие фигуры, крутясь в воздухе, как пущенные из пращи камешки. На одно мгновение они обрисовались на фоне серых дождевых облаков, а потом рухнули в воду.

– Том! – в ужасе закричал Хэл. – Ох, боже… Дориан!

Сидя в гнезде, Том смотрел на палубу «Минотавра», на орду арабов в тюрбанах и разноцветных балахонах. Он разворачивал свой фальконет на подвижной опоре, направляя его почти прямо вниз.

– Стреляй! – закричал рядом с ним Дориан. – Стреляй, Том!

Том отлично видел те страшные разрушения, что причинили вражескому кораблю пушки «Серафима». Планширы пирата были разбиты вдребезги, везде торчала белая древесина, а бушприт повис в путанице канатов. На другой палубе одна из пушек угодила под прямой удар и слетела с лафета. Под ней лежали два неподвижных араба.

Убитые и раненые валялись на палубе, перепуганная команда скользила и падала на красной от крови палубе, спотыкаясь о трупы, сбиваясь на одну сторону палубы, подальше от грозных орудий «Серафима».

– Стреляй! – Дориан сжатым кулаком колотил по плечу брата. – Почему ты не стреляешь?

Но Том выжидал момента. Он знал, что ему понадобится пять минут, чтобы перезарядить длинноствольный фальконет в неудобном гнезде, а за это время он мог упустить наилучший шанс.

– Всегда жди правильного момента! – так учил его Большой Дэниел. – Не пали куда попало. Подпусти врага ближе и бей наверняка.

Дальнюю сторону палубы «Минотавра» заполняла толпа.

Кто-то из пиратов взобрался на поручни, готовясь прыгнуть в воду и попытаться доплыть до одного из маленьких дау, лишь бы не ждать залпа «Серафима» и волны бешеных дьяволов, которые вскоре могли прыгнуть на палубу. Пираты толкались и дрались, ища укрытия. Том отчетливо видел темные, перекошенные ужасом лица, которые оглядывались на «Серафим», уже нависавший над ними.

Тщательно прицелившись в самую гущу толпы, Том поднес фитиль к запалу. Дым и обрывки горящего пыжа ударили ему в лицо, и он на несколько секунд ослеп. Потом дым рассеялся, и Том увидел, что заряд картечи сделал толпу внизу реже. По меньшей мере дюжина фигур в балахонах упала, конвульсивно колотясь в собственной крови.

– О, отличный выстрел! Отличный выстрел! – визжал Дориан.

– Помоги перезарядить, – сказал Том и повернул фальконет так, что его ствол уставился в небо.

Дориан прочистил щеткой ствол и, отмерив порцию пороха из кожаного мешка, засыпал его внутрь, а Том забил ком пакли.

И именно в это мгновение гнездо под ними вздрогнуло, мачта накренилась – удар железного ядра, пущенного аль-Ауфом, раздробил ее древесину. Том уронил шомпол и схватился за канат в боковой части гнезда. Другой рукой он обхватил Дориана и прижал к себе.

– Том, что случилось? – в испуге закричал Дориан и вцепился в брата.

– Держись крепче, Дорри!

Том старался не показать собственный ужас, когда мачта качнулась, дернулась и наконец наклонилась так, что они увидели прямо под собой бурные волны.

– Мы падаем, Дорри. Держись за меня!

Фок-мачта неторопливо клонилась, и братьев оглушил скрежет ломавшихся бревен, треск и свист лопавшихся канатов…

А мачта увлекала их вниз все быстрее и быстрее, так что у братьев перехватило дыхание.

– Я не могу удержаться! – в отчаянии крикнул Том.

Братья все так же цеплялись друг за друга, когда их выбросило из холщового гнезда, и они полетели вниз сквозь мечущиеся в воздухе канаты и обломки; это было долгое, невыносимо долгое падение, пока они наконец не ударились о поверхность моря и не ушли глубоко в зеленую воду.

Удар о воду оторвал Дориана от Тома. А Том, даже очутившись на глубине, открыл глаза в попытке найти Дориана.

Вырвавшись на поверхность, он глотнул воздуха, но на уме у него было только одно – найти младшего брата. И хотя глаза у него щипало от соленой воды, он оглядывался вокруг.

– Дорри! – Он закашлялся. – Дорри, где ты?

Сломанная мачта «Серафима» повисла над бортом, ее паруса в полном беспорядке упали на воду, как гигантский плавучий якорь, развернув нос корабля в сторону, и теперь «Минотавр» быстро удалялся.

Очутившись в путанице канатов и парусины, Том изо всех сил пытался высвободиться. Его ноги обхватил обрывок снастей, и Тому пришлось схватиться за обломок поперечного бруса, чтобы приподняться над водой и оглядеться.

– Дорри!

Он почти визжал от панического ужаса. В это мгновение голова Дориана появилась над водой в тридцати футах от того места, где застрял Том. Дориан почти захлебнулся, он задыхался и кашлял, выплевывая воду. А корабль продолжал разворачиваться, и расстояние между братьями быстро увеличивалось.

– Дорри, держись! – кричал Том. – Я сейчас!

Он отпустил брус и поплыл к брату.

Но канат тут же снова обернулся вокруг его ног.

– Том! – Дориан увидел его и протянул к брату руку. – Том, помоги! Прошу, прошу, Том…

Его уносило на открытую воду.

– Я сейчас, сейчас, Дорри…

Том бил ногами, сражаясь с державшим его канатом, но это напоминало попытки оторвать от себя щупальца гигантского осьминога. Голову Дориана накрыла волна, снова загнав его в глубину.

Когда он опять вынырнул, он уже удалился еще на двадцать футов и беспомощно колотил по воде руками, стараясь держать голову над поверхностью.

– Плыви, Дорри! – закричал Том. – Плыви, как я тебя учил!

Дориан услышал его и слегка упорядочил свои движения.

– Ногами, Дорри! – снова крикнул Том. – И руками греби!

Дориан стал чуть более решительно сражаться с волнами, но его подхватило течение.

Том нырнул, схватил конец каната и стал разматывать его, освобождая ноги. Но силой движения воды линь натянуло так, что, как ни старался Том, обдирая в кровь пальцы, петли не поддавались. Почувствовав необходимость глотнуть воздуха, и он выскочил на поверхность.

Глубоко вздохнув, он прежде всего поискал взглядом Дориана. И увидел его уже в сотне футов от себя. Лица Дориана было не рассмотреть, но его отчаянный крик доносился до старшего брата:

– Том, помоги!..

В этот момент обломки повернуло течением, и Тома увлекло под воду, на этот раз так глубоко, что у него заболели уши, а в череп словно вонзили бурав.

Том отдирал от себя веревку, чувствуя, как ломаются ногти до самых корней. Боль в груди, потребность в воздухе стали нестерпимыми, но он продолжал бороться, хотя силы уже покидали его.

В глазах Тома начало темнеть, но сила воли его не покидала. «Я не сдамся». Только это и гудело в его уме. «Я нужен Дорри. Я не могу позволить себе утонуть».

Потом он почувствовал, как его схватили могучие руки. Когда Том снова открыл глаза, выдернутый из тьмы, в нескольких дюймах от себя увидел лицо Эболи с широко открытыми глазами; линии шрамов и татуировок на его темном лице придавали чернокожему наставнику вид некоего жуткого глубинного монстра. В зубах Эболи держал нож, от уголков его рта поднимались серебристые пузырьки.

Эболи видел, как мальчики упали вместе со сломанной мачтой, и тут же без малейших колебаний покинул свой боевой пост. За то время, что понадобилось ему, чтобы пересечь палубу и оказаться у поручней на другой стороне, Дориана унесло от корабля ярдов на пятьдесят. В отчаянной спешке Эболи сорвал с себя исламский балахон и тюрбан и, оставшись в одних штанах, подскочил к поручням и замер на мгновение, стараясь понять, кому из братьев грозит более серьезная опасность.

Дориан как будто держался на воде, но его уносило в сторону арабских дау.

А Том оказался в ловушке мокрых парусов и перепутанных снастей. Эболи разрывался пополам, оба мальчика были для него одинаково любимыми. И он не мог выбрать…

И тут одно из поперечных креплений фок-мачты рухнуло в воду с громким треском. Том, не в силах вырваться из снастей, ушел под воду. Эболи бросил отчаянный взгляд на голову Дориана, совсем уже крошечную вдали, выхватил из ножен на поясе кинжал и, зажав его в зубах, прыгнул за борт.

Он оказался почти точно в том месте, где исчез Том. Набрав в грудь воздуха, Эболи погрузился в воду, держась за один из канатов. Он всматривался в муть, созданную кружением обломков и пузырей.

Уйдя еще немного глубже, он увидел Тома в зеленоватой полутьме. Том едва шевелился, почти задыхаясь, а вокруг его ног обмоталась желтая веревка, словно некий безголовый питон.

Эболи подобрался к Тому и схватил его за плечи, всматриваясь в лицо. Глаза Тома были открыты, и Эболи крепче обнял его одной рукой, вселяя надежду. Схватив кинжал, Эболи потянулся к канату на ногах Тома. Он не стал рубить его сгоряча, потому что кинжал был острым как бритва, а веревка плотно обхватила ноги Тома. Нет, Эболи аккуратно стал перерезать узел за узлом, отбрасывая в сторону освободившиеся концы, пока Том наконец не освободился.

Тогда Эболи подхватил его под мышки и увлек наверх.

Они вырвались из воды, и Эболи, даже не успев еще наполнить как следует воздухом свою огромную грудь, поднял повыше лицо Тома и всмотрелся в глаза юноши, ища признаки жизни. Том вдруг яростно закашлялся, изверг поток соленой воды и попытался вздохнуть.

Эболи подтащил его к рухнувшей мачте и прислонил к ней, с такой силой хлопая по спине Тома ладонью, что вся проглоченная Томом вода окончательно вылетела наружу, а в его горле засвистел наконец воздух.

Эболи тем временем отчаянно оглядывался, ища Дориана.

Над поверхностью моря плыл пороховой дым, постепенно отступая к берегу. Орудия все еще продолжали палить нестройным хором, но постепенно умолкали по мере того, как два корабля расходились все дальше и дальше.

Эболи сразу увидел, что «Минотавр» отошел больше чем на полмили, паруса на нем были подняты и ветер нес корабль на север.

«Минотавр» не попытался воспользоваться преимуществом, хотя «Серафим» серьезно пострадал, и не стал нападать на противника, неспособного маневрировать.

Вместо этого он просто удирал. Эболи не стал тратить зря время, любуясь на него, а снова стал искать Дориана.

Три небольших дау на приличном расстоянии кружили возле «Серафима», как шакалы вокруг раненого льва. Эболи знал: если бы «Серафим» дал понять, что способен погнаться за ними, они бы мгновенно ушли на мелководье лагуны и под прикрытие коралловых рифов, куда большой корабль не смог бы пройти за ними. Но «Серафима» держали обломки, повисшие через борт, и он не мог поймать ветер. Он просто дрейфовал, и течение постепенно увлекало его к фатальным кораллам.

Эболи видел, что Большой Дэниел уже собрал людей с топорами и принялся расчищать завалы. Эболи попытался докричаться до людей на палубе, зовя на помощь, но они были слишком заняты работой, и его голос просто не доносился до них сквозь стук топоров по древесине. Потом вдруг Эболи увидел, как один из баркасов поспешно спустили на воду. И матросы, взявшись за весла, погнали лодку туда, где Эболи и Том висели на сломанной фок-мачте.

Эболи с изумлением заметил, что на руле стоит сам Хэл. Должно быть, он оставил корабль на попечение Неда Тайлера, а сам бросился спасать сыновей. Когда баркас подошел ближе, Хэл вскочил на ноги и закричал:

– Где Дориан? Бога ради, ты его видел?

У Эболи не хватало воздуха для ответа, но баркас уже через минуту подошел к ним; трое матросов перегнулись через борт и втащили Эболи на палубу. Затем выдернули из воды Тома и, бросив его на палубу между банками, моментально вернулись на свои места.

Эболи с облегчением увидел, что Том пытается сесть, и потянулся к нему, чтобы помочь, когда Хэл повторил свой вопрос.

– Бога ради, Эболи, где Дориан?

Все еще не в силах говорить, Эболи просто показал в сторону клубов плывшего над водой дыма.

Хэл вскочил на банку и прикрыл глаза ладонью от косых лучей раннего утреннего солнца.

– Вон он! – закричал он с огромной радостью. И тут же рявкнул на гребцов: – Нажимай, парни! Жмите изо всех сил!

Баркас набрал скорость, длинные весла ритмично взлетали и опускались, гоня лодку к крошечной точке – голове Дориана, подпрыгивавшей на волнах в четверти мили от них.

Похоже, внезапная суета на воде в стороне от «Серафима» привлекла внимание людей на одном из тех дау, что болтались у корабля. Арабы стали показывать пальцами на голову Дориана, их взволнованные крики донеслись до людей на баркасе. Мужчина на корме дау быстро повернул руль, меняя курс. Его команда подняла единственный латинский парус, и дау помчалось к мальчику, стараясь обогнать баркас и добраться до него первой.

– Нажимай! – закричал Хэл, заметив опасность.

Эболи снова опустил Тома на палубу и быстро спихнул с места одного из гребцов. И всей своей силой налег на весло.

Его мышцы вздувались от напряжения.

– Все вместе, раз-два!

Баркас прибавил ходу, рассекая носом волны; брызги летели на напряженные спины матросов, спешивших к Дориану.

Тут очередная высокая волна подняла мальчика, и он увидел баркас. Дориан поднял одну руку и помахал. Из-за расстояния выражение лица мальчика еще не различалось, но было ясно, что он пока не заметил дау, скользившее к нему с другой стороны.

– Плыви, парень! – закричал Хэл. – Плыви нам навстречу!

Но Дориан его не слышал. Он еще раз слабо махнул рукой; он явно терял силы. Утренний бриз был легким и прерывистым, и баркас шел быстрее, чем дау, но расстояние…

Дау было ближе к Дориану.

– Ребята, скорее! – умолял Хэл. – Надо добраться до него раньше, чем они!

Он почувствовал, как по его лицу ударил порыв ветра, затих на мгновение, потом стал дуть сильнее и более уверенно. Море потемнело, ветер натянул парус дау, как винный мех. И судно рванулось вперед.

Дориан явно услышал крики арабов, потому что посмотрел в ту сторону – и отчаянно заработал руками, пытаясь уплыть как можно дальше от разбойников.

Хэл в смятении пытался оценить относительное расстояние и скорость двух судов и понимал, что баркасу не обогнать дау.

– Нажимай! – в отчаянии кричал он. – Сто золотых гиней, если доберемся до него первыми! Бога ради, скорей!

В дау находилось не меньше двадцати человек. Это была самая простая лодка, с потрепанным парусом и облупившимся корпусом; на бортах виднелись полосы налипших фекалий, потому что команда опорожняла кишечники прямо в воду.

Один из арабов поднял длинноствольный турецкий джезайл, целясь в баркас через все сужавшуюся полосу воды между ними. Древнее оружие выстрелило, выпустив клуб белого дыма, и Хэл услышал, как пуля просвистела над его головой, но даже не поморщился.

Эболи с таким напряжением работал веслом, что у него выпучились глаза, налившись кровью, а татуированное лицо превратилось в жуткую злобную маску. Весло под его руками сгибалось, как зеленая ветка, вода тихо бурлила под носом баркаса, а за ним оставался прямой, как стрела, пенный след.

Но дау по-прежнему шло быстрее, и ему оставалось пройти меньшее расстояние. Грудь Хэла стиснуло ледяным ужасом, когда он наконец осознал, что им не выиграть это состязание: до Дориана им оставалось не меньше сотни ярдов, а дау уже почти подошло к нему и разворачивалось по ветру, замедляя ход настолько, чтобы несколько человек смогли перегнуться через борт и дотянуться до мальчика.

И вот они уже схватили его и подняли из воды, брыкающегося и сопротивляющегося; вода потоком стекала с его одежды, полные ужаса крики звенели в голове Хэла. Хэл выхватил из-за пояса пистолет и в отчаянии прицелился. Но понял, что это бессмысленно, еще до того, как Эболи прорычал:

– Нет, Гандвана! Ты можешь попасть в мальца!

Хэл опустил пистолет и мог лишь смотреть, как Дориана затащили в грязную лодку, а капитан дау сразу же снова развернул судно.

Парус дау поймал ветер, и лодка помчалась прочь с удивительной скоростью. Она шла к суше. Арабы выкрикивали насмешки и оскорбления, глядя на людей в баркасе. Некоторые даже выстрелили, и пули шлепнулись в воду вокруг лодки.

Команда Хэла, обливаясь потом и задыхаясь, бросила весла и провожала взглядами дау. Они молчали, глядя на набиравшую ход лодку и чувствуя себя опустошенными из-за потери парнишки, которого любили все.

Потом двое арабов подняли маленькое извивавшееся тело Дориана высоко в воздух, чтобы люди на баркасе могли отчетливо видеть его бледное лицо. Один из них вынул из ножен на поясе изогнутый кинжал и взмахнул им над головой, чтобы серебристый клинок поймал солнечный луч и сверкнул.

После этого он поднял голову Дориана и откинул ее назад, как будто намеревался зарезать свинью. С намеренной медлительностью он прижал лезвие к горлу мальчика и замер так, с ухмылкой глядя на баркас.

Хэл почувствовал, что какая-то его часть, глубоко внутри, съежилась и умерла, и с его губ сам собой сорвался шепот:

– Боже, молю, пощади моего мальчика. Все, что желаешь, я готов сделать, но избавь меня от этого…

Дориан продолжал брыкаться в руках араба, и вдруг с его головы слетела шапка. Золотисто-рыжие локоны упали ему на плечи и вспыхнули на солнце.

Араб в явном ужасе отдернул кинжал от горла Дориана. На дау поднялась суматоха, вся команда столпилась вокруг мальчика, нервно жестикулируя и крича.

И тут же Дориан исчез с глаз команды баркаса. А дау под своим широким треугольным парусом понеслось прочь.

Дау успело удалиться от баркаса уже на две мили, прежде чем Хэл наконец сумел заставить себя отдать приказ грести назад, к «Серафиму». Весь обратный путь он смотрел назад, оглядываясь через плечо. Он видел, что дау ушло вслед за далеким уже «Минотавром», по проливу на север.

– Там я и буду его искать, – прошептал Хэл. – И не прекращу поиски, пока не отыщу.

На борту «Серафима» люди отчаянно работали, спасая корабль. Это помогло Хэлу пережить первые страшные часы потери. Управлять кораблем не представлялось возможным, пока фок-мачта, паруса и снасти тащились за ним по воде, как гигантский морской якорь. Хэл поднял все паруса на устоявших мачтах, стараясь удержать корабль у подветренного берега, но это лишь оттянуло тот момент, когда корабль следовало подвести к суше для ремонта.

Десять человек с топорами во главе с Эболи и Большим Дэниелом забрались на фок-мачту и обрубили всю спутанную массу канатов и парусов. Эта работа несла в себе немалую опасность: как только тугой канат лопался под лезвием топора, общее натяжение менялось, мачта раскачивалась и дергалась, угрожая сбросить людей в воду.

Они постепенно приближались к коралловым рифам. «Серафим» боролся с тягой разбитого такелажа, и Хэл носился от борта к борту, наблюдая за приближавшейся сушей и направляя усилия матросов, подсказывая им, какие из снастей нужно рубить в первую очередь.

А вечнозеленый горб мыса Раш-ибн-Кхам маячил все ближе и ближе, поднимаясь над кораблем, сражавшимся за жизнь. Клыки коралловых рифов скалились, ожидая момента, когда они смогут выпустить из корабля потроха.

Но наконец сломанную мачту держал уже только один манильский канат диаметром в десять дюймов, закрепленный на носу. Натянутый очень туго, он был таким твердым, что походил на железную балку.

Большой Дэниел отослал всех остальных на палубу, а сам легко поднялся на повисшую мачту. Он встал понадежнее, потом высоко замахнулся топором и опустил его на натянутый канат. Он так точно рассчитал удар, что толстый канат не лопнул сразу; топор рассек лишь несколько его волокон.

Натяжение остальных усилилось, и они начали лопаться по одному, громко щелкая; мачта угрожающе пошатнулась под ногами Большого Дэниела, и он едва успел пробежать по ней и спрыгнуть на палубу. Нижний конец сломанной мачты заскрипел и заскрежетал, и наконец мачта упала в воду и поплыла рядом с кораблем.

В тот же миг «Серафим» благодарно откликнулся на освобождение от пут. Сильно наклонившаяся палуба выровнялась сама собой, корабль почти радостно отреагировал на поворот штурвала. Его нос развернулся, наконец-то нацелившись мимо мыса Раш-ибн-Кхам, угрожавшего ему.

Хэл быстро перешел на подветренную сторону и стал смотреть, как сброшенная фок-мачта плывет к рифам; при этом тщательно отмечая, где именно ее должно выбросить на сушу. Потом перенес внимание на то, чтобы найти надежное место и поставить корабль на якорь.

Меняя и приспосабливая набор парусов на двух оставшихся мачтах и осторожно поворачивая штурвал, он сумел провести серьезно пострадавший «Серафим» мимо оконечности мыса в залив по другую его сторону. Там Хэл сразу понял, почему аль-Ауф выбрал именно это место для засады.

Это оказалась закрытая бухта, с такой глубокой водой, что на солнце она выглядела синей, как ляпис-лазурит. Бухту защищал от муссонов высокий горб мыса. Вода здесь обладала изумительной прозрачностью: глядя вниз, Хэл видел гладкое песчаное дно в десяти морских саженях под днищем корабля.

– Бросаем якорь, мистер Тайлер, – приказал он.

Вот уже якорь рухнул в воду с носа корабля, канат загудел в клюзах. И в это время все горе, грозившее затопить его в последние ужасные часы, обрушилось на Хэла, придавив черной тяжестью, готовой выдавить из него жизнь.

Он не мог теперь думать ни о чем, кроме Дориана.

Страшная картина по-прежнему стояла перед ним: тело мальчика в руках арабского корсара, нож у тонкого горла… Хэл знал, что ее никогда не стереть. Горе лишило его мужества. Оно словно высосало всю силу из его тела, весь воздух из его легких.

Хэлу хотелось найти забвение.

В конце концов он подумал, не уйти ли ему в свою каюту и не упасть ли на койку, чтобы отдаться страданию.

Он стоял один на шканцах, а офицеры и вся команда держались подальше от него, никто даже не смотрел в его сторону. С врожденной тактичностью суровых, огрубевших людей они предоставили Хэлу возможность не сдерживаться.

А Хэл смотрел на пустой северный горизонт. Синяя вода пролива поблескивала на солнце, но нигде он не видел ни единого паруса, обещавшего помощь. Дориан исчез. Хэл не мог даже собраться с мыслями настолько, чтобы продолжать действовать, отдать следующий приказ людям, которые ждали, не глядя на него.

Наконец к Хэлу подошел Эболи и коснулся его руки:

– Гандвана, для этого будет время позже. Если хочешь спасти своего сына, ты должен подготовить корабль и погнаться за ним.

Эболи окинул взглядом палубу у обломка фок-мачты, щепки и обломки, разбросанные во все стороны тяжелым ядром.

– Пока ты рыдаешь, его увозят все дальше от нас. Отдай приказ! День подходит к концу.

Хэл посмотрел на него пустыми глазами курильщика опиума:

– Он так юн, Эболи… он такой маленький…

– Отдай приказ, Гандвана.

– Я так устал, – пробормотал Хэл. – Так устал…

– Не важно, насколько сильна боль внутри тебя, ты не можешь отдыхать, – мягко произнес Эболи. – А теперь займись делом, отдай людям приказ.

Хэл содрогнулся от усилия, потом наконец вскинул голову:

– Мистер Тайлер! Спустите оба полубаркаса и баркасы.

Слова слетели с его губ осторожно, как будто Хэл неуверенно говорил на чужом языке.

– Есть, капитан! – На лице Неда отразилось облегчение.

Хэл почувствовал, как его тело снова наполняется силой, как крепнет его решительность. Его голос стал тверже, когда он продолжил:

– Командам лодок подобрать сброшенную мачту. Плотникам тем временем убрать обломок, чтобы поставить фок на место. Мастера парусов, подготовить новые паруса и оснастку.

Перечисляя необходимые для восстановления корабля действия, он посмотрел на солнце. Оно уже миновало зенит.

– Пусть команда поест поскорее. Потом не останется времени для еды, когда мы снова займемся кораблем.

Хэл сам стоял у руля первого полубаркаса, когда флотилия маленьких судов обогнула оконечность мыса Раш-ибн-Кхам.

Два полубаркаса были переоснащены. Они представляли собой открытые лодки двадцати пяти футов длиной, но с отличными мореходными качествами, вполне способные выходить в открытое море или выполнять ту тяжелую работу, которую держал на уме Хэл.

Как только они обогнули мыс, Хэл увидел фок-мачту. Заметить ее даже с расстояния в две мили не составляло труда: обмотанная собственными белыми парусами, она прибилась к черным коралловым рифам. Когда они приблизились, Хэл понял, что освободить длинный сосновый ствол будет нелегко, потому что паруса и свободно болтавшиеся ванты запутались в острых кораллах, а высокие волны, набегавшие из пролива, разбивались о рифы и окатывали мачту водой и брызгами белой пены.

Эл Уилсон провел один из баркасов через брешь между коралловыми рифами в тихую воду лагуны; оттуда было легче и безопаснее высадить на рифы команду, вооруженную топорами и ножами. Вода вздымалась и плескалась вокруг людей, и они цеплялись за севшую на мель мачту.

Тем временем пять самых сильных пловцов во главе с Эболи и Большим Дэниелом поплыли к рифам; товарищи обвязали их талии тонкими веревками, которые тянулись к баркасам. Пловцы завели веревки за мачту, на которой уже сидели матросы, и вернулись к лодкам.

С помощью этих веревок к мачте подтащили более толстые канаты. Как только их обвязали вокруг фока, начались попытки снять шестидесятифутовую мачту с рифа.

На всех лодках находились удвоенные команды: когда половина гребцов уставала, их сменяли другие. На рифе мужчины с топорами обрубали лини и скомканные паруса, накрепко зацепившиеся за кораллы, стараясь освободить мачту от их осьминожьих объятий. Весла колотили по воде, взбивая пену, лодки тянули упрямый груз, чтобы сдвинуть его с места.

Мачта дернулась, прошла несколько ярдов, и команды восторженно закричали; но она тут же опять остановилась. Изматывающая работа началась сначала. Кораллы неохотно, фут за футом, все же отпускали фок; тем не менее Хэлу пришлось трижды поменять гребцов, прежде чем мачта окончательно оторвалась от рифа и появилась возможность вывести ее на более глубокую воду.

Эл Уилсон снял с мачты своих людей.

Когда они выбрались из воды, стало видно, что их руки и ноги сплошь изрезаны безжалостными кораллами. Хэл знал, что такие раны могут воспалиться, потому что эти кораллы были ядовиты, как змеи.

К тому времени солнце уже садилось. Хэл снова сменил команду на веслах, и маленькие лодки отправились длинной цепью вокруг мыса в бухту, скрывающуюся за ним. Им приходилось тащить настолько тяжелый груз, что казалось, будто они стоят на воде, а руки и спины мужчин от тропического солнца стали красными, как сырое мясо, и пот потоками стекал с них на палубы.

Понемногу мачту протащили вдоль рифов со стороны моря, но когда ее попытались обвести вокруг оконечности Раш-ибн-Кхама, их подхватило течение, не давая сдвинуться с места.

Пока они сражались с ним, солнце опустилось в море. Хотя люди пребывали почти на грани изнеможения и у них болели все мышцы, а глаза слезились от усилий, они не останавливались, чтобы передохнуть: если бы они остановились, течение мгновенно швырнуло бы их обратно на рифы. Хэл, показывая пример своим людям, снял куртку и рубашку и, в свою очередь, сел на весла.

Мышцы его спины и рук не закалились так от тяжелой работы, как мышцы его людей, и уже после первого часа гребли он находился в настоящем трансе от боли, ручка весла потемнела и стала липкой от крови, сочившейся из его ободранных ладоней. Но мучения, терзавшие его тело, и гипнотический ритм гребли помогали ему отвлечься от другой, более глубокой и всепоглощающей боли, вызванной потерей сына.

Незадолго до полуночи начался отлив, и он помог им обойти мыс. Медленно двигаясь вокруг него, они наконец вошли в закрытую бухту. И в полночь в лунном свете увидели «Серафим» – тот мирно стоял на якоре в безмятежных водах, испещренных отражениями звезд. Когда мачту закрепили на воде у борта корабля, не у всех хватило сил подняться по трапу на палубу, большинство просто упали прямо в маленьких лодках, заснув еще до того, как их головы коснулись палуб.

Но Хэл заставил себя взобраться наверх, к Неду Тайлеру, ждавшему его у поручней. В свете фонаря Хэл увидел уважение в его глазах, когда Нед оценил степень изнеможения капитана и увидел окровавленные руки.

– Позову хирурга, пусть прямо сейчас тебя осмотрит.

Тайлер хотел помочь Хэлу одолеть последние метры трапа, но Хэл отмахнулся от него.

– Где Том? – хрипло спросил он. – Где мой сын?

Вместо ответа Нед посмотрел вверх, и Хэл, следуя его взгляду, увидел маленькую одинокую фигурку на рее грот-мачты.

– Он там сидит с тех пор, как мы бросили якорь, – пояснил Нед.

– На завтрак выдай людям по глотку рома, – приказал Хэл. – Но подними их с первым светом. Видит Бог, они заслужили отдых, но я не могу им его дать, пока «Серафим» не будет снова готов к выходу в море.

Хотя каждый мускул его собственного тела буквально кричал, взывая об отдыхе, Хэл, пошатываясь от усталости, подошел к грот-мачте и начал взбираться на нее.

Когда он поднялся к грот-рее, Том подвинулся, давая ему место, и они молча уселись рядом.

Горе Хэла, подавляемое весь день и всю ночь, вырвалось наружу, смыв изнеможение, остро и резко вспыхнуло в груди, обжигая ее, как горящий уголь. Хэл обнял Тома за плечи, отчасти для того, чтобы утешить сына, а отчасти ища утешения для себя.

Том прижался к нему, но они продолжали молчать.

Над ними торжественно совершали магический поворот звезды, и Плеяды уже опустились за мыс, когда Том начал безмолвно всхлипывать, и его крепкое молодое тело задрожало от невыносимой боли.

Хэл крепко прижал его к себе, а Том зашептал опустошенным, надломленным голосом:

– Это я виноват, отец…

– Ничьей вины тут нет, Том.

– Я должен был его спасти! Я ему обещал! Я дал ему смертельную клятву, что никогда его не брошу!

– Нет, Том, ты не виноват. Никто из нас ничего не мог сделать.

Но при этом Хэл мрачно подумал: «Если тут и есть чья-то вина, так это моя. Я должен был оставить Дориана в Хай-Уилде. Он слишком юн для таких событий. И всю оставшуюся жизнь я буду сожалеть, что не сделал этого».

– Мы должны найти его, отец. Мы должны спасти Дориана. – Теперь голос Тома слегка окреп. – Он ведь где-то там. Эболи говорит, они не станут его убивать. Они его продадут в рабство. Мы должны его найти!

– Да, Том. Мы его найдем.

– Мы должны поклясться в этом друг другу, – сказал Том и заглянул в лицо отцу.

А это лицо казалось почти черепом в свете звезд: глаза провалились, превратившись в темные ямы, губы сжались и затвердели, как высеченные из мрамора.

Том схватил отца за руку. Ладонь была липкой от полузасохшей крови.

– Ты поклянешься за нас обоих, – сказал Хэл.

Том поднял их сплетенные руки к звездному небу.

– Боже, мы клянемся перед Тобой, – заговорил он. – Мы клянемся, что не будем знать ни отдыха, ни покоя, пока не отыщем Дориана в этом мире, где бы он ни был.

– Аминь, – прошептал Хэл.

– Аминь!

Звезды расплылись перед Хэлом из-за наполнивших глаза слез.

Плотники вырезали из гнезда верхнюю часть основания сломанной фок-мачты, вырубая и зачищая все ненужное, чтобы снова поставить фок на место. Сама мачта тем временем лежала на берегу, и другая команда работала над ней, подгоняя нижнюю часть к гнезду.

Работа шла весь день, а с наступлением темноты продолжилась при свете фонарей. Хэл превратился в настоящего демона, он не щадил никого, в особенности себя.

Вместе с Недом Тайлером они наблюдали за ритмом приливов и отливов в бухте и изучали берег.

Песчаное дно бухты идеально подходило для их целей, а прилив поднимался больше чем на две с половиной морских сажени. Когда мачта была готова к установке, они во время прилива подвели «Серафим» вплотную к берегу и закрепили на месте с помощью толстых канатов, привязав их к ближайшим пальмам.

Когда отлив угнал воду из-под днища, «Серафим» остался высоко на белом песке. С помощью канатов его накренили на тридцать градусов. Работать приходилось быстро, потому что они знали: через шесть часов прилив снова поднимет корабль. С помощью системы шкивов и лебедок старую мачту заново поставили в очищенное гнездо на прежнее основание и закрепили длинными железными прутьями, предварительно опущенными в кипящую смолу.

Хэл воспользовался возможностью осмотреть днище корабля, проверяя, не появились ли там древоточцы, которые в этих теплых водах легко могли прогрызть насквозь бревна корпуса. Иногда эти твари вырастали длиной в человеческую руку и толщиной в большой палец. Если корабль оказывался сильно заражен этой напастью, ходы червей могли располагаться так близко друг к другу, что между ними оставался лишь тонкий слой дерева. И такой корабль мог затонуть при первой же буре.

Хэл с облегчением обнаружил, что слои смолы и холста, покрывавшие корпус, не только не проедены червями, но даже не слишком обросли водорослями, способными замедлить движение «Серафима». Корпус был чист настолько, насколько мог надеяться Хэл; но он не мог позволить себе терять время на очистку днища от небольшого количества водорослей и моллюсков, все же зацепившихся за корабль.

Как только прилив поднял «Серафим» с песка, они отвели корабль обратно на место стоянки в глубокой части бухты. Крепление фок-мачты еще не было достаточным для того, чтобы выдержать давление парусов при сильном ветре, и плотники теперь занимались решением этой задачи. Прежде всего они вырубили из твердой древесины накладки на стыки. Поставив их на места, сразу обмотали мокрыми конопляными канатами, а канаты натянули с помощью ворота. Высохнув, канаты стали твердыми, как железо.

Когда Хэл осматривал законченную работу, старший плотник похвастал:

– Это соединение крепче самой мачты! Теперь, сколько ни подними на нее парусов и такелажа и какая бы ни налетела буря, она никогда не сломается на этом же месте!

– Отлично! – похвалил его Хэл. – А теперь пора ставить новые реи и такелаж.

В срок закончили и эту работу. «Серафим» теперь покачивался, стоя на якоре, под новой фок-мачтой с новыми парусами, пока еще свернутыми, но готовыми раскрыться к ветру в любой момент. Нед Тайлер с остальными офицерами подошли к Хэлу, стоявшему на шканцах, чтобы отдать официальный рапорт.

– Корабль в полном порядке, капитан, и во всех отношениях готов выйти в море.

– Отлично, мистер Тайлер.

Нед немного замялся, потом наконец собрался с духом:

– Если позволишь спросить, сэр… в какую сторону мы пойдем? Ты уже наметил курс?

– Надеюсь очень скоро сообщить тебе курс, – мрачно пообещал Хэл.

Он ни разу не улыбнулся с того момента, как они потеряли Дориана.

– Приведите на палубу пленников!

Арабов вывели из заключения – в одних набедренных повязках и кандалах.

Цепи звякали, когда пленные вышли на бак и остановились, щурясь от яркого солнца.

Хэл, не обращая на них внимания, подошел к поручням. И посмотрел на воду. Она была такой чистой, что он видел морские огурцы, медленно ползавшие по дну, и стайки мелких рыбешек, суетившихся у корпуса «Серафима». Потом вдруг из-под корабля выскользнула темная тень. Она была длинная, как баркас, и почти такая же широкая. Ее темную спину прочерчивали еще более темные полосы, чудовищный хвост двигался в ленивом ритме.

«Серафим» уже достаточно долго простоял здесь для того, чтобы отходы с камбуза скопились в бухте и привлекли из глубины за рифами тигровых акул. У Хэла даже холодок пробежал по спине, когда монстр развернулся, легко взмахнув хвостом, и снова исчез под кораблем.

Тигровые акулы представляли собой ночной кошмар каждого моряка в тропических водах.

Отойдя от поручней, Хэл медленно вернулся к ряду пленников.

Его горе наконец нашло цель, на которой он мог сосредоточиться.

Ему понадобилась вся его сила воли, чтобы держать в узде гнев, а на лице хранить нейтральное выражение, когда он всматривался в корсаров. Рашид стоял в дальнем конце ряда. Его пострадавшее ухо было перевязано грязной окровавленной тряпкой.

Хэл остановился перед ним.

– Какое наказание положено за пиратство? – тихо спросил он, все еще сдерживая ярость. – Что говорит Коран об убийцах и насильниках? Объясни мне закон шариата. Просвети меня насчет закона ислама.

Рашид не мог поднять взгляд на Хэла; он дрожал, как в лихорадке, пот стекал с его щек и капал с подбородка.

Он уже знал, насколько безжалостен этот европейский морской дьявол, стоявший прямо перед ним.

– Разве пророк не говорил, какая судьба должна ожидать убийцу? Разве он не отдает убийцу в руки отца жертвы? – спросил Хэл. – Разве он не призывает отказывать в милосердии тем, на чьих руках невинная кровь?

Рашид упал на колени и попытался поцеловать ноги Хэла.

– Пощади, великий лорд! Отдаю мою никудышную душу в твои руки!

Хэл отпихнул его ногой, как собаку, и пошел вдоль ряда пленных.

– Пророк говорит нам, что наказание за убийство – смерть. Вы все – настоящие убийцы, вы все в крови, вы – пираты. Я служу английскому королю, и его величество возложил на меня обязанность очистить эти моря от такой падали, как вы.

Он повернулся к Неду Тайлеру:

– Мистер Тайлер, перекиньте через рею по веревке для каждого из них.

Он стоял, заложив руки за спину и запрокинув голову, и наблюдал, как несут веревки и пропускают их через шкивы.

– Готовы к исполнению, – доложил наконец Нед, когда были завязаны все узлы и группа матросов встала у конца каждой веревки.

– Этого оставьте напоследок. – Хэл показал на Рашида, который, съежившись, все еще стоял на коленях. – Остальных повесить.

Арабы, все так же закованные в кандалы, визжали и сопротивлялись, взывая к милости Аллаха, но петли были накинуты на их шеи и быстро затянуты. А потом матросы схватились за веревки и, упираясь босыми ногами в доски палубы и ритмично напевая, словно поднимали грот-парус, потянули веревки. По трое и по четверо арабы взлетали в воздух. Постепенно их тела прекращали дергаться, и они повисли, как гроздь неких причудливых фруктов, со свернутыми вбок шеями и высунутыми синими, распухшими языками.

Наконец Рашид остался на палубе один. Хэл вернулся к нему.

– Они умерли легко, – сказал он. – Но ты отнял у меня младшего сына. Так что тебе не повезет, если ты не скажешь мне то, что я хочу знать.

– Все, что только в моих силах, эфенди! – завыл Рашид. – Только спроси!

– Я хочу знать, где мне найти аль-Ауфа и моего сына.

– Но я не знаю, эфенди!

Рашид так яростно затряс головой, что его слезы разлетелись в стороны, как капли воды со спины спаниеля.

Хэл нагнулся и рывком поставил на ноги, а потом, завернув Рашиду одну руку за спину, толчками подогнал его к поручням.

– Посмотри туда! – прошептал он на ухо арабу. – Видишь, что тебя ждет?

Рашид испустил пронзительный вопль, когда тигровая акула бесшумно скользнула внизу в прозрачной воде, слегка покачиваясь, так что они могли подробно рассмотреть ее уродливую голову. Акула посмотрела на людей одним глазом, похожим на свиной.

– Где мне найти аль-Ауфа? Где его берлога? Скажи, и умрешь быстро и отправишься к своему богу целиком, а не пройдешь сквозь кишки грязной твари, что ждет тебя там, внизу.

– Я не знаю! – всхлипнул Рашид. – Почти никто не знает, где крепость аль-Ауфа! А я просто бедный рыбак!

– Эболи! – позвал Хэл.

Высокий чернокожий быстро подошел к нему, держа в руках последнюю веревку.

– Вниз головой, – приказал Хэл.

Эболи присел на корточки и пропустил веревку сквозь кандалы на лодыжках араба.

– Опускай! – велел он матросам, державшим другой конец веревки.

Рашида сначала подняли в воздух за ноги, а потом он закачался, как маятник, за бортом корабля.

– Где аль-Ауф? – крикнул Хэл. – Где я найду своего сына?

– Я не знаю! Бог тому свидетель! – верещал Рашид.

– Ниже! – приказал своим людям Хэл.

И Рашид рывком приблизился к поверхности воды.

– Стой!

Движение веревки замерло, когда лицо Рашида находилось уже в каком-нибудь футе над водой. Он изо всех сил старался повернуть голову так, чтобы увидеть Хэла, наклонившегося через поручни.

– Я не знаю! Клянусь всем святым! – кричал Рашид. – Я не знаю, куда аль-Ауф увез твоего сына!

Хэл кивнул Эболи:

– Накорми тварей!

Эболи взял одно из заранее приготовленных кожаных ведер с отходами с камбуза. И высыпал за борт его содержимое – смесь рыбьих голов, потрохов и чешуи. Мелкие рыбешки тут же рванулись к поверхности, чтобы попировать, и вода вскипела от их жадной суеты.

Эболи опрокинул в воду второе ведро.

Через минуту под мельтешащими рыбешками появилась грозная тень. Потом широкая полосатая спина величественно поднялась из глубины. Рыбешки рассыпались в стороны, а чудище поднялось к поверхности и разинуло пасть, способную заглотить человеческое тело. Многочисленные ряды зубов блеснули, когда тварь схватила рыбные очистки, замутив воду, хотя на этом месте была солидная глубина.

– Тебе ни за что не войти во врата рая, если твое тело сожрет такая мерзкая, грязная рыба! – крикнул вниз Хэл.

Пленник беспомощно дергался на конце линя.

Он снова начал пронзительно выкрикивать:

– Нет! Я не знаю! Помилуй, великий лорд!

– Вниз!

Хэл махнул рукой мужчинам, державшим веревку, и они опустили Рашида так, что его голова и плечи погрузились в воду.

– Подержите его так.

Хэл ледяным взглядом наблюдал, как пленник колотится и бьется. Гигантская акула почуяла движение и скользнула вокруг Рашида, медленно и осторожно поднимаясь из глубины.

Движения Рашида стали слабее – он уже почти захлебнулся.

– Поднимите! – подал знак Хэл.

Рашида снова подняли над водой. Он висел вниз головой. Повязка с уха слетела, длинные мокрые волосы болтались в воде.

Он пытался отдышаться, извиваясь на веревке.

– Ну, говори! – проревел Хэл. – Говори, где мой младший сын!

Хэла переполнял холод, в нем не осталось ни капли жалости или сострадания. Акула почуяла кровь на упавшей в море повязке и уже подбиралась к ней. Снова распахнулись жуткие челюсти и захватили тряпку. Когда акула, выгнув спину, нырнула вглубь, ее хвостовой плавник выскочил из воды и с силой ударил висящего человека. Рашид заорал от ужаса и попытался изогнуться так, чтобы схватиться за канат руками.

– Говори! – снова крикнул Хэл. – Жду, когда ты скажешь о моем сыне.

– Я не могу сказать того, чего не знаю! – проскулил в ответ Рашид, и Хэл снова махнул рукой матросам.

На этот раз они опустили Рашида в воду до пояса. Далеко внизу акула живо развернулась и помчалась к поверхности со скоростью, казавшейся невозможной для такого огромного существа.

– Поднять! – резко бросил Хэл.

На этот раз Рашида выдернули из воды как раз в тот момент, когда рядом с ним щелкнули острые зубы.

Акула промахнулась всего на несколько дюймов.

– Еще не поздно, – произнес Хэл достаточно громко, чтобы Рашид сквозь туман ужаса и иссякающих сил услышал его. – Скажи, и все быстро кончится.

– Я не знаю, где ты можешь найти аль-Ауфа, но я знаю человека, который знает, – ответил Рашид срывающимся от страха голосом.

– Назови его имя.

– Грей-эфенди с Занзибара. Это он рассказал нам о великом сокровище на твоем корабле.

– Вниз!

Хэл подал знак, и как только Рашида опустили в воду, тигровая акула ринулась ему навстречу.

На этот раз Хэл не стал приказывать выдергивать его обратно, Рашид уже не представлял никакой ценности. И Хэл без малейших сомнений отправил араба на казнь и бесстрастно наблюдал, как челюсти акулы сомкнулись над головой человека, захватив ее до плеч.

Акула повисла на канате, изгибаясь и колотя хвостом из стороны в сторону, почти складывая пополам массивное тело, разрывая зубами плоть и кости. Ее огромный вес и яростная энергия движений сбили с ног людей, державших другой конец каната, и они повалились на палубу.

Но вот верхние и нижние зубы встретились, начисто отрезав голову Рашида. Акула рухнула в воду, оставив тело висеть над поверхностью; кровь потоком лилась из разорванной шеи, розовыми облаками расходясь в воде.

Хэл вынул из ножен саблю и одним ударом перерубил канат. Обезглавленное тело упало в море и стало медленно погружаться в глубину, переворачиваясь с боку на бок в темной вуали собственной крови. Акула вернулась и, как получившая лакомый кусочек собака, почти нежно захватила тело зубами и уплыла с ним на более глубокое место.

Хэл отвернулся от поручней.

– Через час прилив закончится, мистер Тайлер. – Он посмотрел на корсаров, болтавшихся на нок-рее. – Избавьтесь от них. Бросьте за борт. Мы отправляемся на Занзибар с отливом.

* * *

Подняв все паруса, они обогнули оконечность мыса Раш-ибн-Кхам и вышли в открытое море.

– Новый курс – северо-северо-восток, мистер Тайлер, – сказал Хэл. – При таком ветре мы должны вернуться на Занзибар еще до завтрашнего заката.

Хэл не желал, чтобы о его прибытии узнали заранее, поэтому ночью он прятался в проливе, а в залив Занзибара привел «Серафим» на рассвете.

Он приспустил флаги и вымпелы, демонстрируя уважение к форту, и в тот самый момент, когда якорь зацепился за дно, приказал спустить баркас.

Потом, быстро спустившись в свою каюту, он забрал из своего стола двуствольные пистолеты с нарезными стволами и сунул за портупею.

Когда Хэл вышел из каюты, его уже ждал Том. Он был в шляпе, с мечом на поясе и в сапогах, хотя обычно ходил босым.

– Я хочу отправиться с вами, сэр, – официально заявил Том.

Хэл заколебался; на берегу вполне могла произойти серьезная схватка.

Но Том быстро продолжил:

– Мы вместе дали клятву, отец.

– Хорошо, идем.

Хэл стремительно поднялся на палубу.

Неду Тайлеру он приказал:

– Будь наготове сняться с якоря в любой момент.

И вместе с Томом и еще дюжиной людей спустился в баркас.

На причале он оставил в лодке Эла Уилсона и четверых матросов.

– От причала отойдите, но будьте готовы сразу принять нас и уйти, – сказал он Элу, а затем обратился к Эболи: – Веди нас к дому консула. Да побыстрее. Всем держаться вместе!

Плечом к плечу, колонной по двое, держа наготове оружие, они почти бегом миновали узкие улочки. Оказавшись перед дверью дома Грея, Хэл кивнул Эболи, и тот постучал в двустворчатую дверь ручкой пики, которую держал в руках.

Удары эхом отдавались по всему тихому дому.

После небольшой паузы они услышали шаркающие шаги, и защелка поднялась. Древняя старуха-рабыня уставилась на вооруженный отряд. Ее сморщенное лицо исказилось от ужаса, и она попыталась захлопнуть дверь.

Эболи удержал ее, подставив плечо.

– Тебе нечего бояться, матушка, – мягко сказал рабыне Хэл. – Где твой хозяин?

– Боюсь сказать, – прошептала женщина, но ее взгляд метнулся к широкой каменной лестнице, что вела от внутреннего двора на верхние этажи дома.

– Запри дверь, – приказал Хэл Эболи, – и оставь двоих на страже.

Потом он взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и оказался на втором этаже. Остановившись, Хэл оглядел салон, в который вошел. Комната была роскошно обставлена тяжелой темной мебелью с инкрустацией из слоновой кости и перламутра, пол устилали восточные ковры.

Хэл знал обычную планировку таких особняков: зенана, женская половина, должна была находиться наверху; а там, где он стоял, предполагалось расположение главных жилых комнат и комнат хозяина за резными ширмами черного дерева в дальнем конце.

Хэл тихо проскользнул за ширмы в салон поменьше. Здесь пол сплошь покрывали шелковые подушки, в центре на низком столике стоял кальян, а вокруг него – тарелки и блюда с остатками еды. В комнате резко пахло застоявшимся дымом и пряностями. И еще здесь витал особый мускусный запах болезни Грея.

Хэл прошел через следующий ряд ширм и замер в очередной комнате, половину которой занимала низкая кровать. Хэл уставился на представшую перед ним картину.

На кровати перепутались тела, белое смешалось с темным.

Хэл далеко не сразу понял, на что он смотрит.

Грей лежал на спине, раскинув опухшие руки и ноги, его огромный живот вздымался так, словно консул находился на последней неделе беременности; грудь Грея густо заросла черными курчавыми волосами и походила на звериную шкуру. Его чудовищно деформированные ноги покрывали красные язвы, знаки его болезни. В комнате так сильно воняло гноем из этих язв, что Хэла чуть не стошнило.

Две девушки-рабыни хлопотали над консулом; одна склонилась над его лицом, другая оседлала его тело.

Первая из них подняла голову.

Они с Хэлом уставились друг на друга, и наконец девушка завизжала. Обе рабыни вскочили и умчались из комнаты, как перепуганные газели, исчезнув за очередной ширмой.

Грей остался лежать на кровати.

Он тяжело повернулся на бок и приподнялся на локте:

– Вы! – Он разинул рот, уставившись на Хэла. – Вот не ожидал… – Он захлопнул рот, не произнеся больше ни звука.

– Я отлично знаю, чего вы ожидали, сэр, – сказал ему Хэл. – Прошу прощения, что разочаровал вас.

– Вы не имели права врываться в мой дом!

Грей отер лицо тыльной стороной ладони. Потом удивление сменилось гневом, и он рыкнул:

– У меня есть вооруженная стража! Я вызову ее!

Он открыл рот, чтобы закричать, но Хэл прижал к его горлу острие сабли.

Грей обмяк, как проткнутый пузырь, и попытался отползти от стали.

– Прикройтесь! – Хэл поднял валявшийся рядом с кроватью шелковый халат и бросил его консулу. – От вида вашей туши меня тошнит.

Грей неуклюже натянул халат и как будто отчасти вернул себе уверенность.

– Я совсем не собирался вам угрожать. – Он льстиво улыбнулся. – Просто вы меня напугали. Вы явились в очень неподходящий момент. – Он похотливо подмигнул. – К тому же я думал, что вы уже на полпути к мысу Доброй Надежды.

– Что ж, еще раз извините, – сказал Хэл. – Я не был с вами до конца откровенен. Я не торговец и не служу в Ост-Индской компании. Мое настоящее имя Генри Кортни. Я слуга его величества короля Вильгельма.

– Мы все слуги нашего короля.

Грей произнес это почтительным тоном и попытался изобразить на лице нечто вроде благоговения. Придвинувшись к краю кровати, он с немалым усилием умудрился встать на ноги.

Хэл прижал острие сабли к раздутому животу консула и мягко толкнул его обратно на кровать.

– Прошу, не надо так беспокоиться, – вежливо сказал он. – Когда я говорю, что я слуга короля, я имею в виду, что у меня есть королевский патент. Помимо прочих полномочий, этот патент дает мне власть проводить следствие по делам о пиратстве и казнить любую персону, замеченную в оном пиратстве или оказывающую помощь пиратам в открытых водах.

Хэл достал из-под плаща свернутый в трубку пергамент.

– Желаете изучить?

– Я не сомневаюсь, что все так, как вы сказали.

Грей говорил легко и с напускной уверенностью, вот только его лицо приобрело серо-коричневатый оттенок.

– Однако я никак не могу взять в толк, какое отношение это имеет ко мне.

– О, позвольте мне объяснить! – Хэл снова спрятал пергамент во внутренний карман плаща. – На моем корабле нет никаких сокровищ. Вы были единственным человеком, который в это поверил. Я рассказал вам эту сказочку, проверяя вашу честность и порядочность. Это была наживка с целью заманить в ловушку пирата, известного как аль-Ауф.

Грей смотрел на него во все глаза, и струи пота потекли по его лбу и щекам.

– Я также назвал вам дату своего отплытия из Занзибара и сообщил маршрут, которым намеревался идти. Аль-Ауф не смог бы подкараулить мой корабль, не знай он всего этого. Но у него имелся отличный шпион. Сведения, полученные им, он мог получить только от одного человека. – Хэл аккуратно прижал острие клинка к груди консула. – От вас, сэр.

– Это неправда! – выпалил Грей. – Я преданный слуга короля, я человек чести!

– А если вам нужны другие доказательства, то один из людей аль-Ауфа назвал мне ваше имя. Вы в сговоре с корсаром. Вы виновны в том, что вступили в сговор с врагами короля и являетесь соучастником их преступлений. И больше тут говорить не о чем. Я приговариваю вас к смерти через повешение.

Хэл повысил голос:

– Эболи!

Эболи тут же возник за его плечом, и его татуированное лицо показалось консулу таким страшным, что он откатился на дальний край кровати и распластался там, как выброшенная на берег медуза.

– Приготовь веревку для казни.

На плече Эболи висела свернутая в бухту веревка. Он подошел к окну, тянувшемуся от пола до потолка, и пинком распахнул резные ставни. Выглянув во двор, где булькал и журчал фонтан, он встряхнул веревку с уже готовой петлей на конце и наполовину спустил ее из окна. Потом привязал другой конец к верхнему косяку и затянул морским узлом.

– Вообще-то, веревка длинновата для такой бочки сала. Ему оторвет голову, как цыпленку, – проворчал Эболи и покачал головой. – Вот грязи-то будет!

– Нам сейчас не до аккуратности, – возразил Хэл. – Накинь на него петлю.

Грей заверещал и забарахтался на кровати:

– Бога ради, Кортни, вы не можете так со мной поступить!

– Думаю, могу. Давайте проверим.

– Я англичанин! Я требую законного следствия и английского суда!

– Вы его уже получили, – напомнил ему Хэл. И повернулся к двери. – Мистер Фишер, – позвал он, – пожалуйста, помогите пленному подготовиться к казни.

– Есть, капитан!

Большой Дэниел ввел своих людей в комнату, и они окружили толстяка на кровати.

– Я больной человек! – заикаясь, бормотал Грей.

– А у нас есть прекрасное лекарство от любой болезни, – спокойно сообщил ему Большой Дэниел.

Он перекатил Грея на живот и небольшим отрезком веревки связал ему руки за спиной. Его люди стащили консула с кровати и поволокли к огромному окну, начинавшемуся от пола, и поставили на самый край. Эболи, уже державший наготове петлю, тут же набросил ее на шею консула.

После этого Грея развернули лицом к Хэлу.

Матросам пришлось поддерживать консула, потому что чудовищно распухшие ноги не выдерживали его веса.

– Вас наверняка порадует известие, что ваш сообщник, Муссалим бин Джангири, известный также как аль-Ауф, ускользнул из западни, которую я для него расставил. – Хэл сел на край кровати. – И исчез в океане. Мы вынуждены предположить, что он скрылся в своей берлоге, чтобы зализать нанесенные ему раны.

– Я ничего об этом не знаю! – Грей повис на руках матросов, трясясь от ужаса всем телом. – Вы должны мне поверить, сэр Генри!

Хэл продолжил, как будто консул ничего и не говорил:

– Моя проблема обостряется тем, что аль-Ауф похитил моего младшего сына. Уверен, вы вполне оцените то, что я готов на любой поступок, лишь бы спасти моего мальчика. И думаю, вам известно, где я могу его найти.

Он протянул руку и приставил острие сабли к горлу Грея.

– Отпустите его, пусть стоит на собственных ногах, – сказал он державшим консула матросам, и те отступили в стороны.

– Умоляю вас, сэр Генри! – Грей покачнулся в открытом окне. – Я старый человек!

– И мерзкий, – согласился Хэл и чуть сильнее прижал саблю к горлу.

Яркая капля крови выступила из-под проколотой кожи и оставила след на кончике толедского клинка.

– Где я могу найти аль-Ауфа? И моего сына?

Из-под халата Грея донеслись булькающие звуки, и жидкие фекалии, темные, как табачная гуща, потекли по покрытым язвами ногам, образовав лужу на полу. Вонь, резкая и тошнотворная, наполнила маленькую жаркую комнату, но выражение лица Хэла не изменилось.

– Где я могу найти моего сына? – повторил он.

– Цветок Моря! – заверещал Грей. – Флор-де-ла-Мар, старый португальский форт на острове! Там база аль-Ауфа!

– Должен указать вам, сэр, что ваша способность сообщить такие сведения подтверждает вашу вину, не оставляя ни тени сомнения.

Хэл медленно усилил давление стали на горло Грея. Грей пытался избежать сабли, выгибая спину, но тут его ноги поскользнулись на его же собственном дерьме, и он повис над краем подоконника. Мгновение-другое он замер в таком положении, а потом с отчаянным воплем вывалился наружу.

Веревка со свистом натянулась, последовал рывок, когда весь вес Грея обрушился на нее.

Хэл повел своих людей обратно на лестницу и во двор.

Здесь он остановился, чтобы оглянуться на покрытое язвами тело, неподвижно повисшее на веревке прямо над бассейном с рыбками.

Из-за подкладки плаща Хэл достал еще один пергамент, подготовленный им ночью, с прикрепленной к нему бечевкой и отдал его Эболи.

– Повесь ему на шею.

Эболи вспрыгнул на парапет фонтана и, потянувшись вверх, набросил бечевку на шею Грея. Пергамент развернулся на груди консула. Официальное сообщение Хэла было написано на двух языках – английском и арабском.

«После проведенного следствия и обнаружения доказательств связи Уильяма Грея с корсаром, известным как аль-Ауф, пиратом, действующим в открытых водах, упомянутый Уильям Грей приговаривается к смерти через повешение. Приговор должным образом приведен в исполнение мной, Генри Кортни, властью, дарованной мне патентом его величества короля Вильгельма».

Том стоял рядом с отцом и вслух читал арабский текст приговора. Дойдя до конца, он сказал:

– Но здесь стоит подпись «эль-Тазар». Это же значит «Барракуда»? Почему?

– Это имя дали мне мусульмане, когда я впервые воевал в этих водах.

Хэл посмотрел на сына. И снова ощутил укол сомнения. Следовало ли столь юному человеку, как Том, становиться свидетелем таких отвратительных событий? Но потом он вспомнил, что Тому уже семнадцать и он уже убил саблей и из пушки далеко не одного человека. Том уже не являлся ребенком, и он был подготовлен и к своему призванию, и к такой вот неприятной работе.

– Наши дела здесь закончены, – тихо сказал Хэл. – Возвращаемся на корабль.

Он повернулся к высокой резной двери, и Большой Дэниел приказал стоявшим на страже людям открыть ее. Дверь распахнулась.

Старая карга, встретившая их у входа и впустившая в дом, теперь стояла на пороге. Узкую улицу за ее спиной заполонили стражники. Их насчитывалось не меньше дюжины, вооруженных ятаганами и древними ружьями. Вся эта устрашающая банда настоящих разбойников хлынула в дверь, стоило ей открыться.

– Посмотрите, что неверные сделали с нашим господином! – завыла старуха, увидев болтавшееся на веревке тело Грея. – Убийцы!

Она разинула беззубый рот и испустила высокий пронзительный вопль, каким арабские женщины поощряли своих мужчин к битве.

– Аллах акбар! – завопил главарь стражей.

– Велик Господь! – подхватили остальные.

Главный вскинул к плечу длинное ружье и выстрелил в англичан.

Пуля ударила прямо в лицо одному из матросов, выбив все зубы, раздробив челюсть и глубоко войдя в череп.

Матрос упал, даже не вскрикнув, а Хэл шагнул вперед, уже держа в левой руке один из своих пистолетов.

Его первый выстрел попал в правый глаз вожака.

Глаз взорвался, оставив зияющую дыру, и вытек. Главарь упал, а Хэл выпустил пулю из второго ствола в стражника, который появился сразу из-за спины главаря; тот получил пулю точно в середину лба. Он повалился спиной на толпу своих дружков, сбив одного из них с ног.

– Налетай на них, парни! – закричал Хэл, и его моряки вылетели из двери сплоченной фалангой.

– За «Серафим»! – гремел их боевой клич.

Матросы с криком набросились на толпу в длинных балахонах. В таком близком бою арабы уже не могли вскинуть длинные ружья и начали отступать перед ярким сверканием абордажных сабель.

Еще три врага оказались повержены, и вот уже отряд Хэла вырвался на улицу, где хватало пространства для сабельного боя.

В левой руке Хэл держал второй пистолет, но, приберегая пули, он действовал саблей и убил еще одного араба, перегородившего ему дорогу. Оглянувшись, Хэл увидел Тома в шаге позади себя. И за это краткое мгновение успел заметить, что сабля Тома взлетела высоко в воздух, а ее клинок уже окровавлен. Том тоже открыл свой счет.

– Молодец, – проворчал Хэл. – Держись поближе ко мне!

И он налетел на оставшихся арабов.

Те уже видели, какая судьба постигла их приятелей, стоявших в первом ряду. А теперь и им пришлось столкнуться с яростными белыми лицами, напиравшими на них.

Арабы развернулись и помчались со всех ног по переулку.

– Пусть удирают! – резко сдержал Тома Хэл. – Возвращаемся к лодке.

– А как же старина Бобби? – спросил Большой Дэниел, показывая на убитого моряка.

Тот лежал в окружении мертвых арабов.

– Забираем его, – приказал Хэл.

Не пристало оставлять павшего товарища на месте сражения. Морякам следовало знать: мертвые или раненые, они никогда не останутся брошенными.

– Когда выйдем в море, похороним его как следует.

Большой Дэниел наклонился, и Эболи помог ему поднять на плечо тело товарища.

Потом, с обнаженными саблями в руках, два гиганта бегом повели остальных по узким улочкам к причалу. В такой ранний утренний час горожане им почти не попадались, а те немногие, кто видел отряд, быстро исчезали в переулках и дверях.

Моряки без происшествий добрались до порта, и Эл Уилсон подвел баркас, чтобы забрать их.

Когда они гребли обратно к «Серафиму», несколько дерзких душ, покинув укрытия, появились на причале и принялись палить из мушкетов, но расстояние уже не позволило ни одной из пуль упасть даже близко к баркасу. Нед Тайлер готовился поднять якорь, с десяток человек стояли у кабестана.

Как только прибывшие взобрались по трапу, а баркас был поднят из воды, Нед отдал приказ поднимать якорь и ставить паруса.

Когда «Серафим», развернувшись, пошел к выходу из залива, над западной башней форта взвилось длинное зеленое знамя султана, а с крепостного вала в сторону корабля выпалили пушки.

Даже с палубы отчетливо виднелись артиллеристы в белых балахонах, в отчаянной спешке перезаряжавшие орудия. Через подзорную трубу Хэл видел их панику и растерянность. Когда тяжелые пушки перезарядили и дали второй залп, никто даже не попытался скорректировать прицел. Пока Хэл наблюдал, один из слишком энергичных пушкарей сунул фитиль в запал гигантского орудия, когда команда еще стояла рядом, закрепляя орудие на лафете.

Отдача ударила по ним, круша кости и отрывая руки и ноги. Хэл даже слышал предсмертные крики растерзанных воинов – звуки доносились на расстояние в два полных кабельтова, разделявшие их.

Хэл увидел огромное каменное ядро, летевшее к кораблю: оно словно воспарило над бастионом и застыло на мгновение в воздухе в верхней точке траектории своего полета, как крошечное черное пятнышко, а потом по дуге помчалось в сторону корабля. На миг Хэлу показалось, что оно может попасть в корабль, но ядро упало в море неподалеку, подняв такой высокий фонтан брызг, что они долетели до шканцев и забрызгали ноги Хэла до колен.

– Мы должны ценить такое торжественное прощание. – Хэл без улыбки посмотрел на Неда Тайлера. – Будь любезен, приспусти наши цвета в знак уважения к султану, мистер Тайлер. А потом держим курс на юг.

* * *

– Он нигде не отмечен, – проворчал Хэл, склоняясь над картой на своем письменном столе. – И все же могу поклясться, что слышал раньше это название. Флор-де-ла-Мар, Цветок Моря. Судя по имени и тому, что говорил Грей, это наверняка какое-то старое португальское владение.

Хэл уже опросил всех своих офицеров и отправил их расспрашивать матросов, но никто не знал такого острова.

Рядом с картами громоздились восемь толстых книг, каждая в черном переплете из телячьей кожи. Эти книги входили в самое ценное имущество Хэла. Он выбрал одну, открыл жесткие шуршащие страницы и бросил короткий взгляд на прекрасный затейливый почерк и рисунки, заполнявшие все страницы с обеих сторон. Почерк был настолько знакомым, что казался частью самого существования Хэла. Книги заполняла рука сэра Фрэнсиса Кортни, его отца. Эти судовые журналы представляли собой часть наследства, полученного Хэлом. Восемь томов включали в себя тридцать лет путешествий его отца, его блужданий по океанам всего земного шара, целую жизнь накопления знаний и опыта, и их ценность для Хэла была выше стоимости любого количества золота.

Почти с религиозным благоговением он листал страницы, ища название, которое прочитал на них много лет назад. Его поиски не были систематическими; он то и дело отвлекался, читая какое-нибудь драгоценное наблюдение или рассматривая захватывающий воображение рисунок далекого порта, экзотического ландшафта или портрет человека, зарисовку птицы или рыбы, привлекших внимание его отца и с точностью занесенных в журнал его искусным пером.

Ничего не найдя поначалу, Хэл отложил первую книгу и взял другую, на переплете которой значилось: «Индийский океан, 1632–1641 годы».

Хэл искал уже так долго, что ему пришлось добавить масла в лампу. А потом внезапно это название возникло на странице перед его покрасневшими, усталыми глазами.

Хэл от облегчения испустил глубокий вздох.

«Остров Флор-де-ла-Мар» – так было написано под чернильной зарисовкой водопада, видимого с океана. Ниже указывались данные о его размерах и местоположении. Получалось, что остров тянется с севера на юг на пять морских миль. И далее обозначалось: «11 градусов 25 минут южной широты, 47 градусов 32 минуты восточной долготы», и буквами помельче: «Известен у мусульман как Дверь аль-Шайтана, или залив Дьявола».

Хэл тут же вернулся к карте. С помощью линейки и компаса он нанес на нее данные его отцом координаты. И хотя даже измерения сэра Фрэнсиса Хэл принимал с некоторыми оговорками, он увидел, что нанесенная на карту точка оказалась почти в ста пятидесяти морских милях к северу от островов Глориетты. Однако на карте Хэла там ничего не значилось, кроме открытого моря.

Он снова вернулся к журналу отца. Сэр Фрэнсис заполнил описанием целую страницу. Хэл начал читать и мгновенно оказался зачарован.

Этот остров впервые упомянут в 1508 году Афонсу д’Албукерки, когда он готовился захватить арабские города вдоль Берега Лихорадок на востоке Африканского континента. Со своей первой базы он совершил нападение на Занзибар и Дар-эс-Салам…

Хэл кивнул. Он знал, что д’Албукерки был прозван Великим на родине, а арабы звали его аль-Шайтаном, Дьяволом, за его успешные морские вылазки в Индийском океане.

Именно он, даже больше, чем Тристан да Кунья, стал причиной превосходства португальских сил и влияния на Берегу Лихорадок в Персидском заливе. Его корабли стали первыми из европейских судов, которые проникли в арабские укрепления на Красном море.

Хэл снова вернулся к записям отца.

Албукерки построил большой форт на северной оконечности этого острова, используя коралловые блоки, и заставил выполнять тяжелые работы пленников-мусульман. Он вооружил форт пушками, захваченными во время его похода на Ормуз и Аден. И назвал остров именем своего флагманского корабля – Флор-де-ла-Мар.

Несколько лет спустя, в 1508 году, этот корабль разбился на коралловых рифах у побережья Гоа, и Албукерки потерял огромные личные сокровища, собранные во время кампании в этом океане.

После успешного нападения на африканские берега Албукерки оставил свою базу на острове и перевел ее на Занзибар.

Форт Флор-де-ла-Мар оставили разрушаться.

Я побывал там второго ноября 1637 года. Остров в длину пять с четвертью морских миль, в милю шириной в самом широком месте. Восточная сторона круто обрывается в море, и именно с этой стороны дуют основные ветра, там нет места для безопасной стоянки. Бухта с северо-западной стороны хорошо защищена от ветров и охраняется коралловыми рифами.

Дно бухты песчаное и ракушечное, отлично держит якорь. Между рифами есть проход, который ведет прямо под стены форта. Поэтому, когда крепостью владели португальцы, любое судно, заходившее в бухту, оказывалось под огнем батарей гарнизона…

В середине страницы отец Хэла начертил подробную карту бухты и форта, показав проход между рифами и поставив метки указаний компаса и глубин.

– Спасибо, отец! – с чувством произнес Хэл и стал читать дальше.

Я вышел на берег и обнаружил, что стены форта прекрасно выдержали почти полтора столетия.

Построенные надежно, они непроницаемы для всего, кроме, возможно, современных осадных машин. В их амбразурах до сих пор остались пушки на бронзовых откатчиках, но металл сильно поврежден коррозией из-за соленого морского воздуха.

Дренажная система и цистерны для сбора дождевой воды по-прежнему в рабочем состоянии, и мы смогли наполнить из них свои бочки. На южной оконечности острова поселилась огромная колония птиц. В дневное время мириады этих птиц создают над островом темное покрывало, и его можно заметить с моря за много миль. Их крики настолько громки, что оскорбляют слух и оглушают чувства. Мясо этих птиц маслянистое и сильно отдает рыбой, но, если его засолить и прокоптить, оно вполне съедобно. Я отправил на берег группу матросов, чтобы собрать птичьи яйца. Вернулись они с десятью большими корзинами, и вся команда просто пировала. Кроме того, в бухте много рыбы и устриц, и мы простояли там десять дней, и все матросы занимались тем, что ловили и коптили эти дары природы, пополняя корабельные запасы.

Мы снова вышли в море двенадцатого ноября, направившись к проливу Баб-эль-Мандеб в южной части Красного моря…

Хэл закрыл толстую книгу с таким же благоговением, с каким закрыл бы семейную Библию; в определенном смысле журнал и являлся таковым. Потом Хэл вернулся к карте.

Он тщательно отметил положение острова по отцовским сведениям, потом определил свое нынешнее положение в южном конце пролива Занзибара.

Когда Хэл вышел на палубу, солнце уже добралось до горизонта, и пурпурные морские волны отчасти прикрывали светило, так что Хэл мог смотреть прямо на пылающий красный шар невооруженным глазом. С наступлением сумерек муссон притих, но все же оставался достаточно сильным, чтобы наполнить все паруса, тугие и белые, как жемчуг.

– Мистер Тайлер, приведите корабль к ветру, насколько возможно с таким такелажем, – мрачно приказал он. – И полный вперед!

– Есть полный вперед, капитан.

Нед коснулся шапки.

Проходя под реями фок-мачты, Хэл взглянул вверх. И увидел Тома – тот продолжал сидеть наверху, не спускаясь с тех пор, как они вышли из залива Занзибара. Хэл сочувствовал ему, но не собирался подниматься к сыну, чтобы разделить с ним вахту. Хэл тоже хотел побыть в одиночестве.

Дойдя до кормы, он шагнул на основание бушприта и, держась за ванту, немного наклонился, всматриваясь вперед, в темнеющее море, менявшее цвет на оттенок перезревших слив. В лицо ему летели брызги волн, рассекаемых «Серафимом», но Хэл не делал попыток смахнуть их.

Далеко позади исчезла в дымке сумерек Африка. Впереди даже самый острый взгляд не смог бы уловить никакой суши. Со всех сторон распахивал бесконечные просторы темный океан. Есть ли надежда найти одного маленького мальчика во всей этой безмерности?

– Но я все равно найду, пусть даже мне понадобится на это вся отпущенная мне жизнь, – прошептал Хэл. – И не пощажу никого, кто встанет у меня на пути.

* * *

Это было дау работорговцев, на котором перевозили несчастных с материка через пролив на рынки Занзибара. Оно воняло отходами человеческих тел и агонией человеческого духа.

Миазмы, висевшие над маленьким судном, пропитали волосы и одежду всех находившихся на его борту. Они забирались в легкие Дориана с каждым вдохом и как будто разъедали саму его душу.

Его заковали в цепи на нижней палубе. Железные скобы были вбиты в тяжелые бревна каркаса судна, а цепи пропущены сквозь них. Кандалы на ногах Дориана соединялись цепью с кольцами на руках. В длинном нижнем трюме хватало места для сотни пленников, но Дориан там находился один. Он сидел на корточках на одном из бревен днища, стараясь не попасть ступнями в зловонную воду, плескавшуюся от движения узкого корпуса дау. В этой воде в трюме хватало и рыбьей чешуи, и обрывков мокрой копры – все это тоже перевозили на лодке.

Примерно каждый час люк над головой Дориана открывался, и кто-нибудь из арабской команды обеспокоенно всматривался в мальчика. Тюремщики могли передать Дориану миску риса и вареной рыбы или зеленый кокосовый орех со срезанной верхушкой. Кокосовый сок был сладким, его запах слегка приглушал окружавшую Дориана вонь, и Дориан с жадностью пил его, отказываясь от рагу из полусгнившей сушеной рыбы.

Но если не считать цепей и вонючего трюма, тюремщики-арабы обращались с Дорианом предельно внимательно. Более того, их явно беспокоило его состояние, они следили, чтобы он не голодал и не страдал от жажды.

Четыре раза за последние два дня сам капитан дау спускался в трюм для рабов и стоял над мальчиком, внимательно всматриваясь в него, но понять выражение его лица не представлялось возможным. Это был высокий человек с очень темной, испорченной оспой кожей и горбатым носом. Это он вытащил Дориана из моря и держал у его горла кинжал.

В первый свой приход он попытался расспросить мальчика.

– Кто ты такой? Откуда ты? Ты принадлежишь к истинной вере? Что ты делал на корабле неверных?

У капитана был странный акцент, и некоторые слова он произносил совсем не так, как учил Дориана Эл Уилсон, но Дориан все равно с легкостью понимал его и мог бы ответить. Но он лишь качал головой, отказываясь смотреть на мужчину.

Ему отчаянно хотелось выплеснуть на этого араба весь свой страх и всю свою злость. Ему хотелось сказать, что он – сын могучего и богатого человека, но Дориан чувствовал, что это было бы крайней глупостью. Ему хотелось выпалить: «Мой отец скоро придет за мной, и тогда он не пощадит ни тебя, ни кого-либо из твоих людей».

Вместо этого Дориан до боли прикусывал язык, чтобы не брякнуть лишнего.

В конце концов капитан оставил попытки добиться от Дориана ответов, просто сел рядом на корточки и коснулся пальцами густых локонов Дориана. А потом почти нежно погладил их. К изумлению Дориана, мужчина шептал какую-то молитву.

– Бог велик. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его…

Потом, спускаясь в трюм, капитан уже не пытался добиться от Дориана ответов.

Однако он каждый раз исполнял тот же ритуал, гладя и лаская волосы мальчика и бормоча молитву.

В последний свой визит капитан внезапно извлек из ножен на поясе кинжал. Дориана уже успокоило предыдущее поведение араба, так что теперь он был ошеломлен, когда яркое, острое, как бритва, лезвие сверкнуло перед его лицом. Он сумел сдержать крик, но испуганно отпрянул.

А араб оскалил кривые черные зубы в жуткой усмешке, видимо предполагая, что его улыбка должна успокоить мальчика, и, вместо того чтобы поранить Дориана, просто отрезал длинную прядь его красно-золотых волос, а потом убрал кинжал в ножны.

Дориан пришел в замешательство и смутился этим поступком, но у него хватало времени, чтобы подумать об этом случае в темном вонючем трюме. И он сообразил наконец, что арабов зачаровали цвет и пышность его волос, которые имели для них какое-то особое значение. Когда Дориана выудили из воды, казалось, что арабы изольют на него злобу. Дориан прекрасно помнил укол кинжала, прижатого к его горлу, и даже теперь, когда он проводил пальцем по этому месту, ощущал неровность царапины, оставленной клинком на его коже.

И только когда с головы Дориана слетела монмутская шапка и его длинные волосы раздуло ветром, кинжал отодвинулся от горла. В ужасе тех мгновений Дориан не обратил внимания на громкий спор арабов, когда они запихивали его под палубу и заковывали в трюме для рабов, но он помнил, что каждый из находившихся на борту старался так или иначе прикоснуться к его волосам или погладить их.

А теперь Дориан стал вспоминать и кое-какие обрывки их нервного разговора.

Арабы много раз упоминали некое «пророчество», а кто-то и произносил имя, явно с благоговением, и стоило это имя упомянуть, как все остальные тут же восклицали хором:

– Да будет милостив к нему Аллах!

Дориану казалось, что это имя звучит как «Таймтайм». Испуганный, бесконечно одинокий, он сидел, съежившись, на жесткой скамье в вонючем трюме и думал о Томе и об отце, тоскуя по ним с такой силой, что его сердце, казалось, вот-вот разорвется в груди. Иногда он засыпал на несколько минут, но сон каждый раз резко покидал его, когда дау налетало на большую волну и он сползал со своего ненадежного насеста.

Дориан мог следить за течением дней и ночей, когда люк над его головой открывался и ему приносили еду и питье или когда капитан дау спускался вниз, чтобы посмотреть на пленника; мальчик знал, что идет уже двенадцатый день его плена, когда с его лодыжек сняли железные кандалы.

Дориана вытащили на палубу, и яркий свет солнца после темноты внизу заставил его зажмуриться и прикрыть глаза ладонью. Мальчику понадобилось довольно много времени, чтобы привыкнуть к сиянию дня, и лишь потом, все еще болезненно моргая, он огляделся. И увидел, что вокруг него собралась половина команды; арабы встали в круг, зачарованно глядя на него.

На этот раз Дориан прислушался к их разговору.

– Это воистину часть того пророчества, видит Бог!

– Не может быть, чтобы аль-Ахмара не говорил на языке пророка!

Дориан понял, что «аль-Ахмара», то есть «Красный», относилось к нему.

– Поосторожнее, о Измаил, не скажи какого-нибудь богохульства! Не тебе судить, предсказанный это ребенок или нет.

– Пути Господа нашего чудесны и непостижимы! – заявил еще кто-то.

Все тут же откликнулись хором:

– Да славится наш Аллах!

Дориан посмотрел за ряд темных бородатых лиц, туда, куда направлялось дау. Волны впереди вздымались серебряными барашками, залитые солнечным светом, но вдали, на горизонте, лежало темное неестественное облако. Дориан так пристально всмотрелся в него, что его глаза заслезились на ветру. Казалось, там поднимался и метался в стороны дым, но постепенно острое зрение Дориана позволило ему различить крошечные очертания пальмовых деревьев под облаком, и он понял, что видит гигантскую стаю птиц.

Пока он за ней наблюдал, маленькая стайка морских птиц, с десяток или чуть больше, промчалась мимо дау, спеша присоединиться к гигантскому сборищу. Ему хотелось получше рассмотреть то, что лежало впереди, а заодно и проверить настроение корсаров, посмотреть, какую степень свободы они могут ему позволить.

Он шагнул вперед, и круг арабов расступился перед ним: они уважительно отошли с его пути, как будто боялись нечаянно к нему прикоснуться.

Один, правда, дотронулся до волос Дориана, когда мальчик проходил мимо, но Дориан не обратил на это внимания.

– Не спускайте с него глаз! – крикнул капитан дау, стоявший у руля. – Он не должен сбежать!

– Эй, Юсуф, – ответил ему кто-то, – думаешь, он настолько свят, что может летать по воздуху, как ангел Джабраил?

Все засмеялись, но никто не сделал попытки остановить Дориана. Он прошел вперед и остановился возле единственной невысокой мачты.

Постепенно бахрома пальм под тучей морских птиц приближалась, и Дориан уже мог рассмотреть мыс на северной стороне явно небольшого острова. Дау прошло еще немного, и на солнце блеснули стены прямоугольного строения из белых глыб. Потом Дориан увидел пушки на стенах и целую флотилию судов в заливе под крепостью.

– «Минотавр»! – внезапно воскликнул он, узнав высокие мачты и общие очертания корабля, с которым «Серафим» сражался всего несколько дней назад.

Корабль, обладавший более высокой скоростью хода, безусловно пришел сюда быстрее крошечного дау. Он стоял на якоре в середине залива под голыми мачтами, и по мере приближения Дориан уже мог отчетливо рассмотреть повреждения, причиненные кораблю пушками «Серафима».

Еще ближе – и он уже прочитал новое имя корабля, сменившее английское и написанное на борту арабскими буквами: «Дыхание Аллаха».

Но «Минотавр» оказался не единственным большим кораблем в этом заливе: там стояли еще четыре – один больше и три поменьше «Минотавра». Дориан рассудил, что их, видимо, тоже захватили корсары из европейских конвоев торговцев, ходивших на Восток.

Пять больших кораблей с драгоценным грузом представляли собой гигантскую добычу. Неудивительно, что имя аль-Ауфа пугало всех в южных морях.

Мысли Дориана были прерваны криком Юсуфа, капитана, стоявшего у руля:

– Ложись на левый галс!

По палубе затопали босые ноги, палуба слегка накренилась. Единственный парус наполнился ветром с правого борта, и капитан повел дау через узкий проход между рифами, охранявшими вход в бухту.

– Заприте аль-Ахмару в носовой каюте! Спрячьте, его не должны увидеть солдаты на стенах форта! – крикнул Юсуф.

Двое мужчин схватили Дориана за руки и вполне вежливо отвели в маленькую каюту на баке.

Хотя они заперли дверь на засов, в каюте имелись иллюминаторы по обе ее стороны. Дориан посмотрел наружу: ему отлично была видна вся бухта, в которую входило дау.

Пролив резко изгибался между кораллами, потом подводил ближе к стенам форта. Дориан посмотрел вверх, на пушки, что высовывались из амбразур, и увидел рядом с ними темные лица артиллеристов. Легкий голубой дымок тлеющих фитилей взмывал вдоль каменных стен. Потом раздались приветственные крики гарнизона, узнавшего команду дау.

Капитан бросил якорь почти у самой кормы «Дыхания Аллаха» и стал звать людей у яликов, стоявших у берега под стеной.

Трое мужчин сели в лодки и, подойдя к дау, остановились рядом.

Последовал долгий жаркий спор между членами команды. Дориан прислушался к перепалке сквозь тонкую переборку каюты: арабы решали, кто должен сопровождать капитана и аль-Ахмару на берег. Наконец Юсуф положил спору конец, выбрав троих и приказав им спуститься в ялик. После этого он вошел в каюту и оскалил желтые зубы в жуткой фальшивой улыбке:

– Мы сходим на берег, на встречу с аль-Ауфом.

Дориан смотрел на него пустыми глазами, по-прежнему не давая знать, что он понимает по-арабски. Вздохнув, Юсуф жестом объяснил свои намерения.

– Нужно спрятать твои прекрасные волосы. Я собираюсь ошеломить аль-Ауфа.

Он снял с колышка, торчащего в стене у двери, грубый серый балахон и показал Дориану, что тот должен его надеть.

Хотя от балахона воняло старым потом и тухлой рыбой, Дориан повиновался. Юсуф натянул капюшон на его голову, прикрывая волосы и лицо, потом взял Дориана за руку, и они спустились в ялик.

Лодчонка дошла до берега, затем они направились вверх по склону по скрипучему коралловому песку. Трое арабов сомкнулись вокруг Дориана, и Юсуф привел их в пальмовую рощу, а оттуда они проследовали дальше по тропе к стенам крепости. Они миновали небольшое кладбище в середине рощи. Некоторые из надгробий явно стояли там с очень древних времен, их коралловые камни потрескались и осыпались. Христианские кресты были сбиты. В дальнем конце кладбища виднелись могилы новее, без надгробий; свежие горки земли отмечались только белыми флажками на коротких древках – на них были написаны по-арабски молитвы. Флаги развевались на ровном ветру.

Кладбище осталось позади. Тропа, ведущая дальше через рощу к форту, внезапно вывела их на другую поляну.

Дориан остановился от потрясения и ужаса: здесь вдоль тропы по обе ее стороны на треногах, сколоченных из грубых бревен, висели обнаженные человеческие тела.

Поляна явно представляла собой место казни.

В некоторых из жертв на треногах еще теплилась жизнь. Они дышали и едва заметно шевелились.

Один напрягся всем телом и громко застонал, прежде чем обвиснуть в державших его оковах. Другие были давно мертвы, некоторые явно уже несколько дней; их лица застыли в масках агонии, животы раздулись, кожа была докрасна обожжена солнцем.

И всех их, живых и мертвых, недавно жестоко пытали.

Дориан, похолодев, уставился на одного казненного, у которого вместо ног остались черные обожженные обрубки. Другим выжгли глаза горячим железом… У кого-то из несчастных вырвали языки, и мухи синими облаками кружили над их взрезанными горлами.

Кто-то из еще живых хрипло молил о воде, другие взывали к Богу. Один увидел Дориана и, вытаращив на него огромные темные глаза, повторял монотонным шепотом:

– Аллах велик, Аллах велик…

Его язык так почернел и распух от жажды, что слова едва можно было разобрать.

Один из охранявших Дориана арабов засмеялся и шагнул с тропы. Он посмотрел вверх, на умирающего, и сказал:

– На твоих губах имя Аллаха – это богохульство!

Он не спеша вынул из ножен изогнутый кинжал, а другой рукой схватил гениталии умирающего.

Одним быстрым ударом он отсек их и тут же запихнул в рот жертвы.

– Вот теперь ты замолчишь! – хихикнул он.

Измученный человек даже не дрогнул от боли; его страдания уже перешли за грань чувствительности.

– Ты всегда был шутом, Измаил! – благонравным тоном упрекнул его Юсуф. – Не стой там, не трать время на свою клоунаду.

Стражи Дориана довели его до двери в задней стене форта. Она была широко открыта, а в тени ее арки сидели на корточках несколько стражей. Их ятаганы стояли прислоненными к стене.

Том всегда твердил Дориану, что нужно отмечать и запоминать все подробности любого нового окружения.

И теперь, хотя капюшон прикрывал лицо Дориана, но не мешал ему смотреть, и мальчик заметил, что главный вход в форт выглядит древним и отчасти разрушенным, петли дверей почти полностью проржавели, но сами стены очень толстые. Они могли выдержать самый тяжелый обстрел.

Стражи узнали капитана дау – они даже не потрудились подняться на ноги, обмениваясь с ним традиционными цветистыми приветствиями, и махнули руками, позволяя отряду пройти.

Дориан с охраной вошел во внутренний двор форта и снова внимательно огляделся по сторонам. Даже беглый взгляд сразу давал понять, что изначальные строения чрезвычайно стары. Коралловые блоки потрепало временем, кое-где они осыпались.

Однако их недавно ремонтировали, и даже сейчас целая группа каменщиков работала на лестнице, ведущей вверх, к зубцам стены.

Старые крыши заменили кровлями из пальмовых листьев, еще не успевшими до конца высохнуть. Дориан прикинул, что в тени вдоль стены лениво сидят не менее двух сотен человек. Некоторые расстелили молитвенные коврики и улеглись на них. Другие собрались небольшими группами, играя в кости или по очереди затягиваясь длинными кальянами; кто-то, болтая между собой, чистил мушкеты или затачивал абордажные сабли.

Некоторые здоровались с пришедшими:

– Салам алейкум!

И спутники Дориана традиционно отвечали:

– Алейкум ассалам!

Под навесами в середине просторного двора горели кухонные костры. Женщины, закутанные с головы до ног в черное, пекли хлеб на железных решетках или помешивали варево в больших черных котлах, стоявших над углями на треногах.

Они посматривали на Дориана и его стражей, но понять выражение их глаз за черными вуалями не представлялось возможным, к тому же они хранили молчание.

Во внешних стенах форта имелись встроенные помещения, двери которых открывались во двор. Некоторые явно использовались как хранилища или пороховые погреба, потому что перед каждой такой дверью стояла охрана.

Юсуф сказал своим людям:

– Ждите меня здесь. Можете даже попросить еды у тех женщин, чтобы набить ваши пустые животы.

Он крепко взял Дориана за руку и потащил его к двери в середине стены.

Двое стражей преградили ему дорогу.

– Зачем ты пришел, Юсуф? – резко спросил один из них. – С какой стати ты явился без приглашения к дверям Муссалима бин Джангири?

Какое-то время они спорили, Юсуф доказывал свое право войти, а стражи изо всех сил возражали.

Наконец старший охранник пожал плечами:

– Ты выбрал неподходящее время. Господин сегодня уже приказал казнить двоих. А теперь совещается с людьми, прибывшими с материка. Но ты всегда был рисковым парнем, Юсуф, тебе всегда нравилось плавать рядом с тигровыми акулами. Входи, если не боишься.

Опустив саблю, он с ухмылкой отступил в сторону.

Юсуф еще крепче стиснул руку Дориана, но его пальцы дрожали. Он повел мальчика через дверь в комнату за ней и прошипел ему на ухо:

– Падай! Падай на живот!

Дориан сделал вид, что ничего не понял, и даже стал сопротивляться, когда провожатый попытался бросить его на пол.

Какое-то время они боролись на пороге, потом Юсуф отпустил Дориана и позволил ему стоять, а сам пополз через комнату к четверым мужчинам, сидевшим в дальнем ее конце.

Дориан, все так же стоя на ногах, постарался скрыть неуверенность и огляделся по сторонам. Он увидел, что, хотя стены выложены из неоштукатуренных коралловых блоков, их завесили яркими коврами и расписали картинами. Но в целом никакой роскоши в комнате не наблюдалось.

Грубый пол был чисто выметен, но и только; из мебели здесь имелся лишь единственный низкий стол и груды подушек, на которых сидели мужчины. Они с откровенным презрением смотрели на подползавшего к ним Юсуфа, непрерывно бормотавшего молитвы, хвалы и извинения.

– Великий господин! Любимец Аллаха! Меч ислама! Победитель неверных! Да пребудет с тобой мир!

Дориан узнал человека, сидевшего к нему лицом. В последний раз он видел его на шканцах «Минотавра».

И он знал, что никогда не забудет это лицо.

Оно под зеленым тюрбаном казалось вырезанным из древесины тика или какого-то другого чрезвычайно твердого материала. Кожа так туго обтягивала череп, что скулы мужчины словно выпирали из-под нее. Он обладал высокими и ровными бровями, узким и костистым носом. Борода, спускавшаяся до пояса, была аккуратно разделена на две половины и покрашена хной в яркий имбирный цвет, но сквозь краску проглядывали седые пряди. А губы под висячими усами представляли собой тонкую твердую линию.

Этот практически безгубый, как у рептилии, рот теперь открылся, и из него вырвался мягкий, мелодичный голос; его нежность противоречила жестокости черных глаз.

– У тебя должны быть серьезные причины потревожить нас, – сказал аль-Ауф.

– Могучий лорд, я лишь комок верблюжьего дерьма, высохшего под светом солнца твоего величия!

Юсуф трижды ударился лбом о каменный пол.

– Что ж, это, по крайней мере, правда, – согласился аль-Ауф.

– Я принес тебе великое сокровище, возлюбленный пророка!

Юсуф поднял голову ровно настолько, чтобы показать на Дориана.

– Какой-то раб? – спросил аль-Ауф. – Да я заполнил рабами все рынки мира! А ты притащил мне еще одного?

– Это юноша, – подтвердил Юсуф.

– Я не педераст, – возразил аль-Ауф. – Я предпочитаю медовые женские сосуды.

– Да, это мальчик, – нервно забормотал Юсуф, – но необычный мальчик. – Он снова прижался лбом к полу. – Это золотой мальчик, только он дороже золота!

– Ты болтаешь ерунду и загадываешь загадки, сын больного лесного борова!

– Могу ли я просить твоего позволения показать это сокровище твоим благословенным глазам, о могучий? Тогда ты увидишь, что я говорю тебе правду.

Аль-Ауф кивнул и погладил крашеную бороду:

– Только побыстрее. Мне уже надоела твоя болтовня.

Юсуф резво вскочил на ноги и, подобострастно согнув спину почти вдвое, попятился к Дориану. Взяв мальчика за руку, он толкнул его вперед.

Дориан облился потом от ужаса.

– Делай, что я говорю! – прошипел Юсуф, пытаясь скрыть собственный страх. – Или я прикажу тебя кастрировать и отдам на потеху своей команде!

Он вытащил Дориана на середину комнаты и остановился позади него.

– Великий господин, Муссалим бин Джангири, я покажу тебе нечто такое, чего ты никогда не видел прежде!

Он чуть помедлил, ожидая, пока сидевшие мужчины сосредоточатся, а потом широким жестом сбросил капюшон с головы Дориана.

– Вот! Корона пророка, предсказанная в пророчестве!

Четверо мужчин молча уставились на Дориана.

К этому времени Дориан уже привык к тому, как реагирует любой араб, увидевший его в первый раз.

– Да ты просто покрасил его волосы хной! – сказал наконец аль-Ауф. – Как я крашу свою бороду.

Но в его голосе слышалась неуверенность, на лице отразилось благоговение.

– Нет, господин.

Юсуф уже становился увереннее. Он возражал аль-Ауфу без малодушия, перейдя ту грань, за которой умирали многие.

– Это Господь покрасил его волосы, как Он покрасил волосы Мухаммеда, своего единственного истинного пророка.

– Да славится Аллах, – тут же машинально пробормотали мужчины.

– Подведи его сюда! – приказал аль-Ауф.

Юсуф схватил Дориана за плечи и чуть не сбил с ног в пылу повиновения.

– Полегче! – предостерег его аль-Ауф. – Осторожнее с ним обращайся!

Юсуфа обрадовал этот выговор, поскольку он показывал: аль-Ауф не отрицал возможной ценности нового раба. И Юсуф уже более мягко подтолкнул Дориана вперед и заставил опуститься на колени перед корсаром.

– Я англичанин! – произнес Дориан.

К несчастью, его детский голос дрогнул и прозвучал тихо и жалобно.

– Уберите от меня свои грязные кровавые руки!

– У него сердце черногривого льва в теле молочного теленка, – одобрительно кивнул аль-Ауф. – Но что он сказал?

Никто ему не ответил, и аль-Ауф снова посмотрел на Дориана:

– Ты говоришь по-арабски, малыш?

На язык Дориана просился гневный ответ на том же языке, но он сдержался и снова заговорил по-английски:

– Ты можешь катиться прямиком в ад и передать дьяволу мои комплименты, когда окажешься там!

Это было одно из выражений его отца, и Дориан почувствовал, как храбрость возвращается к нему. Он попытался подняться с колен, но Юсуф удержал его.

– Он не говорит по-арабски, – сказал аль-Ауф, и в его тоне послышалась нотка разочарования. – А это было частью пророчества святого Таймтайма, да будет он благословен навеки.

– Он может научиться, – предположил Юсуф, снова ощущая отчаяние. – Если ты предоставишь его мне, он уже через месяц будет наизусть читать Коран!

– Это не одно и то же, – покачал головой аль-Ауф. – В пророчестве говорится, что из моря явится ребенок с красным покровом пророка на голове и будет говорить на языке пророка.

Аль-Ауф молча уставился на Дориана.

Дориан постепенно начал догадываться, что никто из этих арабов никогда прежде не видел рыжих волос.

И он теперь понемногу стал понимать, что они смотрели на его волосы как на некий священный символ: они говорили, что их пророк Мухаммед имел такие же волосы. Дориан смутно припомнил, что рассказывал Эл Уилсон во время одной из своих длинных лекций о мусульманской вере. Ему стало ясно, что аль-Ауф красил собственную бороду, подражая пророку.

– Может, его волосы все-таки искусно покрашены, – наконец мрачно высказался аль-Ауф. – И если это так, – он вдруг нахмурился, глянув на Юсуфа, – я вас обоих отправлю на поле казни.

Дориана снова объял такой ужас, что у него перехватило дыхание. Воспоминание о замученных, изуродованных людях на треногах в пальмовой роще с тошнотворной яркостью обожгло его ум.

Юсуф снова рухнул на колени, бормоча что-то о своей невиновности и пытаясь поцеловать ногу аль-Ауфа. Корсар пинком отшвырнул его прочь и повысил голос:

– Пошлите за врачом Бен Абрамом!

Через несколько минут почтенный араб спешно вошел в комнату и поклонился аль-Ауфу. Его лицо украшали серебристо-белые борода и брови. Кожа бледностью походила на яичную скорлупу, а яркие глаза светились умом.

Даже аль-Ауф говорил с ним любезным тоном:

– Осмотри этого иностранца, дядюшка. Волосы у него природного цвета или покрашены? Скажи, здоров ли он, хорошо ли сложен.

Руки врача, легшие на голову Дориана, оказались мягкими, но крепкими, и Дориан отдался его прикосновениям, не сопротивляясь, хотя и напрягся всем телом.

Бен Абрам взъерошил шелковистые рыжие локоны и пропустил их между пальцами, слегка прищелкивая языком.

Потом он раздвинул волосы Дориана и пристально всмотрелся в кожу под ними, поворачивая голову мальчика так, чтобы на нее падал свет из высоких зарешеченных окон. Он даже понюхал волосы, стараясь уловить запах каких-нибудь препаратов или трав.

– Я никогда не видел подобного за те пятьдесят лет, что занимаюсь врачеванием, ни у мужчин, ни у женщин, хотя и слыхал о людях с севера Парфянского царства, увенчанных так же, – сказал наконец Бен Абрам.

– Значит, они не крашеные.

Аль-Ауф подался вперед на своих подушках, в нем снова пробудился интерес.

– Нет, это его природный цвет, – подтвердил Бен Абрам.

– А как насчет его тела?

– Посмотрим. Скажи ему, чтобы разделся.

– Он не говорит на языке пророка. Придется тебе самому его раздеть.

Но даже с помощью Юсуфа, державшего Дориана, им не удалось исполнить приказ. Дориан сопротивлялся, как дикая кошка, которую суют головой в бочку с холодной водой. Он царапался, брыкался, кусался, и наконец пришлось позвать двух охранников, чтобы справиться с ним.

И вот он встал перед мужчинами обнаженный, и каждую его руку держали стражи, не давая Дориану прикрыться ладонями.

– Вы только посмотрите на его кожу: какой цвет, какая гладкость! – восторженно произнес Бен Абрам. – Она прекрасна, как тончайший шелк, и такого же оттенка, как жеребец султана. Никаких изъянов! Она полностью соответствует цвету его волос и, без сомнения, доказывает, что я не ошибся. Все его краски природные.

Аль-Ауф кивнул:

– А что еще?

– Держите его! – велел Бен Абрам стражам.

Укус на его запястье еще кровоточил. Врач осторожно протянул руку и начал ощупывать маленькие белые гениталии Дориана.

– Они еще не опустились в свои мешочки, но прощупываются.

Он повертел между пальцами детский белый пенис:

– Как видите, он еще не созрел, но…

Он слегка потянул за пенис.

Дориан извивался в руках стражей, и вся его решимость скрывать свое знание исчезла перед стыдом и унижением.

– Ты чертова свинья! – заорал он по-арабски. – Убери от меня свои вонючие руки, или, клянусь Богом, я убью тебя!

Аль-Ауф откинулся назад, потрясенный, на его костлявом лице отразилось религиозное благоговение.

– Он говорит! Это пророчество!

– Милостив Аллах! Восхвалите Его светлое имя! – закричали мужчины.

– Это пророчество святого Таймтайма!

* * *

Том, приложив рупором ладони ко рту, закричал из своего гнезда на фок-мачте:

– Парус!

– В какой стороне? – прокричал в ответ Нед Тайлер.

– Слева по носу! В двух лигах!

Хэл услышал эти крики из своей каюты и вскочил так резко, что капли чернил выплеснулись из чернильницы на карту. Быстро смахнув их, он бросился к двери.

На палубу он выбежал в одной рубашке.

– На мачте! – крикнул он. – Что за судно?

– Маленькое, с латинским парусом! – ответил Том. – Они нас заметили! Разворачиваются!

– Только виновные сразу бросаются бежать, – заметил Большой Дэниел, появившийся на палубе, и подошел к штурвалу.

– Или осторожные, – добавил Нед Тайлер.

– Ставлю гинею против кучки дерьма, что он идет с острова аль-Ауфа, – сказал Большой Дэниел.

Хэл оглянулся на них:

– Мы это выясним, мистер Тайлер. Поднять все паруса, идем наперехват, кто бы там ни был.

Пытаясь лавировать против ветра в довольно бурном море, маленькое дау не могло, конечно, состязаться с «Серафимом». Через полчаса оно уже находилось рядом, и большой корабль с прямыми парусами безжалостно наседал на него.

– Предупредительный выстрел, мистер Фишер, – приказал Хэл.

Большой Дэниел поспешил к носовым орудиям. Через несколько минут прогрохотал единственный пушечный выстрел. Хэл наблюдал в подзорную трубу, как через несколько секунд после грохота над водой взлетел на полкабельтова вверх фонтан воды сбоку от удиравшего дау.

– Думаю, даже неверные поймут такой язык, – пробормотал он.

Его мысль моментально нашла подтверждение, потому что дау уступило неизбежности. Опустив парус, оно развернулось к ветру.

– Приготовьте вооруженных людей для высадки, – приказал Хэл Большому Дэниелу.

Большой Дэниел подошел к дау на баркасе. Вспрыгнув на палубу маленького судна, он сразу исчез в его трюме. А его люди тем временем обезоружили небольшую команду и согнали ее на носу, угрожая абордажными саблями.

Минут через десять Большой Дэниел вернулся на палубу и помахал «Серафиму».

– Капитан, у них полный груз шелка, и все в тюках с клеймом компании!

– Пиратская добыча, видит Бог.

Хэл улыбнулся впервые за много дней, потом крикнул Дэниелу:

– Оставьте там мистера Уилсона и еще пять человек! А капитана и команду тащите сюда!

Большой Дэниел с матросами доставили растерянных и испуганных арабов на борт «Серафима», а Эл Уилсон поднял на дау парус и последовал в кильватере «Серафима», когда тот вернулся на прежний курс круто к ветру.

Капитана арабов не пришлось убеждать говорить.

– Я Абдулла Вазари из Ламу. Я честный торговец! – протестовал он отчасти с вызовом, отчасти раболепно.

– Где ты купил свой нынешний груз, Вазари? – спросил Хэл.

– Я честно заплатил за него хорошую цену, Аллах тому свидетель! – уклончиво ответил капитан.

– Несомненно, ты просто не заметил, что на тюках в твоем трюме стоят печати Британской Ост-Индской компании.

– Я не вор! Я их не крал! Я их купил после честного торга!

– Кто же продал их тебе, о Вазари Честный Торговец? И где?

– Мне их продал человек по имени Муссалим бин Джангири. Я понятия не имел, что это собственность той английской компании!

– Конечно, твои глаза ничего тебе не подсказали, – сухо произнес Хэл по-английски. И продолжил на арабском: – Где ты встретился с этим Джангири?

– На острове Дверь Шайтана.

– Где этот остров? Когда ты оттуда вышел?

– Он примерно в пятидесяти лигах отсюда, – пожал плечами Вазари. – Мы вышли вчера с рассветом.

Такая оценка положения острова вполне согласовывалась с координатами из журнала сэра Фрэнсиса. Хэл отвернулся от пленника и медленно прошелся туда-сюда, оценивая эти новые сведения. Очевидно, аль-Ауф открыто торговал на острове Флор-де-ла-Мар, продавая свою добычу. Возможно, арабские торговцы из всех западных морей являлись к нему, чтобы по сходной цене наполнить свои трюмы крадеными товарами.

Хэл вернулся к Вазари:

– Так ты встречался с самим Джангири, а не с одним из его прислужников?

– Я видел его. Он только что вернулся после ужасной битвы с кораблем неверных. Его собственное судно стоит в бухте, и оно сильно разбито…

Вазари осекся; ему вдруг пришло в голову, что он может стоять на палубе того самого корабля неверных, о котором говорит.

Его лицо вытянулось.

– Джангири не говорил тебе, что захватил пленных в той битве? – спросил Хэл.

Вазари покачал головой:

– Нет, не говорил.

– И он не хвастал перед тобой, и ты не слышал разговоров о том, что он поймал мальчика-иностранца, чтобы продать его в рабство? Мальчика лет одиннадцати или двенадцати?

Хэл постарался задать этот вопрос небрежным тоном, но увидел в глазах Вазари внезапную вспышку интереса, которую, впрочем, араб быстро скрыл, как опытный торговец.

– Я старый человек, память меня подводит, – пробормотал Вазари. – Но может быть, если вы проявите ко мне доброту и гостеприимство, я сумею что-нибудь вспомнить.

– Какого рода доброту? – поинтересовался Хэл.

– Ты, господин, можешь позволить мне и моему кораблю отправиться дальше. Это стало бы такой добротой, которая достойна записи в золотой книге.

– Одна доброта в обмен на другую, – сказал Хэл. – Будь добр ко мне, Вазари, и, возможно, я буду добр к тебе. Ты слышал об иностранном мальчике, когда находился у Джангири, которого зовут также аль-Ауфом?

Араб нерешительно подергал себя за бороду, потом вздохнул:

– Ах, теперь я припоминаю что-то подобное.

– Что именно ты припоминаешь? – резко произнес Хэл и бессознательно коснулся рукоятки кинжала на своем поясе.

Араб не оставил незамеченным этот жест:

– Я вспоминаю, что два дня назад Джангири предложил продать мне юного раба, иностранца, который говорил на языке пророка.

– Почему же ты не купил его?

Хэл наклонился так близко к Вазари, что ощутил запах съеденной им рыбы.

Вазари засмеялся:

– Он запросил за него лакх рупий. – И он изумленно повторил: – Лакх рупий за одного мальчишку-раба!

– Это выкуп за принца, а не за раба, – согласился Хэл. – А ты видел этого мальчика?

– Мальчика за лакх рупий? – Вазари сам не верил, что называет такую цену. – Он сказал, что я должен сначала показать ему золото, а потом смогу увидеть ребенка. Но я бедный человек, я так и сказал Джангири. Где мне найти такие деньги?

– Но как же он посмел запрашивать такую цену? – не отставал Хэл.

– Он сказал, что это мальчик из пророчества Таймтайма, – пояснил Вазари.

– Я не знаю такого пророчества.

– Святой предсказал, что ребенок с волосами странного цвета придет из моря.

– Какого цвета?

– Красного! – сообщил Вазари. – Как красная корона пророка! Джангири говорит, что у этого ребенка волосы цвета солнечного заката.

Сердце в груди Хэла подпрыгнуло так, словно хотело вырваться наружу, и он загорелся надеждой. Отвернувшись от Вазари, чтобы тот не видел его лица, Хэл отошел к наветренному борту. Он долго стоял там, позволяя ветру спутывать его длинные волосы. Потом пригладил их обеими ладонями и вернулся к Вазари.

– Что ж, ты и вправду был добр, – сказал он и с улыбкой повернулся к Неду Тайлеру. – Верните этого человека и его команду на дау. Пусть продолжают путь.

Нед ошеломленно взглянул на него:

– Просто отпустить их? Прошу прощения, капитан, а как же насчет краденого шелка?

– Пусть забирают!

Хэл громко расхохотался, и все, кто его услышал, уставились на него, вытаращив глаза. Команда уже много дней не слыхала его смеха.

– Это совсем небольшое вознаграждение за то, что он дал мне.

– Что же он тебе дал, капитан? – осторожно поинтересовался Нед Тайлер. – Хотя это, возможно, не мое дело.

– Он дал мне надежду.

* * *

Ночью полубаркас крадучись обошел южную оконечность острова Флор-де-ла-Мар.

Стояла полная тьма, луна должна была взойти не раньше чем через час.

Хэл судил о передвижениях лодки только по фосфоресценции прибоя. Он опустил парус, перепачканный черным: следовало до минимума уменьшить риск, чтобы их не заметили с берега.

«Серафим» в течение дня оставался за горизонтом, чтобы не насторожить аль-Ауфа. Он подошел ближе к острову лишь для того, чтобы после захода солнца спустить полубаркас, и теперь ждал их в двух милях от берега. Хэл договорился с Недом Тайлером о сигналах ракетами. Если им пришлось бы бежать в спешке, «Серафим» пошел бы навстречу и подобрал бы их.

Пока что они не столкнулись ни с какими трудностями, и южный мыс острова казался совершенно пустынным, хотя с полубаркаса четко различались мигающие огни фонарей и кухонных костров на северной стороне, когда лодка проходила мимо.

Если зарисовки его отца были точными, Хэл ожидал найти закрытую бухту за южной оконечностью. И он действительно увидел ее. На полубаркасе находились двадцать человек, но на берег Хэл намеревался взять лишь немногих. Нападение на крепость или на корабли, стоявшие на якорях в заливе, выглядело бы необдуманным шагом, и он сперва решил предпринять разведывательную вылазку, чтобы оценить силы мусульманских корсаров и попытаться найти место, где прятали Дориана. Хэл надеялся ускользнуть на берег и снова скрыться, не встревожив гарнизон и не позволив пиратам заметить присутствие чужаков.

Хэл услышал всплеск упавшего в воду свинца, и через несколько мгновений послышался шепот:

– До четвертой метки.

Большой Дэниел сам промерял глубину лотом, никому не доверяя эту жизненно важную работу. Дно лодки качнулось. Большая волна нырнула под полубаркас, высоко приподняв его, и Хэл пожалел, что света нет совсем. Прибой находился уже близко.

– Готовьтесь, парни, – негромко сказал Хэл гребцам.

И тут же, почувствовав, как корма начинает подниматься на следующей волне, приказал:

– Налегай!

Полубаркас поймал волну и рванулся вперед. Хэл аккуратно держал его на волне, осторожно действуя рулем. Вокруг бурлили вода и пена, но лодка скользила легко, пока вдруг не очутилась на песке.

Трое сразу прыгнули в воду, очутившись в ней по пояс; держа над головой пистолеты, они направились к берегу. За их спинами Большой Дэниел отвел лодку на глубокую воду, за линию прибоя, чтобы ждать их возвращения.

Они остановились над высшей линией прилива.

– Эболи, оставь здесь ракеты, – велел Хэл, и Эболи поставил на песок тяжелый парусиновый мешок.

– Надо надеяться, что они нам не понадобятся, – проворчал он.

– Теперь проверьте запалы.

Послышались металлические щелчки, когда Том и Эболи занялись своими пистолетами. Долгая гребля и переход по воде к суше могли намочить порох. Они не стали брать с собой длинноствольные мушкеты, слишком тяжелые, к тому же их было неудобно нести, а преимуществ ночью они практически не давали.

– Все в порядке, Том?

Хэл заговорил еще тише. Ему нелегко далось решение взять с собой сына.

– Все в порядке, – шепнул Том в ответ.

Хэл сожалел, что дал Тому клятву брать его с собой. Сын воспользовался ею, когда отец пытался уберечь его от опасности.

Хэл не смог отказать Тому в участии в этой ночной вылазке, но утешал себя тем, что ночное зрение Тома даже острее, чем его собственное или зрение Эболи. И они вполне могли оказаться благодарны этому факту до того, как кончится эта ночь.

– Иди вперед, – приказал он Тому.

Они двинулись по-индейски, гуськом. Хэл шел вторым, а Эболи замыкал их маленькую процессию. Берег был открытым, ни кустов, ни груд морских водорослей, и Хэл с Эболи осторожно шли точно по следам Тома. Гнезда морских птиц так густо сидели на коралловом песке, что между ними почти не оставалось места, чтобы поставить ногу, а черные, как сажа, спины птиц делали их практически невидимыми. Птицы раздраженно кудахтали и крякали, когда люди перешагивали через них, но этот шум поглощался общим непрерывным шорохом птичьей колонии.

Время от времени какая-то из птиц сердито клевала чью-нибудь голую лодыжку до крови, но в целом птицы вели себя спокойно, и люди наконец добрались до пальмовой рощи на дальнем конце птичьей колонии.

Том прибавил шагу, пользуясь прикрытием пальм. Но через полчаса он вновь остановился, а когда Хэл подошел к нему, Том показал вперед.

– Там бухта, – прошептал он. – Я только что заметил корабли на стоянке, но я не уверен, который из них «Минотавр».

На взгляд Хэла, тьма впереди была непроницаемой. Однако Вазари заверил его, что четыре дня назад «Минотавр» находился в бухте, а при тех повреждениях, которые он получил, вряд ли судно могло с тех пор уйти.

– Уже скоро луна поднимется, – тихо сказал Хэл. – Тогда увидим наверняка. А пока давай подберемся ближе.

Они возобновили путь вперед через густые заросли под деревьями.

Землю здесь покрывали сухие и хрусткие пальмовые листья.

Им приходилось полагаться на Тома, пробираясь сквозь эту путаницу. Хэл наморщил нос, почуяв дым кухонных костров и другие, менее приятные запахи лагеря корсаров: воняло тухлой рыбой и требухой, открытыми выгребными ямами…

Потом они опять остановились, когда Хэл почувствовал слишком знакомую вонь разлагавшихся человеческих тел. Он слишком часто бывал на местах сражений, чтобы не узнать ее. И тут же подумал о Дориане, но сделал над собой усилие и выгнал из головы мысль о ранимости сына, вместо этого сосредоточившись на неотложных задачах.

Теперь они шли медленно.

За деревьями мелькали огни, и, в очередной раз остановившись, разведчики услышали далекие голоса и шум. Кто-то читал мусульманскую молитву, а кто-то рубил дрова.

А вместе с этим слышались хлопанье парусов, скрип такелажа, звон якорных цепей кораблей, стоявших в бухте. Отряд подошел к опушке рощи и уже мог рассмотреть изогнутую линию бухты впереди.

– Это «Минотавр», – чуть слышно сказал Том. – Ошибиться невозможно.

Для Хэла это был просто сгусток более плотной тьмы.

– Скоро луна взойдет, – сказал он.

Они сели на песок в ожидании.

Наконец на горизонте вспыхнуло мягкое серебристое сияние, и очертания кораблей в бухте материализовались перед ними; скоро разведчики могли отчетливо рассмотреть на фоне звезд голые реи «Минотавра». В бухте стояли еще три корабля с прямыми парусами, как и говорил Вазари. Все эти суда были захвачены аль-Ауфом.

– Том, остаешься здесь, – шепнул Хэл.

– Отец!.. – попытался возразить Том.

– Не спорить! – твердо произнес Хэл. – Ты уже отлично выполнил свою задачу, а теперь останешься здесь ждать нашего возвращения.

– Но, отец!..

Том был возмущен до предела.

Хэл не обратил на это внимания:

– Если что-то случится, если мы друг друга потеряем, ты должен вернуться на берег, где мы высадились, и позвать полубаркас.

– А вы что собираетесь делать? – потребовал ответа Том.

– Мы с Эболи как следует рассмотрим корабли в бухте. Так что ты ничем нам помочь не сможешь.

– Я хочу… – снова заговорил Том, но Хэл резко перебил его:

– Довольно! Ты ждешь нас здесь. Идем, Эболи!

Они тихо встали и через несколько секунд исчезли, оставив Тома в одиночестве на опушке рощи. Том не ощущал страха, он слишком сильно разозлился для этого.

С ним обращались как с ребенком, хотя он уже много раз доказывал, что он не дитя.

– Я связан клятвой! – кипятился Том. – Я не могу сидеть здесь, если есть хоть малейший шанс помочь Дорри!

И все же ему пришлось собрать всю свою храбрость, чтобы нарушить прямой приказ отца.

Том неуверенно поднялся на ноги.

– Это мой долг! – подбодрил он себя.

Том не пошел следом за отцом и Эболи. Вместо этого он направился в сторону от берега. Отец показывал ему карту этого острова и рисунки старого форта, сделанные дедом много лет назад, так что Том представлял, что находится там, куда он шел.

Луна уже поднялась над деревьями, так что Том двигался быстро. Он видел, как лунный свет отражается от светлых бастионов, а когда он направился к стене, наткнулся на тропу, шедшую в том же направлении. Вонь трупного гниения стала сильнее, и Том наконец вышел на поляну в роще – и встревоженно остановился.

Целое поле мертвых тел открылось перед ним. Обнаженные человеческие трупы висели на длинном ряде грубых виселиц; облитые лунным светом, они представляли собой зловещее и леденящее душу зрелище. Почувствовав холодок суеверного ужаса, Том не смог заставить себя пройти между мертвыми. Вместо этого он обошел поляну, прячась среди деревьев. Это решение оказалось правильным, потому что не успел он пройти и половину дуги вокруг поляны, как на тропе со стороны форта появился ряд фигур в длинных одеждах. Если бы Том остался на тропе, он непременно наткнулся бы на них.

Когда они прошли, Том покинул укрытие рощи и подкрался к толстым серебристым стенам. К этому времени его гнев угас, и он чувствовал себя бесконечно одиноким и беззащитным.

Том понимал, что теперь ему следовало бы признать собственную глупость и поскорее вернуться к месту встречи, пока отец не обнаружил его отсутствие. А это могло случиться скоро.

Тому следовало как-то оправдать свое непослушание. Он осторожно двинулся вдоль стены, пока не оказался почти напротив главного входа, открытого настежь. Но под аркой сидели стражи. Они вроде бы спали, но Том не решился подкрасться ближе. Съежившись в тени, он просидел так несколько минут. С одной стороны в арке ворот горел факел, воткнутый в кронштейн на стене. В его свете Том мог рассмотреть мощные, крепкие бревна ворот.

Том повернул назад и снова пошел вдоль стены. На восточной стороне лучи луны ярко освещали светлые коралловые глыбы, и Том увидел, что кое-где стена разрушена: некоторые из наружных блоков выпали, и в провалах росла всякая зелень. В одном месте между кладкой даже пустило корни фикусовое дерево, а вверх по стене ползли дикие лианы, похожие в ночи на чудовищных черных питонов.

Тома осенила нелепая идея: он мог бы забраться в крепость, используя лианы как лестницу, и поискать там Дорри.

Том размышлял над этим, когда вдруг услышал негромкий кашель. Он шарахнулся под деревья, оглядываясь в поисках источника звука.

Потом он увидел вверху, на углу зубчатой стены, голову в тюрбане. И сообразил, что на стене через определенные интервалы стоят стражи. У него екнуло сердце, когда он понял, как близко находился к тому, чтобы забраться наверх – и попасть в беду.

Он тихо двинулся дальше и обогнул северо-западный угол крепости.

В этой части форта Том заметил пробитые в стене бойницы, расположенные высоко и слишком узкие; пролезть в них мог разве что ребенок. Большинство этих амбразур выглядели просто темными проемами, но в одной или двух виднелся слабый желтый свет масляной лампы или фонаря.

Значит, за этими окнами-щелями находились камеры или комнаты.

Притаившись под стеной, Том с жадностью смотрел на бойницы.

За одним из этих окошек мог лежать в камере для рабов Дориан.

Том представил себе ужас и одиночество младшего брата, и его сердце чуть не разорвалось от любви и боли.

И тут, почти сам того не осознавая, Том начал насвистывать первые такты мелодии «Испанских красавиц»: «Прощайте, прощайте, прекрасные леди, прекрасные дамы Испании, нам приказано плыть в нашу старую Англию, в старую добрую Англию…»

Просвистев это, Том затих, прислушиваясь.

Но ничего не услышал. Через какое-то время он встал и снова засвистел, пройдя немного дальше вдоль стены. И опять подождал.

Потом его взгляд привлекло какое-то движение. За одним из высоких узких окошек кто-то передвинул лампу.

Том заметил, как изменился угол наклона тени. Его сердце подпрыгнуло, ударившись о ребра, и он подполз ближе. Он уже хотел засвистеть снова, но тут темная тень головы появилась между окном и лампой. Кто-то всматривался через бойницу, но Том не мог рассмотреть лица.

А потом чистый голос зашептал в ночи:

– «Мы поем и зовем через весь океан, мы поем и зовем сквозь ветра и туман…»

Том чуть не закричал во весь голос: «Дорри!» – но вовремя спохватился.

Он подошел ближе к основанию стены, покинув укрытие густой растительности. И увидел, что одна из извилистых зеленых лиан заползла вверх по коралловым глыбам и закрепилась на расстоянии вытянутой руки от освещенной бойницы, где виднелась тень головы Дориана.

Том взялся за лиану и подергал, проверяя, выдержит ли она его вес. Руки у него дрожали от волнения и тревоги, но лиана оказалась крепкой, она надежно вросла в стену. Том снял пояс с оружием и положил вместе с пистолетом у корня лианы.

А потом он повис на этом зеленом канате. Его тело и каждая мышца закалились и окрепли на реях корабля, и он карабкался вверх с ловкостью обезьяны.

Оказавшись на одном уровне с бойницей, он наклонился к ней:

– Дорри!

Ответ последовал мгновенно.

– Том! Ох, я знал, что ты придешь! Я знал, что ты сдержишь свое слово!

– Тише, Дорри! Не так громко! Ты можешь выбраться в окно?

– Нет, я на цепи, прикован к стене.

– Только не плачь, Дорри. Они тебя услышат.

– Я и не плачу.

Дориан жалобно всхлипывал, хотя и зажимал себе рот обеими ладонями, чтобы приглушить рыдания.

– Как ты думаешь, я смогу пролезть в это окошко? – спросил Том. – Я бы добрался до него и забрал тебя.

– Не знаю, Том. Оно очень узкое, а ты такой большой…

– Я все равно попробую.

Том протянул руку к ветви лианы, что подползла ближе к бойнице. Он почувствовал, как зеленая веревка согнулась, но продолжал осторожно двигаться, пока не добрался до ее конца. Но ему оставалось не меньше трех футов до подоконника, а до земли – двадцать футов. Том освободил одну руку и потянулся к амбразуре.

– Том, осторожнее!

Том нащупал трещину в камне, позволившую ему ухватиться достаточно надежно, и выпустил лиану из второй руки. Качнувшись вперед, он отчаянно искал опору для левой руки. Пальцы его ног вцепились в гладкий коралл.

– Сюда! – Дориан протянул из окошка обе руки. – Дай мне руку!

Том благодарно ухватился за них, и братья сцепили руки в матросской «обезьяньей хватке». От его веса Дориан дернулся вперед и втиснулся плечами в оконную щель.

Том мгновенно понял, что если бойница узка даже для маленького тела Дориана, то его широкие плечи, обросшие мускулами от тяжелого матросского труда, тем более не смогут протиснуться внутрь. Он оказался в ловушке. Он не мог пролезть в окно, а лиана уже болталась в трех футах позади, вне досягаемости его руки.

– Ничего не выйдет, Дорри.

Их лица очутились в каком-нибудь футе друг от друга.

– Но мы вернемся за тобой.

– Пожалуйста, не оставляй меня здесь, Том!

Голос Дориана поднялся, в нем уже слышалась истерика.

– «Серафим» ждет нас у берега. И мы все здесь – отец, Большой Дэнни, Эболи и я. Мы скоро придем за тобой.

– Том…

– Дорри, не надо так шуметь. Клянусь, мы за тобой придем.

Том уже тянулся обратно к лиане, но Дориан цеплялся за его руку, как тонущий:

– Том! Не бросай меня одного, Том!..

– Отпусти, Дорри! Я же упаду!

На бастионе над ними раздался крик. Мужской голос громко спрашивал по-арабски:

– Эй, кто там? Кто там внизу?

– Стражи, Дорри! Отпусти меня!

Посмотрев наверх, Том увидел на фоне звездного неба силуэты двух голов: арабы всматривались вниз.

Он распластался на стене, одной рукой уже держась за ненадежную лиану, а вторую не в силах отобрать у младшего брата. Том уже видел, как один из мужчин наверху положил на край стены древнее длинноствольное ружье и целится прямо ему в лицо.

– Отпусти меня, Дорри!

Том уперся обеими ногами в коралловый блок и оттолкнулся назад как раз в то мгновение, когда ружье выстрелило и яркая вспышка огня и искр вылетела из его дула.

Мимо головы Тома просвистела пуля, но он уже падал, ударяясь о стену, и, пролетев все двадцать футов, рухнул на землю с оглушительной силой. Весь воздух вышибло из его легких, и какое-то время он лежал, пытаясь вздохнуть.

Следующий выстрел со стены привел его в чувство.

Визга пули он на этот раз не услышал, но вскочил на ноги, все еще задыхаясь. Он попытался побежать к роще, но когда оперся на левую ногу, ее пронзила боль от лодыжки до паха, как удар гигантского осиного жала.

Том заставил себя бежать, преодолевая боль.

Найдя свой пояс с саблей и пистолетом, он подхватил их с земли.

Подпрыгивая и спотыкаясь, стараясь беречь пострадавшую лодыжку, он бежал вдоль деревьев. За спиной он слышал слабые крики Дориана, полные отчаяния, лишь имя Тома он произносил отчетливо. Это причиняло Тому боль намного сильнее, чем поврежденная нога.

Он не успел одолеть еще и сотни ярдов, как шум поднялся во всем гарнизоне.

Том остановился, прислонившись к стволу дерева. Надевая пояс, он попытался сориентироваться и решить, что делать дальше.

Он знал, что не сможет без посторонней помощи добраться до южного мыса, где их ждала лодка. Оставалось надеяться, что отца и Эболи насторожит шум в крепости и они пойдут искать его.

Но в такой темноте это выглядело пустой надеждой.

У Тома оказалось не слишком много времени для того, чтобы принять решение, потому что роща внезапно ожила, наполнившись людьми. Они перекрикивались между собой, и каждые несколько минут раздавался выстрел, как будто арабы палили по теням.

– Кто там был? Что происходит?

Новые люди подбегали с берега, отрезая Тому путь к отступлению.

– Это неверный! Я видел его лицо!

– Где он теперь?

– Побежал к бухте!

– Откуда он взялся? Рядом нет кораблей неверных!

Голоса приближались, Том уже слышал топот ног и треск подлеска. Он оттолкнулся от ствола пальмы, чуть не взвыв от боли, и заковылял прочь. Не успел он одолеть еще полсотни ярдов, как позади закричали:

– Вот он! Не упустите его!

Снова прогремел выстрел, и Том услышал, как пуля ударилась о пальмовый ствол рядом с ним. Он поставил больную ногу на землю и заставил себя бежать.

От боли он обливался потом. Пот стекал по его лицу, попадал в глаза, наполовину ослепляя. Каждый шаг превращался в пытку, от которой у Тома искры сыпались из глаз, но он бежал. Его преследователи приближались; оглядываясь через плечо, он уже видел позади развевавшиеся между деревьями белые балахоны.

Том обогнул кусты, слишком густые, чтобы прорваться сквозь них, а когда выскочил по другую их сторону, его вдруг схватили сзади и бросили на землю. Он бешено сопротивлялся, но хватка на его запястьях не уступала железным кандалам. Вес человека, рухнувшего ему на спину, придавил его к мягкой песчаной почве.

– Том! – Голос отца проник в его ухо. – Не вертись! И ни звука!

Том задохнулся от облегчения.

– Ты ранен? – резко спросил Хэл. – Почему ты хромаешь?

– Лодыжка, – пробормотал Том. – Я упал. Похоже, она сломана.

Шум преследования слышался уже совсем близко.

– Ты его видел? – кричал какой-то араб. – Куда он побежал?

– Вон туда, я заметил! – ответил другой.

Они приближались.

Тут голос Эболи проворчал:

– Парню от них не убежать. Я их заманю в другую сторону, а вы сможете вернуться к лодке.

Вскочив на ноги, он рванулся в ночь из укрытия, в котором лежал рядом с Хэлом.

Отбежав ярдов на двадцать, Эболи взревел по-арабски:

– Вон он! Поворачивает к дальней стороне острова! Догоняй его!

Он выстрелил из пистолета и побежал через рощу.

Тут же послышались выстрелы, арабы заголосили:

– Вон он, там! Туда! Догоняй его!

Хэл толкнул Тома в сухие листья и прижал к земле:

– Лежи тихо! Не шевелись!

Шаги протопали совсем близко от головы Тома, но он не попытался взглянуть на арабов. Он слышал, как погоня повернула в сторону и с треском принялась ломиться через кусты, спеша к восточной части острова, а крики Эболи стали тише.

Наконец вернулась тишина, и Хэл отпустил шею Тома.

– Которая нога? – рыкнул он без малейшего сочувствия в голосе.

Том сел, все еще тяжело дыша:

– Эта.

Хэл провел пальцами по его лодыжке.

– Ты бросил свой пост! – обвинил он Тома, продолжая его ощупывать. – Из-за тебя нас всех могли убить! Твоя нелепая глупость подвергла опасности и нас с Эболи!

– Прости, отец, но я просто должен был это сделать, – выдохнул Том и тут же быстро добавил: – Я нашел Дориана!

Пальцы Хэла замерли, он посмотрел на Тома, и его лицо казалось белым в свете, сочившемся сквозь листву над головой.

– Ты нашел его? Где?

– В крепости. Я говорил с ним через бойницу.

– Боже мой… – прошептал Хэл, и его гнев растаял. – И как он?

– Очень напуган, но они не сделали ему ничего плохого. Он прикован к стене в одной из камер северо-западной стены.

Хэл подумал над этим.

Потом сказал:

– Прямо сейчас мы ничем не можем ему помочь. Нужно вернуться на корабль.

Он крепко сжал плечи Тома:

– Ты все правильно сделал, Том, но больше никогда не нарушай приказы. Твоя лодыжка быстро опухает, а нам нужно еще добраться до берега. – Он встал и помог Тому подняться. – Обопрись на меня. Идем.

Им понадобилась почти вся часть оставшейся ночи, чтобы доковылять через лесок к южной оконечности острова. Но даже безумная боль не мешала Тому беспокоиться об Эболи. Они останавливались каждые полчаса или около того, чтобы прислушаться, не догоняет ли он их, не доносится ли сзади шум погони, но так ничего и не услышали.

Луна уже медленно сползала к Африканскому континенту, когда они выбрались наконец на открытое место, к птичьей колонии. Лодыжка Тома уже раздулась, как свиной мочевой пузырь, и Хэл почти тащил его на себе.

Яйца в гнездах хрустели и лопались под их ногами, и птицы черным облаком закружили над ними, пронзительно крича. Они пикировали на головы людей, но, к счастью, на них обоих были шапки.

– Прикрой глаза, – пробормотал Хэл, когда они пытались руками отогнать обозленных тварей. – Клювы у них как пики. И люди аль-Ауфа услышат этот гомон за много миль.

Наконец даже сквозь птичью какофонию они услышали шум прибоя, бьющегося о берег бухты, и, пошатываясь, преодолели последние ярды. Хэл увидел темный ком на песке – там, где он оставил мешок с ракетами.

– Слава богу! – выдохнул он, потому что оба они уже совершенно выбились из сил.

И тут же закричал в тревоге:

– Стой! Засада!

Огромная темная тень появилась из темноты перед ними. Хэл уронил Тома на песок и выхватил саблю.

– Что тебя так задержало, Гандвана? Через час светать начнет, – прозвучал из тьмы голос Эболи.

– Эболи! Да возлюбит тебя Господь!

– Лодка ждет за линией прибоя, – сообщил Эболи и поднял Тома на руки, как ребенка. – Не посылай ракету. Она насторожит врага. Идем, пора убираться отсюда.

Он свистнул, высоко и пронзительно, и тут же с моря донесся ответ. Потом Том услышал скрип весел в уключинах, когда Большой Дэниел подводил полубаркас к берегу.

«Серафим» подходил к суше в полной темноте. Это происходило через две ночи после того, как Хэл и Том удачно выбрались с острова. Хэл подошел к поручням с наветренной стороны и внимательно прислушался. Гул прибоя у острова Флор-де-ла-Мар звучал далеко, но отчетливо.

– Мы примерно в миле от берега.

Нед Тайлер подтвердил оценку Хэла.

– Спускайте лодки, – приказал Хэл. – Корабль оставляю на тебя, мистер Тайлер. Стойте здесь и ждите нашего сигнала.

– Есть, капитан. И удачи, сэр!

Лодки выстроились на открытой палубе. Одну за другой их опускали на воду вдоль борта корабля. Потом в них быстро и тихо спустились вооруженные люди и заняли свои места на гребных банках.

Когда Хэл подошел к трапу, его там уже ждал Том.

Он опирался на костыль, сооруженный для него одним из плотников.

– Если бы я мог отправиться с тобой, отец! – выпалил он. – Я был бы рад отрезать вообще эту ногу за такую возможность!

Он в раздражении стукнул костылем о палубу. Доктор Рейнольдс заявил, что, хотя кость не сломана, Том не сможет ходить еще много недель.

– Конечно, мы могли бы найти применение и твоей сильной правой руке, Том, – ответил Хэл.

Он давно простил сыну непослушание, которое поставило их всех в опасное положение.

– Но вы попытаетесь найти Дорри?

– Ты знаешь, что мы собираемся только напасть на корабли в бухте. После той ночи аль-Ауф наверняка понял, что мы находились рядом, и его люди теперь настороже. А без преимущества неожиданности мы и надеяться не можем лезть в крепость, где такое множество народа.

– Я просто с ума схожу от беспокойства о том, что эти свиньи делают с Дорри.

– И все мы тоже, но как только мы захватим или сожжем корабли аль-Ауфа, мы запрем его на острове. Он не сможет сбежать с Дорианом. А потом, когда вернется капитан Андерсон на «Йоркширце», мы уже получим достаточные силы, чтобы штурмовать крепость. Но до тех пор придется потерпеть.

– Я молю Бога о том, чтобы «Йоркширец» вернулся поскорее.

– Да, парень. Молись! Это никому не помешает. А тем временем мы усилим наши молитвы небольшим количеством пороха и железа, – мрачно произнес Хэл и спустился в ожидавшую его лодку.

Они отошли от «Серафима». Хэл вел свою флотилию, находясь в первой лодке. Большой Дэниел командовал второй, а Эл Уилсон отвечал еще за две. За их спинами «Серафим» стоял под убавленными парусами, готовый долгие часы ждать возвращения людей.

Весла небольших лодок были обернуты мешковиной, чтобы приглушить их плеск, а команды хранили полное молчание, подбираясь к острову. Хэл ориентировался по компасу, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к прибою. Каждый раз он становился громче, а потом стоявший на носу человек увидел впереди мыс.

Хэл вскочил на скамью на корме и увидел яркие точки костров, обозначавших лагерь под стенами форта. Он сразу понял, что течение снесло их к югу, и сменил курс, чтобы подойти к проходу в бухту между кораллами.

Хэл почти чуял нервное напряжение команды в полубаркасе. Любой воинственный моряк считал особой честью увести вражеский корабль с охраняемой стоянки. Английские моряки любили дергать льва за гриву.

У Хэла хватало людей только на то, чтобы увести два корабля из тех, что он видел в бухте. Они с Эболи внимательно изучили их с берега, и хотя было довольно темно, луна дала им достаточно света, чтобы сделать выбор.

Первым, конечно, стал «Минотавр». Несмотря на дурное обращение с ним пиратов и серьезные повреждения при столкновении с «Серафимом», он все же оставался хорошо снаряженным кораблем большой ценности. Хэл прикинул, что «Минотавр» будет стоить десять тысяч фунтов, когда он доставит это судно в Лондон. Конечно, он не знал, какая часть груза осталась в его трюмах, но она могла оказаться немалой.

Второй выбранный им корабль, голландский, явно был захвачен у Голландской Ост-Индской компании. Он представлял собой солидное судно, построенное в роттердамском стиле и не уступающее «Минотавру». Если бы удалось угнать оба эти корабля, то прибыль могла составить и двадцать тысяч фунтов.

Хэл наклонился вперед на своем месте у руля и прошептал ближайшим к нему людям:

– Там в бухте лежат по двадцать фунтов каждому. Передайте остальным.

Матросы весело заухмылялись и повернулись на скамьях, чтобы сообщить новость каждому на полубаркасе.

Ничто так не горячит кровь английского моряка, как запах золота, подумал Хэл и улыбнулся себе под нос. Жаль, конечно, что не получится увести и другие суда. Два морских корабля и с десяток дау самых разных размеров и форм стали бы отличной добавкой в кошельки, но их придется сжечь на погребальных кострах.

Когда они приблизились к проходу в рифах, лодки выстроились в цепочку одна за другой, следуя за Хэлом. На рифах вся экспедиция могла кончиться раньше, чем начнется кровавая бойня.

У Хэла имелись только отцовская карта и собственный инстинкт моряка для прохода через опасную щель.

Он выпрямился как мог у руля, глядя вперед. Буруны прибоя бились о смертоносные острия рифов, но к северу, на большей глубине, вода оставалась спокойной.

– Начинай промер, – шепнул он и тут же услышал, как шлепнулся в воду перед кормой груз лота. Через несколько секунд до него донесся тихий голос лотового:

– Дна не достать моим линем.

Они еще не достигли бреши в кораллах.

Вдруг на корме раздался тихий вскрик, и Хэл посмотрел вперед.

Он увидел большое дау, выходившее из пролива прямо в их сторону; на его треугольный парус упал лунный свет, кильватерная волна оставляла длинный блестящий след. Дау могло вот-вот столкнуться с полубаркасом.

Хэла на миг охватило искушение. Дау было большим – наверняка оно набито сокровищами, скупленными у аль-Ауфа.

Лодка не ожидала опасной встречи, и это делало ее уязвимой. Всего за несколько минут они могли взять ее на абордаж и разгромить команду. Пятеро из его людей могли бы отправиться на ней к «Серафиму».

Хэл колебался. Если бы им удалось взять дау без шума, оно добавило бы золота в карман каждого на «Серафиме». Но вот если они столкнутся с сопротивлением… Шум схватки на палубе сразу привлечет на берег корсаров.

Взять дау или пропустить?

У Хэла было всего несколько секунд на решение.

Он бросил взгляд за корму подходившего дау, на большую бухту, и увидел голые мачты «Минотавра», гордо возвышавшиеся на фоне звезд. Потом снова глянул на дау. Пусть проходит. Он принял судьбоносное решение и тихо приказал команде:

– Суши весла!

Гребцы подняли весла над водой, уступая дорогу дау, и полубаркас замер на воде. Те, что шли сзади, тоже остановились.

Большое дау миновало последний поворот в канале.

А потом беспрепятственно прошло мимо полубаркасов. Вахтенный на его палубе увидел их и окликнул на арабском:

– Эй, вы кто такие?

– Рыбаки с ночным уловом. – Хэл понизил голос так, чтобы его не донесло ветром до берега. – А вы кто?

– Судно принца Абд-Мухаммеда аль-Малика!

– Да поможет вам Аллах! – крикнул вслед дау Хэл.

Судно принца повернуло на запад и исчезло на темной равнине океана.

– Весла на воду! – приказал Хэл.

Длинные дубовые весла снова окунулись в воду и разом взлетели, роняя брызги… Хэл направил лодки точно к тому месту, откуда вышло большое дау.

– Метка – десять.

Лотовый нащупал дно. Карта сэра Фрэнсиса снова оказалась точной, и подтверждением тому для Хэла послужило прошедшее мимо дау.

Они повернули в проход. Вода вдруг расступилась по обе стороны от них.

– Метка – пять!

Они уже входили в узкий пролив.

– Бросай первый буй! – приказал Хэл.

Покрашенная в белое бочка с привязанным к ней грузом упала в воду. Оглянувшись, Хэл увидел, как она подпрыгивает на их кильватерной волне. Буи послужат ему метками, когда он будет выводить захваченный «Минотавр». Хэл снова повернулся к форту и всмотрелся в его стены, светлые в лунном свете, соотнося их положение с выступами рифов.

– Здесь! – пробормотал он и сделал первый резкий поворот.

Другие лодки повторили его маневр.

– Метка – четыре с четвертью!

– Слишком близко к внешним рифам…

Хэл слегка повернул руль, держась середины пролива.

Вдруг в голосе лотового послышалась тревога.

– Метка – два!

Как раз в это мгновение Хэл заметил острый коралл прямо впереди – темный и угрожающий, как некое чудовище. Он резко повернул румпель, едва успев обойти его.

– Метка – семь!

В голосе лотового теперь звучало облегчение.

Они прошли сквозь коралловые челюсти и очутились в бухте, где стояли ничего не подозревающие вражеские суда.

– Бросить второй буй! – прошептал Хэл.

Они оставили вторую бочку в середине прохода, отмечая для себя обратную дорогу. Хэл оглянулся через плечо. Другие лодки уже разошлись в стороны.

Хэл заранее обозначил цель для каждой из них. Сам он направился к «Минотавру». Большому Дэниелу следовало захватить голландца, а баркасам – напасть на остальные суда в бухте и сжечь их.

Хэл повернул к большому кораблю Ост-Индской компании, стоявшему на самой глубокой воде прямо напротив крепости. «Сейчас проверим, насколько остроглаза его якорная вахта», – думал он, ожидая, когда прозвучит первый сигнал тревоги.

Но «Минотавр» спокойно стоял, высокий, темный и молчаливый, когда отряд Хэла подошел к его корме и зацепился за якорный канат.

Первым поднялся Эболи, легко перескочив на борт. Держа в одной руке двусторонний топор, он почти бесшумно спрыгнул на палубу босиком и побежал вперед. За ним хлынули остальные.

На полпути к середине палубы вахтенный корабля, который только что спал под фальшбортом, пытался встать на ноги, явно еще не совсем проснувшись.

– Вы кто такие? – почти завизжал он от испуга. – Я вас не знаю…

Он схватил мушкет, стоявший у планшира позади него.

– Бог в помощь! – тихо сказал Эболи, широко взмахнув топором.

Лезвие топора разом перерубило шею вахтенного. Голова упала, скатившись по груди, а туловище какое-то время еще стояло, прежде чем осесть на палубу. Воздух вылетел из легких араба свистящим порывом, смешавшись с фонтаном крови.

Эболи перепрыгнул через тело и в несколько длинных шагов очутился у якорного каната, туго натянутого в клюзе. Оглянувшись через плечо, он обнаружил, что Хэл уже стоит у руля.

Остальная часть команды «Минотавра» была уничтожена без шума, и тела в длинных балахонах валялись теперь на верхней палубе.

Посмотрев вверх, Эболи увидел большую часть матросов с «Серафима» на мачтах. «Минотавр» имел сходные с «Серафимом» оснастку и такелаж.

Так что матросы делали свое дело без колебаний.

Как только развернулся грот, словно крылья бабочки, возникшей из шелухи кокона, Эболи взял топор обеими руками и одним взмахом нанес удар по якорному канату.

Канат с громким щелчком лопнул.

«Минотавр» легко сдвинулся с места, ощутив толчок ночного бриза, а когда поднялись другие паруса, Хэл взял право руля, и «Минотавр» поймал ветер.

Только теперь Хэл бросил быстрый взгляд на другие суда. На палубе голландца шла схватка, он услышал звон абордажной сабли о ятаган, потом негромкий предсмертный крик человека, получившего удар в сердце.

И тут же там развернулись паруса – еще один большой корабль двинулся к выходу из бухты.

В это мгновение вспыхнул огонь, быстро набравший силу и наконец осветивший палубу «Минотавра».

Хэл отчетливо видел лицо Эболи, когда тот быстро шел к нему по палубе. Глянув в другую сторону, Хэл увидел, что ближайший к нему корабль с прямыми парусами пылает. Люди с баркаса под командой Эла Уилсона забрались на его борт, перебили команду и бросили в трюмы и на реи комья просмоленной пакли.

Огонь охватил корпус корабля, взвился вверх по такелажу. Пламя мчалось со скоростью пушечного ядра, в темное небо взлетали огненные языки. Они уже лизнули паруса и тут же поднялись выше пальм на берегу.

Люди Эла попрыгали обратно в баркас и энергично гребли к следующему судну – там команда заметила их и приготовилась к встрече.

В лодку Эла выпустили несколько выстрелов из древних ружей, но после этого арабы побросали оружие, прыгнули в воду, подняв фонтаны белых брызг, и изо всех сил поплыли к берегу.

Одно за другим загорались стоявшие на якорях суда, и в бухте стало светло как днем. Пятна света и теней яростно метались на стенах форта, и вот уже с бастионов раздался первый пушечный выстрел.

Хэл не видел, куда упало ядро, потому что направлял «Минотавр» к выходу из бухты.

Бочонок, оставленный ими на воде и отмечавший выход, отчетливо просматривался в зареве пожара; свет был настолько ярким, что Хэл без труда видел даже темную массу подводных рифов в глубине.

– Малый ход! – проревел Хэл, начиная сложный маневр.

На корабле находилась слишком маленькая команда, а следовало пройти все изгибы узкого пролива, к тому же «Минотавр» вел за собой на буксире полубаркас, и его вес влиял на управление кораблем.

Они не могли позволить себе ошибиться.

Один-единственный неверный поворот руля выбросил бы их на берег или толкнул бы на кораллы.

Сейчас «Минотавр» был повернут носом к крепости, и в пляшущем свете пламени Хэл видел, как артиллеристы хлопочут возле орудий.

Прежде чем корабль дошел до отмечавшего вход бочонка, раздался пушечный выстрел, потом второй. И в грот-парусе, как по волшебству, появилась аккуратная круглая дыра, когда сквозь него пронеслось ядро. Хэл понял, что пушкари даже не пытались попасть в цель; ядро прошло слишком высоко. Оглянувшись, он увидел, что Большой Дэниел на голландце идет за ним на расстоянии не более кабельтова. Он тоже вел на буксире лодки: они не собирались оставлять врагу утешительные призы.

Дальше, в более глубокой части бухты, баркасы завершили дело уничтожения всех вражеских судов. Все дау горели. Якорный канат одного из более крупных судов прогорел насквозь, и судно ветром понесло к берегу, словно огромный движущийся костер. Потом огонь добрался до порохового трюма, и дау с оглушительным грохотом взлетело в воздух. Мачта пронеслась в воздухе как копье, упала на одно из мелких дау, разломив пополам палубу, и лодка мгновенно затонула.

Удар взрыва перевернул два ближайших дау и погнал волну по всей бухте. Хэл поискал взглядом баркасы, но увидел, что они, хотя и подпрыгивают и качаются на растревоженной воде, все же набирают скорость и догоняют «Минотавр», а их команды яростно работают веслами.

Хэл полностью сосредоточился на том, чтобы провести корабль по узкому проливу между кораллами.

Бочонок-метка остался на расстоянии весла по правому борту, и они вошли в устье прохода, прямо под пушками на бастионах форта.

У Хэла имелось всего несколько секунд до того, как перед ними появится следующий поворот, и он быстро посмотрел на батареи наверху.

Кто-то из артиллеристов, похоже, понял свою ошибку и переводил стволы пушек ниже. Хэл увидел, как меняется угол их наклона.

– Готовься к перемене курса! – крикнул Хэл своей крошечной команде.

Каждому матросу приходилось работать за троих, но когда Хэл повернул руль и крикнул: «Поворот!», они мгновенно выполнили маневр, и «Минотавр» послушно развернулся и скользнул в проход между угрожающими клыками кораллов, вставшими по обе его стороны. Хэл опять оглянулся: Большой Дэниел повторил его маневр и шел в кильватере «Минотавра».

– Молодец! – выдохнул Хэл.

Батарея на стенах позади них палила что есть сил: пороховой дым взлетал над фортом густыми клубами, ярко сверкали вспышки выстрелов. Артиллеристы сумели наконец изменить прицел, и ядра теперь падали позади «Минотавра».

Хэл злобно усмехнулся. После поворота корабль оказался почти напротив крепости, и теперь пушки били слишком низко. Артиллеристам потребуется время, чтобы сообразить это, но Хэл надеялся к тому времени уже миновать проход и выйти в открытое море.

– Готовься к повороту! – снова закричал он.

Он уже видел первую метку – бочонок, плясавший на волнах в свете пожара прямо впереди.

Один из его матросов побежал, чтобы занять свое место у паруса. Когда он находился на расстоянии вытянутой руки от Хэла, случайный выстрел с бастиона достиг корабля. Воздушная волна едва не сбила Хэла с ног, и ему пришлось обеими руками ухватиться за штурвал. Но каменное ядро, воняющее пороховым дымом, ударило в спину бежавшего матроса.

Оно разнесло его тело и голову так, что половина мозгов выплеснулась прямо Хэлу в лицо, как кружка заварного крема. Хэла чуть не вырвало, он в ужасе отшатнулся и из-за этого отвлекся так, что едва не пропустил второй опасный поворот. Но в последнее мгновение взял себя в руки, отер с лица желтоватую массу и закричал, ощущая на губах тошнотворный вкус:

– Поворот!

И с силой повернул штурвал.

«Минотавр» развернулся, огибая край кораллов, и его нос поднялся на первой волне открытого моря.

Когда рифы остались позади, Хэл в тревоге оглянулся, чтобы посмотреть, минует ли Большой Дэниел последний поворот. Но Большой Дэниел проделал маневр аккуратнее Хэла. И голландец развернул толстый корпус, слегка накренился при смене угла ветра, а потом, с уверенностью и достоинством величественной вдовы, следующей за шаловливой дочерью, вышел на глубокие открытые воды вслед за «Минотавром».

– Что ж, дело сделано, – тихо пробормотал Хэл, а затем возвысил голос в торжествующем крике: – Мы это сделали, парни! Радуйтесь!

Матросы заорали и завыли, как стая безумных псов, и с корабля Большого Дэниела люди отозвались такими же воплями. В баркасах матросы вспрыгнули на скамьи и отплясывали там, пока чуть не перевернули лодки.

Орудия крепости продолжали разочарованно палить, и их грохот служил затихающим аккомпанементом, а огни горящего флота начали понемногу исчезать, когда все шли к ожидавшему «Серафиму».

На рассвете следующего дня эскадра кораблей Хэла покачивалась на волнах в десяти милях к юго-западу от острова Флор-де-ла-Мар. Хэл вышел на палубу, сменив рубашку, и проглотил ранний завтрак, когда солнце едва выпустило первый луч над горизонтом.

Со шканцев «Серафима» Хэл смотрел на «Минотавр»: яркое раннее утро отчетливо высвечивало все повреждения корабля.

За «Минотавром» совершенно не следили, его паруса истрепались и выгорели, корпус покрылся пятнами и щербинами. И он очень высоко стоял на воде.

Быстрый осмотр накануне ночью показал, что из трюмов вынуты все грузы, но оружейный погреб почти целиком забит снаряжением, и бочки с порохом выглядели неплохо. Эти запасы могли сослужить Хэлу хорошую службу в то время, когда придет пора последнего нападения на аль-Ауфа.

И все же, несмотря на жалкий внешний вид, «Минотавру» требовался не очень серьезный ремонт, чтобы вновь превратиться в первоклассный корабль.

У Хэла не имелось причин менять свою оценку этого корабля. Судно стоило не меньше десяти тысяч фунтов, из которых личная доля Хэла составляла около трех тысяч. Он удовлетворенно улыбнулся и направил подзорную трубу в сторону другой добычи, захваченной ими накануне ночью.

Сомнений не оставалось: этот корабль принадлежал голландцам, как и предполагал Хэл. Сквозь линзы трубы он прочитал название корабля, написанное золотыми буквами: «Дие Лам», «Агнец». Он подумал, что такое название отлично описывает это судно: оно выглядело пухлым и послушным, но имело солидные, надежные обводы, приятные глазу моряка. Этот корабль, совсем новый, не настолько долго пробыл в руках корсаров, чтобы сильно пострадать. Люки трюмов еще были закрыты, но по тому, как корабль сидел на воде, становилось ясно: груз еще не вытащили на берег бандиты аль-Ауфа.

– Вели-ка спустить баркас, мистер Тайлер. – Хэл со щелчком сложил подзорную трубу. – Навещу мистера Фишера на «Агнце», посмотрим, что мы завоевали.

Большой Дэниел встретил его у трапа голландца широкой беззубой ухмылкой.

– Мои поздравления, капитан! Прекрасное судно!

– Ты сам это сделал, мистер Фишер. Я не мог и ожидать большего от тебя и твоих разбойников.

Хэл улыбнулся ухмыляющимся морякам, которые теснились позади Большого Дэниела.

– У всех вас неплохо раздуются кошельки, когда мы ступим на берег в Плимуте!

Матросы ответили восторженными криками.

– Сколько твоих храбрецов погибло? – понизив голос, спросил Хэл.

Но Дэниел ответил громко:

– Ни единого, слава богу! Хотя наш юный Питер потерял палец, отстрелили его. Покажи капитану, парень!

Молодой матрос поднял руку с обрубком указательного пальца, обмотанным полоской полотна.

– Я добавлю к твоей доле лишнюю золотую гинею, – пообещал ему Хэл. – Чтобы не так сильно болело.

– Да за такие деньги можете оторвать мне и остальные четыре пальца, капитан!

Матрос широко улыбнулся, а его товарищи захохотали и отправились снова на свои места.

Большой Дэниел повел Хэла вперед:

– Вот, смотри. Мы их нашли в цепях на баке.

Он показал на группу каких-то людей в лохмотьях, сгрудившихся у грот-мачты.

– Это те, кто остался в живых из команды голландца. Двадцать три симпатичные сырные головы, их всех аль-Ауф собирался продать на рынке рабов.

Хэл быстро окинул взглядом моряков. Они были худыми, но не истощенными, и, хотя на их лодыжках и запястьях отчетливо виднелись следы кандалов, а спины и бока исполосованы хлыстами, они казались вполне здоровыми. Как и сам «Агнец», они провели в плену не так много времени, чтобы серьезно пострадать.

– Сегодня у вас счастливый день, приятели, – заговорил с ними Хэл по-голландски. – Вы снова свободные люди.

При этих словах лица мужчин посветлели. А Хэл был рад заполучить их. Имея два захваченных корабля, кроме своего собственного, он нуждался в каждой паре рук.

– Готовы ли вы подписать со мной контракт на все оставшееся время за гинею в месяц и долю в добыче? – спросил он.

Улыбки стали шире.

– Есть ли среди вас офицеры?

– Нет, минхеер, – ответил за всех кто-то один. – Нашего капитана ван Орде и всех его офицеров убили эти мерзкие иноверцы. А я был старшиной шлюпки.

– Ты получишь то же звание, – пообещал ему Хэл. – Все эти люди – под твоей командой.

Если голландцы будут держаться вместе, рассудил Хэл, то языковой проблемы не возникнет.

К тому же Большой Дэниел неплохо научился голландскому языку, пока они находились в плену на мысе Доброй Надежды.

– Теперь все они – твои овечки, мистер Фишер, – решил Хэл. – Пусть поставят свои значки на расписании корабля, а потом выдай им новую одежду из кладовой. А сейчас посмотрим, что мы здесь имеем.

Он направился к капитанской каюте на корме.

Каюту разграбили корсары. Ящики письменного стола капитана и сундуки были взломаны и выпотрошены. Все, что имело хоть какую-то ценность, украли. А корабельные журналы и документы, порванные, истоптанные грязными сапогами, валялись рассыпанными на полу, но многое еще вполне можно было прочитать. Хэл нашел в этой свалке лоцию и грузовую декларацию.

Первый же взгляд на декларацию заставил Хэла присвистнуть от изумления и восторга.

– Боже мой, если все это до сих пор в трюмах, то этот «Агнец» – воистину драгоценность!

Он уже хотел показать лист пергамента Большому Дэниелу, но вспомнил, что тот не умеет читать, и из деликатности просто заговорил:

– Китайский чай, мистер Фишер! Корабль набит им так, что можно засыпать чаем все кофейни в Лондоне!

Засмеявшись, он произнес лозунг, который видел как-то над дверью большой кофейни на Флит-стрит в Лондоне:

– «У нас лучший и рекомендованный врачами китайский напиток – ЧАЙ!»

– Он что, стоит каких-то денег, капитан? – мрачно поинтересовался Большой Дэниел.

– Стоит ли он чего-то? – Хэл расхохотался. – Пожалуй, больше собственного веса в серебряных слитках, Дэнни!

Он просмотрел декларацию до конца, где обнаружил цифры.

– Если точно, за него заплатили сто двадцать три тысячи шестьсот девяносто два гульдена в Джакарте, а в Лондоне он будет стоить в два раза дороже. Скажем, примерно тридцать тысяч гиней, по грубому подсчету. Больше, чем весь «Агнец»!

В полдень того же дня Хэл вызвал всех офицеров на борт «Серафима», чтобы раздать приказы.

– Нам придется напрячь все силы, чтобы справиться с тремя кораблями, – начал он, когда все собрались в его каюте. – Я отправлю «Минотавр» и «Агнец» с основной командой к островам Глориетты, чтобы они там встретились с капитаном «Йоркширца» Андерсоном. Мистер Фишер поведет «Агнец».

Он посмотрел на Большого Дэниела и подумал: «Боже, как мне будет его не хватать!»

– Мистер Уилсон примет командование над «Минотавром».

Эл Уилсон склонил темную, как у цыгана, голову, принимая назначение.

– Гранд-Глориетта – в двухстах тридцати морских милях отсюда. Не слишком далеко. Там у южного берега есть хорошее место для стоянки и ручей со свежей водой. Я вам дам четырех плотников, чтобы привести «Минотавр» в порядок и подготовить к сражению. Это будет вашей главной заботой.

– Есть, капитан, – кивнул Большой Дэниел.

– По моим расчетам, «Йоркширец» должен прийти к месту встречи в течение следующих трех недель. Как только он явится, мы оставим у Гранд-Глориетты «Агнец» с основной командой, и, если «Минотавр» к тому времени будет починен, ты приведешь его и капитана Андерсона сюда, и мы вместе нападем на Флор-де-ла-Мар.

– Все понял, капитан, – ответил Большой Дэниел. – Когда прикажешь выходить, сэр?

– Как только сможешь, мистер Фишер. Капитан Андерсон, возможно, уже ждет там. А поскольку на Флор-де-ла-Мар находится в плену Дориан, для нас важен каждый день. Сам я останусь здесь, чтобы аль-Ауф не сбежал.

Позже, стоя на шканцах «Серафима», когда закат уже окрасил в кардинальские цвета западный небосклон, Хэл провожал взглядом «Минотавр» и «Агнец» – они уходили на юг.

Когда силуэты обоих кораблей растаяли вдали и начали сгущаться сумерки, Хэл приказал вести «Серафим» обратно и встать у острова Флор-де-ла-Мар.

На следующий день при первых солнечных лучах Хэл дерзко завел свой корабль прямо в бухту и поставил так, чтобы его не достали крепостные пушки. Он преследовал цель предупредить аль-Ауфа, что тот находится в осаде, а кроме того, Хэл желал как следует осмотреть весь остров.

Сквозь линзы подзорной трубы он отчетливо видел, что арабов из лагеря под стеной охватил ужас. Покинув свои хижины и шалаши под пальмами, они ринулись в укрытие форта.

Огромные ворота тикового дерева захлопнулись до того, как сквозь них пробежали последние корсары, и оставшиеся снаружи принялись кричать и колотить в них кулаками и мушкетами.

Хэл с удовольствием видел, что пираты совершенно не дисциплинированны; недостаток тренировок и контроля также отчетливо сказывался в беспорядочной стрельбе их пушек.

Хэл мог рассмотреть головы в тюрбанах над стеной, когда арабы побежали к пушкам. Прозвучал первый выстрел, и ядро упало на середине расстояния между стеной и «Серафимом». Оно несколько раз подпрыгнуло на поверхности воды, как скользящий камешек, все замедляя ход. И в полукабельтове от «Серафима» исчезло в глубине.

Потом открыла огонь вся батарея. И вскоре стены форта окутал пороховой дым, а между берегом и кораблем вырос целый лес фонтанов. Но «Серафим» стоял слишком далеко, Хэл правильно оценил дальнобойность орудий.

Он перенес свое внимание на бухту. На воде не осталось судов, даже ни единого мелкого рыбацкого дау. Атака смела их все. Обожженные обломки плавали в бухте, валялись над линией прилива на берегу. Корпус быстроходного трехмачтового корабля лежал высоко на суше, перевернувшись на бок, его мачты выгорели до основания.

– Ему уже точно больше не выйти в море, – с удовлетворением заметил Нед Тайлер. – Ты ему неплохо врезал, капитан. И зажал крысу в ее норе.

– Наш следующий фокус – выкурить ее оттуда, – заявил Хэл. – Пришли ко мне мастера Тома.

Том пришел, отчаянно хромая. Но казалось, что его нога поправляется куда быстрее, чем предсказывал доктор Рейнольдс. Хэл наблюдал за сыном, шедшим по палубе. Том уже вымахал выше ростом, чем большинство людей на борту, к тому же имел широченные плечи и могучие руки воина. Его волосы, не знавшие ножниц с момента отплытия из Англии, теперь спадали ему на спину, густые, волнистые и темные, как конский хвост.

Хэл недавно подарил сыну опасную бритву, так что щеки Тома были чисто выбриты, но потемнели от загара. Он обладал носом всех Кортни и пронзительными зелеными глазами. Красивый парень, подумал Хэл. С тех пор как он потерял Дориана, его отцовские чувства обострились, ему приходилось подавлять волны сентиментальности, иной раз грозившие захлестнуть его.

Он передал Тому подзорную трубу и ворчливо сказал:

– Покажи мне точно то место, где ты забирался на стену, и окно камеры Дориана.

Они принялись через бухту рассматривать остров.

Пушки продолжали грохотать, густой дым сопротивлялся попыткам муссона сдуть его.

– Северо-западный угол, – показал Том. – Видишь там три пальмы выше других? Прямо над ними в стене есть трещина, в ней растут кусты, и от них влево – первая бойница. Думаю, это та самая, хотя не могу сказать с полной уверенностью.

Хэл забрал у него трубу и всмотрелся в укрепления. В косых лучах раннего солнца, падавших на стену, темные прорези бойниц являли собой резкий контраст с коралловыми белыми стенами. Хэл всмотрелся в амбразуру, указанную Томом, и его охватило почти невыносимое чувство потери.

– Если ты снова отправишь меня на остров, с Эболи и небольшим отрядом надежных людей… – с жаром заговорил Том.

Хэл остановил его, резко качнув головой:

– Нет, Том.

Он уже потерял одного сына и не собирался рисковать другим.

– Но я точно знаю, как найти Дорри! – умолял Том. – Есть много мест, где мы могли бы подняться на стены.

– Они будут тебя ждать.

– Но мы не можем просто сидеть и ничего не делать! – Голос Тома стал выше от горячности. – Кто знает, что может случиться с Дорри, если мы не вырвем его из их лап!

– Мы сойдем на остров, когда будем уверены в успехе. А аль-Ауф ничего не сделает Дориану. Похоже, его защищает какой-то религиозный миф, некое пророчество какого-то мусульманского святого.

– Не понимаю. Пророчество и Дорри? Откуда ты знаешь, отец?

– От Вазари, арабского капитана, которого мы перехватили. Все дело в рыжих волосах Дориана. Их легенды говорят, что у пророка Мухаммеда были красные волосы. На Востоке это большая редкость, и у них на этот счет серьезные суеверия.

– Но мы не можем надеяться на цвет волос Дорри!

– Довольно, Том! Возвращайся на свой пост.

Хэлу стоило немалых сил отказать Тому, и пришлось воззвать к собственному здравому смыслу и решительности.

«Серафим» отошел еще дальше от форта, и орудия понемногу затихли, а дым унесло ветром. Хэл положил корабль на другой курс, и они обогнули северную оконечность острова, медленно начав его обход. Хэл изучал каждую деталь суши, подходя так близко, как допускали благоразумие и рифы. Он сделал точную копию старой карты сэра Фрэнсиса и теперь расстелил ее рядом с нактоузом. На этой копии Хэл делал пометки, записывая собственные наблюдения рядом с теми, что делал его отец пятьдесят лет назад. Лотовый постоянно измерял глубину, а однажды Хэл приказал спустить баркас и отправил Эболи к берегу, чтобы изучить какой-то проход между кораллами. Эболи уже почти добрался до суши на дальней стороне лагуны, когда отряд из сотни арабов или более появился из пальмовой рощи и открыл по баркасу огонь из мушкетов. Одного из гребцов ранило в плечо, прежде чем Эболи вывел их обратно через этот проливчик.

К тому времени, как обход острова завершился, Хэл нашел с дюжину мест, подходящих для высадки на берег десантного отряда, и тщательно отметил их на карте. Когда корабль снова встал напротив форта, Хэл изучил все укрепления, хорошенько рассмотреть которые позволяли обстоятельства, а также наружные сооружения вдоль стены.

Он пытался хотя бы примерно подсчитать количество людей, имевшихся у аль-Ауфа. И наконец решил, что их не меньше тысячи; тем не менее он отдавал себе отчет, что истинное число может оказаться в два раза больше.

Каждые несколько минут подзорная труба в его руках как будто сама собой поворачивалась к той бойнице в толстой стене, которую показал ему Том.

– Похоже, ожидание прихода Эдварда Андерсона будет долгим и утомительным, – мрачно предрек он.

И каждый человек на «Серафиме» занялся своими делами в монотонной рутине осады.

Хэл старался держать людей настороже и постоянно затевал для них учения и тренировки: они работали с мушкетами, абордажными саблями и пушками. Но все равно дни тащились как улитки. Четыре раза за последовавшую неделю однообразие прерывалось, когда моряки замечали суда, шедшие к Флор-де-ла-Мару с запада. И каждый раз «Серафим» поднимал все паруса и, сопровождаемый муссоном, шел наперехват.

Три судна оказались легкой добычей, их взяли на абордаж без потерь. Но четвертым оказалось прекрасное дау в сто тридцать футов длиной, почти не уступавшее размерами «Серафиму». Оно заставило «Серафим» погоняться за собой, развив изумительную скорость: его перепуганная команда весьма ловко управлялась со снастями. «Серафим» чуть не упустил дау, когда стемнело. Но Хэл догадался о намерениях капитана и в темноте повернул назад к острову. На рассвете они увидели дау, пытавшееся проскользнуть в бухту Флор-де-ла-Мара. «Серафим» атаковал его буквально в полумиле от цели. Но команда дау яростно сражалась, и одного из людей Хэла застрелили, а еще троих ранили, прежде чем они захватили палубу.

Оказалось, что дау принадлежит принцу Абд-Мухаммеду аль-Малику.

Самого принца на борту не было, но роскошный интерьер его личной каюты ничем не уступал тронному залу какого-нибудь восточного владыки. Хэл велел забрать из нее ковры и мебель и перенести в свою собственную каюту на «Серафиме».

Имя этого принца было знакомо Хэлу. Он прекрасно помнил другое судно, которое они захватили в море и которое Хэл тогда намеренно решил отпустить. То дау принадлежало этому же принцу, и теперь, когда Хэл увидел такие свидетельства огромного богатства, он усомнился в мудрости своего решения.

Он приказал перекинуть веревку через рею, а петлю набросить на шею капитана дау. Стоя рядом с приговоренным, Хэл стал подробно допрашивать его.

– Да, эфенди… – Капитан боялся за свою жизнь и потому отвечал сразу. – Аль-Малик – богатый и могущественный человек. Он младший брат калифа Маската. В его флоте больше сотни торговых судов. Они заходят во все порты Африки и Индии и на земле пророка. Мы регулярно приходим к Двери Шайтана, чтобы покупать товары у Джангири.

– Ты прекрасно знаешь, что аль-Ауф – корсар и что товары, которые ты покупаешь у него, украдены с христианских кораблей. Знаешь, что этот разбойник убил множество невинных моряков, чтобы завладеть богатствами, а выживших он продает в рабство. Ведь так?

– Я знаю только то, что мой господин посылает меня покупать товары у Джангири, потому что у него хорошие цены. А что до того, где он их берет, это меня не касается, да и моего господина не интересует.

– Что ж, теперь я заставлю тебя об этом побеспокоиться, – резко сказал Хэл. – Ты виновен в том, что покупал краденые товары у корсара.

Хэл повернулся к Эболи.

– Обыщите как следует его судно, – велел он.

Три дау, захваченные ими раньше, тоже намеревались закупить всякое добро у аль-Ауфа. Похоже, что весть о возможности прекрасной сделки на этом острове разлетелась по всему Персидскому заливу и достигла даже Коромандельского берега.

Три дау везли груз монет и специй, чтобы заплатить за товары, которые они надеялись получить.

– Посмотрим, сможет ли этот разбойник сделать ценный вклад в поддержание осады острова.

Хэл расхаживал по палубе, пока его люди обыскивали дау.

Через полчаса они нашли тайник, где стояли капитанские сундуки с монетами. Капитан дау рвал на себе бороду и одежду от горя, когда четыре сундука с трудом выволокли на палубу его дау. Они оказались слишком тяжелыми, чтобы нести их.

– Сжалься, эфенди! – завывал он. – Это не мое! Все принадлежит моему господину!

Он упал на колени:

– Если ты все заберешь, ты приговоришь меня к смерти!

– Ты ее вполне заслуживаешь, – сухо откликнулся Хэл. Он снова повернулся к Эболи. – Что-нибудь ценное еще есть в трюмах?

– Они пусты, Гандвана.

– Отлично, перенесите трофеи на «Серафим».

Хэл посмотрел на воющего капитана дау.

– Эти сундуки – цена твоей свободы и твоего судна. Предупреди своего господина, что это лишь малая часть цены, которую я заберу у него, если он снова окажется настолько глуп, чтобы торговать с корсарами. А теперь отправляйся с Богом и благодари Его за свое спасение.

С палубы «Серафима» он проводил взглядом дау, помчавшееся обратно к берегам Африки.

Затем он спустился в свою каюту, где Эболи ставил сундуки у переборки.

– Открой их! – велел он, и Эболи с помощью лома сорвал замки.

Три ранее захваченных судна принесли богатые трофеи, которые теперь показались сущей мелочью по сравнению с тем, что открылось взглядам, когда были подняты крышки четырех сундуков.

В них лежали монеты, упакованные в маленькие парусиновые мешочки. Хэл разрезал кинжалом один из них, и ручеек сверкающего золота пролился на его письменный стол. Хэл сразу увидел, что большинство монет – мохары и на каждой отчеканены три горные вершины и слон империи Моголов. Кроме того, здесь находились и другие: золотые динары исламского султана, испещренные религиозными письменами, а также несколько древних тетрадрахм персидских сатрапов – благодаря своей редкости они стоили гораздо больше, чем золото, из которого их отлили.

– Похоже, понадобятся десять человек и неделя, чтобы пересчитать все это, – сказал Хэл. – Так что мы их просто взвесим. Пусть мистер Уэлш принесет корабельные весы и возьмет двух человек себе в помощь.

Уэлш трудился весь остаток дня и половину ночи, прежде чем представил Хэлу окончательный результат.

– Очень трудно понять точный вес на движущемся корабле, – с важным видом сообщил Хэлу Уэлш. – Коромысло весов никогда не замирает.

– Я и не ждал от вас точности до унции, – успокоил его Хэл. – Скажите, что у вас получилось, и я удовольствуюсь этим. Окончательно разберемся, когда придем в Англию.

– Общий вес – шестьсот пять фунтов, если точно, то есть неточно.

Уэлш усмехнулся собственной шутке, а Хэл изумленно уставился на него. Он не ожидал такой цифры. Это приближалось к лакху рупий. Огромное состояние, в любых монетах. К этому следовало добавить еще золотые и серебряные монеты с трех других дау…

Общая стоимость трофеев намного превосходила стоимость двух больших кораблей, захваченных им.

– Лакх рупий, – задумчиво произнес вслух Хэл.

Его взгляд вернулся к четырем сундукам со сломанными печатями и замками, стоявшим вдоль переборки. Что-то связанное с такой суммой вертелось на краю его памяти…

– Лакх рупий! Ну да, это же цена, которую, как говорил Вазари, аль-Ауф запросил за мальчика с красными волосами, ребенка из пророчества! Цена Дориана!

Чем дольше думал об этом Хэл, тем более осуществимой казалась идея.

На это золото можно было выкупить Дориана. Удовольствие от этой мысли намного перевешивало само золото. Если аль-Малик послал золото аль-Ауфу, чтобы купить Дориана, то это значило: его сын по-прежнему находится на этом острове, в осаде.

– Спасибо, мистер Уэлш. Вы хорошо поработали.

– Знаете, мне никогда не приходило в голову, что вид такого количества золота может показаться неприятным, – пожаловался Уэлш, имея в виду тяжкий труд по взвешиванию.

Хэл вернулся на палубу, чтобы продолжить свою бесконечную вахту.

– Пожалуйста, Боже, пусть Андерсон придет поскорее! – шептал он, глядя на сверкающую синюю воду и изумрудный остров, окруженный полосами белого кораллового песка. – Или хотя бы дай мне силы сдерживаться!

Протянулась еще одна неделя. А потом одним ослепительным утром, когда море, маслянистое и спокойное, лежало под жалящими лучами солнца, дыша глубоко и ритмично, словно занималось любовью с самим собой, раздался громкий крик Тома, сидевшего в наблюдательном гнезде на мачте.

– Парус!

Хэл, сгорая от нетерпения и не желая ждать доклада наблюдателей, взлетел наверх и втиснулся в гнездо рядом с Томом.

– Там!

Том показал на юг. Много минут Хэлу казалось, что сын, должно быть, ошибся и горизонт чист, но потом он заметил эфемерную точку, тут же исчезнувшую. Он направил в ту сторону подзорную трубу – и точка внезапно появилась снова, крошечная, снежно-белая.

– Ты прав, – обрадовался Хэл. – Корабль с прямыми парусами.

– Два! – поправил его Том. – Два корабля. Должно быть, «Йоркширец» и «Минотавр».

– Надо достойно встретить и поприветствовать их.

Два приближавшихся корабля вскоре действительно стали различимы, и это оказались «Йоркширец» и «Минотавр». Большой Дэниел сотворил настоящее чудо, приведя корабль в порядок за такое короткое время. «Минотавр» смотрелся блистательно в новой краске, и, даже когда он подошел ближе, невозможно было найти какие-то следы обстрела на его корпусе или такелаже. А вот старый «Йоркширец» выглядел слегка потрепанным, на нем отпечатались превратности долгого похода.

Хэл обменялся сигналами приветствия с обоими кораблями, а когда они уже подошли друг к другу, с «Йоркширца» спустили баркас. Красное лицо Эдварда Андерсона сияло на корме, как сигнальный фонарь, когда баркас подходил к «Серафиму». Он поднялся по трапу с удивительной для такого крупного человека легкостью. И сжал протянутую руку Хэла.

– Я уже слышал от мистера Фишера, что вам тут пришлось потрудиться в мое отсутствие, сэр Генри, и что вы захватили немалую добычу.

И в его голосе, и на его лице отражалась досада: лишь те капитаны, которые находились поблизости от добычи, когда ее захватывали, имели право на долю.

– У меня есть неотложное дело для вашего корабля, сэр, и перспектива еще больших сокровищ, – заверил его Хэл.

Он подумал, что было бы слишком жестоко прямо сейчас упоминать о трофеях с арабских дау.

– Пойдемте в мою каюту.

Как только они уселись, слуга Хэла налил им мадеры и вышел.

– Я привез вам письма от мистера Битти и от вашего сына Гая, – сообщил капитан Андерсон и достал из внутреннего кармана плаща упакованный в парусину пакет.

Хэл отложил его в сторону, чтобы вскрыть и прочитать позже.

– Как там Гай?

Вопрос был задан небрежным тоном, потому что Хэл спешил перейти к более насущным делам, но ответ Андерсона ошеломил его.

– Он пребывал в добром здравии, когда я видел его в последний раз, но, насколько я понял, он собирался в ближайшее время жениться.

– Ох, о чем вы? Ему же всего семнадцать! – Хэл нахмурился. – И я ничего об этом не знаю. Должно быть, вы ошиблись, сэр.

– Уверяю вас, никакой ошибки, сэр.

Андерсон покраснел сильнее обычного и неловко поерзал в кресле.

– И кто эта женщина? – требовательно спросил Хэл. – Конечно, в Бомбее множество прекрасных юных леди!

Хэл от возбуждения вскочил и стал расхаживать по каюте, раздосадованный недостатком места в крошечном помещении, которое стало еще теснее после расстановки прекрасной мебели с дау аль-Малика.

– Мне сказали, что это мистрис Кэролайн Битти.

Эдвард Андерсон вытащил из кармана яркий платок и промокнул лицо, покрывшееся потом от смущения, и лишь после этого продолжил:

– Насколько я понял, в этом браке возникла настоятельная необходимость. То есть венчание назначили на следующий день после того, как я вышел из Бомбея. Так что ваш сын, безусловно, уже женат сейчас.

Хэл резко остановился, когда до него начала доходить неприятная правда.

– Том… – вслух произнес он.

– Нет, сэр Генри, вы меня не поняли. Гай, а не Том.

– Простите, я просто думал вслух, – извинился Хэл.

Потрясение отвлекло его от других дел, но Андерсон вернул его обратно следующими словами:

– Мистер Фишер также сообщил мне воистину ужасающую новость, что ваш младший сын попал в руки врагов. Я вам искренне сочувствую, сэр Генри.

– Спасибо, капитан Андерсон. Я очень надеюсь на вашу помощь в спасении моего сына.

– Мой корабль и моя команда полностью в вашем распоряжении. Тут и говорить не о чем.

– Тогда давайте изучим наше положение…

У Хэла имелось несколько недель на разработку планов нападения на Флор-де-ла-Мар, и теперь он подробно изложил их Андерсону. Остаток дня они провели взаперти в капитанской каюте «Серафима», обсуждая каждую деталь кампании, от системы сигналов флагами и фонарями, которыми следовало пользоваться кораблям и тем, кто сойдет на берег, до расположения моряков, которые станут участвовать в нападении, и других отрядов с разными заданиями.

Потом они еще час провели над подготовленной Хэлом картой. Солнце уже садилось, когда Андерсон наконец собрался вернуться на «Йоркширец».

– Крепко помните, что я вам говорил, капитан Андерсон. Аль-Ауф уже несколько лет укрепляется в этом форте. Все это время арабские торговцы со всего океана слетаются к его острову, как мухи к навозной куче. Они привозят с собой огромные деньги, чтобы покупать рабов и краденые товары. Те трофеи, что я успел захватить до вашего прибытия, покажутся сущей ерундой в сравнении с этим. Я уверен, на Флор-де-ла-Мар мы найдем сокровища, которые перевесят даже то, что привозили из своих походов Дрейк или Хокинс.

Голубые глаза Андерсона блеснули, а Хэл продолжил, чтобы еще более воодушевить капитана:

– Вы можете получить рыцарское звание за свое участие в этом рискованном предприятии, и я использую все свое внимание в нашей достопочтенной компании, чтобы это произошло. А с вашей долей добычи вы сможете позволить себе купить хорошее поместье. После этого вам не придется снова выходить в море.

Они пожали друг другу руки.

– До завтра! – Красное лицо Андерсона расплылось в широкой улыбке, и пожатие его огромной лапы было искренним и теплым.

– Предупредите своих людей, что в крепости – мой сын, – напомнил Хэл. – В пылу сражения они не должны ошибиться.

Хэл отдал приказ вернуть «Серафим» в бухту, чтобы продолжить осаду острова, а сам ушел в свою каюту. Там он поспешил разрезать нитки на парусиновом пакете с письмами, привезенными Андерсоном из Бомбея.

Он сразу узнал тонкий, по-паучьему витиеватый почерк Гая на одном из листов и отложил его в сторону, чтобы прочесть позже. Развернув письмо Битти, начал читать его, хмурясь.

Резиденция Белл, Бомбей, 6 ноября

Сэр Генри!

Удовольствие, которое я испытываю, обращаясь к Вам, несколько омрачено обстоятельствами, вызвавшими эту необходимость. Как ни неприятно об этом сообщать, но моя дочь Кэролайн Битти, как выяснилось, ожидает ребенка.

Доктор Гудвин, хирург фактории в Бомбее, оценивает срок ее беременности в три месяца.

Но таким образом дата зачатия приходится на то время, когда моя семья находилась на суше, на мысе Доброй Надежды. Как Вы помните, Ваш сын, Гай Кортни, жил в одной гостинице с нами.

Конечно, я рад сообщить Вам, что Ваш сын Гай Кортни повел себя в этом вопросе как истинный джентльмен. Он сразу признал свою вину и просил у меня руки моей дочери. Поскольку ему уже исполнилось семнадцать, он по закону вправе заключить брачный контракт.

Моей дочери Кэролайн в следующую пятницу исполняется восемнадцать, так что с точки зрения возраста проблем не возникнет.

Мы с женой сочли необходимым дать согласие на этот брак, и дата назначена на следующую пятницу, на восемнадцатый день рождения моей дочери. Так что все разрешится к тому времени, как данное послание попадет в Ваши руки.

Я смог дать за своей дочерью приданое в пятьсот фунтов. А компания предоставит молодой паре дом в военном городке.

Таким образом, все будет улажено.

Без сомнения, Вы сочтете разумным обеспечить Вашего сына необходимым пособием в дополнение к его жалованью и используете Ваше немалое влияние на совет директоров компании, чтобы посодействовать его карьере.

В этом отношении могу сообщить Вам, что Гай отлично справляется с новыми обязанностями и уже получил положительный отзыв от губернатора Онгира.

Моя жена присоединяется к заверениям в глубочайшем уважении к Вам.

Ваш слуга Терстон Битти

Хэл смял письмо в кулаке и уставился на письмо Гая, лежавшее на столе нераспечатанным.

– Идиот! Заявил свои права на птичку, подстреленную Томом! Да что на него нашло!

Он изодрал письмо Битти в клочки и выбросил в иллюминатор, проводив взглядом белые обрывки, опустившиеся на кильватерную волну.

Потом со вздохом взял письмо Гая.

Оно ничего не добавило к тому, что написал мистер Битти, кроме экстатического восторга Гая по поводу того, как ему повезло, что он завоевал руку прекрасной Кэролайн.

– Да, вот только братец Том уже сделал все, чтобы выкопать для тебя этот бриллиант, – с отвращением пробормотал Хэл и подумал, не послать ли за Томом, чтобы сообщить ему о плодах его стараний и выразить свое недовольство старшим из близнецов.

Потом он снова вздохнул.

– Какой в том смысл? – спросил он себя. – Дело сделано, и, похоже, все стороны довольны результатом, хотя как будто никто не потрудился спросить мнения невесты на этот счет.

Скомкав письмо Гая, он и его отправил в иллюминатор. Письмо запрыгало на воде и наконец утонуло.

В этот момент в дверь каюты осторожно постучали, и кто-то из матросов заговорил снаружи:

– Прошу прощения, капитан, но мистер Тайлер велел желать вам всего хорошего и сообщить, что Флор-де-ла-Мар впереди по курсу.

Все семейные проблемы Хэла сразу ушли так же глубоко, как промокшее письмо Гая. Схватив пояс с ножнами, Хэл поспешил на палубу.

«Серафим» провел за собой «Минотавр» по узкому проходу в бухту. «Серафимом» командовал Нед Тайлер, потому что Хэл на борту отсутствовал. Как только два больших корабля приблизились к острову на расстояние выстрела, они открыли мощный огонь по позициям арабов среди пальм и на стенах форта. Долгие месяцы тренировок орудийных команд привели к отличным результатам, и хотя людей у пушек недоставало, обстрел они вели быстро и точно.

Полагаясь на бестолковость, уже продемонстрированную арабскими пушкарями, Нед подвел «Серафим» к стенам достаточно близко для того, чтобы их в принципе могли достать тяжелые пушки форта, но огонь «Серафима» расколотил коралловые зубцы на стене и привел защитников крепости в еще большее замешательство. Их ответный огонь оказался судорожным и беспорядочным. Атакующие корабли находились прямо перед их пушками, но хотя несколько огромных каменных ядер, выпущенных со стены форта, упали достаточно близко, чтобы окатить водой палубу «Серафима», большинство просто рухнули в море.

Лагерь арабов среди пальм располагался на расстоянии мушкетных выстрелов с двух кораблей, и начался обстрел хижин и шалашей. Ружья заряжали картечью, и свинцовые шарики проносились сквозь толпу мужчин и женщин, бежавших под защиту стен. После выстрелов вдоль троп оставался ряд темных тел, как снопы зерна после прохода жнецов.

Завершив первую атаку, корабли отошли назад, перестроились, потом снова вернулись к крепости, насколько позволяли рифы, и обстрел продолжился. К этому времени арабские артиллеристы отчасти оправились от первоначальной растерянности. Их каменные ядра стали ложиться ближе к «Серафиму», а одно даже разбило хрупкий деревянный фальшборт. Оно оторвало обе ноги молодому матросу из орудийной прислуги – он как раз бежал из порохового погреба с шелковыми мешками черного пороха.

Нед посмотрел на безногое тело юноши, которое дергалось в расширявшейся луже крови; кровь текла в сторону Неда, стоявшего у штурвала. Умирающий юноша жалобно звал мать, но у него были разорваны обе ветви бедренной артерии, и никто не мог оторваться от своих обязанностей, чтобы оказать ему помощь.

Мысль о том, чтобы отойти за предел досягаемости крепостных пушек, чтобы предотвратить дальнейшие потери, даже не пришла Неду в голову. Хэл просил его держать корабль как можно ближе к берегу, чтобы орудия арабов были постоянно заняты, а арабы попрятались внутри, и следовало делать это как можно дольше.

Нед не стал бы увиливать от выполнения приказа, даже если бы пришлось потерять всех до единого храбрецов его команды.

На дальней стороне острова Хэл слышал непрерывные выстрелы корабельных орудий.

– Стойкий парень! – одобрил он упорство Неда.

И тут же сосредоточился на высадке матросов с «Йоркширца». Лодки шли через проход между рифами, отмеченный Хэлом несколько недель назад. Четыре полубаркаса, набитые людьми, так глубоко погрузились в воду, что над ее поверхностью оставалась лишь часть корпуса шириной в ладонь.

Когда киль каждой лодки касался песка, мужчины выпрыгивали в чистую теплую воду лагуны и брели по колено в ней к берегу. Большой Дэниел и Эл Уилсон построили их в колонны и повели к пальмовой роще.

Но даже притом что Андерсон выделил ему всех, кого мог, из команды «Йоркширца», Хэл имел в распоряжении меньше четырех сотен людей против орды аль-Ауфа. Врагов могло оказаться больше тысячи, а то и двух, по подсчетам Хэла. Однако пока никто не препятствовал их высадке. Похоже, бомбардировка «Серафима» и «Минотавра» произвела нужный эффект, и все защитники крепости сами спрятались под защиту ее стен.

Последняя лодка подошла к берегу, тяжело нагруженная оружием, бочонками с порохом и бутылями с водой, потому что жар сражения обычно вызывал сильную жажду. Хэл понаблюдал за тем, как пустые лодки двинулись обратно к «Йоркширцу», стоявшему не более чем в полумиле за рифами, а потом отправился следом за колонной в рощу.

Порядок продвижения по суше был тщательно спланирован. Большой Дэниел командовал авангардом, высылая вперед разведчиков, чтобы не угодить в какую-нибудь засаду. По флангам колонны шли вооруженные мушкетами люди.

Хэл оставил за собой главную часть сил.

От бухточки, где они высадились, до северной стены форта было меньше трех миль, и Хэл подгонял людей, заставляя почти бегом двигаться по мягкой песчаной почве. Но они не прошли и мили, когда впереди за пальмами раздались выстрелы из мушкетов и громкие крики. Хэл помчался вперед, боясь, что Большой Дэниел все же попал в ловушку, и страшась того, что мог увидеть.

По обе стороны от широкой тропы, протоптанной матросами, лежали девять мертвых арабов, а шум схватки затих за деревьями, когда оставшиеся пираты побежали обратно к форту, и за ними по пятам гнались разозленные люди Дэниела. Один из моряков сидел под пальмой, прислонившись спиной к стволу, и перевязывал куском ткани ружейную рану в бедре. Хэл оставил одного человека, чтобы тот помог раненому добраться до берега, где его могли забрать на «Йоркширец», и поспешил дальше, за Дэниелом.

Пушечная пальба на дальней стороне острова продолжалась, а отряд уже достаточно приблизился к крепости, чтобы видеть впереди клубы порохового дыма над стенами.

– Нед Тайлер мешает сыновьям пророка молиться, – пробормотал Хэл.

Его лицо заливало потом, борода и рубашка промокли насквозь, как будто он угодил под водопад.

Он уже несколько минут ощущал жуткую вонь, а в жаре рощи она стала просто невыносимой. Когда отряд вырвался на большую поляну, Хэл остановился так резко, что бежавшие за ним люди налетели на его спину. Даже в спешке и волнении Хэл застыл от ужаса, увидев место казни, устроенное аль-Ауфом. Почерневшие на солнце трупы висели на треногах, чудовищно раздувшиеся, и некоторые уже лопнули… И все их покрывали мириады синих мух.

Хэл невольно пробежался взглядом по телам, ища труп поменьше, с яркими рыжими волосами, и вздохнул с облегчением, не найдя ничего похожего.

Он заставил себя идти дальше между висящими телами, не обращая внимания на тучи жужжащих насекомых, взлетавших при движении воздуха и круживших перед его лицом.

Эболи и Том ждали его за деревьями на дальнем конце этой поляны.

– Можем теперь идти? – крикнул Том, когда между ними оставалось шагов тридцать.

Он, Эболи и еще трое мужчин с ними были одеты в арабские робы и головные уборы. Хэл увидел, что лицо его сына стало жестким от решительности и нетерпения, а в руке он держит обнаженную саблю. Хэла снова кольнуло сожаление из-за того, что ему пришлось уступить просьбам Тома и позволить ему пойти с Эболи.

Лишь одно соображение повлияло на это: только Том уже забирался на стену и знал, где по ней можно подняться. И Том знал, где находится окно камеры, в которой заперли Дориана. Одевшись как корсары, они могли попытаться залезть туда и уберечь Дориана от сражения и резни, которые неизбежно последовали бы за штурмом форта.

Хэл схватил Эболи за руку и прошипел:

– Не спускай глаз с Тома! Не позволяй ему натворить глупостей! И будь готов прикрыть ему спину в любой момент.

Эболи посмотрел на Хэла темными глазами и не соизволил ответить.

А Хэл продолжил:

– Не разрешай ему лезть наверх, пока мы не сгоним всех со стены на восточной стороне!

Эболи сердито шепнул в ответ:

– Делай свое дело, Гандвана, а я уж справлюсь со своим.

– Ну, тогда вперед…

Хэл легонько подтолкнул его и смотрел вслед маленькому отряду – плечом к плечу люди побежали, поворачивая через рощу к дальней стене крепости.

Когда они исчезли, Хэл посмотрел на верхнюю часть стен, возвышавшихся над деревьями впереди, и склонил голову к плечу, прислушиваясь к пушечной канонаде. Хотя на эту сторону острова доносило густой пороховой дым, от которого щипало в горле, звуки стрельбы вдали затихали.

Нед отводил «Серафим» и «Минотавр» на более безопасное расстояние.

Хэл оглянулся. Даже после долгого бега через лес колонна моряков уже смыкалась за его спиной, и лишь немногие отстали. Он повел их вперед и увидел Большого Дэниела, ждавшего на опушке.

Впереди лежало открытое пространство шириной в полторы сотни шагов, за которым вздымались на высоту в пятьдесят футов белые стены форта. Ворота в арке были закрыты, их тяжелые бревна скреплялись железными полосами. Наверху между зубцами никого не было видно. Похоже, все арабы собрались на западной стене, обращенной к морю.

Когда затих последний пушечный выстрел, Хэл услышал далекие восторженные крики арабов, увидевших, как отходят корабли.

– Мы им причинили некоторые неудобства, – сказал Хэл Большому Дэниелу, – но нужно действовать быстро, если мы хотим сохранить преимущество неожиданности.

Колонна матросов все еще подтягивалась к ним, сгибаясь под тяжестью груза.

Потея и задыхаясь, они садились на землю и хватали свои бутыли с водой, чтобы сделать несколько жадных глотков. Хэл быстро прошел вдоль них, назначая каждому позицию вдоль линии деревьев.

– Пригибайтесь, наклоняйте головы. Старайтесь, чтобы вас не заметили. Следите за фитилями и запалами, но не стреляйте без приказа!

Те, кто нес пять больших бочек с порохом, отстали, но вот наконец появились и они. Каждую бочку в пятьдесят фунтов несли на шесте по два человека. Они поставили бочки под пальмами, и Хэл с Дэниелом стали готовить фитили.

Хэл обрезал фитиль так коротко, как только осмелился: это всегда представляло собой деликатное дело, потому что два одинаковых куска фитиля никогда не горели с одной скоростью. Хэл и Дэниел простучали каждый фитиль черенком ножа, стараясь добиться более ровного горения, потом вставили фитили в отверстия в бочках. Сейчас каждая секунда была на счету, и они не могли тратить время на то, чтобы убедиться в совершенстве каждого из обрезков. Если один и не догорит до конца, четыре других все равно вызовут взрыв.

Хэл поднял голову, оторвавшись от работы.

Большой Дэниел уже закреплял последний фитиль комком мягкой смолы.

– Готово, насколько возможно.

– Поджигай фитили! – приказал Хэл.

Дэниел ударил стальным кресалом по кремню. Один за другим фитили загорались и начинали тлеть, пуская вверх тонкие струйки дыма.

– Бочки на плечо! – тихо сказал Хэл.

Пятеро других мужчин, выбранных за большую силу, которые ждали, сидя на корточках, вскочили и рванулись вперед. Другая пятерка следила за ними, готовая помчаться вперед и подхватить бочки, если носильщиков сразит вражеская пуля со стены форта.

Хэл выхватил саблю и подошел к опушке леса, из-под укрытия деревьев наблюдая за открытой полосой и стенами.

Пока что стены оставались безлюдны. Хэл глубоко вздохнул, собираясь с силами.

– Тихонько, парни! За мной!

Не издавая ни звука, матросы побежали вперед.

Босые ноги тяжело нагруженных людей глубоко проваливались в песок при каждом шаге, но они быстро одолевали расстояние и уже почти достигли ворот, когда со стены над воротами раздались крик и выстрел. Хэл увидел голову в тюрбане между зубцами и дымящееся дуло древнего джезайла, направленное вниз. Расстояние было невелико, и один из бежавших матросов получил пулю прямо в обнаженную грудь. Раненый во весь рост растянулся на песке, бочка скатилась с его плеча.

Большой Дэниел находился всего в шаге позади него и легко подхватил ношу, словно какую-то кеглю.

С бочкой на плече он перепрыгнул через умирающего и первым достиг ворот. Поставив порох рядом с петлями ворот, он кивнул тем, что бежали за ним:

– Сюда! Сюда тащите!

Первый носильщик добежал до него, хрипя и задыхаясь от усилий, и Большой Дэниел перехватил его ношу.

– Беги назад, к деревьям! – рявкнул он и поставил бочонок рядом с первым.

– Отлично сделано, парень!

Он схватил следующий бочонок и поставил пирамидой на два первые.

Теперь уже целая толпа пронзительно кричавших арабов собралась на зубчатой стене над ними; беспорядочные выстрелы из мушкетов гремели в воздухе, пока люди Дэниела старались добраться до деревьев. Еще одного ранило, и он лежал, издавая стоны, на открытом месте, а вокруг него вздымались фонтанчики песка от пуль – арабы старались прикончить его.

Матросы открыли ураганный ответный огонь из рощи.

Их пули ударялись о белые блоки, и дождь осколков кораллов сыпался на тех, кто притаился у тяжелых ворот.

Хэл, сидя на корточках рядом с Большим Дэниелом, прилаживал пятый бочонок на самый верх пирамиды. Он подул на тлеющий конец фитиля в своей руке, и тот вспыхнул красным огоньком.

– Уходи, Дэнни, – сказал он своему могучему товарищу. – Я позабочусь об остальном.

– Прошу прощения, капитан, но лучше уходи сам. – Большой Дэниел тоже держал в руке тлеющий кончик фитиля. Хэл не стал тратить время на возражения. Он просто занялся другим фитилем.

Работая размеренно, без суеты, они подожгли каждый из фитилей и подождали, убеждаясь, что все они горят ровно.

К этому времени половина гарнизона форта уже собралась на стене прямо у них над головой, стреляя так быстро, с какой скоростью возможно перезаряжать оружие; пули летели в сторону рощи. Четыре сотни британских моряков кричали и визжали, паля по зубцам стены.

Хэла и Дэниела защищал от огня сверху выступ под верхней частью стены над воротами; но как только они покинут свое укрытие, возвращаясь к пальмам, сразу окажутся на открытом месте.

Хэл в последний раз окинул взглядом тлеющие фитили – от них осталось по дюйму или чуть больше, остальная их часть находилась уже в бочках.

Он встал:

– Думаю, нам пора уходить.

– Да, я тоже не вижу причин задерживаться, капитан.

Большой Дэниел усмехнулся, показав беззубые десны, и они бок о бок выскочили на открытую полосу.

В то же мгновение крики наверху усилились: каждый араб на стене старался попасть в бегущую пару. Тяжелые свинцовые пули жужжали вокруг их голов, врезаясь в песок под ногами. Из-за деревьев ободряюще кричали моряки, так же яростно паля в арабов на стенах.

– За «Серафим»! – горланили они. – Нажми, Дэнни! Скорей, капитан!

Время словно замедлилось вокруг Хэла. Он как будто очутился под водой, каждый шаг тянулся много минут. Линия деревьев не приближалась, а мушкетные пули сыпались градом.

В Большого Дэниела угодила не одна, а сразу две пули, почти одновременно. Одна ударила его сзади в колено, раздробив кость, и нога согнулись под ним, как мерная лента плотника. Вторая пуля попала в бедро и превратила в осколки шейку бедра.

Большой Дэниел упал на песок, обе бесполезные теперь ноги подогнулись под ним.

Хэл пробежал еще четыре шага, прежде чем осознал, что остался один.

Остановившись, он посмотрел назад.

– Беги! – крикнул Большой Дэниел. – Ты мне не поможешь! У меня обе ноги разбиты!

Он уткнулся лицом в песок, и ему запорошило глаза и рот.

Хэл развернулся и помчался назад под ураганным огнем.

– Нет! Нет! – взревел Большой Дэниел, выплевывая песок. – Уходи, дурак! Беги!

Хэл наклонился над ним и схватил за плечи.

Попытавшись поднять Большого Дэниела, он был ошеломлен весом огромного тела. А Дэниел ничем не мог помочь его усилиям, лишившись обеих ног. Хэл глубоко вздохнул, перехватил Дэниела по-другому и снова попытался поднять. На этот раз ему удалось оторвать от земли половину торса Дэниела, и Хэл попробовал подставить плечо под мышку другу.

– Бесполезно! – выдохнул ему в ухо Дэниел, теперь уже охваченный безумной болью. – Уходи, спасайся!

У Хэла не хватало дыхания на ответ, поэтому он собрал все остатки своих сил и снова потянул, напрягая все до единой мышцы своего тела. От усилия у него потемнело в глазах и во тьме заплясали звезды, но ему удалось оторвать Большого Дэниела от песка, и тот даже сам забросил правую руку на плечи Хэла. Они стояли так долгое мгновение, держась друг за друга, но не в силах сделать хотя бы шаг.

– Ты сумасшедший, – прошептал Большой Дэниел; его губы находились в дюйме от уха Хэла. – Сейчас порох взорвется…

Наверху, высоко на зубчатой стене, один из арабских стрелков засыпал горсть крупного черного пороха в ствол своего древнего джезайла и забил поверх него пыж.

Пулю он держал в зубах. Это был бесформенный ком мягкого чугуна, который он сам кое-как подогнал под размер ствола. Араб опустил пулю в ствол и длинным деревянным шомполом отправил ее на место. Потом положил ружье на каменный подоконник амбразуры. Дрожащими пальцами араб засыпал порох на полку замка и подготовился к выстрелу. Когда он прижал приклад к плечу и посмотрел вниз поверх длинного ствола, он увидел на открытом месте двух неверных, беспомощно цеплявшихся друг за друга, словно пара любовников.

Он тщательно прицелился в их головы, находившиеся совсем близко друг от друга, и с силой потянул спусковой крючок. Ударил боек, вспыхнули искры… Порох на полке пыхнул белым дымом, и на мгновение показалось, что джезайл дал осечку, но потом он подпрыгнул в руках араба с оглушительным грохотом, и ствол дернулся высоко вверх.

Неровный кусок чугуна завертелся в воздухе, вылетев из ружья. Он пронесся туда, где Хэл и Большой Дэниел с трудом тащились к лесу. Араб метил в голову Хэла, но чугун резко потерял высоту и едва не проскочил вообще мимо цели. Но в конце концов он с громким стуком врезался в лодыжку Хэла, оторвав половину пятки и раскрошив тонкие кости стопы.

Когда Хэла сбило с ног, он упал под весом Дэниела, и они распластались рядом на земли.

– Беги! Бога ради, беги! – выкрикнул Большой Дэниел в лицо Хэлу. – Порох вот-вот взорвется!

– Не могу, – с трудом пробормотал Хэл, корчась от боли. – Меня зацепило! Я не могу стоять!

Кое-как приподнявшись на локте, Большой Дэниел посмотрел на ноги Хэла. Он сразу увидел, что рана навсегда искалечила Хэла, потом глянул на пирамиду пороховых бочек под аркой ворот, всего в тридцати ярдах от того места, где они с Хэлом лежали. Один из фитилей уже добрался до отверстия в бочонке, и комок смолы ярко вспыхнул. Это означало взрыв через секунду.

Большой Дэниел облапил Хэла, едва не задушив, и перекатился на него, ткнув капитана лицом в песок и прикрыв его всем своим огромным телом.

– Слезь с меня, черт тебя побери!

Хэл пытался извернуться, но в этот миг дно бочки вылетело от взрыва, и одновременно рванули все остальные, нагроможденные на нее.

Двести пятьдесят фунтов черного пороха были поглощены единой вспышкой, и взрыв стал более чем разрушительным. Он сорвал с петель тяжелую дверь и швырнул через внутренний двор бревна и доски. Камни арки обрушились, стена пошатнулась, зубцы посыпались вниз кусками кораллов, известкой и пылью. Пара десятков или даже больше арабов, находившихся на стене, были сброшены вниз этим мощнейшим ударом.

Дым и пыль взлетели в воздух на высоту в две сотни футов, сгустившись в грозовую тучу, а потом рухнули вниз. Взрывная волна пронеслась по открытой полосе перед стеной и ударила по краю леса, ломая тяжелые ветки, пригибая пальмы к песку и обрывая с них листья, как ураганный ветер.

Большой Дэниел и Хэл оказались прямо на пути этой волны. Она прошла над ними потоком обломков и пыли, вышибла воздух из их легких и прибила их к земле, как будто над ними промчалось стадо буйволов.

Хэл почувствовал, как натягиваются его барабанные перепонки, как удар достал до самого мозга…

Он лишился чувств и как будто провалился в черный водоворот.

Из этого далекого темного места он возвращался медленно, в его пострадавших ушах гремело и звенело, но сквозь все это он слышал тихие, словно бестелесные крики его матросов, когда те бросились вперед из леса.

Несколькими отрядами они ворвались в разбитые ворота. Перескочив через груды обломков и камней, они оказались во внутреннем дворе форта. И, орудуя абордажными саблями, они, как свора гончих, загнавших оленя, набросились на ошеломленных защитников крепости дикой ордой, переполненной жаждой боя.

Ослепленный пылью, Хэл попытался сесть, но на его груди лежал невероятный груз, душивший его и прижимавший к земле. Хэл кашлял, отплевывался и пытался стереть грязь со слезящихся глаз. Но, как ни старался, не мог сдвинуть с себя огромное безжизненное тело.

Постепенно в глазах у Хэла прояснилось, гул в ушах стал немного тише.

И тогда он увидел над собой лицо Большого Дэниела: его глаза были широко открыты, голова моталась из стороны в сторону, когда Хэл старался оттолкнуть его от себя.

Из его широко раскрытого беззубого рта вывалился язык. Смесь крови и слюны капала на щеку Хэла.

От ужаса у Хэла прибавилось сил, и он невероятным усилием вывернулся из-под огромного неподвижного тела.

С трудом, еще плохо соображая, Хэл сел и посмотрел на друга. Прикрыв его, Большой Дэниел принял на себя всю силу взрывной волны. Она сорвала с него одежду, так что на нем удержались только сапоги и ремень с ножнами. Несущийся песок содрал кожу с его спины и ягодиц, и Дэниел выглядел как только что освежеванный олень. В спину ему вонзились осколки камня и щепки, ребра и сломанный позвоночник местами торчали наружу.

– Дэнни? – окликнул его Хэл. – Дэнни? Ты меня слышишь?

Вопрос, рожденный смятением, не имел смысла.

Хэл попытался придвинуться к Большому Дэниелу, но понял, что ноги ему не повинуются. И только теперь посмотрел на них.

Ноги были той единственной частью его тела, которая осталась не защищенной Большим Дэниелом. С них не только исчезли бриджи, но и была сорвана плоть, как будто Хэл угодил в железные зубы вращавшегося кабестана.

Обломки костей торчали из кровавой массы.

Боли Хэл еще не чувствовал, и потому ум отказывался верить свидетельству глаз. Хэл не мог поверить, что потерял обе ноги. И не желал больше смотреть на это.

Он на локтях подполз к Большому Дэниелу, с трудом вытянулся на песке рядом с ним. И обнял большое тело друга.

Хэл принялся нежно покачивать его, как в прошлом укачивал маленького сына.

– Все будет хорошо. Мы вместе пройдем через это, как всегда, – шептал он. – Все будет хорошо, Дэнни…

Он не осознавал, что плачет, пока не увидел, как его слезы падают на запрокинутое лицо Дэниела, словно теплые капли тропического дождя, смывая белые кристаллы песка, прилипшие к невидящим глазам.

Доктор Рейнольдс, вышедший из рощи с двумя своими помощниками, нашел их лежащими рядом.

– Займитесь сначала Дэнни, – умоляюще пробормотал Хэл.

– О нем уже позаботился Господь, – мягко ответил доктор Рейнольдс.

Хэла уложили на носилки; его ноги безвольно болтались.

Хэл оглянулся на бухту. С вершины невысокой белой дюны, где их положили, он видел два больших корабля с прямыми парусами, в миле за рифами. Грациозный «Серафим» шел впереди, а «Минотавр» – следом; со своими черными парусами он выглядел угрожающим и могучим.

Пока Хэл смотрел на них, корабли повернули на юг, возвращаясь на свои позиции у прохода в бухту, чтобы продолжить осаду.

* * *

Том поднялся на одно колено и посмотрел через дюну на стену форта, которая находилась от него в двух сотнях шагов. Густой туман порохового дыма рассеивался, его уносило в сторону муссоном, он уползал к морю. Наверху стены торчали сотни голов; темные бородатые лица виднелись под куфиями и тюрбанами. Защитники крепости, размахивая мушкетами, победоносно отплясывали на бастионах. Том слышал пронзительные голоса и даже понимал некоторые из оскорблений, которые арабы выкрикивали в сторону двух английских кораблей:

– Пусть Господь сожжет лица неверных!

– Аллах велик! Он даровал нам победу!

Том хотел встать на ноги:

– Что-то пошло не так. Они же должны были уже взорвать ворота.

Эболи схватил его за запястье и притянул к себе:

– Спокойно, Клебе! Иногда самая тяжелая часть сражения – ожидание.

Потом они услышали мушкетный огонь на другой стороне крепости, и все арабские головы вдоль стены повернулись в ту сторону.

Их восторженные вопли сразу затихли.

– Неверные атакуют ворота! – закричал по-арабски чей-то голос, и тут же все понеслись куда-то. Даже артиллеристы бросили свои пушки и бросились по стене навстречу новой угрозе. За несколько секунд парапеты опустели, и Том снова встал:

– Теперь пора! Иди за мной!

Но Эболи снова дернул его вниз:

– Терпение, Клебе!

Том попытался вырваться:

– Мы не можем больше ждать! Мы должны найти Дорри!

Эболи покачал головой:

– Даже ты не можешь сразиться сразу с тысячей человек.

Том уставился на стену, на ту бойницу в верхней ее части, где, как он знал, был заперт Дориан.

– Ему должно хватить ума подать сигнал, показать нам, где он. Он должен помахать рубашкой или еще чем-нибудь. – Поразмыслив, он добавил: – Но он всего лишь ребенок! Он не всегда знает, что делать!

На дальней стороне форта разрозненные звуки мушкетных выстрелов переросли в яростную перестрелку.

– Прислушайся, Клебе! – снова удержал Тома Эболи. – Дэнни и твой отец подбираются к воротам. Уже скоро.

А потом оглушительный взрыв ударил их по ушам. Гигантский столб пыли и дыма взвился в небо и расползся, как грозовая туча. В пылевом облаке метались обломки камня, досок и бревен, горящие щепки…

Том видел, как бронзовая пушка на стене подскочила на сотню футов.

Человеческие тела и куски тел взлетали еще выше вместе со всем прочим.

Прежде чем Том успел прийти в себя, Эболи уже вскочил и метнулся через открытое пространство к форту. Опомнившись, Том побежал за ним, но подол арабского балахона ему мешал, и он догнал Эболи только у самой стены.

Эболи уже опустился на колени и подставил Тому сцепленные руки.

Том, не задержавшись, встал на эту «ступеньку», и Эболи подсадил его на ветку фигового дерева, чьи корни вросли между коралловыми глыбами. Том полез вверх, как обезьяна: ни сабля в ножнах, висевшая на поясе, ни пистолеты за ремнем ему не мешали.

Эболи и трое матросов последовали за ним.

Том первым добрался до верха.

Он зацепился за трещину там, где стена понемногу рушилась, и забросил ноги на стену.

Ошеломленное темное лицо возникло перед ним. Один из арабов не бросил свой пост, несмотря на штурм ворот. С испуганным криком он отпрянул от Тома и попытался вскинуть мушкет, но тот зацепился спусковым крючком за его одежду, и пока араб пытался его высвободить, сабля Тома вылетела из ножен, как птица.

Удар клинка угодил арабу в горло и перерезал его, так что тот не успел даже вскрикнуть. Он пошатнулся и полетел назад, во двор, находившийся в пятидесяти ярдах под ним.

Пока Эболи и трое остальных забирались на стену, Том быстро оглядел и верх стены, и двор крепости.

Сквозь густые тучи пыли и дыма он увидел размытые силуэты арабов, удиравших от разбитых ворот.

Потом во двор крепости ворвалась завывающая толпа английских моряков. Они перепрыгивали через груды обломков, налетая на арабов. Послышалось несколько разрозненных мушкетных выстрелов, и Том увидел, как один из матросов упал и покатился по аппарели. Наконец англичане и опомнившиеся арабы встретились, и началась бешеная схватка.

Том попытался найти в этой толпе отца. Обычно высокий рост Хэла и его черная борода сразу выделяли его в любой мешанине, но на этот раз Том его не увидел. Однако не стал тратить время и высматривать дальше.

– Сюда! – крикнул он и повел свой отряд по дорожке наверху стены прочь от ворот.

Одежда их маскировала, и те арабы, что видели англичан, не обращали на них внимания.

Том побежал дальше и вскоре добрался до сводчатой двери перед коридором, что шел вдоль камер наружной стороны стены.

Но у двери стояли двое стражей. Один уставился на светлые глаза Тома и его европейское лицо – и взмахнул над головой саблей.

– Неверный! – заорал он и изо всех сил рубанул саблей, метя по голове Тома.

Том ушел от его удара и в ответ мгновенно вонзил острие своего клинка прямо в грудь араба.

Эболи тут же убил второго стража.

Перепрыгнув через трупы, они побежали в темный узкий коридор за дверью.

– Дорри! – кричал Том. – Где ты?

Он сорвал с головы тюрбан. В маскировке уже не было нужды, и он хотел, чтобы Дориан сразу его узнал.

– Дориан!

Голос Тома зловещим эхом разносился по темному коридору, и на его зов откликался дикий хор голосов, говоривших на разных языках.

По обе стороны коридора находились десятки камер. Видимо, их первоначальные двери сгнили уже полвека назад, и их заменили новыми, из сырой древесины, кое-как сколоченными. Том видел худые бородатые белые лица, смотревшие сквозь щели, скрюченные пальцы, тянувшиеся к нему. Он сразу понял, что это пленники с разных кораблей, захваченных аль-Ауфом. Дориан должен был находиться где-то здесь, и Том воодушевился.

– Дориан!

Английский голос закричал хрипло:

– Да возлюби вас Господь, сэр, мы так молились о том, чтобы вы пришли!

Эболи сдвинул тяжелый засов с ближайшей двери, и та мгновенно распахнулась; пленники вырвались из крошечной камеры в коридор, попутно открывая двери других камер.

Тома едва не сбила с ног эта толпа оборванных, вонючих человеческих существ; он с трудом пробил себе дорогу, заглядывая в другие камеры.

– Дориан! – кричал он, перекрывая голоса пленников.

Он старался сообразить, в какой из камер он видел брата, но изнутри все выглядело по-другому.

Том схватил одного из бежавших пленных и закричал, встряхнув его за плечи:

– Здесь есть где-нибудь белый мальчик с рыжими волосами?

Мужчина уставился на него как на сумасшедшего, тут же вырвался и помчался дальше, присоединившись к потоку освобожденных пленников, бежавших вниз, во двор.

Том добрался до конца коридора, до последней камеры. Увидев приоткрытую дверь, он шагнул в крошечное помещение.

Оно было пустым.

На полу лежал тюфяк из сухих пальмовых листьев, мебель отсутствовала. Косой солнечный луч проник через бойницу в дальней стене, и Том быстро подошел к ней. Сквозь проем он увидел бухту и два корабля, стоявшие на воде.

– Это та самая, – пробормотал он.

Вскочив на подоконник, он высунул наружу голову. По стене ползла лиана, до нее почти можно было дотянуться рукой.

– Это та самая камера, где держали Дориана. Но куда он подевался?

Спрыгнув на пол, Том оглядел пустое помещение. И увидел ввинченные в каменные блоки железные кольца, к которым приковывали людей. Стены пестрели от надписей, выцарапанных на мягком коралле.

Том прочитал португальские имена и даты столетней давности, потершиеся, поросшие мхом и лишайником. Имелись тут и более свежие дополнения арабскими буквами, и Том нашел среди них цитату из семнадцатой суры Корана, которую он узнал, потому что Эл Уилсон заставил его выучить эти строки наизусть.

Под этой надписью было нацарапано кое-что еще, явно пряжкой ремня или чем-то в этом роде. Буквы были свежими, не потемневшими и выглядели по-детски:

ДОРИАН КОРТНИ,

3 ФЕВРАЛЯ 1691 ГОДА.

– Он был здесь! – громко закричал Том. – Эболи, Дорри был здесь!

В дверях появился Эболи, закрыв своим массивным телом весь проем.

– Где же он теперь, Клебе?

– Мы его найдем.

Том задержался лишь для того, чтобы содрать с себя мешавшую ему длинную одежду и бросить ее к стене.

Потом они вместе побежали обратно по коридору и наружу, на солнечный свет. Во дворе внизу продолжалось сражение, и на бастионах крепости тоже дрались люди.

Но уже становилось ясно, что защитники крепости почти повержены. Сотни арабов уже сбежали через разбитые ворота. Побросав оружие, они удирали к роще. Другие остались зажатыми внутри стен. Кто-то стоял на коленях, моля о милосердии, но Том увидел и тех, кто предпочел броситься вниз со стен и разбиться, лишь бы не встречаться с английскими саблями. В развевающихся белых одеждах они с визгом проносились в воздухе и разбивались о землю.

Однако некоторые еще сражались. Одна группа примерно из десятка мужчин удерживала восточный бастион с отчаянными криками: «Аллах акбар!» – «Аллах велик!»

Пока Том смотрел туда, англичане уже налетели на них и побросали со стен вниз.

Том в отчаянии искал в этой мешанине маленькую фигурку с огненными волосами, но брата нигде не было видно.

В сторону Тома бежала какая-то женщина. Ее черную накидку сдуло ветром, голова осталась непокрытой. Том увидел, что это почти ребенок.

Ее длинные черные волосы падали на испуганное лицо, темные глаза расширились и напоминали глаза олененка, за которым гонятся собаки.

За ней с хохотом гнались четыре матроса, их рубашки промокли от крови убитых ими врагов, и лица покрывали пятна крови – мужчины пылали похотью.

Они поймали девочку на краю стены и опрокинули на камни.

Трое прижали ее к плитам и, как она ни сопротивлялась, подол ее платья задрали вверх, обнажив стройные смуглые бедра и гладкий живот.

Четвертый моряк быстро развязал свои штаны и упал на нее.

– Давай-давай, не теряй времени! – подбадривали его дружки.

Том никогда в жизни не смог бы и вообразить чего-то столь ужасного. Его, послушника ордена Святого Георгия и Священного Грааля, всегда учили, что война благородна и все истинные воины – доблестные и галантные рыцари.

Он рванулся было вперед, чтобы вмешаться, но Эболи схватил его за руку и удержал, как железной цепью.

– Оставь их, Клебе. Это право победителя. А наша задача – найти Бомву.

Он назвал Дориана его детским прозвищем, означавшим на языке лесов «Красный».

– Мы не можем им позволить! – выпалил Том.

– Мы не можем их остановить, – резко возразил Эболи. – Они тебя просто убьют, если ты попытаешься. Давай-ка лучше искать Бомву.

Девочка жалобно рыдала, но Эболи потащил Тома по спуску вниз.

В этой части двора они нашли целый лабиринт старых стен и дверей. Некоторые двери были распахнуты настежь, но большинство крепко заперты, а окна закрыты ставнями.

Дориан мог находиться за любой из этих дверей. Том знал, что его младший брат наверняка растерян и испуган. Следовало его отыскать до того, как он пострадает в сражении или от рук мародеров.

– Начни оттуда! – крикнул он Эболи, показывая на крытую террасу. – А я пойду с этого конца.

Он не стал оглядываться, проверяя, послушался ли его Эболи, а просто подбежал к ближайшей двери. Она оказалась заперта. Том сперва налег на нее плечом, пытаясь открыть, потом отступил на шаг и ударил по большому замку ногой. Но тот и не думал поддаваться его усилиям.

Том оглянулся и увидел одного из матросов с «Серафима»; тот бежал по террасе с топором в одной руке и пистолетом в другой. Руки у него были по локоть в крови, а лицо горело возбуждением битвы.

– Чарли! – громко окликнул его Том.

Даже сквозь туман боевого безумия матрос услышал его.

– Взломай эту дверь! – приказал Том.

Чарли усмехнулся, радуясь приглашению еще что-то разрушить.

– Отойди-ка назад, Томми! – крикнул он и бросился на дверь.

Два мощных взмаха топора – и дверная панель разлетелась в щепки, а остатки повисли на петлях.

Отшвырнув их ногой, Том прыгнул внутрь. И очутился в путанице маленьких комнат и коридорчиков. Том побежал вперед, заглядывая по пути в каждое из помещений.

Люди явно покинули их в спешке: везде валялись смятые постельные принадлежности и одежда.

Вдруг Том услышал громкий стук над головой и сразу увидел шаткую лестницу в конце коридора. Похоже, наверху кто-то пытался вырваться из запертой комнаты. Может, это Дорри?

Сердце Тома заколотилось. Не раздумывая, он поспешил по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Наверху он увидел тяжелую открытую дверь; огромный железный ключ все еще торчал в замке. За дверью скрывалась длинная узкая комната. Ставни закрывали окна, и внутри царила полутьма.

– Дорри! – закричал Том, быстро оглядываясь по сторонам.

Он сразу понял, что это не тюремная камера. Вдоль стены напротив закрытых окон выстроились небольшие деревянные сундуки.

Они походили на те сундуки, которые его отец захватил на дау аль-Малика… сундуки, в которых лежал выкуп за Дориана.

Том сообразил, что это, скорее всего, одно из хранилищ аль-Ауфа. А возможно, то, где он держал самую ценную добычу.

Четыре сундука оказались открытыми, и откинутые крышки позволяли увидеть содержимое во всей красе.

Даже при всей тревоге за брата Том был ошеломлен тем, что увидел в них. Он узнал характерные арабские мешочки для денег, наполнявшие сундуки. Взяв один, он взвесил его в руке. Вес и очертания монет под холстом развеяли все сомнения насчет того, что там могло храниться.

– Золото… – прошептал Том.

Потом он заметил, что рядом с сундуком кто-то оставил еще и кожаную седельную сумку. Ее наполовину заполняли золотые слитки. Видимо, Том помешал кому-то, пытавшемуся набить эту сумку сокровищами перед бегством из крепости. А стук, который слышал Том снизу, производил тот, кто взламывал сундуки.

Кто бы это ни был, наверняка он оставался где-то здесь.

Едва Том сообразил это, как услышал за спиной крадущиеся шаги.

Звук заставил его резко обернуться к двери.

Аль-Ауф спрятался за открытой дверью, когда услышал быстрые шаги Тома, поднимающегося на лестнице.

Том сразу узнал его.

Он видел этого корсара на палубе «Минотавра», когда на него напал «Серафим».

Аль-Ауф оказался выше, чем предполагал Том, и его хищные темные глаза в глубоких глазницах горели яростью, как у стервятника. Он где-то потерял свой тюрбан, и длинные черные косы, переплетенные серебром, падали на плечи корсара, сливаясь с волнами бороды.

Губы аль-Ауфа растянулись в дикой гримасе, когда он вскинул пистолет, который держал в левой руке, и прицелился Тому в голову.

На одно краткое мгновение Том заглянул в глубину черного зева ствола, потом посмотрел в глаза аль-Ауфа, уставившиеся на него поверх пистолета. С металлическим щелчком, показавшимся оглушительным в тесном пространстве маленькой комнаты, боек ударил по полке, взлетел клочок белого дыма…

Том зажмурился, ожидая, что пуля ударит прямо ему в лицо, но этого не случилось.

Пистолет дал осечку.

Аль-Ауф, на миг ослепленный вспышкой и дымом, замер, и Том в ту же секунду одолел расстояние между ними. Он видел, что пистолет у врага двуствольный и палец аль-Ауфа уже согнулся вокруг второго курка. Том понимал, что удача не осчастливит его дважды и второй выстрел убьет его.

Он взмахнул саблей над вытянутой рукой пирата, сжимавшей пистолет. Клинок рубанул по внутренней стороне запястья аль-Ауфа и, как бритва, взрезал вены и артерии под темной кожей. Пистолет выпал из ослабевших пальцев и ударился рукояткой о каменный пол – второй ствол выстрелил со злобным грохотом. Пуля разбила в щепки древесину одного из сундуков, а аль-Ауф качнулся назад, нащупывая драгоценную рукоятку ятагана у своего пояса. И выхватил его как раз вовремя, чтобы отбить второй удар Тома, направленный ему в грудь.

Том не ожидал от него такого проворства. Серебряные пряди в волосах и борода аль-Ауфа ввели его в заблуждение. Корсар оказался стремительным, как леопард, а сила его удара говорила о намного более молодом возрасте. Когда Том опомнился после отражения атаки, аль-Ауф уже упал на одно колено и сам ударил, метя по лодыжкам Тома, что могло бы навсегда искалечить его. У Тома не имелось времени уйти от нападения. Вместо этого он просто подпрыгнул, и кривой ятаган скользнул по подошвам его сапог. Том в прыжке ударил по темной голове араба, но аль-Ауф ускользнул в сторону, как змея, скрывшаяся под камнем.

Кровь продолжала хлестать из запястья пирата – вокруг него растеклась уже целая красная лужа. Том парировал еще один выпад и финт из третьей позиции, но аль-Ауф опять отразил атаку и поднырнул под саблю Тома.

Том отскочил назад, и удар, нацеленный ему в живот, немного не достал его.

Они кружили по комнате, пристально глядя друг другу в глаза, стараясь предупредить намерения противника. Их клинки то и дело скрещивались, каждый испытывал силу второго.

Нога Тома поскользнулась на крови, и в тот момент, когда он потерял равновесие, аль-Ауф бросился вперед со скоростью стрелы, выпущенной из лука, и на этот раз попытался поразить Тома в бедро.

Том отбил удар и заставил противника отступить в сторону.

Теперь Том уже понимал, что представляет собой этот человек как боец. Пират обладал быстротой и изворотливостью, и возраст не лишил силы его руку. И если они продолжат сражение, в конце концов опыт аль-Ауфа может принести ему победу.

Следовало сделать ставку на выносливость.

Том начал игру, держась от араба с его сильной стороны, то и дело как бы ошибаясь и открываясь, но когда аль-Ауф клюнул на эту наживку и снова попытался ударить снизу, Том блокировал его клинок и зажал своим. Теперь они очутились почти грудь к груди, а их оружие скрестилось на уровне глаз. Том всей силой широкого молодого плеча нажал на них, и аль-Ауф уступил шаг. Том чувствовал, как силы оставляют корсара, вытекая вместе с кровью из рассеченного запястья.

Том снова нажал, но аль-Ауф оказался не так слаб, как притворялся. Неожиданно он с такой быстротой отскочил в сторону, что Том качнулся вперед, а аль-Ауф в очередной раз ударил снизу.

Тому следовало предусмотреть это, он ведь уже понял тактику боя этого человека. Лишь чудом он успел с кошачьей ловкостью отшатнуться, и клинок корсара только скользнул по его бедру. Ятаган разрезал ткань штанов и нанес неглубокую рану на крепкой мышце ноги.

Рана была не опасной, а аль-Ауф слишком много сил вложил в этот удар. И пока он отчаянно старался восстановить дыхание, Том взмахнул саблей и вынудил врага яростно отбиваться. Они топтались, кружа по комнате, сталь звенела о сталь так пронзительно, что резала слух, эфесы вибрировали в руках.

Том наконец-то преуспел в том, чтобы привести схватку к прямому испытанию силы. Аль-Ауф не осмеливался отступить, потому что сделай он это – и окажется беззащитен, и корсар уже знал, что удар этого молодого англичанина подобен удару молнии.

Это был классический затяжной прием в поединке на саблях, о котором Том узнал от Эболи.

– Применив этот прием, твой отец убил Шрёдера, – сказал ему тогда Эболи, – а этот голландец был величайшим фехтовальщиком, которого я когда-либо видел, после твоего отца.

Том всем своим весом налег на запястье врага, и аль-Ауф поневоле сделал шаг вперед. Два клинка кружились и кружились. На коричневом, сморщенном от напряжения лбу корсара выступили капли пота и заструились вниз, падая на глаза и бороду. Том торжествующе почувствовал, что его собеседник слабеет. Рана араба все еще кровоточила, и губы аль-Ауфа скривились в ужасной гримасе отчаяния. Страх и смерть проглянули в его взгляде.

Вдруг Том резко изменил угол поворота запястья, острие его клинка сверкнуло в дюйме от глаз аль-Ауфа, и защита пирата дала трещину. Против воли араба его длинные смуглые пальцы разжались, и рукоять сабли выскользнула из них. Том воспользовался собственным клинком, чтобы вырвать у врага оружие, и одним движением запястья швырнул ятаган к дальней стене – тот упал, загремев на каменном полу.

Аль-Ауф попытался метнуться к двери, но Том уже прижал клинок к бороде корсара, осторожно придвинул его к шее и вынудил пирата отступить к стене. Том тяжело дышал, ему понадобилось некоторое время, чтобы суметь заговорить.

– Ты только одним способом можешь спасти свою жизнь, – сказал он между прерывистыми вздохами.

Глаза аль-Ауфа прищурились, когда он услышал, как легко неверный говорит на его языке.

А Том продолжал:

– Отдай мне мальчика-иностранца, которого держишь где-то здесь.

Аль-Ауф уставился на него. И прижал раненую руку к груди в попытке остановить кровотечение, сжав запястье пальцами другой руки.

– Отвечай! – выдохнул Том, сильнее прижимая клинок к горлу корсара. – Говори, ты, отродье грязной свиньи! Отдай мне мальчика, и я позволю тебе жить.

Араб поморщился от укола стали:

– Я не знаю, о каком мальчике ты говоришь…

– Ты прекрасно его знаешь. Мальчик с красными волосами, – перебил его Том.

Губы аль-Ауфа изогнулись в насмешливой улыбке.

– Зачем тебе нужен аль-Ахмара, Красный? – спросил он, и в его глазах вспыхнула жуткая ненависть. – Он что, был твоим постельным дружком?

Рука Тома, державшая саблю, задрожала от гнева и оскорбления.

– Аль-Ахмара – мой брат.

– Тогда ты опоздал! – злорадно выкрикнул аль-Ауф. – Его тут нет, и тебе никогда его не найти!

Тому показалось, что на его шее затянули петлю. Его дыхание стало прерывистым. Дориана увезли?..

– Ты лжешь! Я знаю, что он здесь! Я его видел собственными глазами! Я найду его!

– Его нет на острове, ищи где хочешь.

Теперь аль-Ауф захохотал, тяжело, с надрывом.

Том сильнее прижал клинок к его горлу.

Он смотрел прямо в темные глаза араба, мысли в его голове начали путаться.

– Нет!

Том не хотел верить услышанному.

– Ты прячешь его где-то здесь. Ты лжешь!

Но что-то в том, как держался аль-Ауф, подсказало Тому: корсар говорит правду.

Он понял, что потерял малыша Дориана, и постепенно черное отчаяние заполнило пустоту, оставленную Дорианом в его сердце.

Он отвел саблю от горла аль-Ауфа и отвернулся.

Том направился к двери, решив обыскать каждый уголок на острове, пусть даже это не имело смысла.

Аль-Ауф был так изумлен, что несколько мгновений стоял неподвижно. Потом опустил здоровую руку к рукоятке изогнутого кинжала в драгоценных ножнах, что висел на его поясе. Сверкающее лезвие тихо свистнуло, выскальзывая наружу.

Но Том не настолько глубоко погрузился в свое горе, чтобы упустить этот фатальный звук, и резко обернулся в тот момент, когда аль-Ауф одним прыжком очутился рядом с занесенным над головой кинжалом, пытаясь ударить Тома в спину.

От такой подлости отчаяние Тома сменилось всепоглощающей яростью. Он резко шагнул навстречу корсару и вонзил саблю в середину груди араба. Он почувствовал, как сталь скользнула по ребрам, потом проскочила сквозь сердце и легкие и ударилась о позвоночник.

Аль-Ауф застыл, кинжал выпал из его руки и со звоном покатился по полу, ненависть в черных глазах угасла. Том уперся одной ногой в грудь пирата и толкнул его назад, высвобождая клинок.

Аль-Ауф рухнул на колени, его голова поникла, но бешенство Тома не утихло. Он высоко взмахнул саблей и снова опустил ее, приложив всю свою силу, и сабля, просвистев по воздуху упала на шею аль-Ауфа. Голова сорвалась с плеч, с глухим стуком шлепнулась на пол и покатилась к ногам Тома.

Том уставился на лицо аль-Ауфа. Широко открытые темные глаза продолжали изливать злобу. Губы словно пытались что-то сказать, но потом веки слегка дрогнули, свет в глазах погас, и они стали пустыми и мутными, а челюсть отвисла.

– Дело сделано, и неплохо сделано, – сказал от двери Эболи.

Он вошел в комнату и сбросил с себя арабский балахон. Опустившись на корточки, расстелил на полу просторное одеяние, а потом поднял отсеченную голову за волосы.

Том наблюдал за тем, как Эболи заворачивал в платье голову корсара. Юноша почти ничего не чувствовал, он не испытал отвращения, когда кровь просочилась сквозь складки ткани. Эболи встал и закинул узел за плечо.

– Мы отнесем это твоему отцу. За голову аль-Ауфа он получит баронский титул, если представит ее директорам компании в Лондоне.

Том с обнаженной саблей в руке направился следом за Эболи по коридору, как лунатик.

Они вышли на солнечный свет.

Том не радовался победе, на него давил невыносимый груз понимания, что он навсегда потерял Дориана.

Том протолкался сквозь толпу возбужденных моряков, уже принявшихся обшаривать внутренние помещения форта. Они громко хохотали и перекрикивались, грабя крепость.

Время от времени слышался пронзительный вопль: матросы находили очередного араба, прятавшегося в камерах, и вытаскивали его во двор.

Пойманных пленных сразу раздевали догола. Матросы быстро поняли, с какой готовностью арабы прячут кинжалы в своих просторных нарядах. Даже с женщинами обращались так же. Отобранное оружие сваливали в кучу в середине двора, а найденные ценности, кошели мужчин и золотые украшения женщин, складывали на расстеленный кусок парусины.

Пленников тащили к рядам нагих темных фигур, уже стоявших на коленях вдоль северной стены; их охраняли ухмылявшиеся матросы с пистолетами и абордажными саблями.

Том прошелся вдоль арабов и выбрал одного. Несмотря на наготу, этот мужчина имел благородные черты лица и умный взгляд, полный достоинства.

– Как тебя зовут, почтенный? – спросил Том, с трудом выдерживая уважительный тон.

Старый человек явно изумился, услышав арабскую речь, но ответил Тому вежливо:

– Меня зовут Бен Абрам.

– Ты выглядишь как ученый или святой, – польстил ему Том.

И снова старик ответил ровным вежливым тоном:

– Я врачеватель.

– Здесь на острове был мальчик. Ему сейчас около двенадцати, и у него рыжие волосы. Его захватил в плен аль-Ауф. Ты его знаешь?

– Я его знаю, – кивнул Бен Абрам.

Том воодушевился.

– Это мой брат. Где он сейчас? Он здесь, на острове? – с жаром спросил он.

Бен Абрам покачал головой:

– Нет, его увезли. Аль-Ауф продал его в рабство.

Том получил наконец подтверждение хвастовству аль-Ауфа, и ему пришлось принять этот факт. С минуту ему казалось, что он не выдержит такой боли.

– Куда его продали? Как зовут человека, который купил моего брата?

Бен Абрам снова покачал головой, но его взгляд скользнул в сторону, а лицо стало настороженным.

– Я не знаю, – шепотом ответил он.

Том видел, что старик лжет, и его рука сама собой легла на рукоять сабли.

Он мог бы выбить из старика ответ… но посмотрел на сильное, решительное лицо Бен Абрама и почувствовал, что силой тут ничего не добиться.

Чтобы дать себе время подумать, он окинул взглядом внутренние стены форта. Мертвые арабы валялись на бастионах, множество раненых стонали и корчились в пыли. Он окликнул старшину шлюпки, который командовал охраной пленных.

– Этот человек – хирург. Верни ему одежду и пусть займется своими ранеными.

– Есть, мистер Кортни.

Мужчина коснулся рукой головы.

Том снова повернулся к Бен Абраму:

– Много твоих людей нуждаются в помощи. Ты можешь пойти к ним.

– Да вознаградит тебя Аллах за твое сострадание!

Бен Абрам встал и натянул на себя одежду, брошенную ему старшиной шлюпки.

Том наблюдал за тем, как старый врач поспешно направился к одному из наиболее тяжело раненных арабов, что лежал у начала аппарели, и опустился рядом с ним на колени.

Теперь Тому следовало найти отца и сообщить ему ужасную новость о Дориане. Том снова огляделся и направился к воротам. По пути он останавливал каждого матроса с «Серафима», который ему встречался.

– Ты видел капитана? Где он?

Но никто не мог ему ответить. Том чувствовал, как его начинают терзать опасения.

Рядом со взорванными воротами он увидел капитана Андерсона. Андерсон, налившись кровью, ревел, как бык, пытаясь как следует организовать вынос из комнат крепости пиратской добычи.

Несколько матросов уже выходили из форта, пошатываясь под тяжестью мешков и бочек, и складывали все это неподалеку от ворот, чтобы потом перетащить на берег и погрузить на ожидавшие корабли.

Том протолкался через толпу к Андерсону. Андерсон повернулся к нему, и его лицо вдруг смягчилось так, что это озадачило Тома.

– Я убил аль-Ауфа! – Том повысил голос так, чтобы его было слышно сквозь шум. – Эболи забрал его голову.

Том показал на высокого чернокожего и окровавленный узел, который тот нес на плече.

– Пресвятая Мария! – Андерсон выглядел по-настоящему изумленным. – Хорошая работа! А я все гадал, куда исчез этот бандит. Его голова в Лондоне будет стоить лакх рупий!

– Там есть комната с множеством сундуков, наверху лестницы, за вон той дверью в конце аппарели. Одному Богу известно, сколько там золота. Капитан Андерсон, я уверен, что вам лучше бы отправить туда надежного офицера для охраны, пока наши ребята не добрались до этих сокровищ.

Андерсон тут же кликнул своего старшину шлюпки и отдал ему приказ. Офицер вместе с пятью наспех собранными матросами побежал прочь, а Том смог наконец задать вопрос, который обжигал ему язык.

– Вы видели моего отца, капитан? Я его ищу. Он должен быть где-то здесь, помогать вам управляться с людьми.

Андерсон посмотрел на Тома, и восторг на его лице уступил место сожалению.

– Он… Я видел, как его сбило взрывом пороха у ворот.

Когда Том осознал, что это может означать, его сердце сжала ледяная рука страха.

– Но где он, сэр?

– В последний раз, когда я его видел, он находился перед воротами. – Голос Андерсона звучал хрипло от сочувствия. – Мне жаль, парень, но, судя по тому, что я видел, он почти наверняка убит…

Том рванулся прочь. Даже Дориан был забыт в это мгновение. Он вскарабкался на груды обломков, что перекрывали ворота, и увидел лежавшее на открытом месте изуродованное тело. Том подбежал к нему и упал на колени рядом. Тело было настолько разбито взрывом, что юноша не сразу смог понять, на кого он смотрит. Он осторожно повернул голову погибшего.

– Дэнни… – тихо произнес он и почувствовал, как на глазах закипают слезы.

Он до сих пор и не осознавал, как сильно он любил этого человека.

Том смахнул слезы.

Вблизи смерть выглядела уродливее самых страшных ночных кошмаров. Открытые глаза Большого Дэниела смотрели в никуда; над ними уже роились синие мухи. Том отогнал их и закрыл ему веки. Потом неловко поднялся и увидел рядом с собой Эболи:

– Где мой отец? Капитан Андерсон сказал, он тоже был здесь.

Том не видел поблизости ни одного тела, которое могло бы оказаться его отцом. Вокруг, вплоть до самого леса, лежали только тридцать или сорок убитых арабов.

Несколько матросов проверяли трупы, убеждаясь, что те не притворяются мертвыми – арабы очень любили этот фокус, – и обыскивали их в поисках ценностей.

– Твоего отца здесь нет, – сказал Эболи. – Должно быть, его унесли.

Том подбежал к ближайшему моряку, присевшему на корточки у очередного трупа.

Том его не узнал, – видимо, мужчина был с «Йоркширца».

– Ты не видел сэра Генри, капитана «Серафима»?

Мужчина поднял голову и посмотрел на него:

– Да, парень. Старину сильно ранило. Я видел, как костоправы унесли его туда.

Он махнул в сторону кулаком с зажатыми в нем золотыми украшениями.

Над верхушками деревьев показались мачты эскадры. Как только над бастионами взметнулись флаги, сообщавшие о захвате форта, все три корабля вошли в бухту.

Найдя тропу между деревьями, Том побежал по мягкому коралловому песку. Он вылетел на берег, и Эболи отставал от него лишь на шаг. Том посмотрел на большие корабли, вставшие на якорь в чистых, безмятежных водах бухты.

Маленькие лодки уже суетливо бегали между кораблями и берегом, доставляя на сушу тех, кто был свободен от вахт на судах. Том увидел баркас, отошедший от «Серафима», и окликнул матросов, как только баркас приблизился к берегу:

– Где капитан?

– Он уже на борту, мастер Том! – крикнул в ответ боцман.

– Я должен добраться до него. Отвези меня!

– Конечно, мастер Том, прыгайте на борт!

Когда баркас снова ударился о корпус «Серафима», Том первым очутился на трапе, хотя Эболи не отставал. На опустевшей палубе остались лишь несколько человек – они выстроились вдоль поручней, с завистью наблюдая за суетой на берегу, страстно желая присоединиться к драке и грабежу.

– Где капитан? – резко спросил Том.

– Его отнесли в его каюту.

Том пронесся по палубе, а когда очутился перед дверью отцовской каюты – сразу услышал пугающий стон. Он замер с вытянутой рукой, не в силах собраться с духом, чтобы открыть дверь и увидеть ужас, ожидавший его внутри…

Эболи потянулся мимо него и тихонько толкнул дверь.

Том уставился внутрь каюты.

Под иллюминатором, где было светлее всего, установили деревянную решетку на козлах с натянутой на нее парусиной. Его отец лежал на спине на этой парусине.

Над ним склонился доктор Рейнольдс.

На нем был черный фрак, его официальный операционный костюм.

Плотная ткань одежды позеленела от времени и стала жесткой от старой засохшей крови. Рейнольдс уже отчаянно вспотел в душной маленькой каюте. Он посмотрел на Тома и кивнул.

– Хорошо! Входите, юноша. Нечего стоять там разинув рот! Мне нужна еще одна пара сильных рук, – мрачно произнес он и принялся закатывать рукава.

Том шагнул вперед; ноги у него словно налились свинцом. Остановившись рядом с парусиновым столом, он посмотрел на искалеченное тело отца. Режущий запах спирта наполнил жаркую каюту. Один из двух помощников хирурга вливал в рот Хэлу Кортни ром прямо из бутылки.

Спирт стекал по щекам капитана и на его волосы.

Хэл давился и даже в полубессознательном состоянии пытался отвернуться.

Том вырвал бутылку из рук помощника:

– Помедленнее, чертов неуклюжий осел! Он же захлебнется!

– Ром необходим, чтобы помочь ему справиться с болью, – возразил помощник хирурга.

Том не обратил на него внимания и осторожно приподнял голову отца – так мягко, словно тот был младенцем. И стал сам понемножку вливать ром в его губы, каждый раз ожидая, когда отец проглотит.

Потом он посмотрел на искалеченные ноги отца. Рейнольдс уже перевязал каждую из них кожаными ремнями в середине бедра и закрутил ремни, чтобы остановить кровотечение, однако кровь продолжала сочиться.

Под парусиновым столом поставили ведро, чтобы собирать кровь, и равномерный звук падавших в него капель звучал для Тома как звук водяных часов, отмерявших секунды жизни его отца.

Рейнольдс закончил приготовления и выбрал из своего набора хирургических инструментов, уложенных в холщовую сумку, скальпель с ручкой из слоновой кости. Он начал срезать пропитанные кровью остатки бриджей Хэла. Том побелел и чуть не потерял сознание, когда увидел то, что скрывалось под тканью.

Взрыв превратил плоть в кисель, окрасив ее в цвет рубленого фарша. Песок и обломки кораллов впились в него, как выпущенные из мушкета, а осколки костей торчали из этого месива, как наконечники стрел.

Рейнольдс тщательно ощупал ноги. Они были мягкими, бескостными под его руками. Хирург поджал губы и покачал головой:

– Необходимо отрезать. Обе. Я не могу их спасти.

– Нет! – выдохнул Том. – Вы не можете лишить его ног! Он же никогда больше не сможет ездить верхом или командовать кораблем! Вы не должны этого делать!

– Тогда он умрет. Ноги полностью разбиты, они загноятся, и через неделю он умрет от гангрены, а возможно, даже быстрее, если ему повезет.

Хирург кивнул помощникам:

– Держите его.

Эболи шагнул вперед, и Рейнольдс сказал:

– Да, ты тоже. Нам нужны сильные руки.

Он выбрал скальпель, который показался Тому больше похожим на мясницкий нож, чем на хирургический инструмент, и проверил его остроту на собственном большом пальце.

Том заметил пятнышки ржавчины на лезвии, где старую кровь не отчистили как следует.

– Мастер Том, вы будете держать его голову.

Рейнольдс протянул Тому деревянный клин:

– Суньте это ему между зубами. Это нужно, чтобы он мог что-то прикусить, когда боль станет слишком сильной, иначе у него раскрошатся зубы.

Он окунул губку в таз с горячей водой, который держал его помощник, и смыл часть крови и грязи с левой ноги Хэла, чтобы видеть, где сделать первый разрез.

Потом он покрепче затянул жгут и провел острием скальпеля по коже. Кожа разошлась, и Том, державший деревяшку между зубами отца, почувствовал, как тело Хэла дернулось в конвульсии, спина выгнулась дугой, каждая мышца и сухожилие натянулись.

Жуткий крик вырвался из горла Хэла, а потом он упал на парусиновый стол, стиснув челюсти так, что дерево затрещало в его зубах. Том пытался удержать его голову, метавшуюся из стороны в сторону, но у его отца появилась вдруг сила безумного.

– Держите его! – прорычал Рейнольдс, продолжая резать.

Эболи и помощники едва справлялись. Том слышал, как сталь скальпеля ударилась о бедренную кость в ноге отца. Рейнольдс быстро отложил нож в сторону и взял моток черной кишечной струны. Он перевязал открытые концы кровеносных сосудов. Кровь потоком лилась из них, несмотря на жгут. И падала в ведро под столом.

Том просто не мог поверить, как ее много.

Рейнольдс выбрал среди своих инструментов пилу и осмотрел ее тонкие зубья. Потом сжал разбитую ногу левой рукой, словно плотник, пилящий какую-то доску, прижал пилу к глубокой ране, оставленной скальпелем, и сделал первое движение.

Стальные зубы пилы пронзительно заскрежетали по кости, и, несмотря на то что четыре человека держали его всем своим весом, Хэл изогнулся в поясе и сел. Его голова запрокинулась, на шее и плечах веревками надулись мышцы и связки.

Снова мучительный вопль вырвался из его широко открытого рта и пронесся по всему кораблю. Потом тело обмякло, и Хэл безвольно упал на стол.

– Слава богу, это к лучшему, – прошептал Рейнольдс. – Теперь надо действовать побыстрее, пока он снова не пришел в сознание.

Еще три движения пилой – и кость распалась. Нижняя часть ноги упала; хирург отложил пилу и снова взялся за скальпель.

– Я оставлю вокруг кости как можно больше, чтобы конец кости получше зажил…

Он несколькими быстрыми движениями срезал раздавленную плоть, и Тома чуть не вырвало, когда раздавленная нога упала на парусину. Один из помощников хирурга взял ее и бросил на пол. Она лежала, словно только что выловленная треска на днище рыбацкой лодки, и едва заметно дергалась, пока отмирали нервные окончания.

Рейнольдс вдел в ушко большой иглы кусок кишечной струны и стянул лоскуты плоти над открытой костью, торчавшей из обрубка. Он тихо гудел себе под нос, протыкая иглой плотную кожу и накладывая аккуратные маленькие стежки. Свободные концы нитей, которыми он перевязывал кровеносные сосуды, свисали из закрытой теперь раны.

Через несколько минут Рейнольдс выпрямился и склонил голову к плечу, как какая-нибудь вышивальщица, оценивающая результаты своих трудов.

– Неплохо, – сказал он. – Весьма неплохо, скажу я вам.

Он тихо щелкнул языком, хваля себя.

На взгляд Тома, культя выглядела как голова едва родившегося младенца – круглая, голая и окровавленная.

– Что ж, теперь посмотрим, что там дальше.

Рейнольдс кивнул помощнику. Тот сжал лодыжку второй ноги Хэла крупными волосатыми руками и потянул ногу, выпрямляя ее.

Безумная боль выдернула Хэла из темного тумана забытья. Он снова громко застонал и слабо пошевелился, но его удержали.

Рейнольдс осмотрел вторую ногу, начав от бедра, чуть ниже жгута, потом ощупал ее до колена, глубоко вдавливая сильные короткие пальцы в тело, чтобы найти сломанную кость.

– Хорошо! – поощрил он себя. – Блестяще! Думаю, можно рискнуть и отрезать ее намного ниже. Я спасу колено. А это важно. Он сможет пользоваться деревянной ногой. И даже, может быть, сумеет снова ходить.

Мысль о том, что отец, который являлся главным центром его существования с тех пор, как он себя помнил, окажется неспособным просто ходить, внезапно прорвалась в ошеломленное сознание Тома. Это оказалось почти так же невыносимо, как и те ужасы, вынужденным свидетелем которых Том стал теперь, когда Рейнольдс снова взял окровавленный скальпель и сделал первый надрез на оставшейся ноге.

Хэл дергался и кричал во вспотевших руках Тома, превращая в щепки деревянный колышек…

Том тяжело дышал и хрипел от усилий, удерживая извивающееся тело и одновременно борясь с волнами тошноты, подступавшими к горлу. Но вот и вторая нога упала на запятнанный кровью пол.

На этот раз Хэл не удостоился счастья потери сознания. Ему пришлось выдержать всю острую пытку ножа и пилы. Тома наполнили чувства благоговения и странной гордости, когда он наблюдал, как его отец сражается с болью и уступает ей лишь тогда, когда она доходит до крайней точки.

Но даже тогда он пытается сдержать крик.

Наконец Том смог наклониться над ним и прошептать ему на ухо:

– Все кончилось, отец. Наконец-то все кончилось.

Невероятно, но Хэл услышал его и понял.

Он попытался улыбнуться, но такая улыбка выглядела страшно.

– Спасибо…

Губы Хэла как бы произнесли это слово, но из измученного горла не вырвалось ни звука. Перед глазами Тома все расплылось от слез, готовых хлынуть из глаз, но он подавил их и поцеловал отца, хотя ни разу в жизни этого не делал.

Хэл даже не попытался отвернуться, чтобы избежать прикосновения сына.

Нед Тайлер бегом бросился к Тому, когда тот вышел на палубу.

– Как он? – спросил Нед.

– Он жив, – ответил Том.

Потом, видя, насколько сильно беспокойство Неда, он пожалел его:

– Настолько хорошо, насколько мы ожидали. Но окончательно мы все поймем через несколько дней. Доктор Рейнольдс говорит, он должен отдыхать.

– Слава Господу хотя бы за это, – сказал Нед. И выжидающе посмотрел на Тома.

Мгновение-другое Том не понимал, чего Нед ждет от него. И вдруг сообразил: Неду нужны приказы. Он отшатнулся от этой мысли. Он чувствовал себя слишком уставшим и неуверенным, чтобы принять ответственность, которая теперь легла на него.

Но потом, сделав над собой усилие, он взял себя в руки:

– Нам нужно в первую очередь побеспокоиться о том, чтобы доставить на борт всех наших раненых, тогда доктор Рейнольдс сможет как следует заняться ими.

– Да, мистер Кортни.

Нед с явным облегчением отвернулся, чтобы передать приказ дальше.

Том изумился тому, с какой легкостью это произошло. Он уже не был мастером Томом, он стал мистером Кортни.

Поскольку он являлся сыном Хэла, командование корабля естественным образом перешло к нему. Ему было всего семнадцать, он не имел официального звания, но ведь их корабль и не представлял собой военное судно, а Том уже не раз и не два доказывал, что у него есть голова на плечах и что он не теряет самообладания в любой схватке.

И если Нед Тайлер признал его право командовать, то признают и все остальные на борту «Серафима».

Том пытался понять, чего хотел бы от него отец и что он должен теперь делать. Хотя все чувства Тома требовали, чтобы он поскорее вернулся к постели Хэла и оставался там, пока отец не окрепнет как следует, но он не последовал своему желанию. Он знал, что доктор Рейнольдс и его помощники гораздо лучше подготовлены к трудному делу возвращения здоровья.

Быстро все это обдумав, Том велел Неду наладить охрану корабля и присматривать за необходимыми текущими делами. Потом продолжил:

– Оставляю корабль на вас, мистер Тайлер.

Он так часто слышал, как эти слова произносил его отец, что они легко слетели с его языка.

– Я отправлюсь на берег, чтобы управиться там.

– Есть, сэр, – ответил Нед.

Вместе с Эболи Том быстро вернулся к форту. Андерсон и все матросы все еще занимались обыскиванием хранилищ крепости. Гора добычи росла в центре двора, множество людей суетилось вокруг, добавляя к ней все новые тюки и ящики.

– Капитан Андерсон! – окликнул Том. – Три или четыре сотни врагов ускользнули в лес. И многие из них до сих пор вооружены. Я хочу, чтобы на бастионах стояли люди на случай контратаки.

Андерсон недоверчиво уставился на него, но Том решительно продолжил:

– Пожалуйста, направьте туда командовать ваших лучших офицеров, и пусть пушки перезарядят картечью и развернут в сторону леса.

Лицо Андерсона начало надуваться и залилось багровой краской. Каждый матрос, оказавшийся в пределах слышимости, застыл на месте с разинутым ртом, жадно следя за разговором.

– Потом будьте любезны забаррикадировать открытые ворота, чтобы иметь возможность отразить нападение, – продолжил Том.

Столь высокий, как Андерсон, он смотрел на капитана немигающим взглядом. Андерсон долго не сводил с него глаз, и казалось, что он вот-вот оспорит приказ, но потом он дрогнул и перевел взгляд на открытые ворота и на беспорядочную толпу своих людей.

Смысл отданного Томом приказа не подлежал сомнению. И его разумность тоже.

– Мистер Мак-Ноутон! – проревел Андерсон без необходимости громко, поскольку его помощник стоял всего в пяти шагах от него. – Отправьте пятьдесят человек на баррикаду у ворот, сотню – к орудиям на стенах! Зарядить их картечью и прикрывать подходы к форту!

После этого он снова повернулся к Тому.

– Нам осталось всего час или два дневного света, – продолжил Том. – Так что беглецов мы выкурим из леса завтра на рассвете.

Он посмотрел на ряды голых пленников, все так же стоявших в пыли на коленях.

– Из соображений простой человечности я хочу, чтобы этим людям дали одежду и напоили их, а потом их можно запереть в камерах форта. Сколько у нас раненых?

– Точно не знаю.

Андерсон явно почувствовал себя виноватым, краска медленно сползла с его лица.

– Пусть ваш писарь составит список, – распорядился Том. – Пострадавших необходимо переправить на корабли, там ими смогут заняться хирурги.

Том быстро огляделся и увидел, что Бен Абрам, арабский врач, уже занимается ранеными врагами.

У кого-то хватило ума дать ему четверых пленников в помощь.

– Мы похороним убитых завтра, пока они не начали отравлять воздух. У мусульман свой строгий ритуал похорон. Хотя они и пираты, мы должны уважать их традиции.

Том работал вместе с Андерсоном до самого захода солнца. Уже при свете горящих факелов они наладили порядок, обеспечили безопасность крепости и поставили надежную охрану возле трофеев. К этому времени Том уже пошатывался от усталости.

Неглубокая рана на бедре, нанесенная аль-Ауфом, горела, а каждая мышца его тела отчаянно ныла.

– Теперь все в порядке, Клебе. – За его плечом внезапно появился Эболи. – Эл тут позаботится обо всем до завтра. А ты должен отдохнуть.

– Есть еще одна вещь, которая не может ждать до утра.

Том повел его через ворота туда, где все еще лежал Большой Дэниел.

Они с Эболи обернули большое тело в парусину, и команда с носилками отнесла его на берег.

Уже после полуночи Том кое-как доплелся по коридору до каюты на корме «Серафима». Помощник хирурга сидел рядом с койкой, на которую уложили Хэла.

– Я сам здесь останусь, – сказал ему Том.

И отослал помощника прочь.

Он упал прямо на жесткий пол. Дважды в течение ночи стоны отца будили его. Один раз Том дал ему воды, о которой просил Хэл, потом подержал для него ведро, пока тот опорожнял мочевой пузырь. Том бесконечно мучился, видя, что Хэла низвели до состояния младенца, но радость оттого, что он мог услужить отцу, перевешивала и усталость, и жалость.

Проснулся Том перед рассветом со страшной мыслью, что отец умер ночью. Но когда он коснулся щеки Хэла, та оказалась теплой. Том поднес к его губам стальное бритвенное зеркало и с облегчением увидел, как запотела блестящая поверхность. Дыхание Хэла все еще отдавало выпитым ромом, но он был жив.

Тому хотелось остаться с ним, но он знал, что отец ожидал бы от него совсем другого. Оставив отца на попечение помощника хирурга, Том еще до восхода солнца вместе с Эболи отправился на берег.

Следовало сделать еще очень и очень много. Том велел мастеру Уэлшу и писарю с «Йоркширца» составить список трофеев. Андерсон взял на себя командование упаковкой сокровищ и запечатыванием сундуков и ящиков, которые после этого переносили на берег и оставляли под охраной надежного офицера и вооруженных матросов.

Затем Том послал за Бен Абрамом. Старый врач выглядел измученным, и Том задался вопросом, спал ли тот вообще.

– Я знаю, – заговорил Том, – что в вашем обычае хоронить умерших на рассвете второго дня.

Бен Абрам кивнул:

– Ты знаешь наши обычаи так же хорошо, как наш язык.

– И сколько их?

Бен Абрам помрачнел:

– Триста сорок три, насколько я смог сосчитать.

– Если ты можешь поручиться мне за их хорошее поведение, я освобожу пятьдесят твоих людей из-под замка, чтобы выкопали могилы.

Бен Абрам выбрал место для похорон на дальнем конце старого исламского кладбища, и его люди взялись за работу. Она шла быстро, поскольку почва здесь оказалась мягкой, песчаной.

Перед полуднем они перенесли туда тела, каждое завернув предварительно в чистый кусок белого хлопка. Обезглавленное тело аль-Ауфа лежало в середине длинного ряда на дне неглубокой ямы.

Бен Абрам прочитал мусульманские молитвы о мертвых. А потом нашел на берегу Тома.

– Я призываю на тебя милость Аллаха за твое сострадание. Без него никто из мертвых не смог бы войти в райские сады. И может быть, однажды человек, который убьет тебя, окажет тебе такую же услугу.

– Спасибо, старик, – мрачно откликнулся Том. – Но мое милосердие закончится на мертвых. А живые должны пожать плоды своих преступлений.

Он оставил старого врача и ушел туда, где его ждали Эл Уилсон и Эболи во главе трех сотен полностью вооруженных мужчин – среди них находились и те, кого освободили из тюрьмы аль-Ауфа.

– Отлично, – кивнул Том. – Давайте устроим облаву на тех, кто сбежал из форта.

Воспользовавшись ровным сильным ветром, Том отправил несколько маленьких групп поджечь восточную опушку рощи. Огонь охотно разгорелся и заревел в подлеске, и от него взлетели густые столбы черного дыма.

Те арабы, что все еще прятались в роще, побежали от огня.

А когда они появились из-за деревьев, мало в ком из них остался боевой дух. Они бросали оружие, моля о милосердии, и их тут же гнали в форт. К ночи второго дня почти все беглецы оказались пойманными и запертыми в крепости.

– Единственная питьевая вода на острове – та, что собрана в дождевых цистернах в форте, – сказал Том Андерсону, когда они на закате встретились на берегу. – И если мы кого-то упустили, они либо сдадутся сами еще до завтрашнего полудня, либо умрут от жажды.

Андерсон внимательно посмотрел на юношу, так быстро превратившегося в мужчину. Лицо Тома почернело от сажи пожара, его рубашка покрылась пятнами крови, потому что кое-кто из арабов все же предпочел сражаться, не принимая милости неверных. Несмотря на усталость битвы, Том держался властно. Андерсон отметил, что люди без колебаний подчиняются отданным им приказам. «Боже мой, – подумал он, – этот щенок за одну ночь стал боевым псом! Он и держится, и выглядит как его отец. Не хотелось бы мне оказаться на другой стороне против любого из них».

И он, не думая больше о том, не покажется ли его собственное поведение излишне покорным, совершенно естественно доложил:

– Писцы закончили опись трофеев. Полагаю, этот документ вас удивит, потому что меня он удивил. Вес одного только золота – почти три лакха по самой приблизительной оценке.

– Пожалуйста, присмотрите за тем, чтобы его разделили на четыре равные части, – сказал Том. – И по одной части отправим на борт каждого из кораблей, включая «Агнец».

Андерсон выглядел озадаченным.

– Но разве сэр Генри не захочет, чтобы все трофеи находились под его присмотром? – пробормотал он.

– Капитан Андерсон, нам предстоит долгий путь назад в Англию, и кто знает, какие превратности и бури ждут нас впереди? Если нам не повезет настолько, что мы потеряем один из кораблей, то не потеряем ли мы вместе с ним и все золото? А если мы разделим риск, то потеряем лишь четверть, но не целое.

«Черт побери, почему я сам этого не сообразил?» – подумал Андерсон, но ответил, хотя и неохотно:

– Я отдам приказ… – Он чуть не назвал Тома «парень», но теперь это выглядело невозможным. – Мистер Кортни.

– У нас двадцать шесть раненых, и пять из них – серьезно. Нужно устроить для них хорошее укрытие в верхней части берега, и пусть плотники соорудят им кровати. Теперь о мертвых… – Том посмотрел на восемь обернутых парусиной тел, лежавших в тени. – Нужно переправить их на «Минотавр». Мы их похороним в море, как положено. «Минотавр» выйдет в открытое море завтра, с рассветом. Вы не окажете любезность провести похоронную службу, капитан Андерсон?

– Почту за честь.

– Еще я велел мистеру Уэлшу взять бочонок бренди из запасов «Серафима», чтобы Эболи сохранил в нем голову аль-Ауфа.

Когда Том вошел в каюту на корме, Хэл пошевелился на койке и прошептал:

– Это ты, Том?

Том быстро опустился на колени рядом с ним:

– Отец, как хорошо, что ты вернулся! Ты лежал без сознания три дня.

– Три дня? Так долго? Расскажи, что случилось за это время.

– Мы одержали победу, отец. Благодаря твоему самопожертвованию мы взяли форт. Аль-Ауф мертв. Эболи положил его голову в бочонок бренди, и мы вынесли из крепости огромные сокровища.

– Дориан? – шепнул Хэл.

При этом вопросе вся радость покинула Тома. Он посмотрел на отцовское лицо. Оно было таким бледным, что казалось присыпанным мукой, а под глазами залегли глубокие фиолетовые тени.

– Дориана здесь нет, – прошептал Том так же тихо, как Хэл.

Хэл закрыл глаза, и Том подумал, что он снова лишился сознания. Долгое время тянулось молчание. Но когда Том уже хотел подняться на ноги, глаза Хэла снова открылись, он повернул голову.

– Но где он? Где Дориан?

– Аль-Ауф продал его кому-то, но я не знаю, куда его увезли. Знаю только, что куда-то на материк.

Хэл попытался сесть, но сил на это у него не хватило.

– Помоги мне, Том. Помоги подняться, я должен выйти на палубу. Я должен подготовить корабль к погоне. Мы должны найти Дориана.

Том протянул руку, чтобы остановить его, думая: «Он не знает…»

Его охватила такая глубокая печаль, что она грозила захлестнуть его целиком.

Как ему сказать?

– Ну же, парень! Помоги мне встать. Я слаб, как новорожденный жеребенок!

– Отец, ты не можешь стоять. Тебе отрезали ноги.

– Не болтай ерунды, Том. Ты испытываешь мое терпение.

Хэл так разволновался, что Том испугался, как бы он не навредил себе. Доктор Рейнольдс предупреждал, что любое резкое движение может разорвать швы, и тогда вновь начнется кровотечение.

«Я должен его убедить, ради его же пользы…»

Наклонившись над Хэлом, Том снял с него легкую хлопковую простыню, укрывавшую нижнюю часть тела.

– Прости, отец. Но я должен тебе показать…

Очень нежно он подвел руку под плечи Хэла и приподнял его так, чтобы он мог посмотреть вниз, на собственное тело.

Гротескно укороченные ноги лежали на тюфяке, обмотанные огромным количеством ткани, на которой засохла кровь грязными коричневыми пятнами. Хэл долго пристально смотрел на них, потом упал на подушки. С минуту Тому казалось, что отец вновь лишился сознания. Но потом он увидел слезы, пробившиеся сквозь плотно сжатые веки.

Это было уже слишком. Том не мог видеть, как плачет его отец. Ему следовало немедленно уйти, чтобы дать отцу время примириться с судьбой.

Том накинул на него простыню, чтобы скрыть чудовищное уродство, и на цыпочках вышел из каюты, тихо прикрыв за собой дверь.

Когда он вышел на палубу, его уже ожидал баркас, готовый перевезти его на «Минотавр».

Капитан Андерсон стоял на шканцах, тихо разговаривая о чем-то с Элом Уилсоном.

Том посмотрел на восемь обернутых парусиной тел. Каждое лежало на отдельной решетке, и в каждый саван вшили большое пушечное ядро. Том узнал Дэниела Фишера по телосложению: он был вдвое крупнее прочих.

– Мистер Уилсон, будьте любезны, разверните корабль, чтобы дойти до прохода.

Черные паруса «Минотавра» вполне соответствовали этому печальному рейсу. Покинув бухту, корабль шел на запад, пока цвет воды под килем не сменился с бирюзово-зеленого цвета мелководья на царственный пурпур океанских глубин.

– Малый ход, пожалуйста, мистер Уилсон.

«Минотавр» повернулся носом к ветру, и Андерсон начал читать торжественные слова похоронного ритуала:

– «Из глубины души взываю к тебе…»

Ветер горестно завывал в снастях, а Том с непокрытой головой стоял у грот-мачты и думал о том, скольких он потерял за последние дни: отца, брата и дорогого друга.

– «Мы предаем их тела глубинам…»

Матросы, стоявшие возле каждого тела, по сигналу одновременно подняли их так, что тела в саванах, скользнув с борта корабля, ногами вперед упали в море и быстро ушли на глубину, увлеченные тяжестью железных ядер.

Эл Уилсон кивнул артиллеристам, ожидавшим у пушек; грохнул первый залп салюта, сопровождаемый клубами серебристого дыма.

– Прощай, Большой Дэнни. Прощай, старый друг, – прошептал Том.

Позже тем вечером Том сидел у постели отца и тихо докладывал ему о дневных событиях. Он не ощущал уверенности, что Хэл понимает все, что он говорит, потому что отец не делал никаких замечаний и как будто то и дело проваливался в забытье. Однако Том, рассказывая ему обо всем, чувствовал себя духовно ближе к отцу, и это немного смягчало чувство одиночества, тягостную ношу которого Том впервые начал осознавать.

Когда Том наконец умолк и уже собирался вернуться на палубу, Хэл нащупал его руку и слабо сжал ее.

– Ты хороший парень, Том, – прошептал он. – Пожалуй, лучший из всех. Мне только хочется…

Он умолк и выпустил руку Тома из пальцев. Его голова повернулась вбок, и он тихо засопел.

Том так и не узнал, чего бы хотелось отцу.

В течение нескольких следующих дней Том отмечал, что отец понемножку набирается сил. Он уже мог дольше нескольких коротких минут сосредоточиваться на докладах Тома, прежде чем снова уплывал куда-то.

Через неделю Том уже смог попросить у него совета и получил разумный ответ. Однако, когда он спросил доктора Рейнольдса о том, когда отец окрепнет настолько, чтобы отправиться в обратный путь в Англию, доктор покачал головой:

– Я смогу, пожалуй, снять швы с его ног через три дня, на четырнадцатый день после ампутации. Если вы выйдете в море через месяц, считая от сегодняшнего дня, вы все равно подвергнете его серьезному риску, в особенности если попадете в непогоду. Для полной уверенности нам следовало бы подождать не меньше двух месяцев. Ему нужно время, чтобы набраться сил.

Том отправился искать Андерсона и нашел его за проверкой последних частей тяжелого груза, захваченного в крепости. В основном в число этих трофеев входили специи и ткани, включая изумительные китайские шелка.

– Капитан Андерсон, я обсудил с отцом проблему арабских пленников.

– Надеюсь, он не собирается их отпускать? Это же пираты, примитивные и откровенные. Они наверняка убили сотни честных моряков.

– Нет, об их освобождении не может идти и речи, – согласился Том. – Кроме всего прочего, это стало бы опасным прецедентом. Мы не можем выпустить такую стаю тигровых акул, чтобы они опять начали охоту на морских просторах.

– Рад это слышать, – проворчал Андерсон. – Их судьбой должна стать веревка.

– По последним подсчетам, у нас их пятьсот тридцать пять. Очень много веревки понадобится, капитан Андерсон, и я сомневаюсь, что у нас хватит рей, чтобы развесить их всех на просушку.

Андерсон посасывал трубку, обдумывая чисто техническую задачу казни такого множества разбойников.

– С другой стороны, они могут стоить не меньше тридцати фунтов за голову на рынке рабов, а то и больше, – добавил Том.

Андерсон уставился на него, вытаращив голубые глаза. О таком он не подумал.

– Кровь Господня… они точно этого заслужили! Но вы не можете продать их на Занзибаре, – сказал он наконец. – Султан не допустит, чтобы на его рынках продавали мусульман. Нас тогда точно ждет новая война.

– Голландцы не страдают такими предрассудками, – заметил Том. – И они постоянно ищут рабов для работы на своих плантациях корицы на Цейлоне.

– Вы правы. – Андерсон даже хохотнул от восторга. – Конечно, это круговой вояж, пять тысяч миль до Цейлона и обратно, но ветра сейчас попутные, а если учитывать тридцать фунтов за голову, такое путешествие вполне окупится.

Он произвел в уме быстрый подсчет:

– Святые небеса, да это же шестнадцать тысяч фунтов!

Андерсон снова замолчал, прикидывая свою долю, потом усмехнулся:

– У аль-Ауфа в кладовых форта найдется достаточное количество кандалов, чтобы как следует вместить его же собственных людей. Весьма неплохое правосудие!

– Если верить доктору Рейнольдсу, мой отец не поправится в достаточной мере еще два месяца, и это в лучшем случае. Я предполагаю, что вы могли бы погрузить на борт «Йоркширца» пленников и доставить их в Коломбо. Когда вы продадите их там губернатору голландской компании, вы вернетесь к нам. А я отправлю захваченное дау на юг, чтобы привести от Глориетты «Агнец». И тогда мы конвоем вернемся в Англию. При попутном ветре и с Божьей милостью мы бросим якоря в Плимуте еще до Рождества.

В следующие дни они грузили арабов в трюмы «Йоркширца». Понадобились кузнецы со всех кораблей, чтобы надеть железные кандалы на ноги длинного ряда мужчин. Их сковали вместе по десять человек прямо в крепости и только потом вывели на берег.

Том навестил вместе с Рейнольдсом госпиталь под навесами, который соорудили на берегу. Он разговаривал с лежавшими там моряками, надеясь немного взбодрить и воодушевить их. Двое уже умерли, потому что их раны воспалились и перешли в смертельную гангрену, но четверо поправились достаточно для того, чтобы вернуться к своим обязанностям, и Рейнольдс весьма оптимистично высказывался в отношении остальных.

Покинув госпиталь, Том немного постоял, наблюдая за тем, как партии пленных, шаркая закованными ногами, идут к ожидавшим их баркасам. Он испытывал определенную неловкость при мысли, что отправляет всех этих людей в рабство. Голландцы отнюдь не славились мягким обращением с рабами: Том помнил рассказы отца, Большого Дэниела и Эболи об их собственном опыте в форте на мысе Доброй Надежды под надзором голландских тюремщиков.

Но он утешал себя тем, что не в одиночку принял такое решение: отец согласился с ним и подписал ордер на перевозку властью, дарованной ему королевским патентом. А капитан Андерсон пребывал просто в восторге от перспективы получения жирного куска от их продажи. Ведь они являлись запятнанными кровью пиратами, в конце-то концов. А когда Том думал о малыше Дориане, обреченном на такую же судьбу, вся жалость, которую он время от времени чувствовал к пленникам, моментально испарялась.

Но все же он поспорил со старшими и убедил и отца, и Андерсона не отправлять вместе с мужчинами женщин и детей. Этих несчастных оказалось пятьдесят семь, и некоторые младенцы появились на свет всего несколько месяцев назад. Многие женщины находились на последних сроках беременности.

Однако пять из них сами решили следовать за мужьями в плен, лишь бы не страдать от разлуки. Остальных решили оставить на Флор-де-ла-Мар, пока для них не организуют подходящий транспорт до Занзибара.

Том уже почти отвернулся от этой картины, когда его взгляд упал на знакомое лицо и серебряную бороду Бен Абрама, тоже оказавшегося в числе пленных.

– Приведите ко мне вон того человека! – крикнул он стражам. Врача выдернули из ряда и подтащили к Тому.

– Чтоб вам! – укорил их Том. – Он же старик! Поаккуратнее с ним обращайтесь!

Потом он заговорил с Бен Абрамом.

– Как человек вроде тебя оказался с аль-Ауфом?

Бен Абрам пожал плечами:

– Везде есть больные, даже среди тех, кто вне закона. Я никогда не спрашивал, хорош человек или плох, если он обращался ко мне за помощью.

– Значит, ты лечил пленников аль-Ауфа так же, как истинных мусульман? – спросил Том.

– Конечно. Такова воля Аллаха, Сострадательного.

– И ты заботился о моем брате? Давал ему утешение?

– Он чудесный мальчик, твой брат, – ответил Бен Абрам. – Я делал для него все, что мог. Но видит Аллах, сделать удалось не так много, как мне хотелось бы.

Том немного помолчал, прежде чем осмелился отменить приказ отца, но потом принял решение.

– Ты заслужил за это свободу. Я отправлю тебя обратно на Занзибар с женщинами и детьми. – Он повернулся к стражам. – Снимите с этого человека цепи, а потом опять приведите его ко мне. Он не поедет на Цейлон с остальными негодяями.

Когда Бен Абрам вернулся, освобожденный от цепей, Том послал его работать вместе с помощниками хирурга в их импровизированном госпитале.

Битком набитый человеческим грузом, «Йоркширец» вышел в море со следующим рассветом, и Том провожал его взглядом с берега, пока тот не исчез за восточным горизонтом. Том знал, что Андерсон весьма оптимистично рассчитывал проделать долгий путь через Индийский океан до Цейлона и обратно к Флор-де-ла-Мар за два месяца.

– Чем дольше продлится его путешествие, тем больше времени окажется у отца, чтобы набраться сил, – прошептал Том и, сложив подзорную трубу, махнул рукой баркасу.

Едва войдя в каюту, Том увидел, что отец чувствует себя намного хуже, чем два часа назад, когда Том его покинул.

Кабину наполнял кислый запах болезни, а Хэл беспокойно метался. У него снова началась лихорадка.

– Крысы, крысы ползают по всему телу… Черные крысы, волосатые…

Хэл умолк, потом закричал и принялся стряхивать с себя нечто невидимое. Том в панике послал баркас на берег за доктором Рейнольдсом.

А сам, наклонившись над Хэлом, коснулся его лба. Кожа оказалась такой горячей, что Том от удивления отдернул руку. Эболи принес миску прохладной воды, и они сняли простыни с истощенного тела капитана – лихорадка объела с него плоть. Как только они открыли обрубки его ног, на них густой волной хлынула вонь разложения, такая мощная, что Тома чуть не стошнило.

– Велите доктору поспешить! – закричал он в коридор и услышал, как его приказ передали на приближавшийся баркас.

Эболи с Томом обмыли разгоряченное тело и обернули Хэла влажной тканью, пытаясь сбить температуру. Тому стало немного легче, когда в каюту наконец вбежал Рейнольдс.

Подойдя к Хэлу, доктор снял повязки.

Вонь в маленькой каюте сразу усилилась.

Том стоял рядом и в ужасе смотрел на обрубки отцовских ног. Они распухли, приобретя пурпурно-красный цвет, а черные нитки швов почти скрылись в раздувшейся плоти.

– Ага, – пробормотал доктор Рейнольдс и наклонился, чтобы понюхать раны, как какой-нибудь ценитель нюхает хороший кларет. – Неплохо созрели. Я наконец могу снять внутренние швы.

Он закатал рукава и велел принести оловянную миску.

– Держите ее под культей, – велел он Тому. – А вы держите его самого! – приказал он Эболи.

Чернокожий наклонился над Хэлом и осторожно сжал его плечи огромными ладонями.

Рейнольдс крепко ухватился за конец одной из кишечных нитей, висевших между раздувшимися краями раны, и потянул ее. Хэл напрягся и закричал, пот выступил на его лбу белой сыпью. Черная нить выскользнула из раны, а следом за ней выплеснулся зеленовато-желтый гной, густой струей поползший в оловянную миску.

Хэл упал на подушку без чувств.

Рейнольдс взял у Тома миску и снова принюхался:

– Чудесно! Это не опасно, никаких признаков газовой гангрены.

Том снова держал миску, стоя на коленях, а доктор по одной выдергивал из воспаленной, распухшей плоти остальные нити. На каждой висела на конце, на узелке крошечная капля желтой плоти – остатки кровеносных сосудов. Закончив работу, доктор заново перевязал культи полосами белой ткани.

– Может, сначала следовало помыть их? – робко спросил Том.

Рейнольдс решительно покачал головой:

– Мы должны позволить им самим справиться. Гораздо безопаснее предоставить природе идти своим путем и не вмешиваться, – строго сказал он. – Шансы вашего отца на полное выздоровление теперь намного выше, и еще через несколько дней я смогу удалить главные швы, что держат края раны.

В ту ночь Хэл спал намного лучше, а к утру жар и воспаление заметно уменьшились.

Еще через три дня Рейнольдс удалил оставшиеся швы. Он разрезал черные нити ножницами и с помощью пинцета из слоновой кости вытянул нити из измученной плоти.

Уже через несколько дней Хэл смог сидеть, опираясь спиной на подушки, и проявлял острый интерес к отчетам Тома обо всех событиях.

– Я отправил захваченное дау на юг, к Глориетте, чтобы привести «Агнец». Он присоединится к эскадре не позже чем через две недели, – сообщил Том.

– Я почувствую себя гораздо лучше, когда он будет здесь и весь этот жирный груз чая опять окажется под защитой наших орудий, – сказал Хэл. – Там он слишком беззащитен.

Оценка Тома оказалась верной, и ровно через четырнадцать дней два судна, маленькое дау и почтенный «Агнец», прошли между рифами и бросили якоря в бухте Флор-де-ла-Мара.

Мустафа, капитан этого дау, и его перепуганная команда сидели запертые в камерах форта с того самого дня, как они угодили в плен, захваченные «Минотавром». Когда их привели к Тому, они разом упали на колени на белый песок, ничуть не сомневаясь в том, что наступил день их казни.

– Не думаю, что вы виноваты в пиратстве, – сказал Том, чтобы смягчить их страхи.

– Аллах свидетель, ты говоришь чистую правду, о великий! – с жаром согласился Мустафа и прижался лбом к песку.

Когда он снова поднял голову, к его лбу прилипли белые песчинки, и он стал похож на обсыпанную сахаром булку.

– Я вас отпущу, – заверил его Том, – но при одном условии. Вы должны отвести в порт Занзибара пассажиров. Старший из них такой же, как вы, честный человек и сын пророка. А еще там будут женщины и дети, которых аль-Ауф держал на этом острове.

– Да благословит тебя Аллах, о мудрый и сострадательный!

Мустафа снова хлопнулся лбом в песок, слезы радости полились по его лицу, утопая в бороде.

– Однако, – оборвал Том поток благодарностей, – я ничуть не сомневаюсь, что ты явился сюда для того, чтобы купить какие-то товары у аль-Ауфа, и что ты прекрасно знал: эти товары добыты разбоем и пиратством и запятнаны кровью невинных людей.

– Призываю Господа в свидетели! Я не знал! – страстно воскликнул Мустафа.

Том, склонив голову к плечу, с минуту смотрел в небо. Потом сухо произнес:

– Похоже, твой бог не откликается на твой призыв. А потому я штрафую тебя на шестьдесят пять тысяч золотых динаров, которые, по странному совпадению, оказались в твоих сундуках, когда мы обыскивали твое судно.

Мустафа завыл от ужаса при такой чудовищной несправедливости, но Том уже отвернулся и сказал стражам:

– Освободите их. Отведите на дау и отпустите. Они заберут всех женщин и детей. И арабский врач Бен Абрам тоже отправится с ними, но, прежде чем посадить его на борт, приведите его ко мне.

Когда Бен Абрам пришел, Том отвел его подальше в сторону, чтобы они могли попрощаться наедине.

– Мустафа, владелец вон того дау, согласился отвезти тебя на Занзибар. – Том показал на воду бухты, где стояло на якоре маленькое судно. – Он еще заберет всех женщин и детей из крепости.

Они понаблюдали, как беженки поднимались на борт, прижимая к себе детей и жалкие узелки с имуществом.

Бен Абрам серьезно кивнул:

– Я благодарю тебя, но твое истинное вознаграждение придет к тебе от Аллаха. Ты молод, но ты станешь великим человеком. Я видел, как ты сражаешься. Любой человек, способный одолеть аль-Ауфа в схватке один на один, является истинным воином. – Он снова кивнул, обдумывая свои слова. – А то, как ты обошелся с теми, кто слабее тебя, со вдовами и сиротами, говорит о том, что твоя сила увеличивается состраданием, и это сделает тебя великим.

– У тебя тоже большое сердце, – сказал ему Том. – Я видел, как ты трудился ради больных и раненых, даже ради тех, кто не следует учению твоего пророка.

– Бог велик, – торжественно произнес Бен Абрам. – И в Его глазах мы все достойны милосердия.

– Даже маленькие дети?

– Особенно маленькие дети.

– Вот поэтому, старик, ты мне и расскажешь о моем брате все то, что до сих пор скрывал от меня.

Бен Абрам резко выпрямился и бросил на Тома пристальный взгляд, но Том ответил ему тем же, и Бен Арбам опустил глаза.

– Тебе прекрасно известно имя человека, купившего у аль-Ауфа моего брата, – настойчиво произнес Том. – Ты его знаешь.

Бен Абрам погладил бороду и посмотрел на море.

Потом наконец вздохнул.

– Да, – тихо согласился он. – Я знаю его имя, но он могущественный человек королевской крови. Я не могу его предать. Именно поэтому я скрывал от тебя его имя, хотя и сочувствую твоей потере.

Том молчал, позволяя старому человеку разобраться в споре между совестью и чувством долга.

А Бен Абрам сказал:

– Ты и сам его знаешь.

Том озадаченно уставился на него.

– Ты захватил одно из его дау, – подсказал Бен Абрам.

Лицо Тома прояснилось.

– Аль-Малик! – воскликнул он. – Принц Абд-Мухаммед аль-Малик?!

– Я не называл его имени, – возразил Бен Абрам. – Я не предавал моего принца.

– Значит, тот лакх рупий, который находился на борту дау аль-Малика, действительно составлял плату за моего брата, как мы и подозревали? – спросил Том.

– Не могу сказать, правда ли это. – Бен Абрам взъерошил свою седую бороду. – Но и не могу сказать, что это ложь.

– Мы с отцом были уверены, что это так, но я не понимаю, как Дорри мог исчезнуть с Флор-де-ла-Мара до того, как на остров прибыли деньги.

Старый врач ответил:

– Принц – самый могущественный человек в Аравии после своего старшего брата, самого калифа. Аль-Малик не может счесть свои корабли и свое золото, своих воинов и верблюдов, рабов и жен. Его слава разносится от великой реки Нил до северных пустынь, на востоке – до империи Великого Могола, на западе – до запретных африканских лесов, на юге – до земель Монаматапы.

– Вы утверждаете, что аль-Ауф просто поверил принцу на слово, что тот уплатит лакх рупий? – резко спросил Том.

– Я утверждаю, что аль-Ауф не доверял никому в мире, кроме принца Абд-Мухаммеда аль-Малика.

– Когда ты уедешь отсюда, Бен Абрам, вернешься ли ты в Ламу, где властвует аль-Малик?

– Я вернусь в Ламу, – подтвердил старый врач.

– Возможно, ты снова увидишь моего брата?

– Все в руках Аллаха.

– Если Бог будет милостив, ты передашь моему брату кое-что?

– Твой брат – мальчик великой красоты и храбрости. – Бен Абрам улыбнулся при этом воспоминании. – Я его называл маленьким Красным Львенком. За твою доброту, проявленную ко мне, и из-за того, что я привязался к мальчику, я передам ему твое послание.

– Скажи моему брату, что я сдержу клятву на крови, которую дал ему. Я никогда эту клятву не забуду, даже в день моей смерти.

* * *

Дориан сидел на тюфяке на каменном полу. Воздух проникал в его камеру лишь сквозь узкую амбразуру напротив. Из-за легкого дуновения муссона, добиравшегося до Дориана, жара становилась более или менее терпимой.

Когда он прислушивался, до него доносились голоса других пленников, сидящих в камерах вдоль коридора; их негромкое бормотание время от времени прерывали грубые крики арабских стражей или громкие ссоры пленных между собой. Они напоминали псов, запертых в слишком тесном для них вольере, а давящая жара пробуждала в людях агрессию, и моряки по-настоящему зверели. Лишь накануне Дориан слышал шум жуткой ругани и драки, и в соседней камере одного человека задушили насмерть, а его соседи только радовались убийству.

Дориан содрогнулся при этом воспоминании и снова принялся за работу, которую начал для того, чтобы немного отвлечься от тоски. Звеном ножных кандалов он выцарапывал на стене свое имя. Многие из тех, кто прежде жил здесь пленником, оставили свои метки на мягких коралловых блоках.

– Возможно, однажды Том найдет здесь мое имя и поймет, что со мной случилось, – говорил себе Дориан, царапая камень.

Его стражи надели на него кандалы лишь накануне утром.

Поначалу его держали не скованным, а потом его поймали на том, что он пытался пролезть сквозь узкую бойницу в дальней стене.

Дориана не пугала тридцатифутовая высота по другую сторону бойницы, и он уже наполовину протиснул свое маленькое тело через нее, когда за его спиной раздались крики, поднялась суматоха, его схватили за лодыжки и втащили обратно в камеру.

Держали его крепко, хотя он вертелся, как рыба на крючке.

– Аль-Ауф не пощадит нас, если этот щенок неверных поранится! Принесите кандалы!

Явился кузнец и подогнал кандалы к тонким лодыжкам Дориана.

– Смотри, чтобы железо не натерло ему ноги! Аль-Ауф убьет того, кто станет виной пятен на белой коже или выдернет хоть один красный волосок с его головы! – командовал старший страж.

Но если не считать ножных кандалов, обращались с Дорианом неплохо и даже уважительно. Каждое утро две закутанные с головы до ног женщины, невзирая на сопротивление Дориана, выводили его во двор. Они раздевали мальчика, смазывали маслом его тело, потом купали его в баке с дождевой водой. На борту корабля Дориан мог не мыться месяцами, потому что в море не хватало свежей воды, и такие необычные процедуры пугали его – ведь все моряки знали, что слишком частое мытье уничтожает естественную смазку кожи и вредно для здоровья. А мусульмане весьма странно, на взгляд Дориана, увлекались личной чистотой. Дориан видел, что они умываются по пять раз в день, перед тем как приступить к ритуалу своих молитв. Но хотя все это и грозило его здоровью, ему пришлось подчиниться тяжкому испытанию ежедневного мытья.

Он даже стал приветствовать это нарушение невыносимой скуки заключения и нарочно старался как следует разозлить всех, когда его тащили во двор.

Время от времени даже вяло пытался укусить одну из женщин, в особенности когда они дотрагивались до самых интимных частей его тела. Однако они скоро привыкли к этому и избегали его нападений, весело хохоча при этом. И они без конца восхищались волосами Дориана, когда нежно расчесывали их и закручивали в толстые блестящие жгуты. А его старую грязную одежду сменили на чистое белое арабское одеяние.

В других отношениях о нем тоже заботились. Его тюфяк из пальмовых листьев накрыли дубленой овечьей шкурой, принесли шелковую подушку и масляную лампу, чтобы освещать долгие ночные часы. Неподалеку от Дориана, так чтобы он мог дотянуться, всегда стоял кувшин с водой.

Женщины кормили его три раза в день, и хотя вначале Дориан поклялся уморить себя голодом, просто чтобы досадить арабам, ароматы предлагаемой ему еды оказались слишком соблазнительными для его юного аппетита, и он не смог им противиться.

Хотя Дориан с трудом выдерживал полное одиночество, но понимал, что должен быть благодарен уже за то, что его не сунули в переполненную людьми камеру из тех, что находились в этом коридоре.

И отец, и Том предупреждали его, что может произойти с хорошеньким мальчиком, если он окажется в руках грубых, развратных мужчин.

Длины цепей Дориана хватало на то, чтобы он мог встать на приступок под амбразурой, но хотя он мог приподняться и выглянуть в крошечное окно, повторить попытку бегства теперь представлялось невозможным. И когда Дориан не занимался вырезанием своего имени на стене, он проводил долгие часы, глядя на бухту, в которой стоял флот аль-Ауфа. Ему страстно хотелось увидеть хоть краешек грот-паруса «Серафима» вдали, на голубом горизонте.

– Том придет, – на каждом рассвете обещал себе Дориан, обшаривая взглядом светлеющий океан.

Каждый вечер он смотрел вдаль, пока на горизонте не угасали винно-пурпурные всплески света, сменяясь ночной тьмой, и подбодрял себя теми же самыми словами:

– Том обещал, а он всегда держит свое слово. Он придет завтра. Я знаю, он придет.

Каждые несколько дней стражи отводили его к Бен Абраму. Мусульманский доктор называл Дориана Красным Львенком, и это прозвище прилипло к мальчику. Его стражи держались с ним так же осторожно, как женщины, и с облегчением передавали его Бен Абраму.

Доктор внимательно осматривал его от рыжей макушки до босых ног, ища признаки дурного обращения. В особенности доктора беспокоило то, чтобы ножные кандалы не оставили следов на белой коже и чтобы пленника как следует кормили.

– С тобой хорошо обращаются, Красный Львенок?

– Нет, они меня колотят каждый день, – нахально отвечал Дориан. – И жгут меня раскаленным железом.

– Тебя хорошо кормят?

Бен Абрам терпеливо улыбался в ответ на ложь своего пациента.

– Они мне дают червей для еды и крысиную мочу для питья!

– Ты просто расцвел на такой диете, – заметил Бен Абрам. – Надо и мне попробовать.

– У меня волосы выпадают! – возражал Дориан. – Я скоро стану лысым, и тогда аль-Ауф тебя казнит!

Дориан давно понял, как высоко ценят мусульмане его волосы. Но старый врач лишь однажды поддался на его ложь о выпадении волос.

Теперь он снова улыбнулся и погладил роскошные огнецветные пряди.

– Идем со мной, мой лысый Красный Львенок.

Он взял Дориана за руку, и мальчик впервые не попытался вырваться. В его мучительном одиночестве, которое он пытался скрыть, Дориан невольно потянулся к этому доброму старику. И пошел с ним в парадную комнату, где ждал аль-Ауф.

Здесь проходили ритуальные встречи, на которых Дориана показывали новым возможным покупателям. Пока арабы спорили и торговались, осматривая волосы Дориана и его обнаженное тело, Дориан стоял неподвижно, глядя на них с откровенной ненавистью, мысленно произнося и сочиняя самые грязные ругательства, которые только знал на арабском языке.

И в этом торге всегда наступал момент, когда покупатель спрашивал:

– Но говорил ли он на языке пророка?

Тогда аль-Ауф поворачивался к Дориану и приказывал:

– Скажи что-нибудь, мальчик!

Дориан глубоко вздыхал и выпаливал то, что только что сочинил:

– Пусть Аллах сделает черным твое лицо, пусть сгниют твои зубы в твоих проклятых челюстях!

Или:

– Пусть он наполнит твои кишки червями и высушит молоко в вымени тех коз, которыми ты обладаешь как женами!

Это всегда приводило в оцепенение возможных покупателей.

Потом, когда Бен Абрам вел Дориана обратно в камеру, он мог со строгим видом выбранить мальчика.

– Где же столь прекрасное дитя узнало такие дурные слова?

Но его глаза при этом весело прятались в паутинке морщин.

Однако в последний раз, когда Дориан вошел в эту комнату, он сразу ощутил другую атмосферу.

Мужчина, которому его показывали, не походил на грубых капитанов дау или толстых маслянистых купцов: этот выглядел как принц.

Он сидел в центре комнаты на груде шелковых подушек и ковров, но спину держал прямо и вид имел царственный. Хотя дюжина слуг расположилась позади него с видом полного подобострастия, во внешности этого человека не наблюдалось и намека на высокомерие. Он держался с естественным властным достоинством, он просто возвышался надо всеми. В семейной Библии в Хай-Уилде была картинка с изображением святого Петра, Камня. Сходство этого мужчины с тем святым было настолько поразительным, что Дориан даже подумал, что это, должно быть, один и тот же человек.

На него нахлынуло религиозное благоговение.

– Поприветствуй могущественного принца аль-Малика, – потребовал аль-Ауф, когда Дориан застыл перед этой реинкарнацией Христова апостола.

Аль-Ауф явно нервничал, ожидая реакции Дориана на его приказ, потому что с силой дергал себя за бороду.

– Прояви уважение к принцу, или я велю тебя высечь! – добавил корсар.

Дориан прекрасно понимал, что угроза пуста: аль-Ауф ни за что не испортит такую ценную вещь. И просто продолжал благоговейно таращиться на человека, сидевшего перед ним.

– Поприветствуй принца! – снова потребовал аль-Ауф.

Дориан ощутил, как его бунтарские чувства угасают в присутствии этого незнакомца. И, сам того не осознавая, почтительно поклонился.

Аль-Ауф казался ошеломленным и тут же решил воспользоваться неожиданным преимуществом. Он понадеялся, что мальчик на этот раз не станет высказываться насчет коз и гнилых зубов.

– Скажи что-нибудь высокому принцу! Поприветствуй его на языке пророка! – велел он.

Дориан, опять не задумываясь, вспомнил все то, чему учил их Эл Уилсон в долгие часы на палубе, когда «Серафим» лежал в дрейфе на тихих океанских водах. Уилсон старался объяснить ученикам некоторое сходство между исламом и христианством.

И теперь Дориан заговорил чистым звонким голосом:

– Я лишь человек, как и ты, но воодушевление приходит ко мне, ведь твой бог есть единый Бог. И кто бы ни ждал встречи со своим Господом, пусть делает то, что правильно, и поступает праведно.

Все до единого мужчины в комнате разом резко вздохнули. Даже принц быстро наклонился вперед и заглянул прямо в ясные зеленые глаза Дориана.

Дориан пришел в восторг от произведенного им впечатления. Ему всегда нравились театральные представления мастера Уэлша, которые он устраивал и в Хай-Уилде, и на борту корабля, хотя Дориану обычно приходилось играть какую-нибудь женщину.

Однако сейчас, без сомнения, он сыграл свою главную роль.

После долгого молчания принц медленно выпрямился и повернулся к мужчине, сидевшему прямо за его спиной.

Дориан видел по одежде, что это какой-то мулла, религиозный проповедник, исламский эквивалент пастора.

– Объясни слова ребенка, – приказал принц.

– Он цитировал Коран, сто десятый стих из восемнадцатой суры, – неохотно признал мулла.

Его круглое лицо лоснилось от хорошей жизни, а живот тяжело лежал на коленях. Клочковатая козлиная бородка была выкрашена хной в выцветший оранжевый цвет.

– Ребенок процитировал его точно, но ведь даже попугая можно научить произносить слова, которых он не понимает, – добавил он.

Принц снова повернулся к Дориану:

– Что ты понимаешь под праведностью, дитя?

Эл Уилсон подготовил Дориана к такому вопросу, и Дориан не колебался:

– Это значит искренне почитать Бога, избегать поклонения идолам, помогать праведным, не сотворять себе кумира среди людей или вещей, а в особенности не преклоняться перед самим собой.

Аль-Малик снова повернулся к своему мулле.

– Похоже ли это на речь попугая? – спросил он.

Мулла явно пришел в замешательство.

– Нет, господин. Это действительно мудрые слова.

– Сколько тебе лет, дитя?

Аль-Малик вперил в Дориана острый взгляд темных глаз.

– Мне одиннадцать, почти двенадцать, – с гордостью ответил Дориан.

– Ты мусульманин?

– Да пусть лучше мой нос сожрет проказа! – выпалил Дориан. – Я христианин!

Ни принц, ни даже мулла не выказали ни потрясения, ни гнева, услышав столь страстное отрицание. Они тоже решительно отвергли бы любое предположение об их вероотступничестве.

– Подойди, мальчик, – приказал аль-Малик вполне добродушно, и Дориан шагнул к нему.

Принц протянул руку и взял прядь чистых, блестящих ярко-рыжих волос. Дориан терпеливо стоял, пока принц пропускал его локоны между пальцами.

– Таковыми, должно быть, являлись настоящие волосы пророка, – тихо произнес принц.

Все до единого в комнате откликнулись:

– Да славится Аллах!

– Можешь пока отослать его, – сказал аль-Малик аль-Ауфу. – Я видел достаточно, и нам нужно поговорить.

Бен Абрам снова взял Дориана за руку, и они направились к двери.

– Стерегите его как следует! – бросил им вслед аль-Малик. – Но обращайтесь бережно.

Бен Абрам сделал жест уважения и послушания, коснувшись рукой губ и сердца, и отвел Дориана обратно в его камеру.

Слуги аль-Ауфа принесли свежесваренный кофе.

Пока один снова наполнял крошечную золотую чашку принца густым напитком, другой заново разжег его кальян.

Торг по такому важному вопросу должен был идти без спешки.

Постепенно, после длинных пышных фраз и цветистых, поэтических выражений, мужчины приблизились к соглашению. Аль-Ауф увеличил начальную цену до двух лакхов с расчетом на возможность маневра и наконец позволил убедить себя снизить цену.

Давно уже стемнело, когда при свете масляных ламп, вдыхая душистый дым кальяна, они окончательно обо всем договорились.

– Я не вожу с собой на корабле такое количество золота, – сказал аль-Малик. – Я заберу ребенка с собой, когда выйду в море завтра утром, и пришлю к тебе быстрое дау, как только вернусь в Ламу. Ты получишь свой лакх еще до того, как взойдет новая луна. Клянусь тебе в этом.

Аль-Ауф не колебался:

– Как пожелает великий принц.

– А теперь оставь меня, ибо час уже поздний, и я хочу помолиться.

Аль-Ауф немедленно встал. Он предоставил принцу собственные комнаты, приукрасив их как только мог; для него было великой честью принимать такого высокого гостя. Он попятился к двери, непрерывно низко кланяясь:

– Пусть красоты рая посетят твой сон, великий принц! Пусть твое пробуждение сопроводит аромат фиалок, о могучий! Пусть твои молитвы летят, как золотые стрелы, прямо к ушам Аллаха, о любимец пророка!

Дориан не мог заснуть. Восторг, испытанный им при встрече с принцем, давно испарился, и теперь Дориан снова чувствовал себя напуганным и одиноким. Он понимал, что обстоятельства изменились и он вот-вот погрузится в темные неведомые воды. Как ни ненавистно ему было нынешнее тоскливое заключение, он все же как-то к нему привык. К тому же сейчас у него появились и кое-какие утешения: ему все больше нравился арабский доктор, он уже привык полагаться на старика. У Бен Абрама было доброе лицо, и Дориан чувствовал, что старик искренне им интересуется.

Кроме того, пока он сидел здесь, на острове, оставался шанс, что его отец и Том сумеют выследить его и найти.

А если этот грозный принц увезет его куда-то в другое место, смогут ли они его отыскать?

Дориану стало так страшно, что он даже боялся задуть лампу, хотя она и привлекала москитов в его крошечную камеру, и предпочитал чесаться от их укусов, чем лежать без сна в темноте.

Под стенами форта мягко шелестели листья пальм под неугомонными порывами муссона. Дориан обхватил себя руками, прислушиваясь к заунывному голосу ветра и изо всех сил борясь со слезами.

Потом он услышал сквозь ветер другой звук – такой тихий, что не сразу проник в темный туман его горя. Звук затих, потом возобновился, а затем стал сильнее, отчетливее. Дориан сел и потянулся к лампе. Его пальцы дрожали так, что он чуть не уронил ее.

Он осторожно пересек камеру и поднялся на приступок под амбразурой, натянув что было сил свою цепь. Поставив лампу на подоконник, он опять прислушался. Нет, никакой ошибки: кто-то негромко насвистывал у края рощи, и когда Дориан узнал мелодию, его сердце подпрыгнуло и воспарило.

Это был Том! Дориану хотелось выкрикнуть это вслух. Он сильнее потянул цепь, стараясь добраться до окошка. Он попытался пропеть следующие строки песни, но голос сорвался, а губы онемели от волнения. Дориан собрался с силами и повторил попытку, напевая так тихо, что его вряд ли могли услышать стражи в другом конце коридора или на бастионах форта наверху: «Мы поем и зовем через весь океан, мы поем и зовем сквозь ветра и туман…»

Свист снаружи, в ночи, резко оборвался. Дориан прислушался, но больше ничего не услышал. Он хотел позвать Тома, но понимал, что это может кого-нибудь насторожить, и потому сдержался. А затем вдруг послышался голос Тома:

– Дорри!

– Том! Ох, я знал, что ты должен прийти. Я знал, что ты сдержишь свое слово.

– Тише, Дорри! Не так громко! Ты можешь выбраться в окно?

– Нет, Том. Меня приковали к стене цепью.

– Не плачь, Дорри. Они тебя услышат.

– Я не плачу.

Дориан изо всех сил зажал рот ладонями, чтобы заглушить рыдания.

В окне появилась голова Тома.

– Ох!

Дориан подавился последним рыданием и потянулся обеими руками в амбразуру.

– Дай мне руку!

Том старался проникнуть в крошечное окошко, но в конце концов сдался.

– Ничего не выйдет, Дорри.

Между их лицами оставалось не больше фута расстояния.

– Мы за тобой вернемся.

– Пожалуйста, Том, не бросай меня здесь! – умолял Дориан.

– «Серафим» ждет невдалеке. Отец, Эболи и я – все мы здесь. Мы скоро придем за тобой.

– Том!

– Нет, Дорри. Не надо так шуметь. Клянусь, мы за тобой придем.

– Том, не оставляй меня одного! Том!

Брат уходил, Дориан не мог этого вынести. Он в отчаянии тянул его за руку, пытаясь вынудить остаться.

– Отпусти меня, Дорри! Я же упаду!

Потом на стене над ними послышался шум, мужской голос закричал по-арабски:

– Эй, кто там? Кто там внизу?

– Там стражи, Дорри! Отпусти меня!

Внезапно Дориан почувствовал, как рука брата вырвалась из его пальцев, и в то же время наверху загрохотали мушкетные выстрелы, прямо над их головами.

Дориан понял, что брата могли ранить; он слышал, как тело Тома пролетело вдоль стены вниз, потом последовал глухой удар о землю…

– Ох, нет, боже, пожалуйста, не надо! – закричал Дориан.

Он пытался высунуться из амбразуры настолько, чтобы увидеть, в самом ли деле брата убили, но цепь удержала его.

Потом выстрелы загремели один за другим, стражи палили со стены как сумасшедшие. По всему гарнизону моментально поднялась суматоха. Через несколько минут Дориан уже слышал арабские голоса снизу, под своим окошком.

– Здесь никого нет! – выкрикнул кто-то, обращаясь к стражам наверху.

– Я же знаю, что попал в него! – прокричали сверху. – Он должен быть там!

– Нет, здесь никого, но я вижу след на земле, где он упал.

– Должно быть, сбежал в лес.

– Кто это был?

– Неверный. Я видел совсем белое лицо при луне.

Голоса удалились к роще.

Потом Дориан снова услышал крики и выстрелы, теперь уже среди деревьев. Но постепенно все затихло вдали.

Остаток ночи Дориан простоял под амбразурой, прислушиваясь в ожидании. Наконец последние искры надежды погасли, и когда серый рассвет поднялся наконец над бухтой и океаном, Дориан не увидел «Серафим».

Только тогда он вернулся в свою постель и зарылся лицом в шелковую подушку, чтобы заглушить тяжелые рыдания.

За ним пришли в полдень. Две женщины, заботившиеся о нем, плакали и завывали, зная, что их хлопотам пришел конец, а тюремщик разомкнул железные кольца на ногах Дориана и грубовато сказал:

– Ступай с богом, маленькая обезьянка! Некому теперь будет смешить нас.

Бен Абрам отвел его вниз, где ждал аль-Ауф. Пират стоял, злобно уперев кулаки в бока; его борода стояла дыбом от гнева.

– Что за иностранные собаки шастали ночью вокруг твоей конуры, щенок? – резко спросил он.

– Я ничего об этом не знаю. – Дориан, хотя и чувствовал себя брошенным и напуганным, старался держаться вызывающе. – Я спал и ничего ночью не слышал. Может, это дьявол послал тебе дурной сон?

Дориан никогда не выдал бы им Тома.

– Я больше не намерен терпеть твою наглость, – заявил аль-Ауф, делая шаг к Дориану. – Отвечай, семя Сатаны! Кто был у окна твоей камеры? Стражи слышали, что ты разговаривал с чужаком!

Дориан молча уставился на него, собирая во рту слюну.

– Я жду! – угрожающе произнес аль-Ауф и наклонился к Дориану так, что их глаза оказались в каком-нибудь дюйме друг от друга.

– Больше не жди! – резко произнес Дориан и плюнул в лицо аль-Ауфу.

Пират отшатнулся в полном изумлении, но тут же жуткая ярость исказила его лицо, и он выхватил из-за пояса изогнутый кинжал.

– Ты никогда больше такого не сделаешь! – прорычал он. – Я вырву твое неверное сердце!

Он уже замахнулся, но Бен Абрам резко шагнул вперед.

Для человека такого возраста он проявил большую подвижность и ловкость. Он обеими руками сжал запястье аль-Ауфа. Остановить удар у него не хватило сил, но он отвел его от груди Дориана. Сверкающее лезвие кинжала нырнуло в рукав его белой одежды и оставило ровный разрез в ткани.

Аль-Ауф отшатнулся, потеряв равновесие от внезапного нападения. Потом почти небрежно швырнул старика на пол:

– Ты за это заплатишь, древний дурак!

Аль-Ауф перешагнул через врача.

– Господин, не причиняй ребенку вреда! Подумай о пророчестве и о золоте! – умоляюще закричал Бен Абрам и схватился за подол одежды аль-Ауфа.

Корсар заколебался. Слова старика дошли до него.

– Ты потеряешь лакх рупий! – не умолкал Бен Абрам. – И проклятие святого Таймтайма падет на твою голову, если ты его убьешь!

Аль-Ауф неуверенно застыл на месте, но его губы искривились, кинжал в руке дрогнул. Он уставился на Дориана с такой ненавистью, что храбрость наконец покинула мальчика и он прижался спиной к стене.

– Плевок неверного! Да это хуже свиной крови! Он осквернил меня! – Аль-Ауф пытался заново разжечь потухающую ярость.

Он опять шагнул вперед, но тут же застыл, потому что по комнате разнесся властный голос:

– Стой! Опусти кинжал! Что это за безумие?

Принц аль-Малик величественно стоял в дверях комнаты.

Привлеченный криком и шумом, он вышел из спальни. Аль-Ауф уронил кинжал и растянулся перед принцем на каменном полу.

– Прости меня, благородный принц! – пробормотал он. – Шайтан на мгновение лишил меня рассудка!

– Мне следовало бы отослать тебя на твое собственное поле казни, – холодно произнес аль-Малик.

– Я пыль под твоими ногами, – заскулил аль-Ауф.

– Этот ребенок больше не принадлежит тебе. Он мой!

– Я готов искупить свою глупость так, как ты велишь, только не обращай на меня свой гнев, о великий принц!

Не удостоив его ответом, Аль-Малик посмотрел на Бен Абрама:

– Немедленно отведи ребенка на берег и посади на мое дау. Капитан уже ждет его. Я тоже скоро приду. Мы этим же вечером выйдем в море с отливом.

Двое из людей принца отвели Дориана к бухте. Бен Абрам шел рядом с ним, держа его за руку. Дориан был бледен; стараясь изображать храбрость, он изо всех сил стиснул зубы. Мальчик и его провожатые не разговаривали, пока не вышли на берег, где ялик с королевского дау ждал Дориана.

Дориан умоляюще заговорил с Бен Абрамом:

– Пожалуйста, идем со мной!

– Я не могу, – покачал головой старый врач.

– Ну тогда хотя бы до дау! Пожалуйста! Ты теперь мой единственный друг в целом мире!

– Хорошо, но только до дау.

Бен Абрам забрался в ялик и сел рядом с Дорианом, а Дориан придвинулся к нему поближе.

– Что теперь со мной будет? – шепотом спросил он.

– Что бы ни случилось, на все воля Божья, Красный Львенок.

– Они мне сделают что-то плохое? Продадут еще кому-то?

– Принц всегда будет держать тебя при себе, – заверил его Бен Абрам.

– Откуда ты знаешь? – Дориан прижался лбом к плечу Бен Абрама.

– Это из-за пророчества святого Таймтайма. Принц никогда тебя никому не отдаст. Ты для него слишком большая ценность.

– Что это за пророчество? – Дориан снова выпрямился и заглянул в лицо старому врачу. – Все говорят о пророчестве, но никто мне не сказал, в чем оно состоит.

– Тебе еще рано знать. – Бен Абрам снова привлек к себе мальчика. – Но однажды тебе все станет ясно.

– Разве ты не можешь сказать мне прямо сейчас?

– Для тебя может оказаться опасным такое знание. Ты должен проявлять терпение, малыш.

Ялик ударился о борт большого дау, где уже стояли люди, ожидавшие Дориана.

– Я не хочу туда идти. – Мальчик прильнул к Бен Абраму.

– На все воля Божья. – Старик мягко оторвал от себя пальцы Дориана. Матросы нагнулись и подняли мальчика на палубу.

– Пожалуйста, побудь со мной еще! – умоляюще произнес Дориан, глядя вниз, на маленькую лодку.

Бен Абрам не смог противиться.

– Я побуду с тобой до выхода в море, – согласился он и, поднявшись на палубу, направился следом за Дорианом в маленькую каюту, приготовленную для мальчика.

Он сел рядом с Дорианом на постель и достал что-то из сумки, висевшей на его поясе.

– Выпей это. – Он протянул Дориану маленький зеленый стеклянный фиал.

– А что это?

– Это смягчит для тебя боль расставания и поможет заснуть.

Дориан выпил содержимое фиала и скривился:

– Вкус просто ужасный.

– Вроде крысиной мочи? – улыбнулся Бен Абрам, а Дориан разразился смехом, больше похожим на рыдания, и обнял старого врача.

– А теперь ложись.

Старик подтолкнул Дориана, тот растянулся на постели, и какое-то время они тихо разговаривали.

А потом веки Дориана начали смыкаться. Он не спал всю предыдущую ночь, и теперь усталость и лекарство быстро одолели его.

Бен Абрам в последний раз погладил его по голове.

– Да поможет тебе Господь, дитя, – тихо сказал он, поднимаясь с постели, и вышел на палубу.

Топот ног над головой и раскачивание корпуса судна на воде, когда дау тронулось в путь, разбудили Дориана. Он огляделся в поисках Бен Абрама, но понял, что тот ушел. Вместо него рядом с его постелью сидела на корточках незнакомая женщина. В черном платье и покрывале она походила на нахохлившегося стервятника.

Дориан встал и, пошатываясь, подошел к маленькому иллюминатору. Снаружи царила темнота, высоко над водой танцевали звезды. Свежий ночной воздух подул в лицо Дориану, помогая проснуться, и немного прояснил мысли. Дориан решил выйти на палубу, но едва повернул к двери, женщина встала и перегородила ему дорогу:

– Ты не должен выходить отсюда, пока тебя не позовет принц.

Дориан какое-то время спорил с ней, но наконец бросил тщетные попытки и вернулся к иллюминатору. Он видел, как мимо скользят стены форта, как белые блоки блестят в лунном свете, но вот уже дау пошло по узкому каналу между рифами. Потом Дориан почувствовал, как палуба поднялась под его ногами, встретив первую сильную волну океана. Когда дау повернуло на запад, остров исчез из вида.

Дориан отошел от иллюминатора и бросился на постель.

Закутанная в черное женщина подошла к иллюминатору и закрыла его тяжелой деревянной ставней. В этот миг вахтенный на палубе прямо над головой Дориана закричал так внезапно, что мальчик подпрыгнул.

– Кто вы такие?

– Рыбаки с ночным уловом! – послышалось в ответ.

Этот ответ прозвучал тихо, почти заглушенный расстоянием и ставней на иллюминаторе, но сердце Дориана ударилось в грудную клетку, а потом заколотилось как бешеное.

– Отец! – выдохнул он.

Хотя Хэл говорил на арабском, Дориан мгновенно его узнал. Он бросился через каюту, пытаясь добраться до иллюминатора, но женщина схватила его.

– Отпусти! – закричал Дориан, вырываясь.

Женщина была крупной, с большой грудью и полным мягким животом. Несмотря на полноту, она оказалась сильной. Она обхватила Дориана поперек груди и бросила его обратно на постель.

– Отпусти меня! – завизжал Дориан по-английски. – Там мой отец! Пусти меня к нему!

Женщина упала на него и всем своим весом прижала к постели.

– Тебе нельзя выходить из каюты! – прохрипела она. – Так приказал принц.

Дориан извивался под ней, но потом застыл, когда где-то в ночи снова зазвучал голос его отца:

– А вы кто?

Его голос слышался все слабее. Видимо, дау быстро удалялось.

– Это корабль принца Абд-Мухаммеда аль-Малика! – ответил сильным ясным голосом вахтенный.

– Аллах вам в помощь!

Голос Хэла был уже таким слабым и далеким, что показался Дориану шепотом.

– Отец! – закричал он во все горло.

Но вес женщины придавил его грудь и заглушил крик.

– Не уходи! Это я! Это Дорри! – кричал мальчик в отчаянии, понимая, что его задавленный голос не сможет вырваться за пределы замкнутой каюты и донестись через воду до отцовских ушей.

Резко извернувшись, он оттолкнул от себя толстую женщину и выскочил из-под нее. Прежде чем она сумела подняться на ноги, он метнулся к двери каюты.

Пока Дориан сражался с замком, она догнала его. Он лишь начал открывать дверь, когда ее пальцы вцепились в ворот его балахона. Дориан рванулся с такой силой, что хлопок разорвался, и он оказался свободен.

Дориан помчался по коридору, а женщина неслась за ним по пятам, пронзительно крича:

– Держите его! Остановите неверного!

Наверху трапа Дориана уже поджидал арабский матрос; он раскинул руки, загораживая проход, но Дориан упал на палубу и стремительно, как хорек, проскользнул между его ногами.

И побежал по палубе к корме дау.

Он увидел темные очертания баркаса с «Серафима» – тот двигался поперек кильватерной волны дау, быстро уходя к острову; весла взлетали и опускались, разбрасывая фосфоресцирующие брызги. На носу стояла одинокая фигура. Дориан знал, что это его отец.

– Не оставляй меня здесь!

Голос Дориана жалобно прозвучал в ночи.

Дориан ухватился за поручни на корме, собираясь перепрыгнуть через них и нырнуть в воду, но чьи-то сильные пальцы сомкнулись на его лодыжке и оттащили назад. Через несколько секунд на Дориана навалились уже с полдюжины арабских матросов. Они понесли его обратно к каюте; хотя он брыкался, кусался и царапался, его все равно впихнули внутрь.

– Если бы ты прыгнул в море, меня бросили бы следом за тобой, чтобы нас обоих съели рыбы, – с горечью пожаловалась толстая женщина. – Почему ты так жесток ко мне?

Она ворчала, суетилась и наконец послала человека к капитану с просьбой поставить двух матросов снаружи у двери каюты. Потом проверила, хорошо ли заперты ставня иллюминатора и дверь, желая предотвратить новую попытку побега.

Дориан чувствовал себя настолько расстроенным и измученным, что когда наконец заснул, его сон напоминал наркотический.

Женщина разбудила его почти в полдень.

– За тобой прислал принц, – сообщила она. – И он будет недоволен старой Тахи, если ты окажешься грязным и вонючим, как козленок.

Дориану снова пришлось вытерпеть купание и расчесывание волос – их к тому же смазали каким-то душистым маслом.

Потом его отвели к шатру в передней части палубы дау.

Полотняная крыша укрывала площадку на палубе от тропического солнца, стоявшего почти точно над головой, но боковые полотнища сооружения были подняты, чтобы пропускать освежающий муссон. Палубу застилали шелковые ковры, а сам принц полулежал на небольшом возвышении, заваленном подушками; мулла и еще четыре человека из королевской свиты сидели ниже, скрестив ноги. Они что-то жарко обсуждали, когда привели Дориана, но аль-Малик тут же коротким жестом приказал всем замолчать, как только Тахи и мальчик остановились перед ним.

Женщина растянулась на палубе, а когда Дориан отказался последовать ее примеру, она дернула его за лодыжку.

– Вырази почтение принцу! – зашипела она. – Или тебя поколотят!

Дориан не собирался подчиняться ее приказу. Упрямо стиснув зубы, он поднял глаза к лицу принца. Но уже через несколько мгновений почувствовал, как его решимость ослабела, и опустил взгляд. Почему-то Дориан обнаружил, что невозможно открыто не повиноваться этой царственной персоне.

И сделал жест уважения, коснувшись лба и губ.

– Салам алейкум, господин… – прошептал он и растянулся на полу.

Лицо аль-Малика оставалось суровым, но вокруг глаз собрались маленькие веселые морщинки.

– Да будет и с тобой мир, аль-Ахмара.

Он кивком подозвал к себе Дориана, потом показал на подушку у своего возвышения, ближе к правой руке.

– Сядь здесь, тут я смогу помешать тебе прыгнуть за борт, когда на тебя в очередной раз нападет кафард, безумие.

Дориан молча повиновался. Мужчины, не обращая на него внимания, продолжили разговор. Какое-то время Дориан пытался следить за беседой, однако они говорили очень быстро и официально, и Дориан мало что мог понять. К тому же они называли множество имен и мест, о которых он ничего не знал. Но одно название он узнал – Ламу. Дориан попытался сориентироваться, представляя карты Побережья Лихорадок, которые ему часто приходилось изучать на уроках навигации под руководством Неда Тайлера.

Ламу находился в нескольких сотнях лиг к северу от Занзибара.

Насколько Дориан мог припомнить, этот остров уступал в размерах Занзибару и упоминался в корабельных журналах его отца как торговый порт и место расположения правительства Оманской империи.

По направлению ветра и положению послеполуденного солнца Дориан смог определить, что дау идет примерно на северо-запад, а это могло значить, что Ламу и есть цель их путешествия.

Дориан задумался, какая судьба ожидает его там, затем вытянул шею, чтобы посмотреть назад через корму.

Остров Флор-де-ла-Мар позади уже исчез за горизонтом.

За ночь они, должно быть, основательно удалились от острова, и теперь вся возможная связь с «Серафимом», отцом и братом оказалась оборвана. При этой мысли Дориана снова охватило обессиливающее чувство отчаяния, но он твердо решил не поддаваться ему. И снова постарался следить за разговором принца и его приближенных.

«Отец будет ждать от меня, что я запомню все, что они говорят. Для него это может оказаться важным в построении дальнейших планов», – сказал себе Дориан.

Но тут как раз мулла встал и направился к носу дау.

Там он начал читать молитву высоким вибрирующим голосом. Принц и его люди прекратили разговор и подготовились к полуденному поклонению своему Богу. Рабы принесли кувшины со свежей водой, чтобы принц и свита могли умыться.

Рулевой на корме развернул дау на север, в сторону святого города Мекки, и все на борту, кто только мог отвлечься от своих обязанностей, тоже повернулись лицами в ту сторону.

И все разом, следуя за заунывными, протяжными возгласами муллы, принялись исполнять ритуал преклонения колен и простирания на палубе, отдавая себя на волю Аллаха и выражая ему свою покорность.

Дориан впервые стал свидетелем такого пышного выражения набожности и оказался захвачен зрелищем. Хотя он сидел в стороне и не участвовал в действе, его почему-то тронула искренность происходящего. Мальчик никогда не испытывал ничего подобного во время еженедельных служб в церкви Хай-Уилда и теперь прислушивался к напевному чтению и вскрикам с острым любопытством.

Он посмотрел вверх, на огромный синий купол африканского неба, по которому в потоках муссона двигались ряды облаков. В религиозном благоговении ему даже показалось, что он видит краешек серебристой бороды самого Бога, а в грозовых тучах ему почудились контуры его пугающего лица.

Принц Абд-Мухаммед аль-Малик поднялся на ноги и выпрямился на возвышении, по-прежнему находясь лицом к святому городу, скрестив руки на груди в последнем выражении преданности. Дориан посмотрел на его бородатое лицо и подумал, что, возможно, Бог выглядит именно так: благородный, пугающий и в то же время великодушный.

Дау бежало по ветру, огромный латинский парус надулся туго, как бурдюк. Единственный гик, вырезанный из соединенных кусков какого-то темного тяжелого тропического дерева, в толщину достигал человеческой талии, а в длину превышал само дау. Его изрядный вес удерживался на короткой мачте главным фалом. Судно покачивалось на волнах, и тень гика перемещалась по палубе взад и вперед, то затеняя величественную фигуру принца, то позволяя тропическому солнцу залить его ослепительным светом.

Принц стоял во весь рост прямо под качающимся гиком, глядя вперед. Араб-рулевой отвлекся и позволил парусу дау потерять ветер. Парус вздрогнул и зловеще затрещал.

Нед Тайлер учил Дориана, что латинские паруса весьма ненадежны и неуравновешенны перед любым сильным порывом ветра, и теперь Дориан почувствовал, как судно отозвалось на плохое управление.

Краем глаза он заметил, как тень паруса на возвышении вдруг сменила положение. Он быстро взглянул вверх, на такелаж; главный фал начал провисать и разворачиваться прямо под тяжелым деревянным шкивом. Канат стал раскручиваться, как гнездо сплетенных змей, и его пряди рвались одна за другой.

Дориан застыл от ужаса на несколько драгоценных секунд, не в силах пошевелиться или закричать. Он видел, как гик опускается и поворачивается… а он ведь знал, какую жизненно важную роль играет главный фал при латинской оснастке.

Дориан начал подниматься, все так же не спуская глаз с единственной мачты, но тут последняя прядь фала лопнула со звуком пистолетного выстрела. С треском дерева и ревом холста гик сорвался с высоты – полтонны тяжелой древесины устремились к палубе, как топор палача. Но принц, глубоко погруженный в молитву, ничего не замечал и оказался прямо под падавшим гиком.

Дориан метнулся вперед и ударил плечом под колени аль-Малика. Принц этого не ожидал – он слегка отклонялся в другую сторону, уравновешивая корабельную качку. Слетев с возвышения, он рухнул лицом вниз на палубу, и груды ковров и подушек смягчили его падение. Дориан приземлился прямо на принца.

За ними тяжелый гик упал на крышу палубного сооружения, превратив его в груду досок и щепок. Огромное бревно разломилось в месте соединения двух частей, и его передняя часть, набрав скорость, ударила по баку. Небольшое деревянное возвышение, на котором несколько мгновений назад стоял принц, тоже разлетелось вдребезги.

Одинокий латинский парус, раздувшись, опустился вниз и накрыл бак и лежавших там людей жестким саваном.

Движение дау, освободившегося от напора паруса, резко изменилось. Нос развернулся против ветра, и судно стало норовисто вращаться и подпрыгивать на волнах.

Несколько долгих секунд на борту царила тишина, лишь оборванный такелаж хлопал в потоках муссона. Потом раздались испуганные крики и стоны раненых. Двоих матросов на корме раздавило и убило мгновенно, а еще трое оказались чудовищно изувечены, кости их рук и ног раздробило гиком.

В шуме ветра их крики звучали жалобно и тихо.

Наконец, подчиняясь громким приказам капитана дау, уцелевшие моряки бросились к путанице канатов и парусины, накрывшей бак вместе с находившимися там людьми.

– Ищите принца! – пронзительно кричал капитан.

Прежде всего он испугался за собственную жизнь: если его господин ранен или, помилуй Аллах, окажется убит, ему тоже не жить.

За несколько минут матросы убрали складки паруса и с возгласами облегчения, восхваляя Бога, вытащили принца из-под обломков.

Принц отстраненно стоял посреди всего этого безумия, не обращая внимания на восторг по поводу его спасения, и оглядывал остатки своего возвышения. Тяжелое бревно разрубило пополам толстые шелковые складки его драгоценного молитвенного коврика – того самого, на котором он стоял.

Мулла с другого конца палубы подбежал к принцу:

– Вы уцелели, слава Аллаху! Господь распростер над вами свои крылья, потому что вы – возлюбленный сын пророка!

Аль-Малик отмахнулся от него и спросил:

– Где мальчик?

Вопрос стал причиной новых лихорадочных поисков под грудами парусины. Наконец из-под нее вытащили Дориана и поставили перед принцем.

– Ты пострадал, малыш?

Дориан ухмылялся от восторга, видя окружавшие его разрушения. Он не веселился так с тех пор, как они в последний раз развлекались с Томом.

– Я в порядке, сэр. – От волнения он заговорил на английском. – Но вот вашему кораблю хана.

* * *

Том знал, что люди в течение дней и недель должны находиться при деле, им ведь следовало ждать возвращения Андерсона с Цейлона. Праздные моряки быстро находят, чем себя занять, и становятся угрозой как для самих себя, так и друг для друга.

Он понимал и то, что ради собственного благополучия и спокойствия должен найти утешение в работе. Иначе все долгие тропические дни он размышлял бы о том, что случилось с Дорианом, о чудовищном увечье отца и о постепенном ухудшении его здоровья.

Том разрывался между двумя противоречивыми чувствами. Он знал, что, как только Хэл достаточно поправится, необходимо постараться доставить отца домой, в покой и безопасность Хай-Уилда, где ему помогут английские врачи и где о нем позаботится целый штат преданных слуг.

Но с другой стороны, это означало бы предоставить Дориана его судьбе – ведь он остался бы рабом в чужом мире. Неудержимая сила данной брату клятвы влекла Тома к тем страшным берегам, к Африке.

В конце концов Том отправился к Эболи, чтобы тот помог ему разобраться в этом противоречии.

– Если мой отец позволит мне командовать «Минотавром» и даст мне небольшую команду хороших матросов, мы с тобой могли бы отправиться на поиски Дориана. Я знаю, где начать. Ламу!

– А как же твой отец, Клебе? Ты готов бросить его, когда он больше всего в тебе нуждается? И что ты почувствуешь, если будешь где-то там, – Эболи махнул рукой в сторону запада, где за горизонтом лежал таинственный материк, – а до тебя дойдет весть, что твой отец умер, в то время как ты, может быть, сумел бы его спасти, если бы оказался рядом?

– Даже не говори об этом, Эболи! – вспыхнул Том. И со вздохом неуверенности умолк. – Ну… может быть, к тому времени, как вернется капитан Андерсон с «Йоркширцем», отец уже окрепнет настолько, чтобы добраться до дома без нас? – предположил он, помолчав. – Я подожду до тех пор, прежде чем принять решение, но пока мы должны подготовить «Минотавр» к любой задаче, какую мы на него возложим.

Несмотря на уже приложенные к «Минотавру» усилия, на нем все равно еще лежал отпечаток временного пребывания в руках аль-Ауфа, и они оба знали, что корпус корабля, скорее всего, сильно поражен червями, проклятием тропических вод.

В тот же самый день Том приказал поставить корабль на сушу. Он никогда прежде этого не делал и понимал, что должен полностью положиться на опыт Неда Тайлера и Эла Уилсона. Корабль освободили от всего груза и тяжелого снаряжения, включая пушки и бочки с водой. Все это переправили на берег и сложили под наклонными навесами в пальмовой роще, а орудия поставили вокруг лагеря для защиты. Потом полегчавший корабль отбуксировали к берегу и поставили параллельно его линии во время прилива.

Через крепкие блоки от верхушек мачт к берегу пропустили канаты и закрепили их на самых больших и толстых пальмах. Потом, когда воды под корпусом стало на три морские сажени, «Минотавр» потянули выше на берег. По двадцать человек на каждом кабестане, а остальные на берегу вдоль канатов тянули, ритмично напевая.

Постепенно корабль сильно наклонился на правый борт, обшивка с противоположной стороны открылась, и уже казалось, что судно вот-вот упадет. Но к тому времени, когда отлив близился к предельной точке, «Минотавр» благополучно устроился днищем на песке, открыв левый борт.

Не дожидаясь полного отлива, Том и Нед Тайлер побрели по воде, осматривая корпус.

«Минотавр» плавал в этих водах почти четыре года, и его днище заросло водорослями и ракообразными.

Но хотя это должно было повлиять на скорость и все мореходные качества корабля, это не грозило его существованию. Однако когда с досок соскребли водоросли, открылось то, чего они больше всего боялись: по всему корпусу ниже ватерлинии морские черви прогрызли в древесине свои норки.

Том смог полностью просунуть указательный палец в одну из таких дыр и нащупал внутри червя.

Кое-где дырки располагались так близко друг к другу, что доски стали похожи на швейцарский сыр.

На берегу плотники уже разогревали смолу в чанах над кострами. Нед залил ковш кипящей смолы в один из ходов.

Отвратительная тварь выскочила оттуда, извиваясь. Она была толщиной в палец, а когда Том схватил червя за голову и поднял как можно выше, красное тело, похожее на змею, повисло до его колен.

– Наш старичок не дошел бы до дома с такой мерзкой командой на борту, – сказал Нед. – Корпус просто развалился бы при первой же хорошей буре.

Том с отвращением швырнул червя в бухту, и на него тут же набросилась стайка серебристых рыб; вода вскипела, когда рыбы пожирали червя.

Плотники со своими помощниками уже спешили присоединиться к Неду и Тому, чтобы избавить корпус корабля от этих паразитов, и занимались этим, пока не вернулась вода и прилив не загнал их на берег. Пять отливов подряд они соскребали водоросли и ракушки, потом выжаривали червей и затыкали их норы просмоленной паклей.

Те доски, которые оказались слишком сильно испорчены, заменили новыми, светлыми. Потом вычищенный корпус покрыли густым слоем смолы, смешанной с колесной мазью, потом еще двумя слоями смолы… и только тогда Нед и Том остались довольны.

При следующем приливе «Минотавр» снялся с мели и, выйдя на глубину, развернулся. Потом его снова подвели к тому же месту на берегу, и весь процесс повторился, но на этот раз корабль повернули вверх правым бортом.

Когда же наконец «Минотавр» вернулся к месту своей стоянки в бухте, мачтовые забрались наверх, чтобы спустить вниз реи.

Их тоже тщательно осмотрели, и каждое слабое место было починено, прежде чем их снова отправили наверх. Далее последовала детальная проверка всех линей и шкотов оснастки, и большую ее часть заменили манильскими канатами наивысшего качества из запасов «Серафима». Старые черные паруса давно превратились в лохмотья, на них красовались грубые заплаты, поставленные матросами аль-Ауфа.

– Заменим их все, – решил Том и отправил Неда обшарить кладовые «Серафима». Парусные мастера уселись в ряд на открытой палубе, изготовляя новые паруса и подгоняя те, что нашлись на «Серафиме», к мачтам и реям «Минотавра».

Нижние палубы пребывали в таком же отчаянном состоянии, как и оснастка «Минотавра». Они оказались заражены червями и крысами и воняли, как выгребная яма. Нед составил некую чудовищную смесь из пороха, серы и купоросного масла, горшки с этой гадостью расставили на нижних палубах и подожгли.

Когда ядовитый дым поднялся над горшками, твари толпами ринулись подальше от них. Потом они полезли из всех люков на верхнюю палубу, по мере того как дым заполнял все уголки и щели нижних палуб.

Еще несколько минут – и крысы побежали с корабля, выпрыгивая из клюзов и бойниц. Некоторые из них не уступали размером кролику. И пока они плыли к берегу, команда развлекалась, паля по ним из пистолетов и мушкетов и споря, кто больше подстрелит.

Когда закончилась работа с корпусом и оснасткой, Том перенес свое внимание на покраску корабля. Она поблекла и облупилась. Вдоль бортов повесили на веревках люльки, и команда нанесла на борта три слоя блестящей белой краски до самой ватерлинии. В порыве творческого вдохновения Том велел покрасить крышки орудийных портов в веселый небесно-голубой цвет и заново вызолотить носовую фигуру и резные украшения на кормовых мостках.

Через шесть недель неустанных трудов «Минотавр» выглядел так, словно только что сошел со стапелей.

Красивые очертания его корпуса и обводы бортов выявились в полной мере.

Глядя на него из иллюминатора возле своей койки, Хэл Кортни слабо улыбался, выражая одобрение.

– Видит Бог, он прелестен, как невеста в день венчания! Хорошо сделано, мой мальчик. Ты добавил еще пять тысяч фунтов к его цене.

Слова отца помогли Тому набраться храбрости и высказать свою идею. Хэл молча выслушал его просьбу дать ему «Минотавр» и независимую команду. Потом покачал головой.

– Я уже потерял одного сына, – тихо сказал он. – И я не готов потерять другого, Том.

– Но, отец, я дал Дорри священную клятву!

Тень невыносимой боли, хуже той, которую он вынес на холщовом хирургическом столе, когда ему отнимали ноги, скользнула в глазах Хэла.

– Я знаю, Том, я знаю, – прошептал он. – Но «Минотавр» не мой, я не могу отдать его тебе, он принадлежит компании. Конечно, это не остановило бы меня, если бы я думал, что это поможет твоему брату. Но я не могу дать тебе корабль и позволить отправиться навстречу страшной опасности без настоящей полной команды, которая способна тебе помочь.

Том открыл было рот, чтобы возразить, но Хэл протянул к нему руку и сжал ладонь сына.

– Выслушай меня, парень…

Голос Хэла звучал хрипло, а бледная исхудавшая рука была легкой, как птичье крыло.

– Я не могу отпустить тебя одного. Этот аль-Малик – могущественный человек. Он командует армиями и сотнями кораблей. И ты просто не можешь выступить против такого, как он.

– Отец… – снова пробормотал Том, но Хэл опять его остановил.

– Послушай, Том! Мы должны довести до конца это плавание. У меня долг перед моим королем и перед людьми, которые мне доверились. Когда мы исполним свои обязанности, я официально введу тебя в наш орден. Ты станешь рыцарем-тамплиером ордена Святого Георгия и Священного Грааля, получишь всю власть, которую он тебе даст. Ты сможешь обратиться за помощью к братьям-рыцарям, к людям вроде лорда Чайлдса и лорда Хайда.

– Но на это уйдет целый год! – в отчаянии вскричал Том.

– Нет, нужно будет два или три года. Но мы ничего не добьемся, если без подготовки бросимся против могучего вельможи в далекой враждебной стране, где у нас нет ни союзников, ни влияния.

– Годы! – в ужасе повторил Том. – А что станет за это время с Дорианом?

– Я к тому времени оправлюсь от этих ран… – Хэл посмотрел вниз, на жалкие культи своих ног. – И мы вместе отправимся искать Дориана, ты и я, с флотом отличных сильных кораблей, на которых будут прекрасные воины. Поверь мне, Том, это наилучший шанс для Дориана и для нас.

Том в ошеломлении уставился на отца. С тех пор как его ранили, Хэл Кортни превратился в хрупкого старика с седой бородой и искалеченным телом. Неужели отец всерьез думает, что когда-нибудь сможет снова командовать эскадрой или сражаться?

Нет, это просто жалкая болезненная мечта. Том почувствовал, как к его глазам подступают слезы, но справился с ними.

– Поверь мне, Том, – пробормотал Хэл. – Я даю тебе слово. Дашь ли ты мне свое?

– Хорошо, отец. – Тому пришлось собрать все свое мужество, чтобы дать такое обещание, но он не мог отказать собственному отцу. – Я даю тебе слово.

– Спасибо, Том.

Ослабевшая рука Хэла выпустил пальцы Тома, и отец склонил голову на грудь. Глаза закрылись, а дыхание стало таким тихим, что его почти невозможно было услышать. Том на мгновение испугался, что теряет его. Но потом он увидел, как легко вздымается и опадает худая грудь Хэла.

Том тихо встал и направился к двери, ступая как можно осторожнее, чтобы не потревожить сон отца.

Муссон затих, и они долгие месяцы стояли в немом затишье между временами года. Потом пальмы зашелестели листьями, облака в небе развернулись и отправились в противоположную сторону.

– Эти два могучих ветра – величайшее чудо всех южных океанов, – сказал Тому Эл Уилсон, когда они сидели на баке.

Он говорил на арабском, потому что Хэл по-прежнему настаивал на том, чтобы Том практиковался и каждый день говорил на этом языке. И Том понимал, что это весьма поможет ему в поисках брата.

– С ноября по апрель они дуют с северо-востока, и арабы называют их «казкази», – продолжал Эл. – А с апреля по ноябрь они разворачиваются в противоположную сторону и дуют с юго-востока. Тогда арабы называют эти ветра «кази».

* * *

Именно кази и привел капитана Эдварда Андерсона обратно к острову Флор-де-ла-Мар на рассвете одного из ветреных дней. Пока команды других кораблей эскадры приветствовали их с рей и от поручней, Андерсон провел «Йоркширца» сквозь проход между кораллами и бросил якорь рядом с «Серафимом». Между ними осталось расстояние едва ли с кабельтов. Том тут же послал к «Йоркширцу» баркас, чтобы перевезти Андерсона и тот смог бы повидаться с его отцом.

Эдвард Андерсон поднялся по трапу весьма довольный собой и своими достижениями, но его первыми словами стали вопросы о здоровье Хэла Кортни.

– Мой отец весьма окреп после ранения, – позволил себе невинную ложь Том. – И я весьма благодарен вам за участие, капитан Андерсон.

Он проводил Андерсона в каюту на корме. Том позаботился о том, чтобы постельное белье на койке сменили на свежее, хорошо отглаженное, а волосы Хэла тщательно подстриг и расчесал помощник хирурга. Хэл сидел, опираясь спиной на подушки, и выглядел здоровее, чем был на самом деле.

– Я благодарю Бога за то, что вижу вас в таком хорошем состоянии, сэр Генри, – приветствовал его Андерсон и сел рядом с койкой на указанный Хэлом стул.

Том налил им обоим по бокалу мадеры.

– Отец, хочешь, чтобы я оставил тебя наедине с капитаном Андерсоном? – спросил он, подав Хэлу бокал на витой ножке.

– Конечно нет, – быстро ответил Хэл, а потом обратился к Андерсону: – Мой сын принял на себя командование вместо меня, пока я нездоров.

Том уставился на него. Хэл впервые упомянул о его повышении.

Однако Андерсон удивления не выказал:

– Он достоин вашего доверия, сэр Генри.

– Однако довольно о наших делах здесь, на острове.

Хэл попытался сесть выше, но ему помешала боль. Поморщившись, он откинулся на подушки.

– Мне не терпится услышать рассказ о ваших достижениях после нашего расставания.

– Все новости у меня хорошие. – Андерсон не смущался и не сдерживался. – До Цейлона мы дошли без происшествий, только потеряли с десяток пленников. Ван Гроот, голландский губернатор Коломбо, держался весьма учтиво и не слишком торговался. Похоже, мы удачно рассчитали время, потому что эпидемия оспы в его бараках сильно сократила количество рабов. К счастью, я узнал об этом заранее, до начала переговоров с ним, так что добился весьма удовлетворительной цены.

– И сколько же?

– По тридцать семь фунтов за голову, – с самодовольным видом ответил Андерсон.

– Мои поздравления, капитан Андерсон. – Хэл протянул к нему ладонь для рукопожатия. – Это значительно больше того, на что мы рассчитывали.

– Хорошие новости на этом не кончаются, – усмехнулся Андерсон. – Оспа и нападения аль-Ауфа в этих широтах означают, что ван Гроот не смог в последние два года отправлять с Цейлона основную часть урожая корицы. И его склады забиты до отказа. – Андерсон подмигнул. – И вместо того чтобы взять долговую расписку для банкиров Голландской компании в Амстердаме, чтобы мне отдали деньги за проданных рабов, я загрузил мой корабль корицей на всю сумму сделки. Не сомневаюсь, что мы удвоим наши вложения, когда снова доберемся до Лондонского Пула.

– И снова я воздаю должное вашему здравому смыслу и сообразительности.

Новости Андерсона явно взбодрили Хэла. Том с момента ранения не видел своего отца таким живым и энергичным.

– Что ж, ветер теперь способствует нам, и можно отправляться к мысу Доброй Надежды. Следует выйти сразу, как только вы подготовите «Йоркширец» к новому вояжу, капитан Андерсон. Когда это будет?

– У меня на борту несколько человек заболели цингой, но я полагаю, они теперь быстро поправятся, раз мы находимся на стоянке. Мне нужно пополнить запасы воды и взять побольше кокосовых орехов. Я буду готов в течение этой недели.

Уже четыре дня спустя эскадра подняла якоря и вышла из бухты. Как только корабли оказались в открытом море, они поставили все паруса и двинулись на юг, чтобы пройти через Мозамбикский пролив и дальше, к южной оконечности Африканского континента.

В первые несколько недель погода держалась хорошей, ветер способствовал судам. Здоровье Хэла хорошо отозвалось на море, свежий воздух и на мягкое движение «Серафима». Он каждый день заставлял Тома повторять ритуалы ордена Святого Георгия и Священного Грааля, готовя сына к вступлению в клан рыцарей, и выражал удовольствие успехами Тома. После первой недели плавания Том распорядился, чтобы койку отца в дневное время выносили на палубу и ставили на подветренной стороне шканцев, и Хэл мог снова чувствовать ветер и солнце. Хотя на Томе теперь лежала полная ответственность в управлении кораблем, он каждый день находил время для того, чтобы побыть с отцом. В эти дни Том чувствовал себя намного ближе к Хэлу, чего не случалось прежде. Часто их разговор касался Дориана и планов его поисков и спасения. И лишь однажды они обсудили дела Гая и его женитьбу на Кэролайн Битти. К изумлению Тома, отец теперь разговаривал с ним как с совершенно взрослым человеком.

– Ты же понимаешь, Том, что этот ребенок, скорее всего, твой, а вовсе не Гая?

– Мне это приходило в голову…

Том постарался скрыть смущение, насколько мог, и отвечать как можно честнее, когда отец коснулся этой темы.

– Боюсь, ты превратил близнеца в своего врага. Так что опасайся Гая. Он не простит оскорбления, а он умеет бесконечно ненавидеть.

– Я, вообще-то, сомневаюсь, что мы еще когда-нибудь встретимся. Он в Индии, а я… ну, я буду где-то на другом конце океана.

– Судьба иной раз играет с нами подлые шутки, Том, а океан может оказаться не таким широким, как тебе кажется.

Эскадра шла на юг, а на сорок третьем градусе южной широты повернула к западу, чтобы выйти к мысу Доброй Надежды. Вскоре они уже увидели белую пену прибоя у южных африканских утесов.

В тот самый день Хэл вызвал Тома в свою каюту и показал ему запись о его повышении, занесенную в судовой журнал.

– Кроме того, что это демонстрация моего доверия к тебе, Том, это также означает, что ты теперь будешь получать офицерскую долю трофеев, – пояснил Тому отец. – А это может оказаться и тысяча фунтов стерлингов.

– Спасибо, отец.

– Я бы хотел сделать для тебя больше, но это не в моей власти. Уильям – мой первенец, а ты знаешь, что это означает. Все перейдет к нему.

– Тебе незачем беспокоиться обо мне. Я могу и сам проложить себе дорогу в мире.

– В этом я не сомневаюсь.

Хэл улыбнулся и сжал руку Тома.

Теперь он был заметно крепче, чем в тот день, когда они покинули Флор-де-ла-Мар, и Том ощущал силу его пальцев, а солнце успело позолотить лицо Хэла.

– Наверное, дело в том, что мы повернули в сторону мыса и потом пойдем на север, вот мои мысли тут же и вернулись к Хай-Уилду. Не надо ненавидеть старшего брата, Том.

– Это не я его ненавижу, отец. Это Черный Билли ненавидит меня.

– Но такое презрительное прозвище как раз и выдает твои настоящие чувства к нему. Однако, когда меня не станет, он будет главой семьи и вправе рассчитывать на твое уважение и преданность.

– Ты же сам учил меня, отец, что уважение и преданность нужно завоевывать, а не требовать.

* * *

Они встали на якорь рядом с маленьким голландским поселением на мысе Доброй Надежды. Набрали воды, обновили запасы свежих овощей и мяса, но при этом даже не встретились с местными властями. Через неделю они уже снова двигались на север. А как только эскадра вошла в Атлантический океан, характер погоды изменился, а вместе с ним и состояние здоровья Хэла Кортни.

Бушующие вокруг мыса волны надвигались на них; огромные серые водяные хребты с глубокими долинами между ними колотили по эскадре день и ночь. Волны накатывали на носы кораблей и смывали с палуб все, что плохо закреплено. Вой ветра звучал как голос волчьей стаи, и его безжалостные атаки происходили непрерывно.

Хэл снова слабел с каждым днем, и когда однажды штормовым утром Том вошел в его каюту, он увидел, что отец горит и обливается потом. Ноздри Тома расширились, когда он уловил в воздухе знакомую вонь гниения, а едва откинув одеяло с тела отца, увидел на белой простыне зловещие пятна желтого гноя.

Том крикнул вахтенному, чтобы тот позвал доктора Рейнольдса, и врач сразу же явился. Он снял повязки с левой ноги Хэла, и его доброе лицо исказилось тревогой.

Культя чудовищно распухла, края недавно зажившей раны пылали пурпуром и разошлись, а между ними сочился гной.

– Боюсь, в ране глубокое заражение, сэр Генри.

Доктор Рейнольдс принюхался к гною и скривился.

– Мне не нравятся эти выделения. В них ощущается признак гангрены. Я должен немедленно вскрыть рану.

Пока Том держал отца за плечи, хирург глубоко погрузил в рану длинный скальпель, и Хэл дергался и стонал от боли. Когда Рейнольдс извлек скальпель, за ним хлынул настоящий поток желтого и темно-красного гноя, смешанного со свежей кровью, и эта смесь сразу наполнила миску, которую помощник хирурга подставил под обрубок ноги.

– Думаю, мы выгнали источник зла.

Рейнольдс остался доволен количеством и цветом выплеснувшейся гадости.

– Теперь я пущу вам кровь, чтобы ослабить лихорадку.

Он кивнул помощнику. Они закатали рукав ночной рубашки Хэла и обмотали предплечье кожаным ремнем. Когда они закрутили ремень туже, вены на внутренней стороне локтя Хэла вздулись под бледной кожей, как синие веревки. Рейнольдс вытер о собственный рукав гной и кровь со скальпеля, потом проверил острие на большом пальце, прежде чем проколоть вздувшуюся вену. В оловянную миску закапала темно-красная кровь, смешиваясь с уже наполнявшим ее гноем.

– Одной пинты будет вполне достаточно, – пробормотал хирург. – Думаю, теперь болезненная жидкость удалена. И хотя нескромно хвалить самого себя, скажу, что лучше работы вам не увидеть по эту сторону мира.

В следующие недели плавания состояние Хэла менялось. Несколько дней он лежал на койке слабый и безвольный, и казалось, что он уже на грани смерти. Потом стал набираться сил. Когда они миновали экватор, Том уже опять смог вынести его на палубу, чтобы погреться на жарком солнце.

Хэл страстно говорил о доме, тоскуя по зеленым полям и вересковым пустошам Хай-Уилда. И твердил о книгах и документах в своей библиотеке.

– Там все корабельные журналы твоего деда. Это я могу оставить тебе, Том, потому что ты моряк, а Уильяму они будут неинтересны.

Но когда Хэл вспоминал о сэре Фрэнсисе, его настроение в очередной раз менялось, и на него накатывала грусть.

– Тело твоего деда будет ждать нас в Хай-Уилде, потому что Андерсон отправил его туда из Бомбея. Мы положим его в тот саркофаг в крипте нашей церкви. Он будет рад вернуться наконец домой, так же рад, как и я.

На лице Хэла отражалось страдание, когда он думал об этом.

– Том, ты позаботишься о том, чтобы и у меня было место в крипте? Мне бы хотелось лежать рядом с отцом и теми тремя женщинами, которых я любил. Твоя мать…

Он умолк, не в силах продолжать.

– Отец, до того дня еще далеко, – заверил его Том с отчаянной ноткой в голосе. – Нам еще многое нужно сделать. Мы дали друг другу слово. Мы должны отправиться за Дорианом. Так что ты должен стать здоровым и сильным.

Хэл с усилием стряхнул с себя мрачное настроение:

– Конечно, ты прав. От всех этих жалоб нет никакой пользы.

– Я велел плотникам начать вырезать для тебя новые ноги из крепкого английского дуба, – бодро сообщил Том. – Мы тебя поднимем до того, как ты снова увидишь Хай-Уилд.

Том послал за старшим плотником. Маленький жилистый уэльсец принес две деревянные ноги, пока что вырезанные лишь начерно, чтобы показать их Хэлу. Потом они с Томом занялись снятием мерок и подгонкой их к культям Хэла.

Хэл как будто живо интересовался процессом, смеялся вместе с ними, предлагая разные дополнения.

– А разве нельзя снабдить их компасом и флюгером, чтобы помогать в навигации?

Но когда плотник ушел, Хэл снова помрачнел.

– От меня никогда уже не будет пользы с этими бревнами вместо ног. Боюсь, не пришлось бы тебе в одиночку отправляться за Дорианом, Том. – Он вскинул руку, мешая Тому возразить. – Но я сдержу свое слово. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе.

Две недели спустя, когда корабль застыл на месте в полном штиле на краю вязкого Саргассова моря, на тридцатом градусе северной широты и шестидесятом – западной, Том спустился в каюту отца и увидел, что тот странно съежился на койке. Кожа на его черепе туго натянулась и пожелтела, он стал похож на египетскую мумию, которую один из предков Тома привез из Александрии, и она стояла в открытом гробу у задней стены библиотеки в Хай-Уилде.

Том позвал доктора Рейнольдса и предоставил отца его заботам. А сам, не в силах выдержать душную атмосферу маленькой каюты, выбежал на палубу и глубоко вдохнул теплый воздух.

– Кончится ли когда-нибудь этот рейс? – сокрушался он. – Если мы не доставим его домой поскорее, он никогда больше не увидит Хай-Уилда. Ох, да где же этот ветер?

Том одним махом взлетел по вантам грот-мачты. И повис на самом верху, всматриваясь в северный горизонт, мутный, затянутый дымкой. Потом выдернул из ножен кинжал и вонзил его в мачту. Том оставил его там, потому что Эболи говорил, что таким способом можно привлечь ветер. Том начал насвистывать «Испанских леди», но эта мелодия вернула его к мыслям о Дориане, и он сменил ее на «Зеленые рукава».

Все утро он высвистывал ветер и перед полуднем снова поднялся на мачту и посмотрел назад, за корму.

Поверхность моря походила на полированное зеркало, и только желтые комья плавающих саргассов нарушали его чистоту. Потом он увидел темную синюю линию ветра, быстро несущуюся к ним по этому блеску.

– На палубе! – пронзительно закричал Том. – Шквал! Прямо за кормой!

Он тут же увидел, как засуетились фигурки внизу: матросы начали выбирать шкоты, убавляя паруса перед грядущим сильным ветром. А он подхватил все четыре корабля эскадры и понес их вперед.

«Серафим» по-прежнему шел в авангарде, а «Йоркширец», «Минотавр» и солидный «Агнец» тянулись за ним. Ветер с того момента непрерывно дул с запада, не ослабевая даже ночью.

Том оставил свой кинжал на верхушке грот-мачты.

Они остановились только у островов Силли и поприветствовали первый парус, который увидели за два месяца. Это была маленькая открытая рыбацкая лодка с командой из трех человек.

– Какие новости? – окликнул их Том. – Мы восемнадцать месяцев ничего не знаем!

– Война! – раздался ответный крик. – Война с Францией!

Том позвал Эдварда Андерсона и других капитанов на борт «Серафима», чтобы быстро посоветоваться насчет этой войны. Было бы настоящей трагедией завершить такой опасный вояж и тут же, почти дойдя до дома, стать жертвой французских каперов. Хэл как раз прекрасно себя чувствовал и пребывал в достаточно ясном уме, чтобы принять участие в обсуждении, поэтому Том собрал всех в его каюте.

– У нас есть выбор, – сказал он капитанам. – Мы можем остаться в Плимуте, а можем пройти через Английский канал и добраться до устья Темзы.

Андерсон был за Плимут, а Нед Тайлер и Эл Уилсон хотели идти в Лондон. Когда каждый высказал свое мнение, заговорил Том:

– Как только мы дойдем до Блэкуэлла, мы можем переправить свой груз прямо на склады компании, и наши трофеи уже через несколько дней окажутся на аукционах компании.

Он посмотрел на отца, ожидая одобрения. Когда Хэл кивнул, Том продолжил:

– Если мы пойдем в Плимут, мы можем застрять там бог весть на какое время. Я бы сказал, мы в состоянии бросить вызов французским каперам и держать курс на мыс Норт-Форленд.

– Том прав, – сказал Хэл. – Чем скорее мы доставим груз, тем счастливее я буду.

Они вооружили команды и, зарядив пушки и выставив двойные вахты на мачтах, двинулись вверх по Английскому каналу.

Дважды в последующие дни они видели чужие паруса на кораблях, не поднимавших флагов, но похожих на французские. Том сразу подавал флагами сигнал кораблям сблизиться, и чужаки уходили в сторону, удаляясь на восток, где сразу за горизонтом скрывался берег Франции.

За два часа до рассвета они обогнули Норт-Форленд, а к полудню прошли мимо Ширнесса. И в сиянии зимнего дня все четыре корабля пришвартовались у причалов компании на реке. До того как спустили сходни, Том через узкое пространство воды закричал агенту компании, что ждал на пристани, чтобы приветствовать их:

– Пошлите сообщение лорду Чайлдсу, что у нас очень большие трофеи! Он должен немедленно приехать!

За два часа до полуночи карета Чайлдса в сопровождении двух верховых, расчищавших перед ним дорогу, с зажженными боковыми фонарями с грохотом вкатилась в ворота морского двора. Чайлдс почти вывалился из дверцы еще до того, как колеса кареты перестали вращаться. Он с топотом взбежал по трапу «Серафима», его лицо пылало, парик съехал набок, он в волнении что-то бормотал себе под нос.

– Ты кто такой? – уставился он на Тома. – Где сэр Генри?

– Милорд, я сын сэра Генри, Томас Кортни.

– Где твой отец, парень?

– Он ждет вас внизу, милорд.

Чайлдс повернулся и указал на «Минотавр»:

– Что это за корабль? Похож на индийский, но я его не знаю.

– Это старый «Минотавр», милорд, только заново покрашенный.

– «Минотавр»! Вы отобрали его у корсаров? – Чайлдс не стал ждать ответа. И указал на «Агнец». – А это что? Что за корабль?

– Еще один трофей, милорд. Голландец, с полным грузом китайского чая.

– Да возлюбит тебя Иисус, юноша! Ты воистину гонец, принесший добрые вести. Веди меня к твоему отцу.

Хэл сидел в капитанском кресле, на его коленях лежал бархатный плащ, прикрывавший увечье. Хэл надел темно-синий бархатный камзол. На его груди сверкала золотом и драгоценными камнями эмблема ордена Святого Георгия и Священного Грааля. И хотя лицо Хэла покрывала смертельная бледность, а глаза глубоко провалились, он держался прямо и гордо.

– Добро пожаловать на борт, милорд! – приветствовал он Чайлдса. – Простите, что не встаю, но я немного не в порядке.

Чайлдс пожал ему руку:

– Я действительно искренне вам рад, сэр Генри. И страстно желаю услышать доклад о ваших успехах. Я уже видел два трофея, что стоят у причала, а ваш сын подал мне некоторые намеки на то, что вы привезли.

– Прошу вас, садитесь. – Хэл показал на кресло рядом с собой. – Мой доклад займет некоторое время. Я уже изложил все письменно, однако мне хотелось бы рассказать вам о нашем походе лично. Но сначала – немножко вина.

Хэл жестом велел Тому наполнить бокалы, уже стоявшие наготове на серебряном подносе.

Чайлдс уселся в кресло и сразу стал сосредоточенно слушать, как только Хэл начал свой рассказ. Время от времени он задавал вопросы, но в основном просто молча внимал, в особенности когда Хэл начал читать вслух декларации судового груза всех четырех кораблей эскадры. Когда Хэл наконец умолк, измученный усилием, которого потребовало от него долгое чтение, Чайлдс наклонился и взял пергаменты из его рук. Он внимательно просмотрел записи, и его глаза горели жадностью.

Наконец он снова поднял взгляд:

– С начала войны с Францией цена всех этих вещей почти удвоилась. А если добавить два захваченных корабля, то стоимость трофеев, которые вы добыли для нас, может составить до пятисот тысяч фунтов. Совет директоров компании будет более чем благодарен вам, и думаю, я могу высказаться даже за его величество, если скажу, что корона как следует вас вознаградит. Вы станете Генри Кортни, бароном Дартмутским, еще до конца этой недели.

Чайлдс в полном восторге отсалютовал Хэлу поднятым бокалом с вином.

– Я так и знал, что выбрал правильного человека, когда посылал за вами. Могу я выпить за ваше здоровье и за вашу удачу, сэр Генри?

– Благодарю, милорд. Я счастлив, что вы всем довольны.

– Доволен? – Чайлдс рассмеялся. – Это не то слово, которое может выразить мою радость, мое восхищение, мое изумление вашими способностями и вашей храбростью!

Он наклонился к Хэлу, чтобы положить ладонь на его колено. И тут же на его лице отразилось почти комическое ошеломление.

Он посмотрел вниз и сжал то место, где должна была находиться нога Хэла.

– Сэр Генри, я… у меня нет слов… – Он уставился на нижнюю часть тела Хэла. – Боже мой, друг мой! Вы потеряли ноги!

Хэл вымученно улыбнулся:

– Да, милорд, пришлось заплатить такую цену. Мы, моряки, называем это счетом мясника.

– Мы должны забрать вас с этого корабля. Вы будете моим гостем в Бомбей-хаусе, пока не восстановите силы. Моя карета в вашем распоряжении, она на пристани. Я вызову своих врачей, они лучшие в Лондоне. Вы ни в чем не будете нуждаться, обещаю!

Приехав в Бомбей-хаус, Хэл первым делом написал Уильяму, вкратце сообщив ему о сумме своей доли от трофеев и о том, что он должен вскоре стать знатным человеком. Письму понадобилось больше недели, чтобы добраться до его сына в Девоне.

* * *

Получив письмо, Уильям тут же приказал оседлать лошадь и уже через час с бешеной скоростью вырвался из ворот Хай-Уилда и помчался по главной дороге к Лондону. Он скакал так быстро, как только позволяла смена лошадей на почтовых станциях.

Через пять дней после того, как он выехал из Хай-Уилда, Уильям в середине дня въехал во двор Бомбей-хауса под проливным дождем. Усталую лошадь он оставил в конюшне; потом, мокрый и грязный, стремительно вошел в парадную дверь, отмахнувшись от управляющего и лакея, которые пытались его остановить.

– Я старший сын сэра Генри Кортни. И я желаю, чтобы меня немедленно проводили к отцу!

Едва услышав его имя, один из секретарей метнулся вперед. В последние дни имя Кортни подняло в городе настоящую бурю.

В каждой газете несколько страниц посвящались подвигам сэра Генри Кортни в Индийском океане. Некоторые из историй являлись просто причудливыми выдумками, и как источник сплетен сэр Генри даже вытеснил из газет новость о недавней английской победе во Франции, и его имя звучало во всех тавернах и во всех модных салонах Лондона.

Вдобавок ко всему на улицах появились афиши, сообщавшие о предстоящей вскоре распродаже трофейного груза на площадке компании на Леденхолл-стрит, и этот груз описывался как «Величайшее Сокровище, какое когда-либо отбирали у врага в открытом море!».

В течение нескольких дней после прибытия эскадры акции Объединенной компании торговцев в Ост-Индии – так официально называлась компания – выросли в цене больше чем на пятнадцать процентов. В последние пять лет компания платила в качестве ежегодных дивидендов двадцать пять процентов, но предвкушение поступления необъятных сокровищ и эту цифру подняло до невиданных высот.

– Спасибо, что приехали, сэр, – приветствовал секретарь Уильяма. – Ваш отец каждый день спрашивает о вас. Прошу, позвольте мне проводить вас к нему.

Он повел Уильяма вверх по широкой изогнутой лестнице с мраморными ступенями. Когда они дошли до первой площадки, Уильям вдруг резко остановился под большим портретом кисти Холбейна – портретом прапрадеда лорда Чайлдса – и уставился на двух мужчин, спускавшихся по лестнице ему навстречу. Он недобро нахмурился, его темные глаза вспыхнули, когда посмотрел на младшего из этих двоих.

– Рад встрече, дорогой брат. Похоже, мои молитвы остались без ответа и ты вернулся, чтобы досаждать мне. И ты, и этот здоровенный черный дикарь. – Он покосился на Эболи.

Том остановился на лестнице перед Уильямом. Теперь он на дюйм превышал в росте своего старшего брата. Он окинул его взглядом снизу вверх, начиная от заляпанных грязью сапог и закончив надменной головой, и холодно улыбнулся:

– Я весьма тронут твоим выражением любви и нежности. Пожалуйста, будь уверен в ответных чувствах!

Хотя Уильям не подал вида, его ошеломили перемены, происшедшие в Томе.

Том стал высоким и сильным, вся его фигура и голос излучали совершенную уверенность в себе. С таким человеком следовало считаться.

– Не сомневаюсь, у нас еще будет возможность продолжить наш приятный разговор. – Уильям чуть склонил голову, давая понять, что Том может уйти. – Но пока я как первенец обязан навестить отца.

Том не обратил внимания на язвительное замечание Уильяма о праве первородства, хотя его это укололо. Он отступил в сторону и слегка поклонился:

– К твоим услугам, брат.

Уильям миновал Тома, не оглянувшись, и вышел в длинную портретную галерею. Секретарь повел его в конец галереи и осторожно постучал в двустворчатую дверь.

Дверь мгновенно открылась, и Уильям оказался в изысканно обставленной спальне. Четверо хирургов в черном собрались возле огромной кровати под балдахином, стоявшей на возвышении.

Уильям сразу определил их профессию по засохшим пятнам крови на фраках. Хирурги расступились, когда он подошел к кровати.

Увидев лежавшую на подушках фигуру, Уильям окаменел. Он ведь помнил энергичного и крепкого мужчину, который выходил в море из залива в Плимуте. А этот хрупкий старик с седой бородой, остриженной головой и искаженным болью лицом не мог быть тем же человеком…

– Я молился о том, чтобы ты скорее приехал, – прошептал Хэл. – Подойди, поцелуй меня, Уильям.

Уильям очнулся и поспешил приблизиться. Опустившись на колени у кровати, он прижался губами к бледной щеке отца.

– Благодарю Бога за то, что Он пощадил тебя, и ты уже оправился от своих ран, – сказал Уильям, и в его голосе прозвучала искренняя радость, скрывшая его настоящие чувства.

«Он же умирает, – подумал Уильям со смесью восторга и тревоги. – Имение почти мое, и все эти несметные сокровища, которые он награбил…»

– Надеюсь, ты чувствуешь себя так же хорошо, как выглядишь? – спросил он, сжав худую холодную руку, лежавшую на парчовом одеяле.

«Боже мой, если этот старый пират умрет до формального утверждения, баронский титул будет потерян… А без пояса вельможи на моей талии вкус всех этих огромных денег станет кислым».

– Ты прекрасный и любящий сын, Уильям, но не надо пока меня оплакивать. Даже всем этим заполнителям гробов, – он махнул рукой в сторону четырех известных хирургов, окруживших его постель, – даже им будет трудновато меня похоронить.

Он попытался издать беспомощный смешок, который гулко прозвучал в огромном зале.

Ни один из докторов не улыбнулся.

– Моя любовь к тебе, отец, усиливается гордостью, когда я слышу о завоеванной тобой славе. И когда тебя наградят титулом?

– В ближайшие дни, – ответил Хэл. – И ты, как старший сын, будешь рядом со мной, чтобы увидеть, как меня удостоят чести.

– Сэр Генри, – вмешался один из врачей, – нам не кажется разумным ваше появление в палате лордов в вашем нынешнем состоянии. Мы всерьез опасаемся…

Уильям стремительно поднялся на ноги и развернулся лицом к доктору, прежде чем тот высказал до конца свои сомнения.

– Ерунда, любезный! Любому дураку видно, что мой отец достаточно силен, чтобы предстать перед собранием лордов. Я буду с ним рядом, не отойду ни на минуту. И сам выполню любое его желание.

Пять дней спустя слуги спустили Хэла вниз по лестнице на носилках, и Уильям беспокойно топтался рядом. Карета лорда Чайлдса ждала наготове перед парадным входом, а Том и Эболи стояли в сторонке от отряда верховых, готовых сопровождать карету.

Двое лакеев поставили носилки рядом с каретой, и тут все растерялись, потому что никто, похоже, не знал, что делать дальше.

Том быстро шагнул вперед. Схватив старшего брата за локоть и отодвинув его в сторону, он, прежде чем успели вмешаться доктора, легко поднял отца и вошел в карету с искалеченным телом на руках.

– Отец, это неразумно. Ты напрасно растеряешь силы в этой поездке, – прошептал он, устраивая Хэла на сиденье и накрывая его меховым пледом.

– Но король может вскоре вернуться на континент, чтобы продолжить войну, и кто знает, когда он снова окажется в Англии?

– Тогда мы с Эболи должны поехать с тобой, – умоляюще произнес Том. – Только Уильям нам запретил.

– Уильям старается заботиться обо мне. – Хэл натянул роскошные меха до плеч. – А ты должен остаться с Уэлшем и позаботиться о наших интересах на аукционе. Я очень на тебя надеюсь, Том.

Том прекрасно понял настоящую причину отказа отца: Хэл не желал сталкивать между собой единокровных братьев.

– Как скажешь, отец, – неохотно уступил он.

– Как только все эти дела с лордством завершатся и трофеи будут проданы, мы вернемся в Хай-Уилд и начнем готовиться к поискам Дориана.

– Я буду ждать тебя здесь, когда ты вернешься, – пообещал Том и вышел из кареты.

Уильям шагнул в нее, устроился на сиденье рядом с отцом, кучер взмахнул хлыстом – и карета выехала за ворота.

Том повернулся к Эболи:

– Довольно того, что Черный Билли потащил его сейчас в этой трясучке. Я такого не допущу, когда будем возвращаться в Хай-Уилд. Долгая дорога до Девона по нашим дорогам просто убьет отца. Мы должны посадить его на корабль и отвезти в Плимут. Море хорошо на него влияет, а мы с тобой гораздо лучше о нем позаботимся.

– Вот только у тебя нет корабля, Клебе, – напомнил ему Эболи. – «Серафим» и «Минотавр» принадлежат компании.

– Значит, нам придется найти другой. В проливе полно французских каперов. Нам понадобится что-то небольшое и послушное, настолько маленькое, чтобы не привлечь их внимания, и достаточно быстрое, чтобы удрать, если они вздумают за нами погнаться.

– Кажется, я знаю, у кого есть такие суденышки, – задумчиво произнес Эболи. – Если только ничего не изменилось за время нашего отсутствия.

Аукционная распродажа в великолепном здании компании на Леденхолл-стрит заняла целых четыре дня. Том сидел рядом с мастером Уэлшем, чтобы записывать цены, за которые уходили трофеи.

Главный аукционный зал имел форму арены, ряды скамей поднимались полукругом перед возвышением аукциониста.

Эти скамьи оказались так заполнены торговцами, их помощниками и счетоводами, что свободных мест не осталось вовсе. Многие нашли себе только стоячие места вдоль стен, но тем не менее активно участвовали в торгах, отчаянно крича и размахивая книжками каталогов, чтобы привлечь внимание аукциониста.

Когда Том слышал, как цены взлетают с безумной скоростью, он думал о ящиках с монетами, припрятанных в подвале под залом аукционов. Их привезли ночью с причала компании, где стояла эскадра; экипажи с ящиками тащились в темноте по мощеным улицам под охраной пятидесяти вооруженных матросов, шагавших рядом.

Уже становилось ясно, что предсказанные лордом Чайлдсом цены намного превышены благодаря истерике, охватившей торги. И с каждым днем доля Тома увеличивалась.

– Боже мой, – изумлялся он в последний день, делая подсчеты на своей грифельной доске. – Если повезет, я получу гораздо больше тысячи фунтов!

Такую сумму любой из шахтеров или рабочих на фермах Хай-Уилда мог заработать разве что за всю свою жизнь. Тома приводила в смущение мысль о таком богатстве, пока он не подумал о том, что доля отца должна стать еще больше.

– Почти сто тысяч! – воскликнул он. – И это в дополнение к горностаевому плащу и драгоценному поясу барона!

Но тут же его губы сжались от гнева.

– И все это аккуратно упадет прямо в жадные лапы Черного Билли, которого выворачивает наизнанку каждый раз, когда у него под ногами оказывается палуба корабля!

Пока Том размышлял о такой несправедливости, аукционист возвестил громким резким голосом о следующем лоте распродажи:

– Милорды, леди и джентльмены, нам выпало счастье и честь предложить вашему вниманию редкий и удивительный трофей, который восхитит и заинтригует даже самых искушенных и опытных среди вас!

Широким жестом он сорвал покрывало с большой широкогорлой банки из толстого прозрачного стекла, что стояла перед ним на столе.

– И это не что иное, как отсеченная голова известного кровожадного разбойника и корсара Джангири, или аль-Ауфа, Плохого Человека!

За этими словами последовали громкий гул и движение на скамьях; почтенные купцы вытягивали шеи, чтобы с отвратительным любопытством рассмотреть отсеченную голову, плававшую в спирте.

Том испытал почти физическое потрясение, снова взглянув в лицо аль-Ауфа. Его темные волосы кружили вокруг головы, как водоросли. Один глаз был открыт, и он словно нашел Тома и уставился на него с мягким изумлением. На губах аль-Ауфа застыла гримаса боли, словно он только что ощутил жалящий поцелуй клинка, отделившего его голову от тела.

– Вперед, джентльмены! – подбодрил покупателей аукционист. – Это предмет особой ценности. Многие и многие были бы рады заплатить шесть пенсов только за то, чтобы посмотреть на него. Слышу ли я пять фунтов?

Постепенно Тома охватило возмущение. Он забрал эту голову лишь как доказательство, чтобы совет директоров компании убедился в успехе их экспедиции, а вовсе не для того, чтобы она превратилась в эксцентричное представление в этом цирке. Все инстинкты и все воспитание Тома взрастили в нем идею сострадания и уважения к побежденному врагу. И то, что аль-Ауф продал Дориана куда-то в рабство, не имело к этому отношения.

Не раздумывая, он гневно выкрикнул:

– Десять фунтов!

У него не имелось таких денег, но его доля в трофеях принадлежала ему. Все головы вокруг повернулись в его сторону, люди удивленно уставились на Тома. Он услышал, как они перешептываются:

– Это сынок Хэла Кортни, тот самый, который отрубил голову!

– Точно, это он. Он убил аль-Ауфа.

– Как его зовут?

– Том Кортни. Сын сэра Хэла.

Аукционист театрально поклонился Тому:

– Сам дерзкий воин и победитель предлагает десять фунтов. Кто-нибудь предложит больше?

Кто-то в переднем ряду захлопал в ладоши, и аплодисменты подхватили сидевшие рядом. Постепенно они превратились в оглушительный шум: люди аплодировали и топали ногами, приветствуя Тома.

Тому хотелось закричать, чтобы они остановились. Он хотел сказать им, что он убил того человека вовсе не ради их одобрения.

Но он не мог подобрать слова, чтобы описать свои чувства в тот момент, когда он поднял голову аль-Ауфа, и что он чувствовал сейчас, глядя на эту голову, плавающую в бутыли, предлагаемую на потеху зевакам…

– Десять фунтов раз! Десять фунтов два! Продано мистеру Тому Кортни за сумму в десять фунтов стерлингов!

– Заплатите им из моей доли, – рявкнул Том Уэлшу и вскочил.

Ему хотелось поскорее вырваться на воздух, подальше от вытаращенных на него глаз и ухмылок всей этой толпы чужаков. Протолкавшись из зала к выходу, он бегом спустился по огромной лестнице.

Когда он оказался на Леденхолл-стрит, шел дождь. Том закутался в плащ, нахлобучил на голову широкополую шляпу с рыцарским пером и поправил пояс, прежде чем вышел из-под укрытия портика. Кто-то коснулся его плеча, и он резко обернулся. Погруженный в мысли, он не заметил в толпе у входа Эболи.

– Я нашел нужного человека, Клебе.

Эболи вытолкнул вперед высокого худого мужчину в морском плаще. Его лицо скрывала монмутская шапка, надвинутая на самые глаза. Том не сразу сообразил, о чем говорит Эболи.

– Этот человек отвезет твоего отца в Плимут морем, чтобы не тащиться в карете по дорогам, – напомнил Эболи.

– Тогда давайте выпьем по кружке эля и все обсудим, – предложил Том, и они побежали под дождем к пивной на углу Корнхилл.

В душном переднем зале, набитом юристами и клерками, заполненном клубами трубочного дыма и бодрящим запахом пива, они сняли плащи и шляпы. Том повернулся, чтобы увидеть лицо человека, приведенного Эболи.

– Это капитан Люк Джервис, – сообщил Эболи. – Он плавал с твоим отцом и со мной на старом «Пегасе».

Мужчина сразу понравился Тому. Он обладал острыми умными глазами и выглядел как настоящий моряк. Его загорелая кожа была выдублена солнцем и солью.

– У Люка есть быстроходный катер, и он как свои пять пальцев знает каждый дюйм пролива, в особенности французские порты. – Эболи многозначительно улыбнулся. – И может удрать от любого акцизного чинуши или лягушатника.

Том не сразу понял смысл его слов, но тут Эболи продол-жил:

– Если ты ищешь партию хорошего лиможского коньяка, то Люк – тот, кто тебе нужен.

Том усмехнулся, поняв наконец, что перед ним контрабандист. Но в таком случае он действительно мог быстро провезти их по проливу. Суда контрабандистов бывали обычно быстрыми, как хорьки, и такой капитан наверняка умеет лавировать в опасных водах в безлунные ночи, даже в шторм.

Том пожал ему руку:

– Эболи уже объяснил тебе, что нам нужно. Сколько ты возьмешь с нас за это, капитан?

– Я обязан сэру Генри жизнью, и не только, – ответил Люк Джервис и коснулся длинного шрама на своей левой щеке. – Я с него не возьму даже медного фартинга. Услужить ему – честь для меня.

Том не стал задавать вопросов о шраме, а просто поблагодарил капитана.

А потом сказал:

– Эболи тебе сообщит, когда мой отец будет готов покинуть Лондон.

Когда лорд Кортни вернулся после своего первого посещения палаты лордов, Том с первого взгляда понял, чего стоили ему поездка и церемония. Он осторожно отнес отца по лестнице наверх, в спальню в Бомбей-хаусе, и Хэл почти мгновенно заснул.

Том сидел у его постели до вечера, когда лакей принес поднос с ужином.

– Где Уильям? – слабым голосом спросил Хэл, когда Том принялся кормить его с ложки супом.

– Он уехал в банк с мастером Сэмюэлем. Лорд Чайлдс передал долю в трофеях, и он поехал положить деньги на депозит, – ответил Том.

Он не стал говорить о том, с какой скоростью тревога Уильяма из-за возможной смерти отца угасла, как только был получен баронский титул и его переход Уильяму стал неизбежен. Теперь главной своей заботой Уильям счел присмотр за тем, чтобы золото надежно хранилось у банкиров в Стрэнде, где он мог лично контролировать богатство.

– Теперь тебе нужно отдохнуть, отец. Ты должен набраться сил для возвращения домой. Все дела в Лондоне закончены. И чем скорее мы сможем привезти тебя в Хай-Уилд, тем скорее к тебе вернется здоровье.

– Да, Том. – Хэл вдруг оживился. – Я хочу теперь поехать домой. Ты знаешь, что Уильям и Элис уже подарили мне внука? Его назвали Фрэнсисом, в честь твоего деда.

– Да, отец, – кивнул Том. – Уильям мне рассказал.

Уильям постарался как можно яснее донести до Тома, что у него самого теперь есть наследник и титула, и имения, что окончательно отстраняло Тома от семейных дел.

– Я нашел судно, которое отвезет нас в Плимут. Капитана зовут Люк Джервис. Ты его помнишь? Он говорит, ты спас ему жизнь.

Хэл улыбнулся:

– Люк? Отличный парень и добрый товарищ. Я рад слышать, что теперь у него есть свой корабль.

– Всего лишь маленький катер, но очень быстрый.

– Мне бы хотелось отправиться прямо сейчас, Том! – Хэл сжал руку сына. Его лицо вспыхнуло нетерпением.

– Мы должны подождать, пока доктора скажут свое слово.

Прошла еще неделя, пока четыре хирурга весьма неохотно согласились позволить отвезти Хэла на борт «Ворона», суденышка Люка Джервиса.

Они отплыли от причала компании в конце дня, чтобы самую опасную часть пути пройти ночью.

Уильяма с ними не было. Теперь, когда призовые деньги надежно лежали в банке Сэмюэлей в Стрэнде, он спешил вернуться домой, к делам имения.

– Каждый час, который я провожу вне дома, стоит нам денег, отец. Я не доверяю всем этим проходимцам и болванам, которых оставил руководить в мое отсутствие. Я прямо сейчас выезжаю в Плимут. И я встречу твое судно, когда ты приедешь, отец.

* * *

«Ворон» в самом деле оказался таким быстрым, как о нем говорили. И когда они уже шли ночью на юг, Том стоял рядом с Люком Джервисом у руля.

Люк желал узнать все подробности их похода в южные моря и жадно расспрашивал Тома.

– Святой Иисус! Если бы я только знал, я бы подписал контракт с капитаном Хэлом, ни минуты не думая!

– А как же твоя жена и детишки? – ухмыльнулся Эболи, сверкнув в темноте белыми зубами.

– Если бы я ни разу больше не услышал писка этой мелюзги или брани моей доброй женушки, это не разбило бы мое сердце.

Люк затянулся трубкой, и ее красноватый свет упал на его морщинистое, обветренное лицо. Потом он вынул трубку изо рта и ее чубуком показал на восток.

– Видите вон те огни? Это Кале. Я там был три ночи назад, чтобы забрать груз бренди и табака. Кораблей там – как мух на паршивом псе! – Он хищно ухмыльнулся. – Если у человека есть каперский патент, ему незачем тащиться в южные моря, чтобы найти добычу.

– А твою совесть не тревожит, что ты торгуешь с Францией, когда Англия с ней воюет? – удивленно спросил Том.

– Кто-то же должен это делать, – возразил Люк. – Иначе у наших боевых парней не будет ни бренди, ни табачка! А я патриот, да!

Он произнес это очень серьезно, и Том промолчал, но задумался о словах Люка о французских кораблях, заполнивших все порты в проливе.

Когда «Ворон» встал у плимутского причала, Уильям уже ждал их там, сдержав свое обещание. На пристани стоял большой экипаж с отличными рессорами, и слуги стояли наготове, чтобы перенести в него Хэла. Они неторопливо поехали по дороге к Хай-Уилду, и по пути постоянно видели небольшие группы мужчин и женщин – рабочих, шахтеров и фермеров-арендаторов, которые вышли приветствовать вернувшегося домой лорда. Хэл потребовал, чтобы его усадили: он желал, чтобы встречающие могли его видеть. Когда он замечал знакомое лицо, то заставлял кучера остановить карету, чтобы пожать руку этому человеку через окошко.

Когда экипаж наконец вкатил в ворота имения и под колесами захрустел гравий подъездной дороги, все слуги уже стояли на ступенях парадного крыльца. Некоторые женщины заплакали, увидев, в каком состоянии пребывает Хэл, когда лакеи вынесли его из кареты, а мужчины неловко забормотали приветственные слова.

– Да возлюби вас Господь, милорд! Мы так рады, что вы наконец дома!

Элис Кортни, жена Уильяма, ждала их наверху лестницы. Она держала на руках ребенка, крошечное существо с красным сморщенным личиком. Дитя недовольно пискнуло, когда Элис на мгновение положила его на руки Хэла, но Хэл горделиво улыбнулся и поцеловал его в лоб, почти целиком заросший волосами.

Том подумал, что ребенок похож на обезьянку. Потом внимательнее всмотрелся в лицо Элис. Хотя у него не было возможности толком познакомиться с ней, когда она выходила за Уильяма, эта женщина сразу ему интуитивно понравилась.

Он помнил ее хорошенькой и веселой, но теперь с трудом узнал супругу старшего брата. Ее словно окутывало облако меланхолии. Глаза Элис смотрели печально, и хотя ее кожа оставалась чистой и нежной, как персик, женщина выглядела измученной. Когда Хэла внесли в парадную дверь, Элис немного задержалась на крыльце, чтобы поздороваться с Томом.

– Добро пожаловать домой, брат! – Она поцеловала Тома в щеку и присела в реверансе.

– У тебя прекрасное дитя.

Том неловко коснулся маленького личика и тут же отдернул руку, когда малыш снова пискнул.

– Такое же прекрасное, как его мать, – неубедительно закончил он.

– Спасибо, Том, – ответила Элис и улыбнулась, а потом понизила голос так, чтобы ее не смог услышать кто-нибудь из слуг. – Я должна с тобой поговорить, не здесь, но при первой же возможности.

Она быстро отвернулась и передала ребенка кормилице, а Том двинулся вслед за отцом.

Как только у него выдалось время, Том направился по коридору к задней лестнице, но ему пришлось пройти мимо комнаты Дориана. Открыв дверь, Том остановился на пороге, и его укололо тоской при виде этой небольшой комнаты.

Здесь все предстало перед ним так, как оставил его брат. На подоконнике выстроились отряды оловянных солдатиков в нарядных мундирах, а над кроватью висел воздушный змей, который Том сделал для братишки.

Воспоминания оказались слишком болезненными. Том тихо закрыл дверь и проследовал дальше.

Проскользнув через кухню и конюшенный двор, он легко взбежал вверх по холму, к церкви.

В склепе царили тьма и холод. Лишь тонкий луч солнечного света прорывался внутрь сквозь отверстие в центре сводчатого потолка.

Том с облегчением увидел, что сундук с останками его деда стоит у дальней стены, рядом с каменным саркофагом, давно приготовленным как место упокоения сэра Фрэнсиса. Сундук проделал долгий путь от Бомбея и мыса Доброй Надежды и благополучно добрался сюда. Том подошел к гробу и, положив ладонь на его крышку, прошептал:

– Добро пожаловать домой, дед! Здесь тебе будет намного удобнее, чем в той пещере в далеких и диких землях.

Потом он прошел вдоль ряда каменных гробниц, пока не очутился у одной из них в середине. Остановившись перед ней, он вслух прочитал надпись: «Элизабет Кортни, жена Генри и мать Дориана. Ее забрало море в расцвете сил. Да покоится она в мире!»

– Дориана сейчас здесь нет, – сказал Том. – Но он скоро вернется. Я клянусь в этом.

Потом он прошел к гробнице своей матери и наклонился, чтобы поцеловать каменные губы ее изображения. Затем опустился перед ней на колени.

– Я наконец дома, мама, и с Гаем тоже все в порядке. Он сейчас в Индии, работает на компанию. Он женился. Тебе бы понравилась Кэролайн, его жена. Она очень хорошенькая, и у нее чудесный голос.

Том разговаривал с матерью, как будто она была жива и слышала его, и оставался перед ее саркофагом до тех пор, пока солнечный луч на каменных стенах не совершил полный круг и наконец не погас, оставив склеп в полной темноте.

Том ощупью вернулся к лестнице и вышел в сумерки.

Он стоял и смотрел с холма вниз, на темнеющий ландшафт, который так хорошо помнил, но теперь этот пейзаж казался ему чужим… За невысокими холмами Том видел далекое море. Оно словно манило его, подмигивая огнями порта. Тому казалось, что он отсутствовал целую вечность, но это его не удовлетворило, он чувствовал беспокойство, поглощенный потребностью двигаться дальше. Где-то там скрывалась Африка, и именно к ней рвалось сердце Тома.

– Хотелось бы мне знать, – прошептал Том, глядя с холма, – буду ли я когда-нибудь снова счастлив в этом месте…

Когда он спустился вниз, строения выглядели густыми тенями, маячившими в вечернем тумане, что наползал на лужайки. Том резко остановился у стены, заметив призрачную фигуру под широко раскинувшимися ветвями одного из старых дубов, которые могучими рядами выстроились вдоль лужаек. Это была женская фигура в белой одежде. Тома вдруг пробрало суеверным страхом, потому что она казалась нереальной, похожей на привидение.

Насчет призраков, посещавших Хай-Уилд, ходило много легенд.

Когда Том и Гай были совсем еще мальчишками, их няня постоянно пугала их подобными сказками.

– Я не позволю напугать себя какому-то привидению, – решил Том и, собрав всю свою храбрость, направился к белой девушке.

Она как будто не замечала его приближения, пока Том не оказался совсем рядом. Тогда она вскинула голову и в испуге посмотрела на него; Том увидел, что это всего лишь Элис. Но в то самое мгновение, когда он ее узнал, Элис подхватила юбки и бросилась к дому.

– Элис! – окликнул ее Том, бросаясь вслед.

Элис не оглянулась, лишь побежала быстрее. Том догнал ее на гравийной дорожке перед фасадом дома и схватил за руку.

– Элис, это же я, Том! – выдохнул он. – Не бойся!

– Отпусти меня! – полным ужаса голосом произнесла женщина и посмотрела вверх, на окна дома, где уже приветливо сиял желтый свет.

– Но ты хотела со мной поговорить, – напомнил ей Том. – Что ты собиралась мне сказать?

– Не здесь, Том. Он увидит нас вместе.

– Билли? – изумился Том. – И что тут такого?

– Ты не понимаешь. Ты должен меня отпустить.

– Я не боюсь Черного Билли, – с юношеской самоуверенностью заявил Том.

– А следовало бы, – ответила Элис, высвободила руку и легко взбежала по ступеням в дом.

Том, стоя на подъездной дороге, проводил ее взглядом. И уже собирался отвернуться, когда что-то заставило его посмотреть вверх.

Его старший брат стоял у одного из высоких окон спальни на втором этаже. Свет падал ему в спину, и он выглядел просто стройным элегантным силуэтом. Оба они замерли на долгое мгновение, но наконец Том нетерпеливо взмахнул рукой и последовал в дом.

Том был в своей спальне, когда до него донесся слабый звук, казавшийся совершенно неуместным даже в этом старом доме, где постоянно слышалось потрескивание бревен и под крышей гудел ветер. Том замер, не закончив развязывать шейный платок, и склонил голову набок, прислушиваясь. Через несколько секунд звук повторился, похожий на голос кролика, попавшегося в силок: высокий и жалобный… Том подошел к окну и отодвинул шпингалет. Когда он распахнул ставни и в комнату ворвался ночной бриз, крик стал громче. Том понял, что это голос человека. Женский плач, прерываемый низким мужским голосом.

Том высунулся из окна. Теперь он понял, что звуки доносятся с этажа ниже, где находились главные, хозяйские комнаты.

Внезапно голоса умолкли, и Том уже собирался снова закрыть окно, но тут до него донесся звук удара. Удар наверняка был сильным, судя по четкости его звука, и сердце Тома сжалось, когда опять раздался женский голос. На этот раз это был такой пронзительный крик боли, что Том прекрасно понял, кто его издал.

– Свинья! – выпалил он и бросился к двери.

В одной рубашке, с болтающимся на шее наполовину развязанным платком, он промчался по коридору к лестнице и сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Очутившись перед дверью в апартаменты отца, помедлил.

Двустворчатая дверь оказалась широко открыта, и Том увидел в дальнем конце комнаты фигуру Хэла, лежавшую под расшитым одеялом на кровати с отодвинутым пологом. Хэл сидел, опираясь на подушки. Он настойчиво окликнул Тома, когда тот хотел пройти мимо открытой двери.

– Нет, Том. Иди сюда!

Том не обратил внимания на призыв отца и побежал дальше, к двери комнат Уильяма. Он дернул ручку двери, но дверь оказалась заперта, и он заколотил в нее сжатыми кулаками.

– Открой, чертов урод Билли! – закричал он.

За дверью воцарилась тишина. Том уже глубоко вздохнул, чтобы закричать снова, но тут дверь тихо отворилась, и в проеме возник Уильям, закрывая своим телом нечто внутри, чтобы Том не смог ничего увидеть.

– Что тебе нужно? – спросил Уильям. – Как ты вообще смеешь являться сюда и орать перед дверью моих личных комнат?

Он тоже был в одной рубашке, но его лицо то ли от гнева, то ли от напряжения налилось темной краской, а глаза горели яростью.

– Убирайся, наглый щенок!

– Я хочу поговорить с Элис.

Том упрямо стоял на месте.

– Ты уже говорил с ней этим вечером. Элис занята. Ты не можешь увидеть ее сейчас.

– Я слышал, как кто-то плакал.

– Это не здесь. Может, ты слышал чайку или ветер под крышей.

– У тебя кровь на рубашке.

Том ткнул пальцем в крошечное пятнышко на белом рукаве рубашки брата. Уильям посмотрел на него и сквозь ярость холодно улыбнулся. Потом поднял правую руку, которую до этого держал за спиной, и облизнул разбитые, вздувшиеся костяшки пальцев.

– Да, я прищемил руку дверью шкафа.

– Я должен увидеть Элис.

Том попытался проскочить мимо брата, но тут изнутри донесся голос Элис:

– Том, пожалуйста, уходи. Я не могу сейчас с тобой поговорить. – Голос женщины звучал хрипло и прерывисто от слез и боли. – Прошу, Том, послушай моего мужа. Ты не можешь сюда войти.

– Теперь ты мне веришь? – презрительно бросил Уильям. – Элис не желает тебя видеть.

Он отступил назад и закрыл дверь.

Том нерешительно потоптался перед ней. Он уже поднял было руку, чтобы снова постучать, но его остановил голос отца.

Хэл снова звал его:

– Том, иди сюда! Ты мне нужен.

Том отвернулся от двери спальни брата и пошел к отцу:

– Отец, я слышал…

– Ты ничего не слышал, Том. Ничего.

– Но я слышал! – возразил Том напряженным от гнева голосом.

– Закрой дверь, Том. Я должен кое-что тебе сказать.

Том выполнил веление отца и вернулся к кровати с балдахином.

Хэл тихо заговорил:

– Ты должен на всю оставшуюся жизнь запомнить одну вещь, Том. Ты никогда не должен вмешиваться в дела мужа и жены. Элис – собственность Уильяма, он может делать с ней все, что пожелает, а если ты попытаешься встать между ними, он имеет полное право убить тебя. Так что ты ничего не слышал, Том.

Когда пришло время ужина, Том все еще кипел гневом.

На длинном полированном столе стояли три прибора, и Уильям уже сидел во главе.

– Ты опоздал, Томас, – сказал он, улыбаясь.

Уильям выглядел расслабленным и красивым, на его шее висела толстая золотая цепь, на груди красовалась яркая рубиновая брошь.

– Мы в Хай-Уилде садимся за стол ровно в восемь. Так что, пожалуйста, прояви уважение к обычаям этого дома, пока ты здесь гостишь.

– Хай-Уилд – мой дом, – ледяным тоном возразил Том. – Я не гость.

– С этим можно поспорить, у меня на это другой взгляд.

– Где Элис? – Том демонстративно посмотрел на пустое место слева от Уильяма.

– Моей жене нездоровится, – спокойно ответил Уильям. – Так что сегодня она к нам не присоединится. Пожалуйста, садись.

– Может, это покажется странным, но я совсем не хочу есть. Что-то тут вокруг такое, что лишило меня аппетита. Так что я не стану сегодня с тобой ужинать, братец Уильям.

– Как пожелаешь.

Уильям пожал плечами и сосредоточился на высоком бокале с красным вином, который поставил перед ним дворецкий.

В его нынешнем настроении Том не доверял себе, чувствуя, что не может провести вечер в одном доме с братом. Надев плащ, он ушел к конюшням. Там он позвал конюхов, которые тут же скатились вниз по лесенке из своего жилища на чердаке и оседлали для него одну из лошадей.

Первую милю Том пронесся галопом, стоя на стременах и гоня лошадь в темноту. Ночной воздух слегка остудил его, и Том, пожалев животное, позволил ему бежать легкой рысью по дороге к Плимуту.

Том нашел Эболи и Люка Джервиса в пивной «Королевский дуб» рядом с портом. Они с неподдельной радостью приветствовали его, и Том выпил первую кружку эля залпом, не отрывая ее от губ.

Позже он взобрался по задней лестнице в маленькую комнатку, выходившую окном на залив, вместе с хорошенькой смешливой девицей, которая помогала ему удержаться на ногах и не позволяла свалиться с лестницы спиной вперед.

В свете лампы ее нагое тело казалось очень белым, а ее объятия были теплыми и пылкими. Она смеялась на ухо Тому, и он наконец избавился от гнева. Потом она снова хихикала, отказываясь от монеты, которую он ей протягивал.

– Это мне следовало бы вам заплатить, мастер Том! – заметила она. В городе почти все знали Тома с самого детства. – Вы таким чудесным парнем стали! А мне уже много месяцев ни с кем не было так хорошо!

Еще позже Эболи не позволил Тому принять вызов от еще одного слишком хорошо отдохнувшего моряка; Эболи вытащил его из таверны, посадил на лошадь и повел ее к Хай-Уилду. Том, шатаясь в седле, распевал во все горло.

На следующее утро Том отправился верхом к вересковой пустоши с битком набитой седельной сумкой. Эболи ждал его у перекрестка – его темная экзотическая фигура маячила в густом тумане. Он подвел свою лошадь к лошади Тома.

– Думаю, добропорядочные жители Плимута предпочли бы нападение французов твоему вчерашнему визиту. – Он покосился на Тома. – Ты как себя чувствуешь после вчерашнего, Клебе?

– Да я спал как младенец, Эболи. С чего мне чувствовать себя плохо?

Том попытался улыбнуться, но это плохо получилось. Его глаза все еще оставались покрасневшими.

– Что ж, для юности это нормально. – Эболи покачал головой в насмешливом удивлении.

Усмехнувшись, Том пришпорил коня и перемахнул через живую изгородь. Эболи поспешил за ним, и они поскакали вдоль холма к роще темных деревьев, приютившихся в распадке.

Наконец Том остановил лошадь. Спешившись, он привязал животное к одной из ветвей и быстро направился к поляне, на которой стояли многовековые камни, поросшие мхом.

Легенда гласила, что эти камни отмечают могилы неких древних людей, похороненных здесь в незапамятные времена.

Том выбрал между ними подходящее место, позволяя не голове, а ногам вести его. Наконец он топнул по мягкому торфу.

– Здесь! – решил он.

Эболи шагнул к нему с лопатой в руках. Вонзив лопату глубоко в землю, он начал копать.

Когда Эболи остановился, чтобы передохнуть, Том занял его место.

Наконец яма стала глубиной по пояс. Выбравшись из нее, Том вернулся к привязанной лошади. Расстегнув пряжку и откинув верх седельной сумки, он осторожно достал из нее нечто, завернутое в ткань. Поставив груз на землю рядом с ямой, Том снял ткань. Под ней оказался большой широкогорлый кувшин. Сквозь стекло на Тома смотрела с язвительной насмешкой голова аль-Ауфа.

– Ты прочитаешь молитву о мертвом, Эболи? Твой арабский лучше моего.

Эболи начал читать молитву, и его сильный низкий голос странным эхом разносился по темной роще.

Когда Эболи умолк, Том снова завернул кувшин в ткань, скрыв его жуткое содержимое, и опустил на дно приготовленной для него ямы.

– Ты был храбрым человеком, аль-Ауф. Пусть твой Аллах простит тебе твои грехи, потому что они многочисленны, тяжелы и достойны сожаления.

Они засыпали могилу землей и утоптали почву. А потом уложили сверху зеленый дерн, чтобы скрыть потревоженное место.

Вернувшись к лошадям, они вскочили в седла. И Эболи в последний раз оглянулся на рощу.

– Ты убил его в битве один на один, – негромко сказал он, – и ты обошелся с его телом уважительно. Ты становишься настоящим воином, Клебе.

Они развернули лошадей и вместе поехали через пустошь к морю.

Хэл Кортни как будто осознал, что из песочных часов его жизни просыпаются последние песчинки. Его мысли то и дело возвращались к смерти. Оставаясь в постели, он вызвал из города мастера-каменотеса и показал ему свой рисунок собственного надгробия.

– Я отлично понял, чего вы от меня хотите, милорд.

Каменотес был седым, но крепким; каменная пыль въелась во все поры его кожи, окрасив ее в серый цвет.

– Конечно, ты понял, Джон, – кивнул Хэл.

Этот человек был настоящим художником резца. Он изготовил саркофаги для отца Хэла и для всех его жен. И вполне естественно, что он проявит все свое мастерство для хозяина Хай-Уилда.

Потом Хэл приказал, чтобы похороны его отца провел епископ. Телу сэра Фрэнсиса надлежало наконец упокоиться в саркофаге, который Джон, мастер-каменотес, приготовил для него почти два десятилетия назад.

Церковь наполнилась членами семьи и теми, кто знал сэра Фрэнсиса Кортни. Слуги и рабочие из имения, одетые в лучшую одежду, тоже пришли, усевшись в задних рядах.

Хэл сидел в середине прохода, в специальном кресле, приспособленном для него столярами имения: с высокими подлокотниками, которые поддерживали Хэла, и с крепкими ручками снаружи по четырем углам, чтобы кресло могли нести четверо сильных лакеев.

Остальные члены семьи Кортни сидели в первом ряду.

Здесь было с десяток кузенов и кузин, дядюшек и тетушек, а также прочая родня. Уильям сидел ближе всех к отцу, и Элис – рядом с ним. Она впервые появилась на людях после той ночи, когда Том пытался ворваться в их личные апартаменты.

Элис надела траурное черное платье, ее лицо скрывалось под густой темной вуалью.

Но когда она приподняла вуаль, чтобы промокнуть платком глаза, Том наклонился вперед и увидел, что ее лицо сбоку распухло, глубокий порез на губе покрылся черной коркой, а старый уродливый синяк на щеке уже побледнел, переливаясь фиолетовыми и зелеными тонами. Элис почувствовала взгляд Тома и поспешно опустила вуаль.

На скамье по другую сторону прохода сидели почетные гости: четыре рыцаря ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

Николас Чайлдс и Освальд Хайд приехали из Лондона вместе. Отец Элис, Джон Гренвиль, прискакал из собственного огромного поместья, граничившего с Хай-Уилдом, со своим младшим братом Артуром.

После церемонии все вернулись в большой дом на поминальный пир. Семья и почетные гости ели в главной столовой, а для простого люда в конюшенном дворе установили временные столы, ломившиеся от еды и напитков.

Хэл проявил щедрое гостеприимство, и из погребов Хай-Уилда достали такое количество вин, что уже до полудня двое пэров были вынуждены удалиться в гостевые спальни, чтобы отдохнуть. А епископ оказался настолько утомлен исполнением своих обязанностей и отличным кларетом, что спускаться по главной лестнице ему помогали двое лакеев, а он останавливался каждые несколько ступеней, чтобы одарить благословениями скорбящих, собравшихся внизу и наблюдавших за его продвижением.

Кутилы в конюшенном дворе, на славу угостившись пенным сидром, устроились отдыхать у живых изгородей и в сене. Отовсюду слышались то храп, то хихиканье молодых пар, чуть более сдержанных в возлияниях и потому способных заняться другими делами.

В сумерках четыре рыцаря ордена спустились из гостевых спален, в разной мере придя в себя после поминок, и забрались в ожидавшие их кареты. Маленькая кавалькада выехала из двора и вслед за первой каретой, в которой сидели Хэл и Том, снова направилась вверх по холму к церкви.

В крипте обычно проходили ритуалы ордена. Мозаика на полу изображала пятиконечную звезду, а в центре стояли три бронзовые чаши, содержавшие в себе древние элементы: огонь, землю и воду. Свет огня, горевшего в жаровнях, танцевал на каменных стенах, бросая зловещие тени по углам за рядом гробниц.

Кресло Хэла уже стояло наготове у двери церкви.

Как только его усадили, его братья-рыцари понесли кресло вниз по ступеням в крипту и поставили в центр пентаграммы; три чаши теперь окружали Хэла.

Том в простой белой одежде послушника ждал в одиночестве в нефе церкви наверху, молясь перед алтарем в свете факелов, укрепленных на стенах. Он слышал слабо доносившиеся снизу голоса рыцарей, когда они открывали собрание Ложи первой ступени. Потом раздались тяжелые шаги на каменных ступенях, и граф Эксетер, поручитель Тома, появился, чтобы позвать его.

Том следом за ним спустился вниз, где его ждали в священном кругу остальные рыцари.

Они держали в руках обнаженные мечи, каждый из них надел золотые кольца и цепи – знаки рыцарей-мореходов, навигаторов первой ступени ордена. Том опустился на колени на краю пентаграммы и попросил позволения войти.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

– Кто желает войти в ложу Храма ордена Святого Георгия и Священного Грааля? – спросил Тома отец; он говорил прерывисто, как человек, только что вытащенный из воды.

– Послушник, который просит о посвящении в тайны Храма.

– Вход опасен для твоей вечной жизни, – предупредил его отец.

Слабый голос Хэла сделал предостережение еще более острым.

Поднявшись на ноги, Том переступил через мозаичную линию, обозначавшую границу мистического круга. Он не ожидал, что испытает какие-то особые чувства, но внезапно содрогнулся, ощутив пробежавший по спине холод.

– Кто ручается за этого новичка? – спросил Хэл.

Граф громко ответил:

– Я ручаюсь.

Хэл оглянулся на сына, и его мысли вдруг умчались к вершине холма в дикой, неукрощенной земле далеко за экватором, где он много лет назад приносил такие же клятвы.

Хэл посмотрел на каменный саркофаг, в котором лежало наконец тело его отца. И улыбнулся почти мечтательно, подумав о непрерывности цепи рыцарства, связывавшей одно поколение с другим. Он ощущал собственную смертность как некоего пожирающего людей зверя, что подкрадывался к нему из темноты. «Мне будет легче встретиться с тьмой, когда я вручу будущее моего сына в его собственные руки», – подумал он.

И это будущее как будто слилось с прошлым перед его глазами. Хэл увидел тени знакомых ему людей: врагов, с которыми он сражался, мужчин и женщин, которых он любил, и все они давно покинули этот свет, а рядом с ними маячили те, кого он тоже знал, но кто еще не ушел в туман дней…

Граф осторожно протянул руку и коснулся плеча Хэла, призывая его вернуться к настоящему. Хэл встрепенулся и снова посмотрел на Тома.

– Кто ты таков? – продолжил он длинный ритуал.

– Томас Кортни, сын Генри и Маргарет…

Хэл почувствовал, как на его глаза наворачиваются слезы при воспоминании о женщине, которую он так сильно любил. Грусть пронизала всю его душу. Хэл ощутил полное изнеможение, ему хотелось отдохнуть, но он знал, что не сможет этого сделать, пока не исполнит возложенную на него задачу. Он снова встряхнулся и подал Тому голубой Нептунов меч, который унаследовал от своего собственного отца. Свет факелов полыхнул на золотой инкрустации клинка и сверкнул в глубине сапфира на эфесе.

– На этом мече ты подтверждаешь догматы твоей веры.

Том коснулся лезвия и мерно заговорил:

– Это то, во что я верую и буду защищать собственной жизнью. Я верю, что нет ничего, кроме святой Троицы, вечного Отца, вечного Сына и вечного Святого Духа.

– Аминь! – хором произнесли рыцари-мореходы.

– Я верую в единую церковь Англии…

Вопросы и ответы продолжали звучать, пока не начали догорать факелы.

Каждый вопрос содержал в себе часть кодекса ордена, почти полностью заимствованного из кодекса рыцарей-тамплиеров.

Катехизис заключал в себе историю тамплиеров. Он напоминал о том, как в 1312 году бедные рыцари Христовы и храм Соломона подверглись нападению и были уничтожены королем Франции Филиппом в соответствии с буллой послушного ему папы Клемента Борджиа.

Огромное состояние тамплиеров и их земли были конфискованы короной, а их магистр подвергнут пытке и сожжен.

Однако тамплиеры-мореходы, предупрежденные своими союзниками, ускользнули в пролив и скрылись в море.

Направившись в Англию, они попросили защиты у короля Эдуарда.

С тех пор они открыли свои ложи в Шотландии и в Англии под другими названиями, но на прежней основе ордена.

Наконец вопросы закончились и все ответы были получены.

Том преклонил колени, и рыцари встали возле него в круг. Они положили одну ладонь на его склоненную голову, а другую – на рукоять Нептунова меча.

– Томас Кортни, мы приветствуем тебя в кругу рыцарей Священного Грааля, и мы принимаем тебя как нашего брата, рыцаря Храма ордена Святого Георгия и Священного Грааля!

Они подняли его на ноги и по очереди обняли. Все это являлось частью древнего ритуала, но когда Том наклонился и поцеловал отца, Хэл отступил от освященного временем порядка. Он вложил рукоять Нептунова меча в ладонь Тома и сжал на ней пальцы сына:

– Теперь он твой, сын. Держи его с храбростью и честью.

Том знал, что этот прекрасный клинок представлял собой одну из самых больших драгоценностей отца. И он не мог найти слов, чтобы выразить свою благодарность, а просто заглянул в глаза Хэла. И увидел, что его отец действительно понял безмолвное послание любви и долга, которое Том пытался ему передать.

После того как приехавшие на похороны сэра Фрэнсиса гости и рыцари ордена разъехались, Хай-Уилд затих и казался пустынным. Элис почти все время проводила в своих комнатах. Том лишь раз ее видел, когда она в одиночестве скакала верхом по вересковой пустоши, но, пока он издали за ней наблюдал, он вспоминал последствия их предыдущей краткой встречи и не попытался приблизиться к ней.

Уильям постоянно был занят делами имения, он то уезжал в контору оловянной шахты, то совещался с управляющим, то объезжал имение, высматривая тех, кто притворялся больным или просто плохо работал.

Всех провинившихся наказывали кнутом и изгнанием из имения. Вечером Уильям возвращался домой, чтобы провести час с отцом до ужина, который подавался ровно в восемь. Уильям ужинал один, потому что Элис к нему не присоединялась, а Том всегда находил предлог поесть у себя в комнате или в одной из местных харчевен, с Эболи и Люком Джервисом, Недом Тайлером и Элом Уилсоном – более приятной компании он не смог бы найти.

Шли месяцы, и Томом все сильнее овладевали беспокойство и нетерпение. Когда Уильяма не было дома, Том почти все время проводил с отцом. Он переносил Хэла в библиотеку и усаживал в кресло во главе длинного дубового стола, а потом приносил карты, собранные Хэлом, и книги, которые просил отец. Они расстилали карты на столе и с жаром изучали их, обсуждая все детали путешествия, которое, как понимал Том, его отец уже не совершит.

Мастер Уэлш сидел в дальнем конце стола с новенькими очками на носу и записывал то, что диктовал ему Хэл. Они тщательно рассчитывали количество запасов и снаряжения, которые им могли понадобиться, и составляли список команды для нового похода в Индийский океан.

– Два корабля, – решил Хэл. – Не такие большие, как «Серафим» или «Минотавр». Быстрые корабли с хорошими мореходными качествами, но отлично вооруженные, потому что нам, безусловно, придется снова сражаться с язычниками. И осадку они должны иметь не слишком большую, потому что нам, возможно, придется вести их по дельтам рек Берега Лихорадок и даже вверх по самим рекам.

– Я отправлю Неда Тайлера и Эла Уилсона присмотреть подходящие суда, – пылко вставил Том. – Они могут проехать вдоль побережья и заглянуть в каждый порт между Плимутом и Маргитом. Но на континенте война, так что, пожалуй, отыскать нужные корабли окажется не самым легким делом.

– Если у тебя есть золото, чтобы платить, ты удивишься, с какой легкостью все найдется, – возразил Хэл. – Если я истрачу все до фартинга из тех трофеев, что мы получили в награду, чтобы отвоевать Дориана у арабов, это будут правильно потраченные деньги.

– Мы можем развесить небольшие афишки, – предложил мастер Уэлш.

– Хорошая идея, – одобрил Хэл.

– А еще мы могли бы попросить у лорда Чайлдса какой-нибудь корабль компании, – отвлекся от карты Том.

– Нет, – покачал головой Хэл. – Если Чайлдс узнает, что мы собираем эскадру и хотим отправиться во владения компании, он изо всех сил постарается нам помешать. Компания категорически выступает против того, что называет посторонней торговлей, и не желает даже видеть свободные корабли в своих водах.

День за днем они продолжали строить планы и обсуждать все детали. Потом, через пятнадцать дней после того, как Том отправил Неда Тайлера и Эла Уилсона вдоль побережья на поиски нужных судов, они вернулись с вестью, что нашли один корабль. Он идеально подходил для их задач, но владельцы запросили за него преступно огромную сумму в семь тысяч фунтов. Тайлер и Уилсон привезли с собой договорное письмо для подписи Хэлу и просьбу владельцев о том, чтобы им заплатили банковским чеком.

Хэл тщательно расспросил о состоянии и качествах корабля, потом закрыл глаза и сидел молча так долго, что Том начал тревожиться:

– Отец!

Вскочив со стула, он приблизился к Хэлу и коснулся щеки отца. Та пылала жаром.

– Его милость плохо себя чувствует. Помогите-ка мне, парни. Мы должны отнести его в постель.

Даже мастер Уэлш ухватился за кресло, когда они поспешно понесли Хэла вверх по лестнице.

Когда его наконец уложили в постель, Том отправил Эболи в Плимут за доктором Рейнольдсом, который жил в городе. Потом отпустил Неда Тайлера и остальных, велев им ждать внизу. Когда все вышли, он закрыл дверь спальни и остался наедине с отцом. Отогнув одеяло, Том с тревогой начал разматывать бинты на культях отцовских ног.

К этому времени Хэл уже весь горел от внезапно начавшейся лихорадки и что-то бессвязно бормотал. Когда Том снял последние бинты, он увидел, что шрам на одной ноге снова открылся, что из него сочится желтый гной. Знакомый запах разложения наполнил спальню, и Том понял, что снова началось глубинное воспаление, но на этот раз куда более сильное, чем прежде. На всем обрубке ноги выступили зловещие красные полосы сосудов, словно Хэла отхлестали кнутом. Доктор Рейнольдс предупреждал Тома о возможности подобного развития событий, и теперь Том дрожащими пальцами коснулся отцовского паха, боясь того, что мог обнаружить. Пах раздулся и стал твердым, как ореховая скорлупа, и Хэл застонал от боли при прикосновении руки сына.

– Это газовая гангрена, – подтвердил доктор Рейнольдс, как только приехал. – На этот раз я не могу его спасти.

– Но разве нельзя совсем ее отрезать, эту ногу? – закричал Том. – Разве вы не можете выпустить гной, как уже делали прежде?

– Воспаление зашло слишком высоко. – Рейнольдс провел кончиками пальцев по угрожающим красным линиям, которые продолжали проступать на нижней части живота Хэла.

– Вы должны что-то сделать, что-то придумать! – умолял Том.

– Нет, гангрена сжигает его тело, как огонь сухую траву. Ваш отец умрет уже к утру, – просто ответил доктор Рейнольдс. – Вам следует послать за старшим братом, чтобы он мог отдать последний долг уважения.

Том отправил Эболи на поиски Уильяма, но тот уехал на главную шахту рудника в Ист-Рашвулд. Эболи ждал до вечера, пока старший сын Хэла выберется на поверхность.

Когда Уильям услышал о внезапном ухудшении состояния отца, он галопом помчался домой. И ворвался в спальню Хэла с таким озабоченным видом, что Том подумал: такое выражение легко можно принять за горячее нетерпение…

– Как он? – резко спросил Уильям у доктора Рейнольдса.

– С грустью должен сообщить, что его светлость быстро угасает.

Уильям, не обращая внимания на Тома, опустился на колени у отцовской постели.

– Отец, это я, Уильям… Ты меня слышишь?

Хэл пошевелился при звуке его голоса, но глаз не открыл.

– Поговори со мной, – настаивал Уильям.

Но дыхание Хэла уже стало коротким и неглубоким.

– Он уходит, – пробормотал Уильям.

Том бросил на него пронзительный взгляд. Ему показалось, что он поймал нотку удовлетворения в голосе брата.

– Да, Билли, ждать осталось недолго, – согласился он бесстрастным тоном. – К утру ты станешь лордом Кортни.

– Ты просто отвратительная мелкая жаба! – огрызнулся Уильям. – Ты мне дорого заплатишь за свои насмешки!

В течение последующего часа ни один из них не произнес ни слова. Вдруг Уильям поднялся с колен.

– Восемь часов, я умираю от голода. Я весь день ничего не ел. Ты пойдешь ужинать?

– Я останусь здесь. – Том не взглянул на Уильяма. – Он может очнуться, и мы ему понадобимся.

– Рейнольдс нас позовет. Из столовой сюда подняться минуты хватит.

– Ты иди, Билли. Я тебя позову, – пообещал Том, и Уильям направился к двери.

Вернулся он через полчаса, вытирая губы льняной салфеткой, которую прихватил с собой.

– Как он? – В вопросе прозвучала странная робость.

– По тебе он не скучал, – ответил Том. – Не беспокойся, Билли. Он не может лишить тебя наследства за то, что ты хорошо поужинал.

Они продолжили долгое бдение, сидя по обе стороны кровати, а Рейнольдс, не раздеваясь, прилег на койку в гардеробной и тихо захрапел.

Весь большой дом как будто сдерживал дыхание, а ночь снаружи стала такой тихой и неподвижной, что Том слышал звон часов на колокольне церкви на холме, отбивавших каждый час.

Когда они пробили час ночи, Том посмотрел на Уильяма, сидевшего по другую сторону кровати с балдахином. Голова старшего брата упала на постель, Уильям громко сопел.

Том коснулся ладонью лба отца. Ему показалось, что он стал немного прохладнее. Возможно, лихорадка опять отступала, как уже случалось прежде. Впервые за всю ночь Том ощутил слабую надежду.

Хэл шевельнулся при его прикосновении и открыл глаза:

– Ты здесь, Том?

– Да, отец, я здесь, – ответил Том, стараясь, чтобы его голос прозвучал бодро. – С тобой все будет хорошо. Мы отправимся в плавание вместе, как и собирались.

– Мне с тобой уже не плавать, сынок.

Хэл наконец принял то, что Том давно уже знал.

– Это путешествие тебе придется совершить самому.

– Но я хочу… – начал было Том, однако отец сжал его руку.

– Не трать время на отрицание, – прошептал он. – Его осталось слишком мало. Дай слово, что ты найдешь Дориана, ради меня.

– Даю слово, как я дал его Дориану.

Хэл вздохнул и снова закрыл глаза. Том с ужасом подумал о худшем, но глаза Хэла опять открылись.

– Уильям… где Уильям?

Звук собственного имени разбудил Уильяма, он поднял голову:

– Я здесь, отец.

– Дай мне правую руку, Уильям, – потребовал Хэл. – И ты, Том, тоже.

Братья подали отцу руки, и он продолжил:

– Уильям, ты ведь знаешь, какая ужасная судьба постигла твоего младшего брата?

– Да, отец.

– Я возложил на Тома долг найти и спасти его. Том дал обещание. Теперь я возлагаю долг и на тебя тоже. Ты слушаешь, Уильям?

– Да, отец.

– Я возлагаю на тебя священный долг сделать все, что в твоих силах, чтобы помочь Тому отправиться в поход и спасти Дориана. Ты снабдишь его кораблями, необходимыми ему. Ты заплатишь за команду, за припасы и все остальное. Ты ни в чем не станешь ограничивать Тома, ты последуешь тем планам, которые мы с Томом составили вместе.

Уильям кивнул:

– Я понимаю, чего ты желаешь, отец.

– Тогда поклянись мне! – потребовал Хэл, повысив голос. – Времени осталось слишком мало.

– Клянусь, – произнес Уильям тихо и искренне.

– Вот и слава богу, – пробормотал Хэл.

Он замолк на какое-то время, словно готовясь к последнему усилию. Но при этом с удивительной силой сжимал руки сыновей. Наконец Хэл заговорил:

– Вы братья. Братья никогда не должны быть врагами. Я хочу, чтобы вы забыли прежние ссоры, разделявшие вас, и ради моей души стали братьями в полном смысле этого слова.

Уильям и Том молчали, не глядя ни на Хэла, ни друг на друга.

– Это моя последняя воля. Прошу, исполните ее, – умоляюще произнес Хэл.

Том открыл рот первым.

– Я готов забыть все, что было в прошлом. И в дальнейшем стану уважать и любить Уильяма, как он того заслуживает.

– Большего я и просить не могу, – выдохнул Хэл. – Твоя очередь, Уильям. Поклянись мне.

– Если Том сдержит свое слово, я отвечу ему таким же уважением и такой же любовью, – сказал Уильям, по-прежнему не глядя на Тома.

– Спасибо тебе. Спасибо вам обоим, – прошептал Хэл. – А теперь побудьте со мной то недолгое время, что нам осталось провести вместе.

Ночь тянулась долго. Не раз и не два Тому казалось, что Хэл отошел, но, когда он приближал ухо к губам отца, улавливал легкое хриплое дыхание.

Потом он, вероятно, задремал, потому что вдруг услышал пение петухов на конюшенном дворе. Том виновато вздрогнул и посмотрел через кровать на Уильяма; тот упал на постель и тихо похрапывал. Лампа совсем выгорела, но за гардинами виднелись первые бледные признаки рассвета.

Том коснулся щеки отца и с болезненным уколом стыда почувствовал, что та холодна. Том провел пальцами по горлу Хэла, ища пульс. Но его не было, как и других признаков жизни.

«Я должен был бодрствовать. Я под самый конец подвел его…»

Том наклонился и поцеловал отца. По его щекам потекли слезы, падая на лицо Хэла. Краем простыни Том вытер их и еще раз поцеловал Хэла.

Он выжидал почти полчаса, пока свет в спальне не стал ярче. Потом осмотрел себя в зеркале на дальней стене, удостоверяясь, что совладал со своим горем.

Он не хотел, чтобы Черный Билли увидел его таким растерянным.

Лишь после этого он протянул руку через кровать и сжал плечо старшего брата:

– Проснись, Билли. Отец ушел.

Уильям поднял голову и непонимающе уставился на Тома. В тусклом свете раннего утра его глаза выглядели мутными и рассредоточенными.

Потом он перевел взгляд на бледное лицо Хэла.

– Значит, наконец все кончилось, – сказал он.

Неловко поднявшись на ноги, он потянулся:

– Милостивый Иисус, старый пират отжил свое. Я думал, он никогда не уступит мне место.

– Отец умер! – Том подумал, что Уильям просто ничего не понял.

Ведь даже Черный Билли не мог быть настолько бессердечным!

– Нам лучше позвать Рейнольдса, чтобы окончательно убедиться, а потом отнести отца в его чудесную новую гробницу, пока он не передумал.

Уильям улыбнулся собственной мрачной шутке, а потом громко позвал хирурга, который появился из гардеробной, не до конца еще проснувшись.

Он быстро осмотрел Хэла, прислушался к губам, ища признаки дыхания, потом просунул ладонь под рубашку, чтобы пощупать сердце. Наконец Рейнольдс покачал головой и посмотрел на Уильяма:

– Да, милорд, ваш отец действительно скончался.

Тома ошеломило, как быстро и просто все произошло. Билли теперь стал бароном Дартмутским.

– Вы желаете, чтобы я занялся подготовкой к погребению, милорд?

– Разумеется, – кивнул Уильям. – Сам я буду слишком занят. Мне за многим нужно присмотреть. И я должен как можно скорее отправиться в Лондон. – Он говорил скорее с самим собой, чем с другими. – Я должен занять свое место в палате лордов, потом встретиться с мастером Сэмюэлем в банке…

Он вдруг умолк и посмотрел на Тома:

– А похоронами займись ты. Пора тебе начать отрабатывать твое содержание.

– Почту за честь.

Интонацией сказанного Том надеялся устыдить Уильяма, но тот продолжил, ничего не заметив:

– Похороны должны быть тихими, позови только родственников. Мы должны сделать это побыстрее. Епископ сможет провести обряд, если мы сумеем достаточно долго удержать его трезвым. Неделя, начиная с сегодняшнего дня, – внезапно решил он. – А подробности предоставляю тебе.

Он снова потянулся и зевнул:

– Боже, как я голоден! Если я тебе понадоблюсь, я в столовой, завтракаю.

Для того чтобы позвать на похороны всех братьев-рыцарей, времени не хватало. Достаточно близко находились лишь граф Эксетер и его брат.

Однако офицеры и матросы, которые плавали с Хэлом, собрались со всех концов графства и из всех портов вдоль побережья.

Некоторым из них пришлось пройти пешком пятьдесят миль, чтобы добраться до имения. Нед Тайлер, Эл Уилсон и Люк Джервис нашли себе места в передней части церкви, а рядовые матросы и рабочие имения столпились сзади в нефе и снаружи.

– Я не собираюсь тратить с трудом заработанные деньги на еду и выпивку для всех этих бездельников, – заявил Уильям.

Он заплатил только за гостеприимство, предложенное важным гостям. Том из своих собственных призовых денег приобрел угощение и напитки для людей, пришедших почтить память его отца.

Через два дня после того, как тело Хэла было запечатано в новом каменном саркофаге в крипте семейной церкви, Уильям сел в карету и отправился в Лондон почти на три недели. Прежде чем уехать, он отослал Элис с ребенком к ее отцу. Том пребывал в уверенности, что Уильям сделал это лишь для того, чтобы не допустить их встречи и разговора. Опустевший дом показался Тому таким мрачным, что он снял комнату в «Королевском дубе» и проводил дни с Недом Тайлером, Элом Уилсоном и мастером Уэлшем, разрабатывая последние детали экспедиции по поискам Дориана.

Поработав над списком команды и грузовой декларацией, которые они составили с Хэлом, Том подготовил список расходов, чтобы представить его Уильяму, когда тот вернется в Хай-Уилд. Время работало против Тома, потому что снова уже близилась осень.

У него оставалось чуть больше трех месяцев на то, чтобы купить и подготовить корабли, пересечь Бискайский залив и добраться до более милосердных южных вод, прежде чем зимние шторма помешают его плаванию.

– Мы ведь можем оказаться запертыми еще на год, если зима застанет нас здесь, – беспокоился Том.

Он заранее договорился о нужных поставках с торговцами под собственное честное слово в ожидании Уильяма. Доверие к новому лорду Кортни было не меньше доверия к какому-нибудь банкиру. Том снял большой склад в порту для хранения товаров, потом отправил Неда и Эболи собрать нужных людей.

После триумфа последней экспедиции поиск наилучшей команды шел без всяких проблем. Конечно, в первую очередь вернулись те, кто плавал на «Серафиме». Большинство из них успели потратить заработанные денежки и горели желанием отправиться с Томом за новой добычей.

Нед Тайлер и Эл нашли второй из нужных им кораблей и сумели выторговать за него вполне приемлемую цену. Однако владельцы отказались передать Тому корабли до полного расчета. Пришлось Тому набраться терпения.

В конце сентября Уильям вернулся из Лондона в Хай-Уилд. Явился он с триумфом: он получил место в палате лордов и был представлен ко двору. Все свое время пребывания в Лондоне Уильям гостил у лорда Чайлдса в Бомбей-хаусе. Чайлдс ввел его в высшее светское общество, представил самым важным людям и добился для него места в совете директоров Ост-Индской компании, которую чаще называли «Джон-компани».

Воспользовавшись унаследованными деньгами, Уильям увеличил свои вложения в компанию до семи процентов и стал одним из пяти главных совладельцев после короля.

В городе болтали, что Элис вместе с ним вернулась из отцовского дома и что она ждет второго ребенка.

Едва услышав о возвращении Уильяма, Том поскакал в Хай-Уилд, горя желанием поскорее обсудить с братом свои планы спасательной экспедиции. В его седельных сумках лежали два металлических сундучка. В них Том сложил все документы, собранные им за прошедшие недели ожидания: акты на покупку двух кораблей, счета разнообразных торговцев за необходимые товары.

Он приехал к большому дому в середине утра. Уильям находился в библиотеке, где совещался со своим управляющим. Том с изумлением увидел целую толпу народа, ожидавшего встречи с лордом Кортни.

Люди заполнили весь холл у входа в дом, и Том прикинул, что здесь не меньше шестнадцати человек. Большинство из них он знал. Здесь были и семейный юрист Джон Анстей, и главный шериф графства, надзиратели и инженеры с рудника, городские старейшины…

Присутствовали и такие, кого Том не узнал, но со всеми вежливо поздоровался и поболтал с Анстеем, пока ждал встречи с братом.

Когда настал полдень, Том решил, что Уильям просто не знает, что брат ждет его вместе с остальными, и потому послал с управляющим Эваном записку Уильяму; Эван тут же вернулся со смущенным видом.

– Его милость говорят, что вызовут вас, когда будут готовы с вами говорить. А пока вам придется подождать.

День тянулся медленно. Эван одного за другим приглашал людей в библиотеку. К вечеру Том остался один.

– Его милость ждет вас, мастер Томас, – виновато доложил Эван.

Стараясь скрыть раздражение из-за того, как с ним обошлись, Том вошел в библиотеку, держа под мышками два железных ларца. Он увидел Уильяма стоящим у камина: брат сложил руки за спиной, приподняв полы сюртука, и грелся у огня.

– Добрый день, Уильям. Надеюсь, ты удачно съездил в Лондон. Я слышал, тебя представили ко двору. Поздравляю.

Том поставил ларцы на библиотечный стол.

– Как это любезно с твоей стороны, брат.

Голос Уильяма звучал отстраненно.

В это мгновение вернулся Эван, неся на серебряном подносе два бокала. Первый он поднес Уильяму. Потом подошел к Тому и, когда Том брал второй бокал, спросил:

– Вы останетесь сегодня на ужин, сэр?

Прежде чем Том успел ответить, вмешался Уильям:

– Думаю, нет, Эван. Мастер Том надолго не задержится. Уверен, он уже договорился об ужине со своими дружками в городе.

И Том, и Эван изумленно уставились на него, однако Уильям спокойно продолжил:

– Это все, Эван, спасибо. Ужин в восемь, как всегда. А до тех пор попрошу меня не беспокоить.

Он отхлебнул коньяка и, бросив взгляд на покрашенные в черный цвет металлические ларцы, вскинул брови:

– Уверен, ты приехал не только для того, чтобы меня поздравить.

– Я привез все расчеты по экспедиции. И еще счета за то, что я уже получил.

– Какой экспедиции? – Уильям попытался изобразить недоумение. – Я не помню, чтобы просил тебя что-то покупать от моего имени. Я, наверное, просто не расслышал?

– Ты взял на себя обязательства перед нашим отцом. – Том постарался не показать, насколько он ошеломлен ответом брата. – Я почти закончил подготовку.

Он открыл ящики и выложил на стол аккуратные стопки бумаг.

– Это списки команд. Я нашел сто пятьдесят отличных матросов. Как раз та команда, которая мне нужна. Почти каждый из них плавал с нашим отцом, я их всех хорошо знаю. И готов отвечать за каждого.

Уильям все так же стоял у камина. На его губах играла легкая загадочная улыбка, но глаза оставались ледяными.

– Это счета на покупку двух кораблей. Я их внимательно осмотрел. Они идеально подходят для нашей цели, и я уже договорился с владельцами и сбил цену почти на четыре тысячи фунтов.

Том посмотрел на брата, но Уильям все так же молчал. Том ждал, что тот наконец заговорит, но когда этого не случилось, упрямо продолжил:

– Здесь полный список припасов и снаряжения, которые нам понадобятся. Я уже купил большую часть, и все это хранится на складе в Пачли. Боюсь, меня заставили заплатить лишнее. Адмиралтейство скупило все наличные склады для военно-морского флота. Порох и пули, канаты и веревки, парусина – всего сейчас не хватает. Так что цены выросли за время войны более чем вдвое. Я брал все под честное слово. И мне теперь нужны деньги для оплаты всех счетов и чеки владельцам кораблей, прямо сейчас. Остальное может немного подождать.

Уильям вздохнул, затем подошел к одному из кожаных кресел и опустился в него.

Том начал было снова говорить, но Уильям остановил его, позвав одну из горничных:

– Сьюзен!

Видимо, девушка ждала под дверью, потому что появилась сразу же. Том ее знал. Когда он отправился в плавание с отцом, она была еще малышкой, но за время его отсутствия превратилась в хорошенькую девушку: из-под чепчика спадали темные локоны, яркие голубые глаза шаловливо блестели. Она быстро присела перед Томом в реверансе и тут же подошла к Уильяму.

Уильям поднял одну ногу. Девушка принялась старательно стаскивать с нее сапог. Когда дело было сделано, Уильям пошевелил пальцами в носке и протянул ей вторую ногу.

Сьюзен повторила процедуру, и когда второй сапог тоже оказался снят, Уильям сунул ногу ей под юбку. Девушка игриво взвизгнула и порозовела.

– Милорд! – воскликнула она, но, вместо того чтобы отодвинуться, чуть наклонилась, чтобы позволить ноге Уильяма делать то, что ей вздумается.

Через минуту Уильям расхохотался:

– Иди уже, проказница!

Он выдернул ногу из-под юбки девушки и легонько пнул Сьюзен в зад, подталкивая к двери.

Девушка умчалась, но, закрывая за собой дверь, оглянулась через плечо.

– Теперь, когда ты продемонстрировал свои права хозяина Хай-Уилда, можем мы вернуться к экспедиции? – спросил Том.

– Да, пожалуйста, Томас, продолжай, – махнул рукой Уильям.

– Ты подумал над списком затрат?

– Черт побери, Томас! Не утомляй меня своими подробностями! Переходи к делу и говори, сколько ты просишь.

– Я прошу только то, что обещал мне мой отец. – Том уже с трудом сдерживался. – Два корабля и основные расходы…

– Говори уже! – рявкнул Уильям. – Сколько?

– В целом немного больше девятнадцати тысяч фунтов, – сказал Том. – Но сюда входят и товары для продажи. Я буду выменивать на побережье слоновую кость, золото, медь и ладан. И ожидаю вернуться с некоторой прибылью….

Он умолк, потому что Уильям вдруг засмеялся. Сначала он хихикнул, потом разразился громовым хохотом. Том стоял и смотрел на него, стараясь обуздать свой гнев. Уильям просто задыхался от смеха.

Наконец Том уже не мог скрывать раздражение:

– Возможно, я плохо соображаю, но мне непонятно, что тебя так развеселило, брат.

– Да, Томас, соображаешь ты плохо. До твоей тупой башки до сих пор не дошло, что теперь я хозяин Хай-Уилда и что именно мне ты обязан каждым пенни, а не тени нашего отца.

– Мне это нужно не для себя. Это для Дориана. И ты поклялся отцу, – мрачно произнес Том. – Ты дал слово. Ты связан обещанием.

– Думаю, нет, Томас. – Уильям вдруг перестал смеяться. – Отец в последние часы был в лихорадке. Он просто бредил. И если я что-то говорил, то лишь для того, чтобы его успокоить. Я совершенно не имел таких намерений. Было бы просто глупостью тратить мое наследство на бредовые слова умирающего. Девятнадцать тысяч фунтов! Ты, должно быть, выжил из ума, если хоть на минуту подумал, что я дам тебе такие деньги просто для того, чтобы ты отправился на край света. Нет, милый братец. Выбрось это из головы!

Том уставился на него, утратив дар речи. Наконец он опомнился:

– Ты отказываешься сдержать данное слово? Билли, я отправляюсь в поход не ради собственного удовольствия! Мы говорим о спасении твоего собственного брата из рук неверных!

– Никогда больше не смей называть меня Билли!

Уильям допил последние капли коньяка из своего бокала.

– Да, я согласен, для тебя есть имена и получше. Лжец? Жулик? Как еще можно назвать человека, который отказывает собственному брату и не желает сдержать клятву, данную отцу?

– Не смей говорить со мной таким неуважительным тоном!

Уильям швырнул бокал в камин. Тот разлетелся вдребезги. Уильям вскочил и угрожающе надвинулся на Тома:

– Ты немедленно покинешь этот дом, или я тебя изобью!

Его лицо потемнело от ярости.

Том не отступал.

– Так же, как ты избиваешь Элис? – с горечью произнес он. – Ты жестокий и грубый человек, брат, когда дело касается слуг и женщин. И ты просто король лжецов, когда дело доходит до того, чтобы держать слово, и ты просто мошенник, который забывает о своих обязательствах.

– Ах ты, мелкое дерьмо!

Лицо Уильяма стало багровым и, казалось, даже распухло. Он уже не выглядел добродушным красавчиком.

– Не смей так говорить о моей жене!

Том задел слабое место, нашел способ ранить старшего брата.

– Поосторожнее, Билли! Элис может и сдачи дать. Ты бы не смог с ней сразиться в честной схватке. Может, тебе лучше поколотить ее ребенка? Это доставит тебе настоящее удовольствие. Отхлещи малыша кнутом!

Он заранее перенес вес тела на носки и сжал опущенные кулаки, наблюдая за глазами Уильяма, чтобы вовремя прочесть его намерение напасть и оказаться к этому готовым.

– Том, пожалуйста… Том…

К изумлению Тома, лицо Уильяма внезапно изменилось. Гнев растаял, и теперь старший брат выглядел растерянным.

– Не говори так… пожалуйста…

Плечи Уильяма обвисли, он протянул к брату руки, как будто умоляя:

– Ты прав, я обязан исполнить долг в память об отце… Мы ему обещали примириться…

Он шагнул к Тому с протянутой правой рукой:

– Вот моя рука, Том. Прими же ее…

Том растерялся от такой внезапной перемены. Он колебался, но его гнев утих, а Уильям тепло улыбался ему. И он говорил правду: они обещали отцу…

Том заставил себя расслабиться и неловко протянул руку Уильяму. Брат крепко сжал ее и улыбнулся, глядя в глаза Тому. А потом внезапно изо всех сил дернул Тома к себе. И в то же мгновение наклонил голову и ударил макушкой в лицо Тома, угодив в переносицу.

У Тома в глазах вспыхнули искры, и он почувствовал, как треснула кость в носу. Кровь хлынула из обеих ноздрей, он покачнулся назад. Но Уильям, не выпустив его правую руку, снова дернул его к себе. Уильям был левшой, соответственно, левая рука обладала большей силой. Том не успел еще прийти в себя и не заметил первого удара. Кулак Уильяма сбоку врезался Тому в голову, и он упал спиной на библиотечный стол. Листы документов разлетелись, как сухие листья под порывом ветра, и Том свалился на пол. Однако, хотя он плохо соображал, уже приготовился вскочить и драться.

Уильям выхватил из ножен на поясе кинжал и прыгнул через стол, когда Том поднялся на колени. Даже сквозь кровавый туман в глазах Том заметил блеск клинка и отбил его согнутой рукой, не позволив лезвию вонзиться в его грудь. Острие скользнуло по верхней части его плеча, разрезав жилет. Том почти не ощутил укуса стали, потому что Уильям обрушился на него всем весом и они оказались грудью к груди. Том схватил брата за запястье, когда тот пытался воткнуть кинжал ему в глаз, и они покатились по полированному полу, меняясь местами: то один оказывался сверху, то другой.

– Я тебе кишки выпущу! – рычал Уильям, так и эдак стараясь достать Тома кинжалом.

Тому пришлось сосредоточить свой растерянный разум и приложить все силы, чтобы не допустить этого. Острие кинжала находилось в дюйме от его лица.

Хотя Уильям в последние три года вел спокойную жизнь джентльмена, его умение драться и мускулы, похоже, от этого ничуть не пострадали.

Братья налетели на книжный шкаф в конце комнаты. В этот момент Том оказался сверху и воспользовался кратким мгновением, чтобы ударить руку брата, державшую кинжал, об острый край дубового стеллажа. Уильям взвизгнул, его хватка на рукояти кинжала ослабла. Том повторил удар. Он увидел, как на костяшках пальцев Уильяма, которыми тот ударился о дерево, выступила кровь, но кинжала Уильям не выпустил.

Том еще раз ударил руку брата о край полки, и на этот раз Уильям задохнулся от боли, и его пальцы разжались, выронив оружие.

Ни один из них не мог дотянуться до кинжала, не отпустив противника. На мгновение они сравнялись по силе, но потом Том подогнул под себя ноги и начал подниматься.

Уильям встал вместе с ним. Теперь они стояли грудь к груди, сжимая руки друг друга. Уильям попытался сбить Тома с ног, но Том стоял крепко. Уильям попытался еще раз, и Том воспользовался инерцией его движения и бросил Уильяма на книжные полки шкафа. Эти полки, уставленные тяжелыми книгами, тянулись почти до самого высокого потолка комнаты, и Уильям врезался в них с такой силой, что целая секция стеллажей оторвалась от стены и рухнула на братьев. Лавина переплетенных в кожу томов полетела на них, а вслед за ней покачнулись и сами полки. Любой, кто оказался бы под ними, мог быть раздавлен их весом. Братья одновременно осознали это и отпрыгнули в разные стороны. Полки с грохотом рухнули на пол, разбрасывая щепки и стекла.

Тяжело дыша, братья смотрели друг на друга поверх свалки. Из сломанного носа Тома продолжала, пузырясь, течь кровь, капая на рубашку. Но к нему уже вернулись и силы, и способность нормально видеть, а вместе с этим и ярость.

– Ты всегда был дрянью, Билли. Ты напал внезапно.

Он шагнул вперед, но Уильям развернулся и бросился к коллекции боевого оружия, развешанной на дальней стене.

Там находились стальные щиты, окруженные сотнями острых клинков; все это собирали предки Кортни, привозя трофеи после каждой из битв, в которых они участвовали. Уильям схватил тяжелый меч, который когда-то составлял часть вооружения офицеров кавалерии короля Карла.

– Что ж, теперь мы покончим с этим раз и навсегда, – мрачно произнес он и повернулся к Тому.

Он несколько раз взмахнул в воздухе длинным мечом, проверяя его баланс.

Том медленно отступал. Он не мог добраться до дальней стены и тоже взять оружие, не мог он и сбежать из библиотеки через двустворчатую дверь. Если бы он попытался это сделать, Уильям не упустил бы шанса. Том подумал о кинжале, который уронил брат, но тот оказался погребен под книгами.

Том рукавом вытер с лица кровь и сделал еще шаг назад.

– Ха! Ха! – выкрикнул Уильям и бросился вперед, делая быстрые выпады в сторону Тома.

Том вынужденно отпрыгнул в сторону.

Уильям старался загнать его в самый дальний от двери угол.

Увидев ловушку, Том попытался прорваться, но брат не допустил этого, размахивая мечом. Том оценил его стиль и искусство: Уильям ничуть не продвинулся вперед с тех пор, как они практиковались с Эболи.

Уильям куда лучше владел борьбой, чем мечом. Его глаза сразу выдавали его намерения, и хотя он двигался достаточно ловко, его слабостью было то, что он слишком медленно возвращался в позицию после выпада.

И он недооценивал своего безоружного противника.

Том сделал несколько быстрых шагов назад, следя за глазами брата. Наконец его спина наткнулась на устоявшую секцию книжных полок, и Том увидел триумф в темных глазах Уильяма.

– Вот так, сэр!

Одновременно с этим выкриком старший брат произвел колющий удар из естественного положения, и Том позволил ему выложиться до конца, прежде чем отскочил в сторону. Меч проскочил под его рукой, и клинок возился в переплет одной из книг на полке позади него.

На какое-то время меч оказался в ловушке, но Том не совершил ошибки, пытаясь вырвать его из руки Уильяма и при этом порезаться. Пока Уильям выдергивал клинок из книги, Том быстро наклонился и, подхватив одну из тяжелых книг, что лежали на полу у его ног, швырнул ее в лицо Уильяму. Она ударила брата в лоб, но, когда он качнулся назад, меч высвободился из книги.

Когда Том проскакивал мимо него, Уильям опять попытался напасть, но при движении вправо он становился не слишком ловким, к тому же не до конца восстановил равновесие. Острие меча задело бок Тома, снова показалась кровь, но рана была поверхностной, и Том успел пробежать. Он двинулся к коллекции оружия, но тут же услышал тихий шорох ног Уильяма, одетых в одни носки, и этот звук раздавался совсем рядом, за спиной. Том понял, что Уильям догонит его прежде, чем он успеет снять со стены какой-нибудь меч, и нанесет смертельный удар в незащищенную спину. Том резко сменил направление и услышал, как Уильям выругался, поскользнувшись на полированном полу: его подвели носки.

Том очутился у стола и схватил тяжелый серебряный подсвечник, стоявший в его центре. Держа его перед собой, он развернулся навстречу очередной атаке Уильяма. Брат высоко замахнулся мечом и опустил его на голову Тома.

Удар получился никудышным и привел бы к фатальным последствиям для Уильяма, будь в руке у Тома меч. Том поднял подсвечник, и клинок ударился о мягкий металл.

Том видел, как рука брата содрогнулась от удара до самого плеча.

Уильям скривился и задохнулся, но снова замахнулся, чтобы повторить дикий удар сверху, вытянутой рукой.

Том, уже полностью владеющий собой, взмахнул подсвечником, как боевым топором, и ударил Уильяма по ребрам. Он услышал, как треснула, словно зеленая веточка, одна из костей, и Уильям вскрикнул от боли, но, хотя его рука ушла в сторону, остановить ее движение он уже не мог. Меч просвистел рядом с головой Тома и впился в столешницу, раздробив великолепное ореховое дерево.

Том еще раз ударил брата подсвечником, но на этот раз Уильям уклонился, ослабив тем самым силу удара. И все же отлетел назад и наткнулся на груду книг. Он чуть не упал, но, яростно замахав правой рукой, сумел устоять на ногах. Том метнулся к двери, а Уильям опять погнался за ним, размахивая мечом.

Том бросился к двери, ведущей в холл, и через нее увидел на стене в нише свой пояс с мечом – его повесили там, когда Том вошел в дом. Огромный сапфир на эфесе вспыхнул перед ним, как огонь маяка в гавани, манящий к себе побитый штормом корабль.

Выбегая из библиотеки, Том захлопнул дверь прямо перед носом Уильяма. Уильям ударил по ней плечом и снова распахнул, но у Тома появилось мгновение для того, чтобы пересечь холл и сорвать с вешалки свой пояс с мечом.

Он стремительно развернулся и подставил гравированные ножны под следующий бешеный удар Уильяма. Потом сделал шаг назад и, прежде чем Уильям успел сделать следующее движение, выхватил из ножен голубой клинок Нептунова меча.

Клинок выскочил наружу с тихим щелчком и послушно лег в правую ладонь Тома. Солнечный луч, отразившись в нем, запрыгал по стенам и потолку; Том наконец-то оказался на равных со старшим братом.

Уильям резко остановился, когда гравированная сталь качнулась перед его лицом, словно кобра, и подмигнула золотыми искрами.

– Да, брат. Теперь мы действительно покончим с этим раз и навсегда.

Том произнес это сквозь зубы, вернув Уильяму его угрозу, и двинулся на противника, подступая к нему с правой ноги легкими, быстрыми шагами и глядя прямо в темные глаза брата. Уильям отступил, и Том увидел вспыхнувший страх в его налитых кровью глазах. Он окончательно понял то, что и так давно уже знал: Уильям был трусом.

«И чему я удивляюсь? – мелькнула в голове Тома мрачная мысль. – Наглые хулиганы и хамы всегда трусливы».

Чтобы испытать брата, он провел быструю атаку из нескольких коротких выпадов.

Уильям чуть не упал на спину, спеша уйти от сверкающего меча.

– Ты мечешься, как напуганный кролик, брат!

Том засмеялся ему в лицо. Но оставался начеку, не позволяя себе расслабиться. Напуганные леопарды – самые опасные. И левши тоже опасны. Все удары идут с другой стороны, и он мог нечаянно подставиться под выпад с сильной стороны Уильяма. К счастью, Эболи постоянно напоминал ему об этом во время их многочисленных тренировок. Сам Эболи был амбидекстром и постоянно перебрасывал меч в левую руку прямо посреди схватки, стараясь достать Тома. Поначалу ему это удавалось, но Том оказался способным учеником.

Уильям снова отступил и поскользнулся, упав на одно колено.

Это выглядело вполне естественно, но Том следил за глазами брата и за тем, как его меч передвинулся назад, в положение для удара снизу и слева, который должен был рассечь ахиллесово сухожилие Тома и сделать его калекой.

Вместо того чтобы шагнуть навстречу западне, Том отскочил назад и быстро обошел Уильяма справа.

– Ты попусту тратишь свои таланты, брат. – Том улыбнулся сквозь кровь, все еще капавшую из сломанного носа. – Ты мог бы сделать блестящую карьеру в театре «Глобус».

Уильяму пришлось подняться на ноги, когда Том в очередной раз напал на него справа, загоняя к основанию большой лестницы.

Уильяму нелегко было блокировать его удары; он уже тяжело дышал, его глаза медленно наполнялись ужасом. На лбу у него выступили прозрачные капли пота.

– Да ты не бойся, Билли! – усмехнулся Том. – Этот меч острый как бритва. Ты и почувствовать ничего не успеешь.

Его следующий удар разрезал рубашку Уильяма спереди, не задев гладкую кожу под ней.

– Вот примерно так, – сказал Том. – Никакой боли.

Уильям уже оказался у лестницы. Он быстро повернулся и помчался наверх длинными плавными прыжками, перескакивая разом через три ступеньки, но Том не отставал, с каждым шагом сокращая расстояние. Уильям слышал его шаги, и ему пришлось на первой площадке обернуться, чтобы защищаться. Он машинально потянулся к кинжалу на поясе, но ножны были пусты.

– Его нет, Билли! – напомнил ему брат. – Больше никаких грязных трюков. Тебе придется сражаться тем, что у тебя есть.

Но сейчас Уильям имел преимущество, стоя выше Тома.

Уильям начал с верхнего удара, но такая попытка для мастера вроде Тома ничего не значила. Он блокировал удар и захватил своим мечом меч брата, сразу же поднявшись на площадку и оказавшись лицом к лицу с Уильямом. Они напряглись, их оружие скрестилось перед их глазами.

– Когда тебя не станет, Билли, титул перейдет к малышу Фрэнсису.

Том старался не допустить, чтобы напряжение отразилось в его голосе, но Уильям обладал сильными плечами, и их клинки дрожали и вздрагивали.

– Элис станет его опекуном. Она ни за что не предаст Дориана, – продолжил Том и изо всех сил оттолкнул от себя Уильяма.

В то же самое мгновение он сделал шаг назад и опустил острие своего меча на уровень горла брата.

– Видишь теперь, Билли, я просто должен тебя убить, хотя бы ради Дориана.

Он двинул меч вперед. Удар был бы смертельным, и, чтобы избежать его, Уильям бешено отшатнулся назад.

Он врезался в перила лестницы, и те сломались, рассыпавшись в щепки.

Вместе с деревянным крошевом Уильям рухнул в холл в десяти футах внизу. Он с грохотом ударился о пол, и меч вылетел из его руки. На мгновение Уильям лишился дыхания и просто лежал на спине, беспомощно тараща глаза.

Том перепрыгнул через обломки перил и с кошачьей ловкостью приземлился рядом с ним, согнув ноги в коленях. Он пнул меч Уильяма, и тот со звоном отлетел к дальней стене. А Том встал над распростертым на полу братом и прижал острие меча к основанию горла Уильяма.

– Как ты сам говорил, Билли, раз и навсегда, – мрачно произнес Том и начал смертельное движение клинка.

Он проколол кожу на горле Уильяма, но не смог сделать большего. Он попытался снова, собрав все свои внутренние силы, но некая другая сила удержала его меч. «Сделай это!» – гремел в его ушах требовательный голос, и он опять попытался… но его правая рука отказалась повиноваться.

«Сделай это! Убей его! Ради Дориана, если не ради самого себя!»

А потом эхо отцовского голоса заглушило страшный приказ:

«Вы братья. Братья никогда не должны быть врагами. Я хочу, чтобы вы забыли прежние ссоры, разделявшие вас, и ради моей души стали братьями в полном смысле этого слова».

Тому хотелось крикнуть в ответ:

– Но я должен это сделать!

Уильям лежал на спине, придавленный к полу мечом, и его глаза наполнились слезами ужаса. Он открыл рот, чтобы просить пощады, но из его горла вырвался лишь хрип, похожий на карканье ворона.

Том чувствовал, как все мышцы и сухожилия его правой руки напряглись от усилия, когда он пытался заставить их подчиниться его воле, и острие даже продвинулось вперед на дюйм и разрезало мягкую кожу. Яркая кровь показалась из небольшой раны, и Уильям дернулся.

– Прошу, Том, я дам тебе деньги… – прошептал он. – Клянусь! На этот раз я дам их тебе!

– Я никогда больше тебе не поверю. Ты нарушил священную клятву. Ты ничто, в тебе нет чести, – ответил Том, и его отвращение к трусости и подлости брата дало ему силы закончить страшное дело.

На этот раз его правая рука должна его послушаться.

– Том!

Полный боли и тревоги голос пронесся по безмолвному дому. На мгновение Тому показалось, что это голос его матери, что это она хочет удержать его из могилы.

Он посмотрел наверх. Похожая на призрак фигура стояла на верхней ступени лестницы, и Тома охватил суеверный страх. Но тут он понял, что это Элис с младенцем на руках.

– Нет, Том! Ты не должен его убивать!

Том заколебался:

– Ты не понимаешь. Он воплощенное зло. Ты и сама знаешь, что он сам дьявол!

– Он мой муж и отец Фрэнсиса. Не делай этого, Том! Ради меня!

– И тебе, и малышу будет лучше от его смерти.

Том снова посмотрел на жалкое существо, хныкавшее и извивавшееся у его ног.

– Но это убийство, Том! Тебя будут преследовать, куда бы ты ни убежал, найдут и потащат на эшафот!

– Мне плевать, – искренне ответил Том.

– А без тебя никто не отправится искать Дориана! Ради него, если не ради меня, ты не должен творить такое зло!

Истина ее слов ударила Тома, как кулаком, и он поморщился. Потом отступил назад.

– Проваливай! – приказал он, и Уильям с трудом поднялся на ноги.

Том видел, что в его брате не осталось ни малейшей готовности продолжать драку.

– Уйди с моих глаз! – Его голос прозвучал глухо от отвращения. – И когда в следующий раз захочешь поднять руку на жену, вспомни, что сегодня она спасла тебе жизнь.

Уильям попятился к лестнице, а оказавшись на безопасном расстоянии, развернулся и побежал наверх, чтобы исчезнуть в длинном верхнем коридоре.

– Спасибо, Том.

Элис горестными глазами смотрела на Тома сверху вниз.

– Мы оба пожалеем об этом, – сказал Том.

– Все в руках Божьих.

– Мне надо уходить. Я не могу остаться здесь, чтобы защитить тебя.

– Я знаю. – Голос Элис стал совсем тихим.

– И я никогда не вернусь в Хай-Уилд, – упорно продолжил Том.

– И это я знаю, – согласилась Элис. – Иди с богом, Том. Ты хороший человек, такой же, каким был твой отец.

Она повернулась и ушла за угол коридора.

Том постоял немного, осознавая чудовищность того, что он только что сказал. Он никогда не вернется в Хай-Уилд. И когда умрет, его не положат в крипту церкви на холме рядом с его предками. Его могила будет где-нибудь в далекой и дикой земле.

Том содрогнулся при этой мысли. Потом наклонился, чтобы поднять пояс и ножны. И, надев пояс, вложил в ножны Нептунов меч.

Сквозь открытую дверь он посмотрел в библиотеку. Его бумаги рассыпались по всему полу. Том вошел в старую комнату и уже хотел собрать их, но остановился. «Они теперь просто не нужны», – мрачно подумал он.

И медленно обвел взглядом библиотеку. Ее наполняли прекрасные воспоминания о его отце. Еще одна нить, связывавшая его с детством, обрывалась здесь. Потом глаза Тома остановились на ряде отцовских корабельных журналов, выстроившихся на полке рядом с дверью. Каждая страница, заполненная рукой Хэла, содержала в себе руководство по плаванию и сведения куда более важные, чем все то, что оставалось в доме, который Том покидал навсегда. «А вот это я должен забрать с собой», – подумал Том.

Он снял журналы с полки и вышел в холл.

Там его ждали Эван, домашний управляющий, и двое лакеев. В каждой руке Эван держал по пистолету.

– Его милость послал за людьми шерифа. А мне приказано удержать вас до их прибытия, мастер Том.

– И что же ты собираешься делать, Эван? – Том положил ладонь на эфес своего меча.

– Ваша лошадь ждет снаружи, – ответил Эван, опуская пистолеты. – Я очень надеюсь, что вы найдете мастера Дориана. И все в Хай-Уилде будут скучать и думать о вас. Возвращайтесь к нам когда-нибудь.

– Прощай, Эван. – В голосе Тома слышалась хрипота. – Спасибо.

Спустившись во двор, он уложил корабельные журналы в седельные сумки и вскочил в седло. Повернув лошадь в сторону моря, он поскакал по длинной гравийной дороге. У ворот имения он подавил желание оглянуться.

– Вот и все, – негромко произнес он. – Все кончено.

И, пришпорив лошадь, помчался по темной дороге.

Не имело смысла дожидаться шерифа и выслушивать обвинения, которые, как прекрасно понимал Том, выдвинет против него Уильям.

Своих друзей он нашел в таверне «Королевский дуб». Они в изумлении уставились на его испачканную кровью одежду и сломанный нос.

– Отплываем немедленно, – сказал Том Эболи, Неду Тайлеру и Элу Уилсону.

Потом он посмотрел на Люка Джервиса, сидевшего у другого конца камина. Люк был владельцем «Ворона» и вольным человеком, но он кивнул в ответ на приказ без малейших сомнений.

Когда они уже собирались отойти от причала, по плимутской дороге галопом промчался одинокий всадник. Он едва не вылетел из седла через голову лошади, когда остановил ее на полном ходу.

– Подождите меня, сэр! – крикнул он, и Том улыбнулся, узнав голос мастера Уэлша. – Вы не можете бросить меня здесь!

Маленькая группа старых друзей стояла на открытой палубе, когда «Ворон» вышел в открытое море.

– Каков курс, сэр? – спросил Люк, когда они обошли мыс.

Том с тоской посмотрел на юг. Где-то там лежали мыс Доброй Надежды и ворота на Восток. «Ох, но это дорога для корабля, настоящего корабля, а не для этой ореховой скорлупки», – подумал он и решительно повернулся в другую сторону.

– На Лондон, – сказал он.

Голос прозвучал слегка гнусаво из-за того, что сломанный нос распух.

– Я заплачу тебе за дорогу, – добавил он.

У него еще оставались в банке Сэмюэля в Лондоне призовые деньги.

– Об этом после поговорим, – проворчал Люк и тут же начал отдавать приказы своей команде из трех матросов. Катер повернул на восток.

«Ворон» тихо прокрался вверх по Темзе в Лондонский Пул, не привлекая к себе внимания толпы хлопотливых маленьких суденышек. Люк высадил друзей с их скудным багажом на каменную пристань под лондонским Тауэром.

Эболи нашел дешевые комнаты на одной из улочек у реки.

– Если судьба будет к нам благосклонна, мы здесь надолго не задержимся. – Том оглядел темную деревянную лачугу.

– Нам должно здорово повезти, чтобы выжить тут среди крыс и тараканов, – заметил Эл Уилсон.

Том переоделся в лучшую одежду, что у него имелась. Темно-синий сюртук и бриджи, не слишком броские, придали ему вид серьезного делового человека.

– Я пойду с тобой, Клебе, – вызвался Эболи. – Без меня ты можешь и заблудиться.

День стоял холодный и дождливый, предвещавший осень.

Они долго шли по лабиринту узких грязных улиц, но Эболи двигался по ним так же уверенно, как шел бы по родным джунглям. Они вышли из Корнхилла к началу Леденхолл-стрит и добрались до внушительного особняка штаб-квартиры компании.

– Я тебя подожду в таверне на углу, – сказал Эболи Тому, когда они расставались.

Едва Том вошел в холл здания, его узнал один из секретарей и почтительно приветствовал.

– Я узнаю, примет ли вас его светлость, – сказал он. – А вы пока подождите в гостиной, мистер Кортни.

Лакей в ливрее принял у Тома морской плащ и принес ему бокал мадеры. Пока Том сидел в удобном кресле перед потрескивавшим огнем камина, он мысленно повторял то, что собирался сказать Николасу Чайлдсу. Том вполне рассудительно предполагал, что Чайлдс пока что не мог получить вестей от Уильяма. Уильяму следовало быть ясновидцем, чтобы догадаться о визите Тома к Чайлдсу, так что едва ли он отправил к лорду спешного гонца с предупреждением.

С другой стороны, Том понимал, что бессмысленно просить Чайлдса дать ему под командование один из кораблей компании. Множество капитанов с огромным опытом долгой службы имели преимущества перед Томом. Том никогда не командовал кораблем совершенно самостоятельно, и Чайлдс это знал. В лучшем случае он мог предложить Тому место младшего офицера на каком-то корабле, идущем в Индию… но Дориан-то находился в Африке.

Так и этак обдумывая проблему, Том хмурился на огонь и прихлебывал вино. Да, лорд Чайлдс прекрасно знал, что Дориан в плену: Том слышал, как он с Хэлом обсуждали это, когда Том с отцом гостили в Бомбей-хаусе. Чайлдс догадается, что если Том просит корабль, то именно для экспедиции по спасению брата, а не ради прибыльной торговли.

Более того, если Том раздобудет для себя какое-то другое судно, Чайлдс вполне может приложить все усилия, чтобы не позволить ему пройти мимо мыса Доброй Надежды. Хэл предупреждал, что компания категорически против того, чтобы на ее территорию вторгались посторонние.

Нет, думал Том, лучше изобразить равнодушие к той части мира.

Лорд Чайлдс заставил Тома ждать меньше часа, что Том счел знаком великого расположения. Председатель совета директоров Ост-Индской компании был, наверное, одним из самых занятых людей в Лондоне, а Том ведь явился без приглашения и без предупреждения.

«С другой стороны, я состою в ордене, – размышлял Том, – и моей семье принадлежат семь процентов акций компании. А лорд не может предположить, что я всего несколько дней назад чуть не перерезал горло Билли».

Но вот секретарь повел Тома вверх по главной лестнице и через приемную в кабинет Чайлдса. Обстановка здесь свидетельствовала об огромном богатстве и важности компании.

Под ногами лежали ковры из роскошного шелка; картины, висевшие на резных панелях стен, представляли собой великолепные изображения кораблей компании на фоне экзотических пейзажей Карнатаки и Коромандельского берега Индостана.

Когда Том прошел под люстрой, похожей на перевернутую ледяную гору, и шагнул во внутренний кабинет через резную золоченую дверь, лорд Чайлдс поднялся из-за письменного стола ему навстречу. Это смягчило все опасения Тома.

– Дорогой юный Томас! – Чайлдс пожал ему руку особым пожатием братьев-рыцарей ордена. – Какой приятный сюрприз!

Том ответил ему таким же пожатием:

– Милорд, как любезно с вашей стороны так быстро меня принять!

Чайлдс отмахнулся:

– Ерунда. Мне как раз жаль, что я заставил вас ждать. Просто голландский посол… – Он пожал плечами. – Уверен, вы поймете.

Чайлдс носил парадный парик и звезду ордена Подвязки на расшитом золотом лацкане смокинга.

– Как поживает ваш дорогой брат Уильям?

– Как нельзя лучше, милорд. Он просил передать вам нижайший поклон.

– Я был чрезвычайно огорчен тем, что не сумел присутствовать на похоронах вашего отца, но Плимут так далеко от Лондона!

Чайлдс подвел Тома к креслам под высокими окнами, сквозь которые за крышами домов виднелась вдали река.

– Ваш отец был замечательным человеком. Нам всем, кто достаточно хорошо его знал, будет очень его не хватать.

Еще какое-то время они обменивались любезностями, потом Чайлдс пошарил пальцами в кармашке жилета и выудил золотые часы.

– Бог мой, уже больше десяти… а меня ведь ждут в Сент-Джеймсе. – Он сунул часы обратно. – Уверен, вы пришли не только для того, чтобы скоротать время.

– Милорд, если позволите перейти к делу… мне нужно найти место службы.

– О, вы пришли куда надо и в подходящее время. – Чайлдс кивнул так энергично, что его обвислые щеки подпрыгнули, как подвесы индюка. – «Серафим» выходит в море через десять дней, идет в Карнатаку. Капитан – Эдвард Андерсон. Вы, конечно, прекрасно знаете и его, и корабль. Ему нужен третий офицер, так что место ваше, если хотите.

– Вообще-то… я имел в виду что-нибудь более… воинственное.

– А! Что ж, мой друг мистер Пепус знал вашего отца. И я ничуть не сомневаюсь, что он найдет вам подходящее место. Думаю, боевой фрегат подойдет юноше вашего темперамента?

– И снова, сэр, могу я кое-что добавить? – с виноватым видом перебил его Том. – У меня в распоряжении есть небольшой гребной катер. Очень быстрый и маневренный, идеальный для нападения на французские торговые суда в Канале.

Чайлдс в изумлении уставился на него, и Том поспешно продолжил, пока лорд не успел ответить отказом.

– А еще у меня есть команда отличных матросов, некоторые из них служили у моего отца на «Серафиме». Мне не хватает только каперского патента, чтобы атаковать французов.

Чайлдс захихикал так весело и энергично, что толстый живот заколыхался у него на коленях, как резиновый пузырь.

– Яблочко не падает далеко от яблони, так ведь? Вы, как и ваш отец, хотите скорее вести, чем следовать. Конечно, ваши боевые успехи всем хорошо известны… Вам бы следовало поместить отсеченную голову аль-Ауфа на ваш рыцарский герб!

Вдруг лорд перестал смеяться, и Том заметил, как за добродушием голубых глаз мелькнул на мгновение острый расчетливый ум. Чайлдс встал и подошел к окну. Он стоял там, глядя вдаль, на реку, и молчал, пока Том не начал уже ерзать в кресле. Потом до него дошло, что пауза была намеренной. И сказал:

– Милорд, мне бы также хотелось, чтобы вы имели долю в любых трофеях, которые я сумею добыть, имея патент. Думаю, пять процентов могут вполне выразить мою благодарность.

– Десять процентов выразили бы ее еще глубже, – заметил Чайлдс.

– Действительно, десять куда лучше, – согласился Том. – И конечно, чем быстрее я смогу выйти в плавание, тем быстрее я сумею раздобыть для вас эти десять процентов.

Чайлдс повернулся к нему, быстро потирая руки. Всем своим видом он являл сплошную любезность.

– Я прямо сегодня утром поговорю кое с кем в Сент-Джеймсе, с джентльменами, которые распоряжаются патентами. Зайдите ко мне еще раз через три дня… ну да, в четверг, в десять. У меня уже будут к тому времени новости для вас.

Три дня ожидания тянулись как похоронная процессия, и каждую их минуту наполняли страхи и опасения. Если у Уильяма хватит ума связаться со всеми важными людьми, которых он знал в Лондоне, перед Томом сразу закроются все двери. А времени для этого вполне хватало.

Даже если Чайлдс получит для Тома патент, Том ведь не имел ни корабля, ни команды, потому что не мог обсуждать это с кем бы то ни было, пока у него в кармане не лежал королевский документ. Люк Джервис уже отправился в очередной незаконный рейд, чтобы перехватить в середине Канала какого-нибудь французского контрабандиста. И он вполне мог на этот раз наткнуться на королевских таможенников и уже не вернуться. Сомнения нарастали, собираясь в тучу, как кружащие над головой стервятники, и заполняли не только дневные часы Тома, но и его сны. Когда Люк вернется, захочет ли он рисковать своим маленьким «Вороном» ради столь опасного предприятия? Он ведь наверняка уже стал богатым человеком, и Эболи говорил, что у Люка есть жена и целый выводок ребятишек.

Все три дня его друзья выжидающе смотрели на него, но Том ничего не мог им сказать. Он даже не осмелился сболтнуть про обещание Чайлдса, чтобы не пробуждать в них слишком большие надежды. Утром в четверг он выскользнул из их жалкого жилища, как вор, не сказав даже Эболи, куда идет.

Часы на шпиле маленькой церкви на Леденхолл-стрит едва успели пробить десять, как секретарь лорда Чайлдса спустился в комнату для гостей, чтобы пригласить Тома.

Одного взгляда на приветливое лицо Чайлдса оказалось достаточно, чтобы прогнать все кошмары, преследовавшие Тома. Как только они поздоровались и сели лицом к лицу, Чайлдс взял лежавший перед ним на столе лист пергамента. Том сразу узнал большую красную печать канцлера в нижней части единственной страницы. Печать была той же самой, что стояла на патенте отца, когда тот на «Серафиме» выходил в море.

Чайлдс торжественным тоном прочитал первую строку:

– «Да будет известно тем, кто видит этот документ, что наш доверенный и возлюбленный подданный Томас Кортни…»

Он не стал читать дальше, а просто с улыбкой посмотрел на Тома.

– Боже праведный, вы его получили! – восторженно воскликнул Том.

– Сомневаюсь, что есть еще какой-нибудь капитан, получивший патент с такой же скоростью, – заметил Чайлдс. – А это явно предвещает успех нашему предприятию.

Он подчеркнул голосом множественное число, откладывая патент в сторону и беря другой документ.

– Это отдельный контракт, который оформляет наш договор. Я оставил пустым место для названия корабля, но мы можем внести его сейчас.

Он взял перо и слегка заточил его, а потом обмакнул в чернильницу и с ожиданием посмотрел на Тома.

Том глубоко вздохнул, прежде чем связать себя словом:

– «Ласточка».

– «Ласточка»! – Чайлдс записал название красивыми буквами и снова взглянул на Тома. – Теперь нужна ваша подпись.

Том почти не посмотрел на бумагу, ставя подпись в знак полного согласия. Чайлдс тоже подписался, потом присыпал бумагу песком. Продолжая любезно улыбаться, он отошел к боковому столику, на котором выстроились хрустальные графины, и наполнил вином два бокала до самых краев. Протянув один Тому, второй он поднял в знак заключения сделки.

– Да падет проклятие на Людовика Четырнадцатого и чума на Францию!

Они поторговались с лодочником, чтобы тот отвез их вверх по реке, к тому месту, где обитал на маленьком островке Люк Джервис; островок носил непривлекательное название «Пирог с угрями».

Уже с расстояния в кабельтов они увидели, что «Ворон» вернулся из недавнего похода и стоит у деревянного причала.

Когда они приблизились, Люк вышел из коттеджа, стоявшего между ивами, и неторопливо направился к причалу им навстречу, оставляя за собой в воздухе тонкую струйку голубого трубочного дыма. Том выскочил из лодки, пока Эболи отдавал перевозчику шесть пенсов.

– Удачный получился поход, мастер Люк? – спросил Том.

– Таможенники застукали нас у мыса. Мне пришлось бросить за борт три большие бочки бренди, чтобы удрать от них. Вся моя прибыль за последние шесть месяцев досталась морскому дьяволу!

Люк с печальным видом потер шрам на щеке:

– Похоже, староват я становлюсь для таких забав, мистер Кортни.

– Возможно, я смогу заинтересовать тебя кое-чем не таким вредным для нервов, – предположил Том.

Люк заметно оживился:

– Похоже, у вас что-то есть на уме? Вы мне напоминаете вашего отца. Он всегда умел заметить хороший шанс.

В это время в дверях коттеджа появилась женщина. Ее фартук был перепачкан сажей от плиты, а на руках она держала голого младенца с грязной попой. Дитя обеими руками цеплялось за мягкую белую грудь, что свисала из расстегнутой блузы, как ухо спаниеля.

– Люк Джервис, даже и не думай о том, чтобы куда-то отправляться со своими дружками-бандитами и оставлять меня здесь без еды с шестью голодными ртами! – пронзительно закричала она.

Ее волосы неопрятными клочьями свисали ей на лицо.

Люк подмигнул Тому:

– Мой маленький ангел. Женитьба – правильное и благородное дело. Слишком благородное для людей вроде меня, так я иногда думаю.

Женщина закричала:

– Пора тебе взяться за честную работу, а не шастать по ночам и возвращаться с дурацкой историей о том, как ты потерял денежки! Я отлично знаю, что ты их просто оставил у какой-то рябой шлюхи!

– У вас найдется для меня честная работа, мистер Кортни? Любая работа, которая уведет меня подальше от моей доброй жены?

– Я как раз для того и приехал, чтобы поговорить с тобой о работе, – с облегчением сказал Том.

Три ночи спустя «Ворон» подкрадывался к французскому берегу. На его носу стоял лотовый.

– Отметка – пять! – тихо сообщил он глубину.

Потом лотовый чуть приоткрыл заслонку фонаря, чтобы рассмотреть то, что налипло на свинцовое грузило, которое он вытянул со дна.

– Песок и ракушки! – доложил он почти шепотом.

Люк кивнул в темноте; его соображения подтвердились.

– По правому борту – Кале, сзади за мысом – Булонь, в другую сторону – Дюнкерк.

Он легко выговаривал трудные французские названия. Но Том уже знал от Эболи, что Люк говорит по-французски не хуже, чем на родном языке.

– Здесь очень удобное мелководье, и при ветре с востока мы дойдем до берега без труда, – сказал Люк Тому. – Будьте готовы бросить якорь, когда я скажу.

Том решил, что только они с Люком выйдут на сушу, чтобы произвести разведку в Кале, изучить стоящие там корабли. Люк знал эти места и мог предупредить о любых трудностях. Тому очень хотелось взять с собой Эболи, но чем меньше людей, тем они незаметнее; к тому же черное лицо Эболи было бы трудно скрыть, если бы они наткнулись на французский патруль.

– Отметка – два! – донеслось с носа.

– Готовьсь! – пробормотал Люк и передал штурвал помощнику.

Они с Томом, взяв кожаные мешки, вышли на нос. Оба заранее облачились в простую одежду рыбаков, на ноги надели деревянные башмаки, а поверх шерстяных свитеров накинули кожаные куртки. На головы оба натянули шерстяные шапки.

Наконец они почувствовали, как «Ворон» задел дно, мягко ударившись днищем о песок.

– Стоп! – громко прошептал Люк, и гребцы подняли весла над водой.

Люк первым выпрыгнул за борт, погрузившись в воду до подмышек. Том передал ему мешки и тоже прыгнул в воду. Она оказалась достаточно холодной для того, чтобы у него перехватило дыхание.

– Отходим! – тихо скомандовал гребцам помощник.

«Ворон» мягко двинулся назад. Люк выбрал момент прилива, чтобы наверняка не угодить в ловушку. Десяток взмахов веслами – и маленький катер исчез в ночи, а Том снова содрогнулся, и не только от холода. Странно и жутковато было стоять на вражеском берегу, не зная, что ждет впереди.

Отмель быстро поднималась; двое разведчиков вышли на твердый влажный песок и замерли, прислушиваясь. Но их слух улавливал только плеск и шипение волн, и они поспешили к дюнам. Там они позволили себе несколько минут отдыха, в течение которых напрягали слух, чтобы не пропустить любой подозрительный звук. Переведя дыхание, оба поспешили к зарослям низких кустов на мысе.

Пройдя около полумили, они чуть не налетели на обломки какого-то старого корабля, лежавшие над верхней линией прилива.

– Это старина «Бонхейр», бретонский каботажник, – сообщил Тому Люк. – Хорошая отметка для нас на обратном пути.

Опустившись на колени, он руками выкопал ямку под белым остовом корпуса. Затем опустил туда один из мешков и присыпал его песком.

– Найдем, когда он нам понадобится.

Теперь они пошли быстрее, поднимаясь на мыс.

На вершине разведчики снова стали двигаться медленнее и осторожнее, прячась за кустами, чтобы никому случайно не попасться на глаза во время поиска надежного укрытия. Вскоре они наткнулись на развалины какого-то каменного строения, и Люк сказал, что во время голландской войны здесь находился блокпост французской армии. Он располагался так, чтобы из него хорошо просматривались и подходы к порту, и главные стоянки. Том и Люк сначала внимательно осмотрели окрестности вокруг укрепления, удостоверяясь, что форт заброшен и в нем давно никто не появлялся. Лишь после этого они устроились в нем.

Из второго мешка Люк извлек пистолеты для каждого из них. В пистолеты засыпали свежий порох, проверили запалы и положили пистолеты так, чтобы они находились под рукой.

Разведчики стали ждать рассвета.

Восточный горизонт постепенно стал лимонно-желтым, потом нежно-розовым, заливая чудесным теплым сиянием все вокруг.

Даже в такой ранний час французские моряки не бездельничали. В подзорную трубу Том наблюдал за их активностью и насчитал пятнадцать трехпалубных кораблей с восемью орудиями на каждом; кроме того, там находилось огромное количество судов поменьше. На многих еще не были установлены реи, и на их палубе работало множество людей.

На берегу тоже все кипело жизнью, и, когда солнце разогнало утренний туман, Том и Люк увидели отряд солдат, маршировавших к городу по дороге из Парижа. Солнечные лучи играли на штыках мушкетов, перья и ленты на треуголках подпрыгивали и трепетали при каждом шаге. За солдатами тянулся обоз, грохоча на разбитой дороге.

Немного позже из города вырвался кавалерийский эскадрон; всадники были одеты в мундиры с золотыми галунами, синие кепи и блестящие черные высокие сапоги.

На одно пугающее мгновение Тому показалось, что кавалеристы направляются прямо вверх по склону, туда, где укрылись разведчики. Он облегченно вздохнул, когда они повернули на перекрестке за городом и помчались на юг по дороге, вдоль которой по обе стороны возвышались тополя. Облако поднятой ими пыли наконец исчезло в направлении Онфлёра.

Солнце поднималось все выше, выжигая низкие облака; свет становился ярче, и Том смог сосредоточиться на осмотре порта.

Там между военными кораблями сновало множество мелких суденышек. Том видел лихтеры и баржи, доставлявшие припасы, и суда покрупнее.

Другие стояли у причала или на якорях по всему заливу. Многие были оснащены одной мачтой и бушпритом. На маленьких судах это новое устройство парусов давало некоторое преимущество перед более традиционными прямыми парусами. Такое судно в современном мореходстве становилось все более популярным: оно не требовало большой команды и быстрее шло по ветру. Подобные суда часто использовали как разведчиков и вспомогательные силы при больших военных кораблях. Бесконечный поток таких суденышек и прочей мелочи покидал залив и возвращался в него, держась как можно ближе к берегу, чтобы избежать внимания Королевского морского флота. Англичане перекрыли главные порты вдоль пролива, ожидая любых вылазок французов. И вдалеке, в середине пролива, Том замечал время от времени паруса английского флота.

«Ворон» тоже находился где-то там, ожидая ночного прилива, чтобы снова подойти к берегу и забрать двоих разведчиков.

Том вновь принялся жадно рассматривать мелкие французские суда, стоявшие на якорях. Многие заметно превышали «Ворона» в размерах, а часть даже имела на вооружении небольшие пушки. Том отметил с десяток таких, которые на первый взгляд могли бы послужить его целям, но отвергал их одно за другим, когда обнаруживал разные недостатки. Одни требовали большого ремонта, другие несли на себе слишком легкое вооружение, какие-то были каботажниками и не годились для дальнего плавания в открытом море, а некоторые не могли нести большой груз и такое количество людей, которое требовалось Тому.

В середине дня Том и Люк, по-прежнему лежа на животах на теплом песке, съели припасенные хлеб, мясо и сваренные вкрутую яйца, извлеченные Люком из его мешка, и по очереди запили еду пивом, передавая друг другу фляжку.

Том старался не падать духом, но казалось, ему вряд ли удастся выбрать здесь что-нибудь подходящее.

Когда солнце уже спускалось к горизонту, Том остановил выбор на двух из множества изученных судов. Потом одно из них подняло парус и ушло в море, так что Тому осталось смотреть лишь на непримечательный древний катер, явно знававший лучшие времена.

– Придется взять это, – горестно решил он.

Они собрали пистолеты и остальное, готовясь вернуться на берег, как только стемнеет. Внезапно Том схватил Люка за руку и показал на север.

– Вот оно! – тихо и восторженно воскликнул он. – Это то, что надо!

Сторожевой корабль, стройный и быстрый, как борзая, вышел из-за мыса и аккуратно направился в залив.

– Ты посмотри на него! Нагружен основательно, это видно по ватерлинии, но все равно дает пятнадцать узлов! – прошептал Люк, благоговея перед красотой корабля.

Его верхняя палуба была гладкой, ее не портили полуют или надстройки на баке. Единственная мачта находилась в точных пропорциях с длиной корпуса. Том прикинул, что ее высота составляет примерно пятьдесят футов.

– Десять орудий, – сосчитал он, глядя в подзорную трубу. – Достаточно, чтобы напугать любое арабское дау.

– Я уже его люблю, хотя и не знаю его имени.

– Мы дадим ему новое имя, – пообещал Том.

Корабль остановился. Паруса спустились как по волшебству. Разведчики напрягали глаза, наблюдая за кораблем. Том старался сосчитать команду, увидел девять человек, но предположил, что сторожевик вполне может принять и тридцать матросов для долгого рейса, хотя, возможно, для этого придется слегка переделать нижнюю палубу.

– Запомни как следует, где он стоит, Люк, – сказал Том, не отводя от глаз подзорную трубу. – Нам придется найти его в темноте.

– Он просто впечатался в мои глаза, – заверил его Люк.

В последних лучах света они видели, как шестеро матросов покинули корабль и отправились в порт, где уже зажглись фонари в окнах таверн.

– Их жажду можно учуять даже отсюда, – усмехнулся Том. – До рассвета они точно не вернутся. Значит, на борту остались только трое.

Когда окончательно стемнело, разведчики поспешили обратно, к дюнам на берегу. Люк выкопал из-под обломков корабля мешок, извлек из него фонарь и зажег, ударив пару раз кремнем.

Направив фонарь в сторону моря, он поднял задвижку три раза подряд, посылая сигнал. Выждав немного, он повторил его. После четвертой попытки на его сигнал с моря ответили тремя короткими вспышками.

Они брели по воде, пока им в лица не ударила первая высокая волна, и тогда оба услышали скрип весел. Люк пронзительно свистнул. Через несколько минут перед ними возник «Ворон». Ухватившись за край борта, разведчики забрались внутрь.

Люк, с которого потоками стекала вода, встал к рулю, и катер двинулся прочь от отмели. Как только под днищем оказалось достаточно воды, на «Вороне» подняли грот-парус и кливер. Том разделся догола и обтер тело куском сухой ткани, которую подал ему Эболи, а потом надел другую одежду. В лиге от берега Люк развернул катер, и команда уселась на корточки в круг на открытой палубе, поставив в центре частично прикрытый фонарь.

– Мы нашли корабль, – сообщил людям Том.

Их лица в неярком свете выглядели свирепыми.

– Но будет не так-то легко увести его прямо из-под носа французов.

Том не хотел, чтобы команда переполнилась самоуверенностью.

– Мы подождем до средней вахты, когда они заберутся на свои койки. Мастер Люк приведет нас в залив, и мы встанем рядом с кораблем. Если нас кто-то окликнет, отвечать за всех будет Люк, а остальным – придержать языки! – Том хмуро оглядел всех, подчеркивая необходимость молчания. – Когда мы подойдем к кораблю, я отдам приказ и пойду впереди абордажного отряда. Эболи и Эл Уилсон помогут мне очистить палубу от врагов. Большая их часть на берегу и, похоже, останется там на всю ночь. Нам придется справиться разве что с троими. Никаких пистолетов, только дубинки и кулаки! Сабли применять в крайнем случае. Тишина – наш главный союзник, а человек, которому в брюхо угодила сталь, будет орать, как рожающая свиноматка. Фред обрежет лини на носу, Реджи – на корме. Перерезать и сбежать, так что держите кинжалы наготове.

После этого Том переговорил с каждым по очереди, заставляя повторять его указания, чтобы в темноте не возникло путаницы. Вся команда «Ворона» вместе с Томом и его троицей составляла пятнадцать человек, большинство из них были старыми просоленными шкурами с «Серафима» – те, которых сумели найти Эл и Эболи за имевшееся у них короткое время. Для стоявшей перед ними задачи людей оказалось более чем достаточно.

– Ветер восточный, и Люк уверен, что к ночи он усилится. Я не видел, чтобы там закрепляли грот, так что он легко поднимется – стоит лишь потянуть фалы.

Том посмотрел на Неда Тайлера, чье морщинистое лицо освещал фонарь.

– Мистер Тайлер, ты встанешь к рулю, не суйся в драку. Люк пойдет впереди нас на «Вороне», покажет дорогу. На корме у него будет прикрытый фонарь.

Когда каждый точно усвоил, чего именно от него требуется, Том проверил их вооружение и удостоверился, что у всех есть дубинки и ножи. Он единственный будет иметь при себе длинный клинок. И потому надел пояс с ножнами, в которых скрывался Нептунов меч.

Перед выходом Том убедился, что каждый одет в темную одежду, и после этого передал по кругу фонарь, чтобы матросы вымазали его сажей лица и руки. Прозвучали обычные шутки по поводу того, что Эболи не нуждается в маскировке, а потом они собрались у планшира, завернувшись в морские плащи, чтобы перекусить хлебом и холодным мясом, прежде чем попытаться вздремнуть часок-другой.

В конце первой вахты Люк не спеша повел «Ворон» к берегу. Морской бриз доносил до моряков разнообразные звуки от берега, а часы на городской церкви пробили двенадцать так громко, что каждый удар четко раздавался в воздухе. Том тихо передал приказ, чтобы разбудили спящих; впрочем, их оказалось лишь несколько, остальные пребывали в нервном напряжении.

В залив им пришлось заходить против ветра, но Тома это лишь порадовало, потому что в момент бегства ветер стал бы для них попутным. Вскоре «Ворон» очутился прямо посреди французских судов, проходя мимо них так близко, что моряки слышали сонные разговоры вахтенных на главных палубах. Никто не окликал Тома с товарищами, и Люк направил «Ворон» к каменному причалу, у которого они в последний раз видели сторожевик.

Том на носу вглядывался вперед, ища французский корабль. Всегда оставалась вероятность, что он уже ушел или просто сменил место стоянки, и Том молился, чтобы основная часть команды сторожевика по-прежнему наливалась элем в тавернах и капитан решил подождать утра, прежде чем начать разгрузку.

«Ворон» медленно подкрался к темному причалу, проскользнув между двумя стоявшими на якорях судами. Том напрягал глаза, прикрывая их ладонью, чтобы ему не мешал отражавшийся в воде свет из окон домов вдоль набережной. Он уже слышал смех и пение в пивнушках, но на кораблях царила тишина, лишь светились якорные фонари.

– Он ушел!..

Том упал духом, когда они уже находились в половине пистолетного выстрела от того места, где он в последний раз видел сторожевик. Он обругал себя за то, что не присмотрел на всякий случай вторую цель. И уже готовился окликнуть Люка и велеть ему разворачиваться, когда его сердце вдруг подпрыгнуло, ударившись в ребра.

Он увидел голую грот-мачту, обрисовавшуюся на фоне неяркого свечения города, и сообразил, что с отливом корпус корабля опустился так, что уже не выделялся на фоне каменной стены пристани.

– Он здесь, ждет нас!

Том оглянулся, удостоверяясь, что его люди готовы. Они пригнулись за фальшбортом, как и он сам. С черными лицами они походили на мешки груза, сваленные на палубе. Только Люк стоял у штурвала. И теперь повернул его до отказа, а его помощник у фала, не ожидая приказа, позволил парусу упасть с легким шорохом. «Ворон», замедлив ход, какое-то время двигался по инерции, пока не коснулся борта пришвартованного французского корабля. Палуба сторожевика была на шесть футов выше палубы «Ворона», и Том приготовился запрыгнуть на нее.

При столкновении двух судов сторожевик слегка вздрогнул, и тут же сонный голос крикнул по-французски:

– Эй, черт побери, кто там?

– У меня сообщение для Марселя, – ответил Люк на том же языке.

– Здесь нет никакого Марселя, – раздраженно ответил француз. – Ты мне портишь покраску своей навозной посудиной!

– Но я привез пятьдесят франков, которые ему задолжал Жак, – настаивал Люк. – Я отправлю человека, чтобы он передал их тебе.

Упоминание о такой крупной сумме оборвало дальнейшие протесты, тон француза стал хитрым и заискивающим.

– Отдай их мне. Я передам деньги Марселю.

Том подпрыгнул и ловко забрался на палубу сторожевика. Француз стоял у поручней; на его голове красовалась шерстяная шапка, в зубах он сжимал глиняную трубку.

– Давай сюда!

Когда он шагнул по палубе к Тому, протягивая руку, Том увидел, что на физиономии француза красуются великолепные завитые усы.

– Конечно, – кивнул он и аккуратно ударил француза по голове сбоку дубинкой.

Тот без звука рухнул на палубу.

В следующие секунды на палубе уже очутился Эболи, беззвучно приземлившись на доски босыми ногами. Том увидел, что один из люков на носу открыт и снизу сочится свет. Он быстро спустился вниз по трапу, Эболи не отставал.

При свете фонаря, подвешенного к потолку в нижнем помещении, Том увидел три койки в дальнем конце каюты. Он понял, что ошибся, подсчитывая членов французской команды.

Когда он пересекал каюту, лежавший на ближайшей койке внезапно сел.

– Что такое? – спросил он.

Вместо ответа Том изо всех сил ударил его кулаком. Мужчина упал, но другой матрос на соседней койке испуганно закричал. Эболи перевернул койку, сбросив матроса на пол. И прежде чем тот успел крикнуть снова, Том приложил его дубинкой. Третий француз спрыгнул с койки и попытался убежать в коридор, но Том поймал его за босую ногу и опрокинул. Эболи взмахнул огромным кулаком – и матрос затих.

– Есть еще? – Том быстро огляделся.

– Этот последний.

Эболи взбежал по трапу, и Том следом за ним поспешил вернуться на палубу. Фред и Реджи уже обрезали причальные канаты, и сторожевик медленно отходил от причала. Судя по всему, крики француза внизу, в кубрике, не донеслись до пристани и не привели к тревоге. Все вокруг выглядело таким же тихим и сонным, как прежде.

– Нед? – шепотом позвал Том.

С кормы тут же послышался ответ:

– Да, капитан!

Даже в горячке момента Том ощутил легкое волнение от этого обращения. Он получил корабль и снова стал капитаном.

– Хорошая работа! Где «Ворон»?

– Прямо по курсу. Он уже поднял парус.

Тут последовала небольшая задержка у грот-мачты. В темноте и на незнакомом корабле матросам оказалось трудно разобраться с линями: французы использовали другую систему оснастки. Том побежал к ним, чтобы помочь.

Но сторожевик несло течением, и он быстро двигался кормой вперед к одному из стоявших неподалеку кораблей. Том видел, что они должны столкнуться с ним достаточно сильно, чтобы повредить корпус.

Какой-то француз на палубе того корабля закричал:

– Эй, поосторожнее, безмозглые олухи! Вы же на нас прете!

– А ты нас останови! – ответил кто-то из команды Тома на английском.

На другом корабле тут же поднялся шум.

– Тревога! Там англичане!

Том выхватил из путаницы канатов главный фал.

– Налегай!

Парус взлетел, сторожевик повернул вправо и поймал ветер.

Он двинулся вперед, но недостаточно быстро и все же задел стоящий корабль.

К этому времени уже множество голосов кричали:

– Англичане! Англичане нападают!

Стражи на причале, внезапно разбуженные, принялись палить из мушкетов, и сразу же весь порт словно охватил пожар. Но Нед уверенно вел сторожевик, и тот набирал скорость. Когда Том посмотрел вперед, он увидел «Ворона»: кормовой фонарь катера поблескивал над водой, показывая дорогу к открытому морю.

– Поднять кливер! – рявкнул Том.

Босые ноги быстро прошлепали по палубе к носу. Теперь матросы уже немного разобрались в незнакомой оснастке, и кливер поднялся лишь с едва заметной задержкой. Сторожевик тут же накренился и прыгнул вперед; вода загудела под его килем, он начал обгонять «Ворона».

Но французские моряки просыпались, шум летел с корабля на корабль, и на некоторых судах уже вспыхнули боевые и ходовые фонари.

Подстегнутый суматохой, Том подбежал к одному из орудий сторожевика. Это была просто игрушка по сравнению с огромными пушками кораблей, окружавших их. И Тому оставалось только надеяться, что она заряжена.

– Помоги мне! – крикнул он Эболи, и они вместе подняли крышку орудийного порта и занялись пушкой.

Подняв голову, Том увидел, что они проходят в половине пистолетного выстрела от одного из военных кораблей, гиганта высотой в семьдесят четыре фута, закрывшего половину неба перед ними. Ему даже не приходилось целиться из своей маленькой пушечки, хватало просто выстрелить. Запал вспыхнул, но прошло долгое мгновение до того, как огонь добрался до места. А потом вдруг пушка рявкнула и отпрыгнула назад на лафете.

Том услышал, как ядро ударилось о мощную обшивку военного корабля. За треском дерева последовали яростные вопли матросов, но сторожевик уже удирал. Он так низко сидел на воде, что почти мгновенно затерялся во тьме.

Где-то дальше выстрелило другое орудие, но по длинному хвосту пламени Том увидел, что снаряд летит невесть куда.

Вокруг продолжали раздаваться крики, потом началась оглушительная канонада: большие корабли открыли огонь по воображаемому английскому флоту. Пороховой дым поплыл густым туманом над маленькими судами.

Они уже почти не видели друг друга, и Том изо всех сил всматривался в этот дым, чтобы увидеть слабый огонь направляющего фонаря «Ворона».

Но вскоре крики и стрельба затихли позади, и они вырвались из дыма в чистую свежую ночь. Том услышал доносимые ветром негромкие английские голоса и понял, что их приветствует команда «Ворона». Его собственная команда приостановила работу с парусами и тоже закричала в ответ. Конечно, было довольно глупо давать французам хоть какой-то след, но Том не попытался остановить матросов. Он увидел сверкнувшие в темноте белые зубы Эболи и усмехнулся в ответ.

– Где французы? – спросил он.

Из кубрика вытащили троих матросов, попутно прихватили их капитана и поставили перед Томом.

– Там на носу есть ялик, – сказал Том. – Спустите их всех туда. Пусть катятся домой с нашими наилучшими пожеланиями.

Всех четверых спихнули в маленькую лодку и оттолкнули ее от борта. Когда французский капитан понял, что происходит, он встал на носу крошечного суденышка и затряс кулаками; его усы встопорщились от ярости, он осыпал англичан градом ругательств:

– Ваши матери просто коровы, и родились вы из вонючей дыры, куски мокрого дерьма! Я отливал в молоко ваших матерей! Да я раздавил бы вас как тараканов!

– Эй, говори по-английски! – крикнул ему Люк. – А то вся поэзия твоих слов напрасно тает в ночном воздухе!

Но вопли капитана очень быстро затихли вдали.

Эболи помог Тому закрепить грот-парус, и когда тот туго натянулся на ветру, сказал:

– Теперь он твой, Клебе. Как ты его назовешь?

– А какое имя дали ему французы?

Эл Уилсон наклонился как можно дальше над кормой и выгнул шею, чтобы прочитать название корабля в свете фонаря.

– «Hirondeue»… Что это значит?

– «Ласточка», – перевел Люк.

– Видит Бог, хорошее имя, – сразу согласились все. – Он летит, как птица.

– Но нужно имя на нашем прекрасном английском.

– И мы выпьем за него, когда войдем в реку!

Когда встало солнце, они уже миновали Ширнесс, и «Ворон», хотя и шел под всеми парусами, сильно отстал, не в силах угнаться за «Ласточкой». Сторожевик несся по волнам, разбрасывая брызги белой пены.

– Ему нравится бегать на свободе, – сказал Нед, и его лицо сморщилось от восхищения. – Чтобы его удержать, пришлось бы привязать к нему плавучий якорь.

В ясном утреннем свете корабль выглядел прекрасно, как девица в подвенечном платье, и его новенькие паруса сияли словно жемчужные. Краска на корпусе была свежей, Том даже чуял запах скипидара, а палубы так вычищены, что походили на снежное поле.

Том наконец вспомнил о грузе, который лежал в трюмах «Ласточки». Он позвал Эболи, чтобы вместе с ним посмотреть, что там есть. Они подняли крышку люка, и Эболи с Элом Уилсоном спустились вниз с фонарями. Через полчаса они появились, явно довольные открытием:

– Трюмы битком набиты парусиной! Отличного качества! Хватит на целую эскадру военных кораблей!

Лицо Тома осветилось радостью. Он прекрасно знал, какую цену можно запросить за парусину на аукционе компании.

– В военное время, – сообщил он, – это не хуже чистого золота!

Они выгрузили парусину на причале компании, и Том сразу отправил сообщение Чайлдсу, после чего «Ласточка» пошла вверх по реке к островку Люка. Том пробыл там достаточно долго: следовало наладить работу по перестройке нижней палубы корабля для большой команды, а еще соорудить крошечные каюты для капитана и трех офицеров. В этих каморках должны были уместиться койка, морской сундук, крышке которого предстояло служить письменным столом или столом для карт, и все. А поскольку под балками верхней палубы имелось совсем немного места, обитателям этих кают предстояло сгибаться вдвое, входя и выходя.

Том решил соорудить носовой кубрик так, чтобы он вмещал двадцать человек. Он изменил свое первоначальное намерение относительно количества людей, которые ему понадобятся, чтобы корабль мог взять достаточно припасов для трехлетнего плавания, а также товары для торговли и обмена – Том рассчитывал к концу похода наверняка получить какую-то прибыль.

Конечно, команда жила бы в тесноте даже в хорошую погоду, когда большинство матросов могли спать прямо на палубе, а уж в дурные дни, когда им пришлось бы прятаться в кубрике, трудновато пришлось бы даже старым морским волкам вроде тех, кого нашли Эл и Эболи.

Как только с проектом было покончено и плотники взялись за работу, Том и Эболи наняли перевозчика, чтобы тот отвез их вниз по реке. Когда они явились на Леденхолл-стрит, секретарь сообщил, что лорд Чайлдс находится сейчас в палате лордов и пробудет там весь день. Однако он получил письмо Тома и ждет его. Секретарь подал Тому оставленную лордом записку.

Мой дорогой Томас, я не ожидал получить сообщение об успехах так скоро. Груз, захваченный Вами, уже продан адмиралтейству, и мы выручили неплохие деньги. Мне нужно обсудить это с Вами. Прошу, зайдите в палату лордов, стюард передаст мне Вашу записку. Ваш Н. Ч.

Том и Эболи отправились на набережную, туда, где на берегу Темзы стояли огромные правительственные здания и Вестминстерский дворец.

Стюард взял письмо, которое Том вручил ему у гостевого входа в палату лордов. Ждать, пока появится лорд Чайлдс, пришлось совсем недолго: взволнованный и смущенный, тот быстро спустился в холл и сжал руку Тома. И без каких-либо предисловий выпалил:

– Здесь, в палате, ваш брат Уильям. Я видел его минут десять назад. Вам следовало предупредить меня о том, какие между вами отношения.

Лорд приказал стюарду подать его карету.

– Думаю, Томас, вы должны знать, что он намерен требовать возмещения за раны, нанесенные ему вами.

– Но это Билли во всем виноват! – сердито начал Том, однако Чайлдс потащил его наружу и впихнул в карету, как только та подъехала.

– В Бомбей-хаус! – крикнул он кучеру. – И побыстрее!

Он тяжело упал на сиденье рядом с Томом.

– Ваш боцман может ехать с лакеями, – сказал он.

Том крикнул Эболи, чтобы тот встал на запятки кареты.

Карета рванулась с места, и Чайлдс снял парик, чтобы вытереть пот с гладко выбритой головы.

– Ваш брат – один из главных держателей акций компании. С такими не шутят. Он не должен видеть нас вместе. И ради общего благополучия я ему сказал, что не имею никаких дел с вами.

– Он ничего не может мне сделать, – сказал Том.

Произнес он эти слова уверенно, хотя никакой уверенности не чувствовал. Ему пришлось ухватиться за петлю в боковой стенке, когда карета накренилась, резко поворачивая, и повысить голос, чтобы собеседник услышал его сквозь стук копыт и грохот стальных ободьев колес по булыжной мостовой.

– Думаю, вы недооцениваете всю силу враждебности вашего брата, Кортни, – заметил Чайлдс, снова натягивая на бритую голову парик. – Не важно, кто был прав, а кто не прав в ситуации, но осмелюсь ли я сказать, что человек определенного положения и влияния, как я, совсем не желает, чтобы на него падала какая-то грязь? Тем более это ни к чему в вашем случае, вы же младший сын, лишенный наследства, так не разумнее ли вам держаться подальше от его мстительности? – Чайлдс какое-то время молчал, а потом задумчиво произнес: – Мне редко приходилось слышать от кого бы то ни было такие безумно злобные высказывания, видеть такую откровенную ненависть…

После этого они оба молчали всю дорогу до Бомбей-хауса.

Когда карета въехала в ворота, Чайлдс высунулся в окошко и крикнул кучеру:

– Езжай к конюшне, не к главному входу!

В конюшенном дворе он повел Тома к маленькой задней двери особняка.

– Я знаю, что ваш брат отправил шпионов на ваши поиски. И хорошо, что он не знает о нашей сегодняшней встрече.

Том поспешил за Чайлдсом по бесконечным коридорам и лестницам, пока они не очутились в небольшом кабинете с увешанными гобеленами стенами и огромным секретером, изукрашенным инкрустациями и позолотой. Чайлдс сел в кресло перед секретером и жестом предложил Тому сесть в соседнее. Затем, порывшись в груде бумаг, он извлек одну.

– Вот это – отчет о продаже груза парусины с французского сторожевика адмиралтейству. – Он передал бумагу Тому. – Как видите, я вычел из общей суммы гонорар.

– Двадцать процентов! – изумленно воскликнул Том.

– Таковы условия! – живо откликнулся Чайлдс. – Если вы потрудитесь перечитать наш договор, вы увидите, что это оговорено в пятнадцатом пункте.

Том покорно взмахнул рукой.

– А что насчет самого сторожевика? Вы и из его стоимости вычтете двадцать процентов?

Они начали торговаться, и Том быстро понял, как Николас Чайлдс сумел столь быстро подняться на вершины торгового мира. У Тома возникло неприятное чувство, что он как будто сражается с фехтовальщиком, намного превосходящим его в технике боя.

В какой-то момент Чайлдс извинился и ушел, оставив Тома в одиночестве на такое долгое время, что Том уже начал нервничать. В конце концов он вскочил и принялся нетерпеливо мерить комнату шагами.

Тем временем в соседней комнате Чайлдс быстро писал письмо на листе плотной бумаги. Закончив и присыпав чернила песком, он тихо велел секретарю:

– Пришлите ко мне Барнса.

Когда кучер пришел, Чайлдс сказал:

– Барнс, это письмо нужно отвезти лорду Кортни в палату лордов. Ты должен передать его лично в руки. Это вопрос жизни и смерти.

– Сделаю, милорд.

– Когда вернешься, я хочу, чтобы ты отвез моего гостя и его слугу к речному причалу у Тауэра. Но только не нужно спешить. Вот что ты должен сделать…

Чайлдс дал кучеру подробные инструкции, а потом спросил:

– Ты все понял, Барнс?

– Так точно, милорд.

Чайлдс вернулся в кабинет, где его ждал Том, и рассыпался в извинениях:

– Простите меня, но меня ждали кое-какие неотложные дела, и пришлось немедленно заняться ими.

Он добродушно похлопал Тома по руке:

– А теперь вернемся к нашему делу.

К середине этого дня Том обнаружил, что он наконец стал владельцем «Ласточки», но не получит денег от продажи ее груза. Мало того, Николас Чайлдс желал еще и получать двадцать пять процентов от всех будущих доходов Тома, которые тот сумеет добыть благодаря каперскому свидетельству. Том видел, что оказался просто цыпленком в лисьих лапах Чайлдса, но держался стойко.

Единственным, что оказалось в пользу Тома, являлось то, что Чайлдс не видел «Ласточку», а услышанное им описание не пробудило в нем жадности. Чайлдс не изъявил желания завладеть таким небольшим судном.

Наконец судно окончательно перешло к Тому. Но взамен Чайлдс оставил себе всю стоимость груза.

Чайлдс выглядел вполне довольным сделкой. Как и следовало ожидать, мрачно подумал Том. Он только не представлял, как объяснит людям, сражавшимся за сторожевик, что им не приходится ждать вознаграждения за свои усилия.

– Вы проявите мудрость, Кортни, если покинете Англию сразу, как только сможете поднять паруса, и будете держаться в самых дальних океанах до тех пор, пока брат о вас помнит, – великодушно произнес Чайлдс. – Я предлагаю вам способ избежать опасной ситуации.

В этот момент в дверь кабинета тихо постучали, и с позволения Чайлдса в комнату вошел секретарь:

– Все сделано, милорд. Барнс вернулся и ждет, чтобы отвезти ваших гостей.

– Отлично, – кивнул Чайлдс. – Великолепно даже.

Он наконец встал и улыбнулся Тому:

– Думаю, с нашими делами покончено, Кортни. Я так понимаю, что вы собираетесь нанять лодку у Тауэра?

Он самым дружеским образом проводил Тома до парадной двери особняка, где ожидал с каретой Барнс. Когда они пожимали друг другу руки, Чайлдс небрежно спросил:

– Куда вы поведете ваш новый корабль? И когда отплываете?

Том уловил странную ядовитость в этом вопросе и ушел от ответа:

– Я же всего минуту назад стал его хозяином! – Он засмеялся. – Так что об этом я еще не думал.

Чайлдс смотрел ему в глаза, стараясь заметить любую попытку увильнуть, и Тому пришлось продолжить:

– Думаю, порты южной Франции на Средиземном море стали бы для меня наилучшими угодьями. Или, может быть, французские территории Луизианы в Мексиканском заливе. Я мог бы повести «Ласточку» через Атлантику…

Чайлдс хмыкнул, не до конца убежденный:

– Я искренне надеюсь, Кортни, что вы не подумываете о том, чтобы обойти мыс Доброй Надежды и отправиться в Индийский океан на поиски пропавшего брата?

– Боже правый, конечно нет! – Том снова засмеялся. – Я не так глуп, чтобы соваться в штормовые зоны на бумажном кораблике вроде «Ласточки».

– Все территории по другую сторону мыса дарованы королевской хартией нашей достопочтенной компании. И с любым посторонним там обойдутся настолько сурово, насколько позволяет закон.

Стальной блеск в голубых глазах Чайлдса ясно давал понять, что одним законом дело не ограничится.

Старые моряки говорили: «По другую сторону Линии нет закона». А это значило, что в далеких океанах законы цивилизованного мира просто не действовали.

Чайлдс крепко сжал руку Тома, подчеркивая свои слова:

– Я думаю, что вам надо бояться меня куда сильнее, чем вашего брата, если у вас вообще хватит дерзости встать на пути у МЕНЯ.

– Уверяю вас, милорд, я вижу в вас доброго друга и не хочу этого изменять, – с жаром ответил Том.

– Значит, мы друг друга поняли.

Чайлдс прикрыл жесткость взгляда улыбкой и с таким же пылом пожал руку Тома.

«Все это чистые пустяки, – самодовольно сказал себе лорд. – Думаю, окончательная судьба этого парня теперь полностью в руках его старшего брата».

Вслух же он сказал:

– Удачи вам! Ступайте с богом!

И мысленно добавил: «Или с дьяволом».

И помахал пухлой рукой.

Том легко запрыгнул в карету и жестом позвал за собой Эболи. Чайлдс отступил назад и кивнул кучеру, и тот ответил ему многозначительным взглядом, потом коснулся кнутом полей своей шляпы. Он дернул поводья, и карета покатила прочь.

Том и Эболи так погрузились в беседу, что ни один из них не замечал, куда именно правит кучер. Узкие улочки походили одна на другую, никаких особых примет на них не существовало. А Том подробно рассказывал Эболи о своих переговорах с Чайлдсом.

Наконец Эболи сказал:

– Сделка не так плоха, как тебе кажется, Клебе. У тебя есть корабль и есть команда.

– Но я должен заплатить Люку Джервису и людям, которые были с нами в Кале, из собственного кармана, – проворчал Том. – Они же ожидают долю из добычи.

– Предложи им долю и место в следующем рейсе. Это заставит их служить с радостью.

– У меня осталось всего шесть сотен фунтов из призовых с «Серафима», чтобы подготовить «Ласточку» и закупить припасы.

– Нет, – возразил Эболи. – У тебя двенадцать сотен фунтов.

– Что за ерунда, Эболи? – Том повернулся на сиденье и уставился на друга.

– У меня есть призовые деньги, которые я заработал за те годы, что плавал с твоим отцом. И я их добавлю к твоим. – Эболи пожал плечами. – Мне все равно некуда их девать.

– Значит, ты станешь моим партнером. Подпишем договор. – Том даже не пытался скрыть своего восторга.

– Если я не доверяю тебе, предположим, – Эболи почти смеялся, – что проку мне в куске бумаги? Это всего лишь деньги, Клебе!

– С двенадцатью сотнями мы можем переоборудовать корабль, купить припасы и набить трюмы хорошими товарами! Ты не пожалеешь об этом, мой старый друг, клянусь!

– Я мало о чем сожалею в своей жизни, – бесстрастно откликнулся Эболи. – А когда мы найдем Дориана, у меня и вовсе не останется сожалений. А теперь хватит болтать, я подремлю немного.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Том исподтишка всматривался в его лицо, размышляя о простой философии и внутренней силе, которые делали Эболи духовно наполненной, цельной личностью. «В нем совершенно нет зла, – думал Том. – Он не испытывает потребности во власти или богатстве, у него сильно развиты чувства преданности и чести, он стоик и человек глубокой природной мудрости, пребывающий в мире с собой. Он умеет радоваться любым дарам, что дают ему его странные лесные боги, и готов без жалоб выдержать любые болезни и трудности, какие только свалит на него мир…»

Том посмотрел на блестящую лысую голову, на которой не осталось ни единого волоска, ни черного, ни седого, который выдал бы возраст Эболи.

Потом снова присмотрелся к лицу. Затейливые линии татуировок, расчертившие его, скрывали разрушения, которые могло бы причинить время. Сколько ему на самом деле лет? Он казался таким же вечным, как утес из черного обсидиана; и хотя он, скорее всего, был намного старше отца Тома, но его ловкость и сила ничуть не уменьшились за прошедшие годы. «Он – всё, что теперь у меня осталось», – думал Том. И его самого изумили глубина и сила уважения и любви к этому великану. «Он мой отец и мой советник. Более того, он мой друг…»

Эболи, не открывая глаз, вдруг заговорил, вырвав Тома из задумчивости:

– Мы едем не к реке.

– Откуда ты знаешь?

Том выглянул в окно кареты, но увидел только темные дома, казавшиеся заброшенными в зловещем угасающем свете.

Узкие улочки были пустынны, лишь изредка на них появлялись плотно закутанные в плащи фигуры, спешившие неведомо куда или стоявшие мрачно и неподвижно в темных дверных проемах; их тщательно скрытые лица не давали возможности понять, мужчины это или женщины.

– Откуда ты знаешь? – повторил Том.

– Мы удаляемся от реки, – заявил Эболи. – Если бы он ехал куда надо, мы уже давно добрались бы до причала у Тауэра.

Том не усомнился в чувствах времени и направления, которыми обладал Эболи: он никогда не ошибался. Том высунулся в окно и крикнул вознице, сидевшему в своей высокой кабинке:

– Эй, парень, куда ты нас везешь?

– Куда приказали его милость. На рынок Спитфилдс.

– Нет, идиот! – закричал Том. – Нам нужно к Тауэру!

– Должно быть, я ослышался. Я уверен, его милость приказал…

– Плевать на его милость! Вези, куда я сказал! Нам нужна лодка, чтобы отправиться вверх по реке!

Громко ворча, кучер повернул карету, и она потащилась обратно по улочке.

– Нам туда не добраться до шести часов, – предупредил кучер Тома. – А потом наемных лодок не будет.

– Мы уж постараемся найти, – рявкнул Том. – Давай побыстрее!

Кучер мрачно хлестнул лошадей, те прибавили шагу, и карета запрыгала на камнях мостовой. Постепенно их окутал мягкий ползучий туман, возвещавший о приближении вечера. Дома, мимо которых они проезжали, теперь оплели щупальца этого тумана, и даже звук колес кареты и стук копыт затихали под его толстым белым покровом.

Внезапно стало холоднее. Том содрогнулся и плотнее закутался в плащ.

– Твой меч хорошо выходит из ножен, Клебе? – спросил Эболи.

Том в тревоге посмотрел на него:

– Почему ты спрашиваешь?

Но он положил ладонь на синий сапфир эфеса и зажал ножны между колен.

– Он может тебе понадобиться, – проворчал Эболи. – Я чую предательство. Тот жирный старик имел причины отослать нас подальше.

– Возможно, просто возница ошибся, – возразил Том.

Однако Эболи мягко рассмеялся:

– Это отнюдь не ошибка, Клебе.

Теперь его глаза были открыты; он на дюйм вынул свою саблю из ножен, а потом с тихим шорохом вложил ее обратно.

После очередного долгого молчания Эболи снова заговорил:

– Теперь мы рядом с рекой.

Том открыл было рот, чтобы спросить, как Эболи это понял, но тот его опередил:

– Я чую сырость и запах воды.

Он едва успел произнести это, как карета выехала из улочки, и кучер остановил ее на краю каменной набережной. Том выглянул наружу. Поверхность реки так густо устилал туман, что другой берег утонул в мутном белом мареве. Свет теперь угасал быстро, а вместе с темнотой нарастало ледяное предчувствие опасности.

– Здесь нет причала! – крикнул Том вознице.

– Вон туда идите. – Тот махнул кнутом, показывая направление. – Две сотни шагов отсюда, не больше.

– Вот и довези нас туда, раз это так близко.

Подозрения Тома уже разрослись вовсю.

– Карета слишком широкая для этой дорожки, а вокруг объезжать долго. Да вам всего минута нужна, чтобы дойти пешком.

Эболи коснулся локтя Тома и тихо сказал:

– Делай, как он говорит. Если это ловушка, нам лучше иметь возможность отбиваться на открытом месте.

Они вышли из кареты, и кучер ухмыльнулся:

– Настоящий джентльмен дал бы мне шесть пенсов за мои хлопоты.

– Я не джентльмен, и ты не хлопотал, – ответил Том. – А в следующий раз внимательно слушай приказы и езжай правильной дорогой.

Кучер сердито щелкнул хлыстом, и карета покатила прочь.

Том и Эболи проследили за тем, как ее боковые фонари исчезают в проулке, и Том глубоко вздохнул. От реки сильно воняло – несло сыростью, холодом и отходами, что сливались в реку из городских канав… Туман смыкался и расходился, как занавес, обманывая взгляд.

Прямо перед ними лежала буксирная тропа, шедшая вдоль берега. А слева от нее к воде уходил обрыв высотой в пару саженей или больше, слева же высилась голая кирпичная стена.

– Держись справа, – тихо произнес Эболи. – Я пойду со стороны реки.

Том видел, что Эболи передвинул ножны на правое бедро: он сделал это, чтобы в случае чего сражаться левой рукой, а он это мог, потому что обе его руки действовали одинаково.

– Держись середины тропы.

Они зашагали по тропе плечом к плечу, закутавшись в плащи до подбородков, но готовые распахнуть их в одно мгновение и выхватить оружие. На них давили тишина и сгущавшаяся тьма. Впереди сквозь туман пробивался слабый свет, и его хватало, чтобы видеть начало каменной набережной. По мере приближения к ней Том понял, что впереди светит одинокий открытый фонарь.

Еще ближе – и в свете фонаря стали видны каменные ступени, уходящие вниз, к речному причалу.

– Это то самое место, – сказал Том так тихо, что его мог услышать лишь Эболи. – Смотри, там и наемная лодка ждет, и лодочник.

Высокая темная фигура лодочника стояла на причале. Широкополая шляпа скрывала его глаза, высокий воротник плаща прятал рот. Его лодка была привязана к одному из железных колец, вделанных в камни причала. Фонарь мужчина поставил на ступеньку, и тот бросал позади человека длинную тень на камни моста.

Том заколебался:

– Что-то мне это не нравится. Выглядит как картина на сцене, и актер ждет, когда придет пора произносить слова роли…

Он на этот раз говорил по-арабски, чтобы его не могли понять те, кто, возможно, прятался неподалеку.

– Почему лодочник ждет, если только не знал заранее, что мы придем?

– Поосторожнее, Клебе! – предостерег его Эболи. – Не позволяй лодочнику отвлечь тебя. Не в нем опасность. Должны появиться другие.

Они ровным шагом приближались к одинокой фигуре, но их взгляды обшаривали сгустившуюся вокруг тень. Внезапно от тьмы отделилась другая фигура и встала у них на пути, чуть дальше, чем ее мог достать клинок. Фигура сбросила с головы капюшон, и он упал на плечи, открыв голову, покрытую густыми золотистыми локонами.

– Добрый вечер, милые джентльмены!

Хрипловатый голос женщины звучал соблазнительно, однако Том сразу заметил и грубые пятна румян на ее щеках, и густую помаду на крупных губах, в тусклом свете казавшихся синими, как губы покойника.

– Всего за шиллинг я открою вам ворота в рай!

Женщина заставила их остановиться в самой узкой части тропы, они оказались зажатыми, а шлюха качала бедрами и таращилась на Тома в пародии на страсть.

– Сзади! – выдохнул Эболи на арабском.

Том услышал тихие шаги за спиной.

– Я им займусь, но ты следи за шлюхой, – предостерег Эболи прежде, чем Том успел обернуться.

– Шесть пенсов за нас обоих, милая, – сказал Том и шагнул к женщине.

В то же мгновение он услышал, как развернулся Эболи, но сам не сводил глаз с девки. Эболи сделал мгновенный выпад в сторону первого из двух мужчин, подкрадывавшихся к ним сзади из темноты. Удар оказался таким стремительным, что его жертва даже не успела поднять клинок, чтобы отразить выпад.

Острие вонзилось под ребра мужчины и вышло из спины на уровне почек. Он закричал.

Эболи, используя погруженный в тело клинок, всей силой левой руки толкнул его, как нанизанную на крюк рыбину, на второго, что находился позади. Сабля Эболи выскользнула из живота убийцы, тот качнулся назад, и оба мужчины вцепились друг в друга; раненый продолжал кричать, его дикий крик зловеще звучал в ночи, и он при этом мешал второму нанести удар.

Эболи через его плечо ударил снова, прямо в лицо стоявшего сзади.

Сабля угодила в рот, мужчина выронил оружие и обеими руками схватился за лицо. Между его пальцами хлынула кровь, черная и густая. Он отступил в сторону и спиной вперед упал через край набережной. Послышался громкий всплеск, когда он ударился о воду внизу и мгновенно ушел на глубину.

Первый упал на колени, держась за живот, а потом рухнул на землю. Эболи повернулся, чтобы прийти на помощь Тому, но опоздал.

Шлюха выхватила из-под плаща меч и прыгнула на Тома. Парик слетел, открыв коротко остриженную голову и грубые мужские черты. Том, готовый к атаке, прыгнул навстречу. Убийца оказался захвачен врасплох: он не ожидал столь быстрой реакции, и ему не хватило времени, чтобы защититься.

Том из естественной позиции вонзил меч прямо в основание горла, где не было костей, которые остановили бы удар. Его клинок рассек трахею и крупные артерии в шее, дойдя до позвоночника. Том выдернул меч и ударил снова, на дюйм ниже. На этот раз сталь нашла соединение позвонков и проскочила насквозь.

– А ты быстро учишься, Клебе, – прошипел Эболи, когда фальшивая шлюха упала и замерла, даже не дернувшись.

Юбки задрались над тонкими волосатыми ногами.

– Но это еще не конец. Будут и другие.

И они появились, как тени бродячих собак, почуявших требуху.

Том не стал их пересчитывать, но их было много.

– Спина к спине, – приказал Эболи и перебросил саблю в правую руку.

Теперь сужение тропы, которое казалось ловушкой, стало их укреплением.

С одной стороны их охраняла река, с другой – слепая стена трехэтажного склада.

Том понял, что новые убийцы подбираются к ним с обоих концов тропы. Но нападать они могли только по одному.

Следующий мужчина, приблизившийся к Тому, был вооружен палкой с острым железным наконечником, и она тут же полетела к голове Тома – ее хозяин явно отлично владел своим уродливым оружием. Том мог лишь с благодарностью вспомнить долгие часы тренировок, когда Эболи заставлял его драться на палках еще в Хай-Уилде. Он поднырнул под длинный тяжелый шест, который легко мог разбить ему голову. Отступать Том не мог, потому что к его спине прижималась широкая спина Эболи. Шестифутовая палка позволяла нападавшему держаться на таком расстоянии, что Том не достал бы его мечом, не нарвавшись на железное острие. А оно снова полетело к голове Тома, как пущенная из длинного лука стрела, однако Том отдернул голову в последний момент, и палка просвистела рядом с его щекой. Затем он левой рукой схватил дубовое копье и позволил противнику дернуть себя вперед, на расстояние удара мечом. И тут же замахнулся – голубоватый клинок сверкнул в воздухе, как летняя молния.

Острое, как бритва, лезвие рассекло горло убийцы под подбородком, и воздух вырвался из него с поросячьим визгом.

Мужчина позади первого убийцы вытаращил глаза, когда умирающий затоптался, кружа на месте. Это зрелище его так ошеломило, что он не успел отразить следующий удар Тома, тоже нацеленный в горло. Но в последний момент убийца все же успел отклониться, и меч Тома пронзил его плечо. Оружие нападавшего упало, зазвенев по камням. Он зажал ладонью рану и закричал:

– Бога ради, я же убит!

Развернувшись, он налетел на тех, кто подходил за ним следом. Образовалась бесформенная куча толкавшихся тел; они находились так близко друг к другу, что Тому трудно было найти следующую цель. Он трижды ударил по этой куче, быстро и с силой, и после каждого удара раздавался очередной пронзительный крик.

Один из убийц попятился и свалился с края тропы – яростно размахивая руками, он тоже рухнул в воду. Другие отступали, зажимая раны, их лица казались тускло-серыми в полутьме.

Том услышал шум за спиной – один убийца громко стонал, другой рыдал в отчаянии… Третий валялся на земле, дергаясь, как лошадь со сломанной ногой. Том не осмелился отвести взгляд от врагов, все еще стоявших перед ним, но он должен был знать, что Эболи все еще прикрывает его спину.

– Эболи, тебя ранили? – негромко спросил он.

Тут же за его спиной раздался низкий голос, полный презрения:

– Да это же обезьяны, а не воины! Они лишь испоганили мою саблю своей кровью!

– Не будь таким привередливым, друг мой, очень прошу. Сколько у тебя осталось?

– Много, но я думаю, что они уже порастеряли храбрость.

Перед Эболи топталось еще несколько человек, но достаточно далеко. Он увидел, как они делают первые шаги назад, и внезапно запрокинул голову и испустил такой вопль, что даже Том оказался ошеломлен.

И невольно оглянулся.

Рот Эболи разверзся, как огромная красная пещера, татуированное лицо превратилось в маску звериной ярости. Вопль, изданный им, был криком самца огромной обезьяны, от этого звука трещали барабанные перепонки, он оглушал все чувства. Мужчины, стоявшие перед Эболи, умчались прочь в темноту еще до того, как отзвуки страшного вопля затихли над рекой.

Та же паника охватила и тех, кто стоял перед Томом: они рванулись прочь. Двое хромали и пошатывались из-за ран, но сумели добежать до боковой улочки, и топот их ног быстро затих в тумане.

– Боюсь, ты встревожил городскую стражу. – Том наклонился и вытер меч о юбки фальшивой шлюхи. – Она появится с минуты на минуту.

– Тогда уходим, – согласился Эболи.

После чудовищного вопля его голос показался утешающим, мягким и тихим.

Они перешагнули через валявшиеся на земле тела и поспешили к ступеням. Эболи направился к причаленной лодке, но Том повернул в сторону и пошел к лодочнику.

– Гинею за лодку! – пообещал Том, когда лодочник поспешил ему навстречу.

До лодочника оставалось меньше десяти шагов, когда тот вдруг распахнул полы своего плаща и выхватил спрятанный под ним пистолет. Том увидел два ствола, направленные на него, как два черных глаза без век.

Когда он смотрел в эти пустые глаза смерти, время словно остановилось. Все показалось нереальным, подобным сну. Хотя взгляд Тома как будто стал даже острее и все чувства тоже, его движения замедлились, будто он брел по густой липкой грязи.

Он видел, что оба курка пистолета взведены. Из-под широких полей шляпы поблескивал над ними один темный глаз, бледный указательный палец сгибался на спусковом крючке, неумолимо нажимая на него.

Том видел, как опустился боек левого ствола, видел вспышку запала, слышал удар кремня по стали…

Он пытался метнуться в сторону, но тело почти не повиновалось ему.

Пистолет в руке лодочника выстрелил. Облачко голубого порохового дыма заполнило воздух между ними. В то же самое мгновение Том почувствовал сильный удар, отбросивший его назад. Он тяжело упал спиной на камни. «Попал», – удивленно подумал он, растягиваясь наверху ступеней. Его грудь онемела. Том знал, что это предвещает. «Наверное, я убит…» Эта возникшая следом мысль вдруг наполнила его гневом. Он уставился вверх, на человека, стрелявшего в него.

По-прежнему держа в правой руке Нептунов меч, Том видел, как пистолет опускается вниз, словно смертельное жало василиска, направляя на него смертоносный пустой взгляд. «Если я убит, я не смогу пошевелить рукой с мечом…»

Его мозг внезапно вскипел, заставив Тома собрать силу и решимость до последней капли и послать их в правую руку.

К его изумлению, рука ничуть не утратила подвижности.

Она взметнулась, и меч вырвался из его пальцев, помчавшись вперед, как копье. Том наблюдал за его полетом – меч как будто медленно-премедленно летел в воздухе острием вперед, уверенный и точный, и свет фонаря заставлял искриться драгоценную золотую инкрустацию.

Лодочник стоял над Томом, его плащ распахнулся, открыв грудь. Под плащом на мужчине оказалась только черная шелковая рубашка, застегнутая до горла. И вот…

Прежде чем второй ствол пистолета выстрелил, сталь пронзила ткань под держащей оружие рукой, и Том увидел, как его сверкающий клинок волшебным образом исчез в туловище лодочника.

Лодочник замер неподвижно, застигнутый смертельным спазмом: лезвие меча рассекло его сердце надвое. Потом он покачнулся назад, и его длинные ноги в черных сапогах из отполированной кожи подогнулись под ним. Он упал назад и задергался. Но очень быстро затих.

Том приподнялся на локте и увидел, что Эболи несется к нему по ступеням.

– Клебе! Куда тебя ранило?

– Не знаю. Я ничего не чувствую.

Эболи отбросил полы плаща Тома, разорвал на нем рубашку. Когда он ощупывал крепкое молодое тело под ней, Том воскликнул:

– Эй, полегче! Если я еще не умер, то ты этого добьешься!

Эболи схватил фонарь, который все так же горел на верхней ступеньке, и полностью открыл задвижку. Луч он направил на обнаженную грудь Тома. Там была кровь, много крови.

– Справа внизу, – пробормотал Эболи. – Не сердце, но, возможно, легкие.

Он посветил в глаза Тому и увидел, как сразу сократились зрачки.

– Хорошо! А теперь покашляй.

Том послушно сделал как велено и отер губы тыльной стороной ладони.

– Крови нет! – сказал он, рассмотрев свою руку.

– Благодари своих богов и моих, Клебе, – сердито произнес Эболи, заставляя Тома лечь на спину. – Будет больно! – пообещал он. – Кричи, если хочешь, но я должен выяснить, где пуля.

Он нашел рану и, прежде чем Том успел собратья с духом, сунул в нее длинный толстый палец. Том выгнулся и заорал, как девственница, которую грубо насилуют.

– Она ударилась о ребро и отскочила в сторону. – Эболи вытащил из раны окровавленный палец. – Но внутрь груди она не попала.

Он провел скользкой от теплой крови ладонью по груди Тома сбоку, под мышкой, и нащупал выпуклость пули рядом с лопаткой.

– Застряла между костью и кожей. Мы ее вырежем потом.

Тут он вскинул большую татуированную голову, потому что из темного проулка, что выходил к лестнице, раздался громкий крик:

– Стоять, злодеи! Именем короля!

– Стражники, – сообщил Эболи. – Они не должны застукать нас здесь, в окружении трупов.

Он рывком поднял Тома на ноги:

– Идем, я помогу тебе сесть в лодку.

– Да не трогай ты меня! – огрызнулся Том, пытаясь освободиться. – Я меч потерял!

Согнувшись, чтобы напрасно не тревожить раненый бок, Том поковылял туда, где лежал на спине лодочник. Уперев ногу в грудь убитого, он выдернул длинный клинок. И уже хотел отвернуться и спуститься вниз, когда, поддавшись непонятному порыву, концом меча сбросил с головы трупа широкополую шляпу.

Том уставился на смуглое красивое лицо, окруженное черными локонами, которые блестели в луче фонаря. Губы убитого обвисли, утратив жестокое выражение, пустые глаза уставились в ночное небо…

– Билли! – выдохнул Том.

Он в ужасе смотрел на лицо старшего брата, впервые чувствуя, как под ним слабеют ноги.

– Билли! Я убил тебя…

– Это не убийство. – Большая рука Эболи обняла Тома за плечи. – Но если стражники поймают нас здесь, вполне может им оказаться.

Он поднял Тома и унес вниз по ступеням. Потом свалил его, как мешок, в наемную лодку и сам запрыгнул следом.

Одним ударом сабли Эболи разрубил канат, удерживавший суденышко у причала, и налег на весла. Лодка как будто прыгала вперед при каждом их взмахе.

– Стоять! Сдавайтесь! – хрипло закричали на берегу.

В тумане послышались быстрые шаги, голоса многих людей.

– Стойте, или я буду стрелять! Это королевская стража!

Эболи работал обоими веслами, шумно дыша. И вот уже за ними сомкнулся туман; темные камни пристани исчезли в его серебристых облаках. Потом раздались выстрелы, целый дождь свинцовых пуль полетел в сторону беглецов. Пули сыпались в воду, словно град, и несколько из них даже ударились о борта лодки. Том съежился на дне, зажимая рану. Эболи все так же работал веслами, уводя лодку на середину реки.

Крики стражников быстро затихли вдали, и Эболи поднял весла.

– Только не надо на меня мочиться, очень прошу! Оставь в штанах своего черного питона! – взмолился Том в насмешливом ужасе, памятуя о прославленном способе лечения ран, который всегда применял Эболи.

Эболи усмехнулся, отрывая от своей нижней рубашки полосу ткани.

– Ты не заслужил такой радости. Что за глупость – подходить прямиком к врагу и предлагать ему деньги! – Эболи передразнил Тома: «Гинея за твою лодку!» – Он хмыкнул. – Вот и получил на всю гинею.

Свернув оторванную полосу в ком, он прижал его к ране Тома.

– Держи вот так. Прижимай сильнее, нужно остановить кровотечение.

И он снова взялся за весла:

– Прилив нам в пользу. Еще до полуночи доберемся до Угриного островка.

Они молчали почти час, тихо проплывая между туманными берегами.

Эболи легко находил дорогу в темной невидимой реке, словно вокруг стоял ясный день.

Том наконец заговорил:

– Он ведь был моим братом, Эболи!

– Он был еще и твоим смертельным врагом.

– Но я дал клятву отцу, когда он умирал.

– Ты однажды уже пощадил его. И все клятвы отцу были отменены.

– Но мне придется ответить за его смерть в Судный день…

– До этого еще далеко. – Эболи говорил в ритме движения весел. – Подождем до тех пор. И я буду свидетельствовать в твою пользу, если твой Бог станет слушать язычника. Как твоя рана?

– Кровь остановилась, но она болит.

– Это хорошо. Если рана не болит, ты уже мертв.

Они снова умолкли. В лодке царила тишина, пока Том не услышал бой церковных часов на берегу: они отбили восемь. Том приподнялся, морщась от боли.

– Это Николас Чайлдс, должно быть, сообщил Билли, где нас найти, – тихо произнес он. – Он посреди нашего разговора вдруг вышел из кабинета. И долго отсутствовал, ему как раз хватило бы времени отправить записку.

– Конечно. Он велел кучеру увезти нас подальше, чтобы дать твоему брату время поприветствовать нас у причала вместе с его друзьями, – согласился Эболи.

– Чайлдс укажет на нас как на убийц. Магистратура отправит за нами бейлифов. У Чайлдса найдется множество свидетелей против нас. Стражники, возможно, видели наши лица. И мы кончим свои дни на виселице, если нас поймают.

Это являлось настолько очевидным, что Эболи просто промолчал.

– Чайлдс хочет заполучить «Ласточку». Вот почему он сообщил Билли, где нас искать. Я думал, эта свинья осталась довольна сделкой, но ему захотелось забрать у меня все, не только груз, но и корабль.

– Да, он жирный и жадный, – кивнул Эболи.

– И Чайлдс знает, куда послать бейлифов. Я ему сказал, что «Ласточка» стоит у Угриного острова.

– Ты ни в чем не виноват. Ты же не видел в этом беды.

Том беспокойно повернулся, пытаясь ослабить боль в ране:

– Билли ведь был пэром, важным человеком с могущественными друзьями. Они будут преследовать нас, как бульдоги. Нам не сбежать.

Эболи хмыкнул, но весла продолжали двигаться все так же ритмично.

– Нужно уходить прямо сегодня ночью, – решительно произнес Том. – Мы даже до утра ждать не можем.

– Наконец-то ты увидел то, что давно было ясно, – сухо одобрил его Эболи.

Том передвинулся и сел, опираясь спиной о скамью.

Теперь, когда решение было принято, он смог отдохнуть. Том дремал, то и дело просыпаясь; хотя рана не позволяла заснуть по-настоящему, но все же он получил некоторый отдых.

За час до полуночи Тома разбудил сменившийся ритм плеска весел; открыв глаза, он увидел впереди стройный силуэт корпуса «Ласточки», появившийся из тумана. На ее мачте горел якорный фонарь. Через поручни к ним нагнулась темная фигура якорного вахтенного, и послышался резкий вопрос:

– Эй, кто там?

– «Ласточка»! – крикнул Том.

Так по традиции сообщали о возвращении капитана, и на сторожевике тут же поднялась суета. Как только лодка подошла к борту корабля, с него протянулось множество рук, готовых поднять Тома на борт.

– Сейчас пошлем за хирургом, – сказал Нед Тайлер, как только увидел кровь и узнал о причине ранения Тома.

– Нет! За нами могут гнаться стражники, – остановил его Том. – Мы должны выйти в море в течение часа. Как раз начнется отлив. С ним и спустимся по реке.

– Работа на нижней палубе еще не закончена, – предупредил его Нед.

– Знаю, – откликнулся Том. – Но мы найдем безопасный порт на южном побережье и все сделаем. Мы не можем воспользоваться Плимутом, он слишком близко к дому. И там нас будут искать в первую очередь. Доктор Рейнольдс живет в Каусе, на острове Уайт. Это в стороне от материка. Бейлифы не бросятся сразу искать нас там. Мы сможем послать весточку нужным нам людям, чтобы они нас догнали, и закончить все работы, прежде чем отправимся к мысу Доброй Надежды. – Он с трудом встал на ноги. – А где Люк Джервис?

– На берегу, с женой и своим выводком, – ответил Нед Тайлер.

– Пошлите за ним.

Явился Люк, еще не до конца проснувшийся. Том быстро рассказал ему о случившемся, о том, как Чайлдс захватил у него весь груз, и о том, что им нужно немедленно отправляться вниз по реке.

– Я знаю, что должен тебе долю от «Ласточки» и ее груза, как обещал, но сейчас не могу с тобой расплатиться. Я дам тебе долговую расписку. Возможно, я никогда не смогу вернуться в Англию, но деньги я тебе отправлю, как только смогу.

– Нет! – Люк окончательно проснулся, слушая быструю речь Тома. – Я не могу доверить тебе такую большую сумму.

Сказанное Люком прозвучало резко. Том уставился на него, утратив дар речи, но тут лицо Люка расплылось в хищной ухмылке.

– Я должен отправиться с тобой, чтобы защитить свои денежки.

– Ты не понял, – растерянно возразил Том. – Я собираюсь идти в Африку.

– Вот-вот, а мне всегда хотелось попробовать их кокосовые орехи, – кивнул Люк. – Мне нужна минутка, чтобы собрать барахлишко, капитан. И не вздумай удрать, пока я не вернусь.

Том отказался спуститься в свою наполовину законченную каюту, так что Эболи постелил для него тюфяк на открытой палубе, натянув над ним парусину для защиты от тумана. Минут через десять к Тому подошел Нед Тайлер.

– Все готово к выходу в море, капитан, – доложил он.

– А где Люк Джервис?

– Должен вот-вот вернуться, – начал было Нед, но осекся, потому что в ночи разнесся пронзительный женский крик.

Они переглянулись в тревоге и уже потянулись к оружию, когда две темные фигуры выбежали на деревянный причал.

– Это просто Люк, – с облегчением произнес Эл Уилсон. – И его мистрис за ним гонится. Нам лучше не попадаться ей на пути. Она может всем нам врезать.

– Отчаливай! – во все горло закричал Люк, пробежав еще только половину длинного причала. – За мной ведьма гонится!

Матросы быстро отвязали канаты, «Ласточка» мягко двинулась с места. Люк промчался последние ярды и прыгнул с причала на палубу. Его жена вопила от злости и размахивала длинной палкой.

– Люк Джервис, вернись! Ты не можешь бросить меня здесь с кучей выродков, которых ты же сам загнал мне в живот! У меня ни денег, ни еды, ни одежды для них! Ты не отправишься в эту свою Африку, чтобы брюхатить черных дикарок!

– Прощай, моя прелестная голубка! – Люк поднялся на ноги, сразу осмелев, когда их с женой разделила вода. И послал ей воздушный поцелуй. – Увидимся через три года, а может, через четыре, а может, еще когда-нибудь!

– Но что станется со мной и моими невинными детьми? – завывала женщина, уже без ярости. – Неужто в тебе нет ни капли жалости?

И она зарыдала.

– Продай «Ворона»! – крикнул ей Люк. – Этих денег тебе и мелким хватит на двадцать лет!

– Я не стану ждать твоего возвращения, Люк Джервис! – Тон женщины снова изменился. – Найдется много добрых мужчин, которые будут рады занять твое место в моей постели!

– Храбрые они ребята! – Люк взмахнул над головой шапкой. – Они больше достойны тебя, чем я, мой маленький цветок!

Они встали на реке Медине в полумиле от Кауса. Том приказал Неду Тайлеру закрасить французское имя сторожевика, но новым именем его пока что не заменили. Однако корабль ничем не выделялся среди других судов, стоящих вокруг. Вся команда была предупреждена, что нужно помалкивать и никому на суше не говорить о том, откуда они пришли, чем намерены заняться и куда направляются.

Доктор Рейнольдс явился на корабль сразу, как только получил письмо Тома. Он вырезал пулю, уложив Тома на парусиновый хирургический стол в его новой крошечной каюте. Эболи держал Тома за руки, а Эл Уилсон – за ноги. Рейнольдс при первом же разрезе нашел мягкую свинцовую пулю и вытащил ее из распухшего воспаленного тела, словно косточку из чернослива. На ребре Тома, там, где пуля о него ударилась, остался след металла.

Затем, пока Том извивался и потел на парусиновом столе, хирург исследовал оставленный пулей канал в грудной клетке.

– Вот они! И остатки пыжа, и кусок вашей собственной рубашки… все попало внутрь вместе с пулей.

Хирург гордо предъявил Тому эти дурно пахнувшие трофеи, пинцетом подняв их повыше. Том лишь крепче стиснул зубами деревяшку, которую сунули ему в рот.

– Что ж, думаю, теперь все прекрасно заживет. – Рейнольдс принюхался к ране. – Все чисто. Заражение еще не проникло в вашу кровь. Однако я оставлю в ране перо для дренажа, чтобы она окончательно очистилась. И вернусь через три дня, чтобы удалить его.

Удалив перо, Рейнольдс объявил операцию настоящим образцом хирургического искусства.

А потом с удовольствием выпил большую кружку крепкого сидра, предложенного ему Томом, объемом в кварту.

И под легким воздействием этого сидра Рейнольдс без каких-либо возражений или колебаний принял предложенную ему Томом должность корабельного хирурга.

– Весь последний год я просто умирал от скуки! Ни серьезных пулевых ранений, ни хороших ударов мечом или саблей… нечем было заняться! Только кровотечения из носов, расстройства животов да случайные ожоги, – признался он, сидя вместе с Томом на палубе за второй огромной кружкой сидра. – И я постоянно вспоминал те сумасшедшие дни у Побережья Лихорадок.

Внизу раздались тяжелые удары, а через несколько минут из люка показался старший плотник.

– Все сделано, капитан. Можете отправляться, когда захотите.

Том нанял троих местных плотников в помощь своим людям, чтобы поскорее закончить переоборудование «Ласточки». Они работали посменно день и ночь, чтобы выполнить все требования Тома. Он заплатил местным за отличную работу и отпустил.

Тем временем Эл Уилсон и Нед Тайлер на наемной лодке отправились в Солент, чтобы найти тех хороших моряков, которых они уже подрядили в плавание. Те оказались рассеяны по всему побережью, в портах и рыбацких деревушках между Плимутом и Портсмутом, и ждали призыва Тома.

Том и мастер Уэлш добрались с ними до Саутгемптона. Там они посетили разных торговцев; им нужно было приобрести и разные припасы, и товары для торговли, чтобы завершить подготовку «Ласточки», и провизию для длительного плавания. По последнему рейсу с отцом Том знал, что именно охотнее всего покупают черные африканские племена.

Он заказал и оплатил почти две тонны хлопковой ткани, две тысячи топоров без топорищ, пять тонн медной проволоки, пять сотен маленьких ручных зеркал, тонну венецианских стеклянных бусин, двадцать фунтов иголок, сотню дешевых мушкетов с пороховницами и мешочками для пуль и тонну разнообразных недорогих украшений и безделушек. Почти все доставили на судно в течение недели.

Том оставил мастера Уэлша в Саутгемптоне заняться покупкой остальных товаров и вернулся на корабль. И несколько последних дней занимался делами там, потому что начала прибывать его команда: матросы с дорожными мешками за плечами являлись то по одному, то небольшими группами.

Каждого Том приветствовал по имени, когда они поднимались на борт, и предлагал им поставить свои значки или фамилии напротив списка в корабельном журнале и на контракте. Эти люди были лучшими из тех, кто плавал на «Серафиме» и других кораблях эскадры. Том оказался чрезвычайно рад заполучить их. Он вручил каждому по серебряному шиллингу в знак заключения контракта и отправил их на нижнюю палубу занимать места на койках.

Мастер Уэлш вернулся из похода за покупками на барже, которую нанял, чтобы привезти последние товары для торговли и припасы из Саутгемптона на «Ласточку». Когда все перегрузили на судно, трюмы сторожевика оказались заполненными доверху; корабль теперь низко сидел на воде.

Однако Нед Тайлер и Эл Уилсон еще не возвратились, и приходилось их ждать. Не проходило и часа, чтобы Том не посматривал в тревоге на берег, боясь, как бы не появились ищущие его бейлифы.

Он не сомневался, что представители закона уже обшаривают каждый порт на южном побережье. И догадывался, что начали они с Плимута, а оттуда разошлись в обе стороны.

До острова Уайт они могли добраться в любую минуту, и расспросы наверняка сразу приведут их к «Ласточке». Это было лишь вопросом времени.

Имелась и другая причина для тревоги. Близилась осень, и вскоре зимние шторма раскинули бы свои сети по морям на юг и заперли бы их. Но зато эти дни ожидания дали время ране Тома для полного исцеления. Он уже, как прежде, наполнился энергией и силой и горел желанием тронуться в путь.

Вечерами, сидя в своей маленькой каюте, Том мучился мыслями об убийстве брата и чувством вины. Беря в руки свою Библию в потертом кожаном переплете, он снова и снова перечитывал историю Каина и Авеля, и она ничуть его не утешала.

К концу второй недели вернулись наконец Эл Уилсон и Нед Тайлер. Оба весьма удивились, как тепло и восторженно встретил их капитан.

– Джереми Комптон передумал, и еще мы не нашли Билла Барнеса и Джона Бирдхэма, – с виноватым видом доложил Нед Тайлер.

– Ничего страшного, Нед, – заверил его Том.

Они вместе занялись списком команды, назначая точные места для каждого. Нед был первым помощником. Эл, Люк и Эболи – офицерами, и под их командой оказались двадцать семь испытанных морских волков.

– Не пришла только одна партия товаров: красные и зеленые венецианские бусы, – сообщил Том офицерам. – Если повезет, их доставят завтра. И тогда мы выйдем со следующим отливом.

Они устроились на ночь, предполагая, что она станет их последней здесь перед долгим путешествием.

Когда солнце спряталось за густой массой серых облаков, к Тому, в задумчивости сидевшему на носу корабля и смотревшему на берег, на огни деревни, явилась делегация во главе с Люком Джервисом. Том размышлял о том, что навсегда покидает Англию, и его угнетало вечное изгнание, но при этом воодушевляло то, что он наконец сможет отправиться на поиски Дориана и вернуться к той мистической земле на юге, что так сильно манила его.

Люк заговорил от имени всех:

– Тут у нас есть ребята, которые хотели бы выпить последнюю кружку эля в таверне и еще раз поцеловать хорошеньких христианских девушек, прежде чем мы уйдем завтра. Ты дашь разрешение сойти на берег на часок, капитан? – уважительно спросил он.

Том задумался. Отпускать людей на берег выглядело не слишком разумной затеей, потому что они могли напиться так, что даже лучшие из них станут дикими и ненадежными.

– Нам ведь потом три года не придется попробовать доброго английского эля, – деликатно напомнил Люк.

«Он прав, – подумал Том, – как им откажешь?»

Он видел огни таверны на берегу. Оттуда легко могли услышать его голос, если он закричит и позовет их. Так что, пожалуй, ничего страшного не случится.

– Ты с ними пойдешь, мистер Джервис? Проследишь, чтобы они не задержались больше чем на час?

– А почему бы тебе и самому не пойти с нами, капитан? Они под твоим присмотром станут вести себя куда как приличнее.

– Это будет лучше, чем сидеть здесь и тревожиться из-за того, что может и не случиться, Клебе, – тихо добавил Эболи, сидевший у мачты. – Парням это понравится, ты купишь им по кружке и выпьешь вместе с ними за успех нашего путешествия.

Том оставил сторожевик на Неда Тайлера, а с Недом остались несколько человек, которые выпивке предпочли свои койки. Остальные сели в баркасы и направились к берегу.

В зале таверны стоял шум; сюда набилось множество солдат и рыбаков, а также моряков с королевских военных кораблей. В воздухе висел густой и синий табачный дым. Том заказал всем своим людям по кружке эля, а сам вместе с Эболи уселся в углу, откуда хорошо просматривались и зал, и входная дверь.

Джим Смайли и один-два матроса тут же завели шумный разговор с тремя женщинами в дальнем углу, а через несколько минут уже ускользнули из таверны, разбившись на пары.

– Далеко они не уйдут, – постарался успокоить опасения Тома Эболи. – Я им велел оставаться в пределах слышимости.

Том не успел еще сделать и пары глотков из своей кружки, как в дверях появились двое мужчин и остановились на пороге, отряхивая с плащей и шляп капли дождя.

– Не нравится мне их вид, – тревожно произнес Том и отодвинул кружку, подозрительно изучая взглядом вошедших – крупных, мускулистых мужчин с жестокими и грубыми лицами. – Они явно пришли не для того, чтобы пображничать и поблудить.

– Сиди здесь, – велел Эболи, вставая. – Я выясню, что им тут нужно.

Он небрежно проскользнул сквозь толпу пьяниц и последовал за мужчинами, когда те направились туда, где хозяйка и две девицы наполняли кружки из крана в бочке в двадцать галлонов.

– Добрый день, мистрис, – поздоровался старший из двух. – Мне бы с тобой поговорить.

– Слова стоят недорого, – ответила женщина, смахивая с глаз упавшие локоны. – Дай мне посмотреть на твои полпенса за кружку и можешь говорить сколько захочется.

Мужчина выложил на стол монету, и Эболи подобрался поближе – так, чтобы услышать каждое слово, но остаться при этом незамеченным.

– Я ищу один корабль, – сказал крупный мужчина.

– Тогда ты пришел туда, куда нужно. Здесь кораблей просто невесть сколько. Выбирай!

– Тот корабль, который я ищу, – маленький шлюп-сторожевик. – Мужчина заискивающе улыбнулся, но его глаза остались при этом холодными и жесткими. – Симпатичный небольшой кораблик, его имя – «Hirondelle».

Он совершенно чудовищным образом выговорил французское название.

– А может, «Ласточка», – добавил он.

Эболи не стал ждать, что ответит ему хозяйка таверны; развернувшись, он поспешил туда, где смеялись над кружками с элем члены их команды.

Том наблюдал за ним сквозь клубы дыма, и Эболи дернул головой, указывая на выход. Том поднялся и направился через толпу, но не настолько быстро, чтобы привлечь к себе внимание. Он касался плеча каждого из своих матросов и что-то тихо говорил ему на ухо. Эболи делал то же самое, и они быстро вывели моряков под моросящий дождь.

– В чем дело? – недовольно спросил Люк.

– Бейлифы почти нащупали наше убежище, – ответил Эболи. – Где Джон Смайли и его дружки?

– Занимаются погрузкой своих сокровищ в некие маленькие теплые порты, это уж точно, – ответил Люк.

– Свистни им, чтобы поспешили, – приказал Том. – Мы не можем ждать отлива.

Люк поднес к губам свисток из китового уса, что висел на шнурке на его шее, и резко, продолжительно свистнул два раза. Почти сразу же Джон Смайли выскочил из тени за таверной. Другие двое спешили за ним, на ходу подтягивая штаны и разглаживая смятые рубашки.

– Бегом к лодкам, парни, – приказал Том, – или останетесь здесь.

До причала, где они оставили баркасы, было меньше сотни шагов. Не успели они одолеть и половины, когда за их спинами прозвучал громовой голос:

– Томас Кортни! Стоять, именем закона!

Том оглянулся через плечо и увидел, что двое здоровенных мужчин выскочили из таверны и бегут за ними.

– У меня ордер, подписанный председателем Верховного суда Англии! Тебя обвиняют в преднамеренном убийстве лорда Кортни!

Это лишь подстегнуло Тома.

– Скорей, ребята!

До спуска они добрались, намного обогнав бейлифов, но там наткнулись на узкую лестницу, спускаться по которой им пришлось поодиночке, и крупные мужчины быстро их настигли.

Каждый из них выхватил из-под плаща меч, их тяжелые шаги грохотали по булыжникам.

– Стоять! Именем закона!

– Я их задержу, – пророкотал Эболи и повернулся лицом к преследователям. – Бегите к лодкам!

Но Том встал рядом с ним в начале лестницы, плечом к плечу.

– Ты ранен! Ты еще не можешь владеть мечом! Ты будешь когда-нибудь меня слушаться? – резко спросил Эболи.

– Только когда ты говоришь разумные вещи.

Том перебросил Нептунов меч в левую руку, и боль от незажившей раны ударила его в бок.

– Я вас убью, если вы подойдете! – крикнул он подходившим мужчинам таким тоном, что они остановились.

Оба неуверенно затоптались чуть дальше, чем их можно было достать клинком.

– Мы представители закона! Ты не посмеешь нас тронуть!

Бейлифов смутила странная пара, противостоявшая им: совсем молодой человек с изогнутым носом и покрытый шрамами черный гигант.

– А я убийца с кровавыми руками. Смертью больше, смертью меньше, мне все равно. – Том жутко рассмеялся. – А этот дикарь пожирает людей прямо живьем. И начинает с головы. Просто высасывает их!

Эболи сорвал шляпу с большой лысой головы и оскалился на мужчин, скривив татуированное лицо. Бейлифы невольно попятились.

Том слышал, как внизу позади его люди прыгнули в лодку, и весла скрипнули, повернувшись в уключинах.

– Скорее на борт, капитан! – закричал Люк Джервис.

– Уходите! – крикнул в ответ Том и бросился навстречу бейлифам. – Защищайтесь!

Он сделал выпад в сторону стоявшего перед ним мужчины, вынудив того отступить: меч сверкнул в дюйме от его глаз, потом зацепил и рассек ткань его плаща, но не ранил.

Бейлифам хватило нескольких ударов, чтобы понять: их намного превосходят в мастерстве. И они отступили перед объединенной атакой. Люк Джервис снова закричал, зовя Тома.

Том быстро оглянулся через плечо; баркас покачивался у самого причала, гребцы подняли весла в воздух.

– Пора уходить, – сказал он Эболи по-арабски.

И тут же снова атаковал бейлифов, быстро размахивая мечом перед их лицами. Они, спотыкаясь, панически отступили.

Тогда Том и Эболи, повернувшись, помчались к краю причала. Они одновременно прыгнули вперед и погрузились в воду, и их плащи пузырями легли на ее поверхность.

Как только они вынырнули, баркас быстро подошел к ним.

Том держал меч в правой руке, а левую протянул навстречу лодке. Матросы вытащили его и Эболи из воды и тут же повернули баркас, направив его к «Ласточке».

Едва они все очутились на борту, им понадобилось всего несколько минут, чтобы поднять на палубу баркас и закрепить его на баке. Остальная команда уже налегала на ворот, поднимая якорь с илистого дна реки.

Бейлифы, видимо, прихватили чей-то ялик. И уже прошли половину расстояния от причала, когда на «Ласточке» поднялся грот-парус и она заскользила под ночным ветром. Когда сторожевик выходил из узкого залива к широкой воде, он прошел совсем близко от маленькой лодки.

Один из бейлифов выпрямился на корме и махнул мечом в сторону Тома, стоявшего у руля «Ласточки».

– Тебе все равно не сбежать! – крикнул он. – У тебя кровь на руках, и мы тебя выследим, где бы ты ни спрятался!

Том не ответил, он просто смотрел вперед.

Маленькая лодка осталась позади, подпрыгивая на кильватерной волне.

Ветер ласкал их, как нежный возлюбленный. Он дул с севера, предвещая зиму, но не набрал такую силу, чтобы заставить их брать рифы на грот-парусе. И через неделю они уже миновали Ушант.

Потом северный ветер быстро перенес их через Бискайский залив, этот прославленный рассадник штормов и бурь, и дал возможность пройти дальше на юг мимо Канарских островов, в экваториальную зону штилей.

Здесь они ждали, что ветер утихнет, станет случайным и неустойчивым, но тот продолжал дуть ровно и уверенно. В один из дней после полуденного замера положения солнца Том отметил положение корабля на линии экватора, в тысяче морских миль к западу от огромной глыбы Африканского континента.

– Новый курс – на юго-восток, мистер Тайлер. Круто к ветру. – Он сделал отметку на траверз-доске.

Нед Тайлер коснулся лба, салютуя:

– Есть круто к ветру, капитан.

Том посмотрел на большой парус «Ласточки»: он туго натянулся, сияя белизной, как живот, в котором прятался восьмимесячный младенец.

Потом он бросил взгляд назад, за корму: след корабля выглядел прямым, как стрела, на легких волнах Атлантики.

– Такой ветер домчит нас до мыса Доброй Надежды меньше чем за шестьдесят дней, а еще через тридцать мы уже окажемся на путях Занзибара.

Том оставил все свои тревоги и сомнения далеко за северным горизонтом и теперь чувствовал себя сильным и неукротимым.

* * *

Дау Мухаммеда аль-Малика пребывало в хаосе.

Рухнувший гик едва не убил принца, а дау теперь беспомощно дрейфовало, развернувшись носом по ветру; палубу накрыл тяжелый парус из похожей на рогожу ткани, такелаж превратился в щепки. Блоки вращались на каратах и колотились о мачту и корпус под сильными порывами муссона, реи трещали, грозя вот-вот упасть и окончательно добить судно.

Для наведения порядка первым делом следовало поймать конец главного фала. Этот тяжелый канат свисал с самого верха мачты, пропущенный через главный шкив на ее верху, и с палубы добраться до него не представлялось возможным.

Чтобы поднять большой латинский парус и снова заставить дау двигаться, кому-то нужно было забраться на мачту.

В отличие от кораблей с прямыми парусами, на этой мачте не имелось вант, способа легко подняться наверх просто не существовало. А поскольку парус упал, дау сильно качало на больших волнах. Капитан пытался удержать его с помощью руля, но волны то и дело ударялись в борт и почти переворачивали судно. Мачта раскачивалась из стороны в сторону, как гигантский маятник, еще больше ухудшая дело.

Кораблик оказался в чудовищной опасности.

Капитан, не имея возможности отойти от руля, выкрикивал команды своим матросам, а они сбились в кучу на палубе как можно дальше от него, насколько позволяла палуба, и отводили взгляды.

Они прекрасно понимали, что именно нужно сделать, но ни один не желал совершать самоубийственную попытку забраться на мачту.

Дориан наблюдал за всем этим сумасшедшим домом в восторженном возбуждении.

На «Серафиме» никогда не происходило ничего подобного, и он никогда не слышал таких воплей и не видел такой отчаянной жестикуляции.

– Ахмед, сын большой свиньи!

Фоад, капитан дау, выбрал жертву и дрожащим пальцем показал на мачту.

– Я заверну твой труп в свиную шкуру, прежде чем бросить за борт, если ты не повинуешься!

Выбранный им матрос отвернулся и уставился на море, как будто внезапно оглох.

Дориан опытным взглядом измерил высоту подъема и удивился: чего арабы так испугались? Он отплясывал с Томом на верхней рее «Серафима», положив руку на бедро, а другой рукой хлопая себя по макушке, когда их корабль обходил мыс Доброй Надежды под юго-восточным ветром, почти штормовым, дувшим в корму. А эта мачта в высоту составляла едва ли треть грот-мачты «Серафима».

Он почти услышал насмешливый голос Тома: «Ну, Дорри, давай! Покажи им, на что ты способен!»

Никто не смотрел на Дориана, о нем просто забыли в столь критический момент. Даже принц утратил свою обычную самоуверенность и цеплялся за одну из стоек на баке, таращась на качавшуюся мачту.

Дориан выскользнул из длинного балахона и бросил его на палубу. Эти юбки стали бы цепляться за его ноги.

Нагой, как новорожденный младенец, он подбежал к основанию мачты и полез вверх, как обезьянка, за которой гонится леопард.

Принц сразу опомнился и закричал:

– Остановите этого ребенка! Он же убьется!

Но Дориан уже успел забраться слишком высоко, и те, кто бросился исполнять королевский приказ, не могли до него дотянуться. А Дориан настолько привык лазить по реям «Серафима», что по тем меркам нашел этот подъем совсем легким. Дориан использовал качание мачты, оно лишь помогало ему двигаться вверх: мальчик поочередно обхватывал мачту то коленями, то руками. Он добрался почти до верха и посмотрел вниз. Увидев перепуганные лица, обращенные к нему, он не удержался от озорства. Обхватив ногами мачту, он одной рукой показал «нос» стоявшим внизу людям. Несмотря на то что команда никогда прежде не видела такого жеста, его значение все поняли сразу.

Нагое тело Дориана блестело на солнце, как раковина жемчужницы, голая попка была круглой и розовой. И он повертел ею, чтобы подчеркнуть оскорбление.

Стон ужаса раздался на палубе, когда Дориан полез еще выше. Все понимали, что ярость принца будет чудовищной, если с мальчиком что-то случится, и эта ярость обрушится прямо на их головы. И матросы застонали снова, когда Дориан очутился у болтавшегося фала и схватил его.

– Крепи конец! – закричал он вниз, используя английский термин, однако капитан разгадал смысл его приказа и тут же перевел его на арабский.

Трое матросов подбежали к другому концу тяжелого фала.

Как только они ухватились за него, готовые предотвратить резкое падение мальчика, Дориан дважды обернул вокруг талии оборванный конец фала и еще пропустил его между ногами.

– Держите! – крикнул он.

Выждав, когда мачта качнется в нужном ему направлении, он оттолкнулся от нее. Фал взвизгнул в шкиве, когда Дориан полетел вниз.

Мужчины у другого конца пропускали канат между грубыми ладонями, замедляя спуск мальчика. А он с каждым поворотом дау оказывался висящим далеко над водой и визжал от возбуждения, раскачиваясь в воздухе.

Матросы на другом конце каната искусно направляли его спуск, и Дориан опустился на палубу так легко, что его босые ноги не издали ни звука, коснувшись досок.

Тут же поднялась суматоха: люди старались убедиться, что мальчик цел и невредим, разматывая конец фала на его талии.

Как только через шкив пропустили новый канат и подняли гик, а за ним и парус, дау снова поймало ветер, превратившись из беспомощной скорлупки в настоящее морское судно, быстрое и послушное.

Принц положил руку на плечо Дориана и окинул взглядом свою свиту.

– Благодаря быстроте мысли и действий этот ребенок спас мою жизнь, а потом и корабль, – объявил он. – Есть ли еще среди вас кто-нибудь, кто сомневается, что он – сирота из пророчества, увенчанный красной короной?

Он провел ладонью по сияющим локонам Дориана и заглянул в глаза каждому из приближенных. Ни один из них не смог выдержать его взгляд.

Первым подал голос мулла.

– Это первое чудо, предсказанное святым Таймтаймом! – воскликнул он. – Заявляю: это дитя из пророчества!

– Это пророчество! – согласился хор голосов.

– Восхвалим имя Господа!

Принц, все так же держа ладонь на голове Дориана, громко и отчетливо произнес:

– Да будет известно всем, что я принимаю этого ребенка как своего сына! Отныне и навсегда его будут звать аль-Ахмара ибн аль-Малик, Красноголовый сын аль-Малика!

Мулла улыбнулся хитрости своего повелителя. Признавая мальчика своим сыном, принц подтверждал пророчество святого. Но в дальнейшем должны быть соблюдены и другие условия, прежде чем принц извлечет прибыль из обещаний древнего святого. Хотя не приходилось сомневаться, что и такое время настанет.

– Такова воля Господа! – провозгласил мулла.

И остальные подхватили:

– Господь велик!

За долгие недели плавания Дориан сумел завоевать любовь команды, и это случилось бы даже без благодарности и похвалы принца.

Всем было понятно, что этот мальчик – своего рода птица счастья, и каждый втайне надеялся, что обещания пророчества коснутся и его лично. Когда Дориан ходил по палубе, даже самые загрубевшие матросы улыбались и добродушно подшучивали над ним или касались его огненных волос на удачу.

Корабельный кок готовил для него особые конфеты и засахаренные фрукты, а остальные члены команды состязались между собой за его внимание и подносили ему маленькие подарки. Один даже снял с себя амулет, который носил на шнурке на шее, и надел его на Дориана.

– Пусть он тебя охраняет, – сказал матрос.

– Маленькая обезьянка с сердцем льва, – с нежностью говорил о нем капитан Фоад.

После вечерней молитвы он звал Дориана посидеть с ним у руля. Он показывал ему путеводные звезды, когда те поднимались над морем, называл имена созвездий и рассказывал Дориану легенды о каждом из них.

Эти арабы принадлежали пустыне и океану.

Всю свою жизнь они жили под куполом небес, и звезды всегда светились над ними. Они сотни лет изучали их, и теперь капитан делился частью своих знаний с Дорианом. Это был редкий дар, и он подносил его ребенку.

Дориан зачарованно слушал, и его обращенное вверх лицо светилось в небесных лучах. Он, в свою очередь, рассказывал капитану об английских именах небесных тел, которые он узнал от Эболи и Большого Дэниела. Члены команды собирались вокруг них и слушали истории о Семи Сестрах или охотнике Орионе и Скорпионе, которые нежным высоким голосом передавал Дориан. Они любили звезды, и они любили хорошие сказки.

Теперь, когда Дориан мог свободно передвигаться по дау, он нашел себе множество интересных занятий, и ему уже некогда было тосковать от одиночества и жалеть себя. Он мог провести половину утра, склоняясь над бортом дау и наблюдая за длинноносыми дельфинами, игравшими в волнах: их широкие хвосты взлетали над водой, а понимающие глаза смотрели на мальчика, когда они носились взад-вперед перед носом дау. Один из дельфинов мог внезапно подпрыгнуть над синей водой так высоко, что оказывался вровень с Дорианом, усмехаясь широким ртом. Дориан махал ему и разражался звонким смехом. Ближайшие к нему арабы замирали и улыбались.

Однако когда Дориан слишком увлекался разговором с кем-то, Фоад подзывал его тоном собственника:

– Иди сюда, обезьянка с львиным сердцем, веди за меня корабль.

Дориан брался за руль, и его глаза сверкали, когда он вел дау против ветра, чувствуя, как оно дрожит под его руками, словно плохо объезженная лошадь, готовящаяся к резкому прыжку.

Иногда сам принц, сидя скрестив ноги на шелковых коврах под своим тентом, мог прервать разговор со своими вельможами и наблюдать за мальчиком со сдержанной улыбкой.

Поскольку Дориан был еще мальчиком, не ощутившим на себе ножа, совершающего ритуальное обрезание, Тахи могла ходить при нем с непокрытой головой.

Тахи имела самое низкое положение, являясь разведенной женщиной. Ее муж был одним из конюхов принца. Тахи не смогла родить ему сына и была отвергнута. И только бесконечная доброта и сострадание аль-Малика спасли ее от того, чтобы превратиться в нищую попрошайку на улицах Ламу.

Тахи представляла собой крупную, пухлую, просто круглую со всех сторон темнокожую женщину. Она любила поесть и посмеяться и легко принимала свое положение. Ее преданность и любовь к принцу стали сутью всего ее существования.

А теперь вдруг Дориан оказался сыном ее господина.

Как и все остальные на борту, Тахи была очарована его прекрасными рыжими волосами, странными светло-зелеными глазами и молочно-белой кожей. И когда Дориан улыбался во весь рот и обволакивал ее своими чарами, Тахи не могла ему сопротивляться. Он пробудил материнский инстинкт в бездетной женщине, и она очень быстро отдала ему свое сердце.

Когда принц назначил ее официальной няней Дориана, Тахи рыдала от благодарности. А Дориану не понадобилось много времени, чтобы понять: за ее мягкой, почти коровьей внешностью скрываются проницательный ум и острое политическое чутье.

Тахи прекрасно разбиралась во всех подводных течениях в свите принца, правильно оценивала значение каждой фигуры и находила для себя правильный курс. Она объясняла Дориану, кто силен и важен в окружении аль-Малика, рассказывала о влиянии и ошибках каждого, о том, какие у кого слабости, как обходиться с каждым из них. Она обучала его придворному этикету и тому, как верно держать себя в присутствии принца и его знатных приверженцев.

Для Дориана дурным временем оставались только ночи. В темноте его одолевали воспоминания о Томе и об отце.

Как-то раз Тахи проснулась от его тихих, сдавленных рыданий.

Сама будучи отверженной, она инстинктивно поняла его тоску по дому и одиночество: маленький мальчик оказался вдали от родных, от всего знакомого и любимого, среди чужаков другой расы, религии и образа жизни.

Тахи тихо поднялась и подошла к нему; она легла рядом с Дорианом на постель и заключила мальчика в теплые, мягкие, материнские объятия.

Сначала Дориан пытался сопротивляться, оттолкнуть ее, но потом расслабился и затих в ее руках.

Тахи шептала ласковые слова в макушку его головы, все те слова, которые она накопила для сына, который так и не появился в ее утробе. Через какое-то время Дориан прижался к ней и наконец заснул. На следующую ночь он совершенно естественным образом сам подошел к постели Тахи и лег рядом с ней, и она обняла его толстыми руками.

– Мой малыш… – прошептала женщина, сама изумленная силой своих чувств. – Мое единственное прекрасное дитя…

Дориан не помнил объятий своей родной матери, но в глубине души остро нуждался в них. И Тахи скоро заполнила почти всю эту пустоту.

По мере того как они приближались к родному порту, принц Абд-Мухаммед аль-Малик все больше времени посвящал обсуждению государственных и прочих дел, ему уже не хватало времени рассуждать о пророчестве святого и наблюдать за мальчиком со скрытым, но острым вниманием и одобрением.

– Аль-Аллама, – спросил он как-то муллу, называя того по имени, – что ты можешь рассказать мне о мальчике?

Мулла прикрыл глаза, пряча свои мысли от проницательного взгляда господина.

– Он располагает к себе, люди тянутся к нему, как пчелы к меду.

– Это и так очевидно. – В голосе принца послышалось легкое недовольство. – Но я тебя не об этом спрашиваю.

– Похоже на то, что он обладает всеми признаками, описанными святым Таймтаймом, – осторожно продолжил мулла. – Но нам понадобится много времени, чтобы окончательно в том убедиться.

– А пока мы должны как следует его беречь и опекать, взращивая те качества, что нужны для исполнения пророчества, – заявил принц.

– Мы сделаем все, что в наших силах, великий принц.

– Твоим долгом будет направлять его по верному пути и ознакомить его с мудростью пророка, чтобы он со временем обрел веру и принял ислам.

– Он пока что дитя. Мы не можем надеяться увидеть голову мужчины на столь юных плечах.

– Каждое путешествие начинается с первого шага, – возразил принц. – Он уже знает священный язык истинной веры лучше, чем кое-кто из моих родных детей, и выказывает некоторые знания в религиозных вопросах. Его хорошо воспитывали. И ты должен продолжить это воспитание. Лишь когда он примет ислам, мы сможем сказать, что пророчество исполнилось.

– Как прикажет мой повелитель.

Аль-Аллама коснулся пальцами губ и сердца.

– Я прямо сегодня помогу ему сделать первый шаг долгого пути, – пообещал он принцу, и тот одобрительно кивнул.

– Если Аллаху это будет угодно!

После полуденной молитвы, когда принц удалился в свою каюту на корме с приближенными, аль-Аллама нашел мальчика. Тот был занят каким-то важным разговором с Фоадом. Капитан учил его плаванию между островами, показывая морских птиц и комья дрейфующих водорослей, объясняя, как они дают знать о течениях. Капитан называл эти течения морскими реками, а еще рассказывал, как острова и береговая линия влияют на большие реки, что изгибаются и виляют между ними, едва заметно меняя оттенки синей и зеленой воды.

Под началом Неда Тайлера Дориан давно научился наслаждаться каждой тонкостью искусства навигации. А самыми приятными воспоминаниями были воспоминания о работе вместе с Томом.

Теперь же Фоад передавал ему знание о здешних частях океана, рассказывал о названиях и привычках морских птиц и прочих существ, о дрейфующих водорослях. Здесь часто появлялись маленькие птицы со снежно-белым оперением, они носились над волнами за дау.

– Таких не увидишь дальше чем в десяти лигах от суши. Наблюдай, в какую сторону они улетают, и они приведут тебя к берегу, – объяснял Фоад.

В другой раз он подозвал Дориана к поручням и показал вдаль:

– Смотри, обезьянка! Это одно из самых огромных существ в море, но оно нежное, как новорожденный ягненок.

Дау проходило так близко от существа, что Дориан мог как следует рассмотреть пятнистую спину. Это животное не походило на китов, с какими они встречались в южной части Атлантики. Его можно было принять за какой-то вид акулы, но длиной морской зверь был почти с дау. И, в отличие от тигровых акул или рыбы-молота, которых знал Дориан, это животное двигалось лениво и спокойно в чистой воде. Дориан видел стайки мелких рыбешек, сопровождавших зверя и проплывавших прямо перед гигантской пастью.

– Они разве не боятся, что их съедят? – воскликнул он.

– Это чудище питается только самыми крошечными тварями. Самыми мелкими, меньше рисового зерна.

Фоада радовал энтузиазм его ученика.

– Когда увидишь такого вот ленивого монстра, знай, что муссон готов смениться с казкази на кази, с северо-западного на юго-восточный.

Аль-Аллама прервал их разговор и увел Дориана туда, где они могли поговорить наедине. Разочарованный Дориан неохотно последовал за ним.

– Как-то раз ты ответил так на мой вопрос, – начал аль-Аллама с напоминания. – «Я просто человек, такой же, как ты, но я понял, что твой Бог – единый Бог. Тот, кто ожидает встречи со своим Господом, пусть творит праведные дела».

– Да, святейший.

Дориана не слишком интересовала эта тема. Он бы предпочел продолжить живой разговор с Фоадом.

Но Тахи предупреждала его о том, что мулла – очень влиятельный человек и он может своей властью и защитить, и наказать маленького мальчика. «Он слуга Аллаха и голос пророка, – объясняла Тахи. – Отвечай ему с великим уважением. Ради всех нас».

И Дориан сосредоточился.

– Кто тебя учил этому? – спросил аль-Аллама.

– У меня был учитель. – Лицо Дориана вдруг изменилось, словно он готовился заплакать. – Когда я жил с отцом. Его звали Эл, он научил меня арабскому языку.

– Значит, это он заставил тебя читать Коран, священную книгу пророка?

– Всего несколько строчек, мы их обсуждали.

– Ты веришь в Бога, аль-Ахмара? – продолжил мулла.

– Да, конечно! – быстро ответил Дориан. – Я верую в вечного Бога, и Его вечного Сына, и вечного Святого Духа.

Литания ордена, которую много раз повторял Том, сама собой слетела с языка Дориана.

Аль-Аллама постарался не позволить своему лицу отразить отвращение и тревогу, когда услышал такое богохульство.

– Бог один, – серьезно сказал он. – И Мухаммед – Его последний истинный пророк.

Дориана не интересовало это утверждение, но ему нравилось спорить, в особенности с важными людьми.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он. – Откуда тебе знать, что я ошибаюсь, а ты прав?

В голосе аль-Алламы послышалось нечто вроде угрозы, и Дориан отклонился назад, позволяя потоку религиозной риторики протекать над ним, пока сам он думал о совершенно других вещах.

Дориану хотелось очутиться на мачте, как это бывало на «Серафиме», сидеть высоко над морем в одиночестве.

Однако дау с латинской оснасткой не давало такой возможности, и Дориану приходилось наблюдать с палубы вместе со всей командой, как на горизонте встает Африка, темная, загадочная земля.

Дориан наморщил нос, почуяв в воздухе звериный запах. И еще пахло пылью, специями, мангровыми болотами. Чужие запахи слегка поразили его чувства, и в то же время соблазняли и зачаровывали после пропитанного солью океанского воздуха.

Стоя у руля рядом с Фоадом, когда они приближались к земле, Дориан впервые увидел остров Ламу. Фоад рассказал ему о главных особенностях острова и вкратце изложил историю этой драгоценности во владениях Оманского калифата.

– Мой народ торговал здесь со времен пророка и даже раньше, когда мы тоже были язычниками и не знали истинной веры, – с гордостью сообщил он. – Это был важный порт уже тогда, когда Занзибар представлял собой просто болото, полное крокодилов.

Фоад искусно провел дау по протоке между островом и материком и показал на зеленые холмы над белыми берегами:

– У принца есть дворец вон там, на материке, он в нем живет в сухое время года, но, когда становится влажно, он перебирается на остров.

Фоад ткнул пальцем в сторону белого строения, которое издали выглядело как волна, ударившаяся о коралловый риф.

– Ламу богаче Занзибара. И дома здесь красивее и пышнее. Султан Занзибара – вассал нашего принца и платит ему дань.

В гавани стояло множество судов, и еще десятки выходили в море или возвращались к причалам. Иные из них были большими, тяжело нагруженными торговыми судами или лихтерами; видел Дориан и быстроходные суда работорговцев. Все это говорило о важности и процветании порта.

Те суда, мимо которых они проходили, узнавали дау принца по зеленым вымпелам, поднятым на мачте, и сразу замечали впечатляющую фигуру Абд-Мухаммеда аль-Малика, сидевшего на возвышении и окруженного свитой.

В знак уважения на окружающих кораблях приспускали флаги и вымпелы и выкрикивали приветствия и благословения.

– Да пребудет с вами всегда любовь Аллаха и улыбка Его пророка!

Те дау, что стояли в заливе на якорях, принялись палить из пушек, на палубах били в военные барабаны. Грохот выстрелов донесся до берега, и когда дау принца подошло к причалу, там уже собралась огромная толпа.

Тахи в их маленькой каюте нарядила Дориана в чистую белую одежду и накрыла его сияющие волосы повязкой.

Надев ему на ноги кожаные сандалии, она взяла мальчика за руку и вывела на палубу.

Фоад подвел дау к берегу. Вода быстро уходила с отливом – здесь весной уровень воды менялся на двадцать футов. Дау коснулось земли, отлив быстро выгнал из-под нее воду. Целая толпа рабов бросилась к оказавшемуся на мели судну, чтобы перенести принца и вельмож на сушу. Огромный черный мужчина, одетый лишь в набедренную повязку, перенес принца на своей спине, а ожидавшая на песке толпа упала на колени, выкрикивая приветствия. Оркестр играл какую-то пронзительную мелодию, оскорблявшую слух Дориана. Трубы и дудки рыдали, барабаны гремели безо всякого ритма.

Тахи собралась перенести Дориана на берег, но он увернулся от ее рук и весело прыгнул в воду, намокнув до самых подмышек. На берегу состоялась краткая церемония встречи принца, потом аль-Малик сел на черного жеребца. Быстро посмотрев кругом, он поймал взгляд Тахи. Она уже стояла в толпе, держа Дориана за руку. Она бросилась вперед вместе с Дорианом, и принц властно заговорил с ней:

– Отведи аль-Ахмару в зенану. Каш покажет, где вы оба будете жить.

Дориана так заинтересовал конь принца, что он не обратил внимания на слова, решившие его судьбу.

Дориан любил лошадей почти так же сильно, как корабли и море. Том научил его ездить верхом еще тогда, когда Дориан едва научился ходить. А конь аль-Малика был поистине великолепным животным, совсем не похожим на тех, что жили в Хай-Уилде. Небольшой и грациозный, с огромными влажными глазами и широкими ноздрями, этот скакун обладал длинной спиной и сильными стройными ногами. Дориан протянул руку и погладил коня по морде. Тот обнюхал пальцы мальчика и встряхнул головой.

– Он просто замечательный! – засмеялся Дориан.

Принц посмотрел на него сверху вниз с легкой улыбкой, смягчившей его суровые ястребиные черты. Мальчик, который являлся прирожденным моряком и при этом любил лошадей, ему нравился.

– Хорошенько за ним смотри. Следи, чтобы он не попытался сбежать, – приказал принц женщине и евнуху Кашу, который уже подошел к ним.

Аль-Малик, слегка тронув поводья, заставил коня вскинуть голову и поскакал по улице, ведущей от причала, – ее уже успели усыпать листьями пальм в его честь. Музыканты побежали за ним, толпа сомкнулась за спиной принца, и шум начал удаляться в сторону высоких стен крепости.

Каш собрал женщин из гарема Аль-Малика, когда те тоже выбрались из дау на берег. Среди них были две очень молодые наложницы, плотно закутанные в покрывала, но их стройность и гибкость просматривались даже под плотными черными одеждами. Руки и ноги девушек имели безупречную форму, были выкрашены хной и украшены драгоценными кольцами с сапфирами и изумрудами – кольца красовались и на руках, и на пальцах ног. Девушки постоянно хихикали, что раздражало Дориана, а их служанки шумели еще больше, как стая скворцов. Дориан порадовался, когда Каш загнал этих женщин в первую повозку, запряженную волами.

Тахи повела Дориана ко второй. Волы, все чистого белого цвета, обладали огромными рогами и массивными горбами на спинах – как на изображениях верблюдов, которые Дориан видел в книгах о путешествиях в библиотеке Хай-Уилда.

Ему хотелось пробежаться рядом с повозкой, но Каш удержал его, схватив толстой рукой за плечо. На каждом из пальцев евнуха красовалось золотое кольцо, а драгоценные камни в них сверкали, ловя лучи тропического солнца.

– Сядешь рядом со мной, маленький, – сказал он высоким женским голосом.

А когда Дориан попытался возразить, Тахи сильно, до боли, ущипнула его за руку. Дориан понял это как предупреждение, что Каш – человек… то есть нечто, обладающее властью, и с ним нужно быть поосторожнее.

Процессия повозок и телег с пожитками отправилась прочь от берега, миновала окраину порта и выехала за городок.

Они тащились по узкой пыльной дороге в глубину зеленого острова. Проезжали через рощи колыхавшихся кокосовых пальм, диких фиговых деревьев.

Целые стаи разноцветных попугаев и диких зеленых голубей сидели на ветках, жадно поедая зреющие фрукты. Дориан никогда не видел подобных птиц. Он с восторгом следил за взмахами их драгоценных крыльев. Каш внимательно всматривался в него живыми черными глазами, почти скрытыми в складках жира.

– Неверный, кто научил тебя говорить на языке пророка? – внезапно спросил он.

Дориан со вздохом произнес ответ, который уже навяз у него в зубах от постоянного повторения.

– Ты мусульманин? Или правду о тебе говорят, что ты неверный?

– Я христианин, – с гордостью ответил Дориан.

Каш скривился, как будто укусил зеленый плод хурмы:

– Тогда почему твои волосы такого же цвета, как волосы пророка? Или это ложь? Какого цвета твои волосы? Почему ты их прячешь?

Дориан поправил повязку на голове. Ему до смерти надоело говорить на эту тему. Вокруг было столько интересного! Ему хотелось, чтобы этот толстяк оставил его в покое.

– Покажи мне твои волосы! – настаивал Каш и уже потянулся к повязке Дориана.

Дориан хотел отшатнуться, но Тахи резко прикрикнула на него, и он позволил Кашу снять со своей головы повязку. Каш в изумлении уставился на густые волнистые волосы, упавшие на плечи Дориана и вспыхнувшие в солнечном свете, как огонь в сухой траве.

Другие пассажиры, сидевшие в задней части повозки, тоже загомонили, призывая Аллаха в свидетели чуда, и даже погонщики волов, шагавшие рядом с животными, оглянулись и подбежали к высоким колесам, чтобы посмотреть на Дориана.

Дориан поспешил прикрыть волосы.

Через милю дорога выбежала из леса, и впереди возникла высокая глухая стена гарема. Выстроенная из коралловых глыб, она была выкрашена негашеной известью. В ней не имелось окон, единственным отверстием были ворота из резного тика, украшенные сложным орнаментом из виноградных лоз и листьев, в соответствии с запретом ислама на изображение людей и животных.

Ворота распахнулись, и маленький караван повозок въехал в закрытый, запретный мир зенаны. Это был мир женщин и их отпрысков, а еще охранявших их евнухов. Ни один взрослый мужчина, кроме самого принца, не имел права войти сюда, а иначе он подверг бы свою жизнь серьезному риску.

Женщины и дети собрались у ворот, чтобы приветствовать караван. Многие из них с самого детства ни разу не покидали эту замкнутую территорию. И их приводило в восторг любое развлечение. Женщины взволнованно болтали и взвизгивали, подходили поближе к повозкам, чтобы рассмотреть тех, кто в них сидел, найти незнакомые лица.

– Вот он!

– Да, действительно! Он неверный!

– А у него правда красные волосы? Не может быть!

Здесь, на территории гарема, женщинам позволялось ходить без покровов. Принц мог выбирать любую девушку в своих владениях, так что большинство обитательниц были молоды и миловидны. Кожу они имели всевозможных цветов, от синевато-черного до всех оттенков коричневого; были здесь и девушки с янтарной кожей, и с кожей цвета сливочного масла. Их дети прыгали и носились вокруг, захваченные общим волнением. Младенцы на руках кормилиц пищали, добавляя свои голоса к общему шуму.

Толпа женщин подобралась ближе, чтобы всмотреться в Дориана, когда он выскочил из повозки, а потом пошел за Кашем, который повел его через настоящий лабиринт внутренних дворов и закрытых садиков. Все здесь выглядело роскошным – мозаичные дорожки, затейливые арки переходов… Дориан видел пруды, в которых росли тростник и лотосы. Подобные драгоценностям рыбки скользили под поверхностью воды, а над водой кружили стрекозы и зимородки.

Некоторые из детей постарше бежали следом за Дорианом, болтая и дразня его.

– Маленький белый неверный!

– Дьявол с зелеными глазами!

Каш делал вид, что хочет их разогнать своим длинным посохом, но при этом усмехался и не предпринимал серьезных попыток угомонить детей.

Они быстро проследовали через великолепные пространства гарема в более скромную его область, которая находилась в самой задней части главного комплекса.

С первого взгляда становилось понятно, что это не слишком завидное местечко. Садики здесь оставались неухоженными, некрашеные стены покрылись пятнами. Каш провел Дориана мимо каких-то вовсе заброшенных развалин, заросших тропической зеленью, и наконец они добрались до какого-то ветхого строения. Каш подвел мальчика с его няней к маленькой, но крепкой двери и приказал войти в нее. Они очутились в большой гостиной, темной и не слишком чистой. Ее стены покрылись сажей, на полу лежали пыль и помет гекконов и крыс.

Каш резко захлопнул за ними дверь и повернул в замке большой ключ. Тахи закричала, нагнувшись к скважине:

– Эй, почему ты нас тут запираешь? Мы не пленники! Мы не преступники!

– Могучий принц Абд-Мухаммед аль-Малик приказал, чтобы дитя охраняли, чтобы мальчик не смог сбежать.

– Он не может сбежать! Ему просто некуда идти!

Каш не обратил внимания на протесты Тахи и ушел, и почти все ушли вместе с ним. Королевские отпрыски еще какое-то время выкрикивали насмешки в замочную скважину, но скоро им это надоело, и они тоже разбежались.

Когда все затихло, Дориан и Тахи принялись осматривать свое жилище.

Кроме гостиной, здесь имелись спальни и маленькая кухня с открытым очагом. Рядом с ней располагалась умывальная с кафельным полом, имевшим уклон к открытому стоку. За ней находилась уборная с большими ведрами, накрытыми крышками.

Обстановка оказалась скудной: плетенные из тростника циновки для сна и шерстяные коврики для сидения. В кухне Тахи нашла горшки для приготовления еды и кувшины для воды, но есть им, конечно, предстояло просто руками, на арабский манер. Еще в кухне стоял большой глиняный бак для свежей воды.

Дориан посмотрел в отверстие в потолке кухни – в него уходил дым.

– Я запросто могу отсюда выбраться! – похвастался он.

– Если ты это сделаешь, Каш изобьет тебя своим посохом, – ответила Тахи. – Даже и не думай ни о чем таком!

Они вместе принялись за дело, подметая тростниковыми вениками полы в голых комнатах; Тахи попутно объясняла Дориану правила жизни в гареме.

Став нянькой после того, как муж с ней развелся, Тахи жила в гареме и отлично изучила все особенности этого замкнутого общества. Все последовавшие далее дни она делилась с Дорианом своими знаниями.

Принцу Абд-Мухаммеду аль-Малику было чуть больше тридцати лет. Его старший брат, калиф, ради сохранения права наследования не позволял ему жениться почти до двадцати лет. Поэтому старший сын принца был лишь ненамного старше Дориана. Его звали Зейн аль-Дин, и он, как и Дориан, еще не достиг периода полового созревания; он до сих пор жил в гареме с матерью.

– Запомни его имя! – велела Тахи. – Он старший сын, очень важный человек!

Потом она принялась называть имена других сыновей от других жен и наложниц, но их оказалось так много, что Дориан даже и не пытался всё запомнить. При этом Тахи не трудилась упоминать имена девочек, потому что они не имели никакого значения.

Последовали недели, в течение которых принц, казалось, даже не вспоминал о своем рыжеволосом маленьком рабе. Тахи и Дориан ничего не знали о том, что происходит снаружи. Каждый день женщина-рабыня под пристальным взглядом глаз-бусинок Каша приносила им еду – рис, мясо и свежую рыбу, уносила остатки и очистки с кухни и убирала для опорожнения ведра из уборной. В остальном Дориан и Тахи были предоставлены сами себе.

В главной комнате их жилища имелись зарешеченные окна, выходившие в сад. Чтобы хоть как-то избавиться от скуки заключения, они подолгу следили в эти окна за появлявшимися в саду обитателями гарема.

Тахи показала Дориану Зейна аль-Дина. Это оказался крупный пухлый мальчик, выше ростом, чем все его сверстники. Его кожа отливала нездоровой желтизной, губы постоянно раздражительно надувались. Вокруг глаз у него кожа казалась обесцвеченной.

– Зейн очень любит все сладкое, – пояснила Тахи.

С внутренней стороны локтей и колен Зейна виднелись яркие пятна воспаления. Он ходил, слегка расставив ноги, чтобы бедра не терлись друг о друга и кожа между ними не натиралась.

Когда бы Дориан ни увидел его, Зейна окружал с десяток или больше его сверстников. Как-то утром Дориан увидел, как вся эта свора гонится за мальчиком помоложе, загоняя его к внешней стене гарема. Потом его подтащили к Зейну – сам он не участвовал в охоте, а просто ждал ее окончания. Тахи, которая тоже наблюдала за происходящим, объяснила Дориану, что тот мальчик – сын одной из младших наложниц принца и поэтому представляет собой просто игрушку для старшего сына первой жены.

Дориан, отлично знавший, что такое право первородства по своим столкновениям с братом Уильямом, сразу проникся симпатией к мальчику, видя, как Зейн крутит тому ухо, заставляя опуститься на колени. Мальчик всхлипывал от страха.

– В наказание за твой поступок будешь моей лошадью! – громко заявил Зейн и вынудил мальчика опуститься на четвереньки.

А потом преспокойно сел на него верхом, всем весом опустившись на спину ребенка. В руке Зейн держал трость, сделанную из середины пальмового листа.

– Галопом, лошадка! – приказал он и хлестнул мальчика по заду.

Пальмовая трость была гибкой и упругой. Она громко щелкнула, и мальчик взвыл от потрясения и боли. Он пополз вперед на четвереньках, таща на себе Зейна.

Другие дети прыгали и веселились вокруг. Когда же мальчик запнулся, они тоже начали его избивать, некоторые даже нарочно сломали для этого ветки с ближайших кустов. Кто-то задрал одежду на малыше, выставив напоказ его смуглую попу, и принялся лупить по ней. Они дважды прогнали несчастного вокруг лужайки.

Но жертва наконец рухнула под весом Зейна, заливаясь слезами. Колени мальчика были ободраны до крови.

Зейн небрежно пнул его и ушел прочь, оставив горемыку самостоятельно выбираться из сада.

– Он просто дрянь! – зло воскликнул Дориан.

Он не нашел подходящего арабского слова и потому сказал это по-английски.

Тахи пожала плечами.

– Коран говорит, что сильные должны защищать слабых! – Дориан снова перешел на арабский.

Тахи посоветовала:

– Только не скажи такое Зейну аль-Дину. Ему не понравится.

– Мне бы хотелось его самого запрячь, – в гневе заявил Дориан. – И посмотреть, как ему это понравится.

Тахи сделала рукой знак, защищающий от беды.

– Даже и не думай о таком! Обходи Зейна аль-Дина подальше! – предостерегла она. – Он очень злобный! Наверняка он тебя возненавидит за то, что принц к тебе благоволит. Даже Каш его боится, Зейн ведь однажды станет принцем!

В следующие дни она продолжала объяснять Дориану иерархию гарема. Принцу позволено иметь четырех жен, по закону пророка. Однако принц может разводиться и жениться снова, когда пожелает, к тому же ничем не ограничено количество наложниц, с которыми он может развлекаться. Те жены, с которыми он развелся, но которые успели родить ему детей, остаются жить в гареме.

В стенах гарема обитало почти пятьдесят женщин. Пятьдесят прекрасных, скучающих, разочарованных женщин, которым нечем было занять свои дни, кроме интриг, ссор и зависти. Они представляли собой сложно организованное сообщество, в котором существовало множество подводных течений и тонких нюансов.

И всем этим правил Каш, так что его благосклонность или недовольство имели большое значение для счастья и благополучия обитательниц.

Следующими по важности были четыре нынешних жены, по старшинству.

После них шла сиюминутная фаворитка принца, но обычно ею становилась какая-нибудь хорошенькая девочка, едва созревшая, и ее звезда быстро закатывалась.

И уже после нее шли разведенные жены и наложницы, которые постоянно скандалили между собой и так или этак добивались положения повыше.

– Очень важно, чтобы ты все это понимал, аль-Ахмара! Важно для нас обоих. Я сама вообще никакого значения не имею, я просто старая бедная нянька. Я ничего не могу сделать, чтобы защитить тебя, никто и не заметит, если я исчезну.

– Ты куда-то собираешься? – испуганно спросил Дориан.

За то недолгое время, что они пробыли вместе, он успел полюбить эту женщину, и мысль о том, что она его бросит, казалась страшной.

– Я буду по тебе скучать!

– Я никуда не собираюсь, малыш, – быстро заверила его Тахи. – Но люди умирают в гареме, в особенности незаметные люди, посмевшие оскорбить тех, кто стоит выше.

– Не бойся! Я буду тебя защищать! – храбро заявил Дориан и обнял ее.

– Под твоей защитой я чувствую себя лучше, – ответила она, скрывая улыбку. – Но мы еще не знаем, каково твое собственное положение. Похоже на то, что принц смотрит на тебя с некоторой благосклонностью, но пока что мы не можем быть в этом уверены. Почему он позволил Кашу запереть нас здесь и обращаться как со зверями в клетке? Почему он не посылает за тобой? Забыл о тебе?

Она вздохнула и прижала Дориана к себе.

– Может, он просто не знает, как обходится с нами Каш? – предположил Дориан.

– Может быть, – согласилась Тахи. – Так что мы должны ждать. А пока нам следует проявлять осторожность, аль-Ахмара, большую осторожность!

Время шло, волнение от появления иноверца забылось. Никто больше не заглядывал к пленникам сквозь решетки окон, а детям во главе с Зейном аль-Дином наскучило выкрикивать под окнами оскорбления, они нашли себе другие занятия. С каждым днем Дориана все сильнее раздражало это заключение.

Когда он слышал пронзительные крики и радостный смех других детей, игравших в саду, их быстрые шаги за стенами его жалкого жилища, он подбегал к окну, чтобы посмотреть на них. Но это лишь усиливало чувство одиночества и изоляции. Он чувствовал себя так же, как в камере на острове, где аль-Ауф держал его на цепи.

Как-то утром, когда жемчужный свет нового дня просачивался в его комнату сквозь высокие окна, Дориан лежал голый на тюфяке, очищая зубами от жесткой оболочки стебель сахарного тростника. Вдруг он замер, услышав, как кто-то запел снаружи, в саду. Оттуда зазвучал нежный девичий голос, хотя повторяющиеся слова песенки несли не много смысла, что-то про пальмовые финики и глупую обезьянку.

Дориан лежал и рассеянно прислушивался, жуя тростинку.

Внезапно раздался пронзительный, безошибочно узнаваемый стрекочущий крик обезьяны. Невидимая певица прервала песню и разразилась звонким серебристым смехом. Дориан, заинтересовавшись, вскочил и подошел к окну. Всмотревшись в сад, он увидел маленькую девочку, сидевшую у пруда с лотосами. Она находилась к Дориану спиной, а ее волосы ниспадали назад, темные, почти абсолютно черные, но с серебряными прядями в густых локонах. Дориан, никогда не видевший ничего подобного, зачарованно принялся наблюдать за маленькой незнакомкой.

Девочка была одета в расшитое зеленое платье, оставлявшее руки открытыми, и мешковатые белые штаны.

Она сидела, скрестив под собой ноги, так что Дориан мог видеть подошвы ее маленьких ног, выкрашенные хной в яркий оранжевый цвет. Девочка держала перед собой засахаренный финик, подняв его вверх, а перед ней на траве стояла на задних лапках мартышка. Каждый раз, когда девочка взмахивала фиником, мартышка начинала громко стрекотать и кружиться. Девочка радостно смеялась. Наконец она протянула финик на ладони и позвала:

– Иди ко мне, Джинни!

Обезьянка запрыгнула к ней на плечо и взяла угощение. Запихнув лакомство в рот, обезьянка начала тощими черными пальцами рыться в волосах девочки, словно ловила насекомых. Девочка погладила пушистый белый живот зверька и снова запела.

Обезьянка вдруг подняла голову и увидела в окне Дориана.

Она громко взвизгнула, спрыгнула с плеча девочки и забралась на стену.

Повиснув на подоконнике, она просунула лапку сквозь оконную решетку ладошкой вверх, как попрошайка, и попыталась отобрать у Дориана стебель сахарного тростника.

Дориан засмеялся, а зверек оскалил зубы, мотнул головой и снова попытался достать тростник, одновременно строя гримасы.

Девочка повернулась и тоже посмотрела вверх.

– Заставь его проделать фокус! – крикнула она. – И не давай ничего, пока не послушается!

Дориан увидел, что у девочки тоже забавное маленькое обезьянье личико и огромные глаза цвета свежего девонского меда.

– Сделай рукой вот так!

Она показала нужный жест, и при этом знаке обезьянка перекувырнулась.

– Пусть три раза перевернется! – Девочка хлопнула в ладоши. – Джинни, три раза!

После третьего сальто Дориан отдал тростник мартышке. Та схватила его, на всех четырех умчалась через лужайку и стремительно взобралась на верхние ветки одного из тамариндов. Там зверек уселся и принялся жевать тростник, обливаясь сладким соком.

– Я знаю, кто ты, – торжественно проговорила девочка, глядя на Дориана огромными глазами.

– И кто же я?

– Ты аль-Ахмара, неверный.

До сих пор Дориану было все равно, как его называют, но тут вдруг ему это не понравилось.

– Меня на самом деле зовут Дориан, но ты можешь звать меня Дорри. Так меня зовет брат.

– Доули… – попыталась повторить девочка, но ей трудно было выговорить двойное «р». – Странное имя, но я буду звать тебя Доули.

– А тебя как звать? – поинтересовался Дориан.

– Ясмини, – ответила она. – Это значит «цветок жасмина».

Она вскочила и подошла ближе к стене, глядя на Дориана снизу вверх с серьезным и даже благоговейным выражением.

– У тебя и вправду красные волосы. Я думала, это выдумка. – Она склонила голову вбок. – Красиво. Мне бы хотелось их потрогать.

– Ну, ты не сможешь, – коротко ответил Дориан.

Но она не заметила ничего обидного в его тоне.

– Мне очень жаль тебя, – сказала она.

– С чего бы это? – удивился Дориан.

– Потому что Зейн говорит, что ты неверный, а значит, никогда не будешь обрезан, поэтому не попадешь в райские сады.

– У нас есть свой рай, – высокомерно откликнулся Дориан.

Его слегка смутило, что разговор затронул определенные части его тела.

– А где это? – проявила любопытство Ясмини.

Они начали долгое обсуждение различных преимуществ двух раев.

– Наш рай называется Джаннат, – сообщила Ясмини. – Аллах сказал, что он приготовлен для его верных слуг и что там есть то, чего не видывал ни один глаз, не слышало ни одно ухо и чего ум человека постичь не в силах.

Дориан выслушал это молча и не смог найти никакого подходящего ответа, так что просто сменил тему на нечто более определенное.

– В Англии у моего отца пятьдесят лошадей. А сколько у твоего?

После этого Ясмини приходила каждое утро, принося с собой Джинни.

Девочка садилась под окном Дориана с обезьянкой на плече и слушала. Ее глаза сияли, когда Дориан пытался объяснить ей, что такое лед, как с неба падает снег, почему у английских мужчин только по одной жене. Он рассказал, что у некоторых там волосы имеют такой же цвет, как золотые браслеты на ее лодыжках, а бывают и ярко-рыжие, как у него. Поведал, как девочки завивают кудри горячими железными щипцами, а мужчины бреют головы и носят парики. Еще он говорил о женских платьях, какого они бывают цвета и фасона, и что девочки и женщины не носят штаны, как у Ясмини, и под юбками у них ничего нет.

– Это очень странно, – чопорным тоном заметила Ясмини. – А скажи, это правда ли… ну, Зейн говорит, что вы едите свиное мясо?

– О, свинина такая вкусная, а шкурка хрустит на зубах, когда ее зажарят! – ответил Дориан, ошеломив девочку.

– Хрустит на твоих зубах? – Она раскрыла глаза во всю ширь и сделала вид, что ее тошнит. – Но это просто отвратительно! Нечего и удивляться, что вы не можете попасть в рай вместе с нами.

– И мы не моемся по пять раз в день, как ваш народ. Мы иногда вообще всю зиму не моемся. У нас слишком холодно, – с удовольствием произнес Дориан.

– Тогда, наверное, вы пахнете так же плохо, как те свиньи, которых вы едите.

Ясмини ничего не знала о внешнем мире, зато отлично разбиралась в делах гарема. И рассказала Дориану, что ее мать – одна из разведенных жен принца, но у нее, кроме Ясмини, есть два сына, так что он по-прежнему благоволит к ней.

– Если бы у нее родилась только я, все вышло бы по-другому, потому что я просто девочка, а мой отец дочерей не любит. – Ясмини сообщила это просто как факт, она и не думала жалеть себя. – Но моя мать – королевской крови. Она племянница Великого Могола, так что император – мой двоюродный дед, – с гордостью уточнила она.

– Так ты принцесса?

– Да, но только из самых незначительных.

Искренность девочки обезоруживала.

– Видишь светлые пряди в моих волосах? – Ясмини крутанулась на месте, чтобы показать их. – У моей матери такие же, и у деда тоже. Это знак королевской крови.

Когда Ясмини рассказывала о взаимоотношениях между детьми, Дориан слушал ее куда внимательнее, что старую няньку.

– Зейн аль-Дин мой единокровный брат, но я его не люблю. Он толстый и грубый. – Она задумчиво посмотрела на Дориана. – А это правда, что мой отец тебя усыновил?

– Да, это так.

– Тогда ты тоже мой брат. Но, думаю, ты мне нравишься больше, чем Зейн, хотя и ешь свиное мясо. А я тебе нравлюсь, аль-Ахмара? Зейн говорит, что я похожа на обезьянку. – Она погладила мартышку, сидевшую на ее плече. – Ты тоже думаешь, что я на нее похожа?

– Я думаю, что ты очень хорошенькая, – галантно ответил Дориан.

Это действительно соответствовало истине в те моменты, когда девочка улыбалась.

– Моя мать говорит, что мой отец, принц, уехал повидаться с моим дядей, калифом Маската.

– И когда он вернется? – тут же спросил Дориан.

Видимо, в том и крылась причина небрежного обращения с ним и Тахи: принца здесь не было, он не мог их защитить.

– Скоро ли?

– Моя мать говорит, что он может долго отсутствовать, возможно, год или даже больше. – Ясмини наклонила голову вбок, всматриваясь в лицо Дориана. – Если ты действительно мой брат, то, может быть, отец станет брать тебя с собой на верховые прогулки или на соколиную охоту, когда вернется. Хотелось бы мне быть мальчиком, чтобы ездить с вами, – сказала она и вспрыгнула на край пруда с лотосами. – Мне пора идти. Каш не должен застать меня здесь. Он всем нам запрещает говорить с тобой. И поколотит меня, если здесь увидит.

– Приходи опять завтра, – попросил Дориан, стараясь, чтобы его голос не прозвучал слишком жалобно.

– Может быть.

Ясмини быстро развернулась и убежала через лужайку, а Джинни вприпрыжку несся за ее босыми ногами.

Когда девочка ушла, Дориан посмотрел на небо и понаблюдал за кружившими там чайками, затем прислушался к далекому звуку прибоя и в отчаянии подумал о бегстве. Он представил, как выбирается через дыру в потолке на крышу кухни или перелезает через стену гарема и находит на берегу маленькую лодку. Но куда он отправится? Фантазия умирала. «Я должен ждать, пока придет Том».

Дориан снова и снова уверял себя, что так оно и будет.

Утром Каш явился и закричал пронзительным голосом, гремя ключами:

– Тахи, подготовь мальчика, он пойдет к святому мулле.

Он бросил на пол гору чистой одежды.

– Я вернусь за ним после полуденной молитвы. Он должен быть готов, иначе я изобью тебя до крови!

Запряженная волами повозка ждала у ворот, и Дориан забрался в нее, вне себя от волнения и радости: наконец-то он вырвался из своей унылой тюрьмы! Тахи с ним не пошла, но ей позволили погулять в саду во время отсутствия Дориана.

Каш сел рядом с Дорианом на переднюю скамью повозки, улыбаясь.

– Тебе к лицу эта одежда. Отличное качество, кстати! Посмотри, какая вышивка на воротнике! И это ведь шелк! Принц Абд-Мухаммед аль-Малик носит похожую. Я специально выбрал это для тебя. Видишь, как я тебя балую?

Чем ближе они подъезжали к дворцу, тем более взволнованным и ласковым становился Каш.

– Возьми вот это коричное печенье. Это мои любимые. Тебе тоже понравится. Я хочу, чтобы ты был счастлив, аль-Ахмара.

Когда впереди появились белые стены форта, Каш стал выдавать более конкретные наставления.

– Если аль-Аллама, да благословит Господь его святое имя, спросит, как я с тобой обхожусь, ты должен сказать, что я для тебя как отец. Что тебе приносят лучшую еду, самую свежую рыбу и лучшие фрукты!

– И что ты меня запер в вонючей жаркой комнате как преступника? – с невинным видом поинтересовался Дориан.

– Это неправда! Может быть, я слишком тревожусь о твоей безопасности, только и всего…

Хотя Каш улыбался, глаза у него были холодными, как у кобры.

– И не пытайся устроить мне неприятности, маленький неверный. Лучше иметь меня другом, чем врагом, спроси у старой толстой Тахи. Она тебе объяснит.

Наконец они вышли из повозки в наружном дворе крепости. Каш взял Дориана за руку и повел через путаницу строений. Они поднялись по нескольким лестницам и очутились на террасе высоко над заливом. Отсюда открывался вид на воды пролива, а за ним просматривался огромный Африканский материк.

Дориан с жадностью оглядывался вокруг. Он пребывал в восторге оттого, что снова видит море, ощущает на лице соленые порывы бриза, очищающего его голову от застоялых запахов гарема. Он увидел муллу и сразу почтительно поклонился ему, коснувшись сердца и губ.

Аль-Аллама приветствовал его и сказал:

– Пусть Аллах всегда веселит твое сердце, мальчик.

Рядом с муллой находился еще один человек; он сидел под бамбуковым навесом, скрестив ноги. И попивал из крошечной чашечки густой черный кофе; рядом с ним стоял высокий стеклянный кальян.

– Салам алейкум, почтенный, – произнес Дориан, и мужчина повернулся, чтобы посмотреть на него.

Сердце Дориана подпрыгнуло, лицо осветилось радостью, когда он узнал этого человека.

Он тут же бросился вперед, чтобы обнять его.

– Бен Абрам! – Он повис на старом докторе. – Я уже думал, что никогда больше тебя не увижу. Я думал, что ты все еще на острове у аль-Ауфа.

Старик мягко разомкнул объятия мальчика и пригладил растрепавшуюся бороду. Было неразумно показывать другим всю силу связи между ним и этим мальчиком.

– Дай-ка взглянуть на тебя.

Он отодвинул Дориана на длину вытянутой руки и всмотрелся в его лицо. И нахмурился.

– Ты выглядишь бледным. Что с тобой случилось, дитя? – Доктор повернулся и посмотрел на Каша, который беспокойно топтался в дальней части террасы. – Ты отвечаешь за мальчика. Что ты с ним сделал, евнух?

За стенами гарема Каш являлся всего лишь домашним рабом, рабом-кастратом. Бен Абрам и не думал скрывать свое презрение к нему.

– Призываю Аллаха и его святых в свидетели! – Подбородок Каша дрожал, на его лице выступил легкий пот. – Я о нем заботился! Его всегда хорошо кормили и баловали, как будто он настоящий сын моего повелителя!

Бен Абрам посмотрел на Дориана, зная, что мальчик ответит прямо и честно.

– Он меня запер в темной грязной комнате в тот самый день, когда я сюда приехал. И кормил помоями, и мне все это время нельзя было разговаривать ни с кем, кроме няни.

Бен Абрам окинул Каша ледяным взглядом, и евнух упал на колени:

– Таков был приказ принца, ваша милость! Он приказал следить, чтобы ребенок не сбежал.

– Принц заплатил за этого ребенка целый лакх рупий. И официально объявил его своим приемным сыном, – сказал Бен Абрам, и в его мягком голосе прозвучала угроза. – Когда его высочество вернется из Маската, я лично ему сообщу, как ты заботился о его сыне.

– Я только выполнял свои обязанности, милостивый господин! – бормотал Каш.

– Мне отлично известно, как ты выполняешь свои обязанности относительно некоторых женщин и детей, что находятся под твоим присмотром, евнух. – Бен Абрам многозначительно замолчал.

– Но иногда я просто обязан наказывать тех, кто не повинуется приказам принца!

– Припоминаю одну девушку, Фатиму, – задумчиво произнес Бен Абрам.

– Она была шлюхой! – попытался оправдаться Каш.

– Ей было шестнадцать лет, это возраст любви, – возразил Бен Абрам.

– Она была похотливой самкой, она бегала к своему любовнику за стены гарема!

– Он был молодым воином, офицером королевской гвардии, – уточнил Бен Абрам.

– Но это мой долг, господин! Я не хотел, чтобы она умерла! Я просто хотел преподать урок остальным!

Бен Абрам вскинул руку, заставляя Каша замолчать:

– Послушай меня, евнух, и услышь то, что я тебе говорю. Если с этим мальчиком будут плохо обращаться, если в будущем ты станешь относиться к нему иначе, кроме как с великим уважением, я проверю, сумеешь ли ты кричать громче, чем маленькая Фатима.

Аль-Аллама внимательно слушал этот разговор. И теперь он заговорил:

– Я согласен со всем тем, что сказал Бен Абрам. Ребенка и его няню перевести в достойное жилье и хорошо кормить. Ты не должен ни ограничивать его, ни налагать какие-либо наказания. Он должен свободно приходить и уходить, как любой другой из сыновей принца. Он будет через день приходить ко мне и слушать наставления, и я каждый раз буду спрашивать, хорошо ли с ним обращаются. А теперь убирайся с моих глаз!

Он взмахом руки прогнал Каша:

– Жди внизу, когда мальчик вернется!

Когда Каш пятился к двери, он бросил на Дориана бешеный взгляд, полный ненависти.

Бен Абрам снова повернулся к Дориану:

– Я должен многое рассказать тебе. Ты слышал о схватке на острове, после того как тебя увезли?

– Нет. Нет! Я ничегошеньки не знаю. Расскажи мне, почтенный! Расскажи обо всем!

– Не все новости хороши, – предупредил его Бен Абрам.

Он тихим голосом начал рассказывать. Дориан внимательно слушал. Он горделиво вскрикнул, когда услышал о нападении на крепость на острове Флор-де-ла-Мар и о том, как его брат собственными руками убил аль-Ауфа.

– Аль-Ауф был настоящим зверем! Я так горжусь Томом! Хотелось бы мне присутствовать там и самому все видеть!

Но потом он заплакал, узнав о ранении отца и о том, что тот потерял обе ноги.

– Он что, умер, почтенный? Скажи, что он жив!

– Честно говоря, малыш, я не знаю. Он был жив, когда твой брат отпустил меня с острова. Думаю, твой брат собирался отвезти его обратно в Англию.

– В Англию? – Дориан пришел в смятение. – Но это так далеко! Он может никогда не вернуться! Неужели Том бросил меня?

Слезы градом покатились по его лицу. Дориан не пытался их удержать.

Бен Абрам взял его за руки и ощутил, что мальчик дрожит, как в сильной лихорадке.

– Твой брат хороший человек, человек чести. Он проявил большую доброту ко мне.

– Но если он вернулся в Англию… – Дориан умолк на полуслове и судорожно сглотнул. – Он забудет меня. Я никогда больше его не увижу…

– Тогда это будет воля Господа. Но пока что ты – сын принца и должен внимательно относиться к его воле и желаниям. – Бен Абрам встал. – А сейчас ты должен повиноваться святому аль-Алламе, потому что он вернулся из Маската раньше принца, и это его высочество приказал, чтобы ты внимательно выслушивал все наставления муллы.

Сидя в стороне, попивая чашки кофе одну за другой и посасывая кальян, Бен Абрам ждал, пока в самые жаркие часы дня на Дориана лились религиозные наставления. Раз или два он делал замечания или задавал вопрос, но в основном просто молча слушал. Дориана успокаивало его присутствие.

Солнце уже бросало длинные тени пальм на песчаный берег внизу, когда Бен Абрам попросил у муллы благословения и увел Дориана туда, где в повозке ожидал Каш, чтобы отвезти обратно в гарем.

Бен Абрам остановился подальше от евнуха, чтобы тот не мог его услышать, и тихо заговорил:

– Я буду видеть тебя так часто, как смогу, – пообещал он, – во время уроков у муллы. – Он понизил голос до шепота. – Твой брат проявил ко мне большую доброту. Если бы не он, меня тоже продали бы в рабство. Поэтому я обещал ему передать тебе послание. Я не мог этого сделать при мулле. Оно только для твоих ушей.

– Послание? Какое? Скажи, почтенный!

– Твой брат просил передать тебе, что он никогда не забудет данную тебе клятву. Ты эту клятву помнишь?

– Он поклялся, что вернется за мной, – прошептал Дориан. – Он поклялся на крови!

– Да, малыш. И он подтвердил свое обещание, говоря со мной. Он вернется за тобой. Мне бы не следовало говорить тебе об этом. Это против интересов моего повелителя, но я не мог лишить тебя утешения, которое должны дать тебе слова брата.

– Я знал, что он никогда не забудет клятву! – Дориан коснулся рукава старого врача. – Спасибо, что сказал мне, почтенный!

Бен Абрам и аль-Аллама вполне убедили Каша. На следующий день Дориана и Тахи переселили в более просторные комнаты в другой части гарема, намного лучше. Теперь у них был собственный маленький двор с фонтаном, из которого била свежая вода. Каш прислал женщину-рабыню, чтобы та помогала Тахи готовить еду и делала тяжелую домашнюю работу вроде выноса ведер из уборной.

Он также прислал Дориану целый гардероб новой одежды, а Тахи позволил встречать телеги, которые каждый день возвращались из города, нагруженные свежими продуктами и всякими припасами. Она могла теперь сама выбирать свежее мясо и рыбу. И, что было куда важнее, в дневное время Дориан мог гулять по гарему. Однако, как ни просил Дориан, Каш не позволял ему выходить за огороженную территорию.

Но и это изменилось, когда Дориан пожаловался Бен Абраму. После этого Дориан стал свободно бродить по порту и всему острову, хотя один из стражей всегда ходил следом, не спуская с него глаз.

Получив такую свободу, Дориан снова начал задумываться о бегстве с острова.

Правда, это было скорее игрой, чем серьезными планами.

Когда Дориан стал появляться на берегу, куда приходили рыбацкие лодки со своим уловом, и постарался завести друзей среди рыбаков, он обнаружил, что Каш его опередил. Он, видимо, предупредил всех островитян, чтобы они не общались с неверным. К тому же его страж постоянно топтался поблизости, так что украсть лодку не оставалось ни малейшего шанса, и помощи от местных рыбаков и моряков тоже ждать не приходилось. Наконец Дориан убедился в тщетности подобных замыслов. И начал прилагать больше времени и усилий, чтобы подружиться с солдатами крепости, конюхами королевских конюшен и сокольничими.

Ясмини приветствовала его свободу с откровенным восторгом и, как только поняла, что Каш возражать не станет, превратилась в тень Дориана. Конечно, ей не дозволялось и шагу сделать за ворота гарема, но в садах она постоянно ходила следом за мальчиком и стала постоянной гостьей в комнатах, которые он делил с Тахи.

Ее голос и смех смешивались с болтовней Джинни, и от них унылые комнаты казались светлее. Тахи начала учить девочку готовить на дымном древесном огне. Ясмини никогда ничего подобного прежде не делала и теперь с огромным удовольствием осваивала новое искусство, а потом предлагала свои творения Дориану.

– Я это приготовила специально для тебя, Доули, – чирикала она. – Тебе ведь нравится, да?

Она с тревогой провожала взглядом каждый кусок, который он отправлял в рот.

– Вкусно? Нравится?

Когда Дориан уходил из гарема, чтобы прогуляться по берегу, порту и крепости, она томилась. Вертелась у юбок Тахи, ожидая возвращения Дориана, а когда он появлялся в дверях, ее обезьянье личико освещалось радостью, и она бросалась к другу.

Иногда ее преданность становилась настолько навязчивой, что Дориан находил предлог сбежать из гарема просто затем, чтобы очутиться подальше от девочки. Он уходил в королевские конюшни и проводил там долгие часы, кормя, поя и чистя прекрасных животных, и все ради того, чтобы ему позволили прокатиться на одном из них. Все уроки отца и старшего брата, полученные в Хай-Уилде, всплыли у него в памяти. В прохладе вечера конюхи играли в пулу – так персияне называли мяч. Эта конная игра, являвшаяся настоящей страстью моголов, прижилась в Омане. Мяч вырезали из корня бамбука и по нему били молотком из того же материала. Когда старший конюх ближе познакомился с Дорианом, он позволил ему присоединиться к мальчикам, учившимся играть.

Дориану нравилось ощущать между ногами потеющую спину лошади, слышать стук копыт, крики игроков на поле, нравилось толкаться и отбиваться от других в суете вокруг мяча. Вскоре его энергия и искусство уже вызывали одобрение старших игроков.

– Если позволит Аллах, он станет отличным наездником, – говорили они.

Другим любимым местом укрытия Дориана стали королевские соколиные дворы. Здесь держали соколов принца. Рядом с этими жестокими, но очень красивыми птицами Дориан затихал, становился предельно внимателен, и вскоре сокольничие оценили его интерес и начали делиться с мальчиком своими знаниями и опытом. Он познакомился с их цветистым языком и особой терминологией и иногда по приглашению охотников отправлялся с ними, когда они выпускали птиц на краю мангровых болот в северной части острова.

Иногда Дориану удавалось ускользнуть от стража, и тогда он в одиночку отправлялся исследовать берега острова, ища маленькие бухты и пустынные пляжи, где сбрасывал с себя одежду и плавал в океане, забираясь даже до рифов, и нырял с них до изнеможения.

Потом плыл обратно и лежал на белом песке, глядя на небо и воображая белые паруса корабля Тома на горизонте.

Когда он возвращался в гарем, где, как он знал, его ждала Ясмини, он всегда находил для нее маленький подарок, чтобы смягчить свою вину. Иногда это было соколиное перо, или шнурок, который он сплетал из волос конского хвоста, или морская раковина, найденная на рифах. Из раковин он даже делал ожерелья для девочки.

– Как бы мне хотелось пойти с тобой, – с тоской говорила Ясмини. – Я бы с удовольствием поплавала с тобой или посмотрела, как ты скачешь верхом.

– Ты ведь знаешь, что тебе нельзя, – коротко отвечал Дориан.

Он уже представлял, какой будет ее жизнь много лет подряд. Ей никогда не покинуть стены гарема, разве что под плотным покрывалом и в сопровождении охраны.

Дориан, пожалуй, был ее единственным другом противоположного пола, не связанным с ней кровным родством. Но и этому вскоре предстояло закончиться, потому что они оба стояли на пороге полового созревания. Как только Ясмини станет женщиной, ее выдадут замуж. Тахи говорила ему, что брак был устроен уже тогда, когда Ясмини исполнилось всего четыре года.

– Ее отдадут одному из ее кузенов в землях Великого Могола за океаном, чтобы укрепить связи между двумя королевскими домами.

Тахи заметила, какие чувства отразились на лице Дориана при мысли, что его маленькую подружку отправят к человеку, которого она не знала, в страну, которой она никогда не видела.

– Она моя сестра. Я не хочу, чтобы она уезжала! – выпалил Дориан, не успев подумать.

Он даже сам удивился, какую ответственность вдруг почувствовал за девочку.

– Для тебя ничего не изменится, – грубовато заявила Тахи, стараясь скрыть сочувствие. – Не пройдет и года, как ты станешь мужчиной. Каш не упустит этот момент. При первом же признаке тебя навсегда изгонят из гарема. И даже если Ясмини останется здесь, ты после этого никогда больше не увидишь ее лица. Может, это и к лучшему, что ваша дружба закончится враз, как взмах ножа, когда ты отпразднуешь свое собственное взросление.

Упоминание о ноже переполошило Дориана. Он слышал, как другие мальчики обсуждали обряд обрезания, отпуская грубые шуточки, но ему никогда и в голову не приходило, что он тоже может подвергнуться подобной процедуре. Теперь Тахи резко вернула его к реальности.

– Я не мусульманин! – возразил он. – Они не могут проделать со мной такое!

– Тебе никогда не найти жену, если ты сохранишь этот кусочек кожи, – предостерегла его Тахи.

– Мне не нужна жена, и я не желаю, чтобы кто-то отрезал от меня кусочки!

Страх Дориана перед ритуальным ножом обострялся чувством вины, которое он уже испытывал перед Ясмини из-за будущего вынужденного расставания.

– Что она будет делать, если я не стану за ней присматривать? – беспокоился Дориан. – Она же еще совсем ребенок!

Однажды днем он вернулся после блужданий по острову сразу после дневной молитвы. Волосы Дориана все еще были влажными и жесткими от морской воды. Тахи, хлопотавшая у очага, оглянулась на мальчика, когда тот появился в дверях. Он ответил на ее беспокойные вопросы о том, где он был и что делал, опуская все то, что считал несущественным для нее. А потом огляделся по сторонам.

– А где Ясмини? – спросил он таким тоном, как будто ответ его не слишком интересовал.

– Она была здесь до молитвы, а потом отправилась повидать Бата, нового любимца. Думаю, это серый попугай.

Дориан, наклонившись через ее плечо, схватил одну из горячих пресных лепешек, что стояли на железном листе на углях. Тахи шлепнула его по руке:

– Это на обед! Положи обратно!

– Да откроет пророк двери милосердия перед тобой, Тахи!

Дориан со смехом выбежал в сад, отламывая куски от лепешки и запихивая в рот. У него был припасен подарок для Ясмини: большая спиральная раковина, жемчужно-розовая внутри. Он знал, где найти девочку. В восточной части садов находился разрушенный мавзолей, построенный в честь какого-то из мусульманских святых много веков назад.

На стене мавзолея имелась каменная табличка, текст которой Дориан с трудом перевел: «Абд-Аллах Мухаммед Али, умер в 120 году после кончины пророка». Мавзолей представлял собой высокий купол, окруженный бронзовыми символами полумесяца, густо позеленевшими. Ниже располагалась открытая терраса для молитв, обращенная в сторону Мекки.

На одном ее конце находилась большая открытая цистерна для дождевой воды, где некогда правоверные совершали ритуал омовения перед молитвой. Теперь ею никто не пользовался, зато она привлекала днем стайки птиц.

Ясмини и ее единокровные сестры любили играть на этой террасе. Здесь они сплетничали и развлекались разными играми, наряжая своих домашних любимцев как младенцев и нянча их, изображали из себя хозяек и готовили воображаемую еду для воображаемых семей.

Дориан добежал до лестницы, что вела к террасе, и едва успел поставить ногу на нижнюю ступень, когда раздавшийся наверху крик заставил его замереть. Он сразу узнал голос Ясмини, но его полоснуло по сердцу то, что в ее крике слышалась боль. Дориан взлетел по древним ступеням, а крики продолжались, каждый пронзительнее другого.

Джинни сидел на куполе древнего мавзолея. Когда ему надоедало, что его укачивают и наряжают, как человеческого младенца, он удирал на свой любимый насест, где Ясмини не могла его достать.

Теперь он сонно почесывал под мышкой, прикрыв синими веками большие карие глаза. Каждые несколько минут он пошатывался и едва не падал, но тут же резко просыпался и моргал, глядя вниз, на сад.

Вдруг он почуял что-то, разбудившее его окончательно: коричное печенье. Джинни любил его больше всего на свете. Обезьянка встала во весь рост, удерживая равновесие с помощью длинного хвоста, и жадно огляделась.

Два мальчика вышли по дорожке из кустов. Даже с такого расстояния Джинни видел, что их челюсти работают и что более крупный мальчик несет накрытое серебряное блюдо. Джинни не потребовались глаза для того, чтобы понять, что прячется под крышкой. Он испустил негромкий бормочущий звук и спрыгнул с купола на верхушку фикуса, раскинувшего свои ветви над террасой.

Прячась в его густой листве, мартышка наблюдала за тем, как два мальчика устроились в тайном уголке сада и поставили между собой блюдо. Зейн аль-Дин поднял крышку, и Джинни напряг хвост и выкатил глаза, потому что увидел целую гору желтого печенья. Мартышка разрывалась между жадностью и страхом. Джинни слишком хорошо знал Зейна аль-Дина. Над глазом у зверька остался шрам – в том месте, куда ударил пущенный Зейном камень. Зейн был мастером стрельбы из пращи. С другой стороны, печенье только что вынули из печи, и его теплый аромат неудержимо манил.

Джинни скользнул вниз по стволу фикуса, прячась за ним от мальчиков. Очутившись на земле, он выглянул из-за ствола. Убедившись, что его пока не заметили, Джинни покинул укрытие и метнулся через лужайку. Спрятавшись в одном из кустов, он снова осторожно присмотрелся. Надул щеки и наморщил нос. Запах корицы здесь ощущался намного сильнее.

Мартышка наблюдала за тем, как Зейн взял одно печенье, поднес ко рту и откусил.

Абубакер ибн аль-Малик, второй мальчик, был одним из бесчисленных единокровных братьев аль-Дина. Встав, он подошел к дереву казуарины, росшему у внешней стены, и показал наверх, в его ветви.

– Там гнездится сокол! – крикнул он Зейну.

Тот поднялся и заковылял к нему. Запрокинув головы, они принялись обсуждать гнездо в ветвях высоко над ними.

– Возможно, это сокол-сапсан, – с надеждой произнес Зейн. – Мы сможем забрать его птенцов, когда они оперятся.

Серебряное блюдо с печеньем находилось за их спинами.

Джинни набрался храбрости. Он стремительно выскочил из-под куста и мгновенно пересек открытое пространство.

Потянувшись к блюду, Джинни набрал полные горсти печений. Он заталкивал их в рот до тех пор, пока его щеки не раздулись так, что казалось, вот-вот лопнут. Немало печенья еще осталось на блюде, и Джинни попытался сцапать их в руки, но не сумел.

– Обезьяна!

Пугающий голос Зейна раздался позади, и Джинни понял, что его заметили. В спешке он перевернул блюдо и помчался назад, к надежному фикусу. За ним оставался след раскрошенных печений, которые он пытался удержать в ладонях.

Взлетев по стволу дерева и добравшись до первой высокой ветви, Джинни наклонился и посмотрел вниз. Мальчики бежали к дереву, возмущенно крича.

– Шайтан! Чертова обезьяна!

– Свинья!

Джинни залез на верхнюю ветку и сжался в развилке.

Здесь он чувствовал себя в безопасности, поэтому принялся жевать те печенья, что пережили бегство.

Зейн открыл сумку, висевшую на его поясе, и достал пращу. Он размотал кожаные шнурки, натянул их между разведенными руками, потом подобрал круглый камень и вложил его в ремни. После этого двинулся вокруг дерева, выбирая позицию для стрельбы.

Обезьянка вскинула голову и вытаращила глаза, стараясь напугать мальчика и отогнать его.

– Я тебе преподам урок, ты больше никогда не станешь воровать мои сладости! – пригрозил Зейн и начал раскручивать пращу.

Кожаные ремешки крутились и крутились над его головой, набирая скорость, пока наконец не загудели в воздухе, и тогда, выбрав точный момент, Зейн пустил камень. Тот со свистом полетел к Джинни, так быстро, что обезьянка даже не успела увернуться. Камень ударил ее в левую руку чуть ниже плеча, и кость треснула.

Джинни завизжал и подскочил, его сломанная рука бессильно повисла, болтаясь. Не удержавшись, зверек полетел вниз. Он пытался зацепиться за ветки, но рука его не слушалась, и он пролетел половину высоты дерева, прежде чем смог удержаться за одну из веток правой рукой.

Мальчики внизу кричали и прыгали от возбуждения.

– Ты попал, Зейн! – верещал Абубакер.

– Я тебя убью, вороватый шайтан! – орал Зейн.

Зейн уже вложил в пращу новый камень. Джинни, действуя одной рукой, карабкался вверх по дереву. Он скулил и рыдал от боли, добираясь до длинной ветки, что протянулась над террасой. Зейн пустил второй камень, и тот ударился о ветку под Джинни. Джинни подскочил и побежал к концу ветки; его сломанная рука болталась, как тряпка. Джинни понимал, что должен найти какое-то укрытие, защиту.

Ясмини услышала его крики и, хотя не знала, в чем их причина, стала звать обезьянку:

– Джинни! Что случилось, детка? Иди к маме!

Джинни добежал до конца ветви и упал в руки девочки, рыдая и что-то бормоча от боли и ужаса.

– Бежим! – крикнул Абубакеру Зейн. – Найди палку! Мы его прикончим!

У основания лестницы садовники оставили груду бамбуковых палок. Мальчишки схватили по одной и побежали вверх по лестнице.

Отдуваясь и хохоча, Зейн первым добрался до террасы. Но резко остановился, когда перед ним появилась Ясмини с обезьянкой на руках.

– Не подходи ко мне! – пронзительно закричала девочка. – Отстань от нас, Зейн аль-Дин!

На мгновение Зейна ошеломила ярость маленькой девочки, но потом его догнал Абубакер и подтолкнул вперед:

– Да это же просто Ясмини! Девчонка! Я ее подержу. А ты хватай обезьяну.

Ясмини отступила перед ними, прижимая к груди испуганного зверька, но они наступали на нее, размахивая бамбуковыми палками.

– Этот шайтан украл мое печенье! Я его убью!

– Сначала я тебя убью! – закричала в ответ Ясмини.

Но ее храбрость уже начала иссякать, глаза наполнились слезами. Она отбежала к низкой стенке водяной цистерны и в отчаянии прижалась к ней. Все ее единокровные сестры мгновенно разбежались при первом признаке опасности со стороны старшего брата.

Ясмини осталась одна.

Ее губы дрожали, но она пыталась придать силу своему голосу.

– Отстань от нас! Я пожалуюсь аль-Ахмаре! Он тебя накажет за то, что ты сделал с Джинни!

Зейн оскалил зубы:

– Ты скажешь аль-Ахмаре? Вот напугала! Аль-Ахмара – неверный, он жрет свинину!

Мальчики подступали к ней. И вдруг Абубакер прыгнул вперед и обхватил девочку за шею.

– Отдай обезьяну! – закричал он, и Зейн схватил Джинни за заднюю ногу.

Они дрались и толкались на террасе, пытаясь отобрать друг у друга визжавшую обезьяну. Ясмини изо всех сил держала Джинни, пронзительно крича сквозь слезы. Абубакер отрывал от зверька ее пальцы, один за другим, и наконец Зейн выхватил мартышку.

– Отдай, отдай! – кричала девочка. – Пожалуйста, не делай ему еще больнее!

Зейн держал Джинни за загривок:

– А ты подойди и забери его, пока я не убил эту грязную тварь!

Джинни вдруг извернулся и впился зубами в запястье мучителя. Зейн взвыл от боли и удивления, поднял Джинни и зашвырнул обезьянку в цистерну. Джинни исчез под водой, потом с плеском выскочил на поверхность и поплыл к краю. Зейн поднял кровоточащую руку и уставился на нее.

Его желтоватое лицо потемнело от бешенства.

– Он меня укусил! Посмотри, у меня кровь!

Он подбежал к цистерне и, вытянув бамбуковую палку, толкнул голову Джинни под воду. Как только обезьянка снова появилась, он повторил удар, воя от садистского наслаждения:

– Посмотрим, умеет ли он плавать!

Ясмини вырвалась из рук Абубакера и прыгнула на спину Зейна. Она кричала во все горло и колотила его по голове и плечам. Не обращая внимания на девочку, Зейн продолжал с завыванием топить Джинни, снова и снова толкая зверька под воду.

Джинни быстро слабел; он чихал и кашлял, его намокший мех прилип к тельцу и голове. У обезьянки уже не было сил, чтобы кричать, зато голос Ясмини становился все громче и пронзительнее.

– Не трогай его! Я тебя ненавижу! Не трогай моего малыша!

Дориан перескочил последние ступени и остановился у лестницы. Ему понадобилось лишь мгновение, чтобы понять смысл представшей ему картины. До этого момента он пребывал в дикой панике, боясь увидеть Ясмини раненой и умирающей, но страх моментально сменился холодной яростью, когда он понял, что двое мальчишек проделывают с обезьянкой.

Он тут же бросился на них.

Абубакер заметил появление Дориана и повернулся ему навстречу. Он замахнулся бамбуковой палкой, чтобы ударить Дориана по голове, но Дориан поднырнул под удар и врезался плечом в грудь мальчишки, и тот полетел в сторону.

Ударившись о боковую стену террасы, Абубакер уронил палку. И тут же развернулся и рванулся к лестнице, чтобы исчезнуть.

Теперь Дориану оставалось только разобраться с Зейном и спасти Ясмини.

Дориан бросился на противника, и Зейн развернулся ему навстречу, но ему мешала девочка, висевшая на его спине, и он неуклюже взмахнул палкой. Дориан отбил удар и ухватился за палку обеими руками. Они затоптались, кружа на месте, и оба пытались вырвать палку у другого.

– Забери Джинни! – крикнул Дориан девочке.

Та послушно соскочила со спины Зейна и бросилась к цистерне. Дотянувшись до слабо барахтавшейся в воде обезьянки, она вытащила зверька – мокрого, кашляющего, отплевывающего воду. Ясмини прижала Джинни к груди и спряталась за парапетом цистерны, стараясь не попасть мальчишкам под ноги.

Зейн был тяжелее Дориана и выше ростом на пару дюймов. И не преминул воспользоваться своим преимуществом.

– Я тебя утоплю, как ту обезьяну, неверный с глазами шайтана! – пригрозил он и изо всех сил потянул на себя палку.

Дориан в ярости забыл все то, чему учил его Том, но теперь оскорбления его отрезвили, и он позволил Зейну подтянуть себя ближе к нему. А потом ослабил хватку на палке и сжал правый кулак. Чуть передвинув ноги, он принял устойчивое положение.

– Действуй всем телом, разворачивайся сам и резко двигай вперед плечо! – так втолковывал ему Том. – Целься в нос.

Дориан выбросил кулак вперед. Его ладони окрепли от верховой езды, плечи – от плавания. Он врезал Зейну прямо в нос, и тот расплющился, как перезревшая слива в потоке алого сока.

Зейн выронил палку и обеими руками схватился за лицо.

Его глаза наполнились слезами от боли, кровь текла между пальцами и капала на белую канзу – длинную арабскую одежду.

Дориан приготовился к новому удару. Том показывал ему, как найти нужную точку на нижней челюсти, чтобы у противника загудело в ушах и закружилась голова. В этот следующий удар Дориан вложил все свои силы и весь вес.

Зейн никогда не слышал о таких способах драться. Превращать собственный кулак в подобие молота и разбивать им лицо врага? Это была какая-то иноземная идея.

Его учили борьбе, но Зейну нравилось бороться только с более легкими и слабыми мальчиками.

Удар по носу ошеломил его, изумление едва ли не заглушило боль. И к новому удару он оказался не готов. А тот по ощущениям произвел эффект пушечного ядра, угодившего в челюсть. Все его чувства пришли в полное смятение.

У Дориана пока недоставало сил или веса, чтобы вышибить дух из Зейна. Но его кулак угодил точно туда, куда он метил, так что Зейн отлетел назад, ничего не видя сквозь слезы, не в состоянии защищаться. Ноги под ним подогнулись.

И тут, к полному ошеломлению Зейна, его настиг еще один удар – прямо в толстые губы. Он почувствовал, как сломался один из его передних зубов, теплый металлический вкус крови наполнил рот. Прикрывая лицо обеими руками, он отступил к лестнице.

Дориан подхватил бамбуковую палку и стал тыкать ею в спину и плечи Зейна. Даже сквозь боль в носу и во рту Зейн почувствовал уколы этой палки, которые заставили его прыгнуть на верхнюю ступеньку.

Дориан снова взмахнул палкой, и Зейн завизжал, как будто его укусил скорпион, и споткнулся. Он покатился вниз, до самого конца лестницы, а потом пополз в сторону, громко рыдая. Услышав быстрые шаги Дориана на ступенях за своей спиной, оглянулся.

Лицо неверного превратилось в алую маску ярости, его светлые зеленые глаза горели, он обеими руками держал высоко поднятую над головой палку.

Зейн вскочил на ноги и выплюнул сломанный зуб вместе с фонтаном крови. Он попытался бежать, но что-то случилось с его правой ногой, и он запрыгал прочь через лужайку, вслед за Абубакером.

Дориан бросил палку, позволяя им удрать. Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы совладать с собой, он вспомнил о маленькой девочке. И взбежал обратно по ступеням.

Ясмини все еще пряталась за парапетом. Она дрожала и плакала, прижимая к груди мокрую обезьянку.

– Они тебя побили, Ясмини? Тебе больно?

Девочка покачала головой и молча протянула ему Джинни. Мокрый мех обезьянки прилип к маленькому тельцу, и Джинни казался в два раза меньше обычного.

– Его ручка! – прошептала Ясмини. – Она сломана!

Дориан осторожно взял двумя пальцами безвольно висевшую лапку, и Джинни всхлипнул, но не стал сопротивляться. Он просто смотрел на Дориана огромными доверчивыми глазами. Дориан попытался вспомнить, чему научился, наблюдая за тем, как доктор Рейнольдс лечил матросов, упавших с рей на «Серафиме», или тех, кто умудрился угодить рукой в работающий кабестан.

Он осторожно выпрямил руку Джинни, приложил к ней обломок бамбука и перевязал полоской ткани, оторвав ее от своей головной повязки.

– Нужно отнести его к Бен Абраму, – сказал Дориан девочке и взял маленькое тельце на руки.

– Как бы мне хотелось пойти с тобой, – прошептала Ясмини.

Она прекрасно знала, что это невозможно, так что Дориан и отвечать не стал. Он соорудил из полы своей одежды нечто вроде люльки и уложил в нее Джинни.

Ясмини бежала за ним до самых ворот гарема, а потом стоя провожала его взглядом. Дориан побежал по дороге через пальмовую рощу к городу.

Примерно через полмили он встретился с конюхами, гнавшими несколько лошадей принца.

– Мустафа! – окликнул одного из них Дориан. – Довези меня до порта!

Мустафа посадил его на спину своей лошади, и они галопом помчались по узким улочкам города к порту.

Бен Абрам работал в своем лазарете рядом с причалами. Он вышел из маленькой задней комнаты, отирая кровь с рук, и удивленно приветствовал Дориана и Джинни.

– Я привез тебе пациента, почтенный доктор, который очень нуждается в твоем великом искусстве, – сказал Дориан.

– Этот зверь меня не укусит?

Бен Абрам с подозрением всмотрелся в Джинни.

– Не беспокойся, Джинни понимает, что тебе можно доверять.

– Лечение переломов – искусство, восходящее к древности, – заметил Бен Абрам, внимательно изучая обезьянью лапку. – Но я сомневаюсь, что кому-то из моих предшественников приходилось заниматься таким пациентом.

Когда он закончил дело и на лапку были наложены шины и бинты, Бен Абрам дал Джинни каплю лауданума, и мартышка заснула на руках Дориана. Она проспала всю долгую обратную дорогу до гарема.

Ясмини ждала их внутри прямо у ворот. Она взяла у Дориана сонную обезьянку и понесла в его комнаты, где они нашли Тахи в ужасном волнении.

– Что ты натворил, глупый мальчишка? – набросилась она на Дориана, как только тот появился в дверях. – Весь гарем просто гудит! Каш приходил. Он просто в бешенстве, даже говорит с трудом! Это правда, что Джинни укусил Зейна аль-Дина, а ты сломал ему зуб и разбил нос и что у него сломана нога? Каш сказал, что Зейн, возможно, вообще больше не сможет ходить или в лучшем случае останется калекой на всю жизнь!

– Он сломал ногу из-за собственной неуклюжести!

Дориан и не думал раскаиваться. Тахи схватила его и, прижав к груди, громко зарыдала.

– Ты просто не понимаешь, какую опасность навлек на собственную голову! – всхлипывала она. – Нам теперь нужно постоянно быть настороже! Ты не должен есть или пить что-то такое, чего я не попробовала сначала! Ты должен запирать на засов дверь своей спальни!

Она долго перечисляла меры предосторожности, которые необходимо предпринять, дабы избежать мести Каша и Зейна аль-Дина.

– Одному Аллаху ведомо, что подумает об этом принц, когда вернется из Маската! – с мрачным удовольствием закончила она свою тираду.

Ясмини и Дориан оставили ее плакать и воображать разные ужасы над кухонными горшками и унесли Джинни в спальню Дориана.

Уложив его на тюфяк, они сели рядышком.

Оба молчали. Через какое-то время Ясмини задремала, и, как увядающий цветок, опустила голову на плечо Дориана.

Он обнял ее за плечи, и много позже Тахи нашла их спящими в объятиях друг друга. Она опустилась рядом с ними на колени и всмотрелась в их лица.

– Они так прекрасны вместе, такие юные и такие невинные… Какая жалость, что такого не может быть. У них могли бы родиться дети с красными волосами, – прошептала она.

Осторожно подняв Ясмини, она унесла ее в великолепные комнаты ее матери, располагавшиеся неподалеку от главных ворот, и там передала на руки нянькам.

Каш снова явился рано утром на следующий день, кипя угрозами. Несмотря на это, было ясно, что он не готов перечить строгим наказам аль-Алламы и Бен Абрама и причинить Дориану какой-то серьезный вред. Но его злоба буквально выплескивалась из него, словно некая аура зла. Он посмотрел на Дориана, его толстое лицо пылало ненавистью.

– Скоро придет день, если Аллах окажет такую милость, когда ты исчезнешь из гарема и перестанешь меня беспокоить!

Атмосфера вокруг Дориана буквально трещала от ненависти. Другие дети, все, кроме Ясмини, держались от него подальше. Как только они видели Дориана, бросали свои шумные игры и разбегались в разные стороны. Женщины закрывали лица и подбирали подолы своих одежд, чтобы не коснуться Дориана, как будто он мог их отравить.

Три дня спустя, возвращаясь после урока аль-Алламы, Дориан увидел Зейна. Тот сидел с Абубакером и еще тремя подростками, объедаясь засахаренными фруктами; все они умолкли, когда Дориан вошел в ворота и зашагал в их сторону. Они настороженно наблюдали за ним. Нос Зейна все еще был распухшим, на верхней губе виднелся черный струп. Под обоими глазами красовались синяки. Правая нога Зейна была забинтована; возможно, ему и в самом деле предстояло остаться калекой, мимоходом подумал Дориан, но не сбился с шага и посмотрел на Зейна в упор. Толстый мальчишка не смог выдержать холодный взгляд зеленых глаз и отвернулся. Он что-то сказал Абубакеру, и они оба нервно захихикали.

Дориан прошел мимо них, и Зейн становился все храбрее по мере того, как Дориан удалялся.

– Кожа белая, как гной! – громко произнес он, и его дыхание вырвалось со свистом в дыру на месте сломанного зуба.

– Глаза зеленые, как свиная моча! – добавил Абубакер.

– Только тот, кто пил эту мочу, знает, какого она цвета, – громко ответил Дориан и зашагал дальше, не оглянувшись.

В последовавшие недели чувство опасной ненависти слегка утихло. Дориан стал в гареме отверженным, теперь его просто не замечали. Даже Зейн и Абубакер больше не реагировали на его присутствие и вели себя с подчеркнутой беззаботностью, когда замечали его. Зейн все еще хромал, и со временем становилось ясно, что его правой ноге действительно не суждено поправиться.

Однако Тахи не успокоило видимое перемирие между мальчиками, и она не упускала возможности прочесть Дориану лекцию об опасности яда или других подлых методах убийства на расстоянии.

– Всегда встряхивай свою канзу, прежде чем ее надеть! Переворачивай сандалии! В них может оказаться маленький зеленый скорпион, его укус убивает человека так быстро, что тот даже закричать не успевает! Каш отлично разбирается в скорпионах и прочих гадостях!

Но ничто не могло надолго приглушить естественную жизнерадостность Дориана. Он все меньше и меньше времени проводил в стенах гарема. Но когда оставался в нем, Ясмини неизменно была его постоянной спутницей.

К чести искусного Бена Абрама, Джинни быстро поправился, и, хотя предпочитал пользоваться непострадавшей рукой, он вскоре уже прыгал по внешней стене или забирался на верхние ветки фикусов.

Пришел долгий месяц Рамадан, а потом новолуние. Через несколько дней после этого Зейн аль-Дин исчез из гарема. Он достиг возраста мужчины, и, все еще хромая, вышел во внешний мир. Дориан и Ясмини порадовались его отъезду. Они слышали, что его отправили в Маскат, ко двору его дяди-калифа.

Тахи лишь фыркнула, когда ее спросили об этом:

– Его отправили к калифу в заложники, чтобы оставаться уверенными в повиновении принца.

Дориан тогда впервые услышал об интригах в королевской семье Омана. Однако Тахи с удовольствием пересказала ему все, что уже слышала об этом.

– Калиф казнил шестерых своих братьев за предательство, и он не доверяет тем, которых пощадил. – Тахи понизила голос до шепота. – Калиф – жестокий, злой человек. Да не допустит Аллах, чтобы он обратил на тебя внимание как на дитя из пророчества!

Она даже содрогнулась при этой мысли.

Через несколько дней после внезапного отъезда Зейна аль-Дина Ясмини прибежала в комнату Дориана еще до того, как он проснулся, и настойчиво потрясла его за руку:

– Джинни не пришел за едой вчера вечером, и утром его не оказалось в моей постели!

Девочка дрожала от горя и тревоги.

Дориан вскочил и набросил на себя канзу, пока Ясмини причитала:

– Думаю, с моим Джинни случалось что-то ужасное!

– Мы его найдем, – пообещал Дориан. – Пошли!

Они проверили все любимые места обезьянки. Главным из них являлся мавзолей святого Абд-Аллаха Мухаммеда Али. Они обшарили каждый уголок вокруг древнего строения, зовя Джинни, предлагая ему коричное печенье.

Они знали, что если не зов, то аромат корицы выгонит зверька из любого укрытия.

Когда и там не удалось его найти, они тщательно обшарили сады, но с тем же успехом. К этому времени Ясмини была вне себя от горя.

– Ты его однажды уже спас, Доули! А шайтан снова за ним явился! Он мог забрать его и унести в наказание!

– Не будь ребенком, Ясси! – Дориан, сам того не осознавая, повторял утешения Тома. – Шайтану наплевать на обезьян и маленьких девчонок.

– Но что же нам делать?

Ясмини с полным доверием уставилась на Дориана прекрасными глазами цвета темного меда.

– Снова обшарим мавзолей. Должен ведь он где-то быть.

На этот раз Дориан решил попытаться проникнуть внутрь гробницы. Вход в нее был заложен кирпичами и заштукатурен много веков назад, и как ни искал Дориан щель, сквозь которую могла бы проникнуть обезьянка, он ничего не нашел. Они вернулись на террасу и снова осмотрели там все. Но хотя они звали Джинни, пока не охрипли, он по-прежнему не появлялся.

Наконец они огорченно сели на край цистерны, избегая смотреть друг другу в глаза, усталые и упавшие духом. Если бы они не сидели молча, ни за что не услышали бы тихое чириканье обезьянки.

Они услышали его одновременно, и Ясмини ухватилась за руку Дориана, вонзившись в нее острыми маленькими ноготками.

– Джинни! – прошептала она.

Они вскочили и стали оглядываться, забыв об усталости. Звук как будто рассеивался в воздухе вокруг них, не имея источника.

– Откуда это слышно, Доули? – спросила Ясмини.

Но Дориан нетерпеливо шикнул на нее. Вскинув руку, чтобы призвать девочку к молчанию, он старался определить, откуда через террасу летит звук. Когда тот умолк, Дориан свистнул, и Джинни тут же откликнулся. Звук привел их к дальнему концу террасы.

Здесь, казалось, они подошли к тупику, но когда Дориан опустился на колени и прополз вдоль стыков стены купола, он добрался до самого края террасы, и там голос Джинни стал намного громче.

В этой части террасы все заросло сорняками и ползучими растениями, но Дориан нашел проход между ними – здесь как будто кто-то недавно прошел. Дориан двинулся дальше, отодвигая траву и приподнимая лианы, чтобы рассмотреть основание купола.

Тут он увидел коралловую глыбу, развалившуюся с одной стороны; в ней образовалось отверстие, достаточно большое для того, чтобы в него мог протиснуться Джинни. Когда Дориан приложил ухо к этой дыре, его последние сомнения развеялись. Крики Джинни доносились именно оттуда.

– Он там, внизу! – сообщил Дориан девочке.

Она радостно захлопала в ладоши:

– Ты можешь его достать, Доули?

Потом она приблизила губы к дырке и крикнула:

– Джинни, детка! Ты меня слышишь?

В ответ прозвучал слабый, но отчетливый писк из глубины дыры.

– Отойди-ка!

Дориан отодвинул ее в сторону и принялся голыми руками расширять дыру.

Эта часть стены не была оштукатурена, куски коралла и кирпичи отваливались под его пальцами. Дориан послал Ясмини за одной из бамбуковых палок, что грудой лежали у основания лестницы, и использовал эту палку, чтобы справиться с самыми упрямыми кирпичами.

Через полчаса он расширил дыру так, что смог пролезть в нее. Однако когда он заглянул в нее как можно дальше, увидел только клубившуюся пыль и темноту.

– Жди здесь, Ясси! – приказал Дориан и просунул в дыру ноги.

Но как он ни болтал ими – никак не мог нащупать пол или найти какую-нибудь опору. Ухватившись руками за край, он стал понемногу опускаться. Вдруг та часть стены, за которую он держался, обрушилась, и Дориан с испуганным криком упал в темноту. Он ожидал, что пролетит сотни футов и разобьется насмерть, но оказалось, что до земли было всего несколько дюймов. Однако удар о нее оказался таким неожиданным, что под Дорианом подогнулись ноги, и он упал.

С трудом он поднялся на ноги.

Ясмини встревоженно окликнула его сверху:

– Ты в порядке, Доули?

– Да.

– А можно мне туда?

– Нет! Оставайся наверху. И убери голову от дыры, ты мне свет загораживаешь.

Когда пыль немного осела, а глаза Дориана привыкли ко мгле, он стал осматриваться. Слабый луч солнечного света проникал вниз, и Дориан понял, что находится в узком коридоре, который, похоже, располагался в массивной внешней стене мавзолея. Он был немного шире, чем плечи Дориана, и достаточно высоким, чтобы он мог выпрямиться.

Голос Джинни раздавался где-то рядом, и Дориан двинулся на звук, чихая. Наконец он натолкнулся на деревянную дверь, перекрывавшую коридор. Она сгнила от старости и влаги и едва держалась на кожаных петлях.

Джинни, должно быть, повис на ней, и даже его малого веса оказалось достаточно, чтобы она качнулась и упала. И Джинни оказался под ней.

Он ободрал о дерево ногти, пытаясь выбраться, его мех покрылся пылью и мелкими щепками.

Дориан налег на тяжелую дверь, приподняв ее настолько, чтобы обезьянка смогла из-под нее выбраться. Джинни не пострадал, и он тут же взлетел на плечо Дориана и обхватил его шею обеими руками, что-то радостно щебеча.

– Ты глупый зверек! – выбранил его Дориан по-английски и погладил Джинни по голове, стараясь успокоить. – Это тебя научит, как забираться туда, куда не следует, безмозглая обезьяна!

Он принес Джинни к тому месту, где он прыгнул вниз, и передал мартышку наверх, в руки Ясмини, просунувшей в дыру голову и плечи.

Потом он вернулся к двери, приподнял ее за один конец и притащил к дыре.

Прислонив дверь к стене коридора, он воспользовался ею как лестницей, чтобы выбраться через дыру на солнечный свет.

Он весь оказался перемазан пылью и землей, так что пока Ясмини ласкала Джинни, бормоча ему всякие глупости, он смыл с себя хотя бы часть грязи.

Ясмини понесла мартышку вниз с террасы, но Дориан, прежде чем пойти следом за ними, вернулся и, поддавшись непонятному порыву, снова скрыл травой и лианами дыру в основании купола.

Прошло еще несколько дней, и Дориан вернулся туда, чтобы исследовать тайный проход. Ему не стоило говорить Ясмини о том, что задумал, потому что она, конечно же, увязалась за ним и потащила с собой Джинни.

Дориан тайком от Тахи стащил одну из ламп, а заодно кремень и кресало.

Они шли к террасе с великой осторожностью, чтобы их не заметил кто-нибудь из шпионов или прихвостней Каша. С этой целью они шли порознь, с разных сторон подбираясь к древнему мавзолею, и встретились у цистерны.

– За тобой никто не следил? – осведомился Дориан, когда Ясмини взбежала по ступеням с Джинни на плече.

– Никто! – заверила его девочка, чуть ли не подпрыгивая на месте от возбуждения. – Как ты думаешь, Доули, что мы там найдем? Кучу золота и драгоценностей?

– Тайную комнату, битком набитую черепами и костями, – поддразнил он ее.

Она бросила на него испуганный взгляд.

– Пойдешь первым? – спросила она и взяла Дориана за руку.

Они пробрались между сорняками, снова сдвигая их за собой, потом Дориан поднял лианы над входом в коридор и всмотрелся в темноту:

– Все в порядке. Никто его не нашел.

Он присел на корточки и принялся разжигать лампу. Когда огонек разгорелся как следует, Дориан сказал:

– Передашь лампу мне, когда скажу.

Он спустился вниз.

– Давай лампу! – Взяв светильник, он поставил его в сторону. – Теперь спускайся.

Он направил болтавшиеся ноги девочки, поставив их на старую дверь:

– Ну, почти порядок. Прыгай!

Ясмини соскочила вниз и огляделась. Джинни тут же очутился рядом, у ее ног. Высоты коридора не хватало для того, чтобы обезьянка ехала на плече девочки, и Ясмини взяла ее под мышку.

– Как интересно и волнующе! Я никогда ничего такого не делала.

– Только не шуми, – предостерег ее Дориан, поднимая лампу. – И держись рядом со мной, сзади, не лезь под ноги.

Он осторожно направился туда, где прежде находилась дверь, но с разочарованием обнаружил, что коридор заложен кирпичами чуть дальше.

Они пришли к тупику.

– А за кирпичами что? – прошептала Ясмини.

– Похоже на то, что раньше это был вход в саму гробницу, но потом кто-то его закрыл. Но мне интересно, зачем вообще все это построили?

– Чтобы архангел Гавриил мог войти в гробницу и отвести душу святого в рай, – важным тоном пояснила Ясмини. – Гавриил всегда приходит за душами праведников.

Дориан чуть не заявил, что это чушь, но тут увидел в свете лампы большие влажные глаза девочки.

– Может, ты и права, – согласился он. – Но мне все равно любопытно, куда ведет другой конец этого коридора.

Они вернулись, прошли мимо дыры, через которую проникли сюда, и медленно зашагали дальше в пыльной темноте, где пахло сыростью и плесенью. Пол под их ногами начал медленно спускаться, через каждые несколько шагов теперь появлялись ступени. А потолок находился всего в нескольких дюймах над головой Дориана.

– Мне страшно, – выдохнула Ясмини. – А вдруг архангел рассердится за то, что мы идем его дорогой?

Она крепче прижала мартышку к груди. А другой рукой ухватилась за край канзу Дориана.

Они еще какое-то время шли в тишине. Коридор продолжал уходить вниз, и Дориан сообразил, что они должны уже находиться глубоко под землей. Потом коридор выровнялся и повел их прямо вперед.

Дориан считал шаги.

– А если крыша вдруг рухнет? – спросила Ясмини.

– Она простояла уже сотни лет, – уверенно произнес Дориан. – С чего бы ей вдруг падать?

Он пошел дальше, считая шаги уже вслух.

– Триста двадцать два… – И почти тут же сказал: – Смотри, здесь снова ступени вверх!

Они медленно поднялись по ним. Дориан останавливался каждые несколько шагов и поднимал лампу, чтобы увидеть дорогу впереди.

Вдруг он опять остановился.

– Здесь перекрыто, – сообщил он с разочарованием.

Лампа высветила потолок и разрушенный край стены. Дориан и Ясмини стояли в неуверенности, рассматривая осыпавшуюся кладку.

Джинни внезапно вырвался из рук девочки и прыгнул вперед.

Прежде чем Дориан успел схватить его за хвост, Джинни исчез в маленькой дыре между потолком и грудой камня.

– Джинни!

Ясмини рванулась мимо Дориана и просунула руку в отверстие:

– Он же снова застрянет! Спаси его, Доули! Вот ведь глупая обезьяна!

Дориан начал раскидывать камни, пытаясь пролезть в щель.

Каждые несколько минут они слышали голос Джинни, но он не возвращался к Ясмини, хотя она звала его. Дориан упорно работал, вытаскивая камни и щебенку. Потом забрался на кучу камня:

– Я вижу там свет!

Он ликовал. Спрыгнув вниз, он удвоил усилия, расчищая туннель.

Час спустя он вытер вспотевшее лицо подолом канзу. Пот, смешавшись с пылью, превратился в густую грязь.

– Думаю, теперь я смогу проползти…

Дориан пополз на животе в расширенное отверстие, а Ясмини с опаской следила, как его тело постепенно исчезает с глаз.

Через несколько мгновений Дориан крикнул:

– Ясси! Все в порядке! Лезь сюда!

Девочка была намного меньше Дориана, и она проползла в проход на четвереньках. Очень быстро свет впереди стал ярче, и она нашла Дориана сидящим на корточках перед входом в лаз. Перед ними стояла плотная стена растений, но за ней ярко светило солнце.

– Где это мы? – спросила Ясмини, садясь рядом с другом.

– Не знаю…

Дориан осторожно раздвинул зеленую стену.

Они находились на маленькой площадке, окруженной развалившейся коралловой стеной; коралловые блоки превратились в крошку от времени. И все это густо заросло зеленью.

– Сиди здесь! – велел девочке Дориан и выбрался на солнце.

Осторожно поднявшись на вершину каменной груды, он огляделся.

Он увидел пальмы и зеленый мангровый лес, а за ними сиял белый пляж и играл волнами океан. Дориан узнал места – он их исследовал, выходя из гарема.

– Мы за стеной гарема! – изумленно воскликнул он. – Туннель проходит под ней!

– Я никогда, ни разу не была снаружи!

Ясмини тоже забралась на камни.

– Смотри, это ведь берег, да? Разве мы не можем туда пойти, Доули?

Они услышали голоса и пригнулись. Группа женщин прошла внизу под их укрытием, не глядя вверх. Это были девушки-рабыни из народа суахили; закутанные в покрывала, они несли на головах огромные связки хвороста.

Они ушли, и голоса их затихли.

– Можно нам спуститься на берег, Доули? – умоляла Ясмини. – Только разок, ненадолго!

– Нет! Нельзя, глупая девчонка! – строго ответил Дориан. – Нас увидят рыбаки и тут же донесут Кашу. И тогда на кладбище появится еще одна могила. Ты прекрасно знаешь, что бывает с девочками, которые его не слушаются.

Дориан полез обратно в туннель:

– Идем!

– Наверное, это Божья воля, что я никогда не поплаваю в океане с тобой, – с тоской сказала Ясмини, все еще глядя вдаль.

– Идем, Ясси! Мы должны вернуться!

Слова девочки обеспокоили его.

Каждый раз, когда Дориан уходил в одиночку на берег и плескался в воде, доплывая до рифов, он чувствовал себя виноватым, а теперь это чувство усилилось.

После этого несколько недель подряд Дориан тайком исследовал местность снаружи восточной стены гарема и обнаружил, что между деревьями там множество руин. Они в основном были плотно скрыты подлеском или занесены песком, летевшим сюда с дюн во время муссонов. Ему понадобилось несколько дней, чтобы найти те заросли и груду рассыпавшихся коралловых кирпичей, которая скрывала вход в туннель. Когда Дориан уверился, что за ним никто не наблюдает, он взобрался туда и нашел выступ, на который открывался выход из туннеля.

Он потратил несколько часов, расчищая вход так, чтобы пробираться через него стало легче и безопаснее, а потом снова прикрыл пальмовыми листьями и сухими ветвями, чтобы его случайно не обнаружили девушки, собирающие хворост.

У своего друга Мустафы, конюха, Дориан выпросил грубую поношенную канзу, покрытую заплатами так, что они почти скрывали исходную ткань, и такую же старую грязную кефию, головную повязку, которую даже конюхи уже не стали бы надевать. Он свернул все это в узел и спрятал у входа в туннель. Подготовившись и дождавшись полнолуния, он спросил Ясмини:

– Ты действительно хочешь поплавать в океане?

Девочка изумленно уставилась на него, а потом ее маленькое личико горестно сморщилось.

– Не дразни меня, Доули! – попросила она.

– Сегодня приходи ужинать со мной и Тахи. После молитвы поблагодари Тахи и скажи, что тебе пора домой. Но вместо этого приходи сюда и спрячься за цистерной.

Лицо девочки медленно просветлело, а глаза загорелись.

– Твоя мать будет думать, что ты у Тахи, – продолжал Дориан, – а Тахи подумает, что ты вернулась к матери. Я тебя найду здесь.

– Да, Доули! – Ясмини энергично кивнула.

– Ты не побоишься прийти сюда одна, в темноте?

– Нет, Доули!

Она так затрясла головой, что казалось, эта несчастная голова вот-вот сорвется с плеч.

– И не бери с собой Джинни. Оставь его в клетке. Обещаешь?

– Обещаю всем сердцем, Доули!

В течение всего ужина Ясмини проявляла возбуждение и болтала без умолку, так что Тахи наконец окинула ее суровым взглядом:

– Что с тобой сегодня, дитя? Ты болтаешь, как целая стая длиннохвостых попугаев, и вертишься, словно тебе в штаны попал горячий уголь. Ты, может, выходила на солнце, не покрыв голову?

Ясмини проглотила последние куски еды, собрав их со дна тарелки пальцами. И сразу вскочила.

– Мне надо идти, Тахи. Мама велела мне вернуться пораньше…

– Ты еще не закончила ужин. Я приготовила твои любимые кокосовые печенья с шафраном.

– Мне не хочется есть сегодня. Надо бежать. Завтра приду.

– Сначала молитва! – осадила ее Тахи.

– Мы восхваляем и благодарим милостивого Аллаха за то, что дарует нам каждый день еду и питье, и за то, что сделал нас мусульманами, – выпалила Ясмини и вскочила.

Она выбежала из комнаты раньше, чем Тахи успела снова ее остановить.

Дориан немного выждал, потом поднялся и беззаботно потянулся:

– Пойду погуляю в саду.

Тахи моментально преисполнилась опасений:

– Помни об осторожности, аль-Ахмара! Не думай, что Каш тебя простил.

Дориан поспешил сбежать, чтобы не слушать дальнейшие советы.

– Ясси? – тихо позвал он, поднявшись на террасу.

Его голос срывался то и дело; в последнее время он постоянно играл шутки с Дорианом, особенно в моменты волнения, то поднимаясь на самые высокие ноты, то падая вниз.

– Ясси?

На этот раз прозвучало хрипло.

– Доули! Я здесь!

Девочка выбралась из-за цистерны и подбежала к нему. Луна только что поднялась над наружной стеной гарема, и в ее свете Дориан повел подружку к выходу на Дорогу Ангела, как они назвали свой тайный коридор.

Когда фитиль лампы дал ровный свет, Дориан позвал Ясмини вниз и поймал ее маленькое тело, когда она скользнула по старой двери. Она прижималась к нему, держась за его одежду, когда он вел ее по туннелю.

Едва они добрались до расчищенного Дорианом выхода, он загасил лампу.

– Мы не должны выдавать себя светом, – предупредил он Ясмини.

Они ощупью прошли несколько последних ярдов и наконец увидели лунный свет сквозь лианы, маскировавшие выход. Дориан нашел узел со старой одеждой, который припрятал в нише в стене туннеля.

– Вот, надевай это! – приказал он.

– Оно воняет! – возмутилась девочка.

– Ты хочешь пойти со мной или нет?

Она больше не стала спорить. Сняв свою одежду, она через голову натянула на себя канзу.

– Я готова!

Дориан вывел ее на свет. Одежда была ей слишком велика, и Ясмини то и дело спотыкалась о подол. Дориан опустился перед ней на колени и просто оборвал его до уровня ее лодыжек, потом помог надеть кефию так, чтобы спрятать длинные волосы.

– Вот так нормально, – решил он, окинув Ясмини взглядом.

Она выглядела как один из оборванных попрошаек, что бродили по улицам города или по берегу. Или, возможно, как сын рыбака, а может, как один из собирателей хвороста в мангровых лесах.

– Пошли!

Они выбрались из развалин и осторожно миновали пальмовую рощу, идя к пляжу. Дориан, прекрасно зная этот отрезок берега, выбрал место, где невысокие утесы из песчаника образовали маленький приливной бассейн. В стене одного из утесов находилась неглубокая пещера.

Они сели на плотный песок рядом с пещерой и стали смотреть на залитую лунным серебром бухточку. Вода отступила, и открылся белый песок, чистый и сверкающий, а тени камней вычерчивали на нем свой рисунок. Рифы фосфоресцировали.

– Как красиво! – прошептала Ясмини. – Я и не думала, что бывает такая красота.

– Я хочу поплавать, – сказал Дориан и встал. Стянув с себя канзу, он следом сбросил сандалии. – Пойдешь?

Ясмини скрылась в пещере и почти сразу появилась из нее, двигаясь, как олененок; ноги казались слишком длинными для ее детского тела. Она сняла потрепанный балахон и предстала нагой, как и Дориан. Дориан видел на рынке девушек-рабынь, выставленных на продажу, но ни одна из них не обладала такой волшебной грацией. Волосы Ясмини упали на спину, спустившись до маленьких круглых ягодиц, и серебряные пряди в их черной массе поблескивали под луной. Подойдя к Дориану, девочка невинным жестом взяла его за руку. Сливочные бутоны ее грудей едва обозначились, чуть заметно надувшись. Дориан уставился на них, и они вызвали у него странное, непривычное напряжение в глубине живота.

Рука об руку они шагнули в заводь. Вода оказалась теплее ночного воздуха, теплой, как их собственная кровь.

Ясмини погрузилась в нее, и длинные волосы поплыли по поверхности, как листья водяного лотоса; девочка радостно засмеялась.

Луна проплыла только полпути к зениту, когда Дориан сказал:

– Нам не следует здесь задерживаться. Уже поздно, мы должны вернуться.

– Я никогда еще не была такой счастливой! – воскликнула Ясмини. – Ни разу в жизни! Если бы можно было остаться здесь навсегда!

Тем не менее она послушно вышла из воды, и серебристые струи блеснули на ее стройном теле.

Они вернулись на берег, оставляя следы ног на песке, как две нити бусин.

У входа в пещеру девочка обернулась:

– Спасибо тебе, Доули.

А потом внезапно крепко обняла его:

– Я так тебя люблю, брат!

Дориан неловко застыл в ее объятиях.

Ощущение маленького тела девочки, прижавшегося к его телу, тепло ее кожи сквозь прохладные капли морской воды снова вызвали то странное ощущение в животе.

Девочка отступила назад и хихикнула:

– Я такая мокрая!

Взяв в ладони пряди волос, она отжала из них воду. Дориан поднял с песка свою канзу.

– Повернись! – велел он.

Ясмини повернулась, и Дориан насухо вытер ей спину своей одеждой.

– Теперь с другой стороны.

Ясмини развернулась к нему лицом, и он обтер маленькие теплые бугорки на ее груди, потом живот.

– Щекотно! – засмеялась Ясмини.

Живот у нее был гладким и втянутым, его безупречность нарушал лишь пупок, да еще внизу виднелась вертикальная щель между бедрами, не скрытая пока что волосками.

– Теперь одевайся!

Ясмини повернулась и подняла с песка свою одежду. Дориан увидел ее маленькие, безупречно круглые ягодицы. В груди у него что-то сжалось, он с трудом втянул воздух.

Девочка выпрямилась и через голову набросила на себя канзу. Когда ее голова показалась в отверстии ворота, Дориан все еще стоял и смотрел на нее. Она робко улыбнулась.

Затем, скручивая волосы в толстый жгут и пряча их под кефию, Ясмини открыто рассматривала его тело, явно не видя в этом ничего дурного.

– Ты такой белый, там, где нет загара, и… У тебя и внизу волосы! – удивленно произнесла она. – И они такого же цвета, как на голове! Блестят, как шелк. Просто прелесть!

А Дориан и забыл о мягких волосках, что появились в нижней части его живота в последние месяцы. И, впервые смутившись под ее взглядом, поспешил натянуть влажный балахон.

– Надо идти! – сказал он.

Ясмини пришлось бежать, чтобы поспеть за ним, когда Дориан направился назад, к стене гарема. В туннеле она сменила грубую канзу на собственную одежду.

– Готова? – спросил Дориан.

– Да, Доули.

Но прежде чем выйти из туннеля, она схватила его за руку.

– Спасибо, мой братишка! – прошептала она. – Я никогда не забуду того, что было сегодня, никогда, никогда!

Дориан попытался отобрать свою руку. Его смущали собственные чувства, он почти сердился на девочку за то, что это она их вызвала.

– Мы сможем пойти туда еще раз, Доули? – умоляюще спросила Ясмини.

– Не знаю. – Он наконец высвободил руку. – Может быть.

– Пожалуйста, Доули! Это было так весело!

– Посмотрим, там видно будет.

– Я буду послушной! Сделаю все, что ты скажешь! И никогда больше не стану докучать тебе просьбами. Пожалуйста, Доули!

– Хорошо, Ясси. Мы пойдем туда еще раз.

Через несколько дней после вылазки по Дороге Ангела и до того, как Дориан нашел возможность исполнить свое обещание, в его жилище явился Каш.

Пришел он рано утром, еще до восхода солнца, а с ним пришли и два раба-евнуха. Тахи встретила их у двери и попыталась не дать им войти.

– Что вам нужно от аль-Ахмары? – резко спросила она.

– Отойди с дороги, старая корова! – приказал Каш. – Мальчик больше не под твоим присмотром.

– Вы хотите забрать его у меня? – Голос старой женщины дрогнул, она схватила Каша за расшитый жилет, когда он попытался пройти мимо.

– Отойди, слышала?

Каш ткнул ее в живот концом посоха, и она согнулась от боли.

– Приведите неверного! – приказал Каш рабам.

Они мигом ворвались в маленькую спальню Дориана. Он уже сидел на постели, разбуженный пронзительным голосом Каша, и сонно протирал глаза. Евнухи схватили его под руки и подтащили к Кашу.

– Снимите это.

Каш ткнул посохом в набедренную повязку Дориана. Ее тут же содрали с него, и Каш похотливо ухмыльнулся:

– Я так и думал! Премилый маленький садик вырос там у тебя!

Концом посоха он ткнул в пушистые рыжие волоски внизу живота Дориана. Дориан попытался закрыться руками, но евнухи этого не позволили.

– Пора, приятель! – Каш погрозил Дориану жирным пальцем, унизанным кольцами. – Мы тебя избавим от этого вонючего клочка кожи.

– Не трогай меня! – в бешенстве закричал Дориан, но его голос сорвался, щеки вспыхнули от ярости и унижения. – Убери от меня свои жирные лапы, ты, штука без яиц!

Ухмылка соскользнула с губ Каша, он отдернул руку:

– Попрощайся со старой коровой. – Он бешено глянул на Тахи. – Больше ты ее не увидишь. Мои люди подождут, пока ты соберешь свои вещи. Ты покидаешь гарем. Тебя ждет нож и после него – новая жизнь.

У двери Тахи бросилась к Дориану.

– Ты – тот сын, которого никогда у меня не было! – прошептала она. – Я всю свою жизнь буду тебя любить!

– И я буду любить тебя, Тахи. Я не помню свою мать, но она наверняка была похожа на тебя.

– Будь мужчиной и воином, аль-Ахмара. Я хочу гордиться тобой!

– Скажи Ясмини…

Дориан умолк. Что он мог передать малышке? Пока он над этим думал, рабы начали подталкивать его к выходу. В отчаянии Дориан крикнул, обернувшись к Тахи:

– Скажи Ясмини, я никогда ее не забуду! Скажи, что она всегда будет моей младшей сестренкой!

Рабы вывели его наружу. В первом дворе гарема его уже ждала повозка, запряженная волами. Небольшая толпа детей и служанок собралась там, чтобы посмотреть на отъезд неверного, но Ясмини среди них не было.

– Это всегда и труднее, и опаснее, когда мальчик довольно большой, – заметил Бен Абрам. – Нужно было сделать все намного раньше, не ждать тринадцати лет, он ведь уже на пороге полного взросления!

– Этот мальчик пришел из мира неверных, и он остается полным скверны, пока не исполнен ритуал. И это необходимо сделать до возвращения принца из Маската, – ответил аль-Аллама. – Если он действительно тот, о ком говорит пророчество, Аллах его защитит.

Дориан, совершенно нагой, стоял перед ними. Они находились над террасой дворца, над заливом. С ними, кроме доктора и святого муллы, была еще молодая чернокожая рабыня, язычница, которую не осквернила бы помощь Бен Абраму.

Бен Абрам разложил на низком столике инструменты, потом посмотрел прямо в глаза Дориану:

– Боль ничего не значит для мужчины. Но честь – это всё. Помни это всю свою жизнь, сынок.

– Я не подведу, почтенный.

Они уже много раз это обсуждали.

– Милость Аллаха велика! – тихо произнес Бен Абрам. – Я начинаю во имя Всемогущего. Велик Аллах!

Мулла тут же начал начитывать какую-то суру из Корана – медленно, ритмично.

Бен Абрам кивнул рабыне, та опустилась на колени перед Дорианом и крепко сжала его пенис. Она начала двигать пальцами, как будто доила корову. Пенис быстро надулся и затвердел, и девушка скромно отвела взгляд, но продолжала манипуляции. Наконец Бен Абрам выбрал маленький, острый, как бритва, нож на своем подносе и подошел к ним. Он тихо сказал девушке:

– Довольно.

Она отошла в сторону.

– Именем Аллаха! – сказал Бен Абрам и опытной рукой быстро провел ножом.

Дориан напрягся, но закусил губы и сдержал крик боли, не дав ему сорваться. Последовал второй надрез, потом еще один, но Дориан все еще не позволял себе закричать, хотя уже чувствовал, как кровь стекает по его бедрам.

Наконец Бен Абрам отложил нож:

– Именем Аллаха, дело сделано!

Он забинтовал рану.

У Дориана дрожали ноги, но он не позволял лицу отразить свои чувства. Даже аль-Аллама высказал одобрение.

– Теперь ты мужчина. – Он жестом благословения коснулся лба Дориана. – И ты вел себя как настоящий мужчина.

Бен Абрам взял Дориана за руку и отвел в заднюю комнату дворца, где уже был приготовлен тюфяк.

– Я приду утром, чтобы сменить повязку, – пообещал он.

Утром Дориан горел жаром, рана уродливо распухла и воспламенилась. Бен Абрам сменил бинт и наложил успокаивающую мазь. Потом приготовил некое горькое питье. Через несколько дней лихорадка утихла, началось заживление.

Довольно быстро все сошло, и Бен Абрам позволил Дориану в одиночку отправиться на берег и поплавать в теплой чистой воде, а затем пойти в королевские конюшни, чтобы помогать конюхам тренировать лошадей принца и скакать верхом по белому песку, участвуя в дикой игре в пулу.

Вскоре после этого в проливе заметили парус, и дозорные на стенах крепости рассмотрели на мачте королевский вымпел. Все население острова ринулось на берег, чтобы приветствовать возвращение принца Абд-Мухаммеда аль-Малика из столицы Омана – Маската.

Принц сошел на берег под грохот пушек форта, громкие крики женщин, восторженные возгласы мужчин. Они стреляли в воздух из древних длинноствольных ружей, а вокруг стучали барабаны, гудели дудки.

Дориан находился с конюхами, которые держали лошадей над песчаной береговой полосой. Он помогал чистить упряжь, полировать бирюзу, украшавшую седло принца, и делал все, что нужно. И поскольку Дориан приходился принцу приемным сыном, старший конюх удостоил Дориана чести вывести вперед коня аль-Малика и держать его, пока принц садился в седло.

Дориан наблюдал, как принц идет вверх по берегу, как расступается перед ним толпа, как подданные простираются перед ним, пытаясь поцеловать край одежды, когда он проходил мимо. Прошло больше года с тех пор, как Дориан видел принца в последний раз, и он успел забыть, как тот высок и как царственно выглядит в белоснежной одежде с большим кинжалом в драгоценных ножнах у пояса; рукоятка кинжала была вырезана из носорожьего рога и отполирована до зеркального блеска. Кефию на голове принца удерживала лента, сплетенная из золотых нитей.

Аль-Малик быстро направлялся туда, где его ждал Дориан; принц улыбался и отвечал на приветствия подданных элегантным жестом благословения, касаясь сердца и губ.

– Салам алейкум, великий господин, – поклонился Дориан.

Хотя его голос потерялся в шуме толпы, принц посмотрел на него, и Дориан по довольному выражению темных глаз понял, что принц его узнал.

Аль-Малик слегка наклонил голову, потом легко взлетел в седло движением опытного наездника и поскакал к крепости.

Принц сидел на террасе дворца в окружении ближайших придворных, не спеша пил кофе и выслушивал доклады вельмож, которые управляли островом и колониями в его отсутствие.

– На Занзибар приходило много иностранных кораблей, – сообщил визирь. – А теперь их еще больше каждый месяц, кази приносит их с юга. Все хотя купить слоновую кость и рабов.

Султанат Занзибар составлял часть владений принца, и доля прибылей от его торговли поступала в его сокровищницу. Принц мог быть уверен, что зависящий от него султан выжмет из неверных каждую рупию, какую только возможно получить за товар.

– Аль-Мухаммед должен предупредить неверных капитанов, что я не потерплю их присутствия к северу от Занзибара. Я строжайше запрещаю это.

Золото и товары, которые привозили в их моря неверные, приветствовались, но аль-Малик слишком хорошо знал, насколько алчны и безжалостны эти визитеры. Они уже настроили фактории и базы в империи Великих Моголов. И оттуда, куда они успели поставить ногу, вытолкать их уже не представлялось возможным.

Их нельзя было пускать севернее Ламу.

– Аль-Мухаммед прекрасно понимает твой приказ. Если какой-то корабль неверных повернет в эти воды, он сразу отправит быстрое дау с докладом тебе, могучий.

Принц кивнул:

– Если спрос на слоновую кость так велик, хватит ли наших запасов на материке?

– Слоновой кости с каждым годом становится все меньше, а иноверцам нужно ее все больше, – доложил визирь.

Рынки Занзибара и Ламу в основном зависели от того, сколько слоновой кости доставят им черные язычники из внутренних частей материка. У дикарей не имелось мушкетов, чтобы охотиться на гигантских животных. Они ставили примитивные ловушки в ямах, окруженных заостренными кольями, и в эти ямы старались загнать стада слонов. Охотников, способных убить слона стрелами, было слишком мало.

– Возможно, нам следует продать мушкеты вождям, чтобы помочь добывать кость лучшего качества? – осторожно предположил придворный.

Но принц резко качнул головой.

– Слишком опасно, – сказал он. – Это может подтолкнуть их к бунту против нашей власти. Мы можем открыть дверь львиной клетки.

Они еще поговорили на эту тему, а потом принц обратился к вопросу работорговли.

– Мы собираем рабов в прибрежных областях, и они уходят вглубь континента. И как слоны, становятся более дикими и осторожными. Каждый сезон количество рабов, которых мы можем отловить, уменьшается.

В этом деле арабы полагались на самых воинственных вождей из внутренних областей материка – те нападали на своих соседей и забирали в рабство своих традиционных врагов, а потом приводили их в определенные места на берегах огромных озер.

– Мы можем и своих воинов послать в леса, чтобы набрать рабов, – предположил кто-то из вельмож.

Принц задумчиво погладил бороду.

– Нам тогда придется посылать хороших, храбрых воинов. Мы не можем знать, с чем они столкнутся в джунглях. Мы знаем только, что это будет опасно и трудно. – Он еще немного подумал. – Я сообщу свое решение позже. А пока составьте список из пятидесяти надежных человек, которые могут возглавить такой поход.

Дальше снова последовало обсуждение разных торговых вопросов. Прежде чем перейти к новым серьезным темам, принц отпустил наименее важных членов своего совета и оставил лишь пятерых, самых старых и доверенных приближенных, которым надлежало узнать о результатах его поездки в Маскат.

Это была опасная тема, от нее несло заговорами и предательством.

Калиф аль-Узар ибн Якуб, единокровный брат принца, был старше его на сорок лет и родился от одной из жен их отца, когда тот был еще молодым человеком.

Сам аль-Малик родился, когда его отец уже состарился, а его матерью стала последняя его любимая жена, но любой конюх знал: старый конь борозды не портит.

Маленькой Оманской империи грозило завоевание со стороны Оттоманской империи, могучей и огромной, столицами которой были Стамбул и Багдад и которая раскинулась по большей части арабского мира. Вне ее власти до сих пор оставались лишь несколько небольших княжеств на севере, на которые турки не обращали особого внимания, а также те, кто сумел защититься от вторжения оттоманов.

Оман был защищен от нападений с моря сильным флотом. Любой агрессор, который пытался попасть на сушу с севера, сталкивался с необходимостью одолевать яростные пески пустыни Руб-эль-Хали и сражаться с пустынными воинами, которые представляли собой часть небольшой армии Омана, а для них пустыня являлась родным домом.

Оман сотни лет отражал нападения Оттомана и мог делать это еще сотню, если бы во главе стоял сильный и находчивый человек. Но ибн Якуб таким не являлся. Ему уже перевалило за семьдесят, и он полагался больше на политические интриги и заговоры, чем на невзгоды и тяготы войны. Своей главной заботой ибн Якуб всегда видел сохранение собственного положения и власти, а не защиту и укрепление его маленького государства. И он давно утратил уважение племен – Оман состоял из множества таких сообществ, и в каждом имелся собственный шейх. Без твердого руководства эти суровые пустынные люди теряли чувство цели и решительность, начинали ссориться между собой, воскрешая древнюю кровную вражду племен, презирая правила сдержанности.

Власть ибн Якуба сохранялась лишь вблизи от его крепостей, но чем дальше в пылающие пустыни и за бескрайний океан в Индию, тем слабее и несущественнее она становилась. Пустынные шейхи позволяли командовать собой и следовали только за тем, кого по-настоящему уважали.

Некоторые из них уже прислали тайных эмиссаров к аль-Малику, потому что он показал себя сильным человеком и настоящим воином. Все знали, что калиф отправил единокровного брата на край империи, в Ламу, потому, что боялся его влияния и популярности.

Посланники обещали, что если принц вернется на Аравийский полуостров, в Оман, и возглавит восстание против брата, то они сразу поддержат его. А во главе с ним империя могла снова противостоять Оттоману.

– Это твой долг и твое божественное право. Если ты придешь к нам, муллы объявят джихад, священную войну, и мы поскачем вслед за тобой, чтобы свергнуть тирана, – обещали они.

Но такое предприятие являлось крайним выходом, чреватым чудовищным риском. Все шестеро, сидевшие сейчас на террасе, прекрасно понимали, что ждало бы каждого из них, если бы они проиграли.

Они долго обсуждали шансы на успех и справедливость своего дела.

Когда началось это совещание, дау на берегу лежали высоко на суше, оставленные на песке отливом. Длинные цепочки рабов тянулись к ним и обратно, перенося с них груз.

Пока шел совет, начался прилив, и постепенно суда выровнялись на воде и свободно поплыли. Они подняли латинские паруса и двинулись в пролив. С материка приходили новые, тяжело нагруженные, и вставали на якорь.

Шестеро мужчин на террасе продолжали говорить и спорить, а прилив уже дошел до высшей точки. Потом вода снова начала отступать.

Все это время аль-Малик в основном слушал, но сам говорил мало, позволяя каждому высказать все, что лежало у них на сердце, никак их не ограничивая. И медленно отделял драгоценные зерна мудрости от шелухи.

Они обсудили порядок сражения с теми силами, на которые могли положиться, составили список шейхов, в которых не приходилось сомневаться. Сравнили свои силы с теми, которыми командовал ибн Якуб.

Только тогда, когда принц услышал все, что они могли сказать, он принял решение.

– Все будет зависеть от племен из глубины пустыни – это суары, дахмы и карабы. Они величайшие воины в Омане. Без них у нас нет перспектив. Но мы пока ничего от них не слышали. Мы не знаем, чью сторону они примут.

Советники согласно забормотали, а аль-Малик тихо сказал:

– Я должен к ним поехать.

Какое-то время все молчали, обдумывая его смелую идею. Потом заговорил аль-Аллама:

– Твой брат-калиф этого не допустит. А если ты будешь настаивать, он почует опасность.

– Но я отправлюсь в хадж, совершу паломничество в Мекку, а древнюю пустыню пересеку по дороге к святым местам. Дорога туда все равно ведь проходит через земли этих племен. Калиф не может запретить паломничество, ему тогда грозит вечное проклятье.

– Все равно это огромный риск, – заметил аль-Аллама.

– Больших побед не бывает без большого риска, – возразил аль-Малик. – А Господь велик.

– Аллах акбар! – откликнулись все.

– Воистину, Господь велик. – Аль-Малик жестом отпустил советников, и они один за другим подошли к нему, чтобы поцеловать ему руку перед уходом.

Аль-Аллама оказался последним, и аль-Малик сказал ему:

– Задержись. Уже время вечерней молитвы. Помолимся вместе.

Две девушки-рабыни принесли кувшины с чистейшей колодезной водой, и двое мужчин совершили ритуальное омовение: трижды прополоскали рты, набирая воду в правую ладонь, а потом выдувая ее через нос в левую, затем ополоснули лица, руки и ноги.

Рабыни ушли, а аль-Аллама встал лицом к Мекке, что лежала в тысячах миль к северу. Прижав ладони к голове за ушами, он начал громко произносить молитву.

– Господь велик! И Мухаммед – посланник Его! Помолимся!

Внизу, во дворе, и под пальмами вдоль берега сотни фигур в длинных одеждах затихли и почтительно склонились в сторону севера.

Когда молитва закончилась, аль-Малик показал мулле на подушку справа от себя:

– Сядь. Я видел того мальчика, аль-Ахмару, на берегу, когда приехал. Расскажи мне о нем.

– Он растет, как дерево тамаринда, сильный и высокий. Уже стал отличным наездником. У него быстрый ум и подвижный язык, иной раз слишком подвижный. Он часто не склонен проявлять уважение к тем, кто старше и выше по положению. Не готов воспринимать критику и ограничения. А когда он гневается, то находит такие слова, что морской бродяга может побледнеть, – сдержанно сообщил аль-Аллама.

Аль-Малик скрыл улыбку за краем кофейной чашки. То, что он услышал, ему очень понравилось.

Этот мальчик мог стать вождем.

А мулла продолжил:

– Он стал мужчиной, и Бен Абрам должным образом совершил обрезание. Так что когда для него придет время принять ислам – он будет готов.

– Это хорошо, – кивнул принц. – Но скажи мне, святой отец, принесли ли плоды твои уроки в этом направлении?

Аль-Аллама замялся.

– Теперь он говорит на нашем языке так, словно знает его от рождения, и может по памяти читать длинные отрывки из Священного Корана, – уклончиво проговорил мулла с несколько смущенным видом.

– Он продвинулся к тому, чтобы доверить себя истинному Богу? – настаивал аль-Малик. – Без этого пророчество не осуществится.

– Сам пророк сказал, что никого нельзя принуждать принять ислам. Он должен прийти к нему сам и в свое время.

– То есть «нет»?

– Он упивается спором. Иногда мне кажется, что он запоминает Коран по одной-единственной причине: чтобы иметь больше аргументов в споре. Он прославляет свою веру и свой народ и хвастается, что однажды его примут в какой-то христианский религиозный орден, он называет его орденом рыцарей Святого Георгия и Священного Грааля, и он станет рыцарем, как его дед и отец.

– Не нам рассуждать о путях Аллаха, – заметил аль-Малик.

– Господь велик, – мгновенно подтвердил его заявление аль-Аллама. – Но нужно еще кое-что сказать о мальчике. Мы получили запрос о нем от английского консула на Занзибаре.

Аль-Малик тут же слегка подался вперед:

– Я думал, консула на Занзибаре убили чуть больше года назад?

– Это был человек по имени Грей. После его смерти англичане прислали на его место другого.

– Понятно. И в какой форме был сделан этот запрос?

– В нем точно описана внешность мальчика, его возраст и цвет волос. Консулу известно, что мальчика захватил в плен аль-Ауф и продал его в рабство. Он знает, что мальчика купили вы, ваше высочество. Знает имя, которое мы ему дали, аль-Ахмара.

– Откуда ему все это известно? – Тревожная морщина набежала на лоб принца.

– Не представляю. Но Бен Абрам много мне рассказывал о происхождении мальчика. Он встречался и разговаривал со старшим братом аль-Ахмары, когда иноверцы держали его в плену в крепости аль-Ауфа.

Принц кивнул:

– Что именно доктор знает о мальчике?

– Он из знатной семьи, близкой к английскому королю. Несмотря на молодость, брат аль-Ахмары – грозный морской воин, и он дал смертельную клятву найти и спасти младшего брата. Возможно, именно их семья и стоит за запросом из Занзибара. Мы не можем знать этого точно, однако, возможно, мудрее было бы не игнорировать такие вопросы?

Аль-Малик подумал над этим, потом спросил:

– Англичане покупают рабов и владеют ими. Как они могут возражать против того, что и другие это делают? Что они могут сделать, чтобы заставить выполнить их волю? Их страна далеко отсюда, на краю земли. Они не могут выслать против нас армию.

– Бен Абрам говорил, что иноверцы воюют вероломно. Они выдают капитанам особые документы, и вооруженные торговые корабли выступают против врагов. Эти люди подобны акулам или барракудам. Настоящие разбойники.

– Но станет ли английский король объявлять войну из-за одного мальчика?

– Бен Абрам боится, что такое возможно. Не только из-за мальчика, но и потому, что это дало бы им предлог послать корабли в наши воды, чтобы захватить территории и богатства Омана.

– Я подумаю над тем, что ты мне рассказал.

Аль-Малик отпустил муллу, добавив:

– Приведи ко мне Бен Абрама и мальчика завтра утром, после молитвы.

Дориан явился на аудиенцию к принцу, охваченный и волнением, и тревогой.

Когда Дориан впервые увидел принца, он не испытывал подобных сомнений: аль-Малик являлся просто еще одним мусульманином, врагом и иноверцем. Однако с тех пор он многое узнал от аль-Алламы и Бен Абрама. И теперь ему было известно, что королевский род принца такой же древний, как род английского короля, что принц – искусный моряк и воин, а подданные почитают и уважают его. Вдобавок к этому та нить, что связывала Дориана с Англией и христианством, слегка попортилась от времени и расстояния.

Все это время у него не появлялось возможности говорить на родном языке, он даже думал по-арабски, иногда с трудом припоминая английские слова для самых простых идей. Даже память о родных начала блекнуть.

Дориан лишь время от времени думал о своем брате Томе, и все мысли о побеге из Ламу давно были забыты. Он уже не смотрел на свое положение на острове как на плен. Он постепенно вливался и в арабский мир, и в арабский образ мыслей.

Теперь, снова представ перед принцем, Дориан ощущал благоговение и почтение.

Когда он опустился на колени перед аль-Маликом на вымощенной кораллами террасе и попросил благословения, его сердце забилось быстрее от удивления и радости при виде того, как принц ответил на его приветствие.

– Встань и сядь рядом со мной, сын мой. Нам нужно о многом поговорить.

Этот царственный и внушительный человек снова принял его как сына перед свидетелями. Дориан ощутил гордость, а потом его остро уколол стыд.

Он вдруг, пусть мимолетно, вспомнил своего родного отца… но лицо Хэла слегка расплывалось..

«Я всегда буду верен родному отцу», – пообещал себе Дориан, но с охотой и радостью подчинился приглашению аль-Малика.

– Пока меня не было, ты стал мужчиной. – Аль-Малик внимательно всмотрелся в Дориана.

– Да, мой господин, – ответил Дориан, чуть не добавив машинально: «Милостью Аллаха».

– Вижу, вижу. – Аль-Малик проследил взглядом линию крепких мускулов и широких плеч под канзу, которую Дориан носил теперь вполне естественно. – А значит, ты должен сменить детское имя на имя мужчины. Теперь тебя будут звать аль-Салил.

– Да будет на то воля Аллаха, – хором произнесли аль-Аллама и Бен Абрам.

Они оба выглядели гордыми и довольными той честью, которую принц оказал их воспитаннику. Это повышало их собственный авторитет, потому что новое имя, выбранное принцем, означало «обнаженный меч».

– Твоя доброта подобна солнцу, взошедшему после темной ночи, – сказал Дориан.

Аль-Аллама одобрительно кивнул. Мальчик правильно выбрал слова и правильно построил фразу.

– А также это значит, что ты должен иметь собственного оруженосца.

Аль-Малик хлопнул в ладоши, и тут же на террасу длинными плавными шагами, похожими на шаг бегового верблюда, вышел молодой мужчина. Он был, судя по всему, лет на пятнадцать старше Дориана, по возрасту приближаясь к тридцати годам, и носил одежду воина. На поясе у него висел изогнутый ятаган, у плеча он держал круглый бронзовый щит.

– Это Батула, – сказал принц. – Он поклянется тебе в верности.

Подойдя к Дориану, Батула опустился перед ним на колени.

– С этого дня и навсегда ты мой повелитель, – заговорил он сильным чистым голосом. – Твои враги – мои враги. Куда бы ты ни отправился, я понесу твое копье и твой щит справа от тебя.

Дориан положил ладонь на голову Батулы, принимая его клятву, и Батула поднялся на ноги. Молодые люди посмотрели друг на друга, и Дориану сразу понравилось то, что он увидел.

Батула не выглядел красавцем, но лицо у него было широким и честным, нос – крупным, ястребиным. Улыбка открывала ровные белые зубы. Темные волосы он смазывал маслом и заплетал в косу над одним из широких плеч.

– Батула – искусный метатель копья, – сказал аль-Малик, – и испытан в битвах. Он может многому тебя научить, аль-Салил.

Копье было главным оружием арабских конников. Дориан наблюдал, как тренируются новички на специальном поле, и его приводил в восторг грохот конских копыт и стальной блеск наконечников копий, пронзавших воздух.

– Я рад буду научиться, – пообещал Дориан.

Аль-Малик отпустил Батулу. Когда тот ушел с террасы, принц возобновил разговор:

– Очень скоро я снова отправлюсь в долгое путешествие на север, совершу паломничество в Мекку через пески пустынь. Ты отправишься со мной, мой сын.

– Мое сердце будет радо всему, что ты изберешь для меня, повелитель.

Аль-Малик жестом дал понять, что Дориан свободен, а когда мальчик ушел, повернулся к аль-Алламе и Бен Абраму:

– Вы отправите султану Занзибара послание, которое он передаст английскому консулу. – Он немного помолчал, подбирая слова, затем продолжил: – Сообщите ему, что принц аль-Малик действительно купил у аль-Ауфа мальчика аль-Ахмару. Он сделал это, чтобы взять мальчика под свою защиту и уберечь его. Сообщите, что, несмотря на все, аль-Ахмара заболел чумой и умер год назад. Он похоронен здесь, на острове Ламу. Сообщите, что это слова аль-Малика.

Аль-Аллама поклонился:

– Все будет сделано по твоему приказу, господин.

На муллу произвел впечатление хитроумный ход.

– Аль-Ахмара мертв, – продолжил принц. – Вы поставите на кладбище камень с его именем. Аль-Ахмара мертв. Но аль-Салил жив.

– Милостью Божьей, – кивнул мулла.

– Я возьму мальчика с собой в пустыню и оставлю у суаров, чтобы они его спрятали. Там, в песках, он научится жизни воина. Со временем иноверцы забудут, что он вообще существовал.

– Мудрое решение.

– Аль-Салил для меня больше чем сын, он мой живой талисман. Я никогда не отдам его иноверцам, – произнес принц тихо, но твердо.

* * *

«Ласточка» вошла в пролив, потом приблизилась к Занзибару. Впереди виднелись прямые паруса кораблей, стоявших на якоре, кроме множества арабских дау. Том Кортни внимательно рассматривал их. На некоторых из них развевались флаги великих торговых наций Северного полушария, по большей части португальские и испанские.

– Французов не видать, мистер Тайлер, – сказал наконец Том с облегчением.

Он совсем не желал оказываться в нейтральном порту рядом с врагами.

– Не видно, – согласился Нед Тайлер.

– Но есть по крайней мере один из Восточной Индии.

Он показал на высокий корабль, на котором красовались цвета компании.

– Они, пожалуй, встретят нас даже холоднее, чем встретили бы французы. – Том бесшабашно усмехнулся. – Что ж, я им покажу кукиш. Они ничего не могут нам сделать вдали от английских судей, а мы туда не скоро еще вернемся. – И он тихо добавил: – Разве что они приволокут меня туда в цепях.

Он посмотрел вверх, на свою мачту, на которой вообще отсутствовали флаги и вымпелы.

Том не хотел сообщать о том, откуда явился его корабль.

– Как только встанем на якорь, я отправлюсь с визитом к новому консулу, – сказал он Неду.

Том разговаривал с капитаном другого английского корабля в Столовой бухте, где они останавливались на пути к мысу Доброй Надежды. Тот капитан сообщил, что на Занзибар прислали нового консула.

– Это какой-то молодой человек, его прислали из Бомбея после убийства Грея, чтобы он исполнял консульские обязанности на Побережье Лихорадок и, конечно, что куда важнее, присматривал за соблюдением интересов «Джон-компани» в этих морях.

– Как его зовут? – поинтересовался Том.

– Не помню. Я с ним не встречался, но говорят, что он угрюмый и тяжелый человек, занят только мыслями о собственной важности.

Том наблюдал, как Нед Тайлер заводил «Ласточку» в бухту, и они наконец бросили якорь в воду настолько чистую, что в ней ясно просматривались разноцветные рыбы, кружившиеся над кораллами в четырех саженях под килем.

– Я возьму с собой Эболи, – сообщил Том, как только был спущен баркас.

Они подошли к каменному причалу под стенами старого португальского форта и отправились через город по узким улицам.

Здесь царили жара и вонь, настолько знакомые Тому, что с трудом верилось: прошло уже два года с тех пор, как они тут побывали. Дорогу они узнали у арабского портового смотрителя.

– Нет-нет, – сказал он им. – Новый консул живет не в старом доме эфенди Грея в городе. Я дам вам мальчика, он покажет дорогу.

Он позвал одного из оборванных беспризорников, что вертелись вокруг, выпрашивая подаяние.

– Вот этот сын шайтана вас проводит. Только не давайте ему бакшиш больше, чем одна анна.

Мальчик вприпрыжку бежал впереди, ведя моряков через путаницу улиц и проулков, мимо обветшалых зданий, к пальмовой роще. Там, у песчаной дороги, в миле или чуть больше за последней хижиной, стояла большая вилла за высокими стенами.

Хотя дом выглядел старым, внешнюю стену явно недавно отремонтировали и покрасили известью. Крыша главного строения виднелась из-за стены – ее тоже недавно покрыли свежими пальмовыми листьями. На воротах красовались две бронзовые таблички с гравировкой. На одной было написано: «Консульство его величества». Ниже на второй табличке сияла эмблема компании – грозные львы и имелась длинная надпись: «Контора Британской торговой Ост-Индской компании».

На воротах висел шнур звонка. Том дернул за него и, когда вышел слуга, отправил с ним записку к хозяину. Через несколько минут слуга вернулся. Том оставил Эболи ждать во дворе, а сам пошел за слугой.

Главный дом, выстроенный в стиле восточной архитектуры, стоял в саду с фонтанами. Потолки в нем были высокими, но комнаты обставлены скудно. Однако кругом стояли вазы с тропическими цветами, а композиции из подушек смягчали суровость деревянной мебели, предполагая женскую руку.

Наконец Том очутился в большой комнате с каменным полом и книжными стеллажами вдоль стен.

– Пожалуйста, подождите здесь, эфенди. Хозяин скоро выйдет.

Предоставленный самому себе, Том посмотрел на медленно вращавшийся вентилятор; от него через дыру в стене уходили бечевки, с помощью которых рабы заставляли его кружиться.

Том подошел к письменному столу в центре комнаты и окинул взглядом аккуратно стоявшее в чернильнице перо и стопки документов, перевязанных красными ленточками и разложенных с военной точностью. Отвернувшись от стола, он прошелся вдоль книжных полок, пытаясь по их содержимому определить характер человека, с которым ему предстояло встретиться. Полки были забиты толстыми томами в кожаных переплетах с эмблемами компании на корешках. В этой комнате не имелось ничего личного, она казалась бездушной.

Наконец Том насторожился, услышав шаги на каменном полу террасы, и повернулся от внешнего входа комнаты к внутреннему – как раз в тот момент, когда в дверном проеме появилась высокая худощавая фигура. Яркое тропическое солнце светило в спину человеку, так что Том его не узнал.

Консул остановился на пороге, давая глазам время привыкнуть к полумраку комнаты после ослепительного света снаружи. Его одежду составлял унылый черный костюм с белым кружевным воротником.

Потом он шагнул в комнату и снял с головы черную широкополую шляпу. Том впервые отчетливо увидел его лицо. И на долгое мгновение застыл в таком сильном изумлении, что не мог ни двигаться, ни говорить.

Потом, засмеявшись, шагнул вперед:

– Гай! Это и вправду ты?

Он импульсивно раскинул руки, чтобы обнять близнеца.

Видно было, что Гай Кортни изумлен не меньше Тома. Целая буря разнообразных чувств на мгновение отразилась на его лице, но тут же исчезла. Лицо Гая стало холодным, он отступил назад, уходя от объятий Тома.

– Томас… – сухо произнес он. – Я и не догадывался, что это ты. Ты в записке написал чужое имя.

– Я тоже не подозревал, что увижу тебя, – ответил Том и опустил руки.

Он ушел от ответа на обвинение в использовании чужого имени. Он просто счел неразумным открываться на тот странный случай, если сообщение об убийстве Уильяма добралось до Занзибара раньше его. Том всматривался в лицо Гая, ища признаки того, что это действительно случилось, и решил, что не может положиться на близнеца, если ему понадобится укрыться от правосудия.

Они с минуту молча смотрели друг на друга, и эта минута показалась Тому вечностью. Потом Гай протянул ему правую руку. И Том с облегчением пожал ее.

Пожатие Гая было вялым, а кожа – такой же холодной, как выражение лица.

Он отпустил руку Тома, едва прикоснувшись к ней, а потом повернулся к своему письменному столу:

– Садись, пожалуйста, Томас. – Он показал на стул с высокой спинкой, не глядя на брата. – Уверен, ты пришел в эти воды не для того, чтобы чем-то торговать. Хотя то, что ты воспользовался фальшивым именем, заставляет меня думать, что это вполне может быть так. – Том не ответил, и Гай продолжил: – Я должен предупредить, что я прежде всего предан интересам компании.

Он произнес это слово так, словно говорил о какой-то большой стране.

– И я немедленно отправлю в Лондон рапорт.

Том уставился на него, чувствуя, как в нем быстро закипает гнев:

– Милостивые небеса, Гай, ты только об этом думаешь? Разве мы не братья? Разве ты не хочешь узнать об отце и Дориане?

– Я уже извещен о смерти отца. Корабль компании, что сегодня пришел в порт, доставил письмо лорда Чайлдса и второе, от нашего брата Уильяма, – ответил Гай.

Тома окатило волной облегчения: о смерти Уильяма Гай пока что не знал.

Гай продолжил:

– Я горюю о кончине отца, но больше мне об этом сказать нечего. – Его губы крепко сжались на мгновение. – Кроме того, ты всегда был его любимчиком. А я мало что для него значил.

– Это неправда! – взорвался Том. – Отец одинаково любил нас обоих!

– Ну, как скажешь, – пожал плечами Гай. – Что касается Дориана, я слышал, что он пропал в море, утонул, погиб.

– А вот и нет. – Тому пришлось сделать над собой усилие, чтобы говорить ровным тоном. – Его захватили в плен мусульмане и продали в рабство.

Гай засмеялся, но веселья в его смехе не было.

– Ты всегда болтал, не думая. Уверяю тебя как консул его величества на этих территориях, у меня есть более надежные источники информации.

Несмотря на это отрицание, Тому показалось, что он заметил нечто странное в глазах Гая.

– Я был там, Гай, черт тебя побери! Я это видел собственными глазами!

Гай сел за стол, взял перо и погладил им себя по щеке:

– А, так ты видел, как его продавали в рабство? Удивительно, что ты не попытался это предотвратить.

– Нет, надутый болван! – рявкнул Том. – Я знаю, что он попал к мусульманским пиратам, он в плену, не умер и не утонул! И еще я точно знаю, что его продали!

– Какие у тебя доказательства… – начал было Гай, но Том быстро подошел к его столу и хлопнул по столешнице ладонью с такой силой, что из чернильницы выплеснулись чернила и забрызгали документы.

– У меня есть свидетельство арабов, которых мы взяли в плен на острове Флор-де-ла-Мар! Дориан жив, говорю тебе, и твой долг как брата и англичанина – помочь мне найти его!

Гай вскочил. Он побелел как бумага, его глаза пылали.

– Да как ты смеешь являться в мой дом, на мою территорию, со своим вечным высокомерием и наглостью, и указывать мне, что я должен делать? – закричал он, и с его губ полетели капли слюны.

– Боже праведный… Гай, не испытывай и дальше мое терпение! Я сдеру шкуру с твоей трусливой спины, если ты не выполнишь свой долг перед нашим младшим братом!

– Те дни давно остались в прошлом, Томас Кортни! Здесь я хозяин, я – назначенный королем представитель Англии и компании! И если хочешь оказаться в тюрьме, хочешь, чтобы твой прелестный корабль конфисковали… что ж, попробуй поднять на меня руку!

Гай трясся всем телом от ярости.

– И не смей читать мне нравоучения после того, что ты сделал с Кэролайн!

Голос Гая поднялся до визга, когда он выкрикнул ее имя, и Том отпрянул, как будто в его грудь врезалась пуля.

Гай в то же мгновение отступил назад, явно и сам ошеломленный тем, что в гневе сорвалось с его языка. А Том смутился, услышав вполне справедливое обвинение. Они молча смотрели друг на друга, и в тишине какой-то тихий звук заставил их обоих повернуться к двери, выходившей в сад.

Там появилась женщина. Она была одета в платье из светло-зеленого китайского шелка с разрезанными рукавами и высоким воротом.

Пышная юбка закрывала ноги до самых ступней, виднелись только носки домашних туфель. Она уставилась на Тома, словно увидела призрак. Одну руку она прижала к горлу, а в другой держала ручку малыша, стоявшего рядом с ней.

– Зачем ты сюда пришла, Кэролайн? – прорычал Гай. – Ты прекрасно знаешь, что тебе нельзя сюда являться, когда у меня посетители!

– Я услышала голоса… – Кэролайн запнулась.

Ее волосы были уложены так, что от узла на макушке вдоль щек спадали длинные локоны, частично скрывая лицо. Однако Том сразу увидел, что Кэролайн сильно похудела и осунулась, как будто только что перенесла тяжелую болезнь.

– И я услышала свое имя…

Она все так же смотрела на Тома.

Ребенок был наряжен в блузу со сборками и лентами. Светлые локоны, милое личико и пухлые розовые губы выглядели очаровательно, и Тому показалось, что он похож на ангела.

– Кто этот дядя? – спросил малыш, хихикнув и ткнув пальцем в сторону Тома.

– Уведи отсюда Кристофера! – закричал Гай на Кэролайн. – Сейчас же!

Кэролайн как будто и не слышала его.

– Том? – произнесла она недоуменным и смущенным тоном. – Не думала, что снова тебя увижу…

Кристофер ухватился за ее руку и попытался шагнуть к Тому, но Кэролайн мягко остановила его.

– Как поживаешь, Том?

– В целом неплохо, – неловко ответил Том. – Надеюсь, и ты тоже?

– Я болела, – прошептала Кэролайн, не сводя с него глаз. И облизнула губы. – После рождения… – Она сделала паузу, покраснела и наконец закончила: – После рождения Кристофера.

– Мне жаль… – В глазах Тома отразилось сочувствие. – А как твои родные? Родители, сестры? – Том не сразу вспомнил их имена. – Агнес и Сара?

– Моего отца назначили губернатором Бомбея. Он устроил для Гая должность консула на Занзибаре. – Она бросила нервный взгляд на мужа, по-прежнему злобно смотревшего на нее. – А мама год назад умерла от холеры.

– Ох… сочувствую, – выдохнул Том. – Она была такой приятной леди!

– Спасибо. – Кэролайн грустно склонила голову. – А Агнес вышла замуж в Бомбее.

– Но она же еще слишком молода! – удивился Том, вспоминая двух девчонок с «Серафима».

– Она уже не ребенок. Ей семнадцать, – поправила его Кэролайн.

Они снова умолкли, а Гай тяжело опустился на стул, не пытаясь больше проявить власть над женой.

Том невольно посмотрел на малыша, топтавшегося у юбки Кэролайн:

– Какой красивый ребенок!

Он поднял взгляд и посмотрел на женщину.

Она кивнула, как будто отвечая на некий незаданный во-прос.

– Да, – сказала она. – Похож на отца.

Тому отчаянно захотелось подойти к улыбчивому малышу и взять его на руки. Но вместо этого он отступил на шаг назад, чтобы не позволить себе этого.

– Кэролайн! – снова вмешался Гай, еще более настойчиво. – Нам нужно поговорить о деле. Прошу, уведи Кристофера!

Кэролайн как будто поникла, она с отчаянием в глазах всмотрелась в Тома:

– Рада была снова тебя увидеть, Том. Может быть, сумеешь заглянуть к нам в гости, пока ты на Занзибаре? Как-нибудь поужинаешь с нами здесь, в консульстве?

В ее голосе слышалась жалобная, тоскливая нотка.

– Не думаю, что Томас пробудет здесь достаточно долго для светских визитов.

Гай снова встал и нахмурился, словно желая заставить жену умолкнуть.

– Очень, очень жаль, – сказала Кэролайн. – Что ж, тогда я с тобой попрощаюсь сейчас. – Она подняла на руки малыша. – Всего хорошего, Том.

– Прощай, Кэролайн.

С Кристофером на руках Кэролайн вышла за дверь, шелестя шелками. Малыш серьезно смотрел на Тома через плечо матери.

Братья долго молчали после ухода Кэролайн.

Потом наконец Гай заговорил холодно, сдержанно:

– Держись подальше от моей семьи. Я не потерплю твоих разговоров с моей женой. Однажды я уже вызвал тебя на дуэль. И вызову опять, если ты меня вынудишь. Мне доставит удовольствие убить тебя.

– Ты никогда не был хорошим фехтовальщиком, Гай, – возразил Том и подумал об Уильяме. Его снова укололо стыдом, где-то в глубине живота. – Я не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь. Так что с этого момента будем говорить только о деле. Можем мы на этом сойтись?

– Как мне ни противно видеться с тобой, я согласен, – ответил Гай. – И первым делом я повторю свой вопрос. Намерен ли ты заняться какой-либо торговлей в этих водах? Я получил из порта сообщение, что твой корабль тяжело нагружен. У тебя есть торговая лицензия компании? Ты привез товары для торговли?

– Мы в восьми тысячах миль от Лондона. Мы по другую сторону Линии договора, и я не признаю твоего права задавать мне вопросы о моих намерениях в соответствии с английскими законами. – Том с большим усилием держал себя в руках. – Меня волнует только судьба Дориана. Ты запрашивал султана Занзибара о нем?

– У меня не имелось причин задавать султану такой вопрос, и я запрещаю тебе это делать. Мне стоило немалых усилий наладить хорошие отношения с ним. Теперь он благосклонно относится к Англии и компании. И я не желаю, чтобы такое положение вещей нарушалось выдвижением обвинений в адрес его повелителя, принца аль-Малика.

Лицо Тома внезапно изменилось.

– Откуда ты знаешь, что именно аль-Малик купил Дориана? Я не упоминал это имя!

Гай явно смутился и долгие секунды молчал, ища ответ.

– Аль-Малик – повелитель всего этого побережья. И вполне естественно предположить…

– Черт побери, Гай! Для тебя неестественно предполагать что бы то ни было! Тебе что-то известно о Дориане! Если ты мне не скажешь, я сам отправлюсь к султану!

– Не смей! – Гай стремительно вскочил. – Я не позволю тебе погубить все результаты моих трудов здесь!

– Тебе меня не остановить.

– Послушай… – Тон Гая изменился. – Хорошо, я скажу тебе правду. До меня тоже доходили слухи о рыжем мальчике, попавшем в руки арабов. Само собой, я подумал о Дориане, поэтому отправил султану запрос. Он обещал, что его посланец к принцу аль-Малику все выяснит. И я жду ответа принца.

– Зачем ты мне врал? Почему сразу не сказал всего? – резко бросил Том. – Почему мне приходится все выжимать из тебя?

– Потому что я хорошо тебя знаю. Я не желаю, чтобы ты бросился к султану и настроил его против меня. Здесь очень сложно соблюдать равновесие.

– Как давно ты послал свой запрос? – потребовал ответа Том.

– Я хочу, чтобы ты в это не вмешивался. – Гай постарался уйти от ответа, несмотря на настойчивость Тома. – Я слежу за всем этим делом.

– Как давно?!

– Некоторое время назад. – Гай опустил взгляд. – С арабами нужно терпение.

– Когда?!

Том подошел вплотную.

– Когда я только приехал на этот остров, – признался наконец Гай. – Год назад.

– Год назад?! – закричал Том. – Год назад! Ну, поверь мне, я не стану столько ждать. Я прямо сегодня пойду к султану и потребую ответа.

– Я тебе запрещаю! – взвизгнул Гай. – Я консул!

– Запрещай сколько влезет, Гай, – мрачно ответил Том. – Я возвращаюсь в порт.

– Я отправлю доклад о твоем поведении лорду Чайлдсу в Лондон! – в отчаянии пригрозил Гай. – Тот корабль компании, что сейчас стоит в порту, через несколько дней уходит в Англию. Лорд Чайлдс обрушит на тебя весь гнев компании!

– Твои угрозы не помешают мне искать Дориана. Отправляй сколько угодно рапортов и докладов, Гай, но ответ ты получишь не раньше чем через год. К тому времени я буду за тысячи миль отсюда, и Дориан будет со мной.

– Немедленно убирайтесь из этого дома, сэр! – рявкнул Гай. – И больше никогда не смейте переступать мой порог!

– Такое приглашение как раз мне по вкусу, сэр. – Том нахлобучил на голову шляпу. – Желаю вам хорошего дня.

Он пошел к двери, не оглядываясь, и улыбнулся, когда Гай снова закричал ему вслед:

– Я запрещаю тебе приближаться к дворцу султана! Я сейчас же отправлю ему сообщение, что ты незаконный торговец и на тебя не распространяется защита его величества, компании или консульства!

Том быстро шагал по песчаной дорожке к порту, и Эболи шел следом за ним. Эболи не услышал ответа на заданные им вопросы, а потому умолк и просто не отставал от Тома.

Тома жгла черная ярость. Ему хотелось ворваться в форт султана, стоявший над заливом, схватить эту проклятую свинью за горло и вытрясти из него ответ. Но в нем оставалась способность осознавать, что его чувства вырвались из-под его власти и что он снова вот-вот совершит нечто такое, что разрушит все его предприятие.

«Я должен вернуться на „Ласточку“, где уже не смогу навредить самому себе, – решил он. – И поговорить с Эболи и Недом, прежде чем действовать».

Но его рука сама собой тянулась к эфесу Нептунова меча, а мысли метнулись в другую сторону.

«Боже мой! Если для того, чтобы спасти Дориана, мне придется двинуть маленькую „Ласточку“ против всего мусульманского флота, я и глазом не моргну!»

Позади послышался крик. Такой тихий, что сначала Том и не расслышал его сквозь гнев. Потом раздался стук мчавшейся галопом лошади, и крик повторился.

– Том! Подожди! Подожди меня! Мне нужно с тобой поговорить!

Том резко повернулся назад и посмотрел на тропу. Лошадь неслась прямо к нему, всадница низко пригнулась к шее животного, и белый песок летел из-под копыт.

– Том!

На этот раз он понял, что прозвучал женский голос. И когда она оказалась ближе, он увидел вздувшиеся юбки и развевавшиеся на ветру волосы. Он мгновенно забыл о своей ярости и в изумлении уставился на женщину.

Она неслась на неоседланной лошади, сидя на ней верхом, и Том увидел светлые ноги, сжимавшие бока животного, обнаженные выше колен, потому что женщина подоткнула юбку. Она помахала ему рукой:

– Том!

Несмотря на то что она окликнула его по имени, Том ее не узнал. А она резко остановила гнедую кобылу рядом с ним и мгновенно соскользнула на землю. А поводья бросила Эболи.

– Эболи, подержи ее, пожалуйста.

Большой негр, опомнившись от потрясения, схватил поводья.

– Том! Ох, Том! – Незнакомка подбежала к нему и обвила за шею. – Я думала, что никогда больше тебя не увижу!

Она крепко обняла его, потом отступила назад и схватила Тома за руки:

– Дай посмотреть на тебя.

Она уставилась на его лицо, а Том уставился на нее.

Ее длинные волосы имели светло-каштановый цвет, но лицо не отличалось красотой: подбородок был слишком крупным, рот – слишком широким, в особенности когда она улыбалась, как сейчас. Глаза девушки сияли чистой английской голубизной, сверкая из-под длинных ресниц.

Том сразу увидел, что главным украшением незнакомки являлась кожа. Она выглядела безупречной, хотя тропическое солнце слегка тронуло ее загаром, придав ей золотистый оттенок. Девушка была почти одного роста с Томом, она смотрела прямо ему в глаза и держалась легко и уверенно.

– Ты меня не узнаешь, Том? – Она засмеялась.

Том растерянно покачал головой. Но ее лицо приковывало взгляд, глаза были веселыми и умными.

– Простите, мадам… – пробормотал он. – Вы меня ставите в невыгодное положение…

– Да уж, мадам! – хмыкнула она. – Я Сара! – Она сжала его руки. – Сара Битти! Младшая сестра Кэролайн! Ты меня прежде звал оводом-прилипалой! Спрашивал: «Почему ты постоянно жужжишь рядом с моей головой, как овод?» – передразнила она его. – Теперь вспомнил?

– Святые небеса! Как же ты изменилась! – изумленно воскликнул он и невольно бросил взгляд на ее полную грудь, натянувшую лиф платья.

– Да и ты тоже, Том. Что это случилось с твоим носом?

Он смущенно коснулся кончика носа:

– Сломали.

– Бедный Том! – Она изобразила насмешливое сочувствие. – Но тебе это вполне подходит. Ох, Том, как я рада тебя видеть!

Она подхватила его под руку и повела по тропе к городу. Эболи держался сзади на почтительном расстоянии.

– Я услышала твой голос, когда ты кричал на Гая. Я просто поверить не могла, что это ты, хотя и узнала сразу. – Она проказливо покосилась на Тома. – Так что стала подслушивать под дверью. Гай меня бы поколотил, если бы поймал.

– Он тебя бьет? – Том мгновенно ощетинился. – С этим надо разобраться.

– Ой, тише, не будь балбесом! Я могу и сама за себя постоять. Но давай не станем терять время на разговоры о Гае. Я не могу задерживаться. Меня хватятся и отправят слуг на поиски.

– Сара, но нам нужно о многом поговорить!

Том вдруг почувствовал, что не хочет слишком быстро с ней расставаться.

Рука девушки, лежавшая на его локте, была сильной и теплой. От Сары исходил легкий аромат, как некая аура, задевшая нечто непонятное в Томе.

– Я знаю. Я слышала, как вы с Гаем говорили о малыше Дориане. Мы все любили Дориана. Я хочу помочь тебе. – Она чуть-чуть подумала. – Знаешь, у южной оконечности острова есть развалины старого монастыря иезуитов. Давай встретимся там завтра на втором колоколе дневной вахты. – Она засмеялась. – Видишь? Я помню все эти морские штучки, которым ты меня учил. Придешь?

– Конечно.

Сара отпустила его и, повернувшись к Эболи, обняла его:

– Помнишь, как мы играли в лошадку, Эболи? Ты меня возил на своей спине!

Улыбка осветила лицо Эболи, совершенно преобразив его.

– Мисс Сара, вы превратились в красавицу!

Она забрала у него поводья:

– Помоги сесть!

Эболи подставил ей огромную ладонь и, когда Сара встала на нее ногой, легко поднял девушку на спину кобылы.

Сара в последний раз улыбнулась Тому.

– Не забудь! – велела она.

Тут же развернув кобылу, она хлопнула по ее бокам пятками.

Том провожал девушку взглядом, когда она галопом уносилась прочь.

– Нет, – тихо произнес он, – я не забуду.

– Эфенди, мой повелитель султан не слишком здоров. Он не может принимать посетителей, даже таких важных, как ваше превосходительство.

Визирь посмотрел на Тома с презрительной усмешкой. Залив полнился кораблями неверных, и все их капитаны хлопотали об аудиенции у его повелителя, все искали благоволения, лицензий на торговлю, разрешения посетить запретные территории дальше к северу.

– Когда он меня примет? – требовательно спросил Том.

Визирь неодобрительно надул губы при таком грубом прямом вопросе. Он знал, что этот молодой неверный командовал крошечным суденышком, которое не могло привезти много товаров, и не чуял запаха золота.

Этот капитан вряд ли стоил серьезного внимания. Тем не менее он отличался от остальных: хорошо, правильно говорил на арабском и понимал правила этикета, к тому же поднес вполне приемлемые дары, чтобы расчистить дорогу к султану.

– Все в руках Аллаха. – Визирь изящно пожал плечами. – Возможно, через неделю, а возможно, через месяц, я этого не знаю.

– Я вернусь завтра утром и буду приходить каждый день, пока султан не согласится меня принять, – заверил его Том.

– А я каждый день буду ждать вашего возвращения, как пересохшая земля ждет дождя, – вкрадчиво ответил визирь.

Эболи ждал Тома у ворот форта, и Том лишь вскинул бровь в ответ на молчаливый вопрос.

Он был слишком сердит и разочарован, чтобы говорить. Они отправились обратно через рынок специй, где в воздухе витали ароматы гвоздики и перца, мимо площадки для наказаний на рынке рабов – там была прикована цепями какая-то сильно провинившаяся женщина, ее спину исполосовали плетью; потом они пошли по улице торговцев золотом к каменной набережной, где их ждал баркас.

Сев на скамью на корме, Том посмотрел на небо, чтобы оценить положение солнца, потом достал из кармана серебряные часы Томпиона и откинул крышку.

– Везите меня к южной оконечности острова, – приказал он.

Накануне вечером он уже сверился с картой и обнаружил, что руины монастыря иезуитов на ней отмечены. Маленькая бухта рядом с ними давала возможность подойти к берегу.

Пока гребцы вели лодку по проливу вблизи от коралловых рифов, высунувших зубы из-под волн, Том чувствовал, как его дурное настроение развеивается в солнечных лучах и при мысли о встрече с Сарой.

Впереди баркаса он уже видел волны открытого моря, с силой набегавшие на незащищенный южный мыс. Когда он встал и всмотрелся в берег впереди, он заметил течение пресной воды, отмеченное густой зеленью на его пути к лагуне. А там, где с суши шли такие потоки, всегда имелся проход сквозь рифы. И когда лодка поравнялась с пресным потоком, Том рассмотрел глубокую воду прохода и направил в него баркас. Берег здесь был пустынным, и ничто не мешало подойти к нему. Том выскочил на плотный белый песок, даже не замочив сапоги.

– Вернусь через час или около того, – сказал он Эболи. – Жди меня здесь.

Он нашел заросшую тропу, что шла вдоль потока, и зашагал по ней, раздвигая траву. Тропа вывела его в пальмовую рощу. Том увидел впереди руины монастыря и прибавил шагу.

Войдя в разрушенные стены, он окликнул:

– Сара! Ты здесь?

С верхних ветвей дерева хо с пронзительными криками взлетела стайка серых попугаев. Корни этого дерева вросли в рухнувшие камни стены.

Том прислушался, но ничего не услышал.

Он двинулся вдоль основания стен. Потом впереди послышалось конское ржание. Том бросился бегом, не в силах одолеть собственный пыл, и нашел кобылу, привязанную у рухнувших ворот. Но всадницы нигде не было видно.

Том уже хотел снова позвать ее, но передумал и осторожно вышел за ворота. Старое строение не имело крыши, все вокруг заросло травой и молодой порослью кокосов. Ящерицы с синими головами разбегались от него, бабочки сверкали яркими крыльями, порхая над цветами.

Том вернулся в середину древнего двора. Он помнил, как Сара любила проказничать. И понял, что она ничуть не изменилась и просто прячется от него.

– Я сосчитаю до десяти, – громко сказал он, как делал, когда Сара была совсем маленькой. – А потом иду искать!

Когда-то эта угроза заставляла Сару и ее сестренку с визгом бросаться на поиски укрытия.

– Один! – крикнул Том.

И тут же услышал где-то вверху ее голос:

– Гай говорит, ты насилуешь молодых девственниц!

Том резко развернулся и увидел Сару, сидевшую высоко на арке ворот. Ее длинные босые ноги свисали вниз, выглядывая из-под юбки. Том подошел ближе и встал прямо под ней.

– Гай говорит, ни одна порядочная христианская девушка не может чувствовать себя в безопасности, когда ты рыскаешь вокруг. – Она склонила голову набок. – Это правда?

– Гай дурак, – усмехнулся Том.

– Но ты ему не слишком нравишься. В его сердце нет братского тепла.

Сара принялась болтать ногами, и Том уставился на них. Гладкие и стройные, они поневоле притягивали взгляд.

– А Кристофер действительно твой сын?

Том чуть не пошатнулся, услышав такой бесцеремонный вопрос.

– Кто тебе такое сказал? – Он попытался вернуть самообладание.

– Кэролайн, – ответила Сара. – Она только и делает, что плачет с того момента, как увидела тебя вчера.

Том вытаращил глаза. Слова Сары привели его в смятение. Он не знал, что и сказать.

– Если я спущусь вниз, обещаешь, что не накинешься на меня и не сделаешь и мне тоже ребеночка? – ласково спросила Сара и встала на арке.

Том с опаской следил, как она легко балансирует на шаткой стене, и наконец обрел дар речи:

– Ты там поосторожней! Упадешь ведь!

Сара, словно не слыша, пробежала по узкому верху стены, спрыгивая с камня на камень, пока не спустилась до самой земли. Она была гибкой и проворной, словно акробат.

– Я принесла корзинку с едой для нас.

Сара прошла мимо Тома глубже в развалины, и он последовал за ней к одной из монашеских келий – хотя та не имела крыши, ее высокие стены, открытые в небо, защищали от косых лучей солнца. Девушка нашла припрятанную под грудой пальмовых листьев корзину. И уселась, подогнув под себя ноги. Изящно раскидывая вокруг себя юбки, она дала Тому возможность еще на одно мгновение увидеть свои лодыжки.

Открыв корзину и доставая ее содержимое, Сара спросила:

– Ты уже ходил к султану?

– Он меня не принял.

Том сел на землю лицом к Саре, скрестив ноги, и прислонился спиной к одному из камней.

– Ну конечно! Гай послал ему письмо, предупреждая, что ты явишься.

Сара тут же стремительно сменила тему:

– Я стащила бутылку вина из его погреба. – Она продемонстрировала ему свой трофей. – Французское, привезли на последнем корабле из дома. – Она вслух прочитала надпись на этикетке: – «Кантон Шарлемань». Оно хорошее?

– Не знаю, – признался Том. – Но звучит внушительно.

– Гай говорит, оно из лучших. Мой родственничек воображает себя большим знатоком. И ужасно этим гордится. Он просто взбесится, если узнает, что мы его выпили. Мне позволяется только половина бокала за ужином. Откроешь?

Она передала бутылку Тому и поставила на землю тарелки с пирогом и холодным мясом.

– Меня так огорчила весть о смерти твоего отца, – сказала она, и на ее лице отразилась печаль. – Он проявил такую доброту к нашей семье, когда мы плыли от мыса Доброй Надежды…

– Спасибо, – кивнул Том.

Он вытащил пробку из бутылки, отвернувшись при этом, чтобы Сара не заметила тень, набежавшую на его лицо.

Но она почувствовала его грусть и улыбнулась, чтобы взбодрить его:

– Если бы мой отец не устроил для Гая это место консула, Гай бы так и сидел клерком в Бомбее. Так что не такой уж он важный и могучий лорд, как сам воображает.

Она изобразила на лице надутую важность, и это вышло так похоже на его брата, что Том не удержался от усмешки. А Сара заговорила, подражая манере Гая:

– Я самый молодой консул на службе его величества! Я стану рыцарем еще до того, как мне исполнится тридцать!

Том расхохотался. Сара пришла в восторг.

Но тут же снова стала серьезной.

– Ох, Том, что же нам делать, я насчет бедного малыша Дориана? Гаю совершенно наплевать на него. Его интересует только торговля компании с арабами и мнение лорда Чайлдса в Лондоне. Он ни за что не сделает ничего такого, что может задеть султана и принца.

Том опять помрачнел:

– Я не позволю ни Гаю, ни оманцам меня остановить. У меня есть отличный быстрый корабль, и, если они попытаются, я им воспользуюсь.

– Я прекрасно понимаю, как ты переживаешь, Том. Я и сама чувствую себя так, будто Дориан мой собственный брат. Я сделаю все, что смогу, лишь бы помочь тебе. Но ты должен соблюдать осторожность. Гай говорит, что принц запрещает христианским кораблям заходить на север дальше Занзибара, грозит захватом их судов. Он говорит, что команду продают в рабство, если запрет нарушен.

Наклонившись к Тому, Сара коснулась ладонью его предплечья. Том кожей ощутил прохладу ее длинных и тонких пальцев.

– Это будет невероятно опасно! Мне не вынести, если с тобой что-то случится, милый Том!

– Я в состоянии позаботиться о своем корабле и своей команде, – заверил ее Том.

Но ее прикосновение смутило его.

– Я знаю, что можешь. – Она отвела руку и сверкнула на него глазами. – Разлей-ка вино Гая. – Сара достала из корзины две оловянные кружки. – Проверим, так ли оно хорошо, как он хвастается.

Том наполнил кружки, Сара отпила глоток.

– Мм… – промурлыкала она. – Тебе лучше присматривать за бутылкой. Кэролайн говорит, что насильники спаивают свои невинные жертвы крепкими винами, прежде чем делают свое грязное дело. – Она расширила глаза. – А я не хочу малыша, как у Кэролайн! Ну, по крайней мере, не сейчас.

Сара продолжала выводить Тома из равновесия. Ее блузка соскользнула слегка, открыв одно плечо, но Сара как будто и не заметила этого.

– У Агнес теперь тоже малыш. Она вышла за капитана Хикса из армии компании в Бомбее. Похоже, обе мои сестры настоящие племенные кобылки. Семья может стать слишком большой, так что мне нужно быть очень осторожной. Ты еще не женат, а, Том?

– Нет.

В голосе Тома вдруг появилась хрипота. Кожа на плече и руке Сары была безупречно гладкой, слегка тронутой солнцем, и кое-где на предплечье виднелись бесцветные крошечные волоски, тонкие, как шелковые нити; они отражали солнце.

– Вот и хорошо. Так что же нам делать насчет Дориана? Хочешь, буду шпионить за Гаем и узнаю все, что смогу? Не думаю, что он тебе самому что-то скажет.

– Был бы весьма признателен тебе за помощь.

– Я могу порыться в его корреспонденции и подслушивать его разговоры с посетителями. Там в стене есть дырка, где проходят бечевки вентилятора. Очень удобно, прямо как в исповедальне. – Сара выглядела очень довольной собой. – Но конечно, нам придется регулярно встречаться здесь, чтобы я могла тебе обо всем сообщать.

Том не увидел ничего неприятного в такой перспективе.

– Ты помнишь наши концерты на «Серафиме» по вечерам? – спросила она и тут же запела «Испанских леди».

Голос Сары был чистым и высоким. Том, хотя и не имел музыкального слуха, оказался тронут его звучанием. И огорчился, когда девушка умолкла.

– А где сейчас наш учитель, мастер Уэлш? – спросила Сара. – Он был таким забавным человечком!

– Он со мной на «Ласточке».

И Том стал рассказывать ей о тех членах команды, которых она помнила по «Серафиму».

Сара заплакала, услышав о том, как погиб Большой Дэниел, и Тому захотелось обнять и утешить ее. Вместо этого он сменил тему и рассказал о том, как он захватил «Ласточку» и проделал долгий путь сюда.

Сара жадно слушала, смахивая слезы, и аплодировала храбрости и изобретательности Тома. Вскоре она уже снова болтала, перескакивая с темы на тему, как будто у нее за долгие годы разлуки накопились сотни вопросов.

Том не на шутку заинтересовался ею. Чем дольше он всматривался в ее лицо, тем более убеждался, что его первая оценка оказалась ошибочной.

Возможно, Сара и не была очень хорошенькой с ее крупным носом, широким ртом и слишком тяжелым подбородком, но ее живость и ум освещали это лицо так, что Тому она уже казалась почти прекрасной. Ее глаза щурились от смеха, и она мило вскидывала голову, задавая вопросы, и Тому это нравилось.

Пока они говорили, поперек монастырского двора легли тени.

Сара вдруг умолкла посреди веселого описания прибытия ее семьи в Бомбей и собственной реакции на незнакомый экзотический мир.

– Ох, Том, поздно уже! Как быстро время пролетело! Я слишком здесь задержалась.

Она быстро собрала пустые тарелки и кружки:

– Надо уходить. Гай взбесится, если заподозрит, где я была.

Том нахмурился:

– Гай тебе не хозяин.

– Он хозяин нашего дома. Мой отец отдал меня под его опеку, когда умерла мама. И ради Кэролайн я не должна его злить. Он же свою злобу на нее выплеснет.

– А тебе нравится жить с Гаем и Кэролайн, Сара?

Том чувствовал, что даже за то короткое время, что они провели вместе, он достаточно хорошо узнал Сару, чтобы задать такой деликатный вопрос.

– Я могла бы придумать и другие обстоятельства, которые понравились бы мне куда больше, – почти неслышно ответила девушка, не отводя взгляда от корзины для пикника.

Потом она надела туфли и вскочила.

Том взял корзину, а Сара взяла его под руку, как будто нуждалась в поддержке, чтобы идти по неровной почве. А ведь совсем недавно Том видел, как она отплясывала на высокой стене.

– Когда ты приедешь снова, чтобы рассказать мне о делишках Гая? – спросил Том, поставив корзину на спину кобылы.

– Не завтра. Я обещала Кэролайн помочь с Кристофером, но через день – да, в это же время.

Том поднял ее в седло, обхватив за талию. Он надеялся, что Сара оценит силу, которая для этого потребовалась, она ведь вовсе не была одуванчиком.

Сегодня Сара приехала на оседланной лошади. Она закинула одну ногу за переднюю луку дамского седла, и Том помог ей расправить длинные юбки. Потом она сверху вниз бросила взгляд на него, стоявшего у стремени.

– Ох, Том, – сказала она вдруг, – мне было так весело! Здесь, на острове, жизнь скучная и такая ограниченная! Гай не разрешает мне даже в город выходить одной. Я и не помню, когда в последний раз так веселилась!

Тут Сара как будто смутилась от собственной несдержанности. Не ожидая ответа Тома, она погнала кобылу прочь и умчалась по песчаной тропе через пальмовую рощу. В седле девушка выглядела высокой и царственной.

Когда Том шел по мостовой от порта и уже миновал опускную решетку на воротах крепости, он увидел двух мужчин, что шагали в его сторону, углубившись в разговор. Он уловил несколько слов, когда двое проходили мимо, и понял, что говорят по-английски. Том повернулся им вслед.

– Да поможет вам Бог, джентльмены, – окликнул он мужчин. – Как приятно слышать христианскую речь в этой стране язычников! Могу я представиться? Роберт Давенпорт.

Он назвался псевдонимом, который выбрал для себя, чтобы избежать обвинения в убийстве, а таковое, как он знал, должно было преследовать его.

Двое англичан повернулись к нему с настороженным видом.

Только теперь Том узнал в них капитана и одного из офицеров Ост-Индской компании с того корабля, что стоял в порту. Он уже видел их этим утром, когда они в лодке направлялись к берегу.

– Надеюсь, дорога сюда была благополучной? – спросил Том, когда они неохотно представились и пожали ему руку, все еще напряженные и сдержанные. – Я так полагаю, вы возвращаетесь после аудиенции у султана?

– Да, – коротко кивнул капитан.

Он явно не стремился поделиться сведениями, и Том забросил новую наживку:

– Каков он? Я в первый раз с ним увижусь. Он говорит по-английски?

– Он говорит только на своем проклятом Богом языке, – ответил один из англичан. – Так что желаю вам благополучно поговорить с ним. Это коварный дьявол, вам понадобится вся ваша удача.

Он поклонился:

– А теперь, сэр, если вы нас извините…

Том вошел в крепость быстрым шагом, уже закипая гневом. Он теперь получил доказательства того, что говорила ему Сара. Благодаря подстрекательству Гая, его родного брата, визирь его просто обманывал.

Слуга визиря попытался не пропустить Тома в вестибюль, но Том проскочил мимо него: он прекрасно знал дорогу во внутренний кабинет. И, резко откинув в сторону плотную шелковую занавеску, прикрывавшую вход, ворвался внутрь.

Визирь сидел на небольшом возвышении в левой части комнаты. Воздух наполняли запахи благовоний и гашиша.

Перед визирем стоял маленький письменный стол, а рядом сидел секретарь, подававший визирю документы, один за другим, для подписи. Визирь поднял голову, изумленный внезапным появлением Тома.

– Минуту назад я разговаривал с английским капитаном, который возвращался с аудиенции его светлости, – заявил Том. – И с удовольствием услышал, что султан весьма быстро оправился от своего нездоровья, – продолжил он на арабском. – Потому что это означает: он в состоянии принять меня и ответить на мою просьбу.

Визирь поднялся на ноги, но Том быстро прошел мимо него к двери за его спиной.

– Вы не можете туда входить! – в испуге воскликнул визирь.

Но Том не обратил на него внимания.

– Стража! – закричал визирь. – Остановите его!

Высокий мужчина в длинной одежде и нагрудных латах встал в дверях, загораживая Тому дорогу. Его рука лежала на эфесе ятагана, что висел в ножнах на его поясе. Том шагнул вплотную к нему и схватил эту руку за запястье.

Страж попытался извлечь оружие, но Том крепко держал его руку, сжимая так, что страж поморщился. Том через его плечо заглянул в заднюю комнату.

– Приветствую вас, великий господин, – сказал он человеку, возлежавшему на горе подушек. – Призываю все благословения Аллаха на вашу голову и склоняюсь перед вами в смиренном благоговении и уважении. Умоляю, позвольте к вам обратиться по делу милосердия. Сам великий пророк говорил, что малые дети и вдовы заслуживают нашего сострадания.

Султан моргнул, глядя на него, и сел прямо. На нем был расшитый узорами шелковый жилет, надетый поверх алой рубахи и таких же просторных штанов, собранных у талии на витой золотой шнур.

Тюрбан султана тоже был алым, пышная густая борода выкрашена хной. Султан нервно подергал за нее. Он никак не ожидал, что перед ним вдруг появится варвар, способный цитировать священные слова Корана.

К Тому сзади подбежал визирь. И бросился вперед, встав между Томом и султаном.

– Прости меня, повелитель, я пытался его остановить! Это тот самый ничтожный неверный, о котором я тебе говорил. Я позову стражу, его выставят отсюда.

– Пусть останется, – сказал султан. – Я хочу услышать, что он собирается сказать.

Том отпустил руку стража и отпихнул его в сторону:

– Ничтожный неверный благодарит могучего султана аль-Мухаммеда и склоняется перед ним в смиренном уважении.

Эти слова настолько не соответствовали поведению Тома, что султан улыбнулся.

– Что ж, говори, о каком сострадании ты упоминал? – предложил он.

– Я говорю о ребенке, моем младшем брате. Он пропал два года назад. И у меня есть все причины полагать, что его держат в плену на территории Омана.

На лице султана отразилась настороженность.

– Мой брат, – продолжал Том, – подданный его величества короля Вильгельма Третьего. А между вашим калифом и нашим королем есть договор, который запрещает такого рода рабство.

– Я знаю, кто ты такой. – Султан вскинул руку, заставляя Тома замолчать. – Я о тебе слышал от английского консула. Я получил от консула запрос относительно этого ребенка. Вопрос изучается. Больше я пока ничего не могу сказать, пока не получу ответ от двора калифа в Маскате.

– Но уже год прошел!

Том начал злиться, но султан снова его остановил:

– Уверен, ты должен понимать, каким безумием было бы вызывать неудовольствие калифа, докучая ему по столь мелкому вопросу, как этот.

– Это не мелкий вопрос! – возразил Том. – Наша семья знатна и обладает немалым влиянием.

– Для калифа это несущественно. Однако его величество – человек огромного сострадания. И мы можем не сомневаться, что услышим его ответ, если ему есть что сказать об этом мальчике. Он ответит на вопрос, когда сам получит ответ. А пока мы должны ждать его милости.

– И как долго? – резко спросил Том. – Как долго мы должны ждать?

– Столько, сколько необходимо.

Султан жестом предложил Тому уйти.

– В следующий раз, если ты ворвешься сюда как враг, я и обойдусь с тобой как с врагом, англичанин, – холодно предупредил он.

Когда Тома провожали прочь, султан вызвал своего визиря, и тот распростерся перед ним:

– Прости меня, могучий повелитель! Я пыль перед тобой… Я пытался остановить этого безумного ино…

Султан махнул рукой, заставляя визиря умолкнуть:

– Пошли английскому консулу извещение, что я желаю немедленно с ним поговорить.

– Гай вчера ездил в форт. Его вызвал султан, – сообщила Тому Сара. – А когда вернулся, выглядел мрачнее тучи. Без причины избил одного из конюхов и накричал на Кэролайн и меня.

– Он тебя не бил? – спросил Том. – Клянусь, я его разделаю под орех, если он поднимет на тебя руку!

– Один раз он попытался. – Сара засмеялась и встряхнула головой так, что ее волосы затанцевали на ветру. – Сомневаюсь, что когда-нибудь еще попробует. Я разбила о его голову одну из его драгоценных китайских ваз. Крови было немного, но он вел себя так, словно умирал. Но хватит об этом! Слушай доклад.

– Разворот кругом! – перебил ее Том, и девушка мгновенно очутилась у фала бизани маленькой фелюги.

Она быстро изучила всю оснастку и уже превратилась в умелого матроса.

Том нанял это суденышко в порту Занзибара за несколько рупий в день, и они повели ее вокруг острова к его южной оконечности.

После маневра Сара вернулась к Тому и села рядом с ним.

– В общем, после того как Гай устроил вокруг настоящий сумасшедший дом, остаток дня он провел в своем кабинете. За ужином он почти не говорил, зато выпил две бутылки портвейна и добавил к нему мадеру. Потом двое слуг помогали нам с Кэролайн перетащить его наверх, в спальню.

– Так что же, мой близнец превратился в горького пьяницу? – спросил Том.

– Нет, это было нечто необычное; я впервые видела, чтобы он напился до полного ступора. Ты, похоже, очень странно влияешь на людей.

Она сделала это двусмысленное замечание так безмятежно, что Том не знал, как его понимать. А Сара весело продолжила:

– Когда его уложили и Кэролайн тоже легла, я спустилась в его кабинет и увидела, что он написал целую кучу писем. Я сделала копии с тех, которые касаются нас.

Из кармана юбки она вытащила сложенные листы:

– Здесь есть письма к лорду Чайлдсу и твоему брату Уильяму.

Она протянула копии Тому.

– Держи руль.

Он передал ей руль, и Сара встала на транец. Ветер тут же раздул ее юбку так, что ноги девушки открылись до колен, и на них заиграло солнце. Том с усилием отвел взгляд от этих длинных сильных ног и сосредоточился на бумагах. Прочитав первый лист, он нахмурился, а по мере чтения хмурился все сильнее и сильнее.

– Подлый ублюдок! – воскликнул он наконец и тут же извинился: – Ох, прости меня. Я совсем не хотел выражаться так грубо.

Сара засмеялась, чуть прищурив глаза:

– Если Гай ублюдок, то ведь тогда и ты тоже? Так что лучше нам выбрать для него другое определение. Как насчет жабы или задницы?

Том почувствовал, что краснеет; он никак не ожидал, что его могут превзойти в подборе ругательств. Он поспешил сосредоточиться на письме Гая Уильяму. Он испытал странное чувство, читая письмо к человеку, которого убил.

Дочитав, он порвал оба письма и швырнул их в воздух. Они с Сарой наблюдали, как обрывки улетают по ветру, как белые чайки.

– А теперь расскажи мне о встрече с султаном. Все до последней подробности, – потребовала Сара.

Прежде чем ответить, Том встал и подошел к мачте. Он опустил латинский парус, и движение фелюги сразу же изменилось: она больше не ныряла и не подскакивала на волнах под порывами ветра, а плавно, неторопливо покачивалась на них. Том вернулся и сел рядом с Сарой, но не касаясь ее.

– Мне пришлось силой прорываться в его внутренний кабинет, – сказал он. – Но я вооружился цитатами из Корана.

Он подробно описал ей всю встречу, повторив слово в слово разговор. Сара слушала серьезно и внимательно, ни разу его не перебив, и Том даже по их столь недолгому знакомству понимал, что для нее это необычно.

Раз или два во время рассказа Том терял нить и повторялся. Широко раскрытые глаза Сары были чистыми и ясными, как у здорового ребенка. Их лица находились так близко друг к другу, что Том ощущал нежное дыхание Сары.

Когда он закончил рассказ, оба долго молчали, но ни один не сделал попытки отодвинуться.

Молчание нарушила Сара.

– Ты собираешься меня поцеловать, Том? – Она отвела с лица длинные пряди растрепанных ветром волос. – Потому что, если собираешься, сейчас как раз подходящий момент. Здесь нас никто не увидит.

Том придвинулся к ней, но замер, когда между их губами оставалось не больше дюйма: его вдруг охватило почти религиозное чувство благоговения, ему показалось, что он совершает святотатство.

– Я не хочу делать ничего такого, что может тебя обидеть, – хрипло пробормотал он.

– Не будь таким болваном, Том Кортни!

Хотя она его обругала, в ее голосе слышалось чувство, а глаза медленно закрылись, сомкнув густые темные ресницы.

Сара провела розовым кончиком языка по губам, затем выжидательно замерла.

Том ощутил почти неудержимое желание схватить ее и изо всех сил прижать к себе. Но вместо этого он осторожно прикоснулся губами к ее губам, так легко, словно бабочка к лепестку. В его груди все сжалось так, что он едва не задохнулся.

Через мгновение Том отстранился.

Сара открыла глаза, ошеломительно зеленые.

– Черт тебя побери, Том Кортни! – сказала девушка. – Я так долго ждала, а ты только вот это и смог?

– Ты такая нежная и прекрасная, – пробормотал Том. – Я не хочу причинить тебе вред или вызвать твое презрение.

– Если не хочешь, чтобы я тебя презирала, придется сделать кое-что получше.

Сара снова закрыла глаза и прислонилась к Тому. Он колебался лишь долю секунды, а потом обнял ее и впился поцелуем в ее губы.

Сара тихонько пискнула от удивления и замерла, ощутив неожиданную силу его объятий. А потом пылко ответила на поцелуй.

Волна покрупнее ударила в борт дрейфующей фелюги и сбросила их со скамьи. Но они не разомкнули объятий, хотя на днище лодки воняло застоявшейся водой и сухой рыбьей чешуей.

– Том! Том…

Сара пыталась говорить, не отрываясь от его губ:

– Ох, так долго… Я и не думала, что ты такой сильный…

Тому хотелось просто проглотить ее целиком.

Но наконец они отодвинулись друг от друга, чтобы отдышаться.

– Том… ох, Том! Я тебя полюбила сразу, как только увидела. И все эти годы думала, что потеряла тебя.

Они снова бросились друг к другу.

Том ощупью нашел ее грудь и когда обхватил ладонью упругую тяжелую чашу, то вскрикнул, как от боли. Он стал нашаривать шнурки ее лифа, но неловко, неумело.

Сара нетерпеливо оттолкнула его руки и сама развязала ленты.

– Вот так, – прошептала она. – Все это твое.

Он ласкал и сжимал ее тело, пока она не издала тихий хнычущий звук.

– Ох… тебе больно. – Том резко отдернул руку. – Прости. Пожалуйста, прости.

– Нет-нет.

Сара сама взяла его руку и положила на свою грудь:

– Продолжай… делай что хочешь.

Том посмотрел на ее грудь. Она отличалась белизной, как будто ее только что вырезали из слоновой кости, но на ней остались розовые следы от его пальцев.

И она заполняла его ладонь.

– Как прекрасно… Я никогда не видел ничего настолько прекрасного.

Он наклонился и прижался губами к соску.

Сара выгнулась, обеими руками схватила густые волосы Тома, направляя его рот. Когда он наконец поднял голову, она снова поцеловала его в губы.

Он уже лежал на ней, и Сара вдруг осознала, что означает то твердое, что прижимается к ее бедрам и животу. Она никогда не ощущала подобного прежде, но они с Кэролайн часто о таком говорили, и Сара выманивала у старшей сестры все подробности.

Когда она поняла, что происходит, то перестала дышать и напряглась от потрясения.

Том моментально попытался снова отодвинуться:

– Прости, я не хотел тебя пугать. Нам нужно остановиться.

Сказанное им напугало ее, словно угроза. Мысль о том, что сейчас он отстранится, привела ее в отчаяние.

Сара притянула Тома к себе:

– Нет, Том, не надо!

Он почти робко снова обнял ее, но старался изогнуться так, чтобы не касаться ее бедрами. А ей хотелось их чувствовать, хотелось продолжать…

Много, много позже Том тяжело и неподвижно лежал на ней. Он задыхался, как человек, который едва не утонул. Капли пота падали на Сару, словно дождь, на лиф ее платья, на лицо, на грудь… Она обхватила Тома ногами. Фелюга под ними мягко покачивалась, словно стараясь их убаюкать.

Том пошевелился и попытался подняться, но Сара ему не позволила, сжав руками и ногами. Том прерывисто вздохнул и снова опустился на нее. Сара испытывала странные чувства победы и обладания, как будто добилась чего-то почти мистически важного, чего-то, что не являлось просто плотским. Она не могла найти слов, чтобы объяснить это себе, а просто гладила волосы Тома и бормотала бессвязные нежные глупости.

Лишь спустя еще какое-то время она позволила Тому сесть. Он растерянно огляделся по сторонам:

– Нас унесло на лигу в море…

Сара села рядом, расправляя юбку, и увидела, что остров превратился в голубую линию на горизонте.

Том поднялся на колени, натягивая штаны, а она наблюдала за ним. Наблюдала взглядом материнским и оберегающим, как будто чудесным образом превратилась вдруг в зрелую женщину, детство осталось далеко позади и она теперь была сильной и уверенной, а Том стал ребенком, о котором нужно заботиться.

Том, пошатываясь, подошел к фалу, поднял парус и привел фелюгу к ветру. Сара зашнуровала лиф платья, потом села рядом с Томом у румпеля. Том обнял ее за плечи, и она прижалась к нему. Они уже прошли половину пути до острова, прежде чем заговорили.

– Я люблю тебя, Сара Битти, – сказал Том.

Сара вспыхнула от радости, услышав это, и крепче обняла его:

– А я уже говорила – я полюбила тебя сразу, как только увидела, Том Кортни. Хотя я и была тогда ребенком, я молилась о том, чтобы однажды стать твоей женщиной.

– Этот день настал, – ответил Том и поцеловал ее.

Они встречались так часто, как только Сара могла сбегать из-под присмотра Кэролайн и Гая. Иногда между встречами проходило два или три дня, но их страсть от этого лишь разгоралась.

Свидания всегда проходили днем, потому что по утрам Сара помогала сестре по хозяйству или сидела с маленьким Кристофером. Да и Том не мог бросить «Ласточку» и команду: корабль попал в сильный шторм после выхода с мыса Доброй Надежды, его корпус и такелаж пострадали. Следовало все привести в порядок, чтобы можно было снова выйти в море.

По утрам Том отправлялся в форт, потому что ждал новостей о Дориане из Маската, а кроме того, он до сих пор не получил торговую лицензию. Но хотя Том так и этак льстил визирю и подкупал его, он оставался в немилости, и визирь наказывал его цветистыми извинениями за задержку. А без султанского фирмана на руках Том ничего не мог продать на рынках острова.

Те драгоценные часы, что Том и Сара могли провести вместе, пролетали для них обоих слишком быстро. Иногда они лежали в объятиях друг друга, занимаясь любовью как в последний раз, и даже не дотрагивались до тех деликатесов, которые Сара приносила с собой. А в перерывах разговаривали, строя фантастические планы на будущее, болтая о том времени, когда смогут вместе сбежать с острова, а потом вместе с Дорианом уплыть вдаль на «Ласточке».

В другие дни они брали фелюгу и уплывали к внешним рифам, вставая на якорь среди кораллов и ловя рыбу. Они смеялись и восторженно кричали, вытаскивая из воды удивительных существ, сверкавших, как драгоценные камни на солнце.

Как-то раз Сара принесла ящик с дуэльными пистолетами ее отца; он отдал ей их, прощаясь с дочерью в Бомбее, чтобы она могла защищаться от диких животных и еще более диких людей.

– Папа обещал научить меня стрелять, но так и не нашел времени, – сказала Сара. – Ты меня научишь, Том?

В ящике оказалось великолепное оружие. Рукоятки были вырезаны из прекрасного орехового дерева, а замки и длинные стволы украшены гравировкой с золотом и серебром. К пистолетам прилагались шомполы из рога и серебряные пороховницы. Там лежала также фляжка с винтовой крышкой, и в ней – пятьдесят свинцовых пуль. Для чистки оружия имелись лоскуты промасленной кожи.

Том зарядил пистолет половинной порцией пороха, чтобы смягчить отдачу.

Потом он показал Саре, как ставить ноги, как целиться, выставив вперед правое плечо. Потом нужно было положить левую руку на бедро, а оружие держать в вытянутой правой, при этом целиться быстро, не дожидаясь, пока рука устанет и задрожит.

Том положил на невысокую стену монастыря кокосовый орех в пятидесяти шагах от них.

– Сбей его!

После первого выстрела Том быстро перезарядил оружие. Потом все повторилось.

– Низко берешь, мазила! Все еще низко! Вот так!

На четвертом выстреле орех разлетелся вдребезги, расплескивая молоко. Сара восторженно завизжала. И вскоре уже попадала в цель чаще, чем промахивалась.

– Мне положен приз за каждый из них! – заявила она.

– О каком это призе ты говоришь?

– Поцелуй будет в самый раз.

После этого она сбила пять орехов подряд, и Том крепко обнял ее.

– Умная девочка, ты и вправду завоевала главный приз!

Он подхватил ее на руки и понес через ворота к их тайному уголку. Сара неискренне протестовала.

Через несколько дней Том привез с собой в фелюге один из лучших лондонских мушкетов и показал Саре, как заряжать его и как стрелять. Том купил четыре таких великолепных мушкета перед отплытием из Англии. Он не мог купить больше, потому что это новое оружие стоило чрезвычайно дорого.

Дешевые армейские мушкеты были гладкоствольными, они не могли как следует направлять полет пули, и та часто летела мимо цели.

А вот это нарезное оружие обладало потрясающей точностью. Том мог легко попасть в кокосовый орех с расстояния в сто пятьдесят шагов. Сара оказалась в достаточной мере высокой и сильной, чтобы без труда держать мушкет у плеча, и она снова доказала, что у нее быстрая рука и точный глаз, как у прирожденного снайпера. Через час тренировки она уже почти не промахивалась и требовала от Тома награды.

– Наверное, теперь мне придется учить тебя драться на саблях и мечах, – заметил Том, когда они лежали на плетеном тюфяке, которым теперь меблировали свое тайное убежище в одной из келий монастыря; и не важно, что над ними не имелось крыши.

– Мы уже много потрудились в этом направлении. – Сара шаловливо усмехнулась и протянула руку к низу живота Тома. – Вот он, меч, и поверьте, сэр, я теперь отлично умею с ним управляться!

Когда их настроение стало серьезнее, они стали обсуждать свои планы на то будущее, когда Том наконец отыщет и спасет Дориана.

– Я вернусь за тобой, – сказал Том, – и заберу с собой, подальше от Занзибара и от Гая.

– Да. – Сара кивнула, как будто ни минуты и не сомневалась в этом. – А потом мы вместе отправимся в Англию, да, Том?

Сара увидела, как изменилось лицо Тома.

– В чем дело, милый? – обеспокоенно спросила она.

– Я никогда не смогу вернуться в Англию, – тихо ответил Том.

Сара поднялась на колени и в тревоге уставилась на него:

– О чем ты, Том? Почему ты никогда не вернешься?

– Выслушай меня, Сара… Перед тем как я уехал из Англии, случилось нечто ужасное, такое, чего я и предполагать не мог.

– Расскажи мне, – попросила Сара. – Все, что касается тебя, касается и меня.

И он рассказал ей об Уильяме. Начал Том с самого начала, описав их детство, растущую тиранию старшего брата над младшими. Он перечислил множество мелких инцидентов его безжалостной жестокости.

– Мне кажется, что Дориан, Гай и я чувствовали себя счастливыми только тогда, когда его не было рядом, когда он учился в университете, – сказал он.

На лице Сары отражалось глубокое сочувствие.

– Он мне сразу не понравился, когда я с ним познакомилась в Хай-Уилде, – согласилась она. – Он мне напоминал змею, холодную и ядовитую.

Том кивнул:

– Пока я жил вне дома, плавал на «Серафиме», я почти забыл, насколько мстительным он может быть. Но когда мы привезли отца домой после случившегося на Флор-де-ла-Мар, он возненавидел меня сильнее прежнего.

Том рассказал о том, как Уильям обошелся с отцом, когда тот умирал, как позже, после его смерти, отказался от своей клятвы и не пожелал помочь в поисках Дориана.

– Мы подрались, – сказал Том. – Мы и раньше дрались, и часто, но не так, как в тот раз.

Он замолчал; боль воспоминаний оказалась такой сильной, что открыто отразилась в его глазах, и Сара попыталась обнять его, чтобы помочь справиться с чувствами.

– Нет, Сара, я должен рассказать все до конца. А ты должна выслушать, чтобы понять, как все случилось.

То запинаясь, то разражаясь яростным потоком слов, он говорил о схватке в ту последнюю ночь в Хай-Уилде.

– Ты спрашивала, как я сломал нос, но тогда я не смог тебе ответить. – Он коснулся переносицы. – Это сделал Билли.

Том описал все простыми словами, но такими яркими и впечатляющими, что Сара побледнела и схватилась за его руку, впившись в нее ногтями.

– В итоге я не смог его убить, хотя он сотни раз этого заслуживал. Меня остановила Элис, она стояла там с ребенком на руках и молила сохранить ему жизнь, и я не смог его убить. Я вложил меч в ножны и уехал, думая, что на этом все и кончится. Но мне следовало бы лучше знать своего брата.

– Было еще что-то? – тихим испуганным голосом спросила Сара. – Я просто боюсь, что мне не вынести…

– Я просто обязан рассказать тебе все, а ты должна выслушать, чтобы понять.

Том наконец заговорил о последней фатальной встрече с братом у речного причала рядом с лондонским Тауэром.

Он говорил о схватке с бандой наемных головорезов. Его голос звучал все тише и тише, то и дело возникали долгие паузы, когда Том искал слова для описания чудовищной развязки.

– Я понятия не имел, что это Билли. Там было очень темно. А на нем была шляпа с широкими полями, которые скрывали лицо. Я думал, что это лодочник, и подбежал к нему, прося увезти нас прочь. Меня просто ошеломило, когда он выхватил пистолет. Он выстрелил, пуля попала сюда.

Том поднял рубашку и показал длинный розовый шрам на своих ребрах под мышкой.

Сара уставилась на него, широко раскрыв глаза, потом подняла руку и провела по шраму пальцем. Она видела этот шрам прежде, но когда спросила о нем Тома, тот ушел от ответа. Теперь она знала почему.

– Он мог тебя убить, – выдохнула она.

– Да, думаю, мог. Но, к счастью, пуля скользнула по ребрам и не попала внутрь. Но меня сбило с ног, а Билли стоял надо мной и целился в меня из второго ствола. И этот выстрел действительно покончил бы со всем. Но я держал в руке меч. Мной овладел ужас. Я метнул меч, собрав все силы, и тот попал прямо в грудь Билли и пронзил его сердце.

– Ох, господи! – Сара вздрогнула. – Ты убил своего брата?

– Я не знал, что это Билли, даже в тот момент еще не знал. Не знал до тех пор, пока не сбросил шляпу с его головы и не увидел его лицо…

Они оба надолго замолчали.

Сара выглядела очень испуганной. Но вскоре она собралась с духом.

– Он пытался убить тебя, – решительно произнесла она. – Тебе просто пришлось, Том, ты защищался.

Она увидела опустошенность в его глазах. Потянувшись к Тому, она обхватила его голову и, прижав к груди, стала гладить его волосы.

– Ты не виноват. Тебе пришлось это сделать.

– Я тысячу раз говорил это себе. – Голос Тома звучал приглушенно. – Но он был моим братом.

– Господь справедлив. Я это знаю. Он тебя простит, милый. Ты должен оставить это в прошлом.

Том поднял голову, и Сара поняла, что никакими словами не сумеет смягчить его боль. Эта боль будет терзать его, проживи он хоть сотню лет. Она поцеловала его:

– Но для нас это не имеет значения, Том. Я навсегда твоя женщина. И если мы не сможем вернуться в Англию, что ж… так тому и быть. Я пойду за тобой хоть на край земли. Ничто не имеет значения, только ты и я и наша любовь.

Она опрокинула Тома на тюфяк и предложила утешение своего тела.

«Ласточка» все так же ждала в порту. Команда уже закончила ремонт, корабль снова выглядел стройным и прекрасным. Корпус блестел свежей краской, но паруса оставались свернутыми, и «Ласточка» беспокойно качалась на месте; якорные канаты держали ее, как путы держат сокола.

Команда становилась все беспокойнее. Матросы то и дело затевали драки, их нервы не выдерживали бездеятельности, и Том понимал, что нельзя и дальше держать людей в праздности, как пленников на собственном корабле.

Том все сильнее и сильнее испытывал искушение наплевать на султанский указ и отправиться на север, в те запретные моря, где, как он знал, держат в плену Дориана, или повести «Ласточку» к материку и начать поиски тайных уголков на загадочных внутренних территориях, где собирали урожаи слоновой кости, золота и аравийской камеди.

Эболи и Нед Тайлер советовали ему набраться терпения, но Том гневно отмахивался от них.

– Терпение – для стариков! Судьба никогда не улыбается терпеливым!

Муссон затих, сменившись временем штилей, потом развернулся на сто восемьдесят градусов, и его первые порывы почти неслышно налетели с северо-востока; это первое легкое дыхание стало провозвестником смены сезонов, времени ливней и казкази.

Казкази набирал силу, и тяжело нагруженные корабли в заливе поднимали якоря, распускали паруса на свежем ветру и уходили на юг, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды.

«Ласточка» осталась почти в пустом порту.

Потом, во время одного из регулярных визитов Тома в крепость, визирь приветствовал его так, словно Том только что пришел в гавань, и предложил сесть на парчовые подушки и отведать чашку густого, сладкого черного кофе.

– Мои хлопоты в вашу пользу дали наконец плоды. Его светлость султан благосклонно взглянул на вашу просьбу о торговой лицензии.

Визирь обезоруживающе улыбнулся и извлек из рукава своего халата документ:

– Вот его фирман.

Том жадно потянулся к бумаге, но визирь снова спрятал ее в рукав:

– Фирман ограничивает ваше право исключительно Занзибаром. Он не позволяет вам идти дальше на север или заходить в порты материка. Если вы это сделаете, ваш корабль будет конфискован, а команда взята в плен.

Том постарался скрыть раздражение:

– Я все понял, и я благодарен султану за его щедрость.

– Вы должны будете заплатить налог за любой товар, который вы приобретете на рынках; сумму следует внести золотом до того, как вы отправите все на борт своего корабля. Налог составляет одну пятую часть стоимости любого товара.

Том нервно сглотнул, но удержал на губах вежливую улыбку:

– Его светлость щедр.

Визирь протянул ему документ, но, когда Том попытался его взять, снова отдернул и воскликнул:

– Ох! Простите меня, эфенди. Я забыл об одном маленьком дельце – плате за саму лицензию. Тысяча рупий золотом и, конечно, еще пять сотен рупий за мои хлопоты перед повелителем.

Получив наконец султанский фирман, Том смог ходить на рынки. Каждый день на рассвете он отправлялся на берег, взяв с собой мастера Уэлша и Эболи, и возвращался на корабль только в час ранней дневной молитвы, когда все торговцы закрывали лавки и ларьки, чтобы откликнуться на призыв муэдзинов.

Первые несколько недель он не делал покупок, но часами сидел то с одним, то с другим торговцем, попивая кофе и обмениваясь любезностями, изучая их товары, но не выражая энтузиазма, не заключая сделок, а просто сравнивая цену и качество. Том сначала думал, что окажется в более выгодном положении, потому что большинство европейских торговцев уже ушли из порта с казкази и спрос на рынке уменьшится.

Но очень скоро он понял, что дело обстоит далеко не так. Другие торговцы уже перерыли все товары и забрали лучшее. Оставшаяся на рынке слоновая кость была по большей части незрелой, лишь немногие бивни в длину превышали руку Тома, и многие выглядели кривыми и обесцвеченными. Здесь не имелось ничего похожего на ту могучую пару, что его отец купил у консула Грея во время их первого посещения острова. Несмотря на дурное качество, торговцы, уже получившие немалую прибыль, не сбрасывали цены и лишь равнодушно пожимали плечами, когда Том протестовал.

– Эфенди, на этих зверей охотится очень мало людей. Это опасное дело, и с каждым годом им приходится уходить все дальше, чтобы найти стада. А теперь и вовсе конец сезона. Все запасы кости забрали другие торговцы-иноверцы, – благодушно объяснил Тому один из торговцев. – Но у меня есть несколько хороших рабов. Желаете посмотреть?

Со всей любезностью, на какую только он был способен, Том отказался посмотреть на живой товар. Эболи попал в рабство еще в детстве, но каждый момент ужаса, обрушившегося на него, оставил незаживающий шрам в его памяти. И Том задолго до того, как впервые покинул берега Англии, знал все подробности этой гнусной торговли.

Потом, во время многих плаваний, отец Тома сам многое узнал об этой торговле, и он постарался вселить в Тома отвращение к такому бесчеловечному занятию.

Том, с тех пор как впервые обогнул мыс Доброй Надежды, постоянно сталкивался и с работорговцами, и с их жертвами.

Теперь же, во время долгого ожидания на Занзибаре, рядом то и дело вставали на якорь корабли работорговцев, достаточно близко, чтобы на «Ласточке» могли чуять вонь этих судов и слышать душераздирающие звуки.

Каждый день Том вместе с Эболи проходил мимо огороженной площадки для рабов, и было очень трудно делать вид, что не замечаешь горестей рядом с собой, слышать плач детей, оторванных от родителей, рыдания осиротевших матерей, видеть тупое отчаяние в темных глазах молодых мужчин и женщин, лишенных свободы, вольной жизни, закованных в цепи, как дикие звери, осыпаемых оскорблениями на языке, которого они не понимали, жестоко избитых тяжелыми плетьми…

Сама мысль о том, чтобы извлекать прибыль из мучений этих потерянных душ, вызвала у Тома тошноту.

Возвращаясь на «Ласточку», Том обсуждал с офицерами затруднительность их положения. Хотя главной целью их вояжа являлись поиски Дориана, о чем Том ни на миг не забывал, у него имелись еще и обязанности перед командой, ведь многих из матросов он заманил на борт обещанием вознаграждения.

Но пока что никакого вознаграждения не появлялось, и мало оставалось надежд на прибыль, которой он мог бы поделиться с людьми.

– Да, здесь мало что можно купить, – мрачно соглашался мастер Уэлш.

Он открыл свою тетрадь, приладил на нос очки в золотой оправе и перечислил цены на слоновую кость и камедь, которые записал перед уходом из Англии.

– Цены на специи наиболее выгодные, но все равно оставляют слишком мало прибыли, если учесть трудности и стоимость плавания. Гвоздика и перец имеются, гораздо меньше корицы и, конечно, коры хинного дерева, на которую всегда спрос в Америке и в странах Средиземноморья, где постоянно буйствует малярия.

– Нам нужно не меньше сотни фунтов хины для нас самих, – перебил его Том. – Сейчас начинаются затяжные дожди, люди начнут болеть лихорадкой.

Отвар из коры хинного дерева был горьким, как желчь, однако уже век назад монахи-иезуиты обнаружили, что это прекрасное лекарство от малярии. И именно отцы иезуиты первыми познакомили этот остров с хинными деревьями.

Теперь они росли здесь в огромном количестве.

– Да, – мягко согласился Эболи. – Нам понадобится хина. В особенности если ты собираешься отправиться вглубь материка, чтобы самому добыть слоновую кость.

Том бросил на него острый взгляд:

– С чего ты взял, что я могу быть настолько глуп, чтобы нарушить указы султана и «Джон-компани», Эболи? Ты же сам постоянно твердил мне, что этого делать нельзя.

– Я просто вижу, как ты сидишь каждый вечер на носу и таращишься через пролив на Африку. Твои мысли звучат так громко, что от них оглохнуть можно.

– Это было бы слишком опасно.

Том умолк, но его голова сама собой повернулась на запад, а в глазах появилось мечтательное выражение, когда он посмотрел на скрытые дымкой очертания далекой земли.

– Раньше тебя это не останавливало, – заметил Эболи.

– Я бы не знал даже, с чего начать. Это же совершенно не изученная земля, терра инкогнита. – Том воспользовался надписью наверху карт, лежавших в его каюте, которые он так жадно изучал. – Даже ты не бывал там, Эболи. Нелепо было бы отправляться туда без знающего проводника.

– Да, я не знаю северные земли, – согласился Эболи. – Я родился намного южнее, рядом с великой рекой Замбези, и к тому же прошло много лет с тех пор, как я бывал там в последний раз. – Он помолчал. – Но я знаю, где мы можем найти того, кто поведет нас во внутренние области.

– Кто же это? – тут же спросил Том, не в силах скрыть волнение. – Где нам найти этого человека? Как его зовут?

– Я пока не знаю его имени или лица, но узнаю, когда его увижу.

На следующее утро, когда они сошли на берег, на рынок вели первую цепочку рабов из бараков, где их запирали на ночь.

Их количество заметно уменьшилось, как и количество других товаров в конце сезона, и на продажу выставили меньше двух сотен человек. Когда «Ласточка» только пришла сюда, на рынок выводили несколько тысяч. Большинство из оставшихся были старыми или слабыми либо их сплошь покрывали шрамы от кнутов. Покупатели всегда проявляли осторожность, видя таких избитых, потому что обычно это значило, что этот мужчина или эта женщина слишком непокорны.

Прежде Том, проходя через рынок, отводил взгляд, стараясь не смотреть на несчастных: его слишком тревожило это зрелище. Но теперь они с Эболи встали у главных ворот невольничьего рынка, чтобы наблюдать за жалкой колонной, что шла мимо них. Они внимательно рассматривали каждого, кто проходил рядом.

Том увидел двоих или троих чернокожих, которые показались ему теми, кого они искали: высокие, сильные, они держались с достоинством даже в цепях. Но когда он коснулся руки Эболи и вопросительно посмотрел на него, Эболи нетерпеливо качнул головой.

– Ничего? – уныло спросил Том.

Последние рабы миновали их, но Эболи так и не проявил ни к кому интереса.

– Наш человек там, – ответил Эболи. – Но надсмотрщики за нами наблюдают. Я не мог показать на него.

Рабов отвели в загоны вокруг торговой площадки и каждого приковали к столбу. Хозяева уселись в тени – богатые, самодовольные люди, дорого одетые, окруженные собственными рабами, которые варили для них кофе и разжигали кальяны. Чуть прикрыв хитрые глаза, они наблюдали за Томом и Эболи, когда те медленно пошли по рынку.

Эболи остановился около первого загона и внимательно рассмотрел одного из рабов, крупного мужчину, судя по виду – воина. Надсмотрщик заставил раба открыть рот и показать зубы, как будто тот был лошадью, и потискал его мышцы.

– Ему не больше двадцати лет, эфенди, – сказал араб. – Вы посмотрите на его руки, он же сильный, как бык. Лет тридцать он будет прекрасно работать.

Эболи заговорил с рабом на одном из лесных диалектов, но мужчина смотрел на него, как безмолвное животное.

Эболи покачал головой, и они перешли к следующему загону, где повторилась та же процедура.

Том понял, что Эболи медленно продвигается к тому человеку, которого он уже на самом деле выбрал. Том посмотрел вперед, пытаясь угадать, кто это, и вдруг понял – как-то сразу, внезапно и уверенно.

Этот мужчина из всей одежды имел лишь набедренную повязку, ростом он был невелик, но его тело выглядело жилистым и крепким. Ни капли жира, ни единого мягкого мускула. Волосы на его голове походили на шерсть дикого зверя, но яркие живые глаза смотрели пристально и внимательно.

Постепенно Том и Эболи приблизились к тому загону, в котором находился этот мужчина, и Том постарался изобразить равнодушие к нему. Они осмотрели другого раба, потом – девушку, а потом, к досаде надсмотрщика, уже вроде как собрались идти дальше. Но тут Эболи, словно что-то вспомнив, повернулся к невысокому рабу.

– Покажи-ка мне его руки, – приказал он надсмотрщику, и тот кивнул своему помощнику.

Они схватили раба за запястья, и цепи звякнули, когда арабы заставили мужчину протянуть руки к Эболи, чтобы тот мог их рассмотреть.

– Поверните, – велел Эболи, и они повернули кисти ладонями вверх.

Эболи скрыл свое довольство. На руках мужчины первые два пальца почти деформировались из-за покрывающих их мозолей.

– Это тот, кто нам нужен, – сказал Эболи Тому по-английски, но таким тоном, что это походило на отказ.

Том покачал головой, как бы соглашаясь с ним.

Они отвернулись и пошли дальше, оставив за спинами разочарованного надсмотрщика.

– А что такое с его руками? – спросил Том, не оглядываясь. – Почему они такие странные?

– Это от тетивы лука, – коротко ответил Эболи.

– Обе руки? – Том даже остановился от удивления.

– Он охотник на слонов, – пояснил Эболи. – Но ты иди себе дальше, я расскажу. Лук, с которым охотятся на слонов, настолько тугой, что никто не может его натянуть, подняв к плечу. Охотник подбирается близко, вот так. – Он показал на стену в десяти шагах от них. – Потом ложится на спину, обеими ногами упирается в основание лука и двумя руками натягивает тетиву. После нескольких лет слоновьей охоты его руки становятся такими, как ты видел.

Том даже вообразить не смог подобный лук.

– Должно быть, это весьма грозное оружие.

– Да, его стрела может насквозь пронзить тело буйвола, а потом еще убить человека, который за ним прячется, – подтвердил Эболи. – И тот человек в загоне принадлежит к маленькому неустрашимому братству охотников за огромными существами.

Они завершили неторопливый обход рыночной площади, потом не спеша вернулись к загону, где находился маленький охотник.

– На нем двойные кандалы, и на руках, и на ногах, – подчеркнул Эболи, говоря на английском. – И посмотри на его спину.

Том уже заметил частично зажившие шрамы, пересекавшие темную кожу.

– Его жестоко избивали, пытаясь подчинить своей воле, но ты видишь его глаза? Ничего у них не вышло.

Эболи медленно обошел невысокого охотника, рассматривая его мускулистое тело, и что-то сказал на языке, которого Том не понял.

Раб никак не отреагировал. Том наблюдал за его глазами и видел мрачный и непонимающий взгляд. Эболи сказал пару слов на другом лесном диалекте, но Том не заметил никаких признаков того, что охотник его понял.

Том знал, что, кроме родного языка, на котором Эболи говорил в детстве, он мог объясняться еще не меньше чем на дюжине малых лесных диалектов. И теперь он воспользовался еще одним из них. На этот раз невысокий охотник вздрогнул и повернул голову, уставившись на Эболи растерянно и изумленно. И ответил одним-единственным словом:

– Фанди.

– Это его имя, – по-английски объяснил Тому Эболи. – Он из племени лози. Это народ отчаянных и свирепых охотников. И оно означает «адепт, искусный». – Эболи улыбнулся. – Пожалуй, он это имя заслужил.

Том принял приглашение хозяина рабов выпить чашечку кофе – это являлось обязательной частью ритуала цивилизованного торга. Скоро Том почувствовал, что рабовладелец оказался бы чрезвычайно рад избавиться от маленького, но слишком беспокойного раба, и не преминул этим воспользоваться.

После часа вежливых переговоров работорговец в отчаянии взмахнул руками:

– Мои дети умрут от голода! Ты меня просто убиваешь своим упорством! Ладно, превращай меня в нищего, только забирай его!

Когда они привезли Фанди-Адепта на борт «Ласточки», Том послал за кузнецом, и тот наконец снял кандалы с ног и рук охотника. Маленький мужчина потирал распухшую кожу и изумленно таращился на новых хозяев. Потом его взгляд скользнул в сторону запада, к смутным очертаниям земли, от которой его так жестоко оторвали.

– Да, – прочитал его мысли Эболи. – Ты можешь попытаться сбежать и вернуться домой. Но сумеешь ли ты проплыть такое расстояние? – Он махнул рукой в сторону синего простора запретных вод. – Там тебя радостно встретят акулы, они побольше самого большого крокодила, какого ты только видел, и зубы у них длиннее и острее наконечников твоих стрел. А если они тебя не съедят, то я тебя поймаю и поколочу так, что плети арабов покажутся тебе прикосновением юной девственницы. А потом я снова закую тебя в цепи, как дикого зверя. – Фанди бросил на него вызывающий взгляд, но Эболи продолжил: – Или, если ты достаточно умен, ты нам расскажешь о тех землях, из которых пришел, а потом поведешь нас туда, без цепей, и пойдешь впереди, снова как воин, охотник на огромных слонов, свободный и гордый.

Фанди все так же таращился на него, но выражение его лица невольно изменилось, темные глаза расширились.

– Откуда ты знаешь, что я охотник на слонов? Откуда ты знаешь язык лози? Почему ты предлагаешь мне снова стать свободным? И зачем тебе идти в землю моих отцов?

– Я тебе все это объясню, – пообещал Эболи. – Но пока просто помни, что мы тебе не враги. А вот и поесть тебе принесли.

Фанди буквально умирал от голода, и он жадно проглотил миску риса и козье рагу, которые поставил перед ним Эболи.

Постепенно пища в животе и негромкие вопросы Эболи успокоили его, он стал отвечать, дожевывая мясо.

Эболи переводил его слова Тому.

– Он не знает, как это далеко, потому что не считает расстояние так, как мы. Но его земля неблизко, туда идти много месяцев. Он говорит, что живет у великой реки.

Понадобилось некоторое время, чтобы Фанди рассказал им всю свою историю, но в последующие дни он дополнял ее разными подробностями и весьма заинтересовал описанием озер, больших равнин и гор, чьи вершины сияли белизной, словно головы старцев.

– Горы со снежными вершинами? – озадаченно переспросил Том. – Но такое ведь невозможно в тропическом климате!

А Фанди говорил о бесконечных стадах неведомых зверей; некоторые из них были крупнее, чем арабский горбатый скот зебу: эти черные животные с острыми серповидными рогами могли выпустить кишки черногривому льву одним-единственным ударом.

– А слоны? – спросил Том. – Бивни?

Глаза Фанди вспыхнули, когда он заговорил об этих величественных животных.

– Да, они и есть моя цель! – похвастался он и показал Эболи свои мозолистые пальцы. – Меня зовут Фанди, великий убийца слонов!

Он поднял обе руки, растопырив пальцы, и десять раз подряд сжал их в кулаки:

– Вот сколько слонов пало от моих стрел! Я убил их, попав стрелами прямо в сердце, и каждый из них был могучим самцом с зубами длиннее, чем вот столько!

Он приподнялся на цыпочки и вытянул руки вверх, насколько смог.

– А в тех землях и сейчас много слонов? – спросил Том. – Или, может быть, славный охотник Фанди их всех перебил?

Когда Эболи перевел этот вопрос, Фанди засмеялся:

– Ты можешь сосчитать травинки на великих равнинах? Сколько рыб живет в озерах, знаешь? Сколько уток в стае, что тучей закрывает небо в сезон больших дождей? Вот столько и слонов в земле племени лози.

Воображение Тома разыгралось от этих интригующих сказок, и он в ту ночь долго лежал без сна на своей жесткой узкой койке, мечтая о неведомых дебрях, о которых говорил маленький охотник. И дело было не только в перспективе богатства; Тому хотелось увидеть все эти чудеса собственными глазами, самому преследовать огромных зверей, увидеть горы со снежными вершинами и поплыть по широким сладким водам озер…

Потом картины африканских чудес сменились в его голове мыслями о Дориане и Саре, о его обязательствах перед ними. К тому же Сара уже обещала, что отправится с Томом куда угодно. «Она не похожа на других девушек, – думал Том. – Она такая же, как я сам. У нее в крови жажда приключений. Но как же Дориан?..»

Том задумался о Дориане так, как не задумывался все эти годы, проведенные ими в разлуке. Мысленным взором он видел брата таким, каким тот предстал в ту зловещую ночь, когда Том забрался по стене крепости на Флор-де-ла-Мар: маленьким беспомощным ребенком.

Тому понадобилось усилие, чтобы переключиться на нынешнее время. Каков Дориан теперь?

Изменился ли он из-за тех тягот, которые ему пришлось вынести?

«Остался ли он все еще моим младшим братом? Или это совсем другой человек, не тот мальчик, которого я когда-то знал? – гадал Том, встревоженный мыслью о незнакомце, который мог занять место Дориана. – Но в одном я уверен. Он никогда не изменится так, как Гай. В нем наверняка по-прежнему горит огонь. Он захочет отправиться вместе со мной на поиски новых приключений. Мы слишком крепко связаны. Я не сомневаюсь».

Вероятно, своими мыслями он бросил перчатку прямо к ногам богов удачи, потому что ответ пришел куда быстрее, чем ожидал Том.

На рассвете следующего дня маленькая грязная грузовая лодка отошла от каменного причала порта и направилась прямиком к «Ласточке». Подойдя на половину расстояния пистолетного выстрела, лодочник встал на скамью и замахал руками:

– Эфенди, у меня бумага от английского консула!

Он показал документ.

– Подходи ближе! – разрешил Нед Тайлер.

Том из своей каюты услышал крики, и тут же у него возникло странное предчувствие чего-то важного и дурного. Он выскочил на палубу в одной рубашке, как раз вовремя, чтобы выхватить письмо из рук лодочника.

Он сразу увидел, что адрес на сложенном листе написан рукой Гая. Его почерк почти не изменился с тех пор, как они вместе практиковались в письме под руководством мастера Уэлша. Послание предназначалось капитану Томасу Кортни, на борту «Ласточки», порт Занзибара.

Когда Том поспешно распечатал письмо, он увидел краткое сообщение:

«Султан вызывает нас обоих на аудиенцию сегодня в полдень. Я встречу тебя у ворот крепости за десять минут до назначенного времени. Г. К.».

Конечно же, Гай проявил пунктуальность, как всегда.

Он вместе с конюхом прискакал к месту встречи и холодным кивком поприветствовал брата.

Спешившись, он бросил поводья слуге и посмотрел на Тома.

– Я бы не стал тебя беспокоить, сэр, – заявил он отстраненным тоном, не глядя брату в глаза. – Но его превосходительство потребовал, чтобы ты тоже присутствовал.

Он достал из жилетного кармана часы, глянул на них и направился в ворота, не оглядываясь.

Визирь встретил их весьма уважительно: он без конца кланялся и улыбался, провожая к султану, перед которым тут же распростерся ниц. Гай поклонился, но не слишком низко, осознавая свою важность как представителя его величества, и вежливо поздоровался. Том последовал его примеру. Потом его взгляд скользнул к человеку, сидевшему справа от султана: тот, облаченный в дорогую одежду, выглядел хорошо откормленным. Рукоять его кинжала была из рога носорога и отделана золотом. Этот человек явно обладал высоким положением и представлял собой важную персону, потому что даже султан с ним считался. Мужчина всмотрелся в Тома явно не просто с обычным любопытством, как будто знал, кто он таков, и слышал отзывы о нем.

– Призываю на вас благословение Аллаха, – заговорил султан и махнул рукой в сторону подушек, приготовленных для посетителей.

Гай неловко сел, с трудом справившись при этом с мечом. Том провел множество часов с купцами на рынке и давно привык к такой позе. Он положил ножны с мечом Нептуна себе на колени.

– Мне выпала честь принять у себя святого муллу из мечети принца Абд-Мухаммеда аль-Малика, брата калифа Омана.

Султан склонил голову в сторону сидевшего рядом с ним человека.

Том напрягся и почувствовал, как ускорилось его дыхание, когда он услышал имя принца, того самого человека, который купил Дориана у корсаров. Он уставился на муллу, а султан продолжил:

– Это святой аль-Аллама. Он прибыл от принца.

Том и Гай уставились на него. Аль-Аллама благосклонно взмахнул рукой. Его руки, маленькие и гладкие, больше подошли бы девушке.

– Да обретете вы заслуги в глазах Господа и Его пророка! – произнес он, и братья склонили головы.

– Уверен, вы совершили приятное путешествие, покинув ваш дом, – сказал Том.

Мулла ответил:

– Благодарю вас за заботу. Казкази милостиво донес нас сюда, и Аллах улыбался нам во время пути. – Аль-Аллама улыбнулся. – Должен вас поздравить с великолепным знанием арабского. Вы говорите на священном языке так, словно он вам родной.

Комплименты продолжали сыпаться с обеих сторон, но Том с трудом выдерживал длинный и витиеватый ритуал приветствий и благих пожеланий. Этот человек привез вести о Дориане, иначе зачем бы вообще устраивать эту аудиенцию?

Том всматривался в лицо аль-Алламы, пытаясь предугадать суть этих вестей по мелким признакам, по изгибу губ, смене интонаций, выражению глаз… но лицо муллы ничего не отражало, кроме вежливости.

– Надеюсь, торговля на рынке Занзибара принесла вам прибыль? – спросил мулла. – Пророк одобряет честную торговлю.

– Я приехал во владения вашего калифа главным образом не для торговли, – ответил Том, радуясь возможности наконец-то высказать подлинную причину своего беспокойства. – Я приехал с миссией сострадания. Я ищу дорогого мне человека, потерянного для меня и для нашей семьи.

– Мой господин принц аль-Малик слышал о вашей просьбе, он получил петицию, которую вы отправили ему, – заметил аль-Аллама. Его голос по-прежнему ничего не выражал, и лицо тоже.

– Я слышал, что ваш господин – могущественный человек, но при этом он полон сострадания к слабым, справедлив и уважает закон.

– Да, принц Абд-Мухаммед аль-Малик именно таков. Именно поэтому он отправил меня лично, чтобы развеять ваши сомнения, а не стал посылать письмо, которое не смогло бы выразить всю глубину его чувств по поводу вашей утраты.

Том почувствовал, как холод прошел по коже, несмотря на жаркий воздух комнаты, наполненный тлевшими вокруг благовониями. Мулла выбрал слова, казавшиеся зловещими. Том ощутил, как Гай шевельнулся рядом с ним, но не посмотрел на него. Он ждал, когда мулла снова заговорит, боясь его слов. Но мулла деликатно отпивал по глоточку кофе и смотрел на собственные колени.

Наконец Том не выдержал:

– Я ждал три года, чтобы получить весть о моем брате. Умоляю, не продлевайте мои страдания!

Мулла отставил в сторону чашку и вытер губы сложенным лоскутом ткани, который подал ему раб.

– Мой повелитель принц приказал мне сказать так… – Он снова сделал паузу, как бы собираясь с мыслями. – «Это верно, что несколько лет назад я купил юного иностранца. Его назвали аль-Ахмарой из-за цвета его волос, изумительного красного оттенка…»

Том испустил протяжный вздох облегчения. Они признались в этом. Больше не нужно доказывать обратное. Дориан находился в руках мусульманского принца.

– Ваши слова сняли огромный камень с моей души, камень, грозивший выбить из меня жизнь, – произнес он надломившимся голосом.

И, побоявшись, что не совладает с собой, замолчал. Подобная слабость могла стать причиной потери уважения, вызвать презрение этих людей.

Он снова глубоко вздохнул и вскинул голову, чтобы посмотреть в глаза мулле.

– Какие условия выдвигает ваш принц в обмен на возвращение моего брата в лоно семьи?

Мулла ответил не сразу. Он несколько раз задумчиво погладил надушенную бороду:

– Мой повелитель приказал мне сказать вот что. «Я, Абд-Мухаммед аль-Малик, взял мальчика аль-Ахмару под свою защиту, заплатив за него выкуп, желая освободить его из рук людей, к которым он попал в плен, чтобы ему более не пришлось испытывать трудностей».

– Ваш принц воистину великий и милосердный человек, – сказал Том, но ему хотелось закричать: «Где он? Где мой брат?! Что вы хотите за его освобождение?»

– Мой господин принц счел мальчика умным и хорошо воспитанным. И принял его в свое сердце, а чтобы показать свое благоволение и защитить от любого зла, объявил аль-Ахмару своим приемным сыном.

Том начал приподниматься на подушках, его лицо исказилось от тревоги.

– Его сыном? – резко переспросил он, сразу увидев все чудовищные препятствия, которые такое событие ставило на его пути.

– Да, своим сыном. И обращался с ним как с принцем. На меня возложили задачу воспитания этого мальчика, и я тоже увидел, что он достоин любви.

Аль-Аллама опустил взгляд, в первый раз выдав какие-то чувства.

– Я рад тому, что мой брат сумел заслужить такое отношение к себе, – сказал Том. – Но он мой брат. У меня есть право крови. Пророк говорил, что узы крови подобны стальным, их нельзя разрывать.

– Ваше знание священных слов ислама служит к вашей чести, – откликнулся мулла. – Мой повелитель принц прекрасно осознает ваше право крови и предлагает плату за вашу утрату.

Аль-Аллама кивнул слуге, и тот вышел вперед, держа в руках небольшой сундучок черного дерева, инкрустированный слоновой костью и перламутром. Опустившись на колени перед двумя белыми мужчинами, он поставил сундучок на пол и поднял крышку.

Том не шелохнулся, он даже не посмотрел на содержимое сундучка. Однако Гай наклонился вперед и уставился на золото, наполнявшее сундучок доверху.

– Пятьдесят тысяч рупий, – сообщил аль-Аллама. – Это тысяча ваших английских фунтов. Сумма, которая показывает, что аль-Ахмара был принцем королевского дома Омана.

К Тому наконец вернулись и голос, и способность двигаться. Он вскочил, сжав рукоять Нептунова меча.

– Во всей Аравии не хватит золота, чтобы откупиться от меня! – взревел он. – Я приехал, чтобы найти моего брата, и я не уеду, пока мне его не вернут!

– Но это невозможно, – тихо и очень грустно произнес аль-Аллама. – Ваш брат мертв. Он умер почти два года назад от малярии. Никому не удалось его спасти, хотя, видит Аллах, мы, любившие его, очень старались. Аль-Ахмара умер.

Том снова упал на подушки, побелев от потрясения. И безумным взглядом уставился на муллу.

Он долго не мог ничего сказать, и единственным звуком в комнате было жужжание жирной синей мухи под потолком.

– Я не верю тому, что вы сказали, – прошептал все же Том.

Но в его голосе звучала безнадежность.

– Я клянусь вам, что сам видел имя аль-Ахмары на его могиле на королевском кладбище в Ламу, – сказал аль-Аллама с такой бесконечной печалью, что у Тома уже не осталось сомнений.

– Дориан… – выдохнул он. – Но он был таким юным, таким полным жизни…

– Аллах милостив. Вы можете не сомневаться, что он попал в чудесное место. А мой повелитель принц предлагает вам небольшое утешение. Он разделяет ваше чувство потери.

Том поднялся. Казалось, ему стоило больших трудов сделать это простое движение.

– Я благодарю вашего господина, – ответил он. – И прошу меня простить, но теперь я должен уйти, чтобы в одиночестве оплакать брата.

Он повернулся к двери.

Гай тоже встал и поклонился двум арабам:

– Мы благодарим вашего повелителя принца за его сострадание. И принимаем его вознаграждение.

Наклонившись, Гай закрыл сундучок и поднял его:

– Все долги между принцем Абд-Мухаммедом аль-Маликом и нашей семьей погашены.

Он направился за Томом к двери, сгибаясь под тяжестью сундучка.

Сара сидела на своем обычном месте, высоко на стене старого монастыря, откуда сразу увидела Тома, стоило ему появиться на тропе, что вела с берега.

– Том! – позвала она и весело помахала рукой.

Вскочив, девушка побежала по осыпающейся стене, раскинув руки, чтобы удержать равновесие.

– Ты опоздал! Я уже давно тебя жду! Думала даже, не уйти ли.

Она спрыгнула вниз и побежала ему навстречу. Но в десяти футах от Тома замерла, всматриваясь в его лицо.

– Том, что случилось? – шепотом спросила она.

Сара никогда прежде не видела его таким. Том осунулся, его глаза провалились от невыносимого горя.

– Том, что с тобой?

Он неуверенно сделал шаг ей навстречу и протянул руки, как утопающий. Сара бросилась к нему:

– Том! Ох, Том! В чем дело? – Она крепко обняла его. – Скажи, милый! Я хочу помочь!

Том задрожал, и Сара подумала, что он заболел, что им овладела некая ужасная лихорадка. Наконец он произнес что-то невнятное, и по его лицу потекли слезы.

– Ты должен мне сказать! – умоляла Сара.

Она и вообразить не могла, что увидит Тома в таком состоянии. Она всегда считала его сильным и упорным, но вот он очутился в ее объятиях – сломленный, опустошенный…

– Прошу, Том, поговори со мной!

– Дориан умер.

Сара застыла, похолодев.

– Нет, не может быть, – выдохнула она. – Просто не может быть! Ты уверен? Нет никаких сомнений?

– Человек, который сообщил мне это, – мулла. И он поклялся своей верой, – ответил Том. – Какие тут могут оставаться сомнения?

Все так же сжимая друг друга в объятиях, они опустились на колени; Сара рыдала вместе с ним.

– Как же так, он и мне уже стал как братец… – бормотала Сара, прижимаясь щекой к лицу Тома.

Их слезы смешивались. Через какое-то время Сара шмыгнула носом и отерла лицо рукавом блузы:

– Но как это случилось?

Том еще не мог говорить.

– Том, расскажи! – настаивала Сара.

Она инстинктивно чувствовала, что должна заставить его поговорить об этом; она должна, словно хирург, вскрыть скальпелем нарыв, чтобы выпустить гной и яд. Наконец Том заговорил, с трудом выдавливая из себя слова, – они как будто разрывали ему горло. Понадобилось много времени, чтобы он рассказал все, и Сара поняла: это должно быть правдой.

– Что же нам теперь делать? – спросила она, вставая.

Крепко держа его за руки, она заставила подняться и Тома. Она знала, что не должна позволять ему окончательно утонуть в темных волнах горя.

– Не знаю, – ответил Том. – Я знаю только, что Дориан умер, а я не сумел его спасти. Это моя вина. Если бы я раньше приехал за ним!

– Ты ни в чем не виноват! – сердито воскликнула Сара. – И не смей так думать! Ты сделал все, что мог! Ни один человек не сделал бы больше!

– Мне теперь нечем заняться, – пробормотал Том.

– Нет, тебе есть чем заняться! Ты в долгу перед самим собой, и передо мной, и перед памятью Дориана! Он всегда равнялся на тебя. Он знал, как ты силен. Он бы не хотел услышать от тебя такое.

– Прошу, не брани меня, Сара. Я так измучился… Теперь ничто не имеет значения.

– Я не позволю тебе сдаться! Мы должны вместе строить планы, – резко возразила Сара. – Что мы теперь собираемся делать?

– Не знаю, – повторил Том, но все же слегка расправил плечи и смахнул слезы.

– Куда мы отправимся? – спросила Сара. – Мы не можем остаться здесь, и мы не можем вернуться в Англию. Так куда же, Том?

– Африка, – сказал он. – Эболи нашел человека, который проводит нас во внутренние земли.

– Когда отправляемся? – просто поинтересовалась Сара, не оспаривая решение.

– Скоро. Через несколько дней. – Том уже приходил в себя после опустошительного момента тоски. – Это время понадобится, чтобы набрать свежей воды, купить провизию и все подготовить.

– Я буду готова, – сказала Сара.

– Путь наверняка окажется трудным. Это опасное путешествие без конца. Ты уверена, что хочешь этого? Ты должна сказать мне сейчас, если у тебя есть какие-то сомнения.

– Не будь таким балбесом, Том Кортни, – ответила девушка. – Конечно, я отправлюсь с тобой!

Выйдя из монастыря, Сара кружным путем вернулась к консульству, поехав сначала по обнаруженной ею дороге к одной из маленьких деревушек на обращенной к морю стороне острова.

Она миновала всего половину мили, когда почувствовала, что ее кто-то преследует. Ей показалось, что она слышит стук копыт на дороге позади, так что она придержала лошадь и повернулась в седле, чтобы посмотреть назад.

Тропу окружали густые заросли, все кругом заплели стебли и блестящие листья лантаны и велотии. Сара видела тропу лишь до первого поворота, на какие-то несколько шагов.

– Том? – позвала она. – Это ты?

Ответа не последовало, и в тишине Сара решила, что ее напугали тени.

– Какая ты глупая! – решительно сказала она себе и поехала дальше.

Когда она добралась до деревни, купила там у одной из старух корзину овощей как объяснение своего долгого отсутствия, а потом проскакала почти до порта, чтобы вернуться к консульству по главной дороге.

Сара полностью погрузилась в свои мысли. И ее настроение менялось от восторга – ведь ее ждало приключение! – до глубокой грусти, потому что ей предстояла разлука с Кэролайн и маленьким Кристофером. А она горячо любила их обоих. Кэролайн привыкла опираться на силу и стойкость Сары, пребывая во мраке горестного брака, а Сара заботилась о Кристофере как о собственном ребенке.

Сара тревожилась о том, как они будут жить без нее.

«Разве они не могли бы отправиться с нами?» – подумала она, но тут же поняла, что глупо даже предполагать такое.

«Я должна их покинуть, – убеждала себя она. – Я люблю их обоих, но Том – мой мужчина, я люблю его больше жизни, а значит, должна ехать с ним».

Она так задумалась, что въехала в конюшенный двор, не замечая Гая, пока тот не окликнул ее злым голосом из тени длинной веранды.

– Где ты была, Сара?

Она в замешательстве посмотрела на него.

– Ты меня напугал, Гай.

– Что, нечистая совесть? – обвиняюще произнес он.

– Я купила овощи. – Сара коснулась корзины, привязанной сзади к седлу. – И чуть не сбежала из дома с капустой!

Сара засмеялась, но Гай даже не улыбнулся.

– Зайди в мой кабинет! – приказал он.

Сара заметила его конюха, топтавшегося в дверях конюшни. Этот робкий парнишка, с испорченным оспой лицом, во всем слепо подчинялся Гаю. Его звали Ассамом. Саре он не нравился, и она никогда ему не доверяла, особенно теперь, когда увидела на его лице понимающую и злорадную усмешку.

Сара, охваченная тяжелым чувством, пожалела, что не позаботилась лучше замести следы, когда отправлялась на свидание с Томом, и не придала особого значения ощущению, что за ней следили сегодня днем.

– Я хочу принять ванну и переодеться перед ужином, – сказала она Гаю, пытаясь продемонстрировать независимость, но Гай нахмурился и хлопнул по сапогу хлыстом для верховой езды.

– Это не займет много времени, – сказал он. – Как твой опекун, я должен требовать повиновения. Ассам займется твоей кобылой.

Сара с великой неохотой последовала за Гаем по веранде до прохладного сумрака его кабинета. Гай закрыл за ними двери и, оставив Сару стоять посреди комнаты, сам уселся за свой письменный стол.

– Ты встречалась с ним в старом монастыре, – ровным тоном заговорил Гай.

– С кем? О ком ты говоришь?

– Не пытайся это отрицать. Ассам по моему приказу проследил за тобой.

– Ты за мной шпионил? – вспыхнула Сара. – Да как ты посмел?

Она попыталась изобразить негодование, но получилось не слишком убедительно.

– Рад, что ты не оскорбляешь меня отрицанием.

– С какой стати я стану отрицать человека, которого люблю? – Сара выпрямилась, теперь уже по-настоящему разгневавшись.

– Ты превратилась в матросскую шлюху! – заявил Гай. – Как только он получит то, чего хотел, забравшись тебе под юбку, он посмеется и уплывет прочь, как сделал это с твоей сестрой!

– Когда он отправится прочь, я отправлюсь с ним.

– Я твой опекун, а тебе всего восемнадцать. И ты никуда не поедешь без моего разрешения.

– Я уеду с Томом! – заявила Сара. – И ты не сможешь ничего сказать или сделать, чтобы остановить меня!

– Что ж, посмотрим. – Гай встал. – Тебя запрут в твоих комнатах, и ты не выйдешь из них, пока «Ласточка» не уйдет из Занзибара.

– Ты не можешь обращаться со мной как с пленницей!

– Нет, могу. У твоих дверей будет стоять охрана, и еще я поставлю стражей у ворот. Я уже отдал приказ. А теперь отправляйся к себе. Ужин тебе пришлют.

Поглощенный заботами по подготовке «Ласточки» к выходу в море, Том не обратил особого внимания на судно с прямыми парусами, что вошло в порт после заката солнца. Но даже в скудном вечернем свете он увидел, что корабль сильно потрепало штормом. В это время года над Индийским океаном проносились циклоны, и, видимо, корабль как раз и угодил в один из них.

На борту корабля красовалось название – «Апостол». А на мачте трепыхался флаг Ост-Индской компании. Как только корабль встал на якорь, Том отправил к нему на баркасе Люка Джервиса, чтобы расспросить о новостях.

Люк вернулся меньше чем через час и сразу пришел в каюту Тома, где тот заполнял судовой журнал.

– Они пришли из Бомбея с грузом тканей и чая, – доложил Люк. – К северу от Маскаренских островов угодили в шторм. И намерены заняться здесь ремонтом, а потом идти дальше.

– Что нового рассказали?

– Большинство новостей старые, потому что «Апостол» вышел из доков компании несколько месяцев назад, но война с Францией продолжается. Вильгельм как следует высек французов. Он отличный боец, наш Вилли.

– Хорошие вести. – Том встал. – Скажи об этом команде, и пусть каждому выдадут по хорошему глоточку, чтобы выпили за здоровье короля Вилли.

Но чего не мог знать Том, так это того, что, кроме новостей о войне, «Апостол» доставил большой пакет писем и документов в просмоленном запечатанном мешке от губернатора Бомбея консулу его величества на Занзибаре. Капитан отправил мешок на берег следующим утром, и Гай Кортни распечатал его во время обеда за большим столом на длинной веранде консульства. Кэролайн сидела напротив него, но Сара по-прежнему находилась взаперти в своих комнатах.

– Здесь еще личное письмо от твоего отца, – сообщил Гай Кэролайн, выуживая письмо из груды бумаг.

– Оно для меня, – возразила Кэролайн, когда Гай сломал печать и начал читать письмо.

– А я твой муж, – самодовольно заявил он.

Внезапно его лицо изменилось, лист вздрогнул в его руке.

– Боже мой! В это просто поверить невозможно!

– В чем дело?

Кэролайн отложила серебряную ложку. Видимо, новость и в самом деле была невероятной, раз она произвела на ее мужа такое впечатление: Гай ведь всегда гордился своей холодной сдержанностью почти во всех мыслимых обстоятельствах.

Но теперь он уставился на письмо, и постепенно ужас на его лице сменился ликованием.

– Ну все, теперь он попался!

– Кто? Что произошло?

– Том! Он убийца! Боже мой! Ну, теперь он за все заплатит на виселице. Он убил нашего дорогого брата Уильяма, и получен ордер на его арест! Я намерен исполнить свой долг, и это доставит мне величайшее удовольствие, когда я…

Гай вскочил, попутно уронив со стола фарфоровый чайник. Тот разлетелся вдребезги, но Гай даже не взглянул на него.

– Куда ты собрался, Гай?

Кэролайн тоже встала, побледнев от потрясения.

– К султану! – ответил Гай и крикнул слуге: – Вели Ассаму оседлать серого, да поскорее!

Он снова повернулся к Кэролайн и хлопнул себя кулаком по ладони:

– Наконец-то! Я слишком долго этого ждал! Я попрошу у султана людей из его личной стражи. И он не откажет после всех тех неприятностей, которые причинил ему Том. Мы арестуем мастера Томаса и заберем «Ласточку»! И когда продадим корабль, он нам принесет не меньше двух тысяч фунтов! Я их заслужил как вознаграждение за то, что доставлю в руки правосудия опасного преступника! – Гай победоносно захохотал. – А мастера Тома отправят в Лондон в цепях, на «Апостоле».

– Гай, он твой брат! Ты не можешь так поступить с ним!

Кэролайн пребывала в ужасе.

– Билли тоже был братом Тома, но эта свинья хладнокровно его убила. А теперь он заплатит за все свое высокомерие!

Кэролайн подбежала к нему и схватила за рукав:

– Нет, Гай, ты не можешь этого сделать!

– Вот как! – закричал он на жену, потемнев и как будто даже распухнув от ярости. – Ты за него просишь? Ты все еще его любишь, да? И ты в любую минуту готова задрать перед ним юбки и раздвинуть ноги, да? Ты просто маленькая грязная шлюха!

– Неправда!

– Да-да, ты бы позволила ему сделать тебе еще одного ублюдка!

Гай ударил Кэролайн по лицу, и она отлетела спиной к низкой стенке веранды.

– Что ж, твой любовник больше не наплодит выродков!

Гай быстро ушел по веранде, громко требуя лошадь.

Кэролайн тяжело прислонилась к стене, прижав ладонь к красному пятну на щеке. Вскоре она услышала, как лошадь галопом вырвалась за ворота и помчалась к заливу и крепости. Тогда она собралась с силами.

Когда Гай впервые сообщил ей о романе Тома с ее младшей сестрой, Кэролайн пришла в ужас, ее сердце разрывалось от ревности. Но накануне ночью она отправилась в комнату Сары и два часа говорила с сестрой.

Постепенно она начала понимать, как сильно влюблена Сара.

Кэролайн давно уже поняла, что ее собственное чувство к Тому безнадежно, поэтому постаралась забыть о нем, отодвинуть его в сторону. Хотя чувство самопожертвования оказалось очень мучительным, она все же поцеловала Сару и пообещала помочь ей сбежать с Томом.

– Я должна их предупредить, – вслух сказала она себе. – Но времени так мало…

Она схватила из буфета поднос, поставила на него тарелки с едой для Сары и направилась к сестре – мимо детской, где спал Кристофер, к последней двери. Там сидел на корточках один из сторожей Гая, почти заснув в послеполуденной жаре; мушкет он положил на колени. Когда Кэролайн подошла к нему, он проснулся и встал.

– Салам алейкум, донна. – Он поклонился. – Господин строго приказал никому не проходить в эту дверь, ни туда, ни обратно.

– Я принесла поесть леди, моей сестре, – надменно бросила Кэролайн. – Отойди в сторону.

Сторож колебался: такого случая приказ не предусматривал. Потом он снова поклонился.

– Я лишь пыль под твоими ногами, – сказал он, извлек из-под складок одежды большой железный ключ и повернул его в замке.

Кэролайн проскочила мимо него, но как только дверь закрылась, она бросила поднос на ближайший стол и метнулась в спальню Сары.

– Сара, где ты?

Сестра лежала на постели под пологом от москитов. Она накрылась легкой простыней и как будто спала, но, едва услышав голос Кэролайн, тут же спрыгнула с кровати. Она оказалась полностью одета, под длинной юбкой виднелись сапоги для верховой езды.

– Кэролайн! Как я рада, что ты пришла! Я не хотела убегать, не попрощавшись с тобой.

Кэролайн уставилась на нее, а Сара, подбежав, обняла сестру:

– Я уезжаю с Томом. Он ждет меня на берегу, у старого монастыря, но я уже опаздываю.

– Но как ты проберешься мимо охраны Гая? – спросила Кэролайн.

Сара сунула руку под юбку и достала дуэльный пистолет:

– Убью любого, кто попытается меня остановить.

– Послушай, Сара… Из Бомбея сегодня пришло письмо от отца. Тома обвиняют в убийстве старшего брата, есть ордер на его арест.

– Я все знаю. Том мне рассказал. – Сара отодвинулась. – Тебе меня не остановить, Кэролайн. Мне все равно, я знаю, что он невиновен, и я уеду с ним.

– Ты не поняла… – Кэролайн сжала руки сестры. – Я уже обещала помочь вам обоим. И не собираюсь нарушать данное слово. Я пришла сказать, что прямо сейчас Гай скачет в крепость, чтобы сообщить обо всем султану. Они намерены арестовать Тома и отправить его в Англию в цепях для суда и казни!

– Нет! – Сара уставилась на сестру во все глаза.

– Да! Ты должна его предупредить, но тебе не сбежать без моей помощи.

Кэролайн стремительно думала, ища выход. И нашла.

– Вот что мы сделаем…

Она быстро изложила сестре свой план.

– Все поняла? – спросила она, закончив.

Сара кивнула:

– Я готова. Я уже полностью собралась, но ты поспеши, Кэролайн. Том решит, что я не приду. Устанет ждать и уйдет.

Кэролайн направилась к двери и крикнула стражу, чтобы тот открыл ее. Когда Кэролайн вышла, он запер дверь за ее спиной.

А Кэролайн отправилась прямиком в конюшню и позвала Ассама.

– Оседлай мою кобылу.

Видя, что грум колеблется, она топнула ногой.

– Сейчас же! Или велю тебя выпороть! – рявкнула она. – Я спешу! Я обещала хозяину встретиться с ним в крепости!

Через несколько минут Ассам привел лошадь, и Кэролайн забрала у него поводья.

– Иди к воротам и вели стражам открыть их. Я уезжаю.

Ассам, уже не на шутку напуганный, умчался.

Стараясь не слишком торопиться и не выдавать волнения, Кэролайн провела оседланную кобылу через лужайку к концу веранды. Страж у дверей Сары встал, чтобы приветствовать ее, и она протянула ему письмо своего отца.

– Передай это моей сестре, немедленно! – приказала она.

Страж повесил мушкет на плечо и взял у нее письмо. Подойдя к двери, он постучал.

Через мгновение Сара крикнула изнутри:

– Что такое?

– Письмо, донна.

– Ну, давай сюда.

Страж отпер дверь и распахнул ее.

Сара шагнула наружу и сунула в ошеломленное лицо стража сразу два дуэльных пистолета. Курки были взведены, ее пальцы согнулись на них.

– Ложись лицом вниз! – велела девушка.

Но страж, вместо того чтобы повиноваться, сорвал с плеча мушкет и попытался взвести курок. Сара спокойно направила пистолет, который держала в правой руке, на его ногу и выстрелила в колено. Страж взвыл и упал на кафельный пол веранды, подогнув под себя раздробленную ногу. Сара пинком отбросила подальше упавший мушкет.

– Дурак, надо было делать что велено, – резко бросила она. – Следующая пуля попадет тебе в голову.

Она коснулась дулом пистолета лба стража.

Он закрыл лицо руками и съежился на полу, а Сара, засунув пистолет за пояс, вернулась в комнату. Взяв кожаный мешок, в который заранее сложила самые ценные свои вещи, она вытащила его на веранду.

Тем временем Кэролайн уже стояла рядом и помогла сестре привязать мешок к седлу. Потом сестры обнялись – быстро, но страстно.

– Отправляйся с Богом, милая Сара. Желаю вам с Томом радости и счастья!

– Я знаю, что ты тоже его любишь, Кэролайн.

– Да, но теперь он твой. Будь с ним добра.

– Поцелуй за меня Кристофера.

– Мы будем по тебе скучать, но теперь уезжай! Быстрее!

Кэролайн подставила сестре сцепленные ладони в качестве ступеньки, помогая сесть в седло.

– Прощай, сестрица! – крикнула она, когда Сара бросила кобылу с места в галоп и помчалась через лужайку.

Ассам увидел приближавшуюся Сару и закричал стражам, чтобы те закрыли ворота, но Сара мчалась прямо на него, и ему пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы не очутиться под копытами. Кобыла вырвалась за ворота и устремилась к лесу. Сара повернула ее на тропу, что шла к югу, через пальмовую рощу, к руинам старого монастыря.

– Пожалуйста, Том, подожди, – шептала она.

Ветер уносил ее слова, трепал ее длинные волосы, и они развевались за спиной девушки, словно некий флаг.

– Прошу, подожди меня, милый, я спешу…

Она гнала кобылу что есть сил, и пальмы по обеим сторонам тропы как будто сливались в сплошную массу.

У входа в монастырь Сара остановила лошадь на полном скаку. Кобыла тревожно заплясала и вскинула голову, нервно потея: она не привыкла к такому грубому обращению.

– Том! – закричала Сара, и ее голос эхом разнесся между древними стенами, отвечая ей насмешкой. – Том!

Он ушел, подумала Сара. Пока кобыла пятилась и кружила под ней, девушка наклонилась в седле и внимательно всмотрелась в мягкую землю. Она увидела свежие следы Тома, идущие с берега, и утоптанное место у ворот, где он шагал взад-вперед, ожидая ее. Потом, когда его терпение иссякло, он отправился обратно к берегу – об этом говорили отпечатки его ног.

– Том! – в отчаянии кричала Сара.

Она повернула кобылу на узкую тропку сквозь подлесок. Ветки хлестали ее по ногам, но наконец она вырвалась на белый коралловый песок, и перед ней раскинулась прозрачная лагуна.

Сара увидела на краю воды след от киля фелюги, а посмотрев вдаль, заметила и маленькое суденышко. Оно медленно двигалось к проходу между рифами, примерно в полумиле от берега. Том стоял на корме с длинным бамбуковым шестом в руках, направляя лодку между подводными камнями.

– Том! – закричала Сара, размахивая руками. – Том!

Но ветер шумел листвой пальм, и прибой кипел на рифах, заглушая ее голос. Маленькая фелюга упорно уходила, а Том не оглядывался.

Сара погнала кобылу в воду, и хотя сначала та заупрямилась, но все же была лошадкой, приученной к водным играм, и в конце концов двинулась вперед, пока вода не дошла до ее плеч, а юбка и сапоги Сары насквозь не промокли. Но фелюга двигалась куда быстрее и все удалялась и удалялась.

– Том! – в отчаянии кричала Сара.

А потом выхватила из-за пояса второй пистолет и выстрелила в небо.

Выстрел показался ей слабым хлопком на фоне бесконечности моря и ветра.

– Он не услышал!..

Но звуку просто понадобилась долгая секунда, чтобы долететь до лодки, а потом Сара увидела, как выпрямилась далекая фигура Тома и он обернулся.

– Ох, слава богу!

Сара чуть не зарыдала от облегчения.

Ловким толчком шеста Том развернул фелюгу обратно, и она заскользила через лагуну.

– Где ты была? Что случилось? – закричал он, подойдя ближе.

– Гай узнал о тебе и Уильяме! – крикнула в ответ Сара. – Он поехал в форт за солдатами! Они хотят схватить тебя и отобрать корабль!

Она увидела, как окаменело лицо Тома, но он ничего больше не сказал, подводя фелюгу вплотную к кобыле. Потом, отложив шест, потянулся к Саре и, обхватив ее за талию, поднял из седла и поставил на палубу.

– Моя сумка! – выдохнула она.

Том выхватил из-за пояса кинжал и перерезал веревки, которыми сумка была привязана к луке седла.

Втащив мешок в лодку, он хлопнул кобылу по крупу, и та повернулась и пошла обратно к берегу. Том снова взялся за шест, и фелюга опять поплыла к проходу в кораллах.

– Давно Гай уехал в форт? – спросил Том. – Сколько у нас времени?

– Совсем мало. Он выехал из консульства больше двух часов назад.

– Встань к фалу, – мрачно приказал Том. – Нам придется поднять парус прямо сейчас.

Латинский парус сначала вяло захлопал, потом наполнился потоком муссона. Фелюга резко накренилась и помчалась к проходу в рифах. Она легко проскользнула между ними, и как только вода под килем стала синей, Том встал к рулю и повел лодку вокруг мыса к порту, где стояла на якоре «Ласточка».

– Рассказывай все! – велел он.

Сара подошла к нему, и Том обнял ее за талию.

– Как Гай узнал?

– Вчера пришел корабль…

– «Апостол»! – воскликнул Том. – Этого следовало ожидать.

Он внимательно слушал подробный рассказ Сары.

Когда она замолкла, Том пробормотал:

– Господь вовремя нас предостерег.

И посмотрел вперед, на открывшийся перед ними залив Занзибара, где безмятежно качалась на волнах «Ласточка».

– Слава богу! До нее еще не добрались! – с жаром воскликнул он.

Но как раз в этот момент они оба увидели, как целая флотилия маленьких лодок, не меньше дюжины, отошла от каменного причала под крепостью и направилась через залив к кораблю.

Том заслонил глаза ладонью от солнца и через милю разделявшей их воды всмотрелся в первую лодку. Он узнал высокую худую фигуру в шляпе с плюмажем, что стояла на носу.

– Гай совсем как борзая, почуявшая лисицу…

Первое суденышко низко сидело на воде под грузом вооруженных людей, набившихся в него. Остальные лодки флотилии выглядели точно так же.

– Он прихватил с собой не меньше сотни султанских мерзавцев, – решил Том. – Боится упустить шанс.

Он посмотрел на мачту и прикинул силу и направление ветра, ощущая его щекой. Том уже достаточно долго плавал на этой лодке, чтобы узнать все ее слабые стороны и способ, позволяющий выжать из нее всю возможную скорость.

– Подстегнем ее немножко! – крикнул он Саре.

Она бросилась к гику. Фелюге понравилось ее прикосновение, и суденышко сразу прибавило ходу.

– Получится почти вровень… – Том присмотрелся к первой лодке и примерно рассчитал разницу в скорости и курсе. У фелюги имелось преимущество в направлении ветра, но Гай находился ближе… Однако его лодка шла медленнее из-за перегрузки. Том сомневался, что лодки с солдатами смогут одновременно подойти к кораблю, – слишком велик был их разброс. С другой стороны, фелюге следовало проскочить прямо перед носом дау Гая…

Том прищурился, оценивая взаимный курс.

– Нам придется пройти на расстоянии выстрела из мушкета перед первой лодкой, – сказал он Саре. – Придвинь все сети и ящики для рыбы к правому борту и спрячься за ними. Ложись на палубу.

– А как же ты? – в тревоге спросила Сара.

– Я разве тебе не говорил? Меня пули не берут! – усмехнулся Том. – А кроме того, все арабы очень плохо стреляют.

Если бы Сара не любила его так сильно, на нее произвело бы больше впечатления такое отношение к опасности.

– Мое место – рядом с тобой, – упрямо сказала она, пытаясь выглядеть такой же храброй, как Том.

– Твое место там, где я сказал. – Лицо его отразило суровую и холодную решительность. – Ложись на палубу, женщина!

Сара ни разу еще не видела его таким, и это сбило ее с толку. Она поняла, что послушно выполняет его приказ, и только когда уже растянулась на вонючей палубе, оказавшись под защитой сетей и тяжелых деревянных ящиков, к ней начало возвращаться чувство независимости.

«Я не должна так скоро позволять ему брать надо мной верх», – предостерегла она себя.

Но ее мысли были прерваны криками вдали. Арабы в первой лодке увидели маленькую фелюгу, мчавшуюся им наперерез. Дау угрожающе накренилось, когда все они сгрудились у поручней, громко крича и жестикулируя, и принялись размахивать длинноствольными джезайлами.

– Стой!

Голос Гая едва доносился сквозь ветер, но все же они очутились уже достаточно близко, чтобы Том мог отчетливо видеть мрачное, злобное лицо брата.

– Остановись немедленно, Том Кортни, или я прикажу моим людям стрелять в тебя!

Том засмеялся и весело помахал рукой:

– Помочись против ветра, милый братец, и все полетит тебе в лицо!

Расстояние между ними не достигало и сотни ярдов, и пистолетная пуля вполне могла преодолеть его. Гай закричал что-то арабам, столпившимся на открытой палубе дау, показывая обнаженным мечом в сторону фелюги. Те тут же направили на нее мушкеты, и Тома, несмотря на всю его браваду, охватил страх, когда он увидел ряд ружей, нацеленных на него.

– Огонь! – взревел Гай, взмахнув мечом.

Раздался грохот одновременных выстрелов, и густой белый пороховой дым ненадолго скрыл дау.

Воздух вокруг Тома наполнился свистом и жужжанием летевших пуль, тяжелые свинцовые шары выбивали фонтанчики из воды вокруг фелюги и ударялись в ее борта, рассыпая щепки.

Том почувствовал, как что-то дернуло за рукав его рубашки, и, когда посмотрел туда, увидел дырку в ткани и тонкую струйку крови от поверхностной раны на бицепсе.

– Том, ты в порядке? – тревожно спросила Сара, лежавшая почти у его ног.

Том снова засмеялся и немного повернулся, так чтобы она не увидела кровь на его рукаве.

– Я же говорил, они не умеют стрелять.

Он сорвал с головы шляпу и насмешливо помахал ею брату. Но от этого движения несколько капель алой крови упали на грязную палубу.

Увидев кровь, Сара побледнела. И тут же без колебаний вскочила и метнулась на корму.

– Вернись! – заорал Том. – Это настоящие пули! Тебя могут убить!

Оставив без внимания его слова, Сара встала прямо перед ним, закрывая Тома своим телом. Она сбросила с плеч шаль и встряхнула головой, чтобы волосы развевались, как знамя на ветру.

– Стреляй! – закричала она. – Стреляй в меня, если посмеешь, Гай Кортни!

Они уже находились достаточно близко, чтобы видеть разочарование и ярость на лице Гая.

– Уйди, Сара! – крикнул он. – Если тебя ранят, сама будешь виновата!

Том попытался столкнуть Сару на палубу, но она обхватила его за шею обеими руками и прилипла к нему. Ее лицо раскраснелось от злости.

– Если тебе нужен твой брат, придется сначала убить меня! – пронзительно кричала она Гаю.

На лице Гая отразилась неуверенность. Он оглянулся на солдат. Они торопливо перезаряжали мушкеты и джезайлы. Том видел, как двигаются их шомполы, которыми они забивали новые пули в стволы.

Даже опытный стрелок нуждался в двух полных минутах на перезарядку, и к тому времени, когда арабы оказались готовы к новому залпу, лодки сошлись уже предельно близко, фелюга пересекала курс дау.

Самые быстрые стрелки уже приготовились стрелять. Четверо из них одновременно вскинули ружья, целясь в пару на корме фелюги.

Гай все еще колебался, но наконец его мрачное лицо скривилось, и он ударил мечом по ружью ближайшего солдата и закричал по-арабски:

– Стой! Не стрелять! Вы заденете женщину!

Один солдат не обратил на это внимания и выстрелил. Взвился клуб голубого дыма, пуля ударилась в румпель под рукой Тома.

– Прекратить! – в бешенстве заорал Гай и ударил мечом по руке стрелка.

Выплеснулась яркая кровь, мужчина схватился за раненую руку и попятился.

– Прекратить!

Гай повернулся к остальным, и они с большой неохотой один за другим опустили ружья. Фелюга проскочила перед дау и начала удаляться.

– Ты пока что не выиграл, Том Кортни! – закричал им вслед Гай. – С этой минуты здесь все против тебя! И однажды ты мне заплатишь за все, я об этом позабочусь! Клянусь!

Том, не обращая внимания на затихавшие вопли брата, смотрел вперед. «Ласточка» находилась уже в кабельтове впереди, но стрельба насторожила ее команду. Матросы высыпали на палубу и забрались на ванты. Неду Тайлеру не понадобилось приказа, чтобы снять корабль с якоря.

Сара обняла Тома за талию и посмотрела назад, на массу мелких лодок, тащившихся следом за ними.

– Вот это было здорово! – воскликнула она, сверкая глазами.

– Напрасно ты так наслаждаешься собой, мелкая хулиганка. – Том прижал ее к себе. – Ты не подчинилась прямому приказу.

– Тебе надо научиться приказывать строже, – усмехнулась Сара. – Потому что такое может снова когда-нибудь случиться.

И она тут же занялась делом. Кинжалом Тома она отрезала разорванный рукав рубашки и этим же рукавом перевязала свежую рану на его руке, остановив кровотечение. Тем временем они быстро подходили к «Ласточке», и Том сказал ей:

– Оставь на потом. Приготовься прыгнуть.

На палубе сторожевого шлюпа вовсю щелкал кабестан, Нед Тайлер поднимал якорь; и как только его лапы оторвались от дна, шлюп откликнулся на это и начал двигаться. Сара подобрала юбки и заткнула их за пояс, обнажив ноги, и встала у поручней.

Том увидел над собой голову Эболи. Как только корпуса судов соприкоснулись и Том опустил парус, Эболи спрыгнул на лодку, как огромная черная пантера, бросившаяся на газель с ветки дерева. Его босые ноги ударились о палубу, когда он очутился рядом с Сарой. Он поднял ее на руки, и Сара успела недовольно взвизгнуть, но Эболи сразу прыгнул обратно, ухватился за подвесной трап и понес девушку на палубу «Ласточки».

Том схватил кожаный мешок, лежавший на палубе фелюги, и перескочил через узкую полоску воды, разделявшую суда; следом за Эболи он полез вверх по веревочному трапу. Фелюга, освободившись, отправилась своим путем. Когда Том перекинул ногу через поручень, Нед Тайлер, стоявший у руля, торжественно отсалютовал ему.

– Добро пожаловать на борт, капитан, – сказал он.

– Спасибо, мистер Тайлер. Я не вижу причин, чтобы здесь задерживаться. Приведи корабль к ветру, будь любезен.

Он бросил мешок Сары на палубу и пошел на корму. Когда «Ласточка» развернулась, дау с Гаем находилось в двух сотнях ярдов позади и продолжало двигаться, но сторожевик уходил так быстро, что дау казалось стоящим на якоре.

Гай опустил обнаженный меч, его плечи удрученно ссутулились, лицо искривилось от разочарования и ненависти.

Когда арабы увидели, что Том поднялся на палубу корабля, они уже не могли сдерживаться и открыли бешеный огонь, но Гай словно и не заметил этого. Он полностью сосредоточился на своем близнеце.

Они смотрели друг на друга, пока суда медленно расходились.

Сара подошла к Тому и встала рядом с ним. Рука об руку они смотрели на лодку, пока высокая фигура Гая не превратилась в неразличимую точку. А потом «Ласточка» обошла оконечность мыса, оставив в прошлом залив Занзибара, и дау пропали из виду.

* * *

Дориан Кортни наконец поднялся. Он долго стоял на коленях, молясь Богу своих предков. Не спеша подойдя к краю утеса, он наклонился, чтобы поднять камешек, привлекший его внимание. Облизнув камешек, Дориан повернул его к солнцу. Это оказался розовый агат, пронизанный светло-голубыми слоями и увенчанный кристаллом алмазной чистоты. Он поражал красотой.

Дориан протянул руку и выпустил камень из пальцев, а потом наблюдал, как тот падает с высоты в пять сотен футов вдоль отвесной стены утеса. Камень пропал с глаз еще до того, как ударился о воду внизу. И ни всплеска, ни ряби не появилось на поверхности, никаких знаков того, что нечто столь прекрасное вообще существовало. И вдруг, впервые за почти семь лет, Дориан подумал о маленькой Ясмини, точно так же бесследно исчезнувшей из его жизни.

Порыв ветра раздул на нем просторную одежду, но Дориан уверенно стоял на широко расставленных ногах, не боясь пропасти перед собой. Справа от него уходила вверх голая красная скала, расколотая узкой долиной. В ее глубине виднелись пальмы, кое-как цеплявшиеся за камни, и дальше – крыши и белые купола деревни Шихр. Те, с кем пришел сюда Дориан, разбили лагерь дальше в долине, среди невысоких деревьев колючей акации и пальм. Голубые дымки костров поднимались прямо вверх, пока не добирались до того уровня, где уже с вершин утесов дул ветер, и тогда уплывали в сторону запретных гор и дюн пустыни.

Заслонив ладонью глаза от солнца, Дориан посмотрел на море. Корабли уже подошли ближе. Четыре больших дау с высокими бортами и плетеными парусами. Флотилия принца аль-Малика. Их было видно с самого рассвета, но теперь им мешал встречный ветер.

Дориан прищурился, оценивая их продвижение, и понял, что пройдет еще много часов, прежде чем они дойдут до бухты и встанут на якорь у берега.

Дориан горел нетерпением и беспокойством. Он уже давно не видел принца, своего приемного отца. Отвернувшись, Дориан направился назад, выбрав тропу, что вела к древней гробнице. Она находилась на гребне этого скалистого мыса, ее купол побелел за сотню лет на пустынном солнце.

Аль-Аллама и шейхи Соара все еще молились, расстелив коврики в тени гробницы и повернувшись лицами в сторону священного города, что находился за сотни миль к северу, по другую сторону сожженной солнцем земли. Дориан замедлил шаг. Он не хотел приближаться к ним, пока не закончилось поклонение.

В Соаре не знали, что Дориан не мусульманин. По распоряжению принца он скрывал это ото всех все то время, что жил здесь. Если бы они узнали правду, поняли, что он неверный, они бы не приняли его в свое племя с такой готовностью. Они верили, что Дориан подвержен какому-то наказанию и потому не может молиться вместе с общиной, а должен выражать свою преданность Аллаху в одиночестве. И в часы молитвы он всегда уходил в пустыню.

А в одиночестве Дориан молился Богу отцов, стоя на коленях в диком краю, но со временем слова давались ему все труднее. Постепенно его одолевало странное чувство: ему казалось, что Бог забыл о нем. Дориан терял веру своего детства и впадал в растерянность.

Он остановился на гребне скалы, глядя на людей, простиравшихся на земле в тени мечети. Уже не в первый раз Дориан позавидовал их нерушимой вере.

Он ждал в отдалении, пока они не закончили молитву и не начали расходиться. Большинство сели на лошадей и поехали по тропе к деревне внизу. Вскоре у гробницы остались лишь два человека.

Батула, копьеносец Дориана, ждал его с двумя верблюдами, сидя на корточках с неистощимым терпением; он прятался в той тени, которую отбрасывали животные. Бронзовый боевой щит был привязан к седлу ездового верблюда Дориана, а в кожаном креплении держались его джезайл и длинное копье, чей наконечник сверкал на солнце. Все это являлось обычным снаряжением пустынного воина.

Аль-Аллама тоже ожидал Дориана, спрятавшись от ветра за выступом красной скалы. Дориан повернул в его сторону.

В бороде муллы уже появились первые седые пряди, но морщин на лице не наблюдалось, и, несмотря на долгие месяцы трудной верховой езды и скудной пищи, жира на нем не убавилось. Он склонил голову набок, наблюдая за тем, как к нему приближается аль-Салил, Обнаженный Меч.

Аль-Салил уже сильно вырос, и под слоями просторной одежды пряталось крепкое и худощавое тело, которое закалилось в пустыне. Он шел плавно, как верховой верблюд, а в развороте его плеч и в том, как он держал голову, ощущалась властность.

– Имя ему удачно выбрали, – пробормотал аль-Аллама себе под нос.

Когда Дориан подошел к нему, мулла жестом предложил юноше сесть рядом, и тот опустился на камень. Ноги сами собой согнулись под ним, он сел легко и грациозно, как соары, положив на колени меч в кожаных с серебром ножнах. Лицо Дориана скрывалось под длинным головным шарфом, свободно лежавшим на носу, губах и подбородке, и виднелись только глаза. Острые, зеленые и яркие, они, несмотря на пустынный песок и жару, не наливались кровью.

Дориан медленно размотал скрывавший лицо шарф и улыбнулся мулле.

– Хорошо, что вы вернулись. Я скучал, святой отец, – сказал он. – Тут совершенно не с кем спорить, моя жизнь стала скучной.

– Скучной? – Аль-Аллама скрыл улыбку. – Это не то, что шейхи поведали мне о твоем пребывании у них. Шестнадцать врагов, уничтоженных твоим собственным копьем!

Дориан погладил молодую бородку: рыжие волосы кучерявились под его пальцами и едва слышно потрескивали в сухом воздухе пустыни, сияя, словно только что выкованная медь.

– Оттомана легко убить, – произнес он неодобрительно, но улыбка осталась на его губах.

Аль-Аллама всмотрелся в Дориана. «Он все так же обаятелен, как тот ребенок, которого я встретил на острове Дверь Шайтана», – подумал мулла. Но все же он видел, что мальчик изменился. Аль-Аллама изучил взглядом высокий лоб ученого, противоречащий твердой линии рта и подбородка, говоривших о силе воина и повелителя.

– Зачем вы меня привезли сюда, святой отец? – спросил Дориан, наклоняясь вперед, чтобы заглянуть в лицо мулле. – У вас ведь всегда есть причина.

Аль-Аллама улыбнулся и ответил Дориану вопросом:

– Ты знаешь, чья это гробница?

Дориан посмотрел вверх, на истрепанный временем купол и осыпающиеся стены.

– Какого-то святого человека, – ответил он.

Таких древних гробниц он видел уже множество; некоторые из них находились в разбросанных по внутренним землям оазисах, другие – на таких вот скалистых утесах вдоль оманского побережья Южной Аравии.

– Верно, – согласился аль-Аллама. – Святого человека.

– Я не могу прочесть его имя, – сказал Дориан.

Большую часть надписей на стене давно стер песок, приносимый ветром. А надписей там было много; частично они выглядели как цитаты из Корана, но другие Дориан узнать не мог. Возможно, там перечислялись деяния захороненного тут человека.

Аль-Аллама встал и обошел гробницу, останавливаясь, чтобы прочесть то, что еще можно было разобрать. Через мгновение Дориан тоже поднялся и последовал за ним.

– Здесь цитаты из высказываний святого, который лежит внутри. Возможно, кое-что покажется тебе интересным. – Аль-Аллама показал на верхнюю часть стены.

Дориан с трудом прочитал вслух:

– «Сирота, который приходит из моря…»

Аль-Аллама одобрительно кивнул.

– «С языком и короной пророка…» – Дориан остановился. – Дальше не могу прочитать. Слишком все стерлось.

– «С языком и короной пророка, но с тьмой в языческом сердце», – помог ему мулла.

Подойдя ближе к стене, Дориан снова всмотрелся в буквы и продолжил:

– «Когда свет наполнит языческое сердце, он соберет вместе пески пустыни, что разделены, и, справедливый и благочестивый, как отец, поедет на спине слона».

Дориан повернулся к аль-Алламе:

– Что это такое? Это ведь не из Корана? Похоже на стихи, но я не вижу в них смысла. Что такое язык и корона пророка? Как у сироты может быть отец? Почему спина слона?

– Пророк был увенчан красными волосами, его язык – арабский, священный язык, – сказал аль-Аллама. – Во дворце Маската стоит Слоновий трон Омана, вырезанный из могучих бивней. Я оставлю тебя подумать обо всем этом, даже если смысл пророчества на первый взгляд неясен. И если применишь сказанное к непонятливому ученику аль-Салилу, то, возможно, найдешь ответ к загадке святого Таймтайма.

– Таймтайм! – воскликнул Дориан. – Так это его гробница?

Он уставился на полустертую надпись, и теперь ему удалось различить имя святого, словно некую фигуру, видимую сквозь темный туман.

– Значит, это то самое пророчество! Те самые слова, которые определили мою жизнь…

Дориан ощутил нечто вроде благоговения, но оно смешивалось с гневом и негодованием, ведь его лишили слишком многого, заставили страдать из-за нескольких мистических слов, написанных давным-давно и теперь почти неразборчивых. Ему хотелось бросить вызов этому пророчеству, отвергнуть его, но аль-Аллама уже уходил по тропе вниз, в долину, оставив Дориана в этом пустынном месте лицом к лицу с его судьбой.

Дориан просидел там много часов. Время от времени он принимался гневно расхаживать вдоль стен гробницы, ища другие надписи, разные кусочки знания.

Он читал их вслух, испытывая слова скорее на вкус, чем на смысл, пытаясь отыскать в них скрытое значение.

Иногда он садился на корточки и изучал какое-нибудь отдельное слово или фразу, потом снова вскакивал и начинал ходить или возвращался к той надписи, которую показал ему аль-Аллама.

– Если я действительно тот сирота, о котором ты говорил, то ты ошибся, старина. Такого никогда не случится. Я христианин. И никогда не приму ислам. – Его возражения пророчеству древнего святого звучали как вызов. – Я никогда не сведу вместе пески пустыни, что бы ты ни подразумевал под этим.

Голос Батулы нарушил его размышления.

– Корабли! – Оруженосец показал вниз, на воду. – Входят в бухту.

Батула уже вел верблюдов к началу тропы.

Дориан пустился бегом, легко догнав их. Он окликнул свое животное:

– Ибрисам! Шелковый Ветерок!

При звуке его голоса верблюдица повернула голову и посмотрела на Дориана большими темными глазами в двойной оправе ресниц. И мягко, нежно заворчала, приветствуя его.

Это была благородная караванная красавица. Дориан без усилий взлетел в седло, находящееся в семи футах над землей. Он коснулся шеи верблюдицы концом длинной палки и передвинулся вперед в мягком седле из тончайшей кожи, украшенном галунами и кистями разных цветов. С боков были приторочены плетеные седельные сумки, расшитые серебряными звездами.

Ибрисам, откликнувшись на его прикосновение и движение, зашагала вперед элегантной мягкой походкой; она способна была нести своего любимого хозяина по восемнадцать часов без отдыха, одолевая каждый час по десять миль.

Верблюдица привязалась к Дориану, как преданная собака. После целого дня путешествия через жуткие пески она не засыпала, если Дориан не ложился рядом с ней.

Несмотря на жажду или голод, она могла оторваться от питья или еды, чтобы подойти к Дориану и ткнуться в него мордой, выпрашивая ласку.

Они быстро спустились по тропе, обогнав Батулу до того, как очутились на дне долины. Весь лагерь уже гудел, верблюды ревели, люди кричали и смеялись, стреляли в воздух, спеша через рощи к берегу. Ибрисам несла Дориана во главе этой дикой процессии по золотому песку к краю воды.

Когда принц аль-Малик ступил на сушу, Дориан первым приветствовал его. Он не закрыл лицо шарфом, когда упал на колено и поцеловал край одежды принца.

– Пусть все твои дни сияют золотом славы, повелитель. Слишком долго мои глаза тосковали, не видя твоего лица.

Принц поднял его на ноги и заглянул в лицо:

– Аль-Салил! Я бы не узнал тебя, если бы не цвет твоих волос.

Он обнял Дориана, прижал к груди:

– Теперь я вижу, что все доклады, что я получал, говорили правду. Ты действительно стал мужчиной.

После этого принц повернулся к шейхам Соара, и те окружили его.

Обняв всех по очереди, принц медленно зашагал к долине, и люди двинулись за ним. Пустынные воины устилали путь перед ним пальмовыми листьями и призывали благословения на его голову, целуя край его одежды и паля в воздух из джезайлов.

Кожаный шатер, достаточно большой, чтобы вместить сотню человек, уже стоял рядом с колодцем в тенистой роще.

Его боковые полотнища были подняты, чтобы вечерний ветер с моря навевал прохладу; песчаный пол закрывали ковры и подушки. Принц уселся в центре, а шейхи расположились вокруг него. Рабы принесли кувшины с колодезной водой, чтобы все омыли руки. Потом подали огромные бронзовые блюда с едой – это были горы желтого риса, залитого расплавленным маслом из верблюжьего молока, и душистое баранье рагу со специями.

Аль-Малик взял правой рукой по кусочку с каждого блюда. Что-то он попробовал сам, что-то предложил сидевшим вокруг людям. Это была высокая честь, оказанная им, знак благоволения принца, и эти жесткие, суровые воины, которые и сосчитать не могли боевые шрамы на своих телах и лицах, смотрели на него с уважением и любовью, как дети на отца.

Когда все поели, принц жестом приказал вынести все еще полные блюда наружу, для рядовых воинов, сидевших на корточках под открытым небом, чтобы и они могли разделить этот пир.

Красное солнце потихоньку скрылось за холмами, на темнеющем пустынном небе загорелись звезды. Все снова омыли руки, рабы принесли кальяны.

Стенки шатра опустили, шейхи придвинулись ближе к принцу, передавая друг другу костяные трубки кальянов. Густые облака дыма турецкого табака заклубились вокруг их голов. И в желтом свете масляных ламп начался разговор.

Первый, кому дали слово, сказал:

– Порте выслал армию в пятнадцать тысяч человек, чтобы захватить Маскат. Якуб открыл перед ними ворота города.

Благородный Порте, могучий властитель турецкой Оттоманской империи, находился в далеком Стамбуле. Старший брат аль-Малика, аль-Узар ибн Якуб, слабый и беспутный калиф Омана, наконец капитулировал перед Оттоманом, даже не пробуя сражаться. Никто не ведал, какие взятки и заверения он получил, но он приветствовал армию Порте в своем городе, и теперь свобода и независимость всех пустынных племен подверглись страшной опасности.

– Он предатель! Аллах тому свидетель! Он всех нас продал в рабство! – заявил другой шейх.

Все мужчины зарычали, как львиный прайд, и уставились на аль-Малика.

– Он мой брат, и он мой калиф, – сказал принц. – Я связан с ним клятвой.

– Видит Бог, он больше не правитель Омана! – возразил какой-то шейх. – Он стал игрушкой Порте!

– И он, переспавший с тысячью мальчиков, теперь превратился в подстилку турок! – согласился другой. – Из-за его предательства и вы, и все мы освободились от клятвы верности!

– Возглавь нас, могучий повелитель! – настаивал еще один. – Мы твои люди. Поведи нас к воротам Маската, мы поможем тебе выгнать оттоманов, мы возведем тебя на Слоновий трон Омана!

Шейхи говорили один за другим, и все повторяли одно и то же.

– Мы умоляли тебя приехать к нам. А теперь молим вести нас!

– Мы – весь Соар – приносим тебе клятву. Мы соберем три тысячи копий, чтобы последовать за тобой.

– А как же другие племена? – спросил принц, не спеша принимать столь крайнее решение. – Что будут делать Авамир и Байт-Имани? Что скажут Байт-Катир и Харасис?

– Мы не можем говорить за них, – ответили шейхи. – Потому что между нами и многими из них – кровная вражда. Но их шейхи ждут тебя в песках. Иди к ним, и по Божьей воле они тоже поднимут боевые копья и поскачут с нами в Маскат.

– Скажи нам свое решение! – просили шейхи. – Скажи нам свое решение, и мы тут же принесем тебе клятву!

– Я поведу вас, – ответил принц негромко и просто.

Обветренные темные лица осветились радостью. Один за другим шейхи опускались перед принцем на колени и целовали его ногу. Когда он протягивал изогнутый кинжал, они касались стали губами. Потом подхватили принца под руки, подняли и вывели из шатра туда, где при лунном свете ожидали воины.

– Это новый калиф Омана! – закричали шейхи своим людям.

Те принялись выкрикивать клятвы преданности и палить в воздух. Загремели военные барабаны, зловеще загудели горны из бараньих рогов, и их звуки отдавались эхом от темных утесов над рощей.

В общем радостном шуме Дориан подошел к своему отцу и обнял его.

– Я и мои люди готовы проводить тебя на встречу с шейхами Авамирата и Мухайда.

– Тогда вперед, сын мой, – согласился принц.

Дориан быстро направился через рощу, крича своим воинам:

– В седла! Выезжаем!

Все побежали к верблюдам, зовя их по именам, и вскоре вся долина заполнилась шумом, когда лагерь стали сворачивать.

Верблюды ревели и мычали, когда на них грузили кожаные бурдюки с водой, шатры разбирали и упаковывали…

Еще до восхода молодой луны, в прохладе ночи, все оказались готовы отправиться в путь – длинная колонна людей в длинных балахонах, с замотанными лицами, на высоких животных. Принц ехал на золотисто-кремовой верблюдице. Когда он сел в седло, Дориан приказал ей подняться. Верблюдица с ворчанием расправила ноги. Аль-Малик держался на ней легко: он родился в пустыне и был воином с детства, и теперь, сидя на ездовом животном, представлял собой благородную картину.

Дориан выслал вперед авангард из двадцати воинов, а сзади оставил отряд прикрывать тылы. Сам он поехал рядом с принцем, когда колонна двинулась по долине, направляясь в пустыню.

Шли они быстро; верблюды были нагружены не слишком тяжело, кроме бурдюков с водой. Отряд вышел из долины, и впереди раскинулась пустыня, бесконечная и неподвижная; вдали на севере виднелись пурпурные очертания холмов, а к ним тянулись серебристые песчаные дюны. Над ползущей по пескам змеей людей и животных раскинулось ослепительное звездное поле, словно заросли диких маргариток, омытых дождем. Песок приглушал топот широких верблюжьих лап, в воздухе едва слышно раздавалось только потрескивание кожаной упряжи да время от времени чей-то голос тихо предупреждал:

– Осторожно! Яма!

Дориан ехал непринужденно, его убаюкивала ритмичная поступь Ибрисам и однообразие бесконечных пустынных миль. Темные холмы вокруг рождали странные, причудливые тени, полные тайн, а звезды и полумесяц освещали дорогу.

Дориан посматривал на небо – не только для того, чтобы следить за направлением в темноте, но и потому, что его завораживал древний рисунок созвездий и его неколебимое движение по небесному своду.

Странно, но сейчас он ощущал себя ближе к прошлому; он как будто все еще чувствовал рядом с собой Тома. Они столько ночей провели вместе под звездным пологом, когда еще мальчишками плавали на старом «Серафиме», когда вместе сидели в гнезде на мачте… И Эболи, Большой Дэниел и Нед Тайлер учили их, называя имена созвездий и показывая все путеводные звезды навигаторов, и теперь Дориан шептал их вслух. Так много арабских названий: Аль-Нилам, Аль-Нитак, Минтака, Сайл… Находясь в обществе человека, ставшего ему отцом, и всех этих диких воинов, которыми он командовал, Дориан размышлял о древнем пророчестве святого Таймтайма, которое сам видел начертанным на осыпавшихся стенах гробницы старого мудреца. Постепенно его охватило почти религиозное чувство некой неизбежной судьбы, ожидавшей его здесь, под небом пустыни.

Они остановились после полуночи, когда великий Скорпион лежал над самыми каменистыми холмами. Один из шейхов Соара подошел к принцу, чтобы попрощаться с ним и повторить свои клятвы.

– Я соберу всех своих людей, – сказал он аль-Малику. И пообещал: – Еще до полнолуния мы будем ждать тебя у колодцев Ма-Шадида, пять сотен копий.

Они провожали взглядом его верблюда, быстро уходившего на восток; наконец он затерялся в пурпурных тенях, и тогда они отправились дальше. Еще дважды за ночь шейхи отделялись от общей колонны и, получив благословение принца, ускользали в пески, дав обещание снова встретиться с ним у колодцев Ма-Шадида в полнолуние.

Они шли и шли, пока не наткнулись на целую поляну сочной захры, выросшей здесь несколько месяцев назад, когда гроза залила водой небольшой кусок пустыни. Тогда путники остановились и предоставили верблюдам пастись, а сами нарезали снопы растений, потому что это была лучшая пища для верблюдов, ее высоко ценили. Когда снопы нагрузили на животных, то снова отправились в путь и шли до тех пор, пока рассвет не раскрасил восточный горизонт розовыми и оранжевыми полосами.

Тогда отряд вновь остановился, на этот раз чтобы поставить лагерь, распрячь верблюдов и накормить их собранной захрой. После этого сварили кофе и приготовили еду на дымных кострах из сухого верблюжьего помета. Поев, все улеглись, закутавшись в свои одежды. И спали все часы одуряющей жары, когда камни, казалось, танцевали в горячем воздухе. Дориан лежал рядом с Ибрисам, укрывшись в ее тени от изнуряющего солнца, и бурчание в ее животе и шорох челюстей, когда она пережевывала жвачку, были знакомыми и успокаивали.

Дориан отлично выспался и проснулся вечером, когда воздух немного остыл.

Отряд поднялся, готовясь к долгому ночному переходу. Дориан выслал вперед небольшой патруль во главе с Батулой, чтобы разведать дорогу. Потом сел на Ибрисам и вернулся к концу колонны, чтобы убедиться: никто их не преследует.

Это являлось необходимостью в этих суровых, враждебных землях, где племена жили в состоянии постоянной кровной вражды и войны, где налеты для захвата верблюдов и женщин были обычной частью пустынной жизни, а бдительность и настороженность стали сутью человеческого существования.

Дориан убедился, что за колонной все чисто. И повернул обратно, заставив Ибрисам бежать быстрее. Вскоре он догнал колонну.

После полуночи они подошли к горьким колодцам у Гхайл-Ярнин. Там уже был разбит небольшой лагерь Соара, и люди выбежали из шатров и окружили верблюдицу принца, радостно крича и стреляя в воздух.

Здесь, под пальмами у Гхайл-Ярнина, они стояли два дня. Вода в здешних колодцах содержала столько соли, что пить ее можно было, лишь смешав с верблюжьим молоком. К тому же мужчинам приходилось спускаться глубоко вниз, чтобы достать ее, и они выносили воду на поверхность в кожаных мешках, чтобы напоить верблюдов. После долгого пути без воды верблюды пили с удовольствием. Ибрисам выпила за несколько часов двадцать пять галлонов.

Здесь отряд покинули последние шейхи Соара – они тут же рассыпались по пустыне, чтобы найти своих людей. Принц аль-Малик остался только с небольшим отрядом Дориана, и им предстояло пройти последнюю часть пути перед встречей с Авамиром у колодцев Мухайда.

Им понадобилось еще три ночи, чтобы пересечь соленые пустоши, и лишь тогда они добрались до холмов Шайи. Даже в лунном свете земля здесь оставалась белой как снег, и лапы верблюдов оставляли темные следы на этой сияющей поверхности.

На третье утро они увидели далеко впереди холмы, бледную голубую линию, изломанную на фоне рассвета, как зубы тигровой акулы. Они остановились на день в русле пересохшей реки, где колючие кусты давали небольшую защиту от солнца. Прежде чем лечь спать, Дориан поднялся на берег русла, чтобы рассмотреть далекие холмы.

Холмы Шайи отмечали границу между территориями Соара и Авамира. Дориан отметил вершину, похожую на бойницу крепости. Соары называли ее Башней Колдуньи. Возле нее находился перевал, который и должен был вывести их на территорию Авамира.

Дориан удовлетворенно улыбнулся: он привел отряд через равнину, на которой не имелось никаких троп и дорог, прямо к перевалу. Он спустился в сухое русло, чтобы поискать клочок тени и отдохнуть.

Этим вечером, когда колонна уже была готова продолжить переход, Дориан, как обычно, вернулся назад, чтобы проверить все. В полумиле от лагеря он увидел след незнакомого верблюда. К этому времени Дориан уже успел приобрести некоторый опыт в подобных делах и знал следы каждого животного из их отряда. А эти следы говорили о том, что неведомый всадник явился с запада и пересек их путь. Дориан видел, что всадник спешивался и изучал их следы, потом снова сел в седло и двигался за ними почти две мили, прежде чем повернул в сторону и удалился к низкому сланцевому холмику, торчавшему на соляной равнине будто слоновий горб. За этим укрытием он оставил верблюда и заполз на вершину холмика. Следы его движения Дориан прочел без труда.

Когда по этим следам Дориан поднялся на холмик, он обнаружил, что смотрит прямо на лагерь принца среди колючих зарослей, где их колонна провела день. Дориан понял, что чужак лежал здесь какое-то время, потом сполз вниз и бегом вернулся к своему верблюду.

Он широким полукругом обогнул их лагерь и отправился прямиком к холмам Шайи, к Башне Колдуньи и перевалу. Шпион не меньше чем на восемь часов обогнал их отряд и теперь уже должен был добраться до перевала.

Значение всего этого выглядело зловеще. Новость о прибытии аль-Малика и его путешествии через пустыню для встречи с вождями племен почти наверняка уже достигла ушей калифа в Маскате и его оттоманских союзников. Они могли отправить немалые силы, чтобы перехватить принца, а самым логичным местом для засады как раз и являлся перевал у Башни Колдуньи.

Дориану понадобилось лишь несколько минут, чтобы решить, как поступить дальше.

Он буквально взлетел в седло и пустил Ибрисам бегом. Они помчались по белой пустоши, и вскоре Дориан увидел впереди колонну – темные тени на сверкающей почве. Стража арьергарда окликнула его, когда он приблизился, потом воины узнали Ибрисам.

– А, это аль-Салил!

– Где Батула? – крикнул Дориан, останавливая верблюдицу.

Его копьеносец галопом примчался к нему. Оказавшись рядом, он отбросил с лица шарф.

– Ты вернулся в спешке, господин. Есть опасность?

– Какой-то чужак крадется за нами, – ответил Дориан. – Он следил за отрядом издали, когда мы разбивали лагерь, потом ушел в сторону перевала – возможно, чтобы предупредить тех, кто там поджидает.

Быстро рассказав Батуле обо всем, что обнаружил, он послал копьеносца с двумя воинами найти следы чужака и выяснить, куда тот удалился.

Проводив их взглядом, Дориан догнал принца.

Аль-Малик выслушал его доклад очень внимательно.

– Врагов у нас много. Почти наверняка это был слуга Оттомана или моего брата-калифа. Аллаху ведомо, есть масса таких, кто хотел бы помешать мне добраться до племен на внутренних землях. Что ты предлагаешь, сын мой?

Дориан показал вперед. Темные холмы Шайи стояли сплошным барьером, поднимаясь над соленой пустошью на пять сотен футов.

– Господин, мы не знаем, сколько там врагов. У меня тридцать человек, мы легко одолеем вдвое и втрое превосходящее количество. Однако, если оттоманам донесли о твоем маршруте, они могли выслать целую армию, чтобы найти тебя.

– Вполне возможно.

– Перевал у Башни Колдуньи – главный и самый короткий путь через горы, если мы хотим попасть в Авамир, но есть и другой перевал, дальше к западу. – Дориан показал в ту сторону. – Его называют перевалом Быстрой Газели, но, чтобы до него дойти, нам придется свернуть в сторону на много лиг. Однако я не могу рисковать и идти к Башне Колдуньи, если там можно угодить в ловушку сил Оттомана.

Аль-Малик кивнул:

– Как далеко другой перевал? Мы можем дойти до него до утра?

– Нет, – ответил Дориан. – Даже если мы погоним верблюдов вовсю, мы окажемся там в лучшем случае в середине утра.

– Что ж, поворачиваем, – решил аль-Малик.

Дориан призвал свой авангард и приказал сменить направление и идти на запад. Воины сомкнули ряды, окружив принца; каждый теперь был настороже, опасаясь засады, и верблюдов заставили бежать быстрее. Животные пока что были полны сил, и кристаллы соли громко затрещали под их лапами. Мягкая белая пыль заклубилась в ночном воздухе, когда отряд уходил на запад.

После полуночи они ненадолго остановились, чтобы дать передышку верблюдам и выпить по чаше воды, смешанной с верблюжьим молоком, а потом двинулись дальше.

В самый темный час ночи, за четыре часа до рассвета, со стороны двигавшихся в арьергарде воинов послышался тревожный крик.

Дориан, повернув Ибрисам, поспешил туда.

– В чем дело? – начал было он, но тут же умолк.

Он заметил темные фигуры верблюдов, приближавшихся к ним в темноте. Их было немного, но они могли оказаться предвестниками целой армии.

– Сомкнуть ряды! – приказал он.

Сам же быстро высвободил свое копье из кожаных петель на седле.

Колонна быстро перестроилась, приготовившись к защите, и принц очутился в центре.

Дориан повернул свою верблюдицу и, проехав немного вперед, окликнул приближавшихся людей.

– Аль-Салил! – тут же откликнулся кто-то, и Дориан узнал голос Батулы.

– Батула!

Сблизившись, они поехали рядом.

– Что там такое, Батула?

– Боевой отряд, много воинов, – ответил Батула. – Они ждали у Башни Колдуньи.

– Сколько их?

– Сотен пять, а то и больше.

– Кто они?

– Турки и масакара.

Масакара были племенем с прибрежных земель вокруг Маската и Сура. Дориан не усомнился в том, что это люди калифа, тем более что с ними были турки.

– Стоят лагерем?

– Нет, уже бросились в погоню за нами.

– Как они узнали, что мы повернули в сторону?

– Могу только предположить, что у них в пустыне много разведчиков, а поднятую вами пыль мы видели за много миль. Она светится в лунном свете, как огонь маяка.

Дориан посмотрел назад; облако пыли и вправду закрывало половину неба над ними.

– Намного они от тебя отстали?

Батула отбросил с лица шарф и усмехнулся:

– Будь сейчас день, ты бы увидел поднятую ими пыль. Приготовь копье, аль-Салил. Еще до заката завтрашнего дня нас ждет хорошая битва.

Всю эту ночь они гнали верблюдов, но вот наконец на восточном горизонте заиграл рассвет; утро становилось все ярче.

– Туда! – крикнул Дориан принцу, поворачивая Ибрисам к каменному бугру, что внезапно появился слева от них: темная скала торчала на пятьдесят футов над плоской равниной.

Добравшись до него, Дориан спешился и забрался на камни, но так, чтобы не оказаться на виду у преследователей.

Перед его глазами пылал рассвет – магическое рождение пустынного дня. Безлюдные горы Шайи, высокие и непроходимые, стояли перед ним; они сейчас сияли красками, как тропические птицы, золотые и красные пятна пересекали пурпурные и малиновые полосы. Дориан уже отчетливо видел перевал Быстрой Газели – темную синюю расщелину, расколовшую каменные глыбы сверху донизу. У подножия гор волнами громоздился белый песок, и ветер превращал мягкие дюны под камнями в некие зловещие фантастические фигуры.

Потом Дориан посмотрел назад, туда, откуда они пришли, и увидел облако пыли над турками, тучей мчавшимися по блестящей белой равнине; преследователи находились уже недалеко. В этот момент восходящее солнце бросило первые лучи между вершинами гор. И хотя сам Дориан пока что оставался в тени, равнина перед ним осветилась, и он увидел солнечные вспышки на наконечниках копий приближавшихся всадников.

– Батула ошибался, – прошептал Дориан, увидев эту огромную массу. – Их куда больше, чем он насчитал. Пожалуй, тысяча…

Всадники разошлись широким фронтом, и многих еще скрывала пыль.

– Среди нас должен быть предатель, – задумчиво пробормотал Дориан. – Они бы не выслали такую армию, если бы не знали наверняка, что принц следует именно этим путем.

Ближайший эскадрон врагов, скакавший в середине цепи, вырвался вперед. Они уже приблизились на такое расстояние, что Дориан различал сквозь клубящуюся вуаль пыли очертания верблюдов и воинов. Сосчитать их он не мог, но прикинул, что в передовой группе около двух сотен, а судя по тому, как они держались в седлах, это были опытные бойцы.

Дориан чуть прищурился, пытаясь оценить их скорость и сравнить ее со скоростью своих людей. Верблюды врагов явно хорошо отдохнули, а их собственные животные бежали всю ночь. Враг догонял, и вставал вопрос, успеют ли они добраться до перевала Быстрой Газели.

Дориан сбежал вниз с бугра и сел на верблюдицу.

Она сразу рванулась с места, ощутив прикосновение палки погонщика, и помчалась вдогонку за своим отрядом. Как только Дориан показался из-за каменного прикрытия, преследователи заметили его, и он услышал их далекие, но явно воинственные крики, разнесшиеся в еще прохладном утреннем воздухе. Дориан повернулся в седле и посмотрел назад – как раз вовремя, чтобы увидеть клубы дыма, когда всадники передовой группы принялись стрелять в него.

Из-за слишком большого расстояния Дориан даже не услышал свиста пуль. Ибрисам, Шелковый Ветер, неслась вперед, догоняя своих. А колонна уже добралась до песчаных дюн, что тянулись вдоль подножия гор. Это были мягкие склоны, и под весом верблюдов они рассыпались и растекались, как вода.

Колонна с трудом продвигалась дальше; за каждым шагом вперед животные сползали на полшага назад: верблюды стонали от страха перед пугающим песком. У одного из шедших впереди верблюдов подогнулись ноги, он сел на зад и сперва отчаянно пытался встать, потом опрокинулся, придавив седлом всадника. Дориан оказался уже достаточно близко, чтобы услышать отчаянные крики и треск костей, когда сломались обе ноги мужчины. А тяжелое животное скатилось к основанию дюны, путаясь в упряжи, и склон за ним усыпали бурдюки с водой и поломанное снаряжение; всадника верблюд увлек за собой.

Дориан спрыгнул на землю и ударом меча освободил от упряжи пострадавшего мужчину.

Батула видел все это и повернул обратно, на помощь. Его верблюд сполз по песку с вершины дюны, а внизу Батула спрыгнул с седла рядом с Дорианом. Они вместе подняли раненого; его раздробленные ноги беспомощно болтались. Его положили на спину Ибрисам.

Хвост колонны уже прошел половину склона. Принц и авангард добрались до расщелины между скалами и исчезли в темноте перевала.

Дориан взялся за уздечку верблюдицы и повел животное на дюну. Оглянувшись на равнину, он увидел внизу погоню. Верблюды врагов неслись вовсю, за ними вздымались облака пыли, всадники размахивали оружием, испуская боевой клич; длинные одежды развевались на ветру.

Внезапно где-то наверху раздался ружейный залп. Принц развернул своих людей, как только они очутились в щели перевала, и они открыли огонь. Дориан увидел, что не меньше трех всадников из погони оказались выбиты из седел тяжелыми свинцовыми пулями, и один из верблюдов тоже, казалось, получил заряд в голову, потому что вдруг упал так внезапно, что всадник сначала взлетел высоко в воздух, а потом рухнул на твердую сухую землю.

Погоня замедлила ход. Дориан и Батула продолжали с трудом подниматься по мягкому песку, а над их головами пронесся новый ружейный залп.

В ответ снизу наконец тоже раздался беспорядочный огонь; враги спешились и целились в отставших. Свинцовые пули врезались в песок вокруг Дориана, но его словно защищали некие чары, потому что, несмотря на настоящий град, они с Батулой продолжали двигаться вперед.

Обливаясь потом и задыхаясь, они тащили своих верблюдов вверх и вверх, к каменному выступу перед входом в ущелье, и наконец добрались до него.

Дориан быстро огляделся. Остальных верблюдов увели за первый поворот ущелья, под прикрытие каменных стен, а его люди тут же вернулись к входу в провал и заняли удобные позиции за камнями, откуда могли стрелять во врага.

Дориан посмотрел на равнину внизу. Воины Оттомана растянулись не меньше чем на милю на светлой земле, но все двигались в сторону перевала. Теперь Дориан мог примерно определить их количество.

– Точно, около тысячи! – решил он, головным шарфом отирая с глаз едкий пот.

Потом он быстро осмотрел Ибрисам, проводя ладонью по ее бокам и задним ногам в страхе обнаружить кровь от огнестрельной раны, но верблюдица оказалась невредима. Он бросил ее уздечку Батуле.

– Уведи их подальше, – приказал он, – и позаботься о пострадавшем.

Когда Батула повел животных глубже в ущелье, Дориан отправился искать принца.

Аль-Малик сидел на корточках за камнями, держа в руках мушкет, спокойный и сосредоточенный. Дориан присел рядом с ним.

– Господин, это не ваше дело. Я должен этим заниматься.

Принц улыбнулся:

– Ты уже неплохо поработал. Тебе следовало предоставить того неуклюжего парня самому себе. Твоя жизнь в сотню раз дороже.

Дориан проигнорировал и выговор, и комплимент. И тихо сказал:

– С половиной наших людей я могу удерживать здесь врага много дней, пока не кончится вода. Я пошлю Батулу и остальных сопровождать вас через перевал и до оазиса Мухайда.

Принц с мрачной тревогой посмотрел на него. Двадцать человек против тысячи… Хотя позиция в ущелье была выгодной, надежной, все равно следовало ожидать, что враг наберется решимости, а сил у него хватит…

Принц прекрасно понимал, что Дориан предлагает пожертвовать собой.

– Оставь здесь Батулу, – сказал он. – Пойдешь со мной в Мухайд.

Но в его голосе звучал вопрос, а не приказ.

– Нет, повелитель, – качнул головой Дориан. – Я не могу так поступить. Мое место – рядом с моими воинами.

– Ты прав… – Принц встал. – Я не могу заставить тебя пренебречь долгом, но я могу приказать тебе не сражаться здесь насмерть.

Дориан пожал плечами:

– Смерть сама делает выбор. Не нам с ней спорить.

– Удержи их остаток дня и ночь, – сказал аль-Малик. – Это даст мне время добраться до Мухайда и поднять воинов Авамира. Я вернусь к тебе с армией.

– Как прикажет господин, – ответил Дориан.

Но принц видел жажду битвы в зеленых глазах, и это заставило его заколебаться.

– Аль-Салил! – твердо произнес он и сжал плечо Дориана, подчеркивая свои слова. – Я не знаю, когда я вернусь с людьми Авамира. Продержись до завтрашнего рассвета, не более того! А потом поспеши ко мне. Ты – мой талисман, я не могу тебя потерять.

– Господин, ты должен сейчас же уходить. Каждое мгновение драгоценно!

Они вместе вернулись к верблюдам, и Дориан начал быстро отдавать приказы, деля людей на две группы: одни должны были остаться и удерживать перевал, другие – ехать с принцем. Оставшуюся воду и еду они разделили: четверть для принца, остальное – для отряда Дориана.

– Мы оставим вам все мушкеты, пять бочонков пороха и все сумки с пулями, – сказал принц Дориану.

– Мы сумеем ими воспользоваться, – пообещал Дориан.

Через несколько минут они закончили приготовления, принц и Батула возглавили уходящий отряд. Принц посмотрел из седла на Дориана.

– Да защитит тебя Аллах, сын мой, – сказал он.

– Да поможет тебе Господь, отец, – ответил Дориан.

– Ты в первый раз назвал меня так.

– Я в первый раз почувствовал, что это правда.

– Это честь для меня, – серьезно произнес аль-Малик и коснулся шеи верблюда палкой.

Дориан смотрел, как они уходят по узкому проходу между высокими скалистыми стенами и исчезают за первым поворотом. Потом он выбросил из головы все, кроме предстоящей битвы. Быстро вернувшись к входу в ущелье, он оглядел равнину и скалы взглядом солдата. Прикинул высоту солнца. Полдень едва миновал. Впереди их ждал долгий день и еще более долгая ночь. Дориан определил слабые места обороны, которыми мог воспользоваться враг, и спланировал, как именно противостоять каждому ходу противников. Сначала они попытаются атаковать прямо, поднимаясь по склону, решил он, глядя на массу людей, собирающуюся внизу, на краю равнины. Подойдя к своим воинам, он поговорил с ними, смеясь и подшучивая, потом расставил их на самые выгодные для обороны позиции среди камней, убедившись, что у каждого достаточно пороха и пуль.

Не успел он закончить с этим, когда далеко внизу загудели роговые трубы, застучали барабаны и громко закричали первые ряды атакующих, которые бросились вперед, штурмуя склон.

– Готовься! – крикнул воинам Дориан. – Не спешите стрелять, братья-воины!

Он хлопнул по плечу мужчину с длинными волнистыми волосами, рассыпавшимися по спине, и они усмехнулись друг другу.

– Первый выстрел будет самым сладким, Ахмед! Не промахнись!

Дориан пошел дальше.

– Жди, пока они не уставятся прямо в дуло твоего ружья, Хасан. Я хочу, чтобы ты первым выстрелом уложил кого-нибудь, Мустафа. Подпусти их так близко, чтобы не промахнуться, Салим.

Но хотя Дориан посмеивался и шутил, он внимательно следил за врагами, поднимавшимися по склону. Их облик выдавал в них турок, непохожих на пустынных арабов: на лицах атакующих виднелись длинные усы, на головах красовались круглые бронзовые шлемы с пластинами, закрывавшими носы, а на телах – плетеные кольчуги, надетые поверх полосатых шерстяных блуз.

Слишком тяжелое снаряжение для пустыни, думал Дориан, пока враги с трудом поднимались по песчаному склону. Первая яростная атака превратилась в медленное трудное продвижение. Дориан подошел к краю склона, словно приветствуя их, и остановился, уперев руки в бока и усмехаясь. Он не только желал воодушевить воинов своим примером, но и хотел быть уверенным, что никто не нарушит приказа и не начнет стрелять, пока он стоит перед ними.

Один из турок внизу остановился и схватился за ружье. Его лицо блестело от пота, руки дрожали от усилий, которых требовал подъем по сыпучему песку.

Дориан напрягся, когда турок выстрелил. Пуля просвистела мимо головы Дориана, и поднятый ею ветерок отбросил прядь рыжих волос на щеку и губы Дориана.

– Это все, на что вы способны, любители коз? – засмеялся он. – Поднимайтесь скорее! Идите сюда, испробуйте гостеприимство Соара!

Его насмешки подстегнули турок, и они рванулись вверх, одолевая последние ярды. Дориан отступил назад, к своим воинам.

– Ну, теперь пора, братья! – тихо сказал он и взвел курок своего ружья.

Ряд турок плечо к плечу появились над краем каменного выступа. Их темные лица заливал пот, они с трудом направляли ружья на арабов. Большинство просто потеряли ружья во время подъема. И теперь, выхватив ятаганы, с хриплыми криками ринулись на защитников перевала.

– Огонь! – крикнул Дориан.

Воины Соара выстрелили одновременно – двадцать мушкетов выбросили клубы дыма и пули. Они ударили по линии турок. Дориан видел, что его собственный выстрел вышиб желтые зубы коренастого усатого турка прямо перед ним. Голова мужчины откинулась назад. Кровь и мозги вылетели сзади из его черепа, ятаган выпал из руки. Турок упал назад, на того, кто едва успел подняться на выступ следом за ним, и они вместе покатились вниз по песку, попутно сбивая с ног тех, кто еще карабкался вверх.

– А теперь – руби их! – закричал Дориан.

Арабы выскочили из-за камней и бросились на турок, уже забравшихся на каменную площадку.

Эта смертоносная атака отбросила оттоманов назад; они пятились, спотыкаясь о своих убитых, и падали за край выступа. Площадка оказалась очищена, и воины Соара встречали тех, кто продолжал лезть вверх. У них имелось преимущество высоты, а турки уже слишком устали от подъема, когда оказывались под саблями и мечами Соара.

Сражение закончилось быстро. Атака захлебнулась, и турки отступили, оставив убитых и раненых. Уцелевшие скользили вниз, не обращая внимания на гневные крики своих капитанов.

Арабы пританцовывали на краю выступа, их бороды и одежды развевались, они выкрикивали оскорбления. Дориан сразу увидел, что сам не потерял ни одного человека, никто даже не был ранен, и при этом дюжина трупов турок, наполовину засыпанных песком, осталась под каменным выступом, на склоне дюны.

«Это только первый их подход, – напомнил себе Дориан, сдерживая восторг. В этой атаке участвовало не более сотни врагов. – Но им не захочется повторить это еще раз».

Он быстро пошел между воинами, веля поскорее перезаряжать ружья, но ему не сразу удалось вернуть боевую дисциплину среди своих людей, возбужденных первой победой.

– Нужно поставить десять человек выше в утесах, – сказал он.

Назвав каждого по имени, он отправил их на каменную стену, откуда люди могли видеть и склоны гор, и каждое движение врага. Дориан предположил, что теперь турки попытаются подняться по дюне с обеих сторон перевала, там, где их не достанут пули, а потом соберутся на выступе и нападут с двух сторон. И если одновременно начнется фронтальная атака, устоять окажется трудно.

Дориан понимал, что его людей должны постепенно оттеснить в ущелье, и именно в том узком проходе им придется стоять до конца. Полагаясь на тех, кто поднялся выше на утес, он надеялся, что о следующей атаке его предупредят вовремя. Он взял шестерых воинов и направился к ущелью, чтобы выбрать наилучшую позицию для обороны.

Прошло почти три года с тех пор, как он в последний раз бывал здесь, но он помнил, что в ущелье есть узкое место, где каменные стены почти сходились. Когда он нашел эту щель, то увидел, что в нее с трудом прошел бы нагруженный верблюд. А дальше камни осыпались. Дориан велел шестерым воинам отложить оружие и с помощью камней оползня укрепить проход, соорудив бруствер, за которым можно было укрыться.

Верблюдов отвели дальше по перевалу, за следующий поворот ущелья, и Дориан пошел проверить, оседланы ли они и готовы ли к быстрому бегству.

Ибрисам радостно замычала, увидев его, и Дориан погладил и почесал ее, прежде чем вернуться к входу в ущелье.

Те, кого он отправил повыше на скалу, нашли себе надежные места, а остальные распределились вдоль края каменной площадки. Заряжая запасные мушкеты, оставленные принцем, они клали их рядом с собой.

Таким образом, у них появлялась возможность дополнительного выстрела.

Присев на корточки на краю выступа, Дориан посмотрел вниз, на врагов. Хотя солнце уже стояло высоко и жара становилась невыносимой, на белой соляной равнине кипела активность. Отряды верховых все еще подходили, пополняя ряды противника, и турецкие офицеры носились взад-вперед вдоль основания песчаных дюн, изучая местность. Шлемы и оружие турок сверкали, белая пыль висела в воздухе мерцающим облаком.

Вдруг внизу еще сильнее оживились – прямо под тем местом, где сидел Дориан, – и тут же загудели трубы. Приближался небольшой отряд: зеленые и алые знамена развевались над ним – цвета великого Порте. Значит, в том отряде находились главные командиры вражеских сил. Когда отряд приблизился, Дориан с любопытством всмотрелся в него. Он отметил две фигуры в центре группы; судя по великолепным одеждам турок и богатым попонам верблюдов, прибыли офицеры самого высокого ранга. Один держал круглый бронзовый щит, его нос прикрывала стальная пластинка на шлеме. Оттоманский генерал, решил Дориан, и присмотрелся ко второму мужчине, арабу. Даже с такого расстояния в нем виделось что-то знакомое, и Дориан беспокойно шевельнулся. Этот очень крупный мужчина был закутан в дорогую шерстяную одежду. Повязка на его голове сверкала золотым шитьем, ножны кривого ятагана у пояса тоже сверкали этим благородным металлом.

Даже сандалии на его ногах были золотыми. Да, этот щеголеватый толстяк любил роскошь.

«Черт побери, я ведь его знаю…»

Дориан поспешно рылся в памяти, ища имя.

Командный отряд доехал до подножия дюн, где его не могли достать выстрелы воинов Дориана, и турецкий командир, поднеся к глазам подзорную трубу, всмотрелся в щель перевала.

Закончив неторопливое изучение скалы, он опустил трубу и заговорил со своими офицерами, подобострастно столпившимися вокруг него. И тут же они рванулись прочь и принялись отдавать приказы своим отрядам.

Снова все оживилось. Турки делали именно то, что предвидел Дориан: вскоре сотни тяжеловооруженных людей уже карабкались вверх по боковым сторонам дюн.

Они держались достаточно далеко, и их не могли достать пули маленького отряда арабов. Дориан знал: когда атакующие доберутся до выступа, они смогут на него подняться, а потом попытаются броситься к входу в ущелье.

– Аль-Салил! Эти дерьмоеды-турки снова подбираются к нам!

Наблюдатели на утесе наверху сообщали ему о своих наблюдениях. С такой высоты они видели больше, чем он, и предупредили, когда первый враг добрался до выступа и двинулся по нему.

– Стреляйте в каждого, кто подойдет достаточно близко! – крикнул в ответ Дориан.

Тут же в утесах загремели выстрелы. Воины Соара стреляли сверху, с площадки, а турки палили вверх. Время от времени слышался крик того, кого зацепила пуля; но наблюдатели предупредили, что враги уже постепенно занимают позицию, с которой могут ринуться к входу в ущелье.

Дориан, хотя его и отвлекало происходящее вокруг, продолжал посматривать на позолоченного араба, державшегося рядом с турецким генералом. К этому времени подошел обоз грузовых верблюдов, и с них сняли упакованный расписной кожаный шатер. Двадцать человек развернули и установили его на белой равнине, расстелили внутри ковры, положили подушки. Турецкий генерал спешился и уселся на ковры. Арабский модник тоже слез с верблюда, весьма неуклюже. Он последовал за турком к шатру, и теперь Дориан видел широкие плечи и толстый живот под шерстяной одеждой. Мужчина сделал всего несколько шагов, когда Дориан заметил, что он хромает. Этого оказалось достаточно, чтобы подстегнуть его память. Он вспомнил их стычку на ступенях старой гробницы в саду гарема в Ламу и сломанную ногу…

– Зейн! – прошептал он. – Зейн аль-Дин!

Это был его давний детский враг, одетый теперь как принц Омана и возглавлявший армию.

В Дориане вспыхнула давняя ненависть. Зейн снова стал его врагом. Но что он делает здесь, почему преследует собственного отца? Дориан недоумевал.

«Знает ли он, что и я тоже здесь?»

Дориан пытался найти смысл в этих странных, невиданных обстоятельствах. Зейн уже так давно находился при дворе в Маскате, что наверняка отлично разбирался во всех дворцовых интригах, и, пожалуй, его подстрекал и поощрял его дядя калиф.

Если Зейн не слишком изменился со времени детства, когда Дориан хорошо его знал, он должен был с удовольствием погрузиться в дворцовые заговоры. А теперь стал еще одной пешкой в игре великого Порте. Возможно, как раз он и стал вдохновителем капитуляции Омана перед Оттоманом.

– Свинья, предатель! – пробормотал Дориан, с отвращением глядя вниз. – Ты готов продать и свою страну, и свой народ, даже родного отца! И за какую цену? Что предложил тебе Порте, Зейн? Отдаст тебе трон, сделает тебя своей марионеткой в Маскате?

Зейн аль-Дин уселся рядом с турецким генералом в тени открытого с боков шатра, и раб вложил в его руку чашку. Зейн отпил из нее, и Дориан рассмотрел теперь, что у Зейна выросла жиденькая бородка, но щеки остались гладкими и пухлыми. Он посмотрел вверх, прямо на Дориана, и тот сорвал с головы шарф, встряхнув сияющими золотыми локонами. Чашка выскользнула из руки Зейна, когда он узнал Дориана.

Дориан весело помахал ему рукой. Зейн замер, но, казалось, вдруг прижался к полу, как готовая к прыжку жаба. В этот момент справа вдоль выступа началась стрельба, и Дориан повернулся туда, чтобы поддержать защиту этой стороны перевала.

– Осторожно, аль-Салил! – крикнул один из наблюдателей. – Они приближаются!

– Сколько? – крикнул Дориан и присел за камень рядом с Ахмедом.

– Много! – раздалось сверху. – Слишком много!

С этой стороны утесы образовывали изломанные контрфорсы, так что обороняющиеся могли видеть не далее чем на двадцать шагов вдоль открытой площадки. Но они слышали голоса за изгибом стены утеса и шаги, когда враги продвигались вперед, слышали звон бронзовых щитов, задевавших камни, скрип кожаных перевязей на нагрудных латах и поясов.

– Готовься! – тихо приказал Дориан. – Ждем их. Подпустим ближе.

Внезапно из-за угла утеса появились турки. Ширина уступа позволяла им идти лишь по трое в ряд, но сзади на них напирали остальные.

– Аллах акбар! – взвыли они. – Господь велик!

В первом ряду шел высокий рябой мужчина со стальным сарацинским шлемом на голове, в плетеной кольчуге до пояса и с обоюдоострым боевым топором в руках. Он прыгнул вперед и наметил себе Дориана, глядя ему прямо в глаза. Топор он уже занес над головой.

Он приблизился на расстояние вытянутой руки. Дуло ружья почти коснулось его лица, когда Дориан выстрелил. Пуля врезалась в горло турка, и он упал на колени, зажимая руками рану. Из разорванной артерии фонтаном ударила кровь, пробиваясь между пальцами густой вязкой массой, и турок упал лицом вниз.

Отбросив пустое ружье, Дориан схватил другое, заряженное, что лежало рядом, и сразу взвел курок.

Другой турок перепрыгнул через умиравшего, и Дориан выстрелил ему в грудь. Тот рухнул на камни, дергая ногами.

Дориан бросил второе ружье и, выхватив меч, шагнул вперед, чтобы перегородить врагам дорогу. Справа от него встал Ахмед, слева – Салим. Их плечи почти соприкасались.

Враги ринулись на них толпой, по трое в ряд, и остальные следом – каждый был готов занять место упавшего.

Дориану нравилось ощущение хорошего клинка в руке. Оружие, что он сейчас держал, было прощальным даром принца, когда тот уезжал из Ламу. Прекрасная дамасская сталь обладала гибкостью, как ивовая ветвь, и остротой, как змеиный зуб.

Первого врага Дориан убил легко, нанеся удар под край шлема, в темный глаз, и пронзив мечом мозг.

Быстро вернувшись в позицию, Дориан выдернул меч, позволив своей жертве упасть. На него бросились другие, прикрываясь бронзовыми щитами, и тут уже не оставалось ни места, ни времени для красивой схватки.

Все трое работали мечами без передышки, стремительно поворачиваясь из стороны в сторону, отступая на шаг назад и снова двигаясь вперед…

Раздался предупреждающий крик наблюдателей с утеса, почти не слышный в шуме схватки, звоне стали и топоте ног:

– Слева и сзади!

Но Дориан услышал. Он поразил очередного турка, прежде чем отпрыгнуть назад, позволив находившемуся сзади Мустафе занять его место.

Оглянувшись, Дориан увидел, что, пока они отбивали атаку справа, турки предприняли нападение с другой стороны. Пятеро его людей отчаянно сражались, чтобы удержать дальнюю от входа в ущелье сторону, где враги напирали вдоль всего края выступа.

В то же самое время две сотни турок поднимались прямо спереди, по песчаному склону. За те несколько мгновений, которые понадобились Дориану, чтобы оценить обстановку, двое его людей оказались убиты. Салиму снесло половину головы боевым топором, а Мустафе пронзили мечом грудь, и он упал на колени, выплевывая красные комья крови.

Дориан понимал, что это невосполнимая потеря. Турки уже почти добрались до края каменной площадки.

Те люди, которых он отправил наверх наблюдать, уже спускались, не дожидаясь его приказа, чтобы вступить в сражение. И Дориан был благодарен им за это. Они спрыгнули с камней рядом с ним. К этому времени оба его фланга уже отступали перед напором врага, и в любой момент волна турок могла с ревом хлынуть на выступ в середине.

– Спина к спине! – закричал Дориан. – Прикрываем друг друга! Отступаем к перевалу!

Они образовали плотное кольцо, и турки напирали на них, когда они быстро отступали к входу в ущелье, но они потеряли еще несколько человек.

– Внимание! – крикнул Дориан. – Бегом!

Они разом развернулись и помчались в глубину ущелья, неся с собой раненых, а турки столпились у входа на перевал, мешая друг другу.

Когда арабы приблизились к повороту ущелья, Дориан, бежавший впереди, закричал тем шестерым, что сидели за каменной стенкой:

– Не стрелять! Это мы!

Стенка наскоро сооруженного бруствера была высотой по грудь, и им пришлось перелезать через нее. Те, кто ждал по другую сторону, помогли перетащить через верх раненых.

Когда последний из воинов Соара спрыгнул по другую сторону стены, по ущелью уже с ревом помчались враги, совсем близко. Шестеро не принимавших участия в битве на каменном выступе теперь яростно вступили в бой: они зарядили все оставшиеся ружья и сложили их вдоль утеса, а под рукой положили длинные копья. Едва турки добежали до бруствера, их встретил первый залп. Началась суматоха: первые атакующие пытались отступить, но остальные толкали их вперед.

Еще один залп почти в упор – и турки побежали назад по ущелью и вскоре исчезли за выступом скалы. Хотя они спрятались за камнями, их голоса отдавались от окружавших стен, и Дориан отлично слышал их проклятия Соару и то, как они старались убедить друг друга снова двинуться вперед. Он понимал, что передышка перед следующей атакой будет недолгой.

– Воды! – приказал Дориан. – Принесите воду.

Жара в ущелье была как в раскаленной печи, а битва выдалась тяжелой. Они напились противной жидкости из горьких колодцев Гхайл-Ярнина, глотая ее, как сладчайший шербет.

– Где Хасан? – спросил Дориан, пересчитав своих.

– Я видел, как он упал, – ответил кто-то. – Но я нес Саида и не мог вернуться к нему.

Дориан пожалел о такой потере, потому что Хасан был одним из лучших воинов. Теперь у него осталось всего двенадцать человек, способных сражаться.

Они принесли с собой пятерых раненых, но остальных пришлось оставить на милость турок.

Теперь этих пятерых отнесли туда, где стояли верблюды, и Дориан разделил выживших на четыре равные группы.

Ширины бруствера хватало только для троих. Дориан расположил остальных за первым рядом. После каждого залпа первые должны были отступать назад и перезаряжать ружья, а следующие – занимать их место. Таким образом Дориан надеялся поддерживать постоянный огонь, когда турки начнут новую атаку. Он мог удерживать их до темноты, но сомневался, что им удастся пережить ночь.

Воинов Соара осталось слишком мало, а турки славились как жестокие и храбрые воины. Дориан понимал, что у врага хватит ресурсов, чтобы найти какую-то стратегию и разбить их оборону. Он мог лишь надеяться, что выиграет достаточно времени для аль-Малика и в конце концов им придется попытаться пробить себе дорогу наружу копьями и мечами.

Они притаились за бруствером в давящем, горячем воздухе ущелья, собираясь с силами.

– Пожалуй, я заслужил себе местечко в раю, – усмехнулся Мустафа, обматывая обрывком грязной ткани рану, оставленную вражеским мечом на его предплечье. – Сейчас бы покурить травы, что избавляет от боли!

– Я сам приготовлю для тебя такой кальян, когда мы доберемся до Маската, – пообещал Дориан.

И тут же умолк, услышав, как кто-то выкрикнул его имя:

– Аль-Салил, братец мой!

Голос эхом разнесся по гулкому ущелью.

– Мое сердце полно радости от нашей новой встречи!

Это был высокий, визгливый голос, почти женский.

Но хотя его тембр изменился, Дориан узнал его.

– Как твоя нога, Зейн аль-Дин? – крикнул он в ответ. – Подойди, позволь мне сломать тебе и вторую, чтобы уравновесить твою утиную походку!

Зейн, невидимый за поворотом ущелья, захихикал:

– Мы подойдем, брат мой, поверь, мы подойдем, а тогда я посмеюсь, видя, как мои турецкие союзники задерут на тебе юбки и перекинут тебя через седло твоего верблюда!

– Думаю, тебе самому это куда больше понравилось бы, Зейна!

Дориан воспользовался формой женского рода, как будто говорил с женщиной, и Зейн на какое-то время умолк.

Потом послышалось:

– Здесь у нас твой кровный брат Хасан! Ты его бросил, когда убегал, словно трусливый шакал! А он еще жив.

Дориан почувствовал, как по его спине прокатилась ледяная волна ужаса.

– Он храбрый человек, Зейн аль-Дин! Позволь ему умереть с честью! – крикнул он.

Хасан был его другом с первого дня жизни Дориана среди соаров. У него были две молодые жены и четверо маленьких сыновей, старшему из которых едва исполнилось пять лет.

Жуткий крик пронесся по ущелью, крик смертельной агонии и ярости, но тут же затих, перейдя в рыдающий стон.

– Вот тебе подарочек от твоего друга!

Что-то маленькое, мягкое, окровавленное вылетело из-за поворота ущелья. Оно покатилось по песчаной земле и остановилось перед стенкой бруствера.

– Тебе пригодится вторая пара яиц, брат мой аль-Салил! – крикнул Зейн аль-Дин. – Вот они! Хасану они все равно не пригодятся там, куда он отправляется.

Воины Соара рычали и испускали проклятья, а Дориан почувствовал, как на глаза наворачиваются жгучие слезы. Его голос звучал хрипло, когда он кричал Зейну:

– Богом клянусь, однажды я сделаю с тобой то же самое!

– О, брат мой! – откликнулся Зейн. – Если эта собака Соара так дорога тебе, я его пришлю тебе. Но до того хочу посмотреть на его потроха.

Снова раздался ужасающий крик, а потом Хасана вытолкнули на открытое место и подтолкнули по проходу к брустверу. Хасан был обнажен, между его ногами зияла темная кровавая дыра. Ему вспороли живот, и его внутренности висели до самых колен, скользкие, пурпурные. Он качнулся в сторону Дориана, открыв рот, похожий на полную крови пещеру. Зейн аль-Дин вырезал ему язык.

Сделав несколько шагов, почти дойдя до бруствера, Хасан упал и слабо задергался в пыли. Дориан перепрыгнул через бруствер с мушкетом в руке. Приложив дуло к голове Хасана, он выстрелил.

Голова Хасана разлетелась, как гнилая дыня от удара. При звуке выстрела турки толпой выскочили из-за укрытия.

Дориан запрыгнул обратно за стенку.

– Огонь! – крикнул он своим людям, и первый залп ударил по передним нападающим.

Все это продолжалось несколько часов, пока позволял дневной свет. Постепенно ущелье заполнилось трупами врагов, они громоздились уже почти на высоте бруствера, а густой пороховой дым так заполнил ущелье, что стало трудно дышать. Люди задыхались, стреляя и перезаряжая. Дым смешивался с металлическим запахом крови, вонью разорванных внутренностей, и от жары пот заливал тела и обжигал глаза солью.

Используя своих же убитых как штурмовую лестницу, турки трижды забирались на бруствер, и трижды Дориан и воины Соара заставляли их отступить. Когда сгустилась тьма, рядом с Дорианом осталось всего семеро арабов, и все они оказались ранены. В перерывах между атаками они оттаскивали убитых и раненых туда, где оставили верблюдов. Заботиться о раненых было некому, так что Дориан просто поставил бурдюк с водой рядом с теми, у кого еще хватало сил, чтобы напиться.

Джауб, которого прозвали Котом, получил рану в правое плечо от удара боевого топора, и Дориан не сумел остановить сильное кровотечение.

– Пора мне покинуть тебя, аль-Салил, – прошептал Джауб, с трудом поднимаясь на колени. – Подержи для меня мой ятаган.

Дориан не мог отказать в этой последней просьбе: он не желал оставить боевого товарища туркам. С ледяным сердцем он твердо упер рукоять меча в песок и направил острие изогнутого клинка к сердцу Джауба.

– Да благословят тебя Аллах и Его пророк, друг мой, – поблагодарил его Джауб. И упал вперед.

Клинок пронзил его тело и вышел между лопатками.

Дориан поднялся и бегом вернулся к стене как раз в тот момент, когда очередная толпа турок с воем помчалась по ущелью. Наконец их удалось отогнать, но пали еще два воина Соара.

«Я надеялся удержать их подольше, – подумал Дориан, тяжело прислоняясь к окровавленной стенке. – Я надеялся дать моему отцу больше времени, чтобы добраться до Авамира, но нас осталось слишком мало, все уже почти кончено…»

В ущелье становилось очень темно. Вскоре у турок появится возможность подкрасться к стене незамеченными.

– Бин Шибам, – хрипло обратился Дориан к человеку рядом. Его горло распухло от жажды и крика. – Принеси последнюю воду и связки хвороста из груза. Мы напьемся и осветим ночь нашим последним костром.

Танцующие тени побежали по скалистым стенам ущелья. Время от времени один из соаров бросал горящую ветку через стену, чтобы турки не могли к ним подкрасться.

Наступило затишье. Они слышали голоса турок за поворотом, стоны раненых и умирающих, но новой атаки не случилось. Они сидели маленькой группой у стенки, допивая последнюю воду и помогая друг другу перевязывать раны. Все были ранены, но хотя Дориан находился весь день в гуще схватки, его раны оказались самыми легкими. Это были глубокий порез на тыльной стороне левого предплечья и сквозная рана от ятагана на том же плече.

– Но у меня есть правая рука, чтобы держать меч, – сказал он воину, который соорудил для него повязку из куска веревки, чтобы раненая рука висела в ней. – Думаю, мы сделали здесь все, что могли. Если кто-то из вас хочет уйти, берите верблюда и отправляйтесь с моей благодарностью и благословением.

– Здесь отличное место, чтобы умереть, – ответил человек, сидевший рядом.

– Райские гурии огорчатся, если мы не откликнемся на их призыв, – сказал другой, отвергая предложение Дориана.

Тут все в легкой тревоге посмотрели на камешек – тот скатился сверху, прыгая от стены к стене.

– Они лезут на утес над нами! – Дориан вскочил. – Загасите огонь!

Пламя освещало их, и враги высоко на скалах могли отлично их видеть.

Но Дориан опоздал.

Воздух вокруг них внезапно наполнился громовым шумом, как от большого водопада, и каменный дождь полетел им на головы. Иные из камней были размером с бочонок для пороха, другие – с человеческую голову, но укрыться от этого смертельного града в ущелье оказалось негде.

Еще троих раздавило в первые же мгновения, других сбило с ног, когда они побежали назад, к верблюдам.

Дориан единственный проскочил туда.

Добежав до Ибрисам, он вскочил в седло:

– Бегом! Бегом!

Он заставил ее подняться на ноги, но тут камнепад вдруг прекратился, и через стену за его спиной хлынули турки. Они добили раненых арабов, а потом, почти не остановившись, помчались дальше, чтобы окружить Ибрисам.

Одного из них Дориан ударил в грудь копьем, пронзив его, но древко сломалось в его руке, и он швырнул обломок в лицо другому турку и выхватил меч. Рубя по головам тех, кто пытался стащить его с седла, он погнал Ибрисам по ущелью. Она сбивала людей, оказавшихся у нее на пути, скалила огромные желтые зубы, откусывая пальцы тех, кто пытался ее остановить, а других сбивая мощным ударом передней ноги. Наконец ей удалось вырваться из кольца.

Дориан держался здоровой рукой за луку седла, пока Ибрисам мчалась вперед, следуя изгибам перевала. Кровожадные вопли турок затихали позади.

Перевал тянулся на милю или больше – это было сухое русло древней реки, столетия назад пробившей себе дорогу между скалами. Когда удалось оторваться от преследователей, Ибрисам перешла на ровный бег – скорость и плавность ее движения и дали ей имя Шелковый Ветер.

Дориан впал в полусонное состояние от жажды, усталости и тупой боли, причиняемой ранами. Стены ущелья неслись мимо него, сливаясь в сплошной туман. Однажды он чуть не выпал из седла, но Ибрисам ощутила его слабость и резко остановилась. Это разбудило Дориана: он выпрямился, и верблюдица побежала дальше.

Только тогда Дориан заметил, что ее походка стала неровной. Но, измученный и одурманенный усталостью, он едва держался в седле и не мог спешиться и проверить, в каком состоянии животное.

Он снова задремал, а когда внезапно очнулся, то увидел, что они уже выбрались из ущелья на открытую равнину Авамира. По высоте луны и положению звезд он понял, что уже миновала полночь.

Ночь была леденяще холодной, представляя собой жестокий контраст обжигающей дневной жаре. Кровь и пот, пропитавшие одежду Дориана, холодили еще сильнее, и он дрожал, плохо соображая. Ибрисам под ним двигалась как-то странно, ее шаги стали короткими, спина обвисла. Дориан наконец набрался сил и решимости, чтобы приказать ей остановиться и опуститься на землю.

Проверив бурдюк, висевший на ее боку, он обнаружил, что вонючей воды из Гхайл-Ярнина осталось меньше галлона. Он достал из грузовой сетки свою толстую шерстяную накидку и набросил на плечи. Все еще дрожа, он осмотрел Ибрисам, чтобы выяснить причину перемен.

И сразу увидел, что ее зад влажен и блестит в лунном свете: верблюдицу одолел кровавый понос. Дориан задохнулся от ужаса. Мгновенно позабыв собственные раны и горести, он ощупал гладкие бока животного, но, когда коснулся живота между задними ногами, верблюдица тихо застонала, а его рука повлажнела и заблестела от крови.

Удар турецкого копья пронзил ее живот и разорвал внутренности. Ибрисам была смертельно ранена, и то, что она сумела унести Дориана так далеко, стало настоящим чудом любви и решительности. От усталости и горя глаза Дориана наполнились слезами. Он снял со спины животного кожаное ведро и вылил в него остатки воды из бурдюка.

Выпив половину вонючей жидкости, он опустился на колени у головы Ибрисам.

– Моя храбрая красавица, – заговорил он, давая ей выпить остатки воды.

Она жадно проглотила ее, а потом обнюхала дно ведра.

– Больше я ничего не могу для тебя сделать, – сказал Дориан, гладя уши верблюдицы. Ей это всегда нравилось. – Ты умрешь к утру. И я вместе с тобой, если ты не сможешь пронести меня еще немного, потому что турки нас догонят. Можешь это сделать в последний раз?

Он встал и мягко произнес:

– Хат! Хат! Вставай!

Ибрисам повернула голову и посмотрела на него большими темными глазами, полными боли.

– Хат! Хат! – повторил он.

Ибрисам застонала, заворчала и с трудом поднялась. Дориан забрался в седло.

Ибрисам пошла дальше неровной походкой, следуя тропой, что оставили за собой принц и Батула, через холмы и глубокие сухие русла рек. Дориан снова почти падал из седла, и ему пришлось привязать себя пустой грузовой сеткой. Он дремал, просыпался, снова дремал, медленно погружаясь в некое бессознательное состояние. Он потерял представление о времени, скорости, направлении, и они просто брели и брели, умирающее животное и человек.

Примерно через час после рассвета, когда безжалостное солнце снова начало их обжигать, Ибрисам окончательно сдалась. Она умерла прямо на ходу, все еще пытаясь сделать очередной шаг.

Застонав в последний раз, она тяжело упала, выбросив Дориана из седла на усыпанную камнями землю.

С трудом поднявшись на колени, Дориан подполз к Ибрисам и спрятался в тени ее большого тела. Он старался не думать о гибели любимого животного и о потере всех своих людей. Следовало собрать все свои силы и всю свою волю к жизни, чтобы дождаться того момента, когда Батула сможет вернуться с воинами Авамира и найти его.

Он видел глубокие следы множества верблюдов на сыпучей почве впереди и понимал, что даже в последние минуты Ибрисам упорно двигалась по тому маршруту, которым шли Батула и принц: к оазисам Мухайда. Это могло спасти ему жизнь, потому что, когда они будут возвращаться, они пойдут по собственному следу.

Правило выживания в пустыне гласило: нельзя покидать безопасные места и уходить в дикие местности. Но Дориан понимал, что турки будут его преследовать. Зейн аль-Дин не отпустит его так легко.

Враги должны были подойти уже близко. А если они найдут его прежде, чем вернется Батула, Зейн обойдется с ним так же, как с ранеными на перевале Быстрой Газели.

Поэтому Дориан должен был идти дальше, навстречу Батуле; он должен постараться уходить от турок, пока может стоять на ногах.

Дориан с трудом встал и посмотрел на груз, который несла Ибрисам. Найдется ли там что-нибудь полезное для него? Он отвязал бурдюк для воды и, подняв его обеими руками, поднес к губам. Несколько горьких капель скользнули в его рот, и Дориан тяжело сглотнул их; горло у него уже сильно распухло.

Потом он уронил пустой бурдюк.

Оружие. Дориан осмотрел то, что у него имелось. Старый мушкет-джезайл в кожаных креплениях у седла. Мешочек пороха и мешочек пуль. Приклад мушкета инкрустирован слоновой костью и перламутром, замок – серебром. Ружье весило почти семь фунтов – слишком тяжелое, чтобы тащить с собой. Значит, оставить.

Сломанное копье осталось у перевала, а меч просто придавит его к земле, к тому же будет казаться все тяжелее с каждой милей. Дориан с грустью расстегнул ремень и позволил ему упасть на землю. Оставался кинжал, он понадобится под конец. Клинок был острым. Дориан затачивал его до тех пор, пока кинжал не начинал легко срезать рыжие волоски на руке Дориана. Когда турки его догонят, он сможет упасть на клинок, выбрав быструю смерть, не допустив оскопления и издевательств.

Посмотрев на Ибрисам, Дориан сказал:

– Это последняя услуга, о которой я тебя прошу, милая.

Опустившись на колени рядом с верблюдицей, он кинжалом взрезал ей живот. Из желудка верблюдицы он достал несколько пригоршней его содержимого и, выжав из него жидкость, выпил ее. Она была горькой от желчи, но Дориан, хотя и с трудом, сдержал рвоту – он не мог потерять драгоценные капли, только они могли дать ему силы прожить еще несколько часов под палящим солнцем.

Заново перевязывая свои раны, он увидел, что кровотечение прекратилось, на ранах образовались черные струпья. Потом завязал потуже ремешки сандалий и набросил на голову накидку, чтобы спрятаться от безжалостных лучей. И, не оглянувшись на Ибрисам, он двинулся по следам, оставленным отрядом принца, к горизонту, уже затянутому жаркой синей дымкой миражей.

Примерно через час он впервые упал. Ноги под ним словно превратились в вату, и он рухнул лицом вниз. В открытый рот набилась сухая известковая земля, и он почти задохнулся, стараясь ее выплюнуть. В его рту совсем не осталось слюны, и пыль проникала в легкие, когда он втягивал воздух. Дориан попытался сесть, кашляя и отплевываясь. Это усилие спасло его от потери сознания.

Дориан заставил себя подняться на ноги. Хотя он шатался и едва не падал, он сумел найти в себе немного сил.

Солнце как будто пыталось выжечь его мозг. Дориан чувствовал, что высыхает, как оставленный на припеке фрукт. Когда он попытался сглотнуть, во рту ощутился металлический солоноватый вкус крови. Постепенно боль и жажда отступили, и он погрузился в странное состояние, утратив все ощущения.

Он услышал музыку, нежную и мелодичную. Остановившись и рассеянно оглядевшись, он увидел Тома и Ясмини: они стояли рядышком на вершине склона, по которому он поднимался. И оба, смеясь, махали ему руками.

– Не будь ребенком, Дорри! – кричал Том.

– Иди сюда, Доули!

Ясмини танцевала рядом с Томом, как изящный эльф, ее юбки развевались. А Дориан и забыл, какая она хорошенькая.

– Идем со мной, Доули! Я снова поведу тебя по Дороге Ангела!

Дориан бросился бежать, спотыкаясь, а двое на холме повернулись и еще раз помахали ему, прежде чем скрыться за гребнем. Дориану казалось, что с каждым шагом он по колено погружается в сыпучий песок; споткнувшись о какой-то камень, он замахал руками, чтобы не упасть… но все же добрался до верха холма и посмотрел вниз, в долину за ним. И в изумлении вытаращил глаза. В долине росло множество зеленых деревьев, увешанных красными зрелыми фруктами, а дальше раскинулись пышные зеленые английские луга, протянувшиеся до сверкающего озера.

Том исчез, но обнаженная Ясмини стояла на берегу озера. Ее тело было стройным и гибким, кожа отливала золотом, а волосы с серебряными прядями спадали до талии. Маленькие, похожие на яблочки груди застенчиво выглядывали из-под вуали волос.

– Доули! – позвала она, и ее голос был нежным, как зов пустынного дрозда на рассвете. – Доули, я так долго тебя ждала!

Дориан попытался побежать к ней, но ноги снова подвели его. Он упал, и сил у него не хватило даже на то, чтобы поднять голову.

– Дай мне чуть-чуть поспать, Ясси! – хотел попросить он, однако из его распухшего горла не вырвалось ни звука, а язык как будто заполнил весь рот.

С огромным усилием он открыл глаза – и его охватило чувство огромной потери. Ясмини и озеро исчезли.

Перед ним лежала только суровая обожженная пустыня, камни, колючки и песок. Дориан перевернулся, чтобы посмотреть назад с холма, и увидел патруль кавалерии Оттомана. Они двигались по его следу: пятьдесят воинов на беговых верблюдах. Находясь примерно в двух морских милях от него, всадники быстро приближались. Дориан понял, что они-то точно не фантомы.

Он прополз немного вперед на четвереньках, потом все же встал. Ноги подгибались, но он сопротивлялся усталости и наконец миновал вершину. А дальше уклон помог ему бежать.

Он снова услышал музыку, но теперь она доносилась с неба: там пели сотни голосов. Дориан посмотрел вверх и увидел ангельский хор вокруг солнца, настолько прекрасный, что он едва не ослеп.

– Приди к Господу! – пели они. – Отдайся на волю Божью!

– Да… – пробормотал Дориан, и собственный голос показался ему чужим, как будто донесся издалека. – Да, я готов…

Как только он это произнес, случилось чудо. Ему явился Господь. Бог был высоким, облаченным в ослепительно-белую тунику, лучи солнца за его головой рождали золотой нимб. Он был прекрасен, благороден и полон великого сострадания. Бог поднял правую руку, благословляя, и Его глаза наполнились бесконечной любовью, когда Он посмотрел вниз, на Дориана. Дориану показалось, что божественная сила наполняет его тело, ободряет его душу, вызывает чувство бесконечного благоговения. Он упал на колени и использовал эту новую силу, пришедшую к нему, чтобы крикнуть:

– Я свидетельствую: нет Бога, кроме Господа, а Мухаммед – пророк Его!

Прекрасное лицо Бога осветилось благосклонностью. Он шагнул вперед и, подняв Дориана на ноги, обнял его и поцеловал в почерневшие, потрескавшиеся губы.

– Сын мой! – воскликнул Бог голосом принца Абд-Мухаммеда аль-Малика. – Ты принял истинную веру, и мое сердце полно радости! Теперь пророчество исполнится, и я благодарю Творца за то, что мы вовремя тебя нашли.

Дориан обвис в руках принца, и аль-Малик крикнул людям, следовавшим за ним:

– Воды! Батула, принеси воды!

Батула влил в рот Дориана несколько капель свежей и сладкой прохладной воды и, подняв его, положил на приготовленные носилки. Воины Авамира подняли носилки на спину одного из вьючных верблюдов.

Оказавшись на высоте верблюжьей спины, Дориан повернул голову и сквозь кровавую дымку в глазах между распухшими веками увидел на равнине отряды Авамира.

А потом на горизонте появился в облаке пыли турецкий патруль.

Турки изумленно уставились на армию Авамира.

Над рядами этой армии пронесся клич:

– Аллах акбар!

И воины с длинными копьями в руках ринулись вперед.

Турки развернулись и бросились бежать.

Дориан обмяк на носилках и, закрыв глаза, позволил тьме поглотить себя.

Почти шесть тысяч воинов Авамира спешили к перевалу Быстрой Газели. Соленая равнина за перевалом оказалась пуста. Разведчики донесли, что при появлении армии принца турки бежали на север, к Маскату.

Аль-Малик задержался у перевала, чтобы достойно похоронить тела воинов Соара, павших здесь. Дориан все еще был слишком слаб и болен, чтобы подняться с носилок, но заставил Батулу и еще четверых отнести себя к месту похорон, и впервые он молился как мусульманин в обществе правоверных, когда те читали молитву о мертвых.

Потом армия пошла через соленые пустоши к горьким колодцам Гхайл-Ярнина. Там уже собрались воины Соара, и к армии принца добавились еще три тысячи копий.

Шейхи Соара явились в шатер, где в ту ночь уложили Дориана, собрались вокруг носилок и потребовали, чтобы Дориан рассказал им все до последней подробности о битве у перевала Быстрой Газели. Они перебивали его восклицаниями, изумляясь, когда Дориан говорил, как именно погиб каждый из воинов Соара, и отцы и братья погибших рыдали от гордости.

– Видит Аллах, Хасан был счастлив погибнуть в таком сражении!

– Бог свидетель, Салим был настоящим мужчиной!

– Аллах приготовит место в раю для моего сына Мустафы!

Все они горели жаждой мести, потому что только кровь могла стать искуплением за кровь. Они плевали в песок и клялись отплатить Зейну аль-Дину и туркам. И Дориан в сердце клялся в том же.

Каждый день и каждый вечер все то время, пока армия стояла у Гхайл-Ярнина, они возвращались в шатер и уже сами поправляли Дориана, если он упускал какую-то деталь, и просили припомнить каждый удар и каждый выстрел, а в особенности то, что именно каждый из воинов Соара сделал и сказал перед смертью.

От Гхайл-Ярнина армия двинулась на север, делая очередной переход на долгом пути к Маскату. У каждого колодца и горного перевала к ним присоединялись новые племена – из Балхафа и Афара, Байт-Катира и Харасиса, так что к тому времени, когда они подошли к Мукайбару, набралось уже пятнадцать тысяч копий. Армия принца теперь представляла собой могучее войско, растянувшееся по пустыне на десять миль.

Батула шепотом рассказывал историю обращения Дориана в истинную веру своим друзьям. Но ни один араб не в состоянии был хранить секрет, а тем более такой необычный, и вскоре об этом говорили у каждого костра; воины повторяли пророчество древнего святого Таймтайма, потому что многие читали его текст на стенах древней гробницы. Они бесконечно обсуждали это и клялись именем Господа, что аль-Салил – как раз тот самый сирота, о котором гласило пророчество, и что с ним их победа просто неизбежна.

Прежде чем наступит следующий Рамадан, они обязательно возведут принца Абд-Мухаммеда аль-Малика на Слоновий трон в Маскате.

За те недели, в течение которых армия добралась от Гхайл-Ярнина до Мукайбара, раны Дориана полностью зажили, потому что в пустыне не было дурного воздуха, от которого ранения могли загноиться. Когда он снова оказался готов занять свое место в строю, принц послал за ним. Пока Дориан шел через лагерь, каждое племя приветствовало его, и многие последовали за ним к шатру принца.

Они столпились вокруг открытого шатра, когда Дориан опустился на колени перед аль-Маликом и попросил:

– Благословите меня, отец.

– С тобой и моя благодарность, и мое благословение, сын мой, а еще многое другое.

Аль-Малик хлопнул в ладоши, и Батула тут же вывел к шатру четырех прекрасных породистых боевых верблюдов в богато украшенных сбруях. На спине у каждого лежали меч и ружье.

– Это мой маленький дар тебе взамен того, что ты потерял у перевала Быстрой Газели.

– Благодарю за щедрость, отец, хотя я не ищу награды за то, что являлось просто моим долгом.

Аль-Малик снова хлопнул в ладоши, и старые женщины из народа соаров, закутанные в плотные покрывала, подошли к Дориану и положили к его ногам большой сверток шелка.

– Это матери Хасана и Салима, погибших на перевале, – пояснил принц. – Они умоляли оказать им честь и позволить сшить и украсить твое боевое знамя.

Женщины развернули шелк на полу шатра.

Знамя из лазурного шелка имело шесть футов в длину, и на нем было вышито серебряными нитками пророчество святого Таймтайма. Элегантные буквы словно текли по шелковому фону, как пенистые завитки на поверхности быстрой синей реки.

– Отец, но это знамя шейха! – возразил Дориан.

– А ты теперь шейх, – с улыбкой ответил аль-Малик. – Я возвысил тебя до этого ранга. Я знаю, ты будешь с честью нести его.

Дориан встал и, подняв знамя высоко над головой, вышел с ним на солнце. Толпа расступилась перед новым шейхом с громкими криками, воины принялись стрелять в воздух. Знамя развевалось на ветру за спиной Дориана, как синий змей.

Дориан вернулся в шатер и распростерся перед принцем:

– Это слишком большая честь для меня, повелитель.

– В предстоящей битве ты будешь командовать левым флангом, шейх аль-Салил, – ответил принц. – Под твое знамя встанут четыре тысячи копий.

Дориан сел и серьезно посмотрел в глаза принцу.

– Отец, могу я поговорить с вами наедине?

Аль-Малик жестом приказал опустить кожаные бока шатра, а аль-Алламе и всей свите уйти.

– Что еще ты хочешь попросить у меня, сын мой? – Аль-Малик слегка наклонился к Дориану. – Говори, и ты все получишь.

В ответ Дориан расстелил знамя и провел пальцем по словам пророчества.

– «Он соберет вместе пески пустыни, что разделены», – прочитал он вслух.

– Продолжай, – приказал принц, вопросительно нахмурившись. – Я пока не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Похоже на то, что святой возложил на меня еще одну обязанность. Мне думается, что когда он говорит о песках пустыни, то имеет в виду племена, которые разделены и воюют друг с другом.

На этот раз принц кивнул.

– Это вполне может оказаться правдой, – согласился он.

– Но хотя большинство племен идет с нами, земли Масакара, Харт и Бани-бу-Хасан бьют в военные барабаны и готовы выступить за Якуба и великого Порте. Позволь отправиться к ним с этим знаменем, – попросил Дориан. – Пусть они увидят цвет моих волос, а я поговорю с ними о пророчестве. А потом, если будет на то милость Аллаха, я приведу к тебе еще десять тысяч копий.

– Нет! – Аль-Малик даже вскочил в тревоге. – Масакара опасны. Они просто убьют тебя, выпотрошат и повесят на солнце. Я не могу позволить тебе рисковать.

– Я с ними сражался, – негромко произнес Дориан. – Они должны выказать мне уважение как воину. Если я приду к ним один и отдамся на их волю как путник, они не осмелятся противоречить учению пророка. Они должны будут выслушать то, что я им скажу.

Принц расстроенно посмотрел на него, в волнении поглаживая бороду, но Дориан говорил правильно. Пророк возложил на своих последователей долг гостеприимства. Они обязаны защищать пришедшего к ним путника.

– И все же я не могу позволить тебе подвергаться такой опасности, – сказал он наконец.

Дориан возразил:

– Рискнуть одной жизнью, но на кону – десять тысяч копий! Отец, ты не можешь отказать мне в возможности исполнить мою судьбу так, как предсказано.

Принц наконец вздохнул:

– Разве Масакара смогут устоять перед твоим красноречием? Я же не смог. Можешь отправиться к ним, аль-Салил, как мой посланец. Но клянусь красной бородой пророка, если они причинят тебе хоть какой-то вред, их головы заполнят все сухие русла Аравии.

На закате следующего дня принц сидел в одиночестве на камне на вершине невысокого холма за оазисом. Четыре верблюда вышли из лагеря армии и прошагали мимо этого холма, направляясь на север в пурпурных тенях. На первом ехал Дориан, ведя второго в поводу. За ним следовал Батула, тоже ведя второго верблюда. Оба мужчины прикрывали головы и лица шарфами. Посмотрев наверх, на принца, Дориан опустил копье в знак приветствия, а принц вскинул правую руку, благословляя его.

А потом Абд-Мухаммед аль-Малик провожал их взглядом, когда они уходили в пустыню, и его лицо было печальным и потерянным. Уже стемнело, и звезды торжественно засияли над головой, когда принц наконец поднялся с камня, на котором сидел, и вернулся вниз, к свету лагерных костров, заполнивших всю широкую долину Мукайбара.

В прохладный сезон, когда ветры дули с моря, в месяц перед Рамаданом, армия аль-Малика встала перед Маскатом и наблюдала за тем, как оттоманы и племена, верные калифу, готовятся к битве.

Аль-Малик со своими приближенными сидел под кожаным тентом на холме, возвышавшемся над долиной, а его собственная армия расположилась перед ним. Он поднес к глазам бронзовую подзорную трубу и всмотрелся в отряды врагов, вышедших ему навстречу. В центре находились турки с кавалерией в авангарде, а за ней двигались воины на верблюдах.

– Сколько их? – спросил принц у тех, кто его окружал.

Они тут же принялись спорить, словно считали коз на рынке.

– Двенадцать тысяч турок, – решили они наконец.

Центральные отряды сверкали бронзой и сталью, над ними развевались на ветру зеленые знамена великого Порте. Кавалерийские эскадроны выдвинулись и построились в фалангу, готовые броситься в атаку.

– А Масакара? – спросил принц. – Их сколько?

Масакара стояли на правом фланге: огромная толпа на верблюдах, беспокойная, как стая скворцов.

– Шесть или семь тысяч, – ответил шейх Харасиса.

– Да, не меньше, – согласился другой. – А может, и больше.

Аль-Малик посмотрел на другой вражеский фланг, где черные одежды и головные шарфы отмечали воинов Бани-бу-Хасана и Харта. Численность этих волков пустыни была не меньше, чем воинов Масакара.

Аль-Малик снова ощутил в горле горечь разочарования. Их превосходили почти вдвое.

Аль-Салил потерпел неудачу в попытке привести к нему северные племена: аль-Малик ничего о нем не слышал с тех пор, как его названый сын ушел в пустыню два месяца назад. Принц понимал ошибку: не следовало посылать к ним аль-Салила. Каждый день он со страхом ждал посылки от Масакара – они могли прислать ему отсеченную голову его рыжеволосого сына в кожаном мешке. И хотя мрачный трофей не прибыл, доказательство неудачи аль-Салила принц видел перед собой на равнине: почти пятнадцать тысяч копий стояли против него.

В центре, в рядах турок, вдруг началась какая-то суета. Вперед вырвались гонцы от штаба Оттомана, загудели трубы, отдавая приказ о выступлении. Турецкая кавалерия двинулась вперед, ряд за рядом, отражая доспехами солнечный свет, но арабские отряды на флангах оставались на местах, из-за чего по бокам образовались разрывы. Происходило нечто странное и необычное, и принц через подзорную трубу наблюдал за всем этим с острым, напряженным интересом.

В рядах противника снова поднялась суматоха: на этот раз командиры из центра помчались на фланги, размахивая руками, явно понуждая арабских союзников присоединиться к общему наступлению и закрыть опасные бреши впереди.

Арабские формации наконец тронулись с места, но они повернули направо и налево, к центру, где растерянно стояли турки, недоумевая из-за этого неожиданного маневра.

– Великий господь, что же это? – прошептал аль-Малик, чувствуя, что ему стало трудно дышать.

Он увидел, как в центре переднего ряда воинов Масакары вдруг развернулось странное новое знамя – его нес высокий всадник на светлом породистом верблюде. Принц направил трубу на этого воина и увидел, что знамя – лазурно-синее, и на нем сверкают серебряные буквы… и он в изумлении увидел, как всадник сбросил с головы шарф и поднял копье. Волосы воина оказались красно-золотыми, а копье направилось в сторону турок.

– О Аллах! Да славится Аллах! Аль-Салил сделал это! Он поставил племена на нашу сторону!

Пока принц в благоговении наблюдал за происходящим, арабские отряды с обоих флангов двинулись вперед, с двух сторон обстреливая турок, сжимая их в стальном кулаке.

Принц встрепенулся и отдал приказ:

– Наступаем! Вперед!

Загремели барабаны, пронзительно загудели трубы.

Армия с воинами Соара и Авамира в центре покатилась вперед, поднимая огромные тучи пыли, затянувшие высокое голубое небо.

Дориан скакал вместе со всеми, и его сердце пело.

До самого последнего момента он не чувствовал уверенности в том, что шейхи Масакары сдержат данное ему слово и повернутся против Оттомана. Верблюд стремительно нес его, и лишь Батула успевал за ним.

Турки впереди пребывали в замешательстве, большинство все еще смотрели в долину, где двинулась вперед армия аль-Малика; лишь те, кто находился ближе к правому флангу, увидели опасность и начали разворачиваться навстречу нападавшим.

С грохотом и звоном они сошлись, и арабы ударили по турецкому флангу, мгновенно прорвав его. Дориан выбрал одного воина в кольчуге и бронзовом шлеме, с темным лицом, искаженным от ярости и страха; он пытался справиться со вставшим на дыбы конем. Дориан опустил копье и пригнулся в седле. Под руководством Батулы он научился на полном скаку пронзать подброшенную в воздух дыню. А теперь он метил в то место, которое не закрывала кольчуга турка: в левую подмышку.

Копье вздрогнуло в его руке, когда наконечник вонзился в бок турка и вышел с другой стороны туловища. Удар вышиб турка из седла, и он, дергаясь, повис на гибком копье.

Дориан опустил копье вниз, чтобы воин соскользнул с него и покатился в пыль, и тут же выбрал другую жертву. На этот раз от силы удара копье сломалось в его руке, но стальной наконечник уже вонзился в горло врага. Турок обеими руками схватился за обломок древка, пытаясь вырвать его из своего тела, но умер, не успев это сделать.

Батула бросил Дориану запасное копье. Дориан поймал его и, продолжая движение, воткнул наконечник в живот очередного турка.

В первые же минуты атаки ряды оттоманов рассыпались под напором с двух сторон, и тут же с юга по ним ударила основная часть армии.

Столкнувшиеся армии превратились в единую массу, крики людей и грохот оружия оглушительно сотрясали воздух.

Но долго это продолжаться не могло: одна сторона перевешивала другую, и атака вышла слишком яростной. Оттоманы начали отступать. Арабы, почувствовав победу, нажали сильнее, как волки на умирающего верблюда, и битва наконец превратилась в настоящую кровавую резню.

Первая атака Дориана занесла его в гущу врагов, и он с Батулой оказались отрезаны от своих и окружены. Второе копье сломалось в руке Дориана, и тогда он выхватил ятаган и принялся рубить врагов, пока его правая рука не стала мокрой до плеча от турецкой крови.

А потом вдруг ярость врагов вокруг него утихла, и они отступили, повернув своих скакунов назад. Дориан видел, как многие просто бросают оружие, когда к ним приближаются арабы. Турки удирали галопом.

– В погоню! – закричал Дориан. – Догнать их! Перебить!

Две армии, смешавшись, как вода с маслом, вместе неслись по равнине: арабы, пронзительно крича, размахивали окровавленными мечами, а убегающие турки почти не пытались обороняться. Некоторые просто спрыгивали на землю и падали на колени на пути наступающих, моля о милосердии, но арабы небрежно, на скаку, пронзали их копьями, а потом возвращались, чтобы ободрать с трупов золото.

Дориан пробивался к тылу турецкой армии. Он уже видел, что командиры Оттомана давно сбежали с поля битвы и теперь просто старались поскорее пересечь равнину.

Генерал и все его офицеры вскочили на лошадей и верблюдов и неслись к городу. Но из всей этой толпы Дориану нужен был лишь один человек.

– Где Зейн аль-Дин? – крикнул он Батуле.

Дориан видел Зейна раньше, утром, когда армия выходила из ворот Маската. Зейн аль-Дин был в числе турецкого командования, он ехал рядом с генералом Оттомана, в такой же кольчуге и с копьем, словно и вправду рвался в бой. Рядом с ним находился Абубакер, его старый верный прихвостень из гарема в Ламу. Абубакер вырос высоким и поджарым, у него появились длинные усы, и он тоже был одет как настоящий воин. Но хотя эти два старых врага Дориана скакали тогда на расстоянии длины двух копий от него, ни один из них его не узнал в рядах Масакары, потому что Дориан сидел на незнакомом им верблюде, а его лицо и рыжие волосы скрывались за складками черной головной повязки.

– Где он? – снова крикнул Дориан. – Ты его видишь?

Он вскочил на деревянный ленчик седла бегущего верблюда – ловкий и бесшабашный трюк, свидетельствовавший о мастерстве наездника, – и с высоты осмотрел равнину впереди; ее заполнили не только бегущие враги, но и бесхозные уже лошади и верблюды, лишившиеся всадников.

– Вон он! – закричал Дориан, легко спрыгнул в седло и направил своего верблюда вперед.

Зейн аль-Дин был в полумиле впереди; он сидел на том самом гнедом жеребце, которого Дориан видел утром.

Его пухлое тело не составляло труда узнать, как и золотую повязку вокруг синего головного шарфа. Дориан пустил своего верблюда во всю прыть.

Он обогнал множество турок, некоторые из них являлись офицерами высокого ранга, но Дориан не обращал на них внимания; он, как гепард, преследующий выбранную газель, несся прямиком на Зейна аль-Дина.

– Эй, братец! – крикнул он, догнав гнедого. – Подожди немножко! У меня есть кое-что для тебя!

Зейн оглянулся через плечо. Ветер сорвал с его головы шарф, длинные темные волосы и борода растрепались на ветру. От ужаса его лицо стало белым, как прогорклое верблюжье масло, когда он увидел так близко от себя Дориана, длинный ятаган в его руке, забрызганное кровью лицо и яростную, безжалостную усмешку.

Зейна аль-Дина словно парализовало от страха; он вцепился в луку седла, уставившись на Дориана, а тот уже мчался рядом и замахивался ятаганом. Зейн с визгом разжал пальцы и вывалился из седла.

Сильно ударившись о землю, он покатился, как камень с крутого склона, пока наконец не замер в пыли, похожий на груду тряпья.

Дориан развернул верблюда и остановился над Зейном, с трудом поднявшимся на колени. Его лицо покрылось пылью, на щеке появилась большая ссадина. Он посмотрел на Дориана и забормотал, всхлипывая:

– Пощади меня, аль-Салил… я дам тебе все, что угодно…

– Брось мне твое копье! – крикнул Дориан Батуле, не сводя глаз с жалкого лица Зейна.

Батула бросил ему копье. Дориан опустил его наконечник и прижал к груди Зейна. Зейн начал хныкать, слезы потекли по его пухлым щекам, пробивая дорожки в пыли.

– У меня есть лакх золотых рупий, брат… Они все твои, если ты меня пощадишь, клянусь!

Губы Зейна обвисли и дрожали, он от страха пускал слюни.

– Ты помнишь Хасана у перевала Быстрой Газели? – мрачно спросил Дориан, наклоняясь в седле и глядя в лицо Зейну.

– Боже, прости меня! – зарыдал Зейн. – Это случилось в пылу битвы! Я был не в себе! Прости меня, брат!

– Мне бы хотелось заставить себя прикоснуться к тебе, и тогда я наверняка отрезал бы тебе мужское достоинство, как ты сделал с моим другом, но я скорее дотронусь до ядовитой змеи! – Дориан сплюнул от отвращения. – Ты не заслужил воинской смерти от стали копья, но, поскольку я человек сострадательный, я тебе ее подарю.

Он надавил на длинное древко, и яркое острие укололо жирную грудь Зейна аль-Дина.

Но тут Зейн нашел спасение. Нашел те единственные слова, которые смогли отвести неминуемый гнев Дориана.

– Прошу тебя именем нашего отца! Из любви к аль-Малику пощади меня!

Лицо Дориана изменилось, во взгляде появилась неуверенность, он на дюйм отодвинул копье.

– Ты просишь правосудия отца, которого ты предал. Мы оба знаем, что это должна быть гаррота палача. Но если ты выбираешь именно такую смерть вместо той, что я тебе предлагаю, что ж, так тому и быть. Дарую ее тебе.

Дориан убрал копье в кожаные петли на седле.

– Батула! – позвал он и, когда его копьеносец подъехал, приказал: – Свяжи руки за спиной этому пожирателю свиной плоти и надень ему на шею аркан.

Батула соскользнул с седла и быстро связал руки Зейну, потом набросил петлю аркана ему на шею. Конец веревки он передал Дориану, и тот привязал его к своему седлу.

– Вперед! – рявкнул Дориан, дергая веревку. – Я отведу тебя к принцу.

Зейн с трудом выпрямился и потащился за верблюдом Дориана. В какой-то момент он потерял равновесие и покатился по земле, но Дориан не придержал животное и даже не оглянулся, и Зейн кое-как поднялся снова. Его одежда порвалась, колени кровоточили. Прежде чем они одолели милю по этой залитой кровью равнине, на которой валялись трупы турок, как выброшенные штормом водоросли на берегу, золотые сандалии порвались и слетели с ног Зейна, и подошвы его ног ободрались о песок и камни. Лицо распухло и почернело из-за душившей его веревки, и он так ослабел, что не мог больше молить о милосердии.

Принц Абд-Мухаммед аль-Малик подъехал к воротам Маската во главе своей свиты. Горожане вместе с приближенными калифа аль-Узара ибн Якуба распахнули ворота и вышли ему навстречу. Они рвали на себе одежды и посыпали головы пеплом и пылью в знак раскаяния, падали на колени перед его конем, моля даровать им жизнь, клялись в верности и провозглашали новым калифом Омана.

Принц спокойно сидел в седле, являя собой благородную и величественную фигуру. Но когда визирь его брата Якуба вышел вперед, неся на плече запятнанный мешок, лицо аль-Малика стало грустным: он знал, что находится в этом мешке.

Визирь вытряхнул содержимое мешка в дорожную пыль, и отсеченная голова Якуба покатилась к ногам скакуна принца, уставившись на него пустыми глазами.

Его седая борода спуталась и слиплась от грязи, как у нищего попрошайки; над открытыми глазами и окровавленными губами тут же закружились мухи.

Аль-Малик печально посмотрел на голову брата, потом перевел взгляд на визиря и тихо заговорил.

– Ты надеешься завоевать мое одобрение, убив моего брата и принеся мне вот эту грустную вещь? – спросил он.

– Великий господин, я сделал только то, что, как мне казалось, понравится тебе!

Визирь побледнел и задрожал всем телом.

Принц жестом подозвал к себе шейха Авамира:

– Убей его!

Шейх наклонился в седле и одним ударом меча расколол череп визиря до подбородка.

– Заберите со всем уважением останки моего брата и подготовьте их к похоронам до захода солнца. Я буду первым молиться о его душе, – сказал аль-Малик.

Потом он окинул взглядом сжавшихся от страха жителей Маската.

– Ваш город теперь – мой город. И его народ – мой народ, – сказал он. – По моему королевскому указу Маскат освобождается от разграбления. Мое слово защищает его женщин от насилия, а его ценности – от мародерства. – Он поднял правую руку и продолжил: – Когда вы принесете мне клятву верности, все ваши преступления против меня будут забыты и прощены.

После этого он въехал в город, вошел во дворец Маската и сел на Слоновий трон Омана, вырезанный из гигантских бивней.

Сотни знатных людей добивались внимания нового калифа, сотни государственных дел ждали его внимания, но калиф первым делом послал за шейхом аль-Салилом. Когда Дориан распростерся перед троном, аль-Малик сошел вниз, поднял Дориана и прижал к груди.

– Я уже думал, что ты погиб, сын мой. А потом увидел твое знамя, оно развевалось над рядами воинов Масакары, и мое сердце громко запело от радости. Я многим тебе обязан, ты не только привел под мои знамена северные племена, но и сам сражался за нас. Если бы не ты, я, возможно, не сидел бы сегодня на Слоновьем троне.

– Отец, во время битвы я захватил в плен одного человека из армии Оттомана, – сказал Дориан и подал знак Батуле, ожидавшему среди знати в глубине тронного зала.

Батула вышел вперед, ведя на аркане Зейна аль-Дина.

Зейн был оборван, весь перепачкан пылью и высохшей кровью, его волосы и борода побелели от пыли, ободранные босые ноги кровоточили, как ноги паломника. Сначала аль-Малик его не узнал. Потом Зейн качнулся вперед и распростерся у ног отца, зарыдал и завилял всем телом, как собака.

– Отец, прости меня!.. Прости мне мою глупость! Я виновен в предательстве и неуважении… Я виновен в алчности. Меня сбили с пути дурные люди…

– И как именно? – холодно спросил калиф.

– Великий Порте пообещал мне Слоновий трон, если я выступлю против тебя, а я оказался слаб и глуп. Я всем сердцем сожалею об этом, и, если ты прикажешь меня убить, я буду взывать о любви Небес к тебе, пока жизнь теплится в моем теле!

– Ты более чем заслужил смерть, – сказал калиф. – Ты видел от меня лишь любовь и доброту, а отплатил предательством и бесчестьем.

– Дай мне еще один шанс доказать мою любовь к тебе!

Зейн с рыданием вцепился в сандалии отца, заливаясь слезами.

– Этот радостный день уже омрачен смертью моего брата Якуба. Достаточно крови пролилось, – задумчиво произнес аль-Малик. – Встань, Зейн аль-Дин, я дарую тебе прощение, но в наказание ты должен отправиться в паломничество в Мекку и там тоже просить прощения. И не показывайся мне на глаза, пока не вернешься с очищенной душой.

Зейн поднялся на ноги, пошатываясь:

– Да благословит тебя Аллах, о великий, за твои сострадание и щедрость! Ты увидишь, что моя любовь подобна могучей реке, которая течет вечно!

Продолжая лебезить, кланяться и клясться в преданности, Зейн пятился через весь тронный зал, потом повернулся и, протолкавшись через толпу к высокой резной двери, выскочил наружу.

Через десять дней после триумфального въезда в Маскат, за неделю до начала празднования Рамадана, состоялась коронация нового калифа – в залах дворца Маската и на улицах города. Большинство воинов племен уже вернулись в пустыню, в свои деревни вокруг маленьких оазисов, разбросанных по всему Оману: будучи пустынными жителями, они тяжело ощущали себя в городских стенах. Принеся клятвы верности аль-Малику, они умчались прочь на своих верблюдах, нагруженных трофеями.

А те, кто остался, присоединились к празднику на улицах. На всех площадях жарились на огромных кострах целые туши верблюдов и овец. Гудели роговые трубы, гремели барабаны, мужчины танцевали на улицах, а закутанные в покрывала женщины смотрели на них с верхних этажей прижавшихся друг к другу домов.

Новый калиф прошел в процессии по запруженным людьми улицам, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы обнять кого-то из воинов, сражавшихся в его армии. Толпа восторженно кричала, мужчины стреляли в воздух и падали к ногам калифа.

Уже далеко за полночь калиф вернулся во дворец, и шейх аль-Салил, сопровождавший его весь день, все еще находился рядом.

– Побудь со мной еще немного, – приказал калиф, когда они подошли к двери его спальни.

Он взял Дориана за руку и вывел его на высокий балкон, выходивший в сторону моря и городских улиц. Музыка и крики подданных доносились до них, свет костров отражался от стен.

– Я должен тебе объяснить, почему пощадил Зейна аль-Дина, – заговорил наконец калиф.

– Вы ничего мне не должны, повелитель, – возразил Дориан. – Это я всем обязан вам.

– Зейн заслужил самого тяжкого наказания. Он предатель, и я знаю, как он обошелся с твоими товарищами на перевале Быстрой Газели.

– Мои заботы ничего не значат, – ответил Дориан. – Дело в том, как он поступил по отношению к вам, а мысль о том, что он может однажды сделать то же самое, приводит меня в ярость.

– Ты думаешь, его раскаяние – притворство?

– Он жаждет заполучить Слоновий трон. А мне бы больше пришлось по нраву, если бы вы прижали к груди скорпиона или уложили кобру в свою постель.

Калиф грустно вздохнул:

– Он мой старший сын. Я не могу начать правление с его убийства. Но я подверг тебя большой опасности, потому что его ненависть к тебе неугасима.

– Я в силах постоять за себя, отец.

– Это ты доказал. – Калиф негромко засмеялся. – Но перейдем к другим делам. У меня есть иное задание для тебя, опасное и трудное.

– Вам стоит лишь приказать, повелитель.

– Наша торговля с внутренними землями Африки весьма важна для процветания нашего народа. Мы некогда были бедными пустынными кочевниками, но теперь становимся народом мореплавателей и торговцев.

– Я понимаю, отец.

– Сегодня я получил послание от султана Занзибара. Наша торговля с Африкой оказалась под новой серьезной угрозой, само существование наших портов на Занзибаре и Ламу под вопросом.

– Разве такое возможно?

– Банда мародеров нападает на наши морские караваны между Берегом Лихорадок и Великими озерами. Торговля с Африкой сокращается.

– Что, черные племена подняли бунт? – спросил Дориан.

– Возможно, дело именно в этом. Мы знаем, что среди корсаров есть черные люди, но также ходят слухи, что командуют ими неверные европейцы.

– Из какой страны? – уточнил Дориан.

Калиф пожал плечами:

– Неизвестно. Мы знаем наверняка лишь то, что они безжалостны в своих нападениях на наши караваны, перевозящие рабов. Мы потеряли почти годовой доход от работорговли, а также немалое количество слоновой кости и золота из внутренних земель.

– Что я должен сделать?

– Я дам тебе фирман как свидетельство твоих властных полномочий, звание генерала моей армии и столько воинов, сколько тебе понадобится. Тысяча? Две тысячи? Я хочу, чтобы ты отправился на кораблях на юг, в Ламу, потом пересек пролив, вышел на сушу и отправился вглубь земель, чтобы положить конец этим грабежам.

– Когда прикажете отправляться?

– Ты должен выйти в море с новолунием, в конце Рамадана.

Флотилия шейха аль-Салила встала на якорь у берега острова Ламу в полнолуние. В нее входило семь больших морских дау, которые несли двенадцать сотен воинов калифата.

Дориан отправился на берег на рассвете, чтобы посетить губернатора, представить ему свой фирман и договориться о размещении и снабжении своей армии. Ему нужно было расквартировать своих людей на берегу, чтобы они восстановили силы после долгого морского перехода, и запастись свежими продуктами, водой, лошадьми и вьючными животными.

Пустынные верблюды не могли долго протянуть во влажном, нездоровом климате побережья, как и арабские лошади с севера.

Дориану требовались животные, которые выросли на побережье и проявляли устойчивость к африканским болезням.

Понадобилось три дня, чтобы выгрузить на сушу всех людей и их вещи, и Дориан почти все это время провел в хлопотах.

Вечером третьего дня он отправился в город вместе с Батулой и тремя своими капитанами. Они почти достигли ворот крепости, когда Дориан услышал свое детское имя.

– Аль-Ахмара!

Он резко обернулся, потому что узнал голос, хотя и не слышал его много лет, и уставился на закутанную в покрывало женщину, стоявшую согнувшись в дверях старой мечети на другой стороне узкого переулка.

– Тахи? Это ты, матушка?

– Благослови тебя Господь, мое дитя, я думала, ты меня не помнишь!

Дориану хотелось броситься к ней и обнять, но это стало бы грубым нарушением правил поведения в публичном месте.

– Стой там, я пришлю кого-нибудь, чтобы тебя привели в мою квартиру, – сказал он и продолжил путь.

Он тут же отправил за ней Батулу, чтобы тот провел женщину в крепость, к тому крылу, в котором разместил его губернатор.

Как только Тахи вошла в дверь, она сбросила покрывало и подбежала к Дориану. Она плакала и бессвязно бормотала:

– Мой маленький мальчик, мой малыш, каким же ты стал высоким! И борода, и глаза как у сокола, но я бы тебя где угодно узнала! Каким ты стал важным человеком, шейхом!

Дориан смеялся, обнимая ее и гладя ее волосы:

– Неужели я вижу седину, матушка? Но ты все так же прекрасна!

– Я старуха, но от твоих объятий снова чувствую себя молодой!

– Садись, садись.

Он повел ее к груде ковров и подушек на террасе, потом отправил раба за шербетом и блюдом сладостей.

– Мне так много хочется от тебя услышать! – Она протянула руку, погладила Дориана по бороде и по щеке. – Мое прекрасное дитя, ставшее прекрасным мужчиной! Расскажи обо всем, что ты делал, когда уехал с Ламу!

– На это понадобятся и день и ночь, – засмеялся Дориан.

– Я готова слушать весь остаток моей жизни, – заявила она.

И Дориан принялся отвечать на ее вопросы, придерживая пока свои собственные, хотя на это ему понадобилось немало терпения.

Наконец он подошел к концу своего повествования.

– А теперь калиф снова послал меня на Ламу и на Берег Лихорадок, и я благодарю Бога за то, что очутился здесь и снова вижу любимое лицо.

А это лицо теперь покрывали глубокие морщины прожитых лет, и волосы поседели, но Дориан любил эту женщину, казалось, еще сильнее, чем прежде.

– Расскажи, как ты жила с тех пор, как я уехал.

Она принялась говорить о том, как шла ее жизнь в гареме.

– Главный евнух Каш давал мне самую грязную работу, но у меня была крыша над головой и еда, слава богу.

– Ты теперь переедешь ко мне, – пообещал Дориан. – И я смогу отплатить тебе за всю твою любовь и доброту.

Она снова заплакала от радости. А Дориан, стараясь говорить как можно более небрежно, задал ей важный для себя вопрос и со страхом ждал ответа.

– А что ты знаешь о малышке Ясмини? Она уже взрослая, ее, наверное, давно отослали в Индию, чтобы выдать замуж за ее могола?

– Он умер от холеры раньше, чем она смогла к нему уехать, – ответила Тахи, внимательно глядя в лицо Дориана.

Он попытался скрыть свои чувства и отпил глоток шербета.

– Значит, ей нашли другого знатного и важного мужа? – тихо произнес он.

– Да, – подтвердила Тахи. – Это эмир аль-Бил Кхайл из Абу-Даби, богатый старик, у которого пятьдесят наложниц, но только три жены, и старшая из них умерла два года назад.

Она увидела боль и смирение в его зеленых глазах.

– Когда Ясмини вышла за него?

Тахи стало жаль его.

– Она помолвлена, но еще не замужем. Ее отправят к нему, когда сменится ветер и снова задует кази. А пока она печально ждет в гареме здесь, на Ламу.

– Ясмини все еще на Ламу? – Дориан уставился на Тахи. – Я и не знал.

– Я сегодня утром виделась с ней в саду у фонтана. Ей известно, что ты здесь. Все в гареме это знают. Тебе бы видеть глаза Ясмини, когда она произнесла твое имя! Они сияли, как звезды Большого Креста. И она сказала: «Я любила Ахмару как брата, и даже сильнее. Я должна увидеть его в последний раз, прежде чем стану женой старика и навсегда исчезну из мира».

Дориан вскочил с ковра и отошел к концу террасы. Там он остановился, глядя на залив, где качались на якорях его дау. Его охватил непонятный восторг, как будто колесо его судьбы внезапно совершило новый поворот.

За годы трудной жизни в пустыне воспоминания о Ясмини поблекли, но Дориан отказался от предложений шейхов Соара найти ему жену из числа своих собственных дочерей. Он до сих пор и не понимал, что просто ждал чего-то или кого-то другого, вспоминая иногда маленькую девочку с обезьяньим личиком и проказливой улыбкой.

Потом Дориана охватила тревога. На их пути стояло так много препятствий… Ясмини была заперта в гареме и просватана за другого мужчину. В глазах Аллаха она являлась его сестрой, и Дориан прекрасно знал, что в качестве наказания за инцест полагалась мучительная смерть. Если он покусится на девственницу королевского рода и запятнает святость гарема, даже калиф не сможет спасти его от смерти, его забьют камнями или обезглавят. А что они сделают с Ясмини? Дориан вздрогнул, припомнив истории, что повторялись шепотом в гареме… о том, что делал Каш со сбившимися с пути подопечными. Говорили, что одна девушка умирала четыре дня, и ее крики сразу отбили охоту у обитательниц гарема нарушать порядок.

– Я не могу допустить, чтобы она так рисковала, – сказал он вслух и обхватил себя за плечи, разрываемый противоречивыми чувствами. – Но и не могу сопротивляться своему сердцу…

Он повернулся и изо всех сил ударил кулаком по коралловой стене. Боль лишь порадовала его.

– Что же мне делать?

Он вернулся к Тахи, терпеливо сидевшей на ковре:

– Ты можешь передать ей сообщение от меня?

– Ты знаешь, что передам. Что ей сказать, сынок?

– Скажи, что этой ночью, когда взойдет луна, я буду ждать ее в конце Дороги Ангела.

Дориан не позволил Батуле пойти с ним, просто сел на лошадь, когда стемнело, и, плотно закутавшись в накидку и шарф, ускакал от города на север.

Он помнил здесь каждую тропинку, каждый ручей, каждую купу деревьев или мангровое болотце.

Дориан объехал сзади пальмовую рощу и увидел впереди стены гарема, высокие, мощные и темные перед восходом луны. Найдя старые развалины, он привязал кобылу в зарослях кустов неподалеку от них, где ее не мог бы заметить никто из собирателей хвороста. Впрочем, едва ли островитяне стали бы бродить тут в такой час: будучи суеверными, они жутко боялись лесных джиннов.

Он перелез через груды осыпавшихся камней и, пробравшись сквозь густой кустарник, очутился наконец на скрытой в зарослях площадке. Вход в туннель сильно зарос, и Дориан видел, что никто им не пользовался за прошедшие годы.

Он сел на обломок коралла, выбрав такое место, которое позволяло видеть вход в туннель и следить за окружающим на случай появления чужаков. Ждать ему пришлось недолго, потому что вскоре восточный небосклон осветился, и луна, поднявшись над верхушками пальм, залила площадку серебряным светом.

До Дориана донесся тихий шум, легкие шаги и шепот от входа в туннель:

– Доули? Ты здесь?

Голос Ясмини звучал чуть более хрипло, чем он помнил, и у Дориана по коже побежали мурашки.

– Я здесь, Ясси!

Ветки, прикрывавшие туннель, раздвинулись, и девушка вышла на лунный свет. На ней было простое белое платье, а на голову она накинула шарф. Дориан сразу увидел, что она стала выше, но ее тело оставалось гибким и стройным, как лиана, а двигалась она быстро и настороженно, как испуганная газель. Увидев его, Ясмини застыла на месте, потом медленно подняла руки и сбросила шарф, закрывавший ее лицо.

Дориан задохнулся. В лунном свете Ясмини была прекрасна.

Хотя ее детские годы давно миновали, лицо ее оставалось нежным, тонким и волшебным, с высокими скулами и огромными темными глазами…

Когда девушка улыбнулась, между ее пухлыми губами сверкнули белые ровные зубы.

Дориан вскочил и тоже сбросил с головы шарф. Ясмини вздрогнула.

– Какой ты стал высокий, и эта борода…

Она растерянно умолкла.

– А ты превратилась в чудесную женщину.

– Ох, я так по тебе скучала, – прошептала Ясмини. – Каждый-каждый день…

Внезапно она бросилась к нему, и Дориан раскинул руки, чтобы принять ее в свои объятия.

Ясмини дрожала и тихо всхлипывала, прижавшись к его груди.

– Не плачь, Ясси… пожалуйста, не плачь…

– Я так счастлива, – выдохнула она. – Я за всю жизнь ни разу не была так счастлива…

Дориан подвел ее к плоскому обломку коралла и усадил, и она перестала наконец всхлипывать и отодвинулась, чтобы посмотреть в его лицо.

– Я даже в гареме слышала о тебе, о том, каким ты стал великим воином, как выиграл битву в пустыне, а потом отправился со своим отцом в Маскат и там выдержал еще одно яростное сражение.

– Не в одиночку же.

Он улыбнулся и провел кончиком пальца по ее губам. Они быстро, горячо говорили, перебивая друг друга, и все равно не могли высказать все до конца, часто умолкали на полуслове, перепрыгивая на другую мысль.

– А что случилось с твоей обезьянкой Джинни? – спросил Дориан.

Слезы снова наполнили глаза Ясмини, сверкнув в лунном свете.

– Джинни умер, – прошептала она. – Каш нашел его в своем драгоценном саду и забил насмерть лопатой. А потом прислал мне тельце в подарок.

Дориан тут же сменил тему, постаравшись отвлечь девушку более приятными детскими воспоминаниями, и вскоре она уже снова смеялась. В какой-то момент они оба замолчали, Ясмини застенчиво опустила глаза. И, не глядя на Дориана, спросила шепотом:

– А ты помнишь, как водил меня купаться в море? Я тогда впервые вышла из гарема.

– Помню…

Дориан внезапно охрип.

– Поведи меня еще раз туда, сейчас? – Она посмотрела на него. – Пожалуйста, Доули!

Рука об руку они пошли между деревьями и выбрались на пустынный берег, светившийся под луной. Пальмы отбрасывали на белый песок черно-пурпурные тени, вода отливала черным жемчужным сиянием.

С тех пор как они приходили сюда, пещера в камнях стала глубже от постоянных приливов. Они постояли у входа и повернулись друг к другу.

– То, что мы делаем, – грех? – спросила Ясмини.

– Если и так, мне все равно, – ответил Дориан. – Я знаю лишь то, что люблю тебя, и ничего греховного в этом не ощущаю.

– Я тоже люблю тебя, – отозвалась Ясмини. – И я не смогла бы никого другого полюбить, проживи я хоть сотню лет.

Она развязала ленту на вороте платья, и оно упало на песок. На Ясмини остались только шелковые шаровары.

Дориан смотрел на нее, не в силах даже дышать. Груди девушки налились, кожа стала гладкой и блестящей, как внутренняя часть раковины устриц.

– Ты прежде дразнил меня, говорил, что я похожа на обезьянку, – произнесла Ясмини отчасти с вызовом, отчасти робко, боясь его реакции.

– Теперь не похожа, – с трудом выдохнул Дориан. – Я никогда не видел более прекрасной женщины.

– А я так боялась, что не понравлюсь тебе… Но мне хочется тебе нравиться, Доули. Скажи, что нравлюсь, пожалуйста!

– Я люблю тебя, – ответил он. – Я хочу, чтобы ты стала моей женщиной и моей женой.

Она радостно засмеялась, взяла его руки и положила себе на грудь. Ее тело было теплым и податливым, соски грудей затвердели под его пальцами.

– Я твоя женщина. Думаю, я всегда была твоей женщиной. Не знаю, что из этого получится, но я хочу стать твоей женой, здесь, сейчас.

– Ты уверена, милая? Если кто-то узнает об этом, тебя ждет ужасная смерть.

– Быть без тебя – куда страшнее любой смерти, какую только может придумать Каш. Я понимаю, что так не может продолжаться вечно, но позволь мне эту ночь быть твоей женой. Покажи мне, каково это, Доули, покажи…

Дориан сбросил одежду на песок, положил на нее Ясмини и медленно, с бесконечной нежностью занялся с ней любовью, и луна стала свидетельницей заключенного между ними брака.

В последующие дни Дориан оказался по горло занят подготовкой к походу за пролив, на материк. Он купил всех вьючных животных, каких можно было найти на Ламу, приобрел верховых лошадей, а потом отправил одного из капитанов с тремя дау на юг, к Занзибару, за такими же приобретениями. Он также скупил горы зерна и товаров для торговли.

Каждый день он проводил по несколько часов за разговорами с арабскими торговцами, на чьи караваны нападали грабители. Дориан старался выяснить, что представляют собой эти разбойники, как они вооружены, как именно действуют во время нападений. Он подсчитал потери арабов, и они его потрясли. Украдено было золотого песка более чем на три лакха рупий, двадцать семь тонн свежей слоновой кости и почти пятнадцать тысяч только что пойманных рабов. У калифа имелись все причины для тревоги.

Что до самих мародеров, то о них говорили неопределенно и противоречиво. Кто-то заявлял, что это были белые, европейцы, с черными лучниками и копьеносцами. Другие твердили, что это просто дикари, сражающиеся дубинками и луками.

Один араб рассказал, что грабители нападают только ночью, когда караван разбивает лагерь. Другой утверждал, что бандиты устраивают засады днем, убивают всех арабов и что из его каравана спастись удалось лишь ему одному. Еще один торговец поведал, что его и всех его людей пощадили и отпустили, отобрав все имущество.

Дориан понял, что узнать наверняка ничего не удастся.

Ясно было только одно: мародеры появлялись, как лесные джинны, из джунглей на юге и там же исчезали.

– А что они делают с захваченными рабами? – спрашивал он, но арабы только пожимали в ответ плечами. – Они ведь должны их где-то продавать? – настаивал Дориан. – Им нужна целая флотилия больших кораблей, чтобы перевезти такое количество.

– Нигде у Берега Лихорадок такого флота не видели, – отвечали ему.

Недоумение Дориана все усиливалось.

Он получил слишком мало сведений, чтобы строить определенные планы. И он решил просто сосредоточиться на защите караванов, чтобы снова отправить их в путь, потому что торговля почти замерла. Перед лицом таких тяжелых потерь лишь немногие арабские торговцы из Ламу и Занзибара выражали готовность рискнуть и вложить деньги в новые экспедиции.

Другая часть подготовки Дориана касалась войны с бандитами: он намеревался проследить за ними до их крепости, загнать, как диких зверей, и уничтожить. Для этого он призвал разведчиков и проводников караванов, которые бездельничали из-за угасания торговли.

Дориан не мог начать поход, пока не изменится погода на материке, потому что стояло время Большой Воды, когда низкие прибрежные районы заливало дождями, и Побережье Лихорадок более чем оправдывало свою пугающую репутацию. Однако ему следовало быть готовым к отплытию, как только утихнут дожди и снова начнет дуть ветер кази.

Мысли о кази каждый раз возвращали Дориана к мыслям о Ясмини. Тот же самый ветер должен был унести ее на корабле на север, к замужеству. От этого все внутри Дориана сжималось от гнева и разочарования.

Он даже подумывал о том, чтобы написать калифу в Маскат и попросить его отменить эту помолвку. Он даже прикидывал, не признаться ли приемному отцу в своей любви, не попросить ли разрешения жениться на Ясмини.

Они встречались каждую ночь после наступления темноты, но когда Дориан рассказал девушке о своей идее, Ясмини пришла в ужас и задрожала от страха.

– Я тоже думала об этом, Доули, но если наш отец хотя бы заподозрит об отношениях между нами, то, как бы он ни любил тебя, честь заставит его сообщить обо всем муллам, и тебя будут судить по законам шариата. И приговор для нас обоих может быть только один. Нет, Доули, так ничего не добиться. Наша судьба в руках Бога, а Он не всегда милосерден.

– Я увезу тебя, – заявил Дориан. – Мы возьмем одно из моих дау и несколько лучших моих людей и просто уплывем, найдем какое-нибудь место, где сможем жить и любить друг друга.

– Нет такого места, – грустно ответила Ясмини. – Мы оба мусульмане, и в мире ислама нам негде спрятаться. Мы станем отверженными и вечными бродягами. А здесь ты великий человек, а скоро еще больше прославишься. Тебя будут любить и уважать и отец, и весь народ. Я не могу допустить, чтобы ты отказался от всего ради меня.

Немалую часть драгоценного времени они тратили на обсуждение своего весьма непростого положения. Лежа в лунном свете в объятиях друг друга, они шептались без конца.

Придя наконец к выводу, что для них нет ни путей к бегству, ни какого-либо другого выхода, они отдались еще более жаркой страсти, как будто пытались отвести нависшую над ними судьбу.

Каждый раз перед рассветом Дориан отводил девушку обратно к входу в туннель, и она целовала его, как в последний раз, и уходила Дорогой Ангела в гарем.

В эти дни девушка, прежде оживленная и веселая, любимая всеми в гареме, стала бледной, молчаливой и сонной. Ее подруги и все служанки постепенно начали тревожиться. А в этом маленьком замкнутом мирке ничто не могло проскользнуть мимо ушей Каша.

Их любовная идиллия и их отчаяние продолжались весь месяц, предшествовавший смене направления ветров. Экспедиция на материк близилась к завершению, как и последние приготовления к свадьбе Ясмини. Ее приданое уже отослали из Маската к жениху в Абу-Даби, оставшуюся часть упаковали и уже отвезли на борт того дау, которое увезет Ясмини за тысячи миль на север, в ее новый дом, где она окажется запертой в другом королевском гареме – на всю оставшуюся жизнь.

– Я не могу этого допустить, – говорил ей Дориан. – Я тебя спасу от такой судьбы, даже если мне придется отказаться от всего в этой жизни.

– Нет, Доули, я тебе не позволю. У тебя еще будет много других жен, ты завоюешь славу и счастье без меня.

– Нет. Мне плевать на все. Мне нужна только ты.

– Тогда я больше не выйду к тебе по Дороге Ангела. Не выйду, если ты не пообещаешь выбросить это безумие из головы, и это станет нашим последним свиданием, Доули. Ты должен поклясться.

– Я не могу этого сделать.

– Тогда я больше тебя не увижу.

Дориан понял, что Ясмини всерьез так решила.

– Прошу, Ясси, ты не можешь быть так жестока к нам обоим!

– Люби меня в последний раз.

– Ясси, я не могу жить без тебя!

– Ты сильный. Ты сможешь. Люби меня… Дай мне то, за что я буду держаться в будущем, помнить все годы.

Они расстались у входа в туннель, и Ясмини убежала по узкому коридору, ничего не видя от слез. Но когда она выбиралась из развалин гробницы, ее вдруг схватила огромная рука.

Ясмини боролась и брыкалась, а Каш, легко удерживая ее, хихикал ей в лицо.

– Я много лет этого ждал, маленькая шлюха! Я знал, что однажды ты мне попадешься. Ты всегда была слишком наглой и упрямой!

– Отпусти! – кричала Ясмини. – Отпусти!

– Нет, – ответил Каш. – Теперь ты моя. Ты никогда больше не нарушишь мои правила. Пусть женщины услышат твои вопли и в страхе затихнут в своих постелях, думая о цене греха!

– Мой отец и мой будущий муж, – кричала девушка, – они заставят тебя дорого заплатить, если ты мне что-то сделаешь!

– Твой отец и имени-то твоего не помнит. У него много других дочерей, и ни одна из них не развратничает. А твой будущий муж не примет в свой гарем подпорченный фрукт. Нет, малышка, теперь ты принадлежишь только Кашу!

Он притащил ее в маленькую каморку рядом с кладбищем, в задней части сада, скрытую от всего гарема изгородью цветущего терна.

Там уже ждали два его помощника, тоже евнухи, жирные, но сильные. Они уже много раз исполняли подобные наказания и уже сделали необходимые приготовления.

Каш положил Ясмини на жесткую деревянную скамью и не спеша снял с девушки одежду. Все три евнуха ухмылялись в предвкушении, раздетые до набедренных повязок, но уже потеющие в маленьком жарком помещении. Они трогали тело девушки, гладили руки и ноги, нюхали волосы, щипали маленькие груди. Потом, когда она оказалась полностью обнажена, привязали ее за руки и за ноги, словно распяв. После этого Каш встал между ее ногами и улыбнулся почти по-отечески.

– Тебя застукали за распутством. Мы знаем твоего мужчину, но сдается мне, что он стал слишком могущественным, чтобы привести его на суд. Его наказанием будет узнать о твоей судьбе. А весь мир за этими стенами услышит, что ты умерла от лихорадки. Многие от нее умирают в это время года. Однако я постараюсь, чтобы до ушей твоего любовника дошла правда. И всю жизнь он будет знать, что это он виновен в твоей особенной смерти.

Все так же улыбаясь, он наклонился вперед и положил жирную ладонь на нежные волоски между бедрами девушки.

– Уверен, ты слышала, что случилось с теми скверными девчонками, которые оказались в этой комнате. Но если все же нет, я тебе объясню, когда мы продолжим.

Он кивнул одному из евнухов, и тот встал рядом с ним, держа в руках деревянный поднос. На подносе лежали два небольших свертка в рисовой бумаге, длиной с палец, острые с обоих концов. В свете лампы они поблескивали, густо смазанные бараньим жиром.

– В каждом из них – по пять унций самого острого перца. Я сам его вырастил в моем маленьком садике. Более злого перца просто не бывает. Они сжигают кожу и плоть. Мне приходилось надевать перчатки из собачьей шкуры, когда я молол стручки.

Он вдруг сунул в женскую щель Ясмини жирный указательный палец.

– Один пакетик – для вот этой сладкой дырочки спереди.

Он ухмыльнулся, когда Ясмини вскрикнула от потрясения, боли и унижения. А потом, вытащив палец, снова сунул его внутрь, на этот раз в другое отверстие.

– А второй пакетик – для другой дырочки, темной, сзади.

Каш вытащил палец, понюхал его, сморщил нос и повернулся к другим евнухам. Те восторженно захихикали.

Каш взял с подноса один пакет. Ясмини в ужасе уставилась на него и напряглась в путах.

– Держите ее за ноги, – прохрипел Каш.

Один из евнухов далеко раздвинул колени девушки. И Каш опытной, натренированной рукой сунул намазанный жиром пакетик в ее тело.

– Видишь, аль-Ахмара уже расчистил мне дорогу, сделал работу легче, – сказал он, потом выпрямился и вытер пальцы о набедренную повязку. – Что ж, половина дела сделана. Теперь дальше.

Он взял второй пакет. Его помощник сунул руки под тело Ясмини и раздвинул ей ягодицы.

Она закусила губы, и зубы девушки порозовели от ее собственной крови. Она изгибалась так и эдак, но ничего не могла поделать. Слезы стекали ей на волосы.

Свободной рукой Каш пощупал ее:

– Ой, какие они нежные!

Рыдания Ясмини превратились в резкий пронзительный крик.

– Ну да, да, – мурлыкал Каш. – Вот так. Поглубже.

Он отступил назад:

– Готово! Свяжите ей вместе лодыжки и колени, чтобы она не смогла это вытолкнуть.

Евнухи действовали быстро, а потом отступили назад, любуясь на дело своих рук.

– Что ж, теперь идите, закончите копать могилку для шлюхи.

Помощники отправились на кладбище, и вскоре послышались звуки лопат, врезающихся в песчаную почву, и веселая болтовня евнухов.

А Каш подошел к Ясмини:

– Твои похоронные дроги уже готовы, и саван тоже. Скоро мы опустим тебя в землю. – Он указал в сторону работающих евнухов. – Я даже сам подготовил табличку своими любящими руками. Вот, посмотри. На ней дата твоей смерти и сказано, что ты умерла от лихорадки.

Ясмини затихла, все ее тело напряглось. Глаза, широко раскрытые, блестящие от слез, уставились в лицо евнуха, когда тот наклонился над ней.

– Видишь ли, сила этого перца так велика, что он проест и рисовую бумагу, и жир, тем более что снаружи ему поможет влага твоего собственного тела. И вскоре свертки развалятся и перец проникнет в твои тайные местечки.

Он погладил волосы Ясмини, убирая их со лба девушки, потом смахнул с ее глаз слезы с почти женской нежностью.

– Сначала ты почувствуешь легкое жжение, потом оно превратится в пламя, бешеное пламя, подобное адскому. Я видел много шлюх, умерших на этой деревянной скамье, но у меня нет слов, чтобы описать их страдания. Перец сожрет твою утробу и твои кишки, он будет подобен сотне крыс, а твои вопли донесутся до каждой женщины в гареме. И они вспомнят о тебе, когда испытают соблазн нагрешить. – Евнух уже тяжело дышал, возбудившись от воображаемой картины безумных страданий, его лицо отражало восторг. – Как скоро это начнется? – задал он риторический вопрос. – Нельзя сказать с уверенностью. Через час, или через два, или еще позже, никто не знает. Как долго протянется? И это неизвестно. Я видел такую девку, которая умерла за один день, а самые сильные могут протянуть и четыре дня, и так и будут орать до самого конца. Думаю, ты из самых сильных, но увидим. – Он подошел к двери и крикнул евнухам, копавшим могилу: – Вы еще не закончили? Пока все не сделаете, не возвращайтесь!

– Мы скоро!

Один из них прервал работу и облокотился на лопату. Над ямой торчала лишь макушка его бритой головы.

– Мы все сделаем, прежде чем лопнет первый пакет!

Каш вернулся в домик и удобно прислонился толстым телом к дальней стене.

– Ожидание – это самая интересная часть, – сообщил он девушке. – Некоторые умоляют о милосердии, но я знаю, что ты слишком горда для этого. Иногда очень храбрые пытаются скрыть от меня тот момент, когда перец вырывается наружу. Они стараются лишить меня наслаждения, но не слишком долго. – Он хихикнул. – Совсем недолго. – Он скрестил руки на по-женски мягкой груди. – Я буду рядом с тобой до конца, Ясмини. Я разделю с тобой каждый из этих изумительных моментов. И я, возможно, даже пролью слезинку над твоей могилой, потому что я сентиментальный человек, мягкосердечный.

Весть о том, что Каш отвел в маленький домик у кладбища очередную девушку, быстро разлетелась по гарему. И как только Тахи услышала это, она с жуткой уверенностью поняла, кто эта девушка.

И еще она точно знала, что именно должна делать. Тахи не колебалась. Набросив накидку и шарф, она схватила корзину, в которой всегда приносила покупки из города, когда ее посылали с поручениями королевские жены или наложницы. Как старая свободная женщина, она могла беспрепятственно ходить между гаремом и открытым миром за его стенами, и среди ее повседневных обязанностей был также поход на рынок.

Тахи вышла из своей темной комнатушки в задней части кухонного блока и почти побежала по крытой аркаде. Она боялась, что кто-нибудь из евнухов остановит ее прежде, чем она доберется до ворот.

Но над гаремом, над садом и аркадой повисла глубокая, неестественная тишина, словно погребальный саван.

Не смеялись дети, не пели женщины, очаги на кухне погасли. Все обитатели женского мира заперлись в своих комнатах вместе с детьми. Стояло такое безмолвие, что, когда Тахи остановилась и прислушалась, она услыхала лишь биение собственной крови в ушах.

У ворот стоял на страже всего один евнух, и он хорошо знал Тахи. Но он был так увлечен атмосферой предстоящей трагедии, что почти не посмотрел на ее лицо, когда Тахи приподняла вуаль, показывая себя. Он просто махнул ей пухлой рукой, унизанной кольцами.

Как только Тахи очутилась достаточно далеко от ворот, она бросила корзину и пустилась бегом. Через милю ее сердце уже так колотилось, что она с трудом могла дышать. Она упала на краю тропы, не в силах более сдвинуться с места.

Мимо проходил какой-то молодой раб. Возвращаясь домой, он гнал перед собой двух осликов, нагруженных корой мангрового дерева для окраски кожи. Тахи с трудом поднялась на ноги и пошарила под одеждой в поисках кошелька.

– Моя дочь умирает, – крикнула она парню. – Я должна привести к ней доктора!

И она протянула ему серебряную рупию.

– Отвези меня к нему – и получишь еще монету, когда мы доберемся до форта.

Парень жадно уставился на монету и энергично кивнул. Отвязав со спины одного ослика кору, он оставил ее на обочине тропы. Потом подсадил Тахи на животное и погнал ослика вовсю, а сам бежал следом, смеясь и крича женщине:

– Держись крепче, матушка! Мой Рабат бегает быстро, как молния! Ты окажешься в порту прежде, чем успеешь моргнуть дважды!

Дориан сидел на террасе рядом с Бен Абрамом. Они чашку за чашкой пили черный густой кофе и обсуждали список медикаментов и инструментов, которые могли понадобиться в экспедиции на материк. Оба чувствовали радость от встречи и возобновили старую дружбу почти в тот самый момент, когда Дориан сошел на берег Ламу. Каждый день Бен Абрам приходил к Дориану, чтобы присоединиться к его утренней молитве, а потом они подолгу сидели вместе, погрузившись в приятную, легкую беседу старых друзей.

– Я слишком стар, чтобы покидать этот остров, – возражал Бен Абрам, когда Дориан настаивал на том, чтобы доктор присоединился к его экспедиции и заботился о здоровье матросов и солдат.

– Мы оба прекрасно знаем, что ты силен и проворен, как в тот день, когда мы впервые встретились, – твердил Дориан. – Неужели ты позволишь мне умереть от какой-нибудь ужасной болезни во внутренних землях? Ты мне нужен, Бен Абрам!

Тут Дориан умолк, услышав какой-то шум в конце длинной террасы. Он встал и сердито закричал стражам:

– Что там такое? Я же приказал, чтобы меня не беспокоили!

– Я пыль под твоими ногами, великий шейх! Но тут какая-то старая карга, она брыкается и царапается, словно дикая кошка!

Дориан раздраженно хмыкнул и уже собирался приказать, чтобы женщину отогнали, сопроводив шлепком по заднице, но она пронзительно закричала:

– Аль-Ахмара! Это я, Тахи! Ради Аллаха, позволь мне сказать тебе кое-что о той, которую мы оба любим!

Дориан похолодел от ужаса. Тахи никогда бы не позволила себе ничего подобного, если бы страшная беда не грозила Ясмини.

– Пропустите ее! – крикнул он стражам и поспешил навстречу старой женщине, которая уже бежала по террасе, едва не падая от усталости и тревоги.

Она упала к ногам Дориана и обхватила его колени.

– Каш узнал о тебе и девушке! Он поджидал Ясмини и, когда она возвращалась в гарем, схватил ее и увел в тот маленький дом у кладбища! – выпалила она на одном дыхании.

За время жизни в гареме Дориан многое узнал о том маленьком домике. И хотя это было строжайше запрещено, мальчишки в гареме то и дело подстрекали друг друга пролезть сквозь колючую стену терна и посмотреть на пугающее деревянное строение. Они наводили ужас друг на друга жуткими историями о том, что делает Каш с женщинами, которых уводит туда. Одним из самых леденящих воспоминаний Дориана обо всех днях, проведенных им в гареме, были пронзительные крики одной девушки, Салимы, которую отвели туда после того, как евнух узнал о ее любви к молодому офицеру стражи.

Те крики продолжались четыре дня и три ночи, становясь все слабее, а потом наступило молчание, еще более страшное, чем крик.

На несколько долгих мгновений Дориан словно обмер от слов Тахи. Он почувствовал, как ослабели его ноги, опустел ум, как будто пытался спрятаться от ужаса. Потом, содрогнувшись, он отбросил слабость и повернулся к Бен Абраму. Старый доктор уже встал и смотрел на него с тревогой и сочувствием:

– Мне не следовало этого слышать, сынок. Ты, должно быть, вел себя глупо и безумно… Но мое сердце болит за тебя.

– Помоги мне, старый друг, – взмолился Дориан. – Да, я был дураком, я совершил страшный грех, но это был грех любви. А ты ведь знаешь, что сделает с ней Каш.

Бен Абрам кивнул:

– Да, я видел плоды его чудовищной жестокости.

– Бен Абрам, мне нужна твоя помощь…

Дориан смотрел на врача так, что едва не прожигал взглядом насквозь.

– Я не могу войти в гарем, – сказал старый доктор.

– Но если я приведу ее к тебе, ты нам поможешь?

– Да, сынок. Если ты ее принесешь, я помогу, если не окажется слишком поздно.

Бен Абрам повернулся к Тахи:

– Когда он увел ее в тот дом?

– Я не знаю. Может, часа два назад. – Тахи всхлипнула.

– Тогда у нас очень мало времени, – резко произнес Бен Абрам. – Но все необходимые инструменты со мной. Нужно отправляться немедленно.

– Тебе за мной не угнаться, отец. – Дориан надел пояс с ятаганом в ножнах. – Следуй за мной так быстро, как сможешь ехать. Под стенами с восточной стороны гарема есть тайный ход…

Он быстро объяснил Бен Абраму, как найти вход в туннель.

– Я ездил мимо того места, помню старые развалины, – пробормотал Бен Абрам.

– Жди меня там.

Дориан пулей промчался вниз по лестнице, перепрыгивая по три ступени. Подбежав к конюшням, он увидел, что один из конюхов выводит во двор его гнедого жеребца. Это был арабский скакун, один из самых быстрых в конюшне Дориана; его подарил калиф, когда Дориан уезжал из Маската.

Дориан выхватил из рук изумленного конюха уздечку и вскочил на неоседланного коня. Как только он ударил пятками по бокам животного, конь рванулся с места и, еще до того, как они выскочили из ворот форта, уже несся полным галопом.

Они промчались по узким улочкам, разгоняя кур, собак и пугая людей, попадающихся им на пути. Когда же они очутились на открытой местности, Дориан припал к шее коня и погнал его еще быстрее.

– Давай, давай! – шептал он в ухо жеребцу, и тот поворачивал назад уши, прислушиваясь. – Скорей, ради жизни моей любимой!

Они напрямую миновали мангровые заросли. Дориан повернул коня прочь от главной дороги, и они сотню ярдов мчались по болотной грязи, а потом выскочили с дальней стороны и поскакали через пальмовую рощу, сократив почти полмили.

За пальмами показались высокие стены гарема. Дориан повернул коня к берегу, чтобы не попасться на глаза стражам у ворот. Потом опять повернул и пронесся вдоль стены.

Прямо перед ним возникли груды камней. Не дожидаясь, пока конь полностью остановится, Дориан соскочил с него и сразу, используя инерцию, запрыгнул на камни и добрался до площадки перед туннелем.

Оттащив в сторону ветки и лианы, Дориан бросился в темный проход. Тот оказался ниже и уже, чем ему помнилось, и здесь царила полная тьма. Когда неровный пол начал подниматься под ногами Дориана, он чуть не упал.

Наконец Дориан увидел впереди тусклый свет, идущий из отверстия выхода, и смог двигаться быстрее. Выскочив наружу, он оказался на террасе, где давным-давно Ясмини играла в куклы с подружками.

Терраса оказалась пуста. Дориан пересек площадку и спрыгнул с лестницы, на которой когда-то Зейн аль-Дин сломал ногу.

Дориан остановился на мгновение, осматриваясь. Над гаремом и садом висела тишина. Ни одна из рабынь не хлопотала у цветников рядом с фонтаном, нигде не было ни души, даже птицы замолкли. И ветер утих, как будто сама природа затаила дыхание. Листья пальм повисли, не шевелясь.

Дориан достал ятаган, зная, что без колебаний убьет любого евнуха, рискнувшего встать на его пути, и направился к северной стороне замкнутого пространства, к старой мечети и кладбищу.

Пробежав по узкому проходу между наружной стеной и мечетью, он уже видел колючую изгородь, что окружала кладбище. Найдя проход в ней, который помнил, он окинул кладбище взглядом. Над каждой могилой стояла плита или доска, а некоторые из свежих могил все еще украшали поблекшие ленты и флажки.

Домик стоял на дальней стороне кладбища, а живая колючая изгородь за прошедшие годы так разрослась, что почти скрыла его из вида. Дверь была открыта, и Дориан сдержал дыхание, ожидая услышать крики боли внутри. Но тишина оставалась удушающей и зловещей.

Потом он услышал голоса, высокие женские голоса кастрированных мужчин. Спрятав ятаган в складках одежды, Дориан бесшумно двинулся вперед. Он увидел одного из евнухов – тот хихикал, сидя на краю только что выкопанной могилы: ноги он свесил вниз, а его толстый живот лежал на коленях. Дориан подкрался к нему сзади. Евнух наклонился вперед, обращаясь к кому-то в яме, и костяшки позвоночника проступили сквозь жир.

Дориан вонзил длинное и острое изогнутое лезвие ятагана в сустав между двумя позвонками евнуха, разрезая спинной мозг одним точным хирургическим ударом. Евнух умер, не издав ни звука, и соскользнул в яму.

Подобно мешку с салом он свалился на стоявшего внизу человека.

Тот, придавленный его весом, заорал от злости и попытался высвободиться.

– Ты что творишь, Шариф? С ума сошел? Слезь с меня!

Он оттолкнул труп и вскочил на ноги. Его макушка оказалась чуть ниже края могилы, и он продолжал таращиться на мертвеца у своих ног.

– Эй, вставай, Шариф! Что за игру ты затеял?

Его бритая голова походила на яйцо страуса.

Дориан взмахнул ятаганом – и череп евнуха раскололся пополам до самых зубов.

А Дориан сразу повернулся к дверям домика.

Когда он подбежал к двери, перед ним возник Каш, закрыв вход огромным телом. Они лишь краткое мгновение смотрели друг на друга, но Каш узнал Дориана. Он стоял в толпе на берегу, когда Дориан сошел на берег, прибыв из Маската со своей флотилией.

С быстротой и проворством, невероятными для такого огромного тела, Каш отпрыгнул назад и схватил лопату, стоявшую у стены. Следующий прыжок – и он очутился между деревянной скамьей, на которой лежала Ясмини, и Дорианом. Лопату он занес над девушкой.

– Назад! – завизжал он. – Или я одним ударом разорву пакеты внутри ее и выпущу яд!

Нагая Ясмини лежала под занесенной над ней лопатой, ее стройные ноги были плотно привязаны одна к другой, руки закинуты над головой. Она посмотрела на Дориана, но даже ее огромные глаза не смогли выразить весь ужас девушки.

Дориан метнулся через комнату как раз в тот момент, когда Каш со всей своей силой начал опускать лопату. И закрыл собой нежное тело Ясмини, распростершись на ней. Лопата ударила его по спине, и Дориан почувствовал, как хрустнули его ребра. Боль пронзила грудь.

Он откатился в сторону, заставив себя игнорировать боль и стараясь не опуститься на девушку всем своим весом, чтобы не раздавить хрупкие пакеты внутри ее. Каш снова замахнулся лопатой, на этот раз метя в голову Дориана. Его лицо перекосилось от бешенства, огромный живот выпирал над набедренной повязкой.

Вся левая сторона тела Дориана онемела от первого удара, он упал на одно колено, не в силах вовремя подняться, чтобы отразить второй удар.

Но он все еще держал в правой руке ятаган. Выбросив руку вперед, он полоснул по животу Каша на уровне пупка, взрезая его, как жена рыбака взрезает морского окуня.

Каш уронил лопату, и та зазвенела на каменном полу. Евнух отшатнулся к дальней стене и обеими руками попытался свести вместе края длинной раны. Он с недоумением уставился на нее, видя, как между пальцами вываливаются внутренности. Горячая вонь распоротых кишок заполнила комнату.

Дориан с трудом встал. Его левая рука повисла вдоль тела, неподвижная и бесполезная. Он склонился над Ясмини.

– Я так молилась, чтобы ты пришел, – прошептала она. – Но я не думала, что такое возможно, а теперь уже поздно. Каш засунул в меня эти страшные штуки…

– Я знаю, что он сделал, – сказал Дориан. – Не разговаривай. Лежи неподвижно.

Каш издал высокий пронзительный вопль, но Дориан лишь мельком оглянулся на него, когда евнух рухнул вперед и принялся брыкаться и дергаться в месиве собственных кишок.

Дориан просунул клинок ятагана между лодыжками Ясмини и перерезал кожаные шнуры. Потом рассек путы на коленях девушки.

– Не пытайся сесть. Любое движение может разорвать эту дрянь.

Острым лезвием ятагана он провел по шнурам на запястьях Ясмини, потом опустил клинок и потер парализованную левую руку. И тут же с облегчением почувствовал колотье – кровь начала движение, добираясь до самых пальцев.

Просунув руку под плечи Ясмини, он осторожно поднял девушку с деревянной скамьи и поставил на ноги.

– Присядь на корточки, – велел он. – Медленно. Не делай резких движений.

Он помог ей опуститься:

– Теперь раздвинь колени и напрягись, как будто хочешь сходить по-большому.

Опустившись на колени рядом с ней, он придерживал Ясмини за плечи.

– Начни очень легко, мягко, потом напрягись сильнее.

Ясмини глубоко вздохнула и напрягла живот; ее лицо исказилось, наливаясь кровью. Потом послышался резкий хлопок, и один из пакетов вылетел из ее тела с такой силой, что, ударившись о пол, разорвался, рассыпав по камням красный порошок. Ядовитый запах острейшего перца смешался с вонью испражнений Каша, обжигая ноздри Дориана и Ясмини.

– Хорошо! Отлично получилось, Ясси! – Он крепче сжал ее плечи. – Можешь вытолкнуть второй?

– Постараюсь…

Она еще раз глубоко вздохнула и снова напряглась.

Но через минуту резко выдохнула и покачала головой:

– Нет, он не двигается. Не получается.

– Бен Абрам ждет нас у конца Дороги Ангела, – сказал Дориан. – Я отнесу тебя к нему. Он знает, что делать. – Он осторожно поднял девушку на ноги. – Только не пытайся идти сама. Любое движение может разорвать пакет. Теперь очень медленно обними меня за шею. Держись.

Здоровой рукой он подхватил ее под колени и легко поднял. Когда он шел к двери, Каш пробормотал:

– Помоги мне… не уходи… я умираю.

Дориан не оглянулся.

Он прошел мимо могилы, в которой лежали два убитых евнуха. Шел он быстро, боясь кого-нибудь встретить, потому что ятаган он оставил на полу в домике, да и пострадавшая рука еще не вернула силу. Но куда больше он боялся слишком сильно встряхнуть или сжать Ясмини.

Ему следовало совместить скорость и осторожность. Двигаясь вперед, он тихо шептал слова утешения, стараясь подбодрить девушку.

– Все будет хорошо, малышка. Бен Абрам сумеет вытащить из тебя эту дрянь. Все скоро кончится.

Он пересек лужайку быстрыми ровными шагами, оберегая свою драгоценную ношу, затем поднялся на террасу перед гробницей древнего святого, не прыгая на этот раз через ступени. Опустив в проход сначала Ясмини, он пролез внутрь за ней и тревожно всмотрелся в лицо девушки, ища признаки того, что движение запустило некий чудовищный процесс в ее организме.

– Ты как, в порядке? – спросил он.

Ясмини кивнула и попыталась улыбнуться.

– Мы уже почти дошли. Бен Абрам нас ждет.

Он снова поднял ее, и ему пришлось согнуться почти вдвое, чтобы идти под низким потолком туннеля.

Дориан уже видел впереди свет и почти невольно сделал более резкий шаг. Кусок отколовшегося коралла попал ему под ногу, Дориан споткнулся и чуть не упал, ударившись о стену.

– Ох! – выдохнула Ясмини, когда ее встряхнуло.

Дориану показалось, что у него остановилось сердце.

– Что такое, милая?

– Щиплется внутри, – прошептала она. – О, Аллах, оно уже жжется!

Дориан пробежал последние метры и вынес Ясмини на солнечную площадку среди развалин.

– Бен Абрам! – закричал он. – Бога ради, где ты?!

– Здесь, сынок!

Бен Абрам встал из тени, где ожидал их, и поспешил к ним, неся свою сумку.

– Оно уже началось, отец! Поспеши!

Они положили девушку на землю, и Дориан почти бессвязно сообщил доктору, как Ясмини удалось избавиться от одного пакета.

– Но второй все еще внутри ее, и перец начал просачиваться!

– Держи ее колени вот так, – показал Бен Абрам, а потом обратился к Ясмини: – Мне придется сделать тебе больно. Это инструменты, которые я использую при рождении детей.

В его руке блеснул металл.

Ясмини зажмурилась.

– Отдаюсь на волю Господа, – пробормотала она и изо всех сил вцепилась в руку Дориана, когда Бен Абрам приступил к делу.

Боль отчетливо отражалась на милом лице девушки, она прикусила губы и скривилась. В какой-то момент она негромко вскрикнула, и Дориан тут же беспомощно прошептал:

– Я люблю тебя, цветок моего сердца!

– И я люблю тебя, Доули, – выдохнула она, – но внутри у меня жгучее пламя…

– Я сейчас его извлеку, – предупредил Бен Абрам.

Мгновение спустя Ясмини закричала, и все ее тело напряглось.

Дориан посмотрел на врача и увидел кровь на его руках, когда тот взял серебряный инструмент, похожий на две ложки, соединенные ручками. Через минуту он отпрянул, держа между ложками испачканный кровью, намокший, наполовину развалившийся сверток.

– Достал, – сообщил он. – Но внутрь уже попал перец. Мы должны поскорее отнести ее к воде.

Дориан подхватил Ясмини, позабыв о раненой руке и боли в треснувших ребрах. И побежал со всех ног, прижимая к груди нагое тело Ясмини. Бен Абрам ковылял за ними, все больше отставая, а Дориан мчался между пальмами. Очутившись на берегу, он сразу бросился в воду и опустил Ясмини в ее зеленую прохладу.

Бен Абрам подошел следом с большой бронзовой спринцовкой в руке.

Дориан держал Ясмини так, чтобы нижняя часть ее тела находилась под водой, а Бен Абрам снова и снова наполнял спринцовку морской водой и промывал влагалище девушки. Прошло почти полчаса, прежде чем доктор удовлетворился результатом и позволил Дориану вынести девушку из воды на берег.

Она дрожала от потрясения и боли. Дориан закутал ее в свою шерстяную накидку и положил в тень под деревьями. Бен Абрам достал из своей сумки большую банку целебного бальзама и как следует смазал пострадавшие места.

Через какое-то время дрожь в теле Ясмини утихла, и она заговорила:

– Боль уже проходит… Еще жжется, но не сильно.

– Я сумел извлечь большую часть отравы ложками. Думаю, удалось смыть остальное до того, как перец смог причинить серьезные повреждения. Мне пришлось сделать разрез, чтобы добраться до пакета, но он небольшой, и я сейчас его зашью. А мазь быстро залечит твою рану.

Он ободряюще улыбнулся девушке, готовя иглу и кишечную нить.

– Тебе здорово повезло, девочка, и ты должна поблагодарить за это Тахи и аль-Салила.

– Но что мы теперь будем делать, Доули? – Ясмини протянула руку к Дориану. Дориан сжал ее пальцы. – Я же не могу вернуться в гарем.

В этот момент она снова выглядела как та маленькая девочка с обезьяньим личиком, бледная, замотанная в накидку, с мокрыми волосами; ее глаза окружили фиолетовые тени боли.

– Тебе и незачем возвращаться в гарем, и ты туда не вернешься, обещаю.

Дориан наклонился к ней и поцеловал в распухшие губы. Когда он выпрямился, его лицо стало мрачным.

– Мне придется оставить тебя здесь с Бен Абрамом, пока он заканчивает свою работу, – сказал он. – Мне тоже нужно кое-что сделать, но я вернусь очень скоро. Держись, любовь моя.

Он быстро исчез за деревьями.

Забравшись на площадку в развалинах, он снова прошел по туннелю под стеной гарема. Осторожно выйдя на террасу перед гробницей, он постоял там с минуту, прислушиваясь и присматриваясь.

Вокруг стояла все та же оглушительная тишина. Дориан быстро спустился по ступеням и прошел через лужайку. Остановившись на мгновение перед колючей изгородью кладбища, он убедился, что трупы евнухов пока что никто не обнаружил, а значит, и не поднял тревогу.

Потом он осторожно направился дальше.

В дверях маленького дома он снова остановился, чтобы его глаза привыкли к сумраку внутри после яркого солнечного света.

Каш лежал на полу в позе зародыша в утробе матери. Его окровавленные руки все еще сжимали распоротый живот, глаза были закрыты. Дориан решил, что евнух мертв, но, когда он сделал шаг вперед, Каш открыл глаза. Его лицо сразу изменилось.

– Умоляю, помоги старому Кашу… – пробормотал он. – Ты же всегда был добрым мальчиком, аль-Ахмара… Ты не дашь мне умереть…

Дориан нагнулся и поднял с пола свой ятаган.

Каш суетливо зашевелился:

– Нет, не убивай меня! Именем Аллаха, молю тебя о милосердии!

Дориан сунул клинок в ножны на поясе, и Каш с облегчением прошептал:

– Я же говорю, ты добрый мальчик… Помоги мне, положи на носилки…

Он попытался поползти в сторону деревянных носилок, приготовленных для того, чтобы отнести к могиле Ясмини, но от движения открылась огромная рана на его животе. Потекла кровь, и евнух снова сжался в комок:

– Помоги мне, аль-Ахмара… Позови людей, помоги отнести меня к хирургу…

Однако Дориан с безжалостным видом наклонился к Кашу и, схватив его за лодыжки, потащил по полу к двери.

– Нет! Не делай этого! Рана откроется!.. – заверещал Каш, но Дориан не обратил внимания на его протесты.

На полу оставалась длинная полоса крови и кишечных жидкостей. Дориан выволок евнуха вперед ногами наружу, на солнечный свет.

Каш застонал и попытался ухватиться за дверной косяк, цепляясь за него с отчаянием тонущего. Дориан отпустил его ноги и стремительным движением, почти незаметным для глаз, выхватил ятаган и отсек три пальца на правой руке Каша, которыми он хотел удержаться за косяк. Каш взвыл и прижал искалеченную руку к груди. Он уставился на нее в ужасе и изумлении.

– Ты искалечил меня, – заикаясь, пробормотал он.

Дориан вложил ятаган в ножны, снова схватил евнуха за ноги и потащил дальше, к открытой могиле.

Они миновали уже половину расстояния, когда Каш сообразил наконец, что происходит. И он завизжал – пронзительно, по-женски, стал крутиться и вырываться, и его внутренности вывалились на песок.

– Женщины, что слышат твой кошачий визг, подумают, что это твои вонючие пакеты лопнули в теле Ясмини, – проворчал Дориан. – Давай, пой дальше, жирный мешок свиного сала. Никто тебе не поможет теперь, по эту сторону ада.

Наконец он рывком свалил Каша в могилу, поверх двух других трупов, и посмотрел на него сверху, упираясь руками в бока, пока восстанавливал дыхание и ждал, когда боль в сломанных ребрах немного утихнет. Каш увидел в его зеленых глазах свою смерть.

– Пощады!

Он попытался встать, но слишком сильная боль в животе прервала его движение, и он снова сжался, подтянув колени к груди.

Дориан вернулся в домик, чтобы забрать лопату. Когда он снова подошел к могиле и бросил вниз первые комья земли, Каш завизжал:

– Нет! Нет! Ты не можешь так со мной поступить!

– Легко! Точно так же, как ты проявлял свою невыразимую жестокость к женщинам, отданным под твой присмотр, – ответил Дориан.

Каш визжал и умолял, пока земля не заглушила его крики.

Дориан старательно трудился, пока могила не заполнилась землей, скрыв под собой три тела. Потом он утоптал землю и аккуратно сформировал холмик.

Из домика он принес доску, на которой было заранее вырезано имя Ясмини, и поставил над могилой.

Он повязал на доску ленту с вышитой на ней молитвой о мертвых. Потом вернул лопату в домик, собрал обрывки кожаных шнуров и взял с колышка на стене одежду Каша. Свернув все в узел, он связал его кожаными ремешками.

Перед уходом Дориан окинул взглядом комнату, убеждаясь, что все в порядке, и мрачно улыбнулся.

– В следующую сотню лет поэты будут сочинять песни об исчезновении трех евнухов после того, как они убили и похоронили прекрасную принцессу Ясмини. Может, сам дьявол придет, чтобы проводить их в ад. И никто ничего не узнает. Но какая может получиться легенда!

Он в последний раз покинул гарем, уйдя по Дороге Ангела.

Когда Дориан вернулся на берег, Бен Абрам уже зашил рану Ясмини и приложил к ней ватный тампон с бальзамом.

– Все в порядке, аль-Салил! – заверил он Дориана. – Через семь дней я сниму швы, а через месяц она будет совершенно здорова, как будто ничего и не случалось.

Дориан одел девушку в мягкую одежду Каша из тончайшей шерсти, потом осторожно посадил ее на спину коня, поперек своих колен, чтобы избежать давления на рану. И они медленно поехали к форту. Ясмини буквально тонула в просторной одежде евнуха, так что никакой любопытный, встретившийся им по пути, не мог бы понять, мужчина это или женщина.

– За стенами гарема никто никогда не видел твоего лица. Они не узнают в тебе принцессу Ясмини, тем более что она лежит под доской со своим именем на кладбище гарема, – сказал Дориан.

– Неужели я действительно свободна, Доули? – с трудом прошептала она.

Несмотря на всю осторожность Дориана, швы болезненно натягивались.

– Нет, маленькая глупышка. Ты теперь мальчик-раб, который принадлежит великому шейху аль-Салилу. И ты никогда не будешь свободной.

– Никогда? – переспросила Ясмини. – Обещай, что я вечно останусь твоей рабыней. Что ты никогда меня не отпустишь.

– Клянусь!

– Тогда я вполне довольна.

Она опустила голову ему на плечо.

Еще много недель после этого на всех базарах Ламу болтали о странном исчезновении евнуха Каша. Его хорошо знали на острове, его боялись и ненавидели даже за стенами гарема. Кое-кто поговаривал, что евнух, идя как-то ночью по дороге через рощи, был похищен лесными джиннами. По другой версии, похитителем стал сам шайтан. Более трезво мыслящие полагали, что евнух основательно обокрал своего повелителя, калифа аль-Малика, и, боясь разоблачения, нанял дау и сбежал через пролив во внутреннюю Африку. Чтобы подтвердить эту теорию, шейх аль-Салил подписал ордер на арест Каша и предложил награду в десять тысяч рупий за его поимку.

Но поскольку и через месяц, и потом о евнухе так ничего и не узнали, досужие сплетники на базарах потеряли к нему интерес.

Новой темой для обсуждения на острове стала перемена ветров: казкази утих, задул кази, открывая новый мореходный сезон. К тому же близкий выход на материк армии шейха аль-Салила тоже заставил забыть об исчезнувшем евнухе.

В большой свите шейха лишь немногие обратили внимание на нового юного раба. Хотя мальчик был очень хорошеньким и грациозным даже в длинном, до лодыжек, балахоне, поначалу он казался нездоровым, застенчивым и неуверенным в себе. Однако женщина-служанка Тахи, бывшая в детстве шейха его няней и теперь перебравшаяся к нему, взяла мальчика под свою опеку. Ясси делил с ней жилье и вскоре своей красотой и добротой заслужил любовь слуг и рабов.

Ясси обладал звонким чистым голосом, и он искусно играл на систре. Шейх аль-Салил каждый вечер посылал за мальчиком, чтобы тот пел ему в его личных покоях, помогая отогнать дневные тревоги и заботы, и никто не видел в этом ничего странного. За несколько недель Ясси завоевал особое отношение повелителя и стал одним из его личных слуг. Потом шейх приказал Ясси устроить свою постель в крошечном алькове за занавесями в его собственной спальне, и мальчик теперь всегда находился рядом, на случай если он понадобится повелителю ночью.

В первый вечер такого нового положения вещей аль-Салил поздно вернулся с военного совета с капитанами дау. Ясси задремал, ожидая его, но вскочил, когда аль-Салил в сопровождении Батулы вошел в спальню. Ясси держал наготове кувшины с горячей водой, стоявшие на жаровне, и, после того как Батула помог шейху раздеться до набедренной повязки, Ясси стал поливать водой голову и тело шейха, чтобы тот мог как следует помыться.

А Батула тем временем повесил оружие хозяина на колышки в стене рядом с его постелью – острые ятаган и кинжал, сияющий щит. Потом вернулся к повелителю, чтобы помочь ему.

– Ты можешь уже идти, Батула, но разбуди меня за час до рассвета, у нас еще много дел до выхода в море.

Говоря это, аль-Салил сам вытирался полотенцем, поданным ему Ясси.

– Спокойной ночи, Батула, и да хранит Господь твой сон.

Как только занавески в проеме двери упали за Батулой, Дориан и Ясмини весело переглянулись, и он потянулся к ней.

– Я слишком долго ждал, – сказал он.

Но Ясмини грациозно отступила в сторону:

– Я должна закончить свою работу, благородный повелитель. Я должна расчесать твои волосы и умаслить твое тело.

Дориан сел на шелковый ковер, а она опустилась на колени позади него и куском ткани принялась вытирать его волосы, пока они не стали почти сухими, потом расчесала их и заплела в одну толстую косу, спускающуюся по его обнаженной спине. Занимаясь всем этим, Ясмини тихонько бормотала в восхищении и благоговении:

– Они такие густые и такие красивые, цвета золота и шафрана…

Потом она помассировала ему плечи с душистым кокосовым маслом и коснулась шрамов на его теле:

– Где это случилось?

– Это место называется перевалом Быстрой Газели…

Дориан закрыл глаза, отдаваясь прикосновениям ее пальцев: в гареме ее учили искусству ублажать будущего мужа. Когда Дориан уже почти заснул, Ясмини наклонилась к нему:

– Ты по-прежнему боишься щекотки, Доули?

И она сунула язычок ему в ухо.

От этого Дориана словно ударило молнией, он задохнулся. По его коже побежали мурашки, он потянулся назад и обхватил Ясмини за талию:

– Тебе бы научиться большему уважению, раб…

Он отнес Ясмини на постель и склонился над ней. Какое-то время они смеялись, глядя друг на друга, потом смех затих. Дориан прижался в поцелуе к ее теплым и влажным губам.

Она прошептала:

– Я и не знала, что в моем сердце помещается столько любви…

– На тебе слишком много одежды, – пробормотал он.

Девушка охотно позволила ему раздеть ее. За считаные секунды вся одежда Ясмини оказалась лежащей на полу.

– Ты так прекрасна, что словами и не выразить, – сказал Дориан, окидывая взглядом шелковистое тело. – Но ты действительно полностью исцелилась?

– Да, совершенно. Но не верь мне на слово, повелитель, проверь все сам…

Когда кази набрал полную силу, а небо стало ослепительно-синим, флотилия шейха аль-Салила отошла от острова Ламу, а через три дня приблизилась к берегам Африки.

Под развевающимся шелком голубых знамен вооруженные люди сошли на сушу и вместе с вьючными животными двинулись от Берега Лихорадок вглубь материка, по дороге рабов.

Шейх в авангарде, а за ним, совсем близко, ехал мальчик-раб Ясси. Кое-кто из мужчин замечал восторг и восхищение в глазах мальчика, обращенных на своего господина, и снисходительно улыбался.

* * *

Несколько месяцев после бегства из Занзибара Том Кортни изучал побережье материка.

Том держался южного торгового маршрута арабов, избегая любого столкновения с Оманом – что на суше, что на море. Его отряд искал устье реки, которую Фанди, охотник на слонов, называл Лунгой.

Без помощи этого маленького мужчины они никогда бы не нашли его, потому что русло извивалось, делилось, разворачиваясь в обратную сторону, создавая оптическую иллюзию, и с моря земля казалась ненарушенной, любой корабль мог пройти мимо, даже не заподозрив существования речного устья.

Когда маленький корабль благополучно вошел в него, Том спустил на воду два баркаса. Люк Джервис и Эл Уилсон командовали ими, идя впереди и ведя «Ласточку». В зарослях папируса пряталось много ложных проток и тупиков, но они постепенно находили дорогу. Не раз им приходилось возвращаться, когда протока становилась слишком узкой. Целые дни уходили на поиски и изматывающий труд, чтобы провести «Ласточку», и Том лишь радовался ее небольшой осадке. В противном случае им ни за что не перебраться бы через многочисленные песчаные наносы и мели. Но наконец они вышли в главное русло реки.

В зарослях папируса кишмя кишели злобного вида крокодилы и ревущие, фыркающие речные лошади. Над головами нависали тучи насекомых. Огромные стаи птиц с пронзительными криками взлетали над тростником, когда мимо проходили суда.

Внезапно тростники отступили, и суда двинулись между заливными лугами, а потом по обоим берегам встали редкостойные леса. Здесь паслись целые стада неведомых животных; они поднимали головы и следили за небольшими судами, проходившими мимо, тревожно фыркали, а потом уносились в лес. Их количество и разнообразие ошеломляли, и моряки толпились у поручней, чтобы изумленно смотреть на них.

Среди обитателей этой земли встречались грациозные антилопы, иные размером с благородного английского оленя, и другие, гораздо крупнее, с необычными, фантастическими рогами, изогнутыми, как ятаганы, или витыми, как штопоры, совсем не похожими на рога тех оленей, которых англичане знали дома.

Каждый день моряки сходили на берег, чтобы поохотиться на этих животных. А те проявляли доверчивость, они явно никогда не видели белых людей с ружьями, и охотники могли подходить к ним на расстояние выстрела. Мяса у них оказалось в достатке, и люди солили и вялили то, что не могли съесть сразу.

Как-то раз, когда они освежевали добычу, еще более странные существа явились, чтобы поживиться костями и потрохами, оставленными на берегу. Первыми прилетели птицы-падальщики, причем разные: марабу и стервятники полудюжины видов. Сначала они заполнили небо темным вращающимся облаком, а потом ринулись вниз.

Грациозные и величественные в полете, на суше они выглядели гротескно и отвратительно.

Вслед за птицами появились пятнистые звери, похожие на собак; они ухали и завывали, как баньши. Потом прибежали маленькие рыжие лисицы с черными спинами и серебристыми боками.

А потом люди увидели первых львов. Тому не понадобился Эболи, чтобы объяснить, кто такие эти огромные кошки с пышными гривами: он узнал их по изображениям на гербах английских королей и вельмож и по картинкам в десятках книг в библиотеке Хай-Уилда. Рев и рычание этих чудовищ в ночи заставляли людей холодеть, а Сара плотнее прижималась к Тому на койке в их маленькой каюте.

В лесах и на прогалинах люди высматривали признаки слонов, их главную цель: слоновьи бивни могли возместить все усилия и траты. Фанди и Эболи показывали на большие следы, оставленные в окаменевшей от солнца глине.

– Они были здесь в последний сезон дождей, – говорили они Тому.

– Год назад, – уточнял Фанди. – Эти стада ушли и могут не вернуться несколько сезонов.

Местность стала холмистой, река Лунга вилась по долинам, становясь все более быстрой.

Вскоре они уже шли по ней с трудом, потому что русло перегораживали валуны и острые обломки скал, и с каждой милей «Ласточка» подвергалась все более серьезной опасности.

В конце концов они добрались до места, где река большим полукругом огибала низкую лесистую гору. Том и Сара сошли на берег и взобрались на вершину. Они сели рядом на выступ скалы, и Том осмотрел в подзорную трубу местность под ними.

– Это настоящая крепость, – сказал он наконец. – С трех сторон нас окружает река. Нам нужно только поставить палисад на узком месте, и мы будем защищены от людей и зверей.

Потом он повернулся и указал на небольшую бухту с гладкими каменными берегами.

– Прекрасное место, чтобы поставить «Ласточку».

– Чем мы здесь займемся? – спросила Сара. – Слонов-то по-прежнему нет.

– Здесь будет наш главный лагерь, база, – пояснил Том. – Отсюда мы сможем отправляться глубже на материк на баркасах или пешком, пока не найдем те стада, которые обещал нам Фанди.

Они построили частокол из тяжелых бревен в самом узком месте, где русло реки изгибалось так, что встречные течения почти соприкасались. На берег перенесли пушки с «Ласточки» и установили их на земляном бруствере, чтобы прикрыть легкий склон перед палисадом. Потом построили деревянные хижины и обмазали их стены глиной, а крыши соорудили из тростника.

Доктор Рейнольдс организовал свою больничку в одной из хижин, разложил там хирургические инструменты и медикаменты. Каждый день он заставлял всех членов отряда глотать по полной ложке горького серого порошка хинина, который закупил на рынках Занзибара, и хотя от зелья в ушах у людей звенело и они возмущались и ругались, лихорадкой в лагере никто не заболел. Сара стала добровольной помощницей врача и вскоре уже смогла зашить порез на ноге одного из беспечных матросов, слишком вольно обращавшегося с топором, и давала слабительное с уверенностью настоящего доктора.

Сара выбрала им с Томом место для жилья на некотором расстоянии от остальных. Отсюда открывался замечательный вид на речную долину и голубые горы вдали. Она взяла хлопковую ткань из тех тюков, что предназначались на продажу, и сшила занавески и постельное белье. Потом она придумала, как сделать мебель, и корабельный плотник выполнил все ее указания.

Нед Тайлер, обладавший инстинктами фермера и решивший добавить кое-что к их постоянному рациону из оленины и морских сухарей, тут же засеял небольшой участок семенами, привезенными из Англии. Он наладил полив, прокопав канавки и подведя воду от реки. Потом ему пришлось вести неустанную войну с обезьянами, которые тут же явились, чтобы похитить зеленые ростки, стоило тем появиться над землей.

Через несколько месяцев лагерь оказался окончательно обустроен, и Сара назвала его фортом Провидения.

Еще через неделю Том нагрузил баркасы разными товарами, порохом, мушкетами и пулями. Под руководством Фанди он отправлялся на охоту и исследовал реку выше по течению в поисках ускользавших слоновьих стад и местных племен, с которыми можно было бы начать торговлю.

Нед Тайлер вместе с пятью матросами остался охранять форт Провидения.

Сара тоже осталась с Недом, потому что Том не позволил ей отправляться вверх по течению до тех пор, пока он не разведает, есть ли там какие-нибудь опасности. Она могла в отсутствие доктора Рейнольдса исполнять его обязанности, и еще у нее имелись планы по домашнему обустройству. Она стояла на берегу и махала Тому до тех пор, пока баркасы не исчезли за очередным поворотом реки.

После трехдневного путешествия баркасы остановились на ночь там, где в реку впадал небольшой приток.

Когда люди набрали хвороста для костров и соорудили ограду из колючих ветвей, чтобы удержать ночных хищников, Фанди и Эболи пошли разведать берега вдоль реки. Они отсутствовали совсем недолго, потом Фанди прибежал обратно. Его глаза сверкали от возбуждения, и он обрушил на Тома поток объяснений. Но Том понял всего несколько слов.

Ему пришлось ждать возвращения в лагерь Эболи, чтобы услышать полный отчет.

– Свежие следы, – сообщил Эболи. – Не больше суток. Большое стадо, возможно, сотня, и несколько крупных самцов.

– Нужно сейчас же идти за ними!

Том разволновался даже сильнее, чем маленький охотник, но Эболи показал на солнце, стоявшее почти над самыми вершинами деревьев.

– Мы и милю не пройдем, как стемнеет. Отправимся утром, с рассветом. Такое стадо легко преследовать. Они идут медленно, кормятся на ходу, и они оставят настоящую дорогу в лесу.

Перед наступлением темноты Том подготовил экспедицию.

Чтобы напасть на огромных животных, они собирались взять четыре мушкета: для самого Тома, Эболи, Эла Уилсона и Люка Джервиса. С каждым охотником должны были пойти два человека, чтобы нести запасное оружие, перезаряжать и подавать новый мушкет после каждого выстрела. Том лично проверил все оружие. У них имелись мушкеты с нарезными стволами, которые Том купил в Лондоне. Он убедился, что замки у всех в порядке, пороховые фляги полны, а мешочки с пулями до отказа набиты десятым калибром. Десятый калибр означал, что десять свинцовых пуль вместе имеют вес в один фунт.

Пока Том занимался оружием, Эболи наполнил бурдюки водой и удостоверился, что у них есть запас сухарей и вяленого мяса на трое суток.

Даже после целого дня на веслах и перетаскивания баркасов через мели усталость не смогла переломить волнения всех членов отряда, и никто не отправился спать. Мужчины уселись вокруг костров, прислушиваясь к незнакомым звукам африканской ночи, свисту и уханью ночных птиц, глупому хохоту гиен и раскатистому реву львиного прайда, охотившегося на дальних холмах.

За то небольшое время, что Фанди провел с ними, Том слышал уже много историй об охоте на могучих серых животных, но теперь попросил маленького охотника повторить их. Эболи переводил, когда Том чего-то не понимал, но он уже довольно хорошо знал язык лози и в основном уразумел большую часть того, что говорил Фанди.

Фанди снова объяснил, что у слонов очень слабое зрение, но зато острый нюх, они могут почуять охотника за милю и даже больше, если ветер дует в их сторону.

Слон может уловить твой запах в воздухе и набрать его в пустоты в голове, пробежать с ним большое расстояние и выдуть через хобот в пасти других слонов.

– В пасти? – с горячим любопытством уточнил Том. – Не в ноздри?

– Нзоу чуют верхней губой, – пояснил Фанди.

Слово, которым он называл слонов, означало старого мудрого человека, а не животное, и произносил он его с уважением и нежностью, выражая чувства настоящего охотника к своей добыче.

– У них во рту есть такие розовые припухлости, похожие на цветы дерева кигелии. С их помощью он пробует воздух на вкус.

Фанди прутом нарисовал на земле слона, и все наклонились вперед, чтобы рассмотреть в свете костра, как именно человек должен пустить стрелу, чтобы свалить такого гиганта.

– Вот сюда! – Фанди показал на рисунке точку рядом с плечом. – И аккуратно, чтобы не попасть в кости ног, они как стволы деревьев. Глубоко! Погружать железо глубоко, потому что сердце и легкие спрятаны за толстой кожей. – Он показал толщину кожи пальцами. – И еще мышцы и ребра. – Он развел руки. – Нужно погрузить железо вот на такую глубину, чтобы убить нзоу, старого мудреца лесов.

Когда Фанди наконец умолк, Том попросил его продолжить, но охотник с достоинством поднялся на ноги.

– Завтра нас ждет долгий и тяжелый путь, пора отдохнуть. Я вам расскажу больше, когда мы пойдем по следу.

Том лежал без сна до тех пор, пока луна почти не завершила свой путь по небосклону. Его кровь кипела от волнения.

Когда он закрывал глаза, образ добычи возникал в его воображении. Том никогда не видел живого слона, но видел сотни бивней, лежавших грудами на рынках Островов Пряностей, и снова вспоминал ту огромную пару, которую его отец купил у консула Грея на Занзибаре. Теперь эти бивни стояли в библиотеке в Хай-Уилде.

– Я обязательно убью такого же слона, – пообещал себе Том.

Наконец, уже в предрассветные часы, он погрузился в сон, такой глубокий, что Эболи пришлось хорошенько встряхнуть его, чтобы разбудить.

Том оставил двоих матросов у баркасов, и в первые холодные часы утра группа отправилась по следу, оставленному стадом слонов.

Как и говорил Эболи, след был настолько отчетливым, что отряд быстро продвигался вперед. Когда стало светлее, они прибавили шаг. Деревья, мимо которых они проходили, были ободраны, на них почти не осталось коры и листьев. Высокие груды желтоватого помета усыпали лесную землю, и в них рылись в поисках непереваренных семян и плодов стаи обезьян и коричневато-бурых лесных куропаток.

– Вот! – Эболи показал на одну кучу. – Это оставил очень старый самец, он может обладать огромными бивнями. Бивни растут до самой смерти животного.

– Как ты различаешь помет старого и молодого животного? – поинтересовался Том.

– Старик не может как следует переваривать пищу. – Эболи поворошил помет палкой. – Видишь? Листья вышли целиком, и многие ветки тоже. А вот орех костяной пальмы, половина осталась в скорлупе.

Том задумался над тем, что это лишь малая часть охотничьих знаний, которыми обладает Эболи.

К концу утра они достигли того места, где стадо свернуло от реки и направилось на запад, к холмам.

Оно пересекло пыльную равнину. На ней отпечатки слоновьих ног оказались такими ясными, что на них различались морщины и складки.

Здесь Эболи тоже отметил часть следов:

– Вот это огромный самец. Видишь, какие подошвы? Полный фут в поперечнике, задние более овальные, чем передние. Он очень старый. И если его бивни не сломаны и не истерты, они воистину стоят погони.

Они пересекли первую линию холмов, и в зеленой долине за ними Фанди и Эболи прочли по следам, что стадо кормилось и отдыхало здесь накануне ночью.

– Мы их почти догнали, – сказал Фанди. – Они уже недалеко.

Но Том уже понял к этому времени, что Фанди оценивает расстояние не так, как он. К ночи они все еще шли по следам, а Фанди все так же говорил, что слоны совсем рядом.

Все белые люди в отряде оказались близки к изнеможению, потому что моряки не привыкли совершать такие пешие переходы. У них не осталось сил даже на то, чтобы съесть сухари и полоски вяленого мяса, запивая их водой из бурдюков, перед тем как они упали на голую землю и заснули.

На следующее утро, еще в темноте, они снова погнались за стадом. Вскоре стало ясно, что расстояние между ними увеличилось, потому что стадо продолжало идти на запад при лунном свете, пока люди спали. Для большинства белых людей этот марш превратился в бесконечную пытку жажды, ноющих мускулов и натертых до пузырей ног. Пожалуй, только Том был достаточно молод и полон энергии, чтобы одолевать все эти трудности, и он продолжал бодро шагать с тяжелым мушкетом на плече.

– Близко! Мы уже очень близко!

Фанди ехидно ухмыльнулся.

К этому времени бурдюки почти опустели, и Тому пришлось предупредить людей под угрозой страшного наказания, чтобы они не пили без разрешения. Маленькие черные мушки кружили вокруг них, заползая в уши, глаза и ноздри. Солнце било по ним лучами, как молотом, и ослепляло, отражаясь от светлой каменистой почвы. Шипы терна цеплялись за ноги, дергали за одежду и оставляли красные царапины на коже.

Наконец они нашли лесную поляну, где стадо останавливалось на несколько часов, отдыхая. Здесь животные обсыпали себя пылью и обламывали ветки деревьев, а потом двинулись дальше. Теперь охотники действительно их догоняли.

Эболи показал Тому груды помета, оставленные слонами: помет еще не успел высохнуть, а когда Эболи сунул палец в одну из куч, он ощутил тепло. Целые облака ярко раскрашенных бабочек кружили над теплыми кучами. Охотники с новыми силами ускорили шаг, поднимаясь на очередную гряду холмов.

На каменистых склонах росли незнакомые деревья с толстыми, как будто распухшими, стволами и ветками без листьев на макушках, футах в пятидесяти над землей.

У основания этих деревьев грудами лежали огромные мохнатые стручки. Эболи разломил один: черные семена внутри покрывала желтая кожица.

– Пососите семена, – велел он. – Они кисловатые, у вас во рту снова появится слюна, будет легче переносить жажду.

Охотники, нагруженные оружием и бурдюками, поднимались на холм. Они уже добрались до гребня, когда в жарком воздухе раздался внушающий благоговение звук, далекий, но будоражащий, как зов боевого горна. Хотя Том никогда прежде его не слышал, он инстинктивно понял, что это такое.

Он быстро приказал отряду остановиться под гребнем.

Большинство мужчин с благодарностью рухнули в тень. Том, Эболи и Фанди поползли вперед. Под прикрытием древесного ствола, скрывшего их силуэты, они приподнялись над гребнем и всмотрелись в долину за холмами. Сердце Тома подпрыгнуло и ударилось о ребра, как попавший в клетку зверь.

Внизу, в долине под ними, протянулись цепью сверкающие зеленые озера, маленькие, окруженные густой зеленью тростника и тенистыми деревьями. Стадо слонов собралось у воды. Некоторые из гигантских животных стояли в тени, обмахиваясь собственными ушами, которые показались Тому огромными, как грот-парус «Ласточки».

Другие остановились на желтых песчаных берегах. Они опускали хоботы в зеленую воду и мощно всасывали ее, потом совали хоботы себе в рот и с шипением выдували воду прямо в горло, действуя как большие корабельные насосы.

Молодые животные забрались в воду. Они резвились там, как шумные дети, плескались, взбивали на воде пену огромными телами, трясли головами и хлопали ушами. Их мокрые тела, черные от воды, блестели. Некоторые из слонов легли в воде, почти полностью скрывшись в ней; наверху торчали только хоботы, похожие на морских змеев.

Том опустился на одно колено и поднес к глазам подзорную трубу.

Первый взгляд на легендарных животных заставил его застыть от изумления; ничего подобного он и вообразить не мог. Том наслаждался каждой подробностью. Один из детенышей, не больше крупной свиньи, проказливый и самоуверенный, выскочил из воды и, размахивая хоботом и топоча ногами, бросился к белым цаплям, собравшимся на краю озерца. Птицы взлетели прекрасным белым облаком, а слоненок свалился в воду и, поскользнувшись в грязи, очутился под наполовину затонувшим стволом дерева.

Его испуганный визг услышали все самки, находившиеся поблизости, и они бросились спасать малыша, явно решив, что на слоненка напал крокодил. Его вытащили из воды, вся важность слетела с него, и он убежал и спрятался между ногами матери, а ради успокоения принялся сосать молоко. Том рассмеялся вслух, и Эболи тут же коснулся его плеча и показал на трех огромных животных, стоявших в отдалении от самок и малышей.

Эти гиганты забрались в густой кустарник на дальней стороне воды и стояли там плечо к плечу, лениво помахивая ушами. Время от времени они набирали в хоботы пыль и окатывали себя ею. А в остальном они казались просто спящими стоя.

Сквозь подзорную трубу Том изучил эту троицу, превосходившую размерами всех остальных в стаде. Он внимательно рассмотрел длинные бивни и сразу понял, что все они огромны. Бивни самца, стоявшего в центре, были длиной почти с весло, а толщиной – со стройную талию Сары. В крови Тома загудел охотничий азарт. Это был самец, о котором он мечтал, и ему захотелось тут же схватить мушкет и помчаться вперед, чтобы сразиться с гигантом.

Но Эболи уловил его настроение и опустил ладонь на плечо молодого друга.

– Это мудрые и осторожные существа, – предостерег он Тома. – И к тому самцу не так-то легко подобраться. Самки будут предупреждать и охранять его. От нас потребуется вся хитрость и ловкость, чтобы обмануть их.

– Скажите, что мы должны делать? – попросил Том.

И Эболи с Фанди, лежа по обе стороны от него, стали планировать охоту.

– Тут главное – ветер, – пояснил Эболи. – Мы всегда должны держаться с подветренной стороны.

– Да ветра совсем нет, – возразил Том и показал на листву деревьев, бессильно повисшую в жаре полудня.

– Ветер есть всегда, – возразил Эболи.

Он набрал пригоршню пыли и пропустил ее сквозь пальцы. Золотистые пылинки поплыли в солнечных лучах и медленно улетели. Эболи мягким жестом показал их путь в долину.

– Когда слоны встревожены, они всегда бегут так, чтобы ветер дул им навстречу, тогда они улавливают все запахи. – Новым жестом он проиллюстрировал этот маневр. – Мы поставим Эла и Люка вон там и там. – Он показал нужные места. – Потом мы с тобой спустимся там. – Теперь рука Эболи махнула в сторону оставленной слонами тропы. – Подберемся поближе. Когда начнем стрелять, слоны побегут в сторону засады.

Том жестом позвал на гребень Эла и Люка. Как только те оправились от изумления после первого взгляда на слонов, он объяснил им, что нужно делать, и отправил вокруг долины – им следовало обойти стадо примерно на расстоянии мили, чтобы их не увидели и не почуяли слоны.

Почти через час Том увидел в подзорную трубу, как вторая группа охотников занимает предназначенную им позицию. Хорошо иметь под началом людей, которые понимают его мысли и точно выполняют приказы, подумалось ему.

С Эболи во главе они тихо перешли гребень, скрываясь за деревьями и кустами. Огромные животные были все же не настолько близоруки, чтобы не заметить движение на склоне. Охотники крались вниз, к водоемам, с предельной осторожностью, не желая наткнуться на одну из тех самок, что разбрелись вокруг. Том просто поверить не мог, как такие огромные существа становились практически невидимыми, когда стояли в густом кустарнике, серые на сером фоне, и даже их ноги походили на стволы деревьев. Охотники медленно приближались к трем самцам. Хотя их еще не было видно, охотники двигались на их гулкое ворчание.

Том спросил шепотом:

– Это что, у них в животах бурчит?

Эболи покачал головой:

– Нет, старые мудрецы разговаривают между собой.

Время от времени охотники видели облако пыли над кустами, когда один из самцов осыпал себя. Это давало им направление в густых зарослях. Шаг за шагом, очень медленно они продвигались вперед, хотя один раз им пришлось отступить и обойти молодую самку с детенышем, которые стояли в кустах между ними и их целью.

Наконец Фанди остановил их жестом розовой ладони и показал вперед. Том опустился на одно колено и, вглядываясь между висячими лианами и ветками, рассмотрел мощные передние ноги ближайшего самца. Пот волнения уже заливал глаза Тома и щипал, как морская вода. Том стер его платком, повязанным на горле, и проверил зарядную полку и кремень своего мушкета. Эболи кивнул ему, и Том наполовину взвел курок. Они поползли дальше.

Постепенно ближайший самец стал виден почти весь – бочка его живота, складки серой кожи у колен, а потом изгиб толстого желтого бивня…

Они подобрались еще ближе, и Том увидел, что бивень испачкан древесным соком. Еще ближе – и стало возможно рассмотреть каждую морщину на коже, каждый толстый волос на коротком хвосте. Том оглянулся на Эболи и сделал вид, что стреляет, но Эболи энергично качнул головой и подал знак проползти еще вперед.

Самец слегка раскачивался, стоя на месте, и тут Том увидел нечто ошеломительно огромное между его задними ногами. Это было толще мужского бедра и как будто тянулось без конца, свисая почти до земли. Том с трудом удержался от смеха. А старый мудрец, сонный и довольный, мотнул своим гигантским половым органом.

Том снова посмотрел на Эболи. Эболи нахмурился и велел двигаться дальше, но как раз в этот момент самец ступил назад и потянулся хоботом к листьям над собой. От этого движения стал виден второй самец, до сих пор закрытый телом первого.

Том выдохнул с легким свистом, увидев, насколько крупнее тот старый патриарх. Его гигантская голова была опущена, уши легонько вздрагивали. Они были истрепанными и рваными, как паруса угодившего в шторм корабля. Маленькие глазки слона были закрыты, густые светлые ресницы сомкнулись.

Голова слона опиралась на бивни, достававшие до земли. Том изумленно уставился на них. Они почти не сужались к концу. Том видел вздутия под серой кожей там, где почти четверть длины бивней уходила к черепу. Это наверняка тяжкая ноша даже для такого могучего животного, думал Том. Слону ведь приходилось таскать их целыми днями…

Том уже затаился так близко, что отчетливо видел синюю, как металл, муху, севшую на ресницы слона. Слон моргнул, чтобы согнать ее.

Почувствовав легкое прикосновение к своей руке, Том повернул голову, и Эболи кивнул ему. Том тут же сосредоточил взгляд на очертаниях скелета под сморщенной кожей на плече великана. Он выбрал ту самую точку, о которой говорил Фанди, сразу за плечом, ниже, над могучей грудью.

Том поднял мушкет и до конца взвел курок, прикрыв механизм ладонью, чтобы смягчить звук щелчка. Глядя вдоль длинного ствола, он прицелился. На таком расстоянии даже мушка не требовалась. Он мягко нажал на спусковой крючок – и боек ударил, вспыхнули голубые искры. Порох загорелся. Последовал тот момент отсрочки перед выстрелом, который показался Тому вечностью, хотя миновала всего лишь доля секунды, а потом тяжелое оружие рявкнуло и ударило его по плечу, оттолкнув назад и ослепив облаком белого порохового дыма, заслонившего тело слона.

Том бросил разряженный мушкет, быстро схватил второй мушкет из рук человека за своей спиной и, вскочив, нырнул в густое облако дыма. А когда выскочил с другой его стороны, то увидел зад слона, исчезавшего в кустарнике.

– За ним! – крикнул Эболи.

Они помчались за убегающим самцом. Вокруг слышались рев самок и тонкие голоса слонят.

Тома царапали колючие ветки, но он не обращал внимания на то, что они рвут его одежду и обдирают кожу; он мчался по тропе, оставленной в кустах слоном.

Наконец он выбежал на открытый берег одного из водоемов и увидел слона в пятидесяти футах перед собой. Растопырив уши и задрав короткий хвост, животное неслось на полной скорости.

Том вскинул мушкет и выстрелил в позвоночник слона. Тот внезапно сел на задние ноги и съехал по берегу вниз, к воде.

Но пуля, видимо, скорее скользнула по позвоночнику, но не раздробила его; слона парализовало всего на секунду. Очутившись у воды, он снова поднялся на четыре ноги и бросился через водоем к противоположному берегу.

Эболи, бежавший рядом с Томом, тоже выстрелил.

Они оба видели, как пуля выбила ком сухой грязи на загривке слона, но тот встряхнул головой, хлопая ушами, и исчез в густых зарослях на другом берегу. Том выхватил третий мушкет у задыхавшегося матроса и в погоне за самцом ринулся вниз по склону.

Эболи не отставал. Они прекрасно видели путь, который слон прокладывал через лес, к тому же слышали, как впереди тряслись и трещали деревья.

Вдруг справа раздался оглушительный выстрел – там прятались другие охотники.

Эболи коротко бросил:

– Другой самец, похоже, напоролся на Эла и Люка.

Они обогнули маленький водоем и нырнули в заросли на другом берегу.

Кусты смыкались за слоном, и охотники с трудом пробивались сквозь них, оставляя на колючках клочки одежды и кожи.

– Теперь нам его не догнать, – выдохнул Том. – Уйдет, это точно.

Но когда они вырвались наконец на поляну, то оба победоносно закричали, потому что увидели серого гиганта впереди на расстоянии пистолетного выстрела. Он выглядел тяжело раненным. Его бег перешел в медленный неровный шаг, голова моталась, бивни взрывали мягкую землю, в ране пенилась кровь.

– Твой первый выстрел пробил ему легкое! – закричал Эболи.

Они бросились вперед с новой силой, быстро догоняя раненое животное.

В десяти шагах от слона Том упал на одно колено. Он жадно глотал воздух, его сердце бешено колотилось, а руки дрожали, когда он снова прицелился в позвоночник гиганта.

Том выстрелил, и на этот раз пуля, выпущенная из нарезного ствола, попала куда надо.

За мгновение до того, как дым закрыл Тому обзор, он увидел, как пуля вонзилась в широкую серую спину, раздробив позвонки над хвостом. Самец снова упал на задние ноги. Том вскочил и отбежал в сторону от дымного облака.

Слон сидел, качая головой от ярости и боли, высоко подняв огромные бивни, а из его хобота вырвался карминный фонтан крови. Он оглушительно кричал, и от этого предсмертного крика у людей почти лопались перепонки.

Эболи выстрелил в голову слона; охотники увидели, как пуля ударилась в выпуклый лоб, но не смогла пробить мощные кости, защищавшие мозг. А израненное животное попыталось проползти вперед, чтобы добраться до своих мучителей.

Охотники отбежали назад, подальше от хобота, и стали неловко, торопливо перезаряжать оружие, а потом двинулись вокруг прогалины, чтобы сбоку выстрелить в огромную грудь слона.

Они перезаряжали и палили снова и снова. Постепенно силы животного, получившего не меньше двадцати ран, начали иссякать. Наконец слон с последним стоном упал набок и затих.

Том осторожно подошел к нему. Дулом мушкета коснулся маленького глаза, окруженного светлыми ресницами. На нем выступили почти человеческие слезы. Глаз не моргнул. Самец действительно умер. Тому хотелось испустить победоносный крик, но вместо этого его охватило странная, почти благоговейная грусть.

Эболи подошел и остановился рядом. Когда их взгляды встретились, Эболи понимающе кивнул.

– Да, – тихо сказал он. – Ты теперь понял, что это значит – быть настоящим охотником, которому открыта и красота, и трагедия того, что мы делаем.

Эл и Люк свалили другого самца, но третий сбежал в заросли кустарника и скрылся в лесу вместе со всем стадом.

Том хотел погнаться за ним, но Фанди и Эболи только посмеялись над ним.

– Ты никогда больше его не увидишь. Слон пробежит миль двадцать без остановки, а потом еще миль пятьдесят пройдет шагом, но таким, что ты и бегом за ним не угонишься.

В этот вечер они ужинали по-королевски, зажарив на углях нежное мясо слоновьих щек и запивая его мутной водой из озерца; вода, слегка окрашенная слоновьей мочой, по цвету походила на кларет. А потом все свалились и заснули у костра.

В следующие два дня они вырезали бивни двух слонов, отделив их от черепов, изо всех сил стараясь не повредить драгоценную добычу. Фанди показал им, как извлечь из мякоти в бивнях длинные нервы и заполнить пустоты свежей травой. Сделав веревки из древесной коры, они привязали бивни к шестам, чтобы нести их на плечах. И когда отряд направился обратно, туда, где они оставили лодки, каждый бивень несли четыре человека.

Вернувшись к реке, они спрятали бивни на берегу, закопав их так глубоко, что даже гиены не смогли бы их выкопать и испортить.

После этого они на баркасах отправились вверх по течению. Каждый день они видели свежие следы слонов, и их становилось все больше. Охотники отправлялись за животными пешком, иногда проходя несколько миль, прежде чем им удавалось убить животное. А иногда приходилось гнаться за серыми гигантами несколько дней.

Через месяц они добыли столько слоновой кости, что могли нагрузить до отказа оба баркаса. К этому времени все белые мужчины оказались измучены до предела, их одежда превратилась почти в лохмотья. Они исхудали, их бородатые лица вытянулись. Лишь Эболи и Фанди как будто и не замечали всех тягот охоты. Остальные восторженно приветствовали заявление Тома о том, что они возвращаются в форт Провидения.

В тот вечер Эболи и Фанди подошли к Тому, сидевшему у костра и смотревшему на огонь; он думал о Саре и предвкушал их встречу. Они сели на корточки по обе стороны от Тома, и он задумчиво посмотрел на их темные лица, прежде чем заговорить.

– У вас на уме явно что-то серьезное. Вижу, вам хочется испортить мою радость по поводу возвращения в форт. – Он смиренно вздохнул. – Ну хорошо, в чем дело?

– Фанди говорит, мы сейчас недалеко от земель его племени, лози.

– Насколько близко? – с подозрением спросил Том.

Он теперь уже уверенно говорил на этом языке и знал, что именно может подразумевать Фанди, говоря «недалеко».

– Десять дней пути, – уверенно ответил Фанди, но, когда Том бросил на него обвиняющий взгляд, он опустил глаза. – Ну, может быть, немножко больше, – признал он.

– Значит, Фанди хочет вернуться к своему народу? – спросил Том.

– И я пойду с ним, – тихо произнес Эболи.

Тома словно ударили. Он быстро встал и отвел Эболи в сторону от костра, а потом почти гневно посмотрел на него:

– В чем дело? Ты хочешь бросить меня и вернуться в Африку?

Эболи улыбнулся:

– Я уйду лишь ненадолго. Мы с тобой давно стали частями единого дерева. Нас не оторвать друг от друга.

– Тогда почему ты хочешь пойти без меня?

– Племя лози уже многие годы преследуют работорговцы. И если они увидят твое белое лицо… – Эболи выразительно пожал плечами. – Нет, я один пойду с Фанди. Мы возьмем с собой товары, сколько сможем унести. Фанди говорит, что у его племени есть запасы слоновой кости – от слонов, которые попадаются в их ловчие ямы, и от тех животных, которых они находят умершими в лесу. Фанди успокоит их страхи, а когда мы покажем им образцы наших товаров, то, возможно, мне удастся наладить с ними торговый обмен.

– Как я снова найду тебя?

– Я приду в форт Провидения. Фанди говорит, я смогу купить каноэ. – Эболи положил здоровенную ладонь на плечо Тома. – Ты в последние дни доказал, что ты настоящий охотник, но теперь тебе пора отдохнуть. Возвращайся к женщине, которая тебя ждет, и сделай ее счастливой. Я вернусь до смены сезонов, прежде чем начнутся Большие Дожди.

На следующее утро Эболи и Фанди связали в тяжелые узлы бусы, медную проволоку и ткани, положили эти узлы на головы, чтобы руки оставались свободными для оружия, и, с легкостью удерживая ношу на головах, отправились вдоль реки на запад. Том немного проводил Эболи, потом остановился, наблюдая, как его старый друг исчезает в высоком прибрежном лесу. Потом он грустно развернулся и направился туда, где уже нагруженные баркасы стояли на причале у берега.

– Отплываем, – приказал он и занял свое место у румпеля первой лодки. – Возвращаемся в форт Провидения.

Люди ответили радостными возгласами и налегли на весла, чтобы двинуться вниз по течению, на восток.

Дозорные на холме над фортом заметили баркасы, как только те прошли последний поворот реки, и Сара уже подпрыгивала на берегу от возбуждения, когда Том сошел на сушу. Она бросилась в его объятия, но потом отступила назад и уставилась на его лицо, ошеломленная тем, что увидела.

– Да ты умираешь от голода! – воскликнула она. – И одет как огородное пугало, в сплошные лохмотья! – И тут же она сморщила нос. – Ты когда в последний раз мылся?

Она повела его вверх по склону холма, но в домик войти не позволила.

– Вся моя работа пойдет насмарку, от тебя все провоняет!

Сара первым делом наполнила горячей водой маленькую сидячую ванну, что стояла на заднем дворике под фиговым деревом. Потом раздела Тома, бросив его рваную одежду в сторону, чтобы позже постирать и починить, и усадила его в цинковую ванну, как маленького. Она терла Тома губкой, смывая многонедельную грязь, оставленную тяжелой охотой, расчесала его густые черные волосы, после чего заплела и связала их в матросский хвост.

Потом, взявшись за ножницы, Сара подровняла лохматую бороду, превратив ее в аккуратную, модную бородку в стиле короля Вильгельма. Царапины и порезы на его руках и ногах Сара смазала мазью, которую взяла в больничке доктора Рейнольдса.

Том весело и с удовольствием отдавался ее рукам.

Наконец она помогла ему надеть свежую, любовно выглаженную рубашку и бриджи. Только после этого взяла его за руку и повела в дом. Сара с гордостью показала ему все, что сделала в его отсутствие: от кресла, сооруженного плотником, до широкой двуспальной кровати в задней комнате. Тюфяк Сара сшила сама и набила сухой ватой из семян сейбы, шерстяного дерева; такие деревья росли вдоль реки.

Том с лукавой усмешкой оглядел кровать.

– Выглядит отлично, но лучше я ее испытаю, прежде чем выскажу окончательное мнение, – заявил он и сунулся к Саре.

Но та дважды с хохотом обежала вокруг кровати, прежде чем позволила себя поймать и уложить на вышитое покрывало.

Потом они лежали и разговаривали до самого заката и за полночь. Том рассказал обо всем, что делал и видел. Описал всю охоту и новые незнакомые земли, в которых побывали охотники: леса, далекие голубые горы и удивительных зверей и птиц…

– Это огромная земля, бесконечная, прекрасная и дикая, – сказал Том, крепче прижимая к себе Сару. – Мы ни разу не встретили человека, даже признаков людей не замечали за все время нашего путешествия. И это все теперь наше, Сара.

– В следующий раз возьмешь меня с собой? – спросила она, желая разделить с ним все чудеса и приключения.

Сара ничуть не сомневалась, что этот следующий раз обязательно случится. Она видела, что Том просто влюбился в эту землю, почти так же, как любил ее саму, и она даже немножко ревновала. И понимала, что теперь они оба стали частью Африки.

– Да, – согласился Том. – В следующий раз ты пойдешь со мной и сама все увидишь.

Им нужно было так много рассказать друг другу, что это заняло больше одной долгой ночи. В течение последовавших ленивых недель, когда люди отдыхали и восстанавливали силы после охоты, Том и Сара по много часов каждый день проводили наедине.

Он читал ей дневник, который вел во время похода, чтобы не пропустить каких-либо подробностей, а когда наконец рассказал все, они принялись обсуждать их будущее.

– Нам повезло, что мы нашли эту реку, Лунгу, или, точнее, убедили Фанди показать ее нам, – сказал Том. – Похоже, давние исследователи-португальцы ее просмотрели, и арабы тоже. Фанди мне говорил, что арабская дорога, по которой они вывозят рабов, пролегает намного дальше к северу. – Он грустно улыбнулся. – А если Фанди говорит, что это очень далеко, можно не сомневаться, что он имеет в виду сотни миль. И если нам повезет, ни оманцы, ни «Джон-компани» никогда не найдут нас здесь. Форт Провидения – идеальные ворота во внутренние земли. На слонов в этих местах никогда не охотились, и, если Эболи и Фанди сумеют договориться с племенами, мы сможем торговать здесь и ни перед кем не отчитываться.

– Но где ты будешь продавать слоновую кость? – спросила Сара. – Ты ведь не можешь отправиться на Занзибар или в какой-нибудь из арабских портов, как и туда, где есть фактории компании. Твой брат Гай не оставит тебя в покое, если узнает, где ты. И в Англию мы никогда не сможем вернуться. – Сара постаралась говорить достаточно бодрым голосом, не выдавая своей печали. – Где нам продавать наши товары и покупать все необходимое? Порох, пули, медикаменты и муку, свечи и масло, веревки, парусину и деготь?

– Да такое место совсем рядом, – заверил ее Том. – Как только начнутся Большие Дожди, мы отправимся на мыс Доброй Надежды. Голландцы с жадностью купят у нас слоновую кость и с еще большим желанием продадут нам все, за что мы сможем заплатить. Более того, они и медной монеты или крошки сухого сыра не дадут за тот ордер на мой арест, который подписал лорд-канцлер в Англии.

В форте Провидения каждому нашлось немало дел; люди трудились все те недели, пока ждали возвращения Эболи.

Прежде всего следовало хорошенько вычистить слоновьи бивни, взвесить их и упаковать в сухую траву, чтобы не повредить при перевозке.

Потом требовалось вывести на берег перед фортом «Ласточку», чтобы соскрести водоросли с ее днища. Червей, успевших забраться в обшивку, выгнали кипящей смолой. Когда «Ласточку» снова спустили на воду, ее заново покрасили, а потом немного изменили такелаж, чтобы в ней никто не смог узнать корабль, сбежавший из Англии. Морское суеверие гласило, что менять имя корабля – дурное предзнаменование, но тут уж ничего было не поделать. Старое название соскребли с бортов, а поверх него написали новое.

Когда все закончили, Сара разбила о нос корабля бутылку бренди из корабельных запасов.

– Нарекаю тебя «Кентавром»! – провозгласила она. – И пусть Господь благословит тебя и тех, кто будет на тебе плавать!

Потом слоновую кость погрузили в трюмы «Кентавра».

Бочки заполнили свежей водой и подготовили все к походу на юг.

Теперь уже каждый день на горизонте начали собираться дождевые тучи, громоздясь до самых небес. Закаты стали алыми и фиолетовыми, из-под брюха туч вырывались молнии, а далекий гром грозил наступлением сезона дождей.

Наконец на них обрушился первый ливень, перевалившись через горы. Три дня и три ночи грохотал гром, воздух заполнился водой, словно люди очутились под водопадом. Потом штормовые тучи разбежались – и во время этого затишья на вздувшихся водах реки Лунги появились десятки быстро мчавшихся каноэ. В первой стоял Эболи, высокий, покрытый шрамами.

Заорав от радости, Том помчался к берегу, чтобы встретить друга.

Фанди стоял в последнем каноэ, а сидевшие на веслах люди были чужаками.

На дне каждой длинной лодки громоздились слоновьи бивни, хотя и не такие огромные, как те, что добыл Том, но тем не менее весьма ценные.

Гребцами оказались лози, соплеменники Фанди. Несмотря на все заверения, они побаивались белых людей из форта Провидения. Они боялись, что их скуют вместе цепями и погонят в рабство, как это много раз случалось с людьми их племени. И тех, кого угоняли, никто никогда больше не видел и ничего о них не знал.

В каноэ в основном сидели старые люди, седые и согнутые, или подростки, еще не прошедшие обряд посвящения в мужчины. Они столпились на берегу, не слишком убежденные словами Тома, который поспешил заговорить на их языке.

– Они отправились с нами только потому, что им приказал их вождь, Бонгола, – объяснил Эболи. – Когда он увидел вещи, которые мы привезли, его жадность пересилила страх перед работорговцами. Но сам он с нами не поехал, а просто отправил самых ненужных членов племени.

Бивни выгрузили на берег и взвесили, потом обсудили с Фанди честную цену.

– Я не хочу, чтобы им переплачивали, – сказал Том Саре. – Но не хочу и обманывать их и сразу портить торговые отношения.

В итоге мешочки с венецианскими бусами, рулоны ткани, ящики ручных зеркал и топоров, а также мотки медной проволоки были сложены в каноэ, и лози отправились домой. Их маленькая флотилия умчалась вверх по течению – лози гнали лодки вовсю, радуясь тому, что спасли свои жизни; они работали веслами, как демоны, нервно благодаря своих племенных богов и предков. Очень быстро туземцы исчезли в лесу.

– Они вернутся в следующем сезоне, – предсказал Эболи. – Бонгола об этом позаботится.

Фанди и трое самых смелых лози, оставшихся с ним, согласились пожить в форте Провидения во время Больших Дождей и охранять дома и садики от превратностей погоды и от диких зверей. Остальная часть отряда погрузила бивни на корабль. Моряки поднялись на борт. И когда дожди во всю силу обрушились на них, они вышли из разбухшей реки, и муссон понес маленького «Кентавра» к Индийскому океану.

– Курс прямо на Мадагаскар, а потом к мысу Доброй Надежды, юго-юго-восток. Мистер Тайлер, будь добр, отметь это на траверз-доске, – приказал Том.

– Юго-юго-восток, есть, капитан.

– Полный ход, мистер Тайлер!

Взяв Сару за руку, Том повел ее на нос корабля. Они стояли там и наблюдали, как над поверхностью Мозамбикского пролива взлетали летучие рыбы и изворачивались в воздухе серебряными блестками, как новенькие монетки.

– Если я смогу на мысе Доброй Надежды найти священника, ты выйдешь за меня, Сара Битти? – спросил Том.

– Конечно выйду, Томас Кортни! – засмеялась Сара и крепче прижалась к нему. – Конечно выйду!

Маленький «Кентавр» встал на якорь в Столовой бухте солнечным утром, когда юго-восточный ветер гнал украшенные белыми барашками волны. Они сошли на берег под огромной горой, чью вершину покрывала прославленная скатерть – постоянные груды клубящихся белых облаков.

С тех пор как Том в последний раз бывал здесь, поселение колонистов значительно разрослось. Голландская Ост-Индская компания строжайше запрещала иностранцам приобретать землю на ее территориях или строить свои дома – так же строго, как запрещала это Британская Ост-Индская компания. Однако Том вскоре обнаружил, что за несколько золотых гульденов, вложенных в руки нужного чиновника, закон вполне можно обойти.

Как только надлежащие пошлины оказались уплачены, бюргеры весьма дружелюбно приветствовали англичан, тем более что «Кентавр» был основательно нагружен, и голландские торговцы почуяли прибыль.

Том предполагал задержаться на мысе Доброй Надежды до конца дождей на Побережье Лихорадок. А поскольку помещения на самом корабле были переполнены и качка стоявшего на якоре «Кентавра» не создавала уюта, Том нашел для себя и Сары жилище на берегу, в одном из маленьких гостевых домиков рядом с садами компании; экономкой здесь была свободная малайзийка, прекрасная хозяйка и повариха.

В течение первой недели Том посетил всех торговцев, чьи склады выстроились вдоль берега, и с радостью узнал, что спрос на слоновую кость весьма велик. Он заключил несколько выгодных сделок. Команде выплатили жалованье и долю прибыли – в первый раз после того, как они отплыли от берегов Англии. В течение следующих месяцев матросы истратили большую часть этих денег, сидя в пивных и заглядывая в городские бордели. Но Нед Тайлер и доктор Рейнольдс купили маленькие куски земли в долине Констанции по другую сторону горы.

А Том и Эболи почти всю свою долю пустили на закупку необходимых припасов на следующий сезон в форте Провидения и на товары для торговли.

Том выдал Саре пятьдесят фунтов на ее личные расходы, и она купила себе приданое. В него, кроме всего прочего, входили небольшой клавесин и детская колыбелька – ее Сара сама разрисовала цветочными гирляндами и херувимами.

Когда Том и Сара венчались, вся команда явилась в маленькую церковь в саду, а после церемонии матросы подняли молодоженов и пронесли на своих плечах по улице к их жилищу, распевая во все горло и осыпая пару цветочными лепестками.

В одной из прибрежных таверн Эболи познакомился с обожженным солнцем, обветренным маленьким голландцем по имени Андриес ван Хаутен – его прислала сюда голландская компания из Амстердама, чтобы искать золото.

– Я обшарил тут все горы до самого Стелленбоша, – сообщил ван Хаутен Эболи после того, как в его горло легко проскочила третья кружка эля. Кадык подпрыгивал на его красном морщинистом горле. – Нет никакого золота в этой чертовой колонии, но я его чую на севере. – Он втянул носом воздух, словно принюхиваясь. – Если бы мне только найти корабль, который доставит меня вверх по побережью! – И он с надеждой посмотрел на Эболи. – Вот только у меня ни гульдена в кошельке, заплатить за проезд нечем.

Эболи привел его к Тому, и они целую неделю говорили вечерами. В конце концов Том согласился купить необходимое ван Хаутену снаряжение и взять его с собой в форт Провидения, когда они будут туда возвращаться.

Приятные дни на мысе Доброй Надежды пролетели слишком быстро, и вскоре моряки уже заново нагружали «Кентавр», с особой осторожностью занося на борт клавесин и колыбель. Последовала смена сезонов, дубы вдоль улиц уронили листья, и моряки подняли якорь и отправились на север – вокруг мыса и снова в Мозамбикский пролив.

Войдя в устье Лунги, они поплыли вверх по течению и увидели следы, оставленные на берегах поднявшейся водой, а сломанные ветки деревьев говорили о силе течения во время Больших Дождей. Когда они добрались до своей колонии на холме, лес уже снова радовал взор зеленой листвой.

Фанди и его люди, честно исполнившие возложенную на них задачу, встретили их на причале у форта Провидения и с гордостью показали Тому, как они все сберегли за время его отсутствия. Они заново покрыли крыши домиков тростником и починили слабые места палисада.

Сара поставила клавесин в передней комнате коттеджа и с тех пор каждый вечер после ужина играла и пела для Тома.

А расписную колыбель она установила рядом с их кроватью в задней комнате. Том впервые увидел ее, когда сел на кровать, чтобы снять сапоги.

– Я это воспринимаю как некий вызов, мистрис Кортни, – сказал он. – Посмотрим, что мы можем сделать, чтобы наполнить ее!

Но у них оставалось не слишком много времени для такого занятия, потому что через несколько недель Том уже подготовился к выходу на охоту вверх по реке.

Ван Хаутен сидел в первом баркасе, устроившись на своем ящике с химическими препаратами и положив рядом с собой лоток для промывки золота. Он исследовал каждое галечное русло и каждый песчаный берег, мимо которых они проплывали. Когда отряд вышел на берег, чтобы найти слоновье стадо, ван Хаутен не присоединился к ним, а отправился бродить вокруг, взяв в помощники двух лози; он решил изучить все ближайшие холмы и ручьи, надеясь найти следы драгоценного металла.

Охота в этом сезоне оказалась удачной. Через месяц охотники наполнили баркасы бивнями и отправились обратно к форту Провидения.

В этой экспедиции Сара сопровождала Тома, прихватив с собой коробку с красками, купленную на мысе Доброй Надежды. И заполняла страницы своих альбомов зарисовками.

Они прошли по реке дальше, чем в прошлый раз, и добрались до земель лози. Сначала все население первой деревни спряталось в лесу. Понадобилось несколько дней, чтобы они вернулись и стали осторожно выглядывать из-за деревьев. Но когда Фанди и Эболи сумели развеять их страхи и сомнения, лози стали настоящими друзьями моряков.

Англичане узнали, что лози – приятный и веселый народ. Хотя они были невелики ростом, но отличались превосходным телосложением и красотой. Некоторые из женщин, по-настоящему прекрасные, походили на жительниц долин Нила. Ходили они с обнаженной грудью и выглядели грациозными и гордыми.

Эболи имел долгую, серьезную беседу со старейшинами деревни и в результате за несколько рулонов ткани и маленький мешочек стеклянных бус прибрел двух самых хорошеньких и пухлых девиц себе в жены. Звали девушек Фалло и Зете. Трудно было сказать, кто оказался более довольным сделкой – жених или две маленькие невесты, тут же надевшие новые наряды, подаренные им Эболи, и смотревшие на своего мужа с восторгом и почтением.

Доктор Рейнольдс с помощью Сары успешно вылечил нескольких больных лози, и это лишь укрепило отношения англичан с племенем. Когда экспедиция отправилась дальше по реке, к главному краалю лози, слух об охотниках успел разлететься по джунглям. Главный вождь лози Бонгола сам вышел на берег, чтобы встретить их и проводить в новые хижины, уже построенные специально для них.

Деревня Бонголы представляла собой скопление нескольких сотен хижин, выстроенных вдоль берега реки и на склонах холмов. Каждую хижину окружали деревья манго и бананы, возле каждой была посажена тапиока.

В надежных загонах из больших бревен аборигены держали низкорослых коров и коз, принадлежавших племени, не позволяя ночным хищникам – леопардам и гиенам – добраться до животных.

К тому времени и Том, и Эболи свободно говорили на языке лози, и они каждый день подолгу беседовали с Бонголой, пока оставались в деревне. Бонгола, маленький мужчина, болтливый от природы, с удовольствием рассказал Тому историю своего племени.

Некогда лози обладали плодородными землями на берегах большого пресного озера на севере, но потом явились работорговцы и напали на них, как гепарды нападают на стадо газелей на равнине.

Те, кто сумел спастись, бежали на юг и уже почти два десятилетия скрываются от угрозы. Но каждый день они живут в страхе перед работорговцами, которые, как они знали, постепенно пробираются все дальше и дальше во внутренние земли.

– Мы знаем, что однажды нам снова придется бежать, – сказал Тому Бонгола. – Поэтому мы и испугались так сильно, когда услышали о вашем появлении.

Том вспомнил, как Эболи рассказывал ему свою собственную историю: он попал в рабство еще в детстве. И еще припомнил тех несчастных, которых видел на рынках рабов на Занзибаре, и снова почувствовал глубокое отвращение к такой торговле и гнев из-за того, что не в силах облегчить судьбу африканцев.

Торговый обмен с Бонголой оказался выгодным для обеих сторон. Том приобрел у туземцев много прекрасных бивней. А потом ван Хаутен, вернувшись после очередной вылазки в джунгли, с гордостью показал Тому пять больших игл дикобраза, закупоренных с одной стороны. Когда он извлек затычку из одной иглы и высыпал ее содержимое на чашу своих весов, Том уставился на маленькую горку металлических чешуек и гранул, желтых в солнечном свете.

– Это что, золотая пыль? – спросил он. – Я слыхал, что это фальшивое золото. Ты уверен, что это не оно?

Ван Хаутен оскорбился и тут же показал Тому, как проверить чешуйки кислотой – она имелась в его ящике с химикатами.

– Кислота разъест любой из простых металлов, но только не благородный, – объяснил он.

Они вместе наблюдали, как чешуйки погружаются в кислоту; когда ван Хаутен достал их оттуда, металл остался ярким, неповрежденным.

Ван Хаутен отвел Тома туда, где он намыл золотую пыль, и показал ему притоки с галечным дном и песчаные намывы вдоль реки в одной из долин.

По просьбе Тома Бонгола прислал к ним полсотни женщин из племени: по традиции мужчины не занимались таким трудом, как вспахивание полей или копание ям вдоль ручьев.

Ван Хаутен выдал каждой женщине лоток и показал, как им пользоваться, как набирать песок и гальку, как покачивать лоток, выпуская через его край все ненужное, пока на дне не останется лишь сверкающий металл. Женщины быстро освоили простую науку, а Том пообещал им по горсти бус за каждое большое птичье перо, наполненное благородной пылью, что они принесут ему.

Наносное золотое поле ван Хаутена оказалось таким богатым, что трудолюбивые женщины могли наполнить перо меньше чем за день, и вскоре все племя выразило готовность мыть золото. Когда же к выгодному занятию пожелали присоединиться некоторые мужчины, женщины негодующе прогнали их.

Однако уже грозили дожди – настало время снова спускаться по реке.

Баркасы низко сидели на воде под грузом слоновой кости, а еще у Тома имелось почти сто унций золотого песка, запертого в корабельном железном сейфе.

Когда Эболи сообщил Фалло и Зете, что оставляет их с семьями до своего возвращения в следующем сезоне, они разразились рыданиями и фонтанами слез.

Сара выбранила Эболи за такое обращение с женщинами:

– Как можно быть таким жестоким, Эболи? Ты заставил их полюбить себя, а теперь разбиваешь их маленькие сердца!

– Да они же умрут от ужаса и морской болезни, если взять их на мыс Доброй Надежды. А если и выживут, будут томиться по своим мамочкам. И превратят мою жизнь в сплошное несчастье! Нет, они должны остаться здесь и ждать меня, как положено хорошим женам.

Отчаяние двух девушек волшебным образом утихло, когда они получили прощальные дары – бусы, ткани и ручные зеркала, которые Эболи преподнес им; этого оказалось достаточно, чтобы они стали богатейшими женами во всей деревне. И теперь они обе, хихикая и улыбаясь, махали вслед высокой фигуре у руля первого баркаса.

Когда же англичане вернулись в земли лози в начале следующего сухого сезона, оказалось, что и Фалло, и Зете глубоко беременны; их блестящие черные животы выпирали над набедренными повязками, груди надулись, как спелые дыни. Они родили с промежутком в несколько дней.

Сара помогала им в качестве повитухи, приняв двух мальчиков.

– Боже мой! – воскликнул Том, увидев младенцев. – Можно не сомневаться, что они твои, Эболи. Этим маленьким дьяволятам не хватает только татуировок, чтобы стать такими же уродливыми, как их отец!

Эболи стал новым человеком. Вся его царственность исчезала, когда он держал на каждом колене по пускавшему слюни сыну. Его покрытое шрамами лицо, наводившее ужас на сотни врагов, становилось почти прекрасным.

– Вот этот – Зама, – говорил он Тому и Саре. – Он станет могучим воином. А этот – Тула, потому что он будет поэтом и мудрецом.

В ту ночь, когда тьма окутала их домик, Сара прижалась щекой к щеке Тома и прошептала ему на ухо:

– Я тоже хочу сына, Том. Пожалуйста, милый, подари мне ребеночка, которого я смогу нянчить и любить!

– Я постараюсь, – обещал Том. – От всего сердца постараюсь.

Но шли годы, которые Том частично проводил в форте Провидения, а частично – путешествуя по диким землям лози или отправляясь на мыс Доброй Надежды, а Сара оставалась все такой же стройной, ее живот был плоским, ничто не наполняло ее утробу и не заставляло располнеть грудь.

Зама и Тула быстро превратились в сильных мальчишек, похожих на отца. Высокие для своего возраста, они совершенно естественным образом стали вожаками среди ровесников. Целые дни они проводили в лесу или на травянистых равнинах вдоль реки, где пасли скот племени и учились управляться с луком и копьем, познавая жизнь диких существ в джунглях. По вечерам они сидели у ног Эболи перед костром и с широко раскрытыми глазами слушали его рассказы о морях, битвах и приключениях в дальних краях.

– Возьми нас с собой, отец! – умолял Зама.

Как и предсказывал Эболи, мальчик был выше и сильнее брата.

– Пожалуйста, достопочтенный отец! – подпевал ему Тула. – Возьми нас с собой, покажи все эти чудеса!

– Вы должны оставаться с матерями и выполнять свои обязанности, пока вас не посвятят в мужчины, – отвечал Эболи. – А потом лорд Клебе и я возьмем вас с нами в тот мир, что лежит за землями лози.

Охота на слонов шла отлично, а ван Хаутен нашел новое место с наносным золотом в трех днях пути к северу от первого, и теперь в форт Провидения тек постоянный ручеек золотого песка. И племя, и Том процветали; в каждый дождливый сезон «Кентавр» с полным грузом шел на мыс Доброй Надежды.

Один амстердамский банк с хорошей репутацией имел свое представительство на мысе. У Тома там лежали уже две тысячи фунтов стерлингов, а после очередного сезона он удвоил сумму. Наконец-то он стал богатым человеком.

Но кое в чем ему пришлось испытать горькое разочарование. К тому времени, когда он собрался возвращаться на север, Нед Тайлер заявил, что он уже слишком стар для нового путешествия. К этому времени его волосы стали тонкими и белыми, как только что собранный хлопок, спина согнулась, а некогда острые глаза затуманились и слезились.

– Оставь меня здесь, на моей маленькой ферме в долине Констанции, – попросил он. – Позволь мне ухаживать за курами и овощами.

– И я намерен остаться с Недом, – решил доктор Рейнольдс. – С меня приключений хватит до конца жизни.

Только теперь, присмотревшись как следует к красному грубоватому лицу хирурга, Том осознал, что и тот очень постарел вместе с Недом.

– Я сыт по горло тем, что перевязывал и зашивал твоих бандитов. Теперь я хочу выращивать виноград и, может быть, научиться делать хорошее вино, пока не умру.

– Но кто будет заботиться о нас? – возразил Том. – Ты не можешь бросить нас умирать от малярии в джунглях!

– У тебя есть собственный чудесный хирург, – ответил старый доктор. – Я научил мистрис Сару всему, что знаю сам о сломанных ногах или смешивании микстур. Так что передаю ее в твои руки. Видит Бог, она куда симпатичнее меня, и у нее доброе сердце.

Эл Уилсон стал старшим офицером на «Кентавре». Он стоял у руля, когда они в начале нового охотничьего сезона в очередной раз вошли в устье Лунги.

Все мужчины и женщина на борту ощущали волнение, возвращаясь в форт Провидения. Всем хотелось поскорее увидеть, как Фанди заботился о колонии во время дождей, узнать, много ли по-прежнему слонов на зеленых холмах земель лози, узнать, сколько золотого песка набрали женщины за время их отсутствия.

Эболи безуспешно пытался скрыть свое волнение перед встречей с женами и детьми – к этому времени Фалло и Зете увеличили их семейство. У них появились сначала две дочери, а потом еще два сына.

Фанди встретил их, как всегда, на причале перед фортом и приветствовал Тома и Сару на берегу. В форте все сохранялось в порядке, дожди попортили немного, ремонт требовался небольшой.

Сара сняла чехол со своего клавесина, взяла несколько аккордов и улыбнулась, услышав, что инструмент не расстроен. Она заиграла «Испанских леди». Эболи пожелал узнать новости о племени и своей семье, но новостей не было, потому что в дождливый сезон суда по реке пройти не могли. И ни одно каноэ из деревни Бонголы не добралось до форта. Эболи мучился беспокойством все то время, что понадобилось на разгрузку «Кентавра», необходимый ремонт в форте и подготовку к экспедиции вверх по реке, в земли лози. И когда они приготовились покинуть форт Провидения, он стоял у руля первого баркаса.

Первое указание на то, что произошло нечто серьезное, они получили, когда добрались до окраинных деревень лози и обнаружили, что те опустели.

И хотя они обшарили все вокруг и заглянули в каждую хижину, они не нашли ни души. Нигде не имелось ни намека на то, что случилось с обитателями.

Страшась того, что могут увидеть там, они направились к деревне Бонголы со всей возможной скоростью, перетаскивая баркасы через мели и продолжая двигаться, пока хватало света для того, чтобы рассмотреть берега по обе стороны и обходить острые камни в русле.

До деревни они доплыли в начале дня. Над холмами висела жуткая тишина, не было слышно ни барабанов, ни дудок, ни приветственных криков. Англичане сразу увидели, что огороды вокруг хижин успели зарасти сорняками. На первой хижине тростниковая крыша сгорела, глиняные стены размыло дождями.

Все в баркасах теперь молчали и только изо всех сил налегали на длинные весла. Лицо Эболи превратилось в жуткую маску отчаяния. Все смотрели на руины деревни, мимо которой они проплывали, на сожженные хижины, заброшенные садики и пустые загоны для скота. На верхних ветках деревьев сидели тучи стервятников, их уродливые силуэты вырисовывались на фоне неба. Сладковатая вонь смерти и разложения витала в воздухе.

На берегу лежало одинокое каноэ с разбитым днищем. Шесты, на которых племя сушило рыбу, были повалены, сети валялись неопрятными грудами. Эболи выскочил из баркаса, когда вода еще доходила до пояса, добрался до берега и побежал по заросшей тропе, что вела к хижинам Фалло и Зете.

Том поспешил за ним, но догнал лишь тогда, когда Эболи уже достиг небольшой группы хижин, окруженных оградой из колючих веток.

Эболи стоял у прохода в ограде, уставившись на сожженные хижины своих жен и детей.

Том остановился рядом с ним, но ни один из них не произнес ни слова. Потом Эболи прошел вперед и опустился на колени. Из мягкого голубоватого пепла он достал крошечный человеческий череп и держал его на ладонях, словно некую священную чашу. Череп был разбит мощным ударом. Эболи заглянул в пустые глазницы, и по его покрытому шрамом лицу потекли слезы.

Однако когда он посмотрел на Тома и заговорил, его голос прозвучал ровно.

– Работорговцы всегда убивают младенцев, потому что им не пережить переход к побережью. Они лишь отягощают матерей, которым приходится их нести. – Он коснулся пролома в маленьком черепе. – Видишь? Они держали мою маленькую дочь за ноги и ударили ее головой о дверной косяк. А это была моя прекрасная малышка Касса.

Он поднес череп к губам и поцеловал уродливую рану.

Том не в силах был видеть его печаль. Он отвел взгляд – и увидел, что кто-то написал на обгоревшей стене хижины куском угля: «Аллах велик! Нет Бога, кроме Аллаха!»

Не оставалось никаких сомнений, кто именно совершил здесь злодеяние. Том смотрел на надпись, пока собирался с мыслями. И когда наконец заговорил, его голос звучал глухо от подавляемого ужаса и потрясения.

– Когда это случилось? – спросил он.

– Пожалуй, месяц назад. – Эболи встал. – Или немного раньше.

– Колонны рабов должны ведь идти медленно? – задал новый вопрос Том. – На них ведь кандалы, и там женщины, дети?

– Да, – согласился Эболи. – Они идут очень медленно, а до побережья далеко.

– Мы их догоним. – Теперь Том говорил увереннее. – Если выступим прямо сейчас и поспешим.

– Да, – кивнул Эболи, – мы их догоним. Но сначала я должен похоронить умерших. Ты готовься к походу, Клебе, я буду готов до полудня.

Эболи отыскал еще два крошечных скелета среди руин и сорняков. Косточки были разбросаны и обглоданы стервятниками, но Эболи узнал своих детей по браслетам из бус, которые он им подарил: украшения до сих пор висели на маленьких костях. Это были два его младших сына, которым еще не исполнилось и двух лет. Эболи собрал останки и сложил в свой дубленый кожаный плащ.

Он выкопал могилу в полу хижины, где они жили, и похоронил вместе. Потом порезал себе запястье, полил могилу кровью и помолился предкам, чтобы они хорошо отнеслись к душам его детей.

Вернувшись к месту причала, он увидел, что Том уже почти закончил подготовку. За годы охоты на слонов каждый член отряда прекрасно знал свои обязанности. К выходу оказались готовы три группы по пять человек в каждой.

Командовали ими Том, Эл Уилсон и Люк Джервис. Троих матросов оставили охранять лодки.

Каждый член отряда нес свое оружие, порох и пули, бурдюк с водой, одеяло и запас пищи на неделю. Все это составляло шестьдесят фунтов веса, а когда запасы кончатся, им придется искать еду самим.

– Ты должна остаться здесь, у лодок, – сказал Том Саре, доставая из свертка парусины меч.

Во время охоты на слонов он не брал с собой это длинное оружие, потому что оно мешало идти, но теперь меч ему понадобится.

– Нас ждут бой и опасность, – пояснил он, затягивая на талии пояс с ножнами.

– Поэтому я и должна пойти с вами! Будут раненые, и кто о них позаботится? Я не могу остаться здесь, – ответила Сара.

Том увидел решительное выражение ее лица, холодный свет в глазах. Сара уже упаковала медицинский ящик и одеяло. Том по долгому опыту знал, что спорить с ней нет смысла.

И он уступил:

– Ладно, только держись рядом со мной. Будет опасно – делай, что я скажу, женщина, и не вздумай спорить.

Во главе с Эболи и Фанди они колонной по одному прошли через руины деревни. Они видели еще много скелетов – здесь остались старые мужчины и женщины и маленькие дети, слишком слабые на взгляд работорговцев, чтобы выдержать переход к побережью. И все испытали облегчение, когда картина смерти и опустошения осталась позади. Они пошли по следам, оставленным пленными лози, которых гнали на север, к холмам.

Эболи и Фанди шли быстро. Фанди нес на одном плече свой огромный слоновий лук, а на другом – колчан с отравленными стрелами. Он тоже потерял свою семью сходным образом.

По оценке Тома, они за первый переход прошли десять миль, и он объявил привал только тогда, когда безлунная ночь стала слишком темной и они уже не видели земли под своим ногами. Том не столько спал, сколько дремал рядом с Сарой. Вскоре после полуночи он вскочил, когда гулкий зов донесся до них с вершины холма. Человеческий голос обращался к ним на языке лози:

– Кто вы такие, что за люди?

– Я Клебе, ваш друг! – крикнул в ответ Том.

– Я Эболи, муж Фалло и Зете.

Эболи подбросил веток в тлеющий костер, и огонь ярко вспыхнул.

– Я Фанди, охотник на слонов! Идите к нам, люди лози!

Те появились из-за темных деревьев, как ожившие тени, которые вдруг превратились в людей. Переживших нападение было меньше сотни – женщины и около пятидесяти воинов, вооруженных копьями и тяжелыми слоновьими луками с колчанами ядовитых стрел.

Они расселись на корточках вокруг костра, и старшие по очереди стали описывать нападение работорговцев, захвативших деревню врасплох, резню и захват рабов.

– Некоторые из нас сумели убежать в лес, а другие в это время были на охоте или собирали коренья и мед диких пчел, вот и спаслись, – объяснили они.

– А что с моей семьей? – спросил Эболи.

– Они схватили Фалло и Зете и твоих сыновей Заму и Тулу, – ответили ему. – Мы видели их в цепях, когда издали следили за караваном работорговцев.

Они просидели у костра остаток ночи, перечисляя тех, кто погиб, и тех, кого угнали в рабство.

На рассвете, когда пришла пора возобновлять погоню, Том велел старым мужчинам и женщинам вернуться в деревню и похоронить мертвых, а затем поскорее посадить новые съедобные растения, чтобы не пострадать от голода, который неизбежно должен последовать за такой катастрофой.

– Там остались несколько человек из моих людей. Они будут охотиться, чтобы кормить вас, пока не созреет урожай.

Люди послушно отправились назад, а Том собрал оставшихся воинов лози. Большинство из них он знал по именам, с некоторыми вместе охотился.

– Мы идем за караваном. Мы будем сражаться, чтобы освободить тех, кто в плену, – сказал он им. – Вы пойдете с нами?

– Мы хотели пойти, но у арабов есть огненные палки, и мы побоялись, – ответили воины. – Но у тебя тоже есть эти ужасные штуки, так что мы пойдем с тобой.

Фанди выбрал среди них самых отважных и опытных охотников и выслал вперед, на разведку, чтобы те проверили, не оставили ли работорговцы по пути каких-то засад или ловушек. Когда отряд снова двинулся в путь на север, с ним отправились оставшиеся лози.

Они шли с рассвета до темноты, и хотя следы каравана были уже старыми и размытыми даже для Фанди и Эболи, они видели, что одолевают за день такое же расстояние, какое длинная цепь скованных рабов проходила за шесть дней.

В течение дня им попадались наскоро сооруженные укрытия и погасшие ночные костры.

На следующий день они снова вышли с первым светом, а перед полуднем наткнулись на первые свидетельства гибели рабов.

От этих пленников остались лишь несколько костей и испачканные кровью обрывки набедренных повязок у тропы, там, где арабы сорвали с трупов цепи, а лесные трупоеды расправились с телами.

– Это были самые слабые, – сказал Фанди. – Они умерли от усталости и разбитых сердец. Мы еще много их найдем, пока догоним караван.

Каждый день их марша следы становились свежее, их легче стало читать. Вдоль тропы виднелись остатки ночных стоянок и останки тех, кто не выдержал тягот пути.

Через десять дней они вышли на пересечение путей, где колонна рабов из народа лози на юге соединилась с другой, более многочисленной колонной, идущей из края великих пресноводных озер на западе. Фанди и Эболи внимательно осмотрели заброшенное место, где два каравана разбили лагерь в первую ночь после встречи.

– Теперь в этой общей колонне больше двух тысяч рабов. Я сосчитал их спальные места.

Эболи показал Тому, где именно рабы приминали траву, укладываясь на ночь.

– Многие несут что-то тяжелое, запасы еды, зерна, сушеного мяса.

– Откуда ты это знаешь? – требовательно спросил Том.

– Глубокие отпечатки пяток на земле свидетельствуют, что люди сильно нагружены. Кроме того, мы нашли рядом с кострами, где готовили еду, несколько брошенных пустых корзин из-под продуктов, и в некоторых еще застряли зерна и кусочки мяса, – пояснил Эболи. – Но арабы заставили их нести еще и много бивней.

– Бивней? – проявил интерес Том. – Где они могли найти бивни?

– Арабы украли их в ограбленных деревнях во время налета, к тому же оманцы и сами охотники вроде тебя. – К их разговору присоединился Фанди.

– Откуда ты узнал о слоновой кости? – спросил Том.

Эболи отвел его на дальнюю сторону ночевки и показал отпечатки на земле.

– Вот здесь они складывали бивни, когда отдыхали.

Длинные изогнутые следы на земле даже Тому не стоило труда прочитать.

– В караване примерно сто шестьдесят арабов – стражи и торговцев.

Эболи подвел их к изгороди из колючих веток, охранявшей стражей ночью, и показал подстилки из срезанной травы, на которых они спали.

– По одному на человека, и еще я сосчитал следы ног.

– Как ты отличишь следы араба от следов раба? – удивился Том.

– Арабы носят сандалии. Многие водят с собой больших собак на поводках, вот следы их лап. Они устрашают рабов с их помощью, и собаки догоняют тех, кто пытается бежать.

– Мы потеряли здесь почти час, – перебил его Том. – Но теперь знаем, сколько там врагов и с чем нам предстоит столкнуться. Так что идемте поскорее.

Огромное скопище тяжело нагруженных пленных, мужчин и женщин, двигалось теперь медленнее прежнего, и небольшой отряд преследователей, закаленных годами охоты на слоновьи стада, быстро их догонял.

В середине утра семнадцатого дня после выхода из деревни Бонголы двое разведчиков бегом вернулись к началу колонны преследователей, где Сара шагала рядом с Томом; длинные ноги позволяли ей не отставать.

– Мы видели впереди дым их костров! – закричали они, еще не дойдя до колонны.

– Оставайся здесь, с Люком и Элом, – приказал Саре Том и кивнул Эболи.

Они вдвоем поспешили вперед, сразу перейдя на ровный бег, как делали, приближаясь к стаду слонов на последнем этапе охоты. Разведчики лози вели их на вершину небольшого гранитного утеса, с которого открывался отличный вид на много миль впереди.

Дымки от сотен маленьких костров, на которых готовили еду, отчетливо выделялись на фоне безоблачного голубого неба; до них оставалось всего несколько миль.

– Мы их догнали! – взволнованно воскликнул Том.

Он повел остальных вниз с утеса все тем же ровным бегом.

Через час они добрались до оставленного недавно лагеря: костры еще продолжали дымиться. Широкая тропа, протоптанная тысячами босых ног, уходила за деревья, и охотники побежали по ней.

Они невольно остановились, когда издали до них донесся звук: это была мрачная погребальная песнь, исполняемая тысячами голосов. Рабы пели протяжно, исполняя плач по потерянной земле, дому и любимым, которых больше им не увидеть.

Том осмотрелся:

– Мы обойдем их справа. – Он махнул рукой в ту сторону. – Мы должны обойти колонну и проследить, когда она будет проходить мимо нас, чтобы точно определить и количество, и то, в каком порядке они идут.

Охотники вышли из леса, и перед ними раскинулась открытая долина, протянувшаяся до горизонта, поросшая светлой желтоватой травой, которая призрачно мерцала в солнечном свете.

Одинокие холмики высились на этом широком просторе, как маленькие острова, и кое-где стояли деревья акации с плоскими вершинами. Стада животных паслись на открытых местах – зебры, антилопы гну, газели…

Жирафы вытягивали величественные шеи, чтобы объедать верхние листья акаций, и кое-где виднелись носороги – огромные, тяжелые, темные на фоне бледной травы.

В двух или трех милях слева от отряда прозрачные облака пыли отмечали положение каравана рабов. Том с Эболи быстро определили, что делать дальше. Один из конических каменных холмиков стоял прямо на пути далекого каравана. Его вершина могла обеспечить идеальную позицию, но следовало поспешить. Оставив охотников лози в лесу, они вдвоем помчались через равнину.

Они почти выдохлись к тому времени, когда добрались до подножия небольшого возвышения напротив приближавшегося каравана, и им пришлось упасть на землю, чтобы отдышаться. Едва придя в себя настолько, чтобы сидеть, они выпили по несколько глотков воды из своих флаг, а потом встали и поднялись по каменистому склону.

У самой вершины они снова распластались и осторожно выглянули из-за нее. Голова каравана рабов находилась примерно в миле от них и вскоре должна была пройти рядом с этим холмом.

Тысячи человеческих фигур медленно текли живым ручьем, растянувшись почти на три мили, до леса. Именно это Том и представлял, когда Эболи доложил ему о прочитанных на земле следах. Во главе колонны ехала на арабском жеребце впечатляющая фигура. Этот человек, облаченный в длинную зеленую одежду, на голове носил тюрбан такого же цвета, а его лицо прикрывал зеленый шарф. Открытыми оставались только глаза. Две обнаженные чернокожие женщины-рабыни бежали рядом с его конем, держа над всадником большой зонт, украшенный кистями.

Остальные арабы шагали по обеим сторонам каравана.

Через подзорную трубу Том насчитал сто пятьдесят четыре араба. Сто тридцать шесть из них являлись пешими солдатами, остальные ехали верхом. И все были закутаны в длинные балахоны и основательно вооружены. Всадники скакали вдоль каравана взад-вперед, подгоняя людей.

Рабов было слишком много, чтобы сосчитать их точно, но Том уже видел, что первоначальная оценка Эболи примерно в две тысячи, скорее всего, окажется верной.

Большинство пленных, и мужчины и женщины, шли обнаженными. Лишь на их талиях оставались кое-где обрывки кожаных поясов или материи. И все были скованы.

Детей гнали группами по пять-шесть, им на шеи надели петли из веревок, сплетенных из коры или сыромятной кожи. Работорговцы не стали тратить на них железные цепи.

Головы и тела всех пленных покрывал густой слой пыли, сквозь которую стекал пот, придавая людям странный, сверхъестественный вид.

Каждый что-то нес; даже дети несли на головах тыквенные бутыли или корзинки для зерна. Женщины тащили свертки постельных принадлежностей, имущество погонщиков, большие корзины и бурдюки с водой.

А мужчины несли слоновьи бивни. Сквозь подзорную трубу Том отлично видел, что бивней там сотни. Причем некоторые обладали такой величиной, что их несли по четыре человека.

Караван подползал все ближе и ближе к подножию холма, на котором затаились Том и Эболи; они все отчетливее различали подробности и слышали тоскливое пение. Одна из женщин невдалеке от первого ряда уронила с головы корзину и опустилась на землю, потянув за собой трех других, прикованных к ней. Соседки попытались поднять ее на ноги, но она слишком ослабела, чтобы стоять.

Беспорядок привлек внимание надсмотрщиков: сразу четверо побежали к женщинам. Они собрались вокруг упавшей девушки, и Том услышал их злобные крики, когда они заставляли ее подняться. Потом один из них взмахнул плетью. Сначала он ударил упавшую по ногам, а когда это не помогло, принялся избивать ее как попало. Резкие удары плети по голой коже отчетливо разносились в горячем воздухе.

Наконец надсмотрщики смирились с потерей части товара. Один опустился на колени и разомкнул кандалы на руках девушки, после чего схватил ее за ноги и оттащил в сторону от тропы. Остальные погнали дальше остановившийся караван, оставив тело девушки в пыли.

Теперь караван подошел уже так близко, что Том и Эболи различали лица рабов невооруженным глазом. Эболи вдруг напрягся и схватил Тома за руку. Он показал в середину цепи, и Тому понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, что именно взволновало друга. Там шла еще одна группа детей, мальчиков и девочек вместе, соединенных длинной светлой веревкой, обвязанной вокруг их тел.

Каждый ребенок нес на голове узел или корзину; размер и вес были разными в зависимости от возраста носильщика. Мальчик, шедший в начале группы, был самым высоким из всех. Он шел гордо и ровно, хотя другие сгибались от усталости и отчаяния.

– Зама, – выдохнул Эболи. – Мой старший сын… А за ним – Тула.

Голос Эболи звучал ровно, однако глаза горели неизмеримой яростью.

– И там еще Зете и Фалло, немного сзади…

Обе женщины были обнажены, с кандалами на шеях, их груди отяжелели от не выпитого убитыми младенцами молока.

Том не нашел слов, чтобы хоть как-то успокоить старого друга, и они просто лежали молча и наблюдали, как мимо них проходит мрачная процессия. Пленные шагали так медленно, что на это понадобилось почти два часа, как ни подгоняли людей надсмотрщики криком и кнутами. А следом за караваном тащились стаи гиен и шакалов.

Они пожирали экскременты, оставленные в вельде измученными дизентерией рабами, и любые отбросы, какие могли найти.

Том думал, что брошенная на обочине тропы девушка уже умерла, но он ошибался.

Когда вокруг нее собрались кольцом гиены, хохоча и ухая в жадном возбуждении, она приподнялась на локте и попыталась встать на ноги, но ей это оказалось не по силам. Она упала и прижала колени к груди, прикрывая руками покрытую пылью голову.

Стая гиен немного отступила, но потом зверье снова двинулось вперед, кружа возле девушки. Одна гиена вытянула шею и обнюхала ноги девушки.

Девушка схватила камень, бросила его, и гиена попятилась.

Потом другая, похожая на огромную собаку, прыгнула на девушку сзади и вонзила зубы в ее плечо. Девушка забилась, откатилась в сторону, но гиена куснула снова и наконец вырвала кусок плоти и тут же проглотила его. Девушка без сил замерла в пыли, крича и рыдая. Но запах крови оказался силен, и другие гиены не смогли устоять перед ним. Второй зверь прыгнул вперед, схватил девушку за ногу и потащил за собой. Том вскочил, готовый броситься вниз, но Эболи резко дернул его, заставляя лечь.

– Арабы еще слишком близко. – Он показал на хвост каравана в миле от них. – Они тебя увидят. Мы ничем не можем ей помочь.

Конечно, Эболи был прав. Том опустился на камни и просто смотрел, как гиены одна за другой подбегают к девушке, разрывая на части ее тело…

И через несколько минут ничего не осталось, кроме влажного кровавого пятна в пыли. А стая помчалась вдогонку за уходившим караваном рабов.

Том и Эболи спустились с холма и тоже пошли за рабами.

Весь день они преследовали караван, а солнце понемногу сползало вниз, к горизонту. Когда надсмотрщики приказали остановиться на ночь, охотники подобрались ближе.

Скрываясь за деревьями акации, они определили границы лагеря, тщательно отмечая, где стоят лошади и колючие изгороди, защищающие арабов.

Когда солнце село и наступила ночь, Том и Эболи ушли от лагеря и поспешили обратно к своим. Через час они встретились с отрядом, шедшим им навстречу. Они разожгли костер, прикрыв его огонь, приготовили ужин, и, пока все торопливо ели, Том собрал военный совет и каждому из своих офицеров отдал четкий приказ, готовя ночное нападение на лагерь арабов. Как только все покончили с едой, отряд снова двинулся вперед.

Через степную равнину огни костров хорошо просматривались за пару миль. Том и Эболи расставили охотников лози с луками на выбранные для них позиции и каждому повторили указания, чтобы не возникло ошибок. Потом они с Эболи заняли свои места, и началось долгое ожидание. Том хотел напасть в темное время между полуночью и рассветом, когда энергия арабов достигнет нижнего предела.

Костры каравана медленно угасали, потом догорели, превратившись в груды красной золы. По небу над ними торжественно проплыло созвездие Скорпиона и исчезло за горизонтом. Голоса рабов давно затихли, глубокое молчание опустилось на лагерь.

– Пора, – сказал наконец Том и встал.

Приблизившись к лагерю, они снова окинули его взглядами, убеждаясь, что ничего не изменилось. Гореть продолжал только один костер – там, где между акациями стояли лошади, с ближайшей к охотникам стороны лагеря.

На фоне его огня виднелись три арабских стража; они сидели рядом, попивая кофе и тихо разговаривая. Все они смотрели на огонь.

Костер их ослепит, мрачно подумал Том и шепнул Эболи:

– Бери того, что ближе к тебе.

Они крались вперед до самого освещенного костром круга. Оба держали мечи в ножнах, чтобы отражение огня на стали не насторожило стражей.

– Давай!

Том выхватил клинок из ножен и бросился сзади к сидевшим арабам. Первого он убил сразу, с размаху ударив его по шее. По другую сторону костра Эболи убил второго. Мертвый араб упал лицом в костер, его тюрбан и длинные волосы вспыхнули, как факел.

Третий араб испуганно вскрикнул и попытался встать, но Том пронзил его горло.

Том и Эболи пригнулись возле тел убитых арабов, прислушиваясь в ожидании криков тревоги, но лошади стояли достаточно далеко от лагеря, и умиравшие арабы просто не успели нашуметь. Вокруг было тихо. Охотники двинулись туда, где стояли стреноженные лошади. Им навстречу из-за деревьев выскользнула еще одна тень.

Том просвистел негромко, низко, как ночной козодой.

Ответный сигнал не заставил себя ждать, и появился Люк Джервис.

– Все в порядке! – сообщил он, давая Тому знать, что о других арабах рядом с лошадьми тоже позаботились.

Том побежал к лошадям. Он выбрал гнедого жеребца, на котором днем скакал предводитель арабов.

Отвязывая повод коня, Том тихо говорил с животным, поглаживал по голове, успокаивая голосом и рукой. А потом вскочил на неоседланного коня.

Эболи тоже выбрал себе лошадь, и, когда он уже сидел на ней, Том свистом подал сигнал Люку.

Люк вернулся туда, где вокруг стоянки арабов затаились его люди. И почти мгновенно по периметру загремели выстрелы – моряки с близкого расстояния палили по арабам. Лагерь загудел, просыпаясь, но гул тут же превратился в оглушительный рев.

Надсмотрщики-арабы, спотыкаясь, выскакивали из-за колючей изгороди, не до конца проснувшись, хватались за оружие, но их встречали все новые мушкетные залпы и град свистящих стрел лози.

Рабы двигаться не могли, потому что на ночь их цепи обматывали вокруг железных кольев, которые надсмотрщики вбивали в твердую землю.

Лежа там, где их оставили, они кричали и выли от ужаса, добавляя суматохи.

Кое-кто из арабов уже отстреливался, их сопротивление нарастало. Том погнал коня к той колючей изгороди, где на закате видел главного араба. В одной руке он держал пылающую ветку, которую выхватил из костра стражей, и теперь забросил ее на тростниковую крышу хижины. Она мгновенно занялась, пламя заревело, разбрасывая искры и освещая все вокруг на сотню ярдов. Подгоняемый жаром, вожак арабов выбежал наружу с ружьем в руке. Он был без тюрбана, его намасленные седые волосы упали ему на плечи, борода спуталась. Том развернул коня и помчался прямиком на араба. Тот выпрямился и вскинул ружье.

Том прижался к шее жеребца и погнал его прямо на дуло старого мушкета.

Араб выстрелил, и Том услышал, как пуля просвистела прямо над его головой. Он ожидал, что старик развернется и бросится бежать, ведь его разряженное оружие стало бесполезным. Но тот гордо замер на месте, беспомощный и безоружный, но с яростью во взгляде. Том даже на краткое мгновение ощутил восхищение и уважение, когда наклонялся и вонзал клинок в сердце араба; он нанес удар с такой силой, что враг взлетел над землей; он умер еще до того, как его ноги снова ударились о землю. Том отъехал назад и посмотрел на араба. Его седая борода слегка шевелилась под ночным ветерком. Том мог бы, наверное, почувствовать сожаление, но он помнил убитых детей Эболи и девушку, оставленную на съедение гиенам.

Он поскакал прочь. В двух местах надсмотрщики нашли укрытие и сбились там в небольшие группы, чтобы оказать сопротивление. Том крикнул Эболи:

– Надо их разбить! Давай со мной!

Они бурей налетели на арабов, пронзительно крича в бешеном азарте битвы, и быстро перебили почти всех. Уцелевшие надсмотрщики сдались перед их напором и, побросав пустые ружья, удрали в темноту.

– Пусть бегут! – Том остановил своих людей. – Далеко им не уйти, я пошлю за ними Фанди и его лучников, как только рассветет.

В сражении они с Эболи разделились.

Том поехал вдоль рядов пленных, ища друга. Сражение уже закончилось, но в лагере царил настоящий бедлам.

Многие пленные выдернули из земли колья и бродили вокруг, крича и плача. Шум оглушал, и никто не слышал голоса Тома. Когда он попытался вбить рассудок некоторым рабам с помощью ножен, они лишь еще сильнее перепугались. Том прекратил попытки утихомирить их и поехал дальше, высматривая Эболи.

Он увидел его лошадь, но без всадника. Тома кольнуло испугом – у него мелькнула мысль, что Эболи могли подстрелить. Он погнал свою лошадь вперед – и тут в толпе увидел Эболи. Тот нес на руках двух мальчиков, прижимая их, голых и пыльных, к груди.

– Они невредимы, Клебе, оба! – закричал Эболи.

Том махнул ему рукой и повернул жеребца, чтобы найти Сару. Он знал, что она где-то здесь, в этом людском море, пытается помочь тем, кто в этом нуждается, и опасался, что ей может грозить опасность в подобной атмосфере: ее просто могла затоптать толпа или она могла наткнуться на сбежавшего араба с кинжалом за поясом…

Наконец он увидел в свете костра золотистые волосы Сары, сиявшие, как маяк, и погнал жеребца прямо через толпу.

Наклонившись, он обхватил ее рукой за талию и поднял на спину коня, посадил перед собой и поцеловал.

А Сара обняла его за шею и прижалась к нему изо всех сил:

– Ты это сделал, милый! Они свободны!

– А заодно мы получили неплохую добычу, слоновую кость арабов, – усмехнулся Том.

– Ах ты, приземленный человек! – Она улыбнулась в ответ. – Ты только об этом и можешь думать в такой прекрасный момент?

– Отец учил меня: «Делай добро людям, но под конец не забудь получить вознаграждение».

Понадобился весь остаток ночи, чтобы восстановить порядок в толпах пленных. Большинство из них все еще находились в цепях, но как только рассвело, их начали снимать.

Том нашел огромную связку ключей, они висели на поясе старого араба-предводителя, убитого им. Ключи подошли к замкам, цепи были сняты, и Том приказал пленным разделиться на группы – по племенам и деревням. А после этого передал их под ответственность их собственных вождей и старейшин.

Сара в первую очередь занялась семьей Эболи. Двое мальчиков оказались целы и по-прежнему здоровы. Зете и Фалло находились вне себя от ужаса, но Эболи строго поговорил с ними, и они утихли. Когда Сара убедилась, что здесь ее помощь более не нужна, она взялась за других. Сначала она выбрала детей, нуждавшихся в медицинском уходе.

Многие страдали от дизентерии, и она начала пичкать их травяными настоями, потом смазала целебным бальзамом кожу, натертую цепями и веревками.

Хотя она трудилась без устали всю ночь и весь следующий день, она не могла сделать многого с ее небольшим запасом препаратов, потому что к ней взывали сотни людей.

Тем временем Том отправил Фанди и группу его лучников в погоню за сбежавшими ночью арабами. Те не успели уйти далеко, причем большинство не имели при себе оружия.

Люди Фанди быстро их выследили и прикончили с помощью отравленных стрел. Этот яд сначала заставлял посинеть кожу вокруг раны, потом проникал в кровь и бежал по венам, словно жидкий огонь. Смерть от подобной отравы становилась жестокой, но когда охотники вернулись с головами жертв, отрезанными в доказательство своего успеха, Том посмотрел на них бесстрастно. Мерзкие дела убитых были слишком свежи в его памяти, и гнев на них еще не утих.

Моряки под руководством своих офицеров обшарили лагерь и сложили в кучу найденную добычу, чтобы Том мог все сосчитать и занести в судовой журнал. Кроме горы слоновой кости, они обнаружили в золе, оставшейся от хижины предводителя, небольшой железный ящик. Он устоял перед жаром огня, а когда его взломали, то увидели золотые динары на сумму почти в три сотни фунтов.

– Это неплохая добавочная прибыль за один день добрых дел, – с удовлетворением сказал Саре Том.

Они собрали все корзины с продуктами и мушкеты, бочонки с порохом и бруски свинца для отливки пуль, рулоны тканей, мешочки бус и множество прочих ценностей.

– Как ты собираешься доставить все эти вещи в форт Провидения? – поинтересовалась Сара. – Похоже, придется оставить все это здесь.

– Я позабочусь об этом, – нахмурившись, решительно ответил Том.

Он велел Фанди и Эболи привести к нему всех старейшин освобожденных рабов. Он объяснил людям, что разделит запасы еды между всеми, а женщины и дети могут возвращаться в свои деревни. Однако в обмен на свободу мужчины должны послужить носильщиками и отнести все трофеи в землю лози. А потом они могут отправляться вслед за женщинами.

Он пояснил также, что им заплатят за работу. Вожди и старейшины с радостью согласились на такое предложение.

До этого момента они не осознавали до конца, что снова свободны, им казалось, что они просто поменяли одних хозяев на других.

Понадобилось несколько дней, чтобы разделить продукты и разобраться с людьми, прежде чем Том смог наконец отправить женщин по домам. Они ушли, не уставая благодарить и восхвалять белых людей, спасших их. Потом тяжело нагруженный караван мужчин отправился на юг, и возглавляли колонну Том и Сара на арабских лошадях.

Том оставил Фанди и два десятка его самых опытных охотников патрулировать дорогу рабов в оставшуюся часть сухого сезона. От них требовалось послать гонцов к Тому в форт Провидения, если они заметят приближение нового арабского каравана.

Вернувшись в форт, Том понял, что у него теперь слоновой кости больше, чем можно погрузить на маленький «Кентавр».

– Нам больше не нужно охотиться, по крайней мере в этом сезоне, – сказал он Саре. – Я могу сосредоточить усилия на освобождении новых рабов из когтей злобных мусульман.

Том изображал на лице благочестие и добродетель, но Сара прекрасно видела хитринку в его глазах.

– Мне бы хотелось верить, что ты говоришь от всего сердца, Томас Кортни, но я слишком хорошо тебя знаю. Ты хочешь этим заняться ради слоновой кости и просто чтобы развлечься в хорошей драке.

– Ты слишком сурово судишь, моя чаровница, – с усмешкой запротестовал Том. – Но зачем бы тебе лукавить? Ты ведь рада о них позаботиться, а я тебе приведу новых пациентов. И оба будем довольны.

– В следующий раз все может выйти не так легко, – предостерегла его Сара. – Арабские торговцы будут тебя ждать.

– А! У меня на этот счет есть несколько идей.

Они захватили почти две сотни арабских мушкетов и основательный запас пороха и свинца. И вместо охоты на слонов Том и его команда начали учить воинов лози стрелять из мушкетов. Они выбрали самых сообразительных, но даже этим с трудом давалась иноземная военная наука. Они так и не смогли до конца преодолеть страх и благоговение перед огненными палками и частенько инстинктивно плотно закрывали глаза перед выстрелом. Вскоре Том понял, что снайперами им не стать. Он спокойно к этому отнесся и теперь стал учить их стрелять единым залпом с близкого расстояния.

Через несколько недель один из гонцов Фанди примчался в форт Провидения с севера, чтобы сообщить о другом караване рабов, что шел из края озер.

– Пора проверить мою новую стратегию, – сказал Том Саре. – Наверное, я не смогу убедить тебя остаться здесь, в форте, на это время?

Вместо ответа Сара улыбнулась и пошла укладывать свой медицинский сундучок.

Когда они наконец подобрались к каравану рабов, то обнаружили, что он больше и богаче первого, но и серьезнее охраняется пешими арабами и всадниками. Они почти в два раза превосходили по численности отряд Тома.

Том с Эболи несколько дней тенью следовали за арабами, разрабатывая план нападения.

Вскоре стало ясно, что арабам-надсмотрщикам известна судьба первого каравана. Они постоянно оставались настороже: высылали вперед разведчиков и при первом признаке тревоги сразу выстраивались в оборонительную формацию. Останавливаясь на ночь, они тщательно сооружали колючие изгороди и выставляли бдительную охрану по периметру лагеря.

Том и Эболи обогнали караван и обнаружили на широкой реке брод, где караван рабов собирался перейти поток. И сосредоточили свои силы на дальнем берегу, спрятав их в густом лесу.

Когда караван добрался до реки, длинная колонна усталых людей начала переходить через нее. Том пропустил голову колонны, не начиная активных действий.

Потом, когда половина рабов и стражи миновала брод, он отрезал эту часть и напал на нее.

С тщательно выбранных позиций лози дали мощный залп по арабской страже. Их мушкеты были заряжены дробью, так что даже лози не сумели промахнуться, а результат стал опустошающим. Какое-то время происходила жаркая схватка, но авангард арабов был невелик, и уже первым залпом его разметало в стороны.

Когда другие поспешили к дальнему берегу, чтобы поддержать их, им пришлось идти почти по грудь в воде против течения, и их тут же в сумятице отбросили назад точные выстрелы матросов Тома.

К ночи схватка на этом берегу закончилась. Люди Тома захватили предводителя каравана и уничтожили всю арабскую стражу.

А заодно они захватили все арабские запасы черного пороха.

Теперь у Тома людей стало больше, а оставшимся арабам на другом берегу не хватало боеприпасов.

Том повел своих людей через реку и предпринял несколько стремительных налетов на позиции арабов, вынудив работорговцев защищаться и истратить остатки пороха. Когда у тех опустели мушкеты, он бросился в атаку.

Не имевшие уже пороха арабы оказались буквально сметены в рукопашной схватке, в которой лози использовали короткие копья с зазубренными наконечниками. Последних арабов загнали в реку, а там, привлеченные запахом крови, уже собрались крокодилы. В результате этого нападения Том освободил больше трех тысяч пленных и отправился назад в форт Провидения с длинной цепью носильщиков, тащивших его трофеи.

Хотя разведчики лози продолжали наблюдать за дорогой рабов, это оказался последний караван сухого сезона на Побережье Лихорадок.

– Будем молиться, чтобы в следующем году дела шли еще лучше, – говорил Том Саре, когда они вместе стояли на палубе маленького «Кентавра», шедшего вниз по реке к океану в начале сезона Больших Дождей.

– Если дела пойдут еще лучше, ты просто утопишь вот этот наш корабль, – ответила она ему. – Я даже своей каютой не могу толком пользоваться, настолько она набита слоновьими бивнями!

– Нет, это все твои дети перегружают нас! – возмутился Том.

Сара не смогла устоять перед соблазном и взяла под свою опеку четверых самых милых сирот из освобожденного каравана рабов. Она выплеснула на них все свои материнские инстинкты, и теперь они постоянно крутились возле нее, одетые в наряды, которые она сама для них сшила.

– Томас Кортни, заявляю: ты просто ревнуешь к этим малышам!

– Когда доберемся до мыса Доброй Надежды, я куплю тебе самую красивую шляпку, чтобы вернуть твою любовь! – пообещал Том.

Она открыла рот, чтобы сказать, что предпочитает своего малыша, но эта тема была слишком болезненной для них обоих.

И она вместо того улыбнулась.

– Да, и миленькое платье вдобавок. В последние месяцы я совсем обносилась. – Она сжала его руку. – Ох, Том, как хорошо будет снова очутиться в цивилизованных местах! Пусть даже ненадолго.

* * *

Калиф Омана Абд-Мухаммед аль-Малик умирал в своем дворце в Маскате, и даже мудрейшие из его врачей не могли понять причин таинственной болезни, напавшей на него. Они кормили его слабительным до кровавого поноса. Они пускали ему кровь, пока его худые щеки не провалились окончательно. Они прижигали ему грудь и спину горячим железом, чтобы выжечь болезнь, но ничего не получалось.

Болезнь началась вскоре после того, как принц Зейн аль-Дин вернулся из долгого паломничества в Мекку и святые места ислама, которые приказал ему посетить отец в наказание за предательство.

Вернувшись в Маскат, Зейн аль-Дин снова обратился с жалкой мольбой к отцу. Он разорвал свою лучшую одежду, исцарапал щеки и грудь острым кинжалом. Он посыпал голову пеплом и пылью и на четвереньках подполз к отцу, со слезами умоляя о прощении. Аль-Малик сошел с трона из слоновой кости, поднял Зейна на ноги, краем собственного одеяния отер кровь и грязь с жирного лица сына.

А потом поцеловал его в губы.

– Ты мой сын, и хотя однажды я потерял тебя, теперь ты вернулся ко мне, – сказал он. – Иди искупайся и переоденься. Надень голубую одежду королевского дома Омана и садись на подушки справа от меня.

Вскоре после этого у калифа началась чудовищная головная боль, вызывавшая рассеянность и сонливость. Потом у него начались конвульсии и рвота. У него болел живот, стул стал черным, моча потемнела от крови.

Когда врачи принялись за него, надеясь на улучшения, болезнь лишь обострилась. Ногти калифа посинели. Волосы и борода выпадали клочьями. Он то и дело терял сознание, его плоть таяла, и вскоре его полысевшая голова стала походить на голову мертвеца.

Понимая, что конец близок, тридцать его сыновей собрались у его постели в темной, душной спальне. Старший, Зейн аль-Дин, сидел ближе всех к кровати и возглавлял молитвенные чтения, прося Аллаха смягчить страдания отца.

Как-то в промежутке между молитвами Зейн аль-Дин поднял полные слез глаза и печально посмотрел через комнату на своего единокровного брата. Ибн аль-Малик Абубакер, сын одной из второстепенных наложниц, всегда был доверенным компаньоном Зейна аль-Дина, с самого их детства, проведенного в гареме на острове Ламу. Из-за своего низкого положения при королевском дворе Абубакер оставался в тени. Однако в пустыне говорили, что каждому человеку нужен верблюд, который перенесет его через пески. Зейн аль-Дин стал верблюдом Абубакера. На спине старшего брата Абубакер намеревался однажды доехать до власти. И он знал, что Зейн аль-Дин тоже нуждается в нем, потому что Абубакер был ему верным слугой, сообразительным и находчивым, преданным брату. Абубакер стоял рядом с Зейном в битве у Маската, пытался защитить его, когда турки Оттомана оказались разбиты, но был ранен копьем в грудь и сброшен с лошади.

Потом он оправился от раны и получил прощение нового калифа; аль-Малик всегда проявлял благосклонность и щедрость к сыновьям. Однако Абубакер вместо благодарности за милосердие чувствовал жестокую обиду. Как и Зейна аль-Дина, его переполняли высокомерие и хитрость, он всегда шел извилистыми путями, обладая прирожденной страстью к заговорам и жаждой власти. Он знал, что, несмотря на прощение отца, его предательство не забудут до конца жизни калифа. Так пусть она будет покороче, думал он, окидывая взглядом набитую людьми комнату, полную дыма благовоний, и тут поймал взгляд Зейна аль-Дина. Брат едва заметно кивнул ему, и Абубакер опустил глаза и разгладил усы, давая знак, что все понял.

Это именно Абубакер раздобыл тот горький белый порошок, который сделал для них все дело. Один из врачей, лечивших калифа, был человеком Абубакера.

Яд, который давали крошечными дозами, постепенно накопился в теле их жертвы, так что симптомы проявлялись не сразу. Абубакер молча согласился с братом в том, что пора дать калифу последнюю, смертельную дозу и покончить с этим.

Абубакер прикрыл лицо черным шарфом, словно пряча свою грусть, и улыбнулся. Завтра к этому времени его старший брат Зейн аль-Дин взойдет на Слоновий трон. А он, ибн аль-Малик Абубакер, станет командовать армией и флотом Омана. Это ему обещал Зейн аль-Дин, а еще звание имама и два лакха рупий из королевской казны. Абубакер, всегда видевший себя могучим воином, знал, что наконец-то всходит его звезда и скоро она ярко загорится.

– Благодарю моего святого брата Зейна аль-Дина. Пусть Аллах осыплет его десятью тысячами благословений! – прошептал Абубакер.

В сумерках врачи дали калифу питье, чтобы он заснул и укрепился в силах перед нападением ночных демонов.

Хотя аль-Малик кашлял, выплевывая напиток, и отворачивался, доктора мягко придерживали его и влили наконец ему в горло последнюю ложку снадобья.

Он так неподвижно лежал на подушках и был так бледен, что дважды за эту долгую жаркую ночь врачи приподнимали ему веки, поднося к лицу лампу, и проверяли, сужаются ли зрачки.

– Слава Аллаху и Его доброте, калиф еще жив, – говорили они каждый раз.

Потом, при первых медно-желтых лучах рассвета, проникших сквозь решетчатые ставни восточного окна, калиф неожиданно вздрогнул и громко, отчетливо выкрикнул:

– Аллах велик!

И тут же упал на пропитанные потом подушки, и из его ноздрей медленно потекли струйки крови.

Доктора бросились к нему, окружили, и, хотя все сыновья вытягивали шеи, чтобы увидеть отца, он скрылся за спинами врачей. Главный хирург шепотом сказал что-то визирю.

Визирь оглядел ряды сидевших вокруг принцев и торжественно произнес:

– Абд-Мухаммед аль-Малик, калиф Омана, скончался. Да примет Аллах его дух!

– Во имя Аллаха! – мрачным хором откликнулись принцы, и на многих лицах отразилась искренняя печаль.

– По желанию своего отца Слоновий трон Омана наследует принц Зейн аль-Дин. Да благословит его Аллах и дарует ему долгое славное правление!

– Во имя Аллаха! – повторили принцы, но никто не обрадовался этой вести.

Все понимали, что впереди их ждут черные дни.

За городскими стенами в море выдавался каменистый мыс. Утес в самом конце отвесно обрывался в глубокую воду, такую прозрачную, что каждый коралл вырисовывался на дне, словно мраморная мозаика.

Новый калиф Омана приказал поставить на этом мысу павильон из розового полированного гранита. Он назвал его Дворцом Возмездия. С высокого сиденья в тенистой колоннаде павильона он мог смотреть на море и наблюдать за длинными темными тенями акул, скользивших над кораллами далеко внизу. Когда павильон строили, акулы сюда не заплывали, но теперь здесь плавало множество зубастых тварей, и их хорошо кормили.

Зейн аль-Дин жевал зернышки зрелого граната, когда перед ним поставили еще одного из отцовских офицеров.

Мужчина был бос, ему обрили волосы и бороду, на шею надели цепь – символ приговора.

– Ты был недобр со мной, бин Набула, – сообщил калиф. – Да, недобр, когда я попал в немилость и потерял благоволение отца, да благословит Аллах его святую душу!

Он выплюнул семечко граната, и оно попало в лицо старому гордому офицеру. Тот даже не моргнул, лишь холодно посмотрел на своего мучителя. Бин Набула был главнокомандующим армией и флотом при прежнем калифе.

– Ты меня называл жирным щенком. – Зейн аль-Дин грустно покачал головой. – А это очень грубо.

– Это имя тебе отлично подходило, – ответил гордый солдат. – А с тех пор ты стал еще шире в талии и еще отвратительнее. Я благодарю Аллаха за то, что твой благородный отец не знает, какую чуму напустил на свой народ.

– Старик, ты всегда был слишком болтлив, но я избавлю тебя от этого недостатка. – Зейн аль-Дин кивнул новому генералу своей армии. – Мои маленькие друзья там, внизу, проголодались. Не заставляй их ждать.

Абубакер поклонился. На нем были сверкающие полулаты и остроконечный шлем с расшитым шелковым шейным платком. Когда он встал, на его губах играла улыбка. Улыбка на этом узком лице с кривыми зубами барракуды выглядела жутковато, но бин Набула даже не моргнул.

– Многие хорошие люди уже прошли этой дорогой до меня, – сказал он. – И я предпочитаю их общество твоему.

Казни в последние месяцы совершались ежедневно, с момента восхождения на трон нового калифа. Сотни некогда властных и важных людей упали с этого утеса в стаю ожидавших акул. Зейн аль-Дин был злопамятен, он не забывал обид, и ни он сам, ни его генерал Абубакер не уставали от этого развлечения.

– Снимите цепь, – приказал Абубакер своим людям.

Он не желал, чтобы бин Набула утонул слишком быстро. С шеи генерала сняли цепь и повели его к большой колоде.

– Обе ноги! – приказал Абубакер, и помощники положили поперек колоды ноги генерала.

Абубакер усложнил казнь: когда осужденному отрубали ноги, он мог биться на поверхности воды, но не плыть к берегу, а кровь в воде сразу привлекала стаю акул.

Он извлек из ножен ятаган и замахнулся им над ногами бин Набулы, выставляя в усмешке кривые зубы. Старый генерал в ответ смотрел на него без признаков страха.

Абубакер мог передать эту обязанность любому из своих людей, но он наслаждался, сам приводя в исполнение приказы брата.

Абубакер не спеша примерился к лодыжке старого воина, прищурив глаза.

– С одного удара! – крикнул ему Зейн аль-Дин. – Или я тебя оштрафую, братец!

Абубакер замахнулся, чуть помедлил – и резко опустил ятаган. Сталь свистнула в воздухе, рассекла плоть и кости и ударилась о деревянную колоду.

Зейн аль-Дин захлопал в ладоши.

– Отличный удар! Можешь его повторить.

Абубакер вытер клинок куском шелка, поданного рабом, и примерился ко второй ноге. Удар – и сталь снова впилась в колоду, отрубив ступню.

Зейн аль-Дин захохотал.

Солдаты отнесли бин Набулу к краю утеса, оставляя ручей крови на розовом полированном граните. Зейн аль-Дин вскочил с подушек и захромал к низкому парапету, уберегавшему его от падения. Наклонившись над стенкой, он посмотрел вниз:

– Мои маленькие рыбки тебя ждут, бин Набула. Отправляйся с богом!

Солдаты перебросили генерала через парапет, и он полетел вниз, так и не издав ни звука.

Многие кричали, когда падали в воду, и Зейн аль-Дин наслаждался этим. Но бин Набула ударился о поверхность воды и ушел на глубину молча. Потом взбудораженная вода успокоилась, и стало видно, что тело поднимается к поверхности. Генерал всплыл, стараясь держать голову над водой, покрасневшей вокруг него.

Зейн аль-Дин показал вниз дрожащим от возбуждения пальцем и завизжал:

– Вы только посмотрите на моих милых рыбок!

Темные тени стремительно двигались, спеша окружить все еще боровшегося за жизнь старика.

– Да-да, мои маленькие, поспешите! Вперед!

Акулы бросились на жертву – и бин Набулу утащили под воду. Но прозрачная вода позволяла Зейну аль-Дину видеть, как пируют зубастые твари.

Когда развлечение закончилось и смотреть больше было не на что, он вернулся на свои подушки под шелковым тентом и велел принести прохладного шербета. Потом кивком подозвал брата:

– Отличная работа, Абубакер, но куда приятнее, когда они кричат. Уверен, этот старик молчал только для того, чтобы испортить мне удовольствие.

– Бин Набула всегда был упрямым старым козлом, – согласился Абубакер. – Но в том списке, что ты мне дал, повелитель, было шестьсот двенадцать имен. Печально, повелитель, однако бин Набула был под номером шестьсот. Мы почти покончили со списком.

– Нет-нет, дорогой братец, мы еще далеко от конца! Мы еще не разобрались с одним из наших главных врагов!

– Назови мне имя этого шакала! – Абубакер оскалил кривые зубы. – Скажи, где его найти, и я позабочусь о том, чтобы поставить его перед тобой.

– Но, братец, ты прекрасно его знаешь! У тебя тоже к нему счет.

Зейн аль-Дин наклонился вперед, и его живот улегся на колени, натянув одежду. Он нежно погладил деформированную лодыжку.

– Даже после стольких лет моя нога болит, когда надвигается гроза.

Темные глаза Абубакера понимающе вспыхнули, а Зейн аль-Дин тихо продолжил:

– Мне совсем не понравилось, когда меня тащили на веревке к воротам Маската.

– Аль-Салил, – кивнул Абубакер. – Рыжий зеленоглазый дьявол. Я знаю, где его найти. Наш святой отец, да благословит Аллах его память, послал его в Африку, чтобы заново открыть торговые пути для наших караванов.

– Бери столько кораблей и людей, сколько тебе нужно, Абубакер. Отправляйся в Африку. Найди его и притащи ко мне, раненого или раздробленного, если пожелаешь, но не мертвого. Ты меня понял?

– Какого угодно, но не мертвого. Я прекрасно тебя понял, повелитель.

* * *

Она глубоко вздохнула от холода и закинула руки над головой. Дориан лежал на белом песке и смотрел на нее.

Хотя они всего несколько минут назад занимались любовью, ему не надоедало смотреть на ее нежное светлое тело. Ясмини расцвела с тех пор, как покинула удушающие стены гарема. Теперь она с любопытством и волнением смотрела на все чудеса вокруг, а когда они оставались наедине, ее озорство и чувство юмора зачаровывали Дориана.

Стоя по пояс в озере, Ясмини набрала полную пригоршню чистой воды и поднесла ее к губам. Когда она пила, несколько капель проскользнули между ее пальцами и упали на грудь.

Поймав солнечный луч, они сверкнули на гладкой коже, как бриллианты.

Ясмини повернулась и помахала Дориану. Потом, взвизгнув, погрузилась в холодную воду, и на виду осталась только голова. Волосы, пронизанные серебряными прядями, расплылись вокруг ее прекрасного, как лотос, лица темным облаком.

– Наберись храбрости, хозяин! – позвала она. – Иди сюда!

Но Дориан лениво махнул рукой в знак отказа. Было так приятно отдохнуть после долгих месяцев перехода от побережья.

– Неужели великий шейх, могучий воин и победитель Маската боится холодной воды? – поддразнивала его Ясмини.

Он улыбался и качал головой:

– Я не боюсь воды, но ты высосала из меня все силы, бессовестная.

– Я того и хотела!

Ее серебристый смех разнесся над озером. Вдруг она поднялась и плеснула на Дориана холодной водой.

– Ах ты, зловредная женщина! – Он вскочил. – Ты и мое терпение истощила!

Он бросился в озеро, подняв фонтаны брызг, и, хотя Ясмини попыталась ускользнуть от него, он поймал ее и нырнул вместе с ней. Оба тут же вынырнули, прижимаясь друг к другу и хохоча.

Через некоторое время лицо Ясмини стало серьезным.

– Боюсь, ты не был честен со мной, повелитель, – сказала она. – Я держу в правой руке то, что доказывает: твои силы далеки от истощения!

– Достаточно будет, если я попрошу у тебя прощения за обман?

– Нет, совершенно недостаточно! – Она обняла его за шею. – Я тебе покажу, как рыбы и крокодилы наказывают своих супругов за ошибки.

Она под водой крепко обхватила ногами его бедра.

Немного позже они не спеша вышли на берег, обнимаясь и смеясь. Они плюхнулись на песок у края воды, и Дориан посмотрел на солнце. И с сожалением проворчал:

– Утро кончается. Надо возвращаться, Ясси.

– Еще чуть-чуть! – попросила она. – Я иногда так устаю, изображая мальчика-раба!

– Идем! – велел он, поднимая ее на ноги.

Они вернулись туда, где оставили сброшенную одежду, и быстро натянули ее на себя. Небольшое дау лежало на песке, но, прежде чем шагнуть в лодку, Ясмини остановилась и медленно оглядела все вокруг, прощаясь с этим чудесным местом, где они целый час были счастливы и свободны.

На верхушке самого высокого дерева на острове сидела пара орлов-рыболовов со снежно-белыми головами. Их черные стройные тела отливали золотом. Одна из птиц запрокинула голову и пронзительно закричала.

– Мне никогда не забыть этого крика, – произнесла Ясмини. – Это голос самой этой первозданной земли…

Горы на другой стороне озера выглядели бледно-голубым силуэтом, светлее воды. Над дальним берегом взлетела длинная цепь розовых фламинго. Вожак птичьей стаи взмыл высоко в теплый воздух и тут же нырнул вниз.

Каждая из следовавших за ним птиц повторила маневр, строго друг за другом.

Это выглядело невероятно – словно длинный розовый змей взмыл над лазурными водами.

– Нет, мне никогда не забыть такой красоты, – прошептала Ясмини. – Мне бы хотелось остаться здесь навсегда, с тобой.

– Это земля Господа, где человек ничего не значит, – отозвался Дориан. – Но нам пора. Мы не можем позволить себе такие мечты. Долг держит меня железной рукой. Завтра мы должны покинуть это место, пойдем обратно к Берегу Лихорадок.

– Еще минутку! – умоляюще произнесла Ясмини.

Она показала на странное темное облако примерно в миле от того места, где они стояли: это облако поднялось с поверхности озера, закрыв чистое африканское небо на высоту в пятьдесят футов.

– Что это такое? Как будто вода горит и пускает в небо дым.

– Насекомые, – ответил Дориан. – Крошечные насекомые. Они размножаются на дне озера в невероятных количествах, потом поднимаются к поверхности и выпускают тончайшие паутинки, словно паруса. На этих парусах они поднимаются в воздух, и ветер уносит их прочь.

– До чего же изумительны пути Аллаха! – прошептала Ясмини с сияющими глазами.

– Идем, – снова поторопил ее Дориан. – И помни, что ты уже снова Ясси, мальчик-раб, и должна выказывать мне уважение и покорность.

– Да, повелитель.

Она низко поклонилась, сложив вместе ладони и коснувшись ими губ, и все ее манеры сразу изменились. Ясмини была великолепной актрисой, так что, выпрямившись, она уже превратилась из принцессы в слугу и двигалась как мальчик, когда сталкивала дау в озеро и пробиралась на нос.

Они сидели далеко друг от друга, пока маленькое суденышко огибало островок на озере и подходило к деревне на материке, находившейся в лиге от них. Даже на таком расстоянии за ними могло следить множество глаз.

Хотя эти воды выглядели такими широкими, что походили на океан, они находились в милях пути от Побережья Лихорадок, и климат здесь, на высоком плато континента, был намного суше и здоровее. Деревня Ганду растянулась вдоль берега озера на несколько миль; она являлась центром всей торговли Омана на внутренних территориях.

Отсюда начиналась длинная дорога рабов к побережью.

Сейчас в порту Ганду лавировали с десяток малых дау и каноэ или больше. Они уходили вдоль берега озера на сотни миль и привозили сушеную рыбу, слоновую кость, рабов, аравийскую камедь и прочее – из глубины джунглей.

Когда Дориан со своей спутницей подплывали к деревне, Ясмини от отвращения наморщила нос. Здесь воздух отравляла вонь рыбьих потрохов и загонов для рабов.

Когда Дориан сошел на берег, его уже ждал старший лейтенант Башир аль-Синд с еще несколькими людьми. Ясси скромно держался позади, а Дориан сразу погрузился в дела, отложенные на несколько драгоценных мгновений, которые он провел на островке с Ясмини.

– Прибыли женщины, повелитель, – доложил Башир. – И торговцы собрались, чтобы выслушать твои приказы перед походом.

Дориан быстро зашагал по улице. Он шел между набитыми людьми загонами, где держали рабов, сквозь грязь и несчастье, являвшие собой горький контраст той красоте и безмятежности, в которые они с Ясмини так недавно погружались.

Пятеро торговцев уже сидели в тени шелковых балдахинов на шелковых подушках, ожидая его; их окружали собственные свиты – стражи и домашние рабы. Эти пятеро держали в своих руках всю работорговлю в Ганду. Это были благочестивые и образованные люди, изъяснявшиеся цветисто и мягко. Невероятно богатые, они держались с достоинством.

Однако Дориан, прибыв в Ганду, скоро начал презирать их, увидев всю дикость того, чем они занимались.

Дориан и сам когда-то был рабом, но аль-Малик никогда не обращался с ним вот так. Рабство являлось постоянной составной частью и взрослой жизни Дориана, поэтому он просто не задумывался о нем.

Большинство тех рабов, которых он знал, давно смирились со своей участью или родились уже в рабстве, к тому же с ними почти всегда обращались хорошо, как с ценным движимым имуществом. Но когда Дориан очутился в Ганду, он столкнулся с первичной чудовищной природой рабства. Ему пришлось стать свидетелем того, что происходит с людьми, только что попавшими в плен, и это нельзя было назвать приятным уроком.

Дориан понял, что буквально разрывается между собственной гуманностью и любовью и долгом по отношению к приемному отцу, калифу. Ему теперь стало ясно, что все процветание и богатство Омана основано именно на этой торговле. Он не мог уклониться от долга защиты этой системы, но ему очень не нравилось то, что он делал.

Наступил час дневной молитвы, и все совершили омовение. Ясси полил воду на руки Дориана, и он молился вместе со всеми: люди выстроились в ряды, стоя на коленях на ковриках, повернувшись лицами в сторону священных мест на севере. Когда все снова расселись по местам под балдахинами, Дориану отчаянно захотелось прервать многословные речи торговцев, бесконечный обмен комплиментами и сразу перейти к делу. Однако он уже настолько привык к арабскому образу жизни, что не мог позволить себе такую бестактность. Солнце давно миновало зенит, когда один из торговцев почти мимоходом упомянул, что две сотни рабынь доставлены по его просьбе.

– Приведите их, – приказал Дориан.

Торговцы передали приказ дальше, и женщин выстроили перед ним. Дориан сразу увидел, что его пытаются надуть, подсунув самых старых и больных. Многие просто не пережили бы тяжелый переход к побережью. Дориан почувствовал, как в нем закипает гнев. Он приехал сюда, чтобы спасти этих самых торговцев от разорения. У него был фирман калифа, требующий от них повиновения, а торговцы проявили откровенную жадность и строили помехи. Дориан сдерживал ярость. Состояние этих женщин не годилось для его планов. Он намеревался включить их в караван только для того, чтобы усыпить бдительность мародеров, нападавших на караваны. Колонна рабов, состоящая из одних мужчин, могла вызвать подозрения.

Дориан сразу отсеял полсотни женщин – слабых старух и заметно беременных.

Трудности пути быстро убили бы старых и привели бы к преждевременным родам у беременных, а Дориан не желал брать на свою совесть еще и неизбежную смерть младенцев. По той же причине он отказался от детей, предлагаемых торговцами.

– Когда мы выйдем из Ганду, я хочу, чтобы на этих несчастных надели самые легкие цепи, – предупредил он торговцев.

И встал, давая понять, что разговор окончен.

Он испытал немалое облегчение, покинув наконец эту отвратительную деревню и поднявшись на холмы над озером, где воздух оказался намного чище и прохладнее, а еще отсюда открывался великолепный вид. Дориан устроил собственную стоянку на холмистых склонах. Он давно знал по собственному опыту, что его люди остаются куда здоровее, если держать их подальше от переполненных поселений, если ямы отхожих мест выкапывать как можно дальше от источников воды, а за приготовлением пищи строго следить, чтобы этот процесс выполнялся по исламским правилам. Он часто задумывался о том, не прибавляет ли воинам здоровья ритуал омовения перед молитвой.

В его лагере, безусловно, бывало меньше болезней, чем случалось на тесных маленьких английских кораблях его родного отца, на которых Дориан плавал в детстве.

Хотя день уже клонился к вечеру, Дориан еще не закончил дела. Наутро предстояло начать переход, и он еще раз проверил, все ли приказы по каравану отданы.

Пять сотен его собственных воинов вместе с женщинами-рабынями должны были послужить приманкой. Пленники имели почти синевато-черный цвет кожи. Даже самые смуглые из арабов с ними не равнялись, так что Дориан пустил в ход отвар коры, которым рыбаки на озере красили сети; так тела арабов приобретали более африканский оттенок. Конечно, до совершенства оказалось далеко, но Дориан рассчитывал на пыль и грязь, которые по дороге сделают обман более убедительным.

Он столкнулся и с другими трудностями: никто из его скромных благочестивых людей не желал раздеваться на глазах посторонних догола, так что ему пришлось разрешить им надеть набедренные повязки, сначала хорошенько испачкав их. Еще арабы воспротивились бритью голов, но никто из африканцев не имел длинных локонов, так что тут Дориан проявил строгость.

Воинам надлежало надеть легкие цепи, но не запертые на замки, чтобы они могли сбросить оковы в любое мгновение. А торговцы Ганду с великой неохотой пожертвовали сотню слоновьих бивней, чтобы сделать наживку более натуральной.

Бивни были маленькими и легкими, так что воины могли вместе с ними нести на головах узлы с оружием.

Дориан возглавлял караван – верхом на коне, в традиционной арабской одежде и шарфе, именно в таком виде, какого ожидали грабители. Ясмини держалась рядом с ним. Ездить верхом она научилась во время перехода с побережья. Вдоль каравана Дориан выставил арабскую стражу, не настолько слабую, чтобы возбудить подозрения, но и не настолько сильную, чтобы удержать грабителей от нападения.

Башир аль-Синд должен был следовать за караваном, ведя тысячу воинов, но держась в двух-трех лигах позади него, чтобы пыль, поднятая его отрядом, не увидели разведчики врага. Сигналом о том, что авангард подвергся атаке, станет красная китайская ракета. По этому знаку Башир бросится вперед и окружит разбойников, а Дориан со своими людьми предполагал удержать их на месте, пока Башир не выйдет на позиции.

– План простой и надежный, – решил Дориан, когда они с Баширом уже в десятый раз его обсудили. – Конечно, случится много такого, чего мы не можем предвидеть, но так всегда бывает на войне, так что будем решать на месте. Может, эти физи и вовсе не появятся.

На языке суахили слово «физи» означало «гиена», и именно так арабы прозвали грабителей.

– Они придут, аль-Салил, – уверенно предсказал Башир. – Они уже вкусили крови Омана, они ее жаждут.

– Моли Аллаха, чтобы ты оказался прав, – сказал Дориан.

Наконец он ушел в свой шатер, где мальчик-раб Ясси уже приготовил ему ужин.

* * *

– Что-то мне здесь не нравится, – заявил Эболи, всмотревшись в далекий караван через подзорную трубу.

– Поделись, что именно? – предложил Том с едва прикрытым сарказмом.

Эболи пожал плечами:

– Те люди слишком изящно сложены, у них тонкая кость. И идут странно, легко, как кошки. Я никогда не видел, чтобы рабы так передвигались.

В трех милях от того места, где они лежали в ожидании, арабский караван спускался по откосу с холмов, извиваясь как змей.

– Они идут всего несколько недель после того, как вышли из колонии возле озера, – пояснил Том скорее самому себе, чем Эболи. – Они еще не устали.

Он просто не хотел признавать ничего такого, что могло бы удержать их от нападения.

Это был первый караван нынешнего сухого сезона, который они могли перехватить, и Том боялся, что источник их удачи пересох. Его переполняла решимость не упустить эту добычу из своих сетей.

– Да, мужчины молоды и сильны, но ты посмотри на женщин!

Том забрал у Эболи подзорную трубу и стал рассматривать женщин.

И тут же что-то неприятно дернулось у него внутри.

Кожа женщин отличалась по цвету от кожи мужчин, и сложены они были совсем иначе.

– Они из разных племен, – произнес Том с куда большей уверенностью в голосе, чем чувствовал на самом деле.

– И совсем нет детей, – добавил Эболи. – Где дети?

– Бог с тобой, Эболи! – рассердился Том. – Ты иногда можешь и розу заставить испускать вонь!

Какое-то время оба молчали. Наконец Том повернул подзорную трубу в сторону головы каравана.

Предводитель арабов ехал на серой в яблоках кобыле в богатой упряжи. Том с первого взгляда понял, что это отличный наездник и, скорее всего, молодой. Он легко и гордо сидел в седле. На спине у него висел старый длинный мушкет, на плече – щит.

Справа от него ехал копьеносец, готовый передать запасное оружие, а с другой стороны – юноша. Какой-нибудь домашний любимец, предположил Том. На голове араба красовался синий тюрбан королевского дома Омана, развевающийся на ветру шарф закрывал лицо, оставляя на виду только глаза.

– Хотелось бы мне скрестить с ним клинки… – Том постарался заглушить собственные дурные предчувствия. – Клянусь Богом, он выглядит так, будто может дать хороший отпор.

– Бивни очень маленькие и, судя по тому, как их несут, легкие, – тихо произнес Эболи.

Том повернулся к нему:

– Я прошел сотню миль, чтобы получить их, легкие они или тяжелые, и я намерен это сделать. Я не вернусь снова домой просто потому, что тебе приснился дурной сон.

«Не надо было говорить ему про тот сон», – выбранил себя Эболи, а вслух сказал:

– Я шел с тобой куда угодно, Клебе, в любые самые дикие и опасные места, и участвовал во всех безрассудных начинаниях, которые ты когда-либо задумывал. Может, это безумие старика, но я намерен умереть рядом с тобой. Так что, если ты настаиваешь, давай действовать.

Том резко сложил подзорную трубу и усмехнулся:

– И давай не говорить о смерти в такой прекрасный день, как сегодня, старина. – Он встал. – Прежде всего мы проверим, что там у них позади, а потом обгоним колонну и найдем хорошее местечко, чтобы завершить дело.

Они спустились к подножию холма, где Фанди ждал их с лошадьми.

Батула проскакал вдоль длинной колонны, когда та вошла в редкий лес, и отсалютовал аль-Салилу.

– Физи принюхиваются к нашему следу, – доложил он.

Дориан повернул лошадь в сторону от каравана:

– Давно?

– С того времени, как мы снялись со стоянки вчера вечером. Два всадника появились с юга, за ними еще двое пеших.

– Что еще ты увидел?

– Когда они спешились, чтобы изучить наши следы, я увидел, что всадники обуты в кожаные сапоги. И хотя с ними дикари, думаю, они иностранцы. Они прошлись туда-сюда, потом снова сели в седла и поехали за нами. С холма изучили наш лагерь, потом повернули на юг.

– Они заметили, что Башир аль-Синд идет следом за нами?

– Нет, повелитель, похоже, об этом они не догадываются.

– Да поможет нам Аллах. Начинается, – с удовлетворением сказал Дориан. – Дай знать Баширу аль-Синду, что гиены рядом и он может подойти ближе.

Три невинные на вид кучки камней, выложенных особым образом у тропы, ничего не значили ни для кого, кроме аль-Синда. Батула вернулся в хвост каравана. Вернувшись, он сообщил Дориану:

– Приказ выполнен, господин.

– Теперь возьми с собой трех человек и скачи вперед, найди место, где они с большей вероятностью нападут на нас, – приказал Дориан. – Скачи открыто, не делай ничего подозрительного.

Днем патруль вернулся. Батула ехал спокойно.

– Господин, впереди есть такое место, которое понравится нашим врагам.

Дориан молча ждал продолжения.

Батула, сделав паузу, заговорил снова:

– Мы доберемся до него через час. Дорога там спускается с очередного склона по неровной местности, петляя через узкое место между камнями. Лучники могут залечь по обе ее стороны. Ниже спуск становится еще круче. Тропа там спускается, как лестница, естественными каменными ступенями. Это место, где они могут разрезать нашу колонну пополам.

– Да, – кивнул Дориан. – Я помню это место, мы там проходили, когда двигались от берега вглубь. Там еще внизу, в долине, протекает река, и мы там отдыхали у заводи четыре дня.

– Да, это то самое место, – подтвердил Батула.

– Там они и нападут, – уверенно сказал Дориан. – Потому что за рекой на много дней пути – голая равнина. Это им не подходит.

Над естественной каменной лестницей поднимались на сотню футов зубчатые контрфорсы красных скал, пятнистых от лишайников. Изрезанные глубокими вертикальными трещинами, они нависали над узким перевалом.

Том сидел на краю, свесив ноги в провал, и смотрел на узкий проход. Он обнаружил и запомнил это место еще два года назад, после их первой успешной вылазки против работорговцев.

Там в ряд могло пройти не более пяти лошадей, прикинул он, а изрядная неровность пути препятствовала быстрому продвижению.

Арабам придется спешиться. И это хорошо, потому что лучники лози уже показали, что при кавалерийской атаке они ненадежны.

Однако они являлись грозными воинами в рукопашной схватке. А на многие сотни миль дороги рабов лучшего места для засады было просто не найти.

Под началом Люка Джервиса десять человек трудились среди камней неподалеку от Тома.

Каждый принес на спине бочонок пороха весом в пятьдесят фунтов.

Том встал и подошел к ним, чтобы показать широкую расщелину в каменном бастионе. Они сложили возле нее бочонки и отправились за новыми.

Эболи быстро соорудил из веревок и планок боцманскую люльку. Три человека, взявшись за канаты, опустили его в расщелину.

Когда он очутился на дне, они спустили к нему бочонки с порохом. Том знал, что Эболи сделает такую работу лучше любого другого, поэтому направился вдоль обрыва, чтобы уточнить позиции и убедиться, что у них останется путь к отступлению, если нападение провалится. Сара должна была ждать его в буше с лошадьми, подальше от места схватки, но достаточно близко, если дело повернет не в их сторону и им придется уходить.

Когда он вернулся к расщелине, Эболи уже покончил с укладкой бочек, и его вытащили наверх.

– Я там установил три отдельных запала, – сообщил он Тому и показал на длинные белые змейки, свисавшие с утеса в расщелину. – На случай, если один не сработает.

– Двести пятьдесят фунтов, – усмехнулся Том. – Это заставит их вытаращить глаза и растерять зубы.

Они вернулись на верхнюю точку, откуда могли наблюдать за приближавшимся караваном рабов. Пыль, поднятую им, они увидели задолго до того, как из-за деревьев появилась длинная колонна. Том снова рассмотрел в подзорную трубу ее начало, но не заметил перемен в скорости движения или построении. Рабы все так же шагали по трое и четверо в ряд, и их цепи громко звенели.

По обеим сторонам двигались арабские стражи, впереди ехал предводитель в синем тюрбане.

– Они не поют, – заметил Эболи.

Это верно, сообразил Том. Все прежние рабы пели.

– Они, должно быть, очень угрюмые люди, – отозвался он.

– Надсмотрщики не хлещут их кнутами, – продолжил Эболи. – Придумай для этого умную причину, Клебе.

Том потер сломанный нос:

– Похоже, мы наткнулись на единственных добросердечных мусульман в Аравии. Ты зря тратишь время, Эболи, и испытываешь мое терпение. Они мои, и я их возьму.

Эболи пожал плечами:

– Ты не виноват, Клебе. Твой отец был таким же упрямцем, и твой дед тоже. Это у вас в крови.

Том поспешил сменить тему:

– Как ты думаешь, они остановятся на ночь перед перевалом или сразу пойдут через него?

Эболи посмотрел на солнце, прикидывая его высоту:

– Если они попытаются перейти сегодня, то не успеют и глазом моргнуть, как уже стемнеет.

– Темнота лишь на пользу нашим планам.

– А теперь убери свою подзорную трубу, Клебе. Они уже близко. Солнечный свет может отразиться от линзы и насторожить их.

Дориан придержал лошадь и поднялся на стременах, всматриваясь в узкий перевал. Его стены поднимались постепенно, становясь все отвеснее. Дориан прекрасно помнил это место: еще в первый раз проходя здесь, он оценил всю опасность. Это было прекрасное место для засады. Дориан ощутил покалывание кожи на затылке, предчувствие опасности, которому он доверял по своему достаточно долгому опыту.

– Батула, возьми двух человек и отправляйтесь на перевал, разведайте все.

Так поступил бы любой осторожный начальник каравана.

– Делайте вид, что ищете признаки засады, но если найдете – не подавайте вида, – велел он. – Сразу возвращайтесь. А подъезжая, кричите погромче, что дорога чиста и безопасна.

Батула опустил копье в сторону перевала и умчался, исчезнув за первым выступом камней.

Дориан быстро спешился, и колонна за ним остановилась. Рабы опустились на землю и положили рядом груз. Мальчик-раб Ясси быстро установил солнечный тент для шейха, потом раздул угли в медной жаровне, которую вез позади себя на седле.

Как только огонь разгорелся, мальчик поставил на него горшочек с кофе.

Кофе забулькал, Ясси налил темный душистый напиток в маленькую чашку и поднес хозяину.

– Держись рядом со мной, когда начнется схватка, – шепнул Дориан. – И ни при каких обстоятельствах не хватайся за оружие и вообще не делай воинственные жесты. Если на тебя нападут, падай на землю и проси о милосердии. Если тебя схватят – не давай им понять, что ты женщина, а то они сразу за тебя примутся.

– Как прикажешь, господин. Но рядом с тобой мне нечего бояться.

– Ты просто помни, малышка, что я тебя люблю и всегда буду любить.

– И я тебя люблю, господин.

Их прервал крик от входа на перевал:

– Дорога свободна, все в порядке!

Повернув голову, Дориан увидел, что Батула возвращается обратно, размахивая копьем.

Дориан вскочил в седло и поднялся на стременах, чтобы отдать приказ. Только это и требовалось, потому что каждый из его людей прекрасно знал, что именно он должен делать. Караван медленно потянулся к красным скалам.

Стены утесов сдвинулись вокруг них. Это была одна из древних слоновьих троп, и за многие века тяжелые ноги огромных существ почти выровняли ее.

Дориан поплотнее обернул синим шарфом нос и рот и, не наклоняясь, внимательно всмотрелся в тропу, ища свежие следы грабителей.

Тропа была чистой, но это ничего не значило: грабители – люди опасные и осторожные, они наверняка не допустят подобной беспечности.

Проход сужался, ряды рабов и стражей сжимались, и теперь они шли, касаясь друг друга плечами. В колонне все молчали, никто не пел, потому что арабы не умели подражать тягучим африканским мелодиям и ритмам.

Высоко на стене перевала Дориан заметил движение, мелькнувшее вдруг серое пятно. Его сердце вздрогнуло и забилось быстрее. Потом он понял, что это всего лишь маленькая горная антилопа, из тех, что живут среди скал. Она замерла на большом камне, прижав уши и наблюдая за людьми большими испуганными глазами.

Внизу, перед началом каменных ступеней спуска, крутые стены сдвигались, создавая высокий портал из изъеденных временем камней. Дориан спешился и повел серую лошадку по опасному месту. И сразу оглянулся. Его солдатские инстинкты бушевали при виде людей в таком узком проходе, где они только с большим трудом могли бы действовать ятаганами или целиться из мушкетов.

Он отвел лошадь к самой стене, чтобы пропустить вперед ряды рабов и стражей.

Теперь он всматривался в стену напротив, ожидая увидеть блеск оружейного металла или силуэт человеческой головы на фоне неба. Но ничего не появлялось, и уже половина колонны спускалась по каменным ступеням. Вторая часть каравана протискивалась через портал из красных камней. Все должно было начаться именно сейчас.

Дориан верно оценил момент: колонна находилась в ловушке. Он оглянулся на Ясмини. Она подошла поближе к нему, отведя с тропы свою лошадь. И прижалась к большому камню, чтобы не мешать людям идти мимо.

Дориан посмотрел на небо. Одинокий стервятник парил в вышине. Он был траурного черного цвета, с лысой головой и крючковатым клювом. Птица, кружа, повернула голову и посмотрела вниз, на людей.

«Терпеливая дрянь, – подумал Дориан. – Но сегодня ты попируешь так, что даже твое брюхо может лопнуть…»

Он не успел додумать до конца, когда воздух ударил его с такой силой, что он качнулся назад. Его грудь словно сжало тисками, могучие камни подпрыгнули и задрожали под его ногами.

Перед его глазами вырос целый столб дыма, пыли и обломков красных камней, взлетевших так высоко в небо, что они почти достали кружившего над ними стервятника. А потом земля треснула и раскололась. Утес, содрогнувшись, начал падать. Это происходило так медленно, что Дориан успел подумать о том, что он видел. Черный порох!

«Мне следовало догадаться заранее. Они взорвали скалы…»

Падавший утес наконец рухнул, грохоча и сотрясая землю. Крики людей под камнепадом звучали жалобно и беспомощно. Их бесполезные призывы к Богу тонули в грохоте камней. Перевал исчез, длинный караван разделился на две части, как тело питона, рассеченное одним ударом меча.

Дориан еще прижимался к лошади, его слух и все чувства пребывали в смятении, когда он увидел первый залп стрел, обрушившихся на его людей облаком саранчи, и смутно услышал мушкетные выстрелы со стен над закрывшейся тропой. Едкий пороховой дым затуманил жаркий неподвижный воздух, и Дориан теперь хорошо слышал, как свинцовая дробь бьет, словно град, по камням и по живой плоти.

Сотня или больше его людей оказались раздавленными камнепадом.

Меньше пятидесяти воинов успели сбежать вниз, под клубящиеся пылью груды. Остальная часть сил осталась отрезанной в верхнем конце перевала. В одно мгновение Дориан понял, что нападавшие получили все преимущества, и знал, что в следующее мгновение они бросятся вперед, чтобы завершить кровавое дело, которое так ловко начали. Он вскочил в седло и выхватил из ножен ятаган.

Они с Батулой оказались разделены, но это не имело особого значения, потому что места для действия копьем все равно не хватало. Сражаться предстояло ятаганом и кинжалом, когда появятся физи.

Фальшивые рабы растянулись на земле, как он и приказывал. Съежившись на камнях в притворном страхе, они сбрасывали цепи и извлекали из своих узлов оружие.

С седла Дориан видел, как физи выскочили из засады и ринулись вниз по крутым склонам – черные люди в боевых головных уборах с перьями, с легкими щитами из сыромятной кожи. Они перепрыгивали с камня на камень, издавая какой-то дикарский боевой клич. В руках они сжимали короткие копья и тяжелые дубинки. Потом Дориан, к собственному изумлению, увидел в авангарде белого человека, и второго, и третьего…

– Господь велик! – прогремел Дориан.

Прижимавшиеся к земле полуголые арабы вскочили навстречу атаке с ятаганами в руках и ответили:

– Господь велик! Аллах акбар!

Дориан пришпорил лошадь, чтобы выехать на такое место, откуда он мог бы командовать схваткой, но в его лошадь угодила крупная мушкетная пуля, и она упала, колотя ногами и путаясь в упряжи.

Дориан успел соскочить и легко встал на ноги. Вокруг него царил оглушительный шум, но и сквозь него он слышал один особенный голос:

– Наваливайся, парни! Руби их поганые задницы!

Это был голос англичанина, с горловым девонским акцентом, и он потряс Дориана куда сильнее, чем взрыв пороха.

– Англичане!

Он много долгих лет не слышал этого языка. И внезапно все эти годы куда-то отлетели. Здесь были его соотечественники. Дориана охватили противоречивые чувства. Он огляделся вокруг, ища способ остановить схватку, спасти жизнь и своих воинов, и своих земляков, которые налетели друг на друга.

Но все уже закрутилось, было слишком поздно что-то менять. Он оглянулся на Ясмини: она все еще пряталась за камнем. Но вдруг пронзительно закричала, показывая пальцем за его спину:

– Сзади, господин!

Дориан развернулся навстречу бросившемуся на него человеку.

Это был крупный широкоплечий мужчина с кривым носом и вьющейся черной бородой. Его лицо потемнело от солнца и ветра, но зеленые глаза затронули некую глубокую струну в памяти Дориана. Конечно, думать об этом сейчас не было времени, потому что мужчина стремительно приближался.

Дориан отбил первый удар, но тот оказался настолько мощным, что рука Дориана содрогнулась до самого плеча. Он быстро нанес ответный удар, но англичанин отразил его легко и стремительно, клинки зазвенели, сцепляясь…

В это мгновение Дориан осознал сразу три вещи: что англичанин лучше владел оружием, чем он мог вообразить, что если он попытается отвести клинок, то он покойник, а еще… еще он узнал меч, блокировавший его ятаган. В последний раз он видел его на поясе отца, когда тот стоял на шканцах старого «Серафима». Голубая сталь и золотая инкрустация сверкнули, ослепляя его. Ошибиться было невозможно.

Тут его противник впервые заговорил, и его голос звучал хрипло от усилий, с которыми он удерживал в захвате клинок Дориана.

– Ну, Абдулла, давай, позволь мне срезать еще кусочек с твоего лысого члена!

Говорил он на арабском, но Дориан узнал этот голос.

Ему хотелось закричать: «Том!», но потрясение оказалось столь велико, что голос сорвался, и ни звука не слетело с его губ. Мышцы его правой руки ослабели, и он опустил клинок.

Ни один человек в мире не мог позволить себе опустить клинок, когда напротив него стоял Том Кортни. Его меч со смертельной скоростью сверкнул, как молния, на фоне голубого солнечного неба. Но в последний момент Дориан уклонился, отведя руку брата голой ладонью, однако удар все равно его настиг, клинок угодил в грудь справа, высоко. Ятаган выпал из потерявших подвижность пальцев, и Дориан упал на колени.

Он снова попытался крикнуть: «Том!», но снова не смог.

Том отступил назад, выдернув сталь из его груди плавным движением.

Дориан упал лицом вниз. Том перешагнул через него и поднял меч, чтобы добить противника. Но прежде чем он успел нанести последний удар, маленькое тело метнулось к ним, прикрыв собой Дориана.

– Чтоб тебя! – рявкнул Том, но замер. – Пошел отсюда!

Мальчик, превративший себя в щит, был всего лишь ребенком, и такое самопожертвование тронуло Тома даже в ярости сражения. Он мог бы убить обоих одним взмахом меча, пронзив насквозь два тела. Но не смог заставить себя сделать это. Он отступил назад и попытался пинком сбросить мальчишку с тела предводителя арабов, но тот вцепился в хозяина, прилип к нему, как устрица к камню.

И жалобно закричал по-арабски:

– Пощади! Во имя Аллаха, пощади!

В этот миг Эболи крикнул:

– Сзади, Клебе!

Том стремительно развернулся навстречу двум полуголым мужчинам. На мгновение ему показалось, что это рабы, чудесным образом освободившиеся от цепей и теперь напавшие на него с ятаганами, невесть где найденными. Но тут же увидел, что у них не африканские лица, а арабские. Никакие это были не рабы, а воины-мусульмане. Том отбивался вправо и влево, вынудив их отступить, потом убил одного и ранил другого в плечо.

– Клебе, это ловушка! – снова закричал Эболи.

У Тома нашлось мгновение, чтобы оглядеться. Все якобы рабы уже сбросили цепи и вооружились. Они действовали быстро и целенаправленно, контратакуя.

Лози уже отступали перед их напором, большинство бросились бежать, снова карабкаясь вверх по склонам.

В начале колонны взлетела в небо красная китайская ракета, оставив за собой длинный хвост белого дыма, и Том понял, что это сигнал подкреплению арабов.

И они посыпались через груды красных камней с отрезанной части перевала, целая волна мусульман, одни в длинных балахонах, другие в набедренных повязках. Эболи и небольшая группа английских моряков остались в меньшинстве. Через минуту-другую их отрежут и задавят свежие силы врага.

– Уходим, Клебе! Все кончено! Скорей!

– Все ко мне! – взревел Том. – «Кентавр», ко мне!

Эл Уилсон и Люк Джервис прорвались к нему. Вместе с Эболи и оставшимися матросами они образовали кольцо из стальных клинков и начали отступать так, как часто делали на тренировках.

Арабы, потеряв предводителя, как будто стали слишком нерешительными, им явно не хотелось лезть на изгородь из клинков. Когда моряки добрались до подножия скалы, до того места, откуда можно было подняться наверх, Том крикнул:

– Быстро уходим, а кто отстанет – попадет в лапы дьявола!

Они полезли вверх, потея, ругаясь и задыхаясь. Но еще до того, как они добрались до вершины, арабы внизу выстроились и дали первый залп из мушкетов, осыпав пулями и дробью склон вокруг моряков. Осколки камня дождем посыпались на головы англичанам. Один из моряков оказался ранен – пуля угодила ему в спину. Он выгнулся и, разжав руки, тут же покатился вниз.

Том оглянулся в тот момент, когда моряк достиг подножия скалы, и увидел, что арабы набросились на него и изрубили в куски.

– Мы ничем не можем помочь бедняге Дэйви! – крикнул он. – Лезьте дальше!

Том и Эболи одновременно перебрались через гребень и скрылись за ним от огня снизу. Они задержались, чтобы перевести дыхание и подождать остальных.

Покрытое шрамами лицо Эболи заливал пот, и когда он посмотрел на Тома, то лишь покачал лысой головой, не нуждаясь в словах, чтобы выразить свои чувства.

– Ничего не говори, Эболи. Ты снова доказал, что ты мудрее самого Бога, но, пожалуй, постарше, чем он, и не так красив. – Том хрипло засмеялся, все еще тяжело дыша. – Парни, поспешите! Возвращаемся к лошадям!

Сара ждала их в густом кустарнике в овраге. Она посмотрела на их лица, когда они с трудом подошли к ней, неся раненых, и не стала задавать вопросов. Большинство моряков оказались ранены ятаганами и теряли кровь, и все обливались потом. Лошадей на всех не хватало, и Том посадил Сару к себе за спину.

Люк взял к себе одного из раненых, Эл Уилсон – другого; остальные моряки держались за стремена, и они медленно двинулись на юг.

Воины лози давно уже разбежались.

– Мы сами навлекли на себя этот ураган, – сказал Эболи. – Они теперь вышлют против нас целую армию.

– Да, наши дни в форте Провидения подходят к концу, – согласился Том, ехавший рядом с ним. – Но, слава богу, «Кентавр» сейчас не нагружен. Вода в реке стоит низко, но мы легко пройдем и выйдем из реки раньше, чем мусульмане нас догонят.

* * *

Дориан лежал там, где упал, в глубине перевала. Бен Абрам, старый хирург, не мог позволить ему двигаться до тех пор, пока не наложит целебную мазь на его рану и не перевяжет ее, чтобы остановить кровотечение.

– Лезвие прошло мимо сердца и легких, – мрачно сказал он, – но он все равно в смертельной опасности.

Воины соорудили носилки из копий и кожаного тента, и восемь человек осторожно понесли Дориана через место схватки, где стонали и просили воды другие раненые.

Ясмини шла рядом с носилками. Она плотно закутала голову шарфом, чтобы приглушить рыдания и скрыть слезы.

Когда они добрались до рощи высоких тенистых деревьев, слуги уже поставили шатер шейха на краю лагеря.

Аль-Салила уложили на его постель и удобно устроили на шелковых подушках. Бен Абрам дал ему макового отвара, и Дориан погрузился в беспокойный сон.

– Он ведь не умрет? – умоляюще спросила Бен Абрама Ясмини. – Прошу, скажи мне, отец, что он не умрет!

– Он молод и силен. И с Божьей помощью будет жить, но ему понадобится много времени, чтобы поправиться и снова владеть правой рукой.

– Я буду рядом с ним и не отдохну, пока не дождусь этого!

– Я знаю, дитя.

Примерно через час рядом с шатром раздались громкие голоса. Ясмини выскочила наружу, чтобы защитить своего повелителя и всех прогнать. Но даже в одурманенном состоянии Дориан узнал голоса Башира аль-Синда и Батулы.

– Пусть войдут! – слабым голосом велел он, и Ясмини пришлось отступить в сторону.

Башир поклонился от входа:

– Великий шейх, я прошу Аллаха помочь тебе!

– Что враги?

– Мы пришли сразу, как только увидели ракету, но опоздали. Они сбежали.

– Сколько врагов убито?

– Много черных язычников и три иностранца.

– Там был большой иностранец с черной бородой?

Башир покачал головой:

– Нет, такого не было. Двое невысокие и худые, а третий неверный с седой бородой.

Дориан испытал огромное облегчение. Том сбежал.

Тут без разрешения заговорил Батула, резко и горячо:

– Повелитель, я прошел по следу гиен, сбежавших с поля битвы. У них неподалеку были спрятаны лошади, и они быстро ушли на юг. Но отдай приказ – и мы их догоним.

Башир с жаром добавил:

– Аль-Салил, у меня наготове тысяча воинов, верховых, они готовы погнаться за неверными! Я только и жду приказа, и тогда, видит Аллах, ни одному из них не остаться в живых!

– Нет!

От этого восклицания Дориана пронзило болью, а Башир ошеломленно моргнул от силы его отказа:

– Прости мне мою дерзость, великий шейх, но я не понимаю. Это ведь было главным в наших планах – уничтожить неверных разбойников.

– Вы за ними не погонитесь. Я запрещаю.

Дориану пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы подчеркнуть приказ.

– Но если мы за ними не погонимся, они просто исчезнут!

Башир чувствовал, что шанс завоевать славу ускользает от него, и посмотрел на Бен Абрама.

– Может быть, страдания от раны затуманили твои суждения, великий шейх?

Дориан с трудом приподнялся на локте:

– Клянусь именем Аллаха! Если ты нарушишь мой приказ, я насажу твою голову на острие моего копья и закопаю твое тело в свиной шкуре!

Наступило долгое молчание. Наконец Башир тихо заговорил:

– Не соизволит ли великий шейх аль-Салил повторить свой приказ перед старшими офицерами, чтобы они стали свидетелями: не трусость удержала меня от погони за разбитым врагом?

Четверо старших офицеров явились в шатер, и Дориан повторил им свой приказ, а потом отослал всех. Когда Башир собрался выйти следом за ними, Дориан остановил его:

– Здесь настолько сложное дело, что я не могу его тебе объяснить, Башир. Прости меня за то, что я, похоже, разочаровал тебя. Помни только, что я ценю тебя по-прежнему высоко.

Башир поклонился, коснувшись сердца и губ, но лицо его оставалось холодным и отстраненным, когда он, пятясь, вышел из шатра. Снаружи он тут же зло закричал своим воинам, приказывая располагаться на отдых.

Дориан как будто погрузился в глубокий сон. В шатре повисла тяжелая и душная тишина; Ясмини то и дело отирала ему лоб влажной тканью.

Прошло много времени, прежде чем Дориан пошевелился и открыл глаза. Он посмотрел на Ясмини, потом перевел взгляд на Бен Абрама.

– Мы одни? – спросил он, и оба кивнули. – Подойди ближе, отец. Я должен кое-что сказать тебе.

Когда Ясмини собралась встать и выйти из шатра, он остановил ее, удержав за плечо. Как только они оба склонились к нему, Дориан тихо заговорил:

– Человек, ранивший меня, был моим братом. Вот почему я не мог послать за ним Башира.

– Разве такое возможно, Доули? – Ясмини уставилась на него во все глаза.

– Да, – ответил за Дориана Бен Абрам. – Я знаю его брата, это вполне возможно.

– Расскажи ей все, отец, прошу тебя. Мне слишком тяжело говорить. Объясни ей.

Бен Абрам немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил очень тихо, чтобы никто снаружи не мог его услышать. Он рассказал Ясмини, как Дориан еще в детстве попал в плен и был продан в рабство; как аль-Малик купил его у пиратов и усыновил.

– Я с ним встречался лицом к лицу, с братом аль-Салила. Я хорошо его узнал на том острове, где он разгромил пиратскую берлогу. Его зовут Том. Я был его пленником, но он меня отпустил и со мной передал сообщение аль-Салилу. Он обещал, что никогда не перестанет его искать и что однажды найдет и спасет.

Ясмини посмотрела на Дориана, ожидая подтверждения, и он кивнул.

– Но тогда почему он не сдержал клятву и не освободил тебя, твой преданный брат? – спросила она.

Дориан явно смутился.

– Я не могу ответить на этот вопрос, – признался он. – Брат Том никогда не относился к своим клятвам легкомысленно. Полагаю, в конце концов за столько лет он просто забыл меня.

– Нет, – возразил Бен Абрам. – Есть еще кое-что, чего ты никогда не знал, а я не мог тебе рассказать. Твой брат был на Занзибаре, искал тебя. Но принц аль-Малик не желал тебя уступать. Он послал к твоему брату муллу аль-Алламу с сообщением. Мулла объявил твоему брату, что аль-Ахмара умер от лихорадки, и они даже соорудили на кладбище могилу с твоим именем над ней.

– Так вот почему отец сменил мне имя на аль-Салила! – Голос Дориана стал сильнее и резче, когда он все понял. – Они скрыли правду от Тома! Нечего и удивляться, что он перестал меня искать!

Дориан закрыл глаза и умолк. Ясмини показалось, что он потерял сознание, но потом она увидела одинокую слезу, пробившуюся между закрытыми веками. Ее сердце сжалось от сострадания к нему.

– Что же мы будем делать, любовь моя? – Она погладила его огненно-рыжие волосы.

– Не знаю, – ответил он. – Все это слишком жестоко. Мою душу словно рассекли мечом.

– Ты теперь мусульманин, – сказал Бен Абрам. – Сможешь ли ты вернуться к своим истокам?

– А твой брат поверит, что ты жив? После того, как ты был мертв для него все эти годы? – спросила Ясмини.

– И сможешь ли ты обнять его теперь, когда он стал врагом твоего отца, калифа аль-Малика, и Бога твоего народа? – задал новый вопрос Бен Абрам и словно повернул нож в сердце Дориана.

Он не знал, что ответить им обоим. Отвернувшись к кожаной стенке шатра, он сдался перед своей слабостью от раны.

Ясмини не отходила от него, пока он то уплывал куда-то, то возвращался. Будучи в сознании, Дориан терзался и от физической боли, и от эмоциональной, разрывавшей его сердце.

Армия стояла на месте, пока ее шейх лежал в одиночестве в своем шатре. Под командованием Башира воины собрали раненых и построили для них тростниковые шалаши под деревьями. А Бен Абрам лечил их. Мертвых похоронили, но оставили на месте тех, кто уже оказался захоронен под красными камнями лавины. Починили то, что было сломано, привели в порядок оружие. А потом стали ждать дальнейших приказов. Но их не поступало. Башир аль-Синд рассерженно расхаживал по лагерю, рявкая на любого, кто попадался ему под руку, и воины разделяли его разочарование. Они горели жаждой отомстить за своих товарищей, погибших в узком перевале, но не могли двинуться с места без приказа аль-Салила.

По лагерю расползались мерзкие слухи, что Башир готов взбунтоваться и отобрать власть у больного шейха. Говорили, что шейх умер, что он поправился, что он сбежал ночью и оставил их на волю судьбы.

А потом появился новый, еще более странный слух, что к ним в поддержку с побережья идет вторая армия, огромная, под командованием принца королевского дома Омана. И что этими объединенными силами они смогут наконец выгнать неверного из его логова. Этому слуху не исполнилось и нескольких часов, когда люди услышали низкие гулкие удары военных барабанов, сначала такие тихие, что казались биением их собственных сердец. Арабские солдаты собрались на холме, чтобы посмотреть через равнину, и скоро их пробрало дрожью от донесшихся звуков роговых труб. Они увидели, что на равнину вышли огромные отряды, во главе которых ехали важные офицеры.

Воины благоговейно наблюдали за тем, как эта неведомая армия въезжала в их лагерь. Офицер, возглавлявший ее, был в нагрудной кольчуге турецкого образца и в высоком остроконечном шлеме. С высоты своего коня этот офицер заговорил с воинами:

– Я принц ибн аль-Малик Абубакер. Подданные Омана, преданные солдаты и мусульмане! Я принес вам печальные вести. Абд-Мухаммед аль-Малик, мой отец и ваш калиф, скончался в своем дворце в Маскате, сраженный в расцвете сил мечом черного ангела.

По рядам солдат пронесся стон, потому что большинство этих воинов сражались у Маската, чтобы возвести аль-Малика на Слоновий трон, и они любили своего калифа. Они упали на колени и кричали:

– Да будет Господь милостив к его душе!

Абубакер позволил им выплеснуть печаль, потом вскинул руку в перчатке, призывая к молчанию:

– Воины Омана, я привез вам приветствие от вашего нового правителя, Зейна аль-Дина, любимого сына аль-Малика, ставшего теперь калифом. Он доверил мне призвать вас дать клятву верности, свидетелем которой станет Господь.

К тому времени, когда церемония приношения клятвы закончилась, солнце уже садилось. Абубакер отпустил людей и подозвал Башира.

– Где этот трус и предатель аль-Салил? – резко спросил он. – У меня к нему неотложное дело по поручению калифа.

Дориан слышал сообщение о смерти своего приемного отца, хотя лежал в это время в шатре на своей постели: голос Абубакера отчетливо проникал сквозь кожаную стенку шатра. Ему показалось, что весь фундамент его жизни развалился в одно мгновение.

Он чувствовал себя слишком слабым и больным, чтобы справиться с таким потрясением и такой потерей.

Потом он услышал имя Зейна аль-Дина и новость о его восшествии на Слоновий трон. И понял, что его собственное положение намного хуже, чем он воображал. С огромным усилием он отогнал печаль по отцу и, преодолев мучительную физическую боль, взял Ясмини за руку, привлекая ее к себе. Она тоже оказалась потрясена смертью аль-Малика, но не так глубоко, как Дориан, потому что почти не знала своего отца. И сразу пришла в себя, когда Дориан ее встряхнул.

– Мы в огромной опасности, Ясси. Мы оба теперь полностью во власти Зейна. Мне незачем объяснять тебе, что это значит, потому что Каш – просто святой в сравнении с нашим братом.

– Но как нам сбежать от него, если ты не можешь двигаться, Доули? Что нам делать?

Дориан объяснил ей, что она должна сделать, говоря тихо и настойчиво, заставляя Ясмини повторять каждую деталь.

– Я бы дал тебе письмо, но не владею правой рукой. Ты должна передать мое сообщение слово в слово, но выучи его как следует, иначе тебе не поверят.

Ясмини обладала сообразительностью и, даже находясь в растерянности, прекрасно запомнила все с первой попытки, хотя и с трудом выговаривала некоторые слова, которым он ее учил. Но времени совершенствоваться не было.

– Этого достаточно. Он поймет. А теперь беги! – приказал Дориан.

– Я не могу тебя покинуть! – взмолилась она.

– Абубакер сразу тебя узнает, если ты останешься здесь. А очутившись в его когтях, ты не сможешь помочь ни одному из нас.

Ясмини поцеловала его, нежно и любяще, а потом встала, чтобы уйти, но снаружи у шатра раздались тяжелые шаги, и она шарахнулась в угол, быстро замотав голову и плечи накидкой.

Откидная створка шатра отлетела в сторону, и внутрь вошел Башир аль-Синд. Бен Абрам попытался вмешаться и не дать ему приблизиться к постели Дориана:

– Аль-Салил серьезно ранен, его нельзя тревожить!

Башир бесцеремонно оттолкнул его.

– Сюда идет генерал Абубакер, посланец калифа! – предупредил он Дориана с холодным и злобным лицом.

Дориан понял, что Башир перестал быть ему верным другом и союзником, выбрав себе другого покровителя.

Тут же в шатер шагнул Абубакер и остановился, уперев руки в бока.

– Значит, предатель все еще жив? Это хорошо. Аль-Салил, бывший прежде аль-Ахмарой в гареме на острове Ламу, да-да, и там мы были товарищами по играм. – Он саркастически ухмыльнулся. – Я прибыл, чтобы отвезти тебя к калифу, где тебе предъявят обвинение в государственной измене. Мы выходим к побережью завтра на рассвете.

Бен Абрам снова вмешался:

– Благородный принц, его нельзя трогать с места! Его рана очень опасна. Она угрожает его жизни.

– Рана, говоришь? А откуда мне знать, что он не притворяется?

Абубакер внезапно наклонился и ухватил плотную повязку на груди Дориана. Одним грубым движением он сорвал ее. Едва образовавшийся струп прилип к повязке, и, когда он оторвался, Дориан сжался и зашипел от боли. Свежая кровь потекла из раны. Ясмини в углу шатра всхлипнула от ужаса, но никто не обратил на нее внимания.

– Да это просто царапина! – высказал свое мнение Абубакер, делая вид, что изучает открывшуюся рану. – Не помешает предать изменника правосудию.

Он схватил Дориана за густые рыжие волосы и сдернул его с постели.

– Вставай, свинья! – Он поставил Дориана на ноги. – Видишь, доктор, как силен твой пациент? Он тебя дурачит! Ничего с ним не случилось!

– Благородный принц, ему не пережить такого обращения или долгого перехода к побережью! Он просто умрет!

– Бен Абрам, ты просто болтливый старый козел! Если он умрет до того, как мы дойдем до берега, ты лишишься головы! Пусть это станет состязанием между тобой и мной. – Он ухмыльнулся, выставив кривые зубы. – Ты должен сделать все возможное, чтобы аль-Салил выжил. А я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы он умирал медленно. И посмотрим, кто выиграет.

Он швырнул Дориана обратно на постель, развернулся и широким шагом вышел из шатра.

Башир поспешил за ним.

Ясмини вскочила и бросилась к Дориану. С искаженным от боли лицом он яростно шепнул ей:

– Беги, женщина! Не теряй ни минуты! Найди Батулу, и скачите!

* * *

Том со своими людьми добрались до форта Провидения за три дня тяжелого пути и сразу начали готовиться покинуть свое поселение.

Эболи отправил Фанди с тремя воинами за своей семьей.

– Я не могу их оставить, – просто сказал он Тому.

– Я другого и не ожидал, – ответил Том. – Но они должны поторопиться. Можно не сомневаться, что мусульмане постараются нас найти.

Том выслал пикеты, чтобы прикрывать все подходы к форту, так что они могли вовремя узнать о приближении арабов. Началась быстрая погрузка всего подряд на «Кентавр», чтобы уйти вниз по реке Лунге. Они сняли легкие пушки со стены форта и вернули их на лафеты на верхней палубе.

Слоновой кости на этот раз они не добыли, но снова погрузили в трюмы те товары, что привезли с мыса Доброй Надежды в начале этого сезона. Сара собрала все свои сокровища – постельное белье и ножи, кастрюли и сковородки, медицинские припасы и книги, и все это почти целиком заполнило их каюту. Том попытался спорить с ней из-за клавесина.

– Я тебе другой куплю! – пообещал он.

Но, увидев выражение ее лица, понял, что напрасно тратит слова. И горестно позволил двум матросам занести клавесин по трапу и убрать в трюм.

Казалось странным, что никаких признаков погони с севера не наблюдалось, и Том отправил Эболи проверить, бдительны ли пикеты с северной стороны форта. Такое спокойствие выглядело неестественным. Наверняка возмездие должно было прийти.

Шли дни. Потом наконец Фанди вернулся по реке из земель лози с двумя каноэ и привез Зете и Фалло и двух мальчиков – Заму и Тулу, а заодно и двух новых младенцев. Сара тут же взяла их под свое крылышко.

Том послал человека к Эболи – следовало возвращать пикеты, потому что они подготовились к уходу.

Два дня спустя караульный на возвышении над фортом закричал:

– Всадники с севера!

Том быстро поднялся по приставной лесенке с подзорной трубой в руке.

– Где именно? – резко спросил он и, когда караульный показал, настроил подзорную трубу.

Сара залезла наверх следом за ним.

– Кто это? – с тревогой спросила она.

– Это Эболи, возвращается с пикетчиками. – Том даже слегка присвистнул от облегчения. – И никаких признаков погони. Похоже, нам удастся ускользнуть без драки. Я и не думал, что такое возможно. Не понимаю, почему мусульмане так легко нас отпустили. Давай собирай всех своих мелких на борт. Как только Эболи подъедет, пойдем вниз по реке.

Сара уже шагнула к лестнице, но остановилась, потому что Том опять присвистнул.

– С Эболи какие-то чужаки, двое. Боже мой, это что, пленники? Видимо, да, потому что Эболи их связал. Наверное, наткнулся на пару вражеских разведчиков. Может, они нам скажут, где сейчас их главные силы?

Эболи привел пленников на палубу «Кентавра», где их уже ожидали Том и Сара.

– Что за славная рыбка попалась в твои сети, Эболи? – спросил Том, рассматривая чужаков.

Судя по виду, они были арабами, и один из них выглядел как воин весьма грозной внешности. А второй оказался просто мальчишкой, хорошеньким, с большими темными глазами, смотревшими робко и испуганно.

– Странная парочка, – заметил Том.

Мальчика словно ободрил его непринужденный тон.

– Эфенди, ты говоришь на моем языке? – тихо спросил он нежным голосом.

– Да, парнишка. Я говорю на арабском.

– И тебя зовут Томом?

– Черт побери, проходимец! Откуда ты знаешь?

Том нахмурился и угрожающе шагнул вперед.

– Том, погоди! – остановила его Сара. – Это же девушка!

Том вытаращил глаза, уставившись на лицо Ясмини, а потом расхохотался. Он сдернул с ее головы покрывало, и длинные волосы упали ей на плечи.

– И правда девчонка, и какая хорошенькая! Ты кто такая?

– Я принцесса Ясмини, и я принесла тебе сообщение от Доули.

– От кого?

– От Доули. – Она в отчаянии смотрела на Тома. – Доули… Доуви… Довии…

Она повторяла так и этак, но Том в недоумении качал головой.

– Думаю, она пытается сказать «Дорри», – вмешалась Сара, и на лице Ясмини отразилось облегчение.

– Да! Да! Доули! Доули! Твой брат!

Лицо Тома исказилось, налившись темной кровью.

– Ты явилась, чтобы посмеяться надо мной? Мой брат Дорри умер много лет назад! Ты что задумала, мелкая дрянь? Это что, ловушка? – закричал он ей в лицо.

Глаза девушки наполнились слезами, но она взяла себя в руки и запела. Ее голос сначала звучал неуверенно, но потом окреп, став нежным и сильным, хотя она пела на восточный лад, чуждый европейскому уху. Мелодия искажалась, слова звучали как пародия на английский язык. Все уставились на нее в полном недоумении.

Вдруг Сара ахнула:

– Том, это же «Испанские леди»! Она пытается спеть «Испанских леди»!

Она бросилась вперед и обняла Ясмини:

– Должно быть, это правда! Дориан жив, и песня – знак, что это он прислал девушку!

– Дориан? Да разве такое возможно? Где он?

Том схватил Ясмини за руку и энергично встряхнул:

– Где мой брат?

В ответ хлынул поток слов. Ясмини начинала новое предложение, не закончив предыдущее, язык у нее заплетался от торопливости, она многое пропускала, а потом начинала сначала.

– Дорри нуждается в помощи! – Том уловил главное и повернулся к Эболи. – Дорри жив, находится в опасности, и он послал этих двух к нам!

– Лошади все еще оседланы, – безмятежно ответил Эболи. – Мы можем ехать прямо сейчас.

Том повернулся к Ясмини, которая продолжала излагать свою историю Саре.

– Довольно, девочка! – остановил он ее. – Потом все расскажешь. Можешь проводить нас к Дорри?

– Да! – мгновенно ответила она. – Мы с Батулой отведем вас к нему!

Том наклонился с седла, чтобы поцеловать на прощание Сару. А она на этот раз не стала требовать, чтобы он взял ее с собой.

Тому следовало бы понять по ее странному поведению и особой сдержанности в последние дни, что происходит нечто необычное, но дела слишком отвлекали его.

– Убедись, что Эл Уилсон ничего не забыл на берегу и что все как следует закреплено в трюмах. Когда мы вернемся, нам придется удирать со всех ног, потому что, скорее всего, за нами будет гнаться толпа арабов.

Он подобрал поводья.

Ясмини и Батула уже отъехали и находились на полпути к первому холму у реки. Люк и Эболи маячили за ними, ожидая, когда их догонит Том. Все облачились в арабские балахоны и вели в поводу запасных лошадей. Том ударил пятками по бокам своей лошадки и, помахав Саре на прощание, поспешил вперед.

– Возвращайтесь поскорее целыми и невредимыми! – крикнула вслед ему Сара, слегка прижимая ладонь к животу.

Им понадобилось четыре дня быстрой скачки со сменой лошадей каждый час. Они не останавливались от первых лучей рассвета до коротких африканских сумерек, чтобы догнать колонну арабов.

Том постоянно ехал рядом с Ясмини, и они говорили, пока у них не пересыхало в горле от пыли и жары. Ясмини рассказала ему обо всем, что случилось с Дорианом с тех пор, как она впервые увидела его в гареме, до ареста Абубакером всего несколько дней назад. На этот раз она говорила связно и последовательно, иногда отпуская шутки, смешившие Тома, а иногда ее слова трогали его почти до слез. Она показала ему, каким человеком стал Дориан, и Том ощутил гордость за брата.

Она рассказала и об их с Дорианом любви друг к другу и в течение беседы завоевала симпатию и любовь Тома. Он был очарован этой девушкой, ее солнечным характером.

– Значит, ты станешь мне младшей сестренкой. – Он ласково улыбнулся ей.

– Мне это нравится, эфенди. – Она улыбнулась в ответ. – Меня это очень радует.

– Но если я твой брат, ты должна звать меня Томом.

Когда же Ясмини заговорила о сражении на перевале и о том, как он ранил своего брата и чуть не убил ее саму, Том пришел в ужас.

– Но я же не видел его лица! Откуда я мог знать?

– Он это понимает, Том. И все так же любит тебя.

– Черт… я мог убить вас обоих! Хорошо, что нечто удержало мою руку.

– Пути Господа чудесны, и не нам о них судить.

Ясмини провела Тома и сквозь лабиринт путаной политики королевского дома Омана, объяснив, как они оказались вовлеченными в нее и каковы для Дориана последствия того, что трон калифата занял Зейн аль-Дин.

– А теперь Абубакер везет его обратно в Маскат, чтобы Зейн выплеснул на него всю свою ненависть, – сказала она.

По ее пыльному лицу потекли слезы.

Том наклонился к ней и по-братски похлопал по руке:

– Ну, тут мы еще посмотрим, Ясмини. Пожалуйста, не плачь!

Наконец они вышли на широкий след, оставленный арабами, и приблизились к колонне настолько, что уже стала видна поднятая армией пыль над лесом. Потом Батула отправился вперед, а остальные должны были ожидать его до ночи. Он вполне мог просочиться в массу скрытых под шарфами всадников и не вызвать подозрений.

Солнце уже садилось, когда Батула вернулся.

– Слава богу, аль-Салил все еще жив, – такими были его первые слова.

Для Тома арабское имя брата прозвучало странно.

– Я видел его издали, но не пытался подойти, – продолжал Батула. – Его везут на волокуше, одна лошадь ее тянет.

– Насколько крепким он выглядит? – спросил Том.

– Может немного ходить, – ответил Батула. – Я видел, как Бен Абрам помог ему встать с волокуши и отвел в шатер, где его сейчас держат. Правая рука все еще на перевязи. Он двигается медленно, напряженно, как старик, но голову держит высоко. Он сейчас сильнее, чем был, когда мы уезжали.

– Слава богу, – прошептала Ясмини.

– Можешь проводить нас к его шатру, Батула? – спросил Том.

Батула кивнул:

– Да, но его хорошо охраняют.

– Его заковали в цепи?

– Нет, эфенди. Видимо, полагают, что рана достаточно его сдерживает.

– Заберем его прямо этой ночью, – решил Том. – И вот как мы это сделаем…

Они подкрались к лагерю арабов с подветренной стороны, чтобы их лошади не почуяли арабских коней и не заржали. С лошадьми оставили Ясмини, а сами вышли к краю леса. Лагерь гудел, как пчелиный рой, воздух посинел от дыма сотен костров, на которых готовили еду. Конюхи и рабы постоянно бегали между рядами коней, люди уходили в кусты по личным нуждам и возвращались на свои походные тюфяки, повара разносили дымящийся рис по всему лагерю и выдавали каждому скромную порцию. Стражей было выставлено мало, порядка в лагере не наблюдалось.

– Абубакер на самом деле никакой не солдат, – с презрением сказал Батула. – Аль-Салил никогда не допустил бы такого отсутствия дисциплины.

Том выслал Батулу вперед, а остальные, закутанные в шарфы и длинные одежды, под которыми прятали оружие, осторожно двинулись за оруженосцем Дориана поодиночке, через равные промежутки времени. Батула подошел к большой площадке в середине лагеря; на ее краю, в отдалении от остальных, стоял маленький кожаный шатер.

В свете костров Том увидел, что кусты вокруг шатра не вырубили, но зато возле него стоят не меньше трех стражей. Они сидели на корточках, положив оружие на колени.

Батула устроился под кривыми ветками дерева марулы, в сотне ярдов от шатра пленника. Остальные с небрежным видом подошли по одному и сели рядом на корточки, образовав круг; в полутьме они выглядели так же, как другие группы солдат Омана, которые тихо разговаривали, пили кофе и курили трубки.

Но вдруг они заволновались, когда трое великолепно одетых арабов быстро направились в их сторону в сопровождении охраны. Том испытал легкий приступ паники, решив, что кто-то обнаружил их присутствие, но люди миновали их, пройдя совсем рядом, и устремились к шатру.

– Тот, что в синем тюрбане, – принц Абубакер, тот, о котором я говорил, – прошептал Батула. – А другие – аль-Синд и бин Тоти, опытные воины и вассалы Абубакера.

Том наблюдал за тем, как все трое вошли в шатер, где лежал пленный Дориан. Англичане сидели достаточно близко, чтобы слышать голоса за кожаной стенкой.

Потом раздался звук удара и вскрик боли. Том приподнялся, но Эболи схватил его за руку и заставил сесть.

В шатре снова послышался разговор, и вскоре Абубакер, нагнувшись, вышел наружу и приостановился, оглядываясь назад:

– Он должен быть живым, Бен Абрам, чтобы умереть не так просто.

Абубакер грубо захохотал и пошел обратно, пройдя так близко от моряков, что Том мог бы коснуться подола его одежды.

– Салам алейкум, великий повелитель, – пробормотал Том, но Абубакер даже не посмотрел в его сторону.

Он ушел туда, где в самом центре лагеря стоял его собственный шатер.

Лагерь постепенно затихал. Люди закутывались в свои накидки и укладывались вокруг костров, а огонь уже догорал, превращаясь в пепел. Том и его люди тоже устроились вокруг костра, который разжег Батула, и накрыли головы, но не заснули. Когда костер догорел, темнота сгустилась.

Том следил за звездами, чтобы знать время. Оно ползло бесконечно медленно. Наконец Том протянул руку и коснулся спины Эболи:

– Пора.

Медленно поднявшись, он направился к шатру Дориана.

Том присмотрелся к стражу, который сидел с задней стороны шатра. Тот ронял голову то и дело, потом вздрагивал, просыпаясь, и снова впадал в дремоту.

Том подкрался к нему сзади и, наклонившись, ударил стража по виску пистолетом. Он почувствовал, как треснула тонкая кость, и страж без звука рухнул вперед. Том сел на корточки на его место и положил на колени мушкет стража.

Он выждал долгую минуту, убеждаясь, что никто не поднял тревоги.

Потом подполз к задней стенке шатра.

Том не мог знать, есть ли стражник внутри, у кровати Дориана. Облизнув губы, он глубоко вздохнул и тихо просвистел первые ноты «Испанских леди».

Что-то шевельнулось за кожаной стенкой, а потом прозвучал голос, которого Том не узнал. Это был совсем не голос маленького Дориана. Это был голос мужчины.

– Том?

– Да, парень. Там внутри спокойно?

– Только Бен Абрам и я.

Том взмахнул кинжалом, и кожаная стенка развалилась. Из прорехи к Тому потянулась рука, бледная в свете звезд. Том схватил ее и крепко сжал, и Дориан потянул его в шатер, где они обнялись, стоя друг перед другом на коленях.

Том хотел заговорить, но у него сорвался голос. Он снова обнял Дориана изо всех сил и еще раз глубоко вздохнул:

– Благослови тебя Бог, Дориан Кортни. Я просто не знаю, что сказать.

– Том…

Дориан протянул здоровую руку и сжал пыльные густые волосы на затылке брата:

– Как же я рад видеть тебя!

Английские слова давно стали чужими для его языка, и он заплакал, переполненный и слабостью от раны, и огромной радостью.

– Не надо, Дорри, или ты меня расстроишь, – запротестовал Том и отстранился, чтобы вытереть глаза тыльной стороной ладони. – Давай выбираться отсюда, парень. Ты тяжело ранен? Можешь идти, если мы с Эболи тебя поддержим?

– Эболи? Он тоже здесь? – Голос Дориана дрогнул.

– Я здесь, Бомву, – проворчал прямо ему в ухо Эболи. – Но для этого будет время позже.

Он затащил убитого стража сквозь дыру в шатер. А Том уложил его на тюфяк, на место Дориана, и накрыл одеялом.

Бен Абрам тем временем помогал Дориану одеться и спрятать сияющие рыжие локоны под тюрбан.

– Помоги тебе Бог, аль-Салил, – прошептал он и повернулся к Тому. – Я Бен Абрам. Ты меня помнишь?

– Мне никогда не забыть ни тебя, ни твою доброту к моему брату, старый друг. – Том сжал руку врача. – Да будут с тобой все благословения Господа!

– Ты сдержал свою клятву, – тихо сказал Бен Абрам. – А теперь вы должны связать меня и сунуть в рот кляп, иначе Абубакер жестоко со мной обойдется, когда обнаружит, что аль-Салил исчез.

Они оставили в шатре связанного Бен Абрама и вывели Дориана через заднюю стенку шатра. Снаружи они поставили его на ноги, поддерживая с обеих сторон. Затем медленно двинулись через сонный лагерь. Батула и Люк Джервис ушли вперед, двигаясь как темные призраки. Когда они огибали один из лагерных костров, какой-то араб проснулся и сел, глядя, как они проходят почти рядом с ним. Но не увидел ничего подозрительного и снова улегся, накрыв голову.

– Держись, Дорри, – шепнул Том. – Уже почти дошли.

Они добрались до опушки леса, и, когда деревья сомкнулись за ними, Том едва не вскрикнул вслух от облегчения. Но тут же резкий голос окликнул их по-арабски.

– Что вы за люди? Стоять, сообщите, кто вы!

Том потянулся к мечу под одеждой, но Дориан перехватил его руку и ответил:

– Да будет с тобой мир, друг. Я Мустафа из Мухайда, и меня одолела дизентерия. Друзья помогают мне найти уютное местечко в кустах.

– Не один ты от нее страдаешь, Мустафа. В лагере много больных, – посочувствовал ему страж. – Иди с миром, и твоим кишкам пусть будет покой.

Они медленно возобновили путь.

Внезапно из темноты возник Батула.

– Сюда, эфенди, – прошептал он. – Лошади уже рядом.

Они услышали тихое топанье копыт, и тут же маленькая фигурка Ясмини бросилась к Дориану. Они крепко обнялись и тихо, нежно зашептались, но Том мягко разнял их и подвел Дориана к самой сильной лошади. Они с Эболи подняли Дориана в седло, и он слегка пошатнулся. Том связал его лодыжки под животом лошади, и они посадили ему за спину Ясмини.

– Держи его покрепче, сестренка, – сказал ей Том. – Не дай ему соскользнуть.

Он вскочил на свою лошадь и взял поводья лошади Дориана.

– Веди нас обратно, Эболи. – Он оглянулся сквозь деревья на спящий лагерь. – У нас всего несколько часов. Они погонятся за нами, как стая шершней.

Они жестоко гнали лошадей. Животные уже устали за время пути от форта Провидения, когда им почти не давали времени отдохнуть и попастись, за исключением коротких ночных остановок. Теперь лошадям приходилось выбиваться из сил на обратном пути. Днем стояла обжигающая жара, расстояния между водопоями были длинными. Твердая земля и сыпучие камни разбивали копыта.

Первую лошадь они потеряли еще до того, как проехали двадцать миль. Это оказался конь, который нес Дориана и Ясмини. Он захромал на все четыре ноги.

Том освободил его от упряжи, понимая в душе, что в ту же ночь до храброго животного доберутся львы и гиены. Дориана посадили на запасное животное и помчались дальше. К третьему дню они загнали всех запасных лошадей, а те, что остались, едва двигались.

Когда они уже собирались сесть в седла после короткого дневного привала у илистого водоема, Эболи тихо сказал:

– Мушкеты не помогут нам против целой армии, а их вес добивает лошадей.

Они бросили мушкеты и фляги с порохом, мешочки с пулями и все лишнее из груза, оставив лишь клинки и бурдюки с водой. Том повернулся ко всем спиной, чтобы никто не заметил, что он делает, и спрятал за поясом под рубашкой один из заряженных пистолетов.

Это было двуствольное оружие. Том по рассказам Ясмини прекрасно понимал, что ждет ее и Дориана, если арабы до них доберутся. И пистолет предназначался им, по стволу на каждого.

«Господи, дай мне силы сделать это, если придет время», – мысленно взмолился он.

Хотя они облегчили ношу как могли, в тот день они потеряли еще двух лошадей. Люк, Эболи и Том теперь по очереди бежали рядом с верховыми, держась за кожаное стремя, чтобы не отставать.

В тот вечер они впервые заметили отряд преследовавших их арабов. Они как раз переходили очередную гряду холмов, рассыпанных по этой дикой земле.

Когда они посмотрели назад, то увидели облако пыли, поднимающееся в трех лигах от них.

Ночью они остановились всего на час, а после сразу двинулись дальше при свете звезд, и маяком им служил великий крест в созвездии Центавра. Но, несмотря на длинный ночной переход и на то, что арабы должны были точно так же, как они, загонять лошадей, при первых солнечных лучах беглецы увидели, что не оторвались от погони. Пыльное облако, красное как кровь, поднималось на горизонте все в тех же трех лигах от них.

Во время ночного марша даже Эболи потерял чувство расстояния и их точного положения в этой холмистой, поросшей лесами земле. Вечером они перебрались через очередную гряду, надеясь увидеть блестящие воды Лунги, но их надежды разбились об очередной ряд зеленых холмов.

Они шли через долину между грядами; лошади почти окончательно выдохлись, и люди тоже теряли силы. Даже Эболи мучился, стараясь скрыть хромоту из-за растянутой связки в колене. Его лицо было сухим и серым от пыли, влага через пот уходила из его тела. Дориан осунулся, стал похож на скелет, из раны сочилась кровь, пробиваясь сквозь грязную повязку. Ясмини из последних сил старалась удержать его в седле. Последняя лошадь шаталась под их общим весом.

Она пала под самым гребнем холма, внезапно рухнув, словно ей в голову попала мушкетная пуля. Том обрезал веревки, державшие ноги Дориана, и вытащил брата из-под животного.

– Теперь нам придется идти на своих двоих. Ты сможешь? – спросил он.

Дориан попытался улыбнуться:

– Я могу идти так же, как ты, Том.

Но когда Том попытался поднять его, ноги подогнулись под Дорианом и он осел на каменистую почву.

Уже совсем недалеко, в долине, поднималось красное облако пыли. Эболи и Том срезали короткий шест и взялись за его концы. Дориана усадили посередине, он обнял их руками за плечи, и они понесли его вниз по склону.

Ночью они остановились всего на несколько минут, потом снова посадили Дориана на шест и шагали, пока крайняя усталость не вынудила их опуститься на землю, чтобы еще раз отдохнуть.

Им понадобилась вся ночь, чтобы пересечь широкую долину. Оставалось только надеяться, что погоня остановилась в темноте, не видя их следов.

Рассвет застал их карабкающимися по склону на дальней стороне долины. Когда они посмотрели назад, арабы уже находились так близко, что виднелся блеск их копий в утреннем свете.

– Они просто пожирают расстояние, – выдохнул Том, опуская Дориана на землю для очередного короткого отдыха. – Так они догонят нас через час.

– Брось меня здесь, Том, – прошептал Дориан. – Спасайся сам.

– Ты с ума сошел! – воскликнул Том. – Когда-то я на минутку отвернулся от тебя, и ты исчез на много лет! Не стану я рисковать еще раз.

И все повторилось. Ясмини шла на несколько шагов впереди. Ее кожаные сандалии почти развалились, пятки кровоточили там, где она натерла водяные пузыри. Она упала перед самым гребнем, и хотя подползла к ближайшему дереву и попыталась подняться, держась за его ствол, все же сильная слабость и усталость не дали ей встать на ноги.

– Люк, смени меня! Батула, помоги ему!

Том передал им свою сторону шеста и подошел к Ясмини; та тихо плакала, съежившись под деревом.

– Я просто глупая слабая женщина, – всхлипнула она, когда Том наклонился к ней.

– Да, – согласился он. – Но слишком хорошенькая, чтобы тебя здесь бросить.

Он поднял девушку, и от этого усилия, несмотря на ее хрупкость и легкость, напряглись все мышцы и сухожилия его утомленных спины и плеч. Но он прижал ее к груди и заставил себя сделать еще шаг вверх по склону.

Далеко позади послышался крик, и он оглянулся через плечо. Первые ряды колонны преследователей уже добрались до подножия холма под ними. Один из них поднял ружье – и клуб порохового дыма взвился в воздух. Через секунду они услышали и звук выстрела. Но расстояние пока что оставалось слишком большим, и пуля улетела невесть куда.

– Почти вершина, – пропел Том, стараясь, чтобы его голос звучал бодро и весело. – Еще чуть-чуть, ребята!

Он шагнул на вершину, ничего не видя от пота, заливавшего ему глаза. Он знал, что не может идти дальше. Опустив Ясмини на землю, Том отер лицо, но перед глазами у него плясали искры. Он оглянулся на остальных. Они тоже дошли до предела. И казавшаяся неиссякаемой сила Эболи подходила к концу. Он с трудом сделал несколько последних шагов на вершину.

«Вот здесь мы и умрем, – подумал Том. – У меня есть, конечно, мой голубой меч, чтобы сражаться, а под конец есть пистолет для Ясмини и Дориана…»

Он пошарил под рубашкой, нащупывая оружие.

И тут рядом с ним очутился Эболи и молча дернул его за руку, не в силах говорить. Он показывал вниз, на долину впереди.

На мгновение Тому подумалось, что это мираж. Но потом он сообразил: блеск, резавший ему глаза, на самом деле солнечный свет, игравший на широких водах Лунги, а у берега стоит маленький «Кентавр».

Они находились так близко, что Том и его спутники могли различить фигурки людей на открытой палубе.

Том ощутил прилив сил к ногам. Выхватив из-под рубашки пистолет, он выпалил в воздух из обоих стволов.

На корабле все мгновенно засуетились; Том увидел отблеск света в линзах подзорной трубы и замахал руками. Он махал отчаянно, и высокая фигура Эла Уилсона замахала в ответ.

Том посмотрел назад. Арабские всадники приближались галопом, поднявшись уже до середины холма.

Не говоря ни слова, Том подхватил Ясмини и понесся к реке вниз по склону. Сила тяготения помогала ему, он едва успевал за собственными ногами. Каждый шаг отдавался в измученном позвоночнике. Том слышал, как остальные несутся вслед за ним, но оглянуться не мог. Он сейчас нуждался во всех своих силах, чтобы не упасть. Ясмини, закрыв глаза от страха, цеплялась за его шею обеими руками.

Сзади вдруг раздались крики и оружейный залп. Арабы добрались до гребня холма. Мушкетные пули выбивали куски коры из деревьев рядом с Томом. Он не мог ни сдержать шаг, ни остановиться. Потом почувствовал, как одна его нога подогнулась, и он упал. Они с девушкой покатились вниз, потом налетели на валун и замерли в ошеломлении.

Мимо них, спотыкаясь и шатаясь, пробежал Эболи, неся на спине Дориана, а Батула и Люк Джервис старались не отставать от него. Эболи просто уже не мог справляться со своими ногами.

Он не мог остановиться и помочь Тому, но Люк схватил Тома за руку и рывком поднял, а Батула подхватил на руки Ясмини и сделал еще несколько неуверенных шагов вниз по склону.

Сзади загремели копыта, когда арабы бросили на них скакунов. Они уже направили копья на беглецов, и Том видел победоносное выражение на их смуглых лицах. И тут услышал голос Сары. Она выкрикивала его имя:

– Том! Мы идем!

Он повернулся в ее сторону и увидел, что Сара мчится на гнедом, ведя за собой двух лошадей. Эл Уилсон скакал в шаге позади нее на черной кобыле из их табуна. Он тоже вел двух лошадей. Сара резко остановилась рядом с Томом, и он выхватил Ясмини из рук Батулы и почти швырнул ее легкое тело на лошадь Сары. Сара схватила девушку, не дав ей свалиться по другую сторону животного.

– Уходи! – задыхаясь, крикнул Том. – Увози ее отсюда!

Сара без лишних слов бросила ему поводья других лошадей и, развернувшись, ускакала вниз по холму с Ясмини, лежавшей перед ней как мокрый мешок.

Том оставил одну лошадь для Люка и Батулы, а сам вскочил на спину другой. Он быстро догнал Эболи и поднял к себе избитое, окровавленное тело Дориана.

– Возьми лошадь у Эла! – крикнул он, проносясь мимо, и ринулся вниз вслед за Сарой.

Он слышал завывания арабов и стук копыт совсем близко и каждую секунду ждал, что ему в спину вонзится копье.

Но оглядываться ему было некогда – все его внимание уходило на то, чтобы удерживать Дориана на спине лошади. В отчаянии он почувствовал, что брат выскальзывает из его рук, а он не в силах удержать его. И вдруг рядом оказался Эболи. Он наклонился и подтолкнул Дориана так, чтобы Том смог покрепче перехватить его за плечи.

Когда они домчались до речного берега, Том и Эболи скакали рядом, почти касаясь друг друга коленями, следом за Сарой, все еще державшей Ясмини.

Потом подоспели Эл, Батула и Люк, все вместе. А следом неслась кавалерия арабов. Догоняя, преследователи уже наклонялись вперед, грозя длинными копьями.

Сара не медлила ни секунды, очутившись у реки.

Она погнала свою лошадь прямиком в воду. Та спрыгнула с довольно высокого берега, ударилась о воду, подняв фонтан брызг, и ушла с головой. Том и Эболи последовали примеру Сары, даже не придержав скакунов, а за ними спрыгнули остальные. Они выскочили на поверхность и поплыли рядом с лошадьми, направляя их туда, где стоял «Кентавр».

Арабы резко остановились у обрыва, пытаясь сменить копья на ружья, а их лошади пятились и ржали.

В этот момент громко рявкнула одна из пушек «Кентавра». Первый выстрел картечью захватил арабов врасплох, половина из них упали на землю в кровавой мешанине человеческих и конских тел. Остальные в панике развернулись и бросились вверх по холму, когда второй пушечный выстрел осыпал картечью деревья вокруг них.

Лошади доплыли до корабля, и моряки вытащили на палубу всадников. Едва очутившись на корабле, Том подбежал к Саре, и они обнялись, мокрые насквозь.

– Милая, по мне, так ты стоишь десятка мужчин! – Потом он отстранился. – Дориан тяжело ранен. Он нуждается в твоей заботе. Ясмини совсем без сил. Присмотри за ними, пока я поведу корабль отсюда.

Он быстро подошел к штурвалу и посмотрел на оснастку.

Эл Уилсон все привел в идеальный порядок.

– Будь так любезен, мистер Уилсон, проведи нас вниз по реке, – приказал Том и обратился к Эболи: – Лошади нам понадобятся, чтобы перетаскивать корабль через мели, вода стоит низко. Переведи их на южный берег, подальше от мусульман. И тебе придется не отставать с лошадьми от корабля.

Эболи позвал своих сыновей, Заму и Тулу:

– У меня для вас мужская работа. Идемте.

Они последовали за ним, чтобы помочь управиться с табуном.

Том почувствовал, как корабль ожил у него под ногами и развернулся по течению. Берега поплыли мимо них с обеих сторон. Он посмотрел на южный берег и увидел, что Эболи и его сыновья уже собрали вместе лошадей и ведут их вдоль берега легким галопом.

Тогда он повернулся в другую сторону, к северу, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как через гребень холмов переваливает авангард главной армии арабов и начинает спускаться к реке сплошным потоком блестящих кольчуг, копий и мушкетов. Том выхватил у Эла Уилсона подзорную трубу и сосредоточился на голове приближавшейся колонны. Он нашел турецкий шлем Абубакера и желтый тюрбан аль-Синда, ехавшего рядом с принцем.

– Думаю, вниз по реке нас будет сопровождать почетная стража, – мрачно сказал он Элу. – Но они не смогут слишком нас побеспокоить, пока мы не дойдем до мелей.

Прежде чем добраться до моря, им придется преодолеть мелководье, где река расширялась и замедляла течение перед впадением в океан. В этом месте песчаные наносы постоянно меняли высоту и расположение. И при нынешнем уровне воды «Кентавр» вряд ли прошел бы между ними. Том вполне мог ожидать, что Абубакер и аль-Синд последуют за ними вниз по реке и не оставят попыток достать их.

У Тома оставалось всего несколько часов, прежде чем они доберутся до опасного места, и он бросил всех на подготовку к переводу корабля через отмели и к защите от вражеских атак, пока «Кентавр» будет наиболее уязвим.

Но он выбрал момент и для того, чтобы зайти в каюту, куда Сара поместила Дориана и Ясмини. С облегчением он увидел, что брат спокойно отдыхает на маленькой койке. Сара сменила повязку на его ране и кивнула Тому, давая понять, что все хорошо. Ясмини уже достаточно оправилась для того, чтобы помогать ей, и теперь кормила Дориана супом из оловянной миски. Том провел с ними всего минуту и снова поспешил на палубу.

Первое, что он увидел, поднявшись наверх, оказалась длинная колонна кавалерии Омана, тянувшаяся по берегу вслед за кораблем.

– Сотен пять или больше, – прикинул он.

Эл Уилсон согласился:

– Достаточно, чтобы устроить нам хорошую встряску в прямой стычке, капитан.

– Нам лучше такого не допускать. – Том улыбнулся куда увереннее, чем себя чувствовал. – Как скоро мы дойдем до отмелей?

– При такой скорости – через два часа.

– Что ж, хорошо. Нужно облегчить корабль. Бросайте за борт все, что не имеет особой необходимости для нас в пути, – приказал он.

Потом понизил голос так, чтобы его не услышала Сара в каюте внизу:

– Начинайте с того клавесина.

Все ненужное с плеском полетело за борт.

После клавесина выбросили тюки с товарами, предоставив им подпрыгивать на волнах, уносивших их вниз, к мелям. Большинство бочонков с порохом тоже отправились за борт, как и все большие пушечные ядра. Том оставил лишь нужное для часа энергичного сражения количество пороха и картечи.

– И вылейте половину воды из бочек! Оставьте ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти до мыса Доброй Надежды на скудном рационе! – крикнул Том.

Конечно, это наверняка составит немалую трудность для женщин и детей, но попасть в плен к арабам куда хуже, убеждал себя Том.

Пока команда работала, Том следил за скачущей за ними кавалерией. Когда течение неслось быстро в узких местах, «Кентавр» сильно обгонял арабов, но, когда река замедляла ход, а ветер в середине дня то и дело ослабевал и паруса начинали лениво хлопать, арабы нагоняли упущенное.

Том зарядил одну из пушек на корме двойной порцией пороха и полным зарядом картечи. Когда голова арабской колонны подошла на расстояние выстрела, он выпалил по коннице. Вреда этот выстрел причинил немного, но лошади заупрямились и начали вставать на дыбы, и арабы уважительно отступили.

Эболи с двумя сыновьями вели своих лошадей по южному берегу и не отставали. Этот табун отлично отдохнул, животных наполняли силы, в то время как арабские скакуны, измотанные долгой погоней, уже не могли с ними состязаться.

Они прошли последнюю стремнину, проводя деревянный корпус корабля между выступами черных камней, а потом течение потеряло силу, и «Кентавр» медленно потащился к той части реки, где наносы почти удушали реку желтыми буграми песка и гравия.

– Высадить женщин и детей в баркасы, – приказал Том. – Нам сейчас может помешать каждый фунт лишнего веса.

Дориан был слишком слаб, чтобы отправлять его на берег, и Ясмини осталась, чтобы присматривать за ним.

Сара встала к рулю, чтобы освободить дополнительные мужские руки.

Всех остальных пассажиров отправили на южный берег и передали под опеку Эболи. Потом баркасы вернулись, готовые взять корабль на буксир, если он сядет на мель.

Том стоял у штурвала, а над маленьким «Кентавром» повисло тревожное молчание, когда он проходил первый опасный поворот; здесь сквозь прозрачную зеленую воду отчетливо виднелось дно.

Арабы, похоже, почуяли шанс и поспешили подойти ближе. Том посмотрел на вражеских кавалеристов, но, хотя теперь они находились на расстоянии выстрела, он был слишком занят, чтобы отойти к пушке, и просто позволил им следовать за кораблем.

«Кентавр» легко одолел поворот, и Том глубоко вздохнул. Но преждевременно. Корабль внезапно вздрогнул и накренился под их ногами, задев килем дно, потом дернулся и заскользил дальше по реке.

– Чудом проскочили, – выдохнул Том. И велел Саре, державшей штурвал: – Держи прямо по зеленой протоке.

Показался следующий поворот, корабль теперь двигался медленно. Арабы уже подошли на расстояние половины мушкетного выстрела; они строем скакали по плоскому песчаному северному берегу, их копья блестели на солнце, головные шарфы развевались на ветру.

«Кентавр» ударился килем о песок и остановился так резко, что люди едва не попадали на палубу.

Том схватился за нактоуз, чтобы удержаться на ногах. «Кентавр» на этот раз завяз основательно.

– По лодкам! – крикнул Том.

Матросы тут же спрыгнули в баркасы.

Том приказал Саре:

– Держи прямо вперед!

И тоже прыгнул в лодку.

Старшины баркасов ухватились за концы буксирных линей, приготовленных заранее, и подтянули их. Потом гребцы изо всех сил налегли на весла, и два баркаса рванулись вперед; канаты, закрепленные на «Кентавре», натянулись как струны. Люди старались снять корабль с песка, вцепившегося в судно.

Эболи на южном берегу загнал в воду свою лошадь и подхватил канат, брошенный ему Сарой. Вернувшись на берег, он привязал канат к ожидавшей упряжке.

– Хей! Хей! Нажми!

Он хлестнул лошадей кнутом, и они тоже потянули, налегая на канат всем своим весом.

«Кентавр» прополз немного по дну, потом снова увяз. На другом берегу арабские всадники понеслись галопом, разворачиваясь в боевой порядок. Когда арабы сравнялись с севшим на мель кораблем, первый ряд поднял копья. Кавалеристы прыгнули в реку, подняв фонтаны белых брызг, и поспешили к баркасам.

Вода сначала доходила до животов лошадей, потом поднялась выше. И первые лошади уже плыли, но всадники не останавливались. Добравшись до первого баркаса, они набросились на него, как стая акул на мертвого кита.

Матросы стреляли в первых из пистолетов, потом вскочили и стали отбиваться длинными веслами.

Но баркас отчаянно раскачивался, он мог перевернуться в любую минуту под весом наседавших врагов.

А на северном берегу уже второй ряд кавалерии готовился к атаке, заполнив край песчаной отмели сплошной массой.

В центре этого ряда находился Абубакер в блестящей кольчуге и шлеме. Он размахивал ятаганом, посылая людей вперед.

Сара не могла оставить штурвал. С носа корабля она видела, что баркасы окружены множеством лошадей и людей. Том стоял на корме с голубым мечом в руке, рубя арабов. Кто-то из арабов пытался перерезать ятаганом буксирный канат. Другие лезли на планшир. Лодки кренились, пока вода не хлынула через борта. Они могли вскоре затонуть.

Эскадрон Абубакера тоже вошел в воду, и даже Саре стало ясно: вот-вот все будет кончено. Но она была бессильна что-либо изменить…

До этого момента она не видела, что Дориан вышел из каюты, опираясь на плечо Ясмини. Пользуясь девушкой как костылем, он с трудом добрался до ближайшей пушки и нацелил ее на врага. Потом выхватил из ведра с песком тлеющий фитиль и поднес его к запалу.

Орудие рявкнуло, откатившись назад на лафете, и картечь штормом осыпала первый ряд арабских конников, когда они только начали входить в воду. Ясмини, крепко ухватившись за поручни, смотрела через пролив. Она увидела, как свинцовый шар весом в две унции врезался прямо в рот Абубакера. Зубы принца разлетелись в стороны блестящими осколками, а картечь пронеслась насквозь через его череп. Блестящий шлем подскочил высоко в воздух.

Люди вокруг него вылетели из седел, кавалеристы попятились из воды на берег.

Дориан дотащился до следующей пушки и навел ее на цель. Всадники увидели направленное на них пушечное дуло и в панике помчались прочь. Но гудящая туча картечи догнала их, и с десяток лошадей упали. За долю секунды боевые ряды превратились в хаос.

Арабы видели, как разлетелась голова генерала Абубакера, а потом и Башир аль-Синд упал, лошадь под ним оказалась убита.

И для них сражение закончилось. Они помчались прочь, спеша убраться подальше от очередного опустошающего залпа.

Ясмини подхватила Дориана под руку, когда тот чуть не упал, добираясь до следующей пушки. Орудие выстрелило, и «Кентавр», слегка покачнувшись от отдачи, неохотно пополз с отмели. Арабы, окружившие баркасы, увидели, что оставшиеся на берегу скачут от реки, оставляя их без поддержки. И тоже развернули лошадей к суше.

– Нажимай! – закричал команде Том. – Нажимай вовсю!

«Кентавр» продвинулся вперед и опять остановился. Дориан выстрелил еще раз, и, когда корабль покачнулся, Эболи подхлестнул лошадей. Медленно, лениво «Кентавр» соскользнул с песка и легко поплыл по глубокой воде.

– Все на борт! – победоносно закричал Том. – Вернуть с берега женщин и детей!

Эболи запихнул в баркас своих жен и отпрысков, как только киль подошедшей к берегу лодки коснулся песка. Потом обрезал постромки лошадей и хлопками по крупу отправил животных в лес. А сам побежал обратно и запрыгнул через планшир в лодку, когда гребцы уже взялись за весла, чтобы пойти к «Кентавру».

Корабль быстро шел вниз по течению, и им пришлось поднапрячься, чтобы догнать его.

– Отсюда до самого устья рукой подать, – сказал Эболи, встав рядом с Томом у штурвала.

Они оба оглянулись на рассыпавшихся по северному берегу арабов. Те не предпринимали никаких попыток перестроиться и продолжить погоню.

– Дай людям отдохнуть, мистер Уилсон, – сказал Том. – И каждому – по двойной порции рома за труды.

Эл Уилсон отсалютовал, коснувшись шапки.

– Прошу прощения, капитан, но ты весь ром выбросил за борт. Хочешь вернуться назад и подобрать бочонки?

Он говорил серьезным тоном, но его глаза весело сверкали.

– Что ж, думаю, им в таком случае придется подождать, пока мы доберемся до мыса Доброй Надежды, – так же серьезно ответил Том.

Том стоял у поручней на корме, когда «Кентавр» уходил от темной глыбы Африканского материка, медленно таявшего в ночи. Рядом на палубе прозвучали легкие шаги, и он протянул руку, чтобы поставить Сару перед собой и прижать ее спиной к своей груди. Он крепко обнял жену и наклонился, чтобы поцеловать ее в ухо. Она легонько вздрогнула, когда его борода пощекотала ей шею.

– Дорри тебя зовет, – сказала она.

– Скоро приду, – ответил он, но не шевельнулся, чтобы отпустить ее.

После долгого молчания Сара спросила:

– Что теперь будет, Том?

– Я не знаю, малышка. Сначала – мыс Доброй Надежды, а там посмотрим.

– Что ж, одно ясно наверняка. Я тебе преподнесу маленький сюрприз, когда мы доберемся до мыса.

– О! – Том явно заинтересовался. – И какой же?

– Если я скажу, это уже не будет сюрпризом.

Она потянулась назад, взяла его руки и крепко прижала к своему животу. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять. А потом он разразился восторженным хохотом:

– Да возлюбит тебя Иисус, Сара! Я просто не знаю, что сказать!

Сара знала, что именно так Том выражает крайний восторг.

– Тогда помолчи, большой глупец, и просто поцелуй меня.

Примечания

1

Так назывались Молуккские острова.

2

«Пусть стыдится тот, кто плохо об этом подумает» (ст. – фр.).

Content

Уилбур Смит
Муссон

Примечания