Мари Юнгстедт

Другое лицо

© Mari Jungstedt 2016

«Другое лицо»

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

* * *

Анреасу и Катарине, за вашу дружбу, тепло и заботу

Незваной гостьей, без стука

Придет ко мне смерти минута,

Принесет еловые ветви с собой,

Завесит зеркало бледной рукой.

Роз, положенных ею на мой последний наряд,

Я не почувствую аромат.

Незваной гостьей, без стука

Войдет ко мне смерти минута,

Застанет меня врасплох,

Примет последний вздох.

Биргер Шёберг. Книга Фриды

Крошечный моноплан «Цессна-182», рассчитанный на четырех человек, дрожал так, что казалось, в любое мгновение может развалиться на множество частей. Пилот газовал неистово, стараясь поддерживать число оборотов двигателя, позволявшее сразу взмыть к небесам, и его страстное желание быстрее оторваться от земли пассажиры ощущали буквально каждой клеточкой тела. Они еще стояли в самом начале взлетно-посадочной полосы, и в ожидании команды на взлет пилот поглядывал на приборную панель, проверяя, все ли системы обеспечения жизнедеятельности самолета работают нормально. Шум мотора мешал разговаривать, и, если у пассажиров возникало желание обменяться с соседями парой слов, им приходилось кричать. Сиденья были сняты, и Кристер вместе с давним другом Петером сидели, подтянув к груди колени, прямо на полу. Парашютистка, которую Кристер никогда раньше не встречал, заняла место рядом с пилотом, спиной к приборам и носу самолета. Сами друзья, сгорбившись, примостились далеко в хвосте с парашютами за спиной. Они не виделись уже много лет. Петер неожиданно позвонил накануне вечером и сказал, что по воле случая оказался в Стокгольме. И предложил им вместе прыгнуть с парашютом, как в далеком прошлом. Он был настойчив и, как оказалось, даже уже зарезервировал время для этого в их старом авиаклубе.

Приехавшая к Кристеру на выходные шестнадцатилетняя дочь Сесилия не скрывала своего разочарования по поводу намерения отца пожертвовать субботой, которую они могли провести вместе, ради чего-то другого. Теперь ей пришлось отправиться в город за покупками с его новой подружкой. Но Кристер считал, что она вытерпит это. Просто невозможно сказать «нет», когда сто лет назад перебравшийся в США друг преподнес ему такой сюрприз. Вечер же он собирался провести вдвоем с Сесилией, посидеть в ресторане в Старом городе.

Двигатель ревел. Сидевшая напротив них женщина пока не произнесла ни слова, ей вполне хватало собственного общества, во всяком случае, такое складывалось впечатление. Она была по-настоящему красивой, миниатюрной и темноволосой, впечатление портила только кислая мина, с которой она тупо таращилась наружу через окно.

Кристер и Петер готовились прыгнуть вместе, как частенько делали в те времена, когда Петер жил в Швеции и они много времени проводили в клубе. Оба были опытными парашютистами и посвятили этому спорту почти двадцать лет. Шум мотора усилился, и Кристер догадался, что они вот-вот наберут три тысячи оборотов, необходимые для того, чтобы начать разбег. Машина дрожала и вибрировала, раскачивалась из стороны в сторону. Пилот наконец получил добро на взлет, еще добавил газу, и самолет тронулся с места. Четыреста метров по земле им удалось преодолеть за двадцать секунд. Самолет кренился все больше, и, когда наконец оторвался от земли, все почувствовали облегчение, даже несмотря на то, что из-за турбулентности тряска только усилилась. С набором высоты металлическая обшивка, казалось, не выдержит и рассыплется на множество осколков.

Самолет достиг высоты три тысячи метров через полминуты. И чем выше они поднимались, тем холоднее становилось. Дверь отсутствовала, ее заменял кусок ткани, свисавший сверху и закрепленный снизу текстильной липучкой. Ноги успели онеметь от неудобного положения. Кристер попытался переключить мысли на что-то другое с почти терявших чувствительность пальцев. Он подумал обо всех тех годах, когда они с Петером были друзьями, обо всем, что они делали вместе, и внезапно понял, как сильно ему не хватало друга.

Какое-то время самолет кружил над зоной выброски, в качестве которой пилот выбрал рощицу, видневшуюся далеко внизу на земле. Требовалось оказаться в нужном месте с учетом скорости ветра.

Наконец он показал им, что время пришло, и сидевшая далеко впереди парашютистка закатала вверх заменявшее дверь полотнище и шагнула наружу. Через минуту она была уже далеко. Кристер перебрался на сиденье рядом с летчиком, поймал взгляд Петера и сделал ему знак, что пора прыгать, посмотрел в окружавшую самолет пустоту, сосчитал до трех и нырнул вниз. Петер сразу последовал за ним.

Им нужно было покинуть самолет одновременно, чтобы иметь одинаковую начальную скорость падения, поскольку они собирались спускаться вместе. Малейшее постороннее движение могло нарушить их планы, но им все удалось, и теперь они располагались лицом к лицу и держали друг друга за предплечья. А потом переместили захват к самой кисти и парили в воздухе, составляя единое целое. Постоянно поддерживали зрительный контакт. Сохраняли полную концентрацию. Майское небо синело над ними. Белые облака обещали хорошую погоду. Зелень деревьев, обычный мир, цивилизация оставались где-то далеко-далеко внизу. Они падали со скоростью двести километров в час и поэтому не могли позволить себе ни толики расслабления. Петер кивнул Кристеру, оба распрямили правое колено и согнули левый локоть, благодаря чему одновременно совершили полный поворот и вновь оказались друг напротив друга. Кристер видел, как Петер радостно улыбнулся, заканчивая маневр. Новый кивок – они раскинули руки в стороны, поджали колени, сделали сальто назад. И все это стремительно несясь вниз. Новая улыбка друг другу, когда их взгляды встретились.

Они успели выполнить еще один гимнастический элемент, прежде чем пришла пора раскрывать парашюты. Но сначала постарались удалиться друг от друга на достаточное расстояние, чтобы не столкнуться.

Кристер решительно потянул вытяжное кольцо. Никакого эффекта. Он повторил попытку. Снова ничего. Легкая паника охватила его. Он падал со скоростью двести километров в час, и в запасе у него осталось всего несколько секунд, пока не станет слишком поздно. Конечно, подобное случалось и раньше. Проблемы с главным куполом бывали, пусть это и считалось далеко не обычной ситуацией. На такой случай имелся запасной парашют. Кристер быстро взглянул вверх. Довольно высоко над ним парил Петер, а далеко в стороне незнакомая женщина – оба с полностью раскрывшимися куполами. Что произошло с его собственным? Он же сам проверил снаряжение предыдущим вечером, если память ему не изменяла. Тогда все было о’кей. Он ничего не понимал. Ему следовало проверить все снова перед тем, как отправиться к самолету, этого требовали правила. Так ведь поступали все парашютисты. Но, увлекшись разговором с Петером, он не позаботился об этом. Кристер нащупал кольцо запасного парашюта. Дернул со всей силы. Никакого результата. Земля стремительно приближалась. Поля, роща, верхушки деревьев… Вдалеке виднелся ангар авиаклуба. Паника охватила его, на смену ей пришло отчаяние: слишком поздно!

Кристеру сдавило грудь, лишая возможности дышать. Знакомые лица мелькнули перед глазами: дочери Сесилии, его матери Анники, подружки Анки. Вся жизнь пролетела перед внутренним взором за несколько секунд. А потом его тело с глухим звуком ударилось о землю. Ему было всего сорок семь лет.

В глубине души я сознаю, что мое путешествие началось, я уже сделала первые шаги к гибели, в сторону вечной темноты. Достаточно одного взгляда на морщинки между бровями у меня на лбу, складки возле рта, стоит заметить тревогу в моих глазах, чтобы понять это. О том же говорят мои движения, в них появилось что-то механическое, делающее меня похожей на робота. И как ни прискорбно, нет пути назад.

Я сижу перед большим зеркалом в полном одиночестве. Все ушли, и я знаю, что никто не вернется сюда до самого утра. Еще недавно вокруг кипела жизнь. Суета, смех, разговоры. Кто-то просто пылал от гнева, тогда как эмоции других ограничивались беспокойством. Парочка обнималась. Кто-то массировал плечи коллеги – медленно, старательно, поедая взглядом другого через отражение в зеркале. В воздухе постоянно витал запах эротики. Это раздражало меня.

Большинство уехали в город пить пиво. Я осталась, сославшись на необходимость доделать работу. Да ведь так на самом деле все и было.

Когда все удалились, оставив меня в тишине и покое, я уже не могла больше прятаться от собственных мыслей. От себя не убежишь. У меня из головы не выходили строчки из стихотворения Биргера Шёберга: «Незваной гостьей, без стука придет ко мне смерти минута». Именно так.

Весь день шел прохладный июньский дождь, и воздух насквозь пропитался влагой. Каждый звук громким эхом отдается в пустых помещениях. Прекрасное место, чтобы обратить свой взор в прошлое. Эти толстые, построенные в Средние века стены многое успели повидать, они само напоминание о былых временах. «Ты не можешь забыть. Не должна».

Серый дневной свет все еще пробивается внутрь сквозь закрывающие окна жалюзи. Скоро лето полностью вступит в свои права. Снаружи светло. Но в душе моей царит кромешная тьма. Прошлое напомнило о себе.

Я достала все необходимое. Убираю волосы назад, надеваю плотно прилегающую шапочку, приклеиваю ее липкой лентой на всякий случай. Встречаю собственный взгляд в зеркале, он спокойный, целеустремленный. Беру кисточку и начинаю придавать лицу нужные черты. Оно медленно меняется. Глаза требуют больше всего времени, в дело идут темные тени, черная подводка, карандаш для бровей. В результате они получились в стиле Одри Хёпберн. Теперь мне нужны румяна и губная помада. Надо заняться ртом, его контуры должны стать идеальными. Я работаю спокойно, сосредоточенно. Методично. Прекрасно знаю, что требуется для полного преображения. И наконец, последний штрих. Я снимаю парик со стоящей на столе головы манекена и надеваю его на себя.

Я прекрасно осознаю, чем занимаюсь, но все равно не могу удержаться от вздоха восхищения, когда вижу собственное отражение в зеркале. Женщина, которая смотрит на меня оттуда, полностью соответствует моим чаяниям. Красивая, обворожительная, сексуальная.

Идеальная приманка для минуты смерти. И прежде всего, меня невозможно узнать. В данном обличье я никогда не видела себя раньше. И даже не могла представить себя такой.

Мое другое лицо.

Я должна сделать это, просто обязана. Можно смотреть на это как на миссию, задание. Пусть речь идет об убийстве. От осознания столь страшной истины волосы поднимаются на руках, и одновременно я чувствую приятный зуд предвкушения в животе. Этого момента я ждала всю мою жизнь. Нет, вру. Я ждала его с 4 мая 1998 года.

Именно тогда все началось.

Хенрик Дальман поднял глаза к потолку и почувствовал, как волна беспокойства пробежала по его телу. Какого черта его потянуло на приключения? Могло ведь получиться самое обычное воскресенье. Две старшие девочки ворвались в спальню вместе с собакой, и все трое запрыгнули на постель. Он сразу оказался в окружении смеющихся детей и все время пытавшегося его лизнуть лабрадора Лабана, безгранично радовавшегося их общению в большой двуспальной кровати хозяина и хозяйки. Судьба подарила ему трех дочерей. Младшей Инез, которую ему родила вторая жена, исполнилось всего два года. Эббу и Ангелику, соответственно двенадцати и десяти лет, он имел от бывшей супруги, и они жили у него каждую вторую неделю. Кроме того, у него была еще приемная дочь Беата, оставшаяся у бывшей жены от прежних отношений, но ей уже исполнилось двадцать, и она съехала из отчего дома. Девушка тяжело восприняла тот факт, что ее приемный отец так быстро обзавелся новой подружкой и та забеременела от него. Они почти не контактировали после его ухода из семьи. Сейчас она жила в Стокгольме.

Хенрик Дальман прекрасно понимал, что ему не стоило жаловаться на жизнь. Он был молодоженом и успешным художником с собственным бутиком и мастерской, а также большой, красивой каменной виллой в Висбю, где они сейчас находились и которой он владел наряду с летним домиком в Льюгарне.

Окна спальни смотрели на городскую стену и ботанический сад. Там все цвело в эту пору. Лето стояло на пороге, приближалась отпускная пора, и жизнь представлялась легкой и простой. Если, конечно, не усложнять ее себе тем или иным образом, чем Хенрик Дальман, собственно, и занимался. И не было пути назад.

Позабавившись какое-то время с девочками и собакой, он оставил их среди подушек и одеял, а сам направился в ванную. Аманда уже давно встала, и он мог слышать, как она гремела кастрюлями на кухне на первом этаже, подпевая лившейся из радиоприемника песне.

Окно стояло открытым, и громкое пение птиц почти полностью заглушало шум газонокосилки, работавшей где-то вдалеке. Он остановился на миг и бросил взгляд на свое отражение в зеркале. Оттуда на него смотрел хорошо сохранившийся мужчина сорока пяти лет с темными густыми волосами, карими глазами и щеками, заросшими привлекательной трехдневной щетиной. Он прикинул, стоит ли ему побриться или можно оставить все как есть. Но решил разобраться с этим вопросом позднее, а пока пошел в душ, вымыл волосы и тщательно намылился. Ему нравилось касаться руками своего крепкого, хорошо тренированного тела. Хенрик Дальман всегда заботился о собственной внешности. И все равно сейчас он находился, пожалуй, даже в лучшей форме, чем в двадцать лет. Он довольно улыбнулся самому себе в зеркале и, обернув толстую белую банную простыню вокруг бедер, спустился к Аманде на кухню.

Она стояла перед большими окнами у стола с серой каменной столешницей и резала дыню на мелкие дольки. Ее распущенные коричневые волосы локонами покрывали футболку на спине, а дополнявшие наряд шорты лишь слегка скрывали загорелые босые с идеально покрашенными бледно-розовым лаком ногтями ноги, на которых отсутствовали какие-либо признаки варикозного расширения вен или целлюлита. Попадавший внутрь солнечный свет сформировал некое подобие нимба вокруг ее головы. Она была почти само совершенство. На полу на одеяле сидела малышка Инез и возилась с несколькими пластмассовыми крышками, которые получила от мамы в качестве игрушек. Он обнял Аманду сзади и поцеловал ее в затылок.

– Доброе утро, любимый, – сказала она нежно. – Я слышала, как вы веселились наверху.

– Да, – ответил он и втянул носом запах ее волос. – Они просто сумасшедшие, все трое.

– Тебе надо ехать?

Аманда повернулась и посмотрела на него большими темными глазами.

– Ничего не поделаешь, – сказал Хенрик. – Меня, конечно, никто не заставляет. Но лучше прокатиться и набросать пару эскизов сейчас, когда у меня масса идей в голове.

– Но так ведь будет продолжаться до самой осени?

– До середины августа, поэтому надо спешить. Они жаждут, чтобы я все закончил к фестивалю детективов Crime Time Gotland, ставшему весьма популярным. В этом году должна приехать тьма иностранных звезд, а значит, будет немало представителей прессы, и они хотят продемонстрировать мое творение.

Хенрик получил заказ создать скульптуру из бетона, которую планировали установить перед Альмедальской библиотекой с целью продемонстрировать, что остров Готланд является местом с богатой историей. Времени оставалось мало, задание он получил в последний момент, но не смог отказаться. Естественно, чтобы творить с полной отдачей, ему был необходим покой, а для этого идеально подходил летний домик в Льюгарне. Там он мог получить вдохновение и работать, не боясь, что его побеспокоят. Но не только этим он собирался заниматься в Льюгарне, о чем его жена, к счастью, даже не догадывалась. Он крепко обнял ее.

– Это всего на несколько дней. Потом приедете вы с Инез.

– Я знаю, но мне просто не терпится отправиться в дорогу. И Лабан наверняка мечтает о деревенской жизни.

Она толкнула мужа в грудь с наигранно недовольной миной.

– Подумай о том, какое чудо я создаю, – пошутил Хенрик и в театральном жесте раскинул руки в стороны. – Ты будешь гордиться мной.

Внезапно совесть напомнила ему о себе. На кой черт ему это, собственно, понадобилось? Может, он сошел с ума? Аманда ведь была самой красивой женщиной, какую он когда-либо знал, они имели замечательную дочь, и она стала фантастической приемной матерью для других его детей. Он любил ее.

В это мгновение он почувствовал вибрацию айфона в кармане. Специально ведь переключил его на беззвучный режим, на всякий случай.

– Я пройдусь с Лабаном, ему надо прогуляться.

– Замечательно, – сказала Аманда и улыбнулась. – А я тем временем позабочусь о завтраке.

Андерс Кнутас сидел на крыльце летнего домика в Ликерсхамне с чашкой кофе в руке и смотрел на сверкавшее в лучах заходящего солнца море. Пришла пора возвращаться домой. Карин была в лагере с женской футбольной командой, которую она тренировала, поэтому только котенок составлял ему компанию все выходные. Заморыш, найденный Карин в сарае пару месяцев назад, сильно вырос, округлился и превратился в маленького разбойника, который только и делал, что прыгал по участку и охотился на птиц. Пестрая шерстка кошки блестела на солнце. Он назвал ее Милагро, испанским словом, означавшим «чудо», поскольку она единственная выжила из своего помета. И ей действительно повезло, поскольку их мамаша по какой-то причине бросила свое потомство, и все братья и сестры Милагро умерли от голода. Он проводил кошечку взглядом и улыбнулся, наблюдая за ее кульбитами в траве.

Кнутас не спешил домой. Он вполне мог подождать до следующего утра. Завернуть к себе на Бокстремгатан и оставить котенка, а потом поехать к зданию полиции. Последние недели в криминальном отделе царила тишина, что оказалось очень кстати после напряженной весны со сложным расследованием, где, помимо прочего, использовалось весьма необычное орудие убийства, а именно болторез. Кнутас вздрогнул, вспомнив о нем. Преступника поймали при драматических обстоятельствах, и вся история сильно задела и его, и Карин. Он сделал глоток кофе. Они с его ближайшей коллегой были вместе уже достаточно долго, и, если он правильно оценивал ситуацию, Карин, похоже, считала, что им пришла пора сделать следующий шаг в их отношениях и съехаться. Несколько раз за последнее время он слышал от нее намеки в таком духе. Конечно, она не говорила это открытым текстом, но он догадался, в чем состояло ее сокровенное желание. И вполне мог понять его, поскольку Карин жила одна всю свою взрослую жизнь и, пожалуй, страстно мечтала исправить ситуацию. Сам он не заморачивался данной мыслью. Прошло всего три года со времени расставания с Лине, а они прожили в браке более двадцати лет и имели двоих детей. Их взрослые близнецы Петра и Нильс уже покинули отчий дом, но в душе надеялись, что родители съедутся снова. И все будет как раньше. Нельзя сказать, что им не нравилась Карин, но мама всегда оставалась мамой. А папа – папой. И семья – семьей. Наверное, все получилось бы проще, если бы у них с Лине отношения складывались не лучшим образом. Если бы они постоянно ссорились, ходили дома с кислыми минами и там царила бы гнетущая атмосфера. Но такого же никогда не было, и, вероятно, для детей осталось загадкой, почему они разошлись. По правде говоря, он сам толком не мог ответить на вопрос, что в конечном счете привело к такому результату. Инициатива относительно развода исходила от Лине. И все произошло очень быстро. Без семейной терапии и подобной ерунды. Она просто собрала свои вещи и переехала в Копенгаген, где получила место акушерки в больнице при университете.

Взгляд Андерса упал на почтовый ящик, установленный на столбе у дороги. Его краски поблекли с годами. Он вспомнил, как Лине красила его, казалось, вечность назад, и улыбнулся, когда подумал о ней. Его рыжеволосая датская веснушчатая жена. Пышнотелая и веселая, получающая удовольствие от каждой минуты жизни. Ее громкий смех часто оглашал окрестности. Или, точнее говоря, его бывшая жена. Он почувствовал неприятное жжение в животе. Ему по-прежнему стоило труда думать о Лине в прошедшем времени. После развода она просто исчезла. Получила новую работу, встретилась с новым мужчиной. Словно все, некогда связывавшее их, больше ничего не значило. Все годы, воспоминания, впечатавшиеся в его душу. Произошедшая метаморфоза давалась ему нелегко. Непросто привыкнуть к мысли, что он больше не будет просыпаться рядом с ней каждое утро. Что она далеко. И спит на чьей-то чужой руке.

Потом он и Карин начали встречаться, и у него появилась другая пища для размышлений. И время потекло дальше. Но Андерс по-прежнему чувствовал себя как в невесомости, еще не нашел свое место в новом мире. Дети учились на материке и жили собственной жизнью. Периодически они приезжали домой, но останавливались там зачастую всего на несколько дней, да и тогда главным образом встречались с друзьями. Он уже стал не столь важен для них. Ни для них, ни для Лине, судя по всему. А сам-то считал, что был для них всем. Раньше, когда они с Лине были женаты и жили вместе, все казалось таким естественным. Их связывали семейные узы, не существовавшие более. Они принадлежали прошлому.

Вокруг начали сгущаться сумерки. Кошка прекратила свою игру и, подойдя к нему, принялась тереться о ногу.

Он поднял Милагро и прижал к себе ее мягкое тело.

Хенрик Дальман пересекал остров Готланд, направляясь к своему летнему домику в Льюгарне. Всю дорогу его не оставляло странное ощущение, словно он двигается навстречу неизвестной катастрофе. Одолевало беспокойство. Попрощавшись с Амандой, он сел в машину и выехал из гаража, то есть внешне все выглядело как обычно. Да и чему тут удивляться, он ведь собирался совершить заурядную поездку за город и поработать несколько дней. Однако в его душе боролись самые противоречивые эмоции, к предвкушению ожидавшего его удовольствия примешивалось предчувствие опасности. Ему было неуютно в закрытом салоне автомобиля.

Вечер выдался замечательным. Но, несмотря на очаровательные, только что развернувшиеся и сверкавшие в лучах предзакатного солнца березовые листочки, окаймлявшие дорогу цветники, золотистые поля с красными пятнами маков, светло-зеленые луга с пасшимися на них черно-белыми стадами овец, изумительные старинные каменные усадьбы, мимо которых он проезжал, таинственная тревога не покидала его. Сейчас все должно было случиться. То, чего он боялся и страстно жаждал. Он вдавил педаль газа, включил музыку на полную громкость, и готландские пейзажи замелькали по сторонам, потеряв четкие контуры, словно их окутала пелена тумана. Зато он ясно видел перед собой темные глаза, длинные ноги, черные волосы. Эффектная, волнующая и непредсказуемая, эта женщина совершенно не походила на Аманду.

Хенрик столкнулся с ней после работы в Мункщеларене пару недель назад и, очарованный ее вызывающей внешностью, угостил бокалом вина. Потом последовали пара мимолетных свиданий с осторожными ласками и череда сексуальных эсэмэсок, приведших к этой тайной встрече. Ее звали Селин, она приехала на Готланд с материка поработать на лето. Вот и все, что он знал о ней.

Дома Хенрик пытался вести себя как обычно, словно ничего не происходило. Во время их раннего воскресного ужина сидел и без аппетита ковырялся в еде, стараясь ничем не выдать себя, хотя его уже мучило чувство вины. Он механически собрал тарелки после трапезы, вымыл их на кухне. Избегал смотреть жене в глаза.

Сказал ей, что ему необходимо уехать на несколько дней. Сосредоточиться в тишине и покое на его последнем проекте, творении из бетона, которое собирались установить перед Альмедальской библиотекой. Он никогда прежде не создавал ничего столь грандиозного. Хотел побыть один и окунуться в работу с головой. Аманда отреагировала спокойно, даже если ей очень хотелось составить ему компанию. Она не видела ничего необычного в желании мужа отправиться ненадолго в их дом в Льюгарне и целиком отдаться творчеству.

В последние годы популярность Хенрика Дальмана неуклонно росла, и теперь он зарабатывал приличные деньги, пусть даже имел склонность избавляться от них столь же быстро, как они приходили к нему. Но, несмотря ни на что, у них хватило средств на покупку одного из самых шикарных домов в старой части Висбю. Они каждый год проводили отпуск за границей и владели летним домиком на самом берегу моря. Они имели все, вроде бы живи и радуйся, но Хенрику требовалось нечто большее. И он ничего не мог с собой поделать.

Хенрик не хотел изменять жене, но, увлекающийся по натуре, он порой позволял себе лишнее, даже прекрасно осознавая, сколь сильно будет уязвлена и рассержена Аманда, если узнает о его неверности. Опять же его тайная слабость сыграла роль. Он, конечно, немного стыдился ее, но кто не без греха. Ему нравилось связывание, но, когда он в самом начале их с Амандой отношений осторожно завел разговор на эту тему, она ответила категоричным «нет». Ее не интересовали в сексе никакие ролевые игры. В отличие от его случайной знакомой, которая сразу же продемонстрировала другое отношение. По крайней мере, если судить по их тайной переписке, в которой они быстро перешли к теме секса и обменялись различными фантазиями на сей счет. И он, естественно, не смог отказать себе в возможности проверить это на деле. При одной мысли о том, что произойдет вечером, у него резко ускорялся пульс.

Он не упускал случая пофлиртовать, оказываясь один в городе. Красивых сексуальных женщин хватало, они просто кишели вокруг. И он не видел ничего плохого в том, чтобы приласкать одну из них время от времени. Исключительно ради тонуса. С целью чувствовать себя полным сил, привлекательным, убедиться, что еще пользуется спросом на рынке любовных утех. Однако пригласить постороннюю даму в семейный летний домик поздно вечером было совсем другое дело. Тем самым он переступал некую границу, и осознание этого мучило его. Хенрик упорно старался избавиться от неприятных мыслей. Новая знакомая разбудила в нем нечто особенное, она предложила ему возможность реализовать его сексуальные мечты. Он всегда мог пойти на попятную, размышлял Хенрик Дальман, ему вовсе не требовалось делать что-то вопреки собственной воле. Он же по большому счету был абсолютно доволен своей жизнью с Амандой, детьми. И одновременно понимал, что не остановится на достигнутом. Это не для такого, как он. Без сомнения, Хенрик никогда не чувствовал себя так хорошо, как с Амандой, ни с какой другой женщиной. Никогда ранее его жизнь не была такой спокойной, гармоничной и хорошо организованной. Столь свободной от скандалов и ссор. Конечно, у него всегда хватало забот и почти не оставалось времени на себя самого, но он привык к этому, и ему легко и радостно жилось с Амандой. Не так, как с бывшей женой Региной, с которой они постоянно бранились.

Почему же тогда он все равно решил рискнуть всем этим и пойти на поводу у своих низменных желаний? У него не находилось этому объяснения. Даже для себя самого. Он тщательно все подготовил, как бы повинуясь чужой воле. Словно не хотел видеть, что есть альтернатива.

* * *

Дорога была почти пустой, он мчался со значительным превышением допустимой скорости и только на подъезде к Льюгарну сбросил газ. Маленький прибрежный поселок продолжал жить в спокойном весеннем ритме. Туристский сезон еще не стартовал. Постоянно здесь проживали всего пара сотен семей. Хенрик каждое лето проводил в Льюгарне, он любил этот старый известный курорт, утопавший в зелени садов и застроенный главным образом хорошо сохранившимися деревянными виллами начала прошлого столетия с резными наличниками.

К северу от Льюгарна находилась исключительно красивая деревушка Витвер со старыми рыбацкими сараями, самые древние из которых, каменные с покрытыми дранкой крышами, стояли здесь с восемнадцатого столетия. В море прямо по соседству когда-то ловили салаку, лосось, камбалу и треску. Но сейчас большинство из оставшихся не у дел построек переделали под дачи. Сразу за деревней начинался протянувшийся на пятьсот с лишним метров вдоль берега природный заповедник Фольхаммар, знаменитый своими каменными столбами, отдельные из которых имели высоту более шести метров. Они с Амандой часто прогуливались там, когда только познакомились.

Далеко внизу у воды, на другой стороне Льюгарна, в самом конце дороги возвышалось его бунгало. Их соседи по Страндвеген явно находились дома. Его хороший друг Клаес со своим семейством жил в поселке постоянно. Хенрик предусмотрительно позвонил ему и предупредил о своем приезде, но посетовал, что ему придется потратить первый вечер на важные телефонные переговоры. Взамен он пообещал увидеться за обедом на следующий день, и все это с единственной целью исключить вероятность, что сосед заявится, заметив свет в окне.

Припарковавшись у своей виллы, Хенрик Дальман вылез из машины и взглянул на часы. Они показывали чуть больше восьми. Его гостья обещала приехать в девять, и поэтому, не тратя времени даром, он достал из багажника пакеты с едой, купленной в тайском ресторане, когда отвозил старших девочек к их матери, и вином, которое втайне от Аманды взял из их кладовки в гараже, и поспешил в дом.

Едва он переступил порог, ему в глаза бросились детские резиновые сапоги, стоявшие в ряд на ковре в прихожей. На кухне на видных местах лежали книжки-раскраски и детали от конструктора лего. Ему следовало приехать раньше, чтобы убрать следы пребывания здесь семьи, и сейчас пришлось ограничиться полумерами. Он торопливо прошелся по дому, собрал игрушки и спрятал фотографии, свои и Аманды, а поскольку внутри было прохладно и достаточно сыро, ведь они не наведывались сюда несколько недель, включил отопление и развел огонь в камине. Потом открыл бутылку красного вина и отправился в душ, где с особой тщательностью вымыл с мылом все тело. Затем побрызгался дезодорантом, надел чистые трусы и рубашку, привел в порядок волосы перед зеркалом. Он хотел выглядеть свежим, ведь его ждала встреча с красивой и ухоженной женщиной, которая, как он догадывался, к тому же была лет на десять моложе его. Хенрик отправился на кухню, часы показывали без четверти девять. Осталось пятнадцать минут. Он потянулся в шкаф за тарелками и понял, что не знает, где она живет. Могла ли она вообще пить вино? Вдруг тоже приедет на машине? Или собиралась ночевать здесь? Пожалуй, посчитала это само собой разумеющимся, когда он пригласил ее в Льюгарн так поздно вечером. Внезапно на него навалились сомнения. Он быстро окинул взглядом кухню. Разве могла посторонняя женщина сидеть и есть с ним при свечах за этим столом? Там, где его дети завтракали хлопьями с молоком? Разве она могла остаться на ночь и спать в его с Амандой кровати? Лежать на их простыне? Головой на подушке Аманды?

Он взял бокал и налил в него вина, сделал большой глоток. Подбросил еще дров в камин.

«Что я делаю?» – подумал он, глядя в окно.

От этих мыслей его оторвал звонок в дверь.

Карин Якобссон отложила в сторону телефон. Воскресенье подходило к концу, и она сидела в углу дивана у себя в квартире на Меллангатан с чашкой чая в руке. Два дня с футбольной командой прошли весело и плодотворно, но стоили ей немалых сил. Она только закончила разговор со своей дочерью Ханной, которая жила в Стокгольме. Они давно не виделись и сейчас решили, что Карин навестит свое чадо в ближайшие выходные. Девочка появилась на свет в результате изнасилования, когда Карин было только пятнадцать лет, и по настоянию своих родителей она отказалась от девочки сразу же после ее рождения. Ханну тотчас удочерили, она выросла в обеспеченной семье в Стокгольме, и только пару лет назад Карин набралась достаточно смелости, чтобы связаться с ней. Ее дочь получила приличное образование, сейчас работала инженером-строителем и жила вместе со своей подружкой в большой квартире на Вольмар-Юкскульсгатан, полученной в наследство от богатого дяди.

Карин и Ханна оказались удивительно похожими внешне: обе были небольшого роста, стройные, темноволосые и с пикантной щелью между передними зубами. Кроме того, выяснилось, что их интересы во многом совпадают, и поэтому общение обеим давалось легко. Карин была благодарна Ханне за то, что та вообще согласилась разговаривать со своей биологической матерью, так как считала пару фон Шверин, владевшую большой виллой в Юрсхольме, своими настоящими родителями. Именно они заботились о ней все эти годы. Для Карин же речь шла об огромном пустом пространстве в душе, которое сейчас заполнилось.

Карин поднялась с дивана и посмотрела в окно. Пассажирский паром спешил из Стокгольма. Было еще достаточно светло, и Висбю предстал перед ней во всей красе. Вымощенные булыжником узкие улочки, змеившиеся с внутренней стороны окружавшей город высокой крепостной стены, украшенные лепниной средневековые фасады домов, купавшиеся в лучах солнечного света. И все это на фоне ярко-синего моря.

Карин стало интересно, что нынешнее лето принесет с собой. Сама она собиралась работать, они с Андерсом планировали съездить за границу осенью. Их первая совместная поездка. У нее потеплело на сердце при этой мысли. Она и ее шеф по работе в полиции уже несколько лет как перестали быть просто сослуживцами и друзьями, и она надеялась на углубление их отношений. Мечтала, что они в конце концов съедутся. Однако старалась не форсировать события. Андерс ведь прожил в браке со своей женой более двадцати лет. А Карин не привыкла давить, во всяком случае, в вопросах любви. Сама она прожила в одиночестве почти все свои взрослые годы, если не считать нескольких коротких связей, и испытывала определенные трудности в общении с мужчинами. Пожалуй, все из-за того же изнасилования. Но с Андерсом она впервые в жизни чувствовала себя защищенной, словно за каменной стеной.

Ее взгляд упал на какаду Винцента, который дремал на жердочке в своей клетке.

«Он начал стареть, – подумала она. – Точно как я».

Карин получила попугая от одной подруги двадцать лет назад, и ему уже тогда перевалило за тридцать. Фактически они были почти ровесниками, Карин всего на год старше. Она подошла к клетке. Попугай посмотрел на нее, моргнул и зевнул, широко раскрыв свой черный клюв. Потом он сместился на несколько шагов в сторону, так что оказался ближе к ней, и прокричал: «Доброе утро!» Карин улыбнулась и открыла клетку. Вообще Винцент был очень умный, но не разбирался во времени суток. Карин обычно позволяла ему полетать по квартире. Порой ей приходилось отсутствовать целыми днями, и тогда ее мучили угрызения совести. Винцент не любил слишком долго оставаться один. К счастью, соседка частенько брала его к себе, правда, не выпускала из клетки. Будучи художницей, она имела мастерскую во дворе, где постоянно и торчала. Сейчас Винцент, воспользовавшись случаем, сразу вылетел наружу, сел Карин на плечо и принялся тереться о нее с довольным урчанием. Он был ласковый и любил близкое общение. Карин разговаривала с ним на пути в ванную. Он сел на душ и наблюдал за ней, пока она чистила зубы.

Перед тем как лечь, Карин прикинула, стоит ли позвонить Андерсу, но не стала этого делать. Знала ведь, что он собирался вернуться в город вечером, и не хотела его беспокоить. Забравшись в постель, она почувствовала, что соскучилась. О, если бы Андерс лежал рядом с ней каждую ночь. До конца дней. Она не могла представить себе ничего более приятного.

«Я люблю его», – подумала она. От этой мысли на душе у нее стало тепло и спокойно. В первый раз в жизни Карин по-настоящему любила мужчину. Она, не верившая, что такое вообще возможно.

Хенрик открыл дверь, и от неожиданности у него перехватило дыхание. Контраст между стройной гламурной женщиной в вызывающем наряде, на высоченных каблуках, с длинными черными волосами, кричащим макияжем и зеленым приусадебным участком с ухоженными кустами, цветочными клумбами, с поленницами оказался слишком резким. Ранее он видел ее только в полумраке нескольких баров Висбю. Стоять лицом к лицу с ней здесь, в Льюгарне, в свете вечернего солнца было совсем другое дело.

– Привет и добро пожаловать, – промямлил он и жестом предложил ей войти.

Она улыбнулась из-за своих больших солнечных очков с видом кинозвезды, и он сразу же почувствовал слабость в коленях.

Когда она сняла с себя короткую кожаную куртку с поясом на талии, его охватил восторг при виде ее гибкого тела. Она напоминала амазонку высоким ростом, прямыми плечами и мускулистыми, обтянутыми черным нейлоном ногами. На ней были красная блузка из тонкого шелка и короткая юбка. Чулки имели шов сзади. У Хенрика пересохло во рту, и он поспешил впереди своей гостьи на кухню налить ей бокал вина. Ему с трудом верилось, что такое существо могло оказаться в его убогом деревенском жилище.

– Как у тебя красиво, – сказала Селин и огляделась, не снимая ни туфли, ни очки.

«Она действительно шикарная», – подумал он.

На каблуках ее рост составлял почти метр восемьдесят, примерно столько же, как и у него самого.

– Дом простой, но место действительно фантастическое, и я люблю здесь работать. В тишине и покое, вдалеке от всего.

– Вдалеке от чего, например? – поинтересовалась она шаловливо.

– Ну… – протянул Хенрик и улыбнулся неуверенно. – Стрессов, людей…

– Людей? – переспросила она.

– Да, всех, кто окружает меня. Клиентов. Обязательств. Всех ожиданий…

– Я понимаю, – сказала Селин и улыбнулась.

У нее был низкий, грудной, слегка приглушенный голос. Она говорила на своеобразной смеси стокгольмского и готландского диалектов. Он не замечал этого раньше. Казалось, ее специфические черты усиливались в идиллической провинциальной обстановке. Слишком уж контрастировали с ней.

– Не хочешь посмотреть дом?

– С удовольствием, – ответила она и взяла бокал вина, который Хенрик протянул ей.

Он обратил внимание, что Селин не снимала сумку с плеча во время всей экскурсии. Она выглядела слегка настороженной за своими солнечными очками. И Хенрик сразу догадался, в чем причина. Естественно, ее одолевали сомнения, она пришла к незнакомому мужчине, с которым прежде встречалась всего несколько раз, и сейчас они вдвоем находились в его доме на краю света. Именно поэтому она не сняла туфли и очки. Явно оставляла себе возможность улизнуть сразу же, если только почувствует себя неуютно. Хенрик улыбнулся натужно, постарался придать лицу приветливое выражение. Хотел показать, что его не стоит опасаться.

Они сели за стол, и он налил себе и ей еще вина. Наконец Селин сняла очки, и он смог встретиться с ней взглядом. Ее темные глаза казались почти черными при свете свечей. Огонь, весело потрескивая, пожирал дрова в камине. Внешне все вроде бы напоминало по-домашнему спокойный приятный ужин, но это не соответствовало ощущениям Хенрика. Они явно обещали ему нечто увлекательное и опасное, словно он находился на пути в логово греха.

Он испытывал столь сильное сексуальное влечение к сидевшей напротив него женщине, что толком не мог есть. Она же истребляла дары тайской кухни с отменным аппетитом, время от времени жадно запивая их вином. Словно хотела как можно быстрее покончить с трапезой, чтобы они смогли заняться чем-то другим. Скоро пришло время наполнить бокалы снова. Хенрик поднялся и пошел на кухню принести новую бутылку вина. Его руки дрожали, когда он извлекал пробку. Аманда, дочери, искусство и все прочее ушло на второй план.

Разговор за едой получился непринужденным, хотя каждая фраза давалась Хенрику не без труда. Он рассказал о своей работе, ни словом не упомянув ни жену, ни детей. Даже предусмотрительно снял обручальное кольцо и спрятал в шкафчик в ванной. Надеялся, что Селин не заметила его при их предыдущих встречах. Хотя таких, как она, женщин подобное, пожалуй, заботит меньше всего. Наверное, ее в первую очередь интересовал классный секс. Точно как и его.

«Эта женщина, похоже, своего не упустит», – подумал Хенрик Дальман, сгорая от нетерпения.

Он переключил свой телефон на беззвучный режим и положил его на подоконник рядом с собой, пару раз он замечал, как телефон вибрировал, и понимал, что это звонит Аманда, которая всегда хотела пожелать ему спокойной ночи, если они спали в разных местах, но игнорировал его. Взамен делал новый глоток вина и снова обращал свой восхищенный взор на сексуальную женщину, составлявшую ему компанию. Сейчас он сидел здесь. И мог позволить себе такую вольность.

Когда они поели, Хенрик убрал тарелки, включил музыку едва слышно и поспешил в ванную. Встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Он показался себе практически неотразимым.

«Теперь вперед, – подумал он. – Мы оба знаем, чего хотим».

Он был немного пьян от нескольких бокалов вина и торопливо вымыл руки, потом на всякий случай еще слегка побрызгал себя дезодорантом.

Вернувшись на кухню, Хенрик понял, что ему нет необходимости напрягаться. Селин отодвинула стул от стола, откинулась на спинку и, широко раскинув свои длинные ноги, смотрела ему прямо в глаза. Она начала медленно расстегивать блузку. Он уже видел черный бюстгальтер под ней. Юбку она высоко задрала, обнажив бедра до того места, где резинки соединялись с поясом для чулок.

– Я знаю, чего ты хочешь, – сказала она хрипло, поднялась и протянула к нему руки. – Ты еще не показал мне спальню.

Хенрик громко сглотнул комок в горле, прижал к себе Селин, страстно поцеловал. Ее губы были мягкими и теплыми, но язык твердым и игривым. Ему подумалось, что она, наверное, многое умела им делать. От поцелуя у него пошла кругом голова. Когда они покидали кухню, Селин потянулась за своей сумкой и пошла, покачивая бедрами, впереди него вверх по лестнице. Хенрик ласкал их, поднимаясь за ней на второй этаж, бедра оказались гладкими и упругими. Под тонкой юбкой угадывались контуры стрингов. Целуясь, они упали на кровать. Хенрик от возбуждения находился на грани обморока. Селин сунула руку в свою сумку, которую так до сих пор и не выпустила, и выловила оттуда металлический предмет, заблестевший, как только свет освещавших сад фонарей попал на него. У Хенрика участилось дыхание, когда он понял, что это такое.

– Хочешь поиграть? – прошептала она и рассмеялась, продолжая поцелуй.

Глупый вопрос. Конечно, он хотел.

Юхан провел рукой по волосам и огляделся. Повсюду вдоль стен стояли коробки, дорожные сумки и мешки с различным содержимым, а среди них бегали дети и играли с собакой. Часы показывали одиннадцать вечера, и детям давно следовало спать. Ранее в этот же день они все с вещами прибыли из Стокгольма, где попробовали жить какое-то время. В глубине души Юхан надеялся, что они навсегда останутся на материке, но Эмма так и не прижилась там, и младшие дети тоже. Она страстно хотела вернуться на Готланд, в их старый каменный дом в Руме, и очень скучала по своей церковной школе, где работала учителем и где ей удалось договориться об отпуске без содержания в связи с отъездом. Эмма также очень скучала по своим родителям и многочисленным знакомым. Он сам, однако, пока не обзавелся большим числом друзей на острове, хотя и прожил здесь с Эммой несколько лет. И вовсе не из-за необщительности, просто работа и семья занимали слишком много времени. Он трудился в маленькой региональной редакции, где его в принципе все устраивало, и прежде всего самостоятельность, которую он там имел. Но также ему нравилось работать с оператором Пией Лильей. На большой земле он отслеживал события в столице для региональных новостей, а не для Готланда, и это было интересно со многих сторон. Но в огромном здании телекомпании в Стокгольме хватало других репортеров, и он стал там лишь одним из многих. Не то что на старой работе, куда возвращался сейчас и где обладал гораздо большей свободой действий, пусть подход к подаче материала здесь сильно отличался от столичного, да и ярких событий, естественно, происходило далеко не так много.

Юхан мог приступить к делу уже на следующий день, и это его очень устраивало. Хотя, конечно, немного мучили угрызения совести, ведь он тем самым перекладывал все хлопоты, связанные с переездом, а именно разбор вещей и наведение порядка в доме, на плечи детей, жены, ее родителей и лучших друзей. Эмме же предстояло отдыхать почти все лето. Учебный год начинался только в августе.

Практически все знакомые предложили им свою помощь во всевозможных бытовых делах – они искренне радовались, что он и Эмма вернулись на Готланд. На все вечера следующей недели они уже получили приглашения на ужин к различным друзьям, поэтому им не требовалось думать о еде, пока их жизнь не войдет в привычную колею. От такого отношения становилось теплее на душе, оно придавало возвращению приятный оттенок. И конечно, ему нравилось на Готланде, хотя жизнь здесь была не столь интересной и насыщенной событиями, как в Стокгольме.

– Может, положим детей спать? Я уже постелила.

Эмма появилась в дверном проеме. Она широко зевнула и окинула усталым взглядом царивший в гостиной беспорядок.

– Да, конечно. А потом мы, пожалуй, сможем посидеть на веранде и выпить по бутылочке пива.

– Естественно. Это именно то, что мне надо. А почему не по две?

В белой тунике и потертых джинсах, с рассыпавшимися по плечам светло-русыми волосами, Эмма выглядела невероятно красивой. Он не мог отвести взгляда от ее блестящих, немного раскосых карих глаз.

Некоторое время спустя они сидели в саду каждый со своей бутылкой пива в руке, наслаждались тишиной и вдыхали запахи начала лета.

– Просто не верится, что мы снова здесь, – вздохнула Эмма. – Душа поет от счастья. Как хорошо, что мы не продали дом.

Для их квартиросъемщиков стало крайне неприятным сюрпризом, когда Юхан весной связался с ними и предупредил о том, что они планируют вернуться и поэтому вынуждены разорвать контракт. Поселившееся здесь семейство с детьми, вероятно, надеялось остаться и постепенно выкупить красивую старую виллу.

– Конечно, – согласился Юхан и сделал глоток холодного пива. – Теперь осталось привести все в порядок, но у нас ведь целое лето впереди.

– И ты завтра выходишь на работу. Какие ощущения?

– Самые лучшие. Будет приятно снова встретиться с Пией. Хотя вряд ли сразу придется вкалывать засучив рукава. Наверняка сейчас царит полный штиль, ведь до начала сезона осталась еще неделя.

– Тем лучше, любимый. Ты сможет пораньше приходить домой и помогать.

Эмма послала ему воздушный поцелуй и улыбнулась.

Они взяли собаку с собой на вечернюю прогулку. Дом их располагался около школы и спортивной площадки. Ухоженные сады, чистые улочки и тишина, которой не отличался Стокгольм, – вот в принципе и все, чем могла похвастаться Рума. Если, конечно, не считать старую, довольно давно закрытую сахарную фабрику в одном ее конце и двух основных достопримечательностей маленького курортного поселка: расположенных в другом конце развалин средневекового монастыря и местного театра, каждое лето показывавшего в этих естественных декорациях пьесы Шекспира.

Юхан, пожалуй, не считал Руму самым интересным местом на земле, но в ней жила Эмма с детьми, когда они встретились, к тому же родившаяся и выросшая здесь. По части быта у них все устроилось, и сейчас ему осталось только в душе признать Готланд своим настоящим домом. Он потянулся к руке Эммы и подумал, что с этим в конечном счете тоже не возникнет проблем.

Воздух в комнате замер, словно пораженный случившимся. Сексуальное возбуждение, страсть, испуг, ужас, паника, кровь и, наконец, боль, скоропостижная смерть – все составляющие произошедшего здесь страшного события, кажется, каким-то образом оставили в нем свой след. А сейчас наступило затишье после бури.

Я охотно проветрила бы помещение, но не осмеливаюсь открыть окно. Тело болит, руки ноют. Еще совсем недавно мы боролись подобно двум сражающимся медведям. И сначала он казался сильнее, в какой-то момент я даже начала сомневаться в успехе. Теперь он лежит передо мной, не представляющий больше никакой опасности. Неподвижный. Тело в неестественной позе, голова покоится на подушке, глаза таращатся в потолок. Рот слегка приоткрыт, словно от удивления, поскольку вечер закончился совсем не так, как он предполагал. Язык немного свисает наружу, отчего лицо выглядит очень глупо. Столь вожделенного сексуального экстаза, до которого в его понятии оставалось рукой подать, не получилось. Осознание этого я с удовлетворением прочитала в его глазах после того, как окончательно затянула веревку, обернутую мной вокруг его шеи несколькими минутами ранее. Я стягивала ее постепенно. Делая перерывы, когда била его хлыстом, сперва осторожно, потом все больнее. Мне доставляло удовольствие слышать, как он стонал. Видеть, как задыхался. Подмечать панику в его глазах. Он получил то, чего заслужил. Я чувствую, как спокойствие заполняет мою душу, когда я сижу на краю кровати и смотрю на его еще по-зимнему бледное беззащитное тело. Бездушную оболочку того, кто еще недавно считал себя ловким обольстителем.

Мой взгляд падает на цветастые занавески, обрамляющие белоснежный тюль. Контраст с только что случившимся в комнате просто огромен.

Спальня уютная, в ней все сделано с любовью.

Но любовь лежащий в кровати мужчина уже не сможет испытать снова. Затянутая вокруг его шеи петля перекрыла поступление крови, а с ней и кислорода к мозгу. Он надеялся искупаться в море блаженства, но эрекция мгновенно прекратилась, когда до него дошло, что я и не планировала подарить ему сексуальное наслаждение.

Я не могу сдержать довольную улыбку, фактически горжусь собой. Дрожь пробегает по телу. Странное возникает ощущение, когда ты всаживаешь ногти в беззащитное тело другого человека. Бьешь по нему хлыстом и видишь, как на нем остаются глубокие красные полосы. Слышишь наполненные страхом крики. Когда я начала, ничто уже не остановило бы меня. Вот и пришла она, смерти минута. Его жизнь закончилась в этот восхитительный июньский вечер.

В домах по соседству она течет своим чередом. Никто не заметил драмы, разыгравшейся в стоящей у самой воды уютной вилле. Я бросаю взгляд на часы. Четверть двенадцатого. Большинство уже легло в постель, чтобы утром встретить новый день. Лежащий передо мной мужчина, однако, больше никогда не откроет глаза. Он сам поспособствовал столь бесславному концу. Должен себя винить.

Внезапно усталость наваливается на меня. Тяжесть в суставах. Я понимаю, что пора уходить.

Но также знаю, что это вовсе не конец. А только начало.

Клаес Хольм наклонился вперед и через окно на кухне бросил взгляд на соседский дом. Там вчера допоздна горел свет. Хенрик оказался настоящим трудоголиком и долго работал. Хольм прихватил с собой телефон и бумажник и, выйдя наружу, запер входную дверь. На крыльце он остановился на мгновение и посмотрел на море. Черные бакланы сидели на утесах, некоторые с расправленными крыльями, сушили их после купания в еще довольно прохладной воде в охоте за рыбой. Чайки с криками кружились на низкой высоте над сверкающими на солнце волнами, и несколько детей играли с собакой на берегу вдалеке. Лето настойчиво вступало в свои права, и воздух был наполнен радостным ожиданием. Нечто подобное испытывал и он сам в предвкушении долгого обеда с одним из своих лучших друзей в ресторане Бруна Дёррера, недавно открывшемся в связи с началом туристического сезона. Они с Хенриком по-настоящему сблизились за последние годы, и он с нетерпением ждал лета, когда его друг с семейством большей частью находился в Льюгарне. Ему очень не хватало его зимой. Несмотря на то что Льюгарн и Висбю разделяло всего несколько десятков километров, они тогда редко встречались. Оба много работали и имели семьи, и у них хватало собственных забот. Сейчас же они могли наверстать упущенное. Хенрик принадлежал к тем людям, с кем Клаес мог говорить откровенно. Отношения Клаеса с его женой Хеленой складывались не лучшим образом в последнее время. Ему требовались советы и поддержка хорошего друга.

Как только он зашел на соседский участок, странное беспокойство охватило его. Машина стояла припаркованная снаружи у забора, но дом все равно выглядел пустым. Хенрик был активным человеком и обычно вставал рано, приезжая сюда, отпирал сараи, опорожнял бочки с водой, носил внутрь дрова, развешивал на смотревшем в сторону моря балконе постельное белье для проветривания. Одно окно у него зачастую оставалось открытым, и из него на улицу лилась классическая музыка. Клаес поднялся на веранду и позвонил в звонок входной двери. Никто не открыл. Может, Хенрик вышел на прогулку и, увлекшись, забыл обо всем на свете? Они договаривались, что Клаес зайдет к нему в двенадцать. Он бросил взгляд на часы. Они показывали пять минут первого. Хенрик всегда отличался точностью, был чуть ли не педантом относительно времени. Нет, что-то здесь не сходилось.

Он заглянул в кухонное окно, однако не обнаружил ничего странного. Ничего вызывающего беспокойства, все выглядело как обычно. Клаес задумался на мгновение, а потом, следуя пришедшей в голову мысли, спустился с крыльца и, подойдя к баку для мусора, поднял его крышку. Ему в нос ударил запах тайской еды. Там лежала двухпорционная картонная коробка из ресторана в Висбю. Ага, Хенрику кто-то составлял компанию. Он ничего не говорил об этом. Значит, хотел сохранить в секрете. Женщина? Клаес улыбнулся. Проказник. Вот почему Хенрик забыл об их договоренности пообедать вместе. Он попробовал позвонить ему на мобильник. Никакого ответа. Ну-ну. Если он не ошибся в своей догадке, такой поворот событий не вызывал особого удивления. Клаес покачал головой и направился назад к себе. Они могли увидеться позднее, и тогда он хотел услышать обо всем случившемся со времени их последней встречи. У Хенрика кто-то появился? Насколько это серьезно?

Через пару часов у него зазвонил телефон. Это оказалась жена соседа Аманда.

После обычных фраз вежливости она спросила:

– Ты видел Хенрика сегодня?

– Нет, не видел, – ответил Клаес. А что он еще мог сказать?

– И вчера тоже?

– Нет. Он же приехал сюда только вечером.

Клаес подошел к окну и посмотрел в сторону дома семейства Дальман. Машина по-прежнему стояла перед забором, но он не обнаружил в той стороне никаких признаков жизни.

– А что случилось?

– Я не знаю. Просто все так странно. Он уехал из дома вчера около семи, хотел поработать в тишине несколько дней, пока я и Инез не приедем в выходные.

– Да?

Клаес ничего не сказал о том, что он и Хенрик собирались пообедать вместе. Не хотел добавлять женщине беспокойства.

– Я звонила вчера несколько раз, никакого ответа. И сегодня тоже. Я уже начинаю волноваться. Ты не мог бы посмотреть, машина стоит на обычном месте?

– Да, стоит.

– Какие-то окна открыты? Похоже, что он там?

– Нет, – ответил Клаес, помедлив. – Насколько я могу судить, во всяком случае. И никого нет на участке.

– Все это выглядит очень странно, – продолжила Аманда с нотками беспокойства в голосе. – Ты не мог бы сходить туда и позвонить в дверь? А если он не ответит, взять ваш ключ и открыть? Хелена дома?

– Нет, она пробудет в городе весь день. Я один.

– И все-таки сходи, пожалуйста. И если найдешь его, попроси позвонить мне, а если нет, позвони сам.

– Да, само собой. Я сделаю это.

Когда они закончили разговор, Клаесу стало немного не по себе. Стоило ли ему вламываться в соседний дом и беспокоить Хенрика, если тот развлекался там с любовницей? Такая перспектива его нисколько не привлекала. Он набрал номер Хенрика снова. Никакого ответа. Эсэмэской сообщил, что собирается заявиться через пару минут, в надежде, по крайней мере, предупредить друга. Потом достал из ящика соседский запасной ключ и покинул свой дом. Ему не нравилось идти на чужой участок и шпионить. При этом он понимал беспокойство Аманды.

Во второй раз за день Клаес поднялся на веранду и нажал на дверной звонок. Подождал. Никакого ответа. Он позвонил снова, на сей раз дольше. По-прежнему никакой реакции. Клаес приложил ухо к двери и прислушался. Его слух не уловил никаких звуков, исходивших изнутри. Дверь оказалась незапертой. У него сразу же появилось неприятное ощущение. Определенно здесь что-то не так. Он осторожно открыл ее и крикнул:

– Эй, Хенрик!

Дом ответил ему тишиной. Он не увидел никакой чужой обуви в прихожей, только старые кеды Хенрика, и медленно прошел на кухню, пару раз позвал Хенрика по имени, но не получил ответа. Кухонный стол был хорошо вытерт, никакой посуды не стояло на нем. Клаес не обнаружил ни малейших следов тайского ужина, вероятно состоявшегося там предыдущим вечером. Прошел через гостиную, застекленную веранду, заглянул в гостевую комнату, туалет. Беспокойство росло. Он посмотрел на лестницу, идущую на второй этаж, и прислушался. Как мог Хенрик забыть запереть дверь, если ушел куда-то? Пожалуй, он находился дома. И не хотел, чтобы ему мешали. Черт, они, пожалуй, там наверху, заняты приятным делом. Он остановился на пути вверх и прислушался снова, но не уловил ни звука.

– Эй! – крикнул он в очередной раз. – Кто-нибудь дома?

Тишина. Он продолжил подниматься по скрипящим ступенькам и осторожно приоткрыл дверь в спальню Хенрика и Аманды.

При виде зрелища, представшего перед ним, Клаес испуганно попятился. На широкой металлической кровати, стоявшей посередине комнаты, лежало нагое тело. Его шею стягивала петля, а конец веревки уходил вверх к потолку и был прикреплен к белой деревянной балке, которую они вместе красили прошлым летом. Он и Хенрик. Тогда здесь громко играла музыка, и они попивали пиво, занимаясь малярными работами. А когда закончили, побежали прямо в море.

Руки Хенрика покоились сверху над его головой. Крепко скованные наручниками, они указывали в сторону окна с цветастыми занавесками. Запястья были намертво прикреплены к прутьям спинки кровати. Картинку дополнял широкий черный кожаный ошейник с массивными заклепками со стороны голой кожи. Увиденное не укладывалось у Клаеса в голове. Он не верил своим глазам.

Внезапно он услышал пение птиц за окном. Эти звуки доносились как бы из другого мира, в комнате же царила полная тишина. Там снаружи цвели цветы. Так абсурдно. Казалось, время остановилось и земля перестала вращаться, в то время как Клаес стоял, уронив вдоль тела руки, и пытался осознать увиденное.

Его взгляд скользнул вниз. Тошнота подступила к горлу, перехватило дыхание. Красные отметины на груди, животе, бедрах, словно от ударов хлыстом. Некоторые из них кровоточили. Лицо Хенрика и в то же время не его. Белое и чужое. Широко раскрытые глаза таращились в потолок.

– Что, черт побери… – выдавил из себя Клаес, нащупывая мобильный телефон в кармане. – Что, черт побери, здесь произошло?

Прошлое

Сесилия обрадовалась, увидев «вольво», припаркованный у въезда на участок. Отец вернулся раньше, чем ожидалось. Последние метры до крыльца она преодолела бегом, и едва успела открыть входную дверь, как оказалась в его объятиях.

– Папа, – прошептала она ему в ухо, – я так скучала по тебе.

Он отсутствовал не слишком много дней, но все равно казалось, что с момента его отъезда прошла целая вечность. Дом становился без него холодным и неприветливым, словно краски блекли, и хорошее настроение улетучивалось вслед за ним, когда он уходил. Была еще мама, конечно, но, когда они оставались вдвоем, все выглядело совсем иначе. На этот раз дела забросили его в Стокгольм. Сесилия так никогда и не узнала толком, чем он там занимался. Возможно, покупал парашюты, интересовавшие его больше всего в жизни, или участвовал в какой-то конференции. Но постоянно он трудился в Каппельсхамне, что очень ее устраивало. При желании она даже могла съездить к нему на работу на велосипеде.

– Я так скучал по тебе, старушка, – сказал он, и его голос показался ей необычным, каким-то напряженным.

Он долго и крепко обнимал ее, словно боялся отпустить от себя. А она стояла перед ним, оцепеневшая от неожиданности, настолько его поведение озадачило ее.

– Ты голодна? – поинтересовался отец. – Я собирался приготовить горячий шоколад и еще купил плюшки с корицей. Но мы сделаем также и несколько горячих бутербродов. И ничего не скажем маме, не так ли?

Сейчас его голос звучал почти как обычно. Он подмигнул Сесилии, и она подмигнула ему в ответ.

Маме не нравились перекусы между едой, она постоянно нудела о вреде для зубов, твердила, что, если постоянно совать в рот все подряд, в конечном счете располнеешь как бочка. Ничего не поделаешь, уж такой она была: слишком правильной и скучной. Из тех, кто не позволяет ни себе, ни другим в полную меру наслаждаться жизнью. Как будто опасно громко смеяться, галдеть и бурно выражать свои эмоции или время от времени наесться вволю чипсов или конфет. Сесилия и папа заключили между собой пакт с целью порой позволять себе то, что мама не одобряла. «Мы ничего не скажем маме» стало для них чем-то вроде секретного пароля, который они могли прошептать друг другу у нее за спиной. Например, когда папа с раннего детства брал с собой Сесилию в Висбю и разрешал ей сидеть на переднем сиденье. Мама не одобряла этого, по ее мнению, детям требовалось ездить сзади, тогда как папа считал подобное полной ерундой. «И куда он вообще тащит девочку с собой?» – интересовалась она. Он ведь ездил только в свой дурацкий авиаклуб. Такое дорогое и рискованное хобби… Но Сесилии нравилось там, она гордилась своим смелым и крутым отцом. Ни у кого из ее друзей отцы не прыгали с парашютом, и она знала, что они восхищались им, поскольку он осмеливался делать это. Став достаточно взрослой, она собиралась последовать его примеру, подниматься к небесам в маленьком самолете и бросаться вниз, наслаждаться свободным падением, пока не раскроется парашют. Папа рассказывал ей, какое ощущение возникает в эти мгновения, как сосет в животе и ветер свистит в ушах. Как он чувствовал себя свободным как птица, когда падал. Она никогда не уставала слушать его рассказы.

В Висбю она обычно получала мягкое мороженое в одном кафе перед Сёдерпортом. Самую большую вафельную трубочку, какая у них имелась, с карамельной крошкой и шоколадным соусом. Перед обедом. «Но мы ничего не скажем маме». Она могла представить себе хмурое лицо матери с недовольным взглядом и сердито поджатыми губами. Мороженое не едят столь легкомысленно. А также не покупают разноцветные воздушные шарики с блестками, и ни в коем случае сосиски с картошкой фри, если проголодаются. Папа же плевал на чье-то там мнение. И она любила его за это.

Он достал формовой белый хлеб, масло, сыр, малиновое варенье. Выудил из коричневого бумажного пакета две большие плюшки с корицей и положил их на тарелку. Потом сунул куски хлеба в тостер и бросил взгляд на часы. Сесилия не могла понять, в чем дело. Что-то мучило его, он явно нервничал, и его мысли, похоже, находились где-то совсем в другом месте. Хотя, возможно, он просто устал после работы.

– Пройдемся до воды потом, ты не против? – поинтересовался отец и посмотрел на нее. – Мне необходимо размять ноги после долгого неподвижного сидения.

– Да, – ответила она, – с удовольствием.

С моря дул холодный ветер, но его большая рука, сжимавшая ее руку, дарила тепло. В промежутке между весной и летом случались холодные вечера, но было не важно, даже если бы она замерзла. Прогулки с папой были святым делом. Она надеялась, что так будет всегда. Пусть ей уже исполнилось пятнадцать лет, она по-прежнему хотела держать его за руку.

Обычно всегда говорил он: расспрашивал ее о школе или друзьях, поддразнивал, интересуясь, удалось ли ей уже разбить сердце кому-то из парней. Однако в этот день все получилось иначе. Он долго молча шел рядом с ней, и беспокойство зашевелилось у нее в груди. Вершина горы Хамнбергет, отвесной стеной поднимавшейся перед ними, купалась в солнечных лучах, с другой стороны волны бились о ее утесы. Они не раз стояли там на самом верху и смотрели в сторону горизонта. «Самая северная точка Готланда, разве не чудо», – обычно говорил папа с нотками гордости в голосе. Конечно, не Сахарная голова в Рио-де-Жанейро, но всегда прекрасна.

В этот день папа не произнес ничего такого. Они молча шли бок о бок. Галька шуршала под ее заношенными кроссовками. Волны ритмично накатывались на берег, оставляя на нем кучи водорослей. Весна выдалась холодной, и могло пройти еще много времени, прежде чем появится возможность купаться. Вряд ли стоило рассчитывать, что это удастся сделать раньше Янова дня.

– Мы поедем куда-нибудь в этом году, папа? – внезапно услышала она собственный голос.

Ей показалось или он сжал ее руку немного сильнее? Сесилия насторожилась по непонятной ей самой причине.

– Я не знаю, старушка, – сказал он, и, по ее мнению, это снова было произнесено необычайно угрюмо. – Мы с мамой еще не успели обсудить наш отпуск.

– Юханна собирается в Испанию.

– Здорово.

– А разве мы тоже не можем поехать в какую-нибудь другую страну? Если мама не захочет составить нам компанию, почему бы не отправиться вдвоем, ты и я. Пожалуйста, папа.

Ее мать боялась летать. Ей не нравилась сама мысль об отпуске где-то за границей. Но папа любил путешествовать самолетом. Сесилия уже представила себе, как они поднимаются на борт лайнера, который доставит их в какое-либо экзотическое место. У нее даже появился приятный зуд в животе. Она давно мечтала отправиться куда-нибудь вдвоем с папой.

– Ты становишься взрослой, – сказал он вместо ответа на ее вопрос. – Но порой все получается совсем не так, как планируешь.

Снова беспокойство закралось к ней в душу. Отец сжал ее руку. Они продолжили путь.

– Я подумываю устроиться на работу в Стокгольме.

Сесилия споткнулась о кусок дерева, лежавший на берегу, папа подхватил ее, прежде чем она успела упасть.

– Послушай, ты смотри, куда ставишь ноги, – продолжил он. – Тогда не упадешь в лужу. Мы же не хотим, чтобы ты пришла домой мокрая и несчастная.

– Нет, – пробормотала Сесилия, стараясь взять себя в руки.

Что он имел в виду? Устроиться на работу в Стокгольме? Неужели им придется переехать из Халльсхука, покинуть их красный дом и сад?

– Маме не нравится Стокгольм, – произнесла она тихо.

– Я знаю, любимая моя. Я знаю.

– Но как же тогда? Тебя постоянно не будет дома?

От этой мысли у нее похолодело внутри. Без папы целыми неделями… Только она и мама. В компании с тишиной, порой становившейся просто невыносимой. Мама, уткнувшаяся носом в газету. Мама у камина. Мама, способная только болтать всякую ерунду и читать нотации.

– Я еще сам не знаю ничего толком, – сказал он спокойно.

– Тебе не нравится жить здесь?

Казалось, пропасть разверзлась перед ней. У нее возникло ощущение, словно она оказалась на самом верху, на горе Хамнбергет, и шагнула вперед в пустоту, распростершуюся над морем. В черную бездну, как делал папа, когда стоял у открытого люка самолета, собираясь прыгнуть с парашютом и устремиться вниз. Но с той разницей, что он имел матерчатый купол, спасавший его. К тому же он знал, как ему лететь, и для него это всегда оставалось рискованным приключением, вызовом. Когда же она шагала с горного утеса, речь шла о совсем ином, об отречении от всего. Она зажмурилась на ходу, чувствовала, как холодный ветер трепал ее по щекам.

– Конечно, у меня все нормально здесь, на Готланде, Сесилия. Дело не в этом. Ты уже большая девочка, сердце мое. Поэтому я решил рассказать тебе.

– Мама знает, что ты будешь работать в Стокгольме?

Он ничего не ответил.

– И, по ее мнению, это хорошо? – спросила она со слезами на глазах.

– Я пока не успел поговорить с мамой. Еще ничего не решено. Пожалуй, было бы глупо с моей стороны заводить сейчас разговор на данную тему. Я просто хочу, чтобы ты была в курсе событий.

– Событий? И что же у нас происходит?

Сесилия, дрожа от волнения, повернулась к отцу. Сама удивилась, насколько резко прозвучал ее голос.

– Ну, я пока действительно не знаю. Все вилами по воде писано. Не беспокойся. Я, пожалуй, даже не получу работу в Стокгольме. Не думай больше об этом деле. Нет смысла беспокоиться напрасно.

Он сжал руку дочери в попытке утешить ее и перевести мысли девочки в другом направлении. У нее возникло ощущение, словно отец хотел сгладить сообщенную им новость. Не осмеливался сказать всю правду. Сесилия попыталась придумать подходящий ответ, но в голову ничего не пришло. Она механически шагала рядом с отцом, ставила одну ногу впереди другой. Таращилась на свои кроссовки. Сосредоточила все внимание на ходьбе по неровной поверхности. Один-два, один-два. Он по-прежнему держал ее за руку и находился совсем близко, но все равно, казалось, огромное расстояние, десятки километров разделяли их.

– Жизнь может измениться, – продолжил он. – В детстве мне тоже не нравились перемены. Это обычное дело у детей. Постепенно я понял, что даже вещи, которые изначально считаешь мерзкими, в конце концов могут оказаться просто фантастическими. Если новое тебе непривычно, это вовсе не означает, что оно должно быть плохим.

Солнце исчезло за облаками. Гора стала серой. Ветер усилился, и гулявшие по морю волны словно надели белые пенные чепцы. Капли дождя упали ей на нос, во всяком случае, такое у нее создалось ощущение. Погода в этих краях могла поменяться быстро, при полном штиле и чистом синем небе внезапно налетал сильный ветер и менял все за несколько минут.

– Пожалуй, пора идти домой, – сказал отец и посмотрел в сторону темневшего горизонта.

Его рука была столь же теплой, как и всегда.

Ледяной холод, однако, все равно прокрался в ее сердце.

Что-то изменилось безвозвратно, и она сомневалась, хотелось ли ей знать, о чем шла речь.

Кнутас сидел на своем старом дубовом стуле с сиденьем из мягкой кожи и потихоньку раскачивался вперед и назад. Ввиду отсутствия другого разумного занятия он потратил несколько часов на сортировку бумаг. За прошедшие выходные ничего интересного не случилось. Все ограничилось дракой, затеянной пьяницами около Сёдерпорта, кражей из автомобиля на автобусной станции и несколькими разбитыми окнами в продовольственном магазине в Виббле, да еще у кого-то сбежала корова и, болтаясь по городу, устроила переполох. Да, какой только ерундой порой не приходилось заниматься.

Последнее значительное событие криминального свойства произошло достаточно давно, и сейчас его работа напоминала бег на месте. А результатом стала апатия и тоскливое настроение. Единственным светлым пятном на этом фоне выглядел приближавшийся перерыв на кофе. Кнутас достал трубку и принялся набивать ее, поглядывая в окно. Березы наконец покрылись листвой, море пенилось на ветру по ту сторону окружавшей город стены. На парковке перед торговым центром сети «Кооп» хватало свободных мест, через пару недель, как только туристский сезон обрушится на остров, все здесь будет выглядеть совсем иначе. После долгой суровой зимы и холодной дождливой весны теплый воздух, который ласкал его щеки, долетая из открытого окна, казался чуть ли не волшебным даром природы. Обычно он только возился с трубкой, набивал ее табаком, втягивая носом приятные запахи, чтобы потом вытряхнуть ее и отправить все до последней крошки в мусор. Но сейчас сделал затяжку. Понял, что безделье просто измучило его. Обычно он курил, только если страдал от скуки или если что-то его беспокоило.

Лето наступало, и это вызвало у него приступ меланхолии. Раньше, когда он состоял в браке с Лине и дети находились дома, все было очень просто. Семейная жизнь плавно текла год за годом, следуя давно установившимся традициям, с празднованиями Рождества, дней рождений, Пасхи и Янова дня, и мыслей о чем-то другом не возникало. С наступлением лета он всегда знал, что будет делать, они с Лине выбирали, в какие недели пойдут в отпуск, когда поедут на материк и в Данию и куда отправятся с детьми. Сейчас же уже шел июнь, а он не имел представления, чем будет заниматься. Они с Карин подумывали осенью прокатиться за границу, и, пожалуй, это была неплохая идея. Впрочем, с какой стороны посмотреть.

Кнутас тяжело вздохнул и сделал новую затяжку. Что за чертовщина творилась с ним? Он чувствовал себя усталым, потерял интерес к жизни. Казалось, ничто уже не могло принести ему настоящую радость. Стук в дверь оторвал его от этих мыслей.

– Да, – сказал он, – войдите.

В дверном проеме появилась Карин, и у него сразу потеплело на сердце. Обычно ему достаточно было лишь посмотреть на это хрупкое создание со спадающими на лоб волосами, щелью между передними зубами, обнажавшейся, когда она улыбалась, чтобы его настроение изменилось в лучшую сторону. Но сейчас, судя по мрачной мине, у нее самой кошки скребли на душе. Вдобавок красные пятна на шее показывали, что она нервничала.

– Ты знаешь Хенрика Дальмана, художника? – Прежде чем Кнутас успел ответить или даже подумать над ее вопросом, она продолжила: – Мы получили сообщение, что он убит в своем летнем доме в Льюгарне. Найден голым, задушенным петлей, со скованными наручниками руками в собственной кровати. Если верить соседу, обнаружившему его, все выглядит как убийство на сексуальной почве.

– Когда это случилось? – спросил Кнутас, затушивая трубку и закрывая окно.

– Совсем недавно. Виттберг и Сольман уже в пути.

Кнутас взял свой пиджак, и они поспешили к расположенной у здания полиции парковке. Карин включила сирену и быстро погнала машину через остров в южном направлении к прибрежному поселку Льюгарн. К счастью, дорога была почти пустой. Они проносились мимо крестьянских дворов с пасшимися на зеленых лугах коровами, каменных оград, сложенных из известняка домов. По обочинам росли синие, красные и лиловые цветы.

«Какая идиллия, – подумал Кнутас. – И вдруг среди всей этой красоты случается нечто ужасное».

Он прекрасно знал, кто такой Хенрик Дальман. Сей господин был хорошо известен многим островитянам как художник и скульптор, прежде всего благодаря творениям из бетона, но также самым разным предметам быта вроде сосудов, горшков и подсвечников. У него тоже было несколько штук дома, но Лине забрала все с собой, уезжая. Она ведь сама и покупала их. Ей нравились изделия Хенрика Дальмана. А сейчас он был мертв. И скорее всего, речь шла о сексуальном убийстве. Просто не укладывалось в голове, что подобное могло произойти в тихом и спокойном Льюгарне. Насколько Кнутас знал, Хенрик Дальман жил в Висбю с женой и детьми. Чем, черт возьми, этот парень занимался в загородном особняке?

Дом Дальмана находился у самой воды. Несколько полицейских автомобилей уже стояли по соседству, когда они подъехали. Кнутас направил туда кинологов с собаками, чтобы попытаться найти преступника, который еще мог оставаться поблизости. Но тех нигде не было видно, вероятно, они еще не успели прибыть. Виллу и участок, однако, уже огородили, и снаружи ограждения собралась толпа зевак.

Они прошли через газон, быстро поздоровались с занятыми поисками улик экспертами и вошли в дом. Судя по звукам, долетавшим со второго этажа, Эрик Сольман уже развернул там бурную деятельность.

Заглянув в спальню, Кнутас и Карин невольно вздохнули. Посередине комнаты стояла большая старинная железная кровать. Лежавший на ней на спине нагой окровавленный мужчина средних лет в наручниках, с ошейником и петлей на шее производил крайне неприятное впечатление. Веревка, уходившая вверх к потолочной балке, потом опускалась к лодыжкам, связанным вместе. Сольман стоял, наклонившись над телом, но выпрямился, когда заметил прибывших коллег.

– Привет. Не самое красивое зрелище, как по-вашему?

– Да уж точно, – буркнул Кнутас.

Его взгляд скользнул по жертве. Лицо было бордово-красным, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из глазниц. Язык немного свисал изо рта. Карин быстро покинула комнату. Несмотря на многие годы работы в полиции, она так и не научилась спокойно смотреть на покойников, особенно когда они выглядели столь омерзительно. Кнутас сам чувствовал себя не лучшим образом от представшего перед ними зрелища. Особенно принимая в расчет то, что в обычной жизни Хенрик Дальман считался чуть ли не образцом галантности и элегантности.

– Что, по-твоему, здесь произошло? – спросил Кнутас и повернулся к эксперту, занимавшемуся ртом и носом мертвеца.

Сольман тряхнул головой, чтобы убрать рыжие непослушные локоны, упавшие ему на глаза.

– На первый взгляд мы имеем делом с сексуальной игрой, которая зашла слишком далеко. Он погиб, пока лежал связанный, и, судя по точечным кровоизлияниям в белках глаз, причиной его смерти стало удушение, вероятно, петлей, находящейся на шее.

– А как же тогда собачий ошейник?

– Ну, у людей хватает странных привычек, – пожал плечами Сольман. – Скорее всего, в данном случае забава вышла за рамки сценария. Он получил несколько ударов, вероятно, хлыстом, который лежит на полу рядом с кроватью.

На лестнице послышались шаги. Карин вернулась, она прижимала ко рту бумажное полотенце.

– Как ты? – спросил Кнутас и быстро погладил ее по бледной щеке.

– Все нормально, – ответила Карин, отстранившись от него. Она стыдилась собственной впечатлительности, но ничего не могла с собой поделать и осторожно посмотрела на жертву, вызывавшую самые негативные эмоции.

– Как долго он мертв? – спросила она.

Сольман поднялся и со стоном распрямил спину.

– Эта работа убьет меня, – сказал он с гримасой боли, массируя поясницу одной рукой.

– Трудно сказать, но, пожалуй, более двенадцати часов, – добавил он, повернувшись к обоим коллегам. – Посмотри сама, трупное окоченение уже полностью развилось.

Он приподнял голые ноги, которые, не сгибаясь, упали на кровать.

Все трое какое-то время стояли молча и смотрели на красные отметины от хлыста на теле уважаемого художника и отца малолетних детей.

– Вряд ли его жена стоит за всем этим, – пробормотал Кнутас.

– Никогда не знаешь наверняка, – возразил Сольман. – Но поскольку это случилось здесь, в летнем домике, он, скорее всего, позволил себе небольшую шалость. Встречался с кем-то тайно.

Кнутас достал телефон с целью найти судмедэксперта, который сможет подъехать и осмотреть жертву на месте. Он знал, что будет трудно вытащить сюда кого-то из Стокгольма, но надеялся на лучшее. В особенности при столь неординарных обстоятельствах. Жену и родственников требовалось допросить как можно быстрее, а также связаться с прокурором, чтобы получить разрешение на обыск. И в первую очередь следовало разобраться с сексуальными привычками Хенрика Дальмана. Вероятно, он знал преступника, иначе они ведь не стали бы договариваться о встрече здесь, подальше от посторонних глаз.

– Кинологам нужно дать отбой, коль скоро он мертв так долго, – констатировал Кнутас, закончив разговор. – Но обход соседей следует начать сразу же. Где мужчина, который нашел его?

– В доме напротив, с другой стороны газона у автобусной остановки, то есть ниже по Страндвеген, – ответил Сольман. – Сосед явно его хороший друг, они планировали пообедать вместе.

– Но с этим так ничего и не получилось, – констатировал Кнутас, одарив жертву печальным взглядом.

Юхан сидел перед компьютером в здании местного радио и телевидения на Эстра-Хансегатан, снаружи городской стены Висбю, но недалеко от нее. Когда-то здесь находился военный объект, а постройка, где они ныне размещались, служила конюшней для полковых лошадей. Сейчас ее занимала большая редакция радио, а на втором этаже в нескольких небольших комнатах с видом на море расположились региональные новости. Юхан потратил большую часть дня, приводя в порядок дела после своего долгого пребывания в Стокгольме. Само по себе это не составило ему большого труда. Он и после отъезда интересовался всем происходящим на Готланде, поэтому находился в курсе событий, а общие правила с тех пор не претерпели значительных изменений. Пока он отсутствовал, на его месте трудились несколько временных сотрудников, и они прилично выполняли свою работу. Его взгляд упал на фотографию в рамке, висевшую на стене. На ней были запечатлены Пия Лилья и одна из тех, кто временно трудился здесь вместо него, его стокгольмская коллега Маделейн Хага. Приятная, с короткой стрижкой и большими карими глазами, она улыбалась в объектив, обнажив белые зубы. Судя по снимку, она в два раза уступала ростом Пие, стоявшей рядом с ней на высоких каблуках. Празднично одетые женщины обнимались на красной ковровой дорожке во время церемонии вручения ежегодных телевизионных премий в Стокгольме. Разница в росте придавала картинке комичный оттенок. На Маделейн было облегающее черное платье.

«Она действительно красива», – подумал Юхан, и у него немного защемило в груди. Они встречались когда-то. Их обоих еще влекло друг к другу, и несколько лет назад, когда его отношения с Эммой переживали кризис, они сблизились вновь.

«Но сейчас с этим покончено раз и навсегда», – попробовал убедить себя Юхан. Он любил Эмму и его абсолютно не интересовали другие женщины. Во всяком случае, в этом месте.

Юхан оторвал взгляд от фотографии и продолжил листать газеты и проверять новостные сайты в охоте хоть за чем-нибудь стоящим и годным для того, чтобы сделать из этого сюжет. Его первый рабочий понедельник перевалил на вторую половину, и он уже сам чувствовал, что по мере продолжения поисков его внимание все более рассеивалось. Редакция в Висбю лелеяла надежду ежедневно по крайней мере одним материалом участвовать в региональном выпуске, касавшемся Восточной Швеции, но как раз сейчас ничего достойного не попадалось. Ничегошеньки не произошло, и лучшее, что он мог представить как новость, была кража из автомобиля предыдущим вечером, в результате которой кто-то лишился компьютера. Вряд ли из этой истории мог получиться достойный сюжет. Он уже почти потерял надежду, когда позвонила его коллега оператор Пия. Она уехала готовить репортаж с художественной выставки и сейчас находилась на обратном пути в редакцию.

– Слышал, что случилось? – взволнованно пропыхтела Пия в трубку.

– Нет.

Судя по ее тону, произошло нечто особенное.

– Некоего господина нашли мертвым в его летнем домике в Льюгарне. Чуть ли не вся полиция сейчас там. У меня подруга живет в поселке по соседству с мужчиной, обнаружившим жертву. Его зовут Хенрик Дальман. Жертву, я имею в виду.

– Вот черт. Подбери меня.

Юхан бросил взгляд на часы – половина третьего. Если повезет, они могли успеть к первому вечернему выпуску. При всей омерзительности самого события адреналин уже дал ему знать о себе. Надо же, в первый его день на работе происходит столь неординарное преступление. Он позвонил редактору Максу Гренфорсу, сидевшему в главном офисе в Стокгольме, и предупредил, что ему понадобятся по меньшей мере две минуты в вечерних новостях. Как обычно, редактор оживился, услышав об убийстве.

– Здорово, Юхан. Ты притягиваешь новости как магнит. Это, черт побери, просто невероятно!

Юхан наморщил лоб. Он не знал толком, как ему реагировать на комплимент. Его не переставал удивлять цинизм редактора.

– Что еще тебе известно? – напористо продолжил Гренфорс. – Как все произошло? Кто жертва?

– Я знаю только, что его зовут Хенрик Дальман. Он известный художник. По крайней мере, на острове.

– Знаменитость! – воскликнул редактор с энтузиазмом. – Это уже будет новость государственного значения.

– Узнайте все о нем, – сказал Юхан, стараясь держаться спокойно. – Соберите все факты, какие сможете, и пришлите мне. Я еще позвоню.

Некоторое время спустя он сидел рядом с Пией в телевизионном автобусе, державшем курс на юг. Коллега вела его быстро и уверенно, не сводя взгляда с дороги, и попутно делилась с Юханом новостями:

– По словам моей подруги, тело нашел сосед.

– И кто он? – поинтересовался Юхан.

Он сжимал зубами ручку и пытался выловить записную книжку из своей сумки.

– Его зовут Клаес Хольм, и он большой друг Хенрика. Оба семейства много общаются, по крайней мере летом. У них дети одного возраста.

– Этот Хенрик находился дома один?

– Не знаю.

– Тебе известно, как произошло убийство?

– Нет, но, насколько я поняла мою подругу Юханну, Клаес реально был в шоке. И относительно того, что Хенрика Дальмана убили, явно нет никак сомнений.

Юхан попробовал позвонить комиссару Кнутасу, но тот не ответил. Тем же результатом закончилась его попытка пообщаться по телефону с Карин Якобссон. В конце концов ему удалось связаться с пресс-атташе полиции Ларсом Норрбю.

– Ты можешь что-нибудь рассказать об убийстве в Льюгарне? – начал Юхан.

Он мог слышать, как полицейский тяжело вздохнул.

– Откуда, черт побери?.. – Последовала короткая пауза. Потом Норрбю продолжил: – Некоего мужчину нашли мертвым в летнем домике в Льюгарне, вот и все, что я могу сказать на данный момент.

– Когда?

Короткое сомнение.

– Ну, где-то около двух часов.

– Кто поднял тревогу?

– Сосед. Да, именно он обнаружил жертву.

– Вы подозреваете убийство?

– Да, пожалуй, это уже можно подтвердить.

– И что произошло?

– Я не могу вдаваться в детали, но все обстоятельства указывают на то, что совершено преступление. Более я ничего пока не могу сообщить. Позвони позднее.

– Что ты можешь сказать о жертве?

– Ничего. Мы не имеем права называть имя, пока все близкие погибшего не будут оповещены.

– А если я скажу, что, по моим сведениям, это Хенрик Дальман, как ответишь ты тогда?

– Адью.

Ларс Норрбю прекратил разговор. Юхан и Пия обменялись взглядами. Она хихикнула.

– Что тебя так развеселило? – спросил Юхан раздраженно.

Они как раз оказались позади огромного трактора, тащившегося со скоростью максимум тридцать километров в час и блокировавшего всю дорогу. Она была узкой и извилистой, из-за чего долго не получалось пойти на обгон.

– А какого еще ответа ты ожидал от него?

Пия одарила коллегу многозначительным взглядом из-под густо накрашенных ресниц. Она предпочитала кричащий макияж, а поскольку имела впечатляющий рост, черные как смоль волосы, пирсинги и татуировки, люди не могли равнодушно пройти мимо нее и обычно поворачивались и долго провожали взглядом. Как женщины, так и мужчины. Вдобавок Пия была веселой, смелой и открытой, интересным собеседником и невероятно одаренным оператором. Она мечтала работать по всему миру, в больших редакциях, и этого дня, по ее мнению, оставалось не так долго ждать. В чем Юхан тоже ни толики не сомневался.

Скоро они оказались на другой стороне острова, в Льюгарне и пересекли поселок по дороге, ведущей к морю и Страндвеген, где, насколько они знали, находился дом семейства Дальман. Юхан попытался позвонить на мобильный соседу покойного Клаесу Хольму, но тот не ответил. Его жена тоже. Это было в порядке вещей, ведь оба, скорее всего, пребывали в шоковом состоянии. У Юхана даже мысли не возникло попробовать связаться с кем-то из родни художника в данной ситуации. Это было не в его правилах. Поэтому приходилось ждать.

Даже с большого расстояния было видно, что внизу у воды произошло что-то серьезное. Три полицейских автомобиля стояли на въезде на Страндвеген и участок семейства Дальман. Пия остановила автобус как можно ближе, и они быстро выбрались наружу. Юхан видел, как Карин Якобссон исчезла в доме вместе с пожилой полной женщиной, судмедэкспертом. Он узнал ее, она работала в Сольне, он несколько раз брал у нее интервью, пока трудился в главной редакции в Стокгольме, но не смог вспомнить имени. Ему стало интересно, тут ли и Кнутас тоже. Он по-прежнему не отвечал на телефонные звонки. Пара полицейских в форме охраняли близлежащую территорию, не позволяя посторонним проникнуть на нее. Юхан приблизился к одному из них, пока Пия снимала окрестности.

– Что здесь произошло?

– Об этом я не могу говорить, – ответил полицейский и сердито поджал губы. – Предлагаю вам обратиться к пресс-атташе полиции.

– Да, но что-то ты можешь сказать в качестве объяснения, почему вы установили ограждения и из-за чего здесь так много полицейских автомобилей.

– Повторяю, свяжитесь с Ларсом Норрбю.

Страж порядка явно выглядел раздраженным и демонстративно отвернулся, давая понять, что не собирается продолжать разговор. В это мгновение на крыльцо дома жертвы вышел Андерс Кнутас.

– Привет! – крикнул Юхан и замахал рукой с целью привлечь его внимание.

Он надеялся, что ему удастся обменяться с комиссаром несколькими словами. Они давно не виделись, а кроме того, Кнутас был в долгу перед ним после того, как он передал полиции важную информацию, касающуюся прежних убийств. К тому же Юхан даже спас жизнь Кнутасу несколько лет назад.

Шеф криминальной полиции вздрогнул, и Юхан заметил, что он удивленно приподнял брови, посмотрев в их сторону. К его радости, комиссар направился к ним и даже протянул ему руку, приблизившись.

– Сколько лет, сколько зим, – проворчал Кнутас, когда они обменивались рукопожатиями.

– И не говори, – согласился Юхан. – Рад видеть тебя, хотя обстоятельства, конечно, не самые приятные.

– Да при других мы и не встречаемся, – заметил Кнутас, и Юхану удалось разглядеть намек на улыбку у него в уголке рта.

– Что случилось?

Юхан протянул вперед микрофон, а Пия принялась снимать. Кнутас держался спокойно.

– Некоего мужчину нашли мертвым.

– В доме?

– Да.

– Его владельца?

– Я не хочу пока раскрывать, кто он. Близкие еще не оповещены.

– Вы подозреваете убийство.

Комиссар колебался мгновение.

– Мы не можем этого исключать, но пока еще рано утверждать с полной уверенностью.

– На основании чего вы подозреваете, что речь идет об убийстве?

– Об этом слишком рано говорить.

– Чем полиция занимается сейчас?

– Мы опрашиваем соседей, эксперты обследуют дом, а присутствующий здесь судмедэксперт займется изучением тела. Устанавливается, как покойный провел последние часы своей жизни. Мы задействуем все наши силы, пытаясь выяснить, что могло привести к такой развязке.

– Есть следы взлома? Какие-то признаки того, что он стал жертвой одного или нескольких воров, внезапно столкнувшихся с ним и убивших его?

– Об этом я также пока не могу говорить.

– Когда он умер?

– По оценке экспертов, вчера поздно вечером или в начале ночи.

– Ты можешь что-нибудь сказать о том, как погиб этот мужчина?

– Нет, еще слишком рано. – Кнутас продолжил, смотря прямо в камеру: – Сейчас нам необходима помощь общественности. Если кто-нибудь видел или слышал нечто непривычное здесь, в Льюгарне, вчера вечером или ночью, мы просим вас позвонить в полицию.

По его тону Юхан понял, что произошло нечто особенное. Речь явно шла не об обычном убийстве. Если вообще можно было говорить о насильственной смерти таким образом.

В понедельник вечером следственная группа собралась в здании полиции Висбю. Кнутаса вполне устраивало, сколь быстро и эффективно они взялись за дело. Интерес средств массовой информации был огромным. Детали происшествия, конечно, не удалось сохранить в тайне, но пока еще никто не обнародовал имя жертвы. Отец маленьких детей погиб в ходе сексуальной игры в собственном летнем домике. Полиция подозревала убийство. Ограждения вокруг дома и большое количество полицейских автомобилей в толком не пробудившемся от осенне-зимне-весенней спячки Льюгарне привлекли большое внимание общественности.

Когда все расселись за столом, уставленным чашками с кофе и блюдами с бутербродами, Кнутас занял свое обычное место с торца.

– Итак, у нас сорокапятилетний отец семейства, встретивший свою смерть в собственном летнем домике в Льюгарне. И это далеко не заурядный обыватель, а художник Хенрик Дальман, который, я полагаю, не нуждается в дополнительном представлении, – начал он.

– Это же ему заказали сделать скульптуру перед Альмедальской библиотекой? – спросил инспектор Томас Виттберг. – Я читал большую статью о нем в нашей газете на днях.

– Да, все так, – коротко подтвердил Кнутас и возобновил свой доклад: – На данный момент мы не можем с полной уверенностью сказать, идет ли речь об убийстве, однако нам все равно надо исходить из этого. Дом и участок огорожены, и продолжается опрос соседей. Эксперты по-прежнему остаются там, но Сольман прибыл на нашу встречу, за что мы ему очень благодарны. – Он кивнул эксперту и снова обратился к сидевшим за столом коллегам: – Так выглядело тело, когда его нашли.

Кнутас знаком показал Карин выключить свет, а Сольману вывести на висевший на стене комнаты белый экран первую фотографию. Присутствующие отреагировали довольно шумно, когда Хенрик Дальман предстал перед ними.

– То есть речь идет о сексуальном убийстве? – воскликнул пресс-атташе Ларс Норрбю.

Кнутас одарил его удивленным взглядом. Человек, в чьи обязанности входило служить центром информации, явно знал меньше всех остальных.

– Ты что, проспал сегодня весь день? – спросил Виттберг саркастически. – Но в любом случае как еще, по-твоему, подобное называется?

Он тряс белокурыми локонами, при его попустительстве достигшими такой длины, что он заплетал их в косичку. Белая футболка плотно облегала его тело, подчеркивая хорошо развитую мускулатуру.

«Боже, Виттберг стал еще здоровее», – подумал Кнутас с оттенком зависти. Внешне инспектор резко отличался от сухопарого, одетого в костюм, элегантного коллеги, к которому обращался.

– Прекрати, – буркнул Норрбю и сердито поджал губы.

Он повернулся к Кнутасу и весь обратился в слух. Тем временем Сольман показал еще несколько снимков жертвы, сделанных с разных ракурсов.

– Что здесь замешан секс, вряд ли стоит сомневаться, – продолжил Кнутас. – Хенрика Дальмана нашел сразу после двух пополудни его сосед, и к тому моменту он был мертв уже более двенадцати часов. На его теле имеются следы от ударов хлыстом, царапины и несколько синяков.

– У него есть повреждения, позволяющие предположить, что он защищался? – поинтересовался прокурор Биргер Смиттенберг, также присутствовавший на встрече.

Он много лет тесно сотрудничал с Кнутасом, и, когда речь шла о серьезных преступлениях, предпочитал принимать участие в расследовании с самого начала.

– Ничто не указывает на какие-либо попытки сопротивления, – ответил Кнутас. – Его явно все устраивало, по крайней мере сначала. Найденная на простыне сперма отправлена на анализ. Кроме того, на кровати обнаружено несколько длинных черных волос, их тоже послали на экспертизу. Я попросил криминалистов поторопиться и надеюсь, что мы получим ответ в течение нескольких дней. – Он повернулся к эксперту: – Сольман, ты можешь подробнее рассказать об уликах, найденных на месте преступления?

– Сперма с простыни может принадлежать жертве или вероятному преступнику, однако нельзя исключать, что она оказалась там когда-то ранее, – объяснил Сольман. – Волосы, обнаруженные на кровати, похоже, синтетические. Я попробовал на скорую руку проверить их с помощью микроскопа, и они не выглядят настоящими, скорее всего, от парика. Насколько нам известно, жена Дальмана не использует искусственные волосы. В доме нет никаких следов борьбы, несколько находок указывают на то, что жертва ужинала вместе с кем-то. Обнаружены две недавно открытые бутылки из-под вина, плюс пара картонных коробок из таиландского ресторана в Висбю, с ними как раз сейчас разбираются. Само собой, они могли появиться ранее, даже если по утверждению соседей семейство Дальман не посещало свой дом уже пару недель.

– Это была тайская еда, ты сказал, – перебил эксперта Кнутас. – Вы нашли палочки для нее? Там же могла остаться ДНК.

– К сожалению, они лежали нетронутые в пластиковой упаковке. Хозяин дома и его гость или гостья использовали обычные столовые приборы, которые тщательно вымыты. Есть шанс, что именно преступник покупал еду и что персонал или какие-то свидетели в этом случае запомнили его или ее. Также вполне возможно, смерть наступила в результате несчастного случая и речь просто-напросто идет о неудачно закончившейся сексуальной игре. Ничего пока нельзя сказать определенно.

– Как обстоит дело с другими уликами? – поинтересовался прокурор.

– Если мы имеем дело с убийством, то преступник, он или она, к сожалению, оказался очень аккуратным и тщательно за собой прибрался, вымыл посуду и вытер все поверхности, к которым мог прикасаться. Даже помыл пол в спальне. В доме видно, где поработали тряпкой совсем недавно.

Прокурор кивнул, предлагая Сольману продолжать.

– Мы нашли хлыст под кроватью. Вероятно, именно его использовали в отношении Дальмана. Исследование места преступления будет продолжаться всю ночь, поэтому вполне возможно, у нас появятся новые находки.

Сольман вывел на экран следующие фотографии: жертвы под разными углами, спальни, где он лежал, кухни, гостиной.

– Что все это нам говорит о личности преступника? – вступила в разговор Карин. – Та тщательность, с которой прибрано в доме, я имею в виду.

– О чем ты? – спросил Ларс Норрбю.

– Ну, если имел место несчастный случай, то есть сексуальная игра зашла слишком далеко, то человек, по неосторожности убивший Хенрика Дальмана, наверное, должен был находиться в шоке, сильно нервничать. Неужели в подобной ситуации можно сохранить холодную голову, мыслить рационально и прибраться за собой самым тщательным образом? Разве это не подтверждение, что речь идет о заранее спланированном убийстве?

– Да, пожалуй, ты права, – произнес Кнутас задумчиво и потер рукой подбородок.

Он смотрел на Карин дольше, чем требовалось.

«Как все обстояло бы, – подумал он, – если бы мы и далее оставались просто коллегами и никем больше?»

Так ситуация выглядела почти двадцать лет, но сейчас их связывали более тесные отношения. Каким-то образом это еще не укладывалось в голове. Словно не касалось его. Как будто в нем уживались два человека. Он быстро заставил себя вернуться к реальности, к вопросу Карин. Не то сейчас время, чтобы философствовать о превратностях судьбы.

– Давайте на время остановимся на предположении о заранее спланированном убийстве, – продолжил Кнутас. – Что говорит в пользу данной версии?

Задав вопрос, он обвел взглядом коллег, своих ближайших помощников, с которыми работал рука об руку. Взглянул на каждого из них. На эксперта Эрика Сольмана с огненно-рыжими волосами и кипучим темпераментом. Представительного пресс-атташе Ларса Норрбю, всегда корректного и чуточку угрюмого, которому Кнутас верил как самому себе. Прокурора Биргера Смиттенберга, продолжавшего трудиться, пусть и не на неполную ставку, хотя его возраст приближался к семидесяти. Более дотошного и преданного своему делу человека едва ли можно было представить. И наконец, инспектора Томаса Виттберга, их собственного полицейского ловеласа и сердцееда, в прошлом убежденного холостяка, какое-то время назад наконец расписавшегося с юной делекарлийкой, которая проводила отпуск на Готланде и была в два раза моложе его. Встретившись с ней, он налег на занятия спортом, отрастил бороду и стал носить еще более тесные, чем раньше, футболки, чтобы выставить напоказ свое хорошо тренированное тело. Словно хотел компенсировать возраст мышцами, отвлечь внимание от седых волос и очков для чтения кубиками на животе и огромными бицепсами.

«Это выглядело не лучшим образом», – подумал Кнутас, но он сам тоже ощущал разницу в возрасте между собой и Карин. Она была на двенадцать лет моложе, и сегодня его более чем ранее раздражал каждый новый седой волос, каждая морщина и все другие внешние признаки старения. Особенно его задевала отличная физическая форма Карин. Когда он жил со своей ровесницей Лине, его никогда не мучили подобные мысли. В следующую секунду он проклял сам себя. Что, черт возьми, с ним происходит? Он в разгар первого совещания, касавшегося нового расследования убийства, которое сам вдобавок вел, думал неизвестно о чем. Надо взять себя в руки. Он остановил взгляд на Виттберге, как раз начавшем отвечать на заданный им вопрос. Мог видеть, как двигались губы коллеги.

– Место встречи, без сомнения, удачно выбрано для намерения лишить кого-то жизни, – сказал Виттберг. – Вдалеке от посторонних глаз, где мало постоянно живущих соседей. Из приезжающих на лето пока еще почти никто не появился. Никаких свидетелей. Если преступник имел автомобиль, он легко мог припарковаться немного в стороне, где никто не обратил бы на него внимания. Убийство произошло в доме у жертвы, и никого другого там не ждали. Убийца мог спокойно уничтожить все следы своего пребывания, не опасаясь, что ему помешают, а потом с легкостью незаметно исчезнуть. И если это женщина, способ действия выбран идеально. Обманом заставить мужчину поверить, что он получит вожделенный секс, зафиксировать его наручниками в кровати, так что он и не подозревал об опасности, а потом избавиться от улик, без необходимости куда-то тащить тяжелое тело. Тогда также понятно, почему нет никаких следов борьбы. Как он мог бы сопротивляться с руками, соединенными над головой, и связанными ногами?

– Точно, – согласилась Карин. – Что нам известно об этом Хенрике Дальмане? У него, пожалуй, хватало интрижек на стороне.

– Мы пока не смогли допросить его жену, она слишком шокирована, – сказал Кнутас. – Надеюсь, нам удастся встретиться с ней завтра.

– А сосед, нашедший его? Они же были большими друзьями? – поинтересовался Норрбю.

Кнутас достал бумагу из лежавшей перед ним на столе папки, опустил очки со лба на нос и быстро пробежал глазами протокол допроса.

– Ну, он не сказал ничего относительно побочных связей Хенрика Дальмана. Однако, зная что-то, вряд ли стал бы лгать на сей счет.

– У нас есть какие-то улики, свидетельствующие о том, что преступником могла быть женщина? – спросил прокурор Смиттенберг.

– Отпечатки обуви, найденные нами в саду, – вклинился в разговор Сольман. – Земля была сырой, но ночью обошлось без дождя, что облегчило нашу работу. Во-первых, мы нашли следы обуви самой жертвы, во-вторых, соседа. И кроме того, есть еще один отпечаток, судя по всему, женских туфель на высоком каблуке, сорок первого размера. С ним нам предстоит разбираться подробней, но, похоже, мы имеем дело с обувью с тонким каблуком, а такую вряд ли носят мужчины.

– Если он, конечно, не был переодет, возможно, трансвестит, – возразила Карин. – Длинные волосы, пожалуй, тоже могут указывать на это.

– Что относительно мобильника и компьютера жертвы? – поинтересовался Виттберг.

– Телефон мы не нашли, и ноутбук, который он имел с собой, тоже отсутствует. Зато есть стационарный аппарат в доме в Висбю и айпад, оставшийся в автомобиле. Ими занимаются в срочном порядке. Кроме того, мы затребовали распечатку звонков на мобильный у фирмы «Телиа», но пройдет несколько дней, прежде чем мы ее получим.

– Что дал опрос соседей на данный момент? – поинтересовался Норрбю.

– Абсолютно ничего, насколько мне известно, – вздохнул Кнутас. – Постоянно там живет очень мало народа. Занятия в школах только закончились, и люди не успели разъехаться по своим летним домикам. Но работа продолжается. Посмотрим, что произойдет за вечер. Нам еще предстоит опросить близких, коллег и друзей Хенрика Дальмана. У него и Аманды есть маленькая дочь, сейчас находящаяся у бабушки и дедушки в Бургсвике. Ей только два года, по-моему. У него еще двое детей от бывшей жены, ныне проживающей в Игне. Как там ее зовут… – Кнутас полистал свои бумаги. – Регина Мёрнер, вот как. Детям десять и двенадцать лет. Кроме того, у Регины Мёрнер имеется дочь от предыущего брака, которой сейчас двадцать.

– И что нам известно о ней?

– Регина Мёрнер переехала в Игне после развода. Она не местная, родом из Стокгольма. Старшая дочь живет в Стокгольме.

– Мёрнер нам тоже надо опросить как можно быстрее, – сказал Кнутас. – Также и старшую дочь.

Он окинул взглядом своих сотрудников. Время приближалось к восьми вечера, и большинству требовалось поработать еще несколько часов.

– Нам не известно, охотимся мы за мужчиной или за женщиной, идет речь об убийстве или несчастном случае. Поэтому раскачиваться некогда.

Прошлое

Далеко внизу поблескивало море, тут и там маячили белые точки парусов, бороздивших его поверхность яхт. Время полета от Висбю до аэропорта Бромма составляло полчаса. Сесилия наклонилась к иллюминатору, чтобы лучше видеть. Как у папы хватало смелости прыгать, когда он находился под самыми небесами? Мотор гудел монотонно, внушая спокойствие, но все равно оставалось непонятным, почему люди добровольно бросались вниз с такой высоты. В далеком детстве она собиралась попробовать, когда подрастет, но сейчас уже у нее создалось ощущение, что она никогда не осмелится на прыжок с парашютом.

Судя по давлению на уши, самолет набирал высоту, но они по-прежнему находились ниже облаков, и она могла видеть море. Жизнь стала совсем иной после того, как папа переехал. Казалось, она по-настоящему жила только в те часы, когда они виделись. Папа несколько раз приезжал на Готланд после развода, но сейчас ей впервые представился случай навестить его в Стокгольме. Он перебрался в место под названием Тумба, обзавелся квартирой, где имелась комната и для нее. Очень уютная, если верить его рассказам по телефону, с выходившим во двор окном. Он купил новую кровать и письменный стол, чтобы она могла делать уроки. Ей должно было понравиться там.

Им предстояло провести вместе выходные, ей и папе. Он собирался показать свое новое жилище, а потом сходить с ней в ресторан пообедать. Далее в их планах стояло кино и, пожалуй, прогулка по Старому городу. Папа засомневался, не стала ли она слишком взрослой для парка развлечений Грёна Лунд, вызвав с ее стороны бурю протестов. Наоборот, ей очень хотелось попасть туда, там ведь, насколько она слышала, имелось множество аттракционов, включая американские горки, и сцена, где выступали известные артисты. Но, пожалуй, с особым нетерпением она ждала вечера, когда она будет сидеть с папой на диване, смотреть телевизор и просто находиться рядом с ним. Она соскучилась по его объятиям, запаху парфюма, ощущению спокойствия и тепла, когда он клал руку ей на плечи. Казалось, детство, любовь, все, имевшее хоть какое-то значение, грубо и поспешно забрали у нее, когда он покинул их. Никогда не становишься слишком взрослым для такого. Даже когда тебе шестнадцать лет.

Сесилия, похоже, заснула, поскольку звуковой сигнал, предшествовавший загоранию таблички «Пристегнуть ремни», заставил ее вздрогнуть. Стюардесса наклонилась над ней проверить, выполнено ли это распоряжение, но совершенно напрасно, поскольку она после взлета не расстегнула ремень.

Вскоре самолет коснулся земли и к концу посадочной полосы замедлил бег. Наконец она прибыла в Стокгольм. От предвкушения всех радостей, ждавших ее здесь, она испытала приятный зуд в животе, выйдя на трап.

Она проследовала вместе с потоком пассажиров в зал прилета, крепко сжимая ручку сумки. Всматривалась в чужие лица, пытаясь разглядеть папу. А вдруг он не появится? Но едва у нее мелькнула эта мысль, как она увидела его. Он стоял немного в стороне и, увидев дочь, широко улыбнулся и раскрыл свои объятия. Оказавшись в них, она зажмурила глаза, долго не могла прийти в себя от счастья. Ей так хотелось, чтобы они никогда больше не расставались.

– Как прошел полет? – спросил он, пока они пробирались к выходу.

– Просто здорово, – ответила она.

– Да, ты же уже совсем большая, – сказал он. – Почти невеста. Признавайся, скольким парням разбила сердце за последнее время.

Она покраснела.

Неужели обязательно каждый раз задавать этот вопрос? И вообще почти все мальчишки были дураками, а классе однокласники – тем более.

Они сели в его машину на парковке и выехали на дорогу, которая вела из аэропорта в город. Время от времени он поглядывал на нее, взъерошивал ей волосы, словно она еще оставалась маленькой девочкой. Он явно обрадовался их встрече. Конечно, скучал по ней тоже. Наверное, ему тяжело жилось одному в большом городе. Хотя в Стокгольме было гораздо больше суеты и движения по сравнению с Халльсхуком. Множество домов и автомобилей. Невероятное количество чужих людей. Как он справлялся?

– Тебе нравится жить здесь? – спросила осторожно в надежде получить отрицательный ответ.

А вдруг он тосковал по дому и Готланду и подумывал вернуться?

– Да, очень.

– А тебе не одиноко?

Он затормозил на красный сигнал светофора. Потом посмотрел на нее с таинственной улыбкой.

– Вовсе нет, – ответил он. – Мне надо рассказать тебе кое о чем, пока мы не приехали.

В ожидании приятной новости ее сердце забилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Всю свою жизнь она хотела иметь собаку и много раз просила родителей о ней. Но мама считала, что животное доставит лишнее беспокойство и привяжет к дому. Хотя какое это имело значение, она ведь все равно никуда не ездила и ненавидела путешествовать. Но именно по этой причине мама не разрешала взять домой щенка. Папа был более позитивно настроен, даже пытался уговорить ее пойти навстречу Сесилии. А вдруг он уже завел маленького боксера, о котором она так мечтала. Судя по выражению его лица, он хотел рассказать о чем-то особенном и молчал некоторое время, казалось, собираясь с духом.

– Дело в том, что я познакомился с одной девушкой. Ее зовут Анки, она очень красивая и добрая. И просто сгорает от нетерпения встретиться с тобой.

У Сесилии перехватило дыхание. Сначала она ничего не поняла. Девушка? Что это означало?

– Ага, – только и выдавила она и уставилась прямо перед собой, в то время как смысл услышанного начал медленно доходить до нее.

Папа тем временем продолжал говорить, теперь более веселым голосом. Она воспринимала отдельные слова: что Анки молода и обворожительна. Обворожительная девушка.

Сесилия попыталась улыбнуться, но ее рот только скривился, словно она откусила от ломтика лимона. Интересно, он вообще заметил ее реакцию?

– Мы планировали прогуляться и перекусить вечером. По соседству есть отличное маленькое заведение. С итальянской едой, которая тебе так нравится. И у них замечательное мороженое.

Они один за другим миновали районы с уродливыми высотками. Сесилия представляла себе, что папа жил в красивом и уютном месте, но пока окрестности производили на нее только удручающее впечатление. Вдобавок заныл живот. Плюс она еще почувствовала резь в глазах. Даже не повстречавшись с Анки, Сесилия испытывала к ней ненависть. Какое право она имела вторгаться в ее и папину жизнь?

Он повернул на более узкую дорогу. Они миновали несколько детей на велосипедах и маму с коляской. Пенсионер с собакой шел вдоль дорожного ограждения. Никто не здоровался.

Они приехали. Папа припарковал автомобиль на свободном месте.

– Ну вот! Добро пожаловать в Тумбу, – сказал он радостно.

Он взял ее сумку, запер машину, не переставая говорить. Утро было солнечным и теплым, хотя только начался май. Но внезапно она замерзла в своей тонкой футболке. Ей ужасно захотелось на Готланд и в дом, где она жила с мамой. Живот ныл, пожалуй, месячные приближались. К счастью, она захватила все необходимое с собой. Не имела ни малейшего желания просить у папы деньги на покупку прокладок.

Дома походили друг на друга как две капли воды, все шестиэтажные с фасадами из серого бетона. С тремя подъездами каждый, с прямоугольными дверьми из стекла и металла. Кто-то испачкал каракулями стену по соседству, а на тротуаре валялись окурки. Долговязый юнец с длинными волосами и в потертых джинсах прошел мимо и одарил ее непонятным взглядом.

На лестнице пахло плесенью, а серо-зеленый цвет стен усиливал ощущение безликости. Сесилия испытала разочарование. Старая люминесцентная лампа в лифте мигала.

– Четвертый этаж, – сказал папа. – Ты любила нажимать на кнопки, когда была маленькой. Помнишь?

Она молча кивнула, надеялась еще, что ей не придется встречаться с женщиной по имени Анки.

Но тщетно, как оказалось.

Как только папа открыл дверь, Сесилия ее увидела, она стояла там. Блондинка, с большими кольцами в ушах, в джинсовой рубашке поверх комбинации. В спортивных брюках, немного приспущенных на бедра, уже загорелая, хотя было только начало мая.

– Боже, как здорово, что ты наконец здесь! – воскликнула она и бросилась на шею Сесилии. – Крилле так много рассказывал о тебе!

Крилле? Уж не о ее ли папе она говорила?

Папа обнял Анки, прижал к себе.

– Я так рад, что вы наконец смогли встретиться, – сказал он голосом, который она снова не узнала.

Сесилия опустилась на кровать в маленькой гостевой комнате, где мебель явно подбиралась исключительно для нее. Анки показывала и объясняла, но голос ее доносился словно издалека. Сесилия сидела на клетчатом покрывале и рассеянно смотрела по сторонам. Да, окно действительно выходило во двор. Там снаружи играли дети, их радостный смех эхом отдавался на четвертом этаже. Даже если солнечные лучи попадали внутрь, квадратная комната со светло-желтыми обоями выглядела довольно мрачной. Она никогда не чувствовала себя столь неуютно. Почему папа не рассказал ей, что у него появилась женщина? Она жила в его квартире и они уже обручились? Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Ощущение нереальности происходящего росло. Анки болтала безостановочно, выражала восторг по поводу того, что Сесилия проведет с ними выходные, сказала, что она, пожалуй, смогла бы подружиться с ее племянницей, жившей в Сёдермальме, которой было семнадцать лет. Сесилия изо всех сил старалась не показаться невежливой, но ей нестерпимо хотелось плакать.

С опросом жены Хенрика Дальмана Аманды пришлось подождать до следующего дня. Известие о смерти мужа настолько потрясло ее, что ночь она провела в неврологическом отделении больницы Висбю. Кнутас решил пообщаться с ней в домашней обстановке, в надежде тем самым облегчить для нее разговор. Бедная женщина только что потеряла мужа, и в довершение всего, при крайне неприятных обстоятельствах.

Комиссар пешком прогулялся до виллы семейства Дальман, которая находилась у ботанического сада в ближней к воде части города. Было прекрасное утро. Он прошел под широкой аркой расположенных с восточной стороны ворот, солнце ласкало подновленные фасады домов, на мощенных булыжником улицах царила тишина, изредка нарушаемая шумом шагов редких прохожих. Кошка вылизывала лапы, развалившись на каменной лестнице. Он пересек площадь Стура с помпезными руинами средневековой церкви Святой Катарины и миновал роскошный кафедральный собор. Его двери стояли открытыми, из них лилась органная музыка. Возможно, кантор устроил репетицию перед концертом. Скоро он добрался до переулка Святого Улофа и быстро нашел дом Дальмана. Покрашенный в белый цвет, он стоял на углу улицы у самых руин церкви Святого Улофа, возвышавшихся за оградой Ботана, как в народе называли ботанический сад Висбю. Кнутас закрыл глаза на секунду и вдохнул полной грудью пропитанный ароматами цветов и растений воздух, насладился пением птиц, прятавшихся в листве.

Через открывавшуюся внутрь калитку с тыльной стороны дома он попал в сад, поднялся на маленькое крыльцо, позвонил в дверь. Прошла минута, прежде чем она открылась, но Кнутас не стал нажимать на звонок снова. Он меньше всего хотел причинить лишнее беспокойство несчастной вдове.

Аманда Дальман была одета в черные юбку и блузку, ее длинные, густые, слегка волнистые волосы свободно лежали на плечах. Она имела красивые правильные черты, на бледном лице яркими пятнами выделялись большие карие глаза. Аманда даже не пыталась сегодня накраситься и явно недавно плакала. Подошел черный лабрадор и дружелюбно помахал хвостом, не ведая, какая трагедия обрушилась на семью. Кнутас ласково погладил собаку. Он представился и для начала выразил соболезнования.

Аманда Дальман провела его в гостиную с большим диваном и камином. Об убранстве дома, без сомнения, позаботились люди, обладавшие как деньгами, так и вкусом.

– Хочешь кофе? – спросила она слабым голосом.

– Нет, спасибо. Я только что пил. Немного воды, пожалуй.

Аманда Дальман ушла и сразу же вернулась с графином и двумя стаканами. Села в кресло напротив комиссара.

– Я постараюсь не занять много времени, – сказал Кнутас, достав диктофон из сумки, включив его и протараторив обычные вводные фразы. – Насколько я понимаю, вы с Хенриком прожили вместе три года и у вас есть дочь Инез двух лет, все правильно?

– Да.

– Ничего особенного не произошло между вами за последнее время?

– Нет, все было как обычно, – сказала она и всхлипнула. – От этого еще тяжелей.

– Ты не замечала ничего странного в Хенрике? Никаких перемен? Новых знакомых?

– Я не заметила ничего необычного. Он не рассказывал ни о каком новом знакомом. Это просто ужасно.

У нее из глаз полились слезы, она взяла бумажную салфетку из пачки, лежавшей на столе.

– Ты можешь описать ваши отношения?

– Они фантастические. Мы по-настоящему любим друг друга. Любили… – поправилась она. – Хенрик был моей самой большой любовью. Мы подумывали о втором ребенке.

Аманда Дальман разрыдалась. Кнутас не знал, стоит ли ему встать и попытаться утешить ее. Он решил немного подождать.

– Расскажи, как у вас обычно проходил день.

– Просто замечательно, уже с самого начала. С Хенриком все было легко и весело, даже прибираться и выносить мусор. – Ее голос начал терять силу. – Произошедшее стало шоком для меня, я не понимаю…

– Ты не знаешь, у твоего мужа была другая женщина?

– Я не замечала ничего такого. Конечно, обращала внимание, что он порой засматривался на какую-нибудь красотку, проходившую мимо, но у меня и мысли не возникало, что он станет флиртовать с кем-то или затеет интрижку на стороне. Казалось, ему вполне хватало меня.

Нижняя губа Аманды Дальман задрожала, и она потянулась за новой бумажной салфеткой. Кнутас долго набирался смелости, прежде чем продолжил:

– Я прошу извинения за столь бестактный вопрос, но это важно для расследования. Как у вас обстояло дело с сексуальной жизнью?

Женщина, сидевшая по другую сторону стола, обеспокоенно заерзала на месте. Прошло некоторое время, прежде чем она ответила:

– Никаких проблем. Он был ласковый и любвеобильный. Я ничего не понимаю…

Кнутас наклонился вперед:

– Ничего такого, что могло бы объяснить, как он оказался в том положении, в которой его нашли в вашем летнем домике?

Аманда Дальман колебалась, ее взгляд блуждал по уютной гостиной. Тишину нарушал только храп собаки, спавшей на овечьей шкуре у камина.

– Мне неловко об этом говорить… Но в начале наших отношений он спросил меня о том, как я смотрю на секс. Нравятся ли мне более жесткие формы. И я ответила, что меня нисколько не интересует подобное.

Аманда выглядела довольно смущенной. Кнутас почувствовал, как и сам покраснел. Он не привык к разговорам подобного рода. Но данная тема представляла крайне большой интерес, поскольку Хенрик Дальман, вероятно, стал жертвой сексуального убийства и явно имел секреты от жены, когда дело касалось его сексуальной жизни.

На какое-то время в комнате воцарила тишина. Потом Кнутас продолжил:

– Тебе на ум не приходит больше ничего, связанного с ним или его сексуальной активностью?

– Однажды я заметила, как он смотрел в Интернете страницу клуба любителей жесткого секса или чего-то подобного. Когда я спросила, чем он занимается, Хенрик сослался на простое любопытство. – Последние слова Аманда Дальман произнесла еле слышно, а затем слезы снова ручьями полились из ее глаз. – Я верила. Считала, что его вполне устраивало происходившее между нами.

Кнутасу стало ужасно ее жаль. Он закончил допрос и выключил магнитофон.

В комнате опять воцарилась тишина.

Кнутас пребывал в отвратительном настроении, когда вернулся в свой служебный кабинет после допроса Аманды Дальман. Ему было жалко вдову. Если, конечно, она сама не являлась преступницей. Этого тоже не следовало исключать. Она могла успеть добраться до Льюгарна на втором автомобиле семейства после того, как дети заснули, лишить жизни собственного мужа и вернуться. Но Аманда Дальман, похоже, не лгала, и, кроме того, исследование компьютера и айпада покойного подтвердило ее слова. Хенрик Дальман часто посещал сайты, касавшиеся жесткого секса. Поэтому прямо напрашивался вывод, что он познакомился со своим убийцей через какую-то страницу в Сети.

«На таких форумах, наверное, кого только нет», – подумал Кнутас.

Он как раз собирался набить трубку, когда зазвонил телефон. Это была судмедэксперт Май-Бритт Ингдаль из отделения судебной медицины больницы Сольны, куда переправили тело. Кнутас неоднократно общался с ней по работе и ранее.

– Привет. Я решила сообщить тебе предварительные данные по телефону, обычное письменное заключение ты получишь позднее. С результатами вскрытия придется подождать до утра четверга.

– О’кей, спасибо. Я благодарен за любую информацию, какую смогу получить.

– Главное тебе уже известно, но появились кое-какие интересные обстоятельства.

Кнутас напрягся:

– Ага, и что именно?

– Если начать сначала, то причина смерти – повешение или удушение, кому как нравится. Петля на шее затянулась, из-за чего он потерял сознание. Позаботился ли он сам об этом, трудно судить до вскрытия.

– Ты имеешь в виду, Хенрик Дальман мог вызвать собственную смерть? – воскликнул Кнутас удивленно.

– Такую возможность нельзя исключать.

– Но как это могло произойти?

– Есть такое понятие «аутоэротическая смерть». Жертва играет сама с собой в сексуальную игру и заходит в ней так далеко, что погибает, – объяснила Май-Бритт. – Даже если ничего подобного не планировалось. Речь, следовательно, идет о несчастном случае в чистом виде. Человек закрепляет петлю на шее, а потом протягивает веревку к ногам и стягивает ею лодыжки. Когда он затем выпрямляет колени, петля на шее затягивается.

У Кнутаса глаза раскрылись от удивления. Это выходило за пределы его понимания. Он никогда не сталкивался ни с чем подобным за свои тридцать лет в полиции.

– И почему, черт побери, кому-то приходит в голову издеваться над собой таким образом?

– При уменьшении снабжения организма кислородом оргазм, очевидно, усиливается. Говорят, если оно минимально, то эмоции перехлестывают через край. Сама я, однако, не пробовала, – добавила она сухо.

– Ничего себе, – пропыхтел Кнутас.

– Но если перегнуть палку, есть опасность потерять сознание, и тогда тело продолжает давить и человек погибает. Это не столь часто, но случается, – подвела итог судмедэксперт.

– По-твоему, в данном случае все так и произошло?

– Нельзя исключать, но будем надеяться, что вскрытие даст точный ответ. Кое-какие детали свидетельствуют против данного варианта развития событий, и одна из них – отсутствие подкладки на петле.

– То есть?

– Любители подобных развлечений обычно обматывают петлю полотенцем или чем-то подобным, чтобы не оставалось на шее отметины, которая могла бы рассказать посторонним об их хобби. Это не было сделано в нашем случае.

– А следы от ударов хлыстом?

– То, что имел место садизм, говорит в пользу убийства, так же как и применение петли.

– Но он мог исполосовать себя сам?

– Трудно сказать. Ясно только, что все удары прижизненного происхождения. У него с десяток отметин длиной от десяти до двадцати пяти сантиметров. Они красные, кожа треснула, и некоторые кровоточили, а, значит, кровообращение продолжалось, когда они наносились. Если бы его хлестали после смерти, раны резче выделялись бы на фоне здоровой ткани. И в глубине были бы бледными, однородного характера и окраски на всем протяжении.

– Спасибо, этого достаточно, – сказал Кнутас, испытав легкий приступ тошноты. Существовали какие-то пределы даже для него. – Что еще? – продолжил он.

– Ну, я обнаружила у него повреждения в анусе, достаточно поверхностные, но они продолжаются внутри, поэтому, скорей всего, недавно имел место гомосексуальный половой акт. Если он не страдал запорами конечно.

– Следы спермы?

– Нет. – Май-Бритт сделала паузу. – Они, пожалуй, не успели зайти так далеко. Естественно, у него взяли пробы из всех отверстий на теле и кровь. Пройдет несколько дней, прежде чем мы получим результаты их химического исследования. Тогда также будем знать, принимал ли он наркотики.

– Мы нашли пятна спермы на простыне, – рассказал Кнутас. – Ее отправили на исследование.

– О’кей. Будет интересно узнать результат.

Они закончили разговор. Кнутас взял трубку и принялся набивать ее снова. Он подошел к окну, раскрыл его и закурил. Его мысли вернулись к Аманде Дальман. Ее муж имел желания и потребности, о существовании которых она, пожалуй, догадывалась, но которые не хотела видеть. Потом он снова вспомнил о Лине. Когда она объяснила, почему у нее возникло желание развестись, помимо прочего назвала это. Он не прислушивался к ее желаниям, игнорировал ее потребности. Она просто застала его врасплох, заявив о своем намерении расстаться с ним. Как долго с ней все происходило? Пожалуй, годы, прежде чем он начал о чем-то догадываться.

Эта мысль испугала его.

Карин сидела за компьютером в своем служебном кабинете и смотрела в окно. Она думала об Аманде Дальман и о том, как внезапно и безжалостно та стала вдовой. И сколь неприятным образом. Карин прекрасно представляла, какие разговоры пойдут в деревне, когда детали убийства выплывут наружу. Это было только вопросом времени. Кроме того, Аманда осталась одна с двухлетней дочерью.

Тот факт, что Хенрик Дальман предпочитал нетрадиционные формы секса, вызывал особый интерес при мысли о ситуации, в которой его нашли. Может, объяснение смерти художника лежало именно там? Карин включила компьютер и решила проверить клубы, чьи страницы покойный посещал особенно часто, но ей не удалось заняться этим. Виттберг просунул голову в дверь. Его глаза возбужденно горели, и он размахивал листком бумаги.

– На наш телефон связи с населением пришло интересное сообщение, – сказал он. – От господина по имени Бу Линдгрен, проживающего недалеко от летнего домика семейства Дальман в Льюгарне.

Карин потянулась за бумажкой.

– Он ужасно словоохотлив, – предупредил коллега. – Мне надо бежать, с Софией снова какие-то проблемы. – Он закатил глаза к потолку. – Можешь заняться этим?

– О’кей, – согласилась Карин.

Как только он закрыл дверь за собой, она набрала номер Бу Линдгрена.

Он ответил после второго сигнала. Казалось, сидел у телефона и ждал ее звонка. Карин представилась.

– По словам моего коллеги, у тебя есть данные для нас.

– Все правильно, – подтвердил Бу Линдгрен энергично.

Он говорил бодро и на готландском диалекте.

– Давай послушаем.

– Я живу в Льюгарне уже много лет, – начал Бу. – Один, – добавил он. – С тех пор как моя жена умерла, я поселился в нашей летней халупе, она достаточно хороша для меня и собаки. Сын в результате получил наш дом, у него же семья, жена и двое детей, поэтому ему необходимы условия лучше, чем его старому отцу.

– Я понимаю, – сказала Карин.

– Виллу Дальмана я хорошо знаю. Его семейство живет там главным образом летом, насколько мне известно. Просто ужасно то, что случилось.

– О чем ты хотел рассказать? – спросила она, стараясь не выдать своего нетерпения.

– Я отправился с моей собакой Цезарем на долгую прогулку. Она продолжалась, пожалуй, где-то с час. Мы обычно ходим вокруг и смотрим по сторонам. По слухам, кражи со взломом участились, поэтому я приглядываю за пустыми домами, как ты понимаешь.

«Что-то вроде соседского дозора, – подумала Карин. – Самодеятельного. Ну да, чем-то ведь надо развлекаться на закате дней».

– Часы показывали что-то около девяти. Именно тогда я увидел ее, ну, ты понимаешь. – Он сделал короткую паузу. – Женщину. Я никогда не встречался с ней прежде. Она вышла из дома, который давно стоит пустым. Я очень удивился.

Карин вся обратилась в слух.

– Ты можешь описать ее? – поинтересовалась она.

Бу размышлял какое-то время.

– Освещение оставляло желать лучшего, да и зрение у меня уже не как прежде. Но я заметил, что она была красивая. И очень высокая. Темноволосая, в юбке или платье. И на высоких каблуках. Я обратил на это внимание. На них ведь наверняка нелегко ходить по траве или земле. Каблуки же тонут в мягком… Судя по всему, она спешила, почти бежала. Сначала я собирался поздороваться, но не стал.

– И почему же?

– Ну, откуда мне знать? Почему-то у меня создалось впечатление, что она не имеет к дому никакого отношения. Но все-таки женщина, поэтому я решил не вмешиваться.

– И куда она направилась? – спросила Карин.

– Вышла на грунтовку и поспешила прочь, исчезла за поворотом.

– А потом?

– Я и Цезарь пошли домой.

– Ты не видел ничего другого необычного в тот вечер?

– Ну, пожалуй. Она несла в руке сумку. Довольно большую. К тому же тяжелую, на мой взгляд.

Карин почувствовала, как у нее подскочил пульс. Рассказ мужчины представлялся крайне интересным. Таинственная, шикарно одетая женщина как раз поблизости к дому Хенрика Дальмана. И время совпадало.

– Бу, я думаю, нам надо встретиться. Немедленно. Ты можешь мне показать, где этот дом находится?

– Естественно. Приезжай сюда.

Выехав за границы города, Карин сразу вдавила педаль газа в пол. Льюгарн находился в восточной части острова, немного южнее Висбю. На полпути она миновала Руму, местность, обычно вызывавшую у нее множество воспоминаний. Сейчас же ей вспомнилось лето, когда на всю Альмедальскую неделю наложило сильный отпечаток убийство популярной журналистки Эрики Фальк. У них тогда хватало оснований считать, что все нити ведут в театр Румы и его труппу.

За окном машины проплывали типичные готландские пейзажи. Низкие каменные стены, луга с пасущимися лошадьми и овцами. Васильки и маки среди зелени. Одинокая каменная церковь, гордо возвышавшаяся у дороги. И все сложенные из известняка дома, конечно. Некоторые с вывесками Bed & Breakfast, «Гончарная мастерская», «Продажа меда». Все они как бы сошли со страниц брошюры для туристов «Место назначения – Готланд». Растительность здесь, в глубине острова, была несколько иной, чем на побережье, более пышной.

Оставив позади Руму, Карин продолжила путь на восток, мимо Алы. К северу от Льюгарна находились рыбацкая деревушка Витвер и природный заповедник Фольхаммар, стоившие того, чтобы их посетить. Но не ради достопримечательностей она приехала сюда. Несколько мальчишек, виляя, ехали на велосипедах по обочине, и Карин притормозила. Она явно приближалась к морю, природа стала более характерной для прибрежной зоны с более низкими растениями, можжевеловыми кустами, карликовыми соснами и вереском.

Скоро она въехала в поселок, где помимо большого количества летних домиков располагался популярный кемпинг. Бу Линдгрен очень подробно описал дорогу до своего жилища, и Карин не составило труда его найти. Она миновала маленькую бухту и съехала на узкую грунтовую дорогу. Халупа Линдгрена находилась в самом ее конце. Карин развернулась перед ней и припарковалась.

Хозяин уже ждал ее у калитки. Лохматая собака сидела рядом с ним и сразу же завиляла хвостом, когда Карин вышла из машины.

– Привет, я – Карин Якобссон из полиции Висбю, – представилась она и пожала руку пожилому мужчине, одетому в темно-зеленые хлопчатобумажные брюки и светлую рубашку. Линдгрен имел седую бороду, и его редкие волосы были аккуратно причесаны. Он улыбнулся ей, дружелюбно взглянул голубыми глазами, глубоко спрятанными в сетке из морщин на загорелом и обветренном лице.

– Добро пожаловать. Хочешь кофе? – поинтересовался он.

Карин поблагодарила за предложение и согласилась выпить чашечку, главным образом из вежливости, а потом проследовала за ним на просто обставленную кухню. Мебель состояла из шкафчика с голубыми дверцами и стола, покрытого сверху ламинатом, при виде которого Карин испытала приступ ностальгии. У ее мамы был похожий. Кофе хозяин подал в маленьких белых чашках с синими цветами.

С чашкой в руке Карин подошла к кухонному окну. Смотрела на сад и окрестности.

– Тот домишко далеко отсюда? – поинтересовалась она.

– Нет, рукой подать, – заверил ее Бу.

Допив кофе, они отправились в путь. Бу показывал дорогу и болтал обо всем на свете. Карин слушала вполуха. Цезарь медленно трусил за своим хозяином. Они миновали небольшой лесок и несколько земельных участков с постройками. С моря дул ветер, принося с собой запах гниющих водорослей.

– Там впереди, – показал Бу.

Дом был бревенчатый, небольшой и одноэтажный, прямоугольной формы.

– Им владеет пара из Сконе, – объяснил Линдгрен. – Они нечастые гости здесь. Я не видел их с прошлого года, и они обычно никогда не приезжают сюда раньше Янова дня. Поэтому и удивился.

Дом выглядел неприглядно. Окна требовалось красить, а черепица на крыше местами выпала. Кругом росла высокая трава.

Карин подошла к входной двери и подергала за ручку. Заперто, естественно.

– Я пройдусь вокруг, если ты не против, – сказала она Бу.

Ей не хотелось сразу вторгаться внутрь. Еще оставалась надежда на открытый вход с тыльной стороны или на запасной ключ, лежащий в каком-нибудь горшке или под ковриком, если повезет. Тогда она избежала бы необходимости взламывать дверь. Ждать же, пока прокурор даст разрешение на обыск или коллеги прибудут сюда, у нее не хватало терпения. Но она понимала, что рискует. Преступник вполне мог прятаться в доме.

– Поступай как знаешь, – сказал ее провожатый. – Не обращай на меня внимания. Мы с Цезарем пока подышим воздухом.

Она козырьком прижала руку к стеклу, попыталась заглянуть в прихожую, обнаружить какие-то признаки жизни. Внутри было темно. Далее находилась скромно меблированная гостиная с камином, выполненным в современном стиле, с диваном, креслами и сосновым столом, а на полу лежал ворсистый ковер.

Карин свернула за угол и сразу же нашла ключ в горшке.

Она вошла в тесную прихожую с низким потолком. На крюке висел дождевик, а рядом стояла пара старых черных сабо и большие резиновые сапоги. Она заглянула в тесную спальню с двухъярусной кроватью и ярко-зеленым комодом в углу. Пахло деревом и еще чем-то немного неприятным, незнакомым ей. Может, плесенью? В пробивавшемся в гостиную солнечном свете в непрерывном хороводе плясами миллионы пылинок, медленно спускаясь вниз и оседая на предметах мебели и на полу. На окне стоял горшок с искусственной геранью. Занавески были темно-желтыми из плотной ткани. На диване лежали серо-оранжевые подушки под цвет ковра. Весь интерьер соответствовал стилю семидесятых годов. Время здесь явно давно остановилось.

Карин прошла через комнату в находившуюся по соседству кухню. У нее сразу возникло ощущение, что кто-то недавно побывал здесь.

Она открыла холодильник, но ничего там не нашла. Ничего ценного также не дало исследование второй спальни. Оставалась ванная. Она представляла собой тесное помещение с раковиной, маленькой душевой кабинкой, а также биотуалетом. Над раковиной висел шкафчик с зеркальной дверью. Круглый светильник на потолке был полон мертвых мух, черными пятнами они выделялись на белом фоне. Карин всегда интересовало, как они попадали внутрь.

Она включила фонарик в мобильнике, чтобы лучше видеть, и сразу почувствовала, как ее сердце забилось быстрее, что всегда происходило при выбросе адреналина в кровь. Она обнаружила что-то в раковине, извивавшееся змеей на эмалированной поверхности и как бы пытавшееся уползти в канализацию.

Длинный черный волос.

Она подняла его осторожно.

Поднесла к свету. Он блестел и был слишком жестким для настоящего.

Прошлое

Ледяная рука тянулась к ее горлу. Костлявая, с растопыренными пальцами, она напоминала птичью лапу. Он нашел ее, и ей некуда было бежать. Она попятилась в попытке спастись, но уперлась спиной в шершавую бетонную стену. Она уже чувствовала его теплое зловонное дыхание, неотвратимо приближавшееся к ней. Видела его пустые, но все равно горящие как угли глаза. Попробовала кричать, но не смогла выдавить из себя ни звука. Паника охватила ее, мешала дышать. Он пришел убить ее. «Пожалуйста, – умоляла она его про себя, – пощади меня». Но он не слушал. Его пальцы все крепче сжимались вокруг горла. Безжалостно впивались ногтями в ее тонкую кожу.

Сесилия сидела на кровати, тяжело дышала. Смотрела недоуменно по сторонам, спрашивала себя, где находится. На короткое мгновение ей показалось, что она дома в Халльсхуке, в своей комнате на втором этаже. Но потом она поняла, что ошибалась, помещение было меньше, и кровать отличалась. Подушки были не такими мягкими, к каким она привыкла, а теплое одеяло слишком тяжелым.

Автомобиль затормозил снаружи. Память сразу же вернулась к ней. Она находилась у папы в его квартире в Тумбе. Ее первая ночь здесь. Она могла остаться до воскресенья, а потом ей придется возвращаться домой. Она посмотрела на часы. Четверть шестого.

В спальне царили тишина и покой. Ничто не угрожало ей. И все равно сердце неистово билось в груди, а лоб был мокрым от пота. Страх отказывался уходить. И она вспомнила, сколь защищенной от всех бед всегда чувствовала себя в объятиях папы. Ей порой снились кошмары, и она спасалась от них, забравшись на двуспальную кровать родителей и спрятавшись в теплом пространстве между ними.

Она уже собралась встать, когда вспомнила, что папа был не один здесь. Компанию ему составляла новая девица, блондинка, чересчур радостная Анки. Они лежали вместе в спальне, и Сесилия уж точно не могла пристроиться рядом с ним.

Темнота пугала, но еще более ее удручала мысль, что папа уже не принадлежит ей. Она завернулась в одеяло. Из-за кошмара сна не осталось ни в одном глазу. Она чувствовала себя одиноко, лежа в чужой квартире и все еще оставаясь во власти страха. Вся ее жизнь, казалось, находилась в руках кого-то другого. Неужели даже папу она не заботила больше? Или он оставил все за спиной, переехав с Готланда? Пожалуй, даже уже сожалел, что когда-то обзавелся ребенком. Быть может, она стала обузой для него?

Внезапно у нее похолодело внутри. Для папы сейчас Анки вышла на первое место. Он влюбился снова, и теперь прошлая жизнь представлялась ему сплошным темным пятном, о котором требовалось как можно быстрее забыть. Это было несправедливо, она же не просила о своем рождении. Сразу же она испытала сильную жалость к себе. Ее сердце наполнилось печалью и горечью. Она уже раскаивалась, что приехала сюда. Закрыла глаза и попробовала расслабиться, но прошло много времени, прежде чем ей в конце концов удалось заснуть.

Сесилию разбудил стук в дверь.

– Эй, маленькая соня! – Анки просунула внутрь белокурую голову и широко улыбнулась. – На часах уже половина девятого, и мы приготовили шикарный завтрак. На улице яркое солнце и двадцать градусов тепла, поэтому было бы жаль тратить столь прекрасную субботу на лежание в постели. В ванной есть чистое полотенце для тебя, если захочешь принять душ. У меня там лосьон для тела с восхитительным запахом.

А может, ей просто уйти? И почему не папа пришел будить ее?

Предыдущим вечером они посетили находящийся по соседству ресторан, а по возвращении Анки сразу легла спать, а Сесилия и папа сидели на диване и играли в карты, как они обычно делали дома на Готланде. Но казалось, отношения между ними изменились. Дружелюбная атмосфера, всегда сопровождавшая их общение, улетучилась, и они чувствовали себя довольно скованно.

Когда Сесилия пришла на кухню, папа уже сидел там за столом. Он намазал маслом кусок хлеба и положил сверху сыр. Ей абсолютно не хотелось есть, и она испытала угрызения совести, увидев корзинку со свежеиспеченными булочками, тарелку с ломтиками ветчины, свежие овощи и фрукты, банки с вареньем и плошку с вареными яйцами. Они так старались угодить ей, а у нее ничего не лезло в горло.

– Ты хорошо спала? – поинтересовался папа, пока Анки доливала кофе в его кружку.

– Да, – сказала Сесилия.

– Очень уютно в твоей комнате, – вклинилась в разговор Анки. – Порой я прячусь там, когда хочу отдохнуть душой.

Она и папа обменялись взглядами, смысла которых Сесилия не смогла понять.

– Послушай, старушка, мне надо рассказать тебе кое о чем, – сказал ее папа. – Нам пришлось немного изменить планы на сегодня. Мой старый друг Петер сейчас проездом в Швеции, и он договорился, что мы прыгнем с парашютом вдвоем. Ты помнишь Петера? Он навещал нас несколько лет назад. Теперь он живет в Вашингтоне, и мы видимся не так часто.

– Но мы с тобой собирались провести день вместе! – воскликнула Сесилия.

– Мы еще успеем пообщаться, не беспокойся. Это займет всего несколько часов с утра. Поверь мне, я тоже хотел бы, чтобы мы с Петером встретились в другой раз, но так получилось.

– Ничего страшного, – поспешила вмешаться Анки. – Мы с тобой сможем пойти в город, прогуляться по магазинам и где-нибудь попить кофе.

– Я зарезервировал столик в ресторане в Старом городе на вечер, – продолжил папа. – Очень уютное местечко. Только ты и я. Тогда мы сможем по-настоящему хорошо пообщаться. Как ты считаешь?

Он дружелюбно хлопнул Сесилию по плечу, словно хотел сказать: «Послушай, не кисни». Данный жест обычно действовал на нее обезоруживающе, было что-то очень милое в этой попытке показать, сколь сильно он ее любил. Но сейчас уловка не сработала. Жест скорее выглядел наигранным.

Папа и Анки продолжали болтать и смеяться, но Сесилия едва слышала, о чем они говорили. Стараясь не показаться невежливой, выпила стакан сока и заставила себя съесть половину бутерброда, но очень скоро к горлу подкатил ком. Она быстро поблагодарила, вышла из-за стола и заперлась в туалете. Опустилась на крышку унитаза и боролась со слезами, рвавшимися наружу. Пыталась совладать с собой. Но, несмотря на все усилия увериться в невиновности папы, чувствовала себя обманутой. Он изменился. Это уже был не тот человек, какого она знала и любила. Панический страх, навестивший ее ночью, вернулся, крепко сжимая горло и не давая дышать.

Когда она снова заглянула на кухню, папы и Анки уже не было за столом. Они стояли на балконе, и Анки закурила сигарету. Сесилия незаметно подобралась поближе, чтобы она могла видеть их, оставаясь незамеченной, так как не принадлежала к их компании.

Они явно обсуждали что-то забавное, поскольку Анки громко смеялась. Папа прижал ее к себе, спрятал лицо у нее в волосах. Анки выдохнула струю дыма, потом обняла папу и впилась в его губы поцелуем. Сесилия никогда не видела, чтобы он и мама так целовались. Ее охватила тоска, сразу превратившаяся в злобу. У нее потемнело в глазах.

Словно в трансе она повернулась, открыла кухонный ящик, скользнула взглядом по ножам. Ни один из них не выглядел достаточно острым. Ей на глаза попались узкие длинные ножницы, висевшие на крюке над столешницей мойки. Она потянулась за ними.

Никаких эмоций в голове.

Чернота. Тишина. Пустота.

Кто-то другой покинул кухню. Тело, протиснувшееся сквозь дверной проем, казалось, не имело к ней никакого отношения. Ножницы зажаты в руке. В прихожей висели куртки и в ряд стояло несколько пар кроссовок. Нужна соответствующая одежда и обувь, когда прыгаешь с парашютом.

Снаряжение было уже приготовлено.

Папа никогда ничего не оставлял на последний момент.

Сесилия точно знала, как устроено снаряжение, он сам учил ее.

Вокруг царила тишина.

Он целовал Анки на балконе. Ее белокурые волосы. Большой рот цвета спелой клубники.

Любовь. Измена.

Ненависть.

Как робот, она потянулась к стоявшему на полу мешку.

Ножницы были острые и быстро справились со своей задачей.

Кнутас отрезал большой кусок вестерботтенского сыра и сунул в рот. Ощутив его вкус, он причмокнул от удовольствия. Запах жареного мяса наполнил кухню, он запил сыр большим глотком «Риохи» из только что открытой бутылки. У плиты горела свеча, он зажег ее для поднятия настроения и сейчас чувствовал радостное возбуждение в предвкушении ожидавшей его встречи.

Он спланировал ужин до малейших деталей. Конечно, следовало приготовить его фирменное блюдо, макаронник. Он отдавал ему предпочтение в темное время года, но на его взгляд оно идеально подходило для данного вечера. Ведь помимо масла, сливок и макарон в нем для него содержалось и нечто большое. А именно приличная доза грусти о прошедших временах, воспоминаний и утешительных мыслей. Именно это, пожалуй, и требовалось сейчас.

Лине позвонила несколькими часами ранее и, поинтересовавшись, не могла ли она зайти, просто ошарашила его своей просьбой. Она хотела посмотреть их фотоальбом, фотографии детей, а также забрать кое-какие свои вещи, по-прежнему остававшиеся в их бывшем общем доме. У нее имелось несколько дел в Висбю, и она решила воспользоваться случаем, во всяком случае, так сказала. Он, естественно, сразу же согласился. Ее внезапное появление стало для него радостным сюрпризом. Потом разговор пошел как по нотам, оба с нетерпением ждали встречи и при этом почему-то нервничали.

На работе это, однако, сказалось не лучшим образом, он большей частью молчал и не мог сосредоточиться до такой степени, что Карин даже отвела его в сторону и спросила, все ли с ним в порядке. Он пробормотал уклончиво, что плохо спал, чувствует себя усталым и именно поэтому собирается пораньше уйти домой, и эта ложь тяжелой ношей легла на его плечи. Ему же нравилась Карин, он чувствовал симпатию к ней. Однако внутренний голос шептал, что старая любовь, к тому же к матери двоих его детей, важнее всех иных женщин в мире. И Кнутас предпочел прислушаться к нему.

И кстати, не стоило беспокоить Карин информацией о приезде Лине. Их закончившийся брак представлял собой собственную вселенную, не касавшуюся никаких новых отношений. Никому не запрещалось иметь немного личного пространства, даже если у него появилась новая любовь.

Смешивая сырный соус, он понял, что просто придумывал оправдание своему поведению. Как ни говори, он все больше размышлял о Лине в последнее время, и ее приход, к которому он сейчас столь заинтересованно готовился, выглядел логичным последствием этого. Самой собой, существовало некое коллективное подсознание. Чувства ведь точно не имели ничего общего с изолированными островами, ограниченными головами отдельных людей.

Теперь, когда долгожданный вечер наконец наступил, его прежняя нервозность исчезла. Осталось только радостное предвкушение встречи. Специальная форма стояла наготове смазанная маслом, осталось только наполнить ее вареными макаронами, жареной свининой и соусом. Сделав это, он тщательно смешал все ингредиенты и поперчил получившуюся массу, постоянно думая о Лине. Ей нравилось это классическое блюдо, и он уже представил себе, как она кладет дымящуюся порцию на свою тарелку, чтобы с аппетитом наброситься на нее.

Он принял душ и побрызгал себя лосьоном после бритья «Аззоро», запах которого Лине всегда считала по-настоящему мужским и сексуальным. Пожалуй, он мог подействовать на нее должным образом. В следующую секунду раздражение нахлынуло на него. Уж не напоминало ли это попытку реванша с его стороны? Он чувствовал себя брошенным и никому не нужным, когда она покинула его. Кнутас пристально посмотрел в зеркало – ему стало интересно, сильно ли он изменился с тех пор. Он долго рылся в гардеробе в поисках голубой хлопчатобумажной рубашки, полученной в подарок от Лине когда-то давно. То лето только отдельными эпизодами сохранилось в его памяти. В конце концов ему удалось найти ее, и после примерки он с удовлетворением констатировал, что она стала лишь немного тесна ему в груди. Странно, как эта женщина действовала на него, стоило ей только появиться.

Он сам ничего не понимал.

Кнутас заранее аккуратно поставил на придиванный столик картонные коробки с фотографиями и альбомами. А пока макаронник дозревал в духовке, сам сел на диван и достал наугад один из них. Бордовый, в переплете из искусственной кожи, он имел узкую желтую рамку по краю. На первой странице Лине когда-то написала красивым четким почерком: «Лето 1998 года». У Кнутаса слегка защемило сердце, когда он перевернул ее и увидел своих близнецов, смеющихся ему с фотографии. Они сидели голые в стоявшей на газоне ванне и радостно смотрели в объектив. Он стал листать дальше, и от волнения у него зарябило в глазах. Там стояла Лине, почти на двадцать лет моложе, в развевающемся на ветру тонком платье и с рыжими локонами, в беспорядке разметавшимися по плечам. Россыпь веснушек, придававшая дополнительное очарование ее лицу, проторила себе дорожку в глубокое декольте. Приятные воспоминания сразу нахлынули на Кнутаса, и, глубоко вздохнув, он вытер катившуюся по щеке слезу.

Более ему ничего не удалось посмотреть, поскольку в дверь позвонили.

Она пахла так же хорошо, как обычно. Он втянул носом цветочно-ванильный аромат волос и кожи Лине и зажмурился, когда заключил ее в объятия.

– Приятно видеть тебя, – сказала она и улыбнулась.

Их старый дом оставался родным для нее, и они не стали тратить время на обмен дежурными фразами вежливости. Не спросив разрешения, она прошла прямо в гостиную и села на диван.

– Ой, как давно это было! – воскликнула она, увидев открытую страницу с собственным снимком.

– Ты еще красивее теперь, – пробормотал Кнутас и почувствовал себя глупо.

Черт, неужели он не мог обойтись без этого банального комплимента? Но что на сердце, то и на языке, так ведь вроде говорят?

– Ах, брось ты.

Лине махнула рукой и поинтересовалась, не могла бы она тоже получить бокал вина. Естественно, она имела на это полное право, и скоро он опустился на диван рядом с ней, а потом они принялись вместе смотреть фотографии. И сразу же оказавшись в плену самых противоречивых эмоций, Кнутас постарался не позволить сентиментальности и тоске по прошлому взять верх над собой. В результате, правда, чуть не забыл про свое блюдо, но, внезапно по запаху определив, что сырная корочка может подгореть в любую минуту, поспешил на кухню и торопливо извлек макаронник из горячей духовки. Он выглядел идеально. Лине подошла и встала рядом с ним.

– М-м-м, – сказала она, – какой ты молодец. Сделал свой фирменный макаронник! – Она обняла его за плечи. – На вид он просто замечательный. А я ужасно голодна.

– Мы можем сразу приступить к еде, – ответил Кнутас.

От близости бывшей жены у него кружилась голова, и он подумал, что перерыв на ужин будет очень кстати.

Они сели за красиво накрытый стол, и Лине наполнила свою тарелку. Ему нравилось смотреть, как она ест. Это было одно из самых приятных зрелищ для него. Никакого ковыряния вилкой со скучающей миной. Она всегда отличалась хорошим аппетитом и старалась наслаждаться жизнью. Опять же сейчас высоко оценила его старания, тем самым сделав ему приятное.

– Очень вкусно, – похвалила она. – Но ты использовал какие-то новые специи, как мне кажется. По-прежнему продолжаешь экспериментировать?

Кнутас улыбнулся:

– Я подумал, может получиться интересно, если добавить немного вестерботтенского сыра.

– Очень удачно, – сказала Лине, не переставая жевать.

Их разговор плавно тек, пусть мысли Кнутаса порой уносились в область мечтаний, когда он смотрел на ее лицо. Пожалуй, из-за вина у него разыгралась фантазия, но он старался держать себя в руках. Они говорили о детях и о том, что сейчас происходило в их жизни, о результатах в учебе, подругах и друзьях. Кнутас рассказал об убийстве Хенрика Дальмана, и Лине слушала его с широко раскрытыми глазами. Она всегда интересовалась его работой, а этот случай ведь был, мягко говоря, экстраординарным.

После еды они вместе убрали со стола и навели порядок на кухне. Ему так не хватало этих самых обыденных вещей, просто ходить мимо нее, когда она стояла у раковины и мыла тарелки. А также ее запахов и рыжих волос, именно по ним он скучал больше всего.

Разобравшись с делами на кухне в своей старой привычной манере, словно их отношения никогда не прерывались, они вернулись на диван и к фотоальбомам.

– Ты сама как поживаешь? – поинтересовался Кнутас. – Я главным образом говорил о себе. Но ты почти ничего не рассказала о своих делах.

Лине пожала плечами:

– Что ты хочешь знать?

Гордость мешала Кнутасу признаться, что его крайне интересовала ее личная жизнь. Он заерзал на месте.

– Расскажи хоть немного о себе… Как твои дела?

Он сделал ударение на слове «твои» и надеялся, что она поймет.

Лине посмотрела на Кнутаса, сделала глоток вина, а потом отвела в сторону взгляд:

– Ну что мне тебе сказать? Я и Мортен не встречаемся больше.

Кнутас не поверил своим ушам.

– Он хотел большего, съехаться и так далее… Но знаешь, он слишком спешил, на мой взгляд, – продолжила она. – Меня же, оставившую за плечами долгий брак, не слишком прельщало вступать в постоянные отношения снова. Когда он стал строить планы относительно общего дома для нас, начались проблемы. Мне кажется, я сильно разочаровала его.

В ответ Кнутас только ойкнул удивленно и сразу же получил встречный вопрос:

– А как дела у вас с Карин?

Она смотрела на него с улыбкой, прятавшейся в уголках рта. Кнутас не знал, что ему сказать.

– Ну все, пожалуй, о’кей. Хотя я не знаю, на самом деле, – промямлил он, и сразу же совесть напомнила ему о себе. Что происходило с ним? – Все идет своим чередом, – добавил он и почувствовал фальшь в собственных словах.

Лине улыбнулась, но воздержалась от дальнейших вопросов о его личной жизни. Они продолжили пить вино, болтали на другие темы. Забыли про фотографии, обратились к старым воспоминаниям. К первой ее беременности. Когда Кнутасу приходилось отправляться в дорогу среди ночи и покупать кока-колу, поскольку Лине не могла пить ничего другого.

– Ой, как поздно уже! – воскликнула она внезапно, когда их разговор продолжался уже несколько часов. – Мне надо сделать массу дел завтра, так что пора в постель.

Она допила остатки вина из своего бокала, поднялась и поправила юбку. Кнутас проводил ее в прихожую и помог надеть тонкое пальто. Замер на половине движения и обнял ее. Почувствовал, как она обмякла и всем телом прижалась к нему.

Оба позволили этому случиться.

Их объятия длились дольше, чем он рассчитывал.

Кнутас просто не мог отпустить ее. Их губы встретились в нежном поцелуе. Он по-прежнему прижимал ее к себе. Хотел чувствовать ее тепло как можно дольше.

В конце концов она высвободилась, погладила его по щеке и прошептала: «Пока».

Потом она ушла. Дверь закрылась, и он остался один в доме.

Он еще ощущал ее тело, когда пошел по комнатам выключать свет.

Они пожелали детям спокойной ночи и сели на диван каждый со своей чашкой кофе. На улице шел дождь. Эмма смотрела какой-то американский телевизионный сериал, привлекший ее внимание. Юхана же он особо не интересовал, и, одолеваемый жаждой деятельности, он погрузился в размышления о смерти Хенрика Дальмана. Если верить просочившимся в прессу данным, речь шла о сексуальном убийстве. Дальмана нашли голым и связанным в собственной постели. Также, согласно слухам, его задушили собачьим ошейником, но на сей счет Юхан сомневался. Он и Пия потратили целый день, пытаясь разобраться, что же произошло на самом деле, и оба делали репортаж на месте в Льюгарне, там они пообщались с жителями поселка и попробовали взять интервью у нашедшего жертву соседа, но безуспешно. Клаеса Хольма они поймали на улице, когда он подстригал собственный газон, но тот не захотел официально разговаривать с ними, однако им удалось перекинуться парой слов у забора его дома, и, по впечатлению Юхана, между ними установился хороший контакт. В любом случае он оставил свою визитку и попросил Клаеса позвонить, если тот передумает.

Кнутас был слишком занят, чтобы у него нашлось время на разговоры с журналистами, Карин Якобссон также не согласилась дать ему интервью. Поэтому им пришлось довольствоваться пустой болтовней пресс-атташе Ларса Норрбю, из которого и в обычных случаях редко получалось выудить что-то ценное.

– Я выйду на улицу ненадолго, это все равно не мое, – сказал Юхан и кивнул в сторону телевизора.

Он поцеловал Эмму в щеку, поднялся и направился на кухню, взял холодное пиво из холодильника и вышел на крыльцо. Там он расположился с айпадом и, слушая, как дождь барабанит по крыше, занялся поисками всевозможной информации об убийстве Хенрика Дальмана. Пока еще ни одно средство массовой информации не опубликовало фотографию жертвы и не сообщило его имени. Но того, как кто-то переступит эту черту, явно осталось недолго ждать. Особенно при том, что покойный был известным скульптором, а значит, всегда имелась возможность сослаться на повышенный интерес к его смерти. Они сами обсудили данный вопрос в редакции и решили немного повременить, поскольку существовала опасность, что еще не все близкие оповещены.

Юхан не нашел ничего нового и смог констатировать, что ни один важный свидетель пока не высказался в прессе. Его обрадовало, что Клаес Хольм не стал разговаривать ни с кем другим тоже. Сосед и друг Хенрика Дальмана, естественно, тяжело переживал случившееся и, если верить его объяснениям, подстригал траву с единственной целью отвлечься от тяжелых мыслей, а шум косилки, темные солнечные очки и наушники с музыкой помогали ему отгородиться от окружающего мира.

Юхан отложил в сторону айпад и сделал глоток пива. Его взгляд скользнул по мокрым садовым деревьям, погружавшимся в вечерние сумерки.

Он вывел на экран фотографию Хенрика Дальмана. С портрета на него смотрел мужчина средних лет с сединой на висках, с темными волосами, добрыми карими глазами и широкой улыбкой. Он выглядел приятным. Излучал тепло и доброжелательность. У кого могло возникнуть желание убить его? И за что? Почему бы не попытаться поговорить с его женой, пусть даже сама мысль беспокоить женщину в столь трудный для нее час выглядела крайне неприятной. Юхан снова посмотрел на привлекательного мужчину на снимке. Он и его нынешняя супруга явно прожили вместе не так долго, два-три года, если он правильно понял. Как Хенрик жил до встречи с ней? Эта мысль потянула за собой следующую. Дальман состоял в браке и раньше, как звали ту женщину? Регина Мёрнер. На ее странице в Фейсбуке темноволосая дама с дерзкой миной смотрела в камеру, словно она подросток, хотя ей наверняка перевалило за сорок пять. Одновременно она энергично жестикулировала. На другом снимке она стояла на голове на террасе. Высокая и стройная. Регина Мёрнер. Пожалуй, у нее могло возникнуть желание поговорить. Они развелись четыре года назад, и Хенрик Дальман скучал в одиночестве не более года, прежде чем встретил Аманду.

Юхан нашел телефон бывшей супруги. Она жила в Игне, совсем рядом. Он быстро бросил взгляд на часы. Без четверти десять. Пожалуй, до десяти еще удобно звонить людям. Он решил рискнуть и набрал номер. Прошло несколько сигналов, прежде чем ему ответили на другом конце линии. На заднем плане слышалась музыка.

– Алло, это ты? – спросил протяжный женский голос. – Где ты?

– Извини, что беспокою в такое время, – начал Юхан и закашлялся от смущения. – Меня зовут Юхан Берг, и я журналист региональных новостей.

Короткая пауза. Регина Мёрнер явно ждала кого-то другого.

– Я знаю, кто ты, – пробормотала она наконец. – Ты работаешь на телевидении.

– Именно.

Юхан решил сразу перейти к делу и быть кратким. К чему ходить вокруг да около, когда женщина, с которой он сейчас разговаривал, вероятно, не слишком переживала. Судя по тону, уже успела хорошо принять на грудь.

– Я звоню относительно смерти Хенрика Дальмана. Вы же состояли в браке, и у вас общие дети. Я хотел бы побеседовать с тобой о нем. Это возможно?

– Интервью? По телевизору? – В голосе Регины Мёрнер появились новые нотки. – Ох, как приятно, – прощебетала она и хихикнула. – Мне только надо привести себя в порядок. Я не совсем одета…

– Я не предлагаю встретиться прямо сейчас, – уточнил Юхан. – У тебя будет возможность завтра?

– Конечно, почему нет?

– В двенадцать часов?

При мысли о состоянии Регины Мёрнер он решил не назначать встречу слишком рано, ей ведь еще требовалось протрезветь.

– А какой сегодня день? – поинтересовалась она.

– Среда.

Его собеседница пробормотала что-то, потом на какое-то время в трубке воцарилась тишина, и он мог слышать, как она сделала большой глоток из бокала и затянулась сигаретой.

– Годится. Ты приедешь сюда?

– Да, конечно, если это устроит. Вместе с оператором. В двенадцать часов, договорились?

– В двенадцать.

Юхан поблагодарил и закончил разговор.

Я лежу в кровати и то мерзну, то потею. Мое сердце стучит как заведенное и с такой силой, что каждый его удар эхом отдается в голове. Я испытываю странное спокойствие, и одновременно самые противоречивые чувства переполняют меня. Радость, страх и восторг по поводу моих способностей. Мне удалось осуществить задуманное.

Я пришла туда с моим другим лицом, другим телом, которое не имеет ко мне никакого отношения. Я тренировалась в искусстве перевоплощения с дотошностью педанта. Достаточно много раз, чтобы никто, даже мои родные, не смог узнать меня. На близком расстоянии им это, пожалуй, удалось бы сделать из-за голоса, кожи, характерных движений, но только не по внешнему виду. В этом я абсолютно уверена, поэтому другое тело чувствуется так, будто это вовсе не я. Словно я втискиваюсь в кожу кого-то другого и внезапно становлюсь способной на многое, неведомое ранее. Отсюда и вполне объяснимый восторг. Почти как если я влюбляюсь в ту другую, когда вижу ее передо мной.

Я приехала в Льюгарн за несколько часов до того, как мне требовалось оказаться там. Со мной была сумка со всем необходимым. Я не осмелилась совершить превращение дома из опасения, что кто-то из соседей увидит меня выходящей на улицу или садящейся в машину в таком виде. Выбрала для этого место, где меня никто не мог побеспокоить, со всей присущей мне тщательностью: побывала там заранее и провела рекогносцировку. Припарковалась на лесной опушке. Немного дальше среди елей и сосен находился пустой летний домишко, в который, как оказалась, очень легко попасть. У людей не хватает фантазии, когда им надо спрятать ключ. Он лежал в цветочном горшке, висевшем на веранде. Словно приглашая войти. Еще несколько домов находилось по соседству, их силуэты виднелись сквозь листву. Но в них, похоже, тоже никто пока не жил. До сезона отпусков осталось совсем немного, и тогда жизнь во всем регионе должна была резко измениться.

Внутри было сыро. Прохладно, несмотря на летнее тепло снаружи. Судя по всему, никто давно не появлялся там. Это было простое жилище, скрытое деревьями от посторонних глаз. С маленькой кухней с плитой, судя по ее виду, выпущенной лет сорок назад, выгоревшими обоями. С гостиной с шифоньером и вязаной скатертью на столе, искусственными цветами в розовом пластиковом горшке на подоконнике, желтой тюлью, грязно-коричневым диваном, чьи лучшие времена давно прошли, и громоздким телевизором в углу. Дурацким ковриком с бахромой по краям на стене, изображавшим мальчика в кепке и коротких брюках с подтяжками на вершине горы где-то в Альпах.

Я села за шаткий стол на кухне и достала все из своей сумки. Электричество не работало и водопровод тоже, но это не имело значения. На улице было светло, и я прихватила с собой все необходимое. Я изучила мое бледное и довольно заурядное лицо в принесенном помимо остальных вещей зеркале, которое поставила на стол. Моей внешности скоро предстояло стать иной. По мере того как она менялась, странным образом усиливалось мое волнение. Казалось, я становлюсь кем-то другим. Делюсь на две половины. В одной оставалось мое старое обычное «я», а вторая представляла собой абсолютно иного человека. И это вроде было в порядке вещей и по-настоящему. Словно второе «я» долго ждало этого, много лет. Как будто я наконец могла получить реабилитацию. Аккуратно накладывая макияж, я думала обо всем, через что мне пришлось пройти. Это выглядело справедливым и не более того. Все просто вставало на свои места. Сейчас мне наконец представился случай привести в порядок хаос, царивший в моей душе.

Закончив с гримом, я встретилась взглядом с собственным отражением в зеркале. Темные глаза, накрашенные так, словно я собиралась в ночной клуб в самой неблагополучной части Берлина. Рот красный и блестящий, волосы черной занавеской вокруг лица.

Я прихватила с собой бутылку красного вина с винтовой пробкой и прикладывалась к ней время от времени, чтобы оставаться в тонусе. Благодаря алкоголю моя вера в успех росла. Требовалось, однако, сохранять голову холодной.

Далее начался процесс переодевания. Я аккуратно разложила одежду на покрашенном синей краской кухонном диванчике. Увидела себя целиком в большом зеркале, висевшем на стене, и вздрогнула. Черный кружевной пояс, черные чулки и черный кружевной бюстгальтер. Я рассмеялась, было непривычно видеть себя такой. Обворожительной и немного пугающей. Я шагнула в короткую черную юбку и застегнула молнию, натянула через голову красную блузку и только потом надела парик. Черная куртка помогла мне закончить превращение, и, сев за стол снова, я опять выпила вина. Теперь требовалось потренироваться ходить в обуви на высоких каблуках, и мне не оставалось ничего иного, как прогуляться по половикам. Какое абсурдное зрелище я, наверное, представляла собой в этой маленькой тесной хибаре, чуть не ударилась головой о потолок. Мой взгляд упал на часы. Один час остался. Я собрала грим и свою одежду и сложила к себе в сумку. Снова села за стол, закончив со всем, и выпила еще вина. То, что мне предстояло вести машину, меня нисколько не заботило. Если бы меня остановила полиция на обратном пути из Льюгарна, мне, вероятно, пришлось бы столкнуться с гораздо худшими проблемами, чем управление транспортным средством в нетрезвом виде. Медленно и методично я мысленно прошлась по всем этапам своего плана. Знала, мы будем одни, и надеялась, что никому из его находящихся поблизости соседей или знакомых не придет в голову позвонить в дверь. Хотя, собираясь изменить жене, Хенрик Дальман наверняка должен был постараться свести такую опасность к минимуму. Однако имелись и другие критические моменты. Согласится ли он на мою доминирующую роль или предпочтет править балом сам? Второе я не могла допустить. К сожалению, понятия не имела о его сексуальных привычках, и мне оставалось только надеяться, что мой замысел сработает. Что им не составит труда манипулировать, и что его в первую очередь будет интересовать удовлетворение собственных потребностей, как большинство мужчин.

В довершение всего я упаковала мои вещи, привела в порядок мебель и поправила скатерть, чтобы не осталось никаких следов пребывания постороннего человека в доме. Даже если он находился довольно далеко от виллы Хенрика, существовала опасность, что полиция проверит и его впоследствии. Живот заныл при этой мысли. Неужели мне удастся задуманное? Неужели я на такое способна?

Я в последний раз проверила все внутри, прежде чем вышла наружу. Вытерла ключ, положила его в горшок, откуда взяла, и поспешила прочь.

В отличие от большинства других творивших в Висбю ремесленников и художников, старавшихся привлекать к себе как можно больше внимания, Хенрик Дальман предпочитал особо не бросаться в глаза. Его бутик и примыкавшую к нему мастерскую на Хестгатан, где он трудился со своими помощниками, скрывал от посторонних глаз не имевший никаких вывесок забор, и тот, кто не знал, что происходило за ним, вполне мог пройти мимо, даже не посмотрев в ту сторону. И все равно на удивление много народу приходило туда. Коллектив был популярен как на острове, так и на материке, и он также начал приобретать международную известность после того, как один британский журналист опубликовал большой репортаж о бетонных скульптурах Хенрика в уважаемом издании Art Review.

Карин открыла скрипящую деревянную дверь и шагнула через высокий порог. Утреннее солнце освещало живописный, вымощенный булыжником двор с плетистыми розами на низких белых домах, чьи окна начинались почти на уровне земли.

– Черт, как красиво, – произнес Виттберг с восхищением.

– Это в порядке вещей. Живешь по соседству и никогда не приходил сюда, – заметила Карин.

– Ты же знаешь, как это бывает. Красоты собственного города всегда становятся откровением для нас, – ответил Виттберг и подмигнул ей.

Он постучал в дверь мастерской. Бутик еще не открылся, но в примыкавшем к нему помещении уже теплилась жизнь. Они вошли в продолговатую комнату с низким потолком. Мужчина на вид лет сорока стоял, наклонившись над столом с подсветкой. Его длинные темные волосы были собраны в конский хвост, а наряд составляли серая футболка и джинсы. Он вопросительно посмотрел на них.

– Добрый день, мы из полиции Висбю, – сказала Карин, которая чаще всего командовала, когда она и Виттберг находились на задании вместе. – Меня зовут Карин Якобссон, а это мой коллега Томас Виттберг. Мы хотели бы обменяться с тобой несколькими словами относительно убийства Хенрика Дальмана. Можем сесть где-нибудь и поговорить без помех?

– Да, – сказал мужчина и покачал головой. – Какая трагедия. Мы все в шоке.

Он провел рукой по волосам, и его глаза заблестели.

– Меня зовут Стив Митчел. Мы с Хенриком работали вместе с тех пор, как я переехал сюда три года назад. Вы, пожалуй, слышали, что я американец, оказался на острове из-за любви. Не хотите кофе?

Стив Митчел на удивление хорошо говорил по-шведски, отметила для себя Карин, даже если в его речи и слышался американский акцент. Он принес кофе и три чашки из крошечной кухни, и они расположились вокруг большого рабочего стола, стоявшего посередине комнаты.

– Случившееся просто ужасно, – сказал Стив и снова покачал головой, наливая всем ароматный напиток.

– Да, действительно, – согласился Виттберг. – Чем ты занимаешься?

– Я графический дизайнер. Как раз сейчас работаю над формированием нового образа «Странда».

Карин слышала краем уха, что этот популярный ресторан с изумительным видом на море собирался основательно изменить свой облик.

– Кто еще работает здесь помимо тебя?

– Анна Сундберг, она керамист. И Линус Гансторп, художник. Он рисует пейзажи Висбю, но в кубистской манере. Very popular[1]. Их работы продаются очень хорошо. Обоих. Вместе с бетонными скульптурами Хенрика это была очень выигрышная концепция. Кроме того, у нас работает Моника. Она делает украшения. Но никого из них пока еще нет, они обычно приходят после обеда.

Стив Митчел глубоко вздохнул, размешал молоко в кофе и потянулся к лежавшей на столе коробочке с жевательным табаком.

– А кто работает в бутике?

– Элеонора, молодая девица, она здесь недавно. Раньше мы сами занимались продажей, но сейчас у нас уже на все времени не хватает.

Карин что-то пометила у себя в блокноте.

– Ты можешь рассказать о своем последнем рабочем дне с Хенриком? Когда это было?

– В пятницу.

– Расскажи все, что помнишь, подробно. До малейших деталей. Не торопись.

Стив сидел молча какое-то время, словно стараясь раскопать в памяти все происходившее тогда. При этом он смотрел в окно, куда-то вдаль через двор.

– Я пришел около восьми, как обычно делаю. Мне нравится работать, когда никто не мешает, а так рано по утрам здесь всегда спокойно. Мы с Хенриком приходим прежде других. Он тоже предпочитает появляться рано. Мы пьем кофе и настраиваемся на работу. Болтаем немного о всякой ерунде. Ну, вы понимаете…

– Ты не заметил ничего особенного в Хенрике?

– Ну… он немного нервничал, пожалуй.

– В чем это выражалось?

– Он был немного… напряженный, что ли.

Виттберг встрепенулся:

– Что ты имеешь в виду?

Стив обеспокоенно заерзал на стуле.

– Это, пожалуй, не важно.

– Нам все интересно, – сказала Карин. – Объясни, что ты имеешь в виду.

– Казалось, он боялся чего-то. У меня создалось впечатление, словно он опять наступил на те же грабли.

Стив, похоже, колебался, прежде чем продолжил:

– Что ты имеешь в виду?

– Связался с женщиной, с которой встречался несколько раз. Вряд ли между ними что-то произошло. Но она, похоже, очаровала его.

– Он не говорил ничего о ней? Как ее зовут, с Готланда она или нет? Не показывал ее фотографию?

– Нет, ничего. Он любил напустить таинственности. Но Хенрику нравилось флиртовать, хотя в его случае речь прежде всего шла о подтверждении собственного эго. Все знали об этом, кроме его жены.

– Ты часто встречался с Амандой Дальман? – поинтересовался Виттберг.

– Достаточно часто. Она заглядывала в мастерскую порой, и они шли обедать вместе. В последний раз она приходила неделю назад. Вместе с малышкой Инез. Они вышли во двор поговорить, и я слышал, как она повысила голос. Я не понял, о чем шла речь, но довольно скоро она ушла. А он пребывал в плохом настроении остаток дня. Впрочем, это вряд ли о чем-то говорит. Все ссорятся время от времени.

– Давай вернемся к пятнице, – продолжил Виттберг. – Вы пили кофе. Что произошло потом?

– Мы разошлись и занимались каждый своим делом. Хенрик своей скульптурой для библиотеки и фестиваля детективов, а я набросал эскизы нескольких символов.

Стив сделал короткую паузу и, судя по его виду, задумался.

– Да, сейчас я припоминаю… Он ушел раньше в тот день. По его словам, ему требовалось разобраться с какими-то делами. Хотя я заметил, что он необычно долго оставался в туалете и от него пахло лосьоном после бритья, когда он вышел.

– Вот как?

Карин замерла с ручкой в руке:

– Он не говорил, чем собирался заняться?

– Я догадался, что причина в женщине. Пожалуй, той, с которой он встречался. – Стив пожал плечами. – Ни для кого не являлось секретом, что Хенрику постоянно требовалось подтверждение его способности нравиться. Разные дамы приходили сюда время от времени. Это было удивительное зрелище. Хенрик приглашал их войти, а потом, казалось, просто околдовывал. А Аманда и понятия не имела. Однако сейчас она знает, – добавил он с нотками горечи в голосе.

– Ты имеешь в виду, что он изменял ей?

– Пожалуй, а может, и нет, – сказал Стив, поджав губы, словно истории Хенрика с женщинами затрагивали его лично.

У Карин возникло ощущение, что он слишком серьезно воспринимал все это.

«Интересно почему?» – подумала она, изучая его лицо. Он был привлекательным мужчиной, пожалуй, даже красивее Хенрика Дальмана. Но жизненный опыт научил Карин пониманию, что внешность далеко не всегда играла решающую роль. Могли ли Стив и Хенрик быть соперниками? Или любовниками?

Закончив разговор, Карин и Виттберг попросили Стива показать им мастерскую Хенрика. Он проводил их в помещение, где полки сгибались под тяжестью творений Дальмана, всевозможных изделий из серого бетона, частью покрашенных в самые экстравагантные цвета. Там находились абстрактные фигуры, а также имитации кораллов и предметы бытового назначения, вроде подсвечников, подставок для книг и ваз, и царила чуть ли не пугающая тишина. Звуки с улицы не проникали внутрь через окна, и создавалось впечатление, что окружающий мир находится где-то очень далеко. Карин вздрогнула, увидев незаконченную работу на столе. Казалось, невидимые руки Хенрика по-прежнему парили над не приобретшим окончательный вид бетонным блюдом, которым он занимался, прежде чем покинул мастерскую навсегда. Ее взгляд скользнул по литьевым формам и инструментам. Он, похоже, был амбициозен в своей работе. В углу стояла наполовину завершенная скульптура, изображавшая стилизованный символ справедливости, Фемиды, одной из четырех основных добродетелей античной греческой философии. Она стояла на готландском каменном столбе. Карин подняла бумагу, лежавшую рядом на скамейке.

– Хенрик собирался закончить ее к новому фестивалю детективов, который будет в августе. Он хотел каким-то образом скомбинировать фигуру Фемиды с характерными элементами окружающей среды острова и человеком, читающим криминальные романы, – объяснил Стив. – Не спрашивайте меня, каким образом. Он имел собственное видение… но сейчас я даже не представляю, что дальше будет с этой скульптурой. Только Хенрик точно знал, какой она должна стать.

Они осмотрели все остальные помещения. В бутике как раз появилась Элеонора. Она стояла за старинным красно-коричневым кассовым аппаратом с металлической ручкой и рукояткой из черного бакелита. Ее редкие волосы были заплетены в косы, и она выглядела лет на тридцать.

«Необычно, – подумала Карин. – Такую прическу не так часто сегодня увидишь, особенно у взрослых женщин».

В ушах Элеоноры болтались серьги с длинными перьями, а надеты на ней были топик и замшевый жилет с бахромой.

– Ты работаешь здесь всю неделю? – спросила Карин, переписав ее личные данные.

– Да, – ответила она. – С одиннадцати до шести. И также по субботам. Хотя тогда заканчиваю в три.

У нее был низкий голос, и говорила она довольно своеобразно.

– Ты местная? – спросила Карин с любопытством.

– Да, хотя много лет прожила в Стокгольме, – ответила Элеонора и улыбнулась неуверенно.

– Ты видела Хенрика Дальмана в пятницу? – поинтересовался Виттберг.

– Нет. Или… да, но только мельком. Я не работала тогда, но ненадолго зашла. – Элеонора направилась к входу в бутик. – Мне жаль, но я должна открывать магазин, – сказала она.

За стеклянной дверью ждали два клиента.

– О’кей, мы еще зайдем во второй половине дня, – сказала Карин. – Нам необходимо допросить всех, кто работает здесь, в связи со смертью Хенрика Дальмана. Ответь сейчас в двух словах, как ты относилась к нему?

– Я здесь не так давно, и он всегда был ужасно занят.

– Но мы обычно ходим пить пиво по пятницам после работы. Тогда у вас двоих, похоже, всегда хватало, о чем поговорить.

– Да, пожалуй, – призналась Элеонора и слегка покраснела. – Хотя Хенрик часто куда-то спешил. Если он не работал или не был дома с семьей, ему постоянно требовалось встречаться с Урбаном.

Оба полицейских встрепенулись.

– Каким Урбаном?

– Урбаном Эком, из Альмедальской библиотеки. Он с их стороны руководит проектом, над которым работал Хенрик.

– Они дружили? – спросил Виттберг.

– Очень. Постоянно виделись, – сказала молодая женщина и поджала губы.

«Словно немного ревнует», – подумала Карин. В то самое мгновение что-то с грохотом упало на пол. Элеонора случайно столкнула ножницы, лежавшие рядом с кассой, но быстро подняла их снова.

– Они часто обедали вместе и обычно ходили пить пиво после работы, – вклинился в разговор Стив. – Также играли в сквош раз в неделю.

Карин посмотрела на часы. Им требовалось успеть в библиотеку до обеда и коротко переговорить с Урбаном Эком. Она с нетерпением ждала встречи с ним. Пожалуй, именно с его подачи Хенрик Дальман получил столь престижный заказ. В какой-то мере «дружеская коррупция» существовала и на Готланде, как и повсюду в других местах.

– Спасибо за потраченное на нас время, – сказал Виттберг и кивнул Стиву и Элеоноре. – Если вспомните что-то еще, сразу же свяжитесь с нами. Или мы поговорим об это, когда вернемся сюда.

Уже собираясь покинуть двор, Карин оглянулась.

Стив стоял у окна и смотрел им вслед.

Темные волосы, словно тень, окаймляли его лицо.

Прошлое

Сейчас уже она мечтала о возвращении домой. Постоянный шум со всех сторон и новые впечатления ужасно утомили ее, казалось, она вот-вот упадет в обморок. Все эти переполненные автобусы с нервными людьми. Спешащие мимо нее прохожие с сосредоточенными взглядами, нагруженные сумками и огромными пакетами. Сесилия и Анки посетили бутик Hennes & Mauritz на Сергельской площади и заглянули в «Охленс», но этот огромный универмаг просто невозможно было обойти за один раз. Ноги болели, ей ужасно хотелось пить и в туалет. Парфюмерный отдел с улыбающимися продавщицами, манекены в модных летних платьях, обувная секция, где старые модели сандалий продавались с большой скидкой… Она потеряла удовольствие покупать вещи, чувствовала чуть ли не отвращение ко всему окружавшему ее изобилию товаров.

– Может, зайдем куда-нибудь и попьем кофе? – предложила Анки.

Сесилия кивнула благодарно и испытала огромное облегчение, оставив шумный магазин за спиной.

Они пошли в близлежащее кафе и заказали кофе и сливочные пирожные. Сесилия сидела и ковырялась в креме, он был сладкий на вкус, но не лез в горло. Окружающие не обращали на нее внимания, стокгольмцы были заняты сами собой. Здесь никто не знал ее, и, похоже, все другие вообще не заботили никого. Это отчасти радовало, но одновременно казалось странным. Дома на Готланде все знали, кто она, и малейший шаг каждого человека вызывал любопытство других. Мельчайшие детали представляли интерес, и любой отсутствующий обсуждался со всех сторон. Как, например, в маленьком продовольственном магазине, куда она обычно ходила за молоком. Но в этом имелись свои плюсы, всегда находилось, с кем поговорить.

– Ты выглядишь задумчивой, – заметила Анки и соскребла остатки сливок со своей тарелки.

Сесилия пожала плечами.

– Как приятно, что мы смогли провести этот день вместе, – продолжила Анки.

Она улыбнулась Сесилии, и та попыталась ответить улыбкой.

– Расскажи, как у тебя дела в школе.

Анки с интересом смотрела на нее.

– Все хорошо, – сказала Сесилия и не знала, что ей еще добавить.

– У тебя хорошие отношения с одноклассниками?

Она особо не размышляла об этом. Почему Анки задавала так много вопросов?

– Да, конечно, – ответила она поспешно. – Может, поедем домой?

Сесилия хотела, чтобы Анки оставила ее в покое, когда они вернулись в папину квартиру, но та жаждала продолжить общение. Предложила вместе посидеть на диване и поболтать. Папа должен был вскоре вернуться, и им с Сесилией еще предстояло отправиться в Старый город и поужинать вместе вечером. Анки говорила без умолку, рассказала о своих родителях и собственной юности. Сесилия слушала вполуха. Ее по-прежнему удивляло, как эта женщина смогла занять мамино место. Куда смотрел папа? Почему он влюбился в Анки? Она была красивой, но, несмотря на постоянный смех и болтовню, отчего-то казалась скучной.

Сесилия окинула взглядом гостиную. Наверное, благодаря Анки здесь появилось так много растений на подоконнике.

Дома на Готланде папу никогда не интересовали мамины герани, он также не работал и в саду. И эта мебель… Многочисленные подушки на диване и мягкий ковер. Это явно был не папин стиль.

Она не успела зайти в своих мыслях особенно далеко. В дверь позвонили. Анки вскочила с обычной улыбкой.

– Вот и он наконец, – сказала она и поспешила в прихожую открывать.

Судя по звукам, она сделала это, но потом, вопреки ожиданиям, Сесилия не услышала хорошо знакомый папин голос. В прихожей воцарилась тишина. Спустя некоторое время ее нарушило бормотание, словно разговаривали несколько человек, и она поймала себя на том, что начала считать секунды. Почему они шептались?

Затем входная дверь закрылась, и в следующее мгновение в дверях гостиной появилась Анки. Бледная как смерть. Позади нее шли два одетых в форму полицейских. Рослая светловолосая женщина и коренастый широкоплечий мужчина с редкими волосами. Сесилия смотрела вниз, на их ноги. Оба были в черных, хорошо зашнурованных ботинках.

Взгляд Анки рассеянно блуждал по сторонам, но она показала незваным гостям на диван.

Потом сама села рядом с Сесилией и взяла ее за руку. Сесилии не хотелось, чтобы Анки прикасалась к ней, но она не смогла освободиться от нее. Тело внезапно словно отяжелело. Грудь наполнилась страхом. Почему полицейские здесь? Что они делали в гостиной? Ее взгляд скользнул по светлым стенам и телевизору на тумбочке, по растениям с большими листьями в белых горшках. Одна из подушек давила ей на спину, но она даже не попыталась подвинуться в сторону.

Секунды замедлили бег.

По ее ощущениям прошла вечность, прежде чем женщина-полицейский открыла рот. Она переводила взгляд с Сесилии на Анки. Он казался печальным и все равно при этом равнодушным. Она просто выполняла свою работу. Ей приказали поехать и рассказать то, что никто не хотел услышать.

Сначала Сесилия толком не поняла смысла ее слов. Ей пришлось напрячься, чтобы осознать его.

Несчастный случай.

На летном поле.

Парашют не раскрылся.

Папа был мертв.

Он ударился о землю. Разбился. Погиб мгновенно.

Рядом рыдала Анки.

Сесилия моргала сухими глазами.

– Мы предлагаем помощь куратора по социальным вопросам, – продолжил голос. – Если вам необходима поддержка…

На придиванный столик положили визитную карточку с номером телефона.

Бумаги.

Какую-то папку.

Они продолжали говорить. Сесилия по-прежнему ничего не понимала толком, как ни старалась. Его идентифицировали на месте и отвезли в институт судебной медицины в Сольну. Остальные парашютисты, а также пилот пребывали в шоковом состоянии. Кого-то отправили в больницу. Кого? Она не понимала. У нее шумело в ушах. Словно они наполнились ледяным воздухом.

Мертвому ведь не требовался врач. Или это все был просто сон?

Зеленые растения равнодушно взирали на происходящее, на них не дрогнул ни один листок, казалось, они слушали разговор без всякого интереса. Глаза Анки стали красными от слез. Тушь потекла. Она всхлипывала по соседству на диване. Периодически вытирала нос.

Сесилия моргала.

Ее глаза оставались сухими.

Кто, собственно, умер?

Они попрощались. Поднялись с дивана. Не надо разуваться, когда ты полицейский. Тогда также нет необходимости обуваться, уходя.

Анки сломалась. Она упала на диван и громко зарыдала. Ее узкие плечи в футболке пастельного цвета дрожали.

– Успокойся.

Сесилия протянула руку и прикоснулась к ней.

– Боже, – стонала Анки. – Боже. Это твой папа, Сесилия. Твой папа. Любимый Крилле. О боже. Я ничего не понимаю. Вы вдвоем собирались поужинать в Старом городе вечером. Любимый Крилле. Я должна позвонить и отменить заказ на столик. Боже.

Она продолжала болтать бессвязно, словно не знала, что ей сказать.

Сесилия сидела рядом и механически гладила ее по руке.

Словно именно она была взрослой из них двоих.

Расстояние между мастерской Дальмана и Альмедальской библиотекой вполне подходило для пешей прогулки, и Карин с Виттбергом решили размять ноги. Пока они опрашивали Стива Митчела, Висбю успел пробудиться окончательно и улицы заполнили туристы. Но это были еще цветочки по сравнению с тем нашествием, которое ждало остров, как только начнется отпускной сезон с Альмедальской неделей, Стокгольмской неделей и всем таким.

– Только мне показалось, что Стив Митчел порой вел себя странно, или у тебя такое же мнение? – поинтересовалась Карин, пока они спускались с холма в сторону гавани.

– Он слишком эмоционально реагировал иногда, – согласился Виттберг. – Впрочем, кто не нервничал бы, когда твоего коллегу жестоко убили? Я уж точно не остался бы спокойным.

– Пожалуй. Нам надо допросить других, кто работал с покойным, и посмотреть, что они скажут. Красивая мастерская, правда? И как здорово иметь свободный график. Представь только, приходить и уходить, когда захочешь!

– Да, кое-кто, пожалуй, выбрал не ту профессию, – сказал Виттберг и ухмыльнулся.

Солнце спряталось за облаками, и день обещал стать холодным. Карин показалась, что капля дождя упала ей на нос. Пожалуй, она зря не взяла с собой зонт. Погода на острове могла мгновенно измениться. Карин нравилась ее своенравность, и так было всегда. Погода здесь напоминала приключение, ее никогда не удавалось предсказать заранее.

Карин обожала Альмедальскую библиотеку и проводила там значительную часть свободного времени. Она любила читать, хотя и делала это все реже с годами. Библиотека размещалась в величественном здании с панорамными окнами, смотрящими на парк Альмедален с фонтаном и прудом посередине, где плавали лебеди и утки.

Они поинтересовались в справочном отделе относительно Урбана Эка, и, к разочарованию обоих полицейских, оказалось, что он сейчас не работал. Ушел на больничный в связи с сильной простудой еще несколько дней назад. Поэтому их направили к его помощнице Агнес Мулин, бледной женщине лет тридцати пяти, которая говорила тихим голосом и показалась им не слишком общительной.

– Как часто Хенрик Дальман приходил сюда? – спросил Виттберг.

– По крайней мере, раз в неделю. У нас проводятся совещания по понедельникам, и проект разбит на этапы. В создании столь значительного произведения завязано немало людей. Это касается и чисто технических вопросов, и всего остального – рекламы и контактов со средствами массовой информации.

Разговаривая, они посетили различные помещения. Библиотека была просторной и светлой, и у Карин сразу возникло желание взять целый мешок книг с собой домой. В последнее время она читала не так много, как раньше, например перед сном. И все из чертовых телефонов. Люди брали айфон, ложась в постель, и лазали по социальным сетям, вместо того чтобы получить удовольствие от какого-нибудь старого доброго детективного романа. Ей стало интересно, сохранятся ли библиотеки в недалеком будущем, если развитие продолжится в том же темпе.

– Мы рассчитывали, что Хенрик поставит свое творение к началу детективной недели, – сказала Агнес печально и показала на место, где собирались установить скульптуру. – Планировалось, что губернатор откроет скульптуру в первый день фестиваля, но теперь я даже не знаю, как все будет. Вам лучше поговорить с Урбаном, когда он вернется.

– Какое мнение у тебя сложилось о Хенрике Дальмане? – спросила Карин.

– Ну, он был приятный, – ответила Агнес неуверенно. – Я не так много напрямую общалась с ним, главным образом Урбан…

– Я понимаю. Но ты не заметила ничего особенного, когда он находился здесь? Может, выглядел обеспокоенным или изменился в последнее время?

– Нет, этого я не могу сказать. Я главным образом только присутствовала на встречах, чаще всего он разговаривал с Урбаном.

– И ты не знала его раньше?

Агнес покачала головой:

– Нет, мы вращались в разных кругах.

– А ты не в курсе, кто-то другой в библиотеке общался с ним или знал его ближе?

– Ни о чем таком я не слышала. Помимо того что он и Урбан обедали вместе порой. По-моему, они даже иногда встречались в свободное время.

Карин и Виттберг обменялись взглядами.

– О’кей, мы подождем, пока руководитель проекта вернется. Спасибо за то, что ты уделила нам время.

Они попрощались и покинули библиотеку.

– Боже, какое ничтожество, – сказал Виттберг, когда они вышли на улицу.

– Ничтожество, и, кроме того, ей нечего сказать, – произнесла Карин сухо. – Слушай, давай прибавим шагу, иначе мы опоздаем на дневное совещание. Я обещала купить бутербродный торт.

– Конечно, лучший кореш ведь приедет, – сказал Виттберг и закатил глаза к небу. – Собственный Обеликс[2] Государственной криминальной полиции, наибольший обжора из всех когда-либо живших на земле людей, Мартин Кильгорд. Не будь он геем, готов поспорить, что ваши отношения не остались бы только дружескими.

– Ах, – рассмеялась Карин. – Мы родственные души, я и Кильгорд, только и всего. А как у тебя самого на любовном фронте?

– Нормально, – ответил ее коллега коротко, но Карин заметила, как его лицо напряглось на мгновение.

– А мне кажется, ты немного нервничаешь в последнее время, – сказала она осторожно.

– Любовь – нелегкое дело. Порой мне очень хочется вернуться к прежней одинокой жизни. Именно этим мы с тобой известны, – сказал он и обнял ее мускулистой рукой. – Ты уже забыла об этом? Вечные одиночки. Неужели ты не тоскуешь по свободе?

– Нет, – ответила Карин и поняла, что ничуть не лукавит. Она увидела лицо Андерса перед собой и почувствовала, как сильно по нему соскучилась. – Я не тоскую по одинокой жизни, абсолютно.

На третий день после убийства Хенрика Дальмана руководство расследованием собралось на очередную встречу в здании полиции перед самым обедом. У них пока еще не появилось ни одного задержанного, и Кнутас обратился за помощью в Национальный оперативный отдел, НОО, ранее называвшийся Государственной криминальной полицией. И сейчас, к всеобщей радости, сам комиссар Мартин Кильгорд ехал к ним в такси из аэропорта. Он неоднократно оказывал содействие коллегам из Висбю и пользовался большой популярностью в их криминальном отделе. Карин и Виттберг специально зашли в кондитерскую и купили бутербродный торт по такому случаю.

Когда огромное тело гостя появилось в дверном проеме совещательной комнаты, его встретили радостными криками, похлопываниями по спине и объятиями.

Пятидесятилетний Мартин Кильгорд отличался высоким ростом и большой силой, но назвать его излишне тучным стало бы явным преувеличением. Он имел открытое лицо с большими, немного навыкате глазами, словно их обладатель постоянно чему-то удивлялся, и, по мнению Кнутаса, напоминал старого шведского актера Тора Модеена. А также он был довольно шумным, громко смеялся и много шутил. И вдобавок питал слабость ко всему французскому и даже имел бойфренда данной национальности. Сейчас он стоял на пороге и наслаждался вниманием коллег.

– Как приятно оказаться здесь снова, – прогремел он довольно и, сев на стул, вперил взгляд в бутербродный торт. – Насколько я понимаю, вам и Кнутте нужна помощь, ведь в вашей глухомани наконец произошло что-то из ряда вон выходящее.

Он задорно подмигнул Кнутасу, и тот нежно улыбнулся ему в ответ, хотя и терпеть не мог, когда Кильгорд называл его Кнутте.

Карин подвинула гостю тарелку с тортом, и Кильгорд отрезал себе большой кусок, что в обычном случае остальные посчитали бы наглостью. Но поскольку так поступил именно он, никто не обратил на это внимания.

– Как вы все уже наверняка заметили, сегодня утром средства массовой информации обнародовали имя нашей жертвы, – начал Кнутас. – Они, конечно, ссылаются на большой общественный интерес к этому делу, поскольку Хенрик Дальман был человеком известным за пределами Готланда. Но иного от них вряд ли стоило ожидать.

Все кивнули в знак согласия.

– А как нам вести себя в такой ситуации? – поинтересовался пресс-атташе Ларс Норрбю. – Должны ли мы последовать их примеру?

– Выглядело бы странным с нашей стороны не подтвердить, что речь идет о Хенрике Дальмане. Всем ведь на острове это, как ни говори, уже известно. В лучшем случае мы в результате сможем рассчитывать на получение дополнительной полезной информации от населения, что немаловажно.

– Будем надеяться, – заметил Кильгорд с набитым тортом ртом.

Далее Кнуттас вкратце изложил последние данные по делу и закончил словами:

– Мы, естественно, устанавливаем сексуальные привычки жертвы. Его компьютер и айпад показывают, что он посещал страницы сексуального содержания, и прежде всего его, похоже, интересовал жесткий секс. Как нам удалось выяснить, он был членом клуба данной направленности под названием Amour[3], и мы будем продолжать работу в этом направлении. Мы разговаривали также с его бывшей женой Региной Мёрнер, и она приглашена на допрос сюда сегодня после обеда. Относительно подозрений в анальном сексе, о которых говорила судмедэксперт, Аманда Дальман сообщила нам, что Хенрик уже много лет имел серьезные проблемы с запорами. Поэтому, вполне возможно, внешние повреждения связаны с ними.

– Мне не удалось связаться с его приемной дочерью, – вклинился в разговор Кильгорд. – Она находилась за границей, но вернется домой вечером. Я думаю, самолет приземлится около девяти. Как мы поступим? Я попрошу моих коллег в Стокгольме допросить ее либо кто-то из присутствующих захочет и сможет прокатиться туда?

– Я могу, – сразу же предложила Карин. – Могу поехать завтра.

Она увидела возможность встретиться со своей дочерью Ханной. Поняла, что с поездкой на выходные, которую они планировали, придется подождать, пока убийца Хенрика Дальмана не будет пойман.

– Хорошо, – сказал Кнутас. – В любом случае лучше, если кто-то из нас допросит Беату Мёрнер.

Он с серьезной миной окинул взглядом своих коллег и заметил, что Кильгорд уже принялся за второй кусок торта. Потом он поделился с остальными предположением судмедэксперта о том, что Хенрик Дальман сам мог вызвать свою смерть.

– Боже, – пропыхтел Виттберг. – И как такое могло произойти?

– Подобное кажется невероятным, – ответил Кнутас, – но в этом нет ничего невозможного.

– Сейчас, когда ты сказал это, мне вспомнилась одна история, имевшая место несколько лет назад, – продолжил Виттберг. – Кто-нибудь из вас слышал о случае с инженером из Гётеборга? Мужчиной средних лет, уважаемым отцом семейства, с собственной фирмой, работавшим на дому. Однажды, когда его жена-инвалид находилась в реабилитационном центре, дочь раньше обычного пришла из школы домой и обнаружила своего папу в ванной комнате, в парике, сильно накрашенного, в женском нижнем белье и лакированных сапогах до бедер. Он сидел в инвалидном кресле жены с веревкой вокруг шеи, прикрепленной к потолку. Мертвый. Заигрался, значит, до смерти.

– Бедная девочка, – вздохнул Норрбю.

– Как я уже говорил, мы не можем исключать такую возможность, – продолжил Кнутас и кивнул Карин: – Расскажи о новом свидетеле.

Карин доложила о своем визите в район летних домиков в Льюгарне и добавила:

– Интересующее нас строение принадлежит паре по фамилии Израильссон, проживающей на материке, точнее в Сконе. Они не приезжали туда с прошлого лета, так что оно сейчас пустует. Мы нашли остатки грима на полу, на кухонном диванчике и на кухонном столе, а также несколько длинных черных синтетических волос того рода, какие ранее были обнаружены на месте преступления. Кроме того, отпечатки обуви, похожие на те, что были на участке покойного в Льюгарне. И следовательно, то, что преступник находился в этом доме перед убийством, почти не вызывает сомнения.

– Отпечатки пальцев? – поинтересовался Кильгорд.

– Никаких. Все тщательно вытерто.

– А может, есть еще свидетели, видевшие что-то важное для расследования? – поинтересовался Норрбю.

– Этого нельзя исключать, – сказал Кнутас. – Мы продолжаем обходить жителей того района. Однако пока не узнали ничего интересного, насколько мне известно.

– Что еще нам дало исследование самого дома? – поинтересовался Виттберг и смахнул рукой прядь светлых волос со лба.

«Он выглядит усталым, – подумал Кнутас. – Неужели новая подружка так замучила его?»

Если верить слухам, ходившим по их коридорам, они много ругались.

– Преступник пил красное вино во время своих приготовлений, – добавил Сольман. – На кухонном столе есть свежий отпечаток бутылки. Но все наиболее интересное нам удалось обнаружить не там, а в спальне, где Хенрика Дальмана нашли мертвым.

– И что же это? – заинтересовался Кнутас.

Все другие за столом тоже навострили уши.

– Две вещи.

Сольман поднял пластиковый пакет и показал присутствующим. В нем лежала маленькая темная стеклянная бутылка с черной пластмассовой пробкой и почти полностью желтой этикеткой с надписью RUSH, выполненной большими буквами.

– Это так называемый попперс, жидкость, которую нюхают перед тем, как заниматься сексом, расслабляющая гладкие мышцы по всему телу. Она также положительно сказывается на эрекции, данное состояние продолжается дольше, и эякуляция отсрочивается. Оргазм также усиливается. В нашем случае вещество называется амилнитрит и используется прежде всего гомосексуалистами.

В комнате стало очень тихо. Новая информация явно заставила всех задуматься.

– А вторая? – спросила Карин.

– Мы крайне быстро получили результаты исследования лежавшей на кровати простыни. – Сольман сделал паузу и окинул взглядом коллег. – Оказалось, что она содержит сперму, – продолжил он. – Но, судя по ДНК, она принадлежала не Хенрику Дальману, а другому мужчине.

Бывшая жена Хенрика Дальмана Регина Мёрнер жила почти на самой окраине маленького населенного пункта Игне, расположенного не более чем в десяти километрах от Висбю, рядом с природным заповедником Хёгклинт. Этот район славился высокими горами, пещерами и галечными пляжами. Узкая дорога, проложенная среди поросших травой кочек и цветов, вела к дому, который выглядел не особенно большим, но отличался просто изумительным местоположением. Красный с белыми углами, он стоял на утесе, а со стороны моря к нему примыкал служивший в качестве открытой веранды деревянный помост. Перед домом простирался газон и стояло несколько построек меньшего размера, одна из которых, как догадался Юхан, играла роль гостевого домика, а остальные использовались в качестве сараев. Они припарковались на траве перед забором, окружавшим приусадебный участок.

– Боже, какое место, – вздохнула Пия с завистью и, поглядывая в сторону сверкающего в дневном свете моря, принялась извлекать из багажника свою аппаратуру.

– Чудесное, – согласился Юхан, скользя взглядом по отвесным склонам высотой наверняка тридцать – сорок метров, обрывавшимся в бездонную глубину прямо за ними.

Раскинувшийся чуть в стороне внизу галечный пляж тянулся до самого Висбю, и сейчас там вдалеке город и порт купались в лучах медленно спускавшегося к горизонту солнца.

Приблизившись, они услышали восточную музыку, вырывавшуюся наружу из открытого окна дома, и увидели высокую темноволосую женщину. Одетая в черное трико и разноцветную тунику, она плавно двигалась по веранде, покачивая бедрами, периодически вытягивая в стороны обе руки, словно в попытке обнять весь мир. При этом она порой зажмуривала глаза и что-то бормотала. Они видели, как шевелились ее губы, но не слышали срывавшихся с них слов.

Юхан и Пия обменялись красноречивыми взглядами. Оба сразу узнали Регину Мёрнер благодаря фотографиям, которые видели на ее странице в Фейсбуке. Они прошли во двор и расположились на садовых креслах, стараясь не мешать женщине, казалось полностью поглощенной своим танцем. Она обладала эффектной внешностью и излучала странное холодное обаяние.

Внезапно она повернулась, открыла глаза и вроде бы сильно удивилась, увидев команду с телевидения. Во всяком случае, так могло показаться со стороны, однако у Юхана создалось впечатление, что она все спланировала заранее и, возможно, даже надеялась, что Пия заснимет, как она танцует. Он также заметил, что она была сильно накрашена и не поскупилась на тяжелые украшения, сейчас сиявшие в ее ушах, на запястьях и шее.

– Привет и добро пожаловать! – воскликнула она с наигранной улыбкой и, обменявшись с ними рукопожатиями, отправилась в гостиную, чтобы выключить музыку. – Я немного увлеклась моим самодеятельным танцем, – извинилась она, когда вернулась. – Однако он способен рассказать многое обо мне. И если вы намеривались сделать мой портрет, то, наверное, захотите запечатлеть меня танцующей здесь, на веранде. Отсюда ведь открывается просто волшебный вид. А сейчас вдобавок солнечно и погода на загляденье. Это может стать хорошим началом для репортажа, вызвать интерес, – сказала она с хитрой усмешкой, словно щедро делилась с сидевшей перед ней парой ценными советами о том, как делается телевидение.

Она поправила тунику и провела рукой по волосам.

– Может, мне включить музыку снова? – спросила она, смотря на Юхана, и энергично кивнула, словно уже было решено, что ее вариант восточного танца будет увековечен.

– Конечно, само собой, – буркнул Юхан устало, посчитав идею бывшей жены Дальмана не такой уж и глупой, даже если они и не собирались делать ее портрет.

Регина снова поспешила в гостиную и включила музыку, при этом увеличив громкость, чтобы обеспечить еще больший эффект, а потом вернулась с довольной улыбкой на губах.

«Как маленький ребенок, добившийся своего», – подумал Юхан.

Во всем поведении Регины Мёрнер было нечто трагическое, но он не мог понять, почему у него возникло такое впечатление. Сейчас она с энтузиазмом порхала по веранде в такт музыке, в то время как Пия снимала ее со всем старанием. Время от времени Регина приближалась к Юхану, крутила бедрами и танцевала довольно вызывающе рядом с ним.

«Странно, что смерть бывшего мужа нисколько не опечалила ее, – подумал он. – Даже если они развелись два года назад, он все равно отец двоих ее детей».

Его оторвала от этих мыслей Пия, толкнув в плечо.

– Хватит уже, – прошипела она. – Время идет, нам пора начинать интервью.

– Конечно.

Юхан поднялся и подошел к Регине, которая, похоже, с головой ушла в свой танец и не замечала, что камера больше не следует за ее движениями. Взамен Пия повернулась к ней спиной и снимала окрестный пейзаж. Он постучал хозяйку дома по плечу.

– Спасибо, достаточно! – заорал он, пытаясь перекричать звуки цимбал, становившиеся громче и громче.

Регина Мёрнер вздрогнула и открыла глаза.

– Ага, – сказала она и, подняв руку к коротким волосам, смахнула пот со лба.

– Ты не могла бы выключить музыку? – попросил Юхан.

Женщина кивнула и исчезла. Несколько минут спустя наконец наступила тишина, и Юхан увидел, как Пия вздохнула с облегчением.

– Может, мы сядем? – предложил он.

– Конечно. Не хотите чего-нибудь выпить? Меня саму всегда ужасно мучает жажда после танцев.

Одновременно Регина слегка вильнула бедрами. Боже, неужели она флиртовала с ним? Казалось, для этой женщины не существовало никаких условностей.

– Нет, спасибо. Воды будет достаточно.

Они сели за стол и немного поболтали перед самим интервью, которое должно было стать коротким. На новостной сюжет обычно отводилось не более пары минут, что не оставляло возможностей для маневра. Юхан имел привычку «разогревать» интервьюируемого с помощью предварительной беседы. Регина расположилась на диване, однако Юхан предпочел сесть в кресло напротив нее. Инстинктивно он остерегся слишком приближаться к ней.

– Как ты отреагировала на смерть Хенрика? – спросил Юхан для начала.

Ее рука с длинными пальцами прижалась к груди.

– Известие шокировало меня, естественно. Он же отец моих младших детей.

Регина покачала головой и потянулась за стаканом с водой.

– А дети? Как оно подействовало на них?

– Старшая дочь у меня от другого мужчины, но она по большому счету росла с Хенриком. Две другие находились у него каждую вторую неделю, столь же много, как и со мной, поэтому они конечно же в отчаянии. Обе сейчас у моих родителей, как могут утешают друг друга.

– А ты как же?

Женщина словно окаменела на мгновение. Сделала глоток воды, прежде чем ответила:

– Ах, так хочется пить, когда танцуешь. И так потеешь.

Она взялась руками за подол туники, оторвала ткань от тела и потрясла с силой. Юхан ощущал странные вибрации, исходившие от этой дамы. Она все еще оставалась непонятной для него и явно старалась привлечь его внимание.

– Какие эмоции ты испытываешь сейчас, когда он мертв, и особенно при мысли о том, каким образом умер, что его убили?

Регина Мёрнер достала пачку сигарет из ящика стола и закурила.

– Конечно, это печально. Ужасно и непостижимо.

Она сделала новую затяжку, выпустила струю дыма и с грустью посмотрела на стол.

– Когда ты в последний раз общалась с Хенриком?

– В день его смерти, но он просто оставил детей и исчез.

– А как часто вы обычно встречались?

– За исключением тех случаев, когда забирали и отвозили детей? Почти не встречались. Этого не одобрила бы его напоминающая Барби женушка.

– Вот как, и почему же? – поинтересовался Юхан с любопытством, хотя в его понимании он тем самым переступал границу того, что позволено спрашивать журналисту.

– Она не могла свыкнуться с мыслью, что между мной и Хенриком всегда был некий особый контакт, ревновала просто-напросто.

Регина Мёрнер закатила глаза к небу.

– Извини за бестактный вопрос, но ты, похоже, не слишком расстроена его смертью?

– Я рыдала первые сутки и выплакала все слезы. Само собой, печаль навсегда останется со мной. Но наши с Хенриком любовные отношения давно закончились, ныне наши контакты носили исключительно деловой характер.

– В прессу просочились кое-какие пикантные подробности относительно собачьего ошейника и о том, что Хенрик был голый и связанный. Тебя не удивляет, что это выглядит как сексуальное убийство?

– Хенрику нравились сексуальные излишества, он всегда стремился расширять границы. Но я и представить не могла, что он умрет таким образом.

– Почему вы развелись?

– Он встретил Аманду. Хотя и отрицал постоянно, что она стала причиной нашего разрыва, я имею в виду. Но это же ясно любому.

Голос Регины Мёрнер внезапно наполнился горечью. Она глубоко затянулась дымом.

Юхан обеспокоенно заерзал на месте. У него возникли сомнения относительно того, что он вообще сможет использовать это интервью в своем репортаже.

Он крикнул Пие:

– О’кей, мы заканчиваем. Где бы ты хотела снять нас напоследок?

Потом поднялся с дивана, выпил воды и решил покончить с этим интервью как можно быстрее.

Я выпячиваю губы, смотря на свое отражение в зеркале, потом заставляю их растянуться в ослепительной улыбке. Я научилась хорошо гримироваться. Новый алый контурный карандаш подчеркивает границу верхней губы изумительным образом и делает рот пухлым и соблазнительным. Когда к нему прибавляются выразительные глаза и черные длинные волосы, я сама чувствую, как меняюсь, становлюсь женщиной, о которой мечтают мужчины. В обычном случае мое лицо в зеркале с заурядными чертами, редкой рыжеватой шевелюрой и бледной кожей не вызывает у меня особого восторга. Сейчас же передо мной нечто совсем иное. Новый, другой человек.

Кто эта дама, которая таращится на меня загадочным взглядом из-под накладных ресниц? Нелегко определить, откуда она взялась. Я меняю позы одну за другой и начинаю представлять себя роковой женщиной. Что я могла бы быть француженкой или итальянкой. Гражданином мира, постоянно странствующим по его просторам. По-настоящему стильной особой. А не мелким служащим в маленьком городишке на острове в море, вдалеке от всего и всех. Нет, для красотки в зеркале весь мир – игровое поле. Она, пожалуй, бегло говорит на нескольких языках, и перед ней открыты двери самых изысканных салонов и конференц-залов крупнейших корпораций. Не составляет труда вообразить такое, когда я вижу ее передо мной.

Все еще чувствуется непривычным и одновременно захватывает дух, когда я надеваю черную обтягивающую бедра юбку и блестящую блузку, оставляя несколько пуговиц незастегнутыми, великодушно позволяя мужчинам заглянуть под нее.

Я приоткрываю дверь и, не увидев никого за ней, выскальзываю наружу. В туалетах на нижнем этаже в конгресс-холле порой хватает людей, но так поздно в конце дня там, к счастью, довольно спокойно, и я почти уверена, что выйду оттуда на улицу незамеченной. Благодаря большим черным солнечным очкам я чувствую себя невидимой, недосягаемой. Высокие каблуки слишком громко стучат по мраморному полу, и их звук эхом отражается от стен. Мне пришлось долго тренироваться, чтобы научиться непринужденно двигаться в этой обуви. Я кошусь в сторону порта, где смогу легко раствориться в моем наряде среди многочисленных туристов, посещающих Висбю.

В то самое мгновение, как я вхожу в бар в гавани и смешиваюсь с прочей его шумной публикой, которая с пивными бутылками и бокалами вина в руках полным ходом разогревается перед насыщенной вечерней программой, меня уже выделяют из толпы. Довольная, я констатирую, что многие мужчины прекращают разговор, когда я оказываюсь в поле их зрения, словно мой облик заставляет их терять дар речи. От понимания того, что я нравлюсь, теплеет на душе, в результате я еще больше выпрямляю спину и выпячиваю грудь, мой рот становится влажным. Я поправляю волосы, чуточку опускаю подбородок, прикусываю изнутри нижнюю губу. Все эти действия очень тщательно отрабатывались мной перед зеркалом. Я иду к бару с высоко поднятой головой и делаю вид, словно меня абсолютно не заботит чужое внимание. Одновременно я осматриваю заведение, тогда как скрывающие мои глаза солнечные очки не позволяют понять, на чем я задерживаю взгляд. Я могу изучать чьи-то лица, а их обладатели даже не понимают, что за ними наблюдают. Здесь хватает молодых парней и мужчин среднего возраста. Я чувствую, как мой пульс слегка учащается. Картинки всплывают в памяти. Хенрик Дальман борется со смертью, пьянящее ощущение власти напоминает о себе. Я хочу пережить его снова. Мысль о том, что я просуществую остаток жизни, никогда больше не испытав сладость безграничного господства над кем-то другим, кажется мне невыносимой, я уже и представить не могу, что случившееся в доме на берегу моря никогда не повторится.

– Чего желаешь?

Молодой темноволосый бармен с заметной щетиной вырастает передо мной. Он привычными движениями вытирает барную стойку, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Одно большое крепкое.

Мне так хочется холодного пива, что, кажется, я вот-вот сойду с ума.

Его взгляд задерживается на моем лице на несколько секунд дольше, чем требуют его обязанности.

– Ты же с Готланда, не так ли? – спрашивает он, ставя на прилавок бокал с пенным напитком.

– Нет, я живу в Копенгагене, – бросаюсь я в бой. – Сама из Стокгольма, но перебралась в Данию уже несколько лет назад.

– Интересно! И каким ветром тебя занесло в Висбю?

– У меня друзья женятся, – говорю я и сразу же раскаиваюсь. Слишком велика опасность, что он спросит, о ком, собственно, идет речь. Упомянет своих знакомых. Столь далеко я не планировала заходить в моей лжи. К счастью для меня, появляются новые посетители, и бармену приходится извиниться и закончить допрос.

Воспользовавшись случаем, я сбегаю. Оставляю деньги за пиво на стойке и перемещаюсь в глубину бара, подальше от любопытного парня. Я обратила внимание, как он таращился на меня. Пусть он значительно моложе, чем я, мне конечно же удалось произвести на него впечатление.

Я не успеваю продвинуться слишком далеко, прежде чем меня останавливает мужчина лет сорока пяти. В летней розовой рубашке, с белокурыми волосами. Загорелый и с мальчишескими искорками в глазах. Быстрый взгляд на руки. Бинго. Широкое золотое кольцо блестит на левом безымянном пальце. Мне не удается сдержать улыбку.

– Могу я представиться? – интересуется он.

– Почему нет?

– Меня зовут Пер, и я занимаюсь недвижимостью в Линчёпинге. Пришел сюда обсудить бизнес-проект, но мои компаньоны не явились. А как зовут мадам?

– Селин, – отвечаю я и делаю большой глоток из бокала.

– Позволь мне заказать тебе выпивку, – предлагает он заботливо. – Что бы ты хотела? Еще пива?

Я киваю: да, спасибо.

– Селин, – повторяет он, сразу же возвращаясь с двумя бокалами. – Красивое имя. Французские предки?

– Да, моя мать.

– Oh là là![4] – восклицает он.

Люди любят казаться умными. Особенно мужчины. Им нравится блистать своими знаниями. А я не прочь порадовать их признанием интеллектуального превосходства надо мной, которого они так жаждут. И вдобавок позволить увидеть бюст в черном кружевном бюстгальтере. Когда я вижу, как его взгляд впивается в мое декольте, у меня еще больше подскакивает пульс. Я чувствую запах борьбы, страха, крови. Возбуждение охватывает меня, теплой волной мгновенно пробегая от головы до кончиков пальцев ног. Тело приходит в состояние полной готовности, впрыск адреналина – вот и все, что требуется, если мне понадобится сразу нанести удар.

«Успокойся, – уговариваю я себя. – У тебя еще долгий путь впереди».

«Когда-то надо начинать», – возражает голос внутри меня.

– Ah oui[5], – отвечаю я, стараясь подбодрить специалиста по недвижимости Пера. – К сожалению, я растеряла большую часть моего французского еще в детстве. Мама умерла, когда мне было всего восемь лет.

Откуда возникают все эти придуманные истории? Когда я однажды открыла шлюзы, они полились непрерывным потоком, словно копились годами и только и ждали, когда появится возможность их рассказать.

– Как трагично.

Он смотрит на меня с искренним сочувствием.

– Это было давно.

Я взмахиваю рукой в театральном жесте, словно хочу отогнать грустные воспоминания. Скоро между нами возникает непринужденный разговор. С Пером легко и просто общаться, а мой новый наряд положительно действует на меня. Делает более смелой и раскованной. Как будто я по-настоящему начинаю верить в себя. Он приглашает меня сесть за его стол. И я с благодарностью соглашаюсь. Похоже, подцепила его на крючок. Он заказывает еще пива. Сейчас надо постараться пить в меру, я уже чувствую легкое опьянение, а мне необходимо сохранить контроль над собой. Я пригубливаю пиво осторожными глотками, смеюсь и улыбаюсь ободряюще Перу из Линчёпинга, который продолжает болтать беспечно, еще пребывая в счастливом неведении относительно ожидающего его впереди.

Спустя немного времени у меня появляется необходимость посетить туалет, и, извинившись, я отправляюсь туда. Замечаю, как он изучает мое тело, когда я поднимаюсь со стула. Я проскальзываю в дамскую комнату и опустошаю мочевой пузырь. Когда я выхожу из кабинки и собираюсь помыть руки, по соседству у раковины стоит женщина с короткими белокурыми волосами. Я вижу, как она впивается взглядом в стекло зеркала.

Она чуточку наклоняется вперед, словно собирается с духом, прежде чем начинает говорить:

– Извини, что я спрашиваю, но я слышала, как ты разговаривала там снаружи, и ты напоминаешь мне кого-то. Мы знакомы?

– Нет, по-моему, – отвечаю я и понимаю, сколько волнения в моем голосе.

На женщину мои слова влияют странным образом. Она стоит, вцепившись в раковину, и немного раскачивается вперед и назад.

– Да нет, – не сдается она. – Я узнаю твой диалект, он достаточно своеобразный. Конечно же мы встречались. Ты живешь здесь, в Висбю?

Я чувствую, как раздражение охватывает меня, и хочу быстрее удалиться восвояси.

– Нет, ты, наверное, перепутала меня с кем-то. Я не из Висбю.

– Ты говоришь на смеси готландского с каким-то другим диалектом. Но я не знаю, какого именно, – настаивает женщина. – Откуда ты родом?

Она явно не собирается отступать.

– Мне жаль, но я не знаю, о чем ты говоришь. И мы уж точно не встречались. Я никогда не видела тебя раньше. И я в гостях здесь. Проездом.

Я качаю головой и в спешке покидаю туалет.

Переодевание не сработало. Я не преуспела в моей роли. Меня разоблачили, игра проиграна. Я чувствую, как тошнота подступает к горлу. Глаза слезятся, тушь начинает течь. Какое фиаско. Голова чешется под париком. Подмышки становятся мокрыми от пота, по блузке расползаются два темных пятна. Как некстати. Так неудачно. Я начинаю пробираться к выходу.

– Селин! – слышу я, как специалист по недвижимости Пер кричит мне на своем дурацком линчёпингском диалекте. – Вернись! Мы весело проведем время!

Я поворачиваюсь к нему спиной, протискиваюсь вперед между уже вкусивших пива и других напитков людей, через битком набитый кабак, скорее на улицу. Стыд подхлестывает меня, мне кажется, словно я голая и все видят меня, знают, что это я, а не какая-то экзотическая, светская, обворожительная дама. Паника в груди, я чувствую собственное тяжелое дыхание. Как будто каждый человек на улице показывает на меня пальцем. «Смотрите, вот она бежит, полное ничтожество». А кто же еще?

Один каблук застревает между булыжниками мостовой. Я рывком высвобождаю его и спешу дальше.

Мечтаю о том, чтобы была непроглядная ночь, на небе ни звездочки.

Прогуливаясь по торговому центру «Кооп» и набирая продукты для ужина, Кнутас размышлял о новых данных, появившихся за день. То, что на простыне в кровати летнего домика семейства Дальман в Льюгарне находились пятна спермы, Сольман смог констатировать сразу же, но в их понимании она конечно же была самого Хенрика. Однако сперма принадлежала кому-то другому. Либо Хенрик Дальман имел секс с мужчиной, либо она оказалась там когда-то ранее. Поэтому мужчин, каким-то образом связанных с покойным, требовалось выявить и допросить. Включая его соседа Клаеса Хольма, а также товарищей по работе и руководителя проекта Урбана Эка из Альмедальской библиотеки, с которым он много общался. Тот все еще болел, и пришло время навестить его дома. Или жена художника изменяла ему.

Свидетель видел высокую и вызывающе одетую женщину с длинными и черными как смоль волосами, выходившую из расположенного по соседству летнего домика около девяти часов вечера. И там нашли волос, аналогичный обнаруженному на месте убийства. А значит, судя по всему, ему на глаза попался именно преступник.

Имя убитого сейчас обнародовали, что в лучшем случае могло помочь им в получении полезных звонков и новых свидетельских данных, однако это имело и свою негативную сторону. Теперь мысли комиссара переключились на близких жертвы, его детей. Средства массовой информации, естественно, не жалели красок, описывая детали трагического события, это ведь был идеальный лакомый кусок для них в летнюю засуху.

Он пришел в овощной отдел и долго копался в томатах. Точно знал, какие предпочитала Лине – со светлой кожурой и твердые, как раз на грани созревания. Прежде ему доставалось, если он приходил домой с темно-красными перезрелыми плодами. В каком варианте их хотела видеть Карин, он толком не знал. Кнутас вздохнул. Не та проблема, чтобы забивать ею голову. Также и в личном плане он пытался привести в порядок свои мысли и чувства. У него создалось впечатление, будто он находился в эпицентре шторма, швырявшего его из стороны в сторону. Встреча с Лине разбередила ему душу и сильно на него повлияла.

Он положил овощи в корзину и пошел дальше, к прилавку с мясными продуктами.

Они с Карин не виделись наедине уже несколько дней, и он знал, что его странный отсутствующий вид не нравился ей. Визит Лине оказался очень некстати, и бывшая жена поселила хаос у него в голове. Сейчас Кнутас и Карин собирались поужинать вместе, и, с нетерпением ожидая этого, он все равно испытывал беспокойство.

Дома он разобрал продукты, а потом включил радио на кухне. Там шел разговор о том, как проводить отпуск с семьей, и на какое-то время ему удалось отвлечься от тяжелых дум. Кнутас вымыл овощи и стал готовить салат.

«В конце концов, пора прекратить забивать себе голову всякой ерундой», – подумал он, очищая от кожуры огурец. В какой раз он убеждал себя в этом, Кнутас уже не помнил.

– Как красиво ты все сделал.

Карин появилась у него за спиной, торопливо погладила по щеке, а потом улыбнулась.

Она выглядела прямой противоположностью его рыжеволосой фигуристой бывшей жене. Карин была фантастической, но не Лине. В глубине душе он постоянно чувствовал это, но отказывался признаться себе. Сегодня вечером, казалось, действительность догнала его.

«Послушай, Андерс! – хотелось ему крикнуть самому себе. – Как можно быть таким глупым?»

«Но мне очень нравится Карин, – сказал другой голос внутри его. – Она, конечно, не Лине, но в этом ее сила. Не зря же мы с ней развелись».

«Вы развелись, поскольку она покинула тебя», – возразил первый голос.

Ему очень хотелось, чтобы перепалка в его голове прекратилась.

Неужели это так трудно?

– О чем ты думаешь? – поинтересовалась Карин, помогая ему накрывать на стол.

– Я размышляю об Аманде Дальман, – солгал Кнутас, отчего его настроение нисколько не улучшилось.

Он спросил себя, а может, ему стоило сказать прямо все как есть. Что он сомневался в своих чувствах. Мучился неопределенностью. Но тогда существовала опасность привести в отчаяние Карин. А эта мысль причиняла ему страдания. Всегда было легче говорить об отношениях других, чем копаться в собственных.

– И что же ты думаешь? – поинтересовалась Карин.

Они сели за стол, и Кнутас передал ей блюдо с мясом. Она взяла кусок и положила себе на тарелку.

– Ну, она, похоже, не имела ни малейшего представления о том, чем занимался ее муж, – ответил он.

– Да, бедняга. Сперма указывает на то, что Дальман имел с кем-то гомосексуальную связь.

Карин положила себе салат и задумчиво посмотрела на Кнутаса.

– Если твой партнер интересуется лицами собственного пола, разве это не заметно? – спросил он.

– Наверное, заметно. Но вообще-то нет ничего нового в том, что люди живут двойной жизнью и имеют массу тайн друг от друга.

Кнутас отвел взгляд и потянулся за солонкой. Как он ни старался, ему никогда не удавалось нормально посолить собственную стряпню.

– Пожалуй, ее больше устраивала красивая картинка, которую она нарисовала у себя в голове, даже в глубине души зная, что все совсем не так, – предположил он. – Поскольку это удобнее всего. Далеко не первый случай в мировой истории, когда люди занимаются самообманом.

Закончив свой монолог, Кнутас спросил себя, насколько это соответствовало его собственной ситуации. Пожалуй, слишком хорошо.

– Но у них же маленькая дочь, – заметила Карин, как бы произнеся свои мысли вслух.

– Да, – сказал Кнутас. – Жизнь не такая простая штука, – добавил он.

– Да уж точно, – согласилась она.

Время от времени Кнутас поглядывал на красивое лицо Карин, сидевшей по другую сторону стола. Она, конечно, мало напоминала Лине, но с ней он чувствовал себя хорошо, столь просто все обстояло. Ему было приятно и просто общаться с ней. Но их отношения сильно отличались от тех, которые существовали между ним и Лине. Ему требовалось рассказать ей о своей встрече с бывшей женой. О том, что он совсем запутался. Не мог разобраться со своими чувствами.

– Послушай, – начал он. – Мне надо сказать тебе кое-что.

Карин замерла.

Ее глаза обеспокоенно заблестели.

Она положила вилку.

Кнутас почувствовал, как у него заныло сердце. Он боялся нанести ей тяжелую рану. Карин была импульсивна. А вдруг она вскочит, отбросит в сторону столовые приборы, начнет кричать? Они почти не ссорились между собой, их отношения развивались неторопливо, и оба чувствовали спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, находясь вместе. Поэтому он не знал, как она отреагирует. Но ему почему-то показалось, что он в результате узнает ее с совершенно неведомой стороны.

– Что-то случилось? – поинтересовалась она тихо. С окаменевшим лицом, будто опасалась, что вот-вот произойдет катастрофа.

Он взял ее за руку:

– Я хотел извиниться перед тобой за мою невнимательность. Пожалуй, я не заботился о тебе должным образом в последнее время.

Он увидел, как она расслабилась. Это бросилось в глаза. Ее плечи опустились, лицо обмякло.

– Но, милый, тебе не за чем это делать.

– Несправедливо, что я уделял тебе так мало внимания.

Карин наклонилась вперед и легко поцеловала его в щеку.

– Ты такой хороший, – сказала она. – Я ужасно соскучилась по тебе, но это действительно нестрашно.

Он ответил ей улыбкой, тогда как ему хотелось провалиться сквозь землю. Попытавшись быть искренним, он взамен еще больше загнал себя в угол. Честно говоря, он не смог признаться, испугался просто-напросто, что произойдет конфликт. Но своей трусостью дополнительно усугубил ситуацию.

Карин, вероятно, заметила его смущение.

– Милый, забудь об этом, – попросила она.

Кнутас вздохнул.

– Ты же останешься на ночь? – поинтересовался он, хотя хотел, чтобы она ушла домой.

– Естественно, – ответила Карин.

Он пообещал себе прекратить думать о Лине. Меньше всего ему хотелось причинить боль Карин, неоднократно спасавшей его. Если бы не она, как бы он справился после развода? Пожалуй, опустился бы, начал пить, как многие другие мужчины средних лет в аналогичной ситуации.

И что, собственно, он знал о чувствах Лине? Она отличалась импульсивностью, и он вполне мог сам напридумывать якобы вновь возникший у нее интерес к нему. Это ничего не значило.

Однако, как Кнутас ни убеждал себя в том, во что хотел верить, ему не удалось избавиться от ощущения, что он все глубже погружается в трясину.

Прошлое

Кто-то с силой постучал в дверь. Сесилия вздрогнула от этого звука. Она попыталась не обращать на него внимания, уткнулась лицом в подушку. Но стук повторился, а потом дверь открылась, и в комнату вошла Анки. Она была бледной и заплаканной, но больше всего Сесилию удивило выражение ее лица. Обычно дружелюбное, оно сейчас выглядело холодным, чуть ли не наполненным ненавистью. Ее ненакрашенные опухшие глаза таращились, словно она плохо видела, и ей приходилось открывать их излишне широко.

Она подошла к кровати.

– Ты должна немедленно встать, – сказала она хриплым голосом.

– Почему?

– Полиция здесь.

– Какая еще полиция?

Анки не ответила, подошла к окну и решительным движением подняла штору. Та с шумом сместилась вверх. День был облачный, без малейшего намека на солнце. Казалось, сама погода задержала дыхание.

– Делай, что я говорю.

Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

Сесилия зажмурила глаза. Ей нестерпимо хотелось заснуть. Воспоминания о предыдущем вечере навалились на нее. Как позвонили в дверь. Сначала радостный крик Анки, а потом шок. Двое полицейских с непроницаемыми лицами. Сообщение, которое они озвучили, сидя на диване в гостиной. Папа погиб при прыжке с парашютом. Они сказали об этом деловито, четко дали понять, что ни о какой ошибке не могло идти речи. Потом они ушли, остались только крики и плач Анки и попытки понять непостижимое. Жизнь стала другой. В ту секунду началась новая действительность.

Папа умер. Парашют не раскрылся, как от него требовалось. Он ударился о землю и мгновенно погиб, и ничего нельзя было сделать. Его отвезли в больницу, но там только констатировали, что папина жизнь закончилась. Он больше не дышал. Его кости были переломаны. Череп раскололся, стукнувшись о камень. Он больше никогда не сможет прогуляться к морю, смеяться и трепать ее волосы. Сесилия пыталась вызвать из памяти его облик, но картинка постоянно исчезала. Лицо расплывалось, и чем больше она старалась сосредоточиться на том, чтобы увидеть его, тем плотнее глаза закрывала неизвестно откуда появлявшаяся пелена тумана.

Сесилия позвонила маме и рассказала о случившемся. Страшные слова с трудом сходили с языка, плохо складывались во фразы. Словно она сама по-настоящему не верила в то, что говорила. Как можно осознать такое? Она хотела вернуться домой, но полицейские заявили, что ей надо остаться, ее собирались допросить на следующий день. Взамен мама приехала с Готланда увидеть папу в последний раз и присутствовать при допросе.

Вновь стук в дверь.

– Ты готова?

Значит, это было правдой.

– Сейчас иду.

Сесилия отбросила одеяло и села на край кровати. Смотрела вниз, в пол. Тело плохо слушалось. Она так и не заснула, всю ночь пролежала с сухими глазами, блуждая взглядом по темной комнате.

– Поторопись.

Голос Анки по ту сторону двери звучал резко. Она разговаривала с кем-то. Явно не с одним. Кто там был? Скоро ей предстояло это узнать.

Живот ныл. Она сняла футболку, в которой спала, и надела майку, кенгуруху и шорты. Стоило упаковать вещи сейчас, скоро ей предстоит обратный путь на Готланд, и кто знает, сколько с ней будут беседовать. Самолет улетал около шести, но кто теперь отвезет ее в Бромму? Есть ли у Анки права? Она запихала в сумку свои немногочисленные пожитки. В ванной оставались ее зубная щетка и несессер. Она взбила подушки, застелила кровать одеялом и сверху накинула полосатое покрывало. Не потребовалось особых усилий, чтобы комната снова выглядела прибранной.

Сесилия точно оказалась в другой реальности, когда вышла из машины перед зданием полиции. Она подняла глаза на окна, смотревшие на нее, и ей стало интересно, что сейчас произойдет. Она чувствовала себя очень маленькой, шествуя между двух полицейских. Они миновали стеклянные двери, остановились перед стойкой охраны. Несколько человек сидели в освещенной люминесцентными лампами комнате ожидания. Они с любопытством смотрели на нее, словно взглядами пытались залезть ей в душу. На их лицах явно читались вопросы. Ей хотелось крикнуть, чтобы они перестали пялиться, но она, конечно, не могла этого сделать. Честно говоря, сомневалась, сможет ли вообще разговаривать.

Они миновали еще одну дверь. Коридор, по которому ее вели полицейские, казался бесконечным. Вокруг царила тишина, словно все звуки поглощались стенами и напольным покрытием, никто не говорил ничего. В конце концов они остановились перед одной из серых дверей. «Допросная», – гласила надпись на табличке. Один из полицейских нажал на ручку и впустил Сесилию внутрь.

Она огляделась. Комната была квадратной, без окон, с голыми стенами. Посередине стоял стол и несколько стульев, вот и все, для чего хватало места внутри. Воздух оказался спертый, несмотря на работавший в углу вентилятор.

Женщина-полицейский по имени Сузанна рассказала, что имеет специальную подготовку, позволяющую ей допрашивать детей и подростков. В комнате также сидели мать Сесилии и пожилая дама. Она была адвокатом и представилась Ингелой. Сесилию попросили сесть рядом с ее мамой. Она механически подчинилась, ни на кого не глядя. Мама неловко взяла ее за руку.

На столе стоял магнитофон. Сузанна нажала клавишу, назвала дату и произнесла что-то еще, Сесилия разобрала слово «допрос» и свое имя.

Сузанна повернулась к ней.

– Я хотела бы, чтобы ты рассказала мне о посещении своего папы, – начала она. – Ты приехала с Готланда в эту пятницу, верно?

Сесилия кивнула.

– Пожалуйста, громко ответь «да» или «нет».

– Да.

Вентилятор жужжал. Тихо, подобно насекомому, пытавшемуся вырваться из своей темницы.

– Расскажи мне, что ты делала, когда вечером пришла домой к своему папе.

Сесилия не знала, что ей говорить. Звук вентилятора действовал усыпляюще. Сесилия смотрела вниз на поверхность стола. Та была немного грязная, пыль приклеилась к липкому пятну. Кто убирается в таких помещениях? Она сидела молча, сжавшись от напряжения, рассматривала свои руки. Они выглядели худыми и жалкими.

Все ждали.

Дышать стало тяжелее. Она сглотнула комок в горле.

– Можно мне стакан воды? – выдавила она наконец.

Сузанна поднялась, сделала несколько шагов до двери, открыла ее и что-то крикнула. Сразу после этого появился другой полицейский в форме и поставил перед ней белую пластиковую кружку.

Сесилия опустошила ее одним махом. Позавтракать не успела, но не чувствовала голода. Только жажду.

– Ты можешь рассказать, что произошло? – мягко спросила женщина-полицейский.

Сесилия не могла выдавить из себя ни слова, просто таращилась на свои руки. Не хотела поднимать глаза, смотреть на маму, которая сидела рядом и осторожно гладила ее по руке. Минуты шли, висевшие на стене часы громко тикали.

Мама сжала ее руку.

– Любимая, ты не могла бы сделать о чем просит полицейский? – произнесла она хриплым голосом. – Здесь нет ничего опасного, просто расскажи, что произошло, когда ты находилась у папы.

Сесилия откашлялась. Она пока еще не произнесла ни слова. Тишина продолжилась.

– О’кей, – в конце концов сказала Сузанна. – Если ты не хочешь говорить, мне придется сделать это. Дело в том, что мы обнаружили твои отпечатки пальцев на парашюте твоего папы, а также на ножницах, найденных в его квартире, которые ты, по нашему мнению, использовала, чтобы испортить его снаряжение. По словам подруги твоего папы Анки, он все тщательно проверил днем, прежде чем отправился в аэропорт за тобой. Ранец с парашютом лежал в прихожей весь день, и его никто не трогал. Мы не нашли на нем никаких других отпечатков пальцев, кроме твоих и папиных. Поэтому подозреваем, что именно ты повредила парашют. Что скажешь ты об этом?

«Это ты убила своего папу. Ты убила его. Ты порезала ремни, и никто другой. Ты держала ножницы. И именно ты вышла в прихожую. Ты понимаешь, что наделала? Что натворила? Или, по-твоему, это была просто игра?»

Сесилия продолжала смотреть на руки. Не могла оторвать от них взгляда. Пальцы выглядели очень тонкими. Почти как спички. Ноготь среднего имел рваную окантовку. Такая маленькая ранка могла причинить большие проблемы. В сильном волнении она имела привычку обкусывать кутикулы, порой сдирала их до крови. И все равно не могла остановиться, кусала и кусала, пока вкус крови не появлялся во рту.

Она сидела молча.

Все в комнате смотрели на нее.

Ждали.

Вентилятор продолжал жужжать.

А папины глаза все больше растворялись в тумане, пока на их месте не осталось большое белое пятно.

«Приходи, перекусим вместе у меня в комнате и попрощаемся, – написала Лине в своей эсэмэске. – Я заказываю завтрак на двоих».

Она собиралась вернуться в Копенгаген после обеда, и ей еще требовалось разобраться с кучей дел в Висбю, прежде чем отправиться в дорогу. Поэтому утро было единственным подходящим временем.

Сообщение пришло на мобильник Кнутаса в среду вечером. И ему пришлось прятать телефон от Карин. Мысли хороводом закружились в его голове. У него пересохло во рту. Лицо Карин всплыло перед ним, потом лицо Лине. Словно он был кем-то вроде Казановы. Две красивые женщины сражались за его внимание.

«Успокойся, старина, – утешал его внутренний голос. – Бывшая жена просто хочет сказать «прощай», ничего более».

Женщины никогда прежде не ходили вокруг него табунами, даже если он знал, что та или иная с вожделением поглядывала в его сторону. Поэтому данная ситуация оказалась новой и непривычной. Выбор между свиданием с любовью всей жизни и заботой о новых отношениях давался нелегко. Предложение провести утро в гостиничном номере Лине выглядело крайне соблазнительным, но вместе с тем она представляла собой не более чем тень прошлого. Все закончилось между ними, они развелись и, кроме того, уже несколько лет назад. Карин же была женщиной, с которой он мог построить свое будущее. Кнутас не знал, как ему поступить, не бросать же монету, чтобы определиться окончательно? Он почти не сомневался, что его встреча с Лине расстроит Карин. Но ей предстояло вставать спозаранку, а потом лететь в Стокгольм и допрашивать приемную дочь Хенрика Дальмана. И вовсе не требовалось ничего знать об этом.

И к тому же Карин жила на Готланде, а Лине в ближайшее время ждала дальняя дорога, и один Бог знал, когда он сможет увидеться с ней снова. Эта мысль помогла ему принять решение.

«В какое время мне прийти?» – написал он бывшей жене.

Ее ответ пришел сразу же.

«Как только проснешься, я понимаю, что тебе надо на работу. Подходи к восьми, ты же ранняя пташка. Точно как я. Приди и разбуди меня».

К сообщению прилагалась пара маленьких сердечек.

Боже, и как ему следовало это истолковать?

Ему, который даже не знал, как создавались подобные эмодзи. Внезапно он почувствовал себя очень старым. Карин тоже украшала свои эсэмэски сложенными в поцелуе губами или сердечками, а он всегда отвечал сухо. Иногда позволял себе смайлик из двоеточий, дефисов или половинки скобок. Но сейчас ему захотелось отправить Лине красное сердце. Она посмеялась бы над ним, если б он спросил ее, как ему это сделать.

Утром Кнутас отвез Карин в аэропорт. Мучимый угрызениями совести, обнял ее на прощание, прекрасно сознавая, куда затем направится. На обратном пути в город он, воспользовавшись случаем, сообщил на работу, что придет позднее и что утреннее совещание немного сместится.

Живописный отель «Гуте» находился в центральной части Висбю. В это летнее утро город еще был пустынным, за исключением нескольких бойких поклонников здорового образа жизни, пробежавших мимо него. При виде их он напомнил себе о необходимости возобновить собственные тренировки, в особенности после того, как он съел так много вкусной еды, которой угощал Карин предыдущим вечером. Ночь он провел с ней, а сейчас находился на пути к Лине. Что он творит? Неужели сошел с ума? Он постарался выбросить эти мысли из головы и припарковал машину.

Молодая администраторша с черными волосами и примерно такой же прической, как у Карин, радостно поздоровалась с ним на ресепшене, и до Кнутаса сразу же дошло, что его столь ранний визит сюда может породить массу разговоров. Конечно, не каждый житель Висбю знал его в лицо, но в таком маленьком городе слухи и сплетни распространялись мгновенно. А он был достаточно известен, чтобы его появление здесь могли заметить. Лине тоже обычно привлекала к себе внимание, и они состояли в браке много лет. Если администраторша обладала достаточно живым умом, ей ничто не мешало к двум прибавить два, и тогда жди всяких пересудов. А они, пожалуй, могли достигнуть ушей Карин. Эта мысль никоим образом не обрадовала Кнутаса.

Он ответил на приветствие, а потом медленно направился вверх по лестнице, которая вела к ее комнате. Ему показалось или администраторша действительно неотрывно следовала за ним взглядом?

Кнутас не осмелился оглянуться. Это означало бы показать свою неуверенность. Даже приосанился, стараясь одновременно подавить нахлынувшее на него возмущение. Разве он не вправе, черт побери, навестить свою бывшую жену без того, чтобы половина острова пустилась в досужие рассуждения относительно причины его визита? Однако в глубине души он знал, что слухи никогда не имели ничего общего с логикой.

Лине открыла ему в белой ночной рубашке, и в первую очередь он обратил внимание на ее тяжелые груди, колыхавшиеся под тонкой тканью.

– Привет, – сказала она, пристально посмотрев на него.

– Доброе утро, – ответил он смущенно.

Она зевнула, направилась к постели и легла. Под рубашкой угадывались контуры ее бедер и ягодиц. Лине всегда спала без трусов.

Комната с романтичными светлыми полосатыми обоями, хрустальной люстрой на потолке, идиллическим пейзажем на стене над широкой двуспальной кроватью с красивыми деревянными спинками выглядела так, словно сошла со страниц женского романа сороковых годов.

Тяжелые бархатные занавески были задернуты, а воздух пропитан запахами сонной Лине. Кнутас забыл обо всем на свете, когда она взяла его за руку.

– Я так скучала по тебе, – прошептала она и увлекла его в постель.

Кнутас сразу ртом нашел ее губы, и скоро они пылко целовались, в то время как Лине расстегивала пуговицы на его рубашке. Как он мечтал об этом мгновении. Сколько фантазировал. Как жаждал его и одновременно боялся. Но действительность превзошла все его ожидания. Она утопила его в море нежности и страсти, а он закрыл глаза и просто предавался наслаждению.

Потом они лежали, обнявшись, и он нежно гладил ее щеку, в то время как солнечные лучи пытались прорваться внутрь сквозь закрывавшую окно плотную ткань.

– Привет, – сказал он, как обычно делал, когда они прежде занимались любовью.

– Доброе утро, – ответила Лине и улыбнулась.

Внезапно ему стало грустно. Вспомнилась его жизнь с ней, сейчас уже безвозвратно оставшаяся позади. Все их проекты, планы. Разговоры по вечерам. Ночи. Ссоры. Поездки. Дети давно выросли. Даже кошка Эльза умерла. Лине расстроилась, когда Кнутас позвонил ей и рассказал, что их старой преданной животины не стало.

– И что мы будем теперь делать? – поинтересовался он, со страхом ожидая ответа.

– Мне надо назад в Копенгаген, – сказала Лине.

– И что дальше?

– Я не знаю, – призналась она просто.

Лине высвободилась из его объятий, встала, подошла к окну, выходившему на задний двор, и раздвинула тяжелые занавески. Солнечный свет сразу же заполнил комнату.

– Но сейчас я голодна! – Она повернулась к нему с ослепительной улыбкой, соперничавшей с солнцем. – Позавтракаем?

Подумать только, как все просто было для нее.

Кнутас мог позавидовать ее отношению к жизни. Способности принимать вещи такими, какие они есть. Нет, не всегда жизнь Лине шла гладко, он знал это, но она умела избавляться от уныния и сомнений совершенно недоступным ему образом.

– О’кей, – сказал он и сел на кровати.

Она легко поцеловала его в лоб.

– Пошли.

И он подчинился. Как всегда.

Виттберг сидел в своем служебном кабинете и принимал сигналы от населения, лавиной обрушившиеся на них после того, как накануне обнародовали имя жертвы. Несмотря на раннее утро, телефон звонил почти не переставая. Все кому не лень считали своим долгом набрать номер полиции, поскольку они якобы видели или слышали что-то подозрительное. В большинстве случаев речь шла о всякой ерунде, на которую вообще не стоило тратить время. Но приходилось слушать все подряд из опасения пропустить крупинку золота, которая могла затесаться среди тонн пустой породы.

Как раз когда он пришел к этой мысли, Мартин Кильгорд сунул голову в его приоткрытую дверь:

– У тебя найдется минутка?

– Конечно, заходи.

Кильгорд сел на стул для посетителей и положил ногу на ногу. Он всегда предпочитал надевать костюм и рубашку и выглядел достаточно элегантно в таком наряде, несмотря на свои внушительные размеры. Комиссар положил бумагу на письменный стол перед коллегой. Виттберг опустил на нее взгляд. Это был цветной снимок с изображением голого мужчины с руками, скованными наручниками за спиной, и женщины с обнаженной грудью и хлыстом. «Для любителей доминировать и подчиняться», – гласила выполненная блестящими буквами надпись на нем.

– Что это такое? – спросил Виттберг и с интересом поднял странный листок.

– Реклама клуба любителей жесткого секса. Ну ты знаешь, где люди лупцуют друг друга, – сказал Кильгорд с довольной миной и откинулся на спинку стула.

– И что?

Виттберг вопросительно посмотрел на него.

– Это тот самый клуб, в котором состоял Хенрик Дальман, он называется Amour. Я попросил коллегу из Стокгольма проверить его, и оказалось, что Хенрик наведывался туда всего за неделю до того, как его убили.

– Ты имеешь в виду, что он мог познакомиться с тем, кто лишил его жизни, именно там?

– Почему нет? Речь ведь явно идет об играх такого рода, которыми он занимался, прежде чем умер.

– Но этот Amour ведь находится на материке? Подобных клубов нет на Готланде. По крайней мере, официально зарегистрированных.

– Здесь действительно нет ничего подобного? – поинтересовался Кильгорд.

Виттберг хитро посмотрел на комиссара, улыбка пряталась в уголке его рта.

– Помнится, однажды я был в Мункене, не совсем трезвый, надо признаться, так одна девица предлагала мне отправиться с ней в какую-то хибару в Фоллингбу, где люди давали волю фантазии. Но на том все и закончилось. Потом ходили слухи, что этим занимаются и на острове, но уж точно не в организованной форме, насколько мне известно. И слава богу. Ведь здесь все как на ладони. Если пойти туда, наверняка встретишь кого-то из соседей, знакомых или коллег.

– Этот клуб находится в Сёдермальме в Стокгольме. Я знаю парочку, которая заправляет им, Джорджа и Стефани.

Виттберг с удивлением посмотрел на коллегу:

– Ты бывал там?

Кильгорд громко рассмеялся:

– Нет, с чего вдруг? Для нас, гомосексуалистов, есть специальные клубы.

Он задорно подмигнул молодому коллеге.

– О’кей, – продолжил Виттберг. – Но Хенрик Дальман, выходит, ходил туда.

– Он часто ездил в Стокгольм, имел там нескольких торговых агентов.

– И потом, его приемная дочь живет в Стокгольме, – напомнил Виттберг.

– Вполне возможно, именно там он встретился со своим убийцей. Пожалуй, между ними завязались отношения, – добавил он, как бы размышляя вслух.

– Конечно, – согласился Кильгорд.

– Есть в материалах расследования какие-то данные, указывающие на то, что Дальман был бисексуалом или питал слабость к трасвеститам?

– Нет, его компьютер прошерстили вдоль и поперек и там нашли кое-что сексуального свойства, но ничего имеющего хоть какое-то отношение к клубам трансов и гомосексуалистов. Пожалуй, он начал интересоваться этим совсем недавно, – произнес Кильгорд задумчиво. – Часто так ведь и происходит с не знающими меры людьми. Они отодвигают границы дозволенного все дальше и дальше, им постоянно надо искать для себя новые стимулы. Их всегда что-то не удовлетворяет.

Он устремил взгляд вдаль, и его лицо внезапно стало серьезным. От обычно украшавшей его веселой мины не осталось и следа.

– Судя по всему, у тебя есть личный опыт на сей счет, – заметил Виттберг осторожно.

– Да, так и есть, – признался Кильгорд и посмотрел прямо на своего коллегу. Его глаза стали влажными. – Но у меня нет ни малейшего желания распространяться об этом.

– О’кей, – сказал Виттберг и хлопнул в ладоши. – Знаешь что? На часах только половина девятого, а утреннее совещание снова перенесли. Ты пробовал завтрак, который предлагают в кафе Рингдуван? Он просто фантастический. А ты же, наверное, еще не ел?

– Нет, – солгал Кильгорд. – Поэтому самое время перекусить. Да и прогуляться немного.

Виттберг потянулся за курткой.

– Ты должен рассказать об этом клубе Кнутасу.

– Я пытался дозвониться до Кнутте несколько раз, – сказал Кильгорд. – Понятия не имею, где это парень болтается.

– Он предупредил, что придет позднее, но не объяснил причины, – сообщил Виттберг.

– Тайная секс-встреча, пожалуй, – пошутил Кильгорд.

Карин приближалась к расположенной в сердце Сёдермальма Вольмар-Юкскульсгатан, где жила ее дочь Ханна, как обычно переполненная радостным ожиданием встречи. Она купила рогалики в маленькой кондитерской на углу. Было еще относительно раннее утро, хотя она уже успела прибыть самолетом из Висбю. По словам Ханны, ей требовалось на минутку заглянуть на работу. Оставалось двое суток до Янова дня, и большинство позволяло себе слегка расслабиться перед праздником. Ханна и Габриэла собирались провести его с приемными родителями Ханны в их летнем домике на острове Даларё. Ханна пообещала подождать Карин дома, чтобы та оставила у нее свою сумку и они успели позавтракать вместе.

Карин пересекла площадь Марии с роскошным фонтаном и установленной посередине него скульптурной группой «Рыбалка Тора» и продолжила путь по живописной аллее Сведенборгсгатан, миновала несколько магазинов мебели и модной одежды и один популярный ресторан. Ей очень нравились эти очаровательные кварталы, напоминавшие Висбю. Маленькие кафе и бутики, рынок с экологическими продуктами – и повсюду пестрая людская толпа: туристы, молодые жители Сёдермальма, которые не покинули город, чтобы отпраздновать Янов день в шхерах, а остались наслаждаться теплым и уютным Стокгольмом в ту пору, когда он представал во всей красе.

Ханна уже несколько лет жила на верхнем этаже многоквартирного дома вместе со своей подружкой. Она впервые увидела Карин уже будучи взрослой, и с каждой встречей женщины становились ближе друг к другу, пусть порой очередного свидания приходилось ждать достаточно долго. И Карин постоянно скучала по Ханне.

Карин вызвала лифт и, поднимаясь, изучала свое лицо в зеркале. Она так больше и не испытала счастья материнства. Не знала, каково это – держать маленького ребенка в объятиях, чувствовать, как он обвивает шею пухлыми ручонками, слышать, как называет мамой. Она сделала ставку на карьеру, выучилась на полицейского и посвятила свою жизнь раскрытию сложных преступлений. Ей вряд ли снова мог представиться шанс стать матерью. И кто в таком случае выступил бы в роли отца? Сама она видела в ней только Андерса, но он был на двенадцать лет старше ее и наверняка не имел никаких мыслей на сей счет. Ведь его собственные близнецы уже выросли.

Лифт резко остановился на верхнем этаже, и Карин на мгновение прислонилась к стене в попытке справиться с приступом печали, снова застигнувшим ее врасплох. Они случались у нее порой перед встречей с Ханной, когда она наиболее остро чувствовала, чего лишилась не по своей вине. Но такова была ее судьба. Оставалось только принять это и идти дальше.

Она взяла себя в руки, бросила последний взгляд на зеркало, поправила челку и подняла свою сумку. Какой смысл терзать душу мыслями о том, что ты не в состоянии исправить. Помимо этого она не имела особых причин жаловаться на жизнь, ей следовало только радоваться, что у ее дочери все складывалось так хорошо.

Ханна открыла дверь и впустила ее в прихожую.

– Хорошо добралась? – спросила она после того, как обняла Карин и повесила ее куртку на вешалку.

Не дожидаясь ответа, она решительно взяла сумку матери и пошла впереди нее в гостевую комнату, где Карин обычно спала, приезжая к ней. Сейчас у них была всего одна ночь, но это было лучше, чем ничего. Карин нужно было работать днем, но вечером они собирались поужинать вместе. Она с нетерпением ждала возможности наговориться вдоволь. Не так часто им с дочерью удавалось увидеться.

Хоромы с трехметровым потолком, где Карин сейчас находилась, резко отличались от ее скромного жилища на Меллангатан в Висбю. Ее всегда поражало, как красиво жила дочь. Это была построенная в начале прошлого столетия и со всей тщательностью обновленная просторная четырехкомнатная квартира с массивными плинтусами, лепниной на потолке и несколькими богато украшенными кафельными изразцовыми печами. Ханна и Габриэла обе имели хорошо оплачиваемую работу и никаких детей, на которых они могли бы тратить деньги. Габриэла активно занималась политикой, а Ханна успешно работала инженером в строительной индустрии. Но, кроме того, ее состоятельные родители, принадлежавшие к известному семейству фон Шверин, позаботились о том, чтобы она никогда не испытывала финансовых проблем. Эти апартаменты она получила в наследство от богатого родственника, а потом ее отец постарался, чтобы их привели в порядок по высшему разряду. Карин нравилось у дочери, пусть даже в такой обстановке она чувствовала себя бедной родственницей из деревни.

Даже если и Ханна, и Габриэла откровенно симпатизировали левым партиям, любой посторонний сразу решил бы, что здесь жили люди из высшего общества. Отполированный да блеска пол покрывали натуральные ковры, мебель была стильного дизайна, а одну из стен в гостиной от пола до потолка закрывал заполненный множеством книг стеллаж. В распоряжении Карин была гостевая комната с выкрашенными в перламутрово-серый цвет стенами, кроватью со стеганым покрывалом и шикарным черным кожаным креслом от Корбюзье у окна. Это напоминало личный номер в шикарно обставленном отеле.

– Я уже позаботилась о завтраке, – сказала Ханна. – Ты голодна?

– Да, – призналась Карин. – Действительно очень хочу есть. Приехала прямо из Висбю и еще не успела перекусить. Я купила рогалики…

– В этом не было необходимости, мама, – укорила Ханна мягко. – Я все приготовила. И сама очень голодна. Работала над проектом полночи.

У Карин потеплело в груди. Ханна назвала ее мамой. Это случалось не часто, но каждый раз Карин едва сдерживала слезы. Но сейчас ей удалось совладать с собой, хотя и пришлось наполнить стакан водой из-под крана. Не хотелось разреветься в самом начале столь долгожданной встречи.

Они расположились на утопающей в солнечном свете просторной кухне, где Ханна уже приготовила каждой из них по порции смузи с авокадо, тарелке брокколи и чиа-пудингу. И Ханна, и Габриэла были вегетарианками и очень тщательно относились к подбору продуктов. Сама Карин не понимала, как можно питаться подобным, у нее всегда возникали проблемы с пищеварением после миндального масла, сиропа из листьев агавы и странного бобового рагу, которыми ее потчевала дочь, но она ела все безропотно.

«В крайнем случае я ведь смогу позволить себе нормальную человеческую пищу позднее», – подумала она, жуя вареную брокколи.

– Как у тебя дела? – спросила Ханна.

– Все нормально, спасибо, – ответила Карин. – Что тебя интересует? Работа или личная жизнь?

– И то, и другое, – улыбнулась Ханна и полила свою брокколи заправкой из лесного ореха. – По Висбю снова бродит убийца?

– Похоже на то.

– Я читала о бедном Хенрике Дальмане, – продолжила Ханна. – Подумать только, эти люди считают себя недосягаемыми…

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Карин.

– Но ведь все так и есть. Если верить газетам, речь идет о сексуальном убийстве. Обаятельный отец троих детей в семейном деревенском доме вместе с каким-то сумасшедшим. Изощренные сексуальные игры в супружеской постели на фоне семейной идиллии. Черт побери. Я так рада, что у меня нет необходимости в мужчинах. На мой взгляд, у большинства из них проблемы с головой. И они еще считают себя властителями мира. Верят, что могут заниматься всяким непотребством и им все сойдет с рук.

«Взгляд Ханны на мужчин, мягко говоря, жестковат», – подумала Ханна. И в этот момент она как живого увидела перед собой Андерса. Нет, он был не из таких. Совсем из другого теста. Внимательный, деликатный и при этом сильный и надежный. У нее дрожь пробежала по телу, когда она представила его теплые ладони на своей коже.

– Действительно, многие мужчины ужасно самодовольны, – согласилась Карин.

– А как у тебя дела с твоим парнем?

Карин показалось забавным то, как Ханна назвала Андерса. При всех его достоинствах молодостью он точно не отличался.

– Я очень люблю его, – сказала она. – Но это не так легко. Он старше меня, и мы как бы топчемся на месте в наших отношениях, хотя им далеко не один день. У меня такое ощущение, словно он не спешит что-то менять. Пожалуй, неосознанно… По его словам, он тоже любит меня, но не проявляет инициативы, чтобы мы съехались.

– А ты сама этого хочешь?

– Да, хочу.

Странно, как легко ей было разговаривать с Ханной. Карин имела не так много подруг, и дочь стала для нее одной из них и одновременно частью ее семьи. С Ханной она чувствовала себя настолько непринужденно, что спокойно обсуждала с ней вещи, о каких даже вряд ли заикнулась бы в разговорах с другими.

– Как вкусно было, кстати, – похвалила она завтрак.

– Забавно, что тебе понравилось, – улыбнулась Ханна так, что открылась милая щелка между ее передними зубами.

– Хватит уже говорить только обо мне, – продолжила Карин и запила еду лимонной водой, которую Ханна налила ей из синего стеклянного кувшина. – Как у тебя с Габриэлой?

– Все нормально, – сказала Ханна. – Но у нас очень много дел, и мы едва успеваем общаться. Скоро я уезжаю в Мозамбик, и мы не увидимся целых шесть недель. Но, пожалуй, у таких пауз есть свои плюсы. Не успеваешь по-настоящему устать друг от друга…

У Карин возникло ощущение, что дочь не совсем искренна относительно их отношений.

– Я порой бываю невыносимой, – призналась Ханна неожиданно.

Карин внимательно изучала лицо дочери и ждала продолжения.

Но та, казалось, пожалела о своих словах. Она покачала головой как бы в знак недовольства собой.

– В любом случае поехать в Африку здорово, – сказала она. – Я жду этого с нетерпением. Мы будем строить новый центр реабилитации женщин, ставших жертвами насилия. Это по-настоящему необходимо. Я так рада, что мне представилась возможность помочь.

Ханна улыбнулась, и Карин нежно коснулась ее руки.

– Я горжусь тобой, – сказала она с теплотой в голосе.

– Спасибо, мама, – ответила Ханна, и Карин не смогла сдержаться и заплакала.

Ханна мгновенно поднялась со стула, обошла стол и заключила мать в объятия.

– Успокойся, успокойся, – утешала она Карин, гладя по голове.

– Извини, – сказала Карин дрожащим голосом и попыталась взять себя в руки. – Столько всего навалилось в последнее время. Я чувствую себя такой неуверенной, так неспокойно на душе.

– Почему? Что-то не так с Андерсом?

– Да, он такой странный в последнее время. Рассеянный, словно решил пойти на попятную в наших отношениях.

– Наверняка нет, – заверила Ханна излишне оптимистично. – Подумай о том, что последние годы принесли ему массу потрясений. Развод, дети уехали с острова, несчастный случай со смертельным исходом на Гран-Канариа, в чем он винит себя, его самого пытались убить… Много всего случилось. Нет ничего странного в том, что он не в состоянии на сто процентов отдаться личным отношениям.

Карин вытерла слезы и подняла глаза на дочь. Редко та смотрела на вещи с такой точки зрения, потому что сама ненавидела мужчин.

– Ты конечно же права. Я, пожалуй, преувеличиваю. Форсирую события и воображаю массу всего негативного. У меня есть привычка делать из мухи слона.

– Тебе не стоит спешить. Оставь его в покое. Не дави на него, это вызовет обратный эффект. Дай ему передышку. – Ханна бросила взгляд на часы. – Мне надо привести себя в порядок и отправляться на работу. Но мы увидимся вечером? Я зарезервировала столик в новом ресторане, открывшемся по соседству. Только вегетарианская еда! Представляешь? Просто идеально!

Карин чувствовала себя немного лучше после того, как облегчила душу.

Пусть даже новая информация о вечернем вегитерианском ужине не слишком благотворно на нее подействовала.

Я снова вижу, как Готланд исчезает подо мной в летней туманной дымке. Кажется, остров машет своими зелеными полями и белыми сложенными из известняка домами с красными крышами, прощаясь со мной. Море сверкает, переливаясь всеми цветами радуги, и несколько яхт выглядят маленькими белыми точками внизу. Я наклоняю голову к иллюминатору и жадно глотаю ртом воздух, стараясь справиться с перепадом давления, из-за которого мои уши словно закрыты крышками. Прекрасно уехать на неделю, особенно когда на острове полным ходом продолжается расследование убийства. Я боюсь, что полиция начнет подбираться ко мне, найдет какой-то след. В любом случае, гораздо легче на душе, когда меня и домашнюю охоту за убийцей разделяет приличное расстояние.

Тонкая завеса из облаков скрывает небо подо мной. Это означает, что будет хорошая погода, как мне в свое время объяснили. В салоне жарко, и я немного потею. Утром приняла душ, и все равно одежда слегка прилипает к телу.

К счастью, подходит стюардесса со стаканом воды.

Я залпом опустошаю его.

Стокгольм такой же шумный, каким я его помню. Я сажусь в автобус, курсирующий между аэропортом и городом, вижу, как торговые центры и промышленные районы проплывают за окном. Движение интенсивное, машины мчатся быстро, и хватает водителей, которые постоянно меняют полосы, пытаясь выиграть несколько секунд. От Центрального вокзала ходит электричка до южных пригородов, и подруга дала мне точные инструкции, как идти от станции.

Мне удается найти ее жилище без проблем. Впервые я у нее в гостях в этой квартире. По пути таращусь по сторонам на многоквартирные дома, припаркованные автомобили, асфальтированные дороги и игровые площадки, забитые веселящимися детьми и родителями с колясками. Какой-то юнец стоит, прислонясь к стене, и курит. Несмотря на жаркий день, он одет в джинсы и кенгуруху. Парень одаривает меня настороженным взглядом, словно я вторглась на его территорию. Даже такие сопляки стараются обозначать границы своих владений.

Я поднимаюсь по лестнице и звоню. Сразу же слышу шаги за дверью, и меня почти без промедления впускают внутрь.

– Привет, как приятно тебя видеть! Наконец нам удалось встретиться снова.

Мы обнимаемся и хлопаем друг друга по плечам.

– Да, боже, – говорю я. – Сколько же лет прошло?

– Три-четыре года… Я не знаю.

Мы проходим дальше в квартиру, на ходу разговаривая, подруга показывает мне комнаты. В гостиной большие окна и балкон, через который внутрь долетают запахи цветов и растений. Посередине комнаты стоит просторный бежевый диван с пестрыми подушками. Белый полированный придиванный столик завален журналами, соседствующими с маленькими низкими стеклянными подсвечниками. На полу лежит толстый серый ковер, а стены украшены черно-белыми афишами в рамах.

– Как красиво у тебя, – говорю я одобрительно.

– Спасибо.

Мне предстоит ночевать в кабинете. Это тесная комната, где помимо диван-кровати стоит письменный стол с компьютером и висят книжные полки.

– Надеюсь, царящий здесь беспорядок не доставит тебе проблем.

– Все нормально, – отвечаю я. – Буду спать как дитя.

После обеда я остаюсь в квартире одна. Подруга работает в больнице, и у нее дежурство. Ничего не поделаешь. Пожалуй, даже неплохо немного побыть в тишине и покое. В последнее время мне приходится напрягаться, близко общаясь с другими людьми. Как будто я постоянно исполняю роль на сцене. Все не взаправду. Сначала я планировала провести вечер перед телевизором, но неугомонный характер дает о себе знать и не оставляет мне выбора. Отправляюсь на прогулку. В последние дни меня одолевает страсть, которой все труднее сопротивляться. Картины случившегося раз за разом настойчиво всплывают в моей памяти и отказываются исчезать, несмотря на все старания. Детали становятся четче, словно пытаются гипнотизировать меня. Я возвращаюсь в происшедшее, снова переживаю каждую секунду. Оно навсегда наложило на меня отпечаток, но этого оказалось недостаточно. Мне требуется больше. Это зависимость? Опьяняющее ощущение в любом случае. Поскольку я властвовала. Когда мне наконец представилась такая возможность, все кусочки мозаики, казалось, встали на свои места. Я вкусила сладость победы. Купалась в ощущении неимоверного счастья.

Моя сила удивила меня. В такие способности я и поверить не могла. Меня переполняет собственная решительность. И я не собираюсь отступать. Но это, пожалуй, уже не я. Кто-то другой, вырвавшийся на свободу, с кем уже не совладать. Обладающий неимоверной силой и властью. И правом решать, кому жить, а кому умереть.

Я извлекаю содержимое моего пакета. Ласкаю кончиками пальцев гладкую кожу, холодную сталь. Предметы, сейчас лежащие передо мной, красивы и практичны. Они обладают собственной эстетикой, сразу дают понять, кто раб, а кто господин.

Мне это нравится.

После утренней встречи с Лине Кнутас помчался на работу чуть ли не бегом. Возвращение к реальности из сказки, в которой они вдвоем сидели в кровати и пили кофе и апельсиновый сок, ели омлет и жареные хлебцы, стало делом нелегким. Именно так это сейчас ощущалось, и теперь уже казалось неизбежным, как бы предопределенным заранее, что все закончится именно таким образом. Они обязательно должны были оказаться в постели.

Совещание руководства расследованием получилось скомканным. Многие торопились как можно быстрее завершить в этот день работу, чтобы подготовиться к Янову дню. Позвонила судмедэксперт и сообщила о завершении вскрытия тела Хенрика Дальмана. Удалось обнаружить, что сломана подъязычная кость, а также имеются многочисленные кровоизлияния на шее. Это подтверждало, что жертва подверглась внешнему воздействию, а значит, уж точно не довела себя до смерти собственноручно. И теперь ответ на вопрос, шла ли речь об убийстве или причинении смерти по неосторожности, не вызывал сомнений. Кнутас решил попросить Карин собрать больше информации о недавнем посещении Дальманом клуба любителей жесткого секса, членом которого он состоял, если она уже все равно находилась в столице. Он звонил ей несколько раз, но она не ответила. Неужели почувствовала, чем он недавно занимался в отеле? Однако данная мысль показалась ему невероятной, и он быстро прогнал ее. Знал о планах Карин встретиться с дочерью утром, поэтому оставил ее в покое и решил позвонить позднее.

Он улизнул в свой кабинет сразу после совещания и демонстративно закрыл за собой дверь. Часы показывали четверть двенадцатого. Скоро ему предстояло отправляться в дорогу. Он пообещал отвезти Лине в аэропорт. Кнутас достал ее старую фотографию, спрятанную у него в ящике бюро. Она улыбалась ему, и веснушки яркими пятнышками проступили на лице, словно позолоченные сиянием ее улыбки. На ней было цветастое платье. Она предпочитала яркие наряды и этим тоже отличалась от Карин. Они выглядели антиподами. С какой стороны ни посмотри.

Мысли о Лине все чаще посещали его в последние дни. Ее отъезд стал для него в равной мере облегчением и проблемой. Отчасти оставалось только радоваться, что она исчезнет из его близкого окружения. Он надеялся, что сможет сосредоточиться на работе и Карин. Она интересовалась, конечно, что с ним происходит. Когда они расставались в аэропорту ранее тем же утром, она была как никогда нежна с ним. Собиралась отсутствовать всего сутки, потом они планировали вместе провести Янов день на природе в Ликерсхамне, но она сказала с неподдельной грустью в голосе, что будет скучать по нему. Кнутас не сумел заставить себя ответить так страстно, как хотел. Пожалуй, ему удастся стать спокойнее, когда Лине уберется отсюда. И при этом его сердце защемило, когда он представил, как она поднимается на борт самолета, который доставит ее назад в Копенгаген. Казалось, Готланд сразу же лишится чего-то важного. Во всяком случае, он точно понесет утрату. Сердце станет пустым. Неужели он будет так тосковать по ней до конца своей жизни? Неужели это никогда не закончится?

Лине собиралась улететь сразу после обеда, и они решили, что Кнутас заберет ее у Гуте около полудня, чтобы они успели попить кофе в аэропорту, как обычно делали. Само собой, она могла взять такси, но Кнутасу было приятно осознавать, что ей захотелось воспользоваться его услугами.

Лине уже стояла перед отелем с черной дорожной сумкой у ног, и волосы развевались вокруг ее головы. Она замахала рукой, увидев его машину.

– Ах, как мило с твоей стороны, что ты нашел для меня время! – воскликнула она, когда он убирал ее вещи в багажник, машинально поцеловала его в щеку и радостно улыбнулась.

– С удовольствием отвезу тебя, – сказал он, смутившись, и позволил себе провести пальцами по ее щеке.

Казалось, этот мимолетный поцелуй оставил горячее пятно на его коже, и жар от него распространился по всему телу, заставив резко подскочить пульс.

Автомобиль запрыгал по булыжному покрытию, сея панику среди пешеходов и вынуждая их шарахаться в разные стороны. Проезд транспорта на узких улочках центральной части Висбю был запрещен, но Кнутас позволял себе порой нарушать местные постановления подобного рода, прекрасно осознавая, что тем самым он, как полицейский, подает не лучший пример. Сейчас Кнутас очень медленно двигался вперед. Какой-то пожилой мужчина зло посмотрел на него и показал на знак «Проезд запрещен».

– Да, да, – пробормотал Кнутас. – Я знаю, что нельзя здесь ездить.

– Но ты же делаешь это ради меня, – довольно прощебетала Лине. – Тебе же известно, как я люблю разъезжать на машине в центре города. Создается ощущение, словно смотришь на него другими глазами.

Наконец ему удалось выбраться из узких переулков, проехать через Северные ворота и оказаться на шоссе, ведущем к аэропорту. Во второй раз за день.

Лине опустила окно и откинулась на спинку сиденья. Воздух был свежий. Недавно прошел легкий дождь, и ноздри Кнутаса улавливали запах мокрого асфальта.

– Мы же успеем попить кофе? – поинтересовалась Лине. – Как всегда делали прежде.

– Само собой, – ответил он.

Поездка до аэропорта заняла не больше десяти минут. Кнутас припарковался как можно ближе к терминалу и позаботился о сумке Лине. После того как она зарегистрировалась на рейс, они пошли в кафетерий. Лине заказала латте, а Кнутас взял обычный кофе. Она положила на тарелку две сосиски в тесте. Он сначала собирался запротестовать, чувствуя, как живот выпирает из-под рубашки, но так ничего и не сказал. Почему не съесть, если это порадует Лине. Не такая уж большая жертва.

Они сели за столик, и Лине сразу же впилась зубами в хрустящую булку. Маленькая крошка прилипла ей к подбородку, и Кнутас, не задумываясь, убрал ее указательным пальцем.

– Ты заботишься обо мне, как делал всегда, – заметила Лине, и новые крошки градом посыпались на ее облегающую блузку.

У Кнутаса сразу возникло желание смахнуть те из них, которые попали на грудь, но он сдержался.

– Эта привычка глубоко укоренилась во мне, – ответил он и помешал кофе в чашке.

Лине одарила его долгим взглядом.

– Мне нравится, когда ты делаешь это, – произнесла она еле слышно.

Тишина окружила их, усилив остроту момента. Кнутас почувствовал себя неуютно. Куда она клонила? Внезапно ему захотелось, чтобы она уехала как можно быстрее. Дни, когда они общались, должны остаться мелким эпизодом, не более. Сентиментальным, конечно, но все равно эпизодом. Ему требовалось вернуться к своей жизни, развивать отношения с Карин и прекратить грезить о Лине.

– Я скучаю по тебе, – продолжила она, не сводя с него взгляда. – У меня такое ощущение, словно мы никогда не расставались, Андерс. Пусть мы развелись и живем разной жизнью, ты все равно постоянно со мной. Ты понимаешь меня? Ты со мной, куда бы я ни поехала. Я разговариваю с тобой в душе, когда одна. Интересуюсь твоим мнением о тех или иных вещах. Спрашиваю твоего совета. Вижу мир твоими глазами. Ты словно человек-невидимка, постоянно присутствующий рядом со мной. Все торжества без тебя – сплошное недоразумение. Завтра вот Янов день – как много раз мы праздновали его вместе. С тобой и без тебя – это небо и земля.

Она замолчала.

Кнутас пил кофе большими глотками, не осмеливаясь поставить чашку. Какой ответ она ждала от него? Что он чувствовал то же самое? А так ведь все и было. Она находилась с ним круглые сутки, не покидала ни на мгновение. Он смирился с этой мыслью, привык к ней. Но у него прекрасно получалось жить так. Пожалуй, не требовалось ничего иного, кроме как признать данное положение вещей.

– Ты же знаешь, я всегда буду питать особые чувства к тебе, – заметил он осторожно.

Лине громко вздохнула:

– Да, я понимаю, что ты не можешь броситься мне на шею. Подобного я и не требую от тебя. Однако в последнее время у меня все чаще возникают мысли о том, что нам, пожалуй, следовало бы покориться нашей судьбе. Мы противились ей, хотя все, собственно, абсолютно ясно.

– Что ты имеешь в виду?

Кнутас смотрел на раскинувшееся за зданием аэропорта летное поле. Каково это будет, если подняться на борт вместе с Лине? Отпраздновать Янов день вместе с ней, как они много раз делали прежде. Покинуть остров и никогда больше не возвращаться.

– Мы развелись. Именно я пожелала уехать. Ты пытался удержать меня, но тогда мне казалось немыслимым продолжать наш брак. Однако сейчас, когда прошло несколько лет, я поняла, что мы никогда и не порывали окончательно. Что это было лишь паузой в нашей совместной жизни. И тогда я подумываю, что нам, пожалуй, стоит попробовать снова.

Он пытался осознать сказанное Лине. Ее слова польстили ему. Он мечтал об этом мгновении множество раз. Представлял, как она придет к нему, будет умолять дать ей шанс. Но никогда не верил, что это случится в действительности. И вот она произнесла слова, которые он так жаждал от нее услышать. Но когда это произошло, все оказалось не столь волшебным, как в его фантазиях.

Он обеспокоенно заерзал на месте. Собирался сделать большой глоток, но обнаружил, что его чашка пуста.

– Ты должна понять, что это стало сюрпризом для меня, – произнес он осторожно.

Лине улыбнулась:

– Не лукавь. Вряд ты столь сильно удивился. Особенно после случившегося в отеле.

– Но послушай… Произошедшее там… вовсе не обязательно должно было означать, что…

Кнутас не знал, как ему точнее выразиться. Не хотел показаться бесчувственным или грубым. Или чтобы у Лине появилось ощущение, будто ее использовали.

– Я знаю, – сказала она. – Но ты не мог представить себе, что…

Какая-то его часть хотела крикнуть «да».

Но у него имелась и гораздо более трезвая половина, сразу же указавшая на самые разные эмоциональные и практические препятствия. У него была Карин. Ему удалось возродиться после развода. А если Лине передумает снова? А вдруг она хотела завоевать его сердце с единственной целью разбить его еще раз? Он сомневался, что сумеет в этом случае справиться.

Кнутас как раз собирался что-то сказать, когда Лине посмотрела на часы.

– Боже! – воскликнула она. – Я сижу здесь и болтаю и чуть не опоздала на самолет! – И поднялась торопливо. – Я понимаю, что смутила тебя, – сказала она и взяла сумку. – Пошли.

Лине сорвалась с места, не дожидаясь его ответа.

Он последовал за ней.

Они действительно успели в последнюю минуту. Ворота как раз собирались закрыть.

Лине быстро обняла его. Прежде чем они нашли что сказать, их губы слились в поцелуе. Посередине аэропорта. В это мгновение Кнутасу было наплевать, видел ли его кто-нибудь.

– Подумай о моих словах, – прошептала она. – Обещаешь?

– Обещаю, – ответил он.

Потом Лине ушла.

У Беаты Мёрнер были длинные темные волосы и густая челка до бровей.

«Чем-то напоминает мексиканскую художницу Фриду Кало», – подумала Карин, когда молодая женщина представилась и с силой пожала ей руку. Они договорились встретиться в уютном ресторане «Под каштаном» в Старом городе, одном из маленьких открытых заведений на живописной площади на Киндстугатан, в старейшей части Стокгольма. Среди узких, вымощенных булыжником улиц, где в далекие времена при необходимости могла развернуться повозка с лошадью.

Огромный каштан, одетый в белый цветочный наряд, раскинул ветви над площадью. Карин села за один из стоящих на улице столиков и в ожидании приемной дочери Дальмана взяла бутылку минеральной воды и сигареты. Она нечасто курила, но встреча с Ханной, как обычно, очень сильно подействовала на нее, и ей требовалось успокоить нервы.

Вторая половина дня у нее оставалась свободной, и до ужина с дочерью она собиралась прогуляться по магазинам.

Беата Мёрнер, высокая, одетая в простое черное хлопчатобумажное платье, села напротив Карин и посмотрела на нее настороженно из-под челки. Для начала они заказали дежурное блюдо.

– Когда ты встречалась со своим приемным отцом в последний раз? – задала Карин первый вопрос.

– Год назад примерно.

– Какие между вами были отношения?

– Ну, я не знаю. Мы виделись редко и почти никогда наедине. Только в связи с каким-нибудь праздничным мероприятием.

– Вот как?

Беата вздохнула и смахнула челку со лба.

– У нас были очень хорошие отношения, пока я росла, и мне казалось, что мы очень близки. Я никогда не знала своего биологического отца, поэтому Хенрик действительно стал родным для меня. Он всегда стоял за меня горой, и я лучше ладила с ним, чем с мамой. Могу я взять одну? – спросила она, взглянув на пачку сигарет.

– Конечно, – ответила Карин и придвинула к ней пепельницу.

Она подождала, пока Беата закурила и выпустила струю дыма.

– Потом они развелись, и я осталась жить у мамы. Однако мои отношения с Хенриком претерпели серьезные изменения. У него появилась новая жена, и он обзавелся новым ребенком. Как будто поменял нас на них.

Она замолчала.

«Здесь все не так просто», – подумала Карин. Она поняла это по взгляду Беаты.

– Какие произошли перемены в отношениях между тобой и Хенриком? – спросила она осторожно.

– Они умерли. У него никогда не находилось времени на встречи, он не стремился общаться со мной. Занимался только своими родными детьми, зачем ему нужна была я?

– А как восприняла развод твоя мама?

– Ну… Раньше она не позволяла себе ничего лишнего, и в доме действовали достаточно жесткие правила относительно того, что можно, а чего нельзя делать. Потом, когда он ушел, ее словно подменили. Она стала пить чуть ли не постоянно, случались даже дни, когда ей было наплевать на моих младших сестер, и она перекладывала всю ответственность за них на меня. Мне приходилось бегать по магазинам, готовить еду и читать им сказки на ночь. Все понимали, что Хенрик сбежал, потому что встретил Аманду, даже если он сам отказывался это признать. Для мамы произошедшее стало ударом, она преуспела в поисках утешения, если можно так сказать…

Им принесли их заказы, и некоторое время они ели молча. Карин размышляла над рассказанным Беатой. Поступок Хенрика явно стал тяжелым ударом и для нее тоже. Могли эти новые обстоятельства иметь какое-то отношение к преступлению? Все касавшееся жизни Хенрика Дальмана представляло интерес, и сейчас ей стало крайне любопытно, что дал допрос матери Беаты, Регины Мёрнер. Следует поговорить с Андерсом сразу же после обеда, решила она.

Сидевшая напротив нее за столом молодая женщина с равнодушной миной жевала салат, мысли ее витали где-то в другом месте.

– Как все это на тебя подействовало? – в конце концов спросила Карин. – Развод и случившееся потом?

– Я перебралась сюда. Не могла больше оставаться с мамой, устала от ответственности. Сейчас я могу заниматься собой и собственной жизнью. Меня больше не заботит ничто, происходящее с ней. Беспокоюсь только о младших сестрах, но у них в любом случае есть бабушка и дедушка.

– А смерть Хенрика? Какие чувства она вызвала у тебя?

– По-моему, я еще не поняла до конца. Мне грустно, и одновременно я злюсь. Так никогда и не получу объяснения, почему он наплевал на меня.

Беата Мёрнер долго смотрела на Карин, но больше ничего не сказала.

Дом находился почти посередине площади Стура, в самом центре Висбю. Руководитель проекта Альмедальской библиотеки жил на самом верху, и в доме не было лифта. Кнутас, пыхтя, поднялся по узкой каменной лестнице на верхний этаж средневекового здания. Там находилась только одна квартира, и на ее латунной табличке красовалось имя «Урбан Эк». Он жил один и, несмотря на свои сорок четыре года, не имел ни жены, ни детей. Из разговоров с сотрудниками библиотеки и товарищами по работе Хенрика Дальмана выходило, что Урбан Эк был открытым и общительным человеком, а также имел безукоризненную репутацию, но никогда не говорил о личной жизни. На его странице в Фейсбуке отсутствовали какие-либо данные на сей счет. Он выкладывал там только собственные фотографии, изображения еды, которую он ел, и мероприятий, где принимал участие. Однако ничего личного.

Когда Кнутас ранее позвонил ему, он утверждал, что сильно простужен и не хотел бы никого заразить. Кнутас настоял на допросе, но сказал, что это можно сделать дома, поэтому Урбану Эку не осталось ничего иного, как согласиться.

Поднявшись на самый верх, Кнутас сначала восстановил дыхание и только потом позвонил в дверь. Урбан Эк открыл после третьего звонка. Высокий худой человек с зачесанными назад волосами и легким беспокойством во взгляде. От него исходил слабый запах сигаретного дыма, он был одет в коричневые брюки, черную футболку и пестрые носки. Он протянул вперед руку и поздоровался.

– Привет, входи.

– Спасибо.

Кнутас повесил пиджак в прихожей, ему стало жарко после вынужденной прогулки по лестнице. Урбан Эк проводил его в гостиную, где напротив друг друга стояли два черных дивана, разделенные стеклянным столиком дымчатого цвета. Потолок был низким, с толстыми балками, окна с глубокими нишами смотрели на площадь Стура. Белые стены украшали черно-белые фотографии саванны с львами, зебрами и слонами, а также африканские маски и длинный меч. В нишах стояли экзотические безделушки: вычурные фигурки Будды, обелиски различной высоты и статуэтки женщин в разных позах.

Они сели каждый на свой диван. На столике стояли кувшин с холодной водой и два стакана, классическая алюминиевая кофеварка и две элегантные кофейные чашки с надписью «Лавазза».

– Я сожалею, что приходится беспокоить тебя, когда ты простужен, но это необходимо, – начал Кнутас, пусть он и не заметил у человека, сидевшего напротив него, ни малейших признаков болезни.

– Ничего страшного, я чувствую себя лучше. Завтра выхожу на работу. Не желаешь? – Урбан Эк жестом показал в сторону кофеварки.

– Да, спасибо, – сказал Кнутас и включил диктофон, который принес с собой. – Ты не мог бы рассказать о своих отношениях с Хенриком Дальманом?

– Мы общались по работе. Случившееся просто ужасно.

Урбан Эк покачал головой, наливая им обоим кофе и воду.

– Поэтому ты дома? Из-за смерти Хенрика?

Кнутас спросил это спонтанно, не задумываясь.

Урбан вздрогнул.

– Конечно, я шокирован, как и все другие, но действительно простудился, – сказал он с нотками раздражения в голосе.

Он опустил свою чашку с кофе на стол. Его рука слегка дрожала. Как бы в попытке подчеркнуть свои слова, он взял бумажную салфетку из декоративного держателя из бетона, стоявшего тут же на столе. Кнутас догадался, что это была работа Хенрика Дальмана. Урбан громко высморкался. Своим вопросом Кнутас слегка настроил собеседник против себя, но это его нисколько не беспокоило.

– Как много вы общались?

– Мы вместе работали над проектом, который Хенрик делал для библиотеки, – сказал Урбан с ударением на слове «работали». – Поэтому совершенно естественно встречались. Мы обедали вместе и ходили в один и тот же тренажерный зал.

– В какой?

– Тренажерный зал Висбю, на Южной дороге. Он открыт круглосуточно, поэтому хорошо подходит нам, тем, у кого ненормированный рабочий день.

– Ты не замечал ничего необычного с Хенриком в последнее время? Он не рассказывал тебе ни о каком новом человеке, с которым встречался, например?

– Нет, ничего подобного. Я не заметил никаких изменений в нем.

– Ничего странного в его поведении? Он не выглядел обеспокоенным каким-то образом?

– Нет, был таким, как обычно.

Урбан Эк говорил уверенно, и в его тоне снова явно слышалось раздражение. Он наклонился вперед и опустошил свою маленькую чашку.

Его взгляд обеспокоенно блуждал по комнате, словно он искал, куда бы сбежать. Кнутас решил зайти с другой стороны.

– Ты живешь один?

– Да?

– У тебя есть женщина?

– Нет, я, как говорят, старый холостяк. – Он сделал ударение на последнем слове и иронически приподнял брови. – У меня нет детей, и я никогда не был женат.

– И почему так вышло?

– А какое это имеет отношение к делу? Меня подозревают в убийстве Хенрика Дальмана?

– Успокойся, – сказал Кнутас. – Я не это имел в виду. Но при мысли о том, в каком виде нашли Хенрика, нам приходится задавать такие вопросы всем, кого мы допрашиваем. Ты гомосексуалист?

– При чем здесь, черт возьми, моя сексуальная ориентация? Нет, я не гомосексуалист. Мне нравятся женщины. И чтобы понять это, тебе достаточно посмотреть вокруг. Почему, как ты думаешь, в моей квартире столько изображений их грудей?

Урбан Эк вскочил с дивана и со злостью показал на статуэтку, стоявшую на подоконнике.

Кнутас примиряюще вскинул руки.

– О’кей, о’кей. Это не имеет значения, нам ни к чему все подробности. Одно только могу сказать: пока убийца не пойман, все в близком окружении Хенрика Дальмана рассматриваются как подозреваемые.

Урбан Эк, казалось, успокоился и снова сел на диван. Он с неприкрытым раздражением посмотрел на Кнутаса, но ничего не сказал.

– Когда ты встречался с Хенриком в последний раз?

– Это было, вероятно, в пятницу после обеда.

– Вероятно?

– Да, это точно тогда и было. Мы встретились за пивом в Багериете и поговорили о скульптуре, которую он делал.

– Как он выглядел?

– Как обычно. Немного нервничал, пожалуй. Проект шел с задержкой, и он знал, что ему придется напряженно работать летом.

– Вы говорили о других вещах?

Одна бровь Урбана Эка едва незаметно дернулась.

– Нет, насколько мне помнится.

Внезапно из соседней комнаты послышался грохот.

– У тебя есть кошка? – спросил Кнутас.

Прежде чем Урбан Эк успел ответить, открылась дверь, которая явно вела в спальню, и молодой мужчина с голым торсом и всклоченными волосами высунул наружу голову.

– Извини, Уббе, я не мог больше терпеть. Мне надо в туалет.

Он торопливо прошел мимо обоих мужчин.

Кнутас вопросительно посмотрел на хозяина дома, сидевшего напротив него.

Попрощавшись с Беатой Мёрнер и прогуливаясь по переулкам Старого города, Карин позвонила Андерсу. Стоило ей услышать его спокойный, мягкий голос, сразу потеплело на душе. Она коротко рассказала о встрече с приемной дочерью жертвы убийства.

– Хорошо, – выслушав, сказал он. – Мы допросили ее мать. Это оказалось не самым простым делом, но она не сообщила ничего особенного.

– Похоже, мамаша вполне соответствует тому описанию, которое дала Беата, – заметила Карин. – Ты не представляешь, как красиво сейчас в Стокгольме, – продолжила она. – Я прошлась по Старому городу и теперь направляюсь в сторону Сёдера. Помнишь, как мы бродили здесь в последний раз?

– Да, конечно, – рассмеялся он. – Тогда мы напоминали влюбленных юнцов.

– А мы ведь по-прежнему такие? – пошутила Карин немного неуверенно. – По крайней мере, влюбленные.

Она шла по набережной Шеппсбрун, откуда курсирующие на внутренних линиях белые суденышки отправлялись в сторону моря, а паромы постоянно забирали множество стокгольмцев и гостей столицы, чтобы доставить их в Юргорден, а потом вернуть в Шлюссен. Отсюда открывался замечательный вид на холмы Сёдера и величественную церковь Святой Катарины. Она собиралась прогулять до дома Ханны и по пути заглянуть в магазины, прежде чем придет время отправляться в вегетарианский ресторан.

– Кстати, вот еще что, – продолжил Кнутас. – Ранее нам удалось установить, что Хенрик Дальман являлся членом клуба любителей жесткого секса, который находится в Сёдермальме, а сейчас выяснилось, что он посещал его всего за неделю до убийства. Он ведь мог встретить своего убийцу там.

– Как называется клуб?

– Amour, он расположен на Санкт-Польсгатан. Мы подумали, что, поскольку ты все равно сейчас в Стокгольме, сможешь зайти туда и поговорить с владельцами, попытаться выяснить подробности. Конечно, стокгольмские коллеги в состоянии помочь нам, но я предпочел бы, чтобы это сделала ты.

Карин как раз дошла до фруктово-овощного рынка, разместившегося на площади Рюссгорден перед Городским музеем Стокгольма. Она остановилась у длинных рядов коробочек со свежесобранной шведской клубникой, привезенной к празднику, и у нее возникло непреодолимое желание потянуться к одной из них. Стоявший за прилавком юнец, словно почувствовав, на какую именно коробку она положила глаз, поднял ее и передал ей, жестами показывая, что она может попробовать. Карин с удовольствием сунула сочную ягоду в рот. Она имела замечательный вкус. Шведская клубника, пожалуй, была самой сладкой в мире.

– И как, по-твоему, мне следует проводить рекогносцировку? – спросила она, продолжая жевать, и, не удержавшись, хихикнула. – В крайне фривольном наряде и с собачьим ошейником?

– Черт с ним с ошейником, но пообещай забрать наряд домой, чтобы я смог его увидеть, – пошутил Кнутас. – Если говорить серьезно, они открыты с девяти вечера, и Кильгорд уведомил владельцев, что ты можешь позвонить. Их зовут Стефани и Джордж, однако они предупредили, что у них найдется для тебя время не раньше одиннадцати вечера.

– Боже, неужели мне придется бодрствовать так долго? – спросила Карин и зевнула, тем самым подчеркнув свои слова. Ей сегодня пришлось встать в пять часов, чтобы успеть на первый самолет в Стокгольм. – К тому же завтра Янова ночь, – продолжила она. – Мы ведь собирались поехать на природу.

– Ты можешь прилететь утренним рейсом.

– Мне надо еще зайти домой и переодется, прежде чем мы отправимся в дорогу, – заныла Карин. – Покормить Винцента.

– Ты успеешь. Я с нетерпением жду рассказа о том, как все прошло в клубе. Ты должна позвонить мне, когда там закончишь, даже если будет очень поздно.

– Отлично, у меня наверняка возникнет такое желание… И мы ведь увидимся завтра. – Голос Карин изменился, как всегда происходило, когда они переходили на личные темы. Он становился мягче, более интимным. – Как у тебя дела? – спросила она.

– Ну… – ответил Кнутас, помедлив. – Все нормально.

– Ты скучаешь по мне?

– Конечно.

– Здорово, что мы проведем Янову ночь вместе. Я постараюсь прилететь пораньше. Заскочу домой, переоденусь, покормлю Винцента. Из аэропорта возьму такси, а ты сможешь забрать меня из дома. Купи все необходимое и заезжай за мной в двенадцать. Сможешь?

– Естественно. Все сделаю.

– И мы проведем на природе целый день?

– Конечно.

Карин поняла по голосу Кнутаса, что он чем-то озабочен.

– Ты не хочешь праздновать со мной Янов день?

– Само собой, хочу.

Сейчас она уловила в его тоне намек на раздражение. Последовала короткая пауза.

– Будет интересно услышать все, что тебе удастся узнать, – произнес он несколько мягче. – И наверное, тебя порадовала встреча с Ханной?

– Да, конечно. У нее масса новых планов, как обычно. Мы собираемся поужинать сегодня вместе с Габриэлой, а после этого я пойду в клуб.

Они закончили разговор, и Карин почувствовала, как у нее повлажнели глаза. Ей очень хотелось, чтобы все получилось хорошо. Не выбирая пути, она шла в сторону холмов Сёдера, чувствуя странную пустоту в душе. Маневрируя между спешившими куда-то людьми, она двигалась вверх по склону в направлении оживленной Хорнсгатан. Мимо проплывали окрашенные в мягкие цвета фасады домов, светофоры, которые постоянно переключались на красный, мелькали прохожие, быстрым шагом и с решительным видом торопившиеся каждый к своей цели, с пыхтением пробирались среди машин автобусы, магазины мерцали неоновыми вывесками. Город жил своей жизнью. Голос Андерса казался таким близким, успокаивающим. Но что-то случилось в последнее время. Он выглядел потерянным. Постоянно размышлял о чем-то. Карин стало интересно, в чем дело, и беспокойство зашевелилось у нее в груди.

«Это не должно быть что-то плохое, – подумала она. – Не должно».

Прошлое

– Отпусти меня.

До сих пор ей удавалось сохранять спокойствие. Но сейчас ее крепко взяли за руку, и паника распространилась по всему телу. Темно-серый пол, бежевое ковровое покрытие на нем, светло-серая дверь, запах моющего средства, заставляющая потеть жара – все это вызывало у нее тошноту, и ей очень хотелось побыстрее убраться отсюда. Но женщина в форме словно клещами вцепилась в нее. Пожалуй, крепче, чем требовалось.

Сесилия пыталась высвободиться, но тщетно.

– Ты должна успокоиться.

– Нет, – запротестовала она. – Мне надо на самолет, на Готланд.

Женщина покачала головой.

– Ты не полетишь на Готланд сегодня, – сказала она.

Сесилия сделала новую попытку вырваться, но в результате появился только еще один полицейский, и теперь они держали ее вдвоем. Она пыталась взять себя в руки, но желание освободиться было слишком велико. Однако они оказались сильнее.

– Будет только хуже, если ты не прекратишь сопротивляться, – прошипел второй полицейский. – Лучше всего для тебя сейчас успокоиться и делать, как мы говорим.

Они вели ее по коридорам наружу, к ожидавшему спецтранспорту. Это был темно-синий минивен с отодвигавшейся в сторону дверью. Первый полицейский шагнул внутрь, не отпуская ее руку. Тонированное стекло и решетка отделяли водителя от пассажиров на заднем сиденье. Сесилия залезла внутрь. Второй полицейский последовал за ней. Сейчас она сидела между двумя стражами порядка. Мотор взревел.

Они выехали на улицу с парковки, Сесилия видела город сквозь окно машины, хотя оно тоже было тонированное.

– Куда мы едем?

– Тебя пока поместят в закрытый детский дом, – ответил один из полицейских. – Потом будут обследовать в течение нескольких недель, прежде чем определятся с твоей дальнейшей судьбой.

Сесилия больше ничего не спросила. Не могла уже и смотреть наружу сквозь стекло. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Когда ей удастся вернуться домой на Готланд? Она попыталась сосредоточиться на дыхании, подумать о чем-нибудь хорошем, но видела перед собой только опухшее лицо Анки. Ее наполненные ненавистью глаза.

Она, скорее всего, задремала, поскольку автомобиль внезапно остановился и дверь открылась. Полицейские помогли ей выбраться на покрытую гравием площадку перед низким зданием из грязно-желтого кирпича с невысокой живой изгородью вокруг. Несколько других зданий возвышались по соседству, и она заметила двух девочек своего возраста, стоявших немного в стороне. Они прекратили болтать между собой и с любопытством смотрели на новенькую. Одна из них курила. Перед зданием стоял «вольво». В саду работал одетый в синее мужчина, он копал землю и грузил ее в большую тачку. Всю территорию вокруг домов окружал железный забор. Все это напоминало школу или лечебное заведение.

Пожилая женщина подошла к ним. У нее было морщинистое лицо и подернутые сединой темные волосы. Она обменялась несколькими словами с полицейскими.

– Добро пожаловать, – сказала она Сесилии без особой радости в голосе и предложила пройти внутрь.

Широкая лестница вела к входу. Женщина представилась как Марита Гуннебу и объяснила, что она заведующая.

Они вошли в казенно меблированный вестибюль с вешалкой и прямоугольным зеркалом справа на оклеенной серо-зелеными обоями стене. Пол был покрыт темно-зеленым линолеумом. Рядом с дверью, за которой, судя по значку на ней, находился туалет, висела заключенная в раму афиша какого-то старого фильма сороковых годов. На ней на фоне ночного звездного неба мужчина в шляпе обнимал женщину с томно прикрытыми глазами, прижимавшуюся к его груди. Прямо впереди находилась кухня. В воздухе витал запах жареного мяса. Приближалось время обеда. Две женщины стояли перед кухонной мойкой, до Сесилии долетали отдельные слова их разговора.

– Ты должна пойти в свою комнату, – сказала Марита. – Она слева.

Сесилии не оставалось ничего иного, как последовать за ней.

Они остановились перед деревянной дверью, и Марита достала из кармана большую связку ключей. Принялась искать среди них нужный, и Сесилию снова охватила паника. Она до сих пор еще по-настоящему не поняла, что отныне ее свобода будет серьезно ограничена, но осознала это со всей очевидностью, когда Марита вставила ключ в дверь. Ее можно было отпереть только снаружи, а значит, сама она при желании не могла выйти.

– Пока ты побудешь здесь.

Маленькое окно в продолговатом помещении. Кровать из лакированной сосны, тумбочка рядом с ней, полка с несколькими еженедельными журналами. Имелся также тесный шкаф для одежды, а на полу лежал потертый тряпичный половик. Кто-то написал свое имя на прикроватной лампе, эти каракули явно пытались смыть, но безуспешно.

Как долго ей придется оставаться здесь?

– Обед будет в двенадцать, а ужин в шесть. Вечером, после восьми, если захочешь, еще можно перекусить бутербродами с чаем.

– А моя сумка? – промямлила она.

– Нам надо проверить твои вещи. Потом ты ее получишь. – Заведующая слегка погладила ее по плечу. – Сейчас я покину тебя на время. Здесь есть тревожная кнопка на тот случай, если тебе что-то понадобится. Но ее надо использовать только в случае необходимости. Сегодня еду тебе принесут в комнату. Работающих здесь женщин зовут Тина и Кики.

Дверь закрылась, и Сесилия услышала, как ключ повернулся в замке. Она села на жесткую узкую кровать. Покрывало было из грубой ткани, неприятного голубого цвета. Она сняла его. Имелась только одна подушка, плоская и своим видом явно не обещавшая хороших сновидений, пододеяльник был белый и застиранный. Она растянулась на кровати во весь рост и разглядывала ночник над своей головой. «Да пошла ты, Марита», – написал кто-то черным рядом с лампой накаливания. «Марита – чертова шлюха», – гласила другая надпись. Она увидела телефонный номер и несколько отдельно нацарапанных ругательств. Кто жил здесь до нее?

Мама находилась на пути к ней.

Это утешало и одновременно было совершенно отвратительно.

Она продолжала рассматривать чужие каракули.

Время остановилось.

Погода стояла теплая, и сумерки начали опускаться на Стокгольм. Рестораны и бары под открытым небом едва вмещали всех желающих насладиться летним вечером. В Сёдермальме кипела жизнь. Карин шла, не спуская глаз с навигатора мобильника и сжимая листок с нацарапанным на нем адресом в другой руке. Ей не хотелось ни у кого спрашивать дорогу. Наконец она повернула на небольшую улочку, где, к ее удивлению, не оказалось ни души, и после недолгих блужданий нашла искомое.

При первом взгляде на построенный не менее сотни лет назад дом она решила, что техника ее подвела. Однако, оглядевшись, поняла, что за черной стальной дверью скрывалось нужное ей заведение. Справа от входа виднелся не бросавшийся в глаза звонок. Она не обнаружила никакой таблички с названием, но выгравированный на квадратной медной пластинке символ в виде пронзенного стрелой сердца устранил ее последние сомнения.

Карин позвонила.

Дверь почти тут же открыл высокий мужчина лет сорока. На нем была обтягивающая тело черная футболка с короткими рукавами, едва прикрывавшая хорошо тренированные бицепсы, и Карин невольно залюбовалась проступавшей под темной кожей мускулатурой. На его лице она не заметила никаких эмоций, когда встретилась с ним взглядом.

– Привет, – сказала она, не сводя с него глаз.

– Привет, – ответил он. – Членский билет и удостоверение личности, пожалуйста.

– Я полицейский, и у меня назначена встреча с владельцами, – пояснила Карин.

Он удивленно приподнял брови и вытащил мобильник из кармана джинсов.

– И как тебя зовут?

Она представилась, и сразу после этого он убрал телефон.

– Мне по-прежнему надо увидеть твои документы.

Карин покопалась в сумочке и достала свое полицейское удостоверение. Он взял его из ее рук и рассматривал долго и тщательно, время от времени переводя взгляд на ее лицо. В конце концов увиденное, похоже, удовлетворило его.

– Добро пожаловать, – сказал он и пропустил Карин внутрь.

Дверь закрылась у нее за спиной. И казалось, она сразу попала совсем в другой мир. Такому впечатлению отчасти способствовало приглушенное освещение в красных и лиловых тонах. Из невидимого динамика тихо лились звуки одного из модных шлягеров, красный ковер поглощал шум ее шагов. Вдоль одетых в красный бархат стен висели черные канделябры, в которых горели свечи. А потолок украшали хрустальные люстры с черными кристаллами.

Перед входом во внутренние помещения находилась черная полированная стойка. Стоявшая за ней женщина была одета в туго затянутый корсет, доходившие до локтей атласные перчатки и маленькую шляпку с вуалью, спадающей на лицо. Броский макияж подчеркивал линии ее глаз, и благодаря им, а также накладным ресницам и обрамлявшим лицо платиново-белым волосам она выглядела как кинозвезда, правда, не самой первой свежести. В отличие от охранника у дверей она широко улыбнулась Карин накрашенными в красный цвет губами.

– Добрый вечер, – произнесла она радостно. – Добро пожаловать в клуб Amour! Ты в первый раз здесь? По-моему, я никогда не видела тебя раньше.

– Все правильно, – подтвердила Карин.

– Тогда ты, пожалуй, читала на нашей домашней странице, как все происходит? И знаешь наши правила?

Клуб Amour имел строгий дресс-код для своих гостей. Туда можно было попасть только в латексе, коже, нижнем белье или голым. Свой обычный наряд гостям требовалось оставлять в шкафчике в раздевалке. Камеры и мобильные телефоны строго запрещались. Карин никогда не призналась бы в этом, но сейчас она ощущала скорее любопытство, чем страх. Она, Карин Якобссон? Любопытство в отношении клуба, где незнакомые люди занимались друг с другом сексом в извращенных формах? Ничто в жизни Карин никогда не указывало на наличие у нее подобного интереса. Она скорее считала себя пуританкой в сексе.

– Мобильный телефон я положу в пластиковый пакет, – сказала женщина. – Ты также оставишь у меня свою сумку. Пожалуйста, вот твой поднос. И здесь ты получишь ключ от шкафчика. Полотенце входит в комплект. Ты оставишь его в корзине для белья в раздевалке, прежде чем уйдешь. – Она подмигнула Карин и, прежде чем та успела назвать цель своего визита, продолжила: – Можно принять душ после всего. Или ты предпочитаешь джакузи? В таком случае я хотела бы получить пятьсот крон. Фуршет и вся выпивка входит в стоимость. На выбор имеются вино, пиво и прохладительные напитки. Если возникнут какие-то вопросы, ты всегда можешь подойти ко мне, я буду здесь.

Карин наконец смогла вставить слово и объяснила, зачем пришла. Женщина в корсете выглядела растерянной. Карин попросили пройти в бар, находившийся в конце помещения, и подождать владельцев там. Она увидела мужчину и женщину, которые шли, взявшись за руки. Голый по пояс мужчина имел пирсинг на сосках, тогда как нижнюю часть его тела едва прикрывали трусы танга. Женщина же была одета в стринги и прозрачный бюстгальтер, ни в коей мере не скрывавший ее прелестей, и плюс к этому сапоги до колен на платформе.

Карин решила осмотреться немного. Судя по всему, ожидание владельцев могло затянуться. И она хотела с пользой потратить это время, попытавшись разобраться с царившей здесь атмосферой.

У нее возникло странное ощущение, когда она открыла обитую бархатом дверь и шагнула в комнату, напоминавшую школьную раздевалку. Ряды шкафчиков, стоявших вплотную друг к другу, зеркала, прикрепленный к стене фен и дальше целиком покрытая кафелем душевая на несколько человек.

Она прошла в сам клуб. Он уже начал заполняться гостями. Несколько пар выстроились в очередь перед стойкой на входе. По четвергам здесь явно проходила так называемая кинки-вечеринка, и гости с такого рода наклонностями считались особенно желанными. Согласно домашней странице заведения, на первом этаже находились бар и диваны, а на втором – так называемое чувственное пространство. Посередине танцзала стоял шест для стриптиза. А у барной стойки толпились гости всех мастей, в большинстве своем одетые в кожу и латекс с аксессуарами в виде цепей и кожаных ошейников с заклепками. Там были также латексные корсеты с молниями, чулки в сеточку, пояса с резинками, черные маски, а на мужчинах что-то вроде боди, представлявшем собой узкий кусок ткани, проходивший от промежности вверх к плечам. Наряд одной дамы состоял из красных латексных перчаток до локтей, лифа и колготок с просветом в районе лобка. Карин старалась не таращиться по сторонам. Ей на глаза попался совершенно голый мужчина, только в кожаных полусапожках и кожаном шлеме на голове. Он был пожилой, наверное, лет семидесяти, и она не без труда подавила желание опустить взгляд на его половые органы, свободно болтавшиеся между ног.

Некоторые гости начали танцевать. Одна женщина вертелась вокруг шеста. Здесь хватало и молодых, и далеко не юных представительниц прекрасного пола, а также мужчин самого разного телосложения. Карин заставляла взгляд скользить по обрамлявшим танцевальное пространство сводам и украшавшим стены зеркалам, лишь бы не видеть раскачивающиеся груди, трясущиеся ягодицы и бритые лобки. А если бы она еще осмелилась подняться вверх по лестнице…

– Могу я пригласить?

Старичок в полусапожках и шлеме внезапно появился перед ней и улыбнулся заискивающе.

Карин вздрогнула.

– Нет, спасибо, – промямлила она.

Он просто кивнул и повернулся на каблуках, не настаивая.

Боже, чем она занимается? От одной мысли танцевать с раздетым пенсионером у нее возникло страстное желание сбежать отсюда.

Лестницу на второй этаж украшали мигающие гирлянды. На стене по соседству с ней висело множество заключенных в рамки фотографий обнаженных людей с хлыстами и в наручниках, сидевших в клетках или связанных различным образом. Несколько красных неоновых сердец и ярко розовая стрела освещали путь. Неоновое слово Amour светилось на табличке в темноте. Невольно ей вспомнился «Туннель любви», старый добрый аттракцион в парке развлечений «Грёна Лунд». В отличие от него здесь был настоящий туннель любви. И тех, кто осмеливался подняться по этой лестнице, наверняка ждали самые невероятные впечатления.

Карин с облегчением перевела дух, увидев приближавшихся к бару Джорджа и Стефани. Их не составляло труда узнать по фотографиям с домашней страницы клуба. Стефани была изумительно красива и выглядела как звезда пародий со своими пышными формами, едва прикрытыми коротким кожаным платьем. Джордж же имел полностью покрытое татуировками тело, большую черную бороду и гладко выбритую голову. Его сильные руки украшали крупные драгоценности, а один глаз закрывала черная повязка. Карин сразу же стало интересно, действительно ли он частично потерял зрение или использовал ее как трюк для придания себе дополнительной привлекательности.

Они подошли и поздоровались, и Стефани предложила уединиться в их кабинете, который примыкал к раздевалке, и поговорить там. Она пошла впереди и показывала дорогу, в то время как Джордж обменялся фразами вежливости с Карин и спросил, понравился ли ей клуб.

– Я никогда не посещала подобных заведений, – призналась она. – Поэтому он произвел на меня своеобразное впечатление.

– Всегда интересно, когда кто-то из властных структур осмеливается выйти за пределы обычной для него обстановки, – сказала Стефани.

Кабинет представлял собой маленькую комнату с письменным столом, далеко не новым обтянутым гобеленом мягким гарнитуром и заваленной всевозможными газетами и книгами полкой. Джордж закрыл за ними дверь, и они расположились вокруг обшарпанного журнального столика. Стефани закурила сигарету и с наслаждением втянула дым.

– Как вам известно, я здесь, чтобы поговорить о Хенрике Дальмане, – начала Карин. – Насколько часто он посещал ваш клуб?

– Хенрик Дальман, да, – сказал Джордж. – Он приходил раз в месяц примерно…

– Один или с кем-то? – поинтересовалась Карин.

– Чаще всего один, насколько я помню.

– Но порой все-таки в чьей-то компании?

Джордж включил компьютер.

– Он оформил членство вместе с одной подругой, по-моему, Мелиндой Монсун.

– Странное имя, – заметила Карин. – Вам известно что-нибудь о ней? Кто она? Адрес? Номер телефона?

– Нет, в качестве основного члена числится Хенрик, поэтому у нас только его контактные данные.

– Вы не заметили, Хенрик не проявлял бисексуальных наклонностей?

Стефани и Джордж переглянулись.

– Трудно сказать, – ответила Стефани уклончиво. – Мы не изучаем сексуальных предпочтений наших гостей, а предоставляем их самим себе, занимаясь нашими делами.

– Когда он был здесь в последний раз? – спросила Карин.

Джордж сверился с компьютером. Ему понадобилось около минуты.

– Шестого июня, – сказал он. – В субботу, в наш национальный праздник.

«Это сходится с тем, что говорил Андерс, – подумала Карин. – За неделю до убийства».

– Он приходил один или с кем-то? – продолжила она.

Джордж почесал подбородок и, судя по его виду, задумался.

– Я не знаю, никто не зарегистрирован в качестве его спутника, но, если память меня не подводит, он проводил время с женщиной. Я также встречал ее здесь.

У Карин зачастил пульс.

– И как выглядела эта женщина?

Джордж почесал бороду.

– Высокого роста, длинные темные волосы, – сказал он. – Красная губная помада и черные как смоль глаза.

– Ты уверен? – поинтересовалась Карин.

Он кивнул:

– На сто процентов.

Норста-Аурер находился на самой северной оконечности острова Форё. Совершенно пустынный широкий песчаный пляж, протянувшийся на много километров от мыса Шерс, где гнездились тысячи морских птиц, до маяка Форё. Песок здесь был светлый и мелкий, и море раскинулось перед ними, насколько охватывал взгляд. Горизонт дугой тянулся далеко впереди, вода сверкала на солнце, и ни единого суденышка не наблюдалось вокруг. Здесь не было также никаких строений в полном смысле этого слова, за исключением нескольких домов в самом начале пляжа. Ни один человек не попал в поле их зрения в это прекрасное утро в канун Янова дня, и Юхану с Эммой казалось, что берег принадлежал только им двоим. Если бы не кривые сосны и заросли можжевельника наверху на лесной опушке, вполне могло создаться впечатление, что они находились на Бали или на каком-нибудь другом экзотическом острове в южных морях.

Они начали день с утренней прогулки по пляжу. Дети остались с бабушкой и дедушкой в доме за каменной стеной у самой его кромки. Им нравилось находиться там, и, кроме того, они с увлечением погрузились в изготовления венков для вечернего праздника. Довольные, что им на время удалось остаться наедине, Юхан и Эмма не спеша шли по песку, поглядывая в сторону моря. Они наслаждались спокойствием и одиночеством, прежде чем окажутся вовлеченными в праздничную кутерьму.

– Помнишь, как мы видели здесь тюленя? – спросила Эмма мужа.

– Конечно, как можно забыть такое? Это было совершенно невероятно, он совсем один лежал на берегу и отдыхал. Среди лета. Мы же сначала приняли его за большой серый камень.

– Пока он не пошевелился, – рассмеялась Эмма.

Она поцеловала мужа, и локон ее бежевых волос приятно шекотнул щеку Юхана. А потом Эмма долго не сводила с его лица темных сияющих глаз. Ее наряд составляли хлопчатобумажная юбка до колен, майка и тонкая шерстяная кофта. Было еще немного прохладно в столь раннюю пору. Настоящая летняя жара пока не наступила. Однако солнце светило ярко, а поскольку небо не пугало обилием облаков, создавалось впечатление, что в этом году в виде исключения жителям Готланда не придется мокнуть под дождем в канун Янова дня. Похоже, к тому все и шло, и ближе к вечеру должны были начаться праздничные мероприятия на пляже Экевикен с подъемом «майского» шеста, музыкой, танцами и играми на свежем воздухе.

«Если тебе не удалось попрыгать по-лягушачьи, считай, праздник не удался. Нет ведь никакого другого шведского торжества, столь глубоко укоренившегося в шведской душе, – подумал Юхан. – Хотя это, пожалуй, можно сказать и о кануне Рождества».

Сам же он немного волновался в ожидании вечера: его не вдохновляла необходимость следовать определенному шаблону. Делать одно и то же в ожидаемом порядке, нарушение которого обычно никому не сходило с рук. Только традиционная еда могла находиться на столе, и ее разрешалось есть лишь в строго установленной очередности. И еще требовалось пить шнапс в большом количестве. А в качестве предлога для обильного возлияния пелись песни, как бы специально сочиненные для такого случая. По одной застольной для каждой рюмки. И вовсе не потому, что все помнили тексты, ведь половина присутствующих просто открывала рот, опустив голову и не смотря на других. Юхану стало интересно, что люди из других культур думали о шведах, становясь свидетелями подобных празднеств.

«Наверное, они считают нас сумасшедшими», – решил он и сжал руку Эммы.

И вместе с тем он признавался себе, что, как ни говори, было прекрасно порой пообщаться с родней и друзьями и подумать о чем-то ином, помимо работы. Ему и Пие пришлось немало потрудиться по последнему убийству, расследование которого обещало быть довольно сложным. У них уже хватало отдельных кусочков мозаики, но им не удавалось каким-то разумным образом сложить их вместе. Нет, перед ними, конечно, не стояла задача найти убийцу, но, как журналисту, освещающему столь серьезное событие, ему следовало иметь свой взгляд на вещи.

Они продолжали идти вдоль берега, становившегося все шире и шире по мере продвижения вперед. Юхан размышлял о первом убийстве, которым ему пришлось заниматься, когда он стал новым репортером редакции Готланда. Тогда маньяк свирепствовал на острове и за одно лето лишил жизни нескольких женщин. В тот раз Эмма, являвшаяся одноклассницей и преступника, и жертв, оказалась в смертельной опасности. Тогда убийца преследовал ее как раз на этом пляже, именно там, где они прогуливались сейчас.

– Мне вспомнился случай с твоими одноклассниками, – сказал он.

– Уф, да, – ответила Эмма и покачала головой. – Я думаю о нем всегда, когда мы находимся здесь. Каждый раз вспоминаю, хотя бы мимолетно.

Он остановился и привлек ее к себе. Погладил по волосам и обнял нежно. Поцеловал в мягкие губы.

– Все могло в тот раз закончиться по-настоящему плохо, – сказал он. – Благодаря Богу я успел вовремя.

– Да, действительно, – согласилась Эмма и прижалась к нему.

– А теперь убийца бродит по Готланду снова, – продолжил он и вздохнул.

– Выбрось эти мысли из головы, – взмолилась Эмма. – Нам ведь предстоит праздновать Янов день. Но сначала мы должны искупаться!

– Ты с ума сошла, – запротестовал Юхан.

Прежде чем он успел сказать что-то еще, Эмма высвободилась из его объятий, поспешила к воде и на ходу сбросила кофту, стащила через голову майку и выскочила из юбки. Юхан наблюдал за ней, в то время как она расстегнула бюстгальтер и сняла с себя трусы. Потом она с криками побежала к морю.

– Давай! – подзадоривала она его. – Это же так чудесно.

Юхан понял, что у него не остается выбора. Он быстро скинул одежду, швырнул ее на песок и последовал за женой. Догнал Эмму, и они, держась за руки, побежали дальше навстречу солнцу, навстречу горизонту, прямо в холодную как лед и кристально чистую воду, и от контакта с ней у них сразу же онемели ноги и чуть не остановились сердца.

Празднование Янова дня в парке «Хогельбю» в Тумбе идет полным ходом, и музыканты снова и снова заставляют публику пускаться в пляс, зажигая песнями, непрерывным потоком летящими из больших колонок, установленных под огромным тентом, растянутым на случай дождя над всем пространством, где проходит мероприятие.

Парк заполнен по-летнему одетой публикой, головы многих женщин украшают венки, царит приподнятое настроение. Уже хватает пьяных, хотя время только приближается к восьми. Здесь и там видны компании подростков, которые пьют пиво из банок и периодически, стараясь не привлекать к себе внимания, запускают руки в пластиковые пакеты, где, надо полагать, находится крепкий алкоголь. Влюбленные парочки ходят держась за руки. Одинокие мужчины с взглядами охотников крутятся около женщин среднего возраста в развевающихся на ветру юбках и с бокалами с вином в руках. Парк утопает в цветах, и благодаря замыкающему аллею красивому дворцу вся территория выглядит романтично. Немного в стороне находится озеро Аспен, окруженное зарослями тростника и раскидистыми дубами.

Дальше проходит автострада Е4, но из-за царящего вокруг шума звуки машин с нее не долетают сюда.

Я здесь одна, хотя и начинается Янова ночь. Моей подруге пришлось снова дежурить сегодня вечером, и это просто замечательно меня устраивает. Как приятно находиться сейчас вдалеке от Готланда, и, судя по газетам, полиция не знает, куда ей идти. Здесь я чувствую себя в безопасности благодаря расстоянию между мной и расследованием преступления. Как будто они не смогут добраться до меня, пока я на материке. При этом я слишком измучена беспокойством, мне хочется нанести удар снова.

Поскольку подруга рано ушла из квартиры, я смогла в тишине и покое заняться перевоплощением. Здесь нет опасности быть узнанной и, пожалуй, я не привлекаю так много внимания, как на маленьком Готланде.

Я перемещаюсь ближе к танцплощадке. Первым меня приглашает мужчина лет сорока с седыми волосами в темной бороде и дружелюбными карими глазами. Он настолько глубоко расстегнул белую рубашку с короткими рукавами, что я вижу растительность у него на груди. В какой-то момент у меня возникает желание обнять его. Он напоминает того, кого я любила. Но это просто мгновение, осколок прошлого. В моей душе нет места для слабости. Тоска сменилась ненавистью. Нет, я не могу танцевать с ним. Он слишком харизматичный и, кроме того, по какой-то непонятной причине нравится мне.

Я вежливо отказываю ему и смешиваюсь с толпой. Брожу бесцельно вокруг, почему-то нервничаю, потом немного в стороне вижу кафетерий. Разноцветные фонарики висят над деревянной барной стойкой. На полке за спинами уставших барменов выстроились длинными рядами бутылки. Идеально. Мне надо купить выпивку и подумать. Пожалуй, это все равно не мой вечер. Опять же здесь слишком шумно.

– Привет.

Мужчина, который внезапно обращается ко мне, появился неизвестно откуда и улыбается угодливо. Он всего на несколько сантиметров выше меня и одет в голубую рубашку и хорошо отглаженные джинсы. Его светлые волосы уже заметно поредели на висках, но он загорелый и, судя по его виду, поддерживает себя в хорошей форме.

– Привет, – отвечаю я.

– Могу я угостить тебя выпивкой?

Его безымянный палец украшает обручальное кольцо. Оно ярко блестит, словно новое.

Я киваю с облегчением, с благодарностью за то, что хоть кто-то подошел и готов улучшить мне настроение.

– Да, спасибо.

Я получаю бокал красного вина, сам он пьет пиво. Он поднимает свою кружку в мою сторону, как только получает сдачу.

– Мне, пожалуй, надо представиться, – вспоминает он. – Магнус.

Мы обмениваемся рукопожатиями.

– Ты из этих краев?

– Да, – отвечаю я. – Из Скугоса.

Он одобрительно кивает.

– А я из Фарсты. Приятное местечко парк «Хогельбю». Ты часто приходишь сюда?

– Я здесь в первый раз.

Мы болтаем какое-то время, и я замечаю, что Магнус пьян. Несмотря на это, он приглашает меня, и мы танцуем несколько танцев. Он двигается на удивление проворно, и я едва успеваю за ним. Опять же туфли на высоких каблуках причиняют мне немало хлопот. Магнус болтает во время танца всякую ерунду по поводу музыки, настроения, признается, что я, на его взгляд, прекрасна. Слушаю вполуха. Мои мысли витают совсем в другом месте. Я смотрю на его шею. Кожа на ней загорелая и слегка морщинистая. Возбуждение постепенно охватывает меня. Я чувствую его близость, тепло его тела. Мой взгляд скользит в сторону барной стойки, где бармен любезно позволил мне оставить мою сумку. Самое время забрать ее.

Метеорологи предупреждали о низком давлении и большой вероятности дождя, но, когда Кнутас проснулся утром в канун праздника летнего солнцестояния, то есть в тот день в году, когда погода наиболее важна для шведов, на улице с безоблачного неба ярко светило солнце. А значит, имелись все шансы хорошо повеселиться и попировать на свежем воздухе.

Съев дома на лоджии завтрак, состоявший из свежей клубники с молоком, кофе и булки с сыром, он посадил в переноску котенка, упаковал продукты и прочие вещи и отнес все в машину, а потом забрал Карин, прилетевшую из Стокгольма тем же утром, и они поехали в его летний домик в Ликерсхамн.

Добравшись туда, Кнутас первым делом принял душ, потом стоял перед зеркалом, брызгал на лицо лосьоном после бритья, размышляя о том, что праздник наконец позволит ему хоть немного расслабиться и думать о чем-то ином, кроме убийства Хенрика Дальмана. После него не прошло еще и недели, и им пока не удалось поймать преступника. Полиция собрала массу свидетельских показаний, получила множество звонков от населения и результаты экспертиз, но создавалось ощущение, словно все они указывали в разных направлениях и пока ничем особо не помогли ни ему, ни остальному руководству следственной группы. Он даже начал сомневаться, действительно ли имело место убийство. Пожалуй, речь шла о зашедшей слишком далеко сексуальной игре, несчастном случае и ни о чем ином, а потом партнера Хенрика охватила паника, и он исчез. Хотя почему тогда ему или ей понадобилось вламываться в находившийся по соседству летний домик, чтобы привести себя в порядок? Это был только один из многочисленных вопросов, касавшихся данного расследования, вертевшихся в голове Кнутаса. Но сейчас он отбросил служебные проблемы в сторону. Янов день требовалось праздновать, не забивая мозги всякой ерундой, вроде отпечатков пальцев, методик допросов и возможных мотивов.

К тому моменту, когда он вышел из ванной, Карин уже успела переодеться. Она в голубом платье сидела на крыльце, освященная солнцем. Кнутас остановился у окна и какое-то время смотрел на нее, не привык видеть такой. В будни она почти всегда носила джинсы и кофту с капюшоном и с принтом на груди, словно подросток. Но сегодня даже немного подкрасила губы красной помадой, и ее прямые волосы локонами вились вокруг лица.

Неужели она уложила их ради него? Эта мысль растрогала его. Однако при виде ее доверчивого взгляда ему стало стыдно за то, что он оказался в постели с Лине.

Кнутас не понимал себя. Не мог объяснить, почему вдруг огонь страсти вспыхнул между ними с такой силой после нескольких десятилетий совместной жизни и даже развода? Он почувствовал, как у него покраснели щеки. Картинка обнаженного тела Лине в постели гостиничного номера всего днем ранее, когда она достигла оргазма, молнией вспыхнула в его глазах. Ему стало не по себе. Он собирался праздновать Янов день с Карин и одновременно позволил себе близость с бывшей женой. Нельзя было молчать. Карин должна все узнать. Раскаяние овладело им. Ему следовало поговорить с ней. Рано или поздно. Он попытался избавиться от тяжелых мыслей и вышел на крыльцо. Обнял Карин чересчур сильно и взял ее за руку, как бы в попытке успокоить свою совесть.

Они прогулялись до места, где обычно проводился праздник, любуясь красивыми видами Ликерсхамна и его окрестностей. Переливавшимся всеми цветами в лучах солнечного света морем, чьи волны ритмично накатывали на каменистый берег, величественным столбом Девственница, самым большим на Готланде, поднимавшимся к небу вместе с другими обветренными бело-серыми каменными образованиями. Чуть дальше раскинулась идиллическая рыбацкая деревушка с пришвартованными у мостков лодками и выстроившимися в ряд, осевшими от времени красными рыбацкими сараями, имевшими собственную историю. На их долю выпало немало неистовых осенних штормом, лютых зимних холодов и всевозможных перипетий более теплой части года.

На газоне уже начали поднимать «майский» шест. Подойдя, Кнутас и Карин поздоровались с другими участниками праздника. И многие сразу же захотели поговорить с двумя полицейскими о нашумевшем убийстве Хенрика Дальмана, что для обоих, естественно, не стало неожиданностью. Ведь от представителей их профессии, точно как и от врачей, всегда ожидали готовности в любой момент обсуждать свою работу со всеми желающими.

Этот канун Янова дня не стал исключением. Их угостили холодным пивом, и, пока они утоляли жажду, им пришлось выслушать массу рассуждений о личной жизни Дальмана. Кто-то слышал о том, что у него имелись могущественные недруги. Другой же описал Хенрика Дальмана как крайне сумасбродного господина, который, несмотря на приятную внешность, легко мог рассориться с окружающими. Кнутас главным образом молчал, позволял остальным говорить, что в принципе и следовало делать, ведь любые его слова в конечном счете могли извратить неимоверным образом, что дало бы пищу для новых слухов и только усугубило ситуацию.

Его взгляд скользнул по месту будущего праздника и нескольким белобрысым детишкам, с шумом гонявшимся друг за другом. Их смех и крики напомнили ему о Петре и Нильсе и неумолимо вернули в такие же праздничные дни, когда его близнецы еще не выросли из коротких штанишек. Понимал ли он тогда, какое это было счастье, когда они находились рядом, как прекрасно удостоиться милости называться родителями? Ему вспомнилось, как он и Лине порой уставали и злились, если дети слишком эмоционально себя вели. Петра и Нильс хорошо ладили, но могли и поссориться, как любые брат и сестра. Тогда он и Лине старались не смотреть на них, закатывали глаза к потолку. Порой они едва сдерживались от смеха, когда причина стычки оказывалась слишком банальной. И им не требовалось много слов, чтобы поддержать друг друга, если речь шла о трудностях, связанных с родительскими обязанностями.

Кнутас почувствовал, как тоска нахлынула на него. Он внезапно ощутил сильную потребность остаться наедине с собственными мыслями и, извинившись и сославшись на необходимость посетить туалет, торопливо поцеловал Карин и, покинув компанию, направился в сторону моря. Утром он не замечал у себя никаких признаков меланхолии, но у «майского» столба она с неимоверной силой напомнила о себе.

Он столкнул ногой камень в воду, смотрел, как брызги разлетелись от него в разные стороны. Море было сегодня спокойным. Небольшие волны вяло перекатывались по его блестящей поверхности, явно давая понять, что не способны никому нанести вреда. Он прищурился от солнца. Белое рыбацкое суденышко проплыло мимо. Кнутасу стало интересно, куда оно держит путь. Потеряв семью, свою главную опору в жизни, он сам как бы превратился в лодку, дрейфовавшую в неизвестном направлении. Словно потерявшую руль. Он наклонился и поднял плоский камень, хорошо отполированный водой, провел указательным пальцем по его гладкой поверхности, а потом швырнул в море и проследил, как он с едва слышным всплеском встретился с его поверхностью.

– Андерс!

Кто-то позвал его, оторвав от размышлений. Это была Карин, тоже покинувшая место праздника и сейчас приближавшаяся к нему. Он остановился и подождал ее.

– Я искала тебя, – сказала она и улыбнулась, подойдя. – Куда ты направляешься?

– А…

Он махнул рукой, словно такого ответа было достаточно. А о чем он мог рассказать ей? Что просто шел куда глаза глядят и мечтал вернуться в свою старую жизнь? Тосковал о детях, жалел о том, что они так быстро выросли и что он уделял им когда-то мало внимания? И вдобавок потерял половину себя прежнего, как только рядом с ним не стало Лине, его рыжеволосой любви, которая, похоже, навсегда осталась его неотъемлемой частью совершенно независимо от того, состояли они в браке или нет? Такими размышлениями он не мог поделиться с Карин. Она выглядела такой счастливой, когда взяла его за руку.

Кнутас, естественно, сразу заметил отсутствие у нее традиционного венка на голове и снова на мгновение как живую увидел перед собой Лине. Она любила венки и хорошо умела их плести. И делала это вместе с детьми, сначала собрав с ними цветы. От этого воспоминания его сердце заныло сильнее. Как бы он хотел избавиться от нахлынувших на него картинок прошлого, щелчком пальцев заставить их исчезнуть. Но, несмотря на все его старания, они не спешили уходить.

– Как ты чувствуешь себя? – обеспокоенно поинтересовалась Карин.

– Ты же знаешь, я не люблю праздники, – пробормотал он и с силой сжал ее тонкие пальцы. – Мне надо подышать немного здесь у воды.

– Хочешь, чтобы я вернулась и оставила тебя одного?

Кнутас покачал головой:

– Нет, здорово, что ты здесь. – Он попытался улыбнуться. – Пошли, прогуляемся вместе.

Карин явно испытала облегчение, услышав эти слова.

Когда они вернулись к месту празднества, танцы вокруг «майского» столба уже начались. Старики и молодежь все вместе держались за руки и пели песню о маленьких лягушатах так громко, что она эхом разносилась по окрестностям.

– А мы? – поинтересовалась Карин и кивком показала в сторону танцующих. В ее голосе Кнутас различил нотки сомнения, и ему стало стыдно. Разве она была виновата в хаосе, царившем в его голове, и в том, что он оказался в постели с бывшей женой. Нет, ни к чему из этого она не имела ни малейшего отношения. Наоборот, поддержала его и подарила ему свою любовь, когда он нуждался в этом больше всего. А он отплатил ей черной неблагодарностью.

– Может, мы лучше немного промочим горло? – предложил Кнутас как можно добрее и погладил ее по спине.

Он почувствовал, что ему надо выпить еще холодного пива.

– Но я хочу танцевать, и это в порядке вещей в канун Янова дня.

Карин слегка толкнула его, попыталась растормошить.

Кнутас торопливо поцеловал ее.

– Ты же знаешь, у меня проблемы со спиной, – сказал он с улыбкой. – Путь лучше лягушат изображает молодежь.

Карин пожала плечами, а потом присоединилась к танцующим. Она сразу запела вместе с остальными песню о лисице, спешившей по льду, и непослушные локоны раз за разом спадали ей на глаза.

«Она в хорошей компании», – решил Кнутас и взял курс на длинный стол, уставленный бутылками с пивом.

– Привет, господин полицейский, – поздоровался с ним один из соседей. – Не хочешь рюмочку чего-нибудь покрепче перед селедкой?

Шнапс тоже был в порядке вещей в канун Янова дня.

Кнутас кивнул.

Это ведь тоже являлось частью праздника. Как и многое другое.

Он чувствовал себя далеко не лучшим образом, выпил слишком много. Танцевал с высокой темной девицей, а потом сел за стоявший на отшибе стол, выпил приличное количество пива, болтал всякую чепуху и тискал свою случайную знакомую. Затем тошнота подступила к горлу, и, извинившись, он сказал, что ему надо в туалет.

– Ты вернешься? – спросила девица.

– Конечно, – заверил он ее и отправился в путь, стараясь не качаться.

Когда он сделал все свои дела, ему почему-то не захотелось возвращаться к этой женщине. Несмотря на то что он был прилично пьян, у него возникло неприятное ощущение от нее. Она как бы излучала холод, и ему не понравился ее хитрый взгляд. Все зашло уже далеко, они успели обменяться откровенными ласками, но сейчас он решил остановиться. Не хотел изменять Анне, да и не нуждался в приключениях сексуального характера. Его брак отличался стабильностью, и он не имел ни малейшего желания портить себе жизнь. Сейчас даже сожалел, что не остался дома и не пошел к соседям, приглашавшим его за их праздничный стол. Каким же идиотом он был. Мог бы сидеть там и получать удовольствие. Мать Анны жила в сконском Эстерлене, праздновала свое семидесятипятилетие в этот день, и жена, естественно, отправилась туда с детьми. В обычном случае он без сомнения составил бы им компанию, но ему выпало дежурство до шести в канун Янова дня.

Вместо того чтобы вернуться к столику в парке, где его ждала темная девица, он пошел к озеру. Лучше постараться протрезветь, прежде чем брать такси до дома. Ему требовалось просто посидеть и подышать, и он знал, что где-то там есть скамейка. Музыка из парка слышалась все глуше. Водная гладь блестела перед ним, и луна отражалась в ней. Опустились мягкие летние сумерки, темнота по-настоящему и не наступала в это время года. Туманная дымка медленно расползалась над водой, спускаясь со стороны леса, видневшегося на противоположном берегу озера. Даже будучи пьяным, он понимал, насколько это красиво, словно попал в сказочный мир. По мере того как он удалялся от парка, становилось все тише. Сейчас он уже слышал звук собственных шагов. Сова ухала где-то вдалеке, пара лебедей дрейфовала по водной поверхности, спрятав голову под крыло, бодрствующая по ночам лысуха проскользнула в тростники. Скамейка, которую он искал, похоже, находилась дальше, чем ему казалось. Там они с Анной много раз сидели и миловались, когда ходили на танцы в парк. Им нравилось танцевать, обычно они посещали ретро-вечеринки каждый четверг. Он уже соскучился по ней, хотел, чтобы жена сейчас находилась с ним и они смогли бы поехать домой и лежать в постели, а она прижалась бы к нему, как обычно делала, положила голову ему на плечо и заснула.

Как приятно было уйти от шума и гама и дышать свежим воздухом, напоенным ночными запахами. Он брел медленно, прекрасно сознавая, что в своем состоянии мог легко потерять равновесие и упасть. Допустить этого он не хотел, сомневался, что потом сможет подняться.

Внезапно ему показалось, что немного в стороне раздался какой-то звук, похожий на сдавленный кашель. Он обернулся, на узкой грунтовой дороге не было ни души. Она резко меняла направление в нескольких метрах позади него, и он не мог видеть происходившего за поворотом. Может, ему показалось? Он наконец разглядел впереди скамейку и с радостью констатировал, что наконец сможет сесть. Для полного счастья ему не хватало только чего-нибудь попить – кока-колы или воды, чего угодно, лишь бы без алкоголя. Туман продолжал расползаться по сторонам, белым одеялом покрывая окрестности. Ощущение пребывания в волшебном мире усилилось. И тут ветка треснула рядом с ним. На мгновение он испугался, словно почувствовал опасность. Замер. Кто-то стоял неподалеку. Музыка с танцплощадки все еще долетала сюда. У него начала кружиться голова. Он схватился за дерево и ждал. Затаил дыхание, но не услышал больше ничего подозрительного. Его взгляд снова упал на скамейку. Он понял, что не сможет дойти до нее. Тело словно налилось свинцом, он уже не мог толком контролировать себя, свои движения.

«Черт, мне надо протрезветь, – подумал он. – Я слишком пьян, чтобы выбраться отсюда».

Он медленно опустился рядом со стволом дерева, сел на землю. Прислонил голову к стволу и закрыл глаза. Он почти отключился, когда услышал металлический щелчок, нарушивший тишину, кто-то взял его за руку, ласковый голос прошептал:

– Вот где ты, мой друг. Какое приятное местечко ты выбрал.

В то же мгновение черный ворон поднялся с верхушки дерева и, каркая, полетел через озеро.

Утро Янова дня еще только началось, но малыши проснулись в шесть, как обычно, а в девять уже лезли на стены от избытка энергии. Йенни Карлссон с удовольствием еще полежала бы в постели. Была суббота и ее законный выходной. Хотя они рано вернулись с праздника, она чувствовала легкое недомогание от выпитого вина. Но дети последний день находились у нее на этой неделе. Завтра им предстояло перебраться к своему отцу. Поэтому она могла хорошо выспаться в следующие выходные.

Йенни посмотрела на улицу через кухонное окно. Там ярко светило солнце, обещая хорошую погоду. В квартире было душно, и малыши перессорились. Оливер бросил грузовую машину в Маркуса и попал ему в плечо. Тот заплакал.

– Теперь вы оба должны успокоиться, – прорычала она. – Если дадите мне немного времени, я соберу сумку, и мы сможем пойти к озеру.

Дети прекратили кричать и смотрели на нее наполненными ожиданием глазами.

– Я хочу купаться! – завопил Маркус.

– И я! Мамочка, могу я взять с собой спасательный круг?

– Вода, конечно, не нагрелась еще. Но вы сможете походить по ней босиком, – пообещала она, обрадованная тем, что ссора между детьми наконец прекратилась.

Парк еще носил следы вчерашнего бурного празднования. Йенни часто приходила сюда и раньше, задолго до того, как у нее появились дети. Подростком она именно здесь напилась в первый раз. Обжималась с каким-то парнем в кустах, а потом разругалась со своим дружком. И далее, вплоть до того, как стала матерью, относилась к тем, кто праздновал Янов день далеко за полночь, танцевал, пил и флиртовал. Эти воспоминания лавиной нахлынули на нее, когда она увидела хаос, царивший на пространстве, где проходил праздник. Пустые пластиковые кружки, салфетки и пивная тара валялись повсюду на деревянных помостах и в затоптанной траве. Кто-то потерял туфлю, она лежала у танцплощадки.

Маркус поднял пустую пластиковую бутылку, но Йенни сразу же велела ему бросить ее.

– Не играйте с мусором, – взмолилась она.

«Майский» шест стоял, наклонившись набок, венки были завядшими и высохшими. Голубые ленты печально развевались на слабом ветру. Все это выглядело как оставленное войсками поле боя.

Озеро находилось немного в стороне, и дети поспешили к нему. Несколько женщин среднего возраста проехали мимо на велосипедах. Пенсионер с кокер-спаниелем дружелюбно кивнул ей при встрече.

Они пошли наискось через газон, дети постоянно находились в десяти – двадцати метрах впереди нее. При виде озера оба перешли на бег.

– Подождите меня! – крикнула Йенни, испугавшись, что они залезут в воду, прежде чем она подойдет.

Но они не услышали ее. Как два резвых теленка, торопились к маленькому пляжу.

Она прибавила шаг. Маркус стащил с себя футболку и бросил на траву.

– Только ноги, – взмолилась она. – Еще холодно!

Оливер скинул с ног сандалии.

– Но я хочу окунуть волосы!

Йенни расстелила одеяло и достала их игрушечные машинки.

– Ты же можешь немного подождать с этим? – сказала она и улыбнулась.

Солнце пекло все сильнее, и скоро дети играли у кромки воды. Она достала газету и принялась читать. Было прекрасно просто сидеть и расслабленно смотреть на играющих мальчиков.

Но спокойствие продолжалось не долго.

– Я хочу построить лодку, – заявил Оливер, подойдя к ней. – Можно мне сходить в лес и принести палок.

Маркус, конечно, сразу же присоединился.

– Мы построим огромную лодку.

Не дожидаясь ответа, они направились в находившийся неподалеку лесок. Она хотела последовать за ними, но решила подождать. Что-то ведь дети могли делать и сами. Ей не следовало постоянно их контролировать.

Прошло не так много времени, прежде чем мальчики бегом вернулись назад.

Маркус взял ее за руку.

Широко открытые глаза Оливера были наполнены ужасом.

– Пошли, мама. Пошли! Ты должна пойти.

Она поднялась.

– Что случилось?

– Там в лесу… – промямлил Оливер.

– Он такой противный, – сказал Маркус.

Йенни не поняла.

– Кто противный?

Она посмотрела в сторону леса. Ни малейшего движения. И все равно ей стало не по себе. Они были одни здесь. Кругом царила тишина. Утро, по сути, только началось. Йенни огляделась. Никто больше не попался ей на глаза.

– Парни, о чем вы говорите?

Но Маркус не собирался отпускать ее, тянул в сторону леса. Она сунула руку в карман. Где же ее мобильный телефон? Дети выглядели испуганными. Пожалуй, стоило пойти с ними и посмотреть, что они нашли.

– Я хотел взять одну палку и тогда…

В ту самую секунду Йенни увидела тело. Резко остановилась и вытаращила глаза. Голый мужчина лежал у дерева связанный, с вытянутыми руками. Красные полосы покрывали живот и грудь, словно его чем-то хлестали. Открытые глаза смотрели в небо.

На шее петля. Что-то вроде поводка из черной кожи.

Рот перекошен. Словно крик так и не вырвался из него.

Ноги, бледные, вытянутые, тоже имели крайне жалкий вид.

Рубашка и пиджак лежали рядом.

Йенни схватила мальчиков, словно пыталась их защитить.

Повернулась. Быстро огляделась. Ни души поблизости. Озеро по-прежнему блестело по соседству. Рука лихорадочно обшарила одежду в поисках мобильного телефона. Черт, он же остался заряжаться дома. Йенни попятилась.

– Пошли, парни, нам надо поскорее домой, – сказала она дрожащим голосом. – Мы должны позвонить в полицию.

Лесная поляна сразу за парком «Хагельбю» действительно была сказочно красивым местом. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, а зеркальная поверхность озера Аспен блестела по соседству. К этому следовало добавить запах летних цветов и травы да громкий и радостный щебет птиц в кронах деревьев. Но там лежал мертвец. Кнутасу сразу же вспомнился Хенрик Дальман, найденный в спальне в собственном летнем домике в Льюгарне. Обнаженное тело, привязанное в кровати. Скованные наручниками руки над головой. Хотя здесь их соединяла толстая веревка, другим концом обмотанная вокруг дерева. Мужчина был средних лет и мускулистый, с редкими волосами и голубыми глазами, таращившимися в небо. Его тело покоилось прямо на земле, и на нем имелись следы от ударов, как и у Хенрика Дальмана. Красных полос от хлыста на вид стало больше, чем в прошлый раз, как будто безумие преступника усилилось после первого убийства. Помимо петли на шее находился собачий ошейник из черной кожи с заклепками.

Он и Карин воспользовались полицейским вертолетом, очень кстати для них оказавшимся в Тинстеде на севере Готланда после пожара, случившегося там в канун Янова дня. Туда понадобилось вызвать кинолога со специальной поисковой собакой, и за неимением таких на острове их пришлось доставлять из Стокгольма. Поскольку вертолет все равно стоял всего лишь в нескольких десятках километров от Лискерсхамна, где находился летний дом Кнутаса, и новый случай напоминал убийство Хенрика Дальмана, комиссар посчитал необходимым прокатиться. Карин охотно составила ему компанию, хотя совсем недавно прилетела из Стокгольма. Поэтому они оказались на месте преступления в Тумбе рекордно быстро. Кнутас чувствовал себя не лучшим образом, будучи слегка с похмелья и уставшим, и его состояние уж точно не улучшилось от вида голого и окровавленного мужчины, лежавшего перед ним. Ему понадобилось приложить немало усилий, чтобы подавить подступавшую к горлу тошноту.

– Бесспорно, все выглядит так, словно мы имеем дело с одним и тем же убийцей, – констатировал Кнутас.

– Или подражателем, – заметила судмедэксперт Май-Бритт Ингдаль, проводившая канун Янова дня по соседству у дочери в Тунгельсте и тоже сумевшая быстро прибыть на место. – Практически все детали утекли в прессу.

– Отличие здесь в том, что у него не связаны ноги.

– Все так, – согласилась судмедэксперт. – Хотя какое это сейчас имеет значение?

– Нам известно, кто он? – поинтересовался Кнутас.

– Мангус Лундберг пятидесяти трех лет. Его бумажник лежал в кармане, эксперты позаботились о нем.

Она кивнула в сторону группы полицейских, которые ходили в пластиковых перчатках и собирали окурки и все прочее с земли.

– Как давно он умер? – спросила бледная как смерть Карин.

– Примерно восемь-десять часов назад, – ответила Ингдаль. – Трупное окоченение окончательно не развилось, но уже присутствует в значительной степени.

Карин дрожала. Ее и так периодически бросало в холодный пот после вчерашнего праздника, а при виде мертвеца стало еще хуже.

– Ты считаешь, удушение стало причиной смерти?

Кнутас кивнул в сторону петли на шее мужчины:

– Скорей всего, принимая в расчет веревку и кровоизлияния, которые видны у него в белках глаз. Судя по ним, было перекрыто снабжение мозга кислородом, но, пока не произведено вскрытие, ничего нельзя сказать наверняка.

Кнутас смотрел на мертвого мужчину, на тело, покрытое длинными красными полосами. Бесспорно, похожую сцену он видел в летнем доме Хенрика Дальмана в Льюгарне. Комиссар огляделся. Интересно, чем сей господин занимался предыдущим вечером? Что привело его на эту расположенную в стороне лесную поляну? Накануне в парке «Хагельбю» проходили праздничные мероприятия, и, вероятно, Магнус Лундберг принимал в них участие. Если все так и обстояло, праздник закончился для него неожиданным образом.

Несколько экспертов бродили вокруг, собирая всевозможные улики. Насколько Кнутас смог выяснить, они изъяли бумажник и айфон жертвы, а также нашли длинные черные волосы, похожие на синтетические. Он и Карин стояли снаружи от ограждения и пытались разобраться с ситуацией, когда услышали крик Май-Бритт Ингдаль:

– Идите сюда, здесь кое-что есть.

Ее обычно спокойный голос сейчас сорвался на фальцет. Она сидела на корточках рядом с жертвой. Карин и Кнутас поспешили туда. Судмедэксперт была в пластиковых перчатках и смотрела на двух полицейских, приближавшихся к ней. Она держала труп за запястье и жестами предложила им тоже опуститься на корточки, чтобы лучше видеть. Потом она сказала строгим голосом:

– Посмотрите внимательно, что у него в руке.

Прошлое

Все необходимое для завтрака, как обычно, стояло на прямоугольном столе у грязно-белой стены. Корзинка с хрустящими хлебцами и еще одна с мягким хлебом. Сладкий батон и французская булка. Молоко, сок и простокваша, кукурузные хлопья. Печеночный паштет и маргарин, домашний сыр и апель синовый мармелад. Чай и кофе. Каждое утро одно и то же.

Через несколько дней Сесилию утомило это однообразие, спустя пару недель запахи уже вызывали неприятные ощущения. Когда минуло несколько месяцев, она почти не чувствовала голода по утрам. И все равно засовывала безвкусный белый хлеб в тостер, ждала, пока ломтики выскочат вверх.

Трапезы в любом случае хоть как-то разнообразили монотонную жизнь детского дома. Дни текли похожие как две капли воды: побудка, подъем, завтрак, ожидание, когда придет время обеда, ужина, вечернего кофе, а затем наступала пора ложиться спать. С несколькими паузами на перекур в промежутках. Ей приходилось посещать школу каждое утро, но потом оставалось множество наполненных скукой часов, когда развлечением служило только курение и сидение на диване у телевизора, в то время как телемагазин крутил свою убивающую мозг рекламу. Они были заперты на замок, лишены свободы, за ними постоянно наблюдали и постоянно их контролировали. Все делились на лагеря. Зависть и интриги процветали.

Она осторожно вытащила хлеб из тостера, стараясь не обжечь пальцы. Намазала маргарином, отрезала сыр, положила сверху мармелад. Налила кофе в чашку. Поставила тарелку с бутербродами на поднос и поискала глазами свободное место.

В тесном обеденном зале все столы оказались занятыми. Единственный пустой стул находился рядом с Линнеей, шумной девицей, на год старше Сесилии, которую она возненавидела с первого дня.

Она колебалась. Стояла с подносом в руках. Пожалуй, могла подождать, пока другое место освободится. Но Сусси, надзирательница, работавшая в утреннюю смену, заметила ее замешательство. Она отличалась особой строгостью, не допускала малейших отступлений от правил или нарушений порядка.

– Ты можешь сесть там, – сказала она и показала на место рядом с Линнеей.

Линнея не сделала ни малейшей попытки подвинуть свой поднос или позволить расположиться Сесилии. Она демонстративно вздохнула, когда Сесилия села, и немного раздвинула свои локти, давая почувствовать, что здесь той действительно не рады. Сесилия заметила, как Линнея обменялась многозначительными взглядами с девицей, сидевшей напротив.

«Только бы она не раскрыла пасть», – подумала Сесилия и принялась жевать свой бутерброд, но он уже успел стать холодным и жестким.

Однако Линнея явно не собиралась держать рот на замке.

– Какой-то неприятный запашок появился здесь, – сказала она и втянула носом воздух. – Уж не наделал ли кто-то в штаны?

Услышав ее слова, остальные за столом прыснули от смеха.

Сесилия сидела тихо, смолчала.

Внезапно Линнея сделала неожиданное движение рукой и ударила по чашке Сесилии так, что она опрокинулась ей на колени. Горячий напиток обжег бедра, и Сесилия с криком вскочила. Джинсы промокли, и большое коричневое пятно образовалось прямо между ног.

Она покинула обеденный зал и поспешила в свою комнату, слыша хохот за спиной. А потом долго лежала на кровати, пока кофе высыхал на штанах.

«Я ненавижу ее, – подумала Сесилия. – Я ненавижу ее и хочу, чтобы она исчезла».

Стокгольм купался в лучах вечернего солнца, когда Карин ждала Кнутаса у отеля «Шератон». Ее взгляд был устремлен вдаль над автомобилями, пересекавшими площадь Тегельбакен, вдоль Старого города и Риддарфьердена в направлении домов, теснившихся на холме Шиннарвиксбергет. Она с нетерпением ждала, когда они смогут устроиться где-нибудь перекусить и поговорить, просто пообщаться. День выдался тяжелый, с еще одной найденной жертвой убийства. Судя по всему, бедняга ужасно мучился, прежде чем жизнь покинула его. При мысли об этом дрожь пробежала по телу Карин, несмотря на теплый июньский вечер. Преступник действовал почти так же, как в случае с Хенриком Дальманом. Карин за свою жизнь повидала много покойников, но так и не смогла привыкнуть к этому зрелищу. Окоченевшим телам, ранам, крови. Она ненавидела смерть, в особенности насильственную, причиненную руками других людей.

Она вздрогнула, когда Кнутас подошел сзади и обнял за плечи.

– О боже, как ты меня напугал! – воскликнула она.

– Прости, я не хотел, – сказал он и торопливо поцеловал ее в щеку. – Пошли?

Они решили пройтись пешком до ресторана «Мастер Андерс» на Пиперсгатан. Мартин Кильгорд порекомендовал им этот известный кабак, помимо прочего специализировавшийся на французской деревенской домашней пище и хорошо подходивший для влюбленных пар, желавших пообщаться без помех. По его словам, там была приятная атмосфера и вкусная еда, в особенности для тех, кому нравились хорошо приготовленные мясные и пикантные блюда. Кнутас позвонил туда и заказал столик на вечер.

Они миновали площадь Тегельбакен с ее интенсивным движением и пошли по набережной в сторону ратуши. Пара черных лимузинов стояла перед величественным кирпичным зданием, и Карин увидела, как оттуда на улицу вышли новобрачные, которых встретили родственники и друзья. Красивая невеста в романтическом белом платье и с фатой на рыжих волосах широко улыбалась. Шествовавший рядом с ней мужчина в смокинге посмотрел на нее влюбленными глазами и поцеловал. Карин незаметно скосилась на Кнутаса. Он, казалось, не обратил на молодоженов внимания. На мгновение она представила себя вместе с Андерсом в качестве новобрачных. И как раз сейчас это показалось ей неосуществимой мечтой.

Она постаралась выбросить эту мысль из головы и завела разговор об убийстве в парке «Хогельбю». На эту тему можно было порассуждать спокойно, не опасаясь подводных камней.

– Что ты думаешь о пряди белокурых волос, зажатой в кулаке жертвы? – спросила она и подняла глаза на Кнутаса. Она доходила ему только до груди.

– Занятно, – ответил он. – Они ведь пепельного цвета и, если верить экспертам, настоящие. По их словам, луковицы остались на некоторых волосинках, а значит, можно выделить ДНК. Будет интересно посмотреть, совпадет ли она с ДНК спермы, найденной на простыне в доме у Хенрика Дальмана.

– А если это подражатель? – предположила Карин.

– Многие детали преступления в Льюгарне попали в прессу, поэтому кто-то, вполне возможно, имитировал способ действия. В пользу данной версии говорит также и то, что убийство произошло совсем в другом месте.

Карин взяла Кнутаса под руку. Она любила, когда они разговаривали о работе. Это была несложная тема для обоих. И они сразу же становились ближе друг к другу.

Они шли по Хантверкаргатан, обсуждая орудие убийства и сходство со случаем Хенрика Дальмана. Им ведь толком не удалось поговорить об этом раньше.

– Ты смогла идентифицировать женщину, которая вместе с нашим архитектором стала членом клуба любителей нетрадиционного секса? – спросил Кнутас. – Как там ее звали?

– Мелинда Монсун. Нет, на нее у меня пока ничего нет. Это явно вымышленное имя. Она не прописана ни по какому адресу, не числится нигде на работе, ее нет вообще ни в одном регистре.

– Да, если бы я стал членом такого клуба, то, конечно, тоже не использовал бы настоящее имя, – заметил Кнутас.

Они миновали здание бывшего училища медсестер, продолжили путь вверх по улице в сторону площади Кунгсхольмсторг и через несколько минут оказались на месте. Выполненное толстыми желтыми неоновыми буквами название ресторана ярким пятном выделялось на коричневом фасаде. Кнутас открыл дверь для Карин.

– Спасибо, мастер Андерс, – пошутила она. – Подумать только, в твою честь назвали кабак в Стокгольме. Совсем рядом с полицейским комплексом, кстати.

Тем самым она попыталась разрядить обстановку. Чтобы они смогли общаться как прежде – весело и непринужденно, ведь так и положено двум влюбленным, но особо в этом не преуспела.

– Да, точно, – буркнул Кнутас с отсутствующим видом.

Метрдотель встретил их и показал столик у окна. У Кильгорда хороший вкус, констатировала Карин. Она сразу же почувствовала себя как дома в просторном помещении со стенами цвета ванили, зеркалами, кафелем и полом, покрытым черными и белыми квадратными каменными плитками. Большие круглые лампы подчеркивали атмосферу большого города, а из зала можно было наблюдать происходящее на кухне, где повара профессионально занимались своим делом. Однако это не улучшило ее настроения, поскольку она видела, как изменился Андерс. В своих мыслях он находился где-то совсем в другом месте еще с той поры, когда они встретились у отеля. У нее почти не осталось сомнений на сей счет, и она не спускала взгляда с его лица.

– Могу я предложить вам чего-нибудь выпить, пока вы будете определяться с заказом? – поинтересовался официант, который подошел к их столику с двумя стаканами и бутылкой воды.

Кнутас неопределенно хмыкнул.

– Я хотела бы бокал красного вина, – сказала Карин.

– И мне тоже, – попросил он.

Карин не могла не заметить напряжения, появившегося в отношениях между ними. Она обратила внимание на его руки, нервно теребящие салфетку. Что так мучило его? Ей следовало спросить, но она почему-то не осмеливалась этого сделать.

К счастью, официант сразу же вернулся с вином для них, и они выпили, как только он удалился. Карин открыла меню.

– Улитки, – сказала она. – Я никогда их не ела.

– Но это по-настоящему вкусно. Хотя там хватает чеснока.

Кнутас выбрал себе говяжье филе, а Карин – гольца.

Сделав заказ, они какое-то время молча смотрели друг на друга.

– Такое ощущение, словно у нас мини-отпуск, – в конце концов сказала она и улыбнулась.

– Да.

Снова Кнутас думал о чем-то другом, и она точно не придумывала это. Почему они не могли просто наслаждаться этими мгновениями, хорошим вином, едой, которую им скоро должны были принести? Что-то в поведении Андерса беспокоило ее. Словно он находился здесь, но все равно отсутствовал. Внезапно она почувствовала необходимость закурить. И толком не знала, о чем ей говорить. Сейчас она осознала, что разговор фактически поддерживался исключительно благодаря ее усилиям. Как только она замолкала, он затихал, словно все темы мгновенно увядали и падали на землю подобно высохшим листьям.

Официант сразу же вернулся с корзинкой с хлебом и тарелочкой с особым образом приправленным маслом.

– Ты какой-то молчаливый сегодня, – заметила Карин, решив, что, пожалуй, пора брать быка за рога. – О чем таком особенном думаешь? – продолжила она, в глубине души надеясь, что ему не составит труда открыться ей.

Но Кнутас только развел руками.

– Я очень устал, надо признать, – сказал он. – Конечно, приятно прогуляться и поесть, но я с таким же успехом мог бы заказать еду в номер и поваляться перед телевизором.

Карин постаралась не принимать его слова на свой счет. Что он, собственно, имел в виду? Что вопреки желанию пошел с ней?

– Но сейчас мы здесь, и это очень приятно, – добавил он в попытке сгладить ситуацию. – Спасибо, что ты вытащила меня в город. Мы ведь не так часто бываем в Стокгольме.

Он коснулся ее руки, давая понять, что все в порядке.

Еда была замечательной, и Карин попробовала сосредоточиться на рыбе, лежавшей на ее тарелке. Она отведала кусочек мяса от порции Андерса, и оно оказалось по-настоящему вкусным, но ей почему-то все равно не удавалось расслабиться. Они заказали еще вина, но сигнал тревоги, не унимаясь, звучал у нее в голове, постоянно предупреждая оставаться настороже. Однако сейчас Андерс оживился, стал самим собой, и они уже говорили почти без умолку.

Вечер по-прежнему был теплый, когда они покинули ресторан и отправились обратно, решив пройти окольными путями через площадь Кунгсхольмсторг и спустившись к набережной Норр-Меларстранд. Они шли держась за руки. В ютившихся вдоль берега кафе под открытым небом еще хватало людей, несмотря на поздний час.

Жизнь снова казалась Карин прекрасной, и она размышляла о том, что наверняка зря нервничала. Стала жертвой собственного воображения. Она видела мертвеца сегодня. Знала, что могла отреагировать потом самым неожиданным образом. Возможно, причина в этом.

– Я так люблю тебя, – сказала она и теснее прижалась к Андерсу.

Ей хотелось, чтобы даже тень беспокойства никогда не закрадывалась в их отношения. Небо над Риддарфьерденном было колдовского темно-синего цвета. Дуга моста Вестербрун подобно щупальцу осьминога протянулась от Сёдермальма к Кунгсхольмену, связав два самых больших столичных острова. Прятавшийся под ним Лонгхольмен утопал в зелени заполнявших его деревьев, кустов и цветов. Его так и называли – зеленый остров. Там вдобавок имелись прибрежные скалы и маленький песчаный пляж, а вода была такой чистой, что летом на нем хватало купающихся. И это в центре города. Некоторые даже утверждали, что эту воду можно пить. Город на воде. Карин читала, что Стокгольм построили на четырнадцати островах.

Она любовалось его красотой. Но беспокойство затаилось в груди, подобно спящему дракону, и она боялась, что он может проснуться в любой момент.

После убийства в парке «Хогельбю» Юхану пришлось оставить свое семейство на острове Форё, а самому вернуться к себе в редакцию в Висбю. Посещавшая музыкальный фестиваль на материке Пия Лилья тоже уже спешила назад. Юхан только что приготовил себе первый утренний кофе и собирался пообщаться по скайпу с шефом новостей Максом Гренфорсом и своей коллегой Маделейн Хагой, которой поручили освещать произошедшее в Стокгольме убийство. Поскольку оно во многом напоминало случай Хенрика Дальмана, возникла необходимость скоординировать работу в обоих регионах.

Юхан занял место за письменным столом и включил скайп. Как только картинка старого потертого дивана главной редакции, где ему самому многократно приходилось сидеть, обсуждая разные вопросы, появилась на экране, у него слегка защемило в груди. Слишком уж сильно тот мир отличался от убожества, в котором он сейчас находился. Пребывание в здании телевидения в Стокгольме сильно на него повлияло. Стоило ему миновать его стеклянные двери, он словно оказывался на какой-то волшебной планете. Все легендарные телеперсоны проходили тем же путем, все программы записывались там. Телешоу и сериалы, викторины и общественно-политические передачи. Не говоря уже о выпусках новостей, при всем их значении.

За диваном, на котором сейчас должны были расположиться Макс Гренфорс и Маделейн Хага, угадывались стеклянные перегородки, окаймлявшие путь в студийный коридор, где снимались крупные телепроекты. Все, начиная с «Булибумпы» и «Рождественского календаря» и заканчивая шоу «Угадай мелодию» и «Дубиду». Ему вспомнилось, как он видел Ингмара Бергмана, бродившего там после записи «Сарабанды», продолжения знаменитого телесериала «Сцены из супружеской жизни» с Лив Ульман и Эрландом Юзефсоном в главных ролях. От одной мысли, что легендарную программу «Уголок Хюланда» создавали в какой-то из этих студий, у него захватывало дух. Он обожал ее, и сейчас, когда он сидел на Готланде и ему предстояла встреча с коллегами из главной редакции, тоска нахлынула на него.

Сначала на экране появилась одна Маделейн. Она была одета в юбку и джинсовую куртку. С ярко-красными губами и распущенными волосами. Уверенная в себе, красивая и невозмутимая, как обычно.

– Привет, Юхан.

Ему стало немного не по себе, когда он услышал ее хриплый, тягучий голос. Сразу вспомнился их короткий роман, случившийся несколько лет назад. Как он ни старался выкинуть Маделейн из головы, его по-прежнему влекло к ней. Это почувствовалось, стоило ей появиться перед ним.

– Нам явно предстоит работать вместе, тебе и мне, – сказала она.

Прежде чем он успел ответить, откуда-то возник Макс Гренфорс с двумя чашками кофе в руках и сел на диван рядом с Маделейн.

– Привет, Юхан! – заорал он. – Как дела?

– Нормально, спасибо. Как ты сам?

– Все замечательно, ты же знаешь. Сейчас и у нас в Стокгольме завертелась карусель. Поэтому нет причин жаловаться.

Он улыбнулся довольно и сделал глоток кофе.

Макс Гренфорс был стильным мужчиной семидесяти лет. Он выглядел моложе своего возраста, всегда имел легкий загар и с помощью краски старательно и эффективно боролся с сединой в волосах. Тело он также поддерживал в хорошей форме, регулярно посещая тренажерный зал их фирмы, и предпочитал творог и домашний сыр с бананом перед компьютером, а не тяжелые жирные блюда в шумном обеденном зале телевидения со своими столь же шумными коллегами. Гренфорс имел ухоженную бороду, носил прямоугольные очки с черными дужками от Джорджио Армани, а его наряд составляли тонкий свитер с высоким воротником и хлопчатобумажный костюм.

– У нас убийство в парке «Хогельбю» в Тумбе, как вы знаете, – начал Гренфорс. – Оказалось, что оно имеет много общего с убийством на Готланде. Кое-какие данные выплыли на поверхность, а остальное нам удалось узнать через наши контакты. Я хочу, чтобы вы вдвоем взяли на себя ответственность за данный случай. Начиная с настоящего момента вы должны заниматься только им и организовывать работу исключительно по собственному усмотрению. Я не собираюсь вмешиваться, вы просто должны будете держать меня в курсе событий. Маделейн, ты получишь оператора Эмиля Скарпа в полное свое распоряжение, а у тебя, Юхан, есть Пия Лилья. Сегодня я отправлю дополнительную команду на Готланд, чтобы она взяла на себя все остальное. А тебе и Пие необходимо целиком сосредоточиться на убийстве. От вас потребуется отправлять по меньшей мере по одному новостному сюжету в день, примерно на две минуты, и вполне устроит, если мы будем получать его к главному выпуску. Так нормально?

– Абсолютно, – ответил Юхан, радостно удивленный, что ему выпало заниматься только одним-единственным делом. Он не был избалован подобным. Да и Пия тоже.

– Сейчас вам надо будет сотрудничать, – продолжил шеф новостей. – Часть работы вы сможете разделить между собой, и вам понадобится поддерживать тесный контакт. Вы должны помогать друг другу с интервью и делиться всеми материалами, которые могут представлять интерес для другого, о’кей?

Репортеры обменялись взглядами, и оба кивнули Гренфорсу в знак согласия. Ситуация, когда тебе полностью развязывают руки, была необычной для них.

– Естественно, так будет продолжаться до тех пор, пока с данным случаем не разберутся и не поймают преступника.

– О’кей, – кивнул Юхан и достал блокнот. – Что нам точно известно?

– Мы знаем, что мужчину зовут Магнус Лундберг, ему пятьдесят три года и он из Фарсты. Его нашли голым на лесной поляне у озера, в ста метрах от парка, со скованными наручниками руками, точно как у предыдущей жертвы, – сказал Гренфорс. – Его явно привязали какой-то веревкой к дереву. – Также его избили хлыстом. В отличие от Хенрика Дальмана этого мужчину нельзя назвать известной личностью. Обычный электрик с женой и тремя детьми школьного возраста. Все семейство проводило Янов день в Сконе у родителей жены.

– Кто нашел его? – спросил Юхан.

– Женщина, живущая по соседству. Она гуляла у озера с детьми.

Макс Гренфорс почесал голову и полистал свои бумаги.

– Как там, черт побери, ее зовут? Ага, Йенни. Йенни Карлссон.

– Хорошо, – сказала Маделейн. – Я попытаюсь связаться с ней.

– Мне обещано интервью со свидетелем, который нашел Хенрика Дальмана, вы знаете, его соседом в Льюгарне, Клаесом Хольмом, – продолжил Юхан. – Немного поздновато, можно считать, но он согласился только сейчас. Мы должны встретиться во второй половине дня.

– Пожалуй, было бы интересно сравнить рассказ двух свидетелей, – сказала Маделейн. – Отлично, если мы сможем пообщаться с обоими напрямую. Что говорит полиция?

– Ни черта пока, – вздохнул Гренфорс. – Они ничего не подтверждают «в настоящий момент», как это у них называется.

Шеф редакции закатил глаза к потолку.

– О’кей, это я возьму на себя, – предложила Маделейн. – У меня есть хорошая знакомая в полиции Сёдертёрна, можно попытаться поговорить с ней. Какова вероятность, что оба случая связаны?

– Достаточно высока, по-моему, – сказал Гренфорс. – Конечно, речь может идти о подражателе, но это все равно необычно.

После поездки в Стокгольм Кнутас чувствовал себя разбитым. Он только опустился на диван с пиццей и холодным пивом и включил телевизор, чтобы посмотреть новости, когда ожил его телефон. У него сразу же потеплело на душе, стоило ему увидеть имя Лине на дисплее.

– Привет, – сказала она оживленно. – Как дела?

– Спасибо, прекрасно, – ответил он, уменьшив громкость телевизора. – Я был в Стокгольме в выходные, там произошло убийство, похожее на случившееся здесь, на Готланде.

– Ага! – воскликнула Лине. – Я видела в новостях. И как раз в канун Янова дня. Один и тот же убийца?

– Мы не знаем пока, но сходство явное. Хотя речь может идти о подражателе. Слишком много деталей попало в прессу, и это просто ужасно.

– Жуткая история. Ты же знаешь, тебе нельзя перенапрягаться, – напомнила она озабоченно.

Кнутасу стало приятно, что она беспокоилась о его сердце.

– Я побывал когда-то на больничном, но все давно прошло, – сказал он. – Кстати, работа ведь идет только на пользу. Тебе ли не знать?

Лине любила свою работу акушерки, она всегда трудилась не покладая рук и ненавидела безделье.

– Да, да. Но ты и я не одно и то же, – возразила она. – Вы, мужчины, такие хрупкие создания.

Они какое-то время шутливо болтали о том, как по-разному мужчины и женщины справлялись с тягостями жизни. Потом Лине посерьезнела. Голос стал мягче и звучал уже не так дерзко.

– Кажется, прошли годы с той поры, как я покинула Готланд в последний раз, – сказала она. – Мы хорошо поговорили с тобой в аэропорту. Я думала о тебе.

– А я о тебе.

Он услышал сентиментальные нотки в своем голосе. Откашлялся и поднялся с дивана. Он любил двигаться, разговаривая, отчего-то так лучше думалось. Он не понимал, куда она клонит. Ее изменившийся тон вывел его из равновесия. И в то же время ему нравилось разговаривать с ней. Этот датский акцент, грассирование. Приходилось признать, что по-прежнему, после стольких лет, он порой не понимал ее. Но обожал ее голос. Резковатый, игривый. Даже в трудные моменты она, казалось, вот-вот готова была рассмеяться.

– Как дела у Карин? – спросила она внезапно.

Они редко обсуждали его отношения с коллегой-полицейским. Сейчас Кнутас растерялся. Не хотел впускать туда Лине, и при этом у него возникло желание раскрыть ей душу, даже если он чувствовал себя предателем.

– Я не знаю, стоит ли говорить об этом, – сказал он с сомнением.

– Почему?

– Ты спрашиваешь о таких сложных вещах…

– Легко делать правильные вещи, разве не так вы, шведы, обычно говорите?

– Порой трудно поступать правильно. Но сейчас я понятия не имею, что правильно, а что – нет.

– Ты можешь поговорить со мной.

– Да… Но ты же знаешь…

Он не закончил предложение. Казалось, заблудился в лабиринте собственных чувств и, куда бы ни поворачивал, оказывался в тупике. Он прошел через гостиную на кухню. Ему внезапно захотелось пить, и он открыл холодильник. В бутылке оставалось немного вина на дне. Он достал бокал из шкафа и вылил туда все до последней капли. Потом поставил пустую тару на пол рядом с мойкой и вернулся в гостиную.

– Я долго размышляла, – продолжила Лине. – И мне пришло в голову, что нам надо уехать вместе, тебе и мне. И из Копенгагена, и из Висбю, подальше от нашей обычной жизни. Подальше от обязанностей и коллег, детей и друзей. Почему бы нам не дать друг другу еще один шанс узнать, что мы, собственно, чувствуем. Мне не хватает того, как ты обнимал меня в отеле.

Приятное воспоминание сразу затуманило голову. Он увидел перед собой обнаженное тело Лине.

– Ты имеешь в виду, уехать за границу?

Она рассмеялась.

– Да, за границу, естественно. Далеко отсюда. Мы смогли бы, например, отправиться на Гран-Канариа. Ты помнишь Пуэрто-де-Моган, где мы отдыхали еще до рождения детей? Это, наверное, был наш самый замечательный отпуск.

Конечно, он помнил Пуэрто-де-Моган. И не только из-за того, что они с Лине были там вместе в середине девяностых. На его долю также выпало сомнительное удовольствие посетить этот живописный портовый город, охотясь за убийцей Верой Петровой, скрывавшейся от правосудия несколько лет. К сожалению, все закончилось полицейской погоней высоко в горах, в результате которой Вера Петрова не справилась с управлением, она и оба ее ребенка погибли, когда машина вылетела с дороги и сорвалась в пропасть. Только один человек тогда чудесным образом выжил. Кнутасу понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя после того несчастного случая, хотя, пожалуй, до конца ему оправиться так и не удалось. Но работа была здесь ни при чем, он и сейчас не сказал ничего об этом.

Лине же продолжала болтать без умолку:

– Ты помнишь, какой там чудесный маленький порт? А дом с керамическими рыбками на фасаде? Пара, жившая в нем, впустила нас внутрь, чтобы мы смогли посмотреть на внутреннее убранство. Как я хотела бы провести старость в таком приятном крошечном городишке. Ты смеялся надо мной, когда я с завистью смотрела на одетых в черное старушек, которые сидели на своих пластиковых стульях на маленькой площади и наблюдали за внуками. Ты можешь представить себе, что там всегда так тепло и красиво? Мало хорошего быть пенсионером здесь, в холодной Скандинавии. Мы можем рассматривать это как пробную поездку с целью прикинуть, получится ли у нас уйти на пенсию вместе и поселиться в каком-нибудь теплом приятном месте. Я смогла бы поехать в августе, у меня как раз отпуск. Мне бронировать гостиницу, билеты?

Кнутас чуть не ответил «да», но у него была Карин. Ее лицо с большими глазами появилось перед ним. Он вспомнил, как она с беспокойством смотрела на него во время их последнего ужина в Стокгольме. Поняла ведь, что он мысленно находился далеко, и это опечалило ее.

– Не спеши, – сказал он, чтобы урезонить Лине. – Это так неожиданно.

В бокале больше не осталось вина. Ему очень хотелось виски.

Или просто выспаться.

– Мне надо подумать.

Когда спустя еще некоторое время их разговор закончился, он толком не знал, что же они решили. Может, стоило оставить все как есть? Но это не в характере Лине.

Сейчас ему требовалось принять трудное решение.

И он знал, что, какой вариант ни выберет, все равно кто-то пострадает.

Прошлое

Каким красивым и умиротворенным он выглядел, когда спал. Она лежала обнаженная и рассматривала лицо Стефана в темноте, в то время как он посапывал ритмично на соседней подушке. Ей хотелось погладить его щеку, ощутить колючую щетину кончиками пальцев. Но она не осмеливалась дотронуться до нее. Стефану рано вставать утром, и она боялась потревожить его сон.

Они прожили вместе всего несколько дней, но она была вне себя от счастья с тех пор, как он прикрепил табличку со своим именем рядом с ее на двери. Она все еще не осознала до конца, что ее маленькая квартирка сейчас являлась их общим домом. Все произошло очень быстро, а как же иначе, когда речь идет о настоящей и сильной любви. А на сей счет не существовало ни толики сомнения ни с чьей стороны. С того момента, когда она свалилась с велосипеда на променаде на берегу и он помог ей подняться, они не разлучались.

Она любила вспоминать, как они встретились, мысленно возвращалась к тем мгновениям снова и снова. Все получилось как в голливудском фильме, любовная история из тех, от которых у зрителей в кинотеатрах слезы наворачивались на глаза и они весь сеанс не выпускали носовые платки из рук. Ей до сих пор не верилось в реальность произошедшего, и она порой даже щипала себя за руку, пытаясь убедиться, что случившееся с ней вовсе не сон. Жизнь так внезапно и неожиданно изменилась, что она толком не поняла, как все произошло.

Была обычная среда, немного пасмурная и серая, и ее настроение оставляло желать лучшего. Пожалуй, именно поэтому она плохо смотрела под колеса. В результате наехала на камень, свалилась и ободрала колено. Тогда парень примерно ее возраста поспешил к ней, взял за руку и вел велосипед сбоку.

Это и был Стефан.

Он снимал квартиру недалеко от порта, она пошла с ним, и он обработал и перевязал ее рану. Потом они продолжили разговаривать, а на закате дня поужинали вместе. Он приготовил простые макароны с томатным соусом, но для нее они стали самым вкусным из того, что она когда-либо ела. Она осталась у него на ночь, и он словно околдовал ее. Казалось, все краски и запахи усиливались с каждой секундой, проведенной ею в его компании. И особенно при любом его прикосновении. Она никогда не верила в любовь, считала разговоры о ней полной ерундой. А сейчас сама испытала ее со всей силой.

Вроде бы легла в постель одним человеком, а на следующий день проснулась совсем другим. Она улыбнулась, вспомнив об этом.

Стефан заворочался рядом с ней, и она, воспользовавшись случаем, тихонько вложила свою руку в его. Он сжал слегка ее пальцы во сне, и она тоже попробовала заснуть, но, как ни пыталась расслабиться, ничего не получалось. Картинки прошлого всплывали перед глазами одна за другой. Папа… Единственный мужчина, которого она когда-либо любила так, как сейчас Стефана. Нет, со Стефаном все обстояло иначе. Лучше. Она слепо доверяла папе, не сомневалась, что он никогда не сделает ей ничего плохого. Даже если он покинул маму и перебрался в Стокгольм, в ее понятии она по-прежнему оставалась самым главным человеком в его жизни. Будучи единственным ребенком и, естественно, чем-то особенным для него. Тем сильнее стал шок, когда до нее со всей ясностью дошло, как она ошибалась. Пожалуй, он и не любил ее вовсе. Поменял вместе с мамой на Анки. Эта девица мгновенно заняла первое место в списке его приоритетов. Словно их совместное прошлое ничего не значило.

Тепло тела Стефана успокаивающе действовало на нее. После папиной измены она отчаялась. Юность стала темным пятном в ее жизни, наполненным одиночеством и страхами. После окончания школы она встречалась с одним парнем, но он оказался тем еще типом. Играл с ее чувствами, она никогда не знала, чего ждать от него. Он попользовался ею, а потом выбросил, как ненужную вещь. Она тяжело и долго приходила в себя, а потом у нее хватало случайных сексуальных связей. Она ложилась в постель с мужчинами, которых даже едва ли считала привлекательными. На короткое время забывала о своих печалях и одиночестве с помощью секса. Жаждала признания, в глубине души надеялась, что кто-нибудь когда-либо разглядит, какая она на самом деле.

Но годы шли, а она оставалась одна. Вплоть до того вечера на прибрежном променаде. Подумать только, она же могла не упасть с велосипеда. Как ей повезло, что Стефан шел домой именно той дорогой в тот день.

Порой она беспокоилась, что счастье отберут у нее столь же внезапно, как оно пришло к ней. Тогда она обижалась и злилась по пустякам, могла обвинить Стефана в том, что он не ответил на ее эсэмэску, хотя он конечно же давал ей знать о себе. Она стирала его сообщение и показывала ему свой телефон, корила за небрежность, с единственной целью насладиться его извинениями и заверениями в любви. Зато как приятно было потом помириться и целоваться пылко. Она очень любила его, никогда не чувствовала себя так хорошо и уже поверила, что все ее невзгоды остались позади.

Она не смогла сдерживаться больше, прижалась к нему спящему, обняла его. Поцеловала в шею, жадно вдыхала его запахи. Комната утопала в темноте, но она была совсем иного рода, чем та, которая являлась ее постоянной спутницей в прошлой жизни. Со Стефаном ей не требовалось ничего больше. Она верила, что они поженятся и у них будет много детей. Они переберутся в деревню, пожалуй, заведут домашних животных. Представила, как они вместе обрабатывают маленький участок земли, как она стоит с хорошеньким курчавым малышом на бедре, нося еще одного в животе. И подумала о том, как они вместе встретят старость и будут сидеть каждый в своем кресле-качалке с накрытыми пледом ногами и вспоминать свою долгую, богатую событиями совместную жизнь. В печали и радости. В богатстве и бедности. В болезни и здравии. При этих мыслях слезы тонкими ручейками побежали из ее глаз.

Стефан заерзал на месте, словно ему стало жарко.

Но она еще сильнее прижалась к нему.

Счастье в конечном счете улыбнулось ей.

Она нашла свою любовь и не собиралась никому ее отдавать.

Прогулка пешком к Карин от Букстрёмсгатан, которая обычно доставляла Кнутасу большое удовольствие, сегодня казалась одной из самых трудных в жизни. Каждый новый шаг по булыжной мостовой все большей болью отдавался у него в сердце. Впереди его ждала крайне неприятная миссия, и он уже неоднократно подавлял в себе желание развернуться, поспешить домой и с головой спрятаться под одеяло. Он успел продумать несколько различных сценариев, пока миновал хорошо знакомые дома, теснившиеся вокруг площади Сёдерторг. В обычном случае он чувствовал себя в безопасности, когда шел здесь, но сейчас, казалось, окрестные постройки приобрели другой вид, напоминали таинственных чудищ, поджидавших свою добычу в вечерних сумерках. Сорока взлетела с фонарного столба и застрекотала зловеще над его головой, когда он проходил мимо. Недобрый знак. Он страшился реакции Карин на его слова. Ненавидел делать несчастными других, не любил конфликтов. Он обычно старался избегать ссор и не знал для себя ничего хуже, чем поругаться с напарником. Лине постоянно упрекала его за это все годы, пока они жили вместе. Она со своим бурным темпераментом ужасно злилась на мужа, когда он устранялся от решения вопросов, в которых у них не получалось прийти к согласию.

После разговора с ней он позвонил Карин и спросил, не найдется ли у нее немного времени для него. Судя по голосу, она немного удивилась, поскольку они провели все выходные вместе. Потом явно насторожилась, словно почувствовала, что речь пойдет о чем-то неприятном. Пересекая площадь Сёдерторг, он убеждал себя, что в результате Карин даже станет легче. Что, собственно, он знал о ее чувствах? Но чем ближе он подходил к ее подъезду на Меллангатан, тем яснее понимал, что просто пытался оправдать себя. Может, ему стоило солгать ей? Да, само собой. Он ведь не хотел разбить ее сердце. Причинить вред. Просто его и Лине нежные чувства были несовместимы с отношениями между ним и Карин.

У него першило в горле и пересохло во рту, и не только от прогулки вверх по лестнице, когда он стоял перед дверью Карин и таращился на табличку с ее именем. Она еще не догадывалась, какого рода новость он ей приготовил.

Кнутас поднял руку и позвонил.

Карин открыла сразу же и, когда их взгляды встретились, широко улыбнулась ему. Словно испытала облегчение, увидев его. Он сглотнул комок в горле.

– Привет, – сказала она и протянула к нему руки.

– Привет, – выдавил он из себя, и ему не понравилось, сколь неуверенно это прозвучало.

Они обнялись, но он отстранился от нее, не позволив объятиям закончиться поцелуем. Затем разулся и прошел вслед за ней в квартиру. Сидевший на своей жердочке какаду Винцент наклонил голову набок. Он переступал с ноги на ногу и чистил клювом перья, издавая булькающие звуки, которые Кнутас воспринял как признак его беспокойства. Считается, что животные обладают хорошей интуицией, может, попугай почувствовал нервозность гостя?

– Он немного не в духе сегодня, – сказала Карин и кивком показала в сторону своего питомца, словно догадалась, что Кнутас заметил беспокойство птицы.

– Вот как, на то есть какие-то особые причины? – поинтересовался он с облечением, поскольку настроение Винцента явно не имело к нему никого отношения.

– С годами у всех нас портится характер, он становится старым ворчуном, – улыбнулась Карин натянуто.

– Ага, пожалуй, нас ждет та же участь, – попытался пошутить Кнутас.

Карин погладила его по щеке.

– Но некоторые стареют с достоинством, – заметила она и прикоснулась губами к его коже.

Кнутас почувствовал, что ему захотелось заключить ее в объятия и целовать, отбросив всякие сомнения. Его сердце снова повело себя странно. И одновременно он все больше злился на себя из-за собственной нерешительности.

– Ты выглядишь обеспокоенным, – сказала Карин и слегка отстранилась от него.

Пути назад не осталось. Он лежал головой на плахе, и топор уже опускался на его шею.

– Может, мы сядем? – предложил он.

Кнутас сразу заметил, как Карин напряглась. Они расположились на диване. Боже, как ему найти нужные слова? Кнутас почувствовал, как капельки пота выступили у него на лбу.

– Карин, нам надо поговорить, – выдавил он из себя и потер пальцами висок.

Ее глаза чуточку расширились. Она смотрела на него. Сидела неподвижно, ждала.

Воздух в комнате, казалось, уплотнился, стало труднее дышать.

– Ты спрашивала, что происходило со мной в последнее время, – продолжил он, опустив взгляд. – Так вот, дело в следующем… – Он помолчал. Проклинал себя мысленно. – Нам необходимо взять паузу.

Он поднял глаза на Карин и увидел, что она побледнела. Глаза сразу же заблестели от слез.

– Кому – нам? Говори за себя, – произнесла она хриплым голосом. – Пожалуй, это необходимо тебе.

– Но разве, по-твоему, все нормально между нами сейчас? Мы едва успеваем видеться, я постоянно на взводе. Это несправедливо по отношению к тебе. У меня просто не хватает на тебя сил. Сколь бы ужасно подобное ни звучало, но так оно и есть. Я постоянно испытываю чувство вины перед тобой.

Последнее соответствовало истине. Угрызения совести, конечно, мучили его в последнее время. Но вовсе не по той причине, которую он назвал ошарашенной Карин.

– Так ведь всегда в отношениях, – ответила она. – Надо оставаться рядом друг с другом и в лучшую, и в не самую удачную пору. Я же не заставляю тебя отдаваться мне целиком без остатка. Я не понимаю таких вещей. Но неужели ты предъявляешь к себе столь высокие требования?

Карин была умна. Именно поэтому он и полюбил ее. Будучи полицейским, она давно научилась распознавать любые попытки выдать ложь за правду. Почему он вдруг решил, что сумеет ее обмануть?

– Понятно ведь, что проблема в чем-то другом, Андерс.

Она явно не собиралась довольствоваться несколькими обтекаемыми фразами.

– Я запутался, – сказал он прямо. – Я не знаю! Такое ощущение, словно теряю контроль над собой. Мне надо подумать над моей жизнью, и просто несправедливо заставлять тебя страдать.

Слеза медленно скатилась по щеке Карин.

– Ты бросаешь меня? – выдавила она с трудом.

Ему невыносимо было видеть ее несчастной.

Кнутас торопливо поднялся.

– Ты преувеличиваешь, – сказал он, пытаясь сгладить ситуацию. – Я просто хочу взять паузу. Вот и все.

– Между нами все кончено?

Он прикусил губу. Ему следовало настаивать на своем. Она вытерла влагу со щек.

Кнутас отвернулся к окну. Понимал, что причинил Карин сильную душевную боль, и от этого испытал нечто похожее на панику.

– Само собой, мы сможем общаться, – промямлил он, недовольный собой. – Но по-моему, нам необходимо побыть врозь и подумать.

– Тебе надо подумать. У меня нет потребности в этом.

Она явно не собиралась сдаваться.

– О’кей, – распалился он. – Мне необходимо подумать. Но я меньше всего хотел обидеть тебя.

Винцент распушил перья. На секунду Кнутасу показалось, что птица собиралась налететь на него и впиться когтями ему в темя.

– Тебе сейчас лучше уйти, – сказала Карин тихо.

Я вижу газетные заголовки, когда еду, чтобы улететь назад на Готланд. Их трудно не заметить, поскольку они набраны жирным черным шрифтом и вдобавок отличаются от прочих драматическими формулировками. В виде исключения жертвой главного летнего убийства года в Стокгольме стала вовсе не маленькая белокурая девочка, встретившая своего убийцу на пустынной лесной тропинке, а мужчина пятидесяти трех лет, электрик и отец троих детей.

Я покупаю оба вечерних издания в газетном киоске в аэропорту, в то время как адреналин бурлит в моем теле. Приятно чувствовать себя полной сил и энергии, это ни с чем не сравнимое ощущение. Я встречаюсь взглядом с другими пассажирами, проходящими мимо меня. В большинстве они свободно одеты, сегодня же воскресенье. Молодежь с рюкзаками и семейные пары, проведшие романтический уик-энд в столице. Здесь и там родители с детьми.

Никто не обращает на меня внимания. Я оказываюсь наедине со всем миром, двигаюсь вместе с другими, спешащими в ту или иную сторону, на пути к месту назначения. Аэропорты – прекрасное место, когда надо затеряться. Я растворяюсь среди других, становлюсь никому не интересной. Никто не догадывается, что скрывается за моими глазами. Что я вижу. Все это мне прекрасно известно.

Незаметно проскальзываю через металлодетектор. У меня нет предметов, которые заставили бы его среагировать. Улыбаюсь женщине из службы безопасности, стоящей у конвейерной ленты, она улыбается мне в ответ. У нее молодое и красивое лицо, и я на мгновение задерживаю на ней взгляд. Затем забираю сумку и иду к воротам. Ощущение удовлетворения растет.

Сделанное мною невозможно исправить или изменить, отсюда и магическое ощущение всесильности. Газеты я собираюсь прочитать, только поднявшись на борт самолета. И с нетерпением жду, когда смогу ознакомиться с их содержанием в тишине и покое.

Я сажусь на свое место у иллюминатора и смотрю наружу. Скоро оставлю и эту арену действий. Хихикаю тихонько про себя, игра в кошки-мышки с полицией становится по-настоящему увлекательной. Я в предвкушении момента, когда пресса сообщит мне об их тщетных попытках найти преступника. От этих мыслей меня отвлекает появление дамы, вероятно являющейся тем самым пассажиром, которого нам пришло ждать по меньшей мере десять минут. Она поднимается на борт запыхавшаяся, и, естественно, ей обязательно надо плюхнуться на место рядом со мной.

– Здесь свободно?

Даме под семьдесят, на ней летнее платье и пиджак. Седые волосы аккуратно уложены, и она щурится на меня голубыми дружелюбными глазами из-под очков в тяжелой оправе.

– Конечно, – отвечаю я, стараясь не показать тоном мое недовольство. Хотя раздражение уже нахлынуло на меня. Не хватало еще болтливой старухи по соседству. Я хочу просто сидеть спокойно и читать, чтобы мне никто не мешал.

– Как замечательно.

Пожилая женщина садится рядом, и скоро она также разворачивает газету.

– Какой ужас! Куда катится человечество? – говорит она и показывает на фотографию убитого мужчины. Он выглядит симпатичным, бедняга. Она качает головой. – Какой только чертовщиной люди не занимаются. И все из-за жутких порнофильмов. Кто угодно может смотреть их сегодня, даже по телевизору, просто надо иметь особые каналы. Словно обычная любовь больше не годится. Там ведь демонстрируют групповой секс со многими мужчинами и женщинами. Молодых девиц просто используют в качестве объектов сексуальных утех. Их просто превращают в инструмент, с помощью которого мужчины удовлетворяют свои низменные потребности. Такие фильмы стали чуть ли не обыденным делом. А потом люди возмущаются, почему молодые девчонки подвергаются групповому насилию в реальной жизни и почему их все чаще беззастенчиво лапают на музыкальных фестивалях. Словно трудно увидеть связь. Это же естественное дело при таком взгляде на женщин, царящем в обществе. Люди глупы. У них просто не хватает мозгов понять это. А сейчас мужчина попал в беду. Очень кстати, если можно так сказать. Только когда происходят столь неприятные вещи, общество просыпается.

Она усмехается собственным словам, ждет, не скажу ли я чего-либо. Продолжает ворчать:

– И становится хуже и хуже. Анальный секс и бог знает что. Сегодня им обязательно надо заниматься всей этой неимоверной пакостью. Собачий ошейник. Ты читала?

Она сует мне газету. Я намеренно глубоко вздыхаю.

– Извини меня за мою болтовню.

– Ничего страшного, – говорю я спокойно и надеюсь, что она оставит меня в покое. Но мои намеки явно до нее не доходят.

– Я навещала моих внучек, они живут в Спонге, – продолжает она. – Их у меня две, и они скоро станут девушками, сохранит их Господь. Остается только надеяться, что всевозможные беды обойдут их стороной. Ужасно, когда на женские тела все больше и больше смотрят как на предмет потребления. Мы же вроде должны двигаться к социальному равенству, а не наоборот. Единственное, что взрослый человек может сделать в данной ситуации, так это попытаться нарисовать альтернативные картинки. Надо пользоваться случаем, пока бабушка еще интересна. Мы с ними друзья в Фейсбуке.

Я откидываюсь на спинку кресла. Скоро самолет пойдет на взлет, и мне просто хочется побыть в тишине. Остаться наедине с моими мыслями.

– Он был счастливо женат, уже семнадцать лет. Ты слышала что-нибудь подобное? Бедная жена. Хорошего мало, когда муж опустился до такого свинства. Боже. Здесь есть фотографии.

Она машет передо мной газетой.

Неужели не видит, что мне неинтересно?

– Извините, – говорю я, – но у меня ужасная мигрень.

– Не хочешь трео? У меня есть и это лекарство, и алведон. Иногда случаются головные боли во время полета. Ипрен тоже хорошо помогает.

Неужели трудно просто заткнуться?

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, но я лучше попытаюсь заснуть.

Демонстративно поворачиваюсь к ней спиной.

Я не устала.

Даже если адреналин начинает снижаться, мне абсолютно не хочется спать, хотя я сейчас и лежу с закрытыми глазами.

Мои чувства продолжили обостряться.

Я четче распознаю запахи, лучше различаю цвета.

Конечно, это тяжелая работа, неблагодарная и грязная, но кто-то должен делать ее. По воле случая она досталась мне.

Но у меня нет и толики недовольства, наоборот. Я никогда не ощущала себя столь нужной и полной энергии. Именно в этом смысл моей жизни.

Слава богу, я вовремя прозрела.

Утром в понедельник будильник телефона сработал, как обычно, в половине седьмого, но Карин, словно парализованная, продолжала лежать в постели. Она провела ужасную ночь, ей почти не удалось сомкнуть глаз, и поэтому она сначала не поняла, где находилась. Что это за назойливые сигналы эхом отдавались в голове? Первыми проснулись воспоминания и заполнили сознание. Вчерашний вечер с Андерсом. Она почуяла беду, как только он перешагнул порог и разулся в прихожей. Хотя до последнего надеялась, что ее опасения преувеличены, но в конечном счете он сказал то, чего она боялась больше всего. У него пропало желание встречаться. Пусть он и пытался представить все так, словно речь шла о временной паузе, она не была столь наивной, чтобы обмануться. Какая же это любовь, если от нее хочется отдохнуть? Их отношения явно покатились под откос. Паника охватила ее, как только она поняла, что они могут закончиться. Она боялась потерять Андерса, опасалась, что не сумеет справиться с этим. Его слова разрушили ее мечты, перечеркнули все планы и надежды. Предложение расстаться на время означало начало конца.

Он ушел, и как только дверь закрылась за ним, она разрыдалась. Таращилась на улицу через окно и видела, как хорошо знакомый силуэт удалялся по Меллангатан. Смотря на спину Андерса, она совсем потеряла самообладание, с трудом доковыляла до кровати, а потом лежала, заливая подушку слезами. Отчаяние разрывало ей душу, впилось в нее острыми зубами, физической болью прокатилось по всему телу.

Она не смогла пойти на работу. От одной только мысли, что ей придется вставать, приводить себя в порядок, а потом стоять лицом к лицу с ним и коллегами, у нее начинала кружиться голова.

Наконец она выключила будильник. Потом набрала номер телефона полиции, наговорила сообщение на автоответчик и отбросила мобильник в сторону. В глубине души Карин надеялась, что он написал эсэмэску, пожалев о своих словах, но ничего такого, естественно, не оказалось. Он все окончательно решил, иначе не сказал бы этого.

Ей хотелось и пить, и писать, но она так и не смогла встать, чтобы сходить в туалет или налить себе воды. Отчаяние продолжало мучить ее, и к нему присоединилось неясное беспокойство, все более разраставшееся по мере того, как она пыталась понять ситуацию. А может, их внезапный разрыв имел отношение к Лине? Карин слышала, что недавно та приезжала в Висбю, но не захотела спрашивать Андерса, встречались ли они. Лине ведь имела полное право посещать Готланд, когда ей заблагорассудится, она же прожила на острове двадцать лет, и у нее, конечно, хватало здесь друзей. Конечно, Карин чувствовала себя гораздо спокойнее, зная, что Лине обосновалась в Копенгагене. Внезапно от сна не осталось и следа. Она встала и принесла свой ноутбук. Взяла с собой в кровать и, забравшись под одеяло, положила его на колени. Она вошла в Фейсбук и напечатала имя Лине. Сразу попала на ее страницу. Фотография была сделана с близкого расстояния, и ее качеству оставалось только позавидовать. Рыжие волосы локонами вились вокруг лица, а живые глаза смотрели прямо на Карин. Она спустилась вниз. Лине на предыдущей неделе выложила фотографию утопающего в розах фасада отеля «Гуте». Текст выглядел таинственно: «Любовная встреча в одном из моих самых любимых городов». Тридцати одному человеку понравилась эта картинка, а одна подруга прокомментировала ее словами «Я хочу услышать все, когда ты приедешь домой». Лине в качестве ответа отправила подмигивающий смайлик.

Карин уставилась на снимок и подпись под ним. Что имелось в виду? Отель «Гуте» находился недалеко от ее квартиры на Меллангатан… Значит, Лине была так близко на днях? Она мысленно попыталась вернуться назад, вспомнить, как Андерс вел себя в последнее время. Вне всякого сомнения, в его поведении что-то изменилось, едва заметно для постороннего глаза, но не для нее. Сначала она посчитала это плодом своего воображения, но сейчас, просматривая даты последних обновлений на странице Лине, поняла, как все обстояло.

Она отложила в сторону компьютер. Слезы снова потекли по щекам. Уже и так опухшие глаза становились все более красными, чем дольше она плакала. В таком состоянии не стоило показываться на работе, хотя она знала, что нужна для расследования. Но два убийства уже не казались столько важными. Словно они больше не имели к ней никакого отношения.

В понедельник утром Кнутас, Кильгорд и Виттберг собрались на неформальную встречу в служебном кабинете Кнутаса. Все остальные коллеги выполняли различные задания, связанные с расследованием. Кнутас провел не лучшую ночь, гадая, что его ждет, когда ему снова придется увидеться с Карин, но старался не переносить свое плохое настроение на работу. У него стало легче на душе, когда он узнал о ее решении остаться дома, но одновременно совесть мучила его, поскольку он понимал, что сам стал причиной ее недуга. Он старался держать себя в руках и даже организовал кофе и свежие пирожные исключительно ради Кильгорда. Тот вместе с Виттбергом расположился на диване для посетителей.

Кильгорд сразу обратил внимание на посыпанные кокосом вкусняшки. И потянулся за самой большой из них.

– Спасибо, Кнутас, – поблагодарил он, – за твою заботу.

– Пожалуйста, – ответил Кнутас. – Чего не сделаешь, лишь бы ты пребывал в хорошем настроении.

Он сделал глоток кофе и ощутил боль в груди, когда подумал о Карин.

– О’кей, с чего начнем? Какие у нас результаты по секс-клубу? Удалось ли вам найти Мелинду Монсун, или как там, черт возьми, ее зовут?

– Правильно понято, – ответил Кильгорд, и крошки дождем полетели у него изо рта. – Имя, естественно, вымышленное. Никакой Мелинды Монсун не существует в природе. Хенрик Дальман стал членом клуба вместе… догадайтесь с кем?

– Понятия не имею, – буркнул Кнутас нетерпеливо. Он был не в том настроении, чтобы играть в угадайку.

«Почему этот парень никак не научится есть аккуратно?» – подумал он.

– Держитесь сейчас, – сказал Кильгорд. – С Региной Мёрнер, своей бывшей женой.

Кнутас закашлялся и чуть не подавился кофе.

– Неужели? Со своей бывшей супругой? Боже, что это значит? Как у них получалось ходить туда вместе? Она ведь тоже живет на Готланде.

– Они стали членами десять лет назад, задолго до того, как развелись, – объяснил Кильгорд.

– Это крайне интересно! – воскликнул Кнутас возбужденно. – Нам надо допросить Регину Мёрнер снова. – Он повернулся к Виттбергу: – Какие новости по Урбану Эку?

– Его гомосексуальность не вызывает сомнений, как он ни старался ее скрыть, – сказал Виттберг. – Возникает вопрос почему. Возможно, из-за семьи. Его отец – высокопоставленный военный, а мать из знатного рода. Они, похоже, крайне консервативны. У него есть младшая сестра – успешная бизнесвумен. Она замужем, и у нее четверо детей. А также дом в фешенебельном Юрсхольме и летний дом на острове Форё. Не знаю, может, он чувствует себя белой вороной среди родни. У него большие долги, и квартира, в которой он живет, не принадлежит ему. Она его родителей. Очевидно, он употреблял наркотики, когда был молод и маялся дурью. Никакого формального образования не имеет. Зато у него есть алиби на момент убийства в парке «Хогельбю». Но само собой, мы не должны сбрасывать его со счетов. Мы же не можем ничего исключать. Однако что касается женщины, относительно которой у нас есть свидетельские показания, не пора ли обнародовать подробное описание ее внешности?

– Точно, – поддержал Кнутас.

Впервые за все время у них появилось ощущение, что расследование сдвинулось с места.

Фольке Габриэльссон чувствовал, как у него от нетерпения чешется тело под свежевыглаженной рубашкой, когда он стоял в прихожей перед зеркалом в деревянной раме и пытался аккуратно уложить немногие оставшиеся у него на голове пряди волос. Потом он повернулся к зеркалу боком и втянул живот. Расправил плечи и выпрямил спину. Результат не привел его в восторг. Раньше он никогда не размышлял о том, насколько привлекателен, но сегодня нужда заставила. Хотя, наверное, все равно недурно для его сорока семи лет. Он уже начал подумывать о пересадке волос.

Нет, не годилось стоять так и красоваться подобно тщеславной девчонке.

Он снял с вешалки светлый летний пиджак, проверил, лежит ли бумажник во внутреннем кармане, и надел его, следом и туфли. Затем запер за собой входную дверь и положил ключ под один из цветочных горшков рядом с крыльцом. Точно как всегда делала Агнета. Они жили вместе в этом побеленном известью доме с тех пор, как поженились.

Тучи затягивали небо, и, судя по всему, вот-вот мог начаться дождь. Но это не играло никакой роли. Он шел слушать готландскую культовую группу «Смаклёса», которую не видел живьем уже много лет. Ее члены были одного с ним возраста, и он с большим интересом с помощью прессы следил за их карьерой на острове. К тому же лично знал барабанщика, его звали Якен, и он проживал в Бургсвике, но сейчас они впервые решили играть в ресторане «Гусиный сарай», где обычно записывали популярную телепрограмму «Гораздо лучше». После ее первого выпуска пансионат «Серый гусь», где находился кабак, стал настоящим местом паломничества туристов, как с материка, так и из других регионов Готланда. И на большинство мероприятий туда удавалось попасть, только позаботившись об этом за несколько недель. Он очень обрадовался, когда смог добыть билет на вечерний концерт.

Шагая в сторону порта, он миновал давно не используемое по назначению станционное здание, вплоть до 1960 года являвшееся конечным пунктом железной дороги в южной части Готланда. Сейчас в отпускную пору этот большой белый дом стоял пустым, в другое время в нем размещалось много мелких офисов. Однако летние гости с лихвой компенсировали то, что в июне на острове почти вся не связанная с туризмом деятельность на время сворачивалась. Ведь в июне, июле и августе население Бургсвика многократно увеличивалось по сравнению с постоянно проживавшими здесь примерно тремястами жителями. Он не имел ничего против стокгольмцев, которые в разгар сезона перебирались в свои летние домики и в течение нескольких месяцев населяли окрестные берега. В отличие от некоторых других аборигенов ему нравилось присутствие множества новых лиц.

На улице хватало людей, многие подобно ему шли на концерт. Он с интересом изучал компании, попадавшиеся на его пути: семьи с маленькими детьми, обнимавшиеся влюбленные пары, седовласых пенсионеров, подростков с велосипедами.

«Гусиный сарай» располагался в красивом месте, в окружении лугов и пастбищ, немного в стороне от самого поселка. Недалеко от моря, присутствие которого постоянно там ощущалось. Звуки его вечной песни, когда вода билась о берег, долетали туда.

«Море всегда способно утешить, даже в трудные времена», – подумал он, и ему показалось, что Агнета идет рядом с ним в этот летний вечер. Она в отличие от него не была в восторге от рока, однако уважала его вкус и лишь просила сделать потише, когда он слишком громко слушал музыку дома. Впрочем, не стоит думать о печальном сегодня. Он же собирался повеселиться, выпить немного и насладиться представлением «Смаклёса».

* * *

Как раз когда он получал свое пиво, сзади подошла незнакомая женщина и встала рядом. Фольке сразу же ощутил запах ее духов. Сладковатый и чуточку резкий, он содержал также легкий аромат цветов, словно по соседству находился куст жасмина из тех, какие росли на участке Улофссона. Фольке принюхался снова. Почувствовал тепло, исходящее от ее плеча. Но сразу решил, что такая женщина никогда не удостоит его взглядом. Она выглядела так, словно появилась из сна, или скорее как кинозвезда, с длинными темными волосами и пухлыми красными губами.

Он сразу занервничал, сделал большой глоток из бокала. Надеялся, что она уйдет, ее присутствие смущало его. Но она осталась.

– Привет, – сказала женщина неожиданно.

Фольке повернулся. Словно она обращалась к кому-то, находившемуся позади него. Но там он обнаружил только одетую в рубашку спину, принадлежавшую мужчине из какой-то компании, занятой шумным разговором.

– Ты не хочешь поздороваться со мной?

Она взмахнула ресницами и посмотрела прямо на него.

Вне всякого сомнения, она обращалась именно к нему.

И все равно ему не верилось в это.

– Отчего же не хочу, – сказал он, помедлив. – Но…

– Что «но»?

Вокруг слышался смех. До начала концерта оставалось еще какое-то время. Было тесно, и кто-то толкнул ее так, что она оказалась совсем близко к нему.

Фольке смутился еще больше и попытался уйти от ответа.

– Извини, – промямлил он.

– Тебе не за что извиняться передо мной, – сказала она дружелюбно.

Он чувствовал на себе ее взгляд. Красивые глаза зазывно блестели, дразнили, сводили с ума. Она издевалась над ним?

– Я могу предложить тебе выпить? – спросил он исключительно ради поддержания разговора.

Эта женщина странно влияла на него, казалось, гипнотизировала. Он не осмеливался смотреть в ее глубокий вырез, боялся своей реакции. Нет, она ни в коей мере не походила на Агнету. Женщины обычно не обращали на него внимания, и насколько он видел, вокруг находилось множество других мужчин куда привлекательнее его. Впрочем, большинство пришло сюда со своими семьями или, по крайней мере, не одни. Почему она решила заговорить именно с ним? Он покосился на свою левую руку. И в первый раз пожалел, что носит обручальное кольцо. Порой он снимал кольцо, выходя на улицу, словно еще на что-то надеялся. Но это не имело значения, его все равно никто не замечал. Сейчас он попытался спрятать руку, надеялся, что его собеседница не заметила кольцо.

– Да, спасибо, – сказала она. – Бокал красного вина.

Он кивнул и махнул бармену.

– Меня зовут Фольке.

– Селин.

Они обменялись рукопожатиями. Вскоре ей принесли вино, и они выпили.

По мере того как алкоголь разгонял его кровь, Фольке все более расслаблялся. И Селин с каждой минутой становилась дружелюбнее. Он заметил маленькие морщинки в уголках ее глаз и что один передний зуб у нее чуточку кривоват. После еще пары бокалов пива у него прибавилось уверенности в себе. Неужели требовалась женщина вроде этой, чтобы он возродился к жизни? «Извини, Агнета, – подумал он, смеясь какой-то шутке новой знакомой. – Но я не могу горевать вечно. Разве не так?»

Группа начала играть, и они протиснулись ближе к сцене, оказались почти вплотную прижаты друг к другу, ее бедро касалось его ноги. У него возникло желание обнять ее. Алкоголь добавил ему дерзости, но он так и не осмелился. Вдруг неправильно истолковал ее намерения?

– Пошли, – сказала Селин и взяла его за руку.

Она потянула его еще ближе к сцене, сжала ему пальцы так, что у него стало тепло на сердце. Какой же красивой она была. Они двигались в такт музыке, он заразился общим энтузиазмом. Пожалуй, уже прилично захмелел, но это был фантастический вечер. Необычный рок «Смаклёса» и своеобразные тексты. Насколько все знали, они не любили репетировать, и это чувствовалось. С другой стороны, они компенсировали недостаточную слаженность исполнения очарованием и юмором. Были занимательны и находчивы. И еще рядом с ним находилась очаровательная женщина, удостоившая его внимания. Он чувствовал манящий запах ее духов снова, и какой-то иной, пожалуй, шампуня. Фольке еще сильнее захотелось обнять новую знакомую, крепко прижать к себе ее тело. Ощутить мягкие влажные губы… Он не чувствовал ничего подобного бесконечно долго. Едва помнил, когда это было.

Концерт закончился, и Селин повернулась к нему.

– Мне жарко, – сказала она. – Давай подышим воздухом.

Он кивнул как во сне.

Они вышли наружу, теплый вечер принял их в свои объятия. Тучи по-прежнему закрывали небо, и в свете фонарей деревья отбрасывали длинные тени, расчерчивая ими гравиевые дорожки. Здесь и там стояли группки людей и курили, со всех сторон слышались разговоры и радостные восклицания.

– Может, пройдемся немного? – предложила женщина.

Конечно, Фольке очень хотел этого, жаждал каждой клеточкой своего тела, но не смог сказать вслух. Смелостью он никогда не отличался, а сейчас эта женщина заправляла всем, взяла инициативу на себя. Он только шел у нее на поводу и внезапно занервничал. Пожалуй, ему стоило спросить, не хочет ли она пойти к нему домой взамен? Нет, это было невозможно. Он снова увидел перед собой лицо Агнеты. Сейчас она смотрела на него с укором, а не столь спокойно и снисходительно, как раньше.

– О чем ты думаешь? – поинтересовалась Селин, идя рядом с ним.

– Да так, ни о чем особенном, – ответил Фольке, надеясь, что она не заметит его смущения. Хотя в полумраке, царившем вокруг, когда ни звезды, ни луна не освещали им путь, ему вряд ли стоило этого опасаться.

Они особо много не разговаривали, пока шли. Селин двигалась быстро и уверенно, словно дорога была хорошо ей знакома.

Они пересекали небольшой лесок, когда Селин внезапно остановилась.

– Поцелуй меня, – сказала она и притянула его ближе к себе.

Он подчинился. Было очень приятно.

– Возьми меня, – прошептала она хрипло и опустила его руку себе на ягодицу.

Она снова поцеловала его, ее губы имели приятный вкус. Фольке закрыл глаза и хотел, чтобы это мгновение продолжалось вечно.

Он ласкал Селин осторожно. Рука приблизилась к ее груди. Но он колебался, не осмеливался пойти дальше. Она ободряюще прижалась к нему. Их языки вели страстную игру друг с другом. От желания у Фольке кружилась голова. Так он никогда не целовался с Агнетой. Ее лицо появилось перед ним снова. Селин, вероятно, почувствовала его сомнения, поскольку замерла и смотрела на него своими темными глазами.

– Извини, – прошептал он, сгорая от стыда. – Я не привык… Имею в виду, уже давно…

– Ничего страшного, – заверила его Селин и игриво укусила за мочку уха, в то время как рукой искала его гульфик. Она села перед ним и начала расстегивать ему брюки, отчего он испытал смешанное чувство ужаса и восторга.

– Дело в том… понимаешь… после моей жены, – продолжил он хриплым голосом, лаская ее волосы.

– Да, – прошептала она в ответ, – твоей жены…

Сейчас она уже добралась до его отвердевшего члена и, судя по всему, собиралась взять его в рот.

– Расскажи мне о своей жене.

– Ну, она умерла три года назад. И с тех пор я не…

Женщина, сидевшая между его ног, замерла, не закончив движения. Уставилась на него:

– Что ты говоришь? Твоя жена умерла?

– Да, я вдовец. Она скончалась от рака, и я не…

– Подожди, – перебила она его резко. Ее голос стал грубым, темные глаза зло смотрели на него. – Почему тогда ты носишь обручальное кольцо?

– Ну… я не в силах снять его, – промямлил он смущенно. – Я очень любил мою жену… Мы любили друг друга.

Ее лицо еще больше исказилось от злобы, и она отдернула от него руку, словно обожглась.

– Ты врешь! – воскликнула она резко.

– Это правда, – продолжил он. – Я никогда не солгал бы о таком деле. Я вдовец. Но так и не смог снять кольцо, хотя уже три года ее нет со мной…

Селин покачала головой. Ее темные волосы спутались, отчего она несколько потеряла свою привлекательность. Она продолжала мотать головой, словно действительно не верила ни единому его слову.

Затем она попятилась от него.

– Послушай, – сказал он. – Подожди.

В полумраке он видел, как она изменилась. Красивое лицо стало жестоким и бесчувственным. Словно за несколько секунд она превратилась совсем в другого человека.

Не понимая, что происходит, Фольке протянул вперед руку как бы в попытке примирения. Еще надеялся, что произошло какое-то недоразумение, она сейчас успокоится, а потом вернется к нему столь же дружелюбная, как во время концерта.

Но этого не случилось.

Она схватила свою сумку, поднялась резко, повернулась к нему спиной и побежала по лесной дороге в сторону Бургсвика. Платье развевалось вокруг ее бедер, а разметавшиеся по спине темные волосы напоминали гриву несшейся галопом дикой лошади.

– Подожди! – крикнул Фольке снова.

Но напрасно.

Слабый запах ее духов какое-то время оставался на лацкане его пиджака.

Фольке Габриэльссон еще долго стоял и смотрел Селин вслед, абсолютно сбитый с толку.

Прошлое

Она отправила Стефану эсэмэску с вопросом, когда он придет домой, но, как ни странно, он не ответил. Она позвонила, но ей удалось пообщаться только с автоответчиком. Пожалуй, он сильно занят, решила она. Рабочий день еще не закончился, и вряд ли стоило волноваться из-за того, что он не дал знать о себе сразу. У него, возможно, возникли какие-то проблемы на работе. Но когда прошло несколько часов, а она так и не услышала ни звука от Стефана, у нее появилось дурное предчувствие. Она сослалась на плохое самочувствие и поехала на велосипеде домой. По пути остановилась у торгового центра и купила продукты. Неугомонный характер неожиданно дал знать о себе, и у нее появилось вдохновение и желание постоять у плиты. Стефан так любил свинину, тушенную в горшочке с приправами, ему нравились острые блюда. Сама она такой еды не любила, но приспособилась к его вкусу и сейчас уже могла есть перец чили без слез на глазах.

Закупив все необходимое, заехала в винный магазин за бутылкой красного вина. Пусть сегодня будний день, она решила расщедриться по-настоящему, лишь бы показать, как много он для нее значит.

Она насвистывала довольно, крутя педали на пути домой. Пакеты висели на руле, а на нее в очередной раз нахлынули воспоминания об их первой встрече. Велосипед ведь являлся частью их, он стал ее самой любимой собственностью. Добравшись до дома, она старательно пристегнула его цепью и по лестнице поднялась до квартиры. Включила музыку и открыла выходившее на улицу окно, впустив внутрь прохладный воздух, а потом начала прибираться, через каждые три минуты проверяя мобильник.

Стефан по-прежнему не давал знать о себе.

Она отправила ему еще одно сообщение с просьбой ответить, когда он сможет прийти домой, добавив к нему поцелуйчик и красное сердце.

Несмотря ни на что, Сесилия была счастлива. Постоянно видела Стефана перед собой, его широкоплечую фигуру, светлые волосы и добрые глаза. Она нарезала мясо тонкими ломтиками и обжарила его в масле. Потом пришло время для овощей и пряностей. Когда все было готово, содержимое горшочка забулькало в духовке, и ее ноздри заполнились аппетитным запахом. Она убавила температуру плиты и отправилась в ванную освежиться.

Уже когда она услышала, как его ключ повернулся в замке, у Сесилии появилось странное беспокойство, словно что-то было не так. Стол стоял красиво накрытый, и еда как раз поспела. Однако, войдя на кухню, он едва удостоил ее взглядом.

– Здравствуй, – сказала она, чувствуя, как возрастает волнение.

– Послушай, нам надо поговорить, – буркнул он, даже не ответив на ее приветствие.

Сесилия хотела обратить его внимание на ужин, который приготовила, но что-то в его тоне остановило ее.

Стефан отодвинул в сторону тарелки и посмотрел на нее, сидевшую с другой стороны стола.

Цветы в вазе внезапно показались Сесилии невзрачными, и она пожалела, что не купила более красивый букет.

Словно они были виноваты в плохом настроении Стефана.

– Почему ты не отвечал на мои эсэмэс? – спросила она и услышала, как жалобно это прозвучало.

Он покачал головой:

– Так не может продолжаться.

Она не поняла.

Четыре коротких слова.

Впоследствии ей предстояло запомнить этот день как худший в ее жизни.

Стефан продолжил говорить, но она толком не разбирала его слова. Только самые резкие из них достигали ее, как ножом били по сердцу. Он устал. Его все достало. Он хотел развестись. Но самое страшное из всего: он встретил другую.

Она не поняла.

Другую женщину.

Другую любовь.

Как такое могло произойти? Их ждал ужин. Она надела платье, которое ему очень нравилось. Накрасилась и сделала необычную прическу. Они поженились всего полгода назад. Он не мог так поступить. Не мог.

– Ты слышишь, что я говорю?

Сесилия моргнула рассеянно.

Им следовало выпить вина.

Она торопливо поднялась со стула. Чуть не споткнулась о половик. Слезы угрожали в любой момент наполнить глаза и покатиться вниз по щекам. Но она сдержалась.

– Я купила бутылку вина, – сказала Сесилия и полезла в ящик за штопором. – Красное вино действительно должно постоять открытым какое-то время?

– Сядь, пожалуйста, – попросил он спокойным голосом. – Я уже упаковал мои вещи.

– Как? Когда?

– Днем. Отпросился в обед и поехал домой. Мне жаль, но так невозможно больше. Порой ты меня пугаешь. Ты такая ревнивая, тебе все надо держать под контролем. Иногда мне кажется, что ты одержима мной. Стоит мне выйти за дверь, а тебе уже необходимо знать, куда я пойду и когда вернусь. Потом ты еще злишься. Мне это не нравится, я просто-напросто не хочу ничего такого больше. И уже подал на развод. Поскольку у нас нет детей, все пройдет быстро. Надо лишь оформить нужные бумаги, а на это потребуется неделя.

Неделя? Если не открыть вино заранее, у него будет хуже вкус?

Сесилия не ответила, только взяла бутылку и разлила бордовую жидкость по бокалам. Не дожидаясь Стефана, опустошила свой одним махом.

Он поднялся.

Исчез в прихожей.

Неужели даже не разулся, когда пришел?

– Я положу ключи на бюро, – сказал он.

– Куда ты? – спросила она машинально.

Он покачал головой:

– Не имеет значения, куда я пойду. Я больше не могу находиться с тобой. Так не годится. Мне ужасно жаль, но я должен идти.

– Когда ты вернешься? Я приготовила ужин для нас. Мясо в горшочке, твое любимое.

Сесилия услышала, как закрылась дверь.

Стефан был далеко.

Его шаги эхом отдавались в тишине, пока он торопливо спускался по лестнице, потом они замерли. Она взяла бокал Стефана и опустошила его тоже. Затем в приступе ярости швырнула в стену. Он разлетелся на тысячу осколков, а на светлых обоях осталось бордовое пятно от вина.

Она взяла бутылку и пила из горла.

Пила до тех пор, пока плотная пелена тумана не застлала глаза.

Потом пришли слезы. Горестные стенания.

Но никто, кроме нее, не мог слышать их.

В маленькой комнате для допросов было душно, и даже не обремененная большим количеством волос макушка Фольке Габриэльссона быстро вспотела. После того как полиция обнародовала описание внешности возможного преступника, показания свидетелей полились к ним рекой. Большинство удалось отправить в мусорную корзину достаточно быстро, но информация Фольке о том, как он посетил концерт группы «Смаклёса» в Бургсвике, показалась интересной и попала к Кнутасу. Он очень хотел, чтобы Карин поучаствовала с ним в опросе свидетеля, но она по-прежнему оставалась дома. Пришлось ему разбираться самому.

– У тебя есть какие-нибудь пожелания, прежде чем мы начнем разговор? – поинтересовался Кнутас и сел на стул у стола, установленного посередине комнаты. – Может, хочешь воды или чашечку кофе?

– Воды будет достаточно, спасибо, – ответил Фольке.

Несколько капель пота скатились вниз с его лба, но он, похоже, не заметил этого.

Кнутас же, смотря на него, размышлял, на самом ли деле сидевший напротив него мужчина нервничал, или так действовала на него жара? В допросной отсутствовала вентиляция, и ему самому уже стало трудно дышать. Налив по стакану холодной воды себе и Фольке, он включил магнитофон и деловито пробубнил дату, время и место опроса, а также дело, в рамках которого он проводился, и имя опрашиваемого. Потом он обратил свой взор на собеседника. Фольке Габриэльссон выглядел лет на пятьдесят и был одет в рубашку, джинсы и пиджак.

– Ты не мог бы рассказать о вчерашнем вечере в Бургсвике?

– «Смаклёса» собирались играть в «Гусином сарае», а поскольку они действительно мне нравятся, я отправился туда.

Фольке говорил короткими фразами, словно хотел, чтобы допрос закончился как можно быстрее. Он выглядел слегка смущенным, и его сжатые в кулаки руки покоились на поверхности стола.

– Ты пришел туда с друзьями?

– Нет, никто больше не смог пойти именно в тот вечер. Но я простоял в одиночестве не слишком долго. Довольно быстро мне составила компанию странная женщина, о которой я и звонил. Она сказала, что ее зовут Селин.

Кнутас приподнял брови.

– Она назвала свою фамилию?

– Нет, да и я не назвал свою. Она подошла ко мне перед концертом и завела разговор.

– Эта женщина не показалась тебе знакомой, может, ты когда-то раньше встречал ее?

Сидевший напротив него мужчина решительно мотнул головой:

– Нет, я никогда не видел ее прежде. Иначе вспомнил бы точно.

– И что в ней было странного?

– Сначала я не заметил ничего такого, она показалась мне крайне приятной. Красивая и немного таинственная.

– Как она выглядела?

– Стройная, с хорошей фигурой, длинными ногами и темными волосами. Необычно сильно размалеванная для Готланда и уж тем более для сельской местности. Наши женщины и одеваются, и красятся иначе. Поэтому я решил, что она, наверное, с материка.

– Ты не спросил ее об этом?

– Да, и, по ее словам, она приехала из Стокгольма. Ну, в ней узнавалось дитя большого города, слишком уж уверенной в себе она казалась. Но, как ни странно, говорила немного на готландский манер, на некой смеси местного и столичного диалектов, но все равно необычно.

– В каком смысле?

– Это трудно описать. Говорила на стокгольмский манер, но готландский диалект прорывался время от времени.

– Ты спрашивал ее об этом?

– Нет. Ну… был не тот случай, чтобы много болтать, – сказал Фольке, и у него порозовели щеки.

– Сколько ей лет?

– Трудно сказать, она явно не малолетка, хотя до среднего возраста недотягивает. Я бы дал ей лет тридцать – тридцать пять. Это, пожалуй, звучит глупо, но у нее какая-то особая аура, она очень сильно выделялась среди общей массы.

Кнутас с интересом приподнял брови:

– Из-за чего у тебя создалось такое впечатление?

Фольке посмотрел на свои руки, а потом оторвал взгляд от них, глубоко вздохнул и поднял глаза на Кнутаса.

– Это просто бросалось в глаза. Судя по ее поведению, она вряд ли появилась в Бургсвике ради концерта группы «Смаклёса». И казалось, ее интересовал именно я.

В его голосе снова появились смущенные нотки, и он все больше краснел по мере того, как продолжал говорить.

– Я не встречался ни с кем после того, как моя жена Агнета умерла три года назад. Но Селин, вне всякого сомнения, флиртовала со мной. Мы вместе слушали концерт и стояли очень близко друг к другу. А когда группа закончила вступление, отправились на прогулку.

Фольке замолчал, и Кнутас строго посмотрел на него, требуя продолжать. Судя по его виду, Фольке сильно волновался и, казалось, считал общение со странной женщиной чуть ли не изменой покойной жене. Он нервно теребил ноготь большого пальца и таращился в стол.

– Итак, вы отправились на прогулку? – повторил Кнутас с целью подтолкнуть его.

Фольке взял свой стакан с водой, опустошил его одним махом, откашлялся и только потом продолжил:

– Да, мы отошли немного от самой сцены и всех людей. Чтобы… пообщаться.

Кнутас с шумом вздохнул. Сейчас требовалось узнать, что же на самом деле произошло, но сидевший перед ним мужчина выглядел слишком смущенным, и от него едва ли стоило ожидать четкого ответа.

– Вы целовались? Занимались сексом?

Фольке вздрогнул и встретился с Кнутасом взглядом.

– Да, мы целовались, – признался он, явно мучимый угрызениями совести, но с нотками гордости в голосе. – Однако не более того, точнее, уже почти перешли черту, можно и так сказать, но потом все закончилось. На удивление неожиданно.

– И что же произошло?

Кнутас потянулся вперед и налил Фольке еще воды.

– Я рассказал, что давно ни с кем не встречался и что я вдовец. И тогда она странно среагировала, казалось, крайне сильно разозлилась, что моя жена умерла. Спросила, почему я по-прежнему ношу обручальное кольцо, если не женат больше. Вроде как обвинила. Словно я обманул ее. А потом поспешила прочь. На том все и закончилось. – Внезапно слова непрерывным потоком полились из до этого крайне скованного, стеснительного Фольке. Кнутас слушал с возраставшим удивлением. – Мне такое поведение показалось очень странным, поскольку сначала она откровенно демонстрировала свой интерес ко мне. Сама затеяла разговор, выразила желание прогуляться и все такое. А потом, стоило ей узнать, что я не женат, просто сбежала. Вообще-то все должно быть наоборот. Ей ведь следовало обрадоваться, что я не занят, если она положила на меня глаз. Разве это не странно?

Фольке Габриэльссон покачал головой.

Кнутас внимательно посмотрел на него. Что, черт возьми, это означало?

– А у тебя не возникло ощущения, что эта женщина могла быть ряженой? Или, более конкретно, что ты имел дело с мужчиной, переодетым в женщину?

Фольке Габриэльссон потрясенно уставился на комиссара.

– Что? Это мог быть мужчина?

Внезапно он замолчал и словно окаменел. Как будто сама мысль о такой альтернативе выбила его из колеи.

– Ты имеешь в виду… я мог целоваться с мужиком?

Кнутас кивнул.

Фольке Габриэльссон выглядел крайне озадаченным.

Совсем недавно жизнь здесь била ключом, но сейчас гримуборная пуста, и все предметы вроде как таращатся на меня. Словно у париков, плюмажей и рубашек с кружевными жабо накопилось множество таинственных вопросов, которые они хотят задать. Представление, как обычно, получилось успешным, при полном аншлаге, и аплодисменты, казалось, никогда не закончатся. Я стояла в кулисах и все видела, труппа стала еще более сыгранной, пусть сезон только начался. Время от времени я забывала обо всем на свете и по-настоящему увлекалась пьесой, с головой погружалась в мир шекспировских страстей. Смеялась и плакала от восторга.

Величественные средневековые руины утопают в голубом и лиловом свете, а их красивые каменные арки гордо и безмолвно поднимаются к ночному небу.

На протяжении всех лет театр Румы действовал на меня успокаивающе. То, что я подрабатываю здесь, помогало отвлечься от моих повседневных проблем. Даже в этот вечер представление позволило мне забыть о фатальной ошибке на время.

Я поднимаю белую блузку, почему-то оказавшуюся на полу, и складываю ее аккуратно. Я еще вижу перед собой, как актеры, игравшие в «Бесплодных усилиях любви», летней постановке этого года, двигаются по сцене в пышных кринолинах и расшитых золотом бархатных камзолах. Но эти картинки быстро блекнут, а на смену им приходит уныние.

Я чувствую, как мои колени подгибаются. Наваливается усталость, мне надо сесть, я опускаюсь за гримерный столик и вижу в зеркале отражение моего лица.

Из-за подсветки оно выглядит необычайно бледным. Все мелкие морщинки четко видны, и я указательными пальцами разглаживаю кожу под глазами, тогда как мысли совсем другого рода одолевают меня.

«Кончай», – умоляю я себя беззвучно, но чем больше стараюсь забыть события последних суток, тем сильнее они напоминают о себе. Глаза из зеркала таращатся на меня, словно я пытаюсь собственным взглядом испепелить себя. Я сразу как бы попадаю в водоворот музыки, окружавшие меня вчера, снова переживаю эмоции, захлестывавшие тогда.

Я так ждала того, что должно было случиться. Тщательно приготовилась. Заранее продумала каждый шаг. Это напоминало лихорадку, ожидание сводило меня с ума. Я точно знала, как буду действовать. Верила, что смогу продолжать в том же духе, и надеялась на успех.

Я массирую виски. Голова раскалывается от боли.

Фиаско далось мне тяжело.

Такое впечатление, словно мчащийся на полной скорости поезд переезжает меня снова и снова. Свет слепит, но я продолжаю таращиться прямо вперед, встречаюсь глазами с моим пустым взглядом. Я заблудилась в собственных фантазиях. Где я? И все равно воспринимаю окружающее очень четко, словно могу видеть лучше, чем когда-либо прежде. Я рассматриваю свое отражение в зеркале. Передо мной стройная личность, одновременно излучающая и смелость, и силу. Я в числе избранных, но из-за моего особого положения так же одинока. Обычно меня вполне устраивает собственная компания, но только не в этот вечер. Сегодня одиночество тяготит. Пожалуй, именно театр сказался на мне столь неожиданно, пустые помещения, покинутая актерами сцена. Публика, которая разошлась по домам. Никогда одиночество не чувствуется столь явно, как после того, как замолкают голоса и затихает смех. Тогда оно обрушивается со всей неотвратимостью. Подобно крошечному существу, сидит сейчас на моей груди и издевательски пялится на меня бесцветными глазками. Я как будто даже чувствую зловоние, исходящее от него. Этот карлик смеется над моими страхами мерзким и злым смехом, который эхом отдается у меня в голове. Таращась в его пустые глазницы, я вижу в них мерзкое отражение самой себя. Мой пульс ускоряется, а лоб покрывается капельками пота.

Меня попеременно бросает то в жар, то в холод. При виде пустой гримерки и зловещих театральных руин мною овладевает все более странное настроение. В этом вакууме я могу взывать о помощи сколько угодно, но никто не услышит меня. Это крик утопающего. Я представляю, как удаляюсь от берега полностью одетая. В разгар лета на мне джинсы, футболка и резиновые сапоги. Одежда быстро намокает, и вода льется через голенища. Я целеустремленно иду все дальше. Бесконечное пространство открывается передо мной. Я чувствую, как соленая вода заполняет горло, проникает в рот, уши и глаза. Мои волосы – последнее, что остается на поверхности, подобно растрепанной гриве, их быстро подхватывает сильное течение.

Я встаю. Мне не хватает воздуха. Надо выйти наружу, подальше от стен, кажется, способных соединиться и поглотить меня.

То, что обычно успокаивает, сегодня едва не довело меня до нервного срыва. Голос в моей голове все время призывает к чему-то, жалуется, выражает сомнение и требует. Фиаско проигрывается в ней снова и снова, подобно плохому фарсу, где я отвратительно исполняю главную роль. Почему я не подумала о столь очевидной истине? Страх и стыд переполняют меня, на душе становится хуже и хуже. Мне необходимо двигаться дальше, вперед. Мне нельзя останавливаться сейчас.

Я не справилась с задачей, дававшей мне энергию и позволявшей сохранять хорошее настроение на предыдущей неделе. В качестве наказания теперь остается стыдиться этого и мучиться.

Я покидаю грим-уборную и выхожу на свежий ночной воздух, обвожу взглядом темные контуры средневековых стен, поднимающихся вокруг меня, пустые зрительские места, оставленный реквизит. Слышу, как в кронах деревьев шумит слабый бриз. Бледная луна смотрит из-за темного облака, она выглядит столь же обескровленной, как и мои щеки выглядели недавно.

Внезапно я чувствую, как злоба начинает бурлить во мне. Мне хочется бить кого-то руками и ногами. Тело зудит после того, как гнев вырвался наружу. Но поблизости нет ничего, что позволило бы мне выпустить пар. Я прислоняюсь к прохладной каменной стене и пытаюсь восстановить дыхание. Однако нисколько не успокаиваюсь, страх снова возвращается ко мне. Я лежу в тесном гробу, и кто-то монотонно читает молитву, пока ковш за ковшом земля обрушивается на мое еще теплое тело. А в ней хватает букашек, червей и подобных мелких тварей. Кто знает, что там прячется в коричневом перегное? Нет такого наказания, которое стало бы достаточно суровым для меня.

Ненависть парализует.

Он был так близко. Благодарный объект. Некто с глазами как у старой собаки. Он выглядел добрым, но я все знала. Ему не обмануть меня. Сколь бы хорошими они ни казались, у всех дурные намерения, что бы они ни говорили. Он не являлся исключением.

Пожалуй, я приняла неверное решение. Наверное, следовало продолжить. Мне не хватает запаха страха. Ужаса другого человека.

Каменная стена за спиной. Средневековые руины плотным кольцом стоят вокруг. Многолетняя история тяжелым грузом давит на них. Где-то ухает сова. Я слышу таинственную птицу с всевидящими глазами и еле слышно машущими крыльями, парящую в полумраке надо мной. В голове становится темно. Лицо зудит, словно мерзкие насекомые ползают по моей голой коже. Я чешусь неистово. Все тело уже горит от этого, но я не могу остановиться. Что-то пульсирующее находится там ниже, что-то живое, чему необходимо успокоиться.

Тот мужчина тоже был живой. Он улыбался и пытался меня целовать. От него пахло пивом и несвежим дыханием. Мне требовалось причинить ему зло. Тысяченожка прячется в земле. Ее длинное волосатое тело на удивление быстро двигается через мои щеки. Я открываю рот, чтобы закричать, но с губ срывается только слабый хрип.

Неудача.

Такая уж я неудачливая.

Даже с этим не справляюсь.

Крикнуть среди ночи.

Там снаружи нет ничего, только бессмысленная пустота.

Мне необходимо компенсировать мое фиаско. Я должна нанести удар снова. Мощно и быстро.

Мобильник на мгновение ожил, сообщив о получении нового сообщения. Уж точно не Андерс дал знать о себе, он не из тех, кто отправляет текстовые сообщения направо и налево, в особенности после такого заявления. Но, даже прекрасно понимая это, Карин все равно ждала. Она и сегодня тоже лежала в кровати.

Сейчас Кильгорд поинтересовался, как у нее дела.

«Плохо, – ответила она. – Кнутас закрыл тему. На больничном сегодня».

С Кильгордом ей не требовалось ходить вокруг да около. Они стали настолько хорошими друзьями, что она могла рассказать ему все как есть.

Ответ пришел сразу же.

«Вот черт. Как самочувствие? Могу зайти?»

Карин написала, что чувствует себя отвратительно, после чего он сразу принял решение. Прихватит с собой еды и заглянет на обед.

«Для тебя дверь открыта», – ответила она. По мнению Кильгорда, большинство жизненных проблем можно было решить с помощью чего-нибудь съедобного. А сердечные печали лучше всего исцелялись приличным количеством вкусностей, желательно с большим содержанием жира.

Карин, скорее всего, задремала. Внезапно проснулась от того, что Кильгорд наклонился над кроватью и погладил ее по руке.

– Старушка, пора просыпаться, – сказал он нежным голосом.

При виде его большого круглого лица и особенно от его ласкового тона у нее возникло желание разреветься снова.

– Я купил цыпленка по-китайски, – сообщил Кильгорд. – Просто замечательная еда. Решающее значение имеет метод приготовления, сама убедишься. И вот тебе плечо, на котором ты сможешь поплакать. Чертов Кнутте. Как он осмелился так поступить с моей любимой девочкой?

Она улыбнулась сквозь слезы и потянулась за бумажным полотенцем, лежавшим на прикроватной тумбочке, высморкалась и попыталась взять себя в руки.

– Я открою окно, можно? Ты меня извини, но здесь немного душно.

Кильгорд прекрасно чувствовал себя в роли доброго самаритянина. Карин одарила его благодарным взглядом. Запах еды щекотал ей ноздри, и она поняла, что фактически ничего не ела после воскресного ужина. До десерта она тогда так и не добралась, а взамен получила шок, полностью выбивший ее из колеи.

Пока она не без труда поднималась, Кильгорд поведал ей, о чем шла речь на утреннем совещании, и в красочных деталях описал, как выглядел Виттберг. Их коллега явно в очередной раз поссорился со своей подружкой и, кроме того, умудрился напиться. Кильгорду удалось так хорошо изобразить Виттберга, что он даже смог рассмешить Карин. Но потом он стал серьезным снова. Они сели за кухонный стол, и после того, как выложили рис и курицу из пластиковой упаковки, Кильгорд участливо посмотрел на Карин.

– Расскажи, что произошло.

Карин приподняла брови и какое-то время боролась с рвавшимися на волю слезами. Казалось, печаль, скопившаяся у нее на душе, сейчас требовала выхода.

– Он пришел сюда. Я обрадовалась. Но он же ходил такой странный в последнее время. Рассеянный, как бы не в себе. Я чувствовала, что он постоянно о чем-то размышлял. – Карин откусила кусок курицы, но едва ли ощутила ее вкус. – Боюсь, он подумывает вернуться к Лине, – сказала она.

Кильгорд опустил вилку и уставился на нее с недоверчивой миной.

– Но почему, черт побери, он должен это делать? Они развелись несколько лет назад.

– Она приезжала в Висбю недавно. У меня возникло ощущение, что они встречались. У них общие дети, они долго прожили вместе. Даже если мы с ним сошлись уже несколько лет назад, я все равно чувствую себя некой ее заменой.

Она закрыла лицо руками и всхлипнула.

Кильгорд поднялся со стула и обошел стол. Обнял Карин, и она прижалась к нему.

– Старушка, – сказал он, стараясь ее утешить, – поплачь, тебе станет легче.

Было приятно чувствовать тепло его большого тела. Карин немного успокоилась, и он вернулся на свое место.

– Я думала, мы состаримся вместе, – сказала Карин и слегка полила рис кисло-сладким соусом. – Но похоже, мне придется довольствоваться Винцентом. Он не обманывает. И наверное, переживет меня.

– Ты не должна сидеть одна со старым попугаем, – улыбнулся Кильгорд ободряюще. – Если Кнутте не смог оценить тебя по достоинству, найдутся другие, вот увидишь.

– И кто же?

Она не могла представить себе отношений ни с каким другим мужчиной, кроме Андерса. При всех ее стараниях это было совершенно невозможно. Еда не лезла в горло, вдобавок ее вдруг сильно затошнило.

– Извини, – выдавила она и поспешила в туалет.

Печаль явно не лучшим образом влияла на весь организм.

Карин вырвало, и ей немного полегчало. Она почистила зубы и сполоснула лицо холодной водой. Но женщина, смотревшая на нее из зеркала в ванной, выглядела чужой.

– Я не могу больше есть, – сказала она Кильгорду.

– Ничего страшного, я тебе помогу, – ответил он и потянулся за ее тарелкой.

Потом быстро расправился с остатками их трапезы.

После этого Карин лежала на диване, положив голову на колени коллеги. Было приятно, что он находился рядом. Его присутствие успокаивающе на нее действовало.

– Всегда хуже всего в первые сорок восемь часов, – сказал он и погладил ее по волосам. – Я помню, когда Борис оставил меня… Конечно, с той поры прошло уже пять лет, но я не забыл, какую боль мне это причинило. Я думал, что умру.

Карин могла только согласиться с ним, сама это прекрасно знала. Она с удовольствием погрузилась бы в темноту и проспала ближайшие недели. Ей хотелось лишь, чтобы это время, необходимое хотя бы для частичного восстановления от полученной душевной травмы, пролетело быстрее.

– Как ты справился? – спросила она слабым голосом.

– С помощью шоколада, виски и сигарет, – ответил Кильгорд. – И массы еды.

Карин закрыла глаза.

Он должен умереть. Я знаю это, и понимание успокаивает меня. Мои фантазии станут действительностью, и довольно скоро. Я долго не продержусь. Воспоминания о нем преследуют меня. И тогда либо он, либо я, третьего не дано.

Я вытянулась во весь рост на кровати и раз за разом прокручиваю в голове недавние события. Пытаюсь успокоиться. Но моя душа еще бунтует. Я чувствую себя столь оскорбленной, что едва могу дышать.

Мои пальцы шарят по одеялу. Я сжимаю мягкую ткань, стараюсь не выпустить наружу вой, рвущийся из груди.

– Успокойся! – говорю самой себе. – Успокойся!

Я повторяю эти слова как заклинание, но без особого эффекта.

По крайней мере, я не кричу.

Надо же такому случиться, что ему удалось вывести меня из равновесия именно сегодня. Как раз когда я только начала приходить в себя после роковой ошибки в Бургсвике. Утро получилось довольно сносное, я только изредка думала о нем. Взамен пыталась сфокусироваться на моих успехах. Событиях, позволивших почувствовать себя сильной и непобедимой. Я способна влиять на жизни людей и делаю это довольно ловко. В результате я сумела переключить мои мысли в другом направлении, на их фоне его образ поблек, стал маленьким, незначительным.

Не ожидая ничего плохого, я вышла в город. Собиралась сделать кое-какие покупки, потом выпить кофе в уютной кафешке, находящейся ниже по улице Хестгатан. Настроение было лучше, чем в последнее время, и я начала приходить в норму.

Все произошло, когда я остановилась у витрины книжного магазина. Тогда я и обнаружила его чуть дальше по улице. Сначала не поверила своим глазам. Наклонила голову, поскольку не хотела, чтобы меня заметили, и будучи в шоке от увиденного. Он шел не один. Обнимал девицу наверняка лет на десять моложе, чем я, с короткими темными волосами, широко улыбавшуюся ему. Но не это потрясло меня больше всего. Поверх черной блузки на ней была надета красивая светло-голубая джинсовая куртка. Я сразу узнала ее. Мой подарок на день рождения, который он очень любил. Сейчас в ней как ни в чем не бывало ходила какая-то незнакомая девица. Она улыбалась беспечно, а он выглядел радостным. Я подалась вперед, надеялась, что тень от навеса спрячет меня от их взглядов. Пыталась слиться с фасадом, одновременно с тем, как колени начали подгибаться.

Я зря беспокоилась. Они прошли мимо, смеясь и не спуская друг с друга глаз. Я не удержалась и последовала за ними. На должном расстоянии, конечно. Злоба переполняла меня, мне очень хотелось взять камень и бросить в них. Другие возможности крутились у меня в голове. Имей я с собой пистолет, они уже были бы мертвы. Нож… или ножницы. Они смогли бы воткнуться прямо в джинсовую куртку. Улыбайся тогда, если тебе так весело!

Я шла по Адельсгатан, не сводя взгляда с их спин. Они беспечно брели среди туристов, в то время как я чувствовала, что вот-вот лишусь чувств. Меня бросало то в жар, то в холод, и я почти ничего не соображала. Единственное, мне хотелось призвать его к ответу.

«Ты же любил меня. Только меня. Если тебе этого не понять, ты не заслуживаешь и жить тоже», – размышляю я, ворочаясь на кровати в погруженной в темноту спальне. Я шарю пальцами в поисках телефона, хочу позвонить ему. Сказать что-то такое, чем смогла бы сильно задеть, испугать его. Пусть он поймет, что его дни сочтены. Поскольку сейчас новый план рождается в моей голове. Придуманного изначального уже недостаточно. Все равно ведь рано или поздно он вышел бы на свободу. Зато, если мне удастся навсегда поставить точку в этой истории, он никогда больше не будет нервировать меня.

И тогда наконец я смогу расслабиться.

Я приняла решение.

Потом будем только он и я в вечности.

Кнутас быстро шел по коридору криминального отдела, направляясь на утреннюю встречу руководства следственной группы. Их расследование сдвинулось с места. В результате допроса Фольке Габриэльссона из Бургсвика полиция имела в своем распоряжении точное описание внешности разыскиваемого преступника. Сейчас они опрашивали живущих по соседству с местом проведения концерта, а также членов группы. Одновременно проверяли женщин по имени Селин, ведь и эта нить могла куда-то привести. Вообще, им крайне повезло, что Фольке Габриэльссон оказался в близком контакте с человеком, подозреваемым в двойном убийстве. Теперь, правда, оставалось только гадать, как подействует неудача на преступника. Заставит залечь на дно или, наоборот, активизироваться?

Ранее Кнутас успел переговорить с судмедэкспертом Май-Бритт Ингдаль, и у нее нашлись для них интересные данные. Они могли помочь. Конечно, в последнее время появилось много нового, но ничего такого, что привело бы к каким-то конкретным результатам.

Проходя мимо кабинета Карин, он обнаружил, что ее дверь открыта. Хозяйки на месте не было, но стоявшая на письменном столе кофейная чашка подсказала, что она наконец вышла на работу после их воскресного разговора, хотя еще ни разу не попалась ему на глаза. Впрочем, это его нисколько не удивило, сам ведь он, с тех пор как пришел, все утро безвылазно просидел у себя в кабинете, разговаривая с прокурором.

Открыв дверь в совещательную комнату, он сразу же увидел Карин и непроизвольно вздрогнул под влиянием нахлынувших на него самых противоречивых эмоций. Помимо прочего в очередной раз восхитился ее красотой. Она встретилась с ним взглядом, но потом быстро опустила глаза.

Угрызения совести снова навалились на него, и он сразу почувствовал себя неуютно. Оставалось только сжать зубы и терпеть. Они могли поговорить позднее. Опять же радовало, что она вернулась и выглядела нормально. Для оценки собственных ощущений он сейчас не имел времени. И к лучшему, пожалуй. Сам ведь не понимал, что чувствовал, и не помнил также, когда в его голове творился такой хаос. Только в юности, возможно. Но тогда подобное считалось в порядке вещей. Теперь, однако, в столь почтенном возрасте, ему, наверное, следовало знать, чего он хочет? Внезапно до Кнутаса дошло, что он стоял и таращился на Карин в то время, как его мысли находились черт знает где. Виттберг вернул его к действительности.

– Может, мы начнем? – услышал он голос инспектора.

Кнутас почувствовал, как покраснел, и в попытке сгладить ситуацию налил себе чашку кофе и пустил кофейник по кругу. В помещении было жарко, он уже вспотел и попросил Сольмана открыть окно. Одновременно ему бросилось в глаза, что Виттберг надел футболку, как обычно стараясь выставить напоказ мощную мускулатуру, и это вызвало у него вспышку не слишком обоснованного раздражения. Неужели он не может одеваться нормально? Все-таки находится на рабочем месте, а не на пляже в Тофте. Конечно, из России пришла область высокого давления и обосновалась над Готландом, принеся с собой теплые ветра и почти тридцатиградусную жару, но все имеет границы. Виттберг, вероятно, понял, что означала недовольная мина Кнутаса, поскольку снял со спинки стула тонкий хлопчатобумажный пиджак и надел его на себя, а потом посмотрел на Кнутаса, всем своим видом говоря: «Ну, ты доволен теперь?»

Кнутас сделал два глотка кофе, после чего одним махом выпил стакан воды и начал встречу.

– Доброе утро всем вам, – сказал он. – Я сейчас разговаривал с судмедэкспертом Май-Бритт Ингдаль из Стокгольма и узнал результаты исследования ДНК волос, найденных в руке Магнуса Лундберга, жертвы убийства в парке «Хогельбю».

Кнутас сделал паузу и обвел взглядом коллег. Напряжение в комнате возросло.

– Она оказалась идентичной ДНК спермы, обнаруженной на кровати Хенрика Дальмана.

Остальные довольно шумно отреагировали на его слова.

– Тогда, значит, прочь сомнения, – констатировал Кильгорд. – Мы имеем дело с одним и тем же преступником.

– Ага! – воскликнул Виттберг. – И какой нам от этого прок?

– Мы не можем со всей уверенностью утверждать, что наш преступник, а, судя по всему, это один и тот же человек, родом с Готланда. Однако он нанес удар и на материке тоже, – сказал Кнутас. – Вместе с тем у нас есть свидетель из Бургсвика, которому, похоже, можно верить, и данное им описание полностью сходится с имевшимся у нас ранее. Кроме того, он заметил своеобразную манеру этого субъекта разговаривать. Она или, возможно, он говорит на специфической смеси стокгольмского и готландского диалектов. Женщина, с которой он встречался, утверждала, что ее зовут Селин. И когда я спросил его, не могла ли Селин быть мужчиной, он выглядел крайне изумленным.

– Означает ли это, что мы имеем дело с островитянином, пытающимся прятать свой диалект с помощью столичного выговора, или наоборот? Можем ли мы исходить из того, что убийца живет на Готланде и он местный? – спросил Норрбю.

– Зачем ему иначе наносить удар в Бургсвике всего через несколько дней после убийства в Тумбе? – спросил Виттберг.

– Об этом каждый может спросить самого себя, – заметил Кнутас. – Но поскольку убийство Хенрика Дальмана произошло на Готланде и преступник, похоже, живет здесь, о чем свидетельствует диалект, мне кажется, мы должны продолжать расследование исходя их этих соображений.

– Подожди… – сказала Карин. – Относительно редкого диалекта… Мне это знакомо.

Кнутас вздрогнул. Карин впервые за время встречи позволила себе высказаться. Он осторожно посмотрел на нее. Она, судя по ее виду, интенсивно думала.

– Но если преступник мужчина, – вклинился в разговор Виттберг, – навернняка же это можно понять по голосу?

– Пожалуй, – согласился Кнутас. – Хотя есть мужчины с высокими голосами.

– Так вот относительно голоса… – продолжила Карин. – Я уверена, что встречалась в ходе расследования с кем-то, кто говорит специфическим образом…

– И с кем же? – осмелился спросить Кнутас.

– Не знаю, – ответила она. – Но точно встречалась. – Карин пожала плечами. – Я, пожалуй, вспомню.

Он задержал на ней взгляд на несколько секунд дольше, чем требовалось. Хотел добавить что-то еще, но решил пойти дальше.

– Также я могу сообщить вам, до чего докопалась полиция Стокгольма, – продолжил он. – Магнус Лундберг, жертва из парка «Хогельбю», похоже, был самым обычным работающим отцом семейства с безупречной биографией. За ним не числилось никаких нарушений ни в полицейском, ни в других регистрах. Он ни разу нигде не согрешил, и все, с кем разговаривали наши коллеги, дружно заявляют, что Магнус Лундберг был агнец божий. В отличие от Хенрика Дальмана в данном случае ничто не указывает на распутный образ жизни или интерес к жесткому сексу. Судя по всему, он просто-напросто оказался не в том месте и не в то время. Естественно, коллеги продолжают работу по всем направлениям, и мы постоянно находимся в контакте с ними. Кто-то хочет добавить?

Произнося последнюю часть своего монолога, он обратил внимание на происходившие с Карин изменения. Нейтральное выражение ее лица сменилось на задумчивое, а потом Карин явно охватило волнение. Во всяком случае, судя по красным пятнам на ее шее, появлявшимся, когда она нервничала или слишком увлекалась какой-то идеей.

Как только он задал вопрос, она взяла слово:

– Я вспомнила! Что касается особого голоса, манеры говорить, смеси готландского и стокгольмского диалектов. Помнишь, Виттберг? – Она повернулась к своему коллеге. – Женщина, с которой мы встречались в Альмедальской библиотеке… Помощница. Как там ее звали?

Виттберг выглядел смущенным. Он взъерошил свою белокурую шевелюру, толком не причесанную сегодня, и пожал широкими плечами:

– Руководителя проекта ведь там не оказалось, поэтому мы разговаривали с помощницей, она помогала со скульптурным проектом, которым занимался Хенрик Дальман. Как там ее звали? Агнес вроде? И как там дальше?

– Агнес Мулин! – воскликнула Карин. – Мулин, как фамилия создателя фонтана в Стокгольме. Я запомнила ее благодаря ему.

– Она, пожалуй, последний человек на всем Готланде, кого я стал бы подозревать в убийстве, – ухмыльнулся Виттберг. – Абсолютно никчемное существо.

– Конечно, но в любом случае стоит проверить, – сказала Карин, поднялась и направилась к двери.

При этом она даже не удостоила взглядом Кнутаса, который стоял с растерянным видом с торца стола.

Прошлое

Первым, что она увидела, когда проснулась, все еще одетая в желтое платье, была валявшаяся у кровати пустая бутылка из-под вина. Потекшая тушь подсохла, оставив на щеках черные полосы, солнце уже стояло высоко. Из памяти медленно стали всплывать вчерашние события, снова вызывая душевные муки. Стефан. Ее хорошее настроение. Как она покупала продукты и обдумывала меню. Убирала. Готовила его любимое блюдо, на самом деле старалась. И получился отличный результат. Потом слова, которые она не могла понять. Он упаковал вещи заранее. Тщательно спланировал, как бросит ее.

Обман подействовал подобно удару ножом в сердце. Причинил страшную боль. Она прижала руки к груди, свернулась клубком на половине кровати Стефана. Уткнулась лицом в подушку, втянула носом его запах. Жизнь казалась ей идеальной до вчерашнего вечера. Тогда ее еще любил самый прекрасный мужчина на земле. Она провела пальцами по цветастой наволочке, и слезы снова потекли по щекам. Они же поженились и собирались встретить старость вместе. Так ведь решили.

– Как ты мог? – прошептала она в подушку. – Как ты мог?

Внезапно она села на кровати. Словно что-то вспомнила. Ну да, пятно на простыне осталось. Едва заметное. Единственное доказательство того, что Стефан когда-то действительно был у нее.

Мгновенно на смену печали пришла злоба. Она прямо кипела от гнева. Резко вскочила, стащила простыню с кровати. Какая мерзость, как он мог так с ней поступить? Наваливался на нее и пыхтел в ухо страстные слова. О том, какой красивой она была. Этот подонок наверняка ведь тогда уже встречался с другими! Она вцепилась в простыню, растерянная и несчастная. Этот след его пребывания требовалось уничтожить. От одной мысли о том, как его руки прикасались к ее телу, тошнота подступила к горлу. Ей следовало в клочья разорвать ненавистную тряпку. Разрезать на мелкие кусочки и сжечь. Она поспешила на кухню за ножницами. Выдвинула ящик и принялась копаться среди кулинарных лопаток и прочей кухонной утвари, стараясь не смотреть в сторону плиты, где стоял нетронутый горшочек с мясом, приготовленным ею для вчерашнего ужина. На желто-коричневой поверхности образовалась матовая пленка, и от нее исходил запах, обычно возникающий, когда еда достаточно долго простояла неубранной в холодильник. Она поморщилась, заставила себя дышать ртом и продолжила поиски. Но кухонных ножниц не оказалось на обычном месте. Пожалуй, они лежали в прихожей.

От отчаяния она все больше выходила из себя. Ей непременно надо было найти их.

В ванной ее взгляд упал на корзину для грязного белья. Открыв плетеную крышку, она перевернула корзину. В самом низу обнаружила то, что искала. Трусы Стефана. Черные, фирмы «Тайгер»… У нее возникло желание разорвать их сразу же, но она остановилась. Тут же в шкафчике лежала щетка, которой он обычно причесывался. На ней были его волосы. Как много ерунды он оставил после себя в ее жизни.

Женщина с растрепанными локонами, в мятом праздничном желтом наряде дико таращилась на нее из зеркала. Неудачница, с которой не хотел иметь дело ни один мужчина в мире. Неужели он спрятал от нее ножницы? Или забрал их с собой, скупердяй?

Она со злобой вытаскивала остатки его шевелюры из щетки, пока светлых волос Стефана у нее в руке не набрался целый клок. Она взяла с собой его трусы, принесла с кухни пластиковый пакет и направилась назад в спальню. Все имевшее к нему отношение требовалось убрать подальше, словно он никогда не жил здесь. И, несмотря ни на что, ей хотелось сохранить какую-то частицу его, хотя ненависть по отношению к нему усиливалась с каждой секундой. Окажись Стефан сейчас перед ней, она набросилась бы на него, исцарапала ему лицо. Вырвала бы чертовы волосы у него из головы. Запихивая простыню в пластиковый пакет, она представляла, как он стоит на коленях, молит о пощаде. А она плюет ему в лицо, смеется над его слезами. И кто более жалок теперь?

Она решила засунуть пакет в шкаф. В самый дальний угол, где он никогда не попался бы в поле ее зрения. Знала, что ей захочется вытащить его, когда нахлынет тоска. Трусы, простыню, волосы. Это же была часть Стефана. Последнее остававшееся у нее.

Когда-нибудь она действительно от него избавится.

Уничтожит все следы их любви.

Но пока еще рана была слишком свежей.

После совещания Кнутас направился к себе в кабинет. Закрыл за собой дверь. Не хотел, чтобы его беспокоили. Много нового произошло в расследовании, и ему требовалось спокойно поразмыслить. Клок волос в руке жертвы в парке «Хогельбю» и сперма на простыне в летнем домике Хенрика Дальмана не оставляли сомнений. Одна и та же ДНК. Один и тот же преступник. Два разных места преступления. Одно на материке, а другое на Готланде. Он выдвинул верхний ящик письменного стола, достал кисет и трубку, принялся старательно набивать ее табаком, продолжая размышлять.

Какая связь могла существовать между этими двумя убийствами? Было ли что-то общее между Хенриком Дальманом и Магнусом Лундбергом? Их родственников, товарищей по работе, близких и друзей допросили самым подробным образом, обошли их соседей и как под микроскопом изучили жизнь обоих. Также провели обыск у Магнуса Лундберга, исследовали его компьютер и телефон, однако полиции не удалось найти ничего, хоть как-то объяснявшего, что же связывало оба преступления или могло послужить их мотивом. Магнуса Лундберга абсолютно не интересовали нетрадиционные формы секса, во всяком случае, согласно всем в настоящий момент имевшимся данным. Они проверили жизнь обеих жертв, но не обнаружили никаких точек соприкосновения между ними. Их объединяло только то, что они были женатыми мужчинами с семьями и примерно одного возраста. Пожалуй, никакой другой связи просто-напросто не существовало.

Кнутас поднялся с трубкой в руке и подошел к окну, смотревшему на торговый центр, большую парковку, зеленую зону Нордегравар и восточную часть городской стены. Он раскурил трубку, выпустил струю дыма на улицу и снова погрузился в размышления. Что еще? Могли места иметь какое-то значение? Льюгарн и Тумба. Его сидевшие в том же здании коллеги сейчас проверяли совершенные в Швеции убийства на сексуальной почве и различных преступников, отметившихся на данном поприще, в надежде найти путеводную мысль. Но как дело обстояло с другими убийствами? Он решил сразу это проверить, сделал последнюю затяжку, загасил трубку и вернулся к компьютеру. Начал копаться во времени и искал такие преступления, совершенные как в районе Тумбы, так и на Готланде.

Одно из них привлекло его внимание. Весьма необычное, произошедшее в Тунгельсте недалеко от Тумбы почти двадцать лет назад. Шестнадцатилетняя девчонка испортила парашют своего отца, в результате чего он упал на землю с высоты трех тысяч метров. Естественно, сразу же погиб. Сначала полиция посчитала это трагической случайностью, но эксперты быстро установили, что и основной, и запасной купола кто-то порезал так ловко, что это невозможно было заметить при внешнем осмотре снаряжения. Девица явно действовала осознанно. Папочка совершил свой прыжок вместе с другом, ни о чем не догадываясь. Инцидент имел место на аэродроме в Тунгельсте 4 мая 1998 года. Кнутас читал дело с все возрастающим интересом.

Ему вспомнилось другое очень известное аналогичное преступление, произошедшее в Бельгии в 2006 году. Он нашел его в компьютере, чтобы освежить в памяти подробности. Две женщины, принадлежавшие к одной и той же парашютной секции, имели сексуальные отношения с мужчиной из их клуба. Однажды, когда они прыгали вместе, парашют одной из них не раскрылся. Она насмерть разбилась о землю. Позднее выяснилось, что стропы главного и запасного куполов были перерезаны. Соперница, другая женщина, сделала это из ревности, и суд приговорил ее к тридцати годам тюрьмы за убийство.

Кнутас продолжил читать о случае в Тунгельсте. Дочь, которой тогда только исполнилось шестнадцать лет, осудили условно и поместили в детский дом, находившийся около Стокгольма. Но до этого она жила на Готланде. Ее родители развелись, и все случилось, когда девочка находилась в гостях у папы и его новой подружки в Тумбе. Мотивом стали ревность и потрясение, связанное с разводом.

Кнутас занялся поиском любых деталей относительно данного убийства и выяснил, что семейство проживало в Халле, на севере Готланда. В регистре он нашел имя преступницы. Ее звали Сесилия Мулин. Мулин. Карин же говорила об Агнес Мулин. Он сразу же принялся искать людей с этой фамилией на Готланде. Их оказалось не так много. Некая Анника Мулин из Халла 1957 года рождения могла быть ее матерью. Имелась еще Агнес Сесилия Мулин в Висбю, родившаяся в 1982 году. Сердце сильнее забилось в груди. Возраст совпадал. Сесилии Мулин было шестнадцать, когда случился инцидент с парашютистом в Тунгельсте.

Агнес Мулин. Женщина со своеобразным диалектом. Кнутас быстро ввел это имя в Фейсбук. Ну да, она имела свой профиль, и он сразу узнал ее. Видел раньше. Она явно работала ассистентом в Альмедальской библиотеке. Он проверил ее семейное положение. Одинокая. Судя по всему, детей нет.

Кнутас посасывал незажженную трубку, пытаясь привести в порядок мысли, роившиеся в его голове. Ему удалось найти связь между Тумбой и Готландом. Пожалуй, мотив обоих сексуальных убийств вообще не имел к сексу никакого отношения. Скорее всего, речь шла о чем-то совсем ином. Но как связать это с ДНК? Ее профиль ведь был мужской.

Он уставился на снимок самой заурядной женщины, сейчас оказавшейся в центре его внимания. Она серьезно смотрела прямо в объектив.

На заднем плане виднелся театр Румы.

Я захожу в Фейсбук и ввожу его имя в поисковик, это стало для меня ежедневной рутиной. Проверяю, чем он занимается, если ли у него новые сообщения, какие снимки ему нравятся, с кем он дружит. Я отчасти успокаиваюсь, узнав, как идет его жизнь, словно он по-прежнему принадлежит мне.

К своему ужасу, я обнаруживаю, что мы с ним больше не друзья. Он удалил меня. Не далее как вчера между нами еще оставалась связь, но сейчас ее больше нет. Я не могу видеть его новости как прежде, знать, кого он добавил к себе или чье заслужил внимание. Страница чиста, и на ней осталась только его фотография и текст о том, что желающие могут попроситься к нему в друзья. Я боюсь, что он заблокирует меня целиком и полностью, и у него ведь есть возможность сделать это, если он захочет. И вместе с тем я продолжаю надеяться, когда понимаю, что он пока не поступил так, хотя, конечно, мог. Почему интересно? Надежда напоминает искру, поджигающую сухую солому. Ее огонь все сильнее разгорается в моей душе, убежденность растет. У него по-прежнему сохранились чувства ко мне. Скорее всего, сохранились. Вот почему он остался видимым для меня в социальных сетях, пусть и не в полном объеме. Пожалуй, просто его новая подруга ревнует.

Я ползаю по Фейсбуку в надежде выяснить какие-то новости о нем. Знаю его друзей и захожу на их профили. Не все они закрытые, и здесь можно найти много информации. Помимо прочего мне попадается фотография с ним и мероприятие, куда его зовут. Внезапно я замечаю, что один из его друзей принимает приглашение на сорокалетний юбилей, который будет отмечаться сегодня вечером в Нере, с ночевкой и всем прочим. Мое сердце начинает учащенно биться, и я кликаю на само событие и ищу среди гостей. Когда я вижу его имя и согласие прийти, у меня в животе возникает приятное ощущение. Я испытываю глубокое удовлетворение. Он думал, что сможет спрятать от меня свою жизнь? Сейчас я знаю его планы. Праздник явно состоится в каком-то загородном заведении, и восемьдесят человек уже изъявили желание присутствовать.

Никак не могу взять себя в руки, а между тем мне надо действовать. Наконец набираю его номер дрожащими пальцами. Мне необходимо услышать его голос. Мой собственный номер я сделала скрытым, ему неизвестно, что звоню я. Знай он это, наверняка не ответил бы и в результате ранил бы меня еще тяжелее. Когда-то, не так давно, он посылал мне сердечки, желтых зверюшек и цветы. А сейчас я должна прятаться, лишь бы он не узнал меня заранее.

– Алло, – внезапно раздается его голос. – Если это ты, кончай звонить, я же просил. Кончай преследовать меня.

Я молчу. Стоит мне услышать его голос, и со мной начинают происходить странные вещи. Это одновременно очень приятно и невероятно мучительно для меня. Я скучаю по нему так сильно, что чуть ли не трясусь, как в лихорадке, но в то же время глубоко и всей душой ненавижу его. Как он посмел разбить мое сердце? В моих фантазиях он страдает столь же сильно, как и я, если не хуже. Я вижу, как он лежит мертвый, весь в крови. Как молит меня о пощаде, но я бью его хлыстом, пока на теле у него не появляются глубокие раны. Такие же, как те, что он оставил на моем сердце.

– Алло, – говорит он снова, на этот раз раздраженно.

Я едва дышу. Тишина между нами содержит так много слов. Всю любовь, некогда соединявшую нас. Все мое разочарование. Я пытаюсь понять, как он смог стать таким холодным и бесчеловечным.

Он отключается.

Я таращусь на телефон, но быстро овладеваю собой. Мне надо привести себя в порядок.

Я переодеваюсь и крашусь перед праздником.

Три полицейских автомобиля тормозят перед серым двухэтажным зданием на Сириусгатан рядом с торговым центром «ИСА Кометен» на окраине Висбю. Здесь живет Агнес Мулин, неприметная ассистентка библиотеки, по работе имеющая отношение к фестивалю детективов и скульптурному проекту Хенрика Дальмана. В то, что она преступница, довольно долго водившая за нос полицию как Готланда, так и Стокгольма, по-прежнему верилось с трудом. Оказалось, что она также подрабатывала в театре Румы и занималась этим уже несколько лет. Отлично делала маски и парики для них. Полиция действовала быстро и проверила списки пассажиров судов, курсирующих между Готландом и Стокгольмом, а также самолетов и нашла имя Агнес Мулин. Она провела канун Янова дня в Тумбе, и в Фейсбуке они отыскали подругу, у которой Агнес жила. Удалось выяснить, что Агнес Мулин провела праздник одна, поскольку подруге пришлось работать. Они познакомились, когда обе получали библиотечное образование в Буросе, но уже после первого семестра Агнес ушла оттуда. Подруга тоже последовала ее примеру и выучилась на медсестру. Они встречались с промежутками в несколько лет.

Квартира Агнес Мулин находилась на втором этаже. Подъезд оказался открытым, и они поспешили вверх по лестнице. Там их встретил слабый запах жареной рыбы. В квартире этажом ниже играло радио. Кнутас позвонил в дверь. Шумный звонок, похоже, не использовали давно. Они ждали в напряжении. Никто не открыл. Кнутас позвонил снова. Может, Агнес Мулин находилась в квартире, но не хотела себя обнаруживать? Его мобильник просигналил. Несколько коллег одновременно с ними отправились в Альмедальскую библиотеку, но там Агнес Мулин тоже не оказалось: она была в отпуске.

Кнутас приподнял крышку над отверстием для почты и крикнул:

– Откройте, полиция!

Никакой реакции. Он крикнул снова, а потом сделал знак молодому коллеге. Дверь взломали, и полицейские вошли в квартиру. Светлая прихожая, уютная кухня с букетом цветов на столе, гостиная и спальня. Все дышало чистотой и порядком, никаких признаков того, что здесь жил убийца двух человек. Полицейские разошлись и обыскали комнаты. На одной стене в спальне висел огромный портрет. Фотография, сделанная у руин церкви Святого Клемента в Висбю. Обнимающаяся пара широко улыбалась в камеру. Кнутас сразу же узнал Агнес Мулин из библиотеки. Но кто был мужчина на снимке?

Сильный запах гниющих на берегу водорослей всегда витал над поселком Нер, где один из знакомых Стефана решил отметить сорокалетие. Обычно это было тихое место, известное своим маяком, где любители величественной природы могли найти все милое их сердцу. Туристы приезжали сюда побродить пешком, покататься верхом и походить на байдарке по реке Нерсон. Здесь на прибрежных лугах росли дикие орхидеи и хватало классических каменных стен. Желающим увидеть кусочек настоящего Готланда стоило направляться именно сюда.

Однако вечером этой среды в конце июня в планах отсутствовали такие традиционные развлечения для приезжих, как любование цветами и наблюдение за птицами. Зато наверху у поселкового дома собраний полным ходом шли приготовления к празднику. Там накрывали длинные столы и устанавливали и проверяли музыкальную аппаратуру. Первые гости ожидались около семи часов, а потом веселье должно было продолжаться чуть ли не до утра. Приехать обещали около сотни человек, так что обещала получиться просто незабываемая вечеринка.

Веселье закипело, как только начали прибывать участники мероприятия. Они обнимались, целовались и похлопывали друг друга по спинам. Именинник только успевал принимать подарки, а те, кто давно не виделся, смогли снова познать радость общения. Пиво и вино сразу полились рекой, и вскоре большинство гостей пребывали в легкой степени опьянения.

Юхан взял Эмму за руку, и они вместе пошли от того места, где припарковали машину, к старой постройке, откуда уже слышался шум праздника. Ее пальцы крепко сжали его руку, и Юхан улыбнулся ей. Няня заверила их, что все будет в порядке и что им не надо спешить домой на следующий день, поэтому они смогли позволить себе неслыханную роскошь более чем на сутки остаться вместе без детей. И это вдобавок получилось очень кстати, потому что Эмма уже начала ворчать по поводу того, что им редко удавалось отдыхать вдвоем в последнее время. Он испытал приятное волнение, представив себе, как они проснутся наедине, без детского крика и болтовни. Они решили остаться на ночь, тем более что в будни здесь хватало возможностей для размещения приезжих гостей. А праздник устроили в среду, поскольку именно в этот день родился юбиляр.

Рикард, так его звали, был старым другом Эммы и вырос в Нере, где до сих пор проживали его родители. Сам он перебрался на материк несколько лет назад, но поддерживал тесный контакт со своими оставшимися на острове товарищами, несмотря на то что обзаводился новыми знакомствами в Стокгольме.

– Многие лица кажутся абсолютно чужими, – заметил Юхан.

– Но это же забавно снова встретиться с теми, кого давно не видел, – сказала Эмма и кивнула знакомой паре, жившей в Висбю.

Старый сарай рядом с рыбацкой деревушкой Капеллунден щедро украсили разноцветными фонариками, гирляндами и большими фотографиями самых разных событий из жизни Рикарда. Группа, состоявшая из друзей именинника, играла диско-хиты из девяностых на деревянном помосте, смонтированном рядом с баром, где напитки продавались по себестоимости. Люди прибывали непрерывным потоком, и, судя по довольным лицам, всем здесь нравилось. Рикард всегда славился умением организовывать праздники. Юхан вспомнил, как они отметили его двадцатипятилетие. Тогда он оказался в постели с… Нет, об этом он предпочел бы забыть.

Музыка стихла, и полный мужчина с наметившейся лысиной поднялся на маленькую сцену.

– Большая честь для меня приветствовать вас здесь, когда всеми нами любимый Рике переступает порог второй половины жизни и наконец становится взрослым, – сказал он, как только шум стих. – Поскольку я близкий друг юбиляра, меня назначили распорядителем вечера. Если кому-то неизвестно, как меня зовут, то мое имя Мике. Я не собираюсь понапрасну занимать ваше время и хочу только сказать, что наш праздник будет продолжаться всю ночь, и, если кому-то захочется выступить, он может подойти ко мне, и я все устрою! А сейчас давайте похлопаем группе «Нерсонс», воссоединившейся только ради данного вечера, которая милостиво согласилась дать этот единственный концерт. Слушайте со всем уважением!

Смех и аплодисменты стали реакцией на его слова, и вверх взмыли наполненные бокалы. Кто-то засвистел по-хулигански, и зазвучали поздравительные крики. А потом все внезапно встали и запели заздравную песню, завершившуюся четырехкратным «Ура!». У Эммы лицо расплылось в улыбке. А Юхан взял ее за талию и привлек к себе. Было здорово забыть на время о работе и детях и просто веселиться со своей любимой. Он даже дал себе обещание впредь не ждать невесть сколько, пока им представится новая возможность оказаться наедине, а периодически устраивать какие-то развлечения. Хлопотные годы, пока дети еще малы, обычно становились испытанием на прочность для любой семьи, и он прекрасно знал, что довольно часто был излишне занят своими проблемамм, тогда как Эмма искала близости с ним. А ведь все начиналось очень страстно и складывалось по-настоящему хорошо. Нередко он чувствовал, что не удовлетворяет ее как партнер, и пытался исправить ситуацию, одновременно, однако, стараясь по максимуму преуспеть в своей работе.

– Могу я пригласить тебя? – спросил он наигранно вежливым голосом, когда крики наконец стихли и танцы возобновились.

– Да, спасибо, – ответила она столь же формально, в то время как ее глаза заблестели.

Они смешались с другими танцующими, и скоро Юхан забыл, как еще недавно нещадно корил себя. Спустя некоторое время бодрый диско-ритм сменила медленная мелодия, и, прижав к себе Эмму, он уткнулся носом в ее волосы и с наслаждением вдыхал их аромат. Медленно опустились сумерки, и от ее близости, и благодаря царившей вокруг радостной атмосфере, яркому свету и опьяняющим запахам цветов и свежескошенной травы он почувствовал себя невероятно счастливым. Закрыл глаза и желал только, чтобы эти мгновения длились вечно.

– Ты не хочешь выпить? – спросил он.

– Конечно хочу, – ответила Эмма.

Они стали прокладывать себе дорогу к маленькому бару. Рикард пригласил более сотни человек, и сейчас вокруг него царила толчея. Написанная от руки табличка гласила: «Только наличные, лучше без сдачи», и, сунув руку в карман, Юхан после недолгих поисков извлек оттуда несколько смятых купюр. К счастью, их хватило, и, быстро расплатившись, он уже собрался уходить, когда внимание его привлекла высокая темноволосая женщина, стоявшая с другой стороны барной стойки. Одетая в черный бархатный топик с чем-то легким, наброшенным сверху, незнакомка смаковала содержимое своего бокала и смотрела на него большими темными глазами. Отчего-то она выделялась из общей массы и казалась сторонним наблюдателем. Неужели она флиртовала с ним? Очарованный ею, Юхан не мог оторвать от нее взгляда. Но в следующую секунду кто-то заговорил с ней, и он отвернулся, когда Эмма толкнула его в бок.

– Увидел что-то интересное? Но ты ведь не забыл про свою жену? – поддразнила она его и улыбнулась игриво.

Он забрал напитки и увлек Эмму за собой в сторону танцующих людей.

– Только ты мне нужна, и тебе известно об этом, – сказал он и поцеловал жену.

Однако женщина из бара не выходила у него из головы.

Ему показалось, что он видел ее когда-то раньше. Она явно кого-то напоминала ему. Но он не мог вспомнить, кого именно.

В общем хаосе стоило труда разобраться, кто был кем среди гостей. Особенно когда ближе к одиннадцати веселье достигло апогея и большинство уже не могло усидеть на месте и предпочитало танцевать.

– Ты новая подружка Петтера? – поинтересовалась красивая девица с косынкой на голове и в коротком, украшенном батиком платье.

Она ответила что-то невнятное и удалилась.

В толпе было легко затеряться.

Когда многие успели захмелеть, трезвые лица уже перестали привлекать внимание. Она, однако, не спускала взгляда с одного из танцующих. Замечала, как он смеялся, флиртовал с женщинами, случайно оказывавшимися поблизости. Она изучала их лица, наряды. Неужели он считал их такими привлекательными? Пожалуй, лучше, чем она? Пока у нее еще сохранялась вера в то, что он по-прежнему ее любит, она казалась себе красивой. Но с того дня, как он исчез, возненавидела собственное отражение в зеркале. Форму носа, разрез глаз. Может, из-за ее внешности он к ней потерял интерес? Пожалуй, она была просто-напросто скучной. Неумелой. Никчемной женщиной. В отличие от этих других очаровательных существ, которые напоминали ярких тропических бабочек в усыпанных блестками топиках и ярких платьях.

Он шутил, рисовался. Лапал других женщин. Она наблюдала за его руками, знала, какие ощущения остаются от них, помнила, как он ласкал ее. Доводил до экстаза. Сейчас она знала, что никогда больше не почувствует их нежное прикосновение к своей обнаженной коже.

Мало кто из мужчин умел танцевать, и он не был исключением. Следовало ли ей подождать, пока он пригласит ее? Но как он отреагирует, поняв, кто перед ним? Она сомневалась. В этот раз все требовалось сделать идеально. Лучше держаться на расстоянии и посмотреть, не удастся ли ей каким-то образом заманить его в ловушку.

Опять же, он уже успел прилично напиться. Вот свинья. Сейчас наконец пришла пора отомстить. Он должен был получить по заслугам. Злоба кипела в ней, она пыталась успокоиться. Не могла позволить себе потерять контроль над собой.

Она закрыла глаза. А когда открыла их снова, он стоял и разговаривал с блондинкой в облегающем платье, положив руку ей на бедро, а она кокетливо смеялась, смотря на него. Он был отвратительный. Злой. И должен страдать. Подобно всем мужчинам, обманывавшим своих жен, он должен заплатить за это.

Ненависть охватила ее. Ей захотелось устремиться к нему, наброситься на него и выцарапать ему глаза. Она так любила его, но он растоптал ее чувства.

Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы восстановить дыхание, она купила себе еще бокал вина. Какой-то мужчина обратился к ней, но она отшила его резко. Не имела желания вступать ни в какие разговоры. Ее начало одолевать нетерпение. Она жаждала действовать и как можно быстрее заманить его в ловушку.

Внезапно она попала в поле его зрения. Заметила, как его взгляд скользнул по ней сверху вниз. Он явно ее не узнал. Вроде бы она должна была радоваться этому, но в ней вспыхнул гнев. Как он мог быть таким слепым? Он, так страстно целовавший ее когда-то. Гладивший волосы, обнимавший. Как он не смог понять?

Однако она заставила себя успокоиться.

Ей стало интересно, так ли он вел себя, пока они жили вместе. В те вечера, когда она работала в библиотеке или театре и они не виделись. Может, также болтался где-то и кадрил девчонок, а потом приходил домой к ней? Пожалуй, изменял постоянно. И возможно, вся их жизнь представляла собой один сплошной грязный обман. Все время, проведенное вместе. Злость нахлынула на нее снова. Она уже не могла дождаться, когда возьмется за него. Но ей следовало действовать осторожно. А для этого требовалась холодная голова.

Теперь он, к счастью, обнаружил ее. Она сделала глубокий вдох и повернулась к нему. Он заметил, что она смотрит на него, и его взгляд переключился с блондинки на нее. Она медленно поднесла бокал ко рту и улыбнулась ему осторожно. Он улыбнулся в ответ, вдохновленный вниманием. А она, не спуская с него глаз, медленно провела кончиком языка по краю бокала, и он явно сделал выбор в ее пользу. Его рука исчезла с бедра блондинки, и теперь он поедал глазами ее тело. И все это в одно мгновение. Она распрямила спину, выставляя грудь, и поиграла прядью волос. Улыбнулась еле заметно, отвела взгляд в сторону, а потом вернула его к нему. Сейчас он беззастенчиво таращился на нее, а блондинка исчезла в неизвестном направлении.

Пришла пора действовать. Она закрыла глаза и медленно, с наслаждением пригубила содержимое своего бокала, а потом покинула барную стойку и прошла, покачивая бедрами, мимо него. Совсем близко, так, чтобы он смог хорошо ее рассмотреть. Пульс подскочил от близости к нему, но он не узнал ее. Понятия не имел, кем она была. Эта мысль приятно будоражила сознание. Она могла протянуть руку и прикоснуться к нему, но прошествовала мимо. А уже оставив его за спиной, повернула голову и посмотрела на него, застывшего на месте и глазеющего ей вслед, а потом остановилась резко, улыбнулась, слегка прикусила нижнюю губу, опустила взгляд и медленно продолжила путь к выходу из помещения. Удалось ли ей подцепить его на крючок? У нее не хватило смелости повернуться и проверить это.

Выйдя наружу, она, к своему удовольствию, заметила, что он шел позади нее. Удивившись немного, насколько легкой добычей он стал, она пошла вперед, в сторону рыбацкой деревушки, туда, где уже все заранее приготовила. К стоявшему ближе всех к воде в череде ему подобных рыбацкому сараю, в котором переоделась и привела себя в порядок. Где находилась ее сумка с принадлежностями. Она оставила его незапертым.

– Эй! – крикнул он тихо. – Подожди.

Она остановилась. Ждала его. До сарая осталось всего несколько метров. На месте праздника грохотала музыка, заглушая плеск еле заметных волн, накатывавшихся на берег. На море царил почти полный штиль.

Он догнал ее, взял за руку. Она улыбнулась. Время остановилось. Впервые за долгое время он прикоснулся к ней. У нее голова пошла кругом.

Она повернулась к нему лицом. Ей стало любопытно, сколько времени понадобится, прежде чем он узнает ее. Наверняка ее кожа, манера движений должны были ему помочь. Вряд ли это могло слишком надолго затянуться.

– Черт, какая же красавица, – пробормотал он.

Сейчас она поняла, насколько он пьян. И это обрадовало, ибо играло ей на руку. Замедляло его реакцию. Опять же у нее появилась надежда, что он не слишком быстро ее узнает. Море раскинулось перед ними, блестело в лунном свете. Они могли бы совершить романтическую прогулку, и на какое-то мгновение ей стало грустно. Все могло быть иначе, если бы он вовремя понял. Но сейчас все необходимое ждало его в сарае. Она нажала на ручку, и дверь с недовольным скрипом открылась.

– Круто, он твой? – поинтересовался он.

– Я просто позаимствовала его на время.

Она чиркнула спичкой и зажгла свечу, стоявшую на окне. Пламя осветило деревянные стены помещения и балки на потолке. В одном углу возвышалась широкая кровать. Она поцеловала его в шею и одновременно подтолкнула в том направлении. И он явно не возражал идти на поводу ее желаний.

На прикроватной тумбочке лежали наручники. Она потянулась за ними, когда они целовались, и он не запротестовал, обнаружив их. Только улыбнулся, сгорая от нетерпения, и протянул вперед руки. Она позволила ему ласкать ее грудь, пока привязывала его с обеих сторон к спинкам кровати. Теперь он был обезврежен. Сквозь рассохшиеся деревянные стены внутрь проникала праздничная музыка, свеча продолжала гореть. Она закрыла за ними дверь. Сейчас внутри находились только он и она. И он полностью был в ее власти.

Она села на него сверху, оседлала. У нее опять закружилась голова оттого, что он находился так близко. Она испытала возбуждение и одновременно страстное желание уничтожить его. И это двойное чувство еще сильнее завело ее. Внезапно она увидела, как изменилось выражение его лица. Сначала растерянность, сомнение проявились на нем. Он широко открытыми глазами таращился на нее. Потом его взгляд скользнул вниз по шее, плечам, груди, бедрам. Снова поднялся к лицу. Удивление, страх, чистый ужас поочередно овладели им.

– Ты…

Юхан проснулся с тяжелой головой и с отвратительным ощущением во рту, словно, пока он спал, туда забралось какое-то зловонное животное и сдохло от пропитанного алкоголем дыхания. Его сильно тошнило, и ему приходилось прилагать немало усилий, чтобы не испачкать рвотными массами маленький гостевой домик, где он и Эмма разместились на ночлег. Он моргал опухшими веками и пытался привести в порядок дыхание, одновременно стараясь не думать о чертовой текиле. Последним его воспоминанием была приличная порция чистого напитка в стакане для шнапса… Соль, ломтик лайма и потом шампанское сверху. От одной мысли об этой гремучей смеси у него все переворачивалось внутри.

Нет, так не годилось. Ему требовалось прогуляться. Он уточнил время, получалось, проспал только несколько часов. Эмма посапывала рядом. Они ушли с праздника относительно рано, ибо он настолько запьянел, что ему стоило прерваться. Подобное случалось нечасто, но они начали пить текилу с несколькими старыми друзьями Эммы, и это оказалось не самой лучшей идеей. Он сел на кровати. Попробовал сориентироваться в пространстве. Как они добрались сюда? И куда он положил одежду?

На нем остались только трусы, и сейчас он пытался разглядеть что-то в окружавшем его полумраке. У двери валялись скомканные брюки. Он споткнулся о край ковра и выругался про себя. Неожиданное движение не лучшим образом сказалось на его и так далеко не идеальном общем состоянии. Он сглотнул комок в горле, старался держать под контролем живот. Эмма зашевелилась на кровати, пробормотала что-то еле слышно, а потом завернулась в одеяло. Ему надо было выйти наружу и подышать свежим воздухом.

Рубашку он не нашел, взял висевшую на стуле серую кенгуруху и натянул через голову, потом осторожно открыл входную дверь. Праздник продолжался, музыка грохотала в той стороне, и он услышал смех и радостные вопли, звучавшие в такт известной песне.

Он поковылял вниз к воде, помочился на траву, но не захотел возвращаться в кровать. Ему нужно было больше воздуха. Пожалуй, лучше посидеть на причале. Сараи рыбацкой деревушки выстроились в ряд вдоль берега. Приблизившись к ним, он внезапно услышал напоминавший сдавленный стон звук. Юхан остановился. «Что это было?» – подумал он удивленно. Башка гудела, а тошнота не собиралась отступать. Ему требовалось сесть. Снова воцарилась тишина. Но вскоре ее опять нарушил тот же звук. У Юхана создалось впечатление, что его источник находился в самом дальнем сарае. Он повернул в ту сторону. И сначала подумал, что какая-то парочка занимается там сексом, но это звучало иначе. Он огляделся, ни одного человека поблизости. Стон повторился. Что, черт возьми, происходило там внутри? Занавески закрывали маленькие окна, и ему ничего не удалось сквозь них рассмотреть.

Тогда он подкрался к старой рассохшейся деревянной двери и нажал на ручку. Лицо в темноте. Длинные черные волосы. Он получил удар чем-то тяжелым по голове. Казалось, молния сверкнула перед глазами. Потом наступила темнота.

Солнце уже встало, но явно должно было пройти еще немало времени, прежде чем участники праздника смогут проснуться. Когда главный его герой Рикард неохотно открыл глаза, он тоже не мог похвастаться тем, что выспался. Совсем наоборот. Он и блондинка, чье имя не отложилось у него в голове, завалились в постель несколько часов назад и только заснули. А причиной его внезапного пробуждения стал настойчиво трезвонивший мобильник. Он выбрался из объятий девицы с пирсингом в носу и украшенными татуировками предплечьями, которая со стоном повернулась на спину, и, пошарив рукой по тумбочке, в конце концов добрался до телефона.

– Кто это? – пробормотал он сквозь сон.

– Я пытаюсь дозвониться до Стефана, – сказал взволнованный женский голос. – Он не отвечал по мобильнику весь вчерашний вечер и всю ночь. И ни на одно из моих эсэмэс не отреагировал тоже. Чем он там занимается?

– Извини, я не врубаюсь…

– Это Элин. Подруга Стефана.

Черт, сейчас он вспомнил. Стефан с недавних пор встречался с новой девицей, но она не смогла приехать с ним на праздник. Вроде из-за каких-то проблем с родней или из-за того, что ей было семнадцать.

– Он лежит и дрыхнет, – сказал Рикард раздраженно.

Его взгляд упал на часы. Четверть пятого утра. Боже.

– Не похоже на него не отвечать так долго, – настаивала Элин. – Ты не мог бы его поискать?

– Я только лег, и сейчас, черт побери, середина ночи, – запротестовал Рикард в слабой попытке увильнуть от необходимости вставать и тащиться неизвестно куда.

– Нет, пообещай, что сразу же пойдешь и поищешь его, – попросила Элин со слезами в голосе. – Я очень беспокоюсь.

Рикард смягчился. Если женщина плакала, он не мог ей отказать. И так происходило всегда.

– Конечно, я проверю. Успокойся, наверняка ничего не случилось. Я позвоню тебе позднее.

– Кто это? – прохрипела его дама из-под одеяла.

У Рикарда остались очень слабые воспоминания относительно происходившего ночью, и то, как он и блондинка оказались в одной постели, не входило в их число. Но поскольку они оба были голыми, речь вряд ли могла идти о чисто дружеском общении.

– Может, мы еще немного позабавимся? – сказала она и потянулась к нему, но Рикард уже встал.

«Стефан наверняка где-то спит», – подумал он, натягивая шорты, и вышел на улицу.

Помещение, где они отдыхали предыдущим вечером, носило следы буйного веселья. На столах еще стояли пустые бутылки, и рядом с одной из них спал его друг, лежа на животе и уткнувшись лицом в траву.

Рикард подошел к нему и взял за плечо.

– Путте, черт побери, – сказал он. – Просыпайся.

Мужчина, которого звали Путте, заморгал, уставившись на восходящее солнце:

– Что?

– Ты не можешь спать так. Ты не видел Стефана, кстати?

Путте покачал головой и заснул снова.

Рикард оставил его в покое. На всякий случай он набрал номер Стефана и долго слушал уходящие в пустоту сигналы. Никакой реакции, только автоответчик сообщил ему, что Стефан сейчас недосягаем. Он отправил ему сообщение с просьбой дать знать о себе. Пожалуй, Стефан тоже оказался не в той постели. В этом не было ничего невозможного. В таком случае он вряд ли мог ответить, когда звонила подружка.

Рикард попытался вспомнить, когда он сам видел Стефана в последний раз. Они выпили, а потом парни хором поздравляли его. И Стефан тоже участвовал. Ему вспомнилось, как друг пялился на красивую высокую девицу, которую он не видел раньше. Скорее всего, она приехала с кем-то из его неблизко живущих корешей, но по какой-то причине ее ему не представили во всеобщей суете. Народу ведь собралась целая толпа, и Рикард, по правде говоря, кое-кого не узнал. Дальнейшие события хуже сохранились в его памяти, слишком все резко закрутилось. И как ни напрягался, он так и не вспомнил, видел ли Стефана ночью. Во время позднего ужина. Нет, тогда все его друзья уже легли спать.

В окрестностях находилось много гостевых домиков. Рикард решил пройтись по ним и поспрашивать о Стефане. Но эти поиски тоже не дали никакого результата. Никто, как ни странно, его не видел.

«Он определенно был слишком пьян, чтобы отправиться на машине назад в Висбю», – подумал Рикард. Но он мог уехать с кем-то другим? Такая возможность, конечно, существовала.

Мобильник зазвонил снова.

Элин.

– Я ищу его, о’кей? Но понятия не имею, где Стефан, он же мог убраться отсюда уже вчера вечером, – сказал он с возрастающим раздражением.

Голова болела, его мучила жажда и хотелось в туалет.

– Он не мог уехать назад, не предупредив меня! – воскликнула Элин обиженно.

Рикард почесал зад и вздохнул:

– Ну, я абсолютно не в курсе, где он. Он же взрослый, ты же знаешь.

– С взрослыми тоже всякое случается, – возразила Элин уже не таким резким тоном. Скорее печально и устало.

Ему стало жаль девушку.

– О’кей, я поищу еще немного, – пообещал он.

Рикард стравил давление в мочевом пузыре на траву перед постройкой, где помещался бар, обнаружил бутылку с водой в холодильнике под стойкой и опустошил ее из горлышка. Ему также удалось найти банку кока-колы, что его очень обрадовало. Сразу же полегчало, и он стал размышлять, куда мог отправиться Стефан. Вероятно, он исчез вместе с высокой сексапильной девицей. Бедная Элин. Она выглядела очень приятной, но наверняка была из тех, кто предпочитает верховодить.

Он сделал несколько глотков из банки и бросил взгляд в сторону моря.

Праздник по случаю его дня рождения явно удался, веселье действительно продолжалось допоздна. Он немного поразмышлял о том, что достиг почтенного возраста. Ему стукнул сороковник. А он по-прежнему не был женат и не имел детей. Даже постоянной подруги. Удручало ли это его? Пожалуй, он просто созрел слишком поздно.

Внезапно на него накатила усталость. Нет, с него хватит. Он устроил отличную вечеринку и заслужил право выспаться, как все другие. Рикард отправил Элин сообщение, что Стефан спит и позвонит ей позднее, потом отключил мобильник, вернулся в кровать к блондинке и снова заснул.

Юхан понял, что находится в каком-то помещении. В окружении деревянных стен. Он осторожно приоткрыл глаза, их сразу же зажгло огнем. Тело болело. Лицо с горящими как угли глазами появилось из темноты. Женщина. Лицо приблизилось, увеличилось в размере.

Он не мог пошевелить руками. Лежал на полу. Связанный по рукам и ногам. Он попытался пошевелить головой, но без особого результата. Было трудно дышать. Он попробовал что-то сказать, но рот оказался заклеен скотчем. Он чувствовал присутствие кого-то еще, но не видел никого. Почему он лежит на полу?

Темнота окружила его. Вероятно, он снова потерял сознание.

Некоторое время спустя он стал медленно приходить в себя, в голове прояснялось. У него пересохло во рту, язык прилип к нёбу. Затылок болел, она ударила его чем-то тяжелым. Он помнил, как у него почернело в глазах, и потом он очнулся в рыбацком сарае. Мысли ходили по кругу. Как он сюда попал?

Утренний свет пробивался внутрь сквозь щели между потемневшими от времени досками, и птицы громко пели снаружи. Зато он не слышал никаких признаков людей. Попытался вспомнить, что произошло. Он лежал на полу, рядом звучал ее голос. Она разговаривала с кем-то другим. По-прежнему его не покидало ощущение присутствия в помещении кто-то еще. Но тот человек не двигался и не говорил. Вроде бы она потом ушла. Юхана прошиб холодный пот. Он оказался в руках убийцы, за которой охотилась полиция? Она пошла за хлыстом, собачьим ошейником, петлей? У него, по крайней мере, еще осталась одежда, что чуточку утешило. Но надолго ли? Ему требовалось попытаться освободиться.

Он лежал на боку, поэтому мог различать отдельные детали только с помощью висевшего на стене зеркала. Сарай был обставлен по-спартански: старый потертый раздвижной стол у окна, несколько стульев. Юхан лихорадочно искал взглядом инструмент, который он смог бы использовать. Нож, кусачки или любой другой, который помог бы ему избавиться от веревки на запястьях. Он попробовал подвигать руками, но это оказалось почти невозможным. Его попытка потрясти ногами, тоже привязанными одна к другой, принесла тот же результат.

Что за дьявольщина? Он лежал на шершавом полу, спеленатый как младенец, и не мог ни черта сделать. Он подумал об Эмме. Чем она занимается сейчас? Наверное, все еще спит. Обнаружила ли она, что его нет рядом? Он попытался прикинуть, который теперь час. Когда он отправился на прогулку? Они заснули около двух, он проснулся, пожалуй, час спустя. Темнота еще не отступила, когда он вышел наружу, а солнце в такую пору вставало где-то около четырех. Значит, он открыл дверь сарая и получил по голове примерно в три часа. Как долго он находился без сознания? Вероятно, Эмма еще дрыхнет без задних ног и даже не заметила его отсутствия. Он увидел перед собой ее лицо, и на какие-то мгновения даже забыл о мучившей его боли. Ему захотелось рассказать ей, что с ним все в порядке. В очередной раз признаться в любви.

Внезапно Юхан услышал слабый хрип, исходивший от кого-то, находившегося вне его поля зрения. Страх вернулся к нему. Звук повторился. Пожалуй, его издал человек с заклеенным скотчем ртом, точно как у него самого. Он должен освободиться. Сумасшедшая женщина могла вернуться в любой момент. Он отчаянно пытался шевелить руками. Спустя несколько минут путы вроде бы чуточку ослабли. Он продолжил, и в конце концов ему удалось освободить одну руку, и он смог развязать другую.

Юхан повернулся. Перевел дыхание и увидел обнаженного окровавленного и связанного мужчину на кровати в углу комнаты. На его шее находилось что-то напоминавшее собачий ошейник из черной кожи с заклепками. Голова висела беспомощно, но он, похоже, был еще жив. Юхан мог видеть, как приподнималась его грудная клетка. Он торопливо стащил веревку со своих ног, сорвал скотч со рта и поднялся, потом сунул руку в карман джинсов. Черт, как повезло, что он прихватил с собой айфон, а она явно не удосужилась обыскать его. Он поспешил к полуживому мужчине, одновременно набирая номер полиции. Подняв тревогу, позвонил Пие Лилье.

– Алло? – ответила она, зевая.

– Пия, это я. Слушай…

Он быстро объяснил ей ситуацию.

– Боже праведный! – воскликнула Пия Лилья. – Я сразу приеду. Позвоню тебе, как только сяду в машину.

Юхан освободил мужчину, оказавшегося его ровестником, но его не узнал.

– Что случилось? – спросил Юхан. – Кто ты?

Мужчина, похоже, еще не пришел в себя. Юхан повторил вопрос.

– Меня зовут Стефан, – пробормотал незнакомец. – Стефан Сёдерстрём.

– Кто с тобой так поступил? – спросил Юхан, держа его одной рукой за плечо.

– Это был она, Агнес. Моя бывшая жена. Агнес Мулин.

Эмму разбудили солнечные лучи, попадавшие внутрь через открытое окно. Снаружи она могла слышать крики чаек и шум волн, которые накатывались на берег и на причал. Маленький домишко, где они разместились на ночлег, стоял у самой воды, и было рукой подать до рыбацкой деревушки с ее живописными сараями, в два длинных ряда выстроившимися друг напротив друга на берегу. Она моргнула и потянулась. Вчерашнее возлияние не прошло бесследно и для нее, голова была тяжелой, плюс слегка докучала тошнота. Она положила руку на половину кровати мужа и обнаружила, что она пуста. Проверила время. Половина пятого утра. Боже, почему она проснулась так рано? И куда девался Юхан? Они легли всего несколько часов назад. Он, пожалуй, пошел в туалет. Она сбросила с себя одеяло, в маленькой комнате было жарко, несмотря на открытое окно. Область высокого давления, оккупировавшая Готланд, похоже, не собиралась уходить, температура на улице наверняка уже поднялась выше двадцати градусов, и это в такую рань. Эмма осталась в кровати и попробовала вернуться в объятия Морфея. Но не смогла по-настоящему расслабиться, поскольку Юхан почему-то не приходил.

Минуты шли, она оставила попытки заснуть и лежала, таращась в потолок. Ждала Юхана. Минуло по меньшей мере полчаса, и она встала с кровати. Ей требовалось проверить, куда он отправился. Юхан прилично набрался на празднике, что редко с ним случалось. Пожалуй, стоило проверить, все ли с ним в порядке. В домике было только две маленькие спальни, и вторую занимала другая пара.

Она сунула ноги в старые сабо, стоявшие на полке для обуви в крошечной прихожей, и вышла наружу. Несмотря на раннее время, солнце нещадно палило. В стороне находился маленький сортир, к нему среди травы тянулась узкая тропинка, но Эмма оторвала себе кусок туалетной бумаги, выходя, и расположилась на газоне прямо за домом. Так было гораздо приятнее. Шмели жужжали, и пели птицы, совсем рядом красиво блестела вода в лучах утреннего солнца. Она уже чувствовала себя лучше. Только мучила жажда.

Эмма вернулась в дом, слава богу, в комнате имелся холодильник. Она достала банку минеральной воды с лимоном, порадовалась, что они с Юханом додумались поставить туда немного напитков накануне. Собственный завтрак они также прихватили с собой, а над холодильником висела полка с кофеваркой, банкой кофе и пакетиками с чаем. «Какая забота о гостях», – с благодарностью подумала она об имениннике. Эмме хотелось кофе, но она сдержалась и решила сначала отыскать Юхана. Потом они могли попить кофе вместе, пожалуй, сидя на солнышке на причале и болтая ногами в воде.

Для начала она обошла их хибару, проверила туалет и дошла до большой постройки, где ночью располагался бар и проходили танцы. Снаружи стояли длинные столы, сейчас покрытые грязными от пятен бумажными скатертями, на которых возвышались наполовину пустые пластиковые стаканчики, бутылки из-под вина и банки из-под пива. На земле повсюду валялся всякий мусор, остатки еды, окурки и пустая тара из-под алкоголя.

Эмма огляделась. Юхана не было. Дверь в помещение стояла наполовину открытая, и она вошла внутрь. Ее встретил затхлый запах пролитого пива. В дальнем углу прямо на полу спал какой-то парень в обнимку с девицей. Она констатировала с облегчением, что это не Юхан.

Эмма вышла наружу. Окинула взглядом пространство, где проходила вечеринка, тропинку, спускавшуюся к морю, рыбацкую деревушку вдалеке. Она позвала мужа по имени. Никакого ответа. Довольно долго она бродила по округе и искала его, потом, не придумав ничего лучшего, постучала в соседнюю с их спальню. Вдруг он по какой-то причине оказался там? Сонный парень, которого она запомнила по вчерашнему празднику, открыл дверь, она мельком увидела девицу у него за спиной в кровати под одеялом.

– Привет, – сказала Эмма и почувствовала себя ужасно глупо. – Извини, что я беспокою так рано, но у меня муж пропал.

– Ага, – промямлил парень сонно. Его волосы стояли торчком, и он был одет только в трусы. – Да, здесь его в любом случае нет.

Он махнул рукой в сторону комнаты.

– Я понимаю, просто решила спросить…

– Конечно, – буркнул парень, зевнул широко и закрыл дверь.

Эмма уже начала волноваться. Почему Юхан исчез среди ночи? И куда он подевался? Может, встретил кого-то знакомого?

Внезапно она вспомнила высокую темноволосую даму, глазевшую на него предыдущим вечером. Она явно демонстрировала свой интерес. Насколько беззастенчиво, что Эмма не смогла удержаться от комментария. Но что-то было не так с этой женщиной, едва уловимое. Она положила глаз на Юхана, а сейчас он исчез. От этой мысли у нее похолодело внутри.

Полиция получила сообщение о преступлении сразу после пяти часов утра. Дежурный немедленно позвонил комиссару Андерсу Кнутасу, который спокойно спал в своей постели.

– Алло? – ответил он сонно.

– Извини, комиссар, за столь ранний звонок, – сказал дежурный. – Но похоже, наш двойной убийца нанес удар снова.

– Что ты говоришь?

– Мужчину, связанного как другие жертвы, нашли в рыбацком сарае в деревушке Капеллунден около Нера.

– Он мертв?

Кнутас уже сидел на кровати и натягивал брюки, подбородком прижав свой айфон к плечу.

– Нет, жив, но в тяжелом состоянии, – продолжил дежурный. – Он принимал участие в праздновании сорокалетнего юбилея в Нере вчера вечером, а это явно был большой праздник.

Кнутас подобрал Карин на Меллангатан, и они сразу взяли курс на восток. Комиссар старался ехать как можно быстрее и не сводил глаз с дороги.

– Значит, там она объявилась, – буркнула Карин. – Пока мы сбились с ног, стараясь отыскать ее в городе, она охотилась за следующей жертвой на пирушке.

Она бросила быстрый взгляд на Кнутаса.

– А как же ДНК-след? – продолжила она. – Откуда появились сперма и клок волос, если не от нее? Относительно спермы на простыне дома у Хенрика Дальмана я могу понять, что она попала туда когда-то раньше, но волосы в Тумбе?

– Она могла подбросить все это, пытаясь сбить с толку полицию, – предположил Кнутас. – Подобное ведь уже случалось.

– Боже, – сказала Карин и покачала головой. – Кто бы мог поверить? Что никчемный человечишка способен на такие вещи. Она казалась ужасно неуверенной и нервной, когда мы разговаривали с ней.

Их разговор прервал звонок Кильгорда. Он сидел в машине вместе с Виттбергом. Они тоже ехали в Нер.

– Пострадавшего мужчину зовут Стефан Сёдерстрём, – рассказал Кильгорд, успевший получить отчет первого оказавшего на месте патруля. – С ним обошлись точно так же, как и с остальными жертвами. Его нашли связанным, голого, с ошейником, избитого хлыстом и так далее. С единственной разницей, что он жив. Нашей преступнице помешал репортер, и она избила его и заперла в рыбном сарае. Телевизионщик, Юхан Берг.

– Что ты говоришь! – воскликнул Кнутас и покачал головой. – Как много они сумели рассказать?

– Стефану Сёдерстрёму здорово досталось, но он смог сообщить, что узнал преступника, это была его бывшая жена. Репортер услышал подозрительные звуки в сарае, но его оглушили и связали, когда он открыл дверь. Ему удалось освободиться и позвонить в полицию.

– Вот как, – сказал Кнутас. – Ее поймали?

– Нет, черт побери. Мы едем сейчас туда с собаками, дороги перекрывают, и вертолет скоро прибудет. Мы задействуем все ресурсы, какие только можем.

– Хорошо, – сказал Кнутас. – Мы тоже в пути.

Когда Кнутас и Карин наконец повернули к рыбацкой деревушке Капеллунден, им навстречу попалась «скорая», с включенной сиреной мчавшаяся в обратном направлении. Стефан Сёдерстрём и Юхан Берг находились под надежной защитой и на пути в больницу. Оказавшийся среди первых на месте Сольман ранее позвонил им и подтвердил, что у Сёдерстрёма, конечно, имелись многочисленные повреждения, но его состояние было стабильным. Угрозы жизни не существовало, во всяком случае если верить Сольману. Юхан Берг получил легкие травмы, но его все равно решили обследовать в стационаре.

Несколько полицейских машин стояло у самой деревни, и коллеги в форме как раз занимались тем, что огораживали большой участок территории. Преступница оставалась на свободе.

Они поспешили к сараю, где Стефана Сёдерстрёма и Юхана Берга нашли рано утром. Сольман и его помощники полным ходом занимались поисками улик, прибыло много полицейских для участия в охоте за убийцей. Кнутас собрал всех на газоне у места преступления и распределил задания. Требовалось тщательно обследовать все прочие сараи, Агнес Мулин вполне могла укрыться в одном из них. Также нельзя оставить без внимания жилой дом, находившийся в сотне метров в стороне, и территорию, где проходил праздник, гостевые домики и складские помещения по соседству. Патруль с собаками ожидался с минуты на минуту, что представлялось большим подспорьем в данной ситуации.

Карин и Кнутас наблюдали, как все разошлись в разные стороны.

– Я была здесь раньше, – сказала Карин. – И насколько мне помнится, есть несколько старых лодочных сараев у воды там вдалеке. Я прогуляюсь туда и проверю.

– Давай, – согласился Кнутас. – Я останусь здесь и подожду коллег с собаками. Будь осторожна.

Карин поспешила к расположенной немного в стороне лесной опушке, где среди кустов и искореженных ветром сосен пряталось несколько красивых старых построек. Она машинально проверила, в кобуре ли служебное оружие. Несмотря на всю царившую вокруг суету, здесь было относительно тихо. Несколько крачек с громкими криками летали низко над волнами, какие-то пичуги пели в зарослях можжевельника рядом с ней, она слышала звук собственных шагов по мягкой земле.

Скоро Карин оказалась на покрытом белой галькой берегу и обратила свой взор на находившийся чуть дальше первый лодочный сарай. Дерево, из которого его построили, успело стать серым от ветра и воды. Он был продолговатым, имел покатую крышу и выход со стороны моря, закрытый дверью, размером во весь торец. «Это довольно необычно», – подумала Карин, когда приблизилась к нему. Остальные, возвышавшиеся еще дальше, просто не имели стены в том направлении. «Следовательно, первый лучше всего подходит, чтобы спрятаться», – подумала Карин и осторожно подкралась к данной постройке. Ржавый крючок болтался на двери. Пульс зачастил. Значит, сарай, скорее всего, был заперт изнутри. Кто-то, следовательно, там находился. Карин повернулась и огляделась. Не увидела никого из коллег поблизости или на пути к ней. Сердце бешено стучало в груди. Она быстро взвесила, что могла сделать. Ей требовалось воспользоваться представившейся возможностью. Ее взгляд снова упал на крючок и щель, где кончалась дверь. Сквозь нее виднелся крючок, закрытый с внутренней стороны. Она прислушалась, приложив ухо к стене, в надежде уловить подозрительные звуки, но это ничего не дало. Тогда она вытащила служебное оружие и сняла его с предохранителя. Несколько секунд концентрировалась, собиралась с духом.

– Полиция! – крикнула она и ударом ноги выбила дверь внутрь.

В маленьком лодочном сарае царила полная тишина. Карин вошла в него, остановилась и, чуть ли не дрожа от волнения, осмотрелась. Он оказался пустым, если не считать деревянной конструкции, на которой обычно стояла лодка, и маленькой скамейки вдоль одной стены с пластмассовым ящиком с инструментом на ней, а также свернутой кольцом веревки и обшарпанной сумки-холодильника. Внутри пахло сырой землей, дегтем и водорослями. Красно-белый спасательный круг висел на ржавом гвозде, несколько спасательных жилетов на вешалках. На прикрепленных вдоль стены крюках болтались рыболовные снасти, сети и сачок. Карин не обнаружила ни одной живой души. Что за чертовщина?

И тут кто-то набросился на нее с криком. Карин от неожиданности выронила пистолет, упала навзничь и оказалась втянутой в ожесточенную борцовскую схватку. Она увидела длинные черные волосы, сильные пальцы вцепились ей в шею, пытались задушить. Карин отчаянно хватала ртом воздух, пробовала сбросить с себя нападавшего, в конце концов неимоверными усилиями ей это удалось. В течение нескольких секунд она находилась лицом к лицу с убийцей. Глаза Агнес Мулин горели безумием, парик сбился набок, и все ее мускулистое тело было настроено на атаку. В следующее мгновение она напала на Карин снова и опять попыталась схватить за горло, но Карин с помощью удачного захвата смогла увернуться и сама очутилась сверху. Тогда она почувствовала, как острые словно бритва зубы впились ей в запястье и прокусили его так, что кровь потекла ручьем. Карин заорала от боли, но в следующее мгновение несколько полицейских с оружием на изготовку ворвались в лодочный сарай. Они быстро справились с преступницей и надели на нее наручники. Потом она услышала голос Кнутаса совсем близко:

– Ты в порядке, любимая?

Тем все и закончилось.

Солнце еще только опускалось за горизонт, но природа, казалось, уже погрузилась в сон, подарив людям один из тех божественных июльских вечеров, когда можно закрыть глаза и наслаждаться не нарушаемой даже шелестом листьев тишиной, вдыхая запахи цветов и трав. Зерновые уже начали созревать на полях, и на их желтом фоне яркими пятнами выделялись васильки и маки. Лето достигло апогея, и до конца лучшего времени года оставалось еще немало недель.

Карин захотела сама приготовить ужин, и Кнутас с благодарностью принял это предложение. Ее кулинарные способности не вызывали сомнения, и она обычно экспериментировала с новыми рецептами, будучи в таком настроении. Сегодня в ее планы входило порадовать себя и его итальянскими телячьими котлетами со свежим картофелем и салатом. И от запахов, периодически вырывавшихся из кухни, у него сразу начинали течь слюни. Сам он занялся напитками и купил пару бутылок вина. Розовое замечательно подходило для такого случая, и он знал, что Карин также уважала его. Он открыл хорошо охлажденную бутылку и наполнил их бокалы.

Карин резала овощи, когда он незаметно подошел к ней. Положил руку ей на плечо и привлек к себе.

– Не желаешь попробовать «Кассиопею розато» перед едой?

– «Кассиопея», звучит как название звезды.

– О ней и речи нет. Это просто вино, которое я купил сегодня.

Они расположились на лоджии, смотрели вдаль на море, чокнулись и выпили.

– Мои поздравления еще раз, – сказал Кнутас с нежностью в голосе. – С поимкой двойного убийцы. Серийного убийцы, точнее говоря.

– Спасибо, – ответила Карин и улыбнулась ему. – Даже если это было сомнительное удовольствие. Само задержание, я имею в виду.

– Все могло закончиться по-настоящему плохо, – сказал он мягко и погладил ее по щеке. – Я же просил тебя не продолжать в таком духе.

– Не делать все собственноручно? А мне казалось, ты одобряешь такой подход, – ухмыльнулась она, смотря на него.

Кнутас покраснел, Карин сделала глоток вина. Она стала немного более дерзкой и уверенной в себе с тех пор, как их отношения возобновились.

Когда полицейские открыли дверь лодочного сарая и Кнутас увидел Карин, отчаянно боровшуюся с по-настоящему опасным убийцей, что-то произошло с ним. Казалось, в то мгновение он понял, как сильно любит ее и как много она для него значит. Словно любые сомнения разом исчезли.

После этого все встало на свои места. Лине теперь уже казалась воспоминанием из далекого прошлого, случайно снова промелькнувшим на горизонте. А причину собственной растерянности он видел в том, что еще не до конца переварил свой развод. В тоске по тому, что потерял.

Он уже даже начал подумывать о том, что им с Карин, пожалуй, пора съехаться. Сделать следующий шаг в их отношениях. Начать вести себя как взрослые, зрелые люди. Наверное, ему даже следовало сделать ей предложение.

– Ты выглядишь задумчивым, – заметила Карин и достала сигарету, после их временного разрыва она стала больше курить. – Не выходит из головы этот случай?

– Да, – солгал он, ему требовалось пока сохранить столь смелые мысли при себе, дать им созреть. – Агнес Мулин. Ее судьба.

Кнутасу было жалко ее. Жизнь Агнес сложилась совсем не так, как она мечтала. Для нее поступок отца стал настоящим предательством, и она убила его.

Действительно ли она осознавала, что делала, было трудно понять, но ее имя упоминалось еще в одном деле об убийстве. Девочку одного возраста с ней, Линнею Юнссон, проживавшую в том же детском доме, где она отбывала наказание, нашли утопленной. Полиция подозревала Агнес. Но не смогла привязать ее к тому преступлению.

Встретив позднее Стефана Сёдерстрёма, она решила, что ее одиночеству пришел конец. Но они развелись менее чем через год, поскольку Стефан нашел себе другую. Именно тогда ненависть к коварным неверным мужьям захлестнула Агнес Мулин. На допросе в полиции она призналась, что сначала планировала засадить Стефана в тюрьму за убийства и поэтому оставляла на местах преступлений улики, которые должны были привести к нему: простыню с его спермой и клок волос с его щетки. Но когда ее гнев не успокоился, она решила, что он тоже должен умереть. И это не произошло исключительно благодаря Юхану Бергу.

Карин опустошила свой бокал, загасила сигарету и поднялась от стола.

– Нет, хватит, сейчас я хотела бы подумать о чем-то другом. О еде, например. Поскольку ужин на мне сегодня, ты можешь просто почитать газету или заняться чем-то другим.

– О’кей, если ты настаиваешь, – согласился Кнутас и улыбнулся.

Он достал свою трубку и принялся набивать ее, наблюдая за котенком, который прыгал в траве и охотился за бабочкой.

Агнес Сесилия Мулин поменяла свое главное имя на Агнес после возвращения на Готланд из детского дома. Ее назвали в честь героини знаменитого романа Марии Грипе. Насколько Кнутас помнил, там речь шла о том, как это – остаться одному, и, пожалуй, та же тема стала лейтмотивом в истории с убийствами.

Она казалась спокойной, когда ее увозили, словно бы наслаждалась всеобщим вниманием. Взгляд, однако, выглядел пустым.

Когда Кнутас смотрел на нее, у него просто не укладывалось в голове, что эта самая обычная сотрудница библиотеки была жестоким убийцей, изощренным способом лишившим жизни несколько человек.

Газеты, радио и телевидение, конечно, описали ее прошлое в малейших деталях, украсив свои репортажи высказываниями о Агнес Мулин ее бывших одноклассников, а также персонала детдома, где она находилась какое-то время.

Кнутас как раз собрался подняться и начать накрывать на стол, когда зазвонил его телефон. Сначала он не хотел отвечать, но все-таки сунул руку в карман и достал мобильник.

При виде имени на дисплее он вздрогнул, как при ударе в живот.

– Андерс?

Когда он услышал ее голос, у него сразу защемило сердце. Слишком много было связано с ним.

Он встал и бросил взгляд в сторону кухни. Дверь лоджии оставалась открытой, и он увидел спину Карин у плиты, она что-то тихо напевала. Ему вспомнилось, в каком отчаянии она пребывала совсем недавно.

– Я здесь, – ответил он приглушенно, а потом спустился по деревянной лестнице на газон и направился к живой изгороди и сараю с инструментами.

– Почему ты не звонил? Можешь говорить? – спросила Лине.

Как он мог ответить на это? Естественно, ему следовало сказать, что она позвонила очень неудачно.

– Конечно, – сказал он и провел рукой по ровно подстриженным веткам окружавших участок кустов.

– Замечательно! – воскликнула она радостно. – У меня есть о чем рассказать тебе. Ты молчал, и я решила взять инициативу на себя. Поэтому уже забронировала отель в Пуэрто-де-Могане для тебя и для меня, как предлагала. Все будет просто замечательно. Только ты и я, солнце и песок, и ничего способного помешать нам. Наконец мы сможем по-настоящему поговорить, Андерс. Пожалуй, это было немного дерзко с моей стороны. Но жизнь дается только однажды, и я не хочу больше ждать.

Его опять охватило смятение.

Что она сказала?

Вдалеке плескалось море, терзая берег волнами. А он стоял с одной женщиной у себя на кухне, а с другой – в телефонной трубке.

Кнутас открыл глаза и закрыл их снова.

– Андерс? Ты еще здесь?

Ноги обмякли. Казалось, он вот-вот упадет на землю.

Море должно было существовать всегда, пока он жив, и еще долго потом.

Он с силой сжал мобильник в руке, которая внезапно вспотела.

Снова бросил взгляд на дом.

Потом дал Лине единственный возможный ответ.

Сноски

1

Очень популярен (англ.).

2

Обеликс – вымышленный галльский воин, персонаж серии комиксов, мультипликационных и игровых фильмов и компьютерных игр об Астериксе.

3

Любовь (фр.).

4

Ничего себе! (фр.)

5

Ах да (фр.).

Content

Мари Юнгстедт
Другое лицо

Сноски